О. Генри ЧУДО <emphasis>(Из сборника «Сердце Запада»)</emphasis>

На американском конце моста через пограничную реку четверо вооруженных пограничников потели в маленькой хижине, добросовестно следя за ленивой вереницей пешеходов, которые плелись с мексиканской стороны.

Бэд Даусон, хозяин салуна, накануне вечером выбросил из своего заведения некоего Леандра Гарсию; это было последствием явного нарушения кодекса поведения, установленного в салуне Бэда Даусона. Выброшенный Гарсия пробормотал что-то. Из его слов можно было понять, что он обещает в течение двадцати четырех часов явиться опять в салун и с лихвой взыскать за все причиненные ему убытки, а также и отомстить за поношение.

Этот мексиканец славился невероятной хвастливостью и безупречной храбростью, и каждая сторона международной реки уважала его за одно из этих двух качеств. Вместе со свитой подобных ему удальцов Гарсия главным образом посвятил себя спасению пограничных городков от застоя.

В день, назначенный Гарсией для возмездия, на американском берегу должен был состояться съезд скотоводов с боем быков, банкетом и пикником для старожилов. Зная, что Гарсия господин своего слова, и считая необходимым принять все меры к тому, чтобы эти три мирных общественных развлечения прошли благополучно, капитан Мак Налти, начальник местного отряда пограничников, откомандировал своего лейтенанта с тремя рядовыми для охраны конца моста. Пограничники получили инструкцию предотвратить вторжение Гарсии — в одиночку или в сопровождении шайки.

В этот душный послеполуденный час на мосту было мало движения, и пограничники тихо чертыхались и вытирали потные лбы, сидя в своей удобной, но тесноватой штаб-квартире. За целый час никто не прошел через мост, кроме старухи, закутанной в коричневую шаль и черную мантилью; она гнала перед собой осла, нагруженного связками хвороста для продажи. Вслед за этим на улице раздались три выстрела, прозвучавшие в тихом воздухе ясно и четко.

Четверо пограничников быстро вышли из состояния символических фигур, олицетворяющих ленивую негу, и насторожились, но только один из них вскочил на ноги. Остальные трое обратили умоляющие, но безнадежные взгляды на четвертого, который проворно встал и начал застегивать свой патронный пояс. Все трое знали, что лейтенант Боб Бэкли никому не уступит привилегии вмешаться в драку, раз он может это сделать лично.

Ловкий, широкоплечий лейтенант действовал быстро, совершенно не меняя выражения своего гладкого, смуглого меланхолического лица; он быстро просунул ремень пояса в пряжку, оправил жестом красавицы, придающей своему туалету последний штрих, револьверы в кобурах, схватил свой винчестер и кинулся к дверям. Он остановился на секунду, чтобы приказать товарищам не спускать глаз с моста, и помчался по знойной дороге.

Остальные трое вернулись к вынужденному бездействию и предались сетованиям.

— Слыхал я о парнях, — ворчал Бронко Ледерз, — которые обручились с опасностью, но будь я проклят, если Боб Бэкли не вступил с ней в двоеженство.

— Особенность Боба в том, — заметил Малыш из Нуэсеса, — что ему не хватает правильной тренировки. Он не научился бояться. Ну, а человеку необходимо хоть сколько-нибудь бояться, когда он затевает такую передрягу, что ему остается только мечтать о том, чтобы завтра прочесть свое имя в списке живых.

— Бэкли, — вмешался в разговор пограничник № 3, обремененный образованием уроженец Востока, — дерется с таким серьезным видом, что приходится усомниться в непосредственности его порыва. Я не вполне овладел его системой, но он, по-моему, дерется, как Тибальт из «Ромео и Джульетты», — по учебнику арифметики. Иными словами, Бэкли никогда не вступит в драку, не вычислив и не дав противнику форы. Он словно боится, чтобы на его стороне не оказалось хотя малейшее преимущество. Это граничит с безрассудством, когда имеешь дело с конокрадами и головорезами, которые охотно устроят вам засаду ночью или выстрелят вам в спину. В Бэкли слишком много отчаянности… Он всегда готов устроить этакую борьбу горациев с куриациями[1]. В один прекрасный день, боюсь…

— Во всяком случае, — прервал своего ученого товарища Бронко, — Боб самый отчаянный храбрец, какого я встречал на Рио-Браво. Святое седло и уздечка!

Бронко замахнулся своей четырехфунтовой фетровой шляпой на скорпиона, и трое наблюдателей снова погрузились в прежнее безотрадное молчание.

Как хорошо Боб Бэкли скрывал свою тайну, если эти люди, два года сталкивавшиеся плечом к плечу с ним в бесчисленных пограничных стычках, так отзывались о нем, не подозревая даже, что он самый отъявленный трус во всей области Рио-Браво.

Его друзья и враги считали его образцом блестящего мужества. А это была чисто физическая трусость, и Бэкли только отчаянными, мрачными усилиями воли заставлял свое робкое тело совершать чудеса храбрости. Он непрестанно бичевал себя, как монах, изгоняющий плетью навязчивый грех; он бросался с притворной беспечностью в любую опасность, надеясь когда-нибудь избавиться от презренного порока. Но ни одно испытание не приносило ему облегчения, и лицо пограничника, от природы веселое и благодушное, приняло отпечаток мрачной меланхолии. Вся граница восхищалась его подвигами, и его храбрость постоянно прославлялась вокруг лагерных костров долины реки Браво, но душа у него болела. Он один знал это мучительное стеснение в груди, эту сухость во рту, эту слабость в позвоночнике, эту боль натянутых нервов — эти неизменные симптомы его унизительной болезни.

Один из парней его отряда, почти мальчик, бросался в бой, небрежно перекинув ногу на луку седла, пуская дым из торчащей в углу рта папиросы и оглашая воздух воинственными кликами собственного изобретения. Этот симпатичный юноша как-то раз сказал ему: «Бэк, вы идете в бой, словно на похороны… Положим, — прибавил он, — при вашем участии это почти одно и то же».

Совесть у Бэкли была пуританского склада, с кое-какими добавлениями в стиле Дальнего Запада, и он упрямо продолжал подвергать свое непокорное тело всевозможным испытаниям. Поэтому и в этот душный день он решил отправить свое протестующее тело на расследование внезапной тревоги, нарушившей мир и достоинство Штата.

В конце улицы, на расстоянии двух кварталов, находился салун. Здесь Бэкли напал на следы недавнего разгрома. Несколько любопытных толпились у входа, давя каблуками осколки зеркального окна. Внутри салуна Бэкли увидел Бэда Даусона; Бэд, совершенно игнорируя рану в плече, горько плакал о том, что ему приходится объяснять, почему он не уложил на месте «проклятого оборотня». Когда вошел пограничник, Бэд обратился к нему с умоляющим видом: он искал сочувствия разрушительным подвигам, которые он совершил бы, если бы…

— Вы же понимаете, Бэк, я ухлопал бы его в момент, если б у меня хоть мелькнула мысль, что это он. Приходит переодетый женщиной — и вдруг — бац! — выстрел. Я даже не взялся за револьвер; я думал, что это, наверное, Бетти из Чиуавы или миссис Этуотер. Мне и в голову не пришло, что это сам проклятый Гарсия, пока…

— Гарсия! — воскликнул Бэкли. — Да как он сюда пробрался?

Бэд взял пограничника за руку и подвел его к боковой двери. Здесь стоял терпеливый серый ослик, нагруженный хворостом, и щипал траву вдоль канавы. На земле валялись черная шаль и широкое коричневое платье.

— Он вырядился в эти штуки, — сказал Бэд, все еще сопротивляясь попыткам окружающих перевязать его рану. — Я думал, что это женщина, пока он не завопил и не выстрелил. Он удрал через эту боковую улицу, — сказал Бэд. — Он был один, и он будет здесь скрываться до самой ночи, пока подоспеет его шайка. Вы, наверное, найдете его в мексиканском квартале за станцией. Там у него есть любовница — Панча Салес.

— Как он был вооружен? — спросил Бэкли.

— Два револьвера с перламутровыми рукоятками и нож.

— Поберегите-ка это, Билли, — сказал пограничник, передавая бартендеру свой винчестер.

Это было, конечно, донкихотство, но такова уж была манера Боба Бэкли. Другой на его месте, даже куда более храбрый, взял бы с собой полицейский отряд, но Бэкли придерживался правила отказываться от всяких предварительных преимуществ.

Мексиканец оставил за собой ряд закрытых дверей и пустую улицу. Но теперь люди начали выползать из своих убежищ, притворяясь, будто они не подозревали о случившемся. Некоторые граждане, знавшие пограничника, охотно указали ему, в каком направлении скрылся Гарсия.

Когда Бэкли быстро шел по дороге, он уже чувствовал, как у него судорожно сжимается горло, как холодный пот проступает под краями его шляпы, а сердце его — о, ужас! — по-прежнему постыдно катится все ниже и ниже.

Утренний поезд из Мексики в этот день опоздал на три часа и, таким образом, потерял связь со скорым американским поездом на другом берегу реки.

Пассажиры, направлявшиеся в Los Unidos (Соединенные Штаты), ворчливо искали развлечений в маленьком шумном ублюдочном городишке. Они ворчали, потому что через два дня в Сан-Антонио должны были начаться большая ярмарка и бега, а они знали, что ни один поезд не придет им на выручку до утра. Не забывайте, что Сан-Антонио был в те времена ступицей колеса фортуны, а его спицы назывались скотом, шерстью, игрой и фаоном, беговыми рысаками и озоном. В те времена ковбои играли на тротуарах в орлянку двадцатидолларовыми золотыми, и джентльмены подпирали свою веру в счастливую карту столбиками монет, высота которых ограничивалась только вмешательством закона тяготения. Поэтому сюда съезжались и сеятели, и жнецы, — те, кто разбрасывал доллары, и те, кто собирал их. Особенно же спешили в Сан-Антонио содержатели общественных развлечений. Два «величайших в мире» балагана уже прибыли туда, а дюжина менее значительных находились в пути.

На запасном пути, за жалкой маленькой станцией, стоял частный вагон, оставленный здесь в это утро опоздавшим мексиканским поездом и обреченный бесславно ожидать — в незавидной обстановке — соединения с завтрашним американским скорым.

Этот вагон был когда-то обыкновенным пассажирским вагоном, но даже те, которые сиживали в нем, ни за что не узнали бы его в этом превращении. Краска, позолота и определенные признаки домашнего уюта не позволяли даже заподозрить, что этот вагон находился когда-либо в общественном пользовании. Белоснежные кружевные занавески прикрывали его окна. Над передней платформой его развевался в раскаленном воздухе мексиканский флаг, а на задней торчал на флагштоке американский. Дымящаяся печная труба, свидетельствовавшая о кулинарных удобствах, еще усиливала общее впечатление интимности и уюта, которое производил этот вагон.

Рассматривая пышно изукрашенные стены вагона, глаз зрителя останавливался с наибольшим интересом на имени, которое было начертано во всю длину его стен золотыми и голубыми буквами; это было только одно имя, без фамилии — смелая привилегия королей и гениев. В данном случае высокомерная надпись имела двойное оправдание, ибо это был вагон «Альвариты, Королевы Змеиного Племени».

Ее вагон возвратился из триумфального турне по главным мексиканским городам, а теперь направлялся в Сан-Антонио, где Альварита, согласно выпущенным там широковещательным афишам, должна была демонстрировать свою «изумительную и бесстрашную власть над смертоносными, ядовитыми змеями», когда они извиваются и шипят, к ужасу тысяч онемевших и дрожащих зрителей.

Сто градусов в тени[2] заставили вымереть всю округу. Эта часть города была пестрой окраиной; ее жители были накипью пяти народностей; ее архитектуру составляли палатки, тростниковые хижины и домики из глины; ее развлечения ограничивались концертами шарманщиков да грубыми шутками над случайно попадавшими сюда приезжими. За этим недостойным придатком старого города поднималась густая масса деревьев, заполнявших и переросших небольшой овраг. Между ними пробивался ручеек, который исчезал в крутом страшном ущелье Рио-Браво.

Беспомощный образ Королевы Змеиного Племени должен был остаться на несколько часов в этом жалком месте.

Входная дверь была открыта. Передняя часть вагона была отделена портьерой и превращена в небольшую приемную. Здесь сидели восхищенные и доброжелательные репортеры, претворяя музыку болтовни сеньориты Альвариты в изысканный стиль прессы. На стене висел портрет Авраама Линкольна; в другом месте красовалась группа школьниц, разместившаяся на ступенях каменной лестницы; третья картина, изображавшая пасхальные лилии, была вставлена в кроваво-красную раму. На полу был разостлан изящный ковер. На хрупкой подставке стоял кувшин, покрытый холодной испариной, и стакан. В тростниковом кресле-качалке развалилась Альварита и читала газету.

Испанка, — сказали бы вы, — из Андалузии или, скорее, из страны басков[3]; сочетание тьмы и огня, подобное брильянту. Волосы — оттенка пурпурного винограда, если на него осмотреть в полночь. Глаза — продолговатые, темные и тревожащие беззастенчивой прямотой взгляда. Гордое, смелое лицо с оттенком милой дерзости, придающей ему больше жизни. Чтобы окончательно убедиться в силе ее чар, стоило только взглянуть на груду зеленых, желтых и белых афиш, нагроможденных в углу. Вы увидели бы на них недостойное изображение сеньориты в ее профессиональных костюме и позе. Она смотрит на вас, неотразимая в черных кружевах и желтых лентах; синие змеи спиралями обвиваются вокруг ее обнаженных рук; а Куку, огромный одиннадцатифутовый азиатский пифон[4], два раза охватил кольцом ее талию и один раз шею, придвинув к ее головке свою чудовищную голову.

Чья-то рука отдернула завесу, разделявшую вагон на две части, и из-за нее выглянула поблекшая женщина средних лет с ножом и полуочищенной картофелиной в руках.

— Альвира, ты очень занята? — спросила женщина.

— Я читаю газету из нашего города, мама. Что ты скажешь? Эта бледная белобрысая Матильда Прайс получила больше всего голосов на конкурсе красавиц в Галлиполисе[5].

— Ну, если бы ты была дома, Альвира, это ей не удалось бы. Дай бог, чтобы мы вернулись туда до конца осени. Надоело мне шататься по свету, изображая из себя мексиканцев и устраивая представления со змеями. Но я не то хотела сказать. Эта огромная змея опять уползла. Я обыскала весь вагон и не могла ее найти. Она, верно, уже час как исчезла. Мне помнится, что я слышала какое-то шуршание по полу, но я думала, что это ты.

— Черт побери этого старого негодяя! — воскликнула Королева и швырнула газету. — Он уже в третий раз убегает. Джордж никогда не прикрепит как следует крышку его ящика. Я уверена, что он боится Куку. Теперь мне придется охотиться за ним.

— Поторопись, чтобы его не убили как-нибудь.

Королева блеснула зубами в ослепительно насмешливой улыбке:

— Этого бояться нечего. Когда они видят Куку на улице, они удирают во все лопатки и принимают потом бром. Между нами и рекой пробегает ручеек, а этот старый бродяга готов отдать свою шкуру за глоток свежей воды. Я, наверное, найду его там.

Через несколько минут Альварита вышла на переднюю площадку, вполне готовая к поискам. Ее красивая черная юбка была сшита по самой последней моде. Ее белоснежная блузка радовала глаз в этой солнечной пустыне, как свежий и прохладный оазис. Мужская соломенная шляпа крепко сидела на ее густых, закрученных узлом волосах.

Под ее невозмутимым круглым дерзким подбородком был кокетливо подвязан вокруг высокого крахмального воротника мужской галстук. Она держала белый шелковый зонтик, обшитый настоящими пожелтевшими кружевами.

Родиной ее костюма можно было признать и Галлиполис, но глаза ее упорно говорили о Севилье или Вальядолиде:[6] кастаньеты, балконы, мантильи, серенады, засады, эскапады — все это заключалось в их темной бездне.

— Ты не боишься выходить одна, Альвира? — тревожно спросила королева-мать. — Тут так много хулиганов. Не лучше ли?..

— Я еще никогда ничего не боялась, мама. В особенности людей, и особенно мужчин. Не беспокойся! Я вернусь, как только найду этого беглого бродягу.

На голой земле у железнодорожной колеи лежал густой слой пыли. Опытный глаз Альвариты скоро различил зубчатый след сбежавшего пифона. Он вел через станционный участок вниз по маленькой улице по направлению к оврагу, как она и предсказывала. Тишина и полное отсутствие возбуждения во всей окрестности позволяли надеяться, что местные жители не подозревали, какой страшный гость прошел по их дорогам… Жара загнала их в дома, откуда по временам доносились пронзительный смех или удручающий визг истязуемого рояля. Несколько мексиканских ребятишек, которые возились в тени, оторвались от своей игры и уставились на проходившую мимо Альвариту, застывшие, онемевшие, словно глиняные идолы. Кое-где из дверей выглядывала женщина и замирала на месте, остолбенев при виде белого зонтика.

Сто шагов — и Альварита вышла за черту города; показались разбросанные кустарники, а за ними гордая роща, осенявшая миниатюрное ущелье. По оврагу извивался маленький светлый ручеек. Это напоминало парк, с некоторым оттенком городской идиллии, подчеркнутой газетной бумагой и коробками из-под консервов, разбросанными здесь любителями пикников. Вниз и вверх вдоль этого ручейка блуждала веселая безмятежная Альварита. Один раз она заметила след продвижения вероломного пресмыкающегося на полосе мелкого песка.

Живая вода должна была привлечь его; он, наверное, находился где-нибудь поблизости.

Альварита была так уверена в его близком соседстве, что уселась отдохнуть на ветку большой лианы, которая спускалась с гигантского речного вяза. Чтобы добраться туда, ей пришлось подняться от тропинки по крутому неровному откосу, и она устала. Вокруг нее рос густой и высокий кустарник. Поздно расцветшее ратановое дерево распространяло сладкий навязчивый аромат. На дне оврага шелестел ласкающий ветерок, насыщенный меланхоличным запахом опавших, увядающих листьев. Альварита сняла шляпу и, распустив тяжелый узел волос, начала медленно заплетать их в две длинные темные косы.

Из темной глубины густой заросли кустов бессмертника на нее жарко смотрели два маленьких глаза, блестящих как драгоценные камни. Там лежал, свернувшись кольцом, Куку, огромный пифон — Куку Великолепный, с плоской мордой, изогнутыми губами, с одиннадцатифутовым телом, покрытый изящной и блестяще испещренной чешуей. Пифон смотрел на свою повелительницу, не выдавая своего присутствия ни звуком, ни движением.

Блестящий бродяга, может быть, предчувствовал близкий плен, но он надеялся продлить под прикрытием листвы свое восхитительное приключение. Как приятно было после душного и пыльного вагона лежать здесь, нюхая свежую воду и чувствуя всем телом приятную шероховатость земли и камней. Скоро, очень скоро Королева разыщет его, и он, беспомощный, как червь, в ее смелых руках, будет снова водворен в темный ящик в тесном доме, который двигается на колесах.

Альварита вдруг услыхала, что где-то внизу заскрипел гравий. Повернув голову, она увидела крупного, загорелого мексиканца с наглым и злобным выражением лица, который созерцал ее тупым, зловещим взглядом.

— Что вам угодно? — спросила она так резко, как только позволяли ей пять шпилек, которые она держала во рту. Оглядев его со спокойным презрением, она продолжала заплетать волосы. Мексиканец продолжал смотреть на нее и улыбался, показывая белые неровные зубы.

— Я вас не трону, сеньорита, — сказал он.

— Еще бы вы меня тронули! — ответила Королева, откидывая только что заплетенную тяжелую косу. — Но не лучше ли вам убраться прочь?

— Я не трону вас, нет. Но, может быть, я возьму у вас один маленький beso — поцелуй, кажется, это называется по-вашему?

Человек снова улыбнулся и ступил ногой на откос. Альварита быстро нагнулась и подняла камень величиной с кокосовый орех.

— Ну, живей, — решительно приказала она, — эй, вы, там, черномазый!

Краска обиды проступила сквозь смуглую кожу мексиканца.

— Я гидальго! — прорычал он, оскалив клыки. — Я вам не негр. Dabla bonita! Вы мне за это ответите!

Он сделал два шага вперед по откосу, но камень, брошенный далеко не слабой рукой, ударил его прямо в грудь. Он отскочил назад к тропинке, сделал полуоборот и увидел нечто, сразу изгнавшее из его головы все мысли о девушке. По тропинке, на расстоянии двадцати шагов, шел человек с вьющимися рыжими волосами и меланхоличным, загорелым, гладко выбритым лицом.

У мексиканца вокруг талии надет был пояс с двумя пустыми кобурами. Он вынул из них револьверы — может быть, в домике красотки Панчи — и забыл о них, когда появление еще более прекрасной Альвариты увлекло его вслед за ней. Теперь рука его инстинктивно потянулась к кобурам, но, не найдя оружия, он растопырил пальцы красноречивым, беспомощным, умоляющим латинским жестом и замер на месте как скала.

Поняв его затруднение, человек с рыжими волосами отстегнул свой пояс с двумя револьверами, бросил его на землю и продолжал идти вперед.

— Великолепно! — прошептала Альварита, сверкнув глазами.

Когда Боб Бэкли, согласно безумному кодексу мужества, который его щекотливая совесть навязала его робким нервам, бросил свои револьверы и двинулся на врага безоружный, его снова охватило старое неизбежное чувство подлого страха. Дыхание со свистом вырывалось у него через стиснутые ноздри. Ноги казались ему налитыми свинцом. Во рту чувствовалась сухость. Налившееся кровью сердце, ударяя о ребра, причиняло им боль. Жаркий июльский день превратился для него в сырой ноябрь. Но он все же шел вперед, подстрекаемый повелительной гордостью, напрягавшей все свои силы в борьбе со слабой плотью.

Расстояние между обоими мужчинами медленно уменьшалось. Мексиканец стоял в неподвижном ожидании. Когда их разделяли всего каких-нибудь пять шагов, откуда-то сверху к ногам пограничника скатился дождь оторвавшихся камешков. Он поднял глаза кверху с инстинктивной опаской. Пара черных глаз, блестящих и мягких, огненных и нежных, встретились с его взглядом и приковали его к себе. Самое трусливое и самое храброе сердце во всей области Рио-Браво обменялись молчаливым, непередаваемым приветствием. Альварита, все еще сидевшая на своей лиане, наклонилась вперед над высоким кустарником. Она прижала руку к груди. Одна длинная темная коса повисла, перекинувшись через ее плечо. Ее губы были полуоткрыты; ее лицо пылало удивлением, великим удивлением. Ее глаза не отрывались от глаз Бэкли. Пусть никто не спрашивает и не пытается объяснить, под каким неуловимым влиянием совершилось чудо. Подобно тому как сверкнувшая молния уравновешивает электрический заряд двух облаков, этот обмен взглядов придал мужчине недостающее ему мужество, а девушка, лишившись своего мужества, получила взамен этой потери избыток женственной прелести.

Мексиканец, вдруг пробудившись, скинул с себя апатию и быстро вытащил из-за голенища длинный нож. Бэкли швырнул в сторону свою шляпу и громко рассмеялся, как веселый школьник, затеявший занятную проделку. Затем он быстро бросился вперед с пустыми руками.

Стычка окончилась так быстро, что воинственный экстаз пограничника сменился разочарованием. Вместо того чтобы нанести традиционный удар снизу вверх, мексиканец сделал ножом прямой выпад. Бэкли воспользовался этим сомнительным шансом и ловко и крепко схватил мексиканца за руку у запястья. Затем он нанес ему добрый англо-саксонский удар в нижнюю челюсть, столь роковой для лишенных кулаков латинян, — и Гарсия растянулся на земле, уткнувшись головой в куст кактуса. Пограничник снова взглянул на Королеву Змей.

Альварита спустилась к тропинке.

— Я очень рад. Что подоспел вовремя, — сказал пограничник.

— Он… он… так испугал меня, — лепетала Альварита.

Они не слыхали протяжного тихого шипения пифона под кустами.

Подлейшая из тварей, вероятно, выражала этим, какой униженной она себя чувствует. Как! Она столько времени подчинялась этой повелительнице? Эта дрожащая и краснеющая девица казалась ей такой сильной, могущественной и страшной?

Затем на место происшествия прискакали гражданские власти, и пограничник передал им распростертого нарушителя мира; они увезли его с собой, перекинув его, как мешок, через седло одной из лошадей. Но Бэкли и Альварита замешкались.

Они пошли медленно-медленно. Пограничник подобрал свой пояс. Она с милой застенчивостью попросила разрешения потрогать большой револьвер сорок пятого калибра; при этом она испускала слабые «охи» и «ахи», вызванные новорожденной восхитительной робостью.

В овраге начинало темнеть. За его границей — там, где он переходил в речной обрыв, они видели внешний мир, залитый угасающим блеском заката.

Раздался крик — пронзительный, испуганный крик Альвариты. Она отпрянула назад, и Бэкли поспешно защитил ее, обняв ее рукой. Какой чудовищный ужас так омрачил конец царствования когда-то неустрашимой Королевы?

По тропинке ползла гусеница — отвратительная, волосатая гусеница в два дюйма длины

Поистине, Куку, ты отомщен. Так отреклась от престола Королева Змеиного Племени.