О. Генри ОТРЕЧЕНИЕ <emphasis>(Из сборника «Сердце Запада»)</emphasis>

Бродяга Кудряш двинулся было бочком к стойке с бесплатной закуской, но, поймав мимолетный взгляд буфетчика, остановился и постарался принять вид состоятельного человека, который только что пообедал у Мангера и поджидает теперь приятеля, обещавшего заехать за ним на своем моторе. Артистические способности Кудряша были на высоте задачи, но внешние данные у него подгуляли.

Буфетчик будто бы невзначай обошел вокруг стойки; глаза у него были подняты кверху, словно он обдумывал сложную задачу из области оштукатуривания потолков; но вдруг он так неожиданно накинулся на Кудряша, что бродяга не успел даже пробормотать оправдания. Неотразимо, но так хладнокровно, что казалось, будто он делает это совершенно бессознательно, виночерпий толкнул Кудряша к вращающейся двери и, с окрашенной почти грустью небрежностью, выбросил его пинком ноги на улицу. Такова практика буфетчиков на Юго-Западе.

Кудряш не торопясь вылез из канавы. Он не чувствовал злобы или вражды к человеку, изгнавшему его из бара. Пятнадцать лет бродяжничества (из двадцати двух лет жизни) закалили его дух. Копья и стрелы злокозненной судьбы вообще-то притуплялись, ударяясь о стальной панцирь его гордости, но обиды и оскорбления со стороны буфетчиков Кудряш переносил с особой кротостью. Они были его естественными врагами, а когда (это бывало) они становились его друзьями, это было вопреки законам природы. Приходилось действовать на авось. Но Кудряш еще не научился понимать этих флегматических, томных буфетчиков Юго-Запада, которые обладали графскими манерами, и, если им не нравилось ваше присутствие в баре, они выставляли вас с молчаливой быстротой шахматного автомата, выбрасывающего вперед пешку.

Кудряш простоял несколько минут на узкой, проросшей мескитной травой улице. Сан-Антонио смущал и беспокоил его.

Он уже три дня был гостем этого города; он высадился здесь из товарного поезда, потому что мексиканец Джонни наговорил ему в де-Муане чудес о Сан-Антонио: он уверял его, что в Сан-Антонио бродяг бесплатно кормят манной небесной, да чуть ли еще не со сливками и сахаром.

Поначалу Кудряш нашел, что Джонни был отчасти прав. Здесь, действительно, царило гостеприимство, беспечное, щедрое и беспорядочное. Но сам город тяготил Кудряша, привыкшего к шумным, деловым и благоустроенным городам Севера и Востока. Здесь ему, нередко правда, бросали целый доллар, но зато здесь слишком часто сопровождали этот доллар добродушным пинком. Один раз банда развеселившихся ковбоев накинула на него лассо и тащила его по черной земле, пока его костюм не пришел в такое состояние, что его не принял бы под свое покровительство ни один приличный тряпичник. Извилистые, пересекающиеся, никуда не приводящие улицы этого города озадачивали его. Кроме того, здесь была речонка, изогнутая, как ухват, которая ползла по самой середине города и была пересечена чуть ли не сотней маленьких мостов; эти мосты были настолько похожи друг на друга, что это действовало Кудряшу на нервы. А у последнего буфетчика башмаки были, видно, номер девятый.

Бар стоял на углу. Было восемь часов вечера. Прохожие, шедшие домой и из дому, толкали Кудряша, остановившегося на узком каменном тротуаре. Между зданиями налево открывалась расщелина, также претендовавшая на звание проезжей улицы. На ней было темно, за исключением одного огонька. Там, где был свет, несомненно, были и человеческие существа, а там, где в Сан-Антонио находились после наступления ночи человеческие существа, можно было надеяться на закуску, а уж на выпивку — без всякого сомнения. Поэтому Кудряш устремился на огонек.

Иллюминация эта исходила из кафе Швегеля. На тротуаре перед ним Кудряш подобрал старый конверт. Может быть, в нем лежит чек на миллион долларов? Конверт оказался пустым. Но бродяга прочел адрес: «Мистеру Отто Швегелю», название города и штата. На штемпеле. стояло: «Детройт».

Кудряш вошел в кафе, и теперь, при свете, можно было видеть, что долгие годы бродяжничества наложили на него свою печать. Ему была чужда опрятность, свойственная расчетливому и ловкому профессиональному бродяге. Его гардероб состоял из отбросов полдюжины стилей и эпох. Его башмаки были продуктом совокупных усилий двух сапожных фабрик. При виде Кудряша вам смутно вспоминались мумии, восковые фигуры, беженцы и люди, потерпевшие крушение и выброшенные на необитаемый остров. Его лицо заросло почти до самых глаз курчавой каштановой бородой, которую он подрезывал перочинным ножом. Эта борода и заслужила ему его прозвище, а светло-голубые глаза, выражавшие угрюмую злобу, страх, лукавство, наглость и угодливость, свидетельствовали о гнете, давившем на его душу.

Заведение Швегеля было небольшое, и в его атмосфере боролись за преобладание запахи мясных блюд и спиртных напитков. Свинина и тушеная капуста состязались с водородом и кислородом. За стойкой орудовал Швегель с помощником, поры у которого, очевидно, не были закупорены. К пиву здесь подавали горячие венские сосиски с тушеной капустой.

Кудряш продвинулся к самому краю стойки, хрипло закашлялся и сообщил Швегелю, что он безработный столяр из Детройта.

Это был удар столь же верный, как и расчет на то, что за днем последует ночь. За этим заявлением последовали бокал пива и закуска.

— Вы, может быть, знавали в Детройте Генриха Штрауса? — спросил Швегель.

— Знал ли я Генриха Штрауса? — с чувством сказал Кудряш. — Поверьте, хозяин, я хотел бы теперь иметь столько долларов, сколько робберов мы сыграли с Гейни. Каждое воскресенье вечером уж обязательно.

Перед дипломатом появились еще кружка пива и тарелка дымящейся пищи, а затем Кудряш, знавший в точности до одной рюмки виски, до каких пределов можно позволить себе играть на доверии, снова выбрался на неуютную улицу.

Теперь он начал замечать все неудобства этого каменного южного города. Здесь не было ни уличного веселья, ни блеска, ни музыки, доставлявших развлечение даже беднейшим на Севере. Здесь, несмотря на ранний час, мрачные каменные дома были заперты и завешены, чтоб в них не проникала ночная сырость. Улицы были только трещинами, по которым струились серые клубы речного тумана. Кудряш, проходя мимо, слышал сквозь занавешенные окна звуки смеха, звяканье монет и фишек и музыку, доносившиеся из каждой трещины в дереве и камне. Но все эти развлечения носили эгоистический характер; для Сан-Антонио пора общественных увеселений еще не наступила.

Наконец Кудряш, обогнув в своих блужданиях острый угол другой затерянной улицы, наткнулся на веселящуюся компанию ковбоев, которые пировали на открытом воздухе перед какой-то древней деревянной гостиницей. Один из этих молодцов, только что предложивший товарищам поход к стойке, втолкнул и Кудряша в салун, вместе с остальным стадом, как приблудшего козла. Короли мяса и шерсти приветствовали Кудряша как новое открытие в животном мире и шумно старались сохранить этот любопытный экземпляр в алкогольном растворе своих любезностей и комплиментов.

Через час Кудряш вышел, шатаясь, из салуна: он был изгнан своими вероломными приятелями, интерес которых к нему остыл так же быстро, как и возник. Кудряш был по горло набит алкогольным топливом и пищей, и его теперь тревожил только вопрос о ночлеге.

Полил мелкий, холодный техасский дождь — бесконечное, ленивое, непрерывное падение капель, нагоняющее тоску на людей и поднимающее пар с нагретых камней улиц и домов. Так приходят с северным ветром нежная весна и приветливая осень, сопровождаемые ледяными приветствиями и прощаниями наступающей или уходящей зимы.

Кудряш последовал за своим носом по первой извилистой улице, в которую его завели невменяемые ноги. В самом конце ее, у берега реки, он заметил открытые ворота в каменной стене. Внутри виднелись костры и ряд низких деревянных навесов, прилаженных к трем сторонам стены. Он вошел в ворота. Под навесами несколько лошадей жевали овес и зерно. Крутом стояло много фургонов и телег с упряжью, небрежно брошенной на оглобли и ваги. Кудряш сообразил, что это постоялый двор того типа, который устраивается городскими торговцами для их загородных друзей и клиентов. Кругом не было ни души. Возницы этих фургонов, вероятно, рассеялись по городу, а ушедшие последними, торопясь оказать покровительство городским увеселительным уголкам, забыли закрыть огромные деревянные ворота.

Кудряш снова удовлетворил свой голод удава и жажду верблюда и пришел в настроение и состояние, мало располагавшие к исследованиям. Зигзагами он проложил себе путь к первому же фургону, который он разглядел в полумраке, царившем под навесом. Это был парный фургон с крышей из белого брезента. Фургон был до половины наполнен беспорядочно разбросанными грудами мешков с шерстью, двумя или тремя большими свертками серых одеял и множеством тюков, узлов и ящиков. Сознательный взгляд сразу сообразил бы, что этот груз предназначен для какого-нибудь ранчо и должен завтра отправиться в какую-нибудь дальнюю гасиенду[1]. Но для одурманенных мозгов Кудряша груз этот представлял только теплое гнездо и мягкое ложе, — защиту от холодной ночной сырости. После нескольких неудачных попыток Кудряш настолько преодолел силу земного притяжения, что перелез наконец через колесо. Стоило только перелезть, и он упал на такую удобную и теплую постель, какой ему не попадалось за долгое время.

Тут он инстинктивно превратился в роющее животное; как степная собака, роющая себе нору, он пробил себе дорогу среди мешков и одеял и укрылся от холода так же уютно и безопасно, как медведь в своей берлоге. В течение трех ночей сон посещал Кудряша только случайными и холодными дозами. Зато теперь, когда Морфей[2] удостоил его настоящим визитом, Кудряш так вцепился в этого мифологического джентльмена, что приходится удивляться, как еще кому-нибудь в мире удалось заснуть в эту ночь хоть на минуту.

Шесть ковбоев из ранчо Сиболо дожидались у дверей кладовой. Их кони тут же щипали траву, привязанные на техасский манер, то есть совсем не привязанные. Их поводья просто бросили на землю, что является более верным способом удержать их (такова сила привычки и воображения), чем если бы они были привязаны полудюймовой веревкой к вековому дубу.

Ковбои бродили вокруг, держа в руках коричневую папиросную бумагу, и тихо, но непрерывно проклинали Сама Ревелля, кладовщика. Сам стоял в дверях, пощелкивая красными резиновыми застежками на рукавах своей розовой сорочки и нежно поглядывая на единственную пару желтых ботинок, какую можно было увидеть здесь в области радиусом в сорок миль. Он совершил серьезное преступление, и душа его теперь раскалывалась между смиренным раскаянием и восторгом перед красотой своего облачения. Он допустил, чтобы запас «курительного» истощился на ранчо.

— Я был уверен, ребята, что под прилавком лежит еще один ящик табаку, — объяснил он, — но оказалось, что это патроны.

— Можешь быть уверен, что ты дурак, — сказал Поки Роджерс, загонщик из Ларго-Верде. — Следовало бы угостить тебя нагайкой по башке. Я приехал за девять миль за табаком; прямо неестественно и неприлично, что тебе позволяют жить на свете.

— Ребята курили смесь из табачной пыли и сушеных мескитных листьев, когда я уехал, — вздохнул Тейлор Мустанг, объездчик из лагеря «у Трех Вязов». — Они будут ждать меня к девяти. Будут сидеть с бумагой, приготовленной, чтобы скрутить перед сном настоящую папиросу, и мне придется им сказать, что этот красноглазый, бараньеголовый, желтоногий собачий сын Сам Ревелль не имеет табаку в кладовой!

Грегорио Фалкон, мексиканский вакеро[3] и лучший метатель лассо в Сиболо, откинул назад тяжелую соломенную, вышитую серебром шляпу, покрывавшую чащу его черных как смоль кудрей, и пошарил на дне карманов, надеясь обрести хоть несколько крошек драгоценного зелья.

— О, дон Самюэль, — сказал он с упреком, но все же сохраняя кастильские манеры, — извините меня, пожалуйста. Говорят, будто самые маленькие sesos… как это у вас называется… да, мозги… у кроликов и овец. О, не верьте этому, дон Самюэль, извините меня, пожалуйста. Я думаю, что люди, которые не имеют курительного табаку на складе… Вы уж меня извините.

— Да ну вас, ребята! Будет вам пережевывать жвачку! — сказал невозмутимый Сам, наклоняясь, чтобы протереть носки своих башмаков красно-желтым платком. — Я поручил Рензи привезти табаку, когда он во вторник уезжал в Сан-Антонио. Панчо вчера приехал на его верховой лошади, и Рензи сам приведет фургон. Груз там небольшой — мешки для шерсти, одеяла, гвозди и персики-консервы, и еще кое-что, чего нам не хватало. Я рассчитываю, что Рензи наверняка приедет сегодня. Он встает с петухами, гонит лошадей, как черт, и должен быть здесь вскоре после заката.

— Какие у него лошади? — спросил Тейлор Мустанг с искрой надежды в голосе.

— Серые из шарабана, — сказал Сам.

— Ну, так я еще немного подожду, — сказал объездчик. — Эти жеребцы прямо глотают дорогу. А пока открой-ка мне жестянку ренклодов, Сам, в ожидании лучшего.

— А мне открой желтую сливу, — приказал Поки Роджерс. — Я тоже подожду.

Лишенные табаку, ковбои расселись поудобнее на ступеньках кладовой. Сам внутри отбивал топориком крышки с коробок с фруктовыми консервами.

Кладовая, большое белое деревянное строение, вроде амбара, стояла в пятидесяти шагах от дома. За ним начинались корали[4] для лошадей, а дальше стояли сараи для шерсти и заросшие кустарником загоны для стрижки овец. Недалеко от кладовой были крытые соломой хижины мексиканцев, вассалов Сиболо.

Дом ранчо состоял из четырех больших комнат с оштукатуренными стенами из адобы и деревянной пристройки в две комнаты. Его окружала «галерея» футов в двадцать ширины. Дом был выстроен в роще из громадных каменных дубов и вязов на берегу озера — длинного, не очень широкого, но чрезвычайно глубокого озера, в котором с наступлением ночи выплывали на поверхность огромные щуки и ныряли, шумя, как гиппопотамы, наслаждаясь купанием. С деревьев свисал гирляндами и массивными серьгами меланхолический серый южный мох. Вообще усадьба Сиболо скорее напоминала Юг, чем Запад. Она имела такой вид, будто старый Трусделль Индеец перенес ее сюда с равнин Миссисипи, когда он прибыл в Техас в 1855 году с ружьем под мышкой.

Но, хотя Трусделль и не принес с собой в Техас своего отчего дома, он захватил сюда нечто из фамильного наследства, что прочнее кирпича и камня. Он принес с собой фамильную распрю Трусделлей и Куртисов. А когда один из Куртисов купил ранчо де лос Ольмос, в шестнадцати милях от Сиболо, в кактусовых зарослях и чапарале Юго-Запада началось оживленное время. В эти дни Трусделль очищал заросли от волков, диких кошек и мексиканских львов, и пара Куртисов пала жертвами его ружья. Но и Трусделль Индеец похоронил на берегу Сибольского озера своего брата, в которого всадил пулю один из Куртисов.

Затем индейцы из Кайовы сделали свой последний набег на ранчо, расположенное между Фрио и Рио-Гранде, и Трусделль во главе своих пограничников истребил их до последнего храбреца и этим заслужил свое прозвище. Вслед за тем пришло благосостояние в виде растущих стад и расширяющихся земель. И наконец наступили дни старости и горечи, когда он, со своей огромной гривой волос, белой, как цветы испанского кинжала, и хищными бледно-голубыми глазами, сидел в тенистой галерее Сибольского ранчо, рыча, как убитые им пумы.

Старость была для него не страшна, и не она отравила его жизнь горьким привкусом. Чаша, которую ему приходилось испить, состояла в том, что его единственный сын, Рейсом, хотел жениться на Куртис, последней юной представительнице враждебного рода.

Некоторое время около кладовой слышалось только звяканье оловянных ложек, булькание фруктового сока в горле ковбоев, топот пасущихся коней, да протяжная грустная песенка Сама, в двадцатый раз самодовольно приглаживавшего щеткой перед потрескавшимся зеркалом свои непокорные каштановые волосы.

С крыльца кладовой открывался вид на неровный покатый склон прерии к югу, с пятнами бледно-зеленых волнистых мескитовых зарослей по низинам и с почти черными массами низкого кустарника чапараля на холмах. По мескитовым равнинам вилась дорога к ранчо, соединявшаяся через пять миль со старым правительственным трактом, который вел в Сан-Антонио. Солнце стояло так низко, что самое незначительное возвышение бросало свою серую тень на целые мили в золотисто-зеленое море солнечного света.

В этот вечер слух был острее зрения. Мексиканец поднял загорелый палец, чтоб остановить царапанье жести по жести.

— Один фургон, — сказал он, — переезжает через ручей Кондо. Я слышу шум колес. Очень скалистое место Кондо.

— У вас хороший слух, Грегорио, — сказал Тейлор Мустанг, — я ничего не слышу, кроме чириканья птиц в кустах и ветерка, который бесчинствует на мирной долине.

Через десять минут Тейлор сказал:

— Я вижу пыль от фургона прямо на горизонте.

— У вас очень хорошее зрение, сеньор, — сказал, улыбаясь, Грегорио.

На расстоянии двух миль виднелось маленькое облако, застилавшее зеленую рябь мескитных лужаек. Минут через двадцать послышался звон лошадиных копыт, и еще через пять минут серые жеребцы вынырнули из чащи, фыркая в ожидании овса и таща за собой, как игрушку, легкий фургон.

Из мексиканских хижин раздался крик: «Едет! Едет!» Четверо мексиканских парней кинулись распрягать серых. Ковбои издали вопль приветствия и восторга.

Рене Трусделль бросил вожжи на землю и засмеялся.

— В фургоне, ребята, — сказал он. — Я знаю, чего вы ждете. Если Сам еще раз допустит, чтобы вышел весь табак, мы расстреляем его желтые башмаки. Я привез два ящика. Достаньте их и валяйте. Я знаю, что вы все жаждете покурить.

Когда Рене добрался до сухих мест, он снял с рамы полог фургона и прикрыл им груз. Теперь шесть пар нетерпеливых рук сорвали полог и начали шарить под мешками и одеялами, разыскивая ящики с табаком.

Длинный Коллинз, откомандированный за табаком из лагеря Сан-Габриэль, парень, употреблявший самые длинные стремена, какие только можно было найти к западу от Миссисипи, запустил внутрь фургона руку, длинную, как оглобля. Он наткнулся на что-то более твердое, чем одеяло, и вытащил ужасную вещь: бесформенный грязный башмак, перевязанный проволокой и веревками. Из его оборванного конца, как голова и лапы потревоженной черепахи, торчали пальцы человеческой ноги.

— У-у! — завыл длинный Коллинз. — Рене, да вы никак перевозите трупы? Здесь какой-то, черт его побери, покойник!

Восстав от своего долгого сна, Кудряш стал вылезать, как жалкий червяк из своей личинки. Он прорыл себе дорогу и уселся, мигая глазами, похожий на какую-то непристойную пьяную сову. Лицо у него было иссиня-багровое, опухшее, покрытое рубцами и изрезанное во всех направлениях, как самый дешевый бифштекс в мясной лавке. Его глаза представляли заплывшие щелки, нос — маринованную свеклу, а в сравнении с его волосами самые дикие космы Степки-Растрепки показались бы шелковистыми бандо Клео-де-Мерод. Во всем остальном он был типичнейшим вороньим пугалом.

Рене соскочил с козел и уставился широко раскрытыми глазами на свой необычайный груз.

— Ах ты, маверикский баран, что ты делаешь в моем фургоне? Как тебя сюда занесло?

Ковбои в полном восторге окружили его. Они на время даже забыли о табаке.

Кудряш медленно оглядывался во все стороны. Затем он зарычал сквозь всклокоченную массу своей бороды, как шотландский терьер.

— Где я? — хрипело его воспаленное горло. — Откуда взялась эта паршивая ферма? Для чего вы меня сюда притащили? Разве я просил вас? Чего вы глазеете на меня, черти? Убирайтесь к дьяволу, а не то я как съезжу кому-нибудь по морде…

— Вытащи его, Коллинз, — сказал Рене.

Кудряш скользнул и почувствовал, как земля поднялась и столкнулась с его лопатками. Он встал и уселся на крыльце кладовой; он весь дрожал от нервного возбуждения и сидел, обхватив руками колени и фыркая. Тейлор достал ящик с табаком и оторвал крышку. Задымились шесть папирос, принося мир и прощение Саму.

— Как вы попали в мой фургон? — повторил Рене, на этот раз тоном, вынуждавшим к ответу.

Кудряш узнал этот тон. Он сталкивался с ним при встречах с кондукторами товарных поездов и с полисменами.

— Я? — проворчал он. — Вы меня спрашиваете? Ну, вот, я отправился было в отель «Менгер», но мой лакей, видите ли, забыл уложить мои пижамы. Поэтому я вполз в этот фургон на постоялом дворе. Поняли? Я не просил вас привозить меня на эту проклятую ферму. Поняли?

— Да что это, собственно, такое, Мустанг? — спросил Поки Роджерс, почти забыв от восторга про табак. — Чем оно питается?

— Это домовой, Поки, — сказал Мустанг, — тот самый, который вопит по ночам с вязов у болота. Не знаю только, кусается ли он?

— Нет, это не то, Мустанг, — вмешался длинный Коллинз, — у домового плавники на спине и восемнадцать пальцев на ногах. Это — кабацкая затычка. Он живет под землей и питается вишнями. Не стойте так близко около него. Он может убить ударом хвоста.

Сам, светский человек, называвший всех буфетчиков в Сан-Антонио просто по имени, стоял в дверях. Он лучше знал зоологию.

— Это просто небритая обезьяна, — сказал он.

— Где вы выкопали этого бродягу, Рене? Может, вы задумали превратить ранчо в приют общества трезвости?

— Слушайте, — сказал Кудряш, о бронированную грудь которого притуплялись все стрелы остроумия. — Не найдется ли у кого-нибудь из вас, чертей, спиртного? Я так давеча накачался, что прямо не могу стоять на ногах. Дайте опохмелиться.

Он обратился к Рейсу:

— Послушайте, ведь это вы заманили меня на вашу паршивую старую сухопутную шхуну? Просил я вас, что ли, везти меня на ферму? Я хочу выпить. Я весь на куски разваливаюсь. Ну, какого черта?

Рене видел, что нервы у бродяги прямо ходуном ходят. Он послал одного из мексиканских парней в дом за стаканом виски. Кудряш выпил виски залпом, и в глазах его появился мимолетный благодарный блеск, человечный, как у верного сеттера.

— Спасибо, хозяин, — сказал он спокойно.

— Вы в тридцати милях от железной дороги и в сорока милях от ближайшего кабака, — сказал Рене.

Кудряш бессильно откинулся на ступеньки.

— Раз уж вы здесь, — продолжал ранчеро[5], — ступайте за мной. Мы не можем вышвырнуть вас в прерию. Заяц может разорвать вас на куски.

Он провел Кудряша к большому навесу, где стояли экипажи, расставил на землю походную койку и принес одеяла.

— Не думаю, чтобы вы могли теперь заснуть, — сказал Рене, — ведь вы лежали на боку целые сутки. Но вы можете расположиться здесь до утра. Я велю Педро принести вам поесть.

— Заснуть? — сказал Кудряш. — Я мог бы проспать целую неделю. Скажите, приятель, не найдется ли у вас гвоздей, чтобы заколотить гроб?

Рейсом Трусделль проехал в этот день пятьдесят миль. Но вот что он еще проделал.

Старый Трусделль Индеец сидел в большом плетеном кресле и читал при свете огромной керосиновой лампы. Рене положил около него пачку свежих городских газет.

— Вернулся, Рене? — спросил старик, подняв глаза. — Сынок, — продолжал старый Индеец, — я весь день думал о том деле, о котором мы с тобой говорили. Я хочу, чтоб ты опять повторил мне свои слова. Я жил для тебя. Я сражался с волками и индейцами, и еще хуже — с белыми людьми, чтоб защитить тебя. Матери своей ты не помнишь. Я научил тебя стрелять без промаха, ездить без устали и жить честно. Потом я работал, чтоб накопить доллары, которые перейдут к тебе… Ты будешь богатым человеком, Рене, когда я выйду в тираж. Я создал тебя. Я вылизал тебя в определенную форму, как самка леопарда вылизывает своих детенышей. Ты не принадлежишь самому себе — ты прежде всего Трусделль. Ну, а теперь скажи, бросишь ли ты эти глупости с девицей Куртис?

— Я готов повторить тебе еще раз, — медленно сказал Рене, — так же верно, как то, что я Трусделль, а ты мой отец: я никогда не женюсь на Куртис.

— Ты славный мальчик, — сказал старый Индеец. — А теперь иди ужинать.

Рене пошел на кухню в конце дома. Педро, повар-мексиканец, вскочил с места, чтобы принести ему ужин, который он держал теплым в печке.

— Только чашку кофе, Педро, — сказал Рене и выпил поданную ему чашку стоя. А затем добавил: — Там на койке, в сарае, лежит бродяга. Снеси ему чего-нибудь поесть. Захвати лучше двойную порцию.

Рене направился к мексиканским хижинам. К нему подбежал мальчик.

— Мануэль, можешь ты поймать мне Ваминоса на маленьком пастбище?

— Отчего же нет, сеньор? Я видел его у пуэрты два часа назад. На него накинут аркан.

— Поймай его и оседлай как можно скорее.

— В минуту, сеньор.

Вскоре Рене уже сидел верхом на Ваминосе. Он пригнулся к седлу, сжал ногами бока лошади и помчался к востоку, мимо кладовой, где сидел на крылечке Сам, наигрывая при лунном свете на гитаре.

Посвятим несколько слов Ваминосу — славному доброму караковому коню. Мексиканцы, имеющие сотни эпитетов, чтобы обозначать масть лошади, называли его «дгиуо». Это был караковый пегий жеребец, грифельно-мышиного цвета с подпалинами, если вы только можете представить себе такое сочетание. Вдоль всей его спины от гривы до хвоста тянулась черная полоса. Он был двужильный. Землемеры не отмерили в целом мире такого количества миль, какое Ваминос мог отмахать в один день.

В восьми милях к востоку от ранчо Сиболо, Рене ослабил давление своих колен, и Ваминос остановился под большим ратановым деревом. Его желтые цветы изливали аромат, который заставил бы покраснеть розы Франции. Земля при лунном свете казалась огромной вогнутой чашей, покрытой хрустальным небом, как крышкой. На просеке пять зайцев прыгали и резвились, как котята. В восьми милях дальше к востоку сияла бледная звезда, как будто упавшая ниже горизонта. Ночные путники, часто определявшие по ней дорогу, знали, что этот свет горит в ранчо де лос Ольмос.

Через десять минут Иенна Куртис прискакала к дереву на своем гнедом пони. Влюбленные перегнулись на седлах и обменялись горячим рукопожатием.

— Мне следовало бы подъехать поближе к вашему дому, — сказал Рене, — но вы мне все не позволяете…

Иенна засмеялась, и при бледном лунном свете засверкали ее крепкие белые зубы и бесстрашные глаза. В ней не чувствовалось ни малейшей сентиментальности, несмотря на лунный свет, аромат ратановых цветов и великолепную фигуру Рейса Трусделля, влюбленного. И все же она была здесь, в восьми милях от дома, чтоб встретиться с ним.

— Сколько раз говорила я вам, Рене, — сказала она, — что я ваша подруга до полдороги? Всегда только до полдороги.

— А отец? — вопросительно сказал Рене.

—Готово! — произнесла Иенна почти со вздохом. — Я сказала ему сегодня, после обеда, и думала, что он будет в лучшем настроении. Случалось ли вам когда-нибудь, Рене, разбудить льва? Он чуть не разнес в куски все ранчо. Все кончено. Я люблю своего отца, Рене, и, кроме того, боюсь его. Он потребовал, чтобы я обещала, что никогда не выйду замуж за Трусделля. Я обещала. Вот и все. А вам какое выпало счастье?

— То же самое, — медленно сказал Рене. — Я обещал ему, что его сын никогда не женится на Куртис. Я как-то не мог пойти против него. Он очень стар. Я очень его жалею, Иенна.

Девушка перегнулась на седле и положила свою руку на руку Рейса.

— Я никогда бы не подумала, что вы полюбитесь мне еще больше за то, что откажетесь от меня, — пылко сказала она. — Но это так. Я теперь должна ехать обратно, Рене. Я незаметно выскользнула из дома и сама оседлала Танцора. Спокойной ночи, сосед.

— Спокойной ночи, — сказал Рене. — Осторожнее поезжайте там, около барсучьих нор.

Они повернули лошадей и разъехались в разные стороны. Иенна обернулась на седле и крикнула ясным голосом:

— Не забывайте, что я ваша до полдороги, Рене.

— Черт бы побрал все эти родовые распри! — злобно пробормотал Рене, обращаясь к ветру, на обратном пути в Сиболо.

Рене послал лошадь на малое пастбище и прошел в свою комнату. Он открыл нижний ящик старого бюро, чтоб вынуть оттуда пачку писем, которые Иенна писала ему в то лето, когда она уезжала гостить на Миссисипи. Ящик застрял и он резко дернул его, как это свойственно мужчинам. Ящик выскочил и отколотил себе бока — что случается с ящиками. Откуда-то выпало старое, сложенное, пожелтевшее письмо без конверта. Вероятнее всего — из одного из верхних ящиков. Рене поднес его к лампе и внимательно прочел. Затем он надел шляпу и направился к одной из мексиканских хижин.

— Тетка Хуана, — сказал он, — мне надо с тобой поговорить.

Древняя мексиканка с седыми волосами и поразительным количеством морщин поднялась с табуретки.

— Садись, — сказал Рене, снимая шляпу и придвигая себе единственный стул в хижине. — Кто я, тетка Хуана? — спросил он по-испански.

— Дон Рейсом, наш добрый друг и хозяин. Зачем вы это спрашиваете? — удивленно ответила старуха.

— Тетка Хуана, кто я такой? — повторил он, глядя ей в глаза строгим взглядом.

Испуганное выражение промелькнуло на лице старухи. Она начала возиться со своей черной шалью.

— Кто я, тетка Хуана? — еще раз сказал Рене.

— Я тридцать два года прожила на ранчо Сиболо, — сказала тетка Хуана. — Я думала, что меня похоронят у холмика за садом, прежде чем это узнается. Заприте дверь, дон Рейсом, и я вам все скажу. Я вижу по вашему лицу, что вы знаете.

Рене провел целый час за запертой дверью тетки Хуаны. Когда он шел обратно домой, Кудряш окликнул его из сарая.

Бродяга сидел на койке, болтая ногами, и курил.

— Послушайте, приятель, — ворчал он, — так не поступают с человеком, которого похитили. Я пошел в кладовую и занял бритву у того прилизанного парня и побрился. Но это не все, что нужно человеку. Скажите, не можете ли вы отпустить мне в стаканчик еще пальца на три того зелья? Я ведь не просил вас тащить меня на вашу проклятую ферму.

— Встаньте-ка к свету, — сказал Рене, пристально вглядываясь в него.

Кудряш нехотя поднялся и сделал два шага вперед.

Его лицо, начисто выбритое, совершенно преобразилось. Его расчесанные волосы спускались с правой стороны лба своеобразной волной. Лунный свет милостиво смягчал следы пьянства на его лице; красивый орлиный нос и небольшой квадратный раздвоенный подбородок придавали ему благородство.

Рене сел в ногах постели и с любопытством разглядывал его.

— Откуда вы? Есть ли у вас где-нибудь дом и родные?

— Я? Я… герцог, — сказал Кудряш. — Я сэр Реджинальд… да ну его к черту! Я ничего не знаю о своих предках. Я был бродягой с тех пор, как себя помню. Скажите, старина, выставите вы мне еще стаканчик или нет?

— Отвечайте на мои вопросы, и, может быть, я вам выставлю стаканчик. Как вы сделались бродягой?

— Я-то? — ответил Кудряш. — Да я избрал эту профессию с младенческих лет. Это было предрешено. Первое, что я помню, — я принадлежал огромному ленивому бродяге, которого звали Чарли Бифштекс. Он посылал меня по домам просить милостыню. Я был тогда так мал, что едва мог достать рукой до задвижки у калитки.

— Он вам не рассказывал, где он вас подобрал? — спросил Рене.

— Как-то раз, когда он был в трезвом состоянии, он сказал, что купил меня за старый револьвер и шесть монеток у шайки пьяных мексиканцев, которые занимались стрижкой овец. Но какая разница? Это все, что я знаю.

— Ладно, — сказал Рене. — По-моему, вы чистокровной маверикской породы. Я наложу на вас клеймо ранчо Сиболо. Завтра вы начнете работать в одном из лагерей.

— Работать? — презрительно фыркнул Кудряш. — За кого вы меня принимаете? Неужели вы думаете, что я буду гоняться за коровами и прыгать вокруг полоумных овец, как это делают ваши парни, по словам того желто-розового молодца из кладовой? Выкиньте это из головы.

— Ну, положим, стерпится-слюбится, — сказал Рене. — Я пришлю вам еще стаканчик с Педро. По-моему, из вас выйдет первоклассный ковбой, как только я примусь за вас.

— Из меня-то? — сказал Кудряш. — Я жалею тех коров, которых вы отдадите под мое попечение. Пусть они сами себя загоняют. Уж вы не забудьте прислать мне «ночной колпак», хозяин.

Прежде чем идти домой, Рене зашел в кладовую. Сам Ревелль с грустью снимал свои желтые ботинки, собираясь лечь спать.

— Ожидается сюда рано утром кто-нибудь из Сан-Габриэльского лагеря? — спросил Рене.

— Длинный Коллинз, — кратко ответил Сам. — За почтой.

— Скажи ему, — сказал Рене, — чтобы он взял с собой этого бродягу и держал его в лагере до моего приезда.

Кудряш сидел на своих одеялах в Сан-Габриэльском лагере и ругался на чем свет стоит, когда Рене Трусделль на следующий день приехал туда и слез с лошади. Ковбои игнорировали бродягу. Он был весь измазан пылью и черной грязью. Его костюм совершенно отказывался служить.

Рене подошел к Бэку Реббу, старшему в лагере, и обменялся с ним парой слов.

— Это отъявленный бездельник, — сказал Бэк, — он не желает работать, и вообще это самый низкопробный образчик скотины, который мне приходилось когда-либо видеть. Я не знал, что вы хотите с ним сделать, Рене, и потому оставил его в покое. Это, по-видимому, его устраивает. Ребята уже несколько раз выносили ему смертный приговор, но я сказал им, что вы, может быть, предполагаете сохранить его для пыток.

Рене снял пиджак.

— Мне предстоит трудная задача, Бэк, но я должен с ней справиться. Я должен сделать человека из этой твари. Я для этого и приехал в лагерь.

Он подошел к Кудряшу.

— Братец, — сказал он, — не думаете ли вы, что хорошая ванна позволила бы вам занять место в человеческом обществе с меньшим ущербом для атмосферы?

— Проваливайте, фермер, — насмешливо сказал Кудряш. — Вилли сам пошлет за нянькой, когда ему захочется вымыться.

«Чарко», или пруд для купания овец, находился в двенадцати шагах. Рене взял Кудряша за ноги и потащил его к берегу, как мешок с картофелем. Затем с силой и ловкостью атлета он швырнул недостойного члена общества в пруд.

Кудряш вылез из воды и вскарабкался на берег, фыркая как дельфин.

Рене встретил его с куском мыла и грубым полотенцем в руках.

— Ступайте на другой конец пруда и умойтесь, — сказал он. — Бэк даст вам в фургоне сухое платье.

Бродяга повиновался без протеста. К ужину он возвратился в лагерь. Он был почти неузнаваем в новой синей рубашке и коричневых холщовых брюках. Рене наблюдал за ним уголком глаза.

«Надеюсь, что он не трус, — говорил он про себя. — Только бы он не оказался трусом».

Его сомнения скоро рассеялись. Кудряш прямо пошел к нему. Его светло-голубые глаза сверкали.

— Теперь я чистый, — сказал он многозначительно, — и мы можем поговорить. Вы думаете, что это вам пикник? Вы, чурбаны деревенские, воображаете, что можете затоптать человека, потому что ему некуда убежать? Ладно. Вот! Как вам это понравится?

Кудряш запечатлел на левой щеке Рейса увесистую оплеуху. Рука бродяги отпечаталась на загорелой коже Рейса красным пятном.

Рене улыбнулся с счастливым выражением лица. Ковбои вспоминают и по сегодняшний день о последовавшей за этим драке.

Где-то, во время своих беспокойных скитаний по городам, Кудряш научился искусству самозащиты. Ранчеро был вооружен только могучей силой и стойкостью идеально здорового человека и выносливостью, достигнутой умеренной жизнью. Соперники были достойны друг друга. Борьба происходила без правильной системы. Наконец печень умеренного человека победила. Когда Кудряш в последний раз растянулся от одного из неуклюжих, но могучих ударов ранчеро, он остался лежать на траве, глядя на противника в упор.

Рене подошел к бочке с водой и смыл под краном кровь из раны на своем подбородке.

Он с удовлетворением ухмылялся.

Воспитатели и моралисты могли бы извлечь для себя много пользы, если бы они ознакомились подробно с исправительными мерами, которые Рене применял к своему питомцу в течение месяца, проведенного им в лагере Сан-Габриэль. Но ранчеро не развивал блестящих теорий: весь его педагогический арсенал состоял из умения объезжать лошадей и веры в наследственность.

Ковбои видели, что Рене пытался создать из странного животного, затесавшегося в их среду, человека; и они по молчаливому соглашению образовали сообщество ассистентов. Но у них была своя система.

Первый урок, полученный Кудряшом, не пропал даром. Он завел дружные интимные отношения с мылом и водой. Рейса больше всего радовало то, что его питомец так хорошо усваивает себе каждое новое свое достижение. Но эти достижения часто отстояли одно от другого очень далеко.

Однажды Кудряш разыскал кварту[6] виски, которую свято хранили в палатке с провизией на случай укуса гремучей змеей, и провалялся целых шестнадцать часов на траве мертвецки пьяный. Но, как только ему удалось встать на ноги, его первым движением было забрать свое мыло и полотенце и отправиться к «чарко». В другой раз, когда из ранчо прислали в лагерь гостинцы в виде корзинки свежих томатов и молодого лука, Кудряш сожрал всю посылку прежде, чем ковбои вернулись к ужину в лагерь.

Тут ковбои наказали его на свой лад. Они три дня не разговаривали с ним, ограничиваясь только ответами на его вопросы и замечания. При этом они все время выдерживали с ним безукоризненно вежливый тон. Они выкидывали друг над другом разные штуки; они угощали друг друга добродушными тумаками и осыпали друг друга приятельскими ругательствами и насмешками; но с Кудряшом они были изысканно вежливы. Он заметил это, и это больно кололо его, как и рассчитывал Рене.

В одну из ночей подул холодный, влажный северный ветер. Вильсон, самый младший из всей партии, лежал уже два дня в лагере, больной лихорадкой. Когда Джо встал с зарей, чтобы приготовить завтрак, он застал Кудряша, заснувшего в сидячем положении, прислонившись к колесу фургона с провизией; Кудряш был прикрыт только седельной покрышкой, а все его одеяла были навалены на Вильсона, чтобы защитить его от дождя и ветра.

Только на четвертую ночь Кудряш завернулся наконец в свои одеяла и лег спать как следует. Тогда остальные ковбои начали тихо вставать и делать приготовления. Рене увидел, что длинный Коллинз привязывал к луке седла веревку. Остальные доставали револьверы.

— Спасибо, ребята, — сказал Рене, — я надеялся, что вы это сделаете, но не хотел вас просить.

Сразу затрещали с полдюжины револьверов; ужасающие крики прорезали воздух, и длинный Коллинз бешеным галопом пронесся над постелью Кудряша, волоча за собой седло. Это была манера ковбоев осторожно разбудить свою жертву. Затем они дразнили его целый час, старательно и нелепо, согласно кодексу лагерей. Всякий раз, когда он пытался протестовать, они клали его на кипу одеял и церемониально секли его парой кожаных краг.

Все это означало, что Кудряш заработал себе шпоры и получил посвящение в ковбои. Теперь с вежливостью было покончено навсегда. Зато он становился их товарищем и неразлучным собратом по стременам.

Когда покончили с дурачествами, все участники направились к стоявшему у костра кофейнику. Рене внимательно следил за новоиспеченным рыцарем, чтобы убедиться, понял ли он и достоин ли он своего нового звания. Кудряш с чашкой кофе подошел, прихрамывая, к бревну и сел на него. Длинный Коллинз последовал за ним и сел рядом. Бэк Ребб сел по другую сторону. Кудряш ухмыльнулся.

Затем Рене снабдил Кудряша конем, седлом и экипировкой и передал его Бэку Реббу, поручив последнему закончить дело.

Три недели спустя Рене приехал в лагерь Реббо, находившийся в Змеиной долине. Парни седлали лошадей для дневного объезда. Рене разыскал длинного Коллинза.

— Ну, что, как этот жеребец? — спросил он.

Длинный Коллинз ухмыльнулся.

— Протяните руку, Рене Трусделль, — сказал он, — и вы его достанете. Вы смело можете пожать ему руку; он отмылся добела и ни в одном лагере не найдется ковбоя лучше его.

Рене взглянул на чисто выбритого, бронзового, улыбающегося ковбоя, стоявшего рядом с Коллинзом. Неужели это Кудряш? Он протянул руку, и Кудряш сжал ее сильным пожатием объездчика лошадей.

— Вы мне нужны на ранчо, — сказал Рене.

— Отлично, приятель, — сердечно ответил Кудряш. — Но я хочу вернуться обратно сюда. Право, товарищ, это шикарная ферма, и я не знаю лучшей потехи, как гоняться за коровами с этой партией ребят. Это такой веселый народ.

Они слезли с лошадей у дома ранчо Сиболо. Рене попросил Кудряша подождать у дверей жилой комнаты, а сам вошел внутрь. Старый Трусделль Индеец читал, сидя за столом.

— Доброе утро, мистер Трусделль, — сказал Рене.

Старик быстро повернул свою седую голову.

— Что такое? — начал он. — Отчего ты величаешь меня мистером…

Взглянув в лицо Рейса, он оборвал фразу, и рука его, державшая газету, слегка задрожала.

— Мальчик, — медленно сказал он, — как ты узнал?

— Все в порядке, — сказал Рене улыбаясь. — Я заставил тетку Хуану все рассказать мне. Это вышло случайно, но теперь все в порядке.

— Ты был мне вместо сына, — сказал старый Индеец дрожа.

— Тетка Хуана мне все рассказала, — сказал Рене. — Она сообщила мне, как вы взяли меня, когда я под стол пешком ходил, из фургона переселенцев, которые отправлялись на Запад. И она рассказала мне, каким образом ребенок… ваш собственный ребенок пропал или был похищен. И она сказала, что это случилось в тот день, когда партия мексиканцев, стригунов овец, перепилась и сбежала с ранчо.

— Наш мальчик пропал из дому, когда ему было два года, — сказал старик. — А потом мимо нас проехали фургоны эмигрантов с мальчонком, который им был не нужен. И мы тебя взяли. Я не хотел, чтобы ты это узнал, Рене. Мы никогда больше не слышали о нашем мальчике.

— Он здесь за дверью, если я не ошибаюсь, — сказал Рене, отворяя дверь и делая Кудряшу знак.

Кудряш вошел в комнату.

Сомнений быть не могло. У старика и молодого человека были те же волнистые волосы, нос, подбородок, очертание лица и светло-голубые глаза навыкате.

Старый Индеец взволнованно встал. Кудряш с любопытством осмотрел комнату. Недоумевающее выражение промелькнуло на его лице. Он указал пальцем на противоположную стену.

— Где же «тик-так»? — спросил он, словно в забытьи.

— Часы! — громко вскрикнул старый Индеец. — Там когда-то стояли недельные часы. Но как?..

Он обернулся к Рейсу, но его уже не было в комнате.

Ваминос, добрый пестрый конь, мчал Рейса по пыли и зарослям на восток, к ранчо де лос Ольмос. Он уже отъехал добрую сотню шагов.