Charles Dickens

The Adventures of Oliver Twist

Чарльз Диккенс (Charles Dickens, 1812–1870) – английский писатель, романист и очеркист – не нуждается в представлении. Самый популярный англоязычный писатель при жизни, он и в наше время является признанным классиком мировой литературы, одним из крупнейших прозаиков XIX века. Творческое наследие Диккенса огромно, российским читателям наиболее известны его романы «Посмертные записки Пиквикского клуба», «Приключения Оливера Твиста», «Дэвид Копперфильд», «Большие надежды», «Повесть о двух городах» и др.

«Приключения Оливера Твиста» (The Adventures of Oliver Twist) – второй роман писателя и первый в английской литературе, главным героем которого стал ребенок.

Это история мальчика-сироты, выросшего в мрачном сиротском приюте. Сбежав от голода, побоев и издевательств, Оливер оказывается в Лондоне и вынужден скитаться по его трущобам в поисках лучшей доли. Перипетии судьбы маленького героя так захватывающи, что роман по-прежнему вызывает неподдельный интерес у читателей всех поколений. Ведь он – о том, что хорошо известно каждому: о доб ре и зле, о семейных ценностях и преданности идеалам, о наказании пороков и торжестве добродетели. Трогательный и чистый душой мальчик, пережив множество невзгод и опасностей, все-таки будет вознагражден судьбой за свою стойкость и жизнелюбие…

Текст романа в великолепном изложении В. Лукьянской (1915 год) ориентирован на детей среднего школьного возраста. Издательство посчитало возможным подвергнуть его бережной литературной обработке. В книге использованы иллюстрации ирландского художника Джеймса Махони (1810–1879).

Невеселое детство выпало на долю маленькому Оливеру Твисту: он не знал отца и никогда не видел лица своей матери, потому что она умерла в тот самый день, когда он родился.

Никто никогда не ласкал его. Ничье лицо не склонялось над ним с любовью. Никто не шептал ему ласковых слов. Никто, когда он болел, не просиживал ночей над его кроваткой, обливая слезами его и подушку, называя его «светиком ясным», своим «дорогим дитятком». Никто никогда не заботился о нем, кроме старой, ворчливой, полупьяной приютской сиделки, потому что Оливер Твист был круглым сиротой и родился в приюте для бедных.

Несколько лет тому назад, в один ненастный осенний вечер у дверей приюта небольшого английского городка появилась молодая женщина. Ни один человек в городе не знал, кто она и откуда, но по всему было видно, что она пришла издалека, потому что бедная женщина изнемогала от усталости, башмаки на ней были совершенно стоптаны и разорваны, а платье – все в пыли и в грязи.

Несмотря на то, что одежда незнакомки превратилась в лохмотья, по ее нежному лицу и по белым холеным рукам было видно, что она не простого звания. Кто знает, что заставило ее бродить по свету в холод и непогоду и привело сюда, в этот жалкий приют для бедных!

Несколько часов спустя у нее родился сын – слабое жалкое существо, долгое время не подававшее никаких признаков жизни. Этим ребенком и был Оливер Твист.

Холодной осенней ночью ветер уныло завывал в трубах и рвал с деревьев последние засохшие листья. Моросил мелкий дождик, дома заволокло туманом по самые крыши, огни в окнах давно погасли, и весь город был погружен в сон. Только в одном доме, в одном окне, светил слабый огонек. Это был приют для бедных.

Нагоревший сальный огарок, вставленный в бутылку, освещал тусклым неровным светом небольшую неопрятную комнату. Несколько простых деревянных стульев, большой облезлый камин да кровать посредине составляли все убранство комнаты. На постели лежала в забытьи больная женщина. Ах, как она была истомлена и бледна! Как мало жизни осталось в ее исхудалом, исстрадавшемся теле!

В комнате было совсем тихо. Только порой нагоревшая свеча принималась трещать и вспыхивать, освещая комнату неровным светом, да невесть откуда налетевший порыв ветра ударялся в дребезжавшие окна, и ветви старой ветлы под окном начинали вдруг качаться и бить по стеклам. Тогда больная вздрагивала, открывала на мгновение свои большие потускневшие глаза, обводила взглядом комнату и вновь погружалась в забытье. Порыв ветра уносился дальше, ветви ветлы переставали стучать по стеклам, и в комнате опять наступала мертвая тишина.

Кроме матери и новорожденного, тихо лежавшего в своей корзинке, в комнате было еще двое людей, но и они почти не подавали признаков жизни. Старая сиделка клевала носом, примостившись возле ребенка, и время от времени – должно быть, для подкрепления сил, – потягивала украдкой из зеленой бутылки, спрятанной у нее под стулом. А угрюмый старик доктор молча сидел у камина, повернувшись спиной к постели, и грел руки над огнем.

Но вот ребенок зашевелился, пискнул раз, другой, и вдруг разразился громким плачем. Молодая мать встрепенулась и открыла глаза. Что-то вроде счастливой улыбки пробежало по ее лицу. Собрав последние силы, она с усилием подняла голову с подушки и произнесла слабым, растроганным голосом:

– Дайте мне его! Я хочу взглянуть на него перед смертью!

– Тс-с-с! Кто тут говорит о смерти? – сказал доктор, торопливо подходя к больной. – С чего это вы вздумали умирать? Вам надо жить, чтобы вырастить этого молодца!

– Конечно, конечно, да благословит ее Бог, бедняжку! – поспешно подтвердила сиделка, поднося ребенка к матери. – Когда она, сэр, проживет с мое, да когда у нее, как у меня, будет человек десять детей, тогда она не будет так говорить! Зачем умирать? Вы еще, моя милая, сына на ноги поставите.

Но нет, больная знала, что ей суждено вскоре покинуть своего мальчика! Она печально покачала головой и протянула руки к ребенку.

Доктор положил новорожденного ей на грудь. Женщина порывисто прижала малыша к себе, страстно впилась губами в его маленький лобик, а потом вдруг задрожала, провела рукой по лицу, точно стараясь что-то припомнить, откинулась на подушку и впала в забытье…

– Вряд ли она переживет эту ночь, Тингоми, – сказал доктор сиделке.

– Навряд ли, – согласилась сиделка. – Я и сама так думаю, господин доктор. Бедная женщина!

– Если ребенок будет кричать, ни к чему посылать за мной. Дайте ему тогда немного кашицы, и все! – с этими словами доктор надел шляпу и направился к двери. На пороге он еще раз оглянулся на умирающую и прибавил: – А какая красивая женщина! Кто она? Откуда она к нам пришла?

– Ее нашли на улице возле нашего подъезда. У бедняжки, видно, не хватило сил даже постучать. А пришла она, должно быть, издалека, потому что башмаки у нее все стоптаны, а платье сплошь покрыто дорожной пылью.

Доктор ушел, а женщина через несколько часов умерла. Так маленький Оливер остался один на белом свете, едва успев родиться. В эту ночь новорожденный часто и громко принимался плакать. Бедный малыш! Он плакал бы еще громче, если бы мог знать, какая горькая, тоскливая, голодная жизнь ждет его в городском приюте!..

Кто не знает, что такое эти приюты, в один из которых попал на свое горе наш маленький Оливер, тому трудно будет себе представить, как плохо ему там жилось.

Городские власти собрали с прихода[1] нужные деньги и устроили при городе несколько благотворительных учреждений: сиротский приют, приемный покой для больных, рабочий дом, – все было устроено, казалось бы, для помощи беднякам.

Газеты прославляли на все лады добрых людей, которые будто бы не щадили сил на помощь ближнему, хвалили их за доброе сердце. Сами благотворители только и толковали, что о своих хлопотах и заботах о «милых малютках», вверенных их попечениям. Но на самом деле – надо сказать правду – приходским властям не было решительно никакого дела ни до сирот, ни до бедняков. Им нравилось только получать похвалы и видеть свои имена в газетах. Собственно, только ради этого они все и устроили.

А жизнь в приходских приютах была, как мы уже говорили, очень плохая: всякий мало-мальски причастный к этому делу наживался на нем, сколько мог. Почти все деньги, которые приходское начальство собирало на нужды приюта, шли в карманы служащих, а беднякам доставались такие жалкие крохи, что на них едва можно было существовать.

Несчастные бедняки голодали, зябли, болели и вымирали от повальных болезней. Дети десятками погибали от дурного обращения, от несчастных случаев, которые случались там чуть не каждый день по недосмотру. Но все это было шито-крыто, а приходское начальство продолжало слыть образцом добродетели, трудящимся не покладая рук на благо несчастных. Бедняки же, как чумы избегавшие рабочего дома и пуще всего боявшиеся, как бы их дети не попали в сиротский приют, считались «неблагодарными тварями, не желающими понимать своего счастья».

Оливера вскормили соской, а потом отправили за город к одной старухе, которая брала малолетних детей из приюта к себе на воспитание. Она держала их у себя до девяти-десяти лет, – словом, до такого возраста, когда ребенка можно уже засадить за какую-нибудь работу или отдать кому-нибудь в учение.

Это занятие было очень выгодным для миссис Менн (так звали старуху), потому что приходское начальство платило ей деньги за содержание сирот. Но маленьким несчастным питомцам жилось у нее ох как несладко.

Миссис Менн вовсе не заботилась о них, дети росли у нее как трава в поле. Вечно грязные, нечесаные, плохо одетые, запуганные, они ползали по грязному полу, где их, того и гляди, могли раздавить, бродили по двору, копались в грязи, висли на заборах, таскали объедки у собак и набивали себе рты чем попало, потому что вечно были голодны. Одним словом, житье у сирот было самое горемычное. И немудрено, что дети, жившие у старухи Менн, помирали как мухи, и выживали только самые крепкие.

Но неужели, скажете вы, никто не знал об этом? Неужели некому было вступиться за бедных ребятишек? Ведь в газетах писалось, что приходское начальство неусыпно заботится о вверенных им сиротах: эти «добрые люди» часто собирались вместе на совет и подолгу толковали о делах приютов. Такие собрания назывались у них «комитетами».

Но из всех этих комитетов выходило обычно мало толку. Старшины, заседавшие там, ничего сами не знали о том, что делается в приютах, и по простоте сердечной воображали, будто все там идет как нельзя лучше. Понятное дело, полагались они на доклады приходских смотрителей и других служащих, которые, разумеется, хорошо умели прятать концы в воду.

Время от времени кто-нибудь из городских старшин лично объезжал приходские учреждения, чтобы посмотреть, все ли там в порядке. Эти проверки производились обычно очень торжественно: начальник объявлял по всем приютам, что он приедет к ним в такой-то день и час. Всюду готовились к приему начальника: чистили, мыли и прибирали. За день или два к старухе Менн посылали старшего приходского сторожа Бамбла, чтобы предупредить ее о приезде проверяющего.

Само собой разумеется, что к этому дню все в доме миссис Менн принимало совсем другой вид: комнаты приводились в порядок, детей наряжали, мыли, кормили досыта. И детвора имела от этого такой довольный вид, что начальнику оставалось только любоваться на счастливых малышей и хвалить миссис Менн за ее материнскую заботу о бедных сиротах.

Наконец наступил день, когда Оливеру исполнилось девять лет и ему пора было оставить старуху Менн и вернуться в приют, чтобы учиться какому-нибудь ремеслу.

Невеселым выдался этот день рождения для маленького Оливера. Был ясный день, солнышко беспечно играло в голубом небе, птички весело чирикали в листве деревьев. А бедный Оливер сидел взаперти в темном и грязном угольном чулане вместе с двумя своими товарищами и горько плакал: сердитая старуха Менн только что высекла их и засадила сюда на целый день – ведь они посмели заикнуться, будто голодны.

Едва рассерженная миссис Менн успела войти в комнату после расправы с детьми, как вдруг, кинув невзначай взгляд в окно, к своему ужасу увидела у калитки приходского сторожа Бамбла, который старался отворить садовую калитку, не замечая того, что она заперта изнутри.

Старуха совсем не ждала Бамбла: все в доме, как нарочно, было не прибрано, дети разбрелись куда попало, а трое ребятишек сидели в угольном чулане в таком плачевном виде, что сторожу стоило только взглянуть на них, чтобы сразу понять, как дурно с ними обращаются. «А ну как он заметит что-нибудь да донесет в приход!» – мелькнула в голове миссис Менн ужасная мысль.

Но раздумывать было некогда: сторож начал уже не на шутку сердиться и так толкать калитку, что удивительно, как она еще не слетела с петель.

Подавив свой страх, миссис Менн наскоро прибрала кое-что в комнате, засунула розги за сундук и, высунув голову в окно, воскликнула с притворным изумлением:

– Ах, Боже милостивый, да неужели это вы, мистер Бамбл? («Сусанна, тащи скорей ребят из чулана да умой их хорошенько», – приказала она шепотом своей служанке). – Как я рада вас видеть, мистер Бамбл! Пожалуйте, пожалуйте, сэр! – продолжала она в окошко.

Но мистер Бамбл, тучный и раздражительный господин, вместо всяких любезностей в ответ на приветствие хозяйки принялся еще сильнее дергать калитку и под конец дал ей такого пинка ногой, что весь забор зашатался. Он страшно гордился своей важностью: носил треугольную шляпу и мундир, обшитый золотыми галунами, а ходил не иначе, как выпятив живот и закинув голову назад.

– Господи, кто бы мог подумать?.. – причитала старуха, поспешно выбегая навстречу к Бамблу. (В это время Сусанна успела уже увести наверх из чулана наказанных мальчиков и теперь изо всех сил хлопотала над ними, стараясь отмыть грязь с их заплаканных лиц и очистить угольную пыль с их одежды). – Ах, Боже мой, я и забыла совсем, что калитка заперта изнутри! – продолжала миссис Менн. – Я нарочно запираю ее изнутри, чтобы детки не уходили из сада. А то, сохрани Бог, вдруг что-нибудь случится с ними? Войдите же, сэр, прошу вас, войдите, мистер Бамбл! – сказала она, отворяя калитку и низко приседая в реверансе.

Но мистер Бамбл чувствовал себя оскорбленным.

– Уж не думаете ли вы, миссис Менн, что прилично заставлять городских служителей дожидаться у калитки вашего сада, когда они являются к вам по делам прихода? – спросил он, еще больше выпячивая грудь и закидывая голову назад. – Или вы забываете, миссис Менн, что вы облечены доверием прихода и получаете за это вознаграждение?

– Ах, нет, как можно об этом забыть, мистер Бамбл! Я только пошла сказать своим милым малюткам, что вы пришли, сэр. Ведь они так вас любят!

– Ну, хорошо, хорошо, миссис Менн, пусть будет по-вашему! – Бамбла явно смягчили слова старухи. – Пойдемте же в дом. Я явился по делам прихода, и мне нужно поговорить с вами.

Старуха проводила сторожа в маленькую комнату с кирпичным полом и с тусклыми окошками без занавесок, придвинула гостю стул, взяла у него из рук шляпу и палку и обтерла со стола пыль своим фартуком.

Бамбл важно опустился на стул и, достав из кармана большой клетчатый платок, стал отирать пот с лица.

– Пожалуйста, не прогневайтесь на то, что я вам скажу, мистер Бамбл, – вкрадчиво начала старуха. – Вам пришлось далеко прогуляться… Не выпьете ли чего-нибудь для подкрепления сил, сэр?

– Нет, нет, благодарствуйте! – отказался Бамбл решительным тоном, не допускающим возражений.

Но миссис Менн все-таки решилась продолжить.

– Не отказывайте мне, любезный мистер Бамбл, – пропела она еще более вкрадчиво, – одну лишь каплю, мистер Бамбл, с водой и с кусочком сахара…

Мистер Бамбл кашлянул.

– Самую малость! – продолжала убеждать его старуха.

– А что вы можете мне предложить? – поинтересовался приходский сторож.

– Ведь нельзя же не иметь в доме чего-нибудь укрепляющего. На случай, если дети захворают, – с этими словами миссис Менн открыла угловой шкафчик и вынула оттуда бутылку и стакан. – Это ром, мистер Бамбл. И просто чудесный ром, осмелюсь вам заметить, сэр.

– Как! Вы поите детей ромом? – удивленно поднял брови приходский сторож.

– А что прикажете делать? Приходится давать по столовой ложке, ведь дети вечно хворают! Хоть и дорогонько мне это приходится, – вздохнула старуха. – У меня нежное сердце, мистер Бамбл, и я не могу видеть, как они мучаются, сердечные…

– О, да, я знаю это! – одобрительно кивнул Бамбл. – Вам больно видеть их страдания, вы – добрая женщина, миссис Менн.

(Само собой разумеется, сторож прекрасно понимал, что ром покупается вовсе не для детей, а для услаждения самой миссис Менн. Но он не подал и виду, что понял это).

– Вы прекрасная женщина, миссис Менн, – продолжал Бамбл, когда старуха поставила перед ним стакан с ромом, разведенным водой, и сахарницу. – При первом же удобном случае я заявлю об этом в комитете. (Он пододвинул к себе стакан с ромом.) Вы им как настоящая мать, миссис Менн. (Он положил сахар и помешал воду с ромом.) За ваше здоровье, миссис Менн!

И сторож, запрокинув голову, выпил все одним глотком. Потом поставил порожний стакан на стол, вытер лицо клетчатым платком и сказал:

– А теперь приступим к делу. Не правда ли, ребенку, которому при крещении было дано имя Оливер Твист, исполнилось сегодня девять лет?

– Точно так, храни его Бог, бедняжку! – воскликнула слезливо старуха и вытерла глаза фартуком.

– Так вот, несмотря на все старания прихода, несмотря даже на обещанную денежную награду, мы так и не смогли узнать, кто были его родители и к какому сословию они принадлежали.

Миссис Менн в удивлении всплеснула руками:

– Так откуда же у него взялась фамилия?

– Я сам ее выдумал, – самодовольно приосанился приходский сторож.

– Вы, мистер Бамбл?!

– Как Бог свят! Мы, миссис Менн, даем фамилии нашим питомцам по начальным буквам, как они следуют в азбучном порядке. Последнему ребенку перед Оливером следовало дать имя на букву «С», ну я и назвал его Свеб. Этот подоспел к букве «Т» – и стал Твистом. Следующий ребенок получил фамилию Унвин, и так далее. Я заготовил фамилии на все буквы, а когда дойдем до последней, то начнем сызнова.

– Да вы, мистер Бамбл, просто сочинитель! – восхищенно воскликнула миссис Менн.

– Наверное, вы правы, я и впрямь сочинитель, миссис Менн, – скромно потупил глаза приходский сторож, явно польщенный этими словами. – Однако теперь Твист вырос, и ему нельзя дольше оставаться у вас. Комитет порешил взять его обратно в приют, и я самолично явился за мальчишкой. Приведите его сюда. Не хочу откладывать дел в долгий ящик и сейчас же возьму его с собой.

– Ах, признаюсь, сэр, мне нелегко будет с ним расстаться, – притворно вздохнула старуха и пошла за Оливером.

Вскоре она вернулась назад, ведя своего питомца за руку. Служанка Сусанна уже успела умыть мальчика и, насколько это было возможно, вычистить его старенькую одежонку.

– Поздоровайся с этим господином, Оливер, – сказала старуха.

Оливер поклонился, как умел.

– Так это ты Оливер Твист? – важно спросил приходский сторож, откидывая голову назад и кладя ногу на ногу. – Ну, что же, хочешь отправиться со мной в приют?

Услышав, что он может уйти из этого ненавистного дома, Оливер не поверил своим ушам. Его сердце сильно забилось, глаза заискрились. Мальчик уже открыл рот, чтобы сказать, что он, конечно, хочет, очень хочет поскорее уйти отсюда, но вдруг, подняв глаза, увидел за стулом Бамбла миссис Менн. Старуха грозила ему из-за спины сторожа кулаком и делала сердитое лицо.

Оливер тотчас же смекнул, чего она от него хочет. Он стал притворно тереть себе глаза кулаком и плаксиво спросил:

– А миссис Менн пойдет туда со мной?

– Нет, она не может пойти с тобой, – ответил Бамбл, а потом прибавил в виде утешения: – но она будет иногда приходить навещать тебя.

Тогда Оливер стал еще пуще тереть глаза и хныкать. От голода и от только что перенесенных побоев к его горлу уже давно подступал ком, и он вдруг расплакался по-настоящему.

А старухе только того и надо было: теперь сторож видел, как дети ее любят и не хотят с ней расстаться. Миссис Менн принялась ласкать мальчика, называла его самыми нежными именами и под конец – что для мальчика было гораздо приятнее! – дала ему кусок хлеба с маслом.

Итак, весь в слезах и с куском хлеба в руке, маленький Оливер был уведен сторожем Бамблом из этого негостеприимного дома, где ни одно доброе слово, ни один нежный взгляд не осветили его детства.

Однако он искренне заплакал, когда садовая калитка затворилась за ним. Как ни тяжело ему жилось за этой оградой, но там оставались его маленькие товарищи, которых он покидал. Они были его единственными друзьями, он любил их. И горько плакал, думая о том, что, может быть, никогда больше их не увидит.

Приходский сторож шел очень быстро, и маленький Оливер еле поспевал за ним. Чтобы не отстать, мальчику все время приходилось бежать вприпрыжку, ухватившись за жесткий обшлаг рукава Бамбла, обшитый золотым галуном. Он попробовал заговорить со сторожем, но тот, смягчившийся было от рома, опять стал сердитым и неприступным.

Так они дошли до приходского приюта, где Бамбл сдал Оливера на попечение какой-то старухе. Не прошло и четверти часа, как сторож опять пришел за Оливером и повел его в комитет.

Через несколько минут Оливер очутился в большой комнате с выбеленными стенами, где за большим столом, покрытым зеленым сукном, сидело человек десять господ. Это и был комитет. Посредине, в высоком удобном кресле восседал какой-то очень толстый старый господин с круглым бритым лицом. Все называли его председателем, и он, как заметил Оливер, был у них самый главный.

Увидев столько важных господ, Оливер испугался. Он не знал, куда ему деваться от смущения, и стоял весь красный, уставившись глазами в пол и комкая в руках свою шапку.

– Поклонись комитету, – сказал ему Бамбл.

Оливер, не поднимая глаз от пола, поклонился столу комитета.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил его господин председатель.

Но Оливер не мог ничего ответить: слезы подступали к его глазам, и он только и думал о том, как бы не расплакаться.

– Какой дурак! – сердито проворчал один из сидящих за столом господ, а сторож Бамбл исподтишка пребольно стукнул мальчика палкой по спине.

Тут уж Оливер не мог сдержаться и, уткнувшись лицом в шапку, разрыдался.

Тогда толстяк заговорил с ним поласковее: видно было, что ему стало жаль мальчика и что он хочет его ободрить.

– Мальчик, послушай: ведь ты, конечно, знаешь, что ты сирота?

– А что это такое, сэр? – спросил Оливер.

– Нет, этот ребенок просто олух какой-то! – опять не выдержал сердитый господин.

Оливер заметил, что это сказал худой белокурый господин в белом жилете и с прыщами на лице.

– Тише! – остановил его председатель и снова обратился к Оливеру. – Ты ведь знаешь, мальчик, что у тебя нет ни отца, ни матери и что ты воспитываешься на счет прихода, не так ли?

– Да, сэр, – ответил Оливер сквозь слезы.

– О чем же ты плачешь, болван? – спросил его сердитый господин в белом жилете.

– Надеюсь, что ты молишься каждый вечер, – прибавил толстый председатель. – Молишься за тех, кто тебя кормит и заботится о тебе?

– Да, сэр, – прошептал мальчик, плохо понимая, что ему говорит толстяк, потому что никто никогда не учил его этому.

– Хорошо! Тебя привели сюда на воспитание: здесь добрые люди будут заботиться о тебе и научат полезному ремеслу, – сказал председатель.

– И поэтому ты начнешь завтра же с шести часов утра щипать пеньку[2]! – прибавил господин в белом жилете.

После этого сторож Бамбл приказал Оливеру отвесить комитету низкий поклон и отвел его в другую комнату, где стояло рядами много простых деревянных кроватей: здесь спали приютские дети. В этот вечер маленький Оливер долго ворочался с боку на бок и плакал, прежде чем заснул в своей жесткой постели.

С этого дня для Оливера началась новая жизнь в приюте, – и какая плохая жизнь! Бедные дети не знали там ни игр, ни ласки, – они весь день должны были работать. Сироты сами мыли и прибирали в приюте, носили воду, мели двор, а в остальное время их заставляли щипать пеньку или выполнять еще какую-нибудь работу.

Никто никогда не ласкал их, никто не заговаривал с ними, не жалел их. Если вдруг их посылали погулять во двор, они не знали, что там делать, и ходили как потерянные. Эти дети не знали игр и смеха. Забитые, запуганные, полубольные, они стояли толпой где-нибудь в углу двора и робко посматривали по сторонам, словно не смея прямо взглянуть на свет Божий.

Но хуже всего было то, что их очень плохо кормили. Еды было так мало, что бедные ребятишки ни когда не могли наесться досыта и вечно голодали. Их собирали два раза в день в огромной пустой комнате с кирпичным полом. В одном конце комнаты был вделан в пол большой котел, из которого детям раздавали жидкую похлебку. Она и составляла весь обед и ужин бедных сирот – больше им ничего не полагалось, только по большим праздникам к этому прибавлялся кусочек хлеба.

Приютский надзиратель стоял возле котла с большой ложкой в руках, и дети поочередно подходили к нему со своими крошечными мисочками. Надзиратель зачерпывал ложкой похлебку из котла и наливал из нее в первую подставленную миску, потом во вторую, в третью. Получившие еду отходили в сторону и принимались за обед.

Вечно голодные дети набрасывались на еду с жадностью, и через несколько минут в их мисочках ничего уже не оставалось. Они выскабливали свои мисочки так чисто, что их никогда не приходилось мыть: посуда и без того блестела, как вычищенная. Потом дети принимались облизывать ложку и свои пальцы, чтобы не потерять хоть каплю драгоценной пищи.

Не успевала последняя капля похлебки исчезнуть в их желудках, как несчастные сироты к своему ужасу обнаруживали, что они по-прежнему голодны. И когда надзиратель приказывал им уходить, они подолгу еще топтались на одном месте, словно не веря, что все уже кончено, и в каком-то тупом отчаянии поглядывая на котел.

Через час после обеда начинались настоящие муки голода, и дети пускались на всевозможные уловки, чтобы только уменьшить свои страдания: туго перетягивали поясами животы, сосали одежду, грызли что попадало под руку. Но ничего не помогало, и они еле могли дождаться вечерней похлебки.

Сироты постоянно жили впроголодь и от этого точно одичали. Ужасно было видеть их худые, обтянутые кожей личики, эти слабенькие, иссохшие тельца, тоненькие руки и ноги, жадные голодные глаза!

И однажды один из старших мальчиков заявил детям, что больше не может выносить этого, и если ему не дадут хоть раз поесть хорошенько, то он ночью съест кого-нибудь из своих маленьких товарищей. И так страшно сверкнул глазами и так стиснул зубы, что остальных детей охватил ужас.

Они поверили в страшную угрозу и теперь не находили себе места. Почти обезумев от страха, они собирались кучками, долго совещались и наконец решили во что бы то ни стало выпросить у надзирателя второй паек похлебки и отдать его старшему товарищу. Но кто решится заговорить с надзирателем? Бросили жребий, и жребий этот пал на Оливера…

Наступил вечер, и детей собрали в большой комнате на ужин. Приютский надзиратель стоял в переднике возле котла с большой ложкой в руках, и две старухи, его помощницы, хлопотали около детей, раздавая им миски. Потом прочли молитву и начали раздавать еду.

Пока все обстояло благополучно: дети проворно подъедали похлебку и точно мыши скреблись в своих мисочках. Но вот последние остатки пищи исчезли в желудках сирот, и одна из помощниц скомандовала детям уходить из комнаты. Однако ребятишки не тронулись с места. Они топтались, перешептывались, толкали друг друга и делали знаки Оливеру, а соседние мальчики подталкивали его сзади.

Хотя Оливер был еще совсем ребенком, робким и застенчивым, но голод довел его до отчаяния. Он стиснул зубы, обдернул на себе курточку, страшно побледнел и, собравшись с духом, вышел из рядов и пошел прямо к надзирателю.

– Позвольте мне, сэр, еще немного похлебки, – сказал он прерывающимся от волнения голосом и протянул свою миску.

Если бы над головами присутствующих в этот миг разразился страшный удар грома, то и он не произвел бы, пожалуй, такого действия, как эти слова Оливера.

Толстый здоровяк надзиратель побледнел как полотно, выпучил глаза, уставился на Оливера, да так и замер со своей огромной ложкой в руках. Две старухи, его помощницы, вскрикнули и остолбенели от изумления с поднятыми вверх руками. Дети побледнели и замерли на своих местах. Все глаза были устремлены на Оливера.

– Что-о? – проговорил наконец надзиратель, опомнившись от первого изумления.

– Позвольте мне, сэр, добавки. Я голоден, – с отчаянной храбростью, громко и отчетливо повторил Оливер, крепко сжимая в руках свою мисочку и глядя прямо в глаза надзирателю.

Но тут надзиратель кинулся на мальчика, ударил его ложкой по голове, схватил за шиворот и неистово завопил, призывая приходского сторожа. Старухи вторили ему отчаянным криком. Дети взвизгнули в один голос и вне себя от ужаса кинулись вон из комнаты.

* * *

В это самое время неподалеку от той комнаты, где все это случилось, происходило заседание комитета. Городские чиновники важно и степенно рассуждали о каких-то приходских делах, как вдруг в комнату ворвался взъерошенный Бамбл с перепуганным лицом и обратился к толстому председателю:

– Осмелюсь просить извинения, ваша милость, но сирота Оливер Твист взбунтовался и потребовал еще похлебки!

Его слова повергли членов комитета в полнейшее смятение, на лицах отцов города отразился ужас: в приюте бунт!

– Он потребовал еще похлебки?! – председатель не поверил своим ушам. – Придите в себя, Бамбл, и отвечайте толком. Должен ли я заключить из ваших слов, что сирота Оливер Твист потребовал добавки после того, как он съел свой паек, установленный правилами?

– Точно так, сэр, – подтвердил Бамбл.

Растерянные члены комитета с недоумением посматривали друг на друга. Да это неслыханная дерзость! С основания приюта не было ничего подобного!

– Я уже говорил и еще раз повторяю: этот мальчик дурак и плут! – произнес наконец с торжествующим видом прыщеватый господин в белом жилете. – Рано или поздно он кончит свою жизнь на виселице!

Немножко оправившись от изумления, чиновники принялись совещаться. Что им делать с бунтовщиком Оливером?

После долгих дебатов было решено посадить мальчишку под замок. А на следующий день к воротам приюта прибили объявление, в котором было написано, что приходское начальство заплатит приличное вознаграждение всякому, кто захочет взять к себе в ученики сироту Оливера Твиста «для торговли, ремесла или другого какого-нибудь занятия».

Оливер неделю просидел взаперти в темной и пустой комнате. Он целыми днями плакал, а по ночам закрывал глаза своими маленькими ручонками, чтобы не видеть темноты, которая так пугала его, и, забившись в угол, старался поскорее заснуть. Время от времени мальчик просыпался и, дрожа всем телом, старался как можно ближе прижаться к сырой каменной стене, словно ища у нее защиты от холода и окружавшей его темноты.

По утрам Оливера выпускали во двор, чтобы он мог умыться у колодца. При этом сторож Бамбл ни на минуту не отходил от пленника и часто обижал его. Затем мальчика вели в общую комнату на молитву. К обычной молитве, которую читали все дети, было прибавлено теперь новое прошение: дети должны были просить Господа сделать их добрыми, послушными, довольными малым, а также уберечь их от грехов и пороков Оливера Твиста.

Но как-то раз утром Оливеру приказали надеть чистую рубашку и сказали, что он не будет больше сидеть взаперти. Мальчик не успел опомниться от удивления, как к нему вошел сторож Бамбл и принес миску похлебки с праздничным кусочком хлеба.

Все это было так неожиданно и необычно, что Оливер просто не знал, что и подумать. Слезы подступили к его глазам (бедный маленький Оливер, он только и делал теперь, что плакал днем и ночью!), и разрыдался.

– Полно тебе плакать, Оливер, а то глаза покраснеют. Успокойся и ешь, – сказал ему сторож. – Тебя отдают в учение.

– В учение, сэр? – переспросил мальчик.

– Да, Оливер, в учение, – кивнул Бамбл. – Добрые и великодушные господа, заменяющие тебе родителей, вводят тебя в жизнь, делают из тебя человека, хотя это и стоит им целых пять фунтов. Помилуй Господи, такие деньжищи за несчастного сироту!

Тут приходский сторож перевел дух и покосился на Оливера, чтобы посмотреть, какое действие произвели на мальчика его слова. По лицу Оливера снова потекли слезы. Мистер Бамбл остался этим очень доволен и пробурчал довольно миролюбиво:

– Ну, полно, парень, вытри глаза и не подливай слез в похлебку. Ведь это же просто глупо!

Это и в самом деле было очень глупо, потому что в приютской баланде и без слез Оливера было слишком много воды.

Оливер вытер глаза рукавом, наскоро поел и вышел из приюта вместе со сторожем.

Они шли к судье, который должен был закрепить условия договора между приходским начальством и тем человеком, который хотел взять к себе в учение Оливера.

По дороге Бамбл строго-настрого приказал Оливеру быть у судьи повеселее, не кукситься и не плакать.

– И запомни, Оливер, – закончил свою речь сторож, хмуря брови и крепко стискивая руку Оливера, – ты должен сказать господину судье, что тебе очень хочется идти в учение, а не то…

Но тут они очутились перед дверью судьи, и Бамбл так и не договорил, что будет с Оливером, если он не исполнит его приказания. При последних словах сторож так сильно сжал маленькую руку мальчика и так страшно нахмурил брови, что сердце Оливера сжалось от ужаса и в глазах у него потемнело.

Через мгновение они уже входили в комнату судьи. Это была просторная, высокая комната, с одним окном, темная, пыльная и пустая, точно нежилой сарай. Несколько стульев, большая старая конторка у окна да груды толстых пыльных книг на полке – вот и всё, что поначалу увидел здесь Оливер. Потом, немного оглядевшись, он обнаружил, что в комнате были и люди.

За высокой конторкой сидели два каких-то старых-престарых господина. Один из них читал газету и почти совсем ушел в нее, так что из-за большого листа виднелись только две руки да седая плешивая макушка. Другой старик, в больших круглых очках в черепаховой оправе, низко склонившись, разбирал какую-то лежавшую перед ним бумагу. Это и был сам судья.

Рядом с ним сидел председатель приходского комитета, краснолицый толстяк, который говорил с Оливером в первый день его поступления в приют. Мальчик тотчас же узнал его.

По другую сторону от конторки стоял какой-то взлохмаченный рослый мужчина, весь перепачканный в саже и угольной пыли, с целой шапкой нечесаных волос на голове. Он нетвердо стоял на ногах, то и дело переступая с ноги на ногу и комкая в руках свою шапку.

Оливер покосился в его сторону и не мог отвести глаз от этого человека. Подумайте только: лицо у него было совсем черное, а на нем ярко выделялись зубы да налитые кровью белки глаз.

Мальчик никогда раньше не видел трубочистов и вообразил, что странный человек так и родился на свет с черным лицом. И это так напугало Оливера, что он замер на месте.

Впрочем, неудивительно, что лицо трубочиста Гемфилда испугало мальчика: даже не будь черным, оно все равно было бы страшным, поскольку на нем отпечатались грубость, черствость и жестокость.

Этот Гемфилд был очень злым и неприятным человеком, он славился по всему околотку как отпетый пьяница. Все знали, что он бьет свою жену и тиранит своих учеников, и поэтому никто не хотел отдавать к нему в учение своих детей. А между тем трубочисту при его ремесле всегда требуется мальчик. Вот в такое-то затруднительное время Гемфилду и довелось проходить мимо приходского приюта и увидеть объявление про Оливера. Трубочист тотчас же отправился переговорить с приходским начальством и сказал, что он согласен взять к себе в учение мальчика, про которого написано в объявлении. Они скоро столковались, и теперь оставалось только закрепить договор у судьи.

Бамбл стоял на пороге, держа за руку Оливера, и ждал, когда его позовут. Но на них никто не обращал внимания: приходский председатель задумчиво чертил что-то на бумаге, старый судья, видно, разбирал лежавшую перед ним бумагу да и задремал над нею. Другой старик совсем ушел в свою газету и, кажется, тоже заснул.

В комнате царила полная тишина, только где-то за окном билась и жужжала муха, попавшая в паутину, да трубочист Гемфилд время от времени переступал с ноги на ногу, отворачивался и сплевывал в угол, вытирая лицо грязным рукавом.

Наконец Бамбл решился прервать молчание и, подводя Оливера к столу, сказал:

– Вот мальчик, сэр.

Господин, сидевший за газетой, встрепенулся и, дернув осторожно за рукав старого судью, разбудил его.

– А, так это мальчик? – пробормотал судья, просыпаясь и уставившись на Оливера. – Прекрасно, прекрасно! Ну и что же, он не прочь идти в трубочисты?

– Еще бы, сэр, да он просто обожает ремесло трубочиста, – поспешно ответил приходский сторож, исподтишка толкая ногой Оливера, чтобы тот не посмел противоречить.

– Так, стало быть, он хочет быть трубочистом, не правда ли? – переспросил судья.

– Ах, ваша милость, да если его отдать в другое ремесло, он сбежит, непременно сбежит! Этот мальчик просто спит и видит, как бы ему сделаться трубочистом, – уверял Бамбл.

– А это и его будущий хозяин, – сказал старый судья. – Ведь я не ошибаюсь, сэр, вы его будущий хозяин? Вы будете хорошо с ним обращаться, не правда ли? Вы будете хорошо кормить его и заботиться о нем?

– Коли говорю да, так значит да! – грубо ответил трубочист, с досадой сплевывая в сторону.

– Гм! Ваша речь грубовата немного, добрый человек, но я вижу по лицу, что душа у вас прекрасная и вы, вероятно, будете заботиться о бедном сироте, – сказал судья.

Судья был очень стар. Он уже плохо видел и от старости наполовину выжил из ума. Поэтому неудивительно, что он видел совсем не то, что замечали другие.

– Ну, если мальчик сам хочет быть трубочистом, пусть идет в трубочисты, – продолжал судья и, взяв перо и поправляя очки на носу, стал искать глазами чернильницу, чтобы подписать договор.

Это была решающая минута в жизни Оливера. Если бы чернильница стояла на том месте, где искал ее старый судья, он обмакнул бы в нее перо и преспокойно подписал бы условие, по которому Оливер сделался бы на долгие годы учеником Гемфилда.

Но случилось так, что чернильница стояла именно там, где она и должна была стоять, – перед самым носом судьи, а он напрасно блуждал глазами по столу, ища ее где-то на краю стола. И пока старик искал чернильницу, его глаза встретили вдруг лицо Оливера. И столько страха и отчаяния отражалось на этом детском лице, в этих темных, подернутых слезой глазах, что даже старый полуслепой судья заметил это.

Он остановил на ребенке долгий пристальный взгляд, потом перевел его на будущего хозяина мальчика, затем опять посмотрел на ребенка, положил перо на стол и задумался…

Через минуту он опять поднял голову и сказал Оливеру ласковым, тихим голосом:

– Дитя мое…

От этих слов Оливер вздрогнул: никто никогда еще не говорил с ним так ласково, никто никогда не называл его этим нежным словом. Что-то сдавило ребенку горло, он закрыл лицо руками и разрыдался.

– Дитя мое, – ласково продолжал старый судья, – ты бледен, ты испуган. Что с тобой?

– Отойдите от него! – сказал Бамблу другой старик.

Он, должно быть, заметил, что сторож толкает мальчика, и, отложив свою газету, тоже участливо наклонился к Оливеру:

– Что с тобой, бедный мальчик? Не бойся же и говори прямо все, что у тебя на душе. Здесь никто не сделает тебе ничего худого!

Тогда Оливер упал на колени и стал умолять добрых господ, чтобы его лучше опять отправили под замок, морили голодом, били, мучили, только не отдавали этому страшному человеку!

Услышав это, судья всполошился, покраснел и наотрез отказался подписать условие с трубочистом.

– Отведите ребенка назад, да обращайтесь с ним получше! Он, кажется, очень в этом нуждается, – сказал он.

Это были последние слова старого судьи, которые слышал Оливер, в слезах выходя из его дома.

На следующее утро на дверях приюта снова появилось объявление, в котором обещалось приличное вознаграждение всякому, кто возьмет к себе в ученики мальчика по имени Оливер Твист.

Через несколько дней в приют зашел гробовщик Сауэрберри. Он хотел взять к себе Оливера на пробу и обещал оставить его у себя учеником, если мальчик окажется смышленым.

В приюте хорошо знали Сауэрберри, потому что он был всегдашним поставщиком гробов во все приходские приюты и заведовал всеми приходскими похоронами. Поэтому Оливера со сторожем Бамблом отправили к нему тем же вечером.

И они снова шли вместе по городским улицам, как и в тот раз, когда Оливер уходил от старухи Менн. Как и тогда, сторож Бамбл важно шагал впереди, словно не замечая, что мальчик совсем выбивается из сил и бежит вприпрыжку, чтобы не отстать от него.

Был холодный ветреный день. Оливер очень озяб, его руки покраснели, глаза слезились, волосы растрепались. Ледяной ветер забирался мальчику в рукава, за воротник, мешал ему идти. От его порывов фалды длиннополого сюртука мистера Бамбла раздувались и били мальчика по лицу.

Ребенок еле шел, спотыкаясь на каждом шагу, поминутно поправляя валившуюся с головы шапку, и просто выбился из сил, когда сторож соблаговолил наконец взглянуть на него.

– Оливер! – окликнул он мальчика.

– Что вам угодно, сэр? – отозвался Оливер слабым голосом.

– Не надвигай так шапку на глаза и держи голову прямее!

Оливер быстро поправил шапку и провел рукой по глазам. Он всячески старался сдерживать слезы, но это ему плохо удавалось. Тогда он закрыл лицо руками, и целый поток слез полился между его тоненькими пальцами.

– Так и есть! – сердито воскликнул сторож. – Опять распустил нюни! Право же, ты самый скверный из всех неблагодарных и противных мальчишек, каких я когда-либо видел!

– Нет-нет, сэр, не говорите так! – живо воскликнул Оливер, ухватившись за руку, в которой сторож держал так хорошо знакомую мальчику палку. – Добрый мистер Бамбл, не говорите так!..

– Что-о?

– Я буду умным, сэр, я постараюсь быть умным… Я такой маленький мальчик, сэр… Я так… так…

– Что ты хочешь сказать? – спросил удивленный сторож.

– Я так несчастен, сэр, так всеми оставлен! – проговорил мальчик, всхлипывая. – Все ненавидят меня… О, будьте хоть вы добры ко мне, не сердитесь…

И, прижав руки к своей впалой груди, ребенок посмотрел в лицо сторожа такими молящими робкими глазами, что чопорному сторожу стало не по себе.

И, удивительное дело, в сердце мистера Бамбла как будто шевельнулось давно забытое им чувство жалости и сострадания к бедному беспомощному ребенку.

Сторож долго смотрел на мальчика, и взгляд его был уже не таким сердитым. Потом он взял Оливера за руку и хотел что-то сказать, но слова словно застряли у него в горле. Бамбл провел рукой по глазам, поправил галстук, откашлялся и, проворчав себе под нос что-то про «этот несносный кашель», продолжил путь.

Они пошли дальше, все так же молча, но теперь сторож шел медленнее, стараясь соразмерять свои шаги с шагами ребенка, и бережно вел того за руку.

Когда Бамбл с Оливером пришли к гробовщику, уже совсем стемнело. Они зашли в лавку. Мрачное помещение с низким закоптелым потолком освещала всего одна свеча, делая комнату с закрытыми ставнями еще более неприглядной. На полу было много сора, в углах полно паутины. По стенам стояли рядами гробы, а посредине красовался большой недоконченный гроб на черной подставке, усыпанный стружками, гвоздями и обрезками черного сукна.

Возле свечи, согнувшись над старой конторкой, сидел широкоплечий мужчина с круглым добродушным лицом и записывал что-то в толстую книгу, щелкая громко на счетах. Это и был сам гробовщик Сауэрберри.

– А, это вы, мистер Бамбл! – сказал он, поднимая голову от своих счетов, когда сторож с мальчиком вошли в лавку.

– Собственной персоной, мистер Сауэрберри, – ответил Бамбл. – Я привел вам мальчика.

– А! Ну, давайте его сюда! Посмотрим, каков ваш мальчик! – усмехнулся гробовщик и, взяв свечу в руки, поднес ее к самому лицу Оливера и стал пристально его разглядывать.

– Душенька, выдь-ка сюда на минутку! – крикнул он.

В дверях тотчас же показалась маленькая худая женщина с впалой грудью и очень неприветливым лицом.

– Это, душенька, мальчик из приюта, о котором я тебе говорил, – сказал ей гробовщик вкрадчивым голосом.

– Господи, как он мал! – всплеснула руками его жена.

– Ну, это не беда, – сказал Бамбл. – Он и вправду маловат, но он вырастет, миссис Сауэрберри. Вот увидите, как он скоро вырастет!

– Да еще бы, на наших хлебах-то! – раздраженно воскликнула миссис Сауэрберри. – Я всегда говорила, что держать приютских детей нет никакой выгоды, решительно никакой. Они обходятся гораздо дороже того, что сами стоят. Но моего мнения слушать не захотели. Ведь мужчины всегда делают по-своему!

Бросив сердитый взгляд на мужа, который и без того совсем растерялся, она отперла боковую дверь и втолкнула Оливера в темный сырой погреб, служивший им кухней, где сидела грязная служанка в стоптанных башмаках и в таких рваных синих чулках, что их уже невозможно было заштопать.

– Шарлотта, – сказала ей жена гробовщика, – дай-ка этому парню поесть. У тебя есть там куски холодного мяса, что я отложила для Трипа, отдай их мальчишке. Трип может оставаться без ужина, раз он с утра где-то шляется. А этот голодранец наверняка съест их с удовольствием.

Шарлотта достала с нижней полки шкафа тарелку с засохшими кусками мяса, отложенными было для собаки. Если бы вы видели, с какой жадностью накинулся на них бедный голодный мальчик! Ведь для него это был поистине царский обед…

Оливер ел торопливо, набивая рот обеими руками, еле прожевывая куски, а хозяйка внимательно наблюдала за ним и постепенно приходила в ужас от того, как он много ест.

Наконец на тарелке ничего не осталось. Оливер подобрал последние крошки, вытер рот рукавом и сложил руки.

– Ну, – сказала жена гробовщика, – закончил ты есть?

– Да, благодарю вас, миссис, – ответил мальчик.

– Слава Богу! Ну, теперь ступай со мной.

Она сняла со стены маленькую тусклую лампочку с разбитым закоптелым стеклом и повела его назад в лавку. Там уже никого не было: мистер Сауэрберри ушел спать и унес с собой свечку, а Бамбл ушел домой.

– Ложись здесь, за прилавком, – велела хозяйка. – Надеюсь, ты не боишься спать между гробами?

Впрочем, если бы и боялся, так все равно тебе придется спать здесь, потому что больше негде…

С этими словами она поставила лампу на прилавок и ушла.

Оставшись один в лавке гробовщика, Оливер быстро разделся, сел на жесткий тюфячок, постланный ему за прилавком, и огляделся. Тусклая лампа с захватанным стеклом светила плохо, и в комнате было почти темно. По стенам стояли рядами крышки от гробов и бросали длинные черные тени на потолок. От всякого движения Оливера тени разбегались по потолку и по стенам, отчего мальчику становилось не по себе. В лавке пахло сыростью, чем-то затхлым… Тишина в лавке была глубокая, и от этой тишины Оливеру стало очень грустно и жутко.

Мальчик потушил лампу и попытался поудобнее устроиться на своем жестком ложе. В комнате стало совсем темно, Оливеру стало еще страшнее: черные гробы все еще смутно виднелись в темноте, и ему казалось, что кто-то страшный вот-вот поднимется из большого гроба, стоявшего посредине комнаты, и тогда он непременно умрет от страха.

Но не только страх не давал спать Оливеру: он был один в незнакомом месте. Где-то за стеной были другие люди, которых он не знал до сегодняшнего дня. У них были свои заботы, свои радости, а до него им не было никакого дела. И, лежа здесь, в этой чужой комнате, Оливер больше чем когда-либо чувствовал себя одиноким – ах, каким одиноким! У него не было друзей, которые думали бы теперь о нем и жалели бы его. Ему тоже не о ком было заботиться. Он был совсем один, всегда и везде!

И хотя у мальчика никогда не было близких и он не понимал, что с ним происходит, но ему было очень тяжело лежать здесь одному. Так хотелось, чтобы кто-нибудь приласкал его… Сердце Оливера было полно глубокой тоски, и он горько плакал, пряча лицо в подушку, долго ворочался с боку на бок и заворачивался с головой в одеяло, чтобы не видеть гробов, которые его так пугали. Когда ему наконец удалось забыться тяжелым сном, уже начало светать.

Разбудил мальчика страшный удар в дверь. Он вскочил с постели и едва смог разлепить глаза. Было утро. Сквозь широкие щели в ставнях в комнату проникал слабый дневной свет.

Оливер с трудом вспомнил, где он, и кинулся наскоро одеваться. Но нетерпеливый посетитель не хотел ждать ни минуты; раздался новый удар в дверь, еще сильнее прежнего, еще и еще – удары так и сыпались один за другим и не прекращались ни на минуту.

– Да откроешь ты наконец дверь, негодный мальчишка? – закричал с улицы чей-то сердитый голос.

– Сейчас, сейчас, сэр, погодите минутку, – ответил Оливер, застегивая на ходу пуговицы и силясь дрожащими руками отпереть дверь.

– Ты, должно быть, новый ученик? – спросил тот же голос.

– Да, сэр.

– А сколько тебе лет?

– Десятый год, сэр.

– Ну, погоди ж ты у меня! Дай только войти, и я покажу тебе, как морозить добрых людей на улице! Узнаешь, где раки зимуют, приютское отродье!

Оливер отворил дверь и выглянул на улицу. Он посмотрел направо, потом налево, но поблизости никого не было видно, кроме толстого мальчишки, который сидел на тумбе перед самой дверью, болтал ногами и уплетал кусок хлеба с маслом.

– Извините, – обратился к нему Оливер, еще раз окидывая недоуменным взглядом пустую улицу, – не знаете ли вы, кто сейчас стучал?

– Это я колотил в дверь ногами, – ответил мальчик спокойно, продолжая уписывать свой завтрак.

– Вам, может быть, нужен гроб, сэр? – спросил Оливер в сердечной простоте.

От этих слов мальчик пришел в неописуемую ярость и сообщил Оливеру, что ему самому скоро понадобится гроб, если он будет позволять себе такие штуки со старшими.

– Ты, скверный мальчишка, должно быть, еще не знаешь, кто я? – заносчиво спросил он Оливера.

– Не знаю, сэр, – робко признался тот.

– Я – мистер Ноэ Клейпол, старший ученик гробовщика Сауэрберри, и ты будешь у меня под началом. Ну, снимай ставни, дурень, да двигайся попроворней!

И с этими словами он важно вошел в лавку.

Оливер принялся снимать ставни. Они были очень большими и тяжелыми, и Оливеру было трудно справляться с ними, а Ноэ и не думал ему помочь. Он только все время командовал Оливером, покрикивал на него и бранился.

Когда все в доме встали, служанка гробовщика Шарлотта позвала мальчиков в кухню пить чай.

– Ах, здравствуйте, мистер Ноэ, садитесь поближе к огоньку! – пригласила она старшего ученика. – Закусите-ка! Я припрятала для вас чудесный кусочек ветчины от хозяйского завтрака. А ты, Оливер, запри дверь за мистером Ноэ. Ну, теперь бери свой хлеб и чай и иди есть вон туда, на сундук, в угол. Да смотри, ешь попроворнее, а потом отправляйся сторожить лавку.

– Слышишь, что тебе говорят, мерзкий найденыш? – подал голос Ноэ, важно развалившись на стуле и набивая рот ветчиной.

– Полно вам, мистер Ноэ! – упрекнула его Шарлотта. – Какой вы, однако, сердитый, просто ужас! Оставьте мальчишку в покое.

– Оставить его в покое? – переспросил Ноэ. – Да разве он и без того уже не оставлен всеми в покое? Ни отец, ни мать не заботятся о нем. Все родственники оставили его в покое! Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха! Ну и шутник же вы, мистер Ноэ, вот ведь что придумали! – покатилась со смеху служанка.

И они долго потешались над бедным Оливером, а тот сидел себе молча на сундуке, в углу кухни, и ел черствые куски хлеба, данные ему Шарлоттой.

Прошло недели три. Оливер жил у гробовщика и работал как каторжный. Он подметал, прибирал и стерег лавку, бегал за покупками, подавал хозяину молоток и гвозди, когда они с Ноэ мастерили гроб, помогал Шарлотте, прислуживал хозяйке и ни от кого не слышал доброго слова.

Хозяйка была сердитой и ворчливой женщиной; она никогда ничем не была довольна, всегда бранилась и попрекала Оливера каждым съеденным куском. Хозяин, хоть и был от природы добродушным, но так страшно боялся своей жены, что не смел сказать Оливеру ни слова. Шарлотта совсем загоняла мальчика, а про Ноэ Клейпола и говорить нечего: тот совсем перестал что-либо делать и всю работу свалил на Оливера, командовал им и всячески издевался.

Мать Ноэ была бедной прачкой, а отец – отставным солдатом с деревянной ногой. Они жили в богадельне и с радостью отдали своего сына в учение к гробовщику, потому что сами с трудом перебивались с воды на хлеб. Много мучений пришлось вынести Ноэ в первое время, когда хозяева посылали его куда-нибудь за поручением: все уличные мальчишки дразнили его «богаделенкой» и всячески потешались над ним. И немало горьких минут провел бедный Ноэ в темном углу лавки гробовщика, плача от обиды.

Но в конце концов Ноэ озлобился: научился отвечать ругательствами на насмешки уличных мальчишек и не придавать им никакого значения. Можно было подумать, что он примирился со своим положением, но на самом деле было иначе: он только затаил в душе свою злобу. Поэтому, когда под его начало попал бедный сирота из приюта, который был гораздо меньше и слабее его, Ноэ стал вымещать на нем все свои прежние обиды и насмешки. Это было сущим мучением для бедного Оливера.

Через месяц хозяин окончательно решил оставить у себя Оливера учеником и стал брать его с собой на похороны. Мальчика обрядили в черное платье, а на голову надели шляпу с большими полями, обвязанную вокруг тульи длинной черной кисеей, которая спускалась сзади почти до самой земли, – в таком наряде мистер Сауэрберри посылал его идти впереди гроба.

Эта выдумка понравилась горожанам, и многие стали ради этого приглашать Сауэрберри заведовать у себя похоронами. У гробовщика прибавилось работы. Женщины умилялись при виде маленького бледного ребенка с грустным личиком, идущего в глубоком трауре впереди гроба. Они ласкали его, совали сласти. Ноэ Клейпол страшно завидовал Оливеру и поэтому стал еще больше придираться к бедному мальчику и дразнить его.

Но самому Оливеру его новое занятие вовсе не казалось завидным. Робкий от природы, он испытывал неловкость от того, что все смотрят на него, когда он идет перед гробом в своей странной одежде. К тому же он был очень впечатлительным мальчиком, и чужое горе тяжело ложилось ему на сердце. А уж горя зачастую бывало с избытком на тех похоронах, куда брал его хозяин.

Особенно запомнились ему одни похороны. В его память накрепко впечатались малейшие подробности того дня, и Оливер за всю свою жизнь так и не смог их забыть.

Как-то утром в лавку пришел приходский сторож Бамбл и подал гробовщику какую-то записку.

– Ага, – сказал Сауэрберри, прочитав ее, – еще заказ на гроб, не так ли?

– Да, во-первых, на гроб, а во-вторых, на похороны за приходский счет, – ответил Бамбл.

– А кого хоронят? В записке сказано – Мери Байтон. Кто эти Байтоны? Я никогда не слышал этого имени!

– Упрямый народ, – ответил Бамбл, неодобрительно покачивая головой. – Ах, какой это упрямый народ! И притом как горды!

– Горды? – воскликнул Сауэрберри с усмешкой. – Что вы говорите, мистер Бамбл, откуда же это у них гордость-то взялась? Хоронят на приходский счет – стало быть, невелики птицы!

– В том-то и дело, любезный мистер Сауэрберри: нищие, а горды словно принцы. Мы узнали про них только прошлой ночью. Они бы и совсем к нам не обратились, если бы не одна женщина, которая живет по соседству с ними. Это она прислала к нам сказать, что ее соседка очень плоха, и просила прислать доктора, чтобы посмотреть ее. Доктора в это время не было дома, но его помощник, ловкий малый, послал им сию же минуту лекарство в черной бутылке. И что же вы думаете? Ее муж прислал сказать, что лекарство не подходит к болезни его жены, что она его не примет. Ну, как вам это нравится?! Нет, до чего доходит неблагодарность людей: ему послали лекарство – полезное, крепкое лекарство, которое еще на прошлой неделе давали двум мужикам и одному лодочнику (и с большим успехом, могу вам заметить), да притом еще послали даром, в хорошей бутылке… А этот дерзкий негодяй осмелился прислать его обратно, заявляя, что лекарство не подходит для его жены. Не под-хо-дит!

Говоря это, сторож раскраснелся от негодования, точно индюк, и постучал своей палкой по прилавку.

– Ну-с, а теперь она умерла, и нам все же приходится хоронить ее за свой счет. Прощайте, любезный мистер Сауэрберри, мне пора идти. А вы, пожалуйста, немедля сходите снять мерку для гроба и поторопитесь с похоронами.

Он простился и ушел.

– Пойдем, Оливер, – сказал гробовщик, берясь за шапку. – А ты, Ноэ, побудь за меня в лавке.

Они очень долго шли по каким-то незнакомым улицам. Наконец Сауэрберри свернул в узкий переулок и, пройдя немного, остановился и стал отыскивать дом глазами.

Это был очень глухой и грязный переулок, где ютилась самая жалкая беднота: высокие дома, стоявшие по обеим сторонам переулка, были очень старыми; краска давно облезла с их стен, штукатурка осыпалась, стекла в окнах были почти все перебиты, а дыры заткнуты тряпьем и залеплены бумагой. Некоторые дома так обветшали, что, казалось, вот-вот упадут и рассыплются. Часть из них была даже подперта новыми деревянными столбами, врытыми в землю.

В некоторых домах внизу прежде были лавки, но теперь окна и двери заколотили досками. На улице стояла непролазная грязь, валялся всякий сор – видно было, что жильцы выливают помои прямо на улицу. Из черных зияющих ворот со дворов несло нестерпимым смрадом.

И в этой грязи жили и копошились люди: из окон то и дело выглядывали лица. Но что это были за лица! Желтые, осунувшиеся, с провалившимися глазами… Голод был постоянным гостем в этом нищенском углу.

Возле одного двора копошились в грязи несколько оборванных ребятишек, и сердце Оливера сжалось, когда он рассмотрел, насколько они худы и слабы. В одном месте под ногами гробовщика прошмыгнула тощая крыса, и Оливер подумал, что даже этим всеядным грызунам здесь поживиться нечем.

Наконец Сауэрберри нашел нужный дом, вошел в него и стал подниматься по лестнице, ощупывая дорогу руками, потому что здесь было совсем темно. Оливер шел следом за ним.

Добравшись до верхней площадки, они постучали в дверь. Им отворила девочка лет пятнадцати. Из отворенной двери веяло сыростью и холодом, как из погреба. В комнате огня не было, но в вечернем сумраке еще можно было что-то рассмотреть.

Худой высокий человек стоял спиной к двери, рядом с ним на стуле сидела сгорбленная седая старуха. Несколько оборванных детей возились в углу, а прямо напротив двери на полу лежало что-то, прикрытое сверху старым одеялом. Оливер вздрогнул и прижался к своему хозяину, догадавшись, что это тело умершей.

В комнате было совсем тихо, даже дети в углу разговаривали между собой шепотом, а худой мужчина и старуха точно застыли на своих местах, и Оливеру казалось, что перед ним не живые люди, а хорошо нарисованная картина.

Старуха смотрела в одну точку и улыбалась странной безумной улыбкой, и при этом глаза ее ярко блестели. Она была очень худа, из-под ее чепца седыми космами выбивались волосы, рот совсем провалился, и два желтых зуба оскалились наружу.

Сауэрберри, поняв, что его не замечают, сделал шаг вперед и кашлянул. Мужчина вздрогнул, обернулся, и вдруг глаза его засверкали гневом. Он бросился к покойнице и закричал с бешенством:

– Не смейте подходить к ней! Прочь отсюда, проклятые! Говорят вам, идите прочь, коли вам жизнь дорога!

– Ну, полно, полно, милый человек, – сказал ему гробовщик успокаивающим тоном, – не волнуйтесь так.

– Убирайтесь отсюда, говорю я вам! – кричал в бешенстве мужчина, размахивая кулаками и топая ногами. – Зачем вы пришли к нам? Я не хочу, чтобы ее хоронили, я не отдам вам ее! Черви будут терзать ее в могиле, а она ведь и без того уже натерпелась!

И он вдруг упал перед умершей на колени, закрыл лицо руками и разрыдался.

Гробовщик молча нагнулся над покойницей и стал снимать с нее мерку.

– О, станьте на колени, станьте все на колени перед этой страдалицей! – воскликнул снова несчастный муж, поднимая голову. – Знайте, она умерла с голоду! Отдавала нам все, что у нее было, а сама голодала изо дня в день. Силы уходили, тело слабело, а я и не подозревал о ее болезни, пока лихорадка не стала трепать ее без перерыва, пока кости не выступили у нее под кожей… Она умирала, а у нас не было ни дров, ни свечи. Моя жена умерла в темноте – да, в темноте… Она не могла даже перед смертью взглянуть на своих детей, а ей так хотелось их видеть! Она все звала их по именам… О, моя Мери, моя бедная терпеливая Мери!.. Видя, как она страдает, я пошел собирать милостыню, чтобы принести ей хоть чего-нибудь теплого. Я думал, если Мери поест горячего и сытного, силы снова вернутся к ней… А меня схватили и посадили в тюрьму, потому что вы запрещаете нам собирать милостыню по улицам. Когда я возвратился, она уже умирала, умирала с голоду! А я ничего не мог поделать… Это те, которые запрещают нам собирать милостыню, уморили мою жену!..

Выкрикнув это пронзительным голосом, несчастный вдовец схватился за голову и рухнул к ногам покойницы. Дети начали плакать, и тогда старуха, все время безучастно сидевшая на своем месте, точно проснулась, медленно встала со стула, подошла к лежащему мужчине и, развязав ему галстук, сказала гробовщику с безумной улыбкой:

– Это моя дочь, сэр. Не правда ли, как это странно: я дала ей жизнь, когда была уже взрослой женщиной. А теперь я все еще здорова и весела, а она лежит мертвая и холодная… Как это странно, ужасно странно!.. – и она засмеялась.

Сауэрберри уже кончил снимать мерку и собрался уходить, но помешанная старуха удержала его за рукав.

– Постойте, постойте, сэр! – сказала она торопливо. – Вы когда ее похороните: завтра или послезавтра, или, может быть, сегодня ночью?.. Я должна ее проводить, не правда ли? Не забудьте прислать мне теплый салоп[3], ведь на улице так холодно!.. Нам понадобятся еще пирог и вино, чтобы помянуть покойницу… Ну, впрочем, обойдемся и без вина, пришлите нам только хлеба… Ведь вы пришлете нам хлеба, добрый человек, пришлете?.. – спрашивала она, с лихорадочной торопливостью цепляясь за гробовщика. – Да, да, – сказал Сауэрберри, – у вас будет все, что нужно, – и, высвободив рукав, вышел из комнаты.

С каждым днем Оливеру жилось все труднее и труднее. В тот год умирало много народа: была сырая, гнилая зима, и люди часто хворали, особенно много умирало детей. Работа у Сауэрберри не переводилась, он всюду брал с собой Оливера, и мальчик очень от этого уставал.

Дома ему жилось нисколько не легче. Шарлотта обращалась с ним плохо, потому что так делал Ноэ, в котором она души не чаяла; хозяйка допекала его, потому что вообще привыкла изводить всех в доме; а Ноэ Клейпол и подавно не оставлял Оливера в покое и, кажется, нарочно придумывал все новые каверзы. Когда ему удавалось довести мальчика до слез, он приходил в неописуемый восторг.

Как-то раз для Оливера выдался особенно несчастливый день. Ноэ привязался к нему с самого утра и просто не давал проходу: дергал за волосы и за платье, показывал язык, строил рожи, подставлял ножку.

Оливер крепился и молча переносил все это. Слезы давно уже подступали к его глазам, но он решил во что бы то ни стало сдержаться и не плакать, потому что знал, что Ноэ только того и надо, и не хотел доставить ему удовольствия.

Наконец их позвали обедать. Оливер очень обрадовался, надеясь, что Ноэ хоть во время еды прекратит свои издевательства, но не тут-то было. Едва только Шарлотта вышла зачем-то из кухни, Ноэ положил ноги на стол и, скорчив странную гримасу, закричал Оливеру:

– Эй ты, приютское отродье, как здоровье твоей матери?

– Она умерла, – ответил Оливер, вспыхнув как порох, – пожалуйста, не говори со мной о ней!

Клейпол заметил, что у мальчика задрожали губы и что он вот-вот расплачется, и остался этим очень доволен.

– А отчего она умерла, гнусный найденыш? – продолжал он.

– Она умерла от разбитого сердца, так мне сказали в приюте… И мне кажется, я знаю, как умирают от разбитого сердца, – задумчиво произнес мальчик, скорее говоря сам с собой, чем отвечая Клейполу.

Он сложил на груди свои худые руки, поднял у небу печальные глаза, и светлая слезинка тихо покатилась по его щеке…

– Ха-ха-ха! Что это у тебя на щеке? Ты плачешь? – воскликнул Ноэ.

– Ничего нет у меня на щеке, – сказал Оливер, торопливо смахивая слезу рукавом. – И не воображай, пожалуйста, что это ты заставляешь меня плакать.

– Значит, не я? – насмешливо спросил Ноэ.

– Не ты, – сердито отозвался Оливер. – И довольно! Не смей больше говорить о моей матери! Слышишь?

– Как? Ты смеешь мне запрещать говорить? Ах ты, дерзкий найденыш! Твоя мать – ха-ха! Да знаешь ли ты, кто была твоя мать? Дрянь она была, вот что!

– Что-о? – закричал Оливер, вскакивая со стула, и побледнел как полотно.

– Как мне ни жаль тебя, мальчик, – продолжал дразнить его Ноэ, – но ведь этому горю ничем не поможешь. Все мы жалеем тебя, но ты же сам знаешь, что она была дрянь!

– Что ты сказал?! – возмутился Оливер, задрожав всем телом и кидаясь к Ноэ.

– Я сказал, что твоя мать была дрянь! – кричал Ноэ, покатываясь со смеху. – И знаешь ли что?

Пожалуй, к лучшему, что она умерла, а то она теперь наверняка сидела бы в тюрьме!..

Тут Оливер, не помня себя от бешенства, кинулся на своего обидчика, опрокинул стул, стоявший у него на дороге, вцепился Ноэ в горло, а потом свалил на пол и стал осыпать ударами.

Страшно было видеть, как ожесточился бедный ребенок: еще несколько минут тому назад он был такой тихий и запуганный, но теперь оскорбление, нанесенное матери, превратило мальчика в зверя. Лицо Оливера побагровело, глаза сверкали, и он с яростью колотил своего мучителя.

– Караул! Помогите! Он убьет меня! Шарлотта, миссис, помогите, новый ученик взбесился! – закричал Ноэ.

Заслышав вопли Ноэ, Шарлота взвизгнула и опрометью бросилась в кухню. Она обхватила Оливера поперек тела, оттащила его от Ноэ и стала осыпать его ударами. Ноэ, поднявшись с пола, напал на мальчика с другой стороны, а хозяйка, прибежавшая на крик, стала тоже помогать им.

Избив Оливера чуть не до полусмерти, они втроем затащили его в чулан и заперли на замок.

Хозяйка в изнеможении опустилась на стул.

– Надо благодарить Бога, что этот разбойник не зарезал нас ночью, пока мы спали! Ах, что я только пережила! – сказала она и принялась громко рыдать.

– И правда, миссис, нас Господь спас, – ответила Шарлотта. – Ну, я надеюсь, что этот случай отучит хозяина брать в дом приютских зверенышей! Поверьте моему слову, миссис, они уж отроду все мошенники и грабители. Бедняжка Ноэ! Верите ли, он был почти мертв, когда я вошла!

– Бедный мальчик! – сказала миссис Сауэрберри.

А «бедный мальчик», который, кстати сказать, был на целую голову выше Оливера, тер себе глаза кулаком и корчил рожи, чтобы выжать из глаз хоть одну слезинку.

– Однако, что же нам делать? – спросила хозяйка. – Хозяина нет, в доме ни одного мужчины, а этот урод запросто может выбить дверь!

И в самом деле удары так и сыпались в дверь чулана: это Оливер колотил в нее руками и ногами, требуя, чтобы его выпустили.

– Ох, миссис, не послать ли за полицией? – подсказала Шарлотта.

– Или за солдатами? – добавил Ноэ.

– Нет, не нужно, – решила хозяйка. – Ноэ, беги к мистеру Бамблу и попроси его сейчас же пожаловать к нам. Расскажи ему, что у нас случилось.

Приложи нож к синяку, чтобы остановить опухоль, – и беги что есть духу!

Ноэ со всех ног бежал по улицам, без шапки, всклоченный, с остатками слез на лице, с ножом у глаза, не обращая внимания на то, что все встречные сторонились от него. Он перевел дух только у дверей приходского приюта. Здесь он скорчил самую жалкую гримасу и принялся стучать в дверь, вопя во все горло:

– Мистер Бамбл, мистер Бамбл!

Услышав эти крики, приходский сторож так испугался, что выскочил на улицу с непокрытой головой.

– Ах, мистер Бамбл! – закричал Ноэ, увидев его. – Пойдемте скорее, посмотрите, что наделал ваш Оливер!

– Что, что такое случилось? – встревожился сторож. – Уж не сбежал ли он? Ведь не сбежал, нет?

– Нет, он не сбежал, но сделался разбойником! – ответил Ноэ. – Он хотел убить меня, а потом он чуть не пришиб Шарлоту с хозяйкой! Ах, какая ужасная боль! Ох, какое мучение!

И Ноэ начал корчиться, чтобы показать Бамблу, как сильно он пострадал во время схватки с Оливером.

Сторож проворно сбегал за своей шляпой, взял палку и отправился с Ноэ в лавку гробовщика.

Когда они пришли туда, Оливер все еще продолжал неистово колотить в дверь.

Бамбл осторожно подошел к двери, слегка постучал в нее своей палкой и сказал громко и строго:

– Оливер!

– Да отворите же дверь, говорят вам! – закричал обозлившийся Оливер, даже не слушая его.

– Узнаешь ли ты мой голос, Оливер? – спросил сторож.

– Да, узнаю, – отозвался мальчик.

– И после этого вы, сударь мой, не ужасаетесь?

Не трепещете от моего голоса?

– Нет, – твердо прозвучало из-за двери.

Услышав такой ответ, мистер Бамбл выпрямился и многозначительно обвел всех глазами.

– Ах, я думаю, мистер Бамбл, что он просто сошел с ума, – покачала головой хозяйка. – Иначе он не осмелился бы так говорить с вами.

– Нет, миссис, это не сумасшествие, – сказал Бамбл и, немного подумав, прибавил: – Это, миссис, мясо!

– Что-о-о? – изумленно протянула жена гробовщика.

– Мясо, миссис, мясо! – ответил значительно Бамбл. – Вы слишком много и хорошо его кормили. А этих людей нельзя так кормить! Если бы вы давали мальчишке один хлеб, поверьте, с ним бы не случилось ничего подобного.

– Боже мой! – воскликнула хозяйка. – Так вот до чего довела меня моя щедрость! (А щедрость миссис Сауэрберри состояла в том, что она кормила мальчика объедками, не годными для собаки!)

– Знаете что? – почесал голову приходский сторож. – Мой вам совет: продержите его целый день без еды в чулане, чтобы он поослаб с голодухи, а потом уж выпускайте. Да держите его уж все время только на хлебе и воде. Он из дурной семьи. Это раздражительный народ, очень раздражительный!

Тут в лавку вошел вернувшийся хозяин. Все тотчас кинулись к нему с рассказами и наперерыв спешили сообщить о том, что случилось. И так постарались расписать дело, столько наврали и приплели, что хозяин перепугался не на шутку.

Сауэрберри кинулся к чулану, отпер его, схватил Оливера за шиворот и втащил его в лавку. Боже, в каком мальчик был виде! Вся его одежда была изорвана в клочья, лицо вспухло от побоев, из носа текла кровь… Но он вовсе не казался испуганным и злобно посматривал на Ноэ.

– Да ты с ума сошел, брат! – сказал хозяин, рванув ученика за ухо.

– Он бранил мою мать, – сказал Оливер.

– А хоть бы и так, скверный мальчишка, – вмешалась хозяйка, – стало быть, она заслужила этого!

– Неправда!

– Врешь, заслужила! – не сдавалась хозяйка.

– Сами вы врете! – сверкнул глазами Оливер.

Жена гробовщика залилась горькими слезами, а сам Сауэрберри накинулся на Оливера, избил его и опять запер в чулане.

Там продержали его до самого вечера. Когда все стали ложиться спать, хозяйка отперла чулан и крикнула мальчику, чтобы тот убирался в лавку.

Оставшись один, Оливер дал наконец волю своему горю. Весь день он не обращал внимания на насмешки и ругательства, молчал, когда его били.

Но теперь, когда никто не мог его видеть и слышать, он упал на свой тюфяк, закрыл лицо руками и заплакал горькими-горькими слезами… Не дай Бог так плакать ни одному ребенку на свете!

Когда свеча стала догорать, Оливер встал, отодвинул дверной засов и выглянул на улицу.

Была холодная темная ночь. Ребенку казалось, что никогда еще звезды не были так далеки от земли, как сегодня. Ветер стих, черные длинные тени, бросаемые деревьями на землю, были неподвижны.

Оливер тихо затворил дверь, связал в узел свои пожитки и стал дожидаться рассвета…

Как только первый луч солнца проскользнул сквозь щели ставень, Оливер взял свой узелок, потихоньку отворил дверь и вышел наружу. На улице было совсем пусто и тихо, окна соседних домов закрыты ставнями.

Оливер посмотрел направо-налево, решая, в какую сторону ему направиться. Он вспомнил, что все повозки при въезде в город поднимались в гору, – и пошел под гору.

Дорога шла как раз мимо дома старухи Менн, где он жил когда-то. Подойдя к знакомой калитке, Оливер остановился и украдкой заглянул в сад. Там на земле сидел какой-то мальчик и полол грядку. Он поднял на мгновение голову, и Оливер узнал маленького Дика, своего прежнего любимого товарища.

Их глаза встретились, и бледное маленькое личико Дика озарилось радостной улыбкой. Он узнал Оливера, подбежал к калитке и протянул ему сквозь железные прутья свою исхудалую руку.

– Тс-с-с, Дик! У вас встали уже? – спросил шепотом Оливер.

– Нет, все спят, только я встал. Я теперь вообще плохо сплю.

– Не говори никому, что видел меня, Дик, – попросил Оливер. – Я убежал от хозяина. Они били и обижали меня, Дик, и я не мог больше этого терпеть… Теперь пойду искать счастья куда-нибудь далеко-далеко… Я еще и сам не знаю, куда пойду. Какой ты бледный, Дик! Отчего ты такой бледный?

– Я очень болен, – ответил Дик, хватаясь за грудь, стараясь сдержать приступ кашля. – Доктор говорит, что я скоро умру! Хорошо, что нам удалось повидаться, но ты уходи отсюда, уходи, пока никто не видит!

– Да, мне пора, – кивнул Оливер. – Прощай, Дик. Я еще увижу тебя, и тогда ты будешь, наверное, здоров и счастлив.

– Я буду счастлив, когда умру, – улыбнулся Дик, и его лицо осветилось какой-то неземной радостью. – Я знаю, что доктор сказал правду. Если б ты знал, Оливер, какие удивительные сны я вижу! Мне снится много-много света и такие ласковые лица, каких нет здесь, на земле… Они зовут меня к себе. И среди них моя покойная сестрица… Улыбается мне и манит ручками к себе… Да, Оливер, я рад, что умру. Если бы я долго жил на земле, моя маленькая сестрица на небе, пожалуй, забыла бы про меня и разлюбила бы. А мне так хочется увидеть ее поскорее! Прощай, Оливер, да благословит тебя Бог, дружище!

И мальчики расстались. Оливер быстро шел вперед по дороге и думал о своем маленьком товарище. Слова Дика так и звенели у него в ушах: «Да благословит тебя Бог, дружище».

Это было первое благословение в жизни, какое услышал Оливер. И среди всевозможных испытаний, страданий и перемен жизни он никогда не забывал об этом напутствии своего умирающего друга – своего первого и долгое время единственного друга на белом свете.

Оливер все шел и шел по большой дороге. Он так боялся, как бы его не догнали, что до самого полудня ни разу не отдыхал. Наконец он присел на придорожный камень и впервые задумался над тем, куда ему идти и как жить.

На указателе большими буквами было написано, что до Лондона еще сто миль. «Лондон ведь это такой громадный город, – подумал мальчик, – там никто, даже сам мистер Бамбл не сможет меня найти». Ему не раз приходилось слышать, как в приюте говорили, что ни один малый не пропадет в Лондоне, если у него есть голова на плечах.

И Оливер решил отправиться в Лондон. В его узелке был спрятан кусок хлеба, старая рубашка и две пары носков, а в кармане он берег еще три пенса, которые гробовщик подарил ему как-то раз после выгодных похорон. В этом и заключалось все состояние мальчика.

В тот день он прошел тридцать миль, и за все это время съел лишь свой маленький кусочек хлеба и запил его несколькими глотками воды, которую удалось раздобыть по дороге.

Когда наступила ночь, мальчик забрался в стог сена на самом краю деревни и решил проспать здесь до утра. Было очень холодно, голод мучил его немилосердно. Он долго с замиранием сердца слушал, как жутко завывает в поле ветер, но потом усталость все-таки взяла свое, и Оливер заснул крепким сном, до утра забыв обо всех своих печалях и заботах.

На рассвете мальчик проснулся от холода и не мог больше заснуть. Напрасно он дул на свои руки и старался поглубже зарыться в сено, – холод так и пробирал его до костей. Оливер решил, что лучше встать и идти дальше, но, когда поднялся на ноги, перед глазами у него все завертелось и к горлу подступила тошнота. Голод давал себя знать. Делать нечего, пришлось вынуть из кармана заветные три пенса и купить на них в деревне хлеба.

В этот день Оливер прошел только пятнадцать миль, да и то с большим трудом. Он совсем обессилел, ноги отказывались идти, колени дрожали и подгибались, а ночевать опять-таки пришлось в поле.

Проснувшись на следующий день, мальчик к своему ужасу обнаружил, что не может больше идти. Голова кружилась, ноги болели невыносимо, а в желудке страшно сосало. Оливер сидел на пригорке и плакал от бессилия, когда вдали показалась почтовая карета.

Маленький беглец решил попросить у пассажиров взять его с собой. С каким нетерпением ждал он, когда карета наконец приблизится к нему! И вот она все ближе и ближе, уже слышен грохот ее колес, хлопанье бича. Оливер собрал последние силы и, размахивая своей шапчонкой, подбежал навстречу карете, громко крича, чтобы его взяли.

Карета остановилась. Но узнав, что у мальчика нет денег, чтобы заплатить за проезд, кучер рассердился, обругал его и тронул опять лошадей. Напрасно Оливер бежал за каретой и умолял пассажиров взять его с собой – они только смеялись. Какой-то толстый господин пообещал дать мальчику пенни, если тот будет бежать наравне с каретой до следующего пригорка.

Оливер попробовал, но сил у него совсем не было. Он быстро отстал от кареты, не мог уже больше ее нагнать и остановился. Толстый господин, увидев, что мальчик далеко, преспокойно опустил монетку назад в карман, проворчав, что эта ленивая собака не стоит ни гроша.

Карета катилась все дальше и дальше, оставляя за собой огромное облако пыли, и скоро совсем скрылась из вида. Оливер беспомощно опустился на холодную землю и разрыдался.

Дав волю слезам, он поднялся и поплелся дальше. Мальчик просил милостыню по деревням, но редко кто подавал ему, чаще бранили и прогоняли. В некоторых селениях имелись объявления о том, что здесь за прошение милостыни сажают в тюрьму. Мимо таких деревень Оливер бежал без оглядки и прятался по канавам, чтобы его не увидели и не забрали в участок.

Только раз какая-то добрая старушка, сжалившись над несчастным беглецом, зазвала его к себе, досыта накормила и обласкала. Милая сердобольная старушка! Ее участие поддержало и ободрило Оливера в одну из самых трудных минут жизни, когда доброе слово было дороже всего на свете.

На седьмой день Оливер рано утром вошел в маленький городок Барнет, который располагался неподалеку от Лондона.

На улицах было пусто: ставни домов еще закрыты, нигде не видно ни души. Солнце всходило во всей красе, но оно не радовало усталого мальчика, когда, весь в пыли и в поту, с израненными ногами, он присел отдохнуть на крыльце одного дома.

И тут он заметил, что с другой стороны улицы на него смотрит какой-то мальчик. Сначала Оливер не обратил на него внимания. Но незнакомец так долго и пристально рассматривал его, что Оливер почти невольно поднял голову и повернулся в его сторону. Мальчик перешел через улицу и подошел:

– Ну что, птенец, в чем дело?

Паренек сам был не старше Оливера, но держал себя совсем как взрослый. Он был очень неказист с виду: маленький, худой, грязный, с вздернутым носом и с каким-то птичьим задорным лицом. На нем был длиннополый сюртук, явно с плеча взрослого мужчины, доходивший почти до пят, шляпа сдвинута на затылок, руки в карманах. Он держал себя очень важно и гордо.

– Ах, я так голоден и так устал! – воскликнул Оливер, и крупные слезы покатились по его щекам. – Я все шел пешком, семь дней был в дороге.

– Семь дней? – сказал мальчишка и громко свистнул. – А понимаю: тебя, знать, «цапля» послала?

Оливер с удивлением посмотрел на своего собеседника, и тот ухмыльнулся:

– Да ты, кажется, не знаешь, что такое «цапля», птенец?

Оливер ответил, что цапля – это такая птица.

– Ну, зелен же ты, брат, как я погляжу! Ничегошеньки еще не знаешь! «Цапля» – значит судья… Ступай-ка лучше за мной, я тебя накормлю. Правда, я нынче не при деньгах: у меня в кармане всего полтинник, ну да и то деньги! Поднимайся же, идем!

Он помог Оливеру встать, отвел его в ближайшую лавку и купил там ветчины и хлеба. Потом они пошли в трактир, где мальчишка приказал подать себе пива.

Оливер не заставил себя упрашивать и с жадностью набросился на еду, а чужой мальчик в это время пил пиво и пристально разглядывал своего гостя.

– В Лондон, что ли, маршируешь? – спросил он наконец.

– Да, в Лондон…

– Квартира есть?

– Нет.

Странный мальчик свистнул и, засунув руки в карманы своих изодранных бархатных штанов, стал что-то обдумывать.

– А вы в Лондоне живете? – в свою очередь поинтересовался Оливер.

– Да, когда я у себя дома, – важно ответил мальчик. – Ну, а ты, я думаю, будешь рад, если я позову тебя к себе ночевать?

– Да, – признался Оливер, – я не спал под крышей с тех пор, как вышел из дома…

И слезы снова покатились у него из глаз.

– Полно тебе портить глаза! – фыркнул странный мальчик. – Я сегодня же буду в Лондоне. Хочешь, попрошу одного почтенного джентльмена приютить тебя? Он это сделает для меня даже даром, потому что мы с ним приятели, – и он расхохотался во все горло.

Конечно, Оливер не отказался от этого приглашения, и скоро они уже беседовали как старые приятели. Оливер узнал, что его нового знакомого зовут Джек Даукинс, впрочем, тот откровенно признался, что товарищи чаще называют его Лукавым Плутишкой.

Джек Даукинс не хотел являться в Лондон раньше ночи, поэтому мальчики побродили еще по улицам Барнета, и только потом не спеша двинулись в путь.

Было около одиннадцати часов вечера, когда они дошли до Лондонской заставы. Тут Джек крикнул Оливеру, чтобы тот не отставал, и прибавил шагу. Оливер плохо замечал улицы, по которым они шли, потому что его спутник шел очень быстро, и приходилось заботиться только о том, как бы не потерять его из вида.

Наконец они свернули в какую-то узкую извилистую улицу. Воздух здесь был пропитан невыносимым зловонием, дома вокруг стояли очень грязные, закоптелые, с маленькими кривыми окнами, с большими темными воротами.

Больше всего здесь было кабаков, откуда разносились песни и ругань. На улице было много пьяных: они шли, пошатываясь, и распевали во все горло уличные песни; некоторые спотыкались, падали, да так зачастую и засыпали в грязи прямо на мостовой.

Здесь же бродили подростки, курившие папиросы и ругавшиеся самыми скверными словами, пьяные оборванные женщины куда-то тащили за руку полуодетых детей. Какие-то темные люди шли крадучись вдоль стен и друг поспешно прятались в темных воротах. Сразу было видно, что они замышляют что-то недоброе…

Оливеру стало очень жутко. Он начал уже подумывать, как бы улизнуть отсюда, но тут вдруг его проводник остановился возле одного из домов, взял мальчика за руку, втолкнул в отворенную дверь и запер ее за собой.

Они очутились в темноте. Джек свистнул.

– Эй, кто там? – раздался голос откуда-то сверху.

– Барыш и шлем! – ответил спутник Оливера.

Эти слова были, видимо, условным знаком, потому что на лестнице тотчас появился какой-то человек со свечой в руках.

– Да вас никак двое? – спросил он, заслоняя свечку рукой. – Кто другой?

– Новичок, – ответил Джек, толкая Оливера вперед.

– Откуда он?

– Из Зеленых стран. Феджин дома?

– Да, готовит ужин. Ступайте.

И человек вместе со свечой исчез. Опять стало темно. Джек взял Оливера за руку, и они стали ощупью взбираться по лестнице.

Наконец они кончили подниматься. Послышался звук отпираемого ключа, дверь отворилась, и Оливер со своим спутником очутились в большой грязной комнате с низким потолком, закоптелым и почерневшим от времени.

Посреди комнаты прямо перед дверью стоял простой деревянный стол, а вокруг него сидели пятеро мальчиков, не старше Джека, которого прозвали Лукавым Плутишкой. Важно развалившись, они курили трубки – совсем как взрослые.

На столе стояла свеча, воткнутая в бутылку, бутылка с какой-то мутной жидкостью, несколько оловянных кружек, тарелка и кусок масла, рядом громоздилась целая груда носовых платков.

На полу лежало несколько соломенных тюфяков. Позади стола виднелась большая, ярко топившаяся печь. Возле огня стоял худой сгорбленный старик с редкой бородой, одетый в засаленный сюртук. Он держал в руке вилку и жарил на сковороде сосиски. Оливер догадался, что это и был Феджин.

Лукавый Плутишка сейчас же подошел к Феджину и стал что-то шептать ему на ухо. А потом громко сказал:

– Господа, это мой друг – Оливер Твист.

– Мы очень рады с тобой познакомиться, Оливер, – улыбнулся Феджин. – Ты ведь не откажешься поужинать с нами, не правда ли? Лукавый Плутишка, тащи скорее сковородку на стол, а вы, друзья мои, пододвиньте к столу кадку. Оливер сядет на нее. Вот так. А, дружок, ты рассматриваешь платки? – сказал он, заметив, что Оливер с удивлением смотрит на громадную кучу носовых платков, сваленных на столе. – Да, их многовато накопилось. Мы приготовили их для стирки, хе-хе-хе!

Услышав слова Феджина, все мальчики дружно расхохотались. Потом они окружили новичка и стали наперерыв жать ему руку, уверяя, что рады с ним познакомиться. Один из них взял из рук Оливера узелок, другой положил на полку его шапку. Потом они за руки повели мальчика к столу и усадили на кадку.

Все сели за стол и принялись есть. Оливер с жадностью уписывал горячие сосиски, а Феджин подкладывал ему еще и еще, радушно угощая гостя. Когда все было съедено, старик пошел к стенному шкафчику, вынул оттуда бутылку с вином и, плеснув немного в оловянную кружку, подал Оливеру.

– Выпей, дружок, – сказал он. – Это согреет тебя. Да пей же скорее, твои товарищи дожидаются! Они тоже не прочь выпить.

Оливер никогда раньше не пробовал вина, но он не посмел перечить Феджину и живо опрокинул в рот содержимое кружки. Пахучая крепкая жидкость сразу согрела его изнутри.

А потом глаза мальчика вдруг стали слипаться, голова свесилась на сторону. Он слышал сквозь сон, как его подняли, понесли и опустили на один из тюфяков, лежавших на полу. Затем в его голове все спуталось и смешалось, и Оливер крепко заснул.

На следующее утро Оливер проснулся поздно. В комнате никого не было, кроме Феджина, который варил кофе для завтрака и что-то насвистывал, мешая в кофейнике железной ложкой.

Когда кофе был готов, старик снял кофейник с огня, поставил его на стол и, потоптавшись в нерешительности несколько минут, обернулся и тихо позвал Оливера.

Оливер не отозвался. Хоть он уже не спал, но еще не совсем очнулся от своего долгого сна, и мысли нехотя копошились у него в голове. Мальчику не хотелось ни вставать, ни разговаривать.

Увидев, что мальчик не шевелится, Феджин решил, что он спит, подкрался на цыпочках к двери, отворил ее, прислушался и потом запер на ключ. Затем он нагнулся к полу и потянул за что-то – одна из половиц приподнялась. Старик вытащил из тайника маленькую шкатулку, поставил ее на стол и вынул из нее дорогие золотые часы, осыпанные драгоценными камнями.

Глаза Феджина заблестели. Он долго вертел часы в руках, явно любуясь ими, и с его лица не сходила жадная улыбка.

– Ага, – пробормотал старик себе под нос, – ловкие собаки, нечего сказать, ловкие… Не выдали Феджина, не проронили ни слова старому священнику о том, где все спрятано. Эх, жаль, попались молодцы! Теперь таких не скоро сыщешь…

Оливер все это ясно слышал и видел сквозь дремоту, и ему казалось, что он во власти какого-то удивительного сна.

Тем временем Феджин положил часы обратно в шкатулку и стал вынимать оттуда золотые вещи – кольца, цепочки, браслеты, кулоны. Ничего подобного Оливеру раньше видеть не приходилось.

– Чудесная вещь виселица, – заговорил опять Феджин, потирая руки. – Мертвые никогда не вспоминают старых грехов!.. А это для нашего промысла как нельзя больше кстати. Пятеро молодцов попались – и ни один не сделался доносчиком, ни один не воротился назад.

Тут взгляд Феджина упал на Оливера, и старик увидел, что тот смотрит на него во все глаза. Его лицо сразу изменилось, глаза засверкали бешенством. Он быстро захлопнул шкатулку, схватил со стола нож и кинулся к мальчику.

– Так ты, значит, не спишь? – закричал он в ярости, взмахивая своим ножом. – Подсматривать за мной вздумал, щенок? Что ты видел? Говори сейчас же, если тебе дорога жизнь!

– Простите, сэр, – робко ответил Оливер. – Мне очень жаль, если я помешал вам…

– Ты когда проснулся? С час, с полтора тому назад? Да? – спрашивал Феджин.

– Нет, нет, я только что проснулся, уверяю вас, сэр, – поспешно ответил Оливер.

– Ну, тогда ладно, – проговорил Феджин уже более миролюбиво и спрятал нож за спину. – Я всего лишь пошутил. Ха-ха-ха! А ты смелый парень, не струсил. Молодец!

И он погладил мальчика по голове.

– Можно мне встать? – спросил Оливер.

– Можно, дружок, можно! – кивнул Феджин. – Там за дверью стоит ведро с водой, принеси его сюда. А я пока достану тебе таз, чтобы умыться.

Когда Оливер вернулся с ведром, шкатулка с красивыми вещами уже исчезла. «Видно, Феджин нарочно выслал меня из комнаты, чтобы спрятать ее», – подумал Оливер, но вслух ничего не сказал.

Едва он успел умыться и вылить воду из таза, как пришел Лукавый Плутишка с другим мальчиком, которого звали Чарли. Феджин подал кофе на стол, и все четверо принялись за завтрак.

– Ну что, как дела? – спросил Феджин мальчиков, подмигивая им. – Надеюсь, вы малость поработали сегодня утром?

– Ага, – ответил Лукавый Плутишка.

– И как следует поработали! – поддержал его Чарли.

– Прекрасно, прекрасно, друзья мои! – обрадовался Феджин. – Что ты принес, Лукавый Плутишка?

– Пару бумажников.

– С подкладкой? – заволновался Феджин.

– Разумеется, с подкладкой!

И Лукавый Плутишка вынул из кармана два бумажника: зеленый и красный.

Феджин быстро заглянул внутрь обоих и спрятал себе в карман.

– Ну, а ты что принес, дружок? – обратился он к Чарли.

– Тряпки, – коротко сообщил тот и вынул из кармана четыре почти новых носовых платка.

– И это недурно, – удовлетворенно проговорил Феджин и принялся рассматривать платки на свету. – Платки хорошие, только пометил ты их, Чарли, скверно. Надо распороть эти метки иголкой. Не поможешь нам, Оливер?

Оливер ответил, что он с удовольствием займется этим, если ему покажут, как это делается.

– А ты хотел бы делать бумажники и платки так же быстро, как Джек и Чарли? – вкрадчиво спросил Феджин.

– Да, очень хотел бы! – обрадовался Оливер. – Пожалуйста, научите меня этому.

Чарли и Джеку этот ответ показался, должно быть, очень смешным, потому что они так и прыснули со смеху, но Феджин знаком остановил их.

Когда завтрак закончился, Феджин и Чарли с Джеком принялись играть в очень занимательную игру. Старик пристегнул к жилету часы с цепочкой, воткнул в галстук булавку с большим камнем, положил себе в один карман табакерку, в другой – бумажник. Потом он плотно застегнул сюртук, положил в задний карман платок и футляр от очков, взял палку, надел на голову шляпу, сгорбился и стал медленно ходить по комнате вразвалку, – ну точь-в-точь как какой-нибудь важный джентльмен на прогулке.

Иногда он останавливался то возле печки, то возле стола, точно у магазинных окон, и притворялся, что внимательно рассматривает разные товары. При этом он постоянно боязливо оглядывался по сторонам и ощупывал свои карманы, как будто страшно боялся воров. Все это выглядело так забавно, что Оливер хохотал до слез.

Между тем Чарли с Джеком шли за стариком по пятам и не отставали от него ни на шаг. Когда он оборачивался, они так быстро отскакивали и прятались за его спиной, что невозможно было уследить за ними. Под конец Лукавый Плутишка будто бы нечаянно наступил на ногу Феджину, Чарли сзади сделал вид, что споткнулся, и мальчики с невероятной быстротой обобрали Феджина, вытащив у него из карманов часы с цепочкой, табакерку, бумажник, платок, футляр от очков и булавку из галстука.

Суть игры состояла в том, чтобы проделать все это так ловко, чтобы Феджин и не почувствовал, как его обирают: если он видел кого-нибудь из мальчиков или чувствовал руку у себя в кармане, он вскрикивал, и игра начиналась сначала.

Когда игра завершилась, Феджин дал мальчикам денег, и они ушли.

– Чудесная жизнь у этих молодцов, не правда ли? – сказал старик Оливеру. – Они ушли на целый день и могут делать, что только пожелают. А все потому, что они умеют славно работать! Учись у них, дружок, делай все, что они скажут, и всегда спрашивай у них совета, особенно у Лукавого Плутишки. О, у этого парня отличные мозги, он далеко пойдет! И тебя сделает большим человеком, если ты будешь брать с него пример и во всем слушаться его. Что, мой платок висит из кармана, дружок? – вдруг спросил он, резко меняя тему разговора.

– Висит, сэр, – ответил Оливер.

– Попробуй-ка вытащить его, чтобы я не почувствовал. Вспомни, как мы сейчас играли…

Оливер схватился рукой за карман Феджина и другой рукой, подражая Лукавому Плутишке, легонько и незаметно вытащил платок.

– Ну что, вытащил? – спросил Феджин, не поворачиваясь.

– Да, сэр, – ответил Оливер, подавая ему платок.

– Да ты молодчина! – похвалил мальчика Феджин и погладил его по голове. – Ты смышленый парень. Вот тебе шиллинг, купи себе чего-нибудь. Если ты и дальше будешь так проворен, то скоро, чего доброго, заткнешь за пояс и самого Лукавого Плутишку! Ну, а теперь я научу тебя снимать метки с платков…

И они сели за работу.

Оливер несколько дней безвыходно просидел в комнате, спарывая метки с носовых платков. Ему было очень скучно и так хотелось подышать свежим воздухом, что он стал упрашивать Феджина отпустить его с мальчиками.

За последнее время Чарли и Лукавый Плутишка работали плохо, они редко приносили платки и бумажники и часто возвращались домой с пустыми руками. Феджин очень сердился на них, обзывая их лентяями и дармоедами, а в наказание отсылал спать без ужина.

Оливер вовсе не хотел, чтобы его тоже считали бездельником, и упрашивал Феджина поскорее отпустить его с мальчиками на работу. Наконец Феджин согласился и отправил его на улицу с Чарли и Джеком, строго наказав последним не спускать глаз с новичка и оберегать его.

Сначала Оливер был очень рад прогулке. Но потом он заметил, что Чарли и Джек таскают у торговцев с лотков яблоки и груши, и это ему очень не понравилось. Он подумывал уже вернуться назад, как вдруг Лукавый Плутишка остановился и, приложив палец к губам, осторожно отвел мальчиков в сторону.

– Что случилось? – встревожился Оливер.

– Тише! – оборвал его Лукавый Плутишка. – Видишь того старикашку возле книжной лавки?

– Этого пожилого джентльмена на той стороне улицы? – уточнил Оливер.

– Ага, – кивнул Лукавый Плутишка. – Его-то нам и надо!

– Славная находка! – прибавил Чарли.

Оливер с изумлением смотрел то на того, то на другого. Он решительно ничего не понимал, но расспросить ему было уже некого: оба мальчика быстро перешли улицу и стали увиваться возле старого господина, который не обращал на них никакого внимания и спокойно рассматривал книги у прилавка. Оливер, не зная, что ему делать, тоже перешел через улицу и остановился рядом с товарищами.

И вдруг – о ужас! – Оливер увидел, как Лукавый Плутишка запустил руку в карман старика и, вытащив оттуда платок, передал его Чарли. Оба мальчика тут же пустились бежать со всех ног и в мгновение ока скрылись за углом.

Тут Оливеру наконец все стало ясно: он понял, откуда берутся у Феджина носовые платки, бумажники, золотые часы и другие вещи. Он, Оливер, оказался в воровской шайке!

Кровь похолодела в жилах мальчика, он на мгновение испуганно замер, а потом, сам не понимая, что делает, бросился бежать прочь.

В эту самую минуту старый господин опустил руку в карман и, не найдя там платка, обернулся и увидел бегущего Оливера. Решив, что это он украл платок, старик, не выпуская книгу из рук, пустился за мальчиком вдогонку.

– Держите вора! – закричал он.

– Держите вора! – тут же прозвучало с другой стороны.

Это были Джек и Чарли. Они спрятались за углом дома и, увидев погоню за Оливером, решили отвести от себя подозрение. Юные преступники тоже побежали за ним, крича во все горло: «Держите вора! Держите вора!»

Оливера охватило отчаяние. Он бежал, сколько хватало силенок, слыша за спиной топот множества ног.

«Держите вора! Держите вора!» Этот крик всегда производит удивительное действие: купец оставляет свою лавку, разносчик бросает свой лоток, булочник – свою корзину, молочница – свои кувшины, школьники – свои книги… Все бегут, толкаясь, сбивая друг друга с ног, бранясь, сзывая собак и вопя на разные голоса: «Держите во-о-ра!» – а улицы и переулки повторяют эти слова. В людях есть какая-то удивительная страсть охотиться: дай только ей волю, и она захватит их целиком.

Несчастный мальчик с искаженным от ужаса лицом, изнемогая от усталости, собирал последние силы, чтобы убежать от своих преследователей. Пот градом катился с его лица, но его настигли…

Кто-то ударил Оливера и сбил его с ног. Его лицо было разбито, изо рта текла кровь. Бедняга так и остался лежать на земле, весь в грязи и в пыли, озираясь вокруг и со страхом глядя на окружившую его толпу. А люди толпились вокруг, ведь всякому хочется взглянуть на вора.

– Да посторонитесь же, дайте ему вздохнуть! – сказал кто-то.

– Ну его к черту, не стоит он того! А где джентльмен, которого он обокрал?

– Вон он, идет по улице. Да посторонитесь же, дайте ему дорогу!

Толпа расступилась и пропустила старого господина.

– Сэр, это тот мальчик?

– Да, – подтвердил старый господин, – это он.

Он смотрел на затравленного ребенка, и сердце его дрогнуло от жалости.

– Бедный мальчик, – сказал он, – он, кажется, ранен.

– Это моих рук дело, сэр! – вперед гордо выступил толстый парень. – Я так огрел воришку, что даже поранил руку о его зубы. Это я его задержал, сэр!

Здоровяк, видимо, рассчитывал получить в награду пару шиллингов, но пожилой джентльмен с брезгливостью посторонился от него и стал беспокойно озираться.

В это время подоспел полисмен.

– Ну, поднимайся! – сердито приказал он Оливеру, хватая его за воротник.

– Это не я, сэр, ей-богу, не я! – воскликнул Оливер. – Это сделали два других мальчика. Они наверняка где-нибудь поблизости…

– Ну, конечно, станут они меня дожидаться! – сказал полисмен шутливо. – Ну, поднимайся, мерзавец!

– Пожалуйста, не будьте с ним грубы, – сказал ему старый господин.

– Что вы, как можно! – ответил полисмен и так рванул Оливера за шиворот, что чуть не сорвал с него куртку. – Ну-ка, становись на ноги, дьяволенок! Да шевелись!

С этими словами он потащил Оливера в участок.

Оливера привели в полицейское управление, обыскали и, не найдя у него ничего, посадили в ожидании суда в темную вонючую кутузку, где уже томилось человек шесть пьяниц.

Пострадавшего тоже попросили подождать, пока не освободится судья. Он был сильно огорчен всем случившимся и от души жалел Оливера. Сидя в приемной, пожилой джентльмен размышлял, как ему уговорить судью освободить мальчика. Лицо несчастного ребенка ему понравилось и показалось даже как будто знакомым. «Он удивительно похож на кого-то. Но на кого именно? Где я раньше видел это лицо?» – думал он, перебирая в памяти всех, с кем его сталкивала жизнь, но так и не смог вспомнить.

Скоро его позвали к судье. Тот сидел в отдельной комнате за перегородкой, а у дверей на низенькой деревянной скамейке примостился несчастный Оливер и дрожал всем телом.

– Это вас, что ли, обокрал этот малец? – спросил старого джентльмена какой-то человек с ключами.

– Да, сэр, меня, – ответил старый господин. – Только я не уверен, что именно этот мальчик взял у меня платок. И вообще… лучше бы прекратить это неприятное дело… Мне жаль мальчика, и я вовсе не хочу, чтобы его судили.

– Ну, теперь уж это не от вас зависит, сэр. Делом займется судья, и мальчика будут судить, что бы вы там ни говорили!

Старому господину стало очень не по себе. «И зачем только я все это затеял? К чему побежал за мальчиком?» – с грустью подумал он и подошел к судье.

– Господин судья, – начал он, – прежде чем начнется суд над этим бедным ребенком, я бы хотел сказать вам несколько слов. Дело в том, что если бы я не был свидетелем происшедшего, я бы никогда не поверил…

– Попридержите свой язык, сэр! – сердито оборвал его судья. – Мы здесь собрались не для пустых разговоров. И нам дела нет до того, могли вы там во что-то поверить или нет! – и он начал суд.

Это был очень сердитый и грубый человек, к тому же еще и довольно нетрезвый. Напрасно мистер Браунлоу (так звали старого господина) пытался вставить хоть слово в защиту мальчика, судья почти не давал ему говорить, все сердился, кричал и бранился.

– Я очень жалею, что погнался за мальчиком, и не хочу, чтобы его осудили по моей вине, – сказал наконец мистер Браунлоу. – Надеюсь, сэр, вы пожалеете его. Парнишка и без того уже покалечен. И, боюсь, не на шутку болен.

– О, еще бы! Это само собой разумеется! – сказал судья насмешливо. – Они все заболевают, едва их сюда притащат. Но я старый воробей, меня не проведешь! Знаю все их штуки! Как твое имя, мошенник?

Оливер попробовал было ответить, но язык не повиновался ему. Он был бледен как полотно. Все вокруг него кружилось, в висках стучало, и он плохо понимал, где он.

– Как твое имя, негодяй? – крикнул еще громче судья. – Полисмен, спросите, как его зовут?

Толстый полисмен с добродушным лицом, стоявший поблизости, нагнулся к Оливеру и повторил вопрос судьи. Поняв, что мальчик и в самом деле не в силах говорить, и зная, что молчание воришки еще больше взбесит судью, он произнес:

– Он говорит, что его зовут Том Уайт, сэр.

– Где он живет?

– Где как случится, ваша милость, – снова ответил за Оливера полисмен.

– Ara! Хочет увильнуть от ответа? Хорош гусь! А родители у него есть?

– Он говорит, что его родители давно умерли, сэр.

В это время Оливер поднял голову и слабым голосом попросил воды.

– Не пытайся нас разжалобить, меня не одурачишь! – сказал сердитый судья.

– Он и в самом деле, должно быть, болен, сэр, – мягко сказал полисмен.

– Мне лучше знать! – заявил судья.

– Посмотрите, посмотрите, господин судья, мальчик шатается, он сейчас упадет со скамьи! – воскликнул мистер Браунлоу.

– Пусть его падает, если хочет! Я буду продолжать допрос, – сказал судья.

Но продолжать допрос не пришлось. Бедный Оливер побледнел еще больше, вытянул руки, словно ища опоры, и без чувств упал на пол. Служащие переглянулись, но никто из них не посмел подойти и помочь чем-нибудь бедному ребенку: все боялись сердитого судьи.

– Вот притворщик! – сказал судья спокойно. – Пусть лежит на полу, сам поднимется, когда надоест!

– А какой будет ваш вердикт, сэр? – шепотом поинтересовался писец.

– Подсудимый осуждается на три месяца заключения с привлечением к тяжелым работам. Очистите присутствие! – провозгласил судья и грохнул молотком по столу.

Дверь распахнулась, и два человека в форме хотели отнести бесчувственного Оливера в тюрьму. Но тут в комнату поспешно вошел какой-то господин и подошел к перегородке, за которой восседал судья.

– Остановитесь, остановитесь! – воскликнул он, задыхаясь. – Мальчик невиновен: я сам видел, что платок украл другой подросток. Ради Бога, подождите немного, я все сейчас объясню.

– Это еще кто такой? Вытолкать его вон! – рассвирепел пьяный судья. – Очистить присутствие!

– Нет, я не уйду! И не позволю себя вытолкать отсюда, – твердо посмотрел ему в глаза незнакомец. – Сначала вам придется выслушать меня. Я книготорговец, у которого этот господин покупал книги, когда у него вытащили платок…

И, слово за словом, он постепенно рассказал, как было дело.

– Почему же вы не явились раньше? – нахмурился судья.

– Мне не на кого было оставить лавку, – пожал плечами продавец книг. – Все кинулись в погоню за мальчиком. Поэтому мне пришлось повозиться, собирая книги, и я только сейчас смог сюда добраться.

Понятно, что рассказ свидетеля дал делу совсем другой оборот. Даже пьяный судья был вынужден признать, что мальчик совершенно невинен, и оправдал его.

У мистера Браунлоу точно гора с плеч свалилась, когда он услышал, что мальчик оправдан. Он тотчас же пошел искать его и обнаружил Оливера во дворе полицейского участка: мальчик лежал на мостовой, бледный как смерть, с расстегнутым воротом. Он уже опамятовался, но никак не мог успокоиться, весь дрожал и стучал зубами.

– Ах, бедный, бедный мальчик! – сказал мистер Браунлоу, наклоняясь к нему. – Будьте добры, господа, не сходит ли кто-нибудь нанять карету?

Через несколько минут Оливера бережно уложили в экипаж, пожилой джентльмен сел рядом с ним, и лошадь тронулась в путь.

Мистер Браунлоу привез Оливера к себе домой и передал его на попечение своей доб рой старой экономки миссис Бэдуин.

Бедный Оливер не вынес потрясения и заболел горячкой. Много дней и ночей прошло с того ужасного дня, как он оказался в суде, а он все еще лежал в постели без чувств и без движения.

Мальчика теперь никак нельзя было бы назвать брошенным: ласковые руки ухаживали за ним с такой нежностью и заботой, какой он никогда до сих пор не знал. Над ним с любовью склонялись добрые лица, но маленький Оливер не слышал и не видел ничего этого. Солнце всходило и заходило, снова всходило и заходило, а мальчик по-прежнему лежал в постели, изнуряемый жаром горячки и мучимый страшными видениями.

В лихорадочном бреду ему то чудилось, что он опять попал к Феджину и его ученикам и они хотят его убить за нежелание воровать вместе с ними; то мерещился сердитый судья, и Оливер снова переживал ужасный допрос: он плакал и молил оставить его в покое, но страшные люди только смеялись, строили ему рожи и мучили его еще ужаснее…

Наконец болезнь отступила, Оливер очнулся и с удивлением осмотрелся. Мальчик лежал на белой просторной кровати, закрытой большим пологом. Один край полога был откинут, и через это отверстие была видна часть светлой уютной комнатки. Со стены из темной рамки портрета на мальчика смотрело прекрасное лицо молодой женщины. Как хорошо здесь было!

У камина, где весело горели дрова, сидела маленькая добродушная старушка в белом чепчике и что-то вязала. Оливер не поверил своим глазам. Уж не бредит ли он?

Мальчик протер глаза, приподнялся на локте и, опершись на дрожавшую от слабости руку, тихо проговорил:

– Куда я попал? Это совсем не та комната, где я заснул!

Он сказал это очень слабым голосом, но старушка все-таки услышала его. Она подняла голову и обнаружила, что мальчик пришел в себя. Доброе морщинистое лицо просияло от радости. Сиделка бросила свое вязанье, поспешно подошла к мальчику и склонилась к нему:

– Тише, тише, милый! Тебе пока вредно говорить, а то ты опять захвораешь. Ты был болен, очень болен. Лежи спокойно, мой хороший мальчик!

С этими словами добрая старушка бережно устроила голову Оливера на подушке и стала потеплее укутывать его одеялом. И мальчику стало вдруг так хорошо…

Сердце его замерло от счастья, глаза наполнились слезами. Он протянул свои слабые исхудалые ручонки и от всего сердца обнял свою ласковую сиделку.

– Ах, Господи Боже! Что ты, что ты, дитятко! – воскликнула старушка и стала крепко целовать его. – Как он благодарен, бедный мальчик! Что сказала бы его мать, если бы сидела у его постели на моем месте и видела его в эту минуту…

– Может быть, она и в самом деле видела меня… – тихо проговорил Оливер, сложив руки на груди и задумчиво глядя куда-то вдаль. – Может быть, она и вправду стояла здесь, возле моей кровати… Да, да, я чувствовал это! Я знаю, она была здесь!

– Это тебе только показалось, дитя мое, потому что у тебя был бред, – ласково сказала экономка.

– Могут ли они знать про то, что делается на земле?.. – продолжал еще тише Оливер. – Мне всегда хотелось это знать… Знает ли про меня моя мама?.. О, тогда она обязательно пришла бы ко мне, склонила бы надо мной свое лицо, как тогда… во сне… Нет, – вдруг решительно оборвал себя мальчик, – это мне только показалось: они не могут приходить. Мама не может ничего знать про меня! Потому что если бы знала, она бы огорчилась и не стала бы смотреть на меня с такой счастливой улыбкой, как смотрела во сне…

Старая экономка ничего не ответила, только вытерла украдкой катившуюся у нее по щеке слезу. Потом она дала Оливеру лекарства и, сев рядом, стала тихонько гладить его по руке, пока он не уснул…

С того дня началось выздоровление Оливера. Оно шло неспешными шагами, но все же это было выздоровление. С каждым днем болезнь понемногу оставляла мальчика, и силы прибывали. Его перестали мучить кошмары, сон стал крепким и здоровым.

А когда Оливер просыпался, добрая миссис Бэдуин всегда была рядом, чтобы ласкать его и предупреждать всякое его желание.

Вскоре он уже мог сидеть в кресле, обложенный подушками. Мальчик чувствовал себя счастливым: голова больше не болела, в руках и ногах не было прежней тяжести. Старая Бэдуин перенесла его поближе к камину и стала кормить сытным горячим супом.

– Кушай, кушай хорошенько, деточка! – приговаривала она. – Нам с тобой нужно быть покрепче, потому что сегодня, может быть, зайдет мистер Браунлоу. А чем лучше мы будем выглядеть, тем ему будет приятнее…

Оливер ел суп и не сводил глаз с доброго сморщенного лица старушки, по которому так и текли крупные слезы радости.

– Вы плачете? О чем вы плачете? – спросил он с удивлением.

– Нет, я не плачу, о чем мне плакать? Не обращай внимания, кушай, голубчик. Это я долго смотрела на огонь…

Экономка силилась вытереть слезы, а они, непослушные, так и текли по щекам, потому что добрая Бэдуин была сильно растрогана, видя, что ее подопечный поправляется.

Когда Оливер закончил есть, старушка поправила свалившиеся на сторону подушки, укрыла ему плотнее ноги одеялом и села рядом. Мальчику было очень хорошо сидеть вот так и думать о множестве разных вещей, смотреть на веселый огонь в камине и рассматривать рисунок на обоях.

Вдруг глаза его остановились на портрете, который висел напротив него на стене. С картины на Оливера смотрела прекрасная молодая женщина с печальными глазами, она, словно живая, улыбалась ему. Мальчику внезапно почудилось, что она и в самом деле смотрит на него. Сердце у него застучало, в глазах потемнело, и он, забыв про все на свете, устремил взгляд на портрет. Ему показалось, что женщина отделяется от портрета и несется к нему по воздуху, а он будто бы направляется к ней…

Миссис Бэдуин взглянула на Оливера и, заметив, с каким удивлением он смотрит на портрет, спросила:

– Тебе понравился портрет, мой мальчик? Ты, наверное, любишь картины?

– Право, не знаю, миссис, я видел так мало картин. Но эта до того хороша! Скажите мне: кто это нарисован? Эта женщина… Она похожа на кого-нибудь?

– Я не знаю, голубчик, кто это. Она не похожа ни на одну из тех леди, с которыми знаком мистер Браунлоу. Но что с тобой, милый? Тебя пугает этот портрет? – воскликнула миссис Бэдуин, заметив, что мальчик побледнел.

– О, нет! – живо откликнулся Оливер. – Но эти глаза кажутся мне такими печальными и, знаете ли… – прибавил он почему-то шепотом, – мне кажется… что она смотрит прямо на меня… Будто она живая и хочет заговорить со мной, но не может!

– Полно! – махнула рукой старая экономка. – Ты слишком впечатлительный! Пожалуй, я не позволю тебе больше смотреть на этот портрет.

И она живо повернула кресло Оливера, так что портрет очутился у мальчика за спиной.

Однако Оливер долго еще не мог опомниться. Лицо прекрасной молодой женщины стояло у него перед глазами, и его все тянуло обернуться и посмотреть на портрет. Но огорчать добрую старушку не хотелось, и он не сделал этого.

Через некоторое время в комнату вошел мистер Браунлоу. Оливер сразу узнал в нем доброго старого господина, которого обворовали Чарли и Лукавый Плутишка.

Мистер Браунлоу подсел к Оливеру и сказал ему:

– Ну, как твое здоровье, Том Уайт?

Оливер с удивлением посмотрел на него:

– Меня зовут Оливером, сэр.

– Как Оливером? – удивился мистер Браунлоу. – Так зачем же ты сказал судье, что тебя зовут Томом Уайтом?

– Я никогда не говорил этого. Меня зовут Оливером, – повторил мальчик, – Оливером Твистом.

Мистер Браунлоу поморщился. Старый джентльмен решил, что мальчик обманывает его, и это очень ему не понравилось. Но когда Оливер поднял на него свои доверчивые глаза и со слезами стал благодарить за все, что тот для него сделал, сердце доброго старика опять смягчилось и он понял, что тут вышла какая-то ошибка. Мистер Браунлоу стал ласково разговаривать с Оливером и шутить, так что мальчик и думать забыл про портрет, который так взволновал его.

Мальчик заметил, что его собеседник часто умолкает и начинает присматриваться к нему, словно стараясь что-то или кого-то вспомнить. А мистер Браунлоу и в самом деле приглядывался к нему и думал: «Мальчик удивительно на кого-то похож. Где же я видел это лицо?» Эта мысль пришла ему в голову еще в суде, и теперь, когда он сидел напротив Оливера и говорил с ним, неотвязно преследовала его.

Мистер Браунлоу что-то весело рассказывал Оливеру. Мальчику было так хорошо с ним, он смеялся и часто оглядывался на старушку, точно хотел ей сказать: «Как это смешно! Не правда ли, как все это смешно?»

И вдруг мистер Браунлоу вскрикнул и оборвал себя на полуслове. Он посмотрел на Оливера, потом куда-то на стену позади него, потом опять на Оливера и наконец испуганно пробормотал:

– Что же это такое? Миссис Бэдуин, посмотрите-ка…

Экономка взглянула на портрет, который висел теперь за спиной Оливера, потом на Оливера и остолбенела от изумления: Оливер и молодая женщина на портрете были удивительно похожи друг на друга. Это было одно и то же лицо, те же глаза, нос, подбородок. Такое сходство не могло быть случайным: сестра и брат не могли быть похожи друг на друга больше, чем Оливер и женщина с портрета.

Оливер не мог видеть этого сходства и не понял, что так поразило взрослых. Он услышал только их изумленные возгласы, увидел побледневшие лица – и какой-то неопределенный ужас охватил его. Голова у мальчика закружилась, и он потерял сознание.

Вернемся теперь назад и посмотрим, что делали Чарли и Лукавый Плутишка после того, как Оливера потащили в участок.

Когда толпа догнала Оливера и здоровый детина сшиб его с ног, Чарли и Джек отстали от толпы и, проворно юркнув в ближайшие проходные ворота, что было духу кратчайшей дорогой пустились домой.

Пробежав с невероятной быстротой целый ряд улиц и переулков, оба мальчика остановились наконец возле ворот своего дома. Тут Чарли повалился на ступеньки крыльца и принялся неистово хохотать.

– Чего ты беснуешься? – удивился Лукавый Плутишка.

– Ха-ха-ха! Охо-хо! Ой, не могу, ой-ой-ой! – причитал Чарли, держась за бока.

– Эк тебя разбирает! Да перестань же наконец! Или хочешь, чтобы нас забрали? – сказал ему с досадой товарищ.

– Не могу я удержаться, – ответил Чарли. – Если бы ты видел, как он улепетывал! О тумбы стукается, на углы натыкается, а мы с тобой бежим за ним с платком в кармане и кричим во все горло: «Держи-и-те во-о-ра!» Ха-ха-ха!

– Что теперь скажет Феджин? – вздохнул Лукавый Плутишка.

– И в самом деле, – сразу посерьезнел Чарли, – что он скажет?

Он поднялся с крыльца, почесал в затылке и тихо поплелся наверх. Джек отправился за ним следом, понурив голову.

Феджин в это время сидел в своей комнате у огня и закусывал. Услышав шаги на лестнице, он насторожился, прислушался и вдруг переменился в лице.

– Что это значит? – пробормотал он испуганно. – Их только двое. Кого недостает? Уж не случилось ли чего с ними, черт возьми?

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошли Чарли и Джек.

– А где Оливер? – спросил строго Феджин. – Куда подевался?

Мальчики переглянулись и молча опустили головы.

– Где Оливер? Я вас спрашиваю или нет? – сердито закричал Феджин, размахивая руками. – Ответь хоть ты, негодяй!

Он бросился на Чарли и хотел схватить его за шиворот, но тот ловко увернулся и, отскочив в угол, принялся реветь.

– Да что ж вы как воды в рот набрали, мошенники? Что случилось? – Феджин в бешенстве бегал по комнате, теребя себя за волосы. – Говори, Джек! – и он схватил его за воротник.

– Ну, чего пристал? Отвяжись от меня! – закричал Лукавый Плутишка, стараясь вывернуться из его рук. – Его забрали в участок, вот и все! Чего дерешься? Пусти меня сейчас же!

Он вырвался от Феджина, оставив в его руках свой сюртук, потом схватил со стола вилку и запустил ею в старика. Но тот успел увернуться и бросил в голову Лукавому Плутишке бутылку с пивом. Бутылка пролетела мимо цели и вылетела за дверь, откуда в ту же секунду раздался сердитый голос:

– Кто это здесь бутылками бросается? Хорошо, что в меня попало только пиво, а то я вам показал бы! Что случилось, Феджин? Уж не взбесился ли ты, старый мошенник? Черт возьми, мой галстук весь в пиве!.. Ну, ползи, ползи сюда, гадина, чего стоишь за дверью? Или стыдишься своего хозяина? Сюда, живо!

И с этими словами в комнату вошел рослый мужчина лет сорока с широким красным лицом, с маленькими бегающими глазами и жесткими колючими усами. Он был одет в черный потертый сюртук, на ногах красовались высокие нечищеные сапоги. Довершали наряд порыжевшая шляпа и шелковый платок на шее, концами которого вошедший утирал себе лицо.

Следом за ним в комнату проскользнула большая белая собака со злыми глазами и разодранной в какой-то собачьей драке мордой. Она вошла словно крадучись, низко припадая телом к земле, и сейчас же улеглась у ног своего хозяина. Тот сердито пнул ее ногой, но собака, видимо, привыкла к такому обращению, потому что спокойно положила голову на передние лапы и стала следить глазами за всем, что делалось в комнате.

– Какая муха тебя укусила, Феджин? – повторил пришедший мужчина, усаживаясь к столу. – С чего это ты вздумал обижать своих питомцев, старый плут, укрыватель чужого добра? Я удивляюсь, как они еще не убили тебя. На их месте я давно отправил бы тебя на тот свет!

– Тс-с-с, мистер Сайкс! – сказал побледневший Феджин. – Ради Бога, не говорите так громко!

– Ох, не называй меня мистером, – фыркнул Сайкс, – а то кажется, что ты замышляешь против меня какую-то гадость. Разве не знаешь, как меня зовут?

– Ну, хорошо, хорошо, Билл Сайкс! – примирительно проговорил Феджин. – Ты, кажется, сегодня не в духе, Билл?

– Скорее это ты не в духе, Феджин, раз бросаешься бутылками!

Сайкс велел достать бутылку виски, налил себе полный стакан и спросил мальчиков, что случилось.

Их рассказ очень взволновал старших воров.

– Боюсь, как бы мальчишка не проболтался, – сказал Феджин. – И не наделал нам хлопот.

– Весьма возможно, – ответил Сайкс со злой усмешкой. – И загремишь ты, брат Феджин, прямо на виселицу!

– А еще я боюсь, – продолжал Феджин, пристально глядя в глаза Сайксу, – что если уж мне придется отправиться на виселицу, то и другим известным мне лицам тоже не поздоровится. Ведь тебе-то, пожалуй, достанется покрепче, чем другим, Сайкс!

Сайкс вздрогнул и с плохо скрываемой злобой глянул на Феджина. Потом оба опустили головы и задумались.

– Кто-то должен разузнать, что произошло в участке, – сказал наконец Сайкс.

Феджин молча кивнул головой.

– Если мальчишка не проболтался и сидит в тюрьме, то дело не так плохо, – продолжал Сайкс. – Как только его выпустят, надо будет как можно скорее снова прибрать его к рукам.

Феджин снова кивнул головой в знак согласия.

– Но кто пойдет в полицию?

Ответа на вопрос не последовало: никто из присутствующих не горел желанием отправляться в участок.

Тут раздался стук в дверь, и в комнату вошли две девушки. Они были еще совсем молоденькими, но их болезненно-бледные лица покрывал густой слой ярких румян, подведенные глаза смотрели дерзко, старые платья были нарочито пестрыми.

Девушки громко смеялись, толкались и бранились скверными словами. Кто знает, что толкнуло их на эту дорогу, сколько горя, нужды и отчаяния пришлось им вынести с самых ранних лет, прежде чем дойти до того, чтобы сделаться воровками?

– Очень кстати! – обрадовался Феджин и обернулся к Сайксу. – Бетси пойдет! Не так ли, моя милая?

– Куда это? – спросила одна из девушек.

– Да в полицию, душенька.

Однако Бетси твердо заявила, что ей приятнее отправиться к самому черту, чем в участок.

– Ну, а ты, Нэнси, – обратился Феджин к другой девушке, – что ты скажешь?

– Я скажу, что мне это вовсе не по вкусу, – ответила Нэнси. – А потому сделай милость, не приставай ко мне, Феджин!

– И что все это значит? – строго спросил Сайкс, хмуря брови.

– А то и значит, что я сказала! – дернула плечом Нэнси.

– Лучше всего идти тебе: никто из здешних тебя не знает. Ты же только недавно перебралась сюда с другого конца Лондона!

– Вот я и не хочу, чтобы меня узнали здесь, Сайкс, – ответила Нэнси. – Особенно в полицейском участке!

– Она пойдет, Феджин, – твердо сказал Сайкс.

– Нет, Феджин, она не пойдет! – топнула ногой Нэнси.

– Пойдет, пойдет, Феджин, не беспокойся! – повторил Сайкс.

В конце концов Нэнси все-таки согласилась пойти в полицию, ее уломали угрозами, обещаниями и подарками. Она повязала поверх платья чистый белый передник, накинула на плечи платок, спрятала завитые волосы под соломенную шляпку (все это нашлось у Феджина) и собралась идти.

– Дай Нэнси в руки какую-нибудь корзину, Феджин, чтобы придать ей более почтенный вид. Пусть все думают, будто она кухарка из господского дома, – сказал Сайкс. – Вот так, просто чудесно! Теперь выпей на дорожку, Нэнси, и в путь!

* * *

Так Нэнси отправилась в полицейское управление. Там она обратилась к толстому полисмену и, обливаясь слезами, рассказала ему, что разыскивает своего брата. Тот якобы несколько дней тому назад пропал без вести, и она уверена, что мальчишку забрали за какую-нибудь проделку и посадили в тюрьму.

– О, мой братец, мой любимый братец! – причитала Нэнси, ломая руки и обливаясь притворными слезами. – Что с ним случилось? Куда его отвели? Умоляю вас, сэр, скажите, что сделали с моим бедным мальчиком? О, Нолли, мой бедный Нолли!

Она плакала так убедительно, что полисмен поверил ей и рассказал, что сегодня к судье действительно приводили мальчика, обвиняемого в краже платка. Суд оправдал его, и старый господин, у которого был украден платок, увез парнишку к себе, куда-то на улицу Пентонвиль – полисмен слышал, как джентльмен называл адрес, усаживая мальчика в карету.

* * *

Так Нэнси узнала все, что было нужно. Она поблагодарила доброго полисмена и, продолжая всхлипывать, вышла на улицу. Но едва девушка завернула за угол, как ее слезы высохли. Она скорчила гримасу в сторону полицейского участка и бегом кинулась к Феджину.

Выслушав рассказ Нэнси, все воры страшно заволновались, как бы Оливер их не выдал. После недолгого совещания они решили во что бы то ни стало разыскать Оливера и вернуть к себе, а до этого времени перепрятать наворованные вещи в другое место и перебраться на другую квартиру.

Оливер понемногу поправился, но еще недостаточно окреп, поэтому мистер Браунлоу не решался пока заговорить с мальчиком о его прошлой жизни. Его вообще старались ничем не тревожить, даже убрали со стены портрет, на который он все смотрел в комнате миссис Бэдуин.

– Зачем со стены сняли картину? – спросил Оливер, заметив ее исчезновение.

– Ее убрали на время, чтобы она тебя не тревожила, – ответила ему миссис Бэдуин. – Когда ты совсем выздоровеешь, мы опять повесим ее на прежнее место.

Как хороши были дни выздоровления Оливера! Окружающие так тепло относились к мальчику, вокруг было так тихо и спокойно! После прежнего шума и постоянной брани ему казалось, что он попал в рай. Добрый старик заказал Оливеру новую одежду, купил шапку и сапоги, а его старые обноски отдали старьевщику.

Как-то вечером мальчика позвали к мистеру Браунлоу. Комната была вся в полках, сплошь установленных книгами. Оливер с любопытством смотрел на них.

– Много книг, не правда ли, мальчик? – спросил его мистер Браунлоу.

– Да, сэр, очень много. Я еще никогда не видел столько книг!

– Со временем ты все их прочитаешь, если будешь хорошо учиться. А теперь мне надо с тобой поговорить, – продолжал старик. – Слушай меня хорошенько и постарайся понять то, что я хочу тебе сказать…

– О, сэр, только не говорите, что вы хотите отослать меня! – воскликнул Оливер. – Ради Бога, не заставляйте меня снова скитаться по улицам! Позвольте мне остаться здесь и служить вам. Не отсылайте в то ужасное место, где я жил. Пожалейте меня, сэр!

– Полно, полно, дитя мое! – смутился мистер Браунлоу. – Не бойся, я не брошу тебя, если ты сам этого не захочешь.

– Никогда, сэр! Я никогда вас не оставлю! – пылко ответил Оливер.

– Я тебе верю, – улыбнулся его благодетель. – Меня нередко обманывали, но тебе я все-таки верю. Я много пережил за свою долгую жизнь, похоронил всех, к кому был привязан душой, но по-прежнему мое сердце открыто для людей. Я говорю тебе это для того, чтобы, может быть, зная, что в моей жизни было много горя от тех, кого я любил, ты не захочешь огорчить меня… А теперь расскажи мне все про себя. Ты говоришь, что ты сирота… Расскажи мне: откуда ты, кто тебя воспитал? Говори только правду и будь уверен: что бы ты ни рассказал мне, я не откажусь от тебя и буду заботиться о тебе, пока жив.

Оливер несколько минут от волнения не мог произнести ни слова. А когда он собрался с духом и хотел начать свой рассказ, вошел слуга и доложил, что пришел мистер Гримуиг.

– Проси, – сказал мистер Браунлоу.

– Прикажете мне уйти, сэр? – спросил Оливер.

– Нет, зачем же? Останься. Мистер Гримуиг мой старинный приятель, и я рассказывал ему про тебя.

Дверь отворилась, и в комнату вошел старый чудной господин. Он был одет в старомодный синий сюртук, полосатый жилет и нанковые[4] панталоны. На голове у него красовалась белая шляпа с широкими полями. Лицо у него было очень смешное и постоянно менялось: то он щурился, то хмурился, то вытягивал губы, то подмигивал глазом. Голову он всегда держал как-то набок и на всех смотрел искоса, точно птица. Он хромал на одну ногу и потому всегда ходил, опираясь на толстую палку.

Он держал в руке апельсиновую корку и, едва появившись в комнате, сердито закричал:

– Посмотрите-ка сюда! Видите? И почему это я не могу войти ни в один дом без того, чтобы мне не попалась на лестнице эта гадость?! Я стал хромым из-за апельсиновой корки и, видно, от нее же и умру! Если не так, то я готов съесть собственную голову!

Это была давняя присказка мистера Гримуига: когда ему хотелось уверить в чем-либо окружающих, он всегда обещал съесть свою голову.

– Это еще что такое? – спросил странный посетитель, увидев Оливера и отступая назад.

– Это Оливер Твист, о котором я вам говорил, – усмехнулся мистер Браунлоу.

– Уж не хотите ли вы сказать, что это тот самый молодец, у которого была горячка? – поднял брови мистер Гримуиг. – Погодите-ка! Я готов съесть собственную голову, если это не он разбросал по лестнице апельсинные корки!

– Нет, он этого не делал, – ответил, смеясь, мистер Браунлоу, – у него не было апельсина. Ну, кладите же свою шляпу, перестаньте ворчать и познакомьтесь с моим молодым другом.

Мистер Гримуиг постоянно сердился, спорил и стучал палкой об пол, но в душе он был очень добрым и простодушным человеком.

– Это тот мальчик, о котором вы мне говорили? – повторил он, усаживаясь в кресло и уставившись на Оливера.

– Он самый, – ответил мистер Браунлоу. – Оливер, сходи-ка вниз да скажи, чтобы подавали чай.

Он нарочно выслал мальчика, чтобы поговорить о нем с мистером Гримуигом.

– Не правда ли, хороший мальчик? – спросил он, когда Оливер вышел.

– Почем я знаю! – ответил неохотно Гримуиг.

– Отчего вы так говорите?

– Да почем мне знать? По мне, все мальчики похожи друг на дружку. Откуда он? Кто? Что вы про него знаете? У него была горячка, но ведь и у плутов может случиться горячка.

По правде сказать, Оливер Гримуигу понравился, но чудной старик любил спорить и не соглашаться.

Оливер быстро вернулся, и мистер Браунлоу усадил его за стол рядом с собой.

– Ну, и когда же ваш мальчик нам все про себя расскажет? – ворчливо спросил мистер Гримуиг хозяина дома.

– Завтра утром, – ответил мистер Браунлоу. – Оливер, приходи ко мне в комнату завтра утром, когда я буду один. Часов в десять.

– Хорошо, сэр, – поклонился Оливер и вдруг весь покраснел и смутился.

Гримуиг пристально смотрел на него и наклонился к своему приятелю.

– Знаете ли, что я вам скажу? – вполголоса сказал он. – Он не явится к вам завтра: я заметил, что он колеблется. Мальчик обманывает вас, мой друг!

– Я уверен в том, что это неправда, – с жаром ответил Браунлоу.

– Если я ошибаюсь, то я готов… – и Гримуиг застучал палкой по полу.

– Я готов поручиться жизнью, что этот мальчик правдив! – мистер Браунлоу в сердцах даже ударил кулаком по столу.

– А я готов заложить свою голову и утверждаю, что он лжив, – ответил Гримуиг, тоже ударяя кулаком по столу.

– Увидим, – сказал Браунлоу, стараясь сдержать свою досаду.

– Увидим! – ехидно улыбнулся Гримуиг. – Увидим!

В комнату вошла миссис Бэдуин с книгами в руках. Их мистер Браунлоу купил утром у того самого книготорговца, который выручил Оливера из полиции, и приказал их прислать к себе на дом.

– Пускай посыльный подождет, – сказал мистер Браунлоу.

– Он уже ушел, сэр, – развела руками экономка.

– Тогда нужно вернуть его: за книги еще не заплачено, а он человек небогатый…

Оливер и служанка выскочили на улицу. Мальчик побежал по улице в одну сторону, девушка – в другую. Старая экономка осталась у подъезда, громко окликая посыльного из книжной лавки. Но он был уже далеко, и все вернулись в комнату ни с чем.

– Какая досада! – огорчился Браунлоу. – Мне непременно нужно послать ему деньги сегодня же, да, кстати, и вернуть кое-какие книги.

– Так отправьте их с Оливером, – сказал Гримуиг насмешливо, – он исправно выполнит ваше поручение.

– Да, сэр, позвольте мне отнести книги, – поклонился Оливер, – я мигом сбегаю.

Браунлоу подумал, что мальчику еще рано выходить на улицу после болезни, но Гримуиг смотрел так насмешливо и подозрительно. Браунлоу решил доказать своему приятелю, что он неправ и что Оливеру можно довериться.

– Ну, хорошо, Оливер, – сказал он мальчику, – отнеси эти книги и скажи, что ты от меня.

Хозяин дома пристально посмотрел на Гримуига и прибавил:

– Я должен заплатить книготорговцу четыре фунта десять шиллингов. Вот тебе пятифунтовая купюра. Значит, ты принесешь мне десять шиллингов сдачи, не так ли?

– Десять минут, и все будет исполнено, сэр! – весело ответил Оливер.

Он положил деньги в карман своей куртки, застегнулся, взял книги под мышку, раскланялся и ушел.

Старая экономка проводила его до дверей, объяснила, как ближе пройти к лавке, и вернулась со словами:

– Храни Господь этого милого мальчика! Мне почему-то тяжело было его отпускать…

– Ну, – сказал Браунлоу, вынимая из кармана часы и кладя их на стол, – он должен вернуться самое большее через двадцать минут. К тому времени не успеет и стемнеть.

– Да неужели же вы и вправду полагаете, что он вернется? – усмехнулся Гримуиг.

– А вы думаете, что нет?

Оба друга опять были готовы вступить в горячий спор.

– Я уверен, что он не вернется, – заявил Гримуиг. – На мальчике новое платье, под мышкой у него дорогие книги, в кармане пять фунтов. Он вернется к своим прежним приятелям-ворам и вместе с ними посмеется над вами. Если он возвратится, я готов съесть свою собственную голову!

В душе же Гримуиг был убежден, что мальчик не сделает ничего дурного, и говорил так только для того, чтобы поспорить со своим приятелем.

Друзья уселись перед часами и стали ждать Оливера.

Прошло полчаса, час, другой – Оливер не возвращался. Спустились сумерки, в комнате стало так темно, что на часах уже нельзя было разобрать цифр. Наконец зажгли огонь, а Оливера все не было.

Между тем Оливер с книгами под мышкой быстро шагал по улице. На душе у него было легко и весело: он размышлял о своем прежнем ужасном житье и не мог нарадоваться, что оно миновало.

Уже поворачивая на ту улицу, где находилась книжная лавка, мальчик вдруг услышал у себя за спиной радостный возглас:

– Ах, братец, мой милый, дорогой братец!

И в то же мгновение чьи-то руки крепко обвились вокруг его шеи.

– Оставьте меня! – закричал Оливер, вырываясь из непрошеных объятий. – Кто вы? Зачем вы меня держите?

Он оглянулся и увидел какую-то молодую женщину, одетую как кухарку, с корзиной и ключом в руках. Она крепко держала его за шею и причитала на всю улицу:

– О Боже милостивый! Наконец-то я нашла тебя! Ах, Оливер, Оливер! Ах, негодный мальчик! Зачем ты причинил мне столько горя! Сейчас же ступай домой! Слава Богу, что я тебя все-таки нашла!

– Что случилось? – поинтересовалась какая-то проходящая мимо женщина.

– Ах, сударыня! Вот уже больше месяца, как он убежал от родителей, добрых и почтенных людей, связался с какими-то мошенниками и шляется неизвестно где. Мы так волновались все это время! Его бедная мать чуть не умерла от горя!

– Какой негодяй! – возмутилась женщина.

– Немедленно отправляйся домой, скверный мальчишка! – прибавила другая, тоже подошедшая узнать, что случилось.

– Это какая-то ошибка! – ответил испуганный Оливер. – Право, ошибка! Я эту женщину и не знаю совсем! У меня нет ни отца, ни матери, я сирота и живу в Пентонвиле…

– Вот ведь бесстыдник! Как он нагло врет! – возмутилась молодая женщина.

– Да это Нэнси! – воскликнул с удивлением Оливер, взглянув ей в лицо.

Он как-то раз видел ее раньше у Феджина.

– Вы видите: он узнал меня! Не посмел-таки отпереться! – громко сказала Нэнси и обернулась к окружающим. – Заставьте его, добрые люди, идти со мной, пока его родители не сошли с ума от горя.

– Что тут случилось? – спросил какой-то плотный мужчина, выбегая из кабака; следом за ним бежала мохнатая собака с искусанной мордой. – А, да это ты, Оливер? Ступай сейчас же к своей бедной матери, маленький негодяй! Домой, домой! – и он схватил его за плечи.

– Помогите! – закричал Оливер, вырываясь из сильных рук. – Я их не знаю!

– «Помогите!» – передразнил его Сайкс (это был именно он). – Я тебе помогу, скверный мальчишка! Это что за книги? Уж не украл ли ты их? Дай-ка сюда!

С этими словами он вырвал книги из рук Оливера и сильно ударил ими мальчика по голове.

– Так ему и надо, – сказал один человек, смотревший на них из окна. – Парень, видать, совсем от рук отбился, его ничем больше не проймешь!

– Для его же пользы, – сказали обе женщины.

– Ну и достанется же тебе от матери! – продолжал Сайкс, схватив Оливера за руку. – Ну, марш вперед, негодяй! Сюда, Бульзай! – позвал он собаку. – Ну, не разговаривать у меня!

Что мог поделать еще слабый от недавней болезни и насмерть перепуганный Оливер против этих людей? Мужчина держал его точно в тисках, собака громко рычала… Наступала ночь, улицы были почти пусты, – помощи было ждать неоткуда.

Сайкс держал мальчика за одну руку, Нэнси схватила за другую, и они вдвоем потащили Оливера по каким-то глухим переулкам.

Прошел час, другой, а Сайкс и Нэнси все еще волокли Оливера за собой.

Наступила темная сырая ночь. Туман, который становился все гуще, постепенно охватывал дома и улицы. Где-то на колокольне стали бить часы. Сайкс и Нэнси остановились и стали считать удары.

Они стояли возле старой городской тюрьмы, и Нэнси подумала о том, что там, за стеной, теперь сидят несколько человек из их шайки, и что завтра их казнят.

– Полночь, Билл, – сказала Нэнси.

– А то я сам не слышу! – буркнул Сайкс.

– Как ты думаешь, заключенные слышат бой часов?

– Разумеется, – отозвался Сайкс. – Меня как-то поймали в день Святого Варфоломея и посадили в тюрьму. Так на всей ярмарке не было тогда ни одной трубы, ни одной писклявой ребячьей дудки, которой бы я не слышал! Шум с улицы так бесил меня, что я от досады чуть не разбил себе голову о железную дверь.

– Бедные они бедные! – вздохнула Нэнси. – Такие молодые… А завтра им предстоит умереть…

– Полно чепуху городить! – грубо оборвал ее Сайкс. – И что с того, что молодые? Им теперь все равно не поможешь, чего о них толковать? Ну, чего застыла? Пойдем! – он рванул Оливера за руку, и вся троица быстро зашагала вперед.

– Билл, – продолжала уже на ходу девушка, – а ведь я бы не смогла так равнодушно пройти мимо тюрьмы, если бы тебе пришлось там сидеть за решеткой и предстояло быть повешенным на следующий день… Даже если бы стоял страшный мороз и вся площадь была завалена снегом, я бы и тогда ходила и ходила мимо этих окошек, пока не упала бы без чувств…

– Полно привирать! – проворчал Сайкс. – Какой прок мне был бы от этого? Вот если бы ты могла передать мне в камеру моток крепкой веревки, это да! А ходить под тюремными окнами дело дурацкое!

Девушка засмеялась, но Оливер почувствовал, что ее рука, сжимавшая его ладонь, сильно дрожала. Он заглянул украдкой в лицо Нэнси – оно было бледным, а в глазах стояли слезы. И хотя мальчик плохо понимал, о чем говорили взрослые, ему почему-то стало очень жаль Нэнси.

Они продолжали идти, собака бежала впереди, словно показывая дорогу. Наконец она остановилась возле какой-то закрытой лавки.

Дом был старый, окна наглухо закрыты ставнями, полинявшая вывеска свесилась набок. На двери была прибита доска со старым объявлением о продаже или сдаче дома внаем.

– Ну, вроде все благополучно, – проговорил Сайкс, внимательно оглядевшись вокруг.

Нэнси просунула руку между ставнями, и Оливер услышал, как внутри дома зазвенел звонок. Дверь открылась.

Сайкс схватил перепуганного мальчика за плечи, втолкнул его в дом. Следом за ним вошли сам Сайкс и Нэнси, дверь за ними сразу захлопнулась, и они очутились в полной темноте.

– Есть у вас кто-нибудь? – раздраженно спросил Сайкс.

– Никого нет, – ответил ему голос, показавшийся Оливеру очень знакомым.

– А старик дома?

– Дома, – отозвался тот же голос. – Он сегодня страсть какой сердитый! Небось, думаете, он вам обрадуется? Как бы не так, держи карман шире!

– Посвети нам! – приказал Сайкс невидимому проводнику. – А не то мы свернем себе шеи или, чего доброго, наступим на собаку, тогда уж нашим ногам точно плохо придется!

– Подождите минутку, я принесу свечку…

Послышались удаляющиеся шаги, а через некоторое время в конце длинного коридора появился свет и Джек Даукинс по прозвищу Лукавый Плутишка. Он держал в руке зажженную свечу, всунутую в конец расщепленной палки.

Мальчишка одарил Оливера ядовитой усмешкой, а когда они вошли в комнату, где собралась вся шайка, их встретил дружный хохот.

– А, вот он, бродяга! – закричал Чарли. – Милости просим в нашу теплую компанию! Ты только посмотри на него, Феджин! Глянь, какую рожу он состроил! Ох, не могу, со смеху умереть можно!

И он повалился на пол, дрыгая ногами и хохоча во все горло. Вдоволь насмеявшись, он взял у Лукавого Плутишки свечу и начал ходить вокруг Оливера, оглядывая его со всех сторон и низко кланяясь ему.

– Как он разодет-то! – приговаривал Чарли. – Тончайшее сукно первого сорта и самый модный фасон! Черт возьми, вот так потеха! А книги-то? Посмотрите на книги! Ну, одно слово, лорд, да и только!

– Весьма рад вас видеть в таком хорошем наряде, мой милый, – Феджин тоже с усмешкой поклонился Оливеру. – Лукавый Плутишка, дай-ка ему другое платье попроще, а это он у нас будет носить по праздникам. Жаль, милый друг, что вы не известили нас заранее о том, что пожалуете к нам сегодня. Мы приготовили бы что-нибудь повкуснее!

Чарли опять расхохотался, а Лукавый Плутишка принялся обыскивать карманы Оливера и вытащил оттуда пятифунтовую бумажку.

Феджин молниеносным движением вырвал деньги из его рук.

– Ого! Что это? – спросил Сайкс, тут же оказавшись рядом. – Это мое, Феджин!

– Нет, мой друг, нет! – возразил старик. – Это мое! Если хочешь, можешь взять себе книги.

– Ну, если это не мое, то есть не наше с Нэнси, то я сейчас же отведу мальчишку назад, – решительно сказал Сайкс, надевая шляпу.

Феджин вздрогнул, а сердце Оливера екнуло от волнения: неужели его и в самом деле уведут назад? Мальчик замер в ожидании.

– Ну, отдаешь деньги или нет? – спросил Сайкс.

– Это нехорошо с твоей стороны, Билл, совсем нехорошо! – сказал Феджин.

– Хорошо или дурно, а все-таки давай деньги сюда, говорят тебе! – рявкнул Сайкс. – Уж не думаешь ли ты, что у нас с Нэнси только и работы, что рыскать по улицам да охотиться за твоими мальчишками? Гони деньги, старый скряга!

Старику пришлось повиноваться.

Сайкс сложил купюру и завязал ее в свой шейный платок.

– Можешь взять себе книги, коли любишь читать, – сказал он Феджину. – А если не любишь, то продай их.

– Ах, оставьте эти книги, пожалуйста, оставьте! – вскрикнул Оливер, ломая в отчаянии руки. – Ведь это книги старого господина, доброго хорошего джентльмена, который взял меня к себе и заботился обо мне, когда я умирал от горячки! О, прошу вас, отошлите их ему, отошлите вместе с деньгами. Держите меня здесь всю жизнь, но умоляю вас, верните их! Он подумает, что я их украл, и старушка тоже подумает, а они все такие добрые. О, сжальтесь надо мной и отошлите их!

– Мальчик прав, – заметил Феджин, сдвинув свои косматые рыжие брови. – Они подумают, что он украл их. Ха-ха-ха! Чудесная штука: все вышло как нельзя кстати! – прибавил он и довольно потер руки.

– Конечно, – сказал Сайкс, – я подумал о том же, когда увидел его на улице с книгами в руках. Благодетели сочтут мальчишку за вора и побоятся обратиться за розысками в полицию, чтобы его не посадили в тюрьму.

Услышав это, Оливер вскрикнул и со всех ног бросился из комнаты, громко крича о помощи. Феджин и мальчики бросились за ним вдогонку. Собака Сайкса ощетинилась, зарычала и медленно поднялась с места.

– Билл, держи собаку! – крикнула Нэнси, кидаясь к двери и запирая ее. – Держи собаку, а не то она загрызет мальчика!

– Ты-то чего суешься? – ответил Сайкс. – Оставь дверь в покое, не то я разделаюсь с тобой по-свойски.

– Я не позволю, чтобы собака растерзала ребенка, слышишь? Можешь меня убить, но я этого не допущу!

– Забыла, с кем говоришь, дура? – сердито сверкнул глазами Сайкс. – Ну, погоди, сейчас я тебе мозги вправлю!

Он одной рукой отбросил Нэнси от двери и хотел выйти из комнаты, но тут в комнату вошел Феджин, таща за рукав Оливера.

– Что у вас тут? – спросил он, оглядывая обоих.

– Девка с ума сошла, – сердито буркнул Сайкс.

– Нет, она не сошла с ума! – с вызовом ответила побледневшая Нэнси. – Нет, Феджин, она, слава Богу, еще в своем уме!

– Помолчи! – приказал девушке Феджин.

– Не буду молчать, Феджин, не буду! – топнула ногой Нэнси. – Что, не ожидал?

Феджин знал, что когда Нэнси приходила в такое состояние, спорить с ней было бесполезно и даже опасно, поэтому он отвернулся от нее и обратился к Оливеру.

– Итак, голубчик, ты хотел убежать? – сказал он, доставая из угла толстую суковатую дубинку. – Так, да?

Оливер молчал и только часто и порывисто дышал, косясь на палку.

– Ты звал на помощь, кричал что-то про полицию? А? – насмешливо проговорил Феджин, схватив мальчика за руку. – Ну, погоди же, голубчик, мы тебя отучим от этого!

Он со всей силы ударил дубинкой по плечам Оливера и замахнулся снова, но тут Нэнси вдруг бросилась на него, выхватила дубинку и швырнула ее в пылающий огонь с такой силой, что посыпались искры.

– Я не допущу этого! – закричала она. – Мальчик опять у тебя, чего же тебе еще надо? Оставь его, оставь или я такого натворю, что вам мало не покажется!

Ее лицо было страшно бледно, губы и руки крепко сжаты, в глазах горела ярость.

– Что с тобой, Нэнси? – примирительно сказал Феджин, после того как они с Сайксом обменялись долгим взглядом. – Ты что-то перемудрила сегодня!

– Берегитесь, как бы я и в самом деле чего не намудрила! – расхохоталась девушка. – И тогда плохо тебе будет, Феджин, так и знай!

Было в ее голосе что-то отчаянное и смелое, поэтому Феджин боязливо попятился и только искоса посмотрел на Сайкса, как бы прося его заговорить с Нэнси.

Понял ли Сайкс, чего хотел Феджин, или просто решил показать свою власть над девушкой, но он вдруг разразился целым потоком ужасных ругательств и угроз. Однако Нэнси не обратила на них никакого внимания.

Тогда Сайкс подошел к девушке вплотную и помахал кулаком перед ее носом:

– Что с тобой вдруг сделалось, черт меня возьми! Ты хоть помнишь, кто ты такая?

– Помню, помню! – и Нэнси не то зарыдала, не то захохотала.

Она заломила руки, схватилась за голову и несколько минут простояла так без движения, точно застыв. Потом она немного пришла в себя, опустила руки и покачала головой из стороны в сторону, точно хотела этим скрыть свое волнение.

– Ну, так и молчи! – прорычал Сайкс таким голосом, каким он говорил со своей собакой. – Или я тебя успокою надолго!

Девушка опять странно захохотала, а потом украдкой взглянула на Сайкса, отвернулась и закусила себе губу так крепко, что из нее пошла кровь.

– Хороша ты, нечего сказать! – продолжал Сайкс, оглядывая ее с презрением. – А туда же, хочешь за добрые дела браться, заступаться! Ну, твое ли это дело? Да разве на пользу будет твоя дружба этому мальчишке?

– И зачем только я помогла вам поймать его! Лучше б я упала мертвая там, на улице! – горячо воскликнула девушка. – Ведь он пропал теперь: с сегодняшней ночи он сделается вором, лжецом, а может, и убийцей. Куда уж хуже? Неужели этого старому мошеннику недостаточно? Зачем еще бить мальчика?

– Послушай, Нэнси, – начал тихо уговаривать ее Феджин, указывая на остальных своих подопечных, – нельзя так грубо ругаться, моя милая. Нужно быть поучтивее, повежливее, Нэнси!

– Повежливее? – вскрикнула девушка, так волнуясь, что страшно было смотреть на нее. – Повежливее?! Ах ты, злодей! Это я должна быть повежливее с тобой? Я воровала для тебя, когда была вдвое моложе этого ребенка! – и она указала на Оливера. – И занимаюсь этим ремеслом уже двенадцать лет. Разве ты не знаешь этого? Разве не знаешь?

– Ну, полно, полно! – сказал Феджин, стараясь успокоить ее. – Да, да, это так. Но ведь ты же кормишься этим!

– Ты прав: это мое ремесло! – крикнула девушка с отчаянием. – Холодные, мокрые, грязные улицы – мой дом. А ты – тот злодей, который заставил меня так жить, и не отстанешь, пока я не умру!

– Я еще и не то с тобой сделаю! – перебил ее Феджин, теряя терпение. – Тебе будет гораздо хуже, если ты не замолчишь сейчас же!

Девушка ничего не ответила и только стала в остервенении рвать на себе волосы и одежду. Потом ее глаза вдруг сверкнули бешенством, и она с такой дикой яростью кинулась на Феджина, что тому наверняка пришлось бы плохо, если бы Сайкс вовремя не схватил Нэнси за обе руки.

Между ними завязалась отчаянная борьба. Девушка боролась с бешеной силой, и Сайксу приходилось прилагать все усилия, чтобы держать ее. Наконец руки Нэнси беспомощно повисли, и она без чувств повалилась на пол.

– Ну, слава Богу, все кончилось, – проворчал Сайкс, оттаскивая ее в угол. – Ох, и сильна Нэнси, когда на нее находит…

Феджин утер пот со лба и улыбнулся с облегчением.

– Скверно иметь дело с женщинами, – проговорил он, качая головой. – Но они так ловки и смышлены, что в нашем ремесле без них не обойтись. Чарли, отведи Оливера спать.

Чарли повел Оливера в кухню, где мальчик спал раньше. Приплясывая и кривляясь, он достал из мешка и подал мальчику его прежнюю изношенную одежду.

Оливер был уверен, что навсегда отделался от ненавистных обносков, которые отдали старьевщику. Но эта самая одежда и навела Феджина на след беглеца. Старьевщик показал лохмотья Феджину, а тот, сразу узнав их, после недолгих расспросов выяснил, где находился Оливер.

– Переодевайся, – приказал Чарли, – я отнесу твою новую одежду Феджину.

Оливер с грустью повиновался. Чарли забрал новый костюм, вышел из комнаты и запер за собой дверь.

Наш бедный герой остался один в темноте. Но как ему ни было тяжело и грустно, как ни шумели и ни смеялись в комнате рядом, он был так измучен, что тотчас же заснул крепким сном.

Между тем мистер Браунлоу напечатал в газетах объявление о пропаже своего воспитанника и назначил пять фунтов награды тому, кто сможет сообщить какие-нибудь сведения об Оливере и о его прошлой жизни.

Сторожу Бамблу случилось в это время быть по каким-то делам в Лондоне. Объявление попалось ему на глаза, и он отправился по указанному в нем адресу.

Экономка тотчас проводила его в комнату, где за столом сидели Браунлоу и его друг Гримуиг.

– Да это же приходский сторож, или я съем собственную голову! – воскликнул Гримуиг, как только увидел Бамбла.

– Будьте добры, не перебивайте нас, – остановил его Браунлоу и обратился к Бамблу. – Потрудитесь сесть, сэр. Вы пришли по объявлению?

– Точно так, сэр.

– Вы приходский сторож?

– Да, сэр, я самый и есть.

– Вам известно, где находится теперь несчастный мальчик?

– Мне это так же неизвестно, как и вам, милостивый государь.

– Но тогда зачем же вы пришли? Вы можете мне что-то рассказать о прошлом Оливера?

– Вряд ли он скажет о мальчике что-то хорошее, – вмешался Гримуиг.

Бамбл медленно покачал головой и нахмурился, как бы подтверждая его слова.

– И все-таки потрудитесь рассказать нам все, что вы знаете про него, – попросил мистер Браунлоу.

Бамбл положил шляпу на пол, расстегнул сюртук, сложил руки, откашлялся и начал рассказывать.

Он рассказал, что мальчик с самого рождения остался сиротой; его родители были дурные люди, и он с раннего детства стал выказывать дурные наклонности: воровал, лгал, делал дерзости старшим, бунтовал. Словом, Оливер был вообще неблагодарным, негодным мальчишкой и как-то хотел даже убить одного слабого беспомощного мальчика. А кончил он тем, что сбежал от своего хозяина-гробовщика и с тех пор пропал, как в воду канул.

Окончив свой рассказ, Бамбл достал из кармана бумаги, захваченные с собой из приюта, и показал их в подтверждение своих слов.

– К сожалению, все, кажется, так и есть, – с грустью сказал Браунлоу, просмотрев их. – Получите обещанные деньги. Я бы с радостью заплатил вам втрое больше, если бы вы рассказали про мальчика что-нибудь хорошее.

Знай Бамбл это раньше, он наверняка стал бы хвалить Оливера. Но теперь было уже поздно, и он, опустив деньги в карман, ушел.

Браунлоу молча ходил взад и вперед по комнате и был так расстроен, что даже Гримуиг не стал приставать к нему.

Наконец старик перестал метаться и кликнул миссис Бэдуин.

– Наш Оливер обманщик и плут! – сказал он экономке, когда она вошла.

– Не может быть, сэр! – ответила старушка решительно.

– Нечего говорить: «Не может быть», когда нам все рассказали со дня его рождения и даже показали его бумаги! – раздраженно воскликнул Браунлоу. – Оказывается, что он всю свою жизнь был мошенником и надувал людей!

– Никогда не поверю этому, сэр, – покачала головой экономка так же твердо. – Никогда!

– Все старые женщины верят в глупые сказки, – хмыкнул Гримуиг. – Один я сразу смекнул, в чем дело! Вам надо было не спорить со мной, а согласиться с самого начала.

– Это любящий, нежный и благодарный ребенок, сэр, – возразила с сердцем старушка. – Поверьте мне, сэр, я хорошо знаю детей. Я сорок лет имею с ними дело…

– Довольно! – прервал ее Браунлоу, хотя в душе был очень рад, что экономка заступилась за Оливера. – Хватит! Я больше никогда не хочу слышать имени этого мальчика! Слышите, никогда!

Так печально кончился этот день в доме мистера Браунлоу.

А в это самое время в приходском приюте для бедных, где родился Оливер, произошло одно важное событие.

Дело было к вечеру. Смотрительница приюта, миссис Корни, сидела у себя в комнате и отводила душу за чаем. В комнате было хорошо натоплено, в камине играл веселый огонь, а чай был таким крепким и душистым.

Смотрительница готовилась провести очень приятный вечер. Но едва она успела налить себе вторую чашку чаю, как вдруг кто-то постучал в дверь и на пороге показалась запыхавшаяся старуха.

– Миссис, миссис, – сказала она взволнованным голосом, – идите скорее: старая Тингоми помирает!

– Мне-то что за дело до этого? Я же не могу ее воскресить! – сердито сказала миссис Корни. – С какой стати ты врываешься и беспокоишь меня?

– Конечно, миссис, ей никто уже теперь не поможет, – смутилась пришедшая, – но она говорит, что у нее есть что-то на сердце. Она очень мучается, миссис, и просит вас прийти к ней. Тингоми нужно в чем-то покаяться перед смертью. Она не умрет спокойно, пока не увидит вас!

Раздосадованная смотрительница кинула огорченный взгляд на остывающий чай и, закутавшись в большой платок, пошла за старухой в приют. Всю дорогу она ворчала и бранилась.

Через четверть часа обе женщины вошли в каморку умирающей. Тут было темно, сыро и холодно.

В глубине комнаты стояла печка, в ней потрескивали несколько тонких поленьев. В углу на простой деревянной кровати, на тонком тюфяке лежала старая-престарая старуха. Она была в забытьи, и с первого взгляда трудно было понять, жива она еще или уже умерла. Изможденное тело было очень худым и желтым, как воск, потемневшее лицо было изрезано морщинами, беззубый рот провалился, несколько жидких седых прядей разметались по подушке.

Возле кровати сидела, сгорбившись, старая сиделка и клевала носом. У печки, прислонившись к ней спиной, стоял фельдшер.

– Холодная ночь, миссис Корни, – сказал он смотрительнице, когда она вошла.

– Да, сэр, очень холодная, – ответила смотрительница. – Ну, что больная? Она дремлет, похоже?

Сиделка нагнулась к больной, прислушалась и утвердительно кивнула головой.

– Может быть, она так и умрет, если ее не беспокоить, – заметил фельдшер. – Поставьте свечку на пол, чтобы Тингоми не видела света. Она совсем плоха…

Сиделка сделала так, как велел фельдшер, затем наступило долгое молчание. Миссис Корни нетерпеливым движением закуталась в свой платок и села возле постели ждать, когда больная проснется.

Фельдшеру скоро надоело здесь сидеть, он пожелал смотрительнице доброй ночи и на цыпочках вышел из комнаты.

Тогда обе старухи встали со своих мест, подошли к печке и стали греть руки у огня.

– Что, не говорила ли она еще чего, Анна? – спросила та старуха, что ходила за смотрительницей, у своей товарки.

– Нет, – ответила другая старуха. – Сначала она билась и ломала руки, так что страшно было смотреть, но потом утихла, забылась, да так и лежит до сих пор…

Тут умирающая, издав глухой стон, зашевелилась на кровати, села и, протянув вперед свои исхудалые руки, устремила глаза на смотрительницу, а затем хрипло произнесла:

– Что это? Кто это?

Старухи бросились к ней.

– Тише, тише! – заговорили они наперебой. – Успокойся! Это госпожа смотрительница, ты же сама просила ее позвать. Ляг опять, ляг!

– Лягу, когда умру, – ответила старуха. – Я должна ей сказать… Подойдите поближе! – она схватила смотрительницу за платок и притянула ее к себе. – Сядьте здесь! Мне надо сказать вам кое-что…

Заметив, что старые сиделки собираются подслушивать, Тингоми замахала руками:

– Прочь отсюда! Гоните их прочь! Я буду говорить только с вами!

Старухи не хотели уходить, но миссис Корни выставила их и заперла дверь на ключ.

– Ну, теперь выслушайте меня, – сказала умирающая, собираясь с силами. – В этой самой комнате, у этой самой постели я сидела когда-то возле красивой молодой женщины, которую принесли сюда без чувств. Ноги бедняжки были совсем стерты от ходьбы и усталости… Она родила мальчика и потом умерла. Я приняла ее ребенка, я же обмыла ее тело после смерти… Погодите, дайте мне вспомнить, когда это было… Это было… Нет, я не помню, в котором году это было!..

– Это не имеет значения! – нетерпеливо прервала ее смотрительница. – Что было дальше?

– Что дальше? – прошептала Тингоми. – Что, бишь, было дальше?.. Что я хотела сказать?.. Ах, да! – закричала она, вскакивая на постели. – Я обокрала ее!.. Да, обокрала! Ее ноги еще не успели остыть, а я уже обокрала ее!

– Что же ты у нее украла? – заволновалась миссис Корни. – Да говори же скорее, что ты у нее украла?

– Я украла последнее, что у нее осталось. У нее не было ни платья, чтобы укрыться от холода, ни хлеба, чтобы утолить голод, но эти вещи она берегла на груди до самой смерти. Это было золото, настоящее золото, которое могло бы спасти ей жизнь, если бы она захотела продать его… А я украла его!

– Золото? – повторила смотрительница, наклоняясь к умирающей. – Да говори же, говори! Кто была эта мать? Когда это было?

– Она просила меня приберечь его, – продолжала больная, не слушая ее. – Она доверилась мне, как единственному человеку, который был рядом с ней в смертный час. А я, едва увидев эти золотые вещицы у нее на шее, уже решила украсть их… А ребенок… Может быть, с ним лучше обращались бы здесь, если бы все было известно. Этот мальчик был так похож на свою мать… – продолжала больная, как в бреду. – Бедная, бедная девушка, такая тихая, кроткая и такая прекрасная! Ах, я ее всегда вспоминала, когда видела мальчика!.. Постойте, мне еще много надо рассказать… Я не все еще сказала, не все…

– Говори скорее! – миссис Корни склонилась к умирающей, боясь пропустить хоть слово. – Говори, не то будет поздно!

Умирающая сделала над собой еще одно усилие и продолжала:

– Когда мать почувствовала, что наступил ее смертный час, она принялась молиться. «Господи, – говорила она, обливаясь слезами, – не оставь моего ребенка, пошли ему друзей в этом мире и сохрани его от всякой беды и горя!» А потом попросила меня сберечь для мальчика золотые вещи, которые хранила на груди, и отдать их ему, когда он вырастет.

– А как звали мальчика? – торопила ее смотрительница. – Как его звали?!

– Его назвали Оливером… Оливером Твистом, – ответила старуха слабеющим голосом. – Золото, которое я украла, это были…

– Что? Что это было? – спросила миссис Корни, еще ближе наклоняясь к умирающей старухе.

Но Тингоми только судорожно схватилась руками за одеяло, прошептала что-то невнятное и испустила последний вздох.

Миссис Корни постояла несколько минут молча, потом закрыла глаза покойнице и собралась уже уходить, как вдруг заметила, что в одной руке у старухи зажат какой-то клочок бумаги. Смотрительница проворно выхватила, сунула к себе в карман и отперла дверь.

– Умерла? – спросила одна из старух, бросаясь в комнату, как только дверь отворилась.

– Да, и ничего не сказала! – ответила миссис Корни и удалилась.

Выйдя на улицу и миновав несколько домов, она остановилась, развернула бумажку и при тусклом свете уличного фонаря рассмотрела ее: это была квитанция из ломбарда на две золотые вещицы.

Миссис Корни внимательно прочитала несколько накорябанных на ней строк, потом спрятала листок в карман и отправилась допивать свой чай.

Была бурная, темная холодная ночь. Феджин пробирался по грязным закоулкам к Сайксу. Он хорошо знал дорогу, и ни густой туман, ни темнота не смущали его.

Когда он наконец ухватился за ручку дома, где жил Сайкс, послышался лай собаки, и грубый мужской голос спросил из-за двери:

– Кто это?

– Это я, Билл, – ответил Феджин.

– Так заходи скорее! – воскликнул Сайкс и повернулся к собаке. – А ты, гадина, чего лаешь? Или не узнала старого черта?

Феджин вошел в дом. Собака, увидев его, сейчас же ушла в угол, дружелюбно помахивая хвостом, и улеглась там.

– Ну, что скажешь? – спросил Сайкс.

– Здорово, приятель! – сказал Феджин. – Как поживаешь, Нэнси?

Нэнси сняла ноги с решетки камина, перед которым сидела, отодвинулась и пропустила его поближе к огню.

– Холодно, – заметил Феджин, грея руки над огнем и переступая с ноги на ногу. – Так насквозь и пронизывает!

– Дай ему выпить, Нэнси, – велел Сайкс. – Даже смотреть противно, как эти старые кости дрожат и трясутся, точно из могилы вышли!

Нэнси молча достала из шкафа бутылку и налила старику выпить.

– Нам надо поговорить о деле, Билл, – сказал Феджин, опорожнив стакан. – Я о том богатом доме… Когда можно будет приступить к делу, как ты думаешь? Там такое прекрасное серебро, друзья мои… Такое серебро, что дух захватывает! – он потер руки и от восторга закатил глаза.

– Сейчас ничего не выйдет, – сказал Сайкс.

– Это почему?

– Нужно выждать, еще ничего не готово.

– Стало быть, не сумели как следует взяться за дело, – сказал Феджин, побледнев от злости. – Бездельники!

– Вовсе нет, – возразил Сайкс. – Тоби Крекит вот уже две недели глаз не спускает с этого дома, но пока так и не смог снюхаться ни с одним слугой.

– Ты хочешь сказать, Билл, что нельзя подкупить никого из слуг? Да быть такого не может!

– А вот и может! Они все служат у старой леди двадцать лет. Им хоть сто фунтов предложи, все равно не пойдут на такое дело.

– Ну, мой друг, а женщины? И с ними нельзя договориться? Пофлиртовать, например…

– Не удалось, – вздохнул Сайкс. – Тоби всячески старался им понравиться, но из этого ничего не вышло.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что придется отказаться от такого добра? – удивился Феджин. – Было бы досадно!

– Досадно-то оно досадно, да ничего не поделаешь, – пожал плечами Сайкс.

Некоторое время все трое сидели молча. Наконец Сайкс произнес:

– Послушай, Феджин, а ты дашь мне лишних пятьдесят фунтов, если дело будет чисто обделано?

Феджин подумал, потом кивнул.

– Ну, в таком случае, – повеселел Сайкс, – дело обстряпаем, когда тебе будет угодно. В позапрошлую ночь мы с Тоби перелезли через садовую стену и проверили двери и ставни. На ночь дом запирается как тюрьма. Но есть одно местечко, где можно пролезть легко и безопасно.

– И где же, Билл? – брови Феджина поползли вверх.

– Да там, за лужайкой…

Нэнси сделала знак Сайксу, чтобы тот был осторожнее и не выбалтывал всего Феджину.

– Ну, да что говорить! – оборвал сам себя Сайкс. – Там или в другом месте, все равно без меня ты ничего не поделаешь. С тобой нужно держать ухо востро!

– Как хочешь, приятель, как хочешь, – Феджин от досады закусил губу. – А кроме тебя и Тоби, больше никто не понадобится?

– Никто, – ответил Сайкс. – Нужен только инструмент и мальчик. Инструмент мы найдем, а ты достань мальчика.

– Мальчика? Значит, понадобится пролезть в окно? Да?

– Не твое дело! Просто раздобудь мне мальчика, только худенького и небольшого роста! Эх, черт возьми! У трубочиста Неда был как раз такой мальчик. Нед нарочно опаивал его зельем и не давал ему расти, а при случае давал взаймы… К несчастью, Неда поймали, а мальчишку взяло к себе общество исправления молодых преступников. Парня теперь учат читать и писать, хотят сделать из него подмастерье. Вечно это треклятое общество: суется куда не следует! Еще слава Богу, что у них не так много денег на эти затеи, а то у нас совсем не осталось бы ребятишек для нашего ремесла…

– А знаешь, что я тебе скажу, Билл… – сказал Феджин, косясь на Нэнси и делая знак Сайксу, чтобы тот удалил девушку из комнаты.

– Нэнси, принеси-ка мне кружку пива, – сказал Сайкс.

– Глупости, никакого пива тебе не нужно, – фыркнула Нэнси. – Меня не проведешь! Ведь я знаю, что хочет сказать Феджин. И уходить мне незачем.

– И в самом деле, Феджин, чем она тебе мешает? Ведь ты ее давно знаешь и можешь ей довериться. К чему все эти глупости? Не таковская она, чтобы проболтаться. Правда, Нэнси?

– Надо полагать, – ответила девушка, придвигаясь к столу и кладя на него локти.

– Я ей, конечно, доверяю, – задумчиво произнес Феджин, – но боюсь, что она опять взбесится, как в тот раз.

Нэнси захохотала, выпила залпом стакан виски и сказала:

– Ну, говори, что ли, скорей про Оливера. Ведь речь пойдет о нем, не так ли?

– Умница ты, Нэнси! Такая проницательная девица, сейчас же все поняла! – Феджин погладил ее по плечу. – Я именно об Оливере и хотел сказать.

– Об Оливере? – удивился Сайкс.

– Бери его, Билл! Бери, я тебе говорю! – повторил Феджин. – Он, может быть, и не такой проныра, как другие, но тут ведь только и работы, что дверь открыть. За последнее время я его хорошенько вышколил, пора ему наконец приняться за дело. К тому же другие слишком велики.

– Да, он как раз такого роста, как мне надо, – кивнул Сайкс.

– Он сделает все, что ты захочешь, если ты его хорошенько запугаешь.

– Не бойся, шутить с ним я не стану! – воскликнул Сайкс. – А если он вздумает упираться да рожи корчить или если не то сделает, – ему несдобровать, и ты его, Феджин, больше не увидишь. Обдумай это наперед!

С этими словами он нагнулся, вынул из-под кровати тяжелый нож и стал пробовать его лезвие.

– Мальчишке пора наконец понять, что он из наших. Стоит только его убедить, что он настоящий вор, и он станет нашим на всю жизнь… – усмехнулся Феджин. – У меня в руках побывало много детей, и я знаю, как вести с ними дело.

– Наш! – насмешливо поднял брови Сайкс. – Ты, верно, хочешь сказать «твой»?

– А хоть бы и так, приятель! Пусть будет мой! Ха-ха-ха! Ну, так когда же мы приступим к делу?

– Я уговорился с Тоби на завтра в ночь, – нахмурился Сайкс.

– Прекрасно, – сказал Феджин. – А что, луны нынче нет?

– Конечно, нет! – ответил Сайкс. – Такие ночи стоят, хоть глаз выколи!

– А приготовили, куда припрятать добро?

Сайкс кивнул головой.

– Не беспокойся, все обдумано. Не заботься о мелочах. Мальчишку лучше всего привести завтра вечером. Я тронусь в путь через час после рассвета. Значит, молчи и держи ухо востро…

Они долго еще сидели вместе, всё толковали о чем-то, спорили. Кончилось тем, что Сайкс напился до бесчувствия, повалился на пол и захрапел, а Феджин простился с Нэнси и пошел домой.

Проснувшись на следующий день, Оливер с удивлением обнаружил у своей постели пару новых башмаков с толстыми подошвами. За завтраком Феджин сказал мальчику, что его отведут сегодня к Сайксу.

– И я должен там остаться? – спросил Оливер с тревогой.

– Нет, нет, мой друг Оливер, мы вовсе не хотим расставаться с тобой насовсем!.. Ты пойдешь туда, чтобы… Ну, Билл Сайкс сам уже расскажет тебе, зачем ты ему понадобился!

К вечеру Феджин собрался уходить.

– Зажги свечку и жди, когда за тобой придут, – сказал он мальчику, взял его за руку и посмотрел ему прямо в глаза. – Смотри, Оливер, не серди Сайкса! Он человек дикий, вспыльчивый и не любит, когда ему перечат. Что бы ни случилось, не спорь с ним и делай все, что тебе прикажут. Помни это хорошенько!

Старик ушел, и Оливер остался один. Наступил вечер, в комнате стало совсем темно. Мальчик зажег свечку, но она освещала лишь часть комнаты, другая половина была погружена во мрак. В окна не было видно ни зги, где-то далеко в трубе уныло завывал ветер. Оливер размышлял о том, зачем он понадобился Сайксу. Он вспомнил этого грубого, страшного человека, и сердце его сжалось от ужаса. Оливер упал на колени и стал молить Бога избавить его от дурных дел. Уж лучше принять смерть, чем участвовать в бесчестных проделках шайки!

Мало-помалу он успокоился, но продолжал молиться – просил Господа уберечь его от опасности, сжалиться над сиротой и не оставлять его, против своей воли очутившегося среди греха и порока.

Закончив молитву, мальчик не спешил подниматься с колен и не отнимал рук от лица. И тут он услышал позади себя шорох и обернулся. В дверях кто-то стоял.

– Кто это? – закричал он, вскакивая на ноги. – Кто?

Оливер схватил со стола свечу, поднял ее над головой и наконец признал Нэнси. Она была так бледна, что мальчик спросил, не больна ли она.

Нэнси печально покачала головой, вошла в комнату, бросилась на стул и разразилась рыданиями.

– Да простит мне Бог! – всхлипывала она. – Будь на то моя воля, я бы никогда не сделала этого!

Девушка закрыла лицо руками, все ее тело тряслось от сдерживаемых рыданий. Немного успокоившись, она завернулась в свою большую шаль, подсела к огню и произнесла:

– Не знаю, право, что со мной иногда делается! Ну, Оливер, мой дружок, готов ли ты?

– Разве я должен идти с тобой? – спросил Оливер.

– Да, со мной. Меня послал Билл Сайкс.

– Зачем? – мальчик с тревогой посмотрел ей в лицо.

– Зачем? Не волнуйся, не для дурного, конечно!

– Я тебе не верю.

– Ну, как хочешь. Значит, не для хорошего…

Оливеру показалось, что Нэнси жалеет его, и ему пришло в голову броситься перед ней на колени, умолять заступиться за него и спасти его. Но потом он подумал, что час еще не поздний, на улицах наверняка будет много народа и, может быть, ему удастся попросить о помощи кого-нибудь из прохожих.

Однако Нэнси угадала его мысли и устало покачала головой:

– Тс-с-с! Ты ничем не можешь себе помочь! Убежать отсюда тебе теперь не удастся. Я сделала для тебя, что могла, но все напрасно. Ты знаешь, я не раз спасала тебя от побоев, подкармливала… Потому и сегодня сама сюда пришла, другие обошлись бы с тобой гораздо грубее…

Она помолчала минуту, погрузившись в какие-то свои невеселые мысли, а потом продолжила:

– Я обещала, что ты будешь слушаться. Иначе сам себе повредишь, да и мне придется несладко: ведь меня из-за тебя могут даже убить! Вот посмотри, что я уже вытерпела ради тебя.

Нэнси показала Оливеру синие пятна и кровавые подтеки у себя на шее и на руках. Мальчик замер от ужаса.

– Не забывай же этого, – скороговоркой продолжала девушка, – и не заставляй меня страдать еще больше. Если бы я могла помочь тебе, то будь уверен, я бы это сделала. Но теперь я бессильна. Тебе не хотят причинить вреда, и что бы тебя ни заставили делать, помни, ты должен слушаться и молчать. Каждое твое слово для меня – нож острый! А теперь пойдем. Скорее, скорее!

Девушка судорожно схватила Оливера за руку, задула свечку и потащила его за собой вниз по лестнице. Кто-то отпер им дверь и тотчас же запер ее за ними.

На улице их уже ждала карета. Нэнси втолкнула в нее мальчика, села возле него и, захлопнув за собой дверцу, опустила занавески на окнах. Кучер, не спрашивая, куда ехать, хлестнул кнутом лошадей, и карета быстро помчалась.

Нэнси все время держала Оливера за руки и точно в бреду твердила ему: «Молчи, молчи!» Все это произошло так быстро, что не успел мальчик опомниться, как они уже оказались у того дома, где жил Сайкс.

Улица была пуста. Оливер хотел было крикнуть: «Помогите!», но Нэнси так горячо упрашивала его молчать, что у него не хватило духу ее ослушаться.

Они вошли в дом, и только тогда Нэнси выпустила ладонь Оливера из своих рук.

– А, вот и вы! – сказал Сайкс, появляясь на лестнице со свечой в руках. – Очень вовремя, входите! Я отправил собаку с Томом, а то она, пожалуй, только мешала бы нам.

– Пожалуй, – согласилась Нэнси.

– Как вел себя мальчишка, не шумел? – строго спросил Сайкс, запирая дверь.

– Он был тих как ягненок.

– Тем лучше, – Сайкс свирепо взглянул на Оливера, – тем лучше для тебя, малец. Подойди сюда и слушай меня хорошенько.

Он взял Оливера за плечи и, сев у стола, поставил его перед собой.

– Знаешь, что это? – спросил он, взяв со стола пистолет.

Оливер в ответ лишь робко кивнул.

– Прекрасно! А теперь посмотри: это порох, это пули, а это – кусок старой шляпы для пыжа.

Оливер прошептал, что он знает, для чего употребляются эти вещи. Тогда вор принялся не торопясь заряжать пистолет.

– Вот теперь он заряжен, – сказал он и вдруг приставил дуло пистолета прямо к виску мальчика, так что тот невольно вскрикнул от испуга. – Ну, так вот, – прошептал Сайкс, сверкнув глазами, – если ты пикнешь хоть одно слово, когда мы выйдем за дверь, прежде чем я сам заговорю с тобой, знай, что я без всяких разговоров пущу тебе пулю в лоб. И поэтому, если ты собираешься кричать на улице и звать на помощь, то лучше сперва помолись перед смертью! Ведь на всем белом свете нет никого, кто бы стал о тебе плакать и молиться за твою душу, если тебя вдруг найдут убитым. Понял, щенок? А теперь давай-ка закусим да всхрапнем перед дорогой…

Нэнси постелила Оливеру на полу. Он лег, не раздеваясь, и скоро забылся тревожным сном.

Мальчика разбудили около пяти часов утра. На дворе еще не рассветало. Частый дождь стучал в окна, и все небо было покрыто тучами.

– Пора! – сказал Сайкс. – Пей чай, Оливер, и закусывай. Мешкать нечего.

Оливер наскоро перекусил. Потом разбойник опустил в карман заряженный пистолет, попрощался с Нэнси и взял мальчика за руку. Оливеру хотелось, чтобы девушка хотя бы взглядом ободрила и успокоила его, но та сидела, отвернувшись от них, и смотрела в окно.

Когда Сайкс с Оливером вышли на улицу, было еще совсем темно. Сильный ветер гнал по небу черные тучи, моросил мелкий ненастный дождь. Заря едва занималась. Все в городе еще спали, ставни домов были наглухо закрыты, улицы были пусты и спокойны.

Они долго шли по грязным лондонским переулкам, пока наконец не вышли на широкую улицу. Светало. Несколько возов с поклажей уже тянулись по дороге, их с грохотом обогнала большая почтовая карета. Трактиры, то и дело попадавшиеся по пути, открывались один за другим, на улице показался народ. Сначала потянулись толпой фабричные и мастеровые; потом стали встречаться торговки с корзинами на голове, молочницы с кувшинами, разносчики с зеленью. Начиналось хлопотливое лондонское утро.

На окраине города Оливера удивил какой-то странный шум: ему показалось, будто что-то огромное, стоголовое стонало и гудело на тысячи разных голосов. Вскоре оказалось, что это всего лишь рынок. Огромная базарная площадь была занята стадами баранов, коров и быков. От скотины поднимался густой пар и, смешиваясь с утренним туманом, оставался неподвижно висеть над крышами домов.

Тут было полным полно народу: мясники, гуртовщики, разносчики, торговки, крестьяне, продающие и покупающие, мальчики и зеваки – все это смешивалось в одну бесконечную толпу и шумело, кричало, спорило, бранилось и торговалось. К этому примешивался свист погонщиков, лай собак, мычание коров, блеяние баранов, крики разносчиков.

Сайкс пошел прямо через рынок, с трудом расчищая себе дорогу через толпу и таща за собой Оливера.

– Да поворачивайся же ты! Живее! – говорил он, сердито дергая его за руку. – Прибавь же шагу, лентяй, не отставай!

И Оливеру приходилось бежать вприпрыжку, чтобы не отстать от Сайкса.

Когда они вышли за город, Оливер уже еле переставлял ноги от усталости. Сайкс заметил, что мальчик выбился из сил, и остановил подводу, которая собиралась их обогнать.

– Подвезите нас немного, – попросил разбойник крестьянина, правившего лошадью.

– Отчего же не подвезти! – добродушно улыбнулся он. – Садитесь. А это ваш сынок будет, что ли?

– Да, сын, – Сайкс исподлобья глянул на Оливера и выразительно похлопал себя по карману, где у него был спрятан пистолет. – Ну, Нед, давай мне руку, да карабкайся сюда попроворнее. Уморился, бедолага!

– Пусть полежит, отдохнет, – и крестьянин показал пальцем на кучу мешков, сложенных в углу телеги.

Через несколько миль подвода остановилась возле какого-то кабака, Сайкс быстро соскочил с телеги и снял с нее Оливера.

– Ну, прощай, мальчик! – сказал крестьянин Оливеру, но мальчик не посмел ему ответить, боясь гнева Сайкса.

– Мой дурень надулся, – ухмыльнулся Сайкс. – Не обращайте на него внимания. Счастливой дороги!

Крестьянин уехал, а Сайкс снова зашагал по дороге, держа Оливера за руку. Так они добрались до маленького городка Гамптона. Перекусили в трактире и снова отправились в путь.

К вечеру путники дошли до реки. Уже смеркалось. Черные тучи низко висели над землей, и вода среди голых, размытых берегов казалась совсем темной. «Он, верно, привел меня сюда, чтобы убить и бросить в реку…» – подумал Оливер и задрожал всем телом.

Однако Сайкс повел мальчика по мосту через реку и потом вверх по холму. Наконец они подошли к какому-то одинокому полуразвалившемуся дому. Света внутри не было, и казалось, здесь никто не живет.

Сайкс подошел к двери и приподнял задвижку. Дверь подалась, и они вошли.

* * *

– Эй, кто там? – послышался из глубины чей-то грубый голос.

– Не шуми, – сказал Сайкс, запирая дверь на засов. – Неси огня, Барни!

Кто-то чиркнул спичкой, и комната осветилась. Неподалеку от Сайкса и Оливера на старом поломанном диване лежал какой-то франтоватый господин и, задрав ноги выше головы, любовался своими сапогами с блестящими отворотами. Он был одет в сюртук с большими медными пуговицами, серые узкие панталоны и пестрый жилет. Волосы были круто завиты, на пальцах блестели перстни с дешевыми камнями, а на шее красовался ярко-желтый галстук.

Немного подальше стоял другой человек, худой и заспанный, он держал в руках только что зажженную свечку. Его-то и звали Барни.

– А, Билл, друг любезный, наконец-то! – воскликнул франтоватый господин, лежавший на диване. – А я уже стал побаиваться, что ты раздумал. Собирался идти без тебя, право! А это еще кто такой? – спросил он вдруг, заметив Оливера.

– Это мальчик. Разве сам не видишь, Тоби?

– А, знать, один из воспитанников господина Феджина? – спросил с улыбкой человек, которого звали Барни.

– Феджина? – спросил Тоби Крекит. – Ну, стало быть, из него выйдет отличный парень для очистки карманов старых леди в церквах. С такой невинной рожей, как у него, можно нажить целое состояние!

– Ну, будет языками молоть! – прервал его Сайкс. – Дай-ка нам лучше поесть да выпить. А ты, малый, садись к огню и отдыхай. Нам еще придется немного пройти. Тут уже, правда, недалеко.

Оливер сел на стул и опустил на руки голову. Она у него сильно болела, и все перед глазами плыло и кружилось. Мальчик плохо понимал, где он и что делается вокруг него.

Воры наелись, напились, накормили Оливера, а потом растянулись на стульях, чтобы немного вздремнуть.

Около двух часов ночи Тоби Крекит вскочил и объявил, что пора трогаться в путь. Все заторопились.

Барни стал доставать из шкафа разные вещи и подавать их ворам.

– Давай сюда шумихи, Барни, – сказал Тоби.

– Вот они, – Барни подал ему пару пистолетов, – уже заряжены.

– Крючки, отмычки, отвертки, фонари… – перечислял Тоби, прикрепляя к петле под полой сюртука небольшой лом. – Все готово?

– Будь покоен: все на месте, – ответил Сайкс.

– Давай, Барни, палки. Больше нам ничего не нужно.

– Ну, вперед, – сказал наконец Сайкс, беря мальчика за руку. – А ты, Тоби, возьми его за другую руку. Барни, выгляни-ка на улицу. Проверь, все ли спокойно.

Барни обошел вокруг дома и сказал, что все в порядке. Тогда оба вора вышли вместе с Оливером, а Барни запер за ними дверь, лег на диван, завернулся в одеяло и заснул.

Ночь была темной и холодной. Густой туман, поднявшийся от реки и болота, повис над полями. Дождя уже не было, но сырость так и пронизывала до костей.

Воры перешли через мост и направились к деревьям, видневшимся вдалеке.

– Давай через домики, Тоби, – сказал Сайкс, – в такую ночь нас никто не увидит.

В деревне там и сям мелькали огоньки, но на улице не было ни души. Воры благополучно миновали ее, вышли за околицу, повернули налево и, пройдя немного, остановились перед большим домом, который стоял особняком и был обнесен высокой стеной.

Тоби Крекит мигом перемахнул через ограду.

– Ну, теперь давай мальчика, – сказал он шепотом Сайксу, – подними его, а я подхвачу.

И прежде чем Оливер успел опомниться и понять, что с ним делают, Сайкс подхватил его под мышки, поднял, и через мгновение мальчик уже оказался рядом с Тоби по другую сторону стены. Следом за ними через ограду перелез и Сайкс.

Только тут Оливер догадался, что они пришли сюда для грабежа, а может быть, и для убийства. Душу мальчика сковал ужас, на лбу выступил холодный пот, ноги подкосились. Он упал на колени и застонал.

– Молчи, молчи! – прошипел в бешенстве Сайкс, больно стискивая руку Оливера, и вынул пистолет. – Вставай! Посмей только у меня пикнуть, и я застрелю тебя!

– Пустите меня, ради Бога, пустите меня! – прошептал Оливер. – Я уйду отсюда и умру в поле. Я никогда не покажусь в Лондоне, и никто не узнает про то, что я видел, только отпустите меня! О, умоляю вас, сжальтесь надо мной, не заставляйте меня воровать!

Сайкс выругался сквозь зубы и навел на мальчика дуло пистолета, но Тоби Крекит схватил мальчика, зажал ему рот и потащил к дому.

– Молчи! – прошептал он. – Все это ни к чему не поведет. Попробуй сказать еще хоть словечко – и получишь палкой по голове! Шума от этого не будет, а вот тебе не поздоровится! Сюда, Билл! Отвинчивай ставни. Щенок теперь будет сговорчивее. Он просто трусит с непривычки!

Сайкс, ругая Феджина, навязавшего ему этого мальчишку, принялся усердно работать ломом, и скоро ставни отскочили от окна.

Это было крошечное окошко на задней стороне дома, однако мальчик такого роста, как Оливер, мог без труда пролезть в него.

– А теперь слушай меня внимательно, слизняк, – грозно проговорил Сайкс, вынимая из кармана потайной фонарь и освещая им лицо Оливера. – Я сейчас просуну тебя в это окно. Ты возьмешь фонарь, спустишься по лестнице, пройдешь по коридору до двери, что ведет на улицу, тихонько отопрешь ее и впустишь нас. И без фокусов!

Тоби тоже достал фонарь, поставил его на землю у стены и уперся руками в колени. Сайкс, точно кошка, вскарабкался ему на спину, просунул Оливера в окно и поставил его на пол.

– Бери фонарь, – приказал он. – Видишь лестницу?

– Да, – прошептал Оливер, который был ни жив, ни мертв от страха.

Сайкс показал ему дулом пистолета на входную дверь:

– Тогда отправляйся. И помни: я держу тебя на мушке! Да смотри не мешкай, на это дело и минуты не потребуется!

– Тише! Что там такое? – спросил Тоби, прислушиваясь.

Ему почудился какой-то шум.

– Ничего, – сказал Сайкс, выпуская из рук Оливера. – Ну, за дело!

Оливер успел уже немного прийти в себя и понял, что ему делать: нужно пробежать из передней в жилые комнаты и криком разбудить всех в доме. Мальчик решил сделать это, даже если придется поплатиться за это жизнью.

Пока он раздумывал, Сайкс вдруг крикнул не своим голосом:

– Назад! Назад! Спасайтесь!

Испуганный Оливер вздрогнул, уронил свой фонарь и не знал, что ему делать: идти вперед или броситься к окну.

В доме послышались крики, топот множества ног. На верхней площадке лестницы показался свет, забегали и засуетились полуодетые люди…

Потом вдруг сверкнула вспышка, раздался громкий выстрел, поднялось облако дыма. Оливер почувствовал, как что-то обожгло ему руку и часть груди, и упал навзничь.

Но Сайкс удержал его за воротник, вытащил из окошка и, тоже выстрелив из пистолета, потащил с собой.

– Дай скорее шарф, Тоби, – сказал он торопливо, – они попали в мальчишку. Да торопись же, он истекает кровью!

Сайкс наскоро перевязал руку Оливера шарфом, и воры со всех ног побежали прочь от дома. Им вслед раздавались выстрелы, слышались крики людей, кто-то изо всей мочи звонил в обеденный колокол.

Оливер почувствовал, как его быстро несут куда-то по неровной дороге. Постепенно шум становился глуше, глуше… Мальчик почувствовал сильный холод, потом что-то сильно сдавило его голову, и он потерял сознание.

* * *

Сайкс и Тоби Крекит что было духу неслись по полям, прыгая через кочки и рытвины, а следом за ними мчалась погоня. Псы лаяли, люди кричали и свистели, лошади фыркали и стучали копытами по каменистой земле.

Положение Сайкса было ужасным: он с трудом подвигался вперед, потому что бесчувственный Оливер оттягивал ему руки и мешал бежать. Он остановился на мгновение, положил раненого ребенка на согнутое колено и оглянулся, чтобы посмотреть, как далеко от него находятся преследователи. Но сквозь туман и мрак нельзя было ничего разглядеть; а между тем голоса людей и лай собак слышались уже близко.

– Дерите горло, волки! – прошептал Сайкс, скрежеща зубами. – Попадись вы в мои лапы, я заставил бы вас выть еще громче!

Он взял Оливера на руки и обернулся к Тоби Крекиту. Но тот был уже далеко – он улепетывал со всех ног, не обращая внимания на товарища.

– Стой, бездельник! – закричал ему Сайкс. – Помоги мне нести мальчишку!

Но Тоби Крекит даже не оглянулся и побежал еще быстрее.

Сайкс собрался с силами, припустил за ним, но скоро снова был вынужден остановиться. Он не мог бежать дальше с такой тяжестью: его руки онемели и не могли больше держать ребенка, ноги отказывались повиноваться. Сайкс опустил бесчувственного Оливера в сухую канаву и задумался над тем, что ему делать.

Шум за его спиной усилился. Сайкс обернулся и увидел, что преследовавшие его люди перелезли через изгородь и нагоняют его. Две собаки бежали прямо на него и лаяли изо всей мочи.

Разбойник загнанно посмотрел по сторонам и, оставив Оливера в канаве, пустился бежать прочь. Через мгновение он был уже на другой стороне поля, перелез через изгородь, выстрелил в своих преследователей и исчез в кустах.

– Эй, эй! – раздался сзади чей-то голос. – Сюда, Пончер, сюда, Нептун!

Собаки вернулись назад. Люди, которые преследовали воров, остановились, посовещались между собой и повернули к дому.

* * *

К утру пошел сильный дождь. Туман висел над землей как густое облако дыма. Дорога раскисла, колеи и рытвины наполнились водой и грязью.

Оливер, неподвижный и бесчувственный, все еще лежал в той самой канаве, где оставил его Сайкс. Наконец мальчик очнулся. Голова его кружилась, в груди ныло, левая рука, кое-как перевязанная шарфом Тоби, висела как плеть, а рукав пропитался кровью.

Несчастный был так слаб, что едва смог подняться и сесть. От этого движения раненую руку пронзила такая боль, что Оливер громко застонал. Он сидел на мокрой траве, поддерживая больную руку здоровой, а ветер пробирал его до костей, и дождь хлестал непокрытую голову.

Оливер попробовал было встать на ноги, но силы оставили его, и он опять упал на землю. Немного полежав и отдохнув, мальчик сделал еще одну попытку подняться, на этот раз ему это удалось. Он попробовал сделать несколько шагов. Голова кружилась, в висках стучало, ноги дрожали и подкашивались, но Оливер собрал последние силы и поплелся по полю, сам не зная куда.

Он шел, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, а в его голове одно за другим проносились события прошлого ужасного дня. Оливер бредил: ему казалось, что он все еще идет с Сайксом и с Тоби Крекитом, которые хотят заставить его воровать. Мальчик плакал и умолял их оставить его в покое, но они только прыгали и кривлялись, страшно сверкали глазами и наставляли на него свои пистолеты…

Придя в себя, Оливер обнаружил, что стоит на краю поля у дороги. Неподалеку виднелся какой-то большой одинокий дом. «Надо постараться добраться до него, – подумал мальчик, – может быть люди, которые там живут, пожалеют меня и впустят к себе отдохнуть…» Он собрал последние силы и побрел к дому.

И вдруг страшная догадка озарила его затуманенный мозг: да ведь это тот самый дом, куда они хотели пробраться сегодня ночью! Да, Оливер узнал это место, и его охватил ужас. Он хотел убежать отсюда без оглядки, но у него не хватило сил. Ноги подкосились, руки задрожали, в глазах потемнело.

«Наверное, я умираю», – подумал Оливер. Ему вдруг стало так нестерпимо страшно от этой мысли, что он бросился к калитке. Она оказалась незапертой.

Мальчик отворил ее, шатаясь, пересек лужайку, взобрался по ступенькам на крыльцо и, постучав в дверь, без чувств упал на пороге.

Тем временем в кухне того дома, куда постучался Оливер, собралось немало народу: вся прислуга намеревалась здесь пить чай и толковала об удивительном происшествии, случившемся прошлой ночью. Все были взволнованы, напуганы и до сих пор еще не могли прийти в себя.

Вся компания собралась кружком вокруг старшего слуги Джайлса и, затаив дыхание, слушала его рассказ: ведь Джайлс первым услышал воров, поднял тревогу, больше всех хлопотал над их поимкой и даже видел и подстрелил одного из разбойников!

– Уж был, должно быть, третий час ночи, когда я проснулся в своей постели, – рассказывал Джайлс, – и мне показалось, что я слышу шум…

Кухарка боязливо поежилась и велела горничной притворить получше дверь. Горничная не рискнула сама подойти к двери и попросила об этом слугу Бритлса. Бритлс в свою очередь поручил это поваренку, а тот притворился, будто ничего не услышал.

– Итак, мне показалось, что я слышу шум, – повторил Джайлс. – Сначала я сказал себе: «Должно быть, мне просто показалось», и уже снова собирался заснуть, как вдруг опять услышал шум, и на этот раз совершенно явственно.

– А какой это был шум, мистер Джайлс? – спросила кухарка.

– Как будто что-то шуршало, – ответил Джайлс.

– Мне кажется, мистер Джайлс, что шум был скорее похож на то, как будто теркой провели по железному болту, – заметил Бритлс.

– Может быть, оно и было так, когда ты услышал шум, Бритлс, – нахмурился Джайлс. – Но в ту минуту, о которой я говорю, шум был именно шуршащий. Я сбросил с себя одеяло, сел на кровати и стал прислушиваться…

– Господи, какой ужас! – воскликнула кухарка, а горничная пододвинула свой стул поближе к столу.

– И вот тогда я услышал шум уже так явственно, – продолжал Джайлс, – что нельзя было больше и сомневаться. «Должно быть, – подумал я, – взламывают дверь или окно. Что делать? Пойду разбужу этого бедного парня Бритлса, а то, пожалуй, разбойники перережут ему горло от одного уха до другого, а он и не услышит…»

Все глаза устремились на Бритлса, который так и застыл от ужаса на своем месте и, разинув рот, во все глаза смотрел на Джайлса.

– Тут я откинул одеяло, потихоньку встал с кровати, схватил заряженный пистолет и пошел к Бритлсу… «Бритлс, – говорю я ему, – не пугайся…»

– Он именно так и сказал, господа: «Не пугайся, говорит, Бритлс!» – заметил слуга.

– «Наше дело плохо, Бритлс, – говорю я ему, но не бойся: я с тобой!»

– А сильно он испугался? – участливо поинтересовалась кухарка.

– Нисколько, – покачал Джайлс, – он был поистине тверд, почти так же тверд, как и я.

– Да я бы, наверное, просто умерла на месте со страху! – воскликнула горничная.

– Это потому, что вы женщина, – приосанился Бритлс.

– Да, конечно, – поддержал его Джайлс, – чего же требовать от женщины? Но мы, мужчины, – другое дело. Мы не теряемся в трудную минуту, не трусим, нет!.. Мы с Бритлсом взяли фонарь и спустились по лестнице…

Джайлс встал и стал показывать, как именно они шли по лестнице, но вдруг вздрогнул, побледнел и опрометью кинулся к своему стулу. Кухарка и горничная взвизгнули и замерли на своих местах.

– Кто-то постучал в дверь, – объявил Джайлс, стараясь казаться спокойным. – Пусть кто-нибудь откроет…

Но охотников приближаться в двери не нашлось. Никто не двинулся с места.

– Однако это довольно странно, – Джайлс, бледный как полотно, обвел глазами остальных. – Кто бы это мог прийти в такую рань? Отпереть все-таки надо…

Он взглянул на Бритлса, но тот сидел на своем стуле как приклеенный, стучал от страха зубами и красноречиво смотрел на поваренка. Тот же притворялся, что заснул, и храпел на всю комнату, низко свесив голову на грудь.

– Если Бритлс не хочет один отпирать дверь, пожалуй, я пойду с ним, – сказал Джайлс.

– И я с вами, – мгновенно открыл глаза поваренок.

Мужчины отворили ставни и, увидев, что на улице совсем светло, втроем подошли к двери. По совету Джайлса, все нарочно громко говорили, топали ногами и перекликались, для того чтобы постучавшийся подумал, что за дверью стоит целая толпа народа.

Предприняв все эти предосторожности, Джайлс взял за руку поваренка – «для того, чтобы он не убежал», как сказал он шутя, – и отдал приказание Бритлсу отпереть дверь. Руки у Бритлса дрожали, ключ долго не попадал в скважину, потом не хотел поворачиваться в замке…

Наконец дверь распахнулась, и наши храбрецы, прячась друг за друга, вместо ожидаемого страшного врага увидели перед собой бедного маленького Оливера. Он безмолвно лежал на ступенях крыльца и только глазами молил о помощи и сострадании.

– Да это мальчик! – воскликнул Джайлс. – Что с ним? Бритлс, посмотрите-ка, не тот ли это мальчик?

Бритлс, спрятавшийся было за дверь, выглянул и завопил:

– Это он! Он самый!

Тогда Джайлс кинулся на Оливера, схватил его за воротник и втащил в прихожую.

– Попался, бандит! – закричал он на весь дом. – Миссис! Мисс! Скорее сюда! Мы держим его! Вот он, разбойник, миссис! Раненый, мисс! Я собственноручно выстрелил в него, когда Бритлс светил мне…

– Фонарем светил, мисс! – кричал Бритлс, приставив руку ко рту.

Горничная и кухарка побежали наверх.

– Что там у вас такое, Джайлс? – раздался с лестницы нежный молодой голос.

– Не пугайтесь, мисс, я тут! Со мной не случилось ничего дурного, с ним не было особенной возни… Я быстро его одолел!

– Тише, тише, – сказала девушка, – не кричите так! Вы пугаете тетушку не хуже разбойников. Скажите, Джайлс, опасно ранен этот несчастный?

– Смертельно, мисс, – ответил Джайлс. – Да не угодно ли вам взглянуть на него?

– Я еще успею это сделать, – покачала головой девушка. – А пока прикажите, Джайлс, отнести его в верхнюю комнату. Бритлс же пусть немедленно скачет за доктором Лосберном. Будьте с раненым поласковее, Джайлс, не обижайте его. Сделайте это для меня!

Старый слуга посмотрел на свою хозяйку с такой любовью и нежностью, как будто она была его собственной дочерью, и заботливо помог нести наверх бесчувственного Оливера.

В просторной, хорошо убранной столовой за завтраком сидели две женщины. Одна – пожилая, с серебристыми седыми волосами и с добрым открытым лицом, а другая – еще совсем молоденькая девушка. Это были миссис Мэйли, хозяйка того дома, куда забрались ночью воры, и ее воспитанница Роза.

С первого взгляда было видно, что старушка и молодая девушка крепко любили друг друга. Они и правда жили, что называется, душа в душу. Добрая миссис Мэйли не была Розе родственницей, но пожалела бедную сиротку, взяла ее к себе, когда та была еще совсем маленькой девочкой, и вырастила ее как родную дочь. Девочка же в свою очередь привязалась к миссис Мэйли как к матери, звала ее тетушкой и, когда выросла, окружила самой нежной заботой.

Итак, они сидели за завтраком, а Джайлс подавал кушанья на стол и прислуживал им.

– Отчего же Бритлс так долго не возвращается? – сказала пожилая леди, беспокойно посмотрев на часы. – Уж больше часа прошло, как он уехал за Лосберном…

Тут во дворе застучали колеса, и у крыльца остановился небольшой экипаж. Из него выскочил толстый джентльмен небольшого роста и вбежал в столовую так быстро, что чуть не сшиб с ног Джайлса.

– Удивительное приключение! – закричал он. – Я не слыхивал ничего подобного в жизни! Ах, дорогая миссис Мэйли, возможно ли это? Боже мой! Ночью!..

Доктор тяжело опустился на стул и наконец поздоровался с хозяйкой дома и ее воспитанницей.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался он. – Боже мой, какого страха вы натерпелись! Подумать только! Почему вы не послали за мной? Мой слуга прибежал бы сию минуту, я тоже, и еще кто-нибудь!..

Добряк доктор был так смущен тем, что разбойники явились совершенно невзначай да еще ночью, что можно было подумать, будто они всегда нападают днем, да еще заранее предупреждают о своем появлении.

– Доктор, – сказала Роза, – там, наверху, у нас лежит раненый, и нам с тетушкой хотелось бы, чтобы вы посмотрели его.

– Я сейчас же пойду к нему, – отозвался доктор. – Это, кажется, ваших рук дело, Джайлс? Мне так сказал Бритлс.

Джайлс, убиравший чашки со стола, гордо заявил, что эта честь действительно принадлежит ему.

– Честь? – воскликнула Роза с негодованием. – Ах, Джайлс, как вы можете так говорить? Неужели же вы и вправду считаете честью для себя подстрелить человека? Пусть даже он пробрался к нам в дом со злым умыслом, но и в этом случае можно ли платить ему злом за зло и еще радоваться этому? Кто нам дал право судить его? Кто знает, что заставило этого несчастного пойти по дурному пути, сколько нужды и отчаяния он пережил, прежде чем сделаться таким! А что сделали мы, «хорошие» люди, для того, чтобы отвлечь его от этого пути? Был ли рядом с ним человек, который помог бы в нужде, поддержал в минуту отчаяния? И вот когда он дошел до последней крайности, когда его измученный мозг был уже не в состоянии понимать, какое зло он собирается сделать, мы восстаем против него, называем его злодеем и беремся карать его! Подумайте об этом, Джайлс!

Джайлс покраснел как рак и низко опустил свою седую голову. А ведь его хозяйки еще не знают о том, что он вместо страшного разбойника подстрелил бедного беспомощного ребенка, да еще хвастался этим! Джайлсу стало так стыдно, что он готов был провалиться сквозь землю.

– Ну, ведите меня к больному, – сказал доктор. – Я еще заверну к вам после осмотра, миссис Мэйли… А вот и окошечко, через которое он пролез! Гм! Как это ему удалось протиснуться в него? Видно, разбойник не из жирных!..

Доктор был весельчаком и всегда пребывал в самом хорошем расположении духа.

Наверху он пробыл очень долго. Из его экипажа слуги достали и отнесли наверх большой плоский чемоданчик с инструментами, а потом принялись бегать вверх и вниз по лестнице. Миссис Мэйли и Роза заключили из этого, что раненый разбойник болен очень серьезно. Наконец доктор вернулся, с самым таинственным видом запер дверь и обратился к хозяйке дома:

– Удивительная вещь, миссис Мэйли! Удивительная!

– Надеюсь, что он вне опасности? – спросила старушка.

– Гм! Не было бы ничего удивительного, если бы он и был в опасности. Но теперь, я думаю, все уже позади, миссис Мэйли. Вы видели этого грабителя?

– Нет, – покачала головой пожилая леди.

– И ничего о нем не слышали?

– Нет.

– Прошу извинить меня, миссис, – вмешался Джайлс, – я как раз хотел вам доложить про него, как вошел мистер Лосберн…

– Роза хотела видеть раненого, – сказала миссис Мэйли, – но я ее отговорила.

– Уверяю вас, он совсем не страшный, – улыбнулся доктор. – Не согласитесь ли вы взглянуть на него теперь, при мне?

– Если вы находите, что это нужно, я согласна, – пожала плечами миссис Мэйли.

– Да, я думаю, что это необходимо, – сказал доктор. – И вы, наверное, пожалеете, что не видели его раньше. Он совершенно тих и спокоен, поверьте мне. Вам нечего бояться.

Он взял обеих женщин за руки и повел их наверх.

– Теперь, – сказал он, потихоньку поворачивая ключ в замке, – вы скáжете мне, что думаете о разбойнике. Позвольте… позвольте, я войду первым.

Он переступил порог, следом за ним вошли и женщины. Доктор распахнул полог над кроватью…

Каково же было удивление миссис Мэйли и Розы, когда вместо злодея со свирепым лицом они увидели бледного ребенка с измученным страдальческим личиком, спавшего глубоким сном!

Одна рука его была перевязана и уложена в лубки, а другую он положил под голову. Лицо мальчика было наполовину скрыто свесившимися на лоб длинными волосами.

Роза всплеснула руками и вскрикнула от жалости и изумления. Она тихонько подошла к ребенку, склонилась над ним и осторожно отвела рукой волосы со его лица. Две крупные слезы выкатились у девушки из глаз и упали мальчику на лоб. Ребенок шевельнулся, повернул голову, и его лицо озарилось тихой, счастливой улыбкой.

– Что же это значит? – прошептала миссис Мэйли. – Не может быть, чтобы этот ребенок принадлежал к шайке воров!

– Как знать, милая миссис Мэйли! – ответил доктор. – Может быть у него обманчивый вид.

– Но он так молод, – сказала Роза.

– Дорогая моя мисс, – печально вздохнул доктор, – преступление, подобно смерти, не разбирает возраста. Оно всюду ищет себе жертв, и часто совсем молодые люди и даже дети бывают порочны!

– Но неужели вы и в самом деле думаете, что этот ребенок мог по доброй воле пристать к шайке воров?

– Кто знает!.. Кто знает! – сказал доктор, качая головой.

– Даже если он и был виновен, – сказала Роза с жаром, – неужели можно винить его в этом? Взгляните на него! Посмотрите, как он мал, подумайте о том, что он, может быть, никогда не знал своей матери, не знал родного дома! Никто не учил его различать хорошее и дурное, никто не жалел и не ласкал его! Может быть, плохое обращение, побои и голод заставили его сойтись с дурными людьми, а те заставили его воровать… Можем ли мы судить его за это? Тетя, милая тетя, подумайте об этом и не позволяйте посадить этого ребенка в тюрьму! Ведь этим вы не исправите его, а только вконец сгубите! Тетя, благодаря вашей доброте и заботам я никогда не чувствовала, что я сирота… А если бы не вы, ведь и я была бы такой же покинутой и беззащитной, как этот несчастный мальчик. И кто знает, что было бы со мной?.. Если вы меня любите, тетя, сжальтесь над ним, пока еще не поздно!

– Роза, дорогое мое дитя, – проговорила растроганная старушка, прижимая к себе плачущую девушку, – неужели ты думаешь, что я могу желать зла этому ребенку?

– Нет, нет, тетя, вы не сделаете этого! – воскликнула Роза и кинулась обнимать ее.

Раненый зашевелился. Доктор заметил, что разговоры беспокоят больного, и сделал женщинам знак уйти из комнаты.

Был уже поздний вечер, когда доктор позвал хозяек дома наверх к больному. Он сказал, что мальчик хочет что-то рассказать им. Сначала доктор не позволял ему этого, потому что ребенок очень болен и ослабел от большой потери крови. Всякое движение и разговор могли слишком утомить его. Но мальчик так беспокоился и так просил позвать хозяев дома и позволить ему рассказать им что-то, что поневоле пришлось согласиться на это.

Все трое поспешно отправились наверх, и Оливер слабым взволнованным голосом поведал им всю свою историю. Мальчик рассказывал с перерывами, часто останавливаясь и отдыхая, потому что голос то и дело изменял ему.

Когда он закончил говорить, в комнате наступило глубокое молчание. Обе женщины тихо плакали, добряк доктор тоже втихомолку смахивал слезы ладонью.

Наконец миссис Мэйли подошла к Оливеру и взяла его за руку:

– Успокойся, мое бедное дитя, твоему трудному житью наступил конец. Я не отдам тебя этим недобрым людям и буду заботиться о тебе всю свою жизнь. Хочешь остаться здесь и жить с нами?

Бледное лицо Оливера вспыхнуло ярким румянцем. Он посмотрел на добрую старушку, на толстого доктора, на Розу, улыбавшуюся ему сквозь слезы, протянул к ним свои слабые руки и прошептал:

– Да, да… Возьмите меня к себе!..

Потом слабость совсем одолела мальчика. Он улыбнулся милой счастливой улыбкой, закрыл глаза и заснул крепким сном.

В этот вечер миссис Мэйли, доктор и Роза долго сидели вместе и совещались о чем-то важном. Потом они позвали Джайлса и других слуг и долго говорили с ними.

На другое утро в дом приехали два полицейских сыщика. Они осматривали дом и записывали что-то у себя в книжке, потом расспрашивали всех обитателей дома о событиях той ужасной ночи. Никто из слуг, не говоря уже о хозяйках, ни словом не обмолвился о том, что в комнате наверху лежит бедный больной мальчик из воровской шайки, подстреленный во время погони за ворами.

Сыщики уехали, и Оливер остался жить у миссис Мэйли.

Вернемся теперь назад и посмотрим, как восприняли Феджин и его товарищи известие о неудавшейся краже.

Был вечер, несколько мальчиков играли в карты у Феджина. Чарли, как и всегда, хохотал до упаду и потешал все общество, а Лукавый Плутишка, серьезный и молчаливый, обыгрывал своих друзей. Феджин сидел, задумавшись, у печки.

Лукавый Плутишка первым услышал звонок и пошел со свечой отпирать дверь. Вскоре он вернулся и шепнул Феджину на ухо несколько слов.

– Как? – закричал Феджин. – Один?

Он принялся нервно кусать свои желтые пальцы, а потом спросил:

– Где он?

Лукавый Плутишка показал пальцем вниз.

– Приведи его сюда, – приказал Феджин. – Тс-с-с! Тихо! Заткнись, Чарли! Проваливайте отсюда без шума, живо!

Мальчики повиновались ему, не проронив ни слова.

Лукавый Плутишка ввел в комнату мужчину в темной одежде. Тот окинул комнату быстрым взглядом, снял большой шарф, закрывавший нижнюю часть лица, и оказалось, что это Тоби Крекит.

– Как поживаешь, Феджин? – спросил он, пододвинул стул к огню и сел на него.

Старик молча поднял на него глаза.

– Вот посмотри, Феджин, – продолжал Тоби, показывая на свои сапоги, – они не видели ни капли ваксы с той поры… ну, да ты сам знаешь, о какой поре я говорю… Не смотри на меня такими глазами, всему свое время. Я не могу говорить о деле, пока не поем и не промочу горло!

Феджин крикнул Лукавому Плутишке, чтобы тот подал ужин, и сел напротив Тоби. Крекит с жадностью набросился на еду и не проронил ни слова, пока не насытился. Тогда он велел Лукавому Плутишке выйти вон и налил себе вина.

– Во-первых и прежде всего, Феджин, – наконец произнес он, – какие новости о Билле?

– Что-о? – воскликнул Феджин и вскочил со стула. – Ты спрашиваешь меня об этом? Ты? Меня?!

Тоби побледнел.

– Что с ними случилось? – кричал Феджин, в бешенстве топая ногами. – Где они? Где Сайкс и мальчик? Где они скрываются? Почему они не здесь?

– Дело прогорело, – сказал тихо Тоби.

– Без тебя знаю, – буркнул старик, – из газет. Ну, а потом что было?

– В нас стреляли, мальчика ранили. Мы бежали что было мочи через поля, прихватив его с собой. За нами гнались, черт возьми! Вся деревня всполошилась, пустили собак…

– А мальчик? – глухим голосом спросил Феджин.

– Билл вскинул его себе на плечи и улепетывал как ветер. Когда он остановился посмотреть на мальчишку, голова его повисла, и он весь уже похолодел. А между тем за нами гнались по пятам… Ну, делать нечего: сам знаешь, когда речь идет о виселице, каждый дрожит за свою шкуру. Мы оставили мальчишку во рву, живого или мертвого, не знаю…

Феджин не стал больше ничего спрашивать. Он с диким воплем запустил руки себе в волосы и выбежал вон из комнаты.

Он побежал в трактир, носивший название «Три калеки». Там шумно веселилась многолюдная толпа мужчин и женщин самого подозрительного вида. Но Сайкса среди них не было.

Феджин вызвал хозяина и спросил:

– Он здесь?

– Нет, – ответил хозяин.

– А есть какие-нибудь известия о Барни?

– Никаких, – мотнул головой хозяин трактира, – он не тронется с места, пока дело не затихнет. Его выслеживают, и если он только шевельнется, ему придется худо. Но Барни знает свое дело, уж будьте уверены. На него можно положиться.

– Ну, а тот будет сегодня вечером?

– Вы говорите о Монксе? – спросил хозяин.

– Тс-с-с… – старик прижал палец к губам и перешел на шепот. – Да, я о нем…

– Будет, конечно, – кивнул трактирщик, вынимая часы из жилетного кармана. – Я полагаю, он скоро будет, и если вы подождете…

– Нет, нет, – прервал его Феджин, точно обрадовавшись. – Скажите ему, что я заходил повидаться с ним. Пусть он сам придет ко мне сегодня вечером. Или даже лучше завтра…

– Хорошо, – кивнул трактирщик. – Больше ничего?

– Ничего, – сказал Феджин и, простившись, вышел.

Он нанял карету и поехал на квартиру к Сайксу. Не доезжая до нужного дома, он отпустил карету и остаток пути прошел пешком.

Феджин вошел в комнату, не постучавшись, и увидел Нэнси. Девушка сидела за столом с распущенными по плечам волосами и не то спала, не то задумалась, положив голову на стол.

«Вероятно, выпила, – подумал Феджин. – А может быть, просто огорчена…»

Услышав стук двери, девушка подняла голову:

– Это ты, Феджин? Какие новости?

Старик передал ей все, что слышал от Тоби Крекита. Нэнси слушала рассеянно и не проронила ни слова.

– Как ты думаешь, милая, куда провалился Билл? – спросил Феджин.

– Не знаю…

Девушка опять положила голову на стол, и Феджин услышал, что она всхлипывает.

– А мальчик, – сказал Феджин, пристально глядя на нее, – бедный ребенок, оставленный в канаве, не ужасно ли это, Нэнси?

– Ребенок? – сказала она, подняв голову. – Ему там лучше, чем с нами. Если только Биллу не приключится от этого ничего худого, я буду рада узнать, что мальчик мертв!

– Господи! – воскликнул Феджин. – Да что ты такое говоришь?

– Да, я всем сердцем желаю Оливеру этого, – ответила девушка, не сводя глаз со старика. – Так все его мучения кончатся раз и навсегда. Глядя на этого мальчика, я начинала ненавидеть и себя, и всех вас! Мое сердце разрывалось на части!

– Ба! Да ты пьяна! – фыркнул Феджин с презрением.

– Я пьяна? Вовсе нет! – ответила она с горечью. – И в том что я не стала пьяницей, твоей заслуги нет, Феджин. Что, не по вкусу тебе мои слова, не так ли?

– Да, – сказал старик со злобой, – не по вкусу, Нэнси.

– Ну, так заставь меня говорить иначе! – ответила девушка и захохотала.

– И заставлю, не беспокойся! – закричал Феджин в бешенстве. – Слушай меня, негодная! Да знаешь ли ты, что я могу шестью словами задушить Сайкса? Если он вернется без мальчика, если он выпустит его на волю и не вернет его мне живым или мертвым, то лучше удави его собственными руками, если хочешь спасти его от виселицы. И сделай это сейчас же, как только он перешагнет порог этой комнаты, или, вспомяни мое слово, будет поздно!

– Что это значит? – Нэнси не сводила глаз со старика.

– А то, что этот мальчик мог мне принести тысячи, сотни тысяч!.. Или ты думаешь, что я легко расстанусь с такой кучей денег из-за шайки пьяных бродяг, с которой я могу покончить, когда захочу, стоит мне только свистнуть?

Феджин выпалил все это без остановки. Ему пришлось сделать паузу, чтобы передохнуть, и тут он сообразил, что наговорил лишнего.

– Ну, душечка Нэнси, – сказал он вдруг необычайно ласково, – ты же не думаешь, что я говорил всерьез?

– Оставь меня в покое, Феджин, – отмахнулась девушка. – И полно тебе злиться. Если у Билла не получилось на этот раз, то удастся в другой. Не одно хорошенькое дельце он для тебя сделал и при случае сделает еще. А на нет и суда нет, разговаривать не о чем!

– А как же мальчик-то? – спросил Феджин.

– Мальчику одна дорога, вместе со всеми другими, – ответила Нэнси. – Я и правда желала бы, чтобы он умер и избавился от своих мучений и от ваших рук. Лишь бы только с Биллом ничего не случилось! Но если Тоби удалось спастись, то Билл и подавно избежал опасности и теперь спрятался. Ведь он стоит двух Тоби по крайней мере!

В глазах Нэнси засверкала гордость за любимого.

– Ну, а насчет того, что я говорил тебе, моя милая? – спросил Феджин, не сводя с нее глаз.

– Если хочешь, чтобы я что-нибудь запомнила, повтори еще раз, – дернула плечами Нэнси. – А впрочем, лучше подожди до завтра, когда я протрезвею…

Феджин убедился, что девушка и вправду пьяна. В этом не было для него ничего удивительного: в шайке Феджина пили все, и Нэнси тоже наравне с другими. К пьянству, как и к воровству, старик приучал своих подопечных с самых ранних лет.

Феджин успокоился и ушел домой. Ночь была темной и холодной. Старик невольно ускорил шаги. Резкий ветер дул ему прямо в лицо, и он дрожал всем телом и стучал зубами от холода.

Дойдя до угла своей улицы, он опустил руку в карман, отыскивая там ключ от двери, как вдруг кто-то в черном выступил из-под темного навеса соседнего крыльца, перешел через улицу и подкрался к нему.

– Это вы, Феджин? – шепнул он старику на ухо.

– Как? – воскликнул Феджин, быстро оборачиваясь. – Неужели это…

– Да, это я, – грубо прервал его незнакомец, – вот уже два часа, как я вас жду. Где вас черти носили?

– По вашим делам ходил, – смутился Феджин, поглядывая на незнакомца, – целую ночь хлопотал…

– Вот как! Ну и что же?

– Да пока нет ничего хорошего.

– Надеюсь, что и худого нет? – спросил с беспокойством незнакомец и стал кусать себе ногти.

Феджин покачал головой и хотел было ответить, но незнакомец выразительно указал на дом. Он озяб, стоя так долго на ветру, да и вообще в комнате разговаривать гораздо удобнее.

Феджину очень не хотелось вести его к себе. Он пробормотал что-то про то, что в комнате нет огня, что час уже поздний, но незнакомец не хотел ничего слушать. Старику пришлось отворить дверь и пригласить его в дом.

– Здесь темно как в могиле, – ворчал незнакомец, делая ощупью несколько шагов, – терпеть не могу потемок!

– Притворите дверь! – крикнул Феджин с другого конца коридора, но тут дверь с шумом захлопнулась сама собой.

– Ну, это не моя вина, – сказал странный гость, ощупывая дорогу, – дверь захлопнул ветер. Принесите же скорее огня или я расшибу себе голову в этой проклятой дыре!

Феджин спустился по лестнице в кухню и вернулся с зажженной свечкой. Сделав знак незнакомцу следовать за собой, он пошел наверх.

– Здесь мы можем говорить о чем угодно, – сказал он, отворяя дверь, ведущую на лестницу, – но в ставнях есть щели, и мы никогда не освещаем эту комнату, чтобы не видели соседи, и поэтому свечку лучше оставить здесь…

С этими словами он поставил свечу на верхнюю ступеньку лестницы, как раз напротив двери. В этой комнате не было никакой мебели, кроме сломанного кресла да старого дивана без обивки. Гость тотчас же растянулся на диване с видом очень уставшего человека, а Феджин сел возле него в кресло.

Они долго сидели так друг против друга и о чем-то разговаривали. В комнате было не совсем темно, потому что свечка, стоявшая на лестнице, бросала свет через полуоткрытую дверь на противоположную стену.

Сначала мужчины говорили шепотом, и можно было расслышать только отдельные слова. Феджин все время словно защищался и оправдывался, а Монкс – так старик называл незнакомца – за что-то сердился и нападал на него. Наконец он сказал, в сердцах возвышая голос:

– Повторяю вам, это никуда не годится! Почему вы держали его здесь вместе с другими мальчиками? Почему вы сразу не сделали его карманным воришкой?

– Да вы бы только послушали его! – пожал плечами Феджин.

– Уж не хотите ли вы сказать, что не могли этого сделать? Ведь с другими мальчишками вы проделывали это сотни раз! – сказал Монкс сердито. – Если бы у вас хватило терпения, вы бы сделали его вором, а потом подстроили так, чтобы он попался. И его сослали бы куда-нибудь на всю жизнь!

– Да кому это нужно? – поднял брови старик.

– Мне! – рявкнул Монкс.

– А мне нет, – хладнокровно парировал Феджин. – Мне он мог быть полезен. А ведь при всяком договоре нужно учитывать выгоды обеих сторон, не так ли, мой друг?

– Ну, так что же из того? – спросил Монкс, сердясь все больше и больше.

– Я сразу заметил, что этого мальчика нелегко приучить к нашему промыслу, – усмехнулся Феджин. – Он не похож на других детей.

– Да, это правда! – прошептал Монкс. – Без этого он давным-давно стал бы вором.

– Я не знал, с какой стороны подойти к нему, – продолжал Феджин, – он совсем не поддавался. Его ничем нельзя было запугать, а вы ведь знаете, мы всегда вначале запугиваем. Что же мне оставалось делать? Отправить его с другими мальчишками на уличный промысел? Мы попробовали это сделать, но ничего толкового из этого не вышло.

– Ну, я тут ни при чем, – заметил Монкс.

– Конечно, конечно! – ответил Феджин. – Я и не упрекаю вас ни в чем. Ведь если бы этого не случилось, то вы бы и не увидели этого ребенка. И не узнали бы, что это тот самый мальчик, которого вы ищете. Я снова прибрал его к рукам с помощью Нэнси. Чего же вы хотите от меня? Чтобы я сделал его вором? Если он жив, то я могу обещать вам это, но если он умер…

– Не моя вина, если он умер! – прервал его Монкс и в ужасе схватился дрожащими руками за рукав старика. – Помните, Феджин: это не моя вина! «Все, что хотите, только не его смерть», сказал я вам в самом начале. Я не хочу проливать крови: такие дела всегда открываются, и к тому же кровь до конца жизни преследует человека как ужасный призрак. Если мальчик убит, я ни при чем, слышите?.. Провались она пропадом, эта подлая трущоба!.. Что это?! – он вскочил на ноги и ткнул пальцем в сторону лестницы.

– Что? Где? – не понял Феджин и обхватил обеими руками перепуганного Монкса.

– Там… Я видел тень женщины в салопе и шляпке, мелькнувшую вдоль стены!..

Феджин испугался. Оба мужчины кинулись прочь из комнаты и стали все осматривать. Свеча стояла на том же месте, где они ее поставили, и пламя ее колебалось из стороны в сторону от сквозняка. Лестница была совершенно пуста.

Феджин и Монкс внимательно прислушались, но вокруг стояла глубокая тишина. Осмотрев все комнаты, холодные и пустые, они сошли вниз, в погреб. Здесь по стенам висела зеленая плесень, и в темноте светились гнилушки. Но и тут было все тихо.

– Ну, это вам, должно быть, просто почудилось, – сказал Феджин Монксу, когда они возвращались назад. – Кроме нас с вами да Тоби с мальчиками в доме нет ни души, а они заперты на ключ. Вот, посмотрите сами, – Феджин вынул из кармана два ключа и показал, что дверь в комнату, где спали мальчики, и вправду заперта.

– Я уверен, что видел ее!.. – настаивал Монкс. – Она скрылась, когда я закричал…

Феджин стал успокаивать его, и кончилось тем, что Монкс согласился со стариком: должно быть, все это ему только почудилось.

Было около двух часов ночи, когда они расстались.

Оливер захворал не на шутку. Ранение было довольно серьезным, к тому же он слишком долго пробыл в сырости и холоде. Но за мальчиком так хорошо ухаживали, доктор и обе женщины были к нему так ласковы и добры, что он быстро стал поправляться.

Благодарности Оливера не было границ. Ему так хотелось скорее встать на ноги и начать работать на своих благодетелей, чтобы хоть чем-нибудь отплатить им за все то, что они для него сделали!

Во время болезни мальчик часто вспоминал мистера Браунлоу и его добрую экономку.

– Они, наверное, считают меня неблагодарным, – не раз говорил он Розе. – Как бы я хотел увидеться с ними и рассказать обо всем, что со мной случилось! Знай они, как я теперь счастлив, они бы скорее всего порадовались за меня…

– Конечно, – кивала головой Роза, – они были бы рады за тебя. Но, погоди, ты скоро увидишься с ними.

Доктор Лосберн обещал, как только ты совсем поправишься, отвезти тебя к мистеру Браунлоу.

– Ах, как я рад, что опять увижу их! – сиял от радости Оливер. – Скорее бы уже мне встать на ноги!

И вот в одно прекрасное утро доктор приехал за Оливером в экипаже. К счастью, мальчик помнил название улицы в Лондоне, где жил Браунлоу, и они отправились прямо туда.

Оливер всю дорогу очень волновался и поминутно выглядывал из окна. Когда экипаж свернул на ту улицу, где жил Браунлоу, сердце мальчика так сильно забилось, что он едва мог перевести дух.

– Вот этот белый дом! – закричал мальчик. – Ах, поскорее, пожалуйста, поскорее! Я сгораю от нетерпения.

– Ну, успокойся, успокойся! – сказал доктор, ласково потрепав его по плечу. – Ты сейчас их увидишь, и они будут рады, что ты здоров и счастлив.

– О, да, я надеюсь, что они будут рады, – ответил Оливер. – Они были так добры ко мне!

Экипаж подъехал к белому дому и остановился. Мальчик дрожал от волнения и не мог сдержать слез радости.

Но белый дом был пуст! На одном окне белело объявление: «Сдается внаем».

Путники постучали в соседнюю дверь, им открыла служанка. Доктор поинтересовался, не знает ли она, куда переехал их сосед мистер Браунлоу.

Служанка пошла узнать у хозяев и вернулась с неутешительным ответом: мистер Браунлоу распродал все свое имущество и шесть недель тому назад уехал в Индию.

– А старая экономка? Она тоже поехала с ним? – спросил доктор.

– Да, сэр, – ответила служанка, – а также и мистер Гримуиг, друг мистера Браунлоу, если вы изволите его знать. Они уехали все вместе.

Услышав это, Оливер всплеснул руками и горько заплакал. Всю обратную дорогу он был грустен и задумчив и, вернувшись домой, долго не мог утешиться. Для него это было большим горем: во время своей долгой болезни он так часто представлял, что скажут мистер Браунлоу и добрая старушка Бэдуин, когда они увидят его и узнают, что он не обманщик! Мальчик только и мечтал, как он сам им расскажет о долгих днях и ночах, когда он вспоминал о них и о том, что они для него сделали. Надежда когда-нибудь оправдать себя в их глазах и рассказать, как все случилось, поддерживала его во время самых тяжких минут. И вдруг оказалось, что они уехали так далеко! Теперь Оливер и не надеялся когда-нибудь увидеться с ними! Уехали, уверенные в том, что он обманщик и воришка и, может быть, так и умрут с этой уверенностью, не узнав правды!

Эта мысль была так ужасна, что бедный Оливер долго не мог утешиться.

Между тем наступила весна. Земля покрылась свежей зеленой травой, на деревьях распустились душистые клейкие листочки, и все плодовые деревья покрылись, точно снегом, душистыми бело-розовыми цветами. Миссис Мэйли оставила Джайлса сторожить дом и уехала с Розой и Оливером на лето в дальнюю деревню.

Трудно описать радость и душевный покой, которые почувствовал бедный мальчик, когда он очутился на деревенском просторе, среди зеленых полей и лесов. Это была счастливая пора в жизни Оливера. Дни его проходили мирно и спокойно, среди хороших людей, которые любили его и заботились о нем. И мысли у него были все радостные и веселые. Каждое утро мальчик отправлялся к старику учителю, жившему неподалеку от них, и тот учил его грамоте и счету.

После урока он ходил гулять с Розой и с миссис Мэйли. Часто Роза брала с собой книгу; они садились где-нибудь в тени, и молодая девушка читала им вслух. Затем наступало время готовить уроки. Оливер уходил в свою маленькую комнатку и прилежно учился. В сумерках, пока не зажигали огня, Роза иногда садилась к роялю, играла что-нибудь и пела своим нежным голосом. Оливер, полюбивший музыку, садился где-нибудь у окна, опускал голову на руки и слушал, слушал…

Вечерний сумрак делался все гуще и гуще, деревья на берегу пруда сливались в одну черную полосу, на потемневшем небе зажигались звезды, а он все слушал, не двигаясь, не поднимая головы, и на душе у него было так хорошо и спокойно…

Уже с шести часов утра мальчик был на ногах и бегал по полям, собирая цветы для Розы. Потом кормил ее птичек, помогал садовнику поливать цветы в саду, возился со своим маленьким огородом – словом, всячески старался чем-нибудь услужить своим благодетелям и быть им полезным. И когда миссис Мэйли хвалила мальчика или Роза улыбалась ему и благодарила за какую-нибудь услугу, он просто светился от счастья.

Так прошло три месяца. Миссис Мэйли и Роза крепко привязались к Оливеру. Наступило лето. Они жили все так же хорошо, и день шел за днем незаметно.

Но однажды Роза нежданно-негаданно не на шутку захворала. Сильный жар девушки так встревожил миссис Мэйли, что она отправила Оливера с письмом к доктору Лосберну. Мальчику предстояло идти за несколько миль в другую деревню, где был постоялый двор, и уже оттуда отправить нарочного[5] в город с письмом к доктору.

Получив письмо и кошелек с деньгами, Оливер тотчас отправился в путь. Он шел очень быстро и остановился, лишь очутившись у постоялого двора.

Мальчик быстро выполнил все, что требовалось: поговорил с хозяином постоялого двора, и тот сейчас же запряг лошадь и отправил гонца в город к доктору Лосберну.

Успокоенный тем, что выполнил поручение, Оливер тронулся в обратный путь. Проходя через ворота, он столкнулся с каким-то человеком, закутанным в плащ. Увидев мальчика, прохожий вздрогнул, отступил назад и испуганно воскликнул:

– Не может быть! Что за чертовщина!

– Простите, сэр, что толкнул вас, – пробормотал Оливер, – я очень торопился домой и не заметил вас.

– Проклятие! – прошептал незнакомец, не сводя с Оливера черных пронзительных глаз. – Кто бы мог подумать! Опять он! Заколоти его в гроб, так он и из гроба выскочит, чтобы стать мне поперек дороги!..

– Надеюсь, я не ушиб вас, сэр? – окончательно смутился Оливер, по-прежнему полагая, что мужчина так разозлился оттого, что он толкнул его.

– Да провались ты в преисподнюю! – закричал незнакомец, скрежеща зубами. – Если б я тогда сказал хоть слово, мы бы давно от тебя избавились! Будь проклят, чертенок! Что ты тут делаешь?

Он страшно сверкнул глазами и бросился на Оливера с кулаками, но вдруг лицо его исказилось, у рта показалась пена, и он упал на землю в ужасных судорогах.

Перепуганный Оливер бросился на постоялый двор за помощью. Когда незнакомца перенесли в дом, мальчик побежал домой, не переставая размышлять о столь странной встрече.

* * *

Следующим вечером приехал доктор Лосберн, осмотрел Розу и объявил, что ее жизнь в опасности.

Ах, какую страшную ночь они пережили! Сколько раз Оливер вскакивал со своей постели и неслышно пробирался по лестнице к комнате больной, прислушиваясь к малейшим шорохам! Все ходили на цыпочках и говорили шепотом. Доктор Лосберн был мрачен, и Оливер слышал, как он вполголоса говорил сам с собой: «Это ужасно, ужасно! Такая молодая, и все так любят ее, а надежды нет почти никакой…»

Настало утро. Солнце светило так ярко, будто на земле, которую оно освещало, не было ни горя, ни забот. А в доме миссис Мэйли молодая девушка боролась со смертью.

Наконец она впала в глубокий сон, и доктор сказал, что в болезни наступил перелом: теперь Роза или пойдет на поправку или умрет.

Подали обед, но ни миссис Мэйли, ни Оливер не прикоснулись к нему. Они безмолвно сидели на своих местах и тревожно прислушивались, боясь проронить хоть слово. Наконец за дверью послышались шаги, и на пороге показался доктор.

– Ну, что? – воскликнула миссис Мэйли. – Да говорите же, говорите: я все вынесу!

– Успокойтесь, – сказал доктор, удерживая ее, – успокойтесь!

– Пустите меня туда! – закричала старая леди. – Милая моя девочка! Она умирает?.. Умерла?..

– Нет, – сказал доктор взволнованным голосом, – она будет жить и еще многие годы утешать вас!

Миссис Мэйли вскрикнула от радости и упала без чувств на руки доктора.

* * *

Роза быстро поправлялась. Оливер опять усердно принялся за свои уроки и снова почувствовал себя счастливым.

Маленькая комнатка, где он готовил уроки, располагалась в нижнем этаже дома. Это была настоящая деревенская комнатка, чистенькая и светлая, со ставнями, обвитыми жасмином и жимолостью. Окно выходило в небольшой сад, за ним была роща, а дальше простирались луга и леса.

Как-то вечером Оливер сидел у открытого окна и готовил уроки. Он очень намаялся за день: уже неделю стояла сильная жара, и только вечер приносил немного прохлады; а сегодня, как нарочно, мальчику пришлось весь день провести на ногах, и он чувствовал себя очень усталым. Уроки совсем не шли ему в голову. Оливер положил книгу на подоконник, глаза закрылись сами собой, и он задремал…

Мальчику пригрезилось, что он снова живет в воровской шайке; будто сидит он в грязной каморке, а Феджин из своего угла смотрит на него с отвратительной улыбкой, показывает на него пальцем какому-то другому человеку и говорит вполголоса:

– Тс-с-с! Это он, в этом нет никаких сомнений. Пойдем отсюда!

– Конечно, он, – будто бы отвечает другой голос, – мне ли не узнать его! Да будь тут целый миллион чертей, похожих на него как две капли воды, я бы и тогда чутьем узнал его среди них. Если бы вы зарыли его в землю и не обозначили место его могилы, я и тогда указал бы, где он лежит!

И эти слова были произнесены с такой ненавистью, что по всему телу Оливера пробежала дрожь, он вскрикнул и проснулся.

Боже правый! Вся его кровь так и притекла к сердцу, сердце замерло в груди, и он застыл на месте от ужаса: возле самого окна, почти рядом с ним, стоял Феджин и смотрел в комнату, а рядом с ним стоял тот самый человек в плаще, на которого Оливер наткнулся в воротах постоялого двора. Он был страшно бледен, а его глаза сверкали бешенством, смешанным с каким-то ужасом.

Через мгновение воры исчезли, как сквозь землю провалились. Но они узнали мальчика, он узнал их…

Оливер сначала оцепенел и не смел шевельнуться, а потом, вскрикнув, выбежал из комнаты и стал громко звать на помощь.

На крик сбежались все домашние и стали расспрашивать, что случилось; мальчик только показывал рукой на луга за домом и, дрожа как в лихорадке, кричал:

– Феджин, Феджин!..

Доктор Лосберн, знавший историю Оливера, сразу смекнул, в чем дело.

– В какую сторону он скрылся? – спросил он.

– Туда, – Оливер указывал на овраг за садом, – я только что потерял их из вида.

– Ну, в таком случае они должны быть в роще, – сказал Лосберн и приказал слугам: – Идите за мной!

Доктор перескочил через изгородь и побежал так быстро, что слуги еле поспевали за ним.

У кромки поля они остановились и принялись внимательно осматривать изгородь и рощу. Но поиски были напрасными: они никого не нашли и не обнаружили даже никаких следов, говоривших о том, что тут недавно проходили люди.

Поднявшись на пригорок, с которого все поле было видно как на ладони, доктор внимательно осмотрел окрестности, но никого не увидел.

– Должно быть, Оливер, тебе все это почудилось, – сказал он.

– Да нет же, сэр! Я их видел так же ясно, как теперь вижу вас, – ответил мальчик.

– Ну, пусть так, – покачал головой Лосберн. – Один из них Феджин. А кто же тогда другой?

– Тот самый человек, которого я встретил недавно на постоялом дворе. Я вам рассказывал о нем.

– И они бежали в эту сторону, ты уверен?

– Совершенно уверен. Высокий мужчина в плаще перескочил через изгородь в этом самом месте, а Феджин пробежал несколько шагов направо и проскользнул вон через ту дыру…

Доктор пристально посмотрел на мальчика, но тот говорил так уверенно, что в его словах нельзя было усомниться.

Слуги продолжали обыскивать окрестности до тех пор, пока не стемнело, а вечером даже обошли все трактиры в деревне. На следующее утро доктор с Оливером поехали в ближайший городок, чтобы и там навести справки. Но все усилия были тщетными: Феджина никто не видел.

Мало-помалу происшествие забылось, и жизнь потекла прежним чередом.

Мы так давно не упоминали о нашем старом знакомом, приходском стороже Бамбле, что вы, может статься, уже и забыли о нем? А между тем в его судьбе произошли большие перемены.

Во-первых, он больше не приходский сторож и уже не носит расшитый золотыми галунами мундир и треугольною шляпу с загнутыми полями. Он уже не ходит из дома в дом по делам прихода и не носит с собой свою палку с тяжелым набалдашником. Теперь Бамбл стал смотрителем приходского приюта для бедных и по большей части сидит дома, просматривая счета приюта.

Во-вторых, он женился. И знаете ли, на ком? На приютской смотрительнице миссис Корни – той самой, которой год тому назад старая сиделка Тингоми, умирая, поверила свою тайну.

А вот и сам мистер Бамбл идет по улице, низко опустив голову, надвинув на глаза шляпу и засунув руки в карманы… Какое, однако, у него несчастное лицо и затравленный взгляд… Куда только подевались прежние вальяжность и самодовольство?

Дело в том, что Бамбл, женившись, попался, что называется, как кур в ощип: льстивая миссис Корни оказалась очень злой и строптивой женщиной; она держит мужа под каблуком и помыкает им, как ей вздумается.

Сегодня она снова повздорила с мистером Бамблом, кричала на него и так бранилась, что он поскорее ушел из дома, лишь бы не слышать ее голоса.

– И подумать только, что это случилось всего два месяца тому назад! – пробормотал Бамбл с глубоким вздохом. – А кажется, что прошел уже целый век!

Бывший сторож говорил про день своей свадьбы. Он прошелся еще раза два по улице, постоял несколько минут в нерешительности, потом вдруг повернул к грязному трактирчику, стоявшему на краю города, и вошел в него.

В трактире был всего один посетитель – высокий смуглый человек с черными глазами и пронзительным взглядом. Он сидел, закутавшись в свой плащ, а по его усталому лицу и по пыли на его одежде было видно, что он пришел издалека.

Он посмотрел на Бамбла и кивнул головой в ответ на его поклон. Бывший сторож прошел к столу, велел трактирщику подать рому с водой и, взяв со стола газету, стал читать ее. Но время от времени он украдкой поглядывал из-за газеты на незнакомца и заметил, что тот пристально на него смотрит. Чего ему нужно?

Наконец незнакомец прервал молчание и обратился к Бамблу резким, неприятным голосом:

– Мне кажется, я видел вас прежде. Тогда на вас был другой наряд, но лицо ваше я запомнил. Вы ведь были прежде приходским сторожем, не так ли?

– Да, – ответил удивленный Бамбл, – я действительно был приходским сторожем.

– Ну, а чем же занимаетесь теперь?

– Теперь… – Бамбл приосанился и напустил на себя важный вид. – Теперь я состою в должности смотрителя приюта для бедных. Да, молодой человек, нынче я смотритель приюта!

– И вы, вероятно, по-прежнему заботитесь о своих выгодах? – спросил незнакомец, глядя Бамблу прямо в глаза. – Не стесняйтесь, говорите правду. Видите, я вас хорошо знаю!

Бамбл осмотрел незнакомца с головы до ног и осторожно произнес:

– Я полагаю, что всякий человек, как холостой, так и женатый, не должен отказываться от лишнего пенса, если он готов запрыгнуть ему в карман. Лица, служащие в приюте, получают не особенно большое содержание, так что им никак нельзя отказываться от посторонних доходов…

Незнакомец улыбнулся и кивнул головой, как будто хотел сказать: «Ну да, я вас хорошо понимаю». Он окликнул трактирного слугу и приказал подать чего-нибудь покрепче для бывшего приходского сторожа.

Когда заказ был выполнен, он отослал слугу из комнаты, запер дверь и сказал Бамблу:

– Ну, теперь выслушайте меня. Я приехал сюда именно для того, чтобы увидеться с вами по одному делу, а вас, к счастью, черт и занес именно в эту харчевню. Мне нужно узнать от вас кое-что, и хотя эта услуга и невелика, я хорошо заплачу за нее. Это вам для начала… – и он протянул через стол две золотые монеты.

Бамбл быстро схватил их, внимательно осмотрел и, убедившись в том, что они не фальшивые, с удовольствием опустил в карман.

– Тряхните вашей памятью, – продолжал незнакомец, – это было лет двенадцать тому назад, осенью…

– Давненько, – прервал его Бамбл. – Ну, хорошо, что же дальше?

– Происходило это в приходском приюте для бедных…

– Так…

– Ночью.

– Прекрасно.

– Это было в той грязной норе, где нищие женщины рожают на свет пискунов-детенышей, которых приход должен кормить за свой счет; а сами, по большей части, сходят в могилы… Так вот, в этой самой норе двенадцать лет назад родился мальчик…

– Их там много родилось! – покачал головой Бамбл.

– Меня интересует только один! Бледнолицый щенок с кроткими глазами! Он был отдан в учение где-то здесь поблизости, к гробовщику, что ли?.. Потом он сбежал в Лондон…

– Так вы говорите про Оливера Твиста? – воскликнул Бамбл. – Конечно, я помню его. Страшный был негодяй!

– Я вас об этом не спрашиваю, мне и без того приходилось много слышать о нем. Я ищу женщину, ту старуху, которая была при его матери, когда родился ребенок. Где она?

– Где она? – повторил Бамбл. – Ну, вам трудненько будет ее найти.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил незнакомец.

– Она умерла прошлой зимой.

Незнакомец задумался.

– Но есть одна женщина, которая могла бы вам рассказать о старухе больше меня, – прибавил Бамбл чуть погодя. – Мне помнится, она говорила, что была при смерти этой сиделки. Может быть, от нее вы узнаете то, что вам нужно.

– Кто эта женщина?

– Моя жена.

– Когда я могу ее видеть? – быстро спросил незнакомец.

– Когда захотите.

– Завтра в девять часов вечера приведите ее ко мне, – сказал незнакомец, записывая адрес на клочке бумаги. – Я хорошо вам заплачу, не пожалеете.

Он встал, кликнул слугу и, расплатившись, направился к двери.

– Ну, а теперь, – сказал он Бамблу, обернувшись, – ступайте направо, а я пойду налево: нам с вами не по дороге. Нас не должны видеть вместе!

С этими словами он быстро вышел из трактира.

Бамбл посмотрел на листок бумаги, оставленный ему, и, заметив, что на нем нет никакого имени, пустился догонять незнакомца.

Тот обернулся и, увидев Бамбла, даже изменился в лице от гнева.

– Я же велел вам идти в другую сторону! – зашипел он. – Или вам вздумалось следить за мной?!

– Упаси Бог! – оторопело сказал Бамбл. – Вы не сказали, кого мне спросить по этому адресу?

– Монкса! – бросил незнакомец и быстро удалился.

* * *

Был душный и пасмурный летний вечер. Густые темные тучи покрывали небо, приближалась гроза.

Супруги Бамбл, закутанные в старую затасканную одежду, чтобы их не узнали, пробирались по самым грязным и глухим закоулкам. Они направлялись в ту часть города, которая была всем известна, как прибежище бродяг, воров и мошенников.

Вся местность была застроена скверными лачугами, сбитыми из полусгнившего корабельного леса и разбросанными в беспорядке вдоль берега реки. Несколько старых лодок, вытащенных на берег и наполовину завязших в грязи, брошенные весла и обрывки канатов могли поначалу навести на мысль о том, что здесь живут сплошь рыбаки. Но стоило приглядеться, и становилось понятно, что все эти вещи уже много лет лежат здесь без всякого употребления и оставлены только для отвода глаз.

Посреди жалких домишек, над самой рекой возвышалось большое каменное строение, должно быть, бывшее когда-то фабрикой, но давно превратившееся в развалины. Мыши, черви и сырость изгрызли и сгноили столбы, которые его поддерживали, и большая часть стен уже обрушилась в воду.

Перед этой развалиной и остановились наши супруги в ту минуту, когда по небу прокатился первый раскат грома и дождь полил как из ведра.

– Это, должно быть, где-нибудь здесь, – сказал Бамбл, глядя на клочок бумаги с адресом.

– Эй, вы там! – закричал кто-то сверху.

Бамбл поднял голову и увидел того самого черноглазого мужчину из трактира. Он смотрел на них из окна второго этажа.

– Подождите немного, – крикнул он, – я сейчас спущусь к вам.

Через минуту дверь, перед которой они стояли, отворилась и на пороге показался Монкс.

– Входите же поскорее, черт вас возьми совсем! – воскликнул он, нетерпеливо топнув ногой. – Долго мне вас дожидаться?

Супруги вошли, Монкс запер за ними дверь.

– Это и есть та женщина, о которой вы мне говорили? – спросил он, уставившись на миссис Бамбл.

– Да, – кивнул Бамбл.

– Пойдемте со мной.

Он отворил небольшую дверь в конце комнаты и знáком предложил следовать за ним наверх по узкой витой лестнице.

Вдруг молния озарила комнату, страшный удар грома потряс весь старый дом.

– Проклятый гром! – воскликнул Монкс, хватаясь за голову. – Ненавижу такую погоду!

Его лицо побледнело, руки дрожали.

Несколько мгновений он стоял без движения, потом справился с собой и проворчал:

– Не обращайте на меня внимания. Такие припадки часто случаются со мной во время грозы. Теперь прошло. Пойдемте!

Он провел Бамбла с женой в маленькую комнатку с низким полусгнившим потолком, закрыл ставни и опустил с потолка фонарь, висевший на цепи.

– Ну, – сказал он, когда все трое расселись, – чем скорее мы приступим к делу, тем лучше. Ваша жена знает, зачем она здесь?

– Да, – кивнула миссис Бамбл.

– Ваш муж сказал, что вы были при старой сиделке, когда она умирала. Не говорила ли она чего-нибудь о матери ребенка, названного впоследствии Оливером Твистом?

– Говорила.

– Тогда вот первый вопрос: что она вам сказала?

– Это будет уже второй вопрос, – решительно произнесла миссис Бамбл. – Первый вопрос: сколько вы заплатите за мой рассказ?

– А какой черт может ответить на это, не зная, что именно вы мне наплетете?

– Назовите цену, – стояла на своем женщина.

– Может быть, была какая-нибудь вещь, которую сняли с покойницы? Что-нибудь, что она носила, а? – нетерпеливо спросил Монкс.

– Вы мне прямо скажите: сколько заплатите? – повторила миссис Бамбл.

– Эта тайна, скорее всего, ничего не стóит, – сказал Монкс. – А может быть, и стоит… Ну, скажем, фунтов двадцать. Хотите получить за нее двадцать фунтов?

– Прибавьте еще пять, и я расскажу вам все, что знаю.

– Двадцать пять фунтов?! – воскликнул Монкс.

– Я же ясно сказала. И поверьте, это совсем немного…

– А если то, что вы расскажете, окажется полной ерундой и я просто выброшу деньги на ветер?

– Вам будет нетрудно отнять их у меня: мы здесь одни, а я беззащитна…

Монкс подумал немного, потом вынул из кармана бумажник, отсчитал деньги и протянул их миссис Бамбл:

– Здесь двадцать пять фунтов. И, черт побери, когда стихнет эта проклятая гроза, вы выложите мне все, что знаете!

Какое-то время все трое сидели молча. Наконец молнии перестали рассекать небо, дождь почти прекратился.

Монкс подошел поближе к миссис Бамбл и наклонился к ней, но не проронил ни одного слова. Бамбл тоже пододвинул свой стул поближе и вытянул шею. Тусклый свет фонаря освещал бледные взволнованные лица и придавал им страшное выражение.

– Когда эта женщина, которую мы звали Тингоми, умирала, – начала миссис Бамбл, – я была с ней одна…

– Не было ли в комнате еще кого-нибудь? Какой-нибудь больной или полоумной, которая могла бы услышать и понять, что она говорила? – спросил Монкс.

– Никого не было: мы были вдвоем. Она говорила о молодой женщине, которая несколько лет тому назад родила ребенка в той же самой комнате, на той же самой постели, где теперь умирала она сама… Ребенка потом назвали Оливером. Эта сиделка призналась мне перед смертью, что она обокрала мать…

– При жизни? – спросил Монкс.

– Нет, после смерти… Тело роженицы еще не успело остыть, а старуха уже сняла с шеи несчастной то, что она, умирая, просила сберечь для сына.

– И она продала эту вещь? Продала? Да говорите же, черт возьми! Где? Когда? Кому? Сколько времени прошло с тех пор?

– Тингоми только покаялась в краже, а потом упала на кровать и умерла.

– И ничего больше не сказала? – воскликнул Монкс, хватаясь за голову. – Это ложь! Я не верю этому! Вы не надуете меня; она непременно должна была еще что-нибудь сказать… Я убью вас, но узнаю всю правду…

– Она не произнесла больше ни единого слова и скончалась. Но тогда я увидела у нее в руке грязный клочок бумаги…

– В него было что-нибудь завернуто? – спросил Монкс, придвигаясь еще ближе.

– Нет, это была просто квитанция из ломбарда.

– На какую вещь?

– Об этом я скажу вам в свое время. Тингоми, наверное, сначала держала эти вещи у себя, рассчитывая выгодно их продать. А потом заложила и из года в год копила деньги на уплату процентов, чтобы вещи не пропали и чтобы их можно было выкупить, когда понадобится. Но выкупить вещи ей так и не пришлось, и она умерла, зажав квитанцию в руке. Срок заклада кончался через два дня. Я подумала, что вещи эти могут мне когда-нибудь пригодиться, и выкупила их…

– Где теперь эти вещи? – быстро спросил Монкс.

– Вот они, – миссис Бамбл вынула из кармана небольшую коробочку и с облегчением бросила ее на стол, по-видимому, довольная тем, что может наконец от нее избавиться.

Монкс жадно схватил коробочку и дрожащими руками открыл ее. В ней лежал маленький золотой медальон, заключавший внутри две длинные пряди волос, и золотое обручальное кольцо.

– На внутренней стороне кольца выгравировано имя «Агнес», – сказала жена Бамбла, – и дата. Я навела справки, и оказалось, что она приходится ровно за год до рождения ребенка.

– Это все? – спросил Монкс.

– Все, – ответила жена Бамбла. – Все, что я знаю об этой истории, и больше ничего знать не хочу. Могу теперь я задать вам три вопроса?

– Задать-то вы их можете, – хмыкнул Монкс. – Вот только стану ли я на них отвечать, еще посмотрим!

– Хорошо. Мой первый вопрос: это ли вы хотели узнать от меня?

– Да, именно это. А второй вопрос?

– Как вы думаете этим воспользоваться?

– Этот вопрос останется без ответа! – отрезал Монкс.

– Не может ли это повредить мне? – задала свой последний вопрос женщина.

– Не может, – ответил Монкс. – При условии, что вы никогда и никому об этом не расскажете. Вот смотрите. Только не двигайтесь с места, если дорожите жизнью!

С этими словами он отодвинул в сторону стол и, дернув за железное кольцо, раскрыл в полу люк, который оказался у самых ног Бамбла. Тот в ужасе попятился назад.

– Загляните сюда, – сказал Монкс, освещая фонарем открывшуюся пропасть. – Не бойтесь. Если бы я захотел, то давно мог бы опустить вас туда. Но я ведь не сделал этого!

Ободренная этими словами, миссис Бамбл подошла к отверстию и заглянула в него, ее муж сделал то же. Мутный поток бурлил и клокотал на дне ямы: это были остатки водяной мельницы.

– Как вы думаете, если бросить туда человека, где он будет завтра утром? – спросил Монкс, опуская фонарь поглубже в люк.

– Миль за двенадцать отсюда по реке, истерзанный до неузнаваемости, – содрогнулся Бамбл.

Монкс взял маленькую коробочку, уложил в нее обратно золотые вещицы, потом поднял с пола тяжелую свинцовую гирю, крепко привязал к ней коробочку и бросил все в яму. Послышался плеск воды, и потом все исчезло.

– С этим покончено, – сказал Монкс, закрывая люк. – Море, говорят, возвращает иногда мертвецов, выкидывая их на берег, но золота и серебра оно не отдает никогда. Эти вещи останутся навеки на дне реки. Ну-с, больше нам, кажется, нечего сказать друг другу, и мы можем закончить нашу беседу. Надеюсь, вы сумеете держать язык за зубами, не правда ли? – сказал Монкс Бамблу с угрожающим видом. – За вашу жену я спокоен.

– Не беспокойтесь, я буду нем как рыба, мистер Монкс, – пробормотал Бамбл, низко кланяясь; он был очень рад, что может наконец уйти.

Монкс проводил их вниз и, распростившись с ними, кликнул к себе снизу мальчика, потому что не выносил одиночества.

Теперь давайте посмотрим, что делается в воровской шайке.

О Сайксе мы ничего не знаем с тех пор, как он бросил в канаве раненого Оливера и скрылся от погони. Ему тогда удалось скрыться от полиции, но все же дела его были плохи: бандит был очень болен и две недели пролежал в постели, забытый всеми своими товарищами. И скверно бы ему пришлось, если бы при нем не было Нэнси. Девушка находилась с ним неотлучно; она день и ночь ухаживала за своим приятелем как за больным ребенком, и тем самым спасла Сайкса: он стал поправляться.

Заглянем в нему в комнату. Вот он лежит на кровати. Как он изменился с тех пор, как мы видели его в последний раз! Лицо осунулось и побледнело, щеки ввалились, давно не бритая борода отросла и не опрятно торчит во все стороны. Его белая лохматая собака лежит на полу возле самой кровати. Она бросает на хозяина беспокойные взгляды и при малейшем стуке за дверью настораживает уши и глухо рычит.

У окна сидит Нэнси и чинит жилет Сайкса. Ее лицо до того исхудало и побледнело от тревог и бессонных ночей, что в ней с трудом можно узнать прежнюю беспечную девушку. Она проворно орудует иглой и часто утирает слезы концом своего платка.

Сайкс зашевелился на постели, и Нэнси тотчас, бросив свою работу, подошла к нему.

– Который час? – спросил Сайкс.

– Недавно пробило семь. Как ты себя чувствуешь, Билл?

– Скверно, – ответил Сайкс, – я слаб, как тряпка. Подай мне руку да помоги встать с этой проклятой постели.

Нэнси подставила мужчине свое плечо, обхватила его руками и с трудом повела его к стулу.

– Неловкая дурища! – со злостью закричал вдруг Сайкс, опускаясь на стул, и ударил девушку. – Ничего не можешь сделать как следует!

На глаза Нэнси навернулись слезы.

– Чего хнычешь? – воскликнул Сайкс. – Вытри лицо или убирайся к черту! Слышишь?

– Слышу, слышу, Билл, – Нэнси постаралась улыбнуться и украдкой смахнула слезы. – С чего ты взял, что я хнычу?

– Наконец-то одумалась, – буркнул Сайкс, заметив слезу, дрожавшую на ее ресницах. – Так-то лучше будет.

– Уж не хочешь ли ты снова поколотить меня, как вчера, Билл? – спросила Нэнси.

– А хоть бы и так!

– Я столько ночей сижу возле твоей кровати, Билл, – сказала девушка дрожащим голосом, – ухаживаю за тобой, нянчусь, как с ребенком, и не вижу от тебя ничего, кроме побоев и брани. Я уверена, что ты не стал бы так поступать со мной, если бы хоть немного подумал об этом!

– Ну, ладно, ладно… – примирительно проворчал Сайкс. – Черт возьми, эта девка опять вот-вот захнычет!

– Это пустяки, – Нэнси тяжело опустилась на стул, – не обращай внимания, Билл, это скоро пройдет.

– Пройдет? Что пройдет? – снова разъярился Сайкс. – Чего расселась? Ну, вставай да поворачивайся живее! Что за бабьи нежности!

Нэнси хотела встать, но не смогла: от бессонных ночей и переживаний она так ослабела, что ей сделалось дурно. Девушка пошатнулась, откинулась назад и без чувств упала со стула на пол.

– Вставай сейчас же! – еще больше рассердился Сайкс. – Не то я сам подниму тебя палкой!

Но увидев, что Нэнси бледна как полотно и не подает признаков жизни, он опешил и испуганно закричал:

– Эй, кто-нибудь! Подите же сюда! Эй, помогите!

– Что случилось? – в дверях показалась голова Феджина. – Что у вас тут такое, мой друг?

– Помоги ей! – нетерпеливо приказал Сайкс.

Феджин вскрикнул от удивления и бросился помогать Нэнси. Следом за ним в комнату вошли Чарли и Лукавый Плутишка.

Увидев бесчувственную девушку, Лукавый Плутишка бросил на пол большой узел, который держал в руках, выхватил у Чарли бутылку с виски, откупорил ее зубами и влил несколько капель в рот Нэнси.

– Чарли, быстро начинай ее чем-нибудь обмахивать, газетой или какой тряпкой! – скомандовал он. – Феджин, растирай Нэнси руки, а Билл пусть ослабит ей шнуровку на юбках!

Через несколько минут девушка очнулась. Мутными глазами она посмотрела на окружавших ее людей, медленно встала, шатаясь, подошла к кровати и прилегла.

Остальные вздохнули с облегчением.

Сайкс только теперь удивленно уставился на Феджина.

– Как вы все тут оказались? Какой черт вас принес?

– Не черт, душа моя, – ответил Феджин, – черт никому не приносит ничего хорошего, а вот я тебе принес. Лукавый Плутишка, развяжи-ка узел да покажи Биллу, что мы ему купили.

Лукавый Плутишка развязал узел и стал доставать оттуда разные вкусности и подавать их Чарли, который ставил все на стол.

– Вот пирог с кроликами, – перечислял он, – посмотри-ка, Билл, что за пирог, косточки так и тают во рту, не надо их даже выплевывать! А тут полфунта такого чаю, что как бросишь пригоршню в кипяток, так крышка и слетит! Вот полтора фунта сахару самого первейшего сорта. Еще две булочки, сыр. А какое винцо в этой бутылочке! Ты, брат, я думаю, отродясь такого и не нюхал!

– Ну, теперь, Билл, ты скоро будешь опять молодцом, настоящим молодцом, – сказал Феджин, весело потирая руки.

– Молодцом! – фыркнул угрюмо Сайкс. – Да за это время я мог уже раз двадцать околеть… Где вы пропадали целых две недели, пока я, полумертвый, валялся в постели? Что это значит, Феджин? Почему ты за это время ни разу меня не навестил?

– Послушайте-ка, ребята, что он говорит! – воскликнул Феджин. – И как раз тогда, когда мы пришли его проведать и принесли столько чудесных вещей!

– Еда, конечно, дело хорошее, – заметил Сайкс, поглядывая на стол, – но почему вы бросили меня больного, без гроша денег и не наведались ни разу, точно я не лучше вон той собаки? Ну, что скажешь на это, старая лисица?

– Меня не было в Лондоне больше недели, душа моя, – развел руками Феджин.

– Ну, хорошо, неделю тебя не было. А почему до своего отъезда ты ни разу не заглянул ко мне и оставил валяться здесь, словно дохлую крысу в подвале?

– Нельзя было, Билл, – нахмурился Феджин. – Я не могу при всех рассказать тебе всего, но поверь мне, я не мог поступить иначе. Но я не забывал тебя, Билл, ни на мгновение не забывал.

– Ну да, конечно, ты думал обо мне! – усмехнулся Сайкс. – Пока я тут трясся в лихорадке, ты придумывал да раскидывал мозгами: Билл должен сделать для меня то-то и сё-то, обтяпать такое-то и сякое-то дельце, и все это он сделает, как только встанет на ноги и чуть ли не даром: голод заставит! Не будь возле меня этой девки, я бы совсем пропал!

– А кто тебе доставил эту девку? – подхватил Феджин. – Разве не я, Билл?

– Это верно, – сказала вдруг Нэнси, поднялась с кровати и подошла к столу. – Ну, полно говорить об этом, Сайкс!

Феджин подмигнул мальчикам, и те стали угощать Нэнси вином, но она только отхлебнула. Сайксу старик наливал сам и понемногу развеселил его. Мальчики тоже сели за стол, и все принялись за еду.

– Все, я сыт, – наконец сказал Сайкс, отодвинулся от стола и посмотрел на Феджина. – Теперь подбрось мне немного деньжат, и я забуду все обиды.

– У меня нет с собой ни гроша, Билл!

– Зато дома у тебя лежат целые мешки с деньгами, и ты должен уделить мне из них хоть немного.

– Целые мешки! – воскликнул Феджин, поднимая руки кверху. – С чего это ты взял?

– Я не знаю, сколько у тебя денег, может быть, ты и сам не знаешь этого, потому что тебе не хватает времени сосчитать их. Но как бы там ни было, монеты мне нужны сегодня же вечером. И ты мне их дашь!

– Ну, хорошо, – вздохнул Феджин, – сейчас пошлю за ними Лукавого Плутишку.

– Как бы не так! – расхохотался Сайкс. – Лукавый Плутишка уж слишком лукав! Он позабудет воротиться. Пусть лучше с тобой пойдет Нэнси. Так будет вернее!

Они начали торговаться. Сайкс запросил пятьдесят фунтов, Феджин не соглашался и давал двадцать пять. После жарких споров сошлись на тридцати пяти фунтах.

Нэнси надела шляпку и накинула на плечи шаль. Мальчики собрали со стола остатки еды и спрятали закуски в шкаф. После этого вся компания ушла, а Сайкс улегся спать.

* * *

У Феджина в комнате сидели несколько мальчиков и играли в карты. Старик выставил их вон и сказал Нэнси:

– Теперь, моя милая, я дам тебе деньги. Денег, Нэнси, я никогда не запираю, по той причине, что мне и запирать-то нечего, ха-ха-ха! Не-че-го! Наше ремесло стало в последнее время невыгодно, Нэнси, совсем невыгодно. Но, веришь ли, мне приятно видеть вокруг себя этих молодых ребят, и я из кожи вон лезу, чтобы угодить им. Только поэтому я еще не бросил свое занятие… Но что это? Тс-с-с! – прошептал он, проворно пряча ключ за пазуху и прислушиваясь. – Шаги? Послушай-ка…

Нэнси подняла голову и прислушалась: за дверью послышался мужской голос. Девушка вдруг изменилась в лице и, быстрым движением сорвав с себя шляпку и платок, кинула их под стол. Она проделала это так проворно, что Феджин ничего не заметил.

– Ба, да это, должно быть, тот господин, которого я поджидал! – сказал Феджин. – Пожалуйста, Нэнси, не говори при нем ни слова про деньги. Он недолго пробудет здесь, не больше десяти минут.

Дверь отворилась, в комнату вошел Монкс и, увидев незнакомое лицо, остановился в нерешительности на пороге.

– Это одна из моих учениц, – сказал Феджин. – Останься, Нэнси.

Молодая девушка лениво повернула голову, равнодушно посмотрела на Монкса и отвернулась. Но когда и Монкс, заговорив с Феджином, отвернулся от нее, она так долго и так пристально рассматривала его украдкой, словно хотела запомнить его лицо навек.

– Что нового? – спросил Феджин.

– Кое-что есть, и очень важное, – ответил Монкс.

– И… хорошее?

– Да, на этот раз мне повезло. Мне надо поговорить с тобой наедине.

Феджин молча повел его наверх.

Лишь только звуки их шагов замерли на лестнице, Нэнси сбросила с себя башмаки, тихонько подкралась к двери и стала прислушиваться.

Когда голоса стихли, девушка, затаив дыхание, быстро поднялась по лестнице и исчезла в темноте. Через четверть часа она так же неслышно вернулась в комнату и надела башмаки. Вскоре послышались шаги двух человек. Было слышно, как Монкс прощался с Феджином и потом ушел, хлопнув дверью.

Несколько минут спустя старик вошел в комнату и увидел, что девушка торопливо надевает на себя шляпку и платок, словно собираясь уходить.

– Что с тобой, Нэнси? – удивился старик, ставя свечу на стол. – Ты так бледна…

– Бледна? – повторила девушка, заслоняя лицо рукой.

– Ужасно бледна. Что случилось?

– Ничего. Может быть, это оттого, что я устала тебя дожидаться. И в самом деле, Феджин, мне пора, отпусти меня поскорее.

Феджин вынул и отсчитал ей деньги, вздыхая и охая над каждым пенсом, и они расстались, не проронив ни слова.

Выйдя на улицу, Нэнси села на пороге и несколько минут просидела, не двигаясь, словно никак не могла опомниться. Потом она резко вскочила и со всех ног бросилась совсем в другую сторону от того места, где была квартира Сайкса.

Пробежав без передышки несколько улиц и переулков, она наконец остановилась, схватилась за голову и зарыдала. Девушка плакала долго и горько. Облегчили ли ее душу эти слезы или она решилась на что-то, но она наконец затихла, вытерла щеки, поправила сбившуюся набок шляпку и, повернув назад, быстро пошла к Сайксу.

Когда она вошла в комнату, Сайкс проснулся, но не обратил на девушку никакого внимания. Он только поинтересовался, принесла ли она деньги. Получив утвердительный ответ, Сайкс повернулся на другой бок и опять заснул.

* * *

Весь этот день Нэнси была сама не своя: ее щеки были бледны, губы крепко сжаты, глаза блестели каким-то лихорадочным огнем. Даже движения девушки стали какими-то порывистыми; было видно, что она решилась на что-то важное.

Но Сайксу было не до нее: он обрадовался деньгам, присланным Феджином, и все время ел и пил, словно стараясь вознаградить себя за долгий пост, не обращая внимания на девушку.

Только вечером он заметил, что с Нэнси делается что-то странное.

– Что с тобой? – спросил он, когда Нэнси подавала ему одежду. – Ты точно из гроба встала!

– Что со мной? – повторила девушка с притворным удивлением. – Да ничего, чего ты на меня уставился?

– Опять какую-нибудь глупость вбила себе в голову? Да говори же, черт тебя возьми! – закричал он, изо всех сил дергая ее за руку. – О чем ты думаешь?

– Мало ли о чем я думаю, Билл, – ответила девушка, – тебе-то какое дело!

– Послушай, – сказал Сайкс, приглядываясь к Нэнси, – если ты не схватила горячку, то, значит, дело неладно. Уж не затеяла ли ты… Впрочем, нет, на это ты не решишься!

– На что не решусь?

– Нет, в целом мире нет более надежной девки, чем ты! А то я еще три месяца назад перерезал бы тебе горло. Подай мне лекарство!

Нэнси подошла к шкафу, достала с полки большую бутылку, отвернувшись, налила из нее в ложку и подала Сайксу, придерживая ее все время рукой, пока он пил.

– А теперь, – сказал Сайкс, – сядь возле меня и постарайся принять свой прежний вид, а не то я тебе так врежу, что ты и в зеркале себя не узнаешь.

Нэнси повиновалась. Сайкс взял ее за руку и, откинувшись на подушку, стал смотреть ей в лицо. Мало-помалу веки его отяжелели, глаза сделались мутными, он то закрывал их, то опять открывал и удивленно озирался вокруг. Наконец голова бандита тяжело опустилась на подушку, рука, сжимавшая ладонь Нэнси, беспомощно упала, и он впал в глубокий сон.

– Сонные капли подействовали! – прошептала Нэнси. – Но не слишком ли поздно?

Она осторожно освободила свою руку, тихо поднялась со своего места и, чутко прислушиваясь, стала торопливо одеваться. Малейший шорох заставлял девушку вздрагивать; ее бросало то в жар, то в холод.

Наконец Нэнси была готова. Она тихо подошла к постели Сайкса, наклонилась над ним и долго-долго смотрела в его лицо. Потом поцеловала спящего и с беззвучными рыданиями кинулась вон из комнаты.

* * *

На улице было уже совсем темно. Где-то неподалеку ночной сторож прокричал: «Половина десятого!»

– Раньше как через час туда не поспеть! – прошептала Нэнси. – Неужели я опоздаю? Господи, помоги мне!

Она бросилась бегом по узким улицам, толкая прохожих, чуть не натыкаясь на лошадей и экипажи.

– Это, верно, помешанная! – говорили прохожие, глядя ей вслед.

Но Нэнси ничего не слышала и бежала не переводя дух.

Наконец она очутилась в той части города, где жили богатые люди, и пошла помедленнее, внимательно оглядывая улицы, пока не нашла нужный дом – большой, красивый, с яркими фонарями у подъезда. Постояв несколько минут в нерешительности, она взялась за ручку двери, отворила ее и решительно вошла в прихожую. На ближней колокольне пробило одиннадцать часов.

– Кого вам нужно? – спросила ее нарядно одетая горничная.

– Мне нужно видеть одну мисс, которая живет в этом доме.

– Мисс? – спросила горничная, оглядывая ее с ног до головы. – Какую мисс?

– Мисс Розу Мэйли, – ответила Нэнси.

Горничная внимательно посмотрела на нее, подумала и кликнула лакея.

– Как о вас доложить мисс? – спросил он.

– Мое имя ей ничего не скажет, – ответила Нэнси, – она не знает меня.

– И дело ваше тоже, я думаю, бесполезно называть? – хмыкнул лакей. – Проваливайте-ка отсюда подобру-поздорову!

– Ну, в таком случае вам придется вынести меня отсюда на руках! – закричала Нэнси в волнении. – Сама я не уйду! Господи, неужели здесь не найдется никого, кто бы сжалился и доложил обо мне?

Толстый повар, прибежавший послушать, о чем говорят, пожалел Нэнси и обратился к лакею:

– Отчего бы вам не доложить, Джо?

– Что?! – возмутился лакей. – Да неужели же ты думаешь, что наша мисс станет разговаривать с такой посетительницей?

Сбежавшиеся горничные закричали в один голос, что особы вроде Нэнси – позор для всех женщин, и потребовали, чтобы девушку сейчас же вытолкали вон.

– Говорите, что хотите! – не сдавалась Нэнси. – Но сжальтесь надо мной и дайте мне поговорить с мисс Розой! Именем Господа заклинаю вас!

– Но что же я ей скажу? – спросил лакей, удивленный такой настойчивостью странной гостьи.

– Скажите, что одна женщина имеет важное дело к мисс Мэйли, но только к ней одной. Скажите, что я непременно должна ее видеть, иначе может случиться большое несчастье. Мисс Роза сама решит, слушать меня до конца или выгнать вон как обманщицу!

– Ну ладно, пожалуй, доложу, – пожал плечами лакей и пошел наверх.

Нэнси прислонилась спиной к стене и стала терпеливо ждать. Она словно сквозь сон слышала, как молодые горничные, собравшись в прихожей, насмехались над ней, но не обращала на них никакого внимания.

Когда лакей позвал девушку наверх, она только еще больше побледнела, стиснула похолодевшие руки и твердо пошла по ярко освещенной лестнице.

Скоро Нэнси очутилась в небольшой приемной, уставленной мягкой мебелью и освещенной висячей лампой. Лакей велел ей дожидаться здесь и ушел.

Девушка подошла к какой-то картине, висевшей на стене, и стала рассеянно смотреть на нее. Через несколько минут за ее спиной раздались легкие шаги. Нэнси обернулась и очутилась лицом к лицу с молодой хозяйкой дома. Она смотрела на посетительницу так кротко и доброжелательно, что Нэнси вдруг смутилась: ее охватило чувство глубокого стыда за себя, за свою дурную жизнь, и она опустила голову.

Нэнси досадовала на саму себя за смущение и робость, ей хотелось скрыть свои чувства от мисс Розы, и она заставила себя взглянуть ей прямо в лицо.

– Однако до вас нелегко добраться, мисс! – сказала она с напускной развязностью. – А ведь если бы я обиделась и ушла от вашей прислуги, как это сделала бы на моем месте любая другая, вы бы впоследствии очень пожалели об этом!

– Мне очень жаль, что с вами грубо обошлись, – ответила Роза, – простите, пожалуйста, и постарайтесь забыть об этом. Скажите, что я могу для вас сделать?

Простота и доброта, с которой были сказаны эти слова, так поразили Нэнси, что она закрыла лицо руками и залилась слезами.

– Ах, мисс Мэйли, мисс Мэйли, – воскликнула она, – если бы на свете было побольше таких, как вы, то, наверное, было бы меньше таких, как я!

– Пожалуйста, присядьте! – заволновалась Роза. – Если только я в силах вам помочь, то непременно сделаю это. Сядьте же и успокойтесь.

– Нет, позвольте мне постоять, – ответила Нэнси сквозь слезы, – и потом… Не говорите со мной так кротко и ласково, пока не узнаете меня лучше… Хорошо ли затворена дверь?

– Да, – удивилась Роза, – но зачем…

– А затем, что я сейчас отдам в ваши руки свою жизнь и жизнь многих других, – сказала Нэнси. Я та девушка, которая притащила маленького Оливера назад в шайку Феджина в тот вечер, когда он вышел один из белого дома в Пентонвиле!

– Вы?! – Роза невольно сделала шаг назад.

– Да, я! Это я та ужасная тварь, о которой вы слышали. Я живу среди воров. С тех пор, как я себя помню, я не знала другой жизни и никогда не слышала ни одного доброго слова! Мною нельзя не гнушаться, мисс: самые жалкие женщины сторонятся меня, когда я прохожу по улицам. Взгляните на меня: я моложе, чем кажусь с виду: это жизнь так состарила меня! Нет ни одного грязного притона, где бы меня не знали.

– Какие страшные вещи вы рассказываете, – прошептала Роза.

– Благодарите Бога, милая мисс Мэйли, – продолжала Нэнси, – на коленях благодарите за то, что у вас были друзья, которые берегли вас в детстве, и что вам не пришлось, как мне, с колыбели жить среди голода, холода и пьянства и умереть в этой же грязи!

– Господи, я сочувствую вам всей душой…

– Награди вас Бог за вашу доброту! Знай вы обо мне больше, наверное, еще больше жалели бы меня… Но речь не обо мне. Не затем я тайком ускользнула от своих подельников, чтобы рассказывать про свою жизнь. Они бы убили меня, если бы узнали, зачем я к вам пришла. Поэтому, пока меня не хватились, не будем терять время даром. Знаете ли вы человека, которого зовут Монксом?

– Нет, – покачала головой Роза.

– Но вот он вас знает, – сказала Нэнси, – и знает, что вы живете здесь. Собственно, поэтому мне и удалось вас разыскать.

– Монкс, вы говорите? Я никогда не слышала о нем, – сказала Роза.

– Ну, тогда, значит, это его кличка у наших, – продолжала Нэнси, – и у него есть другое имя. Мне это и раньше приходило в голову. Некоторое время назад, вскоре после того, как вы взяли Оливера к себе, я случайно услышала его разговор с Феджином. Оказалось, что Монкс как-то увидел Оливера на улице вместе с нашими мальчиками и узнал в нем того самого ребенка, которого он давно разыскивал. Зачем ему Оливер, который к тому же исчез, я не поняла. Но Монкс уговорился с Феджином так: если Феджин найдет Оливера, Монкс заплатит ему много денег. А если из мальчика удастся сделать вора, то получит еще больше. Монкс особо на этом настаивал…

– Но почему же он так хотел этого? – удивилась Роза.

– Не знаю. Он заметил на стене мою тень, когда я подслушивала их, – ответила Нэнси. – Я не могла больше оставаться в своем укрытии и не слышала продолжения разговора. Мне еще повезло, что удалось скрыться от них. После того я не видела Монкса до сегодняшнего утра.

– И что же случилось сегодня?

– Сейчас расскажу. Утром он опять приходил, и они с Феджином пошли наверх. Я переоделась, чтобы они, если что, не могли узнать меня по тени, и опять подслушала у двери. Монкс сказал: «Единственное доказательство, подтверждающее происхождение мальчика, лежит на дне реки, а старая ведьма, которая получила его от матери Оливера, гниет в своем гробу». И засмеялся своей удаче. Говоря о мальчике, Монкс все время страшно волновался и говорил, что ему мало того, что он теперь завладеет состоянием Оливера. Ему хочется добиться того, чтобы ребенок сделался вором и мошенником и закончил свои дни на виселице за какое-нибудь уголовное преступление. Монкс сулил Феджину большие барыши, если тот обстряпает такое щекотливое дельце. Все это связано с каким-то завещанием…

– Господи, что же все это значит?! – с отчаянием воскликнула Роза.

– Все это истинная правда, мисс, – горячо перекрестилась Нэнси, – хоть и слышите вы это от такой женщины, как я… А потом он еще прибавил со страшными ругательствами, что если бы он мог без опасности для себя убить мальчика, то он непременно сделал бы это. Но он боится за себя и поэтому будет только следить за ребенком. «Ни одному человеку в мире, – сказал он, – не расставить таких сетей, какие я расставлю для моего младшего брата Оливера»!

– Его брата! – воскликнула Роза.

– Это были его слова, – Нэнси тревожно оглянулась, ей почудилось, что Сайкс стоит рядом и слышит ее. – Потом он говорил про вас, про то, что вы взяли мальчика к себе… Ох, уже поздно, а мне надо вернуться так, чтобы никто не догадался, что я уходила…

– Но что же мне теперь делать? – воскликнула Роза. – И зачем вы идете опять к своим товарищам, о которых рассказали мне столько дурного? Послушайте, в соседней комнате сидит господин, которому вы могли бы довериться. Хотите, я позову его? Вы повторите ему все, что мне сейчас рассказали, и он поможет мне защитить и укрыть вас.

– Нет, отпустите меня, – покачала головой Нэнси, – я должна идти домой, потому что среди этих людей есть один, самый отчаянный из них, которого я не могу бросить даже для того, чтобы спастись от той жизни, которую сейчас веду.

– Вы пожалели мальчика! – горячо воскликнула Роза, и слезы побежали по ее щекам. – Несмотря на опасность вы пришли сюда, чтобы предупредить меня! Ваша правдивость, ваше отвращение к своей жизни, стыд за свое положение – все это доказывает, что вам легко бросить вашу дурную жизнь! Я уверена, что если бы раньше кто-нибудь сказал вам это, вы бы послушались. Но и теперь не поздно, послушайте меня и вернитесь к лучшей жизни!

– Мисс, – воскликнула Нэнси, падая перед ней на колени, – дорогая, милая, добрая мисс Мэйли! Вы первая за всю мою жизнь так по-доброму говорите со мной. Может быть, несколько лет назад ваши слова и спасли бы меня от греха и горя, но теперь поздно, слишком поздно!

– Никогда не поздно раскаяться и исправиться, – возразила Роза.

– Поздно! – воскликнула Нэнси с отчаянием. – Я не могу теперь бросить его! Не могу погубить!

– Чем же вы можете погубить его?

– Его нельзя будет спасти, если я расскажу другим то, что сейчас рассказала вам. Всю шайку поймают, и он, как самый смелый, погибнет первым.

– И неужели, – воскликнула Роза, – из-за такого человека вы не хотите бросить свою страшную жизнь? Ведь это сумасшествие!

– Я сама не знаю, что это, – вздохнула Нэнси. – Знаю только, что это случилось не со мной одной, а случается с сотнями таких же несчастных и дурных девушек. Может быть, это Божье наказание за мою грешную жизнь, но меня что-то притягивает к нему. И как бы дурно он со мной ни обращался, мне кажется, я не бросила бы его даже если б знала, что в конце концов умру от его руки.

– Как же мне быть? – сказала Роза. – Не могу же я оставить вас в беде! Я не отпущу вас!

– Нет, милая мисс, вы отпустите меня. Ведь я доверилась вашей доброте, и вы не захотите воспользоваться моей доверчивостью!

– Какая же польза будет от всего, что вы рассказали мне, если я одна буду знать это?

– Расскажите обо всем какому-нибудь доброму человеку, которому вы могли бы довериться, и который пообещает держать все в тайне. Пусть он посоветует вам, что делать.

– Но как мне вас найти, если понадобится? – спросила Роза. – Я не стану узнавать, где живут эти дурные люди, потому что вы не хотите этого. Тогда назначьте какое-нибудь место, где я могла бы встречаться с вами в известное время.

– А вы обещаете, что не выдадите мою тайну и придете одна или только с тем человеком, которому доверите ее? И что за мной никто не будет следить? – спросила Нэнси.

– Обещаю, – кивнула Роза.

– Каждое воскресенье, ночью, от одиннадцати до двенадцати часов я буду ходить по Лондонскому мосту, если только буду жива! – решительно сказала Нэнси и повернулась к двери.

– Погодите, – остановила ее Роза, – погодите еще хоть минутку! Подумайте еще раз хорошенько о своем положении и о том, что вы можете сейчас, если захотите, изменить свою жизнь. Я так рада была бы помочь вам в этом! Неужели же вы все-таки вернетесь к этой шайке разбойников и к тому человеку, когда одно ваше слово может спасти вас от них? Что же это за удивительная сила, которая так влечет вас к ним, притягивает вас к греху и горю? Неужели я так и не смогу отговорить вас от этого ужасного шага?

– Иногда такие прекрасные молодые девушки, как вы, отдают свое сердце любимому человеку и покидают ради него дом, друзей, все, что у них есть. Вот и я делаю то же самое, только на свой лад, – твердо проговорила Нэнси. – Даже такие, как я, любят кого-нибудь своим испорченным сердцем и этим наполняют всю свою несчастную жизнь… Из всех чувств у нас уцелела только любовь, хоть вместо радости и гордости она только прибавляет нам новых мучений и страданий!

– Не возьмете ли вы у меня денег? – робко спросила Роза после некоторого колебания. – Это даст вам, может быть, возможность прожить честно до тех пор, пока мы опять не увидимся.

– Ни пенни, – твердо ответила Нэнси.

– Пожалуйста, не отталкивайте меня, – прошептала Роза, подходя к ней, – мне от всей души хотелось бы вам помочь.

– Лучшее, что вы могли бы для меня сделать, так это убить меня! – воскликнула Нэнси. – Мне никогда еще не было так тяжело думать о своей жизни, как сегодня. Сегодня мне было бы легче умереть. Да благословит вас Бог, милая мисс Мэйли, и да пошлет он вам столько же счастья, сколько у меня было стыда и горя!

С этими словами Нэнси выбежала из комнаты, а Роза, встревоженная и взволнованная, осталась одна и, опустившись на стул, постаралась собраться с мыслями.

Роза была в большом затруднении: с одной стороны, она не хотела обмануть доверие Нэнси и выдать ее тайну, а с другой, нужно было позаботиться и об Оливере.

Нэнси позволила Розе рассказать все какому-нибудь человеку, который сохранит все в тайне. Но к кому обратиться? К доктору Лосберну? Он слишком вспыльчивый и горячий, и Роза боялась, как бы он не сделал чего-нибудь неприятного Нэнси. Если рассказать все тетушке, то она очень встревожится и непременно захочет посоветоваться со своим другом – тем же самым доктором Лосберном. Кому же доверить эту тайну?

Роза сидела в своей комнате, ломая голову над этим вопросом, когда к ней ворвался Оливер, только что вернувшийся с прогулки, на которую всегда отправлялся под присмотром Джайлса. Едва взглянув на мальчика, Роза поняла, что с ним случилось что-то особенное: он вбежал запыхавшийся, весь красный от волнения, со сверкающими от радости глазами.

– Что с тобой, Оливер? – забеспокоилась Роза. – Что случилось?

– Я видел его! Видел своими глазами! – закричал Оливер. – Наконец-то я снова увижу их, и они узнают всю правду!

– О ком ты говоришь, мой милый?

– Я сегодня видел того господина, о котором сам столько рассказывал. Он всегда был так добр ко мне, этот мистер Браунлоу!

– Ты его видел? Где, когда?

– Он вышел из кареты и вошел в один дом. Он меня не заметил, а сам я не успел остановить его: у меня от радости и колени подгибались, и даже голос пропал. Но Джайлс справился у прислуги, там ли он живет, и ему сказали, что там. Я сейчас же побегу туда. Господи, какое счастье!

– Скажи Джайлсу, чтобы он нанял карету, и поедем туда вместе, – сказала Роза Оливеру, – я сама отвезу тебя к мистеру Браунлоу.

Через некоторое время они уже были возле нужного дома. Роза велела Оливеру подождать немного в экипаже, а сама позвонила в дверь. Она решила рассказать мистеру Браунлоу все, что узнала от Нэнси, и посоветоваться с ним насчет этого деликатного и запутанного дела.

Слуга проводил Розу в уютную комнату. Ей навстречу поднялся почтенный пожилой господин с очень добрым, приятным лицом. Другой старик, далеко не такой приятной наружности, сидел в кресле, опираясь подбородком на толстую палку и склонив голову на один бок.

– Чем я могу служить вам? – спросил старик с приятным лицом. – Прошу вас, присаживайтесь.

– Вы мистер Браунлоу? – спросила Роза.

– Да, это я, – улыбнулся старик, – а это мистер Гримуиг. Друг мой, не оставите ли вы нас наедине с моей гостьей?

– Если я не ошибаюсь, – вмешалась Роза, – то вашему другу незачем уходить. То, о чем я буду говорить, ему также известно.

Гримуиг, который уже встал было, чтобы уйти, поклонился девушке и сел на прежнее место.

– Я вас очень удивлю тем, что расскажу вам сейчас, – робко начала Роза, – но вы одно время были так добры к одному моему маленькому другу, что, мне кажется, будете рады вновь услышать о нем…

– О ком? – спросил мистер Браунлоу.

– Об Оливере Твисте.

Едва Роза произнесла эти слова, Гримуиг быстро обернулся в ее сторону, выронил из рук на пол толстую книгу, которую перелистывал, и с большим любопытством уставился на девушку. Потом он опомнился или устыдился своей несдержанности, отвернулся от нее и стал поднимать книгу.

Браунлоу тоже несказанно удивился и обрадовался, услышав имя мальчика. Он тотчас же придвинул свой стул поближе к Розе и сказал:

– Милая мисс, не говорите, пожалуйста, больше о моей какой-то доброте к этому мальчику, но поскорее расскажите нам, что вы знаете об этом бедном ребенке!

– То, что он порядочная дрянь, или я съем свою собственную голову, – проворчал Гримуиг, не глядя на них.

– Нет, это хороший мальчик, с прекрасным сердцем, – вспыхнула Роза.

– Не слушайте моего друга, мисс Мэйли, – покачал головой Браунлоу, – он сам не знает, что говорит.

– Нет, знает, – проворчал Гримуиг.

– Нет, не знает, – твердо проговорил Браунлоу.

– Нет, знает, говорю я вам! – крикнул Гримуиг и стукнул своей палкой об пол. – Или я готов съесть свою голову!

– В таком случае эта голова стоит того, чтобы ее оторвали! – вышел из себя Браунлоу.

– Хотел бы я посмотреть на человека, который решится на это! – не остался в долгу мистер Гримуиг и вскочил со своего места.

Тут оба старика опомнились, сообразили, что наговорили много лишнего, и обоим стало стыдно. Мистер Браунлоу протянул Гримуигу свою табакерку, оба понюхали из нее, пожали друг другу руки и чинно расселись по местам. Им часто случалось так погорячиться, и всегда споры улаживались подобным образом.

Браунлоу извинился перед гостьей и попросил ее рассказать все, что она знает об Оливере.

Роза в нескольких словах рассказала все, что случилось с Оливером с тех пор, как он вышел от Браунлоу. Она поведала и о том, что единственным горем Оливера за последние месяцы было то, что он никак не мог найти своего прежнего благодетеля и друга.

– Слава Богу, слава Богу, что я нашел его! – воскликнул старик, отирая слезы. – Я так рад этому! Но вы еще не сказали мне, милая мисс Мэйли, где он живет? Почему вы не привезли его с собой?

– Он здесь и дожидается у ваших дверей в карете, – улыбнулась девушка.

– Он здесь! Мой мальчик! – закричал Браунлоу, выбежал из комнаты и кинулся вниз по лестнице.

Когда дверь за ним захлопнулась, Гримуиг вскочил, прошелся в сильном волнении несколько раз по комнате, а потом вдруг подошел к Розе и расцеловал ее.

– О, не пугайтесь! – сказал он. – Ведь я такой старый, что гожусь вам в дедушки. Вы удивительно добрая, милая и умная молодая леди! За то, что вы сделали, я полюбил вас всей душой! А вот и они!

В комнату вошел мистер Браунлоу, ведя за руку Оливера. Гримуиг ласково поздоровался с мальчиком.

Послали за старой экономкой. Миссис Бэдуин вошла, поклонилась и остановилась у порога, дожидаясь приказаний.

– Мне кажется, ваши глаза стали плохи, миссис Бэдуин, – сказал мистер Браунлоу, лукаво посмеиваясь. – Советую вам надеть очки!

Но Оливер не мог дольше терпеть и бросился ей на шею.

– Боже милостивый! – воскликнула старушка. – Да неужели же это мое милое дитятко?

– Моя милая, дорогая миссис Бэдуин, моя любимая нянюшка! – кричал Оливер, крепко обнимая ее.

– Я знала, что он вернется! – улыбалась старушка. – И каким молодцом стал наш мальчик, только поглядите на него! Лорд да и только! Где же ты был все это время, мой милый? А ты все такой же: то же милое личико, только не такое бледное… и те же добрые глаза… Я никогда не забывала ни твоих глаз, ни твоей светлой улыбки, мой Оливер!

И она опять принялась обнимать своего любимца, поминутно смахивая слезы углом большого платка.

Между тем Роза вышла с мистером Браунлоу в другую комнату и там рассказала ему все, что узнала от Нэнси. Старик очень удивился и призадумался. Он посоветовал Розе рассказать обо всем тетушке. Было решено, что вечером Браунлоу приедет к ним, а Роза к этому времени подготовит миссис Мэйли, и уже втроем они обсудят, что им делать.

Вечером узнал все, конечно, и доктор Лосберн. Он сначала страшно вспылил и даже надел шляпу, чтобы идти в полицию, но остальные уговорили его не делать этого.

После долгих споров постановили, что Роза и мистер Браунлоу постараются увидеться с Нэнси и узнают у нее, по каким приметам можно найти Монкса. Оливеру пока решили ничего не говорить.

Мистер Браунлоу был очень задумчив и несколько раз повторил, что у него есть некоторые догадки об этом деле, но он боится ошибиться и потому выскажет их позднее. Оказалось, что все это время он путешествовал исключительно с одной целью: разузнать об Оливере и еще об одном человеке.

Хоть Нэнси и привыкла хитрить и притворяться, однако ей все-таки не удалось скрыть от остальных членов шайки свое особенное настроение. После разговора с Розой она стала вести себя необычно, и это не ускользнуло от внимания окружающих: девушка то сидела целыми часами, отрешенно глядя в одну точку и думая о чем-то своем, то украдкой плакала. Она сильно похудела за последнее время и стала очень молчаливой.

Наступило воскресенье. Вечером Феджин, Нэнси и Сайкс собрались в квартире у последнего. На ближней колокольне часы пробили одиннадцать.

– Скоро полночь, – сказал Сайкс, выглядывая из окна на улицу. – Темно и сыро. Славная ночь для нашей работы!

– Да, Билл, – согласился Феджин. – Жаль, что у нас нет ничего на примете.

– Жаль, – кивнул Сайкс, – а то я нынче как раз в ударе.

Тут Феджин, не говоря ни слова, дернул Сайкса за рукав и указал ему пальцем на Нэнси, которая наскоро оделась и уже собиралась выйти из комнаты.

– Эй, куда ты? – окликнул ее Сайкс.

– Мне нужно выйти, – смешалась девушка. – Тут поблизости…

– Это еще что за ответ? Говори толком: куда ты собралась так поздно?

– Я уже сказала тебе, что буду по соседству.

– Куда именно идешь?

– Я и сама не знаю, куда.

– Ну, так я знаю: ты никуда не пойдешь. Сядь на место!

– Мне нездоровится, я давно уже говорила тебе об этом, – не сдавалась Нэнси. – Хочу подышать свежим воздухом.

– Ну, так высунь голову в окно и дыши сколько влезет!

– Мне этого мало. Я выйду на улицу.

– А я сказал, что ты останешься здесь! – вспылил Сайкс.

Он оттолкнул Нэнси, запер дверь на ключ, положил его себе в карман, а потом сорвал с головы девушки шляпу и бросил ее под стол.

– Сидеть у меня смирно!

– Я и без шляпы могу уйти, – побледнела девушка. – Что с тобой случилось, Билл? Ты сам не знаешь, что делаешь!

– Это я-то не знаю? – возмутился Сайкс. – Нет, ты только посмотри на нее, Феджин! Она, право же, сошла с ума, иначе не посмела бы так говорить со мной!

– Ах, Билл, ты доведешь меня до крайности, – прошептала девушка, хватаясь за грудь, – пусти меня, говорю тебе. Пусти сейчас же!

– И не подумаю! – отрезал Сайкс.

– Скажи ему, чтобы он отпустил меня, Феджин! Это для него же будет лучше! – топнула ногой Нэнси. – Слышишь, Билл?

– Слышу, слышу, – ответил Сайкс, – и если ты не замолчишь, я натравлю на тебя собаку! Что на тебя в самом деле нашло, дрянь ты этакая? Какая муха тебя укусила?

– Пусти меня, – продолжала девушка настойчиво и села на пол у самого порога, – открой дверь, Билл! На один только час отпусти меня, только на один час…

– Да ты и в самом деле совсем рехнулась! – закричал Сайкс. – Ну, вставай!

– Не встану! Ни за что не встану! – отбивалась Нэнси.

Сайкс, не обращая внимания на сопротивление девушки, схватил ее за руки, оттащил в маленькую каморку и усадил ее на скамейку. Нэнси продолжала бороться и кричать, пока часы на колокольне не пробили полночь. И лишь тогда она стихла.

Сайкс понял, что сопротивление Нэнси сломлено. Он еще раз повторил, что она не выйдет на улицу, и вернулся к Феджину.

– Вот шальная девка! – сказал он, отирая со лба пот.

– Она и впрямь, Билл, шальная, – покачал головой старик.

– И с чего ей вздумалось выйти непременно сегодня вечером? – кипятился Сайкс. – И до чего же упрямая! Я думал, что усмирил ее, но, видно, ошибался: она осталась такой же взбалмошной, как и прежде!

– Даже хуже, – задумчиво сказал Феджин. – Я еще ни разу не видел, чтобы она приходила в бешенство из-за таких пустяков.

Он простился с Сайксом и отправился домой. Всю дорогу он размышлял о Нэнси. Поведение девушки казалось ему странным.

«Тут что-то кроется, – думал он, – она неспроста стала задумываться и дурить… Это может кончиться очень плохо… Что если Нэнси совсем отобьется от нас? Мне невыгодно потерять ее, ведь эта девушка сущее золото. Она самая ловкая и смышленая, и если я лишусь ее помощи, это сразу скажется на моих барышах. Нет, нельзя этого допустить! Хорошо бы выследить, к кому она ходит, а потом сказать ей, что я все знаю, и припугнуть, что все расскажу Сайксу. Ведь этот человек – зверь, она его побоится и не посмеет оставить нас…»

Так Феджин решил следить за Нэнси и непременно выяснить, отчего она переменилась.

На следующее утро Феджин встал рано. Он позвал к себе одного из своих помощников и запер дверь на ключ.

– Ты давно просил у меня какого-нибудь дела, Больтер. Так вот: я дам тебе одно поручение, которое потребует умения и осторожности.

– А что за дело? – заинтересовался Больтер.

– Ничего опасного, – ответил Феджин, – нужно выследить одну женщину.

– Исполню в лучшем виде! Но зачем нам ее выслеживать?

– Ты должен разузнать, куда она ходит, с кем видится и что говорит.

– А как насчет оплаты? – глаза Больтера хитро блеснули.

– Если ты провернешь это дельце как следует, я дам тебе десять фунтов. Это не шутка: я еще никому не давал таких денег за столь ничтожную работу.

– А кто женщина?

– Одна из наших… У нее завелись какие-то знакомые на стороне, и я хотел бы знать, кто они…

– Понимаю, – захохотал Больтер, – вам хочется знать, порядочные ли это люди, и можно ли ей с ними продолжать знакомство!.. Так где я должен подкараулить эту женщину? Кто она? И когда приступать?

Надо заметить, что Больтер лишь недавно примкнул к шайке Феджина и еще ни разу не видел Нэнси.

– Я скажу тебе это позже, – ответил Феджин. – Но будь готов отправиться сразу же, как только я прикажу…

Больтер, переодетый кучером, всю ночь просидел в ожидании указаний Феджина. Однако старик помалкивал. Так же прошла еще одна ночь, потом вторая, третья… Шесть вечеров подряд Феджин куда-то отправлялся, а потом возвращался с недовольным видом и сообщал Больтеру, что еще не время.

На седьмую ночь, в воскресенье, старик пришел раньше обычного и в хорошем расположении духа.

– Она куда-то собирается, – шепнул он Больтеру. – Девчонка целый день была одна, и человека, которого она боится, нет дома. Пойдем со мной скорее!

Больтер вскочил и без слов последовал за Феджином.

Они вышли из дома тайком и, пройдя скорым шагом несколько улиц, подошли к трактиру «Три калеки».

Был двенадцатый час. Трактир был уже заперт, но Феджин слегка свистнул, и дверь неслышно отворилась. Феджин и Больтер бесшумно проскользнули внутрь.

– Ш-ш-ш! – сказал Феджин своему товарищу и подвел его к перегородке, разделявшей комнату на две части. – Смотри!

В верхней части перегородки было небольшое окошечко с мутным стеклом. Больтер прижался лицом к стеклу и разглядел молодую женщину, сидевшую за столом в соседней комнате.

– Это за ней я должен следить? – прошептал Больтер.

Феджин утвердительно кивнул головой.

– Я ее запомнил, – сказал Больтер.

– А хорошо ли запомнил?

– Теперь узнаю из тысячи!

Тем временем Нэнси (а это была именно она) встала и пошла к двери.

Феджин быстро юркнул в угол и потащил за собой Больтера. Оба мужчины шмыгнули за занавеску и затаили дыхание.

Дверь отворилась, и девушка, едва не задев спрятавшихся воров юбкой, вышла на улицу.

Больтер переглянулся с Феджином и отправился следом за ней.

Он дал Нэнси пройти немного вперед и стал следить за ней издали. Девушка шла, часто озираясь по сторонам и вздрагивая при малейшем шорохе, но по мере того, как она подвигалась вперед, ее походка становилась все увереннее. Больтер по-прежнему шел за Нэнси на некотором расстоянии и не спускал с нее глаз.

Церковные часы пробили три четверти двенадцатого, когда на Лондонском мосту появились девушка и мужчина.

Девушка шла впереди легкой и быстрой походкой, а мужчина тихо крался за ней, стараясь держаться в тени и приноравливаясь к ее шагу.

Так они прошли весь мост. Дойдя до другого берега, девушка повернула назад. Тот, кто следил за ней, прижался в темный закоулок, пропустил ее вперед, а потом тихо вышел из своего убежища и пошел следом. На середине моста девушка остановилась, мужчина тоже замер на месте.

Ночь была очень темная. Весь день шел дождь, и поэтому на улицах и на мосту почти не было людей. Редкие прохожие торопливо спешили домой, и никто не обращал внимания ни на девушку, ни на мужчину, который ее выслеживал. Никто не смотрел на них и не заговаривал с ними.

Над рекой висел туман и застилал красные огни, которые светились на небольшой барке, привязанной к берегу. От этого тусклого света темнота вокруг усиливалась еще больше. Вдали слабо угадывались только очертания высоких колоколен соседних церквей, а мачты и корабельные снасти на реке были почти не заметны.

Девушка (а это была Нэнси) несколько раз прошла взад и вперед по мосту. Наконец часы на колокольне Святого Павла пробили двенадцать.

Многолюдный город накрыла своим черным покрывалом ночь. Над дворцом и подвальными этажами, над тюрьмой и домом сумасшедших, над лачугами бедняков и хоромами богатеев, над строгими лицами стариков и над спокойными лицами детей – над всем спустилась глубокая полночь.

К мосту подъехала карета, и из нее вышли молодая девушка и седой господин. Они расплатились с кучером, отпустили экипаж и направились к мосту. Увидев их, Нэнси пошла к ним навстречу.

Молодая девушка и седой господин (читатель, конечно, уже догадался, что это были Роза и мистер Браунлоу), казалось, не ожидали увидеть Нэнси и бросились к ней, но та прижала палец к губам:

– Тс-с-с! Только не здесь! Тут я боюсь говорить с вами. Пойдемте сюда, подальше от прохожих! – и она показала рукой на ступеньки, которые вели вниз к реке.

Человек, который следил за Нэнси, быстро и незаметно юркнул на лестницу, спустился по ней вниз и притаился в тени стены. Ступеньки шли полукругом, поэтому тот, кто стоял наверху, не мог увидеть нижнюю часть лестницы.

Вскоре рядом раздались голоса.

– Не всякий на нашем месте доверился бы вам! – ворчал старый господин. – Зачем вам понадобилось привести нас в это темное захолустье? Почему мы не можем поговорить на мосту, где светло и ходят люди?

– На мосту я боюсь говорить с вами, – повторила Нэнси. – Сама не знаю, что со мной, но от страха я не нахожу себе места.

– Чего же вы боитесь? – спросил ее старик.

– Весь этот день меня преследуют ужасные мысли. Чудятся какие-то кровавые призраки, гробы… – поежилась Нэнси.

– Полно, полно, успокойтесь! – погладила ее по плечу Роза. – Говорите с ней поласковее, мистер Браунлоу, – обратилась она к своему спутнику, – бедняжка так нуждается в ласке!

И она нежно провела рукой по волосам Нэнси.

– Ох, почему не все люди так добры и ласковы к несчастным, как вы! – воскликнула бедная девушка и заплакала.

Несколько минут все молчали. Наконец мистер Браунлоу спросил:

– Почему вы не пришли сюда в прошлое воскресенье? Мы ждали вас.

– Я не могла прийти, – ответила Нэнси, – меня заперли в доме.

– Кто?

– Билл. Я вам о нем рассказывала.

– Я надеюсь, – сказал мистер Браунлоу с беспокойством, – что никто из ваших не подозревает о том деле, для которого мы пришли сюда?

– Нет, – покачала головой Нэнси. – Но мне трудно вырваться из дома и сделать так, чтобы он не знал, куда я иду… Когда я пошла к мисс Розе, пришлось дать ему сонных капель…

– Выслушайте меня, – сказал старик. – Мисс Мэйли передала мне и еще нескольким своим друзьям, на которых можно положиться, то, что вы сказали ей две недели тому назад. Признаюсь, я сначала сомневался и боялся, что тут кроется какой-нибудь злой умысел. Но теперь вижу, что вам можно довериться…

– Вы можете мне доверять, – решительно проговорила девушка.

– Мы долго совещались между собой и потом решили, что вы должны выдать Монкса и Феджина.

– Феджина?! – воскликнула девушка, отступая.

– Да, – подтвердил Браунлоу, – иначе нам не удастся ничего узнать про Монкса.

– Нет, я никогда этого не сделаю! Несмотря на то, что он причинил мне столько зла.

– Но почему? – искренне удивился старик.

– Мисс Роза знает, почему я не могу этого сделать, и, наверное, поймет меня. Но есть еще одна причина. Пусть жизнь Феджина дурна и преступна, но ведь и моя ничем не лучше… Нас таких много!

Другие давно могли выдать меня, но они этого не сделали, хоть они и дурные люди. Как же я могу предать их?!

– Ну, в таком случае выдайте нам одного Монкса, – сказал старик.

– А если он расскажет про остальных?

– Обещаю вам, что, узнав от него про Оливера, мы не станем больше ничего выпытывать и вернем ему свободу.

– И Монкс никогда не узнает, от кого вы узнали все это? – спросила Нэнси.

– Никогда! – в один голос пообещали Роза и мистер Браунлоу.

– Я с малолетства живу с плутами и обманщиками, и сама привыкла лгать, – грустно улыбнулась Нэнси, – но вам почему-то верю…

Она придвинулась еще ближе к своим собеседникам и, понизив голос, стала говорить так тихо, что подслушивавший человек не мог разобрать ни слова, однако догадался, что Нэнси объясняла, где можно найти Монкса. Девушка часто прерывала свой рассказ, и он понял, что старый господин, должно быть, записывает ее слова.

Затем Нэнси стала описывать Монкса, и голос ее окреп:

– Ему не больше двадцати пяти лет. Он высок ростом, крепкого сложения, но худощав. У него быстрая походка, на ходу он часто оглядывается через плечо. Лицо смуглое, глаза темные, впалые и беспокойно бегают. На губах часто видны следы зубов, потому что он часто в досаде кусает их. А иногда кусает себе и руки… Отчего вы вздрогнули? – вдруг спросила девушка старика.

– Нет-нет, ничего… – смешался тот. – Продолжайте!

– Большую часть того, что я вам сейчас рассказала, я слышала от других людей. Самой же мне довелось встречаться с Монксом лишь дважды, и оба раза он был закутан в плащ. Вот, кажется, и все, что я могу сказать вам о нем. Впрочем, постойте… Есть еще одна примета: когда он поворачивает голову, у него на шее видна…

– Широкая красная полоса, как будто от ожога! – воскликнул мистер Браунлоу.

– Так вы его знаете?! – громко спросила Нэнси.

Роза тоже вскрикнула от удивления. Затем наступило долгое молчание, так что подслушивавший человек мог слышать только учащенное дыхание троих людей.

– Судя по описанию, – промолвил наконец старик, – кажется, Монкс мне действительно знаком. Однако не будем делать поспешных выводов: ведь иногда встречаются и более удивительные сходства. А теперь скажите нам, Нэнси, как отблагодарить вас за неоценимую услугу. Что мы можем для вас сделать?

– Ничего, – покачала головой девушка.

– Не спешите, – с участием сказал старый господин, – подумайте хорошенько.

– Мне ничего не нужно, сэр, – повторила Нэнси и заплакала, – вы ничего не можете сделать, для меня уже нет спасения.

– Зачем вы так говорите, – продолжал старый господин, – ваше прошлое было ужасным, но вы можете все переменить. Стóит вам только захотеть, и с нашей помощью вы сможете навсегда уехать из Англии и по-новому устроить свою жизнь. Прежде чем займется заря, вы будете уже далеко-далеко отсюда, от ваших прежних товарищей! Они больше никогда не увидят вас, вы пропадете для них так же бесследно, как если бы совсем исчезли с лица земли. Прошу вас, пойдемте с нами! Я не могу допустить, чтобы вы вернулись туда хоть ненадолго, чтобы хоть одним словом перемолвились с этими людьми, чтобы хоть раз еще дохнули воздуха, которым они дышат и который несет для вас заразу и смерть! Бросьте их и пойдемте с нами, пока есть время и возможность!

– Она колеблется! – воскликнула с радостью Роза. – Ну же, Нэнси, соглашайтесь!

– Нет, сударыня, я не колеблюсь, – твердо ответила Нэнси. – Я не могу оставить человека, о котором вам говорила, потому что у него на всем белом свете, кроме меня, никого нет. Не так давно он был болен и умер бы, как брошенная на дороге собака, если бы с ним не было меня. Все ненавидят его, никто не заботится о нем, и только я одна в целом мире люблю его. Нет, я ни за что не покину его!.. Но мне пора идти… – сказала она, беспокойно озираясь. – Я должна идти домой.

– Домой! – ужаснулась Роза. – О нет, не называйте этого страшного места своим домом!

– Да, домой, – повторила Нэнси. – Нам пора проститься. Может быть, за мной следят и уже знают, что я разговаривала с вами… Идите! Идите! Если, как вы сами говорите, я оказала вам услугу, то взамен я прошу одного: идите и разрешите мне идти своей дорогой!

– Я вижу, нам не удастся уговорить Нэнси, – вздохнул мистер Браунлоу. – Пойдемте, Роза! Боюсь, мы и вправду можем навредить ей, оставаясь здесь так долго.

– Да-да, – сказала Нэнси, беспокоясь все больше, – я и так сильно задержалась.

– Я не могу так уйти! – с голосе Розы послышались слезы. – Мне страшно даже подумать о том, какая жизнь вас ожидает!

– Какая жизнь? – повторила Нэнси. – Взгляните сюда, мисс. Взгляните на эту темную воду. Вам, вероятно, не раз случалось читать в газетах о несчастных девушках, которые бросаются в реку, не оставляя после себя ни одной души, которая пожалела бы их. Раньше или позже, но и со мной, скорее всего, случится то же самое…

– О, не говорите так! – Роза не могла сдержать рыданий.

– Вы не услышите об этом, милая мисс, избави вас Бог от таких ужасов!.. Но, прощайте, прощайте!

– Возьмите этот кошелек, – сказала Роза. – Сделайте это ради меня. Мне хочется, чтобы у вас было хоть что-нибудь на случай нужды…

– Нет-нет, – отказалась Нэнси. – Я сделала это не ради денег! Оставьте мне это маленькое утешение – думать, что я сделала это не из корысти. Дайте мне на память что-нибудь из того, что вы носите… Нет, не кольцо, а ваш носовой платок! Я буду беречь его и вспоминать о вас. Спасибо вам, мисс… Сохрани вас Бог, прощайте!

Нэнси порывисто схватила руку Розы, прижала ее к своим губам и, взяв платок, быстро пошла прочь.

– Пойдемте, – сказал Розе мистер Браунлоу. – Жаль, что нам не удалось уговорить ее…

– Постойте! – перебила его молодая леди, прислушиваясь. – Мне показалось, что я слышу голос Нэнси. Она зовет нас?

– Нет, она остановилась там, вдали, и стоит, не двигаясь, – покачал головой старик. – Она, верно, ждет, чтобы мы ушли…

Роза взяла его под руку, и они тронулись в путь.

Когда они скрылись из виду, Нэнси упала на каменные ступени моста и, прижавшись лбом к холодным перилам, залилась горькими слезами. Вдоволь наплакавшись, она встала, шатаясь, пошла по улице и скоро скрылась за углом.

Подслушивавший человек выждал еще несколько минут, потом выглянул и, убедившись, что поблизости никого нет, вышел из своего укрытия и бегом пустился к Феджину.

До рассвета оставалось два часа, но Феджин не спал. Он сидел в своей каморке, скорчившись у потухшего камина, смотрел на свечку и о чем-то думал. Вид его был страшен: бледное лицо исказила злоба, глаза налились кровью, руки дрожали…

В углу на полу храпел Больтер. Феджин время от времени оглядывался на него, а потом опять переводил глаза на свечку. Свечка нагорела и трещала, сало каплями падало на стол, но Феджин, занятый своими мыслями, не замечал этого. После рассказа Больтера о том, что происходило на Лондонском мосту, стариком овладела бешеная злоба, и теперь он был готов на что угодно, лишь бы отплатить Нэнси за измену.

Вдали послышались чьи-то шаги.

– Наконец-то! – прошептал Феджин.

На пороге возник закутанный в темный плащ человек. Когда он откинул с головы капюшон, оказалось, что это Сайкс.

– Вот возьми, – сказал он, передавая Феджину какой-то сверток, – спрячь его. Немало пришлось повозиться! Я рассчитывал быть здесь гораздо раньше.

Феджин молча спрятал сверток в шкаф, потом сел против Сайкса и стал пристально смотреть ему в лицо.

– Ну, что еще? Чего ты на меня глаза выпучил? – вспылил Сайкс.

Феджин хотел было ответить, но не смог: его душила злоба.

– Да что с тобой? – еще больше рассердился Сайкс. – Что случилось? Говори же, черт бы тебя побрал!

– То, что я расскажу тебе, Билл, – сказал Феджин, – взбесит тебя еще больше…

– Тогда выкладывай, да не тяни время! – буркнул Сайкс. – А то Нэнси подумает, что я пропал.

– Пропал! – воскликнул Феджин. – Да она и без того постаралась, чтобы ты сгинул навеки!

– Что ты хочешь этим сказать? – Сайкс схватил старика за воротник и встряхнул изо всех сил. – Говори или я задушу тебя прямо сейчас!

– Давай предположим, – медленно начал Феджин, с трудом сдерживая бешенство, – что кто-то из наших, например, Больтер, выдал всех нас, снюхался с подходящими людьми, описал им нашу наружность, все приметы, по которым нас можно узнать, и указал места, где мы бываем и где нас легче всего накрыть. И сделал он все это не по принуждению, а сам, по своей доброй воле: его не поймали, не посадили в тюрьму, никто не приставал к нему с допросами… Одним словом, никто не принуждал его, а он все-таки всех нас выдал. Представь себе, что он уходил по ночам, чтобы разыскать наших врагов, и рассказывал им все, что знал сам. Что бы ты сделал с ним после этого?

– Что бы сделал? – повторил Сайкс, разражаясь ругательствами. – Да растоптал бы его своими ногами!

– Ну, а если бы это сделал я? – хитро прищурился Феджин. – Ведь я столько знаю, что могу отправить на виселицу очень многих. Что бы ты сделал со мной?

– Не знаю, что бы я сделал, – Сайкс побледнел и заскрежетал зубами. – Разорвал бы тебя на части!

– Ну, а если бы это сделал Чарли или Лукавый Плутишка, или еще кто-нибудь?

– Да кто он ни был! Я с кем угодно сумел бы разделаться!

Феджин не проронил больше ни слова и, наклонившись к Больтеру, стал будить его.

Сайкс смотрел на них, не понимая, в чем дело.

– Бедный парень, – сказал Феджин, – он так устал, следя за нею, слышишь ли, Сайкс, за нею…

– Что ты хочешь этим сказать? – недоуменно произнес Сайкс.

В это время Больтер проснулся, сел на полу и уставился сонными глазами на Феджина.

– Расскажи-ка, Больтер, этому человеку все, что ты мне рассказал, – велел Феджин.

– Про что рассказывать? – спросил Больтер сонным голосом.

– Про… Нэнси. Ты следил за ней?

– Да.

– До Лондонского моста?

– Да.

– Там она встретила двоих, не так ли?

– Да.

– Джентльмена и молодую леди, к которой она, по-видимому, ходила и раньше по своей воле. Они требовали, чтобы она выдала им всех своих старых товарищей, начиная с Монкса, и она это сделала. Указала приметы, сказала, где его найти… Рассказала все подробно, причем добровольно, без всяких угроз… Не так ли, Больтер?

– Так, – кивнул Больтер.

– А что она сказала про прошлое воскресенье?

– Да ведь я уже вам сказывал!

– Ну, так повтори еще раз! – не выдержал Феджин и показал пальцем на Сайкса. – Вот для него повтори!

– Они спросили у нее, – сказал Больтер, – почему она не пришла в прошлое воскресенье, как обещала. Она ответила, что не могла прийти…

– А почему? – настаивал Феджин. – Скажи-ка нам: почему она не могла прийти?

– Потому, что ее задержал дома какой-то Билл, человек, о котором она уже прежде им говорила.

– Ну, а что еще она сказала им об этом человеке? Скажи, скажи и это!

– Она сказала, что ей нелегко уходить из дома, когда он не знает, куда она идет. И что в первый раз, когда ей надо было уйти, она дала ему сонных капель.

– Проклятие! – Сайкс вскочил со стула и оттолкнул Феджина в сторону. – Прочь с дороги!

Он в бешенстве распахнул дверь ногой и выбежал вон.

Сайкс бежал без остановки, стиснув зубы и крепко сжав кулаки, и остановился только у дверей дома, где его ждала Нэнси. Он взбежал по лестнице в свою комнату, запер за собой дверь и подошел к кровати, на которой спала полураздетая Нэнси.

Приход Сайкса разбудил девушку. Она приподнялась на постели и теперь испуганно смотрела на вошедшего.

– Вставай! – приказал Сайкс.

– Ах, это ты, Билл? – Нэнси наконец узнала Сайкса и явно ему обрадовалась.

– Я, – ответил он угрюмо. – Ну, поднимайся!

На столе возле кровати стояла зажженная свечка. Сайкс выхватил ее из подсвечника и швырнул в камин. Увидев, что за окном уже светает, девушка хотела поднять занавеску.

– Оставь! – остановил ее Сайкс. – Для дела, за которым я пришел, свет не нужен!

– Билл, что с тобой?.. Что ты так странно на меня смотришь? – испугалась Нэнси.

Сайкс подошел к ней совсем близко и сел напротив нее. Он долго и пристально вглядывался ей в лицо; его губы дрожали, ноздри широко раздувались, грудь высоко вздымалась…

Потом он вдруг схватил Нэнси за горло, вытащил ее на середину комнаты и зажал ей рот.

– Билл, Билл, что ты? – пробормотала девушка, отбиваясь изо всех сил. – Я… я не буду кричать…

Послушай меня… Скажи мне словечко… Скажи: что я сделала?

– Ты сама знаешь, что сделала, – прошептал Сайкс. – За тобой следили сегодня ночью, и все, что ты сказала, известно… каждое твое слово!

– Ну, так пожалей меня тогда, как я тебя пожалела! – взмолилась Нэнси, цепляясь за его руки. – О, Билл, милый мой Билл, неужели у тебя хватит духу убить меня? Подумай только, от чего я отказалась сегодня ради тебя!.. О, у тебя еще будет время подумать об этом, потому что я не выпущу твоих рук… Билл, ради Бога, ради тебя самого, остановись и не проливай моей крови!.. Я не изменила тебе, клянусь своей грешной душой!..

Сайкс прилагал неимоверные усилия, чтобы вырвать из ее ладоней свои руки, но девушка крепко держала их.

– Билл, – продолжала Нэнси, – этот господин и молодая леди предлагали мне уехать подальше и начать жизнь заново. Новую, спокойную жизнь! А я отказалась от этого ради тебя, Билл… Позволь мне еще раз повидаться с ними, и я на коленях вымолю у них такую же милость и для тебя… Оставим это ужасное место, позабудем наше прошлое и постараемся зажить по-иному… Раскаяться ведь никогда не поздно… Добрая мисс сказала мне это, и я чувствую, что это правда! Но для этого нужно время, хоть немного времени, Билл…

Нэнси говорила и говорила, но Сайкс не слушал ее. Ему удалось высвободить одну руку, и он схватил пистолет. Но, сообразив, что выстрел наделает слишком много шума, он не стал стрелять, а только со всей силы ударил Нэнси пистолетом по голове.

Девушка зашаталась и упала на пол, ее лицо залила кровь, хлынувшая из глубокой раны на лбу. С усилием приподнявшись, Нэнси вытащила из-за пазухи носовой платок Розы и, подняв его так высоко, как могла, прошептала молитву к Богу о прощении…

Сайкс, шатаясь, одной рукой прикрыл себе глаза, чтобы не видеть того, что делает, а другой рукой схватил тяжелую дубину и прикончил ту, которая любила его больше жизни…

Из всех страшных преступлений, совершенных в Лондоне в ту темную ночь, это убийство было самым ужасным.

Настал день. Над шумным городом взошло яркое солнце и осветило все вокруг своими лучами – в том числе и комнату, где лежала убитая Нэнси.

Убийца пребывал в каком-то странном оцепенении и не двигался с места. Он старался не смотреть на распростертое на полу тело, однако не мог отделаться от ощущения, что Нэнси и после смерти наблюдает за ним. Это беспокоило Сайкса и лишало его способности действовать быстро.

Он дрожащими руками растопил камин и, когда огонь разгорелся, сунул в него орудие убийства. Когда дубина сгорела дотла, Сайкс вымыл руки и затер кровавые пятна на своей одежде. Когда все было кончено, он тихо позвал собаку, запер за собой дверь и спустился по лестнице.

Он перешел через улицу, обернулся и посмотрел на окно: снаружи ничего не было заметно, окно по-прежнему было закрыто занавеской… Сайкс вспомнил, как Нэнси хотела ее поднять, чтобы впустить в комнату дневной свет, – ей не суждено уже было увидеть его!

Убийца свистнул собаку и двинулся вперед. Он шагал, сам не зная куда, вышел за город и направился к полям, видневшимся вдалеке. Наконец усталость взяла свое: Сайкс лег в канаву возле изгороди и заснул крепким сном.

Спал он недолго. Проснувшись, пошел по большой дороге назад к Лондону, потом опять повернул назад и прошел весь давешний путь. Сайкс блуждал по полям, ложился отдохнуть в канаву, потом снова вставал и долго шел, опять ложился и снова вставал. Собака следовала по пятам, ложилась и засыпала, когда хозяин ложился, послушно вставала и шла за ним, когда он пускался в путь.

Наконец Сайкса стал мучить голод, и он решил перекусить в ближайшей деревушке, что расположилась в стороне от дороги. Но когда бандит добрался до трактира, ему показалось, что все люди, даже дети, поглядывают на него как-то подозрительно. Сайкс повернул назад, не посмев попросить куска хлеба или воды, хотя ничего не ел и не пил уже много часов.

Так он исходил много миль и опять возвратился на прежнее место. Миновало утро и полдень, день начал склоняться к вечеру, а Сайкс все еще бродил по окрестностям.

Было уже около девяти часов вечера, когда он со своей собакой, тоже еле передвигавшей ноги от усталости, добрел до другой деревушки и завернул в кабачок.

В передней комнате был разведен яркий огонь. Несколько крестьян собрались у печи и пили пиво. Они посторонились, чтобы дать Сайксу место поближе к огню, но он молча прошел мимо, сел один в дальнем углу комнаты и с жадностью принялся есть и пить, бросая иногда куски своей собаке.

Крестьяне, собравшись у окна, мирно толковали о своих деревенских делах, и никто не обращал внимания на Сайкса. Он насытился и начал уже было дремать в своем углу, как вдруг его разбудили чьи-то шаги. Крестьяне встретили пришедшего человека с шумом и хохотом.

Это был веселый разносчик с большим ящиком за плечами, который ходил по деревням, продавая нитки, ножницы, мыло, ленты и гребни, лекарства для собак и лошадей и другие вещи. Он так сыпал шутками и прибаутками, что сразу развеселил всю компанию.

Поужинав, разносчик открыл свой короб и стал расхваливать свои товары. Посетители трактира обступили его.

– Что за штуковины? – спросил один парень, показывая пальцем на какие-то лепешки, лежавшие в углу короба.

– Это, – объяснил разносчик, – самое верное и единственное средство для вывода всевозможных пятен с полотна, шелка, сукна, кисеи и всяких других материй. Винные пятна, сальные, смоляные и всякие прочие исчезают, едва только потрешь их этим куском. Можно даже вывести пятна с души: стоит только проглотить одну лепешку – и готово дело! И заметьте, почти задаром – по пенсу штука. Не надо ли кому?

Тотчас нашлось двое покупателей.

– Не успеваем приготовлять, – продолжал расхваливать разносчик, – покупают нарасхват. По пенсу за штуку! Без следа исчезают пятна от ягод, от пива, от краски, от крови… Вот, например, я вижу пятно на шляпе этого мистера. Я его выведу, прежде чем он закажет для меня кружку пива!

– Эй! – закричал Сайкс, вскакивая. – Не смей трогать мою шляпу!

– Я вам мигом вычищу ее, сэр, – ответил разносчик, подмигнув публике, – вы не успеете моргнуть, как я это сделаю! Посмотрите, господа, на шляпе мистера имеется темное пятно. Будь это пятно от вина, от ягод, от краски, от крови…

Договорить он не успел, потому что Сайкс бросился к нему с ужасными ругательствами, опрокинул стол, вырвал из его рук свою шляпу и со всех ног бросился вон из кабака.

* * *

Сайкс долго бежал, не смея остановиться и собраться с мыслями. Наконец, обессилев, он замедлил шаг и осмотрелся: оказалось, что он идет в сторону Лондона. В мыслях и чувствах убийцы была все та же путаница, и он никак не мог сосредоточиться и решить, что делать дальше.

В ближайшей деревушке ему встретилась почтовая карета. Почтальон, вышедший из конторы, отдавал письма какому-то человеку, стоявшему в дверях кареты. Мужчины разговорились, и Сайкс прислушался к их беседе.

– Что нового в городе, Бен? – спросил почтальон у человека из кареты.

– Да ничего особенного, – ответил тот. – Хлеб порядком вздорожал. Поговаривают еще о каком-то убийстве, но, должно быть, зря болтают.

– Нет, это правда, я сам слышал, – сказал какой-то господин, высовывая голову из окна кареты. – Ужасное убийство!

– В самом деле, сэр? А кто убит – женщина или мужчина?

– Женщина. Полагают, что это дело рук…

Но тут кучер затрубил в рожок, и карета тронулась в путь.

Сайкс замер на месте как пригвожденный. Он опомнился, только когда карета совсем скрылась из виду, повернул назад и пошел в другую сторону от Лондона.

Деревня уже осталась далеко позади, а он все шел да шел. Наступила темнота, и на убийцу напал ужас. Каждый предмет, каждая тень пугали его, принимали в его воображении страшные образы. Сайксу повсюду мерещилось мертвое тело Нэнси, в тихом шелесте листьев чудились ее предсмертные жалобы, тихие стоны…

Так он рыскал всю ночь по полям и дорогам, не находя покоя. Наконец он набрел на какой-то сарай. Надо было отдохнуть, и он присел у стены. Но тут снова перед его глазами возникла окровавленная комната… Сайкс вскочил и продолжил путь.

Под утро он увидел отблески пламени, услышал отчаянные голоса людей и кинулся туда. В небольшом селении был пожар. Громадные языки огня поднимались от горящего дома в воздух и освещали окрестности на большое расстояние. Валил густой дым. Теперь Сайкс уже явно мог различить крики: «Пожар! Пожар!», которые становились все отчаяннее. Потом ударил набат.

Огромные балки с грохотом обрушивались вниз, в воздухе пахло гарью, слышался треск горевшего дерева. Мужчины, женщины и дети бегали вокруг и звали на помощь.

Тут к Сайксу вернулись вся прежняя сила и смелость, и он бросился вперед, не разбирая ни кустов, ни канав, одним прыжком перескакивая через изгороди и рвы, а его собака бежала впереди, заливаясь отчаянным лаем.

Добежав до горящего дома, Сайкс ворвался в толпу тушивших пожар и сразу принялся за дело. Он кидался из одного места в другое, то работая у насосов, то бросаясь сквозь дым и пламя туда, где шум становился сильнее, и делал просто чудеса. Его видели и вверху и внизу, на лестнице, на крыше, под градом падавших кирпичей и бревен, на полуразвалившихся перекладинах. Сайкс поспевал везде, а его жизнь была точно заколдована: он не получил ни одной царапины.

Когда настало утро, на месте горящего дома осталась только груда дымящихся развалин, но других домов огонь не коснулся.

Лихорадочное возбуждение, вызванное в Сайксе работой, затихло, на него опять напал страх. Он боязливо оглядывался по сторонам, и ему опять казалось, что люди смотрят на него с подозрением. Он поманил собаку и собирался пойти прочь, но тут его окликнули. Неподалеку закусывали те, кто трудился на пожаре, и пригласили Сайкса поесть с ними.

Едва он успел взять кусок хлеба и кружку пива, как до его ушей донесся разговор двух мужчин.

– Говорят, что убийца бежал в Бирмингем, – сказал один из них.

– Ему не удастся долго скрываться, – отозвался второй. – Ведь повсюду разосланы приказы о его поимке, и сыщики везде ищут его…

Сайкс вздрогнул и бросился прочь от этого места. Он шел до тех пор, пока ноги не подкосились под ним, и он, полумертвый от усталости, упал на траву и забылся тревожным сном.

Проснувшись, Сайкс решил идти в Лондон. «Там, по крайней мере, есть где спрятаться, – подумал он. – Может быть, Феджин поможет мне перебраться во Францию…»

Сайкс направился в сторону Лондона, выбирая самые глухие тропинки. По дороге убийце пришло в голову, что собака может выдать его. Если его приметы уже описаны в газетах, то там наверняка сказано и про собаку, и про то, что она всегда ходит за ним.

Бандит решил отделаться от собаки. Но как? Ее невозможно прогнать: как бы он ни кричал на нее и ни бросал в нее камнями, она все-таки будет возвращаться к нему. Тогда Сайкс задумал утопить ее и стал высматривать, нет ли поблизости реки или ручья. По дороге он захватил тяжелый камень и привязал его к своему платку.

Собака шла впереди, часто оглядывалась и следила за хозяином своими умными, преданными глазами. Сайкс же отворачивался, не будучи в силах смотреть ей в глаза. На душе у него было тяжело.

Наконец они подошли к глухому пруду, обросшему по берегам дуплистыми старыми ивами. Сайкс остановился и подозвал к себе собаку, но она, уловив в голосе хозяина что-то недоброе, подошла к нему всего на несколько шагов и потом остановилась. Сколько ни звал ее Сайкс, она не подходила, только поджимала хвост, припадала к земле и выла. Как только он делал к ней несколько шагов, собака отбегала подальше.

– Эй, ты! Бульзай, сюда! Да говорят же тебе, поди сюда, гадина! – закричал Сайкс, выходя из себя.

Собака по привычке пошла на зов, опустила уши, поджала хвост и подползла к хозяину, припадая телом к земле и не сводя с него глаз. Но едва Сайкс протянул руки, чтобы обвязать ей вокруг шеи платок с камнем, она глухо зарычала и отбежала прочь.

– Назад! – крикнул бандит, топнув ногой.

Но собака бежала все дальше и дальше, пока вовсе не скрылась из виду. Напрасно он свистел и звал ее – она не вернулась.

Дальше Сайкс пошел один. К вечеру того же дня полицейские сыщики схватили его, связали и повезли в Лондон.

Тем же вечером к дому Браунлоу подъехала карета. Из нее вышел сам мистер Браунлоу, а затем двое слуг вывели под руки еще одного человека – это был Монкс.

Последнего повели наверх по лестнице, но перед дверью в самую заднюю комнату Монкс вдруг уперся, и все остановились.

– Он знает уговор и что с ним будет, если он не исполнит его, – сказал мистер Браунлоу своим слугам, которые смотрели на него, как бы спрашивая, что им делать. – Если он будет упрямиться или шевельнет хоть пальцем, вытащите его на улицу и отдайте в руки полиции как вора и мошенника.

– Как вы смеете так говорить обо мне! – возмутился Монкс.

– А зачем вы доводите меня до этого, молодой человек? – ответил мистер Браунлоу, пристально глядя ему в глаза. – Отпустите его, – приказал он слугам. – Вы свободны и можете делать, что хотите. Только напоминаю: как только вы покажетесь на улице, я объявлю, что вы вор и мошенник. И сдержу свое слово!

– По какому праву вы поймали меня и приставили ко мне своих псов? – повел плечами Монкс, глядя на стоящих рядом людей.

– Если вы недовольны этим, пожалуйтесь на нас в полицию. Но если дойдет до суда, я уже не смогу вам помочь, и дела нельзя будет остановить, раз оно будет пущено в ход.

Монкс в нерешительности молчал.

– Ну, решайтесь наконец, – поторопил своего пленника мистер Браунлоу, – я жду.

– У меня нет другого выхода? – наконец спросил Монкс нетвердым голосом.

– Нет.

Монкс взглянул на спокойное и строгое лицо старого джентльмена, вошел в комнату и, пожав плечами, сел.

– Заприте дверь снаружи, – приказал слугам мистер Браунлоу. – Я позвоню, если вы мне понадобитесь.

Слуги повиновались, и мистер Браунлоу и Монкс остались одни.

– Хорошее обращение, нечего сказать! – проворчал Монкс, сбрасывая с себя плащ и шляпу. – Вот уж не ожидал подобного от лучшего друга моего отца!

– Да, Эдвард Лифорд, именно потому, что я был другом вашего отца, я и готов теперь вас пожалеть. Однако вы недостойны носить имя Лифордов, и я очень рад, что вы переменили его на другое.

– Это все лирика, – скривился Монкс. – Чего вы от меня хотите?

– У вас есть брат, – сказал мистер Браунлоу. – И вот ради этого-то брата…

– У меня нет брата! – вспылил Монкс. – Уж вам-то прекрасно известно, что я был единственным сыном своего отца! О каком брате вы толкуете?

– Да, вы действительно единственный сын от брака Эдвина Лифорда с вашей матерью. Брак этот был очень неудачным: вашего отца женили против его воли на женщине, которая была гораздо старше его. Женили из корыстных соображений, и он был с ней очень несчастлив. В конце концов, ваши родители разъехались. Ваша мать уехала с вами за границу, увлеклась светскими удовольствиями и скоро совсем забыла своего мужа. Несколько лет спустя она захворала и умерла, а вы остались за границей на руках у ее друзей. А между тем ваш отец остался в Англии и мало-помалу нашел себе новых друзей. Ведь все это вам известно, не так ли?

– Вовсе нет, я не имел об этом ни малейшего представления, – фыркнул Монкс, глядя в сторону, с видом человека, решившего ни в чем не признаваться.

– Я вижу, что вы отлично знаете, о чем я говорю, – покачал головой мистер Браунлоу. – Мало того, вы никогда не забывали о том, что случилось пятнадцать лет тому назад. Тогда вам не было одиннадцати лет, а вашему отцу – не более тридцати одного года, потому что его женили почти мальчиком. Может быть, вы избавите меня от подробностей и сами расскажете обо всем?

– Мне нечего рассказывать, – отвел глаза Монкс. – Можете продолжать, если хотите.

– Ну что ж, тогда я буду говорить сам, – продолжал мистер Браунлоу. – Среди новых знакомых вашего отца появился один морской офицер в отставке. Он был вдовец, у него было две дочери. Одной из них, красавице Агнес, только что исполнилось девятнадцать, а другой не было тогда и двух лет.

– Да мне-то какое до них дело? – воскликнул Монкс. – Зачем вы мне все это рассказываете?

Браунлоу не обратил внимания на его реплику и продолжал дальше:

– Отец ваш очень подружился с Агнес, и дело кончилось тем, что он и молодая девушка полюбили друг друга. В это время за границей умер родственник вашего отца и оставил ему наследство. Эдвину пришлось туда поехать. За границей он сильно захворал и умер. Завещания не нашли, и все его состояние перешло к вам, как к единственному сыну.

В этом месте рассказа Монкс притаил дыхание и стал слушать с большим вниманием, хотя старался не показывать этого. Когда мистер Браунлоу замолчал, он облегченно вздохнул и вытер платком пот со лба.

– По дороге за границу, – продолжал мистер Браунлоу, – ваш отец заезжал в Лондон повидаться со мной.

– Я не знал об этом! – сказал Монкс с недоверием и удивлением.

– При встрече Эдвин отдал мне на хранение портрет той молодой девушки, которую он любил, написанный им самим. Он открылся мне как другу, и сказал, что он и эта девушка тайно обвенчались, так как ее отец был против этого брака. Эдвин очень переживал, что вынужден оставить жену в трудное для нее время. Он обещал мне писать, но, увы, вскоре я узнал о его смерти!

Тогда я попытался разыскать вторую жену Эдвина, чтобы предложить ей помощь и свой дом, если она будет в этом нуждаться, однако потерпел неудачу: вся семья куда-то уехала, и никто не мог мне сказать, куда они отправились.

Монкс опять вздохнул свободнее и посмотрел на мистера Браунлоу с довольной усмешкой.

– Когда ваш брат, – сказал мистер Браунлоу, пододвигаясь ближе к Монксу, – бедный, всеми брошенный ребенок, одетый в лохмотья, был спасен мной от преступления и позора… когда этот ребенок лежал больной в моем доме, меня удивило его поразительное сходство с тем портретом, о котором я только что говорил. Я решил узнать, откуда взялся этот ребенок, как вдруг он пропал… Пожалуй, мне не стóит рассказывать, как и почему его у меня похитили…

– Почему же?

– Да потому, что вы знаете это так же хорошо, как и я.

– Я?!

– Вы напрасно отпираетесь, – сказал мистер Браунлоу. – Я сейчас докажу вам, что мне известно очень многое.

– У вас нет никаких доказательств! – вспыхнул Монкс. – А без них вам все равно никто не поверит!

– Поживем – увидим, – старик пристально посмотрел на него и продолжил свой рассказ. – Я потерял ребенка из виду и никак не мог отыскать его. Ваша мать умерла, и только вы один могли разрешить загадку. Я справился насчет вас и узнал, что вы уехали в свое поместье в Индии. Я последовал за вами туда, но оказалось, что вы уже вернулись в Англию. Я отправился назад, но и в Лондоне мне не удалось вас найти. Мне сказали, что вы постоянно переезжаете с места на место. Судя по всему, вы жили в тех грязных вертепах, где я в конце концов и обнаружил вас…

– К чему вы говорите мне все это? – воскликнул Монкс с нетерпением. – Сначала обвинили меня в мошенничестве и грабеже, потом заявили, что у меня есть брат… С чего вы вообще взяли, что у той женщины был ребенок?

– Действительно, я не знал этого прежде, – сказал мистер Браунлоу, вставая. – Но за последние две недели мне удалось многое разузнать. Например, что вы отлично знали о существовании своего брата и даже видели его. Что ваш отец все-таки оставил завещание, но вы своими руками его уничтожили, поэтому все наследство досталось вам. А ведь в завещании ваш отец упомянул и второго сына! Мальчик оказался похожим не только на мать, но и на отца. И когда вы случайно столкнулись с ним на улице, это сходство поразило вас до того, что вы поехали в тот городок, где он родился, и стали там наводить о нем справки. Там вы разыскали сведения о его рождении и о его семье, но и их уничтожили! Вот ваши слова, сказанные об этом Феджину: «Единственное доказательство, которое подтверждает происхождение мальчика, лежит на дне реки, а старая ведьма, которая получила его от матери Оливера, гниет в своем гробу». Недостойный сын, трус и лгун, помощник воров и разбойников! Это из-за вас погибла Нэнси – девушка, которая была в миллион раз лучше вас! Эдвард Лифорд, неужели же вы все еще будете отпираться?

На Монкса было жалко смотреть. Он понял, что старому джентльмену все известно, и повесил голову.

– Я все расскажу… – прошептал он.

– Вы готовы дать подробные показания и подписать их при свидетелях?

– Да…

– Мало того, вы должны вернуть своему брату наследство отца, которое принадлежит ему по праву, строго сказал Браунлоу. – Исполните завещание Эдвина, а потом уезжайте, куда хотите.

– А вы… Вы не выдадите меня полиции?

– Нет. Все останется между нами.

– В таком случае, – сказал Монкс, – я сделаю все, как вы хотите.

В девять часов вечера того же дня в гостиную миссис Мэйли вошли мистер Браунлоу и Монкс.

Хозяйка дома и Роза никогда прежде не видели Монкса, но Оливер, едва взглянув на него, переменился в лице. Мальчик сразу узнал в нем того самого человека в плаще, с которым встретился на постоялом дворе во время болезни Розы и который потом заглядывал вместе с Феджином в окно его комнаты в деревне.

Каково же было удивление мальчика, когда мистер Браунлоу сказал, что Оливер и Монкс – братья! Мальчик от изумления не мог произнести ни слова. А Монкс бросил на него злобный взгляд и сел на стул возле двери.

Мистер Браунлоу подошел к Оливеру с какими-то бумагами в руках и сказал, обращаясь к Монксу:

– Пора приступить к делу. Мы собрались здесь для того, чтобы выслушать ваши показания. Вы готовы?

– Да, – буркнул Монкс. – Только, пожалуйста, поскорее!

– Признаете ли вы, что этот ребенок – ваш брат? – произнес мистер Браунлоу, кладя руку на плечо Оливера. – Что он сын вашего отца Эдвина Лифорда, моего близкого друга, и его второй жены Агнес Флемминг, умершей при родах?

– Да, – ответил Монкс, – он сын моего отца.

– Теперь расскажите нам все по порядку, – приказал Браунлоу.

– Когда отец заболел за границей, – начал Монкс, – мать моей матери, то есть моя бабушка, поехала к нему и взяла меня с собой. Поехала она, конечно, только затем, чтобы закрепить за мной его капитал, потому что, насколько мне известно, между ними никогда не было особой привязанности. Когда мы приехали, отец был уже в беспамятстве и не узнал нас. Он так и не пришел в себя, а через два дня после нашего приезда умер. В его столе среди прочих бумаг мы нашли конверт, на котором было написано, что в случае смерти отца он должен быть отправлен в Лондон к мистеру Браунлоу. Внутри было письмо к Агнес, матери Оливера, а еще завещание…

– Что было написано в письме? – спросил Браунлоу.

– Лист почтовой бумаги, исписанный вдоль и поперек, содержал что-то вроде исповеди. Отец писал своей жене, что безгранично любит ее, и горевал о том, что она останется вдовой, и о том, как трудно ей будет воспитывать малыша, который скоро должен у нее родиться. Он просил прощения за то, что причинил ей много горя, и умолял ее не проклинать его память, если он умрет. Он напоминал Агнес тот день, когда подарил ей медальон со своими волосами и кольцо, на котором было вырезано ее имя. Он просил хранить это кольцо и носить его на груди. Потом шли какие-то несвязные слова, в которых повторялось все одно и то же, как будто бы мысли его стали мешаться…

– Ну, а что было написано в завещании? – спросил мистер Браунлоу, заметив, что Оливер заливается слезами.

Монкс молчал.

– Завещание было написано в том же роде, что и письмо, – продолжал мистер Браунлоу. – В нем он говорил о тех огорчениях, которые перенес, живя с вашей матерью, о том, как его мучает то, что она приучила и вас ненавидеть его. Вас – его единственного сына! Говорил о вашем дурном характере, о вашей хитрости и порочности. Вам и вашей матери он оставлял восемь тысяч фунтов пожизненного дохода. Остальные же свои деньги он разделил на две части: одна из них предназначалась его второй жене Агнес, другая – ребенку, который у нее родится. Если родится девочка, то эти деньги могут перейти к ней без всяких условий. Если же это будет мальчик, то деньги он мог получить только в том случае, если до своего совершеннолетия не сделает ничего дурного: не выкажет никаких порочных наклонностей и ничем не замарает своей совести и своего доброго имени. Если бы Оливер сделался дурным человеком, его часть денег перешла бы к вам. Вот что было написано в завещании!

– Моя бабушка, – заговорил Монкс, – сделала только то, что на ее месте сделала бы всякая другая бабушка, безумно любящая своего внука: она сожгла завещание. Письмо к Агнес тоже не дошло по назначению, моя бабушка уничтожила и его. Агнес напрасно ждала вестей от своего мужа. Наконец она решилась открыться своему отцу, признаться, что без его согласия тайно вышла замуж. Отец вышел из себя и выгнал ее из своего дома. Агнес ушла. Когда отец успокоился, одумался и, страшно жалея о том, что погорячился, бросился искать ее, он не смог ее найти и умер с горя.

Все молчали. Мистер Браунлоу подождал немного и потом сам продолжил рассказ:

– Через несколько лет бабушка этого человека, Эдварда Лифорда, приехала ко мне и рассказала, что ее внук, которому не было тогда и восемнадцати лет, убежал от нее. Он давно уже вел дурную жизнь, свел знакомство с плохими людьми, сделался игроком, был замешан в разных мошенничествах. Под конец он украл у нее драгоценности и деньги и убежал в Лондон, где и поселился среди самых отъявленных негодяев. Несчастная бабушка была в отчаянии; у нее была давнишняя неизлечимая болезнь, от которой она очень страдала. Перед смертью она хотела вернуть себе внука. Долгое время ее поиски были безуспешными. Наконец она разыскала его и увезла с собой во Францию.

– Там она и умерла, – сказал Монкс. – А перед смертью открыла мне свои тайны. Бабушка была уверена, что у Агнес родился ребенок и что этот ребенок жив. Она заставила меня поклясться, что если только мне удастся найти брата, то я постараюсь довести его до тюрьмы, а если можно – то и до виселицы. Мальчишка действительно встретился мне, и если бы вы не вмешались, я бы довел дело до конца.

– А что случилось с медальоном и кольцом? – спросил мистер Браунлоу.

– Они были мне проданы одной женщиной, которая украла их у старой приютской сиделки, а та сама сняла их с мертвого тела Агнес… Вы знаете уже, что я с ними сделал.

Допрос Монкса кончился, и его отпустили. Миссис Мэйли и Роза утешали Оливера и плакали вместе с ним. В тот вечер они долго сидели вместе и о многом совещались.

Теперь нам остается только проститься с нашими друзьями и сказать несколько слов о том, как они устроились.

Мистер Браунлоу усыновил Оливера и теперь не нарадуется на своего названого сына. Он купил за городом небольшое поместье и переехал туда вместе с мальчиком и со старой экономкой, которая по-прежнему души не чает в своем «милом дитятке», как она продолжает называть Оливера, хотя «дитятко» давно уже перерос ее на целую голову.

По соседству с ними живет и доктор Лосберн. Он тоже купил себе небольшой клочок земли и с увлечением занимается садоводством и огородничеством. Гримуиг очень подружился с ним, часто приезжает к нему в гости и помогает возиться с цветами и грядками. За последние годы он очень постарел и, кажется, еще больше спорит, то и дело обещая съесть свою собственную голову. Однако это не мешает всем, не исключая Оливера, крепко любить старика.

Гримуиг очень привязался к мальчику и сильно балует его. Мистер Браунлоу часто подшучивает над ним, напоминая о том, как Гримуиг старался уверить его, что Оливер – негодный мальчик и что из него не выйдет никакого проку. Гримуиг очень не любит, когда ему напоминают об этом, и начинает ворчать, но Оливер бросается обнимать и целовать его, и тогда старик стучит своей палкой об пол и кричит, что он готов съесть свою собственную голову, если этот мальчик и в самом деле не негодяй и не плут! И говоря это, мистер Гримуиг отворачивается и смахивает слезу, потому что поцелуи мальчика очень трогают его.

Неподалеку от них живут и Роза со своей тетушкой. Несколько лет тому назад Роза вышла замуж за любимого человека, и миссис Мэйли стала жить вместе с ними. Они купили себе хорошенький деревенский домик с садом, неподалеку от того места, где живет мистер Браунлоу с Оливером, и часто видятся с ними.

Монкс, или лучше сказать Эдвард Лифорд, как было его настоящее имя, навсегда уехал из Англии. Оливер разделил наследство отца, возвращенное ему его старшим братом, на две части и отдал ему одну часть. Эдвард уехал с этими деньгами за границу, и с тех пор о нем нет ни слуху, ни духу.

Прихóд – здесь: мелкая административная единица, имеющая орган самоуправления.

Пенькá – сырье из волокон конопли, применяемое для изготовления веревок.

Салóп – широкое женское пальто.

Нáнковый – сшитый из нанки, грубой хлопчатобумажной ткани.

Нáрочный – посыльный, курьер.