Назвали Есика по деду Иосифу-Мотлу, гуляке и выпивохе, каких надо поискать. Ни одна пьянка-гулянка в Краснополье не обходилась без него, а в каждой близлежащей к поселку деревне бегала ребятня похожая на него. Говорили, что и его пьяненькая душа ушла в небо, когда тело его покоилось на очередной местной красотке. Тетя Рива-Двойра, его жена, никогда сор из избы не выносила, и ее Иосиф-Мотл был всегда самым лучшим и самым безгрешным. И, конечно, когда появился на свет первый внучек, Рива-Двойра настояла, что бы имя ему дали в честь деда. После этого невестка не разговаривала с ней целый месяц, а родной сын ходил мрачным полгода, как с перепоя. Но Ёсла назвали Ёслом.

Получив имя деда, Ёсл пошел не в него: был он тихим, незаметным, девушек обходил стороной, окончил в Могилеве педагогический институт, вернулся в Краснополье и устроился учителем в вечернюю школу. Когда ему стукнуло тридцать, его мама Злата-Нехама в сердцах сказала, что лучше бы было, если бы он пошел в деда. Рива успокаивала сына и невестку, говоря, что ее благоверный тоже таким же был до женитьбы, а кем стал, потом не мне вам рассказывать!

— Он не знает, что такое сладость! — говорила Рива, имея в виду определенную сладость. — Он должен попробовать!

И чтобы внук попробовал, Рива решила свести его с Лилькой-матроской, которую за глаза все в Краснополье называли никейвой, гулящей. Называть ее так в глаза никто не решался, ибо мог получить быстрый и меткий ответ и словом и руками. Но на Матроску она не обижалась и откликалась, ибо звали ее Матроской ввиду ее сугубо матроской профессии и жизни. Работала она поварихой на рыболовецком траулере. И в период навигации, уезжала из Краснополья на Дальний восток, живя в местечке только зиму. Поздней осенью, почти с первым снегом, возвращалась она в Краснополье, перезимовывала здесь и весной отправлялась опять в странствия, и так повторялась из года в год. Иногда с ней приезжал какой-нибудь бродяга-моряк, как и она сама, но больше месяца он не удерживался и с криком и с шумом отплывал из местечка. Местные мужики тоже стороной не обходили лилькин дом, но об этом знали только они и Лилька. Морская жизнь сделала ее грубоватой внутренне, но не внешне: была она, как и все в их роду высокая, стройная, добрая, рукастая. Будь ей Рива абсолютно чужой, то навряд ли она бы решилась зайти к ней с этим вопросом. Но Лилька приходилась Ривиному мужу седьмой водой на киселе, и так как больше родни у Лильки не было, если ей приходилась туго, она бежала к Риве. Рива работала акушеркой и иногда выручала Лильку и деньгами и в деликатных делах.

И в один из зимних вечеров, Рива испекла латкес, сварила бульон с галками и попросила Есика занести все это Лильке. Есик удивленно посмотрел на бабушку, но она сказала, что Лилька приболела, а она как-никак ей родня и он не растает на морозе, если сходит. На дорогу Рива дала еще бутылку самодельного сливового вина, которую она берегла на пасху и наказала Есику, что бы он проследил, что бы Лилька все поела, так как это для здоровья. И Есик пошел.

Как всегда все Рива сделала сама, ничего не говоря сыну и невестке. И, когда через месяц, Краснополье заговорила, что Есик зачастил к Лильке, для его родителей это было невероятным событием. Узнав об этом Злата, как подстреленная, примчалась домой, не дождавшись обеда. Буквально с порога она закричала:

— Мама, вы знаете, что Есик ходит к Лильке!?

— И что за проблема? — спросила Рива. — Вам не угодить: мальчик сидит дома — плохо, мальчик ходит к девочке — плохо!

— Мама, что ты говоришь? — перешла на идиш невестка. — Ты же знаешь, что это за девочка?!

Ни в чем, не признавшись, но поняв, что надо остановить это дело, Рива, как только Есик пришел с работы, приступила к серьезному разговору. Есик долго мялся, уходя от ответа, но, в конце концов, признался, что любит Лилю. При этом он посмотрел на бабушку до боли знакомыми глазами своего дедушки-гуляки Мотла, и Рива поняла, что Есик по-настоящему влюбился и переубедить его нельзя ничем и, махнув рукой на это бесполезное занятие, решила зайти с другой стороны: опять поговорить с Лилькой. Лилька встретила ее испуганно и молчаливо, совершенно не похожая на всем известную в Краснополье Лильку — матроску. Но что удивительно: запуганность изменила ее внешность — она похорошела, помолодела, и в голубых глазах появилось что-то светлое, как в волнах, подсвеченных утренним солнцем. Она, молча, выслушала Риву, потом несвойственным ей тихим голосом сказала, что тоже влюбилась в Есла, в первый раз в жизни, и сейчас не знает, что делать с этой любовью…

— Лиля, — сказала Рива, — мы с тобою так не договаривались! Неужели ты не понимаешь, что Ёська не для тебя!

— Знаю, — сказала Лиля, — понимаю… Но я не знала, что бывает такая любовь… Не знала… — она задумчиво посмотрела на Риву, несколько минут молчала, о чем-то думая про себя, потом неожиданно сказала: — Я завтра уеду. Навсегда. Была в Краснополье Лилька и не будет больше Лильки! И вам хорошо. И мне проще.

— Проще не проще, а куда ты поедешь: до твоей навигации далеко, — слово «навигация» благодаря Матроске в Краснополье все знали, даже Рива.

— Во Владивосток, — сказала Лиля. — Прокантуюсь там, у знакомых моряков. А там в море. А дальше будет видно…, — и добавила: — Не обижайтесь на меня, тетя, но хочу вам сказать, что не ради вас я это делаю, а ради Еси! Потому что его люблю…

…Есл узнал об отъезде Лили в тот же вечер. Шофер автобуса Тимошка Заяц, ученик вечерней школы, прямо на уроке объявил всем, что Матроска покинула Краснополье навсегда, и он сам завез ее в Кричев на поезд.

— Вот такая литература, Иосиф Семенович, — сказал он: — Все! Праздник для краснопольских мужиков закончился!

Дом Лильки стоял в Садовом переулке, не по пути Есика, но Есик сделал крюк, возвращаясь с работы, что бы подойти к Лилькиному дому. Он долго смотрел на замок на воротах, обошел дом вдоль забора, даже подтянулся на заборе, чтобы заглянуть во двор, как будто не веря, что она уехала, и только потом медленно побрел домой.

Бабушка сидела на кухне и читала газету. Еся сел напротив нее. И так они сидели, молча, довольно долго. Первой не выдержала бабушка и, отложив газету, спросила:

— Ты будешь кушать?

— Нет, — сказал он.

— Почему? Сегодня картошка с курицей.

— Ты с ней говорила? — вместо ответа спросил Есл.

— Говорила, — кивнула Рива.

— Куда она уехала? — спросил Есл.

— Ты полетишь вслед за ней? — вместо ответа спросила Рива.

— Да, — сказал Есл.

— И кому там надо учитель белорусской литературы? — поинтересовалась Рива.

— Никому, — сказал Есл.

— И ты пойдешь в моряки?

— Не знаю, — сказал Есл, — мне сначала надо найти ее, — он вздохнул, почему-то поправил очки и задумчиво сказал: — Были когда-то в Великом Литовском княжестве хранительницы огня — вайделотки…

— Кто? — переспросила бабушка.

— Вайделотки, — повторил Есик.

— И причем тут это? — спросила настороженно Рива. — Причем тут Лилька к этим твоим…? — слово покрутилось на языке, но не проговорилась, и она махнула рукой: не это главное!

— Вайделотки были хранительницами огня, — продолжил Есл, как будто не услышал вопрос бабушки, — огня любви… А без этого огня мужчина не мужчина, и, вообще, не человек, а так — существо мужского пола, как говорят биологи, — он опять вздохнул и грустно посмотрел на бабушку. — Не у каждой есть такой огонь! Не у каждой…

— А у Лильки есть, — догадалась, — потому она эта самая…, — она опять попыталась сказать хитрое еськино слово, но опять у нее ничего не получилось, и она не сказала.

— У Лильки есть этот огонь, — кивнул Есл, и добавил, — и не могу я без этого огня. Не могу…

Сказав это, Еська подпер голову руками, уткнулся взглядом в стол, и замолчал. И бабушка вдруг ощутила, как внук в эти минуты стал удивительно похож на дедушку. Тот часто так сидел, глядя в стол, подперев голову руками, думая о чем-то своем. И всегда молчал.

А Еська, почувствовав на себе бабушкин взгляд, тихо сказал, то ли для бабушки, то ли для самого себя:

— Дальний Восток не такой большой… Найду.

— Во Владивосток она поехала, — тихо сказала бабушка и добавила, — а картошку с курицей поешь, там такой не будет…

Всю ночь Рива не могла заснуть и думала она почему-то не про Есика, а о своем Иосифе — Мотле. Может Мотл пил и гулякой был от того, что не дала она ему огня любви, не была она той самой, о которой говорил Есик. Долго пыталась вспомнить она замысловатое слово, но так и не вспомнила, и заснула.