Когда-то давным-давно, в двенадцатом веке, жили две непохожие девочки, которые до поры до времени ничего не знали о существовании друг друга. Тем не менее их судьбы, как выяснилось впоследствии, оказались роковым образом переплетены.

Одну из них звали Энгебурга, и она была принцессой и сестрой датского короля Канута VI. Другая же жила в Мерании[3] и была дочерью местного герцога. Звали ее Агнесс.

Энгебурга обладала нежной, как самый изысканный шелк, кожей. Снежная белизна ее кожи подчеркивалась черными, точно смоль, совершенно прямыми волосами, которые ей очень шли. По праздникам Энгебурга украшала себя специально сделанным мастерами венцом из драгоценных камней, те светились в ее черных волосах, точно звезды в ночном небе. Ее глаза были синими и огромными, а ресницы такими длинными, как ни у одной из придворных дам. Кроме того, она отличалась здоровьем и силой, так что на ее благородном лице во все времена года дивными розами цвел яркий румянец. На девочку, грациозную и нежную, с самого раннего возраста засматривались придворные ее отца и трубадуры, находящиеся в услужении у матери.

Энгебурга была умна и прекрасно образованна. Шутка ли, ведь она готовилась выйти замуж за какого-нибудь короля, принца или герцога, а выйдя замуж, девушка уже не могла предаваться одним только радостям и веселью – она должна была вести все дела мужа и быть во всем ему подмогой.

С десяти лет Энгебурга помогала отцу подсчитывать доходы казны, давая советы, с правильностью которых не могли не согласиться даже придворный казначей и министр финансов. Кроме того, она была прекрасным слушателем, что очень располагало к ней как придворных, так и простой люд. Многие рыцари и дамы приходили ко двору любви ее матери жаловаться на свою жизнь, и, излив душу маленькой принцессе, чувствовали себя счастливыми. Конфликты прекращались, не успев начаться.

Энгебурга была очень внимательной и рассудительной. Она никогда не давала своим чувствам властвовать над ней, меньше болтая, а больше примечая происходящее и делая правильные и разумные выводы.

Надо сказать, что при дворе Канута VI жил некий родственник по прозвищу Недотепа. Глупый с рождения, он был постоянным предметом насмешек.

То вдруг во время псовой охоты кто-то из шутников подпоит его собак крепким вином, и в самый ответственный момент они вдруг начнут прыгать, скакать и выделывать разнообразные фортели. А то вдруг накинутся на своего хозяина, да чуть не загрызут его. Так что Недотепа надолго еще после охоты становился всеобщим посмешищем.

Другой раз на соколиной охоте двое придворных заняли Недотепу разговорами, в то время как третий посадил ему на руку ворону вместо сокола. После этого случая Недотепа чуть в колодец не сиганул с горя. Король пожурил шутников, запретив им издеваться «над убогим», но и сам не мог сдержать приступа смеха, вспоминая, как каркал самозваный сокол.

Совсем по-другому вела себя Энгебурга, она не смеялась вместе со всеми, а наоборот, становилась все мрачнее и задумчивее. Ей не нравились грубые шутки придворных, девочке хотелось упросить отца отправить Недотепу домой. Однако это было невозможно, ведь Кануту VI меньше всего на свете хотелось ссориться с семьей своего двоюродного брата, который вполне мог взбунтоваться и послать свои войска на Копенгаген.

Однажды, Энгебурге тогда только-только исполнилось одиннадцать лет, в Данию пришел голод. В тот год лили безостановочные дожди и весь урожай погнил. Поэтому ко дню рождения принцессы, который, как обычно, отмечался со всей приличествующей случаю пышностью, народ вдруг поднял голос, начав требовать у короля хлеба.

Из опасения за жизнь своих близких король повелел проводить празднования во дворце, а турниры – в большом замковом дворе, служившем обычно для тренировки воинского мастерства, не устраивая грандиозного шествия с танцами и факелами. Но тут стражники сообщили, что на рыночной площади произошло столкновение между горожанами и студентами, требуется помощь. Тут же все находящиеся на празднике придворные и гости поднялись со своих мест, желая собственноручно навести порядок в городе.

Среди смельчаков оказался и Недотепа. Но, когда увалень проходил мимо Энгебурги и ее отца, девочка вдруг бросилась к нему, требуя, чтобы тот остался в замке. Удивленный таким поведением, Канут VI попросил ничего не понимающего Недотепу подчиниться желанию принцессы.

Когда замок опустел и все гости, оседлав своих коней, вылетели на площадь, король призвал сестру к ответу. Немало не смущаясь, Энгебурга подошла к Недотепе и попросила его отдать ей меч. Рыцарь попытался было извлечь его из ножен, но, к удивлению короля, это у него не получилось. Тогда Энгебурга попросила сделать то же самое с этим мечом брата, сильного и известнейшего своими подвигами рыцаря. Тот же результат.

Оказалось, меч забили кузнечным молотком в ножны два королевских шута, пожелавшие опозорить Недотепу на турнире, который должен был проходить по случаю дня рождения Энгебурги. Новая шутка могла бы иметь успех, если бы не последующие события, так как ворвавшийся на коне в толпу дерущихся людей безоружный рыцарь не сумел бы не только помочь устранению конфликта, но даже защищать свою собственную жизнь. Иными словами, злая шутка чуть было не обернулась смертоубийством. А убийство представителя благороднейшей династии Дании чуть было не повлекло за собой войну.

Так Энгебурга спасла рыцаря и предотвратила ненужное кровопролитие. Ведь Энгебурга родилась в самое Рождество, отчего ее характер был сильным, точно зимние холода, и надежным, как крещенские морозы.

Принцесса Энгебурга тоже умела и любила петь, но только светским песням она предпочитала церковные гимны, а стихам – строки из дорогого ее сердцу Священного Писания. Впрочем, Энгебурга отнюдь не готовила себя в Христовы невесты. И прикажи ей король постричься в монахини, она, скорее всего, опечалилась бы и начала протестовать. Потому как сердце прекрасной Энгебурги было точно бутон розы, в котором жила любовь.

Да, Энгебурга жила в предвкушении любви, которая должна была в один из дней прийти к ней, преобразив все вокруг. Долгими ночами в своей светелке Энгебурга мечтала о любви. О том, как однажды великое чувство постучится в ее двери и она впервые в жизни увидит ЕГО, рыцаря, прекраснее которого нет на всем белом свете! Увидит, чтобы ослепнуть от любви, умереть или жить с ним долго и счастливо. Временами Энгебурге казалось, что она и не живет на самом деле, а спит в зачарованном замке, ожидая поцелуя своего суженого.

Тем не менее Энгебурга оставалась не просватанной до восемнадцати лет, так как брат никак не мог подобрать для нее достойного мужа. Мужа, которому прекрасная Энгебурга должна была отдать свое сердце. Мужа, ради которого она жила все эти долгие восемнадцать лет.

И вот однажды этот день настал. В 1193 году из далекой Франции к королю Кануту VI приехали послы с просьбой выдать прекрасную Энгебургу за двадцативосьмилетнего короля Филиппа Августа[4].

Это предложение очень обрадовало датского короля, но, не желая идти против воли любимой сестры, он послал за ней, спрашивая ее согласия.

«Филипп Август – Филипп II король Франции!» – пронеслось в голове юной Энгебурги, и тут же великая сила любви в первый раз по-настоящему забилась в ее сердце. Задыхаясь от охвативших ее чувств, она силилась не потерять сознания, выставив, таким образом, себя в наихудшем виде. «Филипп Август – любимый! Драгоценный суженый, прекрасный рыцарь, величественный король!» – эти слова ласкали слух влюбленной девушки, заставляя ее глаза полыхать, а сердце учащенно биться. Ей хотелось прыгать на месте, петь, плакать и танцевать! Хотелось забраться на самую высокую башню и полететь оттуда, разбросав в стороны широкие рукава-крылья. Или же, накинув меха, выскочить со служанками в город и рассказывать о своем счастье первым встречным. Но Энгебурга быстро взяла себя в руки и, скромно потупившись, как это и следовало юной принцессе, качнула головой в знак согласия.

Послам Филиппа Августа понравилась редкая красота и благонравие принцессы Энгебурги, и они тотчас же приступили к переговорам по поводу приданого, дабы как можно скорее закончить все дела и привезти во Францию столь прекрасную и благородную королеву.

В тот же день служанки принцессы не покладая рук начали складывать драгоценные наряды, серебряную и золотую посуду, шкатулки с украшениями госпожи. Было решено, что во Францию с Энгебургой поедут пятьдесят ее самых преданных фрейлин, чтобы служить ей в Лувре.

Энгебурга была на седьмом небе от счастья!

По улицам Санлиса[5] шла простоволосая, босоногая девушка в длинной белой рубахе и со свечой в руках. Ее глаза были красны от слез, а нос распух. Девушка громко рыдала, то и дело поднимая заплаканное лицо к небу, точно вопрошая его о произошедшем с ней несчастье. Неуверенно ступая босыми ногами по грязной мостовой и то и дело натыкаясь на булыжник или перешагивая через ручеек свежих помоев, девушка шла в сторону королевского дворца. Свеча ее горела на ветру.

А за девушкой так же медленно и обреченно двигалась толпа нищих, которых с каждым пройденным домом становилось все больше и больше. Калеки на костылях и тележках, с обрубками вместо рук, с разорванными или вовсе отрезанными носами, прокаженные в балахонах с колокольчиками, нищие всех мастей и рангов, безумные шлюхи, слепые, бабы с грязными орущими младенцами. С каждым шагом толпа нищих, сирых и убогих множилась, превращаясь в единое орущее и стонущее море горя и тоски. Нищие вылезали из подвалов и канав, пьяницы покидали трактиры и тащились вслед за ведущей их девушкой. Свеча горела на ветру.

Все они рыдали, разрывая на себе лохмотья, все били о мостовую палками и клюками. Падали и валялись в лужах помоев и навоза, выставляя на всеобщее обозрение язвы, раны и культи. И все плача молили об одном. О том, чтобы всемилостивейший король сжалился над своей несчастной королевой! Все они шли просить короля не о благах лично для себя, а единственно ради одной женщины, с которой Филипп Август обвенчался несколько лет назад и которая так и не подарила ему долгожданное дитя.

Удивленные горожане выглядывали из своих домов, показывая пальцами на невиданное до этого шествие. Матери прижимали к себе детей, опасаясь, как бы невероятная процессия не поглотила их подобно разлившейся весной реке. Молодые девицы с ужасом убегали, сраженные невероятным амбре, исходящим от этих голодранцев. Отцы семейств вставали у дверей своих домов, вооружаясь топорами и дубинами. Свеча горела на ветру, близился конец света!

Вдруг на одной из боковых улиц послышался стук копыт и наперерез нищим вылетел отряд замковой охраны. По команде сто прославленных лучников вынули из колчанов по стреле и натянули тетиву. Толпа застыла, ожидая кровавой развязки.

Пятьдесят копейщиков за спинами у лучников готовились сразить смутьянов копьями. Офицер занес над головой меч, намереваясь дать сигнал своим людям, как вдруг в рядах военных послышался ропот, и тут же лучники начали опускать свои луки, а копейщики в ужасе бросать на землю копья и мечи.

– Королева! Это же сама королева! – раздалось сразу же несколько голосов.

Офицер поспешно убрал меч, сделавшийся вдруг преступным, и, спешившись, опустился на колени перед Ее Величеством королевой Франции Изабеллой де Эно. Его примеру последовало полтораста воинов стражи.

Слабо улыбнувшись военным, королева сняла со свечи нагар и, всхлипнув, простерла перед собой руки, умоляя пропустить ее во дворец к мужу.

Ошарашенный офицер тотчас дал своим людям команду расступиться, после чего нищие прошли за королевой ко дворцу, где посреди двора поджидал ее плохо скрывающий негодование Филипп Август.

Признаться, королева Франции Изабелла де Эно давным-давно уже надоела своему августейшему супругу, и не далее как вчера он самым вежливым образом попросил Ее Величество пойти вон, после чего интриганка немедленно удалилась в неизвестном направлении, не взяв с собой ни одного платья. Теперь король ожидал вполне закономерный визит святош или родни Изабеллы, которая была вправе требовать возврата ее приданого. Но Ее Величество поступила умнее. Она взбаламутила самых бедных людей Санлиса, подняв их на свою защиту. Отказав им, король рисковал вызвать невиданное до этого народное возмущение.

Чувствуя унижение и гадливость, Филипп Август глядел на нанесшую ему столь подлый и жестокий удар женщину, проклиная ее на чем свет стоит. Крики в толпе сделались громче, в то время как стража, посланная утихомиривать народ, теперь жалась по углам, точно побитые собаки. Филипп Август чувствовал себя так, словно его только что принародно высекли на площади.

Еще бы – ведь не далее как в полдень, то есть через несколько часов, собранная по его приказу ассамблея прелатов и сеньоров должна была утвердить развод между королем и его супругой. Поводом для такого решения должен был стать свежесфабрикованный факт кровного родства, в котором якобы состояли супруги. На самом деле никакого родства между ними не было, но король не любил пятнадцатилетнюю королеву и, кроме того, устал от ее интриг, так как Изабелла поддерживала коалицию баронов, идущую против воли Филиппа. Активными ее членами были отец и дядя Изабеллы.

Сегодня король убедился в справедливости своего решения устранить коварную и умную интриганку. Но руки его оказались связаны. Поэтому, превозмогая себя, Филипп Август подошел к Изабелле и, взяв ее ладони в свои, одарил заплаканную королеву нежнейшим взглядом любящего и всепрощающего мужа-христианина. Таким взглядам король был обучен с детства, и это должно было наилучшим образом подействовать на толпу.

От Изабеллы не укрылось его притворство. Тем не менее она была счастлива. «Теперь король не посмеет отвергнуть меня! Теперь он полностью принадлежит мне! Я снова королева!» – восторгалась про себя она, не забывая при этом держать маску на лице.

Под радостные возгласы толпы Филипп поцеловал Изабеллу в губы и, накрыв ее плечи мантией, помахал рукой народу, увлекая интриганку во дворец.

Собирая свои платья и драгоценности, юная Энгебурга вдруг вспомнила эту историю и мысленно поздравила себя с тем, что прекрасно помнила не только имя первой и ныне почившей жены Филиппа Августа, но даже не забыла даты произошедшего события – март 1184 года. Тогда ее жениху было всего девятнадцать лет.

Как странно устроена человеческая память! Отец, а позже брат всегда рассказывали ей о том, что творилось в соседних с ними державах, не упуская самые скабрезные детали и подробности, пусть, мол, юная принцесса узнает жизнь такой, какова она есть. Но сколько этих самых историй Энгебурга помнила постольку-поскольку, а тут вдруг… То ли история юной королевы, идущей в одной рубашке со свечой в руках по улицам города, так запала в душу принцессе, то ли уже тогда что-то подсказывало ей, что Филипп Август рано или поздно сделается ее мужем, потому что они предназначены судьбой друг другу.

При этой мысли сердце принцессы забилось, точно пойманная пташка. «А ведь у него есть сын – маленький Людовик[6], который родился в неудачный для всех христиан год, когда Саладин взял Иерусалим, и которому сейчас шесть лет. Трудный возраст. Сумеет ли мальчуган полюбить новую маму или начнет ревновать отца? Придется ли отдавать наследника престола на попечение нянек и наставников, или удастся жить дружной семьей?.. Ведь иноземные послы говорят, что у всех детей, родившихся в 1187 году, во рту не тридцать два, а только двадцать два зуба, а это ведь кому угодно характер испортит».

Все это было крайне важным и волновало Энгебургу, не привыкшую возиться с детьми. К тому же она, Энгебурга, собиралась родить Филиппу Августу множество прекрасных здоровых детей, с нормальным количеством зубов и всего прочего.

Энгебурга подошла к окну и посмотрела вниз на открывающуюся за окном пропасть, в которую она столько раз падала во сне. Страшное это было окно, и сама комната не особенно веселая. Сюда никогда бы не долетела серенада трубадура, не влез по веревочной лестнице ловкий любовник. Так говорила толстая нянька-германка, имея любовный опыт, которым она нет-нет да и хвасталась на кухне в окружении слуг.

Однажды Энгебурга подслушала, что говорят в людской, после чего взяла за благо никогда без особой надобности не приближаться к этим грубым и невоспитанным людям, не понимающим даже того, что она – принцесса. Энгебурга не станет искать встречи с первым встречным красавцем. Потому что ее судьба прописана на Небесах, и Господь в своей милости давным-давно избрал для нее лучшую из возможных долей и лучшего из живущих на земле мужчин. А раз так – какой смысл идти против своей доли? Терять любовь вечную ради сомнительных наслаждений и недолгих радостей?

Через пару дней кортеж принцессы двинулся в сторону Франции. Проезжая через родной ей Копенгаген, принцесса лицезрела стоящих по обочинам дороги на коленях горожан, те благословляли юную принцессу и кричали ей в след слова напутствия.

Одетая в серую с серебром тунику, синее сюрко и укутанная по самый нос в меха, Энгебурга без конца болтала со своими придворными дамами. Две из них во время всего пути делили с нею карету. Всего вместе с Энгебургой из Дании уезжали пятьдесят ее любимых фрейлин – по масштабам того времени более чем скромная свита, но зато каждую из этих девушек можно было с честью назвать красой и гордостью королевства Канута VI. Он отпустил их единственно из любви к сестре, желающей украсить французский двор самыми изысканным датскими цветами. Кроме того, Энгебурга не говорила по-французски, а значит, все равно не смогла бы общаться с французскими фрейлинами, которых должен был предоставить в распоряжение будущей королевы король Франции.

Энгебурга погрузилась в мечты о прекрасной Франции, в которой ей теперь следовало жить, о короле, которого она уже любила всем сердцем, и крошечном здоровом младенце, которого она очень скоро подарит любящему мужу и всей Франции.

Идея родить Филиппу Августу прекрасного дофина так понравилась Энгебурге, что она на радостях придумала сыну имя Раймон и уже спустя несколько часов пути могла без умолку рассказывать своим фрейлинам, каким красавчиком явится на свет ее пухленький, точно ангелочек, Раймончик. В предвкушении веселой свадьбы и рождения наследника девушки придумывали, какими бантами украсят колыбельку дофина и какие узоры будет уместнее вышить на его первой рубашечке.

Через несколько дней навстречу веренице неспешно шествующих карет выехал небольшой отряд, во главе которого гарцевал на прекрасном вороном коне изящный молодой человек в голубом плаще со звездами. Он подлетел к карете посла Гастона Рассиньяка и, поклонившись, передал приказ короля ехать через Амьен, где Его Величество будет с нетерпением ожидать свою невесту. Тут же принцессе было доложено через переводчика о королевской воле, и галантный придворный, привезший письмо, проворковал несколько комплиментов относительно редкой красоты и очарования будущей королевы Франции.

Одетые в начищенные до блеска доспехи и дорогую одежду французы всячески пытались заглянуть в карету невесты короля в надежде увидеть Энгебургу первыми.

И увидев, восторженно цокали языками, сообщая друг дружке, что, создавая датскую принцессу, Господь превзошел сам себя – такой прекрасной казалась темноволосая и синеглазая северная нимфа. Любопытство военных дошло до того, что один не в меру любознательный паж чуть было не рухнул с коня, пытаясь заглянуть в крохотное окошечко кареты принцессы. Два рыцаря поссорились из-за того, что один был убежден, что Энгебурга миниатюрна, как кузена короля, а второй стоял на том, что она точно такого же роста, как покойная королева. Конфликт чуть было не перерос в сражение, так как на сторону своих господ встали их слуги и оруженосцы, вооруженные боевыми топорами и короткими мечами. Так что послам Его Королевского Величества не осталось ничего иного, как во избежание ненужного кровопролития попросить королеву выйти из кареты и показаться воинам. В противном случае все они переколошматили бы друг дружку, а кортеж принцессы остался без французской охраны.

Когда до Амьена остался день пути, Энгебурга велела остановиться в небольшой гостинице, где служанки приготовили ей бочку для мытья. После чего принцессу умастили изысканными маслами и духами, надели на нее одно из лучших платьев и драгоценности и повезли дальше.

Последние шесть часов перед встречей с суженым Энгебурга металась по карете в любовной лихорадке, то браня неповоротливых лошадей, которые словно специально еле тащились, заставляя французского монарха ждать, то вдруг застывала, погружаясь в мир грез. Она ничего не ела и отказывалась от питья. Речь принцессы была бессвязной, так что ехавшие с ней в карете придворные дамы решили было, что она заболела. Однако это была любовь – великая любовь, которую Энгебурга несла в своем сердце и которая теперь пыталась вырваться на волю, умчав девушку в недоступные ей прежде дали. Это была любовь, которую та пестовала в себе всю жизнь и которая теперь должна была, наконец, найти свой выход, своего возлюбленного, свое место в жизни – место подле него. Она заочно обожала своего мужа, и знала, что так будет вечно.

Амьен встречал свою будущую королеву развешенными знаменами и цветами. Желая, чтобы этот день сделался незабываемым для принцессы, король велел украсить дома ярким сукном и развесить вдоль улицы гирлянды с живыми цветами. Все рыцари и вельможи были одеты в свои лучшие одежды. Сам король в развевающемся на легком ветру алом плаще и серебреной кольчуге встречал свою невесту сидя на белом коне, сбруя которого светилась драгоценными камнями. Рядом с королем двигались две шеренги знаменосцев, так что казалось, что над головой короля полыхает разноцветное пламя. За королем в каретах и на конях весело двигался великолепнейший эскорт, состоящий из самых знатных людей королевства и их жен. Дамы несли в руках прекрасные веера, изукрашенные перьями птиц и кружевами. Многие прижимали к груди внушительных размеров букеты с лентами и флажками с переплетенными буквами «Ф» и «Э» – Филипп и Энгебурга. Бароны королевства выставляли блестящие на солнце кольчуги и металлические нашивки. Блистали трехрядные цепи, браслеты и серьги. Легкие вуали перемешивались с хорошенькими шапочками, разноцветными перьями и диадемами с драгоценными камнями. Начищенные до блеска шлемы светились золотом и серебром. Солнце играло на осыпанных камнями ножнах мечей, на рукоятках кинжалов и драгоценных сбруях коней.

Вся эта разряженная толпа вытекала из ворот Амьена, точно вышедшее из берегов разноцветное море. Наверное, не прозвучи приказ остановиться, они так и двигались бы дальше, пока не достигли главы торжественного кортежа, и не поглотили бы своей яркой массой убранную мехами карету принцессы-невесты.

Впереди карет послов и свиты Энгебурги двигался целый отряд французских всадников, которые наконец приблизились к толпе придворных, чтобы упасть в ноги своему королю. Взволнованный предстоящим радостным событием офицер охраны впервые в жизни лично рапортовал королю о прибытии в его владения датской принцессы, сестры короля Канута VI Энгебурга. При этом щеки юноши горели, а сердце так часто билось, что на это не возможно было не обратить внимания. Когда же король спросил о его здоровье, тот, к вящему восторгу толпы, звонко произнес, что красота будущей королевы способна сразить всех от мала до велика. Сделать самых суровых и испытанных в боях рыцарей пленниками любви! Все воины его отряда пали сраженные поразившей их любовью. А раз не устояли более опытные, что же говорить о нем, только начинающим жить?

Король поблагодарил юношу за проявленную куртуазность и столь лестное мнение о невесте, предвкушая ожидавшее наслаждение с прекрасной девушкой, предназначенной ему в жены. Придворные рукоплескали смелости молодого рыцаря. Первый министр короля спешно заносил в наградной лист имена послов, заключивших брачный контракт, а также рыцарей, охраняющих Энгебургу в пути, рассуждая так, что после венчания и коронации король без сомнения пожелает одарить этих придворных.

Когда карета принцессы достигла врат Амьена, прозвучали трубы, серебряные голоса их заглушили праздничные речи, поздравления и доклады.

Властно отстранив от себя привезших Энгебургу офицеров, Филипп Август как завороженный проследовал до кареты, из которой навстречу ему вышла принцесса. Несколько секунд жених и невеста завороженно молча смотрели друг на друга. Король нашел в себе силы первым подойти к девушке, взять ее похолодевшие от волнения руки в свои и бережно приблизить их к своим губам.

– Надеюсь, дорога показалась вам не очень утомительной, пленительная фея? – смотря в глаза Энгебурги, прошептал король.

За его спиной то же самое повторил переводчик, но принцесса и так все поняла, щечки ее залил яркий румянец, отчего она вдруг сделалась еще более прекрасной, нежели это показалось королю в первое мгновение. Не выдержав, Филипп Август приблизил лицо к своей невесте и нежно и страстно припал к ее губам. В толпе придворных раздались восторженные возгласы.

Сердце Энгебурги стучало так, словно вот-вот было готово вырваться из груди и улететь подобно золотой птахе в синее небо. Поцелуй нареченного и вымоленного у Бога жениха словно пробудил ее дремавшее сердце, заставив юную принцессу увидеть мир совершенно в других красках. Восторженная, она смотрела влюбленными глазами на свою мечту, умоляя Бога позволить ей прожить еще немного, для того чтобы познать с этим прекрасным мужчиной всю нежность, которую он пожелает подарить ей.

По странной прихоти судьбы свадебное платье датской принцессы оказалось синим с серебряными нитями. Синим же расшитым звездами был и покров на ее голове, точь-в-точь такой же, как на знаменитой статуе Девы Марии в главном храме Амьена. Но откуда несчастная датская принцесса могла знать о своем сходстве со статуей, которую никогда прежде не видела? Энгебурга и понятия не имела о том, о чем вскоре заговорил весь город.

Когда юная невеста короля подходила к церкви, толпа вдруг замолчала, пораженная явленным знаменьем. Кто-то упал на колени, запричитала сумасшедшая нищенка. Простой народ лицезрел необыкновенное зрелище, тихо перешептываясь и толкая друг друга локтями.

Постепенно волна шепота достигла толпы празднично одетых придворных, которые с вытаращенными взглядами встречали ничего не понимающую принцессу. Недоумевали от странной реакции народа и фрейлины Энгебурги, которые, так же как и их повелительница, не знали французского, но, тем не менее, понимали, что происходит все не так, как это было запланировано.

Ропот достиг апогея, когда король и его невеста встали напротив алтаря, из-за которого на них смотрела темноволосая и одетая в синее со звездами одеяние Дева Мария. Прекрасные синие глаза святой светились тихой грустью, а лицо было нежным и румяным, точно юная, она вдруг зарделась при встрече со своей родной сестрой. Пораженный необыкновенным сходством двух женщин Филипп Август смотрел то на святую, то на свою невесту, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

Не помня себя от смущения и вдруг неведомо откуда взявшейся неловкости, король едва дождался окончания церемонии, после чего вывел Энгебургу под руку на залитую солнцем площадь. Толпа встречала королевскую чету нависающим молчанием. Желая скрыть неловкость, Филипп Август лучезарно улыбнулся, увлекая супругу в приготовленную для них карету. Но даже там он не смог забыть пережитого в храме.

Не зная, как следует вести себя со своим супругом, Энгебурга сидела, скромно опустив голову и положив руки на колени. Глаза ее, тем не менее, неустанно следили за королем, ожидая малейшей подсказки. Ах, если бы он обнял ее и снова поцеловал! Она прильнула бы к нему, ощущая себя самой счастливой. Если бы он просто взял ее за руку или говорил что-нибудь нежное! Энгебурга не поняла бы ни единого слова, но догадалась бы по голосу о его любви. Однако Филипп Август не спешил как-нибудь ободрить свою юную супругу, стараясь вообще не смотреть на нее и сохраняя на лице заученную улыбку, в то время как его глаза светились безумием.

Во дворце они сразу же сели за свадебный пир, но кусок не шел в горло короля. Прекрасная, точно изысканная лилия, королева сидела рядом с ним, слушая песни трубадуров и наблюдая чудачества шутов.

После того как была пропета третья песня, Филипп Август неожиданно поднялся и, взяв за руку свою невесту, увлек ее в один из темных коридоров дворца, где за пыльными занавесями, в полумраке, они какое-то время целовались, забыв про всех. Королю уже было подумалось, что его страхи излишни и ничто теперь не сможет помешать его любви к королеве, как вдруг прорвавшийся за тяжелые занавеси луч солнца осветил страннопрекрасное лицо Энгебурги, сделав его вновь похожим на лицо статуи.

Король тяжело задышал, стирая со лба вдруг появившуюся испарину. Нежная Энгебурга тянулась к нему руками и губами, льнула всем телом, но он видел другое – ожившую силой колдовства или любви статую Девы Марии, перед которой он должен был бы встать на колени и которой он должен был воссылать пламенные молитвы. А если и целовать, то только край платья. «Кощунство! Ужасное кощунство!» – прошептал король, отгоняя видение.

В одну секунду он вдруг снова оказался в храме, где перед алтарем и застывшими от страха и омерзения придворными и святыми отцами, забыв обо всем, целовал снятую с постамента статую. Дева Мария улыбалась королю, сладострастно раскрывая деревянные, покрытые алым лаком губы. Все вокруг показывали на него пальцами, говоря, что король сошел с ума, измыслив сорвать платье с Девы Марии и надругаться над ней в храме!

– Опомнитесь, Ваше Величество! – кривился злобой рот его матери, вдовствующей королевы Аделаиды Шампанской.

– Что вы себе позволяете?! – вторил ей ныне покойный король Людовик Седьмой, тряся позеленевшим лицом и хилой бороденкой. – Не сходите с ума! Возьмите себя в руки! Король вы, в конце концов, или тряпка?

Филипп Август тряхнул головой и очнулся… Перед ним с перепуганным личиком стояла Дева Мария. Король еще раз тряхнул головой, заставляя себя прогнать бред, признав, что женился не на Деве Марии, а на датской принцессе Энгебурге. Посланная ему во искушение Дева Мария обтирала надушенным платком его лоб, бормоча что-то на незнакомом королю и оттого таинственном зловещем языке.

– Это за грехи, за грехи ты мне дана такой! Кажешься мне такой! Это за мою гордыню! За то, что еще в детстве, молясь в этом самом храме, я возжелал Царицу Небесную, попросив ее, Матерь Бога нашего, стать моей дамой сердца. И вот теперь… – едва ворочая губами, прошептал король, гладя по голове напуганную его неожиданным обмороком и странным поведением королеву. – Все пройдет, прости меня, девочка. Почему ты должна отвечать за мои грехи? За мои мечты?..

Король нашел в себе силы улыбнуться Энгебурге, и та ответила ему лучезарной улыбкой. Конечно же она не понимала ни слова из того, что говорил ей ее муж. Но улыбка короля и голос немного успокоили ее. Опираясь на плечо супруги, Филипп Август вошел в зал, где продолжался пир, и сел за стол. Кто-то поспешно налил в его кубок вина и придвинул блюдо с мясом. Украдкой следя за Энгебургой, король рассеянно поддерживал разговор с придворными, отвечал на комплименты.

К счастью, как будто бы никто не обратил внимания на странное поведение короля, его обморок видела только королева. То, что он вдруг ни с того ни с сего увел ее ото всех, никого по большому счету и не касалось. Для чего же, в конце концов, люди и женятся? Да и отсутствовали они совсем не долго, баллада не была пропета до конца.

Филипп Август снова кинул взгляд на свою юную жену и натолкнулся на ее пристальный взгляд. Должно быть, красавица давно уже наблюдала за ним, таинственная, прекрасная… Он вдруг явственно вспомнил тот день восемнадцать лет назад, когда ему было всего-то десять лет. Тогда отец решил произвести его в рыцари и подарил меч. Тогда и было решено, что юный принц должен в полном одиночестве молиться в храме о ниспослании ему божьей милости. А Филипп… он молился о другой милости. И просил ее не у Бога-Отца и не у Его Сына, а единственно у дамы своего сердца черноволосой Девы Марии, которой поклялся в любви и от которой ждал взаимности.

С пугающей достоверностью Филипп Август вспомнил, как стоял на коленях перед одетой в синие одежды статуей, изливая потоки слез. Как клялся ей и как стучало его сердце при одной мысли, что в храм может кто-нибудь войти и доложить об услышанном и увиденном королю. Черноволосая и синеглазая Дева Мария была страстной мечтой маленького Филиппа, его единственным желанием. Ведь тогда, готовясь стать по приказу отца рыцарем, он прекрасно понимал, что нет рыцаря без дамы сердца. А единственная женщина, которую он любил, была амьенская статуя святой!

И вот же – домечтался…

Филипп Август снова посмотрел на жену и, подозвав к себе мессена Рассиньяка, который ездил в Данию, спросил, сколько ей лет.

– Восемнадцать, Ваше Величество, – поклонился тот.

«Вот именно – восемнадцать! Ровно столько, сколько прошло со дня той роковой клятвы!» – Король почувствовал, что ему не хватает воздуха, и рванул ворот сюрко, так что крупные жемчужины полетели на пол. Тяжелая серебряная кольчуга давила на сердце, Филипп Август испытал жгучее желание сорвать с себя одежду и броситься нагишом в замковый пруд.

Нужно было побыть одному, подумать, посоветоваться и принять единственно правильное решение.

Энгебурга была прекрасна, и король чувствовал, как его плоть рвется, чтобы слиться с ее плотью, ощутить запах ее тела, сжимать ее в своих объятиях – прекрасную девушку и его законную супругу. И в то же время ум Филиппа Августа подсказывал ему, что Энгебурга и не женщина вовсе, а искушение. Дьяволица, посланная в ответ на нечестивую молитву в храме. Колдунья, проникшая в его помыслы и детские мечты и принявшая образ Девы Марии, которой он некогда поклялся в верности. А если так – она опасна! Опасна для души короля, опасна для всей Франции!

Король был и сам не рад, когда пришло время удалиться в спальню вместе со своей женой – он и любил Энгебургу и ненавидел ее при этом всей душой. Он желал ее, как не желал ни одной женщины до нее, и в то же время хотел только одного, убраться или услать эту посланную на его погибель женщину как можно дальше.

Тем не менее он не посмел нарушить обычного в таких случаях протокола. Вежливо распрощавшись с женой, Филипп велел придворным дамам отвести ее в спальню. Сам же он отправился в дворцовую церковь, где молился, испрашивая прощения у Господа за нечестивую мечту и пытаясь решить, как следует поступить с Энгебургой.

Впрочем, что он мог сделать? Вместе с датской принцессой послы привезли с собой приданое серебряными монетами и договор с Данией о мире и помощи на случай войны. Он сам обвенчался с ней в храме, назвав своей супругой. Вдруг отказаться от нее, отослав ее домой? Это могло бы повлечь за собой начало войны с таким сильным королем, как Канут VI.

С другой стороны, у Филиппа не было причин отказываться от Энгебурги. Они не состояли в родстве, перед подписанием брачного договора девушку осмотрели, она оказалась девственницей. Кроме того, датчанка была изумительно красивой. Собрав все «за» и «против», король, наконец, решился войти в спальню жены и постарался забыть о ее сходстве с Девой Марией.

В сущности, как долго будет длиться это пугающее сходство? Несколько лет. К тому же она может изменить прическу, носить другие платья, вдали от Амьена его подданные могут и не знать о знаменитой Амьенской Деве Марии, а значит, никто не станет напоминать ему об этом.

Совсем успокоившись, король вошел в спальню королевы. За его спиной офицеры стражи тихо прикрыли двери. Прекрасная Энгебурга лежала в розовой расшитой кружевами рубашке на постели под балдахином, украшенным королевскими лилиями и цветами. Ее черные гладкие, словно шелк, волосы были расчесаны и аккуратненько обрамляли точеное личико.

Увидев ее, король застонал от невыразимой муки и погасил свечу. Воцарился мрак. Филипп Август снял с себя одежду и, перекрестившись, лег рядом с супругой, обняв ее. Какое-то время они целовались, лаская друг друга. Сорвав с королевы рубашку, Филипп Август гладил ее хрупкое нежное тело, набухшие соски небольшой грудки, тихо шепча ей что-то о любви. Энгебурга тяжело дышала, обнимая статную фигуру своего супруга. Околдованная новыми ощущениями, она тонула в них, вся без остатка отдаваясь новому чувству.

Вдруг Филипп Август оттолкнул ее и, поднявшись, подошел к окну. Ничего не понимающая Энгебурга приподнялась на локте, не смея подняться вслед за супругом и не понимая, что ей теперь следует делать.

За дверьми поменялась стража. Привыкшими к темноте глазами девушка следила за королем, который вдруг начал расхаживать по комнате, тихо бормоча что-то себе под нос.

«Что будет дальше? – Энгебурга подумала, что, быть может, ее супруг сошел с ума и желает убить ее. – Что делать? Позвать на помощь, убежать?» Нет, она останется и стерпит все, что будет исходить от этого человека.

Неожиданно Филипп вернулся на брачное ложе, вновь обняв Энгебургу. Снова повторилось все, как и в первый раз. Поцелуи, объятия… Королева почувствовала тяжесть мужского тела на себе, понимая, что вот-вот произойдет самое главное. Его тугая плоть упиралась в ее живот. Энгебурга застонала в предвкушении неземного блаженства, о котором говорили ей придворные дамы, и…

Филипп Август снова вскочил с постели, ругаясь и колотя себя по бедрам. Он снова ходил взад и вперед по комнате, как зверь по клетке. Потом вдруг приоткрыл дверь, отдав быстрый приказ, после чего, закрыв жену по самый подбородок одеялом, опустил шторы на кровати. Сам он накинул на себя сюрко, принявшись чего-то ждать.

Вскоре в дверь действительно постучали, и сквозь щелочку в занавеске Энгебурга увидела, как вошедший слуга поставил перед Филиппом Августом кувшин с вином. Быстро осушив кубок, король велел наполнить его еще и еще раз. Когда слуга удалился, он продолжал свое одинокое застолье, бормоча что-то себе под нос.

«Не бывает нежеланных женщин, бывает мало крепкого вина», – припомнила Энгебурга выражение брата. Неужели все так и она не угодила своему мужу? Тогда проклятие ей. Проклятие всему ее роду, если они породили женщину, которая не может стать желанной для возлюбленного!

Энгебурга лежала в одиночестве, не смея плакать и не считая возможным отвернуться и заснуть. Она не знала мужчин, а придворные дамы, разъясняющие ей, что должно происходить в спальне, не говорили, как поступать, если произойдет что-нибудь подобное. Отчего бы? Филиппу Августу было всего двадцать восемь лет, он был молод и красив, кроме того, от первой жены Изабеллы де Эно у него появилось на свет трое детей, двое из которых, правда, умерли. Но не о том речь. Филипп Август любил женщин и был способен иметь детей. Что же касается Энгебурги, никто даже в мыслях не мог вообразить себе, что девушка такой внешности и такого воспитания, как датская принцесса, может оказаться настолько неприятной для своего супруга, что он откажется разделить с ней ложе.

Когда забрезжил рассвет, оба супруга были смущенными и уставшими. Оба с красными от бессонной ночи глазами они пребывали в своих сомнениях. Пришедшие одевать молодых служанки подозрительно косились на недовольные лица молодоженов и отсутствие крови на простыне.

Перехватив взгляд одной из девушек, Энгебурга мертвенно побледнела, понимая, о чем та могла подумать. Нет крови на простынях – значит нет чести! Нет чести – зачем жить?

Филипп Август поднялся, разрешая одеть себя. Когда две придворные дамы надели на него сюрко, Энгебурга заметила, как его крайняя плоть вздрогнула и набрякла. Улыбнувшись служанке, Филипп Август потрогал прелестницу за подбородок, отчего та вспыхнула.

Нет, король не выглядел больным или апатичным. Филипп II был сильным и любвеобильным мужчиной. Отчего же тогда он не смог? Не из-за того ли, что сама Энгебурга сделала что-то не так? Не из-за того ли, что она не потрудилась расспросить побольше о первой брачной ночи и получить какие-то советы и указания. Вот где пригодились бы истории толстой няньки. Энгебурга почти жалела, что не взяла старую развратницу с собой во Францию.

Делая вид, что не замечает ее состояния, Филипп Август быстро оделся и, кивнув супруге, которой как раз в этот момент расчесывали волосы, вышел вон. Это еще сильнее ранило королеву, которая теперь приписывала постигшие ее несчастья единственно своему безобразию и незнанию дела. Она с трудом сдержала себя, чтобы не заплакать в присутствии чужих людей.

Когда же поздравить ее явились датские придворные дамы, Энгебурга не могла наговориться с ними. Теперь-то она понимала, что главным ее недостатком является конечно же незнание французского языка, потому как ни она не могла поговорить с мужем, ни он не мог объяснить Энгебурге, что от нее требовалось. Поэтому первое, что сделала Энгебурга, это выучила по-французски фразы: «Я люблю тебя, мой Филипп», «Я хочу только доставлять тебе наслаждения и родить тебе множество прекрасных детей», а также «Я молодая и сильная, я сумею родить детей, не умерев при этом». Говоря о детях, Энгебурга представляла своего очаровательного Раймончика, которого однажды преподнесет Филиппу Августу как самый прекрасный на свете и желанный подарок. Этими фразами она рассчитывала обрадовать своего мужа, вселив в него уверенность, что они еще сумеют поладить.

Да и почему бы им и не полюбить друг друга? Она сама уже сильно влюблена в короля. Французский? Но ведь даже ее мать Софи Рюрик, прибывшая из Хольмгарда, или, как называли его местные жители, – «Новгорода», поначалу не знала ни одного слова по-датски. И ничего, выучила. Да так, что не отличить от природной датчанки. Отчего же ей, принцессе Энгебурге, не освоить французский? Когда она знает немецкий и латынь и может прочесть наизусть любое место из Священного Писания, какое только у нее не попросишь.

Все эти свои доводы и размышления Энгебурга собиралась доверить придворному переводчику, при помощи которого намеревалась поговорить с королем во время завтрака. Но, к сожалению, король не пожелал явиться к назначенному времени, так что Энгебурге пришлось кушать в компании своих датских подруг и приставленных к ней придворных дам.

После завтрака на Энгебургу надели платье и украшения, приготовленные для коронации, усадили в карету и повезли все в тот же храм, где ее уже ждал разодетый по такому случаю в самые свои яркие и красивые одежды король.

Город снова приятно поразил датскую принцессу своей красотой и праздничностью. На улице было еще больше народа, чем вчера, когда она только приехала в Амьен.

В храме торжественно горели свечи. Приклонив колени перед распятым Иисусом, Энгебурга и ее муж вознесли молитвы. После чего их благословили и король помог ей подняться с колен.

Когда Энгебурга заглянула в серые глаза короля, она чуть не задохнулась от любви и нежности к этому такому красивому и такому непостижимому мужчине.

– Они точно солнце и луна, – шептались в толпе придворных. – Король – солнечный день, королева – звездная ночь!

Комплимент показался всем настолько изящным, что его немедленно перевели на датский и передали Энгебурге.

Коронация должна была проходить в дворцовой церкви, но перед этим по традиции король собирался проехать по центральной улице города, чтобы народ мог лично поприветствовать свою новую королеву.

Несмотря на выдавшийся жаркий денек, Филипп Август ощущал легкий озноб рядом с прекрасной Энгебургой. Он еще не забыл постигшую его неудачу, искоса поглядывая на сидящую рядом с ним в карете красавицу и пытаясь догадаться, осуждает ли она его за проявленную слабость или нет.

В левой ручке Энгебурги был зажат листок с фразами, которые она заучивала с утра. Несмотря на то что вызубрила она их без особого труда, девушка боялась, что позабудет все на свете, едва только Филипп снова поцелует ее. Улучив момент, она приблизила свое лицо к уху мужа и, мило коверкая французские слова, произнесла: «Я есть любить тебя, мой Филипп!»

Король рассеянно погладил Энгебургу по руке, отвернувшись от нее и думая о своем. «Возможно, вчера я просто перегрелся на солнце, пока поджидал эскорт принцессы. Проявил излишнюю поспешность и нетерпение, – думал он, пытаясь успокоиться и прийти в себя. – В конце концов, Энгебурга очень красивая женщина и не может быть, чтобы и дальше…»

Он снова посмотрел на сидящую рядом с ним девушку. И та воспользовалась этим, чтобы закончить заученный с утра урок:

– Я есть хотеть доставлять тебе наслаждений и родить тебе много прекрасный детей, – выпалила она, глядя в глаза мужа и сжимая его руку. Перед глазами маячил ангельский лик обещанного ей силами света ребенка. – Я есть вас любить!

– Я тоже люблю вас. – Филипп Август почувствовал, как его пробил озноб, мурашки поползли по коже. Он был вынужден освободить свою руку из цепких пальчиков юной красавицы. – Конечно, конечно… Когда-нибудь у нас будут дети и… – Он запнулся и покраснел.

Никогда прежде с ним не происходило ничего подобного. Никогда еще молодая и привлекательная женщина не действовала на него подобно тому, как действовала его жена. Прикасаясь к ней, он чувствовал холод, словно обнимал сугроб или ледяной столб. А его молодецкая сила и удаль куда-то пропадали, уступая место страху, что опять ничего не получится и он будет навечно опозорен в этих прекрасных глазах. Потому что он никогда не сможет возбудиться рядом с этой такой желанной и любящей его женщиной. А если и возбудится, не сумеет удовлетворить ее.

– Я есть молодая и сильная, я сумею родить детей! – выпалила словно в ответ на его мысли Энгебурга, чуть выпятив небольшую грудь и глядя на короля колдовскими с поволокой глазами. Ее губки при этом налились вишневым соком, на белой, точно мрамор, коже алым маком цвел румянец.

– Нет! Это невыносимо! – Король вскочил, и на ходу выпрыгнув из кареты, велел своему оруженосцу спешиться, после чего забрал его лошадь.

«Эта ведьма еще и издевается надо мной! Она сильная, она может подарить мне наследников, а вот я старый и давно уже ни на что не способный дурак, возомнивший себя юношей и женившийся на юной красавице. Ничего, как говорится, умная женщина без детей не останется!» – Филипп Август дал коню шпор и помчался вперед, разгоняя плеткой толпу. Вслед за ним устремилось несколько королевских любимцев.

Ничего не понимающая Энгебурга с каменным лицом продолжила путь до замка. Из всей речи мужа она поняла одно только слово «нет», и оно ранило ее. Не имея возможности с кем-нибудь посоветоваться, принцесса искала в толпе придворных переводчика, и не найдя, пришла к выводу, что все, что она сейчас может, это не удивляться и делать все то, что от нее потребуется. Уподобившись, таким образом, живой кукле, Энгебурга позволила, чтобы ее вели в тронный зал, где на большом троне уже восседал ее непредсказуемый супруг, а рядом с ним красовался трон поменьше для нее.

Весь зал был убран материей с вышитыми на ней геральдическими лилиями, горели свечи. Энгебурга улыбалась толпе придворных, отыскивая знакомые лица. В огромных вазах прямо на полу и на специальных постаментах стояли живые цветы, другие цветы были сплетены в гирлянды и украшали стены и лестницы.

Когда священник начал чтение молитвы, Энгебурге показалось, что она достигает врат рая. Торжественно в зал была внесена корона, точно такая же, как у Филиппа Августа, только поменьше. Энгебурга поднялась, и под громкие звуки труб на ее голову был возложен венец власти.

С восторгом присутствующие на коронации придворные обсуждали красоту и грациозность юной королевы. Со всех сторон слышались приветственные крики. В дверях зала уже толпились знаменитые трубадуры, ожидающие, когда можно будет показать перед новой королевой свое веселое искусство. Дамы обсуждали платье и драгоценности Энгебурги, требуя от мужей достать им точно такие же, так как во все времена придворные дамы старались хоть сколько-нибудь походить на свою королеву.

Король подал руку Энгебурге, и вместе они поднялись, приветствуя придворных. В этот момент к трону подошел одетый в белые одежды и золотой венец на голове молодой человек, в руках которого была украшенная цветами лютня. Опустившись на колени перед четой, трубадур запел нежную песню.

После этого король и королева снова заняли свои места, а перед ними предстал первый министр Франции. Энгебурга не поняла ни одного слова из того, что говорил этот вельможа. Но в конце речи он вдруг с проворством факира извлек из-под плаща футляр с дорогим браслетом, который был тут же положен на подушечку рядом с королевой. Преподнеся подарок, он склонился перед королевой в церемонном поклоне.

Следующим к трону подошел командующий войсками Франции, он тоже произнес несколько слов и оставил свой дар – ореховую шкатулку, где лежали изумительной красоты серьги. Поблагодарив командующего, Энгебурга отметила про себя, что у этого рыцаря необыкновенно доброе, располагающее лицо.

Вслед за командующим поплыла очередь из других придворных. Энгебурга улыбалась всем, чуть наклоняя голову и делая вид, будто понимает каждое сказанное ей слово, и радуясь вместе с другими.

Лютниста сменил невысокий смуглый человек с гитарой. Песня его летела легким аллюром, так что королева невольно улыбнулась происходящей перемене. Гитарист пел о любви, которая преодолевает все на свете испытания. О радости и счастье найти свое счастье и удержать его, точно птицу в руках, до конца своих дней, чтобы когда-нибудь вместе с любимой лечь в могилу.

Слушая песню и то и дело косясь на царственную Энгебургу, король мрачнел. Лицо его из мертвенно белого вдруг стало красным, а кисти рук непроизвольно начинали сжиматься в кулаки. Король видел, что его королева сумела очаровать и влюбить в себя всех его подданных, так что о нем, о короле, они уже давно позабыли, греясь в лучах ее молодости и очарования.

И так будет вечно! Вечно он будет рядом с ней, бессильный и злой. В то время как она будет парить в ореоле своей магии, сделавшей из него бессильного старца. Она будет вечно юной и прекрасной, самой желанной из женщин, но он никогда не сможет ею овладеть. Скоро об этом узнают все, от постельных служанок до последнего мальчишки – разносчика фруктов. Узнают все соседние державы и будут смеяться над королем, которому в постели требуется помощь наместника.

– Не хочу! Хватит! – Король вскочил, стуча зубами и сжимая кулаки. – Прекратите немедленно! – Он встал и хотел было уже наброситься на ничего не понимающую королеву, но командующий успел встрять между супругами, схватив обезумившего Филиппа за руки.

– Неужели вы все не видите, что королева – ведьма!!! Что я околдован! – орал Филипп, вырвавшись из рук командующего и теперь валяясь по полу и разрывая на себе одежды. – Я околдован! Господи, на все Твоя воля! Эта тварь, эта иноземная сука околдовала меня! Убила меня!..

Филиппа Августа подняли, но он тотчас же вырвал меч из ножен стоящего рядом с ним рыцаря и, подняв его, попытался зарубить королеву, но придворные не позволили ему сделать это.

Бледная и перепуганная Энгебурга смотрела на короля из-за спины вставшего на ее защиту командующего. После того как придворные сумели как-то успокоить своего монарха, датские придворные дамы все как одна бросились к своей королеве, стараясь хоть как-то ободрить ее. Происходящее было понятно им не более, нежели их покровительнице. Они не успели разобрать ни одного слова из сказанного в запальчивости королем, но язык оружия им прекрасно все объяснил. Так же как то, что Энгебурга теперь будет либо с позором возвращена Дании, либо король все-таки изыщет способ, чтобы покончить с ней, а заодно и со всеми приехавшими вместе с ней дамами.

Церемония была прервана и смята. Энгебургу все еще с короной на голове спешно отправили в ее комнаты, где она томилась некоторое время в полной безвестности, окруженная рыдающими дамами.

Через некоторое время слуги принесли королеве и ее фрейлинам обед. Приказав дамам вытереть слезы и вести себя как это и подобает при дворе одного из самых сильных и почитаемых в Европе монархов, Энгебурга приняла величественную позу, позволив слугам ухаживать за собой. Взяв себя в руки и следя за дамами, она первой начала трапезу, изящно доставая кусочки мяса тремя пальцами и запивая жаркое вином. Ее лицо оставалось спокойно и прекрасно, точно этот день был одним из самых обыкновенных в ее жизни и над головой королевы не нависал дамоклов меч.

Невольно перенимая ее спокойствие и уверенность в себе, придворные дамы также нашли силы взять себя в руки и проглотить несколько кусочков.

Королева была несколько удивлена тем обстоятельством, что после коронации к ней не пришел никто из придворных, кроме некоторых горничных и лакеев. Тем не менее, поборов в себе смущение, она была вынуждена просить свою фрейлину и подругу Марию Кулер, немного знавшую французский, выяснить, где сейчас находится король Франции и как он себя чувствует. Но придворные ничего не знали или не хотели говорить.

Когда посуда была убрана, дамы принесли пяльцы и разноцветные нитки, с тем чтобы как-то скрасить свое временное заточение и хоть немножко отвлечься от снедающих их дурных мыслей. Как это частенько бывало при датском дворе, они создали уютный кружок, центр которого заняла юная королева. После чего кто-то запел, и все принялись за работу.

Вышивание немного разредило обстановку, хотя та или иная дама нет-нет да и стирала с лица слезинку. Прекрасная Генриетта вдруг ни с того ни с сего завела разговор о привидевшемся Энгебурге ребенке и о необходимости готовить детское приданое, но на нее быстро цыкнули, и девушка была вынуждена склониться над работой, не поднимая больше глаз на свою королеву. Все вели себя вполне благоразумно и спокойно, так что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что это самый обыкновенный и заурядный вечерок, который королева и ее подруги проводят в своих обычных занятиях.

Как это и было принято при французском дворе – спать ложились в шесть часов вечера. Перед сном Энгебурга помылась, после чего ее умастили и вновь одели в расшитую кружевами свадебную рубашку. Она легла в постель и пролежала до самого утра в ожидании Филиппа Августа, глотая слезы обиды и понимая, что ничего уже нельзя исправить.

Не зная, куда они едут и что их ждет, дамы смотрели на дорогу, пытаясь предсказать свою судьбу. Энгебурга сидела молча, теребя массивный перстень, который надел ей на палец во время венчания Филипп Август.

Никто не догадался вызвать во дворец переводчика, который мог бы растолковать монаршую волю несчастной королеве и передать ее оправдания королю. Что же касается послов, привезших Энгебургу во Францию, то сразу же после коронации они были взяты под стражу и теперь ожидали суда и казни.

Половина ехавших с королевой фрейлин была уверена, что король отсылает Энгебургу в Данию к брату, в то время как вторая половина возражала, считая, что их отправляют в какой-нибудь отдаленный замок, где они будут жить под строгим надзором, точно пойманные на злых делах преступницы.

И те и другие вздохнули с облегчением, когда дорога повернула к богатому монастырю, чьи серебряные кресты светились на безоблачном небе подобно звездам. Одни были рады этому уже потому, что скорый на расправу король Канут мог бы обвинить их в том, что они никак не помогли своей госпоже. Остальные были довольны тем, что в монастыре они смогут спокойно жить, моля Бога за свою несчастную королеву. В сущности, монастырь, он же все одно во Франции, а не где-нибудь, а значит, король волен в любой момент послать сюда отряд за своей супругой или даже явиться сам. А значит – еще не все потеряно.

– Монастырь! О, я люблю монастыри! Я сама жила в монастыре с девяти лет! – весело шепнула королеве на ухо придворная дама Гертруда Миллер, нежная и впечатлительная блондинка шестнадцати лет, которая никогда не теряла присутствия духа и имела необыкновенный талант находить во всем что-нибудь хорошее и светлое.

– Монастырь, это не так уж и плохо, – согласилась с Гертрудой дама Элеонора Бонн, состоящая при датской принцессе с пяти лет. – Здесь, во всяком случае, можно жить… Можно даже со временем постричься в монахини…

– Я не собираюсь здесь жить! И не собираюсь постригаться! – Энгебурга окинула своих дам повелительным взглядом. – Запомните, я королева Франции! Я жена Филиппа II, и не собираюсь здесь обживаться. Это чудовищное недоразумение, что мы здесь! Возможно, меня оговорили, оклеветали! Кто-то очернил меня перед нашим повелителем! Но, – ее щеки запылали, глаза метали молнии, – я не собираюсь здесь оставаться! Клянусь, что очень скоро король даст о себе знать и заберет нас обратно во дворец.

Ему нужно самому во всем разобраться, вникнуть во все детали обвинения. А нам набраться мужества и ждать. И так вместе со мной поступят все те, кто желает служить своей королеве и Стране белых лилий. Кто же против, могут катиться на все четыре стороны! Еще не хватало, чтобы я уговаривала кого-нибудь занять место при дворе! – с этими словами она первая подошла к вышедшим встречать ее матери-настоятельнице и сестрам.

– Ваше Величество! Вы должны, вы просто обязаны спасти себя! – умоляла ее Берта Краус, пакуя свои вещи.

Было решено брать только самое ценное, потому как стражники, взявшиеся освободить пленниц, боялись связываться с тяжелыми и оттого медленно передвигающимися каретами, предпочитая посадить дам к себе в седла и пришпорить коней.

– Умоляю вас, Энгебурга! Позвольте этим смелым военным доставить нас всех во дворец к добрейшему королю Кануту. Этим вы избавите сразу две страны от неизбежной войны, – вторила подруге Марта фон Верлен. – Ведь если король Франции не согласится вернуть вам ваши права, ваш брат, король Дании, несомненно, поднимет армию и флот. Прольется много крови, Ваше Величество. Матери и жены будут благодарны вам, если вы помешаете началу этой войны.

Энгебурга молчала. Последний довод подействовал на нее как внезапный удар грома. Ну конечно же весть о ее заточении давным-давно уже достигла Дании, и может быть именно сейчас брат пишет письмо в Рим или посылает ноту протеста ее мужу – французскому королю. Будет война. Непременно случится страшная война. Случится из-за нее – Энгебурги Датской, королевы Франции.

– Будет война. – Энгебурга подошла к окну, слушая вой ветра. – Будет, значит, будет. Что я могу поделать? Всегда идет какая-нибудь война. Если бы Господь не благословлял войны – их бы не было… – Она повернулась и нежно посмотрела на притихших подруг. На лице Энгебурги сияла тихая радость. – Мой любимый уже в пути! Оставайтесь, и вы встретитесь с ним. – Сказав это, королева весело подскочила к одетым в дорожные платья фрейлинам и, расцеловав всех шестерых, удалилась к себе.

Удивленные и взволнованные фрейлины провожали Энгебургу долгими взглядами.

– С ума сошла? – наконец выдохнула Изабелла Гюслен.

Ее сестра Летиция от страха слово вымолвить не могла, таращась на дверь, за которой только что скрылась королева.

– От горя и потрясений тронулась, – заохала, упав на узел с бельем, Берта Краус.

– Говорит «мой любимый в пути» так, словно весточку от него только что получила. Кто-нибудь видел посланника, или, может быть, голубь влетел в окно? Что и говорить, ее мать тоже чудила спасу нет. А отец и брат, точно трубадуры, каждый день песни сочиняли. Говорят, это у них в крови.

Собрав кое-как вещи, шесть девушек, сестры Изабелла и Летиция Гюслен, Анна Тиллер, Анна Кельвин, Катарина Шварцкоф и Маргарита Медисон, обнявшись и поцеловав провожающих их подруг, первыми покинули монастырь.

Следом за ними должны были бежать еще три фрейлины. Эту очередность специально придумала Грета фон Баден, которая считала более простым выбираться из монастыря маленькими группками: шесть девушек, шесть стражников и столько же коней. Через некоторое время, когда первая группка скроется в темноте и возможные свидетели побега либо поднимут тревогу, либо смирятся со случившимся, тогда побежит вторая группа – три девушки, три или четыре стражника, кони.

По словам сообразительной Греты, таким образом в свое время была одержана блистательная победа одним из полководцев прошлого. Он, прорыв подкоп под осаждаемым им городом, запускал туда по несколько прекрасно подготовленных воинов. Те тишком прирезали стражу и открыли ворота в город остальным.

На первый взгляд казалось, что страшнее всего покидать монастырь первыми. Но на самом деле сложнее было второй группе, так как первые беглецы могли наделать много шума, после которого начальник стражи был бы вынужден усилить посты, и уже ни одна птичка не смогла бы вырваться из клетки. Получалось, что в одинаковой степени рисковали и те и другие.

– Не хотела бы я иметь любимого, который заключил бы меня в монастырь, – пожала плечами Берта Краус.

Марта и Грета кивали головами в знак согласия.

– Да уж, в гробу я видела эту Францию! Дурой была, что поехала! – плюнула несущая узел белья Грета, ей помогала вечно ишачащая за всех Марта.

Несмотря на то что Энгебурга была достаточно миниатюрной дамой, тащившим ее через монастырь девушкам казалось, что они имеют дело с тяжеленным грузом. Фрейлины взмокли и, дойдя до лестнице, ведущей во двор, уже проклинали идею насильственного спасения своей королевы. Тем не менее они не могли повернуть назад. Как бы они объяснили другим, для чего понадобилось обстригать локоны Гертруды Миллер и кто позволил опоить королеву Франции? Все эти вопросы были опасными, и взявшимся за рискованное предприятие девушкам совсем не хотелось думать о том, что будет, если их поймают.

– Почему твои солдаты не могли прийти прямо в монастырь и помочь нам доволочь королеву? – изнывая под тяжестью Энгебурги, стонала Берта.

– Почему, почему… Монастырь-то женский. Король и так поставил у ворот стражу, так что мать-настоятельница денно и нощно пасет своих чад, чтобы те ненароком не оказались на солдатских койках.

Девушки засмеялись.

– И то верно. Слышала я о монахинях, которые оказались в монастырях не по призванию, а потому, что их родители не желали тратиться на приданое к свадьбе, – лукаво подмигнув Марте, начала свой рассказ Грета. – А эти, с позволения сказать, невесты Христовы, больше всего на свете тяготятся своей девственностью. Ну, словно болезнью какой. Недалеко от города Пуатье было аббатство, святые сестры в котором придумали песенку о блошке, поселившейся у них под юбкой, – Берта сконфуженно прыснула, закрываясь от подруг рукой.

– Фи, какие у вас, баронесса фон Баден, всегда истории, ну просто одна ужаснее другой. Кто же песни-то слагает на столь низменную тему?

– Ага, низменную: блоха-то лобковая. В смысле, что жила она на низком газончике у одной монашки. И так щекотала ее своими лапками, что та ни спать, ни есть не могла. Так вот эта монахиня увидела как-то работника и говорит ему: «Прогони блоху!».

Ну, работник задрал подол монашке, да и погонял немного блошку. Но только на следующий день вошка-блошка опять принялась доводить монашку, так что ей пришлось вновь искать кого-нибудь.

Шла она, шла и нашла солдата.

«Солдат, солдат, помоги изгнать мою вошку-блошку».

Солдат, ясное дело, согласился. Задрал монашке подол и тоже погонял вошку-блошку.

На следующий день думала монашка, что избавилась от противного зуда. Ан нет, опять зачесалось. А пришло время исповеди. Она возьми да и расскажи все святому отцу.

Хотел святой отец поругать монашку, да внял ее мольбе и согласился сам изловить проклятую блошку. Но тоже не изгнал, хотя и трудился до рассвета.

Тогда монашка оделась и, возвращаясь к себе в келью, вдруг уразумела, что у всех ее помощников, с которыми она имела альковные дела, были такие невнушительные орудия, что они не могли напугать блошку-вошку, и пошла она тогда на скотный двор искать…

– Нет, только не это! – Берта поправила выбившейся локон. – Прошу тебя, не продолжай. А то, что среди молодых монашек много греховодниц, это все и так знают и понимают – не обязательно лишний раз поминать.

– Но, если настоятельница следит за монашками, с чего ты взяла, что она не станет следить за нами? Быть может, именно в этот момент… – попыталась вставить словечко нагруженная тюками Марта, как вдруг голос ее прервался, и девушка со стрелой в груди рухнула на пол.

В следующую секунду Берта бросила королеву и попыталась бежать, но и ее догнала бесшумная стрела.

Понимая, что сбежать уже невозможно, Грета прижала к земле спящую Энгебургу, приготовившись к неминуемому…

Какое-то время ничего не происходило. Потом Грета услышала шаги, вскоре появился и сам лучник.

– Доброй ночи! – вежливо поздоровался он с уставившейся на него девушкой. В одной руке незнакомца был лук, в другой он изящно держал подсвечник со свечой. – Вижу, крысы бегут с корабля. К чему бы это? – Он положил на пол лук, точно боялся испугать им и без того оцепеневшую от страха девушку. – Что же это вы такое надумали, милые дамы? Смотрю я и глазам своим не верю. То три недели все сидели тихие, словно мышки, а то вдруг сначала те шестеро, теперь вы… Разрешите представиться, начальник стражи Густав Денье. – С неожиданной скоростью стражник вытащил из ножен короткий меч и, приставив его к горлу Греты, опустился на колени перед Энгебургой, заглядывая той в лицо. – Если не ошибаюсь, это же королева Франции! – Потянув за прикрепленный локон, он оторвал его. – Матерь Божья, что же вы с ней сделали, с сердечной? Никак прикончили?

– Это снотворное. Мессен Денье. Обычное снотворное! Мы… – Грета запнулась и потом кивнула в сторону мертвой Марты. – Вот, она опоила королеву и нас подговорила вытащить ее из монастыря, чтобы отвезти в Данию. Меня заставили, благородный рыцарь. Клянусь богом, меня заставили! – В этот момент фрейлина могла поклясться в чем угодно, лишь бы только ей сохранили жизнь.

Начальник стражи, по всей видимости, был не расположен вести долгие ночные беседы:

– Как долго она еще будет спать?

– До утра хоть песни ори, не проснется. – Грета облизала пересохшие губы, не сводя взгляда с острия меча.

– До утра это удачно. – Рыцарь потянул за волосы Грету, так что та была вынуждена переползти к нему через спящую Энгебургу, едва не касаясь руками мертвой Марты. – До утра времени много. Нам с тобой, красавица, вполне достаточно.

Точно завороженная, Грета позволила военному уложить ее лицом вниз, так что пробитая стрелой грудь Марты стала для нее подушкой. После чего, задрав подол ее платья, ночной убийца раздвинул Грете ноги, придавив девушку сверху своей тяжестью. Баронесса почувствовала боль, страх и отвращение. Какое-то время перед глазами Греты покачивалось белое оперение стрелы, торчащее из груди мертвой Марты. Тело Марты постепенно холодело, голубые полупрозрачные глаза слепо стекленели.

Закончив свое дело, рыцарь оправился, затем поднял одной рукой королеву и уложил ее себе на плечо, а Грете велел показывать дорогу в келью. В другой руке он нес лук, меч его снова вернулся в ножны. Тихо насвистывая песенку, он пронес так Энгебургу в ее покои, где, чуть не споткнувшись о спящую Гертруду, велел Грете раздеть королеву и привести ее в порядок.

Уже светало, когда рыцарь и Грета покинули келью. Молча они добрались до того места, где все еще лежали трупы датчанок. Забрав узлы девушек, очень довольный проведенной операцией рыцарь предложил Грете совершить молитву. После чего вытащил из ножен меч и отсек несчастной голову. Обтерев меч о платье одной из убитых, рыцарь поспешил покинуть монастырь.

Наутро трупы из коридора были убраны, а пол тщательно вымыт воинами стражи. Платой за уборку в монастыре послужили платья убитых девушек и их украшения, которые не удосужился прихватить с собой их командир. Так что никто в монастыре и не узнал о трагической гибели трех особ, приближенных к королеве Франции, и единственным мрачным событием утра было известие о том, что ночью кто-то остриг прекрасные белые локоны любимой фрейлины Энгебурги Гертруды.

Девушка горько оплакивала утрату волос, в чем видела свой позор. Впрочем, как это часто случается, подозрение пало на одну из уехавших ночью фрейлин, которая якобы всегда восторгалась волосами несчастной госпожи Миллер. За глаза дамы, недолюбливающие Гертруду – фаворитку королевы, шептались о том, что теперь госпоже Миллер самое время сменить светское платье на наряд монахини, так как ее уже все равно остригли. На этом дознание и закончилось. Впрочем, это происшествие действительно было из разряда тех, о которых можно говорить дни напролет. Тем не менее и оно было вытеснено другим событием, на чьем фоне все позабыли об остриженной фрейлине.

После обеда в монастырь прискакал гонец с геральдическими лилиями на плаще. Вскоре Энгебурга узнала, что к ней едет король! Вне себя от счастья, королева тут же велела натереть ее тело изысканными духами и выбрала самое лучшее из своих платьев и драгоценностей.

На этот раз она красовалась в золотом сюрко и конусообразной шляпе с легкой серебряной вуалью. В ожидании супруга Энгебурга то и дело подходила к металлическому зеркалу, поправляя волосы или меняя одно ожерелье на другое. Королева буквально извела девушек вопросами о своей внешности и о том, понравится ли она королю.

После вечерни двери монастыря не закрылись, как это требовалось по уставу, а мать-настоятельница велела хору петь до первых петухов, лишь бы это понравилось Его Величеству. Она рассчитывала на то, что после примирения королевская чета захочет посетить церковь. Желая хоть как-то загладить дурное впечатление, которое, без сомнения, приобрела королева за месяц нахождения в монастыре, мать-настоятельница велела принести затворницам свежих фруктов и вина. Она также заверила Энгебургу в том, что для Его Величества и его свиты будут приготовлены уютные кельи в монастырской гостинице и устроена достойная трапеза. После чего мать-настоятельница церемонно благословила Энгебургу и ее придворных дам и удалилась молиться о скорейшем воссоединении королевской семьи. (Все это перевела для королевы жутко довольная своими познаниями во французском Мария Кулер, статус которой благодаря знанию языка заметно возрос с момента пересечения границы Франции.)

В чистом поле среди примятого клевера и вереска белели шесть обнаженных женских тел, прекрасно сложенных и очень красивых. У всех шестерых были отсечены головы. И это не удивительно, ведь совсем недавно эти девушки были сначала фрейлинами датской принцессы, а после приближенными королевы Франции.

А значит, их вполне могли опознать и после дознаться до правды.

Стражники, помогающие девушкам бежать из монастыря не увезли их далеко, а, забрав причитающиеся за побег деньги, раздев беглянок и обесчестив, спешно прикончили несчастных. При этом насильники не имели возможности вволю насладиться своими жертвами, так как выехали из монастыря затемно, а были обязаны вернуться туда до захода солнца следующего дня, до времени проверки. Терять место не хотел никто: охрана безобидного монастыря была делом спокойным и, как выяснилось, вполне прибыльным.

Все вещи погибших девушек были доставлены начальнику стражи господину Густаву Денье, который после недолгих колебаний велел отвезти все к ростовщикам, после чего полученную сумму разделил между личным составом согласно занимаемому в отряде месту и степени участия в деле. Немного смущало присутствие в монастыре короля Франции, но сразу же после спешного отъезда монарха отпала сама необходимость тайно увозить из монастыря девушек, убивая их по дороге, так как стражники получили приказ приходить к королеве раз в неделю и предлагать ей и всем желающим фрейлинам безопасное и совершенно бесплатное возвращение домой.

Сведения о желающих добровольно покинуть Францию следовало доставлять к королевскому двору непосредственно оруженосцу короля господину Фернанду Мишле, который сразу готовил бы охрану и выдавал деньги на дорогу желающим. При этом было оговорено, что за каждую добровольно упорхнувшую из монастыря пташку начальник стражи получает кошелек серебра, которое он волен как положить себе в карман, так и разделить между своими людьми. Если желание вернуться в Данию выскажет сама королева, начальник стражи сразу же получит повышение и поместье.

Услышав о столь радостных перспективах, начальник стражи Густав Денье – красавец и лучший лучник Франции – постарался проявить все свое красноречие для того, чтобы уговорить «северных куколок» поскорее покинуть Францию. С одной стороны, это было несложно потому, что придворные дамы Энгебурги и сами понимали, что Франция не приняла их и лучше уж вернуться домой, где можно будет либо продолжить служить при дворе, либо вернуться к родителям и выйти замуж. С другой стороны, многие девушки много лет знали Энгебургу и теперь не хотели покидать ее в горестях.

В основном все фрейлины были по-своему создания несчастные и не имеющие за душой ничего, кроме своей красоты и обаяния. В Дании их не ждало ничего хорошего, а при особе Энгебурги, ставшей королевой Франции, они могли надеяться, что рано или поздно король все же призовет к себе свою опальную супругу и тогда у них самих появится реальный шанс устроить свои судьбы при французском дворе. В лице таких девушек Густав Денье встретил решительное сопротивление. И это рушило его честолюбивые планы.

Начальник стражи прекрасно понимал, что король согласился отпускать и доставлять на родину всех без исключения фрейлин Энгебурги только потому, что надеялся таким образом сломить ее волю. Мол, увидев, что она рискует остаться одна в чужой стране, без языка и связи с миром, королева сломится и сама пожелает разорвать несостоявшийся брак. Месяц после полученного приказа Густав Денье обивал пороги королевы и ее приближенных, уговаривая, очаровывая и, наконец, запугивая их. К концу октября из пятидесяти человек в свите королевы осталось всего двадцать, а состояние финансов начальника стражи заметно улучшилось.

Двадцать пятого октября в монастырь неожиданно прискакал гонец из Амьена. Густаву Денье было приказано незамедлительно явиться к бывшему оруженосцу короля, а ныне хранителю печати господину Фернанду Мишле, который принял начальника стражи в своем новом доме.

– Король изъявил желание расторгнуть брак с проклятой колдуньей, – вальяжно развалившись на укрытой мехами софе, сообщил Мишле. – Тем не менее, как вам должно быть известно, Святая католическая Церковь не всегда идет навстречу сильным мира сего. Так что их могут развести, а могут и не развести… – Он протянул руку и легко поднял с невысокого столика массивный кубок с вином. – Короче говоря, драгоценный наш господин Денье… Несмотря на то что король официально и не одобряет подобных действий, ему было бы приятно, если бы в пользу развода были выдвинуты еще какие-нибудь аргументы. – Хранитель печати поднялся и, подойдя к окну, любовался какое-то время на исполняющих обычную муштру молодых гвардейцев. – Не скрою от вас, что по совету приближенных к особе Его Величества глупцов король будет ссылаться на якобы существующее кровное родство между его бывшей супругой Изабеллой де Эно и Энгебургой Датской. Что, по правде говоря, может сработать только в случае, если папский легат откажется заглянуть в соответствующие бумаги и примет сказанное на веру. Потому как между Изабеллой де Эно и нынешней королевой такое же родство, как между белкой и медведем. Поэтому мы… – господин Мишле оборвал свою речь, выразительно прикладывая палец к губам. – Разумеется, вы не ждете, чтобы я называл вам имена?

Густав Денье поклонился.

– Было бы неплохо, мессен Денье, чтобы на слушаньи дела прозвучал еще хотя бы один аргумент против брака. Вы меня поняли?

– Но что же могу сделать я? – Густав Денье поскреб подбородок. – Вы бы хоть намекнули, ваша милость. Мы люди маленькие, откуда нам знать…

– А что, если обвинить королеву в измене королю? – Фернанд Мишле вопросительно поднял брови, точно эта мысль пришла к нему впервые.

– Но супружеская измена никогда не считалась поводом для развода. Папа[7] на это не обратит и внимания. – Денье казался растерянным.

– А если обратит? Если доказать, что король не мог иметь с ней любовного дела из-за колдовства, в то время как она сама часто развратничала с молодым и привлекательным дворянином, а?..

– Ничего не получится. Королева все время находится в компании своих служанок или монахинь. Она не видит мужчин. И стража не допускает посторонних в монастырь.

– Тем не менее вы-то вхожи в покои королевы! – несколько раздраженно прогнусил хранитель печати.

– Я?

– Ну да. Вы молоды, привлекательны. Клянусь богом, вы нравитесь женщинам! Короче, если королева Франции окажется в вашей постели и это мы сможем доказать в суде… Благодарность короля не будит иметь границ… – Он выразительно заглянул в глаза Денье. – Кстати, для начала король даже согласится замять дело об исчезновении девяти верных фрейлин королевы. Одну из которых вы, мой милый, кажется, изнасиловали рядом с трупами ее подруг, а затем отсекли несчастной голову! Ай-ай-ай! Какая жестокость. А ведь эта девушка была незаконнорожденной дочерью короля Вальдемара I Датского и, стало быть, приходилась сводной сестрой королеве Франции.

Густав Денье смертельно побледнел. Его коленки подломились, и воин зашатался, точно подрубленное дерево, но каким-то невероятным усилием воли все же остался стоять на ногах.

– За смерть любой из приближенных королевы вас и ваших людей ждет как минимум повешение. Что же касается сестры королевы, то… такое преступление во Франции приравнивается к измене родине и карается…

– Я и сам знаю, как оно карается, – попытался, было поднять голос несчастный Денье.

Однако хранитель печати закончил фразу:

– …кастрацией на площади, после чего вам вспорют живот и четвертуют еще живого. Хотите подвергнуться столь жестокому и изощренному наказанию?..

– Что я должен делать? – По лицу Денье катились крупные капли пота.

– Насилие на этот раз не даст желаемых результатов. – Господин Мишле усадил готового в любой момент упасть в обморок начальника стражи на удобное кресло, спинка которого была вырезана и расписана, точно хвост павлина. – Попытайтесь проявить все свое очарование, остроумие и умение куртуазно ухаживать за прекрасными дамами. Очаруйте несравненную Энгебургу и затащите ее в постель. Когда же это произойдет, под дверьми вам следует поставить своих людей, так чтобы они могли потом пересказать все, что будет происходить за дверью. Если мы докажем, что королева шлюха, мы сумеем посеять сомнения в душах святых отцов относительно возможности продлить этот бесполезный брак.

– Но ваша милость! Когда королеву обвинят в прелюбодеянии, что судьи сделают с ее любовником? Не получается ли так, что я из огня по вашему приказу пойду прямо в полымя? – не выдержал Густав Денье.

– Насчет этого можете быть совершенно спокойны! – рассмеялся Мишле. – Да. Формально мы будем вынуждены вас арестовать и даже допросить. Но на самом деле это будет не чем иным, как обыкновенным фиглярством. Вы просто подпишите ряд протоколов, после чего получите поместье, титул и новое имя, под которым и проживете безбедно где-нибудь в Шампани! Мы же поймаем какого-нибудь бродягу и казним его как Густава Денье. Поди, труд невеликий – не в первый и не в последний раз! Энгебурга с позором вернется в Данию, король найдет себе новую королеву. В общем, все будут более или менее счастливы.

Заверив господина хранителя королевской печати в своей преданности и послушании, Густав Денье сперва стрелой помчался в монастырь, по дороге то и дело прислушиваясь и проверяя, не «прицепил» ли коварный Фернанд Мишле ему «хвост». В монастыре он заменил себе лошадь, забрал деньги и, побросав нажитый почти за три месяца работы скарб, умчался неведомо куда.

Узнавший о побеге своего несостоявшегося агента Фернанд Мишле был вынужден в спешном порядке готовить ему замену, так как с этого момента считал делом своей жизни любым возможным путем опорочить честь королевы Энгебурги.

Через неделю после бегства Густава Денье в монастырь вдруг нагрянули воины Филиппа II, потребовавшие от Энгебурги, чтобы та немедленно собиралась ехать с ними.

В дорогу ей разрешили взять пару платьев и трех девушек. Мария Кулер взялась было расспросить о происходящих переменах офицеров стражи, но те специально говорили слишком быстро и невнятно, так что из всего сказанного злополучная переводчица поняла лишь то, что Энгебурга отправляется в крепость Компьень, где должна встретиться с королем.

Этого оказалось достаточно для того, чтобы Энгебурга сама начала торопить присланных за ней воинов, требуя, чтобы они немедленно выполняли приказ Филиппа Августа.

Несмотря на середину осени, вдруг ни с того ни с сего повалил снег.

«Первый снег всегда тает», – утешали друг друга стражники, конвоирующие королеву и ее малочисленную свиту в двадцать человек.

Ноги лошадей вязли в мокром снегу, которого становилось все больше и больше. Так что уже через день пути от крепости Компень конникам пришлось спешиться, а дамам, всем, кроме королевы, выйти из карет. Так и шли они, зябко кутаясь в шали, плащи и меховые накидки. Мокрые до самых колен, грязные юбки облепили их ноги, затрудняя шаг. А снег все шел и шел…

Двигаться приходилось в несколько раз медленнее обычного, так что к ночи кортеж королевы не достиг и постоялого двора, на котором планировалось остановиться на ночлег. Пришлось спать прямо в поле. Дамы набились в кареты, плотно прильнув друг к дружке, точно крохотные птички в гнездах, военные грелись у костра.

Во время всего пути стража ни разу не видела своей королевы, и лишь к ночи, когда солдаты достали из походных мешков кое-какие припасы, а в воздухе приятно потянуло бобами с солониной, из королевской кареты вышла невысокая богато одетая женщина. Оглядев поднявшихся ей навстречу военных, она поздоровалась, и безошибочно определив офицера, подошла к нему. Пламя костра играло на черных волосах дамы, сверкало на длинных серьгах и тяжелом ожерелье. На голове Энгебурги не было короны, но манера держаться, природная грация и благородство облика выдавали в ней королеву.

Энгебурга вытащила из расшитого крупным бисером кошелька несколько серебряных монет и, не считая, протянула их офицеру, кивнув сначала на котелок, потом на чернеющие за кострами кареты.

Польщенный вниманием Ее Величества и смущенный тем, что не успел первым предложить дамам ужин, офицер отверг деньги, заверив королеву в том, что позаботится о них.

Варивший бобы солдат, не дожидаясь приказа, протер снегом свой шлем и, понюхав его для верности, налил туда похлебку. То же самое было проделано еще с тремя шлемами, после чего дамам выделили несколько ложек, по куску разогретой на огне лепешки и вино. Дамы ели, не выходя из карет. После трапезы самая юная из фрейлин, очаровательная блондинка Гертруда Миллер, вернула солдатские шлемы, присев в реверансе и лучезарно улыбнувшись.

Второй день пути снег шел редко, но и того, что выпало накануне, хватило, чтобы проклинать свою горькую долю. Там, где дорога вдруг начинала подъем, вновь пришлось просить дам выйти из карет. Возникло опасение, что ноги лошадей начнут скользить и кареты перевернутся – тропа круто поднималась вверх, огибая гору.

Поняв грозившую опасность, королева вышла из своей кареты и пошла рядом со своими девушками, смело глядя перед собой. Создавалось впечатление, что это не отвергнутая жена Филиппа II идет к месту своего нового заточения, а отважная победительница штурмует гору. Выглянувшее из-за туч солнце слепило глаза, но Энгебурга шла, не опуская лица. В том месте, где дорога вдруг пошла резко вверх, она с легкостью осилила скользкий подъем и, опершись о дорожный камень, подавала руку фрейлинам. Это не могло не растрогать солдат, привыкших видеть своих королей только во главе парадов или на балконах дворцов.

После того как отряд осилил третий поворот, перед ним вдруг, словно по мановению волшебной палочки, возник монастырь Сизуин. Толстые стены монастыря словно черпали силы из самой земли, а огромная восьмиугольная храмина возвышалась над горной дорогой с таким величием и силой, словно являлась естественной частью горы.

Постояв немного и придирчиво оглядев свое будущее жилище, королева глубоко вздохнула и продолжила путь. Ни горе, ни разочарование, ни обида ни коем образом не отразились на ее прекрасном лице.

Путники прошли еще немного, сделав поворот, так что монастырь Сизуин словно повернулся перед королевой, демонстрируя ранее скрытые стороны и связанные с ними тайны. Теперь явственно стало видно, что только одна крепостная его стена, северная, прижимается к горе, составляя с ней единое целое, в то время как со стороны бездонной пропасти, на юге, храмина бесстрашно нависает над бездной и там стены нет.

Оценив нависающий над бездной край здания, королева указала на него, что-то сообщив своим девушкам. По реакции дам сопровождающие их военные поняли, что королева определила месторасположение комнат, которые будут отведены им в качестве места заключения. Она оценила надежность строения и невозможность проникнуть в эти помещения иначе как через главный вход, где за ними будет легче наблюдать, и военные признали, что королева абсолютно права.

Мучаясь от невозможности как-то утешить конвоируемых дам, офицеры Бертран ля Руж и Анри де Мариньяк старались, во всяком случае, быть милыми и оказывать хоть какую-то помощь отважной королеве и ее малочисленной, но бесстрашной свите. Каждая девушка была мила и нежна, воспитанна и куртуазна, так что казалось невозможным расточительством, что король, отвергнув супругу, отослал вместе с ней такие бриллианты, могущие составить честь любому королевскому двору в мире.

В свою очередь девушки также наблюдали за офицерами стражи, восхищенные их красотой и благородством. И надо сказать, им было, на что засмотреться!

Бертран ля Руж обладал золотыми кудрями, которые вились, точно хмель, и были мягки на ощупь, словно нежнейший шелк. Мало какой даме не хотелось бы запустить руку в это золотое руно, заглядывая в ясные голубые глаза рыцаря. Ходили слухи, что немало богатых и достойных дам было готово расстаться с добрым именем и всем, что они имели ради одной ночи наедине с этим обольстительным красавцем. Юные девушки наперебой умоляли родителей выдать их за прекрасного ля Ружа, видя в нем свое единственное счастье.

К сожалению, несмотря на то что некогда род ля Руж и был приближен к особе достославного короля Филиппа Короткого, с того времени утекло уже слишком много воды. И несмотря на то, что щит рыцаря, как и в былые времена щиты его предков, украшал золотой сокол, сидящий на отрубленной ветви дерева, очаровательный Бертран был беден. А значит, у него почти не было шанса удачно жениться. Впрочем, он не терял надежды в один прекрасный день сочетаться законным браком с какой-нибудь обворожительной хозяйкой замка, которую перед этим кто-нибудь осчастливит своевременным вдовством или долгожданным наследством.

Второй офицер, находящийся в подчинении у Бертрана ля Ружа, был его полной противоположностью. Барон Анри де Мариньяк происходил из стариннейшего гасконского рода. Как большинство гасконцев, он обладал орлиным носом и точеным скуластым лицом. Иссиня черные волосы барона слегка вились, так что их не нужно было специально завивать при помощи яичного белка. Так же как и Бертран ля Руж, он был гол, точно сокол, но в отличие от приятеля у него имелись перепективы продвинуться при дворе за счет родственных связей, так как его кузен, служа при дворе, был лично вхож к королю Франции. Щит де Мариньяка и его личное треугольное знамя украшала известная во многих землях разящая пантера.

В общем, оба рыцаря были чудо как хороши и, разумеется, сразу же понравились дамам. Так что переводчица королевы Мария Кулер, сердце которой оказалось разбито при одном виде прекрасного барона Анри де Мариньяка, сразу же начала придумывать уловки, которые помогли бы ей свести знакомство со столь галантным и красивым молодым человеком. Ее пылких взглядов, правда, наряду с приятелем был удостоен и золотокудрый Бертран, но того красавица оставила на случай, если с Анри ее усилия пропадут впустую.

Впрочем, не стоит осуждать за ветреность фрейлину королевы, ведь все дамы Энгебурги жаждали любви, были молоды и прекрасны, но несправедливо отправлены в ссылку, где не имели ни привычных развлечений, ни куртуазных знакомств. А ведь это так печально быть молодой и привлекательной особой, однако не иметь возможности опробовать силы своих чар… К тому же каждая девушка в душе знает, что недолго солнышку светить, а ветерку нежить цветочные лепестки – того и гляди, пройдет благословенное лето и поникнут цветики, не успев даже как следует раскрыться и нарадоваться жизни. И если девушка с приданым да знаменитой родней может выйти замуж хоть в тридцать, то что же говорить о бесприданницах, у кого за душой лишь милые улыбки, хорошенькое личико да звонкий голосок?

Поэтому оставшимся при королеве фрейлинам было вдвойне грустнее в мрачном монастыре рядом с королевой, которая нипочем не хочет возвращаться к брату в Данию, а в Лувр ее на порог не пускает собственный супруг.

– В народе говорят, королева, мол, околдовала нашего короля в первую же брачную ночь, так что тот ничего не смог как мужчина, – доверительно сообщил копейщик, ведущий сразу двух коней под уздцы. – Может, и вправду околдовала?

– А на кой ей это? – мрачно ответствовал солдат, в обязанности которого входила охрана провианта отряда. – Чтобы поскорее из королевского дворца в монастырь податься? Мерзнуть в дороге, ножки о дорожные камни ломать да бобы точно простая крестьянка есть? Странная выгода!

Несколько человек, слушавших разговор, тихо засмеялись.

– Такая красивая, а все еще девственница! – облизывая губы, крякнул усатый лучник. – В былые времена короли были куда обходительнее с дамами. Да окажись на месте нашего короля его незабвенный папенька, уж он-то сумел бы угодить красотке, как и положено рыцарю, упрочив славу французских мужчин!

– Альковные дела требуют особого искусства и огня, – поддакнул приятелю охраняющий провиант. – А у нашего короля запала хватает только на то, чтобы неудовлетворенную жену в монастырь сослать. Уж лучше бы оставил при дворе, там бы у него нашлись помощники по любовным делам да постельные наместники. Так что прекрасная Энгебурга быстро подарила бы королевству еще одного инфанта, и все были бы счастливы. А так куда же это годиться?.. Тоже мне ведьма! Была бы ведьмой, так разве ж сейчас здесь была бы? Ведьма свою выгоду завсегда чувствует! Первым делом, обняв мужчину, в самую реку[9] кидается. Попомните мое слово: еще явится при дворе подлинная ведьма. Та самая, которая все это и устроила!

– А правда, на кой ей от себя короля отваживать? Была бы ведьмой, крепче крепкого к себе бы привязала, так чтобы он обо всем, кроме нее, забыл. Вот это ворожба! А у нас во Французском королевстве все не как у людей. Колдуньи ворожат против себя. А короли вообще ни на что не…

В этот момент отряд добрался, наконец, до ворот монастыря.

– Ваше Величество, – золотоволосый офицер стражи подошел к королеве, почтительно склонившись перед ней, – вы понимаете по-французски?

Энгебурга отрицательно помотала головой, произнеся несколько слов на незнакомом офицеру языке.

– Может быть, в вашей свите есть переводчица, что понимает французский? – он поочередно показал на каждую из плетущихся за своей королевой дам. – Кто умеет говорить?

Наконец до Энгебурги дошел смысл сказанного офицером, и она поманила рукой в изящной перчатке одну из девушек.

– Благородная донна понимает по-французски? – спросил офицер, грациозно склоняясь перед фрейлиной.

– Да, сеньор. Я есть немного понимать французский язык и помогать вам говорить с королева Франции Энгебурга. – Мария Кулер заученно улыбнулась, присев в дежурном реверансе, после чего все продолжили путь.

– Мое имя Бертран ля Руж, – представился офицер, весело тряхнув золотистыми кудрями, на которых белели снежинки. – Прошу вас, прелестная дама, сообщить Ее Величеству, что я ее преданный слуга. – Он дал время Марии перевести сказанное и продолжил, прижимая руку к сердцу. – Ваше Величество, я и мой отряд останемся в монастыре на одну неделю, это необходимо, для того чтобы наши лошади отдохнули. За это время я прошу вас принять меня для наиважнейшей беседы. Умоляю дать мне аудиенцию, разумеется, в присутствии госпожи переводчицы, – он галантно поклонился Марии. – А если вы пожелаете, то и в присутствии ваших доверенных слуг.

Не скрывая своего удивления и со все нарастающим возбуждением, Мария перевела речь господина ля Ружа Энгебурге.

– Может ли опальная королева, находящаяся в святом месте, тем более в месте своего заключения, принимать здесь кого-либо? – удивленно уставилась на Марию Энгебурга. – Скажи этому смелому рыцарю, что, если он хочет просить у меня замолвить за него словечко перед Его Величеством, у меня это вряд ли получится. К тому же это может быть расценено как… как… – Она отвернулась от фрейлины, чтобы скрыть вдруг появившуюся краску на лице. – Ну, ты понимаешь…

– Ваше Величество! Но, мне кажется, это очень милый рыцарь. Он куртуазен и благороден. Я думаю, будет невежливым, если вы обидите его отказом. Тем более что встречаться с ним вы можете в присутствии всех своих дам. Или, если желаете, я сама могу поговорить с ним от вашего имени.

Обдумав слова фрейлины, Энгебурга дала согласие выслушать рыцаря. Но просила передать, что не останется наедине с мужчиной и, если ей не понравится разговор или манеры рыцаря, королева оставляет за собой право в любой момент прервать аудиенцию.

Мария была рада радешенька давно утраченной возможности побеседовать с приятным молодым человеком и, быть может, опробовать на нем свои чары. Правда, на самом деле ей больше нравился второй офицер, который за время всего путешествия то и дело бросал томные взгляды на Анну и поддержал ее, когда та поскользнулась. Высвободившись из объятий офицера, Анна извинилась и поблагодарила его, потому как только вульгарные девицы могут оказываться в объятиях незнакомцев.

Поприветствовав гостей, мать-настоятельница первым делом сообщила, что король не распорядился на счет содержания королевы, равно как и ее свиты, вплоть до того момента, когда государыня и ее девушки пожелают постричься в монахини. Последнее уточнение было встречено со стороны Энгебурги несгибаемым отказом, после чего мать-настоятельница сообщила, что все необходимое фрейлины смогут покупать у келарши, и велела последней показать дамам предназначенные для них кельи.

Вслед за свитой Энгебурги святые сестры доставили их вещи. Служащие на конюшне монахини приняли коней, другие повели отряд конвойных занять отведенные для них помещения.

До монастырской гостиницы, где должны были разместиться военные, вела ухоженная дорожка, выложенная битым кирпичом. По обеим сторонам ее росли фруктовые деревья, как бы образовывая симпатичную аллейку. Снег с нее постоянно сметался, так что на снежном фоне она выглядела почти красной. Точно такая же дорожка, но обсаженная шиповником и багульником, тянулась к монастырской церкви. Сейчас на ветках всех кустарниках лежали пушистые шапки мокрого снега, что предавало особую живописность пейзажу.

Сразу же за церковью направо тянулись грядки огорода, ровные, точно могилки, овощи и зелень отсюда шли сразу же на трапезные столы и в кухню для зимних заготовок. Слева от церкви были выстроены здания библиотеки, больницы и бани.

– Помяни мое слово, эн Бертран, запрячут этих красавиц в гнездо над пропастью. Как есть запрячут! – сокрушался впечатлительный Анри де Мариньяк. – Неделю мы здесь и больше ни на день не остаться. Такую мать-настоятельницу вовек не уговоришь. А что можно сделать за неделю?

– Неделя не малый срок. – Бертран ля Руж наматывал на палец локон, рассеянно глядя на башню, в которую только что монахини увели королеву и ее свиту. – Если все как следует обдумать, вполне можно что-нибудь и решить. Например, сказаться больными. Не станут же добрые монахини выгонять внезапно заболевших рыцарей?

– Ты мать-настоятельницу видел? – Анри де Мариньяк схватился за голову. – Она узницам в куске хлеба отказала. А нас так просто выгонит взашей и, как звать, не спросит. Гадина! А выгонит – так что, штурмом стены брать? На крыльях лететь? Я вот что думаю, любезнейший Бертран. Девушки у нашей королевы одна краше другой. А здесь их всех неминуемая смерть ожидает. Так что нужно все силы приложить, а голубиц сизокрылых из плена вызволить! Что до меня, то откроюсь тебе по чести. В жизни не видел девицы прелестнее, чем госпожа Мария Кулер, что переводчицей при королеве служит. Ради ее любви на все пойти можно.

– Неужто даже с холостой жизнью покончишь? – Бертран ля Руж рассмеялся, Анри де Мариньяк был известен меж служивой братии как закоренелый холостяк.

– А что в ней хорошего-то, в холостяцкой моей жизни?! – вопросом на вопрос ответил Анри. На фоне белого от снега монастырского подворья его орлиный профиль и смоляные длинные волосы казались еще более черными и чуждыми в этих местах. – Коли она скажет «да» – женюсь и никого не спрошу.

В этот момент приятели как раз входили в гостиницу, над входом которой красовалось выложенное разноцветными камешками распятье. Оба рыцаря замолчали, опасаясь, как бы монахини не расслышали их разговора и не доложили своему начальству.

Устроившись через некоторое время опять вдвоем в одной комнате, которую им выделили, и послав оруженосцев в трапезную за едой, они продолжили разговор.

– Я доподлинно знаю, что возле монастыря, где их прежде содержали, недавно нашли шесть обнаженных женских тел с отрубленными головами, – стараясь говорить тише, сообщил Анри де Мариньяк. – Это конечно же государственная тайна, но мой кузен Фернанд Мишле, что прежде служил сначала оруженосцем короля, а потом получил повышение, став хранителем печати, получил приказ провести дознание, покойниц обезглавленных самолично видел.

– И что же? – при упоминании о кузене барона Бертран ля Руж побледнел, невольно положив руку на рукоять кинжала.

– Фернанд говорил, что в городке, что недалеко от монастыря, у одного ростовщика вдруг в один день сразу же девять платьев женских иноземных, красоты необыкновенной, оказалось. Правда, все эти платья были ношены, три сильно испачканы кровью, так что хоть его и стирали, пятна остались… Мой кузен выяснил, что в ночь перед приездом короля в монастырь оттуда пропали девять девушек королевы. А потом, недавно, перед Вселенским собором в Компьене, куда спешно отвезли королеву, из монастыря вдруг неведомо куда делся начальник стражи господин Денье.

– И что значит вся эта чертовщина, эн Анри? – Бертран ля Руж сел на табурет, боясь слово пропустить из рассказа приятеля.

– Мой кузен допросил стражу, которая охраняла королеву в монастыре, один раз вежливо, другой с пристрастием. На третий эти голубчики начали сознаваться. Оказалось, что они подговорили девять девушек уехать из монастыря, пообещав доставить их к родителям в Данию, и убили всех – троих в монастыре и еще шесть в поле за деревней. Стражников, всех до единого человека, после таких показаний приказали повесить. Чтобы не болтали. А дело замять. Понимаешь, Бертран: все забыть! Словно ничего и не произошло! Словно шесть обезглавленных тел в поле – в порядке вещей. Словно это и не свита королевы Франции. Не знатные девицы, которые могли бы составить счастье знатнейшим людям страны!.. Эти стражники сознались под пытками, что уже после убийства девушек они получили приказ уговаривать оставшихся служанок королевы уехать в Данию, а когда это удавалось, стражники получали за работу деньги!

Я вот что думаю. Против королевы существует заговор. Кому-то выгодно, чтобы она совсем одна осталась. Без защиты, без близких людей, даже без языка. Тогда она…

Бертран порывисто поднялся и, приблизившись к другу, приложил палец к его губам:

– Ни слова больше, благородный Анри, я все прекрасно понял. Но и в монастыре могут быть уши. Поэтому я предлагаю вам свою руку. Объяснитесь с прекрасной Марией, и если она даст согласие на побег, я помогу вам вызволить ее из монастыря. Что же касается меня, я попытаюсь осуществить другой план, в который пока не стану посвящать никого. Простите мою вынужденную скрытность. Но, если вы возьметесь помогать мне в моей затее, вы не сумеете реализовать свою цель. И опять же – если поймают вас, когда вы будете вызволять из монастыря прекрасную госпожу Кулер, вас в худшем случае ждет разжалование. Что же касается моего плана – то цена провалу тут, мне думается, будет жизнь.

На следующий день, помывшись и надев поверх обычной одежды дорогой плащ, Бертран ля Руж явился на прием к королеве. Взволнованная Мария Кулер сделала вежливый реверанс, стараясь выглядеть по возможности безразличной, в то время как ее сердце так и норовило выпрыгнуть из груди.

«Ну это же надо! Наконец-то настоящая светская жизнь: рыцари, визиты, дамы королевы… Еще немного и под стенами монастыря Сизуин зазвучат песни трубадуров, а в саду прямо возле церкви будет устроен рыцарский турнир!» – Мария засмеялась своим мыслям. Рыцари поубивают друг дружку за честь лицезреть прекрасную Энгебургу, а ее, Марию Кулер, конечно же изберут королевой любви и красоты! Вот счастье-то! А затем барон Анри де Мариньяк сделает ей предложение, и они вместе уедут далеко-далеко в солнечную Гасконь, где нет противного короля Франции, нет лишений, одиночества и страхов, где будет только солнце, виноград и любовь!

Вприпрыжку она взлетела вверх по лестнице и, распахнув дверь в келью Энгебурги, сообщила ей о приходе рыцаря.

Нельзя сказать, что Энгебурга не ждала прихода золотокудрого Бертрана. Со вчерашнего вечера Мария Кулер прожужжала об этом ей все уши. Утром девушки вдруг ни с того ни с сего приготовили ей не обычное, а праздничное платье. Они уверяли, что все остальные наряды будто бы намокли от снега и теперь их следует высушить и привести в божеский вид. Так что ей едва удалось договориться о некоем компромиссе – достаточно простом, зато совершенно новом платье, которое Энгебурга приберегала на черный день.

Опасаясь, как бы рыцарь не заподозрил ее бог весть в чем, Энгебурга тоже нервничала, и уже совсем было отказалась принимать Бертрана ля Ружа, но девушки набросились на нее, треща о том, что негоже королеве Франции отказывать в аудиенции ни в чем не провинившемуся перед ней рыцарю. В конце концов Энгебурга сдалась, и явившейся на аудиенцию Бертран приклонил перед ней колено.

Стоящая за спиной у Энгебурги Мария не сводила восхищенных глаз с галантного кавалера, мечтая, что вот так же к ней явится прекрасный Анри де Мариньяк.

– Ваше Величество! – начал Бертран ля Руж. – Первым делом я хотел узнать, не утомила ли вас дорога? И будут ли какие-нибудь приказы к сопровождающим вас воинам?

Королева чинно отвечала на вопросы рыцаря, постепенно оттаивая. Эн Бертран нравился ей. Своими золотыми волосами и статной фигурой он немного напоминал короля, которого Энгебурга, несмотря ни на что, продолжала любить. Постепенно разговор перешел на тему стихов, и эн Бертран спел песенку, которую часто пела ему матушка.

Энгебурга слушала его, явственно представляя небольшой замок на склоне горы, богатые деревни вокруг, собственную винодельню, белый храм на холме и конюшню, где так любил бывать маленький Бертран. Живо она представляла себе народные праздники на большой поляне, когда крестьянки украшают себя цветами и ищут суженого. Как все это было прекрасно, как далеко от ее лишенной всяческих радостей жизни.

«Поехали, Энгебурга, в мой маленький замок! – звучала в душе королевы песня рыцаря. – Там будем мы счастливы, там будем любить друг друга! На что тебе корона Франции? На что не способный ни на что муж? В моем родном Труа ты подаришь мне прекрасных детей. Я буду совершать подвиги в твою честь, имя твое прославится в веках! А потом мы станем жить счастливо и умрем в один день! Что может быть прекраснее и возвышеннее истинной любви!»

Энгебурга вздохнула, благосклонно взирая на золотокудрого рыцаря и невольно вспоминая светленькую головку своего будущего ребенка, пригрезившегося ей по дороге во Францию. Стала ли она вдруг понимать французскую речь? Нет, но она прекрасно читала в душе смотрящего на нее с любовью молодого человека.

Аудиенция прошла быстро, Энгебурга и подслушивающие за дверьми девушки остались очень довольными.

Дни текли за днями неумолимо. Постепенно королева начала осознавать, что уже с нетерпением ждет визитов прекрасного Бертрана. Ее подруга и переводчица готовилась к отъезду. Энгебурга понимала, что Мария сделает по-своему, и не перечила ей больше.

– Прекрасная королева! – Бертран и Мария Кулер как-то вошли без стука в келью Энгебурги, остановившись у дверей и смиренно опустив головы. Она со сложенными на животе руками, он, нетерпеливо сжимая перчатки для верховой езды. – Завтра отряд должен отбыть из монастыря, – сказал Бертран. В голосе рыцаря слышались плохо сдерживаемые слезы. – Через пару дней я буду при королевском дворе, а потом… Если я хоть что-то могу сделать для вас, не имеет значения, потребуете ли вы рыцарский подвиг или какую-нибудь мелочь. Я готов безоговорочно подчиниться любому вашему приказу.

Энгебурга стояла спиной к рыцарю, до боли сжимая пальцы. «Еще немного, еще одна просьба со стороны златокудрого Бертрана, и я сдамся. Забуду про долг и честь. Сделаюсь презираемой всеми женщиной, притчей во языцех. Но буду счастлива!.. Стоп! – одернула сама себя королева. – Вот тот камень преткновения, тот предел, перейти за который невозможно».

Ведь если Бертран похитит ее из монастыря, презираемой будет не только Энгебурга, но и он. Быть может, уже через несколько месяцев после их исчезновения Филипп отправится штурмовать замок несчастного рыцаря. Когда муж терпеть не может своей жены, спит и видит, что та подохнет, избавив его от данных обетов, это еще не означает, что он согласится разделить ее с кем-нибудь другим. В таком случае Энгебурга и Бертран сделаются преступниками, а он, обманутый муж, приступит к справедливому мщению».

Энгебурга мысленно поблагодарила творца за то, что тот просветил ее разум и помог выстоять в этом нелегком сражении.

– Быть может, вы хотите, чтобы я передал что-нибудь Его Величеству, отправился к вашему брату или в Ватикан к святейшему отцу?

– Я думаю, моему мужу будет неприятно читать мои письма.

Мария передала Бертрану сказанное королевой.

– Что касается Рима, то пусть этим займется мой брат. Думаю, он уже предпринимает необходимые шаги для того, чтобы вызволить меня. А раз так, нам остается только одно. Ждать и молить Бога о снисхождении.

– Передайте прекрасной королеве, что в любом случае я останусь ее рыцарем, ее покорным слугой и данником. Я сделаю все, что будет в моих силах, для того чтобы вызволить прекрасную госпожу. Позвольте мне скакать в Данию. Напишите письмо к королю Кануту, я доставлю его. Чтобы через год или два явиться к вам за следующим приказанием. Ибо вся моя жизнь без остатка теперь принадлежит вам. – Он встал на одно колено, и Энгебурга, подойдя к нему, сняла с пальца перстень с розовым камнем и, надев его на заранее приготовленную Марией ленту, надела на шею Бертрану, посвящая его в рыцари любви.

Когда за прекрасным Бертраном закрылась дверь, королева рассеянно взяла в руки веретено и принялась прясть. Ее примеру не без удивления последовала и госпожа Кулер. Какое-то время обе молчали.

– Я тут от нечего делать начала сочинять сказку, хочешь послушать? – не отрывая взгляда от нити, безразличным тоном поинтересовалась королева.

– Конечно. Помнится, в замке вашего августейшего брата вы нередко рассказывали нам сочиненные вами сказки. – После визита Бертрана Мария никак не могла вновь перейти на более доверительное общение, продолжая поддерживать официальную форму разговора, принятую во дворце.

– Слушай. В одной стране в один прекрасный день произошло странное событие. Люди увидели незнакомую девушку, которая шла краем моря.

– Она была молода и сказочно прекрасна?! – захлопала в ладоши Мария.

– Да, но это не самое удивительное. Она была одета в дорогое платье, ее запястья утяжеляли драгоценные браслеты, в ушах светились длинные серьги, грудь украшали рубины и изумруды. В ее черных волосах блестела золотая сетка, приколотая великолепными дорогими заколками, из-за которых казалось, что на ней надет ослепительно-золотой шлем. И шла она совсем одна, без охраны, без родителей, без свиты. Никто не знал, откуда она и куда держит путь.

Поняв, что это не обычная смертная, люди поспешили к своему королю и рассказали ему о прекрасной девушке. После чего король велел запрячь своего самого красивого и быстрого коня и поспешил на берег, где догнал девушку, и так пленился ее красотой, что сразу же предложил ей сделаться его женой – прекрасной королевой этой страны.

А пока говорил король, к девушке подошел молодой и прекрасный рыцарь, красивее которого не было на всем белом свете. Дав высказаться своему сюзерену, он упал на колени перед незнакомкой, предлагая ей свою любовь и свою верность.

– Ну и нужно выбрать рыцаря. – Мария отбросила работу и, подскочив к Энгебурге, горячо обняла ее. – Выбирай любовь, прекрасная моя королева! На что нам эти короли, которые не умеют держать слова! Любовь. Только она правит миром! Это сказал мне мой Анри. А он знает толк в любви…

се в монастыре завидовали прекрасной Марии Кулер, готовящейся в самое ближайшее время сделаться баронессой де Мариньяк. Понимая, какой урон нанесет ее положению в монастыре да и вообще во Франции отъезд переводчицы, Энгебурга лихорадочно думала, какой шаг ей следует предпринять.

Самым простым было конечно же запретить увозить Марию. Бертран ля Руж, несомненно, поставил бы Анри де Мариньяка на место. Но таким образом Энгебурга нажила бы себе врага в лице лишенной счастья девушки и пошатнула свои позиции в отношении других разделяющих с нею вынужденное затворничество фрейлин.

В конце концов Энгебурга решилась поискать себе другого переводчика и учителя. Будучи королевской дочерью, она была достаточно хорошо образованна – знала латынь и немного говорила по-немецки. Поэтому она вышла из своей башни и, зябко кутаясь в меховую накидку, не остановленная никем, прошла через монастырский двор.

Пройдя мимо заваленного снегом огорода, королева оглядела здания бани и больницы со знаменитым траво-хранилищем, примечая работающих во дворе монахинь.

Кто-то очищал с дороги снег, кто-то таскал воду или дрова. Королева прошла еще немного, присматриваясь к лицам святых сестер и размышляя, с кем из них ей следует завести разговор.

Незаметно дорожка вывела ее к церкви, за которой белели увенчанные снежными шапками могильные кресты. Перекрестившись и стряхнув снег с туфель, Энгебурга вошла в церковь и предалась там жаркой молитве… Через некоторое время она поднялась с колен и, приметив у стены престарелую монахиню с добрым лицом, подошла к ней, обратившись на латыни. Она спросила, не может ли кто-нибудь из святых сестер помочь ей выучить французский.

Бабка пошамкала губами, пытаясь что-то произнести, но, должно быть, этот язык был известен ей лишь в применении к молитвам. Зато речь королевы была услышана молодой послушницей, которая поманила Энгебургу за собой, и вскоре обе женщины оказались в монастырской библиотеке, где за массивным столом сидела толстая, точно квашня с вытекшим тестом, баба.

Когда Энгебурга повторила вопрос, толстуха недовольно подняла глаза и, отослав послушницу, разрешила королеве сесть.

– Разумеется, я знаю латынь и могу обучать французскому. Только отчего, госпожа, вы решили, что я стану этим заниматься? И недосуг мне. Мать-настоятельница велела ветхую книжицу переписать. Вот и тружусь дни напролет, спины не разгибая. – Баба облизала толстые губы, вопросительно уставившись на Энгебургу.

– Помоги мне, добрая женщина. Я заплачу. – Энгебурга подбирала слова, боясь, что ее несовершенная латынь испортит все дело.

– Заплатишь? А куда я деньги твои понесу? Много ты здесь видела лавок? Все одно – придется отдать матери-настоятельнице. Монахиням иметь деньги или любое другое имущество не положено. Так и знай. – Она снова склонила голову к потемневшим от времени страницам, близоруко вычитывая почти исчезнувшие буквицы.

– Но, может, не деньги, так вещи… Возьмите мою накидку, матушка. В библиотеке холодно. – Королева зябко поежилась.

– Ни денег, ни имущества не положено, – не поднимая головы, уточнила баба. Тоненькое перышко в ее руках скользнуло в чернильницу и, выпрыгнув оттуда, заскрипело на бумаге.

– Я королева Франции! – Энгебурга выпрямилась. – Монастырь находится в Турнэ, а Турнэ на территории Франции! – попыталась она атаковать служительницу Господа.

– Монастырь стоит на пожалованной ему земле. На своей земле, на монастырской. И здесь король не властен, а ты, я слышала, и не королева-то вовсе. Так, горемычная узница. Потому как, будь ты королевой, жила бы ты во дворце. Или не так?

Энгебурга закусила губу.

– Мать настоятельница разрешает нам покупать еду за деньги. Может, если нельзя никакого имущества и денег, вы бы согласились, чтобы я брала для вас что-нибудь из съестного? – неуверенно предложила она.

Внушительные габариты монахини говорили о любви своей хозяйки покушать.

– Грех чревоугодия еще никто не отменял, – не глядя на Энгебургу, пробурчала монахиня, было видно, что она действительно увлечена своим нелегким трудом. – Попроси мать настоятельницу, может, она прикажет мне… – неожиданно подсказала толстуха.

– Мать настоятельница ради меня пальцем не пошевельнет, – отмахнулась Энгебурга и направилась к дверям.

– Эй, стой, королева! Как там тебя! – Толстобрюхая монахиня поднялась, откладывая перо. – Ты, поди, не только говорить на латыни можешь, а и читать обучена.

– Ясное дело, обучена, – удивилась в свою очередь Энгебурга.

– А раз читать обучена, можешь почитать мне, что здесь написано. А то глаза с годами подводят, а текст уж больно мудреный попался. Намучилась я с ним. А мать настоятельница знай твердит одно: «Ты, Катерина, всю жизнь для монастыря книги переписывала, тебе дело это и продолжать».

Энгебурга села рядом с монахиней и, зябко кутаясь в меховую накидку, начала медленно читать. Мать Катерина с довольным выражением лица записывала за королевой, время от времени останавливая ее и переспрашивая написание того или иного слова.

Когда колокол позвал сестер к молитве, Катерина одолела четыре страницы, а Энгебурга записала для себя названия французских букв и их звучание, а также с десяток слов, которые к завтрашнему дню обещала Катерине выучить.

Весьма довольная собой королева вернулась в покои, где уже дожидалась ее заплаканная Мария.

При виде своей королевы девушка вдруг кинулась к ее ногам, рыдая во весь голос.

– Что случилось, Мари? – Энгебурга попыталась поднять подругу, но та не слушалась, так что королеве пришлось сесть рядом с ней на пол. – Неужели Анри оказался бесчестным человеком и не забрал тебя, как обещал, отказавшись жениться? Может, ты узнала что-нибудь страшное? Письмо от короля?

– Я никуда не поеду! – выла Мария. – Никуда от тебя, Энгебургочка моя, подруга единственная. Не поеду, хоть режьте меня!

– Почему не поедешь? – изумилась Энгебурга.

– Не могу я черной изменой за добро твое платить! Сказано – вместе, значит, вместе! До последнего вздоха. До самой наипоследней минуточки!

– А Анри, как же он? Ты же обещалась? – Энгебурга встряхнула подругу. – Разве ж так делается? Он ведь, поди, уже все распланировал. Где да что будет. В какой церкви венчаться. Друзьям рассказал, гонца домой отправил, чтобы родственники к свадьбе готовились. А потом, что если ты вдруг беременна! Ты о ребенке подумала?

– Не беременна я. – Мария утерла рукавом слезы. Ее распухшее покрасневшее личико выглядело трогательным и каким-то невероятно нежным. – А Анри я по-настоящему люблю. Но только не дело ведь это – ради своей любви друзей предавать. А ты мне не просто королева, а наилучшая подруженька. В общем, решено. Если ты отказалась с эн Бертраном бежать, я тоже отказываюсь. Эн Бертран через год или два к тебе приедет, и Анри мой, если любовь его не остынет, с ним пожалует. А тогда мы уже все и решим. Либо король тебя к себе вернет, а мы с Анри станем тебе верными слугами. Либо ты здесь останешься, а я с ним в Гасконь отправлюсь. Либо вместе нам, – она снова заплакала, – узницами монастырскими век вековать!..

Меж тем весьма раздосадованный своим двойственным положением Филипп Август издал указ, согласно которому жители Франции должны были считать его брак с королевой Энгебургой расторгнутым святой церковью. Одновременно с этим министры двора получили приказ найти королю красивую, богатую и достойную во всех отношениях невесту.

Но так получилось, что скандальная история с сидящей под замком королевой Франции оказалась проворней королевских послов. Она пролетала сотни миль, для того чтобы рассказать всем и вся о несчастной страдалице, безвинно осужденной на безвременное заточение в монастыре Сизуин. На улицах крупных городов народ распевал историю прекрасной королевы, единственным недостатком которой была злая судьба да бессильный и глупый супруг. Так что когда девушка не хотела выходить замуж за просящего ее руки жениха, она пеняла родителям, что судьба ее с нелюбимым мужем будет не менее страшной, чем у французской королевы, и, как только жених заберет ее приданое, она сама сделается ему не нужной.

Подробностей ужасного заточения королевы Франции добавили вернувшиеся на родину фрейлины – из тех, кого отправлял домой сам Филипп. Это они, упав к ногам Канута VI, поведали обо всех несчастиях, выпавших на долю датской принцессы. Девушки были свидетелями произошедшего, и поскольку полученные от них сведения при всей их нелицеприятности не отличались одно от другого – им поверили. Взбешенный наглым поведением Филиппа Августа, Канут отослал послов во все королевские дома Европы с единственной целью – рассказывать о страданиях подлинной королевы Франции и просить помочь ему заступиться за несчастную Энгебургу перед Римом. Сам Канут VI отправил двух своих послов в Ватикан к папе Целестину III.

Будучи осведомленными о Вселенском соборе во Франции, собранном 5 ноября в крепости Компьене, для того чтобы развести королевскую чету, имея на руках все необходимые в таких случаях документы, послы Канута VI взялись за дело. Они доказали понтифику, что единственный аргумент французского монарха, о том что мать Энгебурги Софи Рюрик якобы находилась в кровном родстве с Изабеллой де Эно, – чистой воды вымысел. Тщательно рассмотрев все обстоятельства дела, папа римский был вынужден признать решение о расторжении брака недействительным, о чем незамедлительно возвестил Филиппа II. Это была настоящая победа!

Счастливые своим успехом послы отправились в обратный путь, но по дороге внезапно были настигнуты боевым отрядом, идущим без всяких знамен и гербов. Представившись подданными французского короля, командующие отрядом офицеры велели связать послов и отобрать у них документы, полученные от папы Целестина III. Все слуги и охрана, находящаяся при послах, были перебиты, а сами послы доставлены во французскую тюрьму.

Тем временем пришел ответ из Германии от немецкой принцессы, руки которой просил Филипп II. Ответ надменной красавицы поразил короля в самое сердце. «Ваше Королевское Величество! – писала германка. – Европа невелика, от Франции до Германии рукой подать. Так что не удивляйтесь, что я прекрасно осведомлена о том, как вы обошлись с сестрой датского короля. Поэтому я никогда не стану вашей женой и, воспользовавшись своим влиянием, постараюсь предостеречь вашу следующую жертву, кем бы она ни была».

Привезший это дерзкое письмо посол уверил своего государя, что, едва вручив его, принцесса сообщила о своем решении выйти замуж за герцога Саксонии, давно добивающегося ее руки.

– Что ж! Эта дура не пожелала стать королевой, ради того чтобы унизить себя до положения герцогини! – с деланным весельем рассмеялся Филипп II. – Поищите мне другую, которая понимает, что выходить замуж следует за того, кто стоит выше тебя, или, по крайней мере, является ровней. Отправьте посольство в Англию к принцессе Жанне, сестре короля. Я слышал, эта дама весьма куртуазна и очаровательна. Думаю, вскоре у нас будет новая королева. Сама красота и утонченность, она начисто сотрет память о датской ведьме.

Но и в Англии не нашлось «дуры», согласившейся на участь королевы Франции.

«Передайте своему королю, что я предпочитаю стать счастливой графиней Тулузы, нежели несчастной королевой Франции, которую опять либо выгонят на паперть к нищим и прокаженным, либо запрут в монастыре! Нет! Быть королевой Франции – слишком опасное занятие для любой девушки, тем более для особы королевской крови, привыкшей к иному обращению, нежели к тому, что предлагает ваш король. А посему пусть поищет себе жену среди простолюдинок, потому как ни одна уважающая себя дама благородного происхождения не станет женой человека, так обращающегося с женщинами, которому и Рим отказал в разводе!» Это послание Филиппу II, разумеется, не было передано. Послы ограничились лишь сообщением о том, что королю отказано, а Жанна Английская отбыла к своему жениху в Тулузу.

Граф Тулузы был богаче короля Франции, а значит, этот брак ни коем образом не мог унизить достоинство английской принцессы. Однако Филипп Август воспринял это известие как явное оскорбление, потому что на этот раз ему предпочли уже не герцога, а графа. Тогда король Франции попросил через послов руки герцогини Трипольской – но его ждал тот же результат.

Крылатая фраза, брошенная Жанной Английской о том, что быть королевой Франции слишком опасное занятие, быстрее датских послов облетела все королевские дворы. Так что никто из монархов не решался отдать дочерей в Страну белых лилий, сетуя на то, что такой брак равносилен предложению умертвить собственное дитя. Одновременно с тем никто не хотел ссориться с Филиппом II. Поэтому, едва только приезжали послы короля Франции, члены королевских фамилий и высшая знать всех стран сразу же стремились спешным образом выдать своих дочерей замуж.

Считая, что во всех его бедах виновата единственно королева Энгебурга, Филипп Август потребовал немедленно отправить гонца в монастырь с приказом к матери настоятельнице заставить Энгебургу и ее свиту выполнять самую тяжелую черную работу, которая там только найдется. Он собирался мучить королеву до тех пор, пока та не согласится на развод или не умрет, сделав его вдовцом.

За год упорного поиска невесты Филипп II по-настоящему отчаялся когда-либо жениться вновь. Теперь его письма к иноземным принцессам сделались грубыми и вызывающими. Принцессе Фландрии, например, Филипп Август написал, что так и быть, согласен жениться на ней, при условии, если она не страшна как смерть! Принцесса не удостоила грубияна ответом.

После отъезда из монастыря отряда Бертрана ля Ружа, двери Сизуина были закрыты для посетителей, желавших поговорить с опальной королевой. Даже приехавший утешить ее в изгнании епископ Турнэ не был допущен к страдающей в застенках, но, остановившись в монастыре, он собрал о королеве Энгебурге и ее свите достаточные сведения, для того чтобы написать об услышанном и увиденном архиепископу Реймса:

«…Только Господь Всемогущий в мудрости своей может судить, виновна ли королева Франции перед Его Величеством королем Филиппом II. Я же не могу не поделиться с вами ужасной картиной страдания опальной королевы, которая доведена до предела отчаяния и несчастий. Будучи поставленной Господом над народом Франции, королева вынуждена покупать себе еду, продавая посуду и вещи своего гардероба, чтобы не умереть с голоду самой и позаботиться о своей малочисленной свите.

Она смиренно работает в библиотеке и берет на себя любую, даже самую тяжелую и грязную работу, которая занимает почти все ее время. Просыпаясь, Энгебурга отправляется в церковь, где молится беспрерывно с утра до полудня, обливаясь слезами. После чего скудно питается от монастырской кухни и отправляется в окружении своих девушек на работу.

У нее нет времени на забавы и увеселения, к которым она привыкла. После работы она снова отправляется в церковь, где продолжает страстно молить Бога. Но о чем молит опальная королева? Нет, не о том, чтобы король вернул ее во дворец и жил с ней почтенно, как подобает жить с женой. Не о себе печется несчастная королева, а единственно о здоровье, благополучии и спасении ненавидящего ее короля!»

Через монахинь Энгебурга сумела, однако, если не встретиться с епископом, то хотя бы передать письмо, которое она собственноручно написала своему брату королю Дании, и хоть читать чужие письма великий грех, епископ вскрыл послание Энгебурги и прочитал, орошая его слезами.

«Скоро мои прежде такие белые ноги утратят свою былую красоту, потому что дни и ночи я простаиваю на коленях, молясь Всемогущему Богу и сыну его. Мои руки уже не похожи на руки королевы, они потемнели и огрубели от беспрестанной работы, – писала Энгебурга королю Дании. – Любезный брат! Прости свою сестру, но, должно быть, нам уже не суждено увидеться более. Потому как эта жизнь убивает меня и с каждым новым днем я ощущаю приближение смерти. Да хранит тебя Господь! Да хранит Господь Данию! Да хранит Господь в милости своей и всепрощении Францию, которую я люблю, несмотря ни на что.

После нашего приезда в монастырь Сизуин, что в Турнэ, от простуды умерла самая юная из моих фрейлин несравненная Гертруда Миллер. Должно быть, ты еще помнишь эту белокурую красотку, почти девочку. Бедная моя подружка, царствие ей небесное.

Добрались ли до дома тайно уехавшие из моего первого заточения девять девушек: Анна Кельвин, сестры Изабелла и Летиция Гюслен, Анна Тиллер, Катарина Шварцкоф и Маргарита Медисон, Берта Краус, Марта фон Верлен и конечно же Грета фон Баден, о которой я по известным вам причинам особенно пекусь? Добрались ли те двадцать, которых отпустил король? О них тоже молюсь я. Если они погибли – в том есть и моя вина. Получается, что именно я везла их сюда на погибель.

Теперь я вынуждена работать, словно обыкновенная послушница. Монахини уговаривают меня принять постриг. По их словам, Сизуин может быть не последней и не самой страшной моей тюрьмой. Ведь король, должно быть, осерчал на меня после Вселенского собора. Я слышала, что нас так и не развели. Правда ли это? Неужели я все еще жена Филиппа Августа? Все еще королева Франции?

Кроме работы я каждый день учу французский язык и уже довольно сносно понимаю, но еще плохо умею изъясняться сама. Раньше я ведь больше всего боялась того, что мне не удавалось поговорить с моим мужем. Но теперь, если, конечно, король соблаговолит, я уже могу ответить на его вопросы или спросить о чем-нибудь сама. Ну почему я не удосужилась выучить французский до свадьбы? Как бы это упростило мою жизнь!

Любезный брат, больше лишений и тяжелой работы, больше потери свободы и разлуки с вами и моими подругами я скорблю о том, что оказалась оболганной в глазах моего мужа и повелителя. Здесь, в монастыре, я наконец услышала о причине моего заточения, о которой не могу не рассказать вам. Оказывается, мой муж обвиняет меня в том, будто я околдовала его!

Кто те злые люди, посмевшие внушить ему такие мысли?! О них я тоже должна молить Господа, чтобы Он смилостивился над ними, ибо не знают что творят!

Дорогой брат! Не уверена, дойдет ли до тебя это письмо. Я пишу его вслед за множеством других, которые, орошая слезами и покрывая бесчисленными поцелуями, отправляла уже тебе. Мучениям моим, по всей видимости, не видно еще конца. Но жизнь продолжается, а это значит, что я не сделала еще всего, что хочет от меня Господь.

Остаюсь твоей преданной сестрой,

Энгебурга. Королева Франции».

В это время в тюрьме крепости Компень в который раз судьи допрашивали рыцаря королевы Бертрана ля Ружа. За несколько месяцев лишений и истязаний он почти полностью утратил прежнюю красоту и привлекательность.

Снова и снова его поднимали к потолку за выкрученные руки, снова били хлыстом и оставляли на ночь голого в холодном подвале. Но все это было безрезультатно, и за несколько месяцев палачи не сумели вытянуть из верного Бертрана показаний отличных от тех, что тот дал своему хозяину Фернанду Мишле сразу же после приезда.

Бертран не изменил своих показаний, продолжая твердить одно и то же: да, хранитель королевской печати Фернанд Мишле, председательствующий ныне среди участвующих в допросах судей, поручил ему совратить или похитить из монастыря королеву Энгебургу. Бертран признавал, что невольно увлекся красотой и грациозностью означенной дамы, но какой же добрый рыцарь не желает хотя бы раз изнасиловать королеву Франции?! Да, он был готов выполнить эту миссию, но подвела добродетель королевы. Везде рядом с ней были ее фрейлины, а за дверями кельи королевы неусыпно дежурили ворчливые монахини. Пробраться в такой ситуации в постель Энгебурги было нереальным уже потому, что, даже если бы рыцарь и справился с женской охраной, Энгебурга все равно собрала бы достаточно свидетелей, которые бы признали, что он, Бертран ля Руж, действовал силой. А следовательно, Энгебурга считалась бы жертвой, а не преступницей. По этой же причине он не сумел увезти королеву силой.

– Передайте моему господину, что я готов попробовать повторить ранее сделанные попытки, но пусть он, по крайней мере, сделает возможным встречаться с королевой с глазу на глаз, – кричал, теряя сознание на дыбе, Бертран. – Пошлите ей фальшивое письмо о том, что папа благословил развод, чтобы она не чувствовала себя скованной брачными узами. И тогда я с радостью выполню возложенное на меня поручение! Или пусть сам мессен Мишле отправляется к Энгебурге. Пусть убедится, что затащить ее в постель при таких условиях так же невозможно, как склонить кого бы то ни было к блуду посреди рыночной площади, кишащей народом!

Любые поползновения судейских добиться от Бертрана подтверждения того, что не только он, но и Энгебурга воспылала к нему страстью, были встречены со стороны рыцаря неизменным отпором. Но, когда Бертран понял, что от него ожидают в таком случае признать, что интимная связь с Энгебургой невозможна из-за природного уродства или проклятья, наложенного на королеву, рыцарь дал показания, что безумно желал обладать королевой. У него просто не хватило времени и возможностей для достижения этой цели.

Ни словом на допросах не обмолвился Бертран о своем друге Анри де Мариньяке. Впрочем, Фернанд Мишле и не настаивал на том, делая вид, что молодого гасконца будто вовсе не было в отряде ля Ружа.

Только через четыре месяца допросов и пыток Бертран был избавлен от истязаний и брошен в темницу, где вскоре о нем благополучно забыли.

Через девять месяцев после отъезда из монастыря отряда Бертрана ля Ружа Мария Кулер родила мальчика, которого окрестила в честь отца – Анри. Ей было позволено кормить ребенка грудью, но через год мать настоятельница потребовала отдать маленького Анри приемным родителям. Не помня себя от горя, Мария простаивала часы напролет на коленях перед кельей матери настоятельницы, умоляя ее оставить дитя с ней, но ничего не помогало.

Однажды Энгебурга заметила, как Мария с Анри на руках поднималась на башню, и, почувствовав недоброе, поспешила следом. Не заметив королеву, Мария подошла к краю смотровой площадки и, закрыв глаза ребенку, собралась шагнуть в пропасть. В последний момент Энгебурге удалось оттащить подругу, повалив ее и Анри на пол.

– Зачем мне жить?! – стонала Мария, прижимая к груди орущего от страха малыша. – Барон обещал вернуться через год или два, но, когда он приедет, что я скажу ему? Как я берегла его первенца? Как я смогу оправдаться перед ним?! Какая я мать, если позволяю увезти свое дитя?!

– Ему будет вдвое горше, если, приехав, он не найдет ни тебя ни маленького Анри. – Энгебурга нахмурила брови. В душе она считала себя виновной в том, что Мария не уехала с Анри де Мариньяком. Теперь бы та уже была баронессой, а ребенок не рос бы незаконнорожденным.

Энгебурга понимала, что Мари уже давно перестала быть только ее смиренной подданной, ее фрейлиной, переводчицей и преданной служанкой. Мария была ее лучшей подругой, а подругам сложно приказывать. Мари может повторить попытку самоубийства, и тогда уже на совести Энгебурги будет сразу же две смерти. А самое худшее, что ни Мария, ни ее сын не попадут в рай! Поэтому Энгебурга не спешила уговаривать Марию Кулер, изменить решение и подчиниться приказу матери-настоятельницы. Да и что ей, Марии, скажешь? Будешь пугать геенной огненной? Но разве ее жизнь на этой земле не подобна аду? Попробуешь упрекнуть в измене клятве? В том, что она, Энгебурга, не протянет без своей переводчицы? Но Мария прекрасно знает, что королева уже довольно сносно говорит по-французски. Начнешь заклинать дружбой?..

Оставалось последнее – сказать, что барон не может приехать за ней из-за творившихся в стране беспорядков. Несмотря на то что королева жила в заточении, она прекрасно знала, что неурожай прошлого года, произошедший из-за ураганов и ливней, теперь обернулся голодом. Что цены на еду увеличились в несколько раз, а в некоторых городах стало невозможным купить такие обычные вещи, как зерно, масло, соль и вино. Вместо хлеба ели лепешки, сделанные из виноградного жмыха вперемешку с толчеными корнями, вместо мяса – падаль.

Все это привело к вымиранию от голода и вспыхнувшим эпидемиям целых деревень. Оставшиеся в живых уже не могли рассчитывать на урожай со своих хилых участков, отправляясь разбойничать по дорогам. И Мария и Энгебурга постоянно видели толпы крестьян из Бувина и горожан из Турнэ, приходивших в монастырь к мессе, которые не могли уже передвигать свои опухшие от голода тела. Прихожане валялись у ворот монастыря дни и ночи напролет, ожидая раздачи подаяний, производившейся в час пополудни.

Мария не могла не видеть всего этого, так же как не могла не знать и того, что у Энгебурги и ее свиты едва хватает денег для того, чтобы покупать себе самое необходимое. Но в состоянии ли она была понять, что при всем своем желании добраться как можно скорее до монастыря Анри де Мариньяк может попросту застрять где-нибудь на пути к нему, задержанный теми же разбойниками? Его могли спешно вызвать на юг Франции, в родовое поместье, где требовался хозяйский догляд. Наконец, он продолжал служить французскому королю, который в столь сложных обстоятельствах мог не отпустить его в Сизуин.

Энгебурга посмотрела на притихшую Марию и вдруг с тоской в голосе произнесла:

– Иди с миром, дорогая. Никто не отберет от тебя маленького Анри. Обещаю тебе это. Иди и не греши больше! Скоро гость дорогой явится за тобой. Увезет тебя в свои палаты, в земли далекие, туда, где солнце, виноград да сладкое вино. Где девушки поют песни и танцуют с цветами в волосах. Иди, Мари, готовься к отъезду. А я за тебя Господу помолюсь! – Эта речь стала неожиданной не только для выслушавшей ее в полном молчании Марии, но и для самой Энгебурги. Словно и не она произносила слова, а кто-то говорил ее устами.

Сделав неровный книксен, Мария убежала в келью, не переспрашивая ни о чем королеву и сообщая всем и каждому, что очень скоро за ней явится барон Анри де Мариньяк, так что ей нужно спешно собираться в путь дорогу.

Энгебурга же посидела еще какое-то время на башне, слушая свое сердце и глядя вдаль. Слова привычной молитвы складывались сами собой, словно идущая откуда-то издалека знакомая песня.

Энгебурга отбила земной поклон в сторону заходящего солнца, как вдруг на дороге, ведущей к аббатству, показался небольшой отряд. С замиранием сердца королева вглядывалась в фигурки всадников, силясь разглядеть какой-нибудь герб… И лишилась чувств, когда перед воротами монастыря замаячили лилии французской короны и разящая пантера барона де Мариньяка.

Прошло еще два года, и счастье неожиданно улыбнулось Филиппу II – из Мерании пришло письмо от сестры герцога Оттона о том, что его сестра, прекрасная Агнесс Меранская, согласна стать женой короля Франции.

Тут же в Меранию были отправлены послы, которые договорились о приданом герцогини и удостоверились в ее красоте и привлекательности. На самом деле радовало одно то, что герцогиня нисколько не походила на ненавистную королю Энгебургу. У Агнесс золотые волосы спускались ниже талии подобно драгоценной накидке, а прелестные зеленые глаза смотрели на мир весело и игриво. Она была резва точно козочка и очень куртуазна.

После заключения брачного договора приданое погрузили в кареты, а за Агнесс скакали на конях трубадуры, славящие красоту меранской герцогини. Компанию им составляли прелестнейшие дамы из свиты будущей королевы, грациозные и очаровательные. Вся эта радостная кавалькада была разукрашена цветами и лентами. Вокруг нее стояло благоухание изысканных духов, неслись песни и музыка.

Нежный июньский ветерок постоянно соблазнял разбивать лагерь на берегах рек и в полях, на пахучих травах которых так приятно устраивать пикники или слушать сказки у костра. Впрочем, прекрасная Агнесс не собиралась слишком часто предаваться играм и веселью с сопровождающим ее кортежем. Сердце герцогини билось предчувствием новой любви и честолюбивых планов превратиться из герцогини богом забытой Мерании в королеву прекрасной Франции.

Давно прошло то время, когда она выводила сорок очаровательных комнатных собачек на прогулку или целовалась за портьерами со смазливыми пажами. Агнесс исполнилось уже двадцать четыре года. Однажды она уже побывала замужем и благополучно овдовела. После чего брат разрешил ей иметь любовников – с тем условием, чтобы о ней не шла дурная молва, в противном случае он будет вынужден отправить ее в монастырь. Агнесс и сама не собиралась марать свое имя и встречалась лишь с теми рыцарями, в чести и преданности которых не сомневалась. Какое-то время ее любовные похождения действительно тщательно скрывались. Но однажды все сгубил нелепейший случай.

В одну из ночей возлюбленный герцогини вознамерился явиться к ней без зова. Он привычно взял в саду лестницу садовника и, приставив ее к балкону любимой, полез вверх. Кто же мог знать, что в этот самый момент тетка герцогини, старая и страшная как чума, приехавшая к племянникам погостить и устроившаяся в комнатах этажом ниже герцогини, вздумает проснуться, разбуженная странными звуками за окном? Увидев лестницу, старая грымза возомнила, что галантный кавалер лезет к ней, и на радостях распахнула ставни, по случайности сбив прислоненную к ним лестницу. Рыцарь упал на землю и сломал себе ногу.

На крики перепуганной тетушки сбежался весь двор, рыцаря поймали. Представ перед герцогом Оттоном, он был вынужден признать себя позорным вором, дабы не выдать тайну своей любви и не опозорить герцогиню. Герцог простил рыцаря, велев лекарю залечить его раны и согласившись признать происшествие кошмарным недоразумением.

Но тут за дело взялась мерзкая тетушка. Та вдруг рухнула на колени перед своим племянником, сообщив ему, что ночью прекрасный рыцарь лез в ее окно, дабы предаться с ней неистовой страсти. Посему она будет считать себя обесчещенной до того времени, пока герцог не устроит ее бракосочетание с полюбившимся ей кавалером.

Поняв, что ему грозит, и не выдержав вида кошмарной дамы, рыцарь сдался и открыл герцогу всю правду. Таким образом, Агнесс чуть не угодила в монастырь, но буквально в последний момент произошло чудо – ко двору Оттона Меранского явились послы короля Франции. Разумеется, Агнесс дала незамедлительное согласие, одним изящным жестом спасши себя от монастыря и сделавшись королевой Франции.

Филипп II получил согласие прекрасной Агнесс Меранской стать его супругой в один и тот же день с приездом послов из Ватикана, привезших совместный протест короля Канута Датского и папы Целестина III по поводу бесчеловечного отношения к Энгебурге Датской. В своем письме Канут VI угрожал зятю войной, а папа римский намекал на церковное наказание, которому вместе с мятежным королем может подвергнуться и вся Франция. Но что могли сделать угрозы там, где Филипп Август усматривал начало новой любви?

Конечно, герцогиня Меранская была не самой выгодной партией для короля Филиппа, но, в конце концов, за три года безрезультатных поисков она стала единственной женщиной, согласившейся на брак. Кроме того, привезшие ее согласие послы утверждали, что будущая королева сказочно красива и очаровательна. Так что король не внял предостережению папы, оставив положение Энгебурги без изменений.

Тем временем приближался день приезда невесты короля. На этот раз местом встречи король выбрал крепость Компень, где в это время размещался двор, а сам Филипп Август принимал клятву верности от графа Фландрии. Город украшали знамена и свисающие с домов полотнища с вытканными на них лилиями. Снова было множество цветов и вельмож, приехавших специально для лицезрения первой встречи короля с королевой. Снова улицы были в буквальном смысле слова запружены празднично одетой толпой, каждый человек мечтал первым увидеть новую супругу короля.

Агнесс ожидали только к концу недели, но ее кортеж стал заметен с главной городской башни уже в четверг. Тут же послали возвестить о приезде невесты короля. Филипп Август остановил совещание и вышел на встречу с герцогиней.

Королю шел тридцать второй год. Он был высок, хорошо сложен, и несмотря на то, что рано начал лысеть, он оставался достаточно красивым мужчиной, с голубыми глазами и весьма статной фигурой. Увидев его, Агнесс приятно удивилась, король показался ей сильным и страстным.

Агнесс тоже понравилась Филиппу, так что он тут же влюбился в ее рыжие длинные волосы и зеленые глаза. Изящная и веселая, она двигалась с легкостью юной феи. Ее легкое белое платье с золотой ниткой казалось переполненным солнечным теплом. Золотые нити были вплетены и в прекрасные шелковистые волосы герцогини, от чего та казалась сотканной из солнечного света. Весьма довольный красотой и обаянием невесты, Филипп II обнял ее, и толпа приветствовала их громогласным «ура».

На этот раз Филипп Август не торопился с венчанием, опасаясь повторить прошлую ошибку и моля Господа, чтобы хоть на этот раз у него все получилось. Герцогиня приняла ванну и села за праздничный обед, где присутствовали лишь король да несколько придворных музыкантов. Последние украшали песнями первую встречу короля и его невесты.

Будущая королева и король Франции весело беседовали несколько часов, за которые Филиппу II показалось, будто он знаком с Агнесс всю свою жизнь. Он с трудом поборол в себе желание немедленно уложить герцогиню в постель, дав ей отдохнуть и выспаться с дороги, чем невольно вызвал заслуженное уважение прекрасной дамы. Та, впрочем, была не против разделить постель с таким куртуазным и обольстительным мужчиной, но одновременно с этим опасалась, что ее жизнь во Франции может начаться с неприятных слухов.

На следующий день Агнесс была разбужена огромным букетом цветов, посланных ей королем. В полдень они сочетались браком в главном соборе Компьени.

Отправляясь вечером в спальню жены, Филипп целый час провел в церкви, умоляя Господа, чтобы хоть эта супруга не оказалась колдуньей. Получив наконец благословение архиепископа, король заставил молиться за себя всех придворных, поставив их на колени перед дверьми в спальню и приказав оставаться в таком положении как минимум час. Таким образом Филипп старался оградить себя от возможного колдовства.

Вопреки опасениям, на этот раз в спальне короля не поджидали неприятные сюрпризы и заждавшаяся его Агнесс радостно обняла своего мужа, ласкаясь к нему и выражая такие знаки расположения, что в конце концов король перестал бояться возможной неудачи, увлекаемый фантазией своей юной супруги.

На следующее утро они поднялись уставшие, но довольные друг другом.

«Наш король молодец! Наконец-то у него получилось! Наш Филипп настоящий мужчина! Он в полном объеме доказал это своей новой жене!» – передавали друг другу люди на площади. В кабаках в этот день пили только за государя, славя блестящие подвиги, совершенные им под пологом ночи. Возле королевского дворца были выставлены свечи известной толщины, радостно торчащие из глиняных черепков или прямо из земли. Пекари изготавливали забавные кренделя, которые продавались в тот день обязательно в компании с бубликами. «Слава королю! Он смог! Свершилось – наш король еще о-го-го!» – говорили покупателям продавцы, кланяясь и предлагая символически повторить подвиг Филиппа II и просунуть крендель в отверстие бублика.

В общем, каждый веселился как мог.

В самый разгар праздников хранитель королевской печати Фернанд Мишле тайком выбрался с королевского бала и, устроившись на ожидающих его носилках, велел пажам двигаться в сторону городской тюрьмы. Там он предъявил свой пропуск полусонным охранникам.

Раздался скрежет замков и отодвигаемых засовов, и вскоре услужливый тюремщик уже вел господина Мишле по полутемным коридорам тюрьмы.

– Я хотел бы переговорить с вашим подопечным Бертраном ля Ружом, – зябко кутаясь в дорогую накидку, сообщил Фернанд Мишле. – Как он – жив, здоров?

– Жив. А как же, – улыбнулся тюремщик. – Болел, правда, малость. Ну да кто здесь не болеет. Считай, год идет за пять. А сляжешь – крысы… – Он махнул рукой, но тут же осекся, испуганно глядя на высокое начальство. – Так вам привести ля Ружа?

– Его ко мне или меня к нему. – Фернанд Мишле терял терпение. Во дворце его вполне могли хватиться и тогда…

– Позвольте, я вас наперво препровожу в апартаменты начальника тюрьмы. У меня, извольте видеть, и ключики имеются. А когда вы уже разместитесь там, в теплоте и уюте, вот тогда я вам и Бертрана собственной персоной доставлю. – Тюремщик на ходу чуть прихрамывал, и Мишле, присмотревшись к непослушным, узловатым пальцам его, понял, что причиной невзгод здесь, скорее всего, является подагра.

Комнатка начальника тюрьмы представляла собой небольшой кабинетик с массивным столом, покрытым мехом, лежаком, камином, буфетом и коврами, буквально закрывающими все стены. Должно быть, местный начальник пытался таким образом спастись от жестоких сквозняков.

Растопив камин и придвинув к нему уютное с виду кресло, тюремщик поковылял за осужденным.

В полной тишине Мишле смотрел на огонь, вспоминая, каким он видел в последний раз Бертрана, и пытаясь предугадать, что сделали с узником годы заточения. До кошмарной истории с королевой Энгебургой Бертран ля Руж был его козырной картой, его счастливым амулетом, его лучшим агентом. И вот все пошло прахом из-за дурацкого случая… Мишле сплюнул.

Будучи писаным красавцем, Бертран ля Руж обладал поистине колдовским воздействием на дам. Мишле всегда мог положиться на его врожденное обаяние и неотразимость. Именно Бертрана он подослал как-то к жене командующего накануне решающего сражения. А потом, когда соблазнитель увлек даму в кусты, сообщил об этом через своего человека рогоносцу. В итоге никакого сражения не произошло, а взбешенный наглостью врагов, зашедших ему в тыл, командующий до утра ругался с женой, а армия ожидала приказа. В результате король отстранил командующего от власти, и это место досталось другу Мишле.

Бертран ля Руж умудрился совратить и жену казначея, убедив ее меж постельных баталий, что муж должен блеснуть роскошью перед королем. Вскоре неуловимого прежде чиновника удалось подловить на растрате. Убитая горем жена, решившая, что ее поведение послужило причиной ареста мужа, отправилась в монастырь, оставив имение несовершеннолетнему сыну, но того вскоре отравили другие наследники…

Этот прекрасный, необыкновенный, потрясающий Бертран сумел соблазнить и невинную девушку до свадьбы, так что в результате от нее отказался горячо любящий ее жених. Такое дельце предложила господину Мишле мать несчастного влюбленного, хорошо заплатив за расстроенную свадьбу. Конечно, совесть неотразимого Бертрана должна была бы отяготиться самоубийством девушки, но Бертран никогда не жаловался своему хозяину на подобные проблемы. Совесть господина ля Ружа никогда не мучила его, а душа не болела из-за таких пустяков, как загубленные жизни.

Кроме прекрасного Бертрана в услужении Фернанда Мишле имелось еще несколько молодых людей и прелестных девушек, но все это было не то! Он, Бертран ля Руж, оставался лучшим! Даже сам король, просмотрев бумаги неотразимого соблазнителя, признал, что если и стоит кому-то поручить план соблазнения Энгебурги, то только господину ля Ружу.

Сначала, желая самолично руководить «операцией», Филипп Август вдруг потребовал участия в деле юного Анри де Мариньяка – кузена господина Мишле, благодаря чему подставил под удар семью самого Мишле, которая всегда оставалась для того в неприкосновенности как единственная ценность, по настоящему имеющая значение. А потом Филипп вдруг усомнился в том, что Бертран говорит правду, и велел применить пытки к красивейшему молодому человеку, чья внешность служила гарантией успешной деятельности Фернанда Мишле!

Конечно, для чего королю знать, что дамы готовы золотом посыпать дорожки, по которым идет красавчик Бертран? Безжалостный король требовал пытать Бертрана таким образом, что безукоризненная внешность того могла необратимо пострадать. Много раз во время следствия Мишле умолял короля пожалеть лучшего агента, или хотя бы не уродовать его. Но ослепленный жаждой мести король был готов растерзать Бертрана на куски, лишь бы только тот сдался и признал, что переспал с Энгебургой. Неизвестно, какую бы еще пытку измыслил Фердинанд, подтверди его предположения Бертран. Только из всего этого мессен Мишле понял одно – король либо очень сильно любит, либо так же сильно ненавидит королеву Энгебургу.

Допросы продолжались изо дня в день четыре невыносимо долгих месяца, а потом вдруг все прекратилось, словно король вдруг утратил желание продолжать это дело. Бертран остался без приговора, узником, осужденным на забвение.

Мысли господина Мишле прервал равномерный лязг цепей и стук шагов. Вскоре тюремщик втолкнул в комнату грязного, одетого в рубище старика со всклокоченной бородой и длинными спутанными точно пакля волосами. Если бы Фернанд Мишле не послал тюремщика за господином ля Ружем, он бы, наверное, ни за что не признал в этом изможденном и больном создании некогда блистательного рыцаря и первого красавца королевства славного Бертрана.

– Оставьте нас. – Фернанд Мишле подошел к своему бывшему агенту и, не сводя с него полного ужаса взора, усадил узника в кресло у очага, а сам занял место за столом. – Здравствуй, мой мальчик, – после нескольких минут напряженного молчания изрек хранитель королевской печати.

– Здравствуйте, ваша милость! – огрубевший голос Бертрана был подобен рвущейся бумаге.

– Вы помните меня, мой друг? – Фернанд Мишле старался говорить спокойнее, рассматривая темное лицо агента и всклокоченные грязные волосы.

– Я прекрасно помню вас, господин Мишле. – Бертран попытался изобразить подобие улыбки. Его рука с длинными точно у орла грязными ногтями скользнула по лицу, зачесав пятерней волосы. – Это по вашей милости я нахожусь здесь.

– Что же сделали с вами тюрьма и эти люди! – не спросил, а скорее ужаснулся Фернанд Мишле.

– Мне трудно ответить на ваш вопрос, мессен Мишле. – Бертран придвинулся к огню. – В камере нет зеркала. Кстати, сколько времени я нахожусь в этом жутком месте?

– Три года… – Фернанд Мишле почувствовал отчаяние: дело, которое он собирался предложить Бертрану, явно было теперь тому не по зубам.

– Значит, я три года не мылся, не стригся и не чесал бороды. Как же вы хотите, чтобы я еще и не запаршивел в этом месте?

– Простите меня, мой друг! Но я как раз и пришел сюда, с тем, чтобы предложить вам новое дело и вытащить вас отсюда. Если, конечно, вы согласитесь…

– Новое дело? – Бертран скривился, почесываясь длинными когтями. – Я довольно дорого заплатил за то, что не выполнил предыдущее, а вы уже хотите втравить меня в следующее…

– Не выполнили? Это правда? – Фернанд Мишле подошел к буфету начальника тюрьмы. Обнаружив там краюху хлеба, бочонок вина и глиняную кружку, он извлек все это и поставил перед Бертраном, прислуживая ему как лакей.

– Вы опять с тем же?! – ля Руж недовольно пожал плечами. – Если я правильно понял, король не сумел лишить прекрасную Энгебургу невинности. Вы наняли меня, но я так же не справился. Не понимаю я наших судей… Если они подвергли сомнению мои показания, отчего бы им не приказать добрым монахиням проверить королеву, и окажись она девственницей, значит, я сказал правду и не прикасался к ней!

Такой грубый, но одновременно с тем разумный ответ поверг Фернанда Мишле в замешательство. Довольный произведенным эффектом Бертран молча потягивал недорогое винцо, наблюдая затруднения своего бывшего начальника.

– Тогда, три года назад, я пытался спасти вас, ведь вы, Бертран, были не только моим лучшим агентом и, я не побоюсь этого слова, другом, но и… Признаться, тогда вы сделали меня и своим должником, не выдав намерений моего кузена Анри жениться на Марии Кулер.

– Что-то я не заметил вашей благодарности ни тогда, ни в эти три года, когда я подыхал в подвале…

– Вы многого не знаете, дражайший Бертран! – Фернанд Мишле поставил на пол бочонок вина и прошелся по комнате. – Я же не выдал судьям, что Анри по простоте душевной сознался мне в том, что вы сделались рыцарем нашей королевы, получив от нее перстень на ленте и дав клятву верности. Да располагай король такой информацией, вас бы как минимум кастрировали и сожгли на площади. А ведь я знал даже дерево, в дупло которого вы положили перстень.

– Простите, эн Фернанд, я не знал о том, что де Мариньяк выдал вам мою и свою тайны. Я просто не хотел втравливать его во все это паскудное дельце. Как теперь он?

– Поверьте мне, лучше, чем вы. Но, вам, вам я сейчас могу помочь! Эн Бертран, прошу вас забыть на время о рыцарском долге перед вашей дамой и все же попытаться выполнить прежнее задание.

Ответом господину хранителю королевской печати послужила метко брошенная в его голову кружка. Мишле только и успел, что заслониться рукой, иначе пришлось бы худо.

– Послушайте меня, драгоценнейший мой господин ля Руж, – начал он сдержанно. – Сейчас вы либо соглашаетесь работать со мной, либо я ухожу и не прихожу уже никогда. Выбрав темницу, вы издохнете в ней – среди крыс, клопов и болезней, никому не нужный, отвергнутый и забытый. Если согласитесь завершить начатое, я нахожу способ освободить вас. После чего вы поселяетесь в моем именье, где вас лечат, кормят и где вы возвращаете себе былую силу и красоту. Потом вы отправляетесь к своей красавице и забираете ее из монастыря. Король Франции разрешает вам жениться на госпоже Энгебурге и даже выдает ей приличное положению преданное.

– Чтоб вас черти в аду поджарили! Как у вас все легко и просто! – Бертран не отрываясь смотрел на огонь, точно сам вид бывшего начальника доставлял ему боль.

– Вы же ничего не знаете, эн Бертран, дорогой мой. – Фернанд Мишле подошел к креслу ля Ружа, доверительно дотронувшись до его руки. – Ведь вашей даме грозит смертельная опасность! Честное благородное слово! Послушайте меня, дорогой мой друг, – не без труда он добился того, чтобы Бертран посмотрел на него. – Скажите, сегодня вы слышали из своей камеры какое-то беспокойство на улице? Пение? Голоса? Я не знаю, видны ли через ваше окно горящие смоляные бочки, установленные на площади?

Вчера король Филипп Август женился на прекрасной Агнесс Меранской, и сегодня у нас большой праздник. Это значит, что королева Энгебурга больше не королева. Она отвергнута мужем, низложена на Вселенском соборе. Но это еще не все. Сразу же после вашего с Анри отъезда, а точнее, когда вы признались перед судом, что не спали с Энгебургой, отношение к королеве в Сизуине изменилось. Она, бедняжка, теперь уже три года как выполняет в монастыре самую тяжелую работу, мучается от голода, холода, и постоянного надзора за ней. Король предложил ей вернуться в Данию, но госпожа не хочет. Отчего? Ведь здесь ей нечего ждать. Я думаю, она ждет вас, эн Бертран, своего рыцаря, потому что и сама верна своей клятве. А это значит, что, если вы не появитесь в монастыре, она умрет с горя. Энгебурга – ангельская крепость. Я давно понял, что эта малышка не привыкла менять своих решений и сдавать позиций, она скорее погибнет, чем…

– Я все понял. Я сделаю все, чтобы спасти ее! – Бертран встал и, дрожа от слабости, сделал несколько шагов в сторону Фернан да Мишле, упав ему на руки.

Вопреки ожиданием Мишле, Бертран оказался серьезно болен. Поэтому весьма недовольный вынужденной отсрочкой замысла Фернанд Мишле был вынужден спешно отвезти господина ля Ружа в свое поместье в Дижоне, куда вскоре после приезда хозяина и его гостя были приглашены виднейшие медики того времени.

Вымытый и подстриженный Бертран ля Руж лежал в одной рубашке на широкой постели под балдахином с ангелочками, пил прописанные ему микстуры и усердно отъедался после трех лет вынужденного поста. По началу Мишле вообразил, что на восстановление сил еще молодому и физически сильному Бертрану потребуется месяц, но когда вдруг по истечении трех недель Бертран неожиданно упал в обморок, да так, что его едва привели в сознание, хранитель печати понял, что самое страшное впереди. Удачно продвигающееся в начале лечение теперь топталось на месте как вьючная лошадь посреди раскисшей дороги.

Так что не через месяц, а только через полгода, титаническими усилиями врачей, Бертран ля Руж наконец начал выбираться из своей тяжелой болезни. Теперь Мишле верил в скорейший и благоприятнейший исход дела, устраивая два раза в день конные прогулки со своим агентом и кормя его отборнейшими яствами, способствующими скорейшему возвращению сил и физической привлекательности.

Господин Мишле уж совсем было решился отправить Бертрана в Сизуин, как вдруг пришло известие о том, что король Канут снова выдвинул протест папе римскому и королю Филиппу о бесчеловечном отношении короля Франции к его сестре. Канут потребовал немедленно восстановить в правах безвинно осужденную им на заключение в монастыре королеву Франции и выгнать бесстыжую любовницу, которая обнаглела настолько открыто, что называет себя королевой, в то время как является всего-то герцогиней меранской. Если же король Франции будет упорствовать в своем заблуждении, король Дании обещал безотлагательно объявить ему войну.

Услышав такую новость, Бертран тотчас смекнул, что ехать к Энгебурге не время, из-за чего едва не поссорился с теряющим терпение Мишле.

– Какого черта, добрейший Фернанд, вы желаете, чтобы я скакал в монастырь и воровал оттуда королеву, в то время как она получила реальный шанс вернуть себе престол и расположение короля, прикрываемая с тылу пушками и кораблями Дании? – весело смеялся он. – Представьте себе на секундочку, что все произойдет по моему слову, и что тогда? Те, кто были гонимы, но остались верны королеве, займут наиважнейшие посты при дворе. Так что, возможно, вы еще попросите моей протекции, любезный друг.

Мишле понимал, что Бертран не шутит, и если, по словам кузена, королева сделала господина ля Ружа своим рыцарем, то отчего бы ей и в дальнейшем не способствовать его продвижению? Из нищего дворянина с сомнительным прошлым он вполне мог взлететь на небывалую высоту: жениться на одной из принцесс, породнившись через нее с правящей династией, взять в приданое земли и поместья, стать коннетаблем[10] Франции, наконец!

Взвесив все за и против, Мишле решил не спешить и не портить отношения с благородным Бертраном, любезно позволяя ему и впредь проживать в лучшем особняке Дижона, получая каждую ночь в свою постель хотя бы по одной смазливой служанке.

Прошло еще пару месяцев.

Посланцы короля Дании безрезультатно обивали пороги Ватикана. Когда же понтифик пожелал дать ответ, тот не обрадовал потерявших время датских вельмож. Папа Целестин III благословлял Энгебургу и обещал молиться за нее, а также за Францию и Данию. Далее в письме содержались ничего не значащие фразы и всяческие заверения в любви понтифика к обоим государям. И все. Ни каких требований в отношении короля Франции, ничего в утешение королю Дании.

Не поверивший своим глазам посол Канута несколько раз прочел послание папы, после чего попросил аббата Колена, секретаря кардинала Мориньи, через которого папа передавал в последнее время свои письма, встретиться с ним лично, для того чтобы тот разъяснил датчанину смысл папского письма. Встреча произошла в шикарном доме аббата, куда не замедлил явиться посол Дании. Зная о пристрастии господина Колена к выдержанному вину и невоздержанных в своих желаниях красавицах, посол предложил ему и то и другое, чем снискал расположение.

– Итак, что же вы хотите услышать от меня? – спросил аббат, потягивая сладкое, настоянное на изюме вино. – По мне, так все яснее ясного. Госпоже Энгебурге не повезло, прямо скажем. Но наш папа, поверьте, в той ситуации, в которой он сейчас находится, меньше всего хочет заниматься судьбой несчастной королевы. Девяносто два года, как-никак – вполне уважаемый возраст. М-да… Возраст, когда следует подумать о душе. Что же до мирских дел… – Он выразительно махнул рукой.

– Но королева Франции?! Безвинно осужденная и томящаяся в неволе Энгебурга Датская? – попытался возразить посол, но его слова натолкнулись на полные безразличия и презрения прозрачные, словно у рыбы, глаза аббата Колена.

– Ваша милость, убедите своего короля, что у него, возможно, есть и более важные дела, нежели защита сестры, у которой теперь есть муж, обязанный позаботиться о ней.

– Но все дело как раз в том, что именно муж отправил ее в заточение! – Посол терял терпение. Одного взгляда на проклятого аббата было довольно для того, чтобы немедля выхватить из ножен меч и разрубить святошу на мелкие кусочки.

– Как говорят у нас в Италии, господин посол, у женщины всего два защитника – ее муж и ее гроб, – глубокомысленно изрек аббат. – Если госпожу Энгебургу Датскую ввиду понятных нам обоим причин не может защитить муж, ей следует искать милости у второго защитника. Ну, вы понимаете? Иными словами, самое мудрое, что может сделать королева Франции, это умереть. За что все участники данного дела, начиная с короля Филиппа и заканчивая ее братом – датским королем, которому после ее кончины не придется развязывать дорогостоящих военных действий, – все они будут ей бесконечно признательны.

– А вы сами, господин аббат, давно ли исповедовались и причащались? – Лицо посла побагровело.

Полупьяный священник не заметил этого.

– Как вам должно быть известно, я служу у кардинала Мориньи в Ватикане, – весело хрюкнул он, пытаясь удержать свое рыхлое тело на кожаном диванчике, откуда он то и дело съезжал, норовя шмякнуться на изразцовый пол. – А в Ватикане с этим строго. Исповедовался и причащался я не далее как сегодня утром, и сейчас чист перед Богом яко агнец, так что если придется вдруг предстать пред Творцом, черт возьми, Он найдет меня вполне даже ничего.

– В таком случае советую вам воспользоваться этой благоприятной возможностью и незамедлительно отправиться на тот свет! – сказав это, посол выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в сердце аббата.

После чего он выскочил из окна и, пробравшись через сад, скрылся в темноте спящего города.

Казалось, что после пришедшего из Ватикана отказа в помощи Энгебурге уже не на что было надеяться. Мало этого, за последнюю зиму она утратила еще трех своих девушек и некоторое время тяжело болела сама.

Ураганные ветра обрушились на французские земли, сметая все на своем пути. Залы дворцов и замков превратились в продуваемые со всех сторон вместилища лютого холода. В дворцовых каминах нередко горели целые леса, но огонь не мог отопить огромные помещения, где гулял взбесившийся ветер. По коридорам следовали дрожавшие тени придворных. На какое-то время были забыты веселые забавы и беззаботные песни трубадуров. Все думали только об одном – удастся ли дожить до весны? Все думали о том, кто во Французском королевстве настолько прогневал Бога, что Тот грозится замучить холодом Своих неразумных чад? И конечно же в ответ мысли всех без исключения французов устремлялись к преступной королевской чете, чья связь не была одобрена папой.

Все чаще и чаще в народе начинали поговаривать о королеве-мученице, заживо похороненной в монастыре Сизуин в Турнэ. Теперь уже не ее называли ведьмой: «Когда во Францию приехала датская принцесса, в стране была красота и изобилие, а вот когда король женился на этой рыжей ведьме – похотливой самозванке Агнесс…» Кривотолкам не было ни конца ни края.

Никогда еще до этого столько прихожан не наполняло церкви, как в дни великого холода. Каждый считал своим долгом просить Господа защитить несчастную Францию. Желая победить холод молитвами и покаянием, устраивались крестные ходы. Из храмов изымались мощи святых, их проносили по всему городу, пытаясь обратить внимание творца на страдание его детей. Мощи святой Женевьевы, особенно почитаемой парижанами, несколько раз проносили по всем мостам Парижа с песнопениями, за святыней шли простолюдины, многие из которых, каясь в грехах, стегали себя бичами.

В 1195 году во время весеннего половодья в городе Осере приключилось страшное наводнение. Вода начисто смела две рыбацкие деревеньки и разрушила почти все деревянные постройки в городе, не пощадив даже донжон местного барона. Огромная и, как казалось, неприступная, башня рухнула точно поверженный великан, унеся жизни хозяйки замка, двоих ее маленьких детей и более двух десятков слуг.

Через год новое наводнение обрушилось на весенний Париж, где были снесены два каменных моста, размыто кладбище и разрушены почти все деревянные постройки. Дошло до того, что самому королю с его многочисленной свитой пришлось спешно покидать столицу, спасаясь от яростной стихии на горе Святой Женевьевы.

Наконец, в послании к епископу Парижскому папа Целестин III откровенно назвал постигшие Францию несчастия гневом Божьим, обрушившемся на страну, король которой совершил страшное преступление, заточив в монастыре подлинную королеву и откровенно живя с любовницей. Папа полагал, что Господь в своей милости, возможно, еще сжалится над Страной лилий, если Филипп Август прекратит упорствовать, отталкивая свою законную жену – Энгебургу Датскую.

Ураганы, наводнения и проливные дожди, идущие в среднем по сорок дней, что не могло не вызвать страха у верующих, порождали недород. Голод косил целые провинции, и чтобы хоть как-то выжить, люди уходили в разбойники. И если в городах правители еще могли как-то уберечь жизни и имущество людей, то за пределами крепостных стен творилось полнейшее беззаконие. Разбойники собирались в шайки, внушающие ужас, и выжигали целые деревни, хватая все что попадалось под руку, насилуя, убивая и уводя в плен.

Участились грабежи монастырей и храмов, так как золотая и серебряная церковная утварь неизменно привлекала разбойников, надеющихся хоть таким образом выжить. Монахи и приходские священники жаловались своим епископам, а те в свою очередь обрушивали с аналоев анафемы на виновных:

– Да будут прокляты презренные воры, живущие и умирающие; стоящие, лежащие и сидящие; вкушающие пищу и пьющие любые напитки! Да будут прокляты расхитители церквей и убийцы мирных монахов – в полях, лесах, лугах, пастбищах, горах, равнинах, деревнях и городах! – Считалось, что проклятие достигало грабителей именно в момент произнесения этой формулы, потому священники перечисляли весь возможный перечень мест, где могли находиться преступники. – Пускай их жизнь будет краткой, а имущество разграбленным! Пусть неизлечимый паралич поразит их глаза, чело, бороду, глотку, язык, рот, шею, грудь, легкие, уши, ноздри, плечи, руки и чресла! Да будут они подобны страдающим от жажды оленям, преследуемым врагами! Да станут их сыновья сиротами, а жены обезумевшими вдовами! [11]

Ответом стали нападения на монастыри, где сорвиголовы отбирали самых молодых и крепких монахов, сковывали их по рукам и ногам и, нещадно избивая по дороге, гнали для продажи в рабство. Всю дорогу несчастные услаждали песнопениями своих новых хозяев, пока не прибывали в места, где уже поджидали перекупщики рабов. На невольничьих рынках монахи неизменно шли по восемнадцать су, так как людей на продажу было много, а кормить их и охранять никто долго не собирался. Непроданных же пускали на мишени для тренировки новичков.

Монашек насиловали и также продавали за малые деньги в обозные шлюхи и в самые дешевые веселые дома. Цена на них колебалась – от одной кружки кислого вина до полбочонка за штуку, иногда удавалось выручить и приличные деньги.

Врываясь в монастыри, разбойники забавлялись катанием на колоколах и осквернением алтарей, которые превращали в ложа разврата или отхожие места. Их шлюхи одевались в дорогую церковную одежду, мастеря себе из алтарных покровов роскошные плащи. Разодевшись таким образом, они устраивали дьявольские мессы, где самой невинной забавой было метание в распятого священника топоров на меткость, или надругательство над монашками, которых перед тем, раздев донага, заставляли танцевать прямо в церкви.

Анафемы не приносили ощутимой пользы, и если где-нибудь в стычке удавалось заколоть главаря разбойников и перевешать часть его людей, то на их место тотчас же вставали другие – еще ужаснее и свирепее. Причем слава некоторых из них затмевала славу доблестных рыцарей, так что желающие защитить свои земли и имущество от посягательств орудующих в тех краях шаек были вынуждены брать к себе на службу тоже разбойников, за хорошую плату охранявших вверенные им деревни, монастыри, крепости и церковные приходы. В свободное от службы время такие «защитники» нападали на соседние владения, жгли и бесчинствовали, скрываясь в случае опасности за стенами охраняемых ими поселений.

Народ не просто возроптал – он потребовал, чтобы Филипп Август подчинился воле римского папы и восстановил в правах королеву Энгебургу, не то Господь сотрет Францию с лица земли.

За широкими стенами монастыря изнывали от холода и лишений фрейлины опальной королевы. В отличие от свободных жителей городов в монастырях было не принято употреблять много крепкого вина, поэтому все страдали от холода. В самый лютый мороз матушка Катерина обморозила себе пальцы рук и слегла с сильным жаром, оставив свое место в библиотеке Энгебурге.

Ветер то и дело перелистывал страницы старинной рукописи, которую мать-настоятельница доверила королеве переписывать, он норовил сбросить книгу со стола и растерзать ее на мелкие кусочки. Несколько раз переворачивалась чернильница, так что, в конце концов, Энгебурга отказалась от мысли выполнить намеченное на сегодня.

Рядом с прачечной улетело только что развешенное у стены белье. Рухнула крыша лечебницы. Травяной склад был частично развеян по ветру, а частично залит хлынувшим с неба ливнем. Но все это было не самым страшным, что только могло произойти в ту жуткую зиму.

Вдруг пришло сообщение о том, что в Риме на девяносто третьем году жизни скончался папа Целестин III. Мать-настоятельница и сестры дни и ночи напролет читали заупокойные молитвы. Энгебурга и ее девушки присоединяли свои голоса к общему хору.

Однажды в конце мессы мать-настоятельница велела Энгебурге следовать за ней. Привыкшая не перечить ей, королева, опустив голову, прошла вслед за дородной матроной.

– У тебя почерк лучше, чем у сестры Катерины, а ведь ее я считала непревзойденной мастерицей, – взяв со стола книгу «Житие святого Марка», знакомую Энгебурге по последним месяцам работы, констатировала мать-настоятельница.

Королева молча поклонилась.

– Папа-то наш, Целестин, преставился. Разумеешь ли об чем я?

– Да. Я понимаю французскую речь и немного говорю, – практически без акцента ответила королева, не поднимая на настоятельницу глаз.

– О том, что ты выучилась говорить по-человечески, я давно знаю, – отмахнулась настоятельница. – Я о другом. «Папа умер, да здравствует новый папа». Теперь, моя милая, твоя жизнь либо сразу же на лад пойдет, либо совсем на ладан дышать станет. Потому что стоящему одной ногой в могиле божьему старцу было не до тебя, да и не до кого вообще. Новый все по-своему повернет. Крутенько, девочка моя, может, повернет. И ты либо снова на престол взойдешь, либо и вовсе помрешь.

Хорошая ты, добрая, Энгебурга. Я ведь давно за тобой наблюдаю. Твоя Мария Кулер неправильно сделала, что ради полюбовника и дитя некрещеного бросила тебя здесь. Не дальновидно, да и не умно. Ну да бог-то с ней. Я вот что сказать хотела. Два пути у тебя есть, моя бриллиантовая: путь первый – послушания, путь второй – бунта!

До сих пор ты была послушна воле мужа, хоть он тебя и услал в монастырь. Теперь коли и дальше против его слова не пойдешь, будешь сидеть здесь сиднем и приказа ждать. Прикажет король тебе голову на плахе сложить – сложишь. Прикажет вновь на престол взойти – взойдешь. Только не прикажет ведь он взойти, ирод окаянный. Другая у него, рыжая девка позорная на троне сидит, ведьма паскудная! Прости, Господи! Из-за нее у нас все несчастия! Сердцем чую! Из-за нее, проклятой!

Другой путь – путь бунта. Садись сейчас за мой стол и пиши новому папе в Рим. Все знают, что новым папой Иннокентия III[12] назовут. Это давно уж не секрет. Так что пиши, голубица моя сизокрылая, папе Иннокентию, и моли его слезно смилостивиться над тобой и внушить твоему окаянному мужу, что не дело это, законную жену в черном теле держать, а с любовницей игрищами альковными бесовскими забавляться! Тебе, горлица моя, давно уже родить пора инфанта французского. Тебе, а не девке меранской, еще раз прости меня, Господи!

Два пути у тебя. Но есть еще один путь. Мне, настоятельнице, не гоже о нем даже упоминать. Однако, если вдруг явится тот самый златокудрый рыцарь, по которому все Христовы невесты, прости, Господи, почитай четвертый год как сохнут… Так вот, если вдруг Господь пришлет вновь рыцаря Бертрана, ты бы уж не противилась простому человеческому счастью, бросила бы корону королю-супостату, пусть припекут его черти на сковородочке, да и бежала бы с благородным дворянином. На что я, старая дура, мужской пропотевшей рубахи не нюхавшая, а и то растаяла при виде такой красоты ангельской. Красота эта – она от Бога, не от дьявола! А значит, другой путь тебе Господь избрал – путь любви.

Не мое дело тебе, Ваше Величество, такие вещи советовать, но только не будет тебе счастья с нашим королем вовек, а эн Бертран уж так смотрел на тебя, так смотрел! В общем, мой тебе совет, коли благородный ля Руж вновь в монастырь заявится, я уж глаза закрою и остальным воском замажу. Бегите вы отсюда, деточки! Бегите, и пусть черти меня за этот грех в аду поджарят.

Благословив на прощание растроганную Энгебургу, мать-настоятельница отпустила ее, пообещав молиться за нее.

Когда за королевой закрылась дверь, старая женщина размашисто перекрестилась на распятье, скороговоркой прошептав молитву и прося Господа простить ее грех. После чего она поднялась со своего места и кряхтя подошла к замаскированной в стене дверце, условленным образом постучав в нее.

Дверца незамедлительно открылась, и в кабинет неспешно вошел… Фериаид Мишле. Его волосы были по-походному зачесаны назад и завязаны в узел, на поясе красовался длинный меч, не слишком дорогой, но вполне надежный и испытанный.

– Я сделала все, как желали ваша милость! Не отмолить теперь мне этот грех, ох, не отмолить! – запричитала настоятельница. – Срам-то какой! Я, поставленная над Христовыми невестами, вынуждена была стать сводней для нашей королевы и этого, язык не поворачивается… Надеюсь, вы все слышали и убедите короля в том, что в Сизуине ему верны?

– Без сомнения, без сомнения, матушка. – Мишле довольно потянулся, распрямляя спину. Сидение в крохотном чуланчике причинило ему массу неудобств, но он держался по-рыцарски стойко. – Король оценит ваш верноподданнический поступок. Только зачем было говорить Энгебурге, что есть еще варианты. Нужно было просто сказать, мол, не будь дурой, беги с Бертраном, ищи любви, и все… Молодые девушки на это всегда покупаются.

– Королева Энгебурга умна, и ее трудно провести. – Мать-настоятельница вернулась за свой стол, раскрыв конторскую книгу. – Она приехала, зная немецкий и латынь, а здесь выучила французский, да так хорошо, что ее вполне можно перепутать с француженкой. Кроме того, она переписывает нам некоторые книги, и так тщательно и красиво, что решительно нельзя ни к чему придраться. Поэтому я подумала, что, если я вот так вдруг начну советовать ей завести любовника, она решит, что в меня бес вселился.

– Дай-то бог, чтобы она вняла советам и убралась отсюда куда подальше с нашим рыцарем. – Мишле прошелся по комнате, разминая застывшие члены.

– Давайте сюда вашего Бертрана, или кого вы там для нее выбрали, и мы примем его с распростертыми объятиями. Только бы Энгебурга не заупрямилась. Иннокентий-то и вправду может заново взяться за дело, и тогда… – Она не договорила.

Как раз в этот момент в келью постучали и нежный девичий голосок сообщил, что у ворот монастыря стоит и просит впустить его рыцарь.

– Если с письмом от короля, значит, это кто-нибудь из моих людей! – обрадовался Мишле, шлепая себя ладонями по коленкам. – Либо Бертран, либо… А впрочем, не один Бертран ныне будет заниматься этим дельцем. В таком деле одному и не справиться. Ведь кто ее, Энгебургу-то, знает. Может, за три года она разочаровалась в блондинах и теперь скорее клюнет на жгучего брюнета или шатена? Но какая разница, кто именно сманит отсюда эту ведьму!

– К чему понадобилось рыцаря-то менять? – запричитала настоятельница, заглядывая в глаза Мишле. – Энгебурга ждет своего Бертрана. Бертрана, а ни кого-то там еще.

– Бертрана так Бертрана. Будет ей Бертран, – отмахнулся Фернанд Мишле. – Только понравится ли ей тот после трех лет тюрьмы? Теперь он уже не так красив и здоров. А характер… Так что не знаю даже… Впрочем, если у другого ничего не получится, тогда я точно уже пришлю к ней Бертрана. Как-никак, он – ее рыцарь и должен оставаться про запас. Уезжая из Парижа, я приказал своему заместителю отправить в Сизуин одного из моих верных людей. Того, кто, по его мнению, будет готов к возложенной на него миссии. Кто бы это ни был, примите его как дорогого гостя. Да, еще! Мне через щелочку показалось, будто бы Энгебурга грязна и неопрятна. Так ли это?

– Разве ваша милость позабыли, что запретили мне продавать королеве воду и давать ей пользоваться бочкой для мытья? Так, лицо помыть да тело тряпицей обтереть, чтобы не запаршиветь, и все.

– Помойте ее, уважаемая, да приведите в божеский вид! – чуть не заорал на настоятельницу Мишле. – Это ведь никакой рыцарь ни за какие деньги не выдержит, чтобы его дама выглядела как чернавка! Да!

Дав возможность господину Хранителю королевской печати выйти от настоятельницы и убраться в монастырскую гостиницу, где его ждала удобная светлая комната и был накрыт стол, сестра-привратница, наконец, получила приказ открыть гостям аббатства ворота.

Перед тем как пройти через врата святой обители, всадники спешились. Привратница пересчитала их – всего-то сорок человек, а шуму точно от сотни. Ясное дело, по королевской надобности понаехали и теперь нахальничают. Впрочем, на территорию монастыря все они проходили молча, крестясь на распятие и снимая шлемы и шляпы.

Высокий красавец на вороном коне, к которому остальные относились с уважением как к старшему по званию, велел подошедшим встречать его монахиням, доложить настоятельнице, что он прибыл с письмом от Его Величества короля Франции. Кроме того, офицер рассчитывал засвидетельствовать почтение королеве Энгебурге Датской.

Из окна гостиницы Мишле наблюдал за своим агентом. Прекрасный Тристан де Варнель состоял на службе у великого интригана Мишле всего год, тем не менее красотой, очарованием и прекрасными манерами мог поспорить с самим легендарным Бертраном ля Ружем. Количество же его куртуазных подвигов казалось надуманным, так как вряд ли кто-то мог измыслить, каким образом неотразимый де Вернель мог в один год соблазнить более десяти высокородных дам, за которыми как-никак следовало какое-то время ухаживать. Стараниями Тристана де Вернель господин Хранитель печати в самые короткие сроки сумел провернуть ряд блестящих операций, за успех в которых он щедро вознаграждал своего агента.

На самом деле число великолепных галантных подвигов бесподобного де Вернеля не смущало лишь лиц, работавших на господина Мишле, так как им лучше, чем кому-нибудь другому, было понятно, что юношеская красота быстро проходит, а значит, не успев сколотить себе состояние в славные молодые годы, рискуешь в старости остаться на бобах. Поэтому любой молодой человек, служащий любовным агентом у господина Мишле, любая значащаяся в штате прелестных агентесс девица стремились как можно скорее устроить собственную судьбу, выгодно заключив брак.

Пообщавшись с матерью-настоятельницей, блистательный Тристан де Вернель отправился со своими людьми в гостиницу, где переоделся во все самое лучшее. Он знал, что покорять сердце красавицы сюда уже отправлялся три года назад бывший любимчик начальника Бертран ля Руж, но тот златокудрый красавец потерпел полное фиаско, а затем и вовсе сгинул. Таким образом, покорить сердце непреступной донны означало бы и посрамить самого сильного соблазнителя.

При этом Тристан де Вернель сразу же решил оговорить с Мишле условия сделки. Поразмыслив над историей опальной королевы, Тристан пришел к единственному выводу, что означенную даму следует немедленно тащить под венец и только после этого увозить из монастыря, так как воспитанная в строгости Энгебурга может испугаться того, что соблазнивший ее на побег рыцарь откажется на ней жениться. Энгебурга была королевой, а с королевой нельзя обойтись неучтиво. Поэтому Тристан сразу же решил, что его поведение будет подчеркнуто вежливым. Они венчаются в самом монастыре, после чего, не прячась, открыто, как муж и жена, покинут это святое место, а господин Мишле передает в приданое бывшей королеве богатое поместье с четырьмя деревнями и собственной винодельней на юге Франции.

То, что сам Тристан никогда не видел Энгебурги и не представлял, как она выглядит, нисколько не смущало молодого человека, так как он быстро воспламенялся страстью и переспать мог и со старухой, и с последней уродиной, лишь бы только последняя была женщиной.

Покои королевы, куда монахини привели прекрасного Тристана, никак нельзя было назвать королевскими. В келье не имелось вообще никакой мебели. В глубокой просторной нише в правом углу комнаты пол устилала посеревшая от времени скверно пахнущая солома. Таким образом обычно обустраивали место для челяди путешествующих господ. Теперь это место занимали королева Франции и ее фрейлины.

Неприятно пораженный, Тристан брезговал присесть на солому. Никого поблизости не было. Вероятно, все ушли на работу. Подмигнув хорошенькой монашке и смутив ее подруг, Тристан велел немедленно доложить Ее Величеству, что прибыл посыльный от короля. После этого Христовы невесты оставили его одного, и Тристан погрузился в раздумье.

На самом деле это даже неплохо, что король придумал изводить свою законную супругу тяжелой работой. Она давно не видела мужчин и, должно быть, тосковала по куртуазному обращению, а значит, у Тристана сразу же появится шанс понравиться ей. Что же до бедной обстановки, в этом был еще один плюс – он вырвет наконец несчастную страдалицу из нечеловеческих условий, окружив ее прислугой и роскошью, он создаст условия, к которым королева ввиду ее воспитания наиболее расположена.

Его мысли неожиданно были прерваны шелестом юбки и слабым постукиванием каблучков по каменному полу. В келью вошла прелестница, одетая в старое скромное, но, по всей видимости, некогда красивое богатое платье. Лицо незнакомки было румяно от мороза, отчего она казалась еще прекраснее. Из-под тяжелого намокшего капюшона выбилась прядь темных волос. Глаза светились точно звезды.

Увидев даму, Тристан сразу же, встав на одно колено, протянул письмо от Его Величества. Поблагодарив посланца, дама вышла из кельи, попросив рыцаря подождать ее возвращения. Очаровательные манеры и то, каким взглядом она одарила юного Тристана, только усилили произведенное ею впечатление. То же, что красавица оставила его, не казалось сколько-нибудь подозрительным, так как прекрасная датчанка, насколько он это знал, прежде не понимала по-французски. Освоив за три года заточения устную речь, она не научилась читать и теперь желает, чтобы ей перевели волю короля.

Дама отсутствовала недолго. Тристан успел подготовить и даже прорепетировать свою речь.

В тот же вечер, сгорая от страсти, он пал к ногам прекрасной донны, умоляя ее проявить милость к рыцарю и дворянину, или он покончит с собой у нее на глазах. При этом Тристан был более чем убедителен, так что дама в конце концов была вынуждена уступить его домогательствам.

На следующий день Тристан договорился с матерью-настоятельницей о том, чтобы она помогла ему поскорее жениться на новоявленной возлюбленной. Однако та не пожелала венчаться в месте, где претерпела столько страхов и унижений, поэтому, закутавшись в плащ, она села на коня рядом со своим милым и велела ему гнать прочь из монастыря прямо в ближайший город Труа, где любой священник почтет за честь обвенчать их.

Энгебурга знала об этих проказах своей фрейлины, но решила не мешать ей устраивать личную жизнь. Нет, она не имела в мыслях обманывать посланца короля, прячась за спиной своей служанки, просто сразу же после посещения матери-настоятельницы монахини приготовили для нее и ее девушек хорошую баню.

Энгебурга еще нежилась в горячей воде, когда ей доложили о том, что в монастырь пожаловал посланец французского короля. Прекрасно понимая, что с какими бы важными и спешными сведениями не явились послы, они, прежде всего, вынуждены будут испросить согласия на встречу у настоятельницы и устроиться на ночлег, Энгебурга не спешила, продлевая удовольствие.

Наконец фрейлины, закончившие купание раньше Энгебурги, упросили королеву разрешить им посмотреть на приехавших рыцарей через окно. Энгебурга пожала плечами: мол, делайте что хотите. В то время как все фрейлины побежали в сторону монастырской гостиницы поглядеть на приехавших, одна из них, Анна де Берси, отправилась восвояси.

Увидев ее, монахини сообщили, что в келье королеву ждет прибывший от Его Величества рыцарь. Анна сочла невежливым заставлять посланца слишком долго ждать и зашла к нему, чтобы забрать послание и передать Энгебурге.

Быстро добежав до бани, она передала письмо через других девушек и вернулась сообщить об исполнении рыцарю. И тут случилось странное – молодой и красивый юноша вдруг ни с того ни с сего упал перед Анной на колени, умоляя ее ответить его чувствам. Не зная, что предпринять, но понимая, что ее принимают за королеву, Анна де Берси смотрела на рыцаря, не в силах объяснить ему его ошибку. Голова ее закружилась от сладостных признаний, в груди разгорелось давно забытое пламя, ноги подогнулись, и Анна упала в объятия прекрасного рыцаря.

Дама была поражена напором и силой ее неожиданного любовника. Совершив несколько блистательных подвигов в соломенном алькове, Тристан наклонил лицо к своей обворожительной подруге, целуя ее в ушко и уговаривая как можно скорее пожениться, так как он не вытерпит разлуки с ней.

Явившаяся через некоторое время к Энгебурге, которой уже доложили об избранном Анной де Берси способе ведения переговоров и которая кипела от негодования за поведение своей фрейлины, Анна упала к ногам королевы. Она призналась ей в своей любви и умоляла позволить ей уехать из монастыря с прекрасным рыцарем, имя которого в пылу амурных восторгов она забыла узнать.

Узнав, что его лучший агент самым непростительным образом опростоволосился, господин Фернанд Мишле ринулся было за ним, но вовремя одумался. Реально ли догнать лучших королевских коней, да еще когда ими управляют сорвиголовы вроде Тристана де Вернеля?

Поэтому господин Мишле направился прямиком к своему имению, где давно ожидал его приказа к действию уже изрядно соскучившийся без дела Бертран ля Руж.

В это время во дворце крепости Компень король принимал у себя приехавшего к нему папского легата. Кардинал де Труа был доверенным лицом нынешнего папы, которым, как и предсказывала это мать-настоятельница, стал Иннокентий III. Передав письмо понтифика, Его Высокопреосвященство рассматривал Филиппа II.

Высокий, статный король, насколько сумел собрать о нем сведения кардинал, был с детских лет подлинным упрямцем. А как говорят мудрые: «Величайшее заблуждение юности – упрямство, нередко в зрелом возрасте оборачивается величайшей же добродетелью – стойкостью». Филиппу Августу было тридцать три года, это значило, что короля будет невыразимо сложно сломить, заставив признать ненавистную им Энгебургу.

Распечатав папское послание, Филипп II сначала побагровел, его руки затряслись, глаза заметали гневные молнии. Кардиналу потребовались все его душевные силы, чтобы хотя бы остаться на месте. В одно мгновение в памяти несчастного легата предстали лица датских послов, которых после аудиенции у покойного ныне понтифика подкараулил Филипп II и, обокрав, заточил в одну из своих крепостей. Кардинал почувствовал, как у него трясутся поджилки.

Медленно ползли секунды, по лицу умирающего от страха де Труа струился пот. «Этот человек изгнал из дворца первую жену, так что та была вынуждена идти через весь город в компании с прокаженными, – думал легат. – Этот человек без всякой вины заточил несчастную вторую жену в монастырь, создав ей невыносимые условия, а потом женился без благословения Церкви на меранской герцогини, и теперь у них уже двое детей. Этот человек сделает все что угодно и с кем угодно. Для него нет ничего святого, ничего, достойного жалости».

В своем послании Иннокентий III потребовал в жесткой форме немедленного вызволения из монастыря королевы Энгебурги и восстановления ее во всех правах. Кроме того, он приказал непокорному королю без промедления отвергнуть Агнесс фон Меран, в противном случае папа обещал не церемониться с французским королевством, исторгнув его из пределов Святой католической Церкви. Все это было настолько не схоже с мягкой и терпимой политикой папы Целестина, что король не мог не впасть в справедливый гнев.

Наконец король разорвал гнетущую тишину и, ничего не говоря, скомкав послание папы, вышел из приемного зала…

Поднявшись утром с соломенной постели, Энгебурга позволила девушкам одеть ее, так как, несмотря на трудности и крайнюю нищету, в которой пребывала, Энгебурга считала немыслимым отказаться от полагавшихся ей привилегий. После, не вкусив ни крошки хлеба, не выпив и глотка воды, они все отправлялись в церковь, где молились несколько часов.

После опять все вместе девушки пошли в монастырскую столовую, где сидели за отдельным столом, не ввязываясь в беседы и стараясь как можно скорее покончить со скудной трапезой и отправиться исполнять послушания.

Работы для свиты королевы было пруд пруди. И хотя Энгебурга была стараниями матери Катерины приписана к монастырской библиотеке, она не гнушалась самой черной и неприятной работы, от которой старались отказаться молодые монахини. Мать-настоятельница диву давалась, откуда у несчастной королевы такая стойкость и терпение.

Несмотря на холод и тяжелую жизнь, Энгебурга редко болела и внешне всегда была бодрой и веселой. На ее щеках горел здоровый румянец, а руки постоянно находили для себя разнообразные занятия.

Но если с виду королева была бодра и даже временами улыбалась шуткам своих фрейлин или причудливой кляксе на полях рукописи, в душе ее царил непроглядный мрак. Стараясь мало разговаривать вслух, она постоянно внутри себя беседовала то с мужем, то с рыцарем Бертраном, то с братом, которого давно не видела и по которому скучала.

Однажды, сидя в библиотеке, Энгебурга вдруг ощутила страстное желание записать произносимый внутри себя монолог. В это время у нее как раз не было работы, так как мать Катерина только что отправилась относить настоятельнице переписанную и переплетенную книгу. Королева оказалась предоставлена самой себе.

Энгебурга какое-то время боролась с собой, полагая, что такое ее занятие может вызвать неудовольствие у работавших рядом с ней в библиотеке сестер, но потом сдалась и начала выводить буквы. Король – вот тот герой, о котором она хотела писать. Он был солнцем в жизни Энгебурги, светом, утратив который, она погружалась во тьму.

Украдкой, чтобы не заметили монахини, переплетчицы и рисовальщицы, она писала несколько минут, после чего просушила листок и, свернув его, спрятала на груди. Щеки Энгебурги пылали, сердце яростно билось.

Вернувшись в конце работы в свою келью, Энгебурга попросила подать ей свечу и прочитала текст вслух:

– «Прозрение в сумерках. Теперь, когда утрачен свет, я поняла, что видела. Мысль о смерти лишает надежды.

Ведь жизнь может оказаться короче, чем я себе это представляю, – поэтому продлевать ожидание бессмысленно. Мысль о смерти дает мне временное успокоение, и я мечтаю о дереве, из которого рано или поздно сколотят мой гроб. – Энгебурга остановилась, переводя дыхание. В этом месте в изначальном варианте значилось: “мечтаю о дереве, на котором однажды повешусь”. Страх перед небесным возмездием заставил королеву изменить опасную строчку, сделав ее менее богохульной. – Но страшно. И я обманываю себя обещанием нового солнца, которого нет. Капает дождик. На сердце мое надвигается мгла, в которой нет и не может быть никакого света. Я уже устала ждать придуманного рассвета, что никогда не настанет. Пальцы мои нащупали воск свечи, и комната преобразилась тусклым пламенем».

В образе утраченного света перед опальной королевой встал ее муж-король Филипп, и все воспоминания, связанные с ним. Немного же их набралось. «Новое солнце, которого нет». Этим светилом снова был Филипп, но Филипп, преображенный огнем любви. Золотой король, который приедет-таки за ней в один из дней, чтобы сказать слова любви и забрать ее в прекрасную сказку Страны белых лилий…

В это время ко двору Филиппа II явился папский легат с новым требованием восстановить в правах проживающую в монастыре Сизуин королеву.

Молва донесла эти слухи до Турнэ, так что последняя послушница в Сизуине знала о том, что не за горами тот день, когда опальная королева снова взойдет на престол, и никто не хотел теперь с ней ссориться. Тем не менее это не помешало матери настоятельнице велеть одной из послушниц втайне от Энгебурги и ее девушек проникнуть в покои королевы и переписать несколько написанных королевой текстов, чтобы затем отослать их господину Мишле.

Прочитав первую же страницу присланной копии, господин Хранитель королевской печати пришел в невероятный восторг, так как теперь наконец-то у него появилось реальное оружие против королевы – возможность сослаться на ее безумие. Этого было бы достаточно, для того чтобы папа наконец сменил гнев на милость и перестал угрожать Франции интердиктом[13].

В королевских покоях сочинения королевы Энгебурги рассматривались учеными мужьями и прославленными медиками, которые качали головами и прищелкивали языками, вчитываясь в строки странной рукописи.

– Ваша августейшая супруга, – начал было ученый теолог, прибывший из Меца специально для консультации по поводу написанного Энгебургой. Он закашлялся, поняв, что допустил грубейшую ошибку, виновато глядя на короля. – Я хотел сказать, что согласно разбираемому тексту получается, что бывшая королева вообразила, будто в груди ее растет лилия. Занятно. Более чем занятно.

– Не просто лилия, а лилия, несущая свет, – уточнил ученый схоласт, аккуратно беря текст своими крючковатыми, похожими на птичьи пальцами. – Вот, смотрите.

– А нельзя ли прочитать все вслух? – поинтересовалась наблюдавшая за учеными королева Агнесс. Ей надоело сидеть сложа руки и улыбаться присутствующим точно она не королева, а разодетая тряпичная кукла.

– Ваше Величество желает, чтобы мы прочли это вслух для всех? – поднял на нее подслеповатые глазки теолог.

– Ну да. Если, конечно, в написанном нет ничего неприличного для нашего слуха, – вежливо ответила ему королева. – На моей половине постоянно ведутся чтения, так как почти все фрейлины и придворные дамы сочиняют песни или небольшие истории. Да и я сама… – она сделала вид, будто смущается, закрываясь расшитым золотом платком.

– Ее Величество совершенно права. Мы разбираем документ, который читали всего четыре человека, и хотим при этом составить единое мнение. – Король вальяжно расположился на троне, поглаживая плечо Агнесс. – Знаешь что, милая, а не пригласить ли сюда твоих дам, трубадуров и всех рыцарей, о которых ты доподлинно знаешь, что они имеют склонность к сочинительству? Так мы, пожалуй, быстрее разберемся с присланными из монастыря бумагами.

Лучезарно улыбнувшись своему повелителю и королю, Агнесс сразу же отдала распоряжение собрать всех, кто только в этот момент находился во дворце. Устроить чтение на половине короля и блеснуть остроумием в присутствии государственных мужей показалось Агнесс фон Меран замечательной идеей. Она бросила полный нежности взгляд на Филиппа, и тот ответил ей тем же. Все восемнадцать месяцев совместной жизни прошли для Агнесс и ее мужа как золотой век любви. Они прекрасно понимали друг друга, всегда зная заранее, что на уме у любимого, и стараясь потворствовать желаниям друг друга. Со стороны казалось, что они созданы друг для друга.

Наконец, когда придворные трубадуры и дамы были в сборе, король передал бумагу Агнесс, настаивая, чтобы та сама выбрала наилучшего чтеца.

Польщенная оказанной ей честью королева бегло проглядела написанное и передала текст своей второй фрейлине, госпоже Француазе ля Мирсье, объясняя выбор тем, что раз текст писан женщиной, то и воспринимать его будет легче, если он будет читаться женским голосом. Кроме того, дама ля Мирсье обладала громким, выразительным и приятным тембром, который прекрасно сочетался практически со всеми струнными музыкальными инструментами, так что для большего эффекта королева могла попросить одного из придворных музыкантов тихо аккомпанировать чтице, что, несомненно, удвоило бы удовольствие от представления.

Сделав глубокий реверанс и поблагодарив королеву за лестный для нее выбор, семнадцатилетняя Француаза громко объявила название произведения: «Лилия». После чего начала читать:

– «Когда я поняла, что где-то в глубине меня пустила корни белая, звездная лилия, я очень испугалась, ведь раньше лишь шелковые лютики ползли к свету из темноты вечной ночи моей души. Я выщипывала их, зажмурив глаза, а потом протирала свежие ранки розовой водой забвения.

Всем известно, что у лилий длинный и крепкий корень. Сейчас он обвивает властным движением изгибы сосудов, проникая в каналы крови, охватывает позвоночник, подобно зеленой лиане, и ползет все вперед и вперед, не ведая запретов.

Темнота моей ночи чуть-чуть рассеялась, это белый бутон высвободил свой свет. Путаясь, спотыкаясь на каждом шагу, шарила я в пустоте, ища тебя. Тебя мое солнце, мой светлый месяц!

После того как ты оставил меня, забрав свой свет, настала вселенская ночь. О, Филипп – солнце небосвода моего! Казалось, вечная ночь похитила мое зрение, но это всего лишь глаза приучались смотреть внутрь». – Француаза остановилась на мгновение, испуганно бросив взгляд в сторону королевы, ища ее поддержки или приказа немедленно остановить чтение.

Вопреки всему Агнесс была не рассержена неуместным признанием в любви бывшей жены Филиппа. Нет, скорее она была очарована красотой образов соперницы. Раздумывая над тем, как бы она сама ответила опальной королеве, если бы им пришлось сойтись с ней на поэтическом турнире, Агнесс невольно погрузилась в приятные грезы.

Не дождавшись приказа, Француаза глубоко вздохнула и продолжила чтение, в то время как поймавший на себе взгляд королевы трубадур Артур де Луз тихо поднялся со своего места и, встав за спиной у нежной Француазы, начал тихо перебирать пальцами струны светлой лютни.

– «Ты взял меня за руку. Я посмотрела на тебя незрячими глазами – в них отразилась лилия.

“Значит, правда”, – подумал ты, а вслух сказал: – Ты должна избавиться от цветка.

– Нет!

– Понимаешь, это лилия, а лилии в людях не растут. У нее очень длинный стебель и вскоре он вырвется из тебя, сияя на весь мир. Тогда ты погибнешь, потому что нельзя нести в себе лилию.

– Я понимаю. – Глаза жгло. Я нащупала в кармане бесполезные щипчики.

…Я сидела на берегу озера, бросала камешки – они были хрустальные, голубые и желтые, возможно, что и драгоценные. Озеро дало мне имя Лильяна. Мой цветок излучал свет как луна, или луна была как лилия.

Я нашла в себе зло и вернулась к тебе.

– Я согласна, убей мой цветок!

Ты смотрел на меня как безумный.

– Почему я? Это твое дело!

– Как?

– Не знаю как. Попробуй руками.

– Ты хочешь, чтобы я сама уничтожила свой цветок? Чтобы я вырвала его из себя?!

– Именно.

– Нет.

“Рви его зубами, царапай ногтями в ритме барабанов танцующих сарацин, ори! Но не смотри, не останавливайся, кружись в танце смерти. Не переводи дух, копи стон, выплесни вопль в треск разрывающегося неба”, – раздавалось со всех сторон. Я бежала, и ветер хлопал меня по щекам мокрыми крыльями, а я знала лишь одно: во что бы то ни стало надо спасать свой цветок. Надо спасать цветок! Шаги отдавались гулом, пока под ногами еще была земля», – голос Француазы оборвался, точно обладательница его и вправду начала свое невероятное вознесение, в то время как звуки лютни еще некоторое время звенели в тихо внимающем рассказу зале.

Некоторое время все пребывали в оцепенении, пораженные непонятными строками и образами.

– Конечно, королева Энгебурга безумна!

– Безусловно, она сумасшедшая!

– Сдурела в монастыре! – раздалось сразу же несколько голосов.

– Постойте! – Агнесс медленно поднялась со своего места. На ней были расшитая золотыми нитками белая туника и изумрудное сюрко. Рыжие волосы спускались по плечам и выглядели на зеленом фоне потоками золота. – Позвольте, Ваше Величество, высказать нам свое мнение после ужина, когда придет время пения прекрасных канцон и у нас будет шанс ознакомить с этим произведением рыцарей любви, не присутствующих на совете, каждый из которых сочтет себя глубоко оскорбленным, узнав, что такое важное совещание прошло без него. Конечно же я не обязуюсь собрать всех галантных рыцарей Франции, но постараюсь пригласить сюда хотя бы тех, кто сейчас находится в Компьене. После можно устроить поэтический турнир и выбрать королеву красоты, если на то будет воля Вашего Величества.

– Что до меня, то я уже давно выбрал свою королеву красоты, – улыбнулся жене Филипп. – И не откажусь от нее за все золото мира! Что же до ее речей, то я готов признать их правильными. Глупо нам обсуждать сей поэтический труд без знающих свое дело поэтов. Поэтому я поручаю королеве самой возглавить совет, для того чтобы определить, безумна ли Энгебурга Датская. И если это окажется так, то ее следует препроводить в место, где ей смогут оказать помощь в ее недуге. Да и нам, если, конечно, это так, придется предпринять кой-какие меры. – Он подал руку Агнесс, и вместе они вышли из зала, сопровождаемые звуками труб.

Едва оставшись одна, королева тут же приказала собраться у нее всем дамам и рыцарям своего окружения. Те, кто слышал прочитанное фрейлиной, обсуждали между собой услышанное. Другие спешно пересказывали это только что прибывшим. Стараниями нескольких пажей были изготовлены копии рассказа, которые также читались во всех комнатах дворца.

До ужина оставалось несколько часов, так что Агнесс справедливо опасалась, что времени может не хватить. Тем более что задуманное ею было кардинально противоположно тому, чего ждал от нее король. Эта мысль страшила Агнесс и одновременно с тем наполняла ее душу пьянящим восторгом. Впервые за восемнадцать месяцев совместной жизни королева считала своим долгом пойти против воли короля и господина.

Агнесс просто не могла поступить по-другому. Нет, она не симпатизировала Энгебурге, которую никогда не видела и благодаря исчезновению которой получила возможность выйти замуж за короля Франции. Но сама мысль о несчастной женщине, заключенной в мрачной тюрьме, приводила ее в неописуемый ужас. Если бы Филипп отверг ее – Агнесс, она наложила бы на себя руки, потеряв при этом душу. Хотя, возможно, она бы отвергла корону Франции и постаралась просто жить – совершать конные прогулки, беседовать с учтивыми рыцарями, вышивать шелком, сочинять песни…

Но Энгебурга была многим сильнее ее или просто упрямее. Датчанка, по сути, не знавшая короля, любила его столь верной и преданной любовью, что предпочла оставаться в заточении во Франции, нежели вернуться на родину, где ее ждали почет и уважение. Агнесс чувствовала эту любовь и приклонялась перед ней, как приклоняются перед святыней. Нет, она, Агнесс фон Меран, не позволит кому бы то ни было растоптать эту несущую в себе свет любви женщину. Она выйдет на защиту бывшей королевы, и будь что будет.

Собрав вокруг себя весь свой двор, королева высказала все, что она думала по поводу сочинения Энгебурги, попросив всех без исключения взяться за письменные принадлежности и сочинить песни, истории или куртуазные признания в любви, в которых бы фигурировали сравнения, сходные с теми, что использовала бывшая королева.

Сама же прекрасная Агнесс отправилась в свои комнаты, где переоделась в алое сюрко, подпоясавшись золотым поясом, и возложила на голову подаренный ей на годовщину свадьбы золотой венец, подобный тем, что носили греческие богини. Когда Агнесс вернулась к своим подданным, на ее строгий суд были представлены сразу же несколько творений, из которых королева выбрала три самых лучших и способных впечатлить короля.

К назначенному времени Агнесс подобно главнокомандующему уже выстроила свои войска для проведения поэтического штурма. Как и следовало ожидать, обсуждать творение Энгебурги начали уже за столом. Гости весело швыряли собакам обглоданные кости, разламывали пироги, смакуя между делом пассаж о лилии, которая якобы проросла сквозь тело безумной королевы.

– Еще немного, и она напишет, будто бы зеленые побеги вылезают у нее из ноздрей и ушей. Не удивительно, что король побрезговал такой красоткой! – веселились одни.

– Она говорит, будто бы утратила свет, а меж тем из монастыря не сообщали, что она ослепла. Выходит, Энгебурга просто лжет, пытаясь разжалобить своими историями короля!

Агнесс слушала какое-то время разговоры за столом, в задумчивости извлекая из стоящего перед ней блюда крохотные кусочки мяса и не забывая грациозно облизывать пальцы. Этим жестом она приобрела себе множество горячих поклонников и всегда могла добиться всего чего угодно от обожающего ее монарха.

Заметив, что король уже достаточно поел и выпил, Агнесс махнула в воздухе алым надушенным платком, и в центр зала вышла самая юная и обольстительная из фрейлин королевы, чьи белые кудри опускались ниже спины, а лазурный с жемчугом наряд прекрасно сочетался с ее голубыми глазами.

– Что тебе угодно, милое дитя? – спросил Филипп, вытирая руки о хлебный мякиш. – Может, хочешь выпить со своим королем?

Тут же к девушке потянулись кубки, полные прекрасного каркассонского вина. Поняв, что это может испортить запланированный эффект, Агнесс поднялась со своего места и, обратившись к фрейлине, приказала ей сперва сказать, что та хотела, а уж потом пить.

– Малышка слишком юна и эфемерна. Боюсь, что после такого щедрого угощения она, чего доброго, позабудет то, зачем пришла. И испортит нам все удовольствие, которое мы могли бы получить, выслушав ее, – объяснила она свое нетерпение королю.

Очаровательно краснея, то опуская, то поднимая глаза на своего повелителя, девушка попросила, чтобы ей позволили спеть. В тот же момент к ней подлетел один из придворных трубадуров и, встав на одно колено, начал наигрывать что-то на трехструнной гитаре. Чистый голосок приятно контрастировал с грубоватым убранством зала. Девушка пела о любви, подобной солнцу.

– «Я бедная луговая маргаритка, – звенел чистый словно ручеек голос, – лишь солнца луч коснулся меня, я расцвела и была счастлива. Теперь же, когда солнце покинуло небосвод, – я умираю, оставленная его вниманием. Зачем мне жить, если ушла любовь?»

– Не понимаю, милый, эта была песня цветка или юной девушки? – капризно выпятив губки, поинтересовалась Агнесс у короля.

– Ну что же тут думать, дорогая? – Филипп расплылся в довольной улыбке. Вид юной и очаровательной особы и ее нежный голос растрогали его до глубины души, так что король невольно позабыл на время песенки про королеву и вообще про все на свете. – Было бы, наверное, вульгарно слагать песню о том, что девушка по-настоящему начинает цвести после того, как потеряет невинность. Когда же возлюбленный ушел, не пожелав жениться на ней, она посчитала, что ее жизнь закончилась. Как с уходом с небосвода солнца останавливается или заканчивается жизнь полевого цветка… – Король радостно приветствовал юную певицу, дав ей утолить жажду из его кубка.

Королева довольно улыбалась своей первой победе. Улучив небольшой промежуток между тостами и здравицами, Агнесс во второй раз взмахнула алым платком.

– Позвольте, Ваше Величество, изложить вам один случай, недавно произошедший со мной в моем родовом имении, – перекрикивая других гостей, вступил в поэтический бой большой друг короля барон Франсуа Лавайет. – Вот представьте себе, в одной принадлежащей мне деревне, что возле замка, как-то приметил я голубицу необыкновенной красоты, – он подмигнул Филиппу, и тот весело рассмеялся, предчувствуя пикантную историю, – Приезжал я к ней, моей пташке, аккурат каждый денек, говоря баронессе, будто езжу на охоту. И вот в один, если можно так сказать, прекрасный день прихожу я к дорогому моему сердцу гнезду. А там… – барон обвел присутствующих пылающим взором. – Ядовитый змий! Сосед мой! Не выдержал я такого оскорбления, выхватил из ножен меч и хотел уже сразить супостата, да он, нечистая сила, сиганул в окно. Я к окну. А там колючие кусты. Даже жалко мне стало мерзавца этого. Шипы-то уж больно остры! Ненароком сядешь на такие, неделю потом безлошадным ходи.

А птичку свою после этого я в дальнее имение отвез, в золотую клетку посадил. Псов-церберов приставил охранять. Пусть поет, меня одного радует.

– Не пойму, милый друг, – вновь толкнула короля локтем королева. – В жизни не слыхивала, чтобы барон Лавайет был таким любителем птичек. Подарили бы вы ему наших соловьев. Нам-то что? А человеку можно великую приятность совершить.

– Да не о том ты, Агнесс! – отмахнулся от нее Филипп. – Барон Франсуа Лавайет ведь шутит. А птичка его – это сельская милашка, к которой он от баронессы своей, законной жены, ездил. Змий – другой мужчина, псы-церберы – охрана. А золотая клетка – так это в башню он ее какую-нибудь посадил или в усадьбе своей держит, чтобы опять к ней в постель никто не забрался. Что-то ты сегодня, солнышко мое, не в духе. Может, голова болит? Может, пойдешь ляжешь?

– Спасибо, милый! Непременно ляжем, только вместе, – рассмеялась Агнесс, мысленно поздравляя себя со второй победой.

В третий раз взметнулся алый платок, и пред королем предстал лучший трубадур королевства несравненный Артур де Луз. Пел он о прекрасном плене, куда попал однажды. О рыцаре, имя которого Любовь, и о прекрасной донне, от поцелуя которой с несчастного пленника упали все цепи, оставив на руке лишь крошечное кольцо. Радуясь полученной свободе, трубадур пришпорил коня, тот полетел быстрее ветра. Хотел трубадур избавиться от кольца, но оно вросло ему в палец. Понял тогда певец, что любовь по-прежнему властна над ним, и, совершив несметные подвиги, вернулся к своей жене.

– А в этой песне, любимая, – Филипп придвинулся к королеве, ласково гладя ее золотые локоны, – говорится не о настоящем плене, а о самом сладком и прекрасном – плене любви. И сражен трубадур был не обычным рыцарем, а самой любовью, которой долго перед этим сопротивлялся.

– Как хорошо, мой Филипп, ты понимаешь язык трубадуров, – нежным голосом проворковала королева. – Значит, как я поняла, солнце любви и юная девушка, уподобленная цветку, это тебе и, надеюсь, всем понятно?

Не зная, чего от них хотят, гости утвердительно закачали головами.

– Значит, все понимают, за какими птичками охотится барон и какого змея он с честью прогнал из свитого гнездышка?!

За столом послышались довольные смешки и гул одобрения.

– И «сладкий плен» никто с настоящим не спутает?! – Она звонко рассмеялась. – Отчего же тогда вы спотыкаетесь, когда королева Энгебурга пишет о лилии, которая растет из ее души? О том свете, который до поры до времени сокрыт в ней? О свете, который однажды выйдет на свет Божий и будет подобным новому солнцу!

– Свет веры!

– Свет любви!

– Свет тайных знаний! – закричали сразу же несколько придворных, стремясь попасть под лучезарный взгляд королевы.

– Да. Наш король – подобен солнцу! И в этом я не могу не согласиться с госпожой Энгебургой, как бы виновна она ни была перед тобой, мой господин! Я не знаю, есть ли во мне такой свет, какой видит она в себе. Свет, который, явившись миру, может убить свое хрупкое вместилище. Я простая женщина, но я не вижу безумия в словах бывшей королевы. И считаю, раз уж она вынуждена проводить дни в молитвах и работе, отчего же нам, имеющим достаточно развлечений и радостей, не позволить ей хотя бы писать то, что она захочет?! – королева оглядела притихшее собрание.

– Полноте, доблестные рыцари Французского королевства! Полно, благородный король – возлюбленный мой супруг! Рыцарский кодекс гласит, что поверженного противника не топчут ногами! Я не знаю госпожу Энгебургу, но как женщина набожная не желаю каким-нибудь способом мстить ей, – сказав это, Агнесс стояла еще какое-то время сияющая в своем алом наряде, и все внимали красоте и исходящей от нее силе.

Наконец Филипп Август нарушил молчание. Он встал рядом с супругой и, поцеловав ее в уста, произнес:

– До сих пор ни одна женщина не уличала короля Франции в неисполнении рыцарского кодекса! Не будет этого и впредь! Моя дорогая Агнесс вовремя остановила нас, успев предостеречь от страшного несчастья: возможности потерять свою честь! Слава ей! Слава прекрасной Агнесс! Лучшей из женщин!!!

Сказав так, король велел посадить королеву на носилки и в знак восторга и уважения пронести под звуки труб и бой барабанов по улицам Парижа.

Сотни замковых стражников, держа факелы, шествовали по обеим сторонам торжественной процессии. Впереди скакали герольды, возвещающие о том, что сейчас здесь пронесут носилки прекрасной королевы Агнесс – цветка всех женщин! За носилками скакали на конях лучшие из лучших певцов королевства.

Шествие началось почти стихийно, так что союз виноделов не успел подготовиться к празднику, как это подобало. Поэтому виноделы, подчиняясь всеобщему веселью, бесплатно выкатили бочки с вином для желающих промочить горло, что вызвало ликование охочих до дармовой выпивки простолюдинов.

Тот же напиток, к радости горожан, заменил воду в фонтане на рыночной площади, мимо которой должен был проходить великолепный кортеж. Возле фонтана отплясывали одетые в короткие туники и потому изрядно пьяные (на дворе стоял декабрь месяц) девицы. В волосы их были вплетены ленты и потешные венцы. Жонглеры, музыканты, фокусники окружили кавалькаду королевы, показывая свое умение и радуясь монетам, щедро раздаваемым знатью. Разодетые в парчу и меха король с королевой махали своим подданным с увитых цветами и гроздями винограда носилок. При этом носилки короля двигались первыми в окружении танцующих девушек, а носилки королевы плыли следом. Их сопровождал эскорт лучших во всей Франции певцов любви.

Когда процессия достигла рыночной площади, перед блистательным кортежем вдруг возникло огромное пульсирующее сердце. Оно перегородило дорогу, трепыхаясь и, казалось, разбрасывая разноцветные искры. Филипп приказал остановиться, наблюдая необыкновенное зрелище, и сердце вдруг раскололось на две половинки, и оттуда выпрыгнуло несколько обнаженных красоток. Одна из них с золотым венком в руках взмыла в воздух и, долетев до королевских носилок, села на колени к королю, надев ему на голову венок и целуя его при этом в губы.

Праздник неожиданно закончился, когда королю, восседающему на носилках с кубком дорогого вина в руках и полуголой девицей на коленях, сообщили, что прибывший из Ватикана папский посланник просит незамедлительно принять его.

– Тащите сюда попа и налейте ему доброго вина! – Король спрыгнул со своих носилок. Поравнявшись с носилками Агнесс, он сгреб ее и, весело приплясывая, понес дальше на руках.

Папский легат был тотчас доставлен на площадь, где шумело веселье.

– Выпейте за здоровье королевы Агнесс! Моей обожаемой жены и вдохновительницы славных дел! – Король поцеловал в губы Агнесс и, поставив ее на ноги, направился навстречу святому отцу. – Выпейте, Ваше Высокопреосвященство, с дороги и… – Филипп наткнулся на холодное злобное выражение лица кардинала и невольно умолк. Мозг его постепенно начинал трезветь. Король поправил на себе золотую перевязь, стащил с головы съехавший на бок венок из золотых роз.

Кардинал молчал. На какое-то время Филиппу Августу показалось, что в целом мире есть только два человека – он и папский легат, решивший своим мрачным видом остановить веселье.

– Ваше Величество, – кардинал печатал каждое слово, словно вдавливая его в сознание полупьяного монарха и его вдруг прекратившей веселиться свиты. – Папа Иннокентий III обязал меня передать вам, что шестого декабря сего 1199 года в городе Дижоне был созван Вселенский собор, на котором Франции объявлен интердикт! Волей наместника Бога на земле, на территории французского королевства с начала действия интердикта запрещается венчать, хоронить, исповедовать и причащать, а равно и производить любые церковные обряды. Франция отныне лишается благости и, отринутая от Святой Церкви, изгоняется из стада как паршивая овца! Во всех церквях, начиная со времени проведения Вселенского собора, ежедневно проходит троекратная церемония отлучения французского королевства от Церкви «колоколом, книгой и свечой». На все земли, принадлежащие Франции, равно как и на оскверненные присутствием на них отлученных, налагается интердикт! – произнеся это, кардинал развернулся и, не остановленный никем, прошел через площадь внезапно умершего праздника.

Кто-то из дам упал в обморок. Кто-то стал молить о пощаде. Люди падали на землю, катаясь по ней и разрывая на себе одежды. Постепенно отдельные крики и вопли переросли в единый плач.

Поняв, что народное горе вот-вот перейдет в сметающий все на своем пути порыв мести, окончательно протрезвевший король подлетел к одному из придворных, стащив его с коня. Подняв на руки лишившуюся сил королеву, Филипп посадил ее в седло перед собой и ускакал с ней в сторону дворца.

Следом за ним полетело несколько слуг и друзей, опомнившихся после первого потрясения. Ворвавшись в праздничную толпу, они мяли и калечили оказавшихся на их пути людей, не оборачиваясь, не считая убитых и раненых…

Когда рыцарь Бертран ля Руж со своими слугами и двумя оруженосцами, нанятыми для него господином Мишле, подъезжал к монастырю Сизуин, первое, что глубоко поразило мессена ля Ружа, это наглухо закрытые ворота Божьего дома. Ведь прихожане из окрестных деревень как раз должны были идти в храм на мессу. Конники переглянулись, и Бертран приказал ехать вперед.

Возле самих ворот копошилась небольшая толпа простолюдинов. Два здоровенных ухаря с нечесаными бородами даже не пытались унять плачущих и орущих на всю окрестность простоволосых женщин в разорванных одеждах. Они, казалось, ожидали, что же произойдет дальше, их взгляды и жесты говорили о неуверенности и страхе. Стоя у всех за спинами, мужики были готовы ворваться в монастырь, если ворота уступят яростному натиску, или же бежать во все лопатки, если мать настоятельница велит страже разобраться со смутьянами или спустить собак.

– Должно быть, это оглашенные, – предположил один из сопровождающих Бертрана конников тихо, так, чтобы не разозлить ползающих по земле и рвущих на себе одежды и волосы людей.

Однако те все равно услышали.

– Знамо дело, оглашенные! А кто ныне не оглашенный-то, соколики?! – запричитала баба помоложе. – Вся Франция ныне вне закона. Господь отвернулся от нее, а вместе с ней и от нас сирых да убогих! А что мы-то сделали? Все – из-за блуда короля, из-за того, что подлинная королева в этом монастыре томится, а шлюха на троне сидит… О, горюшко горькое!

Испуганные таким известием рыцари переглядывались, Бертран велел оруженосцу трубить в рог.

Рев старого рога прервал на время плач и стенания. На стене как черт из бутылки появилась похожая на бочонок монахиня: черная бесформенная ряса, капюшон опущен так низко, что глаз не видно, кисти рук скрыты под длинными рукавами – не человек, а огромнейшая недобрая птица.

– Кто здесь шляется? Неужто не знаете, что ныне высочайшим повелением монахам запрещено производить любые церковные службы? Проваливайте, добрые люди. Проваливайте. Господь отвернулся от Франции.

– Дозволь хоть запах церковный понюхать. В последний раз. Пусти, матушка! – завыла баба. – Мочи больше нет! Ведь рожу скоро, а дитя – башкой об стенку. Или за ноги – да в колодец. Потому как раз оно Богу не нужно, то мне тоже без надобности! Обещай, что крестишь, или я и сама руки на себя наложу, двойной грех на душу возьму.

Теперь все одно в аду за грехи чужие гореть. Так хоть не так обидно будет.

– Проваливай с миром, молодка. Не то родишь в пути, а ночи нынче холодные. Сама сгинешь, дитя погубишь, – наставительно пробасила монахиня. – Сказала не окрещу, значит не окрещу. И никто нынче не окрестит. Жди, когда король опомнится да прощения у папы испросит. Тогда и приходи с дитем. Если, конечно, до этого времени он доживет.

– По приказу Его Королевского Величества! – Бертран указал на знамя короля.

– Король нам ныне не указ. – Монахиня уперла руки в бока, разглядывая непрошеных гостей.

– Письмо от господина Фернанда Мишле матери-настоятельнице! – Жак, оруженосец Бертрана, помахал флажком с личным гербом Хранителя королевской печати.

– Где король не указ, там любезным Мишле подтирают задницы. – Монахиня невольно улыбнулась Бертрану. – Непонятно, что ли? Не велено!

– Впустите хоть отдохнуть с дороги. Мы заплатим, – не выдержал говорливый и веселый второй оруженосец Бертрана Тибо.

– В деревне отдыхайте, заодно и этих крикунов от ворот заберите.

– Мне нужно увидеть королеву Энгебургу! – Бертран терял терпение, чувствующий его состояние конь нервно кусал удила, переступая ногами.

– Дама Энгебурга не принимает. – Толстуха хотела было уйти, но в это мгновение Жак вскинул верный лук, направляя стрелу в сторону монахини.

– Девочки! Касаточки! – только и успела охнуть монахиня, и тут же рядом с ней возникли сразу девять одетых в черное дев с арбалетами в руках. – Уходите, сынки, по-добру по-здорову, – вежливо попросила их на сей раз толстая монахиня. – Потому как, если не уйдете, мои девочки нашпигуют вас стрелами, места живого не останется. И вы уходите, мессен ля Руж. Не станет с вами госпожа разговаривать, хоть вы тут бастилии соорудите и на приступ идите. Потому как коли от нее одной теперь зависит, быть Франции проклятой или прощенной, то неужто отдадим ее вам, чтобы самим потом в геенне огненной гореть? Да мы наперво все до последней головы сложим, а королеву все одно не отдадим.

Призадумавшись над словами толстухи, Бертран был вынужден дать приказ к отступлению. Сам римский папа проклял Францию из-за того, что король отверг королеву и сослал ее в монастырь. Ясно, что теперь уж понтифик не отступится и добьется перед всем миром того, что Филипп Август поклонится церкви и возьмет назад жену. А посему – кто же позволит теперь Энгебургу из монастыря выручать? Несолоно хлебавши, понурив головы, конники решили держать путь в сторону ближайшей деревеньки, чтобы отдохнуть там малость да поесть чем бог послал.

Из окна библиотеки за ними наблюдала сама Энгебурга. Часто и тревожно билось сердце несчастной королевы, которая с объявления интердикта жила точно на осадном положении. С одной стороны, за глаза ее обвиняли в проклятии, свалившемся на головы французов, с другой стороны, за нее заступался сам папа Иннокентий III, а значит, дело ее было правое и грехов на ней не наблюдалось.

Сообразив, что, встав на сторону господина Хранителя королевской печати, она может погубить не только всю Францию, но и собственную душу, мать настоятельница отказалась принимать его послов и распечатывать письма. Такое поведение было более чем опасным, и несчастная женщина ожидала в любой момент удара кинжалом из-за угла или чашки с отравленным чаем, но по-другому поступить она просто не могла.

Коварный Мишле требовал освобождения Энгебурги из монастыря, возможно полагая, что после ее бегства с любовником папа будет вынужден признать, что Филипп II не обязан искать ее по всем городам своей страны и согласится на развод. В то время как мать-настоятельница, вдвое дольше господина Хранителя печати живущая на земле, прекрасно понимала, что исчезновение королевы Франции не успокоит, а окончательно рассердит понтифика. Тот не поверит в добровольное исчезновение Энгебурги из места ее затворничества и назначит расследование, которое может растянуться на годы.

Удрученный отказом и погруженный в раздумья относительно того, стоит ли прибегнуть к штурму, чтобы вызволить из монастыря Энгебургу, или лучше дать ей возможность помириться с мужем, Бертран ля Руж велел своим людям двигаться к ближайшей деревне.

Для штурма его ребят явно было недостаточно. Но ведь всегда оставалась возможность договориться с кем-нибудь из лесных братьев или князей больших дорог, которые не отказались бы сломать ворота монастыря за право забрать оттуда церковные драгоценности и попользоваться местными монашками. Правда, в деле спасения королевы следовало думать еще и о том, как бы дорвавшиеся до легкой добычи душегубы не добрались до самой Энгебурги и ее девушек.

Рыцарь посмотрел еще раз на уже почти что скрывшийся за поворотом дороги монастырь, признав, что малым отрядом тут ничего не сделаешь. Монашки, стреляющие из укрытия и выливающие на головы осаждающих кипяток и горящую смолу, скорее всего, сумеют продержаться долгое время, либо дождавшись подкрепления, либо посеяв в рядах воинов панику. Бертран хотел уже вернуться к монастырю, в надежде найти какой-нибудь другой способ проникновения внутрь, когда встревоженный Жак сообщил ему о приближении какого-то другого отряда, знамен которого пока еще не было видно.

Велев лучникам занять удобные позиции за деревьями и камнями, Бертран ля Руж велел поднять знамя Франции и свое личное треугольное рыцарское знамя. После чего все принялись напряженно ожидать появления незнакомцев, внимательно всматриваясь в даль.

Конников оказалось сотни две, и это могло быть неплохо, если бы те согласились помочь осадить монастырь. Но с другой стороны – случись отрядам вступить в сражение, крошечной свите ля Ружа пришлось бы тяжко.

Вдруг второй офицер толкнул Бертрана в бок, показывая на развевающийся на ветру стяг, на котором явственно выделялась знакомая пантера. Пришлые их тоже заметили, замахав флагами, и вскоре к Бертрану навстречу уже выехало четверо всадников. Бертран кивнул Жаку и еще двоим рыцарям, которых хорошо знал, и велел следовать за ним.

По заведенному бог весть когда правилу парламентеры остановили коней на расстоянии полета стрелы. Бертран и его люди явственно разглядели, что за спинами приехавших на переговоры – колчаны и луки, в то время как конники Бертрана были вооружены мечами и кинжалами, которые хороши в ближнем бою, но бесполезны на расстоянии.

Поняв, что его провели, ля Руж прикусил губу, не подавая вида, что понял замысел противника. Меж тем рыцарь, на щите которого красовалась пантера, сорвал с головы шлем и, помахав им, поднялся в седле.

– Привет, Бертран ля Руж! – закричал он, конь его вдруг поднялся на дыбы и начал отплясывать, стоя на задних ногах.

– Здравствуй, Анри! Какими судьбами ты здесь? – прокричал в ответ удивленный Бертран.

– Дело, по которому я прибыл в Сизуин, связано с известной тебе дамой, – донеслось до рыцарей. – Не хочешь же ты, чтобы мы вопили о таких вещах на весь лес, точно глупые бабы?!

Бертран медленно повел коня в сторону людей Анри. Тихие словно тени за ним последовали три его рыцаря.

– Черт бы тебя побрал, Анри! Убей, не понимаю, зачем тебе приспичило вылезать из твоей Гаскони. Ты женился. Ну и сидел бы спокойно со своей женой! Что случилось-то? – Бертран отметил, что внешне Анри практически не изменился. Все тот же наивный юноша, кузен которого вершит великие дела, а он, барон де Мариньяк, как обычно, ни сном ни духом.

– Если хочешь, чтобы я тебе все рассказал, вели своим людям малость отъехать от нас, – вдруг посуровев, сообщил барон, вновь надевая шлем. Его черные спутанные волосы при этом пришлось завязать в хвост.

– Хорошо. – Бертран пожал плечами, приказывая Жаку и рыцарям отойти на сто шагов и не вмешиваться что бы ни произошло.

То же самое велел своим людям и де Мариньяк. Когда бывшие приятели остались одни, Анри огляделся по сторонам и, поняв, что им теперь никто не помешает, с лязгом обнажил меч.

– Молись, Бертран, – почти прошептал он. – Ибо я убью тебя.

– Убьешь? Но за что? – Бертран даже не подумал как-либо защитить себя, отдавая противнику преимущество.

– А то ты не знаешь?! – внезапно закричал Анри. – Ты подлый шпион и предатель! Ты получил приказ увезти из монастыря королеву Франции, ты…

– Но я служил под началом твоего кузена! – не отрывая взгляда от сверкающего в руках гасконца клинка, Бертран делал над собой усилие, не прикасаясь к оружию.

– Ты приехал в Сизуин, чтобы надругаться над Энгебургой! А я был пешкой в твоем отряде, марая свою честь, и никто не мог раскрыть мне глаза на твои подлые дела! Я унижен дружбой с тобой! Мое имя втоптано в грязь уже оттого, что я дышал с тобой одним воздухом!

– Ты намерен все-таки прирезать меня или застрелишь из своего лука? – устало поинтересовался Бертран, перекидывая ногу через седло и спрыгивая с коня. – Тогда вот тебе еще одно преимущество: бейся конным против пешего, если твоя рыцарская честь позволит это.

С проклятиями Анри вылетел из седла и, сбросив на землю лук, сняв плащ, быстро принял оборонительную позицию. В то же время Бертран демонстративно сложил руки на груди, не прикасаясь к мечу.

– Да. Я несколько лет служил у господина Мишле, который отправлял меня на различные задания, кажущиеся тебе подлостью. Признаю. Что дальше? Для нищих другая мораль и другой кодекс.

Клинок меча Анри разрезал воздух, пройдя в пальце от горла Бертрана, так что тот едва успел отступить на шаг, не то ловкий гасконец сразил бы его на месте. Вынужденный теперь извлечь собственный меч из ножен, он смотрел во все глаза на кружащего вокруг него де Мариньяка.

– Признаю, что Мишле прислал меня тогда в Сизуин с единственной целью – любым путем забрать оттуда королеву Франции. Но я сам влюбился в Энгебургу и не смог ее похитить. В чем еще ты хочешь, чтобы я покаялся тебе?

– В том, что приехал в монастырь еще раз и, думая, что увозишь Энгебургу, забрал другую женщину, которую позже зарезал на дороге, выпустив ей кишки и оставив труп на съедение птицам и диким зверям!

– Это был не я! – Бертран отразил удар, ловко выбив меч из рук Анри, так что тот отлетел на несколько шагов и был принужден кинуться за потерянным оружием. Ля Руж стоял спокойно, ожидая нового нападения. – Помилуй бог, Анри, в нашу бытность друзьями ты был куда как сообразительнее. Я же лично знал Энгебургу, как мог я перепутать ее с кем бы то ни было?! Впрочем, я догадываюсь, что этот бесславный подвиг принадлежит новому любимчику твоего кузена – Тристану де Варнелю. С него и спрос.

– Тристану или еще какой-нибудь вашей шлюхе мужеского пола – какая разница! Я пришел, чтобы отомстить тебе за мою жену! – Анри набросился на Бертрана с такой яростью, что тот едва успевал отражать атаки темпераментного гасконца.

– При чем здесь донна Мария, черт возьми?! Дьявольщина! – Ля Руж чувствовал, как его силы слабеют, в то время как неистовый Анри наносил удар за ударом, прикрываясь легким щитом и, по всей видимости, вознамерившись превратить своего противника в груду истекающего кровью мяса. – Я не видел ее с того дня, как мы с тобой покинули Сизуин!

– При том, что мой кузен сразу же невзлюбил мою жену. Это он приказал тебе проникнуть в мой дом и напасть на Марию. Когда я был на охоте, мой дом осадили неизвестные рыцари, один из которых проник в спальню к Марии, и, если бы не мой брат, пришедший на помощь, не знаю, что с ней стало бы. Моя супруга не видела напавшего на нее, но мой сын и пришедшие на помощь слуги и воины брата утверждают, что на одежде ворвавшегося к нам был твой знак – золотой сокол на отрубленной ветви дерева.

– Черт тебя дери, Анри! – Бертран задыхался из последних сил, отбиваясь от темпераментного гасконца. – Кто же таскает фамильные гербы, отправляясь на такие «подвиги»?! – В этот момент меч Анри пронзил ему бедро, и Бертран упал на землю, истекая кровью. – Клянусь тебе, – он поднял меч, пытаясь защититься от гасконца. – Клянусь всеми святыми, что это был не я. Кто-то, решившийся на такое вероломство, хотел подставить меня или твоего кузена.

– Говорю же – Фернанд ненавидит Мари! – Барон встал над теряющим последние силы Бертраном, готовясь нанести ему решающий удар.

– Насколько я знаю, Фернанд Мишле имеет всего одну слабость. Он обожает свою семью и никогда бы не причинил ей вреда. – Бертран отбросил к ногам Анри свой меч, зажимая руками кровоточащую рану. – И даже если, как ты говоришь, мессен Фернанд не любит твою жену, он не мог не знать, что в доме кроме нее могут оказаться дети. А это страшное потрясение для ребенка, на глазах которого происходит подобное с его матерью.

– Ты хочешь обвинить моего наследника в трусости?! – Руки Анри дрожали от возмущения и желания немедленно прикончить своего врага, но глаза его уже не метали пламень. Должно быть, гасконец начал прислушиваться к словам бывшего друга.

– Нет! Просто, если кто-то проник в твой дом, при отступлении он мог убить не только слуг, но и ненароком прикончить малыша. А Мишле никогда бы не позволил случиться подобному… Когда это произошло?

Анри убрал меч от лица Бертрана.

– Полтора года назад. С тех пор я искал тебя!

– После того как мы с тобой расстались, я попал в тюрьму, где просидел три года. – Бертран боролся со слабостью, опасаясь потерять сознание до того, как Анри поймет, что он не причастен к произошедшему. – Потом я более полугода лечился в особняке господина Мишле в Дижоне. Я был уже готов ехать в Сизуин и забрать оттуда королеву, на которой собирался жениться не столько по приказу моего сеньора, сколько по собственному желанию. Только вдруг мессен Мишле заявил, что у него есть более молодой и привлекательный агент – Тристан де Варнель. Его он и отправил вместо меня. Только тот не знал, как выглядит Энгебурга.

– Отчего же тебе требовалось разрешение Мишле на этот брак? Почему ты не мог сделать это сам? – продолжал кипятиться Анри.

– Да потому, что в отличие от тебя у меня нет ни родового замка, ни денег, для того чтобы как-то устроиться в этом мире. В то время как Мишле с согласия короля обещал мне приданое за Энгебургу, на него мы бы и жили. Так что я был вынужден ждать, когда он отправит меня за моей дамой в Сизуин. А он отправил Тристана. Его любимчик действительно опростоволосился, женившись на другой. Что он после сделал со своей супругой, мне было неизвестно до сего дня. Убей меня, если тебе от этого станет легче, но знай, что я не виновен ни в убийстве фрейлины, ни в нападении на твою супругу.

Поняв, как глубоко ошибался, Анри де Мариньяк приказал своим людям перевязать истекающего кровью Бертрана, после чего оба отряда разбили лагерь, так как раненому был необходим покой.

Чувствуя, что силы оставляют его, Бертран пытался уговорить Анри немедленно идти на штурм монастыря. Он просил выручить оттуда Энгебургу, но гасконец воспринял эти слова за горячечный бред и не придал им значения.

После того господину ля Ружу стало легче, в деревню был послан оруженосец Бертрана. Тот выторговал за мелкие деньги у крестьян телегу, в которую уложили раненого, и устремились в Реймс, где у Анри де Мариньяка имелись друзья и где он хотел показать Бертрана известным лекарям.

С момента объявления интердикта в городах началась настоящая сумятица.

Все приходы были закрыты, некоторые даже заколочены. Лишенные божественной милости прихожане творили беззакония, прикрываясь единственно тем, что после проклятия папы они все одно окажутся в аду, а значит, к чему жить праведной жизнью?! Вполне спокойные и благовоспитанные люди теперь посреди бела дня забирались в дома друг друга, хватая все, что плохо лежит, убивая и насилуя. Свадьбы и помолвки были отменены, и молодежь открыто занималась грехом чуть ли не на глазах у прохожих.

Но это был еще не предел. Сначала возле церквей, а затем и вдоль улиц начали скапливаться гробы с покойниками. Не отпетые и не похороненные, те гнили в своих деревянных жилищах, внушая ужас и чувство отчаяния. С каждым днем гробов становилось все больше и больше. К весне люди уже с трудом протискивались между гробами, завязывая себе носы и рты платками. Из опасения эпидемии повсюду выставлялись бадьи с уксусом и другими сильнопахнущими средствами, по слухам, отводящими заразу.

С первым весенним солнышком в ряде деревень началась чума[14]. В ожидании страшной гостьи хозяева городов приказали запереть ворота, но это оказалось лишь временной мерой. Быстро закончились запасы дерева, идущего на изготовление гробов. Покойников начали заворачивать в простыни и, вынося из домов, оставлять прямо посреди улиц.

Это было еще страшнее. Маленькие дети, не боясь, играли среди мертвецов, кидаясь в них камнями и комьями грязи. Подростки вытаскивали трупы на дороги, подбрасывая их под колеса проезжающих экипажей, или подкладывали в дома, где, по их мнению, жили самые набожные матроны. Много способов они находили, чтобы припрятать мертвецов в домах.

Чаще всего покойники оказывались в шкафах, откуда вдруг с шумом валились посреди ночи, будя весь дом. Спросонья хозяин дома при виде лежащего на полу человека думал, что это любовник жены, которого та запрятала в шкаф, и хватался за оружие. Один особенно наглый труп ежедневно в течение недели оказывался в одном и том же шкафу – у жены сапожника. Муж в конце концов не выдержал и, вынеся покойника на площадь, облил его спиртом и поджог.

Другие похотливые мертвецы то и дело оказывались в чужих постелях. Причем, лишенные женского внимания, они словно стремились осчастливить абсолютно всех дам, не разбирая ни возраста, ни положения в обществе.

Состоятельные горожане и владельцы загородных домов и поместий стремились выбраться из отравленных поселений, но на больших дорогах их поджидали вчерашние крестьяне, сбившиеся в шайки разбойников. Передвижение было по сути невозможным без большого и хорошо вооруженного отряда. Но и охрана не являлась гарантией успеха, так как наймиты нередко устраивали заговоры или открыто переходили на стороны разбойников, обращая копья и луки против своих недавних хозяев.

По улицам городов, особенно в столице, постоянно патрулировали конные и пешие отряды стражи, которые из-за происходящих беспорядков пришлось удвоить, а где-то и утроить. Из-за боязни насилия или заражения состоятельные горожане запретили своим женам и дочерям выходить на улицы, и те месяцами были вынуждены томиться взаперти, без солнечного света и свежего воздуха.

Народ роптал, проклиная королеву Агнесс, которую обвиняли теперь во всех смертных грехах. Все словно забыли, что «Цветок всех женщин» появился в королевстве многим позже того, как Филипп Август отказался от своей законной жены Энгебурги, заключив ту в монастырь. Нашлись даже такие, кто говорил, что король отказался от прекрасной жены, околдованный ворожбой рыжеволосой ведьмы. Именно она, герцогиня фон Меран, наслала на короля злые чары, благодаря которым черное казалось ему белым, белое – черным, а прекрасная и чистая Энгебурга – отвратительной жабой.

– На костер ведьму!

– Будь проклята королева Агнесс – подлая чертовка! Она явилась во Францию, чтобы низвергнуть ее в ад!

– Это из-за Агнесс фон Меран Господь прогневался на Францию и карает ее теперь столь сурово!

– Это из-за подлой развратницы нас всех ждет смерть! – каждый день кричали под окнами королевского дворца пришедшие туда люди.

– Пусть король вернет Энгебургу Датскую и помирится с папой, иначе какой же он король?! – требовал народ.

– На костер ведьму Агнесс! На костер!!!

Восемь тяжелых месяцев король и королева держали осаду в своем замке. Каждый день Агнесс молила Бога о том, чтобы Он помог королю найти единственно верное решение, но Бог молчал. Задыхаясь между курильниц, печальная королева ходила по залам дворца, стараясь не смотреть в глаза придворным, в которых она теперь читала неприкрытую злобу и осуждение: «Это из-за тебя, рыжая бестия, мы все здесь погибнем. Возможно, король убережет тебя от заразы и мести толпы, но никто не защитит от проклятий, так что, сдохнув, ты рано или поздно попадешь в ад! Проклятая шлюха, из-за тебя король держит в заточении королеву, данную ему самим Господом».

Каждый день во дворце давался королеве с неимоверным трудом, но тем не менее она старалась всячески ободрить своего мужа и повелителя, делая его жизнь не столь печальной и ужасной. Но что она могла?

Несчастная Агнесс, когда уставший после дневных дел и забот король приходил в ее покои, брала в руки маленькую арфу или лютню и пела ему веселые песни. Она прекрасно сочиняла стихи и была готова хоть каждый день посвящать их любимому. Самодельный театрик с матерчатыми куклами играл перед королем и их с Агнесс маленькой дочкой занимательные истории, а потом королева в окружении своих фрейлин танцевала перед мужем, весело и элегантно выделывая сложные па. Желая спасти Филиппа и дочь от чумы, Агнесс вышивала их туники собственными руками, непрерывно читая при этом молитвы вперемешку с охранными заклинаниями, известными ей с детства.

Тем не менее положение в стране с каждым днем становилось все хуже и хуже. Повсеместно слышались голоса о том, что король околдован и не может более управлять Францией. Бароны были готовы в любой момент объединиться и восстать против короля-нехристя и его жены-самозванки и ведьмы. При этом все прекрасно знали, где именно король держит опальную королеву, а значит, любой мог напасть на монастырь и, взяв его штурмом, освободить королеву Франции, с тем чтобы затем жениться на ней и, свергнув Филиппа Августа, занять престол. В сложившейся ситуации папа, скорее всего, поддержал бы Энгебургу, нежели Филиппа, открыто живущего с сожительницей, ради чего тот мог бы отказаться и от христианства.

Видя всю безнадежность ситуации, несчастная Агнесс умоляла Филиппа тайно покинуть королевский дворец и поселиться вместе с ней и малышкой где-нибудь в тихом уголке под другими именами. Пусть правит страной старший сын Филиппа Людовик. Он уже достаточно взрослый для этой роли. И его, быть может, помилует папа, а вместе с ним и дорогую Францию.

Говоря это, королева то падала на колени перед Филиппом, умоляя его, как преданная служанка своего господина, то бросалась целовать его с неистовством женщины, понимающей, что срок ее жизни подошел к концу, а нерастраченной любви осталось еще так много.

Но Филипп молчал. Однажды, когда она оказалась более настойчива, чем обычно, он дал ей обещание немедленно вызволить Энгебургу, отписав о случившемся папе. Решив, что король вознамерился помериться с Римом, Агнесс упала на колени перед распятием, вознося молитвы. Только вот радость ее оказалась преждевременной, а надежды не сбылись.

На следующий день король действительно отослал небольшой отряд в Сизуин.

Стук в монастырские ворота на этот раз напоминал звуки выламывающей бревна стенобитной машины. Перепуганные монашки выскочили в монастырский двор. Охранницы привычно поднялись на стену. Перед испуганными взорами Христовых невест возникли знамена с лилиями.

– Именем короля Франции, открывайте немедленно! – пробасил из-под шлема дородный рыцарь, возглавляющий отряд.

Поднявшаяся на стену мать-настоятельница медленно разглядела его воинство и, не обнаружив среди знамен и флажков личного герба господина Мишле, которому с недавнего времени не доверяла, без дальнейших переговоров велела открыть ворота. Кроме того, что-то говорило ей, что на этот раз она действительно принимает посланцев короля.

Хмурые воины по одному въезжали в обитель, не расставаясь со шлемами и спешившись, лишь когда командир велел подошедшей матери настоятельнице поприветствовать их и проводить его и еще двоих рыцарей в келью к бывшей королеве. Было видно, что воины спешат и не станут задерживаться не то что для ночлега, а даже ради скромного монастырского угощения или кружки вина. Такая спешка наводила на тревожные мысли, но мать-настоятельница понимала, что на этот раз она имеет дело не с добрейшим Бертраном ля Руж. Приехавшие могли без особого повода сначала спалить весь монастырь, а затем свалить произошедшее на одну из разбойничьих шаек, которых в последнее время развелось превеликое множество.

Сняв шлем только перед кельей королевы, рослый рыжий воин прокашлялся, после чего постучал. Когда ему было разрешено войти, он тяжело отворил дверь, заняв собой сразу же весь дверной проем.

– Именем короля, немедленно поднимайтесь и следуйте за нами, мадам, – глухо скомандовал рыжий, побрякивая оружием.

Рядом с Энгебургой в это время находилась белокурая Луиза, с которой они пряли пряжу. Девушка вскочила со своего места и начала было собирать вещи своей королевы, но пришедший за Энгебургой рыцарь велел ей не копошиться и оставить их с королевой наедине.

Перепуганная фрейлина не сразу сумела подыскать нужные слова и потому просто спросила, может ли она оповестить остальных придворных дам о том, что они уезжают.

– Уезжает одна только королева Франции. У меня нет никаких распоряжений на чей бы то ни было еще счет, – ответил рыцарь.

В то же время в келью протиснулись два других воина, которые, схватив фрейлину за руки, заткнули ей рот и выволокли из кельи.

Одевшись и кое-как собравшись, Энгебурга не чувствовала под собой ног. Она знала о том, что творится в стране после объявления интердикта, и понимала, что в случившемся король будет обвинять ее. Несчастная и потерянная королева смотрела на приехавших за ней, ожидая предательского удара мечом или петли на шею.

– Именем короля, мадам, следуйте за нами, – еще раз пробасил командир отряда. Его рыжие, чуть вьющиеся волосы и взъерошенная борода делали его похожим на выходца из ада.

– Если можете, конечно, – более мягко помог ему его помощник.

Он галантно протянул руку королеве, но та не пожелала опереться на нее, мысленно приказав себе идти самостоятельно.

– Куда мы едем? – приняв величественную позу, осведомилась Энгебурга.

– Король запретил нам это говорить, – последовал немедленный ответ.

Дрожа от страха и читая про себя молитвы, королева шла мимо своих девушек, которые молча стояли вдоль стены, не смея приблизиться к ней или сказать хоть слово. Мысленно она благословляла каждую из них, заранее оплакивая их участь.

Куда везут ее по приказу короля? Скорее всего, не очень далеко. До ближайшего леса, где ей хватит одной стрелы.

– Вы позволите мне помолиться, пока мы еще не покинули этого священного места? – спросила она, в голосе не чувствовалось и намека на надежду, но ни глаза, ни спокойная грация Энгебурги не выдавали ее страха.

– Нет. – Теперь командир отряда шел впереди королевы, не поворачиваясь и не останавливаясь. Спокойный точно судьба, он не желал лишний раз смотреть во все еще прекрасное лицо подлинной королевы Франции, так как честь рыцаря в нем требовала, с одной стороны, исполнения приказа своего короля, а с другой – охраны и всяческой помощи попавшей в беду дамы. Заплачь Ее Величество, кинься к нему с мольбами о защите, он как дворянин был бы вынужден нарушить приказ, стать предателем.

Слава богу, этого не произошло. Энгебурга позволила усадить себя в седло, и отряд двинулся в путь.

Снова королева видела горы и деревья, снова вдыхала чистый воздух милой Франции, только на этот раз рядом с ней не было ни одной из ее любезных подруг и не было рыцаря, которому однажды она в знак благосклонности и любви подарила свой перстень.

Когда они подъехали к месту, где в первый раз с ней заговорил прекрасный Бертран, Энгебурга попросила могучего рыцаря справа от нее остановиться. Тот подчинился, не понимая еще, что задумала Ее Величество.

Энгебурга подобрала платье и спешилась. После чего она подошла к скале и, опустившись на колени, произнесла скорую молитву. Все это время ожидавшие ее рыцари молча таращились на прекрасную, одетую в лохмотья женщину, красота которой сделалась еще ярче от перенесенных страданий и лишений.

Наконец Энгебурга поднялась с колен. Отряхнув подол, она сняла с себя дорожный плащ и, сбросив его на землю, смело глянула в лицо командира отряда.

– Позвольте узнать ваше имя, достойный рыцарь? – церемонно обратилась она к рыжему предводителю отряда.

– Меня зовут Пегилен де Фонтенак, я из Бургундии, – не понимая, чего от него хотят, запоздало представился он.

– Теперь я вполне готова, мессен де Фонтенак, господа. Делайте свое дело. – Бесстрашно королева откинула назад свои все еще прекрасные волосы, глядя перед собой. – Вы же приехали, для того чтобы убить меня? Что ж, я не вижу причины не выполнить приказ короля прямо тут! Мне кажется, вполне удобное место. К тому же, – она несколько раз топнула ножкой по земле, так что воинам вдруг показалось, что Энгебурга вдруг каким-нибудь колдовским образом провалится сквозь землю, а им потом отвечай. – К тому же земля тут мягкая. Зароете тело, никто и не сыщет. – Она вздохнула. – Что же вы? Стрелы есть, стреляйте!

– Простите нас, госпожа, – начал было командир отряда. От неожиданного предложения королевы у него слегка закружилась голова. Стоящая перед ним женщина была столь прекрасна, хрупка и одновременно сильна, что он вдруг серьезно забеспокоился, что не сможет долго сопротивляться ее необыкновенной магии. «Ангельская крепость. Так ведь переводится имя “Энгебурга”», – запоздало припомнил он. – Простите нас, Ваше Величество, но…

– Я от всего сердца прощаю вас, благородный рыцарь, как прощаю всех ваших людей. – Энгебурга приложила руку к сердцу. – Ну, право, к чему тянуть? Я готова. Вы тоже. Велите любому из ваших людей пронзить мне сердце стрелой, и покончим с этой никчемной жизнью! Надеюсь, что королю от моей смерти сделается легче. – Она вздохнула. – Стреляйте же, господа. Если хотите, я сама буду руководить вами. Ну же!

Не понимая что происходит, командир отряда вдруг увидел, как двое из его воинов точно во сне сняли со спины арбалеты и, положив в них стрелы, одновременно прицелились.

– Приготовиться, прицелиться, стрелять по моей команде на счет три! С богом! – Энгебурга перекрестилась. Ее щеки пылали, глаза были полны решимости. – Раз, два…

– Нет!!! – опомнившийся бургундец выбил арбалет из рук одного из своих людей, его помощник закрыл собой Энгебургу.

Стрела пролетела в дюйме над головой королевы, задев наплечник рыцаря.

– Мы не получали приказа убивать вас, моя королева. Наше дело только препроводить вас до назначенного места. До какого, мы не имеем права говорить вам, – задыхаясь и испытывая желание встать на колени перед этой необыкновенной женщиной, сообщил господин Пегилен де Фонтенак.

Отряд ехал целый день, как показалось королеве, петляя и путая следы. Это походило на побег.

Если бы ее похитили по приказу Бертрана, рыцари, несомненно, уже давно проболтались бы ей об этом, извиняясь за доставленные неудобства и страхи. Тем не менее уже после нескольких часов пути Энгебурга поняла, что ее действительно не собираются убивать. Иначе зачем было бы тащиться в такую даль? Во время привала ей постелили прямо на земле, дав поесть и выпить вина.

К вечеру следующего дня отряд остановился перед воротами небольшого замка, славящегося своей хорошо укрепленной тюрьмой. Сюда-то Филипп II и был вынужден отправить Энгебургу, опасаясь, как бы кто-нибудь из баронов не опередил его и не вытащил королеву из монастыря первым.

– Как вы посмели поднять свои арбалеты на особу королевской крови? – устроил разнос своим людям командир отряда, после того как они передали Ее Величество с рук на руки начальнику тюрьмы и, попросив прощения у Энгебурги, поспешили покинуть это мрачное место.

– Так ведь приказ был, – потупился провинившийся стрелок, под глазом у которого сиял здоровенный синяк, подарок от мессена де Фонтенака.

– Чей приказ, образина ты старая? – бургундец не мог успокоиться. – Кто твой начальник? Я. А разве я приказал тебе стрелять?

– Королева приказала. А королева главнее вас, мессен де Фонтенак. – Солдат дрожал точно осиновый лист, то и дело облизывая губы и испуганно таращась на своего начальника.

– Он правду говорит, – вступился за приятеля второй арбалетчик. – Ее Величество – подлинная королева Франции, а не та, что в Лувре. Она настоящая, и мы должны ей подчиняться. – Звонкая оплеуха остановила неуставные разговоры.

Командир отряда и сам робел. Женщина, только что препровожденная им в тюрьму, была подлинной королевой из плоти и крови. Королевой, которая могла посылать на смерть и верного ей рыцаря и огромную армию. Королевой, по одному слову которой могли начаться и закончиться великие войны. Королевой, которая могла кинуться в ноги папы, испросив у него прощения для грешной и провинившейся перед ней страны. Энгебурга была французским талисманом с лицом Амьенской Девы Марии. Отказавшись от него, король Филипп перестал быть христианином и вместе со своим народом потерял благословение Господа. Мессен де Фонтенак видел все это так четко и ясно, как если бы сказанное было написано у него на ладони. Рассеянно он оглядел свой небольшой, но отменно экипированный и вооруженный отряд, затем окинул внимательным взглядом стены тюрьмы и понял, что не все еще потеряно.

– Подлинная королева, говорите?! Так что же тогда вы, сукины дети, оставили свою королеву в этой крысиной норе, где пауки, параша да хамы-охранники?! – с вызовом выкрикнул он и, оправив пояс, вдруг повернулся на месте и вновь устремился к воротам тюрьмы.

– Кого еще несет? – поинтересовались оттуда. Тут же заскрипели, запели петли, завизжал дверной засов. – Вы, что ли, мессен де Фонтенак? Никак забыли что?

Бургундец вошел в комнату охраны, где был за несколько минут до этого. Охранников, как и прежде, оказалось с десяток – обычная в этой части тюрьмы смена. Дальше – больше, но о других бургундец не хотел думать. Его план был прост и вполне четок, словно кто-то специально начертал его перед мысленным взорам опытного воина.

– Голова моя пустая! Королеву-то я вам привез и сопроводительную от короля отдал… – Пегилен де Фонтенак поскреб в затылке. – Вам-то послание короля я передал, а ей адресованное позабыл. Извольте Ее Величество прямо сейчас сюда из камеры вызвать.

– Но благородный мессен! – Начальник тюрьмы окинул бургундца насмешливым взглядом. – Ее Величество только-только устроились, и вообще, вы нам ее передали, за что вам глубочайшее спасибо. Теперь мы ее охраняем. У всех своя работа, надо же уважать обязанности друг друга.

– Обязанности, обязанности, – де Фонтенак потер рыжую бороду, – только если я не передам королеве волю Его Величества, она же не будет знать, о чем ей думать в вашей тюрьме. И когда через положенное время сюда за ней человек от короля явится, чтобы ее ответ узнать, королева не будет готова. А король и папа римский долго ждать не станут. Так что сделайте милость, пригласите сюда Ее Величество, я отдам ей письмо, сообщу, что на словах велено передать, и разойдемся по-хорошему.

За спиной бургундца стояли его люди. Стража переглядывалась между собой.

– Если вам так нужно передать послание короля, идите сами в камеру королевы, вас проводят, – несколько резковато предложил начальник тюрьмы, в то время как люди де Фонтенака бесшумно заняли помещение стражи, встав с оружием в руках возле каждого стражника. – Что вы себе позволяете?!

– Коли я пойду теперь в камеру к королеве, вы сами затем завсегда сумеете обвинить меня, будто бы я, будучи там, какое-нибудь зло ей учинил. И свидетелем выступит ваш стражник, который меня до камеры провожал. Несправедливо и уж больно опасно для такого человека, как я.

– Бургундцы всегда боялись опасности! Трусы! – взвизгнул начальник стражи, ощущая на своем горле лезвие короткого меча.

– Я прощаю вам «трусов», благородный мессен. – Пегилен де Фонтенак был сама любезность. – В ваших подземельях я на самом деле всего лишь боюсь застудить поясницу. Слышал, такие хвори здорово развиваются в спертом воздухе тюрьмы. Посему не будем препираться, а велите своему человеку немедленно привести сюда Ее Величество. А мои соколики ему в этом деле помогут. А заодно и поглядят, чтобы он ненароком другие посты не предупредил.

После недолгих препирательств окончательно загнанный в угол начальник тюрьмы был вынужден поступить по желанию господина де Фонтенака, и вскоре тюремщик и солдаты действительно привели ничего не понимающую узницу.

Увидев Энгебургу, здоровенный бургундец, насколько это было возможно, галантно опустился перед нею на колени и, церемонно поцеловав ручку, сообщил, что она свободна и, более того, вольна целиком и полностью распоряжаться его отрядом, им самим, а также его землями и казной. Понимая, что, должно быть, напугал Ее Величество, бургундец расплылся в комплиментах ее красоте и достоинствам, которые он и его люди узрели во время путешествия. Он припомнил, как благородная сеньора сама командовала своим расстрелом и какое впечатление это произвело на простых солдат.

– Ваше Величество, мы можем отвезти вас хоть в Данию, хоть в Ватикан к самому папе римскому, который отменит церковное проклятие, если вы его об этом попросите. – Бургундец продолжал стоять на коленях перед Энгебургой, и вскоре его примеру последовали и другие воины, включая тюремных стражников.

– Ваше Королевское Величество, если вы останетесь здесь, ваша жизнь будет зависеть от целого ряда ужасных фактов. Вы можете погибнуть от сырости, холода, от недоедания или подвергнуться гнусному насилию, что в таких местах не редкость!

При упоминании о насилии начальник стражи попытался было вызвать господина Пегилена де Фонтенака на поединок, но тот не принял вызова, продолжая взывать к королеве.

– Ваше Величество. Если вы погибнете в тюрьме, папа никогда не отменит интердикта и тысячи французов попадут в ад, в то время как, если вы явитесь пред его очи, ваши слезы очистят Королевство белых лилий. Вы не оставите своих подданных и замолвите за них словечко? Пусть Господь и папа карают одного безумного короля. К чему же отправлять на смерть и вечные муки всех? Всех, Ваше Величество, и правых и виноватых, и святых и грешников, воинов, умерших в бою и только что нарожденных некрещеных младенцев, которые еще и не жили, и не знали ни вас, ни вашего августейшего супруга. Они-то в чем провинились?!

Король никогда не призовет вас и не вернет вам ваших прав. Все наоборот. И если папа Иннокентий думает, что жесткими мерами он заставит народ Франции принудить своего короля восстановить вас в правах, то он ошибается. Народ, конечно, страдает и ропщет, но король… Вместо того чтобы улучшить ваше положение и добиться таким образом послабления от Рима, король повелел сгноить вас в самой страшной тюрьме, которая только есть во Франции! А когда умрете вы – у нас не будет уже шанса оправдаться перед Римом!

Какое-то время все молчали. Энгебурга видела только склоненные перед нею головы.

– Я так же, как и вы, нахожусь здесь по приказу короля, нарушать который не намерена, – спокойным и чистым голосом ответила Энгебурга, опустив свою натруженную ладонь на голову бургундца. – Да, я готова написать в Рим, и вы, доблестный мессен де Фонтенак, передадите мое послание папе. Но бежать – нет! Рим хочет, чтобы король склонился перед ним, но, если я сбегу из тюрьмы, королю уже не придется признаваться в своей неправоте перед папой, а папе не будет смысла снимать церковное проклятие. Я не могу обвинять в чем-либо Его Святейшество, но Рим всегда хотел только одного – подчинения своей воле. А значит, все опять будет по слову Рима. Я буду в тюрьме молиться за Францию и ее короля. Король рано или поздно призовет меня к своему двору, после чего покается перед Римом и вновь войдет в лоно матери нашей Святой Церкви. Все будет так, добрейшие сеньоры, и никак иначе. Ежели мы сейчас изменим ход истории, сильные мира сего не сумеют закончить своего обычного ритуала, и Королевство белых лилий не получит очищения от церковного проклятия. – Энгебурга оглядела внимающих ее словам рыцарей и вдруг лучезарно улыбнулась: – А теперь, господа, отведите меня в камеру и позвольте отдохнуть с дороги. Но прежде доставьте мне набор для письма и потрудитесь подождать, пока я напишу Его Святейшеству. Я от всего сердца благословляю всех вас и благодарю за участие…

Оставшись одна, Энгебурга как подкошенная упала на лежащую в углу солому, которая должна была теперь служить ей постелью, и прорыдала несколько часов, называя себя дурой и безумной! И шепча, что никогда уже ей не суждено выбраться из этой ужасной тюрьмы, из которой она могла выйти, но по глупости и недальновидности отказалась.

Тайно посадив Энгебургу в тюрьму, Филипп Август сумел вздохнуть с некоторым облегчением, так как теперь можно было уже не ожидать удара с этой стороны. Дальше ему следовало подумать о том, как в сложившейся ситуации сохранить на голове корону и одновременно с тем позаботиться об интересах своего государства. Поэтому он решил снова присоединить к Франции графство Эвре, которое давали в качестве приданого за одной из внучек королевы Алиеноры Аквитанской, хотя те еще не были просватаны.

Позволив своим доверенным министрам познакомиться с принцессами и сделать выбор, Филипп Август отправился к своему старшему сыну Людовику, сообщив ему, что намерен от его имени посвататься в Валенсийский замок к дочерям Альфонса VIII Кастильского.

Посодействовать в этом деле взялась восьмидесятилетняя Алиенора Аквитанская, которая быстро объяснила своему зятю, королю Кастилии, о выгодах, которые повлечет за собой брак с будущим наследником французского престола. В частности, он способствовал бы заключению мирного договора между сыном Алиеноры Аквитанской Иоанном Безземельным[15] и Филиппом II.

Обе девочки отличались красотой и изяществом, но при этом старшая была многим прекраснее и пленительнее еще не оформившейся младшей. Старшую принцессу звали Уррака, ей исполнилось двенадцать лет, и она уже достигла возраста, в котором можно было выйти замуж. Младшая носила имя Бланка, ей было одиннадцать. Для двенадцатилетнего Людовика Французского и та и другая принцесса могли бы составить достойную партию. Но какую же выбрать?

Поначалу мнение присланных из Франции послов единогласно сошлось на том, что старшая Уррака более красива и элегантна, нежели ее младшая сестра. Но когда послам сообщили имя принцессы, они не смогли сдержать своего разочарования.

– Где же это видано – королева Франции Уррака? Нет, это ни на что не похоже!

– Разрешите представить вам принцессу Бланку, – нашелся сразу же король Альфонс, который конечно же хотел видеть одну из своих дочерей королевой Франции, причем совершенно все равно какую.

Очень довольные таким именем послы сразу же попросили у короля руки его младшей дочери прекрасной принцессы Бланки[16].

Путешествие принцессы Бланки Кастильской началось в марте 1200 года и продлилось целых три месяца. До Бордо она ехала в компании своей восьмидесятилетней бабушки[17], которая, едва только оказалась на земле Франции, сразу же передала внучку с рук на руки архиепископу Эли де Мальмора, так как сама вдруг испытала странное желание немедленно удалиться в монастырь.

После кортеж принцессы-невесты отправился в Нормандию, куда попал только в 21 мая. Там Бланка была представлена своему дяде Иоанну Безземельному, замок которого стоял на Сене прямо через реку от замка Филиппа II. Отсюда маленькая принцесса имела возможность лицезреть свои будущие владения, вздыхая по поводу тяготившего Францию церковного проклятия, из-за которого она не сможет стать женой Людовика в одном из соборов Парижа или Руана.

Не желая откладывать столь важное дело в долгий ящик, Иоанн Безземельный тотчас отправил гонца через реку к королю Франции сообщить о приезде принцессы Бланки. Гонец быстро пересек водную преграду, вручил письмо уже сгорающему от нетерпения Филиппу, и тот распорядился на следующий день установить шатры для торжественной встречи двух монархов и принцессы-невесты.

Лагерь разбили на территории, которую одобрили оба короля, после чего там установили убранные фламандскими гобеленами и мехами шатры. В этом лагере знамя с тремя ярко-красными леопардами английских королей мирно соседствовало с белыми лилиями Франции. Все присутствующие на встрече вельможи были разодеты в свои самые дорогие одежды, словно демонстрировали свое богатство.

Прекраснейшие женщины обоих королевских дворов сияли блеском украшений и дорогой одежды, играя на музыкальных инструментах и поднося участникам переговоров кружки с лучшими винами. По традиции большие кружки с вином предназначались для двоих – рыцаря и его дамы. Но по случаю подписания мирного договора дама и рыцарь были из разных лагерей. Выпивая кружку мира, они символично скрепляли подписанный королями договор. Несмотря на действующий интердикт, начиналось благословенное время мира – мира на целое столетие!

Иоанн Безземельный уступал королю Франции Вексен, Эврексен, Эвре, Иссуден и Грасей. Два последних владения должны были сделаться неотъемлемой собственностью наследника престола Людовика. Еще дядя давал за Бланкой двадцать тысяч серебряных марок. Кроме того, и это было главным пунктом в договоре, в случае если Иоанн Безземельный умирал, не оставив наследника, юному Людовику и племяннице отходили все его владения во Франции.

На следующий день после подписания мирного договора должна была состояться свадьба, для чего Людовику следовало спешно отправиться в Англию. Это было рискованно: Филипп II опасался, что Иоанн воспользуется случаем, чтобы пленить наследника французской короны. Страдая от необходимости высказывать недоверие вслух, Филипп был вынужден просить короля Иоанна Безземельного остаться погостить у него во Франции.

Так король Англии сделался заложником короля Франции, а Людовик получил возможность, несмотря на интердикт, сочетаться браком с прекрасной Бланкой, которую сразу же полюбил. Правда, опасаясь за здоровье обоих детей, их брак оставался еще три года нереализованным, что, однако, не испортило их отношений, а, наоборот, укрепило искреннюю дружбу.

Вот уже более двух месяцев Энгебурга томилась в одиночной камере. Постелью ей служила вонючая солома, едою – кусок хлеба да кружка воды два раза в день. Волосы королева расчесывала пальцами, так как впопыхах не успела взять с собой гребня, умываться же и вовсе было негде, да и лишней воды, как ни умоляй, никто бы не дал.

Иногда ей казалось, что жизнь закончилась, и тогда она просила у Господа смерти, но Тот не слушал жалоб забытой всеми узницы. Больше двух месяцев Энгебурга не видела солнышка, не дышала чистым воздухом, легкий ветерок не обвивал ее стан, не играл с ее волосами.

Почти с нескрываемой насмешкой Энгебурга наблюдала замешательство, которое вызвал ее вид у придворных дам, принужденных мыть ее, отчищая давно въевшуюся грязь.

Воду меняли семь раз, чесали спутанные волосы, часть которых пришлось отрезать. Но Энгебурга терпела все. Когда ее отмытое до скрипа тело было умащено ароматными маслами, девушки облачили ее в приличествующие королеве одежды и уложили волосы. Энгебурга потребовала зеркала и, придирчиво оглядев себя, с благодарностью кивнула потрудившимся на славу фрейлинам. С жадностью изголодавшегося человека она вдыхала дорогие масла и духи, радуясь горячей воде и возможности пообщаться с живыми людьми. В волосах ее было полно преждевременного инея, а цвет лица больше бы подошел покойнице, но королева осталась довольна. Дамы, перепуганные поначалу внешностью своей королевы, постепенно оттаивали, отвечая на вопросы Энгебурги, находя ее умной и интересной собеседницей.

После трапезы в сопровождении придворных, так как сама она еще плохо ходила и могла потерять равновесие, Энгебурга отправилась на балкон, где, подставив солнышку лицо, стояла так, пока дамы десять раз читали «Отче наш». Этого времени оказалось вполне достаточно для того, чтобы солнышко пригрело кожу, отдав ей немного своей красоты, но не ожгло ее.

– Когда я смогу увидеть короля?

– Его Величество сейчас занят. Но очень скоро вы встретитесь с ним на Вселенском соборе, который он собирает, чтобы в присутствии папского легата вернуть вам ваши права и испросить прощения у Святой Церкви, – вежливо отвечали ей придворные.

– Когда будет этот самый Вселенский собор и сколько у меня есть времени, для того чтобы как следует подготовиться к нему?

– В вашем распоряжении две недели.

– Это хорошо. – Энгебурга была рада отсрочке, так как прекрасно понимала, что, если она не понравилась Филиппу, когда была юной и прекрасной, ее нынешний вид, скорее всего, оттолкнет его.

– Где она? – не хотелось называть ненавистного имени самозваной королевы и официальной наложницы короля, но все и так ее поняли.

– Король услал ее в Пуасси, замок Сент-Лежер-ан-Ивелин. Это недалеко отсюда, – произнесшая это придворная дама побледнела, но выражение лица ее при этом оставалось спокойным и ровным.

– Будь проклята эта меранская шлюха! – поддакнула вторая фрейлина, подающая королеве металлическое зеркало с ангелочками.

– Услал? И ее тоже услал? После того как она подарила ему детей? – Энгебурга не скрывала разочарования. – Я слышала, это была прекрасная дама, из благороднейшего, древнего рыцарского рода, и лично я не позволю поливать ее грязью!

На последних словах Энгебурги придворные дамы сжались от страха, спешно приседая и произнося извинения.

– Его Величество отправился лично сопровождать даму Агнесс в ее новое жилище, – поправилась придворная дама, назвавшая до этого госпожу фон Меран шлюхой.

Энгебурга закусила губу. Ну да, а чего она хотела? Ее освобождение – это политический шаг, а не жест любви и милосердия. Теперь король будет жить в Сент-Лежер-ан-Ивелин, встречаясь с ней на официальных приемах и по-прежнему отдавая свою любовь даме Агнесс. Такова судьба.

– Я хотела бы, чтобы сюда привезли моих девушек. Тех, что оставались в монастыре Сизуин, когда меня забрали оттуда, – попросила Энгебурга.

Ей было обещано, что королю передадут ее просьбу, и Энгебурга отправилась гулять по парку, так как придворный лекарь особенно настаивал на этом.

Ох и тяжело же было Агнесс покидать королевский двор, уезжая в чужой ей замок, точно в чужой мир. – На смерть я еду, не на жизнь! – сетовала отвергнутая королева, утирая слезы шелковым платком, который подарил ей на день ангела Его Величество. – Придет вторая жена Филиппа Августа, законная… Что-то она, змея, сделает с моими малыми детушками?! Не помилует же? Отыграется за годы заточения!

А ведь она, Агнесс, еще заступалась за Энгебургу перед королем, еще собирала защитников, подвергая себя опасности попасть под горячую руку супруга, готова была сразиться со всем миром, дабы никто не смел втаптывать в грязь и так поверженную датчанку. И вот как добро ее обернулось!

Еще месяц назад Филипп Август разбудил ее поцелуем, а когда Агнесс окончательно проснулась, заглянул ей в глаза и сказал просто:

– А не отправиться ли нам с тобою, милая, в Крестовый поход?

– Крестовый поход?! – Агнесс бросилась на шею мужа, радуясь точно ребенок.

Ну конечно, Филипп получит благословение Рима и, собрав огромнейшее войско, отправится сражаться за Гроб Господень. А любящая жена будет плечом к плечу рядом с ним. О, таинственные и прекрасные земли Палестины, по которым ступали ноги Иисуса и четырех евангелистов! О, изумительные обычаи сарацин и чудесные страны! Сколько прекрасных пиров можно будет устроить дорогой, сколько балов и турниров, сколько новых друзей приобрести!

Бежать из этой противной больной Франции в земли итальянцев, где дни напролет кататься на длинных лодках, слушая развеселые песни! Там на деревьях растут чудесные плоды, а прямо из земли бьют ключи с изысканным вином. Там обычная трава мягче и благоуханнее самой роскошной постели, огромные звезды светят над головой, и сам воздух пропитан любовью.

С неделю Агнесс собиралась в поход, снаряжая воинов и подготавливая свою личную свиту. Но король так и не нашел достаточных для этого дела средств, хотя и тряс жидов да банкиров. Королевская казна оставалась пуста, в стране царствовал голод, а поход стоил немалых денег. Не удалось, а жаль. Ведь получись у Филиппа отвоевать Иерусалим, папа, без сомнения, развел бы его с Энгебургой, признал бы действительным их брак с Агнесс и законными рожденных детей. Он снял бы, конечно, церковное проклятие со всей Франции, или, как это больше нравилось мечтательной Агнесс, – Страны белых лилий.

Еще неделю назад Агнесс мечтала о том дне, когда, разрешившись от бремени, сможет снова танцевать. Еще вчера, получив приказ собирать вещи, она надеялась, что все еще можно будет как-нибудь исправить. И вот теперь она осталась одна-одинешенька в Сент-Лежер-ан-Ивелин. Нет, на самом деле королева не была брошена в четыре стенах. Агнесс окружали верные слуги, но разве они могли заменить ее любимого, по которому дама фон Меран начинала скучать сразу же, как только разрывались их объятия? Без ее Филиппа, мчащегося теперь на встречу с Энгебургой, в постели с которой он забудет про несчастную Агнесс.

Агнесс бил озноб, она взяла висевшую на краю кровати теплую накидку и завернулась в нее. Утешало, что король поклялся ей на Библии, что всего лишь вызволит Энгебургу из тюрьмы и позволит ей занимать несколько комнат в Лувре, но не станет жить с ней как с женой.

«Это политический акт и только, – пыталась успокоить себя Агнесс. – Филипп устроит Вселенский собор, на котором произнесет слова лживой клятвы и папа отменит интердикт. После чего Энгебурга останется жить в королевском дворце в Париже, а мой возлюбленный со мной. – Она смахнула слезу и погляделась в металлическое круглое зеркало, украшенное стальной розой. – Ну и пусть с этого дня для всех я буду обыкновенной любовницей короля! Герцогиня фон Меран – тоже не последняя в этой партии фигура. Корона Франции тяжела. Пусть я не буду королевой, а мои дети станут для всех обыкновенными бастардами. Пусть! Главное, чтобы их отец не предал меня, как предавал Энгебургу и Элеонору». – Агнесс закрыла лицо руками. Теперь рыдания буквально сотрясали все ее сделавшееся из-за беременности грузным тело. – Единожды солгавшему нет веры! – в голове ее гудели прописные истины. – Все женщины считают, что мужчины, поступающие нечестно с другими, с ними самими будут вести себя совершенно по-другому. Но чудес не бывает, и если мужчина отказался от первой жены, находя у нее недостатки, которых не видел до свадьбы, этот мужчина не преминет предать снова. Когда утратят огонь твои глаза, ты станешь для него обузой».

Агнесс еще раз осмотрела себя в зеркале. Нет, она все еще была молодой и прекрасной. Она была «Цветком всех женщин», как назвал ее придворный трубадур. Но из-за любви к ней короля Франция оказалась проклята, а Филипп чуть было не утратил свой трон. А это куда как хуже располневшего тела или выпавших зубов.

– К тому же Энгебурга моложе, – вдруг подумалось Агнесс. – Моложе на целых четыре года, а по женским меркам четыре года – это почти что вечность.

– Но Филипп не раз говорил, что не может спать с датчанкой, – попыталась она вступить в спор сама с собой.

– Тогда не мог, а теперь все переменится, – скрипел внутренний голос. – К тому же папа может и не поверить клятве короля. Он потребует, чтобы Филипп на практике осуществил свой законный брак, приставив к ложу короля и королевы специальных свидетелей. И что же тогда останется королю, кроме как выполнить волю понтифика?.. Мужчины так склонны к переменам…

– Этого не может быть! Это жестоко! Гадко! Ужасно! – Агнесс пыталась подобрать подходящие слова.

– Гадко спать с собственной законной женой? Ужасно испытывать влечение к вновь обретенной возлюбленной? – добивал ее засевший в сердце бес.

Чувствуя изнеможение, Агнесс опустилась на каменный пол, рыдая в голос…

– Поделом ей! – шепнула стоящая за дверью дама, лицо которой было скрыто вуалью.

– Пожалуйста, потише, госпожа де Мариньяк, – ответила ей полушепотом фрейлина Агнесс. – Вы, конечно, заплатили мне, но только за то, чтобы я нашла для вас место при особе Ее Величества. Не заставляйте меня звать стражу или докладывать о вашем поведении самой леди фон Меран.

– Простите меня, – Мария де Мариньяк сделала глубокий реверанс, с усмешкой поглядывая на помогшую ей устроиться при дворе опальной королевы фрейлину. – Я постараюсь быть более осторожной в словах. Но ведь и вы, сознайтесь, ждете не дождетесь, когда король откажется от рыжей ведьмы, а вы сможете занять место в свите настоящей королевы Франции? А уж в этом я смогу помочь вам – как-никак я была лучшей подругой и переводчицей Энгебурги Датской и сумею доказать ей вашу полезность и безусловную преданность.

– Очень бы хотелось, донна Мария. – Лицо фрейлины расплылось в подобострастной улыбке. – Простить не могу Агнесс, что она велела мне ехать с ней в эту глушь, в то время как при дворе короля остались менее родовитые и менее красивые дамы, чем я! С одной стороны, ссылка в предместье Парижа – это, конечно, не так чтобы и очень плохо. Но все ведь знают, что, если Энгебурга возьмет верх, госпожа Агнесс будет отослана куда подальше. А нам всем тогда придется ехать с ней.

– Не придется! – успокоила ее Мария. – Я отомщу за свою королеву, после чего она сама вызовет нас с вами во дворец. Не забывайте, мой муж Анри де Мариньяк кузен великого Фернанда Мишле.

– Дай-то бог, дай-то бог, чтобы все было именно так, – закивала фрейлина.

– Впрочем, если мой план провалится и Энгебурга опять окажется в ссылке, а Агнесс вернет себе корону, вы опять же вернетесь в Париж, только уже вместе с ней. Иными словами – вы, моя милая, уж точно, что ничего не теряете. Королевы пусть дерутся, а в конечном итоге вас ждет благодарность победительницы.

– Дай-то бог, чтобы все случилось по вашим словам, донья Мария. Дай-то бог, – снова поклонилась госпоже де Мариньяк фрейлина.

Новый Вселенский собор был назначен на шестое сентября, ровно через девять месяцев после объявления интердикта.

За две недели, проведенные в королевском дворце в Париже, Энгебурга не видела Филиппа, впрочем, она и не стремилась торопить события. Цвет ее лица был по прежнему мертвенно бледным, а щеки ввалились. Из-за пережитых несчастий в ее волосы вкралась седина, но зато ярче самых ярких звезд на сделавшемся еще прекраснее из-за перенесенных страданий лице королевы светились огромные синие глаза. Глубокие и весьма выразительные, они неизменно привлекали к себе внимание придворных, заставляя их вновь и вновь влюбляться в свою таинственную королеву. Королева много гуляла, постоянно общаясь с придворным лекарем, выполняя все его указания, так что очень скоро она начала прибавлять в весе и на лице ее начал появляться слабый румянец.

Поражало, что за годы неволи Энгебурга настолько хорошо выучила французский, что многие усомнились, что она вообще когда-то не могла вымолвить ни одного слова в свою защиту. Теперь она спокойно могла говорить на темы философии, богословия и поэзии, цитируя огромные отрывки и помня трудные имена и даты.

Обладая прекрасной памятью, Энгебурга с легкостью входила в дела своих придворных, помогая им решать сложные и запутанные дела. Несмотря на то что король не спешил увидеть свою нелюбимую супругу, очень скоро все во дворце начали относиться к датчанке как к подлинной королеве и хозяйке положения. Пусть даже Филипп не оставит связи с Агнесс, пусть поселится в Сент-Лежер-ан-Ивелин – какая разница. Королевой Франции теперь неизменно будет Энгебурга, которая при согласии короля может взять на себя часть государственных забот, не мешая ему проводить время с возлюбленной и их совместными детьми.

Время от времени во дворец пред светлые очи Энгебурги Датской приезжали послы из Ватикана, спешившие убедиться в том, что королева освобождена из своего заточения и ей возвращены все права. Побеседовав с Ее Величеством и убедившись в уме и проницательности последней, послы отправляли донесения в Рим. Так что Энгебурга была более чем уверена, что папа Иннокентий III, без сомнения, очень скоро сменит гнев на милость и вернет Францию в лоно Святой Церкви. В этом была заслуга Энгебурги, и она радовалась при мысли, что когда-нибудь Филипп оценит ее старания и попробует хотя бы жить рядом, не причиняя ей зла.

Она уже не надеялась, что в один из дней король воспылает к ней любовью. Как не ждала, что когда-нибудь под ее окнами послышатся звуки лютни и, выйдя на балкон, она увидит прекрасного Бертрана. Мечты ушли, оставив странную трезвость и желание наслаждаться тем, что есть, пока это последнее не отберет у нее жестокая судьба.

В день, когда Энгебурга должна была отправиться на встречу с папским легатом на созванный Филиппом Вселенский собор в Нанте, королева поднялась пораньше и, попросив служанок подождать ее, прошлась по большим залам дворца, где, несмотря на ранний час, уже сновали слуги и, нетерпеливо постукивая шпорами, ожидали приехавшие гости. Лувр нравился королеве, так как сюда она попала прямо из тюрьмы и именно здесь снова училась ходить и улыбаться, снова примеряла роскошные наряды и лакомилась изысканными яствами. Здесь в ее сердце вновь вернулись слабая надежда и желание жить.

Королева прошла через холл с мозаичным полом, невольно улыбаясь лежащим на своих бархатных подстилках королевским собакам и обещая себе, что, если Филипп пожелает оставить ее в Лувре, первое, что она сделает, это возглавит псовую охоту. Неожиданно кто-то окликнул ее. Энгебурга заметила идущую к ней фрейлину.

– Ваше Величество, – девушка присела перед королевой, – меня прислали сказать, что карета готова и вы можете выезжать сразу же после завтрака. Или немного позже, если у вас еще остались какие-нибудь дела. Дороги нынче хорошие, так что всего несколько часов и вы увидитесь с Его Величеством.

Энгебурга кивнула фрейлине, но та и не подумала уйти.

– Еще что-нибудь?

– Да. Один рыцарь просил принять его для частной беседы.

– Рыцарь? – Энгебурга побледнела, и тут же ее лицо залил предательский румянец, так что она была вынуждена отвернуться к окну, восстанавливая дыхание и приходя в себя. Рыцарь. Кто же это может быть, кроме ее верного рыцаря – несравненного Бертрана ля Ружа, который не предал, не бросил ее на произвол судьбы, а вернулся, чтобы забрать ее перед Вселенским собором и чтобы никогда уже не разлучаться с ней? – Рыцарь? – Королева старалась говорить как можно безразличнее, но ее голос предательски дрожал.

«Девушка идет по краю моря, она ускоряет шаг, проходя мимо коленопреклоненного короля, поделом ему. И бежит к своему рыцарю, который, пройдя через испытания, вернулся наконец к ней. Прекрасный Бертран сажает ее перед собой в седло. И вот они уже летят…»

– Как имя этого рыцаря? – Энгебурга наконец справилась с собой, так что, когда она повернулась к придворной даме, ее лицо не выражало ничего, кроме обычной учтивости. На самом деле за две недели нахождения в Лувре королеве приходилось принимать множество придворных и желавших встретиться и высказать ей свои верноподданнические чувства гостей. Так что визит незнакомого рыцаря не мог навести фрейлину ни на какие подозрения.

– Это бургундский рыцарь, мессен Пегилен де Фонтенак. – Придворная дама снова поклонилась королеве. – Вы примете его?

– Пегилен де Фонтенак? – Конечно, Энгебурга не забыла рыжеволосого рыцаря. – Что ж, я приму его прямо сейчас. – Она вздохнула. – Проводите его в мою гостиную. Служанки тем временем успеют накрыть на стол и приготовить мне дорожное платье.

Визит своего посланца в Рим был для королевы удивительным событием уже потому, что рыжий де Фонтенак поклялся ей в верности и чуть было не вытащил ее из заточения. Скорее всего, и на этот раз он явился не с обыкновенными комплиментами и пожеланиями доброго пути, а принес действительно важные вести.

Большой зал дворца в Нанте освещали сотни факелов, часть которых размещалась на стенах, а часть держали в руках пажи, стоящие через каждые пять шагов с таким видом, словно они не люди, а разряженные в яркие одежды статуи. По стенам были развешены знамена с гербами всех присутствующих на Вселенском соборе сеньоров, волнуемые легким сквозняком. Разодетые в зеленое замковые слуги носились туда и обратно, выполняя повеления приехавших отовсюду вельмож. Алая одежда стражи прекрасно сочеталась с серебристыми нашивками, по случаю собора начищенными до блеска.

В предвкушении появления королевской четы гости занимали приготовленные для них места. Папский легат сел на поставленное специально для него кресло напротив королевского трона. У его ног привычно примостился мальчик, на коленях которого располагались письменные принадлежности. Еще два писаря расположились возле судейского стола.

Место посредине этого стола отводилось кардиналу Майти, который должен был председательствовать на Вселенском соборе. Буквально в последний момент епископ Нантский получил от секретаря свою переписанную набело речь и теперь старался выучить наиболее выигрышные места.

Легат наблюдал за суетой французов, ведя себя со спокойным достоинством и демонстрируя, что сегодня он будет говорить то, что сочтет нужным, не пользуясь при этом заготовленным текстом. Легат, кардинал Гучио Бильолли, был в самом расцвете своих сил и карьеры, ему легко давалось искусство импровизации. Перед тем как заняться делом Энгебурги Датской, притесняемой супругом, он уже блестяще провел несколько расследований, связанных с отказом епископов принимать экзамен на рукоположение священника. Легат судил и приходских священников, открыто живших со своими подругами, коих народ называл не иначе как «священницами», не видя в том особого греха. Так что он был весьма доволен собою и потирал руки в ожидании, когда король даст ему повод, чтобы увещевать, проклинать, миловать или благословлять духовных чад.

Энгебурга увидела короля буквально перед тем, как войти в зал, где должен был проводиться Вселенский собор. В последний момент Филипп Август вбежал туда, сбросив с головы шляпу и подлетев к законной жене, порывисто упал перед нею на колени, обняв ее и чуть не повалив при этом на пол.

– Прости меня, прости меня, любимая! – порывисто зашептал король, целуя руки жене и проливая слезы. – Прости меня за все то зло, что я невольно причинил тебе. Но эта женщина… Я был околдован! Заговор! Я не знал, не ведал что творю…

Он опустил голову, сотрясаясь беззвучными рыданиями, так что Энгебурга была вынуждена тут же опуститься на пол рядом с супругом, чтобы хоть как-то поддержать его.

– Прости меня! Прости! Или позволь прямо сейчас отправиться в Крестовый поход, где я смогу доказать тебе свою любовь, погибнув от рук сарацин. Я не достоин жить! Не достоин ходить с тобой по одной земле, дышать одним воздухом! Энгебурга! – Филипп поднял на жену мокрое от слез лицо и, не удержавшись, поцеловал ее в губы. – Когда-то в Амьене я увидел женщину необыкновенной красоты и воспылал к ней нежными чувствами! Я любил тебя, Господь свидетель, как я любил тебя… Но люди… черная злоба… Они отвратили меня от тебя, заставив вдруг увидеть тебя безобразной. Они наполнили мое сердце страхом, так что я ничего не мог с собой поделать и велел отослать тебя в монастырь. Я думал целый месяц, ища причины своего состояния и той внезапной злобы, которую неизменно вызывало все связанное с тобой. Через месяц я решил дать себе еще один шанс…

– Ваше Величество, все готово. Вселенский собор созван, ждут только вас, – встрял в разговор герольд.

– Подождут. Я говорю со своей женой! – Филипп отмахнулся от навязчивого слуги, снова целуя руку размякшей от неожиданной ласки Энгебурги.

– И ты явился ко мне в монастырь…

– И снова вместо тебя, моя звезда, я увидел кошмарное чудовище. Чудовище, которое я не мог расколдовать своим поцелуем, как это случается в сказках. Ты была отвратительной для меня, и я снова сбежал. А потом папа, желая наставить меня на верный путь, объявил Франции интердикт. Я же решил, что в наших бедах виновата только ты одна. Так что, если бы колдовство не было бы снято, возможно, теперь ты лежала бы уже в сырой могиле. А я убил бы себя, не выдержав тяжести содеянного, – король замолчал, утирая слезы. – Теперь же, когда все причастные к заговору колдуньи схвачены и дают показания перед судом, когда моя… моя сожительница наконец будет сожжена как главная ведьма, теперь я осмелился просить у тебя прощения. Прости меня, любимая, если только на это будет твоя воля.

Если ты потребуешь крови, я залью Париж кровью причастных к заговору колдунов и их семей. Ты все еще сомневаешься в моей преданности? Если ты думаешь, что я стану печалиться о меранской ведьме или дочери, рожденной от нее, то я сам выну из ножен меч и разрублю их на мелкие кусочки, после чего их мясо будет брошено собакам, а кости никогда не упокоятся на кладбище. Я извлеку из могилы кости своего и Агнесс сына, умершего во младенчестве без крещения, а если ты потребуешь большего, – разделаюсь и с еще не рожденным ребенком, вспоров брюхо моей наложницы! Ты веришь мне?!

– Верю, верю! Не надо крови! Не надо никого убивать! Пусть живут мирно! – Теперь уже королева схватила руки мужа, целуя их и обильно покрывая слезами. – Я всегда любила тебя, мой Филипп. И если когда-нибудь и сетовала на жестокую судьбу, то, видит Бог, ни разу не желала чьей-нибудь смерти! Тем более невинных детей. Тем более – твоих детей! О, Филипп, молю тебя во имя наших с тобой будущих чад помиловать детей меранской герцогини, потому что это и твои дети, а не только ее! Дай им состояние и земли, пусть они воспитываются при дворе как бастарды, в чем их вина?

– При дворе! О, ты добра как ангел небесный! Я не достоин тебя! – Филипп поднялся на ноги, помогая встать королеве.

– Что же до Агнесс фон Меран, то умоляю тебя, отправь ее домой или посели в каком-нибудь богатом аббатстве, где она сможет занять место аббатисы! Я не верю, что причастна к этому страшному заговору, о котором ты мне только что поведал. Возможно, ее оболгали, или…

В этот момент в дверях снова появился взволнованный герольд, и король подтолкнул Энгебургу к залу.

– Ты действительно простила меня, прекрасная Энгебурга? Ты дашь мне еще один шанс? Позволишь снова называть тебя своей женой?

– Да! Да! Да! – Энгебурга тяжело дышала. Сейчас она меньше всего на свете хотела бы идти на Вселенский собор, отвечать на вопросы легата и специально прибывших священников. В голове ее мутилось, перед глазами расплывались очертания комнаты. Теперь Филипп снова был ее Филиппом, как тогда, когда ей было восемнадцать лет и она, впервые увидев французского короля, влюбилась в него.

– Ну, тогда уже вместе! – Филипп подал Энгебурге руку, и, не сводя друг с друга влюбленных глаз, они вошли в зал, сопровождаемые звуками труб.

Энгебурга чувствовала себя точно во сне, не различая лиц, она отвечала на поклоны и приветствия. Конечно, ей следовало обдумать слова мужа. Посоветоваться с кем-нибудь, просто побыть в тишине, пока в голове не рассеется туман и она не сумеет разглядеть всю ситуацию в целом. Но в этот момент она видела и воспринимала только одно, что король или сама судьба стремительно и неотвратимо ведет ее к высокому трону.

В какой-то момент глаза королевы встретились с глазами Пегилена де Фонтенака, во всеоружии ожидающего приказа вступить в сражение. Возможно, следовало подать какой-нибудь знак, объяснить рыцарю, что поединка не будет, а она, Энгебурга, теперь совершенно мирно и полностью законно снова займет подобающее ей место подле своего мужа и возлюбленного. Но бургундский рыцарь и сам уже все понял. Лицо его при этом помрачнело, так что Энгебурге показалось, что он то ли не доверяет увиденному собственными глазами, то ли пытается предостеречь ее о чем-то. О чем?

В конце концов Энгебурга решила, что подобное поведение рыцаря продиктовано единственно его досадой по поводу несостоявшегося турнира, где тот должен был выступить в почетной роли рыцаря-защитника. Безусловно, служба, которую бургундец собирался сослужить ей, должна была в результате поднять его на недоступную ему ранее высоту, возвеличив над многими. Теперь же из-за примирения Энгебурги с мужем рыцарь терял свой шанс. Так что Энгебурга тут же дала себе слово, сразу же после Вселенского собора отблагодарить доблестного рыцаря с той щедростью, которой он воистину достоин.

Усадив Энгебургу на трон и убедившись, что ей там удобно, Филипп не удержался от того, чтобы погладить ее руку и шепнуть ей на ухо пару нежных слов. Впрочем, такое поведение короля было тут же замечено придворными, так что Энгебурга невольно зарделась, расслышав слова одобрения и радости. Однако тут же ее глаза натолкнулись на свирепый вид папского легата, который, наблюдая за их ласками, делался все мрачнее и мрачнее.

Получив милостивое разрешение короля и легата, председательствующий кардинал начал свою речь. Энгебурга прекрасно знала латынь, и, заметив, что переводчик делает ошибки, учтиво отстранила его, взявшись за перевод сама. Кардинал сообщил, что король Франции действительно отверг Агнесс фон Меран, как и просил Его Святейшество папа Иннокентий III, после чего председатель впал в пространные речи насчет тягот, обрушившихся на французское королевство из-за наложенного церковного проклятия. Обрисовав сложившуюся картину, председательствующий суда обратился к присутствующим, славя узы законного брака и увещевая короля добродетельно принять назад свою жену Энгебургу Датскую.

Послушав какое-то время наставления святоши, король нетерпеливо вскочил с места и, взяв за руку Энгебургу, вышел с ней на середину зала.

– К чему эти слова и чтение морали?! Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, что я отверг Агнесс фон Меран, если вы беретесь оповещать об этом благородное собрание и нашего почетного гостя из Ватикана, – довольно резко перебил Филипп председателя суда. – Для чего нужны убеждения и наставления, если мы с королевой уже давно помирились и желаем только одного, поскорее остаться наедине, чтобы наверстать упущенное!

Дорогая, скажи же, наконец, этим почтенным занудам, что мы любим друг друга и уже никогда не расстанемся?! Подтверди, что мы обо всем договорились, что ты живешь в Лувре и окружена почетом и уважением! Что нам не нужны никакие суды, потому что судить некого. Сообщаю всем, кто желает меня услышать. Я люблю и всегда любил одну только королеву, и она простила меня!

– Да. Все действительно так. Спасибо вам, господа, – смущаясь, пролепетала Энгебурга. – Прошу вас, Ваше Высокопреосвященство, – она молитвенно сложила руки, обращаясь к папскому легату, – во имя всего, что вам свято, властью, данной вам Его Святейшеством, снять интердикт с любимой Франции или, если это не входит в вашу компетенцию, изложить мою просьбу в Ватикане.

– О чем еще говорить?! Слышали, моя королева простила меня и молит за Францию! И я прошу Господа, довольно слов. Все встало на места, так что можете передать всем и вся, что королевская семья воссоединена и мы счастливы, – сказав это, король подхватил Энгебургу на руки и под рукоплескания придворных вынес из зала.

В последний момент в дверях Энгебурга увидела среди придворных Анри де Мариньяка. Она успела подумать, что, должно быть, прекрасный Бертран находился подле своего друга и видел ее примирение с королем. Впрочем, он бы об этом все равно узнал.

Какое-то время они скакали молча, Энгебурга прижалась щекой к груди мужа, ощущая исходившее от него тепло и мечтая, что уже очень скоро они окажутся в одной постели.

Под расшитым золотыми нитями платьем у нее была, конечно, чудная рубашка. Но ей было далеко до той изумительно тонкой и легкой точно паутинка свадебной рубашки, которую Энгебурга привезла из Дании. А впрочем, какая разница? Та рубашка все равно не принесла ей счастья, и потом, главное ведь не сама рубашка, а то, что под ней… Тут Энгебурга невольно зарделась, размышляя над тем, не утратила ли она природную красоту и покажется ли она привлекательной для вновь обретенного мужа.

Дорога, по которой они скакали, была незнакома Энгебурге, в какой-то момент ей показалось, что король везет ее прямо в Париж, но потом, на распутье, Филипп вдруг резко повернул на проселочную дорогу, после чего конь пошел шагом. «Интересно, куда он везет меня? – терялась в догадках Энгебурга. – У короля много замков, и должно быть, он желает найти нам более спокойный уголок, где какое-то время нас никто не станет беспокоить».

Дорога превратилась в небольшую тропку и вывела на берег реки, где их уже поджидали воины личного отряда короля. Об этом Энгебурга догадалась, когда к ним подъехали два конника, приветствующих Филиппа как своего повелителя. Весело кивнув им, королева была немного удивлена, не получив никакого ответа, но тут же решила не придавать случившемуся значения, дабы не портить отношения с мужем. Теперь ей хотелось только одного, как можно скорее добраться до замка, в который вез ее Филипп. Поэтому она вновь прижалась щекой к груди мужа, слушая мирный стук копыт и думая о своем. Решив, что она задремала, Филипп бережно придерживал ее за талию, тихо беседуя с одним из своих телохранителей.

Энгебурга послушала какое-то время разговор, но он не показался ей занимательным. Речь шла о местечке, называемом телохранителем Этампом. Туда-то и двигался теперь отряд. Королева лениво покрутила на языке новое для себя название, не поймав ровно никаких ассоциаций. Впрочем, так ли важно, как именно называется местечко, в которое они собрались, что там – дом, особняк или небольшой замок? С милым, как говорится, и в шалаше рай. Сердце Энгебурги с каждой секундой все больше и больше наполнялось любовью, готовой в любой момент сокрушить хрупкую преграду и пролиться на короля Филиппа полноводной рекой счастья.

Конь остановился, и разбуженная Энгебурга невольно заморгала глазами, запоздало осознавая, что действительно спала. Перед ней возвышались светлые стены какой-то крепости, цвел куст боярышника. «Давным-давно закончился сезон, а тут целый куст прекрасного боярышника – к предательству», – запоздало подумалось Энгебурге, она с опаской оглянулась на Филиппа, желая предупредить его о плохой примете, но в этот момент со скрежетом опустился цепной мост, и король со свитой перешел по нему в крепость.

Филипп спешился первым, после чего помог спуститься королеве. Какое-то время он оглядывался по сторонам, должно быть, поджидая управляющего и разглядывая снующих по своим надобностям слуг и гарнизон Этампа, выстроившийся приветствовать своего сюзерена.

– Пойдем, – Филипп подтолкнул Энгебургу в сторону возвышающейся над крепостью башни.

Они пересекли двор, вокруг которого каменным кольцом размещались казармы, разгоняя гуляющих тут же кур и чуть ли не перешагивая через валяющихся в лужах нечистот свиней. Было заметно, что король здесь чувствует себя почти как дома. Возле крыльца сушилось белье. Дородная матрона, постоянно кланяясь и улыбаясь приезжим, спешно собирала в плетеную корзину высохшие вещи.

Вблизи, несмотря на простоту местных нравов, этампский замок производил впечатление вполне надежной военной крепости. Королева невольно оценила его массивные стены и, как казалось, совершенно неприступную башню.

– Однажды эта башня спасла жизнь местной баронессе и ее троим детям, – начал рассказ Филипп, перехватив взгляд Энгебурги. – Вообще, от обычных врагов замок защищен первым кольцом – казармами, вторым – домами придворных, третьим – ремесленным кварталом и четвертым и последним – домишками бедноты и городскими складами. За ними непосредственно и возвышаются городские стены. Так что даже если неприятелю удастся проделать брешь в стене или пробить ворота, первым делом он должен пройти через все эти кольца, а это не самое простое дело. Ведь каждый хозяин старается защитить свой собственный дом.

Но в тот раз, о котором я хотел тебе рассказать, баронессе пришлось защищаться от своих же людей, которые подняли бунт. В это время барон был в Святой земле, и баронессе не оставалось ничего иного, как перебраться в башню, откуда она могла руководить отрядом арбалетчиков. Они отстреливались с крыши, в то время как мятежники пытались поджечь башню. В конце концов на помощь к осаждаемым пришло подкрепление. Так что крепость и особенно башня на самом деле непреступны и весьма крепки.

Энгебурга кивнула, смотря на вздымающуюся к небу громадину.

– Сейчас мы поднимемся туда. – Филипп взял Энгебургу за руку и потащил в башню, разгоняя по пути бестолковую птицу.

Свита осталась дожидаться короля прямо во дворе, не пытаясь ни зайти в замок, ни снять с себя тяжелых доспехов и вооружения, так, словно очень скоро им предстояло отправляться в обратный путь.

Оказавшись на лестнице, Энгебурга попробовала было снова прижаться к Филиппу, но он грубо отстранил ее, велев смотреть под ноги. Ругая себя за несдержанность, королева, понурившись, шла впереди Филиппа, разглядывая серые стены башни, считая ступени и отмечая про себя узкие бойницы.

Когда они оказались на самом верху, Филипп открыл перед Энгебургой дверь в небольшую комнатушку, подтолкнув ее в спину.

– Вот он – твой новый дом.

– Мой дом? – Энгебурга оглядела бедное убранство этой богом забытой клетушки. Узкое ложе с соломенным тюфяком в углу, крошечный столик у окна.

За ее спиной Филипп не трогался с места, не пытался скинуть с себя дорожный плащ, отстегнуть пояс с тяжелым мечом. Догадываясь о случившемся, Энгебурга обернулась к мужу. Ее губы дрожали, из глаз хлынули слезы.

– Ты, ты предал меня?! – В ярости Энгебурга попыталась ударить Филиппа, но он перехватил ее запястья, сжав их наподобие железных кандалов.

– Успокойся и прими свою судьбу, – сообщил он, толкнув королеву на кровать и повернувшись к ней спиной. – Да, я обманул тебя, но это была государственная необходимость. Как король Франции я был обязан снять со своей страны церковное проклятие. А теперь я верну себе свою настоящую королеву и своих детей. Дочь Мари и сына, который еще не появился на свет, но которого я заранее называю Филиппом. Потому что я никогда не переставал любить Агнесс и все, что с нею связано.

– Но если ты будешь встречаться с госпожой фон Меран, Франция снова будет проклята! – задыхалась Энгебурга. – Ничто не помешает Иннокентию III наложить интердикт еще раз, и тогда уже избавиться от него будет куда сложнее!

– Мне придется жить с ней тайно, как с любовницей. По крайней мере, до того времени, пока ты не умрешь, освободив меня от этого брака. Но это плата за счастье, и мы с Агнесс готовы заплатить ее. Ты же останешься навечно в тюрьме Этампа. Я надеюсь, что уже очень скоро ты обрадуешь меня своей кончиной. Прощай!

Не поворачиваясь, он вышел из комнаты.

О том, что Энгебургу снова предали, Мария де Мариньяк узнала уже на следующий день после состоявшегося Вселенского собора. К замку Сент-Лежер-ан-Ивелин в Пуасси подъехали гонцы, возвестившие о том, что интердикт снят, и король приступил ко второй части плана: увез Энгебургу в одну из отдаленных тюрем, где ее теперь уже не найдут.

Пораженная до глубины души коварством Филиппа, Августа Мария какое-то время собиралась с мыслями. Но в этот момент к дворцу подъехал небольшой отряд, во главе которого Мария увидела своего мужа. Поговорив несколько минут с Анри, баронесса велела ему немедленно предстать перед Агнесс фон Меран и честно и правдиво пересказать ей все, чему он был свидетелем. После чего, подобрав длинные юбки, она стремглав побежала к дожидающейся вестей беременной Агнесс и, рухнув перед ней на колени, со слезами на глазах поведала, что король признал перед папским легатом и кардиналами свой брак с Энгебургой действительным и принародно отрекся от несчастной герцогини.

– Мой муж был там и подтвердит, что король взял королеву на руки, поцеловав ее в губы при всех, после чего они отправились во дворец, где предались безумной страсти.

– Откуда вы, баронесса, можете знать насчет безумной страсти?! – чувствуя, как из-под ее ног уходит земля, из последних сил выдавила из себя Агнесс.

– Об этом пикантном обстоятельстве говорят самые уважаемые люди города, которых король попросил постоять под дверью и послушать, что там будет происходить, – без запинки соврала Мария де Мариньяк. – Должно быть, вы знаете, госпожа, что когда сеньор берет замуж девушку, которая до того была невестой другого или с которой у него был конфликт, он приглашает на первую брачную ночь в спальню гостей, чтобы потом его не обвинили в похищении и насилии. Гости под присягой признают, что все проходило по обоюдному согласию. Об этом говорит теперь уже весь двор! Король и Энгебурга Датская очень счастливы! На улицах праздник! Король признал, что был околдован вами, госпожа, и теперь, когда он увидел свою жену вновь, пелена спала с его глаз, чары разрушились.

Посему вам, госпожа, нужно немедленно бежать от гнева Его Величества, так как очень скоро он пришлет сюда стражу, чтобы кинуть вас в самую ужасную тюрьму, подвергнуть пыткам и сожжению! – все это Мария выпалила в лицо побледневшей герцогини, которая крепилась до последнего, но рухнула в обморок, когда баронесса де Мариньяк упомянула пытки и костер.

Придя в себя, Агнесс спросила, не приехал ли за ней король, и, узнав, что от короля нет никаких вестей, горько рыдала в своей комнате, крича на весь дворец и валяясь на полу, так что лекарь велел привязать ее к кровати, чтобы она не смогла навредить себе и еще не рожденному ребенку.

Чтобы добить ненавистную фон Меран, Мария упросила Агнесс сначала принять ее мужа Анри и приехавшего с ним рыцаря де Фонтенака, которые были на Вселенском соборе, и могли рассказать ей то, чего не знала Мария. Когда простодушный Анри передал ей все, чему был свидетелем, Агнесс вновь потеряла сознание.

Теперь Мария, явившись в комнату лекаря, хладнокровно сообщила тому, что он не уберег Агнесс, герцогиня при смерти и если тот дорожит своей жизнью, ему следует немедленно бежать прочь из замка. Лекарь так и сделал, лишив, таким образом, беременную Агнесс столь необходимой ей медицинской помощи.

Вернувшись к Агнесс и найдя ее начавшей приходить в себя, Мария, не долго думая, спустилась в свою комнату, где дожидался ее Анри. Она велела мужу взять с собой провиант и, отправившись с отрядом на дорогу, ведущую в Пуасси, ждать там в засаде, чтобы ни одна весточка от короля не дошла до несчастной Агнесс. У той должно было сложиться мнение, что король действительно покинул ее.

Впрочем, никаких гонцов и не было, потому как кроме Анри де Мариньяка на дороге в Пуасси посланцев короля ждали шпионы Ватикана, готовые сразу же доложить легату о том, что король Франции изменил данному слову и возобновил встречи с фон Меран.

Понимая это, Филипп решил не приезжать в Сент-Лежер-ан-Ивелин, по крайне мере, до рождения ребенка, надеясь, что пара месяцев окажется достаточно долгим сроком, за который следившие за ним церковники утратят бдительность. Тогда он с Агнесс сумеет наверстать упущенное. Но, к сожалению, не далее как через месяц после Вселенского собора Агнесс раньше времени родила Филиппу сына, после чего со словами «Мой король забыл меня, зачем мне жить?» отошла в мир иной.

Несостоявшаяся королева Агнесс фон Меран была похоронена в церкви Сент-Корентен у Нанта.

По политическим соображениям король приехал на могилу любимой женщины, когда похоронная процессия уже разошлась и кладбище опустело. Там он плакал, не в силах сдержать слез, в то время как во Франции, вновь вернувшейся в лоно Святой Церкви, продолжались веселые праздники, еще более радостные оттого, что женщина, из-за которой стране и был объявлен интердикт, наконец-то слегла в сырую землю.

Наплакавшись вволю, Филипп Август сел на коня и отправился по берегу реки в сторону Парижа. За ним, молчаливый и верный, двигался личный отряд короля.

Когда конники достигли ворот Парижа, Филипп Август дал коню шпор и вместе со своими людьми влетел в город, сбивая с ног каждого, кто попадался навстречу. При этом воины Филиппа стегали зазевавшихся прохожих хлыстами или рубили мечами. Пролетев таким образом до рыночной площади, они невольно были остановлены собравшимися там толпами народа, которые устроили веселое аутодафе кукле Агнесс фон Меран в золотом платье, сделанной в настоящий рост, с взлохмаченными рыжими волосами. Сначала Агнесс одолевали прилетевшие неведомо откуда черти. Те били ее дубинками и, к радости толпы, кололи трезубцами. Потом над площадью взмыл настоящий костер, в чьем пламени и исчезла кукла.

Ошеломленный жестоким представлением, Филипп Август хотел было уже отдать приказ своим людям очистить площадь при помощи силы оружия, но тут сквозь толпу на каурой лошадке к нему подъехал папский легат, кардинал де Труа, и королю пришлось взять себя в руки, притворившись, что тоже радуется представлению.

– Церковь, конечно, не одобряет подобного трюкачества. Но все же согласитесь, отрадно взирать на то, как простые люди радуются тому, что вы, Ваше Величество, наконец перешагнули через свою гордыню и порвали с этой негодной женщиной, вернув себе свою настоящую жену.

– Да, конечно. – Филипп со всей силой сжал рукоять меча, пытаясь подавить сжигающую его ненависть.

– Не желаете ли, чтобы я передал Его Святейшеству какое-нибудь особенное послание? – перехватив взглядом невольный жест короля, попытался остановить его легат, в желтоватых глазах которого сквозила насмешка.

– Да. Я непременно напишу ему и пошлю небольшой подарок, – вежливо ответил Филипп, натянуто улыбаясь. Больше всего на свете ему хотелось теперь удалиться к себе, предаться скорби или ярости.

Но легат, по всей видимости, не собирался оставлять короля, продолжая свою изощренную пытку:

– Простой народ. Ох уж этот простой народ, чья любовь и ненависть столь неизощренна! Видите, они сожгли куклу донны Агнесс, так как считают, что та была ведьмой. Но как же тогда они должны благословлять вашу настоящую жену, благодаря которой Франция избавилась от церковного проклятия?! Думаю, они вознесут ее на невероятную высоту, поместив в сонм святых мучеников. – Легат притворно закашлялся. – То есть, что я говорю? Каких же мучениц – ведь она уже не арестантка, а ваша любимая и любящая супруга. Ну, все равно. Народ обязан причислить ее к ангельскому сану. – Он ядовито ухмыльнулся. – Народная любовь и народная ненависть – это всегда так просто и прямолинейно… Так когда же можно будет получить аудиенцию у прекрасной королевы, дабы с чистой совестью доложить Его Святейшеству о благополучной судьбе Энгебурги Датской?

– Боюсь, что в данный момент королеве будет сложно это сделать. – Лицо короля почернело, одежда на спине взмокла.

– Отчего же? Неужели Ее Величеству нездоровится после… – легат прикрыл рот платком, как бы опасаясь сболтнуть лишнее, – …после вашего воссоединения?..

Но король в своих мыслях явно разобрал другое: «После тюрьмы, отсутствия воздуха, хорошего питания и человеческого отношения».

– После нашего воссоединения… – король сделал над собой усилие, продолжая рассеянно наблюдать за народным гуляньем, – королева отправилась на молебен, дабы испросить у Господа, чтобы Тот даровал нам с ней наследника.

– Отчего же вы не отправились с ней, а, вместо того чтобы быть с супругой, присоединив свой голос к ее, посещаете кладбище у Нанта?

Удар достиг цели. На секунду Филипп сжался, ощущая резкую боль так, словно не успевшая зарубцеваться рана от смерти Агнесс вдруг вновь раскрылась. Король посмотрел в безжалостные глаза легата, быстро беря себя в руки и соображая, как ответить, чтобы не прибить при этом церковника, устроившего на него охоту.

– Я не поехал с королевой потому, что не хотел доставлять ей слишком больших хлопот, связанных с моей персоной и с исполнением супружеских обязанностей, – вежливо ответил Филипп. – Королеве, как мне кажется, нужно время, для того чтобы свыкнуться со своей новой ролью.

Так что я решил не торопить события. В конце концов, мы с ней ждали этого столько лет, и я не хотел бы теперь все испортить.

– О, вы более чем предусмотрительны и внимательны. – Легат чувствовал, что попал впросак, но еще не готов был сдаться. – Тем не менее я просто обязан встретиться с королевой Энгебургой и передать ее слова папе.

– Это более чем просто. – Король лучезарно улыбнулся. – Вам следует только отправиться в монастырь Святой Катарины, что в Тулузе. Ее Величество особенно чтит эту святую и пожелала совершить паломничество в окружении своих дам и охраны.

– Тулуза находится, можно сказать, на другой стороне света. – Легат выглядел крайне озадаченным.

– Дамы нашего времени нередко отправляются в паломничество и в Святые земли. А это куда как дальше. – Король развел руками. – Так что, если вы должны непременно переговорить с Ее Величеством, думаю, самое время отправляться в путь. Но, перед тем как вы уедете, мне хотелось бы попросить вас о последней милости. – Плечи Филиппа вдруг опустились, лицо из красного сделалось серым. – Ваше Высокопреосвященство, я уже отдал приказ составить послание папе. Теперь же я хотел воспользоваться случаем, чтобы передать его содержание на словах лично вам. – Филипп вздохнул. – Как мне и было приказано Его Святейшеством, я отверг ныне покойную Агнесс фон Меран и восстановил в правах свою законную жену Энгебургу Датскую. О чем вы, несомненно, доложите в Ватикане.

Легат поклонился.

– Я же хотел просить Его Святейшество о последней милости ко мне. Дело в том, что Агнесс долгое время жила со мной, не ведая, что брак между мной и Энгебургой не расторгнут церковью. Мы совершили обряд венчания в Компьени и были вполне счастливы. Потом я получил указание от Его Святейшества, что наш брак с госпожой фон Меран недействителен, и я обязан отвергнуть ее.

Легат насупился.

– Но я не сказал об этом Агнесс, потому что был влюблен в нее. Бедняжка узнала о своем незавидном положении уже после того, как вы сообщили нам о наложении на Францию интердикта. С того дня она стала чахнуть и умерла в слезах и раскаянии. Я скорблю о ней, даже если Святая Церковь считает несчастную всего лишь моей сожительницей. Я все равно буду горевать о ней и чувствовать раскаяние. Ведь я отверг ее, после чего она умерла. Сегодня я действительно был на ее могиле, как вы уже изволили догадаться. Но мог ли я, будучи христианином, не помолиться о ее душе, которая теперь из-за меня, возможно, терпит муки в аду? – Филипп снова вздохнул, смахивая набежавшие слезы. – Теперь же, когда Агнесс уже не вернешь, я все равно считаю себя ответственным перед нашими с ней детьми.

Я уже говорил с королевой, и она разделяет мое мнение относительно того, что дети короля должны жить и воспитываться по-королевски, даже если они были рождены от любовницы. Поэтому я осмелился просить у Его Святейшества позволения признать их законными, чтобы в дальнейшем они были защищены в своих правах, – сказав это, Филипп Август велел свите сплотиться вокруг его особы и двинулся в сторону Лувра.

Вслед за королем во дворец направился легат в окружении сопровождающих его воинов и секретарей.

Тем же вечером после роскошного пира, устроенного в честь его отъезда, кардинал де Труа забрал письмо и подарки, предназначенные для вручения папе римскому. Он не мог отрапортовать ему о разговоре с королевой Энгебургой, но зато мог уверить, что мятежный Филипп на этот раз получил по заслугам и наконец-то раскаялся.

Спустя два месяца после смерти Агнесс, отъезда папского легата и заточения в тюрьму Энгебурги папа Иннокентий III написал любезное письмо Филиппу II, в котором признавал брак между королем и покойной Агнесс законным и тем самым узаконивал всех рожденных от этого союза детей.

Получив письмо, Филипп Август велел тут же отправить гонцов во все подвластные ему города и земли с тем, чтобы на всех площадях и заставах неустанно королевские посланцы возвещали народу волю Его Святейшества. Сам же король устроил по этому поводу роскошный пир, на котором раздавались земли и награды.

После окончания торжеств Филипп Август призвал к себе королевских министров, а также представителей церковной власти, перед которыми объявил, что его жена и истинная королева Франции Агнесс фон Меран умерла в результате колдовства бывшей королевы Энгебурги Датской, совершенного той из мести и желания вернуть себе утраченные права. Самым решительным образом Филипп Август потребовал от церковного суда, чтобы было незамедлительно заведено соответствующее дело против «датской ведьмы», и судьи немедленно приступили к дознанию.

Тут же было продиктовано письмо коменданту Этампа, где уведомлялось о начале судебного разбирательства и приказывалось обращаться с Энгебургой с возможной жестокостью – до тех пор пока суд не вынесет своего решения, или королева не согласится на развод, или же от короля не придет письма с приказом смягчить условия ее содержания. То же было приказано и судьям. Им позволили применять в отношении королевы и других участников заговора, сколько бы их ни объявилось и какие бы посты они ни занимали, пристрастные методы ведения допроса.

Отдав всевозможные распоряжения и завершив, таким образом, свои дневные дела, Филипп Август отправился пораньше спать, так как на рассвете собирался продолжить праздник охотой на оленя в королевском лесу.

Со дня проведения Вселенского собора в 1202 году прошло три года. Бланка Кастильская родила Людовику девочку, которая, правда, вскоре умерла. В 1209 году принцесса разрешилась от бремени вполне здоровым младенцем, получившим при крещении имя Филипп. Страна ликовала, а молодые родители чувствовали себя выполнившими свой долг.

Забытая всеми королева Франции продолжала томиться в тюрьме Этампа, ожидая не зная чего и продолжая терпеть притеснения со стороны своих тюремщиц и время от времени – судей.

Впрочем, дело о порче короля Франции и Агнесс фон Меран вопреки всему на свете не двигалось с места. Судьи толкли воду в ступе в сотый раз, переспрашивая несчастную королеву о молитвах, которые та обычно читала на ночь, или о цвете платья, в котором она впервые предстала пред светлые очи короля. Должно быть, откуда-то сверху не приходил ясный приказ о необходимости скорейшего вынесения вердикта о виновности Энгебурги, так что уже через год вялых допросов королева настолько свыклась со своей новой жизнью, что начала воспринимать визиты судейских как должное. Тридцатичетырехлетняя Энгебурга в своей тюрьме продолжала писать в Рим, но теперь за ее перепиской следили более чем тщательно, так что за семь лет заключения королева совершенно утратила связь с миром.

Казалось, уже ничто не изменит положения узницы Этампа, но это было не так. Ее брат Канут король Дании продолжал слать протесты в Рим, папа Иннокентий III не переставал искать повода помочь безвинно осужденной на безвременное заточение. И главное, во Франции, под самым носом у короля Филиппа Августа, преданная Энгебурге Мария де Мариньяк, ее муж Анри де Мариньяк, бургундский рыцарь Пегилен де Фонтенак и конечно же рыцарь Бертран ля Руж собирали небольшое войско, с которым собирались осуществить нападение на неприступный Этамп.

Впрочем, большого отряда здесь и не требовалось, вполне хватило бы нескольких десятков сорвиголов, которых доставил из Гаскони и собрал по Парижу весьма довольный собой Анри. Финансировала операцию Дания, куда чете де Мариньяк и влюбленному Бертрану пришлось приезжать два раза, ведя переговоры с Канутом, разглядывая схему укрепления крепости и вырабатывая стратегию штурма.

С одной стороны крепость располагалась таким образом, что подойти к ней можно было с моря на кораблях. В этом имелось определенное преимущество, так как по водному пути во Францию можно было доставить отряд де Мариньяка, и это осталось бы незамеченным в столице, но пришлось бы осаждать крепость, применяя стенобитные орудия и спасаясь от стрел и камней осажденной стороны. Осада для такого малого количества военных являлась неоправданной роскошью, так как, навяжи противник де Мариньяку необходимость брать крепость штурмом, отряд уничтожили бы в считанные минуты.

Поэтому было решено проникнуть в крепость, тайно внедрив своих людей в состав гарнизона и даже в качестве обыкновенных слуг или гостей Этампа. Конечно, такой план требовал большего времени, но зато казался более реальным и сулил успех. Немного портил дело Бертран ля

Руж, которому сперва пришлось залечивать рану, нанесенную ему Анри близ Сизуина.

Из-за болезни Бертрана мессен де Мариньяк был вынужден взять на себя командование и его отрядом. Некоторое время они все пребывали в деревне, где, как надеялся Анри, Бертрану удастся немного окрепнуть и прийти в себя хотя бы настолько, чтобы самостоятельно держаться в седле. Но, к сожалению, с каждым днем раненому становилось все хуже и хуже, так что в конце концов Анри был вынужден приказать сделать из орешника удобные носилки и, привязав к ним друга ремнями, разместить их между двумя лошадьми. Именно таким образом они и совершили весь путь до ближайшего города Турнэ, где ля Руж был, наконец, осмотрен доктором. Тот прижег рану каленым железом, продал Анри необходимые порошки и мази и велел всем молиться за здравие несчастного.

Через две недели оба отряда вновь двинулись в путь, продолжая нести на носилках кричащего от боли Бертрана, нога которого к тому времени раздулась до невозможных размеров. Дошло до того, что во время привала один из воинов предложил отрубить раненому ногу.

Это предложение было услышано Бертраном, который с радостью принял его. Выгнав из походного шатра Анри, трясущимися руками Бертран достал кошель с деньгами и, протянув его склонившемуся над ним воину, попросил рубануть не по ноге, а по шее. Он серьезно опасался, что не сумеет перенести такой боли, и желал только одного – как можно скорее покончить с жизнью, никому не нужной.

На счастье, Анри у шатра слышал все. Заговор был раскрыт, а доброхот с боевым топором лишился пары зубов – после зуботычины, которую отвесил ему де Мариньяк. Велев Бертрану не распускать нюни, он приказал спешно собираться и отправляться в путь. Лишившись последней надежды свести счеты с жизнью, Бертран лежал, время от времени скрипя зубами от боли и оглядывая злыми глазами окрестности.

Сразу же после приезда в замок де Мариньяка рана Бертрана неожиданно раскрылась сама собой, из нее вышло много гноя, после чего страдалец сумел наконец уснуть и проспал чуть ли не трое суток. Супруги де Мариньяк уже начали опасаться, что он так и отойдет во сне, но Бертран выжил.

Анри продержал выздоравливающего друга у себя еще с полгода, пока тот приходил в себя, восстанавливая здоровье, после чего Бертран исчез сразу же на шесть лет. О нем почти ничего не было слышно. Поговаривали, что он женился на богатой вдовушке где-то в Баварии, затем его видели участвующим в нескольких малозначительных стычках в качестве наемника.

Можно было подумать, что рыцарь королевы Энгебурги давно уже позабыл о своей даме. Однако Бертран появился чудесным образом, когда его никто не ждал, но в воздухе над замком де Мариньяка его имя произносилось чаще других в связи с началом подготовки кампании по освобождению королевы Франции из тюрьмы Этампа.

В один из дней постаревший и утративший почти весь свой былой лоск, одетый в лохмотья, на старенькой кобыле, но со своим верным мечом у пояса, Бертран ля Руж предстал пред супругами де Мариньяк, потребовав немедленно принять его в отряд хотя бы простым воином. Левую щеку Бертрана теперь прорезал косой шрам, глаза почти утратили свет, но он прекрасно пользовался арбалетом и, кроме того, был настоящим мастером клинка, как тогда называли прославившихся мечников.

Анри принял друга с распростертыми объятиями, предложив ему сразу же место офицера, и теперь Бертран ля Руж неизменно участвовал во всех решениях, принимаемых де Мариньяком и Канутом, разрабатывая стратегию вместе с ним и датским королем.

Было решено, что сначала в этампский гарнизон явятся несколько воинов де Мариньяка в качестве обыкновенных наймитов, после чего с их помощью в Этамп начнут проникать и другие воины, с тем чтобы в решающий момент ничто не помешало заговорщикам открыть ворота перед отрядом де Мариньяка.

Кто-то оказался в городе в качестве привезшего свой товар купца, кто-то прибыл под видом повара из Италии. Сам Бертран с успехом сыграл роль рыцаря, прибывшего в Этамп в поисках богатой невесты, рядом с ним ехали два его оруженосца и несколько слуг. В общем, приблизительно за две недели в крепости Этамп под тем или иным предлогом оказалась большая часть отряда заговорщиков – с тем, чтобы в решающий момент перерезать гарнизон изнутри и открыть ворота перед остальными.

В свете горящей соломы Анри ворвался в гущу дерущихся людей. Его сердце билось все сильнее и сильнее от возбуждения и радости, которая неизменно посещала его перед заварушкой. Приметив среди дерущихся самого здоровенного противника, Анри бросился к нему, весело крича и осыпая богатыря изысканнейшей бранью.

Услышав гасконца, воин выпучил глаза и, раздувая ноздри, понесся на него точно разъяренный бык. Анри весело рассмеялся и, рубанув перед собой мечом, быстро развернулся, пропуская верзилу мимо себя. В следующий момент он снова поднял свой меч и начал наступать, стремительно нанося удары и крутя два коротких клинка таким образом, словно в руках его вдруг каким-то чудесным образом образовались сразу же две маленькие мельницы.

Теперь Анри носился вокруг своего противника, оскорбляя его и нанося молниеносные удары, которые тот едва успевал отбивать исполинским мечом. То и дело меняя тактику и оказываясь то слева, то справа от противника, юркий Анри продолжал наседать на уже с трудом сопротивляющегося великана. Тому с каждой секундой становилось все труднее и труднее, так как его кошкодер был огромным и весьма тяжелым, а два легких коротких меча в руках Анри де Мариньяка казались заколдованными. Анри теснил противника, нападая против всяких правил чуть ли не со всех сторон, успевая отбегать от здоровенного кошкодера и парировать удары.

Наконец здоровяк выдохся, пропустив меч Анри к своему животу. В следующий момент другой меч скользнул ему по горлу, и великан осел, истекая кровью, к ногам своего изящного молодого противника. Кошкодер брякнулся о мощеный двор.

Не успел Анри мысленно поздравить себя с победой, как к нему из-за угла ближайшего дома подлетели еще два воина гарнизона, один из которых размахивал над головой малоприятной дубиной, другой был вооружен боевым топором. Недолго думая, Анри остановил обоих, метнув в них мечи разом и оставшись таким образом безоружным.

Тут на помощь приятелю пришел Бертран. Он загородил собой Анри, принимая на себя еще двух воинов, подлетевших вслед за только что убиенными, так что де Мариньяк успел извлечь из трупов свои мечи. Дав возможность благородному ля Ружу самому решить, кто из его противников более достоин быть убитым от его клинка, Анри занялся оставшимся. Какое-то время они рубились рядом, потом гасконец приметил небольшой дымок, наподобие змея, оплетающего тюремную башню, и, указав на это Бертрану окровавленным мечом, велел, взяв с собой охрану, немедленно отправляться за Энгебургой.

Новый противник его оказался так любезен, что позволил Анри дать указания. После чего, вежливо поклонившись, он обрушил на голову гасконца поток оскорблений и свой меч, который тот успел отбить, быстро вернувшись к реальности, и сразу же начав привычно теснить врага. Быстрый и стремительный Анри снова рубился сразу двумя короткими мечами, нанося весьма щедрые удары без всяких правил, так что его противник теперь был вынужден только защищаться, закрываясь мечом и щитом. В какой-то момент ему показалось, что с ним рубится не один де Мариньяк, а сразу же трое. Воин терял силы и терпение. Почувствовав это, Анри удвоил быстроту движений. Противник тоже решил расквитаться с Анри как можно быстрее, иначе ему пришлось бы весь бой просидеть под своим щитом. Он раскрылся, стремясь нанести гасконцу смертельный удар. Анри немедленно воспользовался этим, скользнув под мечом и молниеносно ударив врага в живот.

Энгебурга слышала звуки боя. Задыхаясь от дыма, она забралась на окно, пытаясь заглянуть за угол, где происходило основное сражение, рискуя быть пристреленной из арбалета.

Вдруг звуки боя переместились на лестницу. Энгебурга упала на колени перед распятием, умоляя Иисуса спасти ее от возможной опасности, но тут же поднялась и, найдя в комнате старый табурет с шатающимися ножками, со всей мочи ударила его об пол, так что тот развалился на куски. Вооружившись одной из ножек, королева подошла к двери, понимая, что ее оружие – ничто рядом с мечами и арбалетами ворвавшихся в крепость.

В дверь что-то ухнуло. На лестнице раздался истошный женский крик и звук падающего тела. Должно быть, одна из охранниц бросилась на воина, пытавшегося взломать дверь в комнату Энгебурги, за что и поплатилась жизнью.

Королева быстро перекрестилась, больше укрепляя свои силы, нежели стремясь послать душу новопреставленной мерзавки в рай.

В этот момент дверь сорвалась с петель, чуть было не упав на стоящую за ней Энгебургу. Той пришлось отпрыгнуть. На пороге стоял Бертран ля Руж. Энгебурга бросилась навстречу своему рыцарю, повиснув на его шее и пачкая лицо о струящуюся по его кирасе кровь.

– Это не моя, – успокоил королеву Бертран, досадуя на загаженную броню, в которой пришлось предстать пред своей дамой. – Теперь все будет хорошо. – Показав в сторону лестницы, он обнял прильнувшую к нему женщину, быстро обвел комнату взглядом и, подхватив Энгебургу, вывел ее на лестницу, где уже заканчивался бой и валялось несколько трупов.

Глядя на произошедшее разорение, Энгебурга опиралась на плечо своего спутника, ни мало не размышляя о том, как это будет теперь воспринято другими.

Внизу, под лестницей, на их пути оказался труп охранницы с размозженной головой, Бертран нетерпеливо оттолкнул его ногой и, подхватив на руки Энгебургу, вылетел во двор. При виде рыцаря и его дамы несколько воинов де Мариньяка поспешно окружили Бертрана и королеву, ощетинившись клинками.

С западной стороны башня и часть построек, прилегающих к ней, пылали.

– Отходим! – Анри помахал приятелю окровавленным мечом и, пятясь к Бертрану, приготовился к отступлению.

Его примеру последовали только что освободившиеся от своих противников воины, создавая линию защиты перед своим командиром. Трое лучников без всякой команды отстреливались от своих преследователей.

– Анри! Я заберу королеву и поскачу вперед, – перекрикивая шум сражения, сообщил Бертран.

– Вместе уйдем! – Де Мариньяк отчаянно бился с подлетевшим к нему воином, отражая и нанося удары.

– Вместе нас точно поймают! Я поскачу первым, прикрой меня с тылу! – Закрытый щитами Бертран был почти не виден Анри.

– Хорошо, друг, возьми с собой кого-нибудь! Мы сейчас завершим потеху и нагоним вас. Мои комплименты прекрасной королеве! – Анри отразил мощный удар и, грациозно прокрутившись на ноге, резанул противника по шее.

Брызнула кровь. Энгебурга охнула и обмякла в руках Бертрана.

Вылетев за ворота, ля Руж крикнул своего оруженосца, который уже бежал к нему, ведя под уздцы вороного коня. Положив поперек седла лишившуюся чувств Энгебургу, Бертран сел позади нее и пришпорил коня. Конь взлетел черной стрелой, оставляя позади себя пылающую крепость Этамп.

Энгебурга наблюдала всю эту сцену, удивляясь про себя, как до сих пор не лишилась сознания.

«Девушка, встретившая рыцаря, не знала, что встречает предателя и насильника. Хотя, вполне возможно, в самом начале рыцарь был подлинным и лишь потом его подменили проклятым оборотнем, играющим с ней свою жестокую и непонятную игру».

– Ваше Величество, позвольте вашу ручку. – Мишле нагнулся к Энгебурге, но та от отчаяния не могла даже пошевелиться.

Спешившись, Фернанд Мишле и двое его слуг подсадили королеву в седло лошади Бертрана.

Мысли Энгебурги путались, рассеянно она обернулась на раненого рыцаря и увидела, как кто-то из воинов Мишле грубо вырвал из его спины стрелу, в то время как другой связал Бертрану руки веревкой, другой конец которой был привязан к седлу коня…

Когда Бертран покачнулся и упал, Энгебурга вскрикнула, прикрывая рот ладонью, так что Мишле был вынужден остановиться. Поймав полный боли и мольбы взгляд королевы, Хранитель печати пожал плечами. Какая, мол, разница, на своих ли ногах или волоком будет доставлен преступник к месту казни?

В сердце Энгебурги не было и тени обиды ни за предательство, учиненное Бертраном, ни даже за его попытку надругаться над ней. Все мысли ее были заняты раной на спине рыцаря и той болью, которую ему причинили и продолжают причинять. Но ничего исправить было уже невозможно.

В Этамп они возвращались спокойным шагом. Мишле не торопил события, давая своим людям, явившимся на подмогу защитникам крепости, разобраться с последними заговорщиками.

– В Лувре давно уже знали о том, что Анри де Мариньяк вместе с вашим августейшим братом готовят ваш побег из тюрьмы, – чтобы чем-то развлечь королеву, сообщил ехавший рядом с ней Мишле. – Сведения о проходящей подготовке мы получали непосредственно от нашего агента Бертрана ля Ружа, которого сейчас повесим вместе с остальными. Изначально Его Величество даже одобрял эту идею, думая, что после вашего побега и замужества он легко сумеет убедить Ватикан в необходимости дать ему свободу. Но в последний момент пришлось изменить все планы. «Столетний мир»… Вы слышали что-нибудь о столетнем мире? Договоре, заключенном между Иоанном Безземельным и нашим королем по случаю бракосочетания его сына и наследника престола Людовика с Бланкой Кастильской? Представляете, означенный столетний мир продержался каких-нибудь девять лет! – Мишле тихо рассмеялся, следя за выражением лица королевы. – И теперь мы находимся на пороге войны с Англией и ее союзницей Германией, так как Иоанн Безземельный вступил в союз против нас с императором Германии Оттоном Брюнсвиком. Можете себе представить такое вероломство?

– У Англии есть флот, а у Франции, насколько я знаю, такового нет. – Энгебурга напряженно размышляла, лоб ее при этом прорезала острая морщинка.

– Ах, как вы умны, как догадливы, моя королева! – искренне обрадовался Мишле. – Клянусь честью, далеко не каждая женщина, да что там женщина, далеко не каждый министр способен на такую быструю и трезвую оценку происходящего.

– Флот есть у Дании, поэтому король и хочет, чтобы я вернулась в Лувр, ведь тогда мой брат…

– Вот именно! Не было бы счастья, да случай помог! Так что теперь вам не нужно бежать из невыносимой тюрьмы, не нужно выходить замуж за неимущего мессена ля Ружа. Теперь вы получите все то, чего были лишены прежде, и, дай бог, заживете в свое удовольствие!

Когда отряд въехал в открытые врата обгоревшего Этампа, глазам Энгебурги открылись улочки, залитые кровью, на некоторых из которых еще не успели убрать трупы. В замковом дворике Энгебурга увидела горстку покрытых кровью связанных людей, в одном из них она с болью в сердце признала Анри де Мариньяка.

– Сейчас мы повесим этих мятежников, а после можно и в Лувр, – потирая руки, сообщил Фернанд Мишле. – Эй, кто-нибудь, поставьте эн Бертрана рядом с остальными, – весело отдал он распоряжение. – Что же касается вас, любезный кузен, то, хоть вы и принимали участие во всей этой неразберихе, причем не на моей стороне, я прощаю вас и, более того, обещаю вам наше ненавязчивое общество вплоть до Парижа, где мы с вами, впрочем, и расстанемся.

– Я останусь с моими людьми. – Черные волосы Анри слиплись от крови, но как ни старалась Энгебурга понять, его ли это кровь, ей это не удалось.

Меж тем двое воинов господина Мишле оттащили барона де Мариньяка в сторону.

– Даже если вы сохраните мне жизнь, господин Мишле, вы не сумеете помешать мне покончить с собой! – Анри хотел было подбежать к Хранителю печати, но ему не дали этого сделать.

– К чему такие страсти? Это же обыкновенные наемники, – улыбнулся Мишле, немного задетый угрозой родственника. – Считайте, что вы теперь освобождены от необходимости делиться с ними деньгами датского короля.

– Успокойтесь и возьмите, ради бога, себя в руки. Никто из этих отщепенцев гроша ломаного не стоит, уж поверьте мне. Вы же, любезный кузен, совершенно не разбираетесь в людях, иначе не стали бы жертвой подлого предателя, – он показал кнутом в сторону Бертрана. – Так что не стоит отвергать даров. А вы, Ваше Величество, крепитесь. Еще несколько минут и все будет кончено. Можете представить – из-за этих торопыг вы рисковали утратить все, теперь же пожалуйте царствовать! Ваш супруг, король Франции, покорнейше просит вас немедленно прибыть к нему в Лувр.

– Если король требует меня к себе, ему вовсе не обязательно просить меня об этом. Почему бы вам, господин Мишле, как это бывало прежде, не посадить меня на коня и не отвезти к королю? – Энгебурга спешилась и встала возле связанных воинов. – Король Франции желает помощи короля Дании, если я правильно поняла сказанное? А это значит, что вам мало приволочь меня в Париж и объявить всему миру, что я восстановлена в правах. Вскоре после такого известия ко двору прибудут послы моего брата и представители папы. А значит, я должна быть жива и здорова, добра и весела. Должна сама принимать всех этих господ и отвечать на их вопросы. Я же заявляю вам, что, если хоть один волос упадет с голов этих людей, я, королева Франции Энгебурга Датская, покончу с собой!

Конечно, сейчас вы не позволите мне сделать этого, кто-нибудь из ваших слуг остановит мою руку, но потом, в самом Лувре, клянусь, я сделаю это! И тогда весь христианский мир ужаснется и отступится от французского короля, потому что на нем будет и моя кровь и навеки загубленная душа! Если мне не дадут проткнуть сердце ножом, я замучаю себя голодом или брошусь из окна. Если мне не позволят ничего подобного, я буду рассказывать всем пришедшем ко мне о зверствах, творимых с согласия Филиппа Августа. Я буду писать папе! Я… – Королева задыхалась, сердце ее бешено колотилось в груди, перед глазами поплыл черный туман. Она покачнулась и упала бы, не поддержи ее подоспевшие воины.

Медленно приходя в себя, Энгебурга ощутила, что кто-то смачивает ей лицо холодной водой, и открыла глаза. Первое, что она увидела, были испуганные глаза склоненного над нею Фернанда Мишле.

– Слава Всевышнему, вы живы! – Хранитель печати бережно помог королеве сесть на принесенное кем-то кресло.

– Я сказала правду и умру, если вы убьете этих людей. – Королева повернула вдруг отяжелевшую голову в сторону пленников, отмечая, что все они пока невредимы.

– Разумеется, я велю немедленно освободить всех этих людей. – Мишле казался рассеянным, с полными ужаса глазами он глядел на королеву, как будто пытаясь что-то сказать, но не смея отважиться на это.

– Пусть они уйдут прямо сейчас, дайте им их лошадей и снаряжение. Я хочу увидеть, как они уедут отсюда целыми и невредимыми. – Язык заплетался, к горлу подступил комок. Королева глотнула воздуха. – Мы подождем, пока они не окажутся в безопасности.

– Сколько ждать? – Казалось, Мишле теперь уже готов на все.

– Сколько скажу. – Энгебурга посмотрела в сторону Анри и поманила его рукой: – Да пребудет с вами Господь, – шепнула она опустившемуся перед ней на колени рыцарю. – Мессен де Мариньяк, прошу и умоляю вас о последней милости к своей несчастной королеве, которая теперь из каменной клетки переходит в клетку золотую, в вечный теперь уже плен, в вечное заточение. Умоляю вас, благородный Анри, друг мой, пощадите Бертрана ля Ружа, – прекрасные глаза Энгебурги при этом увлажнились, голос задрожал. – Я умоляю и готова встать перед вами на колени, не мстите ему сами и не позволяйте мстить другим. То, что он сдал меня и вас королю Франции, на самом деле – благо, потому без меня начнется страшная война, и Франция будет потоплена в крови. Простите меня, Анри, и будьте уверены, что до моего смертного часа я буду неустанно молить Бога за души погибших сегодня и здравие оставшихся в живых моих защитников. – Энгебурга вытерла слезы рукавом.

Ее прекрасные длинные волосы сделались совершенно седыми.

Снова Париж, Лувр, подобострастные улыбки придворных, плохо скрытый страх в глазах, Филипп Август… Увидев мужа, Энгебурга впервые не испытала движения любви к этому человеку.

Птица в ее душе давно разучилась летать и теперь только изредка шевелила крыльями. Еда не доставляла радости, и королева с трудом запихивала в рот куски, не чувствуя вкуса. Казалось, что она вполне довольна и пресыщена жизнью, потому что вдруг ее перестали радовать балы и конные прогулки, посещения церкви сделались не частыми… Что же касается визитов придворных и желающих познакомиться с нею подданных, она исполняла эту свою обязанность со стоическим спокойствием. Каждый день Энгебурга беседовала с приходившими к ней просителями, стараясь вникнуть в их чаяния и проблемы, после чего отдавала необходимые распоряжения и, не выслушивая слов благодарности, удалялась в свои покои или сообщала о конце аудиенции.

По случаю возвращения королевы Филипп Август устроил торжественное шествие, бал и турнир, но Энгебурга смотрела на все это с некоторой досадой, будто все это происходило не вовремя и как бы не с ней.

Оставшись одна, Энгебурга предавалась страстным мечтам о златокудром, похожем на ангела ребенке, которого у нее никогда не было, или уносилась в сказочные дали, где ждал ее истинный Бертран ля Руж. Не предатель и изменник, а рыцарь, которого Энгебурга продолжала любить, несмотря ни на что.

Меж тем душа ее все чаще и чаще возвращалась на берег моря, по которому шла когда-то придуманная Энгебургой черноволосая девушка. Девушка, атакуемая бесчисленным количеством призраков. Призрак короля сидел на троне, управляя Королевством белых лилий. Призрак рыцаря, должно быть, давным-давно вернулся к своей законной супруге и детям. Призраки церковников занимались своими понятными только им делами.

Окруженная собственным двором, королева жила во дворце, время от времени встречаясь с мужем во время охоты, церковной службы, на балу или военном совете, где она присутствовала и имела право слова наравне со всеми. Ни она, ни Филипп Август больше не заговаривали о том, чтобы начать все заново и жить друг с другом как муж с женой. Иногда, глядя в зеркало на свое безвременно состарившееся лицо, Энгебурга видела проносившийся мимо нее хоровод мертвых датчанок, некогда прислуживавших ей, и ненавидела мужа.

Как-то раз, чтобы немного развеять появившееся напряжение между ним и Энгебургой, Филипп пригласил ее на псовую охоту. С юности лишенная этой забавы, королева с радостью согласилась немного развеяться.

С рассветом весь королевский двор выехал на охоту, сопровождаемый весело лающими собаками и веселыми пажами.

Охотники замерли, прикрытые густыми зарослями, когда перед ними по лесной тропинке пробежал пятнистый олень.

Король выстрелил из арбалета, но промахнулся, стрела только спугнула животное, тронув ветку над его прекрасной головой. Олень вздрогнул и отскочил в сторону.

Принц Людовик поднял свой арбалет и хотел уже выстрелить, когда король вдруг увидел за кустами, за которыми только что стоял олень, ослепительной красоты девушку. Ударив сына по руке, державшей арбалет, и приказав остальным стоять на месте, король дал шпор коню и, пробившись через заросли, был сражен взглядом синих глаз. Стоящая за кустом и наблюдающая за королевской охотой девица была юна и обольстительна. Кроме того, она совершенно не испугалась приближающегося к ней мужчины, а только сделала ловкий книксен, лучезарно при этом улыбаясь.

– Продолжайте охотиться без меня! – скомандовал король, нетерпеливо прогоняя любопытных придворных и стараясь не встречаться глазами с королевой.

– Я видела, куда побежал олень, – простодушно сообщила девушка, продолжая улыбаться королю.

Недолго думая, Филипп Август обнял ее и, посадив перед собой в седло, вновь возглавил охоту. Девушка оказалась незаконной дочерью какого-то никому не известного дворянина из Арраса, который после смерти матери воспитывал дочь сам и с которой частенько охотился в этом лесу. Она прекрасно знала оленьи тропы. Так что вскоре охотники вновь увидели мелькающую перед ними в кустах спину прекрасного животного.

Уступив на этот раз первенство выстрела сыну и велев двоим своим телохранителям не сводить глаз с королевы, Филипп воспользовался передышкой, для того чтобы свернуть на небольшую тропинку, отделавшись от своих спутников. Когда король и девушка оказались на полянке, где обильным цветом цвел прекрасный боярышник, Филипп быстро спешился, помогая незнакомке. Тут же они упали вместе на траву, предаваясь страсти.

Когда прозвучал охотничий рог, возвещающий об окончании охоты, король и его новая возлюбленная поднялись с травы, весьма довольные друг другом. «Может быть, это и неплохо, что я встретил девушку, способную утешить меня на старости лет?» – подумал король.

Ничего не объясняя красавице, он молча посадил ее перед собой на коня и отвез в один из своих дворцов, где девицу из Арраса вымыли и одели по-королевски.

Немного смущаясь вдруг нахлынувшей на него страсти, король теперь старался заслужить хоть каплю уважения своей супруги, запретив под страхом монаршего гнева даже произносить в ее присутствии имя фаворитки.

Сам же он старался держаться с Энгебургой с подчеркнутой вежливостью и приязнью, создавая для окружающих впечатление, будто бы монаршая чета наконец-то обрела покой и долгожданное счастье. Филипп Август пытался засыпать жену подарками, но она отказывалась принимать их, или, принимая, не пользовалась. Лишь однажды, когда он попросил ее назвать, чего бы она хотела на самом деле, глаза Энгебурги сверкнули недобрым пламенем, а с уст чуть было не сорвалось роковое: «Чтобы ты, наконец, набрался смелости и добил меня!» Но уже в следующий момент она глубоко вздохнула и попросила призвать в ее свиту барона и баронессу де Мариньяк, а также рыцаря Пегилена де Фонтенака и всех некогда оставленных ею в Сизуине подруг, если, конечно, они еще живы.

Довольный простотою просьбы король тотчас начал поиск названных особ, и вскоре все они получили видные посты при особе Ее и Его Величества.

Для себя Энгебурга не хотела уже ничего. В благодарность за возвеличивание ее друзей королева написала брату, умоляя его простить Филиппа Августа и участвовать в войне на стороне Франции. Что в конце концов тот и сделал.

Меж тем шла интенсивная подготовка к предстоящей войне, Филипп Август укреплял Париж, Реймс, Шалон-сюр-Марн, Перонн. Энгебурга вела переговоры с купцами и баронами королевства, прося их содействия в организации обороны ведущих крепостей. В течение нескольких лет подготовки к военным действиям французы часто видели свою королеву, которая занималась осмотром армии, помогала с закупкой фуража, вела мудреные переговоры с французской знатью, прорабатывая военные операции.

В июле 1214 ^г°Д^{а в} Стране белых лилий была объявлена всеобщая мобилизация. На глазах у всего Парижа плачущая королева благословила своего супруга и защитников Франции на ратный подвиг. Специально к этому великому дню из всех храмов и монастырей торжественно извлекли чудотворные мощи, которые с пением и молитвами принесли на городскую площадь, чтобы любой воин мог дотронуться до них, перед тем как пойти на войну.

12 июля во главе войска Филипп Август покинул Лувр и направился к северу страны. Королева и ведомые ею жены и матери воинов подняли над головами чудотворные иконы и отправились на церковную службу, проходящую в тот день во всех соборах Парижа.