Золотой днем и серебряный ночью, новый путь ведет теперь к нам через Индийский океан. Смуглые короли и принцы открыли наш западный Бомбей. И редко их путь, когда они едут в мир — смотреть и удивляться, — не лежит через Бродвей.

Если вам случится когда-нибудь очутиться вблизи одного из отелей, дающих временный приют этим царственным туристам, советую вам поискать Лукулла Полка среди республиканских лизоблюдов, всегда осаждающих их пороги. Вы его там найдете. А узнаете вы его по его красной, подвижной физиономии, с веллингтоновским носом, по его нервической осторожности, смешанной с решимостью, по его маклерско-коммивояжерской озабоченной торопливости и, наконец, по его ярко-красному галстуку, торжественно искупающему недочеты его изношенного костюма из синего шевиота; так боевое знамя продолжает еще развеваться, когда сражение уже проиграно…

Когда вы будете искать его, ищите его среди легкой бедуинской кавалерии, осаждающей пикет секретарей и телохранителей путешествующего владыки. Вы, наверно, найдете его среди этих диких духов арабских ночей, которые, с ошалевшими глазами, собираются здесь для предъявления ошеломляющих требований к княжеским денежным сундукам.

Я впервые увидел мистера Полка, когда он спускался с крыльца гостиницы, в которой имел свое пребывание его высочество Гэквер Бародский, самый просвещенный из индийских принцев, отведавших за последнее время хлеба и соли в нашей западной метрополии.

Лукулл двигался быстро, словно движимый некоей могучей духовной силой, которая угрожала вот-вот превратиться в физическую. Непосредственно за ним следовал и двигатель — сыщик при гостинице, если только белая альпийская шляпа, ястребиный нос, безукоризненная часовая цепочка и кричаще-отменные манеры свидетельствовали правду. Два одетых в форму швейцара, следовавших по его стопам, ограждали безукоризненный декорум гостиницы и независимо-рассеянным видом своим отгоняли малейшее подозрение в том, что они являются резервным эскадроном вышибал.

Очутившись благополучно на тротуаре, в полной безопасности, Лукулл Полк повернулся и веснушчатым кулаком погрозил караван-сараю, из которого его выкинули. К моему удовольствию, он начал громко ругаться, в весьма, впрочем, странных выражениях:

— Ездит в ящике? А? В беседке? — кричал он громко и язвительно. — Ездит на слоне в ящике и величает себя князем! Куда, к черту, князем — целым королем. Является сюда и толкует о лошадях — прямо, вы подумаете, он президент. А приедет домой и катается, мерзавец, в вагоне-ресторане, пристегнутом к спине слона. Чудно! Замечательно! Бесподобно!

Вышибальная комиссия спокойно разошлась. Ненавистник владетельных особ повернулся ко мне и щелкнул пальцами.

— Как это вам понравится? — воскликнул он, издеваясь. — Гэквер Бародский ездит на слоне в будке. А тут еще стоит этот старый Бикрам Шоншер Янг. Так он носится по свинячьим своим дорогам в Катманду на мотоцикле. С ума сойти можно! А шах персидский, который должен был, ни слова не говоря, купить у меня по меньшей мере три штуки, так он — видите ли — завел манеру ездить в паланкине. А этот князек из Кореи в дурацкой шляпе? Что, он не может позволить себе раз или два в династию покататься на каком-нибудь этаком белом жеребце? Ничего подобного. Он подбирает под себя свои юбки и плетется — миля в шесть дней — в телеге на быках. Хорошенькое у него должно быть представление о кавалерийской атаке. Вот какие цари приезжают теперь к нам. Тяжелое дело, друг…

Я пробормотал несколько слов сочувствия. Но это были непонятные слова, потому что я сам не понимал, в чем, собственно, заключается его претензия к владыкам, которые метеорами проносятся через наши берега.

— Последнее я продал, — продолжал неудачник, — этому трехбунчужному турецкому паше, который приезжал сюда около года назад. Он свободно заплатил мне пятьсот долларов. Я говорю его не то секретарю, не то палачу — какой-то вроде еврея или китайца, — я говорю ему: «Значит, его турецкое башибузукство любит лошадей?» — «Он-то? — говорит секретарь. — Нет, он не любит. У него в гареме есть одна здоровенная, толстая жена, которую он тоже не любит. Я думаю, он задумал оседлать ее и кататься на ней каждый день по верховой аллее в бульбукском парке. Может, у вас найдется пара длинных шпор? Вы могли бы дать нам их в придачу». — Да, сэр. Нынче среди этих царей очень мало порядочных наездников…

Как только Лукулл Полк немного остыл, я подхватил его и с не бóльшим усилием, чем то, которое вам пришлось бы потратить, чтоб убедить утопающего схватиться за соломинку, — подхватил и убедил его пойти со мной в маленькое кафе.

И случилось, что лакеи поставили перед нами пития. И Лукулл Полк открылся мне. И я узнал, зачем и для чего он осаждает передние этих князей мира сего.

— Вы слышали когда-нибудь о С. А. и А. П. железной дороги в Техасе? Ну, так она не гонится за тем, чтобы актеры считали ее мамашей. У меня там была поездочка. Летнее дело, знаете. Играли по деревушкам. Актеры жевали не только резину, но и свои роли. Конечно, мы лопнули, когда наша субретка сбежала с одним таким севильским цирюльником. Что сталось с остальными, я не знаю. По-видимому, им было что-то не доплачено. Последний раз я видел труппу — это когда я объявил им, что у меня в кассе сорок три цента. Я говорю — я ни одного из них после этого не видел. Но я слышал их еще в течение около двадцати минут. Мне невозможно было обернуться. Под вечер я вышел из леса и обратился к начальнику станции, чтоб он меня как-нибудь устроил. Ну, он любезно предоставил в мое распоряжение всю железнодорожную сеть, но предупредил меня, тоже очень любезно, чтобы я и не пытался воспользоваться ее подвижным составом.

Около десяти часов утра на следующий день я вылез — со шпал — в деревне, которая именует себя Атаскоза-Сити. Я позавтракал на тридцать центов, на десять купил сигару и стою на главной улице, побрякивая в кармане оставшимися у меня тремя центами. А в Техасе, вы должны иметь в виду, человек с тремя центами в кармане — это все равно что человек, у которого нет ни одного цента наличными и который еще должен два.

Самый любимый трюк судьбы — это выставить человека из его последнего доллара так быстро, чтоб он даже очухаться не успел. На мне был хороший костюмчик — купил готовый в Сен-Льюисе, — синий и зеленый в клеточку, и булавка семьдесят второй пробы, окись меди, и никаких видов на будущее, кроме двух главных отраслей техасской промышленности: хлопковых плантаций и проведения новых железных дорог. Положение было ультрамариновое.

Вдруг — я стоял на краю деревянного тротуара — с неба падают прямо на середину мостовой две пары чýдных золотых часов. Одни часы шлепнулись в грязь и завязли. Другие упали на твердое и разлетелись целым дождем пружинок, винтиков и колесиков. Я смотрю наверх и ищу глазами воздушный шар или воздушный корабль — ничего не видать. Я сошел с тротуара, чтобы расследовать, в чем дело.

Вдруг я слышу — орут, и на меня бегут два человека в кожаных куртках, в сапогах с высокими каблуками и широких, как колесо от телеги, шляпах. Один из них ростом в шесть или восемь футов, нескладный, с унылым выражением лица. Он поднимает те часы, которые шлепнулись в грязь. Другой, поменьше, с рыжими волосами и белыми глазами, нагибается за пустой коробкой от своих часов и говорит: «Я выиграл». Тогда верзила-пессимист отворачивает полы своей попоны, достает из кармана горсть золотых по двадцать долларов и протягивает их своему белобрысому другу. Я не знаю, сколько там было денег, но на меня это произвело впечатление, что он передал ему целый фонд помощи пострадавшим от землетрясения.

— Я велю поставить в эту коробку новый механизм, — сказал короткий, — и снова швырну ее за пятьсот долларов.

 — Идет! — сказал длинный. — Отвечаю пятьсот. Через час мы встретимся в салуне Копченой Собаки.

Маленький побежал в ювелирный магазин. Унылый нагнулся и смотрит, как из телескопа, на мою мануфактуру.

— Здоровый на вас костюмчик запущен, — говорит он мне. — Держу пари на моего коня, что право собственности и владения на него вы приобрели не в Атаскозе.

— Конечно, нет, — сказал я, очень довольный, что между мной и этой набитой деньгами статуей меланхолии завязываются отношения. — Эта пара сделана для меня в Сен-Льюисе из специального материала и по особому заказу. Не объясните ли вы мне, что это за пари такое у вас с бросанием часов? Я привык видеть обыкновенно более вежливое и уважительное отношение к механизмам, указывающим точное время. Конечно, я не говорю о дамских часах, которыми их обладательницы по свойствам своей природы раскалывают иногда орехи и которые они выставляют иногда напоказ в кинематографах.

— Мы с Джорджем, — сказал малый, — приехали с ранчо повеселиться. До последнего месяца мы владели четырьмя участками заливного луга, тут пониже, у Сан-Мигуэля. Но тут явился один из нефтяных искателей, начал буравить и наткнулся на фонтан, который дает двадцать тысяч — или двадцать миллионов, что ли, — бочек в день. Ну, мы с Джорджем и получили сто пятьдесят тысяч долларов — по семьдесят пять тысяч на брата — за землю. С тех пор мы иногда седлаем коней и являемся сюда на денек-друтой, в Атаскозу, — повеселиться и поскандалить. Тут вот небольшая пачка динариев, которую я взял сегодня утром в банке, — и показывает пачку двадцаток и пятидесяток толщиной с подушку спального вагона.

Желтенькие бумажки сверкали, как солнце на крыше рокфеллеровского овина. У меня ноги так и обмякли, и я вынужден был сесть на тротуар.

— Вы, видимо, видали виды, — продолжал этот нефтяной меланхолик. — Наверно, вы бывали в городах и повеселее Атаскозы. Мне иногда кажется, что должны существовать еще какие-нибудь виды развлечений, в особенности когда у человека денег куча и он за них не держится.

Этот высиженный фортуной цыпленок подсаживается ко мне, и мы открываем конференцию. Он был раньше беден. Всю жизнь жил в лагерях. Он мне признался, что прежде самым высоким наслаждением было для него, вернувшись с объезда в лагерь, съесть горшок мексиканских бобов, заглушить мозги пинтою неочищенного виски и лечь спать, положив себе под голову сапоги вместо подушки. Когда на него и на его друга Джорджа неожиданно свалилась эта куча денег и они прибыли вместе в эту кучу собачьих будок, называемую Атаскоза-Сити, вы знаете, что с ними случилось? Они могли купить все, что хотели, но они не знали, что хотеть. Их представление о мотовстве ограничивалось тремя предметами: седлами, виски и золотыми часами. Они никогда не слышали, что на свете есть еще и другие вещи, за которые можно отдать состояние. И поэтому, когда им хотелось встряхнуться, они приезжали в город, добывали телефонную книжку, становились перед лучшим салуном и вызывали туда все население в алфавитном порядке на даровую выпивку. Затем они заказывали себе три или четыре новых седла и играли в орлянку на тротуаре золотыми в двадцать долларов. Пари, кто дальше забросит свои золотые часы, придумал Джордж. Но даже и это в конце концов надоело.

В полчаса я нарисовал ему словесную картину столичной жизни, от которой жизнь в Атаскозе стала преснее, чем поездка в воскресенье за город с собственной женой. Еще через десять минут мы ударили по рукам. Я обязан быть его проводником, переводчиком и другом в путешествии к вышеозначенным приятностям и наслаждениям. А Соломон Милльз (так его звали) обязался оплачивать в течение месяца все связанные с этим расходы. По истечении этого срока, если я окажусь хорошим дирижером в этом образовательном путешествии по увеселительным местам, он должен заплатить мне тысячу долларов. Чтобы спрыснуть сделку, мы потребовали список граждан Атаскозы и уложили все население, за исключением женщин и детей, под стол. За исключением, впрочем, одного человека по имени Горас Вестервелт Сент-Клер. За это мы купили две полных шляпы дешевых серебряных часов и бомбардировали его ими, пока не выгнали из города. Кончили мы тем, что стащили шорника с кровати и посадили его сейчас же шить три новых седла. А потом пошли на станцию С. А. и А. П. железной дороги и легли спать на рельсах, чтобы досадить правлению.

На следующий день Джордж, который был женат или что-то в этом роде, вернулся назад на ранчо. Я и Солли приготовились совлечь с себя наши коконы и полететь к дуговым фонарям веселого и поющего Востока.

— Никаких остановок на дороге, — сказал Солли, — кроме как для того, чтобы ты побрился по-человечески и оделся. Восток это тебе не Техас, где ты налопаешься свинины с бобами и орешь на весь город: «хо-о-о-уп». Мы вступаем в настоящий «свет». Нам придется якшаться с публикой, у которой самые тонкие манеры.

Солли положил шесть тысяч долларов сотенными в один карман своих коричневых брюк и накладную на десять тысяч долларов на Восточные банки в другой. Я возобновляю дипломатические отношения с С. А. и А. П. железной дороги, и мы катим на северо-запад, чтобы кружным путем попасть в пряные сады американского Востока.

Мы остановились в Сан-Антонио ровно настолько, сколько понадобилось, чтобы экипировать Солли, восемь раз подряд угостить всех гостей и служащих Менгеровской гостиницы и заказать для ранчо четыре мексиканских седла с серебряным набором и белыми ангорскими потниками. Отсюда мы перекинулись прямо в Сен-Льюис. Мы попали как раз в обеденное время, и мы отпечатали наши большие пальцы в книге самой дорогой гостинцы в городе.

— Ну, — говорю я Солли (и сам себе подмигиваю), — вот наконец первая обеденная станция, где можно получить порцию действительно порядочных бобов.

И пока он возился наверху в своей комнате и пытался извлечь воду из газовой трубы, я просунул палец в бутоньерку метрдотеля, отвел его в сторону, вложил в него два доллара и захлопнул его опять.

— Красавец, — сказал я ему, — со мной будет обедать один парнишка, так он отродясь не ел ничего, кроме каши и бобов. Пойдите к повару и закажите нам такой обед, какой вы подаете президенту и главному контролеру железной дороги, когда они обедают у вас. Денег у нас караван. И мы хотим, чтобы нам здорово ударило в нос. Цена не играет роли. Ну-ка, покажите себя.

В шесть часов мы сели с Солли за обед. Ничего подобного не видно было с открытия Америки. Все подано было вместе. Метрдотель называл это обед а-ля покер. Это уже известная вещь у гастрономов Запада. Всего подается по трое. На первое подали птицу, поросенка и портер. Потом телятину, черепаховый суп и паштет с цыплятами. Потом каплуна по-филадельфийски, жареных улиток и джин. И так далее, все по три блюда. Идея обеда а-ля покер та, что вы съедаете все, что вы можете уписать, а потом лакей убирает обломки и подает вам груши, чтобы забить ими промежутки в желудке.

Я был убежден, что Солли после свиных хвостов, которые он ел у себя на ранчо, с ума сойдет от этого пиршества. И мне, признаться, очень хотелось, чтобы он восчувствовал, потому что с того момента, как мы выехали из Атаскозы, он не почтил еще мои старания ни единой улыбкой.

Мы сидели в главном обеденном зале гостиницы, и кругом нас была нарядная толпа, и все громко и весело говорили исключительно на две сен-льюисские темы: о воде и о цветах. Сенльюисцы так часто перескакивали с одной темы на другую, что приезжему казалось иногда, что они говорят об акварели. Таким образом, этот старый город стяжал себе вроде как бы репутацию художественного центра. В углу играл хороший духовой оркестр. Ну, думал я, теперь уже Солли восчувствует это соединение телесной и духовной пищи, подкрепляющей и увеселяющей организм. Но нет! Какого черта.

Он посмотрел на меня через стол. Между нами было четыре квадратных ярда стола, и было похоже, что по этой площади пронесся циклон, опустошивший предварительно бойню, птицеводство, огород и ирландскую полотняную фабрику. Солли встал, обошел стол и подошел ко мне.

— Люк, — сказал он. — Мне здорово хочется есть с дороги. Ты будто сказал, что будут бобы. Я пойду на улицу и раздобуду что-нибудь такое, что человеку можно есть. А ты можешь остаться и валять дурака с этой противоестественной коллекцией жратвы, если тебе это нравится.

Я подозвал лакея и нацарапал «С. Милльз» на обороте счета на тридцать долларов и пятьдесят центов.

— Что вы думаете? — сказал я. — Что это за манера кормить джентльменов гадостью, которая годится только для грузчиков на миссисипских пароходах? Мы пойдем в город и поищем чего-нибудь приличного, что можно в рот взять.

Мы пошли с печальным сыном прерий по улице. Он увидел открытую седельную лавку, — и часть печали исчезла из его глаз. Мы вошли, и он заказал (и заплатил!) еще два седла: одно с лукой из чистого серебра и серебряными гвоздями, с украшениями и с бордюром шириною в шесть дюймов из топазов и имитации рубинов; в другом лука должна была быть оправлена в золото, стремена плетены вчетверо, и все седло должно было быть инкрустировано, сколько влезет, серебряными бобами. Тысячу сто долларов обошлись ему эти два седла.

Потом он выходит из лавки и ведет меня, куда ведет его нос, — к реке. В маленькой боковой улочке без мостовой, без тротуаров, он находит наконец то, что ему было нужно. Мы заходим в какой-то сарай и усаживаемся на табуретках с грузчиками и лодочниками и едим оловянными ложками бобы. Да, сэр, бобы — бобы, вареные с солониной.

— Я так и думал, что мы где-нибудь здесь нападем на бобы, непременно, — говорит Солли.

— Замечательно, — говорю я. — Может быть, эта сильная отдельная жратва кому-нибудь и нравится. Но только не мне. Мне давай пищу простую, здоровую…

Когда мы наконец одолели бобы, я вытащил его из матросского квартала. Мы остановились под фонарем, и я извлек из кармана газету, развернутую на столбце зрелищ.

— Ну-с, теперь, — сказал я, — мы пустимся в разгул. Пьеса Холля Кэйна. «Гамлет» в постоянном театре. Скэтинг. Сара Бернар[1]. Ансамбль «Прекрасные сирены». Я думаю, пожалуй, эти сирены…

Как вы думаете, что сделал этот богатый, здоровый и неглупый человек? Вытянул руки до второго этажа и зевнул на всю улицу.

— Я думаю, я пойду спать, — сказал он. — Как раз мое время. Ничего, спокойный городок этот Сен-Льюис, правда?

— Ясное дело, — сказал я. — С тех пор как через него прошли несколько железных дорог, город фантастически разорился. А компании для постройки в кредит недвижимостей и ярмарка прикончили его. Пожалуй, можно и спать пойти. Погоди, пока ты не увидишь Чикаго. Взять, что ли, завтра же билеты?

— Можно, отчего же, — сказал Солли. — Я думаю, все эти города почти одно и то же.

«Ну, — подумал я, — авось твой мудрый чичероне и руководитель не провалится в Чикаго. Этот Лулу-городок на озере обладает кое-какими учрежденьицами, рассчитанными на то, чтобы провинциалы не ложились в нем спать с петухами…»

Но травяного человека из пампасов разве проймешь? Я его искушал театрами, автомобилями, катаньями по озеру, ужинами с шампанским — всеми этими маленькими изобретениями, которые вышибают из человека простые привычки. Ни черта! С каждым днем Солли становился все мрачнее и мрачнее. Я начал бояться за мое жалованье и понял, что надо идти сразу с козыря. Я сказал ему, что мы поедем в Нью-Йорк, и втолковал ему, что все эти западные города не более чем пригороды в сравнении с великим, обнесенным стенами, городом вертящихся дервишей.

Когда я купил билеты, смотрю — Солли нету. Но я знал его привычки. Через несколько часов я нашел его в седельной лавке. У хозяина были какие-то новые идеи по части подпруг и потников, внушенные опытом канадской конной полиции. Солли был так заинтересован этим, что, казалось, примирился даже с жизнью. Он поместил в этой лавке в седла около девятисот долларов.

С вокзала я телеграфировал в Нью-Йорк знакомому табачнику, чтобы он встретил меня на пароме против Тридцать Шестой улицы и приготовил мне список всех шорников в городе. Я хотел знать, где мне искать Солли, на случай, если он пропадет.

Так вот что случилось в Нью-Йорке. Я говорю сам себе: «Друг Шхирезада, ты должен заняться делом вплотную и устроить, чтоб Багдад печальному султану кислого образа понравился, — иначе тебе петля». И я совершенно не сомневался, что мне удастся.

Я начал так, как вы бы начали кормить голодающего: потихоньку. Я показал ему трамвай на Бродвее и пароходы-паромы. Затем я начал глушить его сенсациями, но всегда имея в рукаве про запас сенсацию еще более сильную.

На третий день к вечеру он выглядел, как пять тысяч приютских детей, опоздавших на пароходную экскурсию. А я менял каждые два часа воротничок и ломал себе голову, что мне сделать, чтоб развеселить этого человека и обеспечить себе мою мзду. Он заснул, глядя на Бруклинский мост. Он смотрел на небоскребы, задирая голову не выше третьего этажа. Три капельдинера еле разбудили его в самом веселом театре во всем городе.

Одну минуту я думал, что я его поймал. Я приколол ему французской булавкой к рукавам сорочки пару манжет, пока он спал, и вечером потащил его в пальмовую клетку в одном из самых больших отелей. Я хотел ему показать «Джонни-поди-сюда» и «Алису-подари-мне-что-нибудь-на-память». Их там была масса. Когда мы рассматривали их, Солли вдруг рассмеялся страшным ржавым смехом — словно кто-то передвигал складную кровать с одним сломанным роликом. Это было в первый раз за две недели, и у меня родилась надежда.

— Это ты правильно, — сказал я. — Недурная выставка открыточек. А?

— Очень мне нужно на них смотреть, на этих жеребят! — сказал Солли. — Я об них и не думал. Я вспомнил, как мы с Джорджем засунули овечьи ножницы Джонсону Лошадиной Голове в его виски. Я хотел бы быть сейчас в Атаскозе.

У меня мороз пробежал по коже.

«Мой ход, — сказал я себе. — И я должен дать ему мат в один ход.»

Я взял с Солли слово, что он будет ждать меня полчаса в кафе, а сам помчался в кебе к Лолабелле Делатур, на квартиру к ней, на Сорок Третьей улице. Я ее хорошо знал. Она пела в хоре в оперетке на Бродвее.

— Джен, — сказал я ей, — у меня здесь друг, человек из Техаса. Он вообще человек как человек, но, понимаешь ли, медведь. Я хотел бы, чтобы ты его немножко встряхнула сегодня после спектакля. Выпить и покататься, понимаешь, — потом в казино и так далее. Идет?

— А мелочишка-то у него есть? — спрашивает Лолабелла.

— Как ты думаешь, привез бы я его сюда из Техаса, если бы у него не было мелочи? Горшки денег у него, полные горшки из-под бобов.

— Притащи его после второго акта, — сказала Лолабелла, — и я проверю его верительные грамоты и текущий счет.

Около десяти часов я веду Солли в уборную к мисс Делатур. Горничная ее впускает нас. Минут через десять входит Лолабелла, прямо со сцены, прямо замечательная в костюме женщины-гренадера, в котором она выходит из рядов и говорит королю: «Добро пожаловать на наш майский парад». Ну, вы понимаете, что она получила роль не за дикцию.

Как только Солли увидел ее, он встал, вышел из уборной и прямо через ход на сцену — на улицу. Я, конечно, за ним. Ведь не Лолабелла должна была заплатить мне жалованье.

— Люк, — сказал Солли, когда я догнал его на улице, — это ужасное недоразумение. Мы, очевидно, попали в ее спальню… я достаточно джентльмен, чтобы сделать все по части извинений. Как ты думаешь, она простит нас когда-нибудь?

— Она, может быть, забудет, — сказал я. — Конечно, это было недоразумение. Ну, пойдем поищем бобов.

Так оно и шло. Вскоре после этого случая Солли еще как-то раз не появился за обедом. Я прижал его к стене. Он признался наконец, что нашел на Третьей авеню какой-то ресторан, где готовят бобы по-техасски. Я заставил его взять меня туда с собой. Как только я переступил порог этого учреждения, я всплеснул руками.

За конторкой сидела молодая особа. Солли представил меня. Потом мы сели, и нам подали бобы.

Да, сэр, за конторкой сидела молодая женщина из того сорта, которым стоит только поднять пальчик — и любой мужчина в нее втюрится. Тут есть такой приемчик, и она его знала. Я видел, как она его пускала в ход. Вид у нее был здоровый, одета она была просто. Волосы у нее были зачесаны со лба назад гладко, — ни локончиков, ни завивки. Вот как она выглядела. Теперь я вам объясню, как они это делают. Простая штука. Когда она хочет забрать в руки мужчину, она устраивает так, что, как только он случайно взглянет на нее, он убеждается, что она смотрит на него. Вот и вся штука…

На следующий вечер мы должны были ехать с Солли на Кони-Айленд[2]. Было восемь. Солли не появлялся. Я вышел и взял извозчика. Я чувствовал, что происходит что-то неладное.

— Мы поедем в ресторан «Опять на родине», на Третьей авеню, — сказал я извозчику, — а если я не найду там, чего ищу, вы поедете по этим седельным лавкам. — И я передал ему список.

— Слушайте, — сказал извозчик, — я как-то ел бифштекс в этом ресторане. Если вы действительно голодны, то лучше заезжайте сначала в седельную лавку.

— Я сыщик, — сказал я, — и никогда не ем. Поворачивайтесь.

Как только я вошел в ресторан, я почувствовал по линиям моей руки, что я должен остерегаться большого краснорожего дурака и что я потеряю крупную сумму денег.

Солли здесь не было. Не было и гладко причесанной кассирши.

Я сел и жду. Через час они подъезжают на извозчике и входят, держась за ручку. Я говорю Солли: «Нельзя ли в уголочек на пару слов?». Он улыбался во весь рот, но это не я вызвал улыбку.

— Она величайшая женщина, которая когда-либо нюхала воздух, — сказал Солли.

— Поздравляю, — сказал я. — Я хотел бы получить мою тысчонку, если можно.

— Послушай, Люк, — сказал он. — Я что-то не вижу, чтобы я блаженствовал под твоим покровительством и руководством. Но я сделаю для тебя все, что могу… все, что могу, — повторил он. — Мы повенчались с мисс Скиннер час назад. Завтра утром мы уезжаем в Техас.

— Великолепно, — сказал я. — Осыпаю вас рисом и желаю тебе быть членом Конгресса. Но не покрывай так густо сантиментами наши деловые отношения, а то их совсем не видать стало из-под любовных чувствий. Как насчет моего гонорара?

— Миссис Милльз, — говорит он, — вступила во владение всей моей наличностью и бумагами, за исключением шести долларов. Я сказал ей, сколько я уговорился с тобой заплатить тебе. Но она говорит, что это безнравственная и незаконная сделка и что она по ней не заплатит ни одного цента. Но я не хочу, чтобы ты был обижен. У меня на ранчо сейчас восемьдесят семь седел, которые я купил во время этой поездки. Когда я приеду, я выберу лучшие шесть седел и пришлю тебе.

— И прислал? — спросил я, когда Лукулл кончил.

— Прислал. Царям ездить на таких седлах. Эти шесть, которые он мне прислал, должно быть, стоили ему три тысячи долларов. Но где рынок для них? Кто их купит, кроме этих раджей и князей из Азии или Африки? Они у меня все переписаны на бумажке. Я знаю каждого чумазого царька и каждого копченого князька от Минданао до Каспийского моря.

— Но ведь между приездом одного и другого проходит много времени? — спросил я.

— Они стали приезжать теперь чаще, — сказал Полк. — Стоит одному из этих черномазых цивилизоваться настолько, чтобы отменить сожжение вдов и перестать сморкаться в свою бороду, как он уже объявляет себя Рузвельтом[3] Востока и едет сюда изучать наши университеты и коктейли. Я продам все седла. Вот смотрите.

Он вытащил из внутреннего кармана туго сложенную газету с обветшавшими и обвалившимися углами и показал мне заметку:

— Прочтите, — сказал мне поставщик королевских дворов.

Заметка гласила следующее:

Сара Бернар (1844-1923) — французская актриса. Прославилась в ролях Маргариты Готье («Дама с камелиями» А. Дюма-сына, 1881) и Гамлета («Гамлет» У. Шекспира, 1899).

Остров близ Нью-Йорка, где сосредоточены балаганы, качели и американские горки.

Теодор Рузвельт (1858-1919) — президент США с 1901 по  1909 г.

Имам — у мусульман: 1) руководитель богослужения в мечети; 2) светский и духовный глава общины.