1.0 — создание файла (Stribog).
Просьба к бомжам с окололитературной помойки lib.rus.ec — не «редактируйте» этот файл. Он не нуждается в вашей «правке».
Давным-давно жили два брата в одном селе тульской губернии. Оба рыжеватой масти и чертами лица схожи, но только один из них был писаным красавцем, а другой нет. Который красавец — тот Григорием звался, характер имел бойкий и предприимчивый, уехал из родного села в Москву ещё подростком и стал сапожником, имел мастерскую на улице Дурова, клиентурой обзавёлся и среди знакомых в своём мещанском сословии считался человеком богатым и удачливым.
Второго брата, который не красавец, звали Иван, был он тих и кроток, хром на одну ногу и к тому же левша. Стал кузнецом в селе, люди его уважали, а вот девки замуж не шли, считая колдуном поганым. Предубеждение против рыжих хромых кузнецов, к тому же левшей — оно почему-то у многих народов встречается, я много раз читала про это с большим удивлением. Чем они людям не нравились и почему якобы с чёртом водились — непонятно.
Так что жил Иван довольно долго унылым бобылём.
Григорий же тем временем в Москве имел у женщин большой успех и отгуливал своё холостяцкое времечко со всем возможным размахом и разнообразием.
А потом все романы как отрезало — влюбился, женился и всю жизнь над женой крыльями махал.
Избранница Елена была его чуть старше, некрасива и, как позже выяснилось, бездетна. Но нежна, сострадательна и добра до идиотизма. Семейное предание гласит, что многие бойкие бабёнки, незамужние и вдовые (русско-японская война закончилась, шла первая мировая, вдов заметно прибавилось) клали глаз на сапожника Григория, а на Елену смотрели как на досадную помеху: не стесняясь, прямо при ней бесконечно заигрывали с ним, на глазах у законной жены сыпали приворотные зелья и бормотали заговоры. А как поняли, что не берёт мужика ничего — перешли к иной фазе, стали пытаться помеху в виде супруги извести. Забежит, бывало, к ней соседка, сядет чай пить и прямо в чашку Елены порошок сыпет. А та только губами задрожит и в слёзы: «Ну как же тебе не стыдно, что я тебе плохого сделала, зачем ты мне зла желаешь?..» Григорий, придя домой, изгонял соседку погаными тряпками, корил жену за излишнюю доверчивость и мягкость, та плакала, потом они мирились… Сторожевым псом был Григорий при Елене, считал её существом высшей, ангельской породы, и жили они в любви, вот только детей не было у них, и ни врачи, ни знахари, ни богомолья не помогали.
А тем временем в родном селе к кузнецу Ивану прибилась пришлая странница, бог весть откуда она возникла, без вещей и копейки денег, с израненными ногами, плохо говорящая по-русски, чернявая, кучерявая, всего боялась поначалу. Хитрые односельчане отправили беднягу на ночлег в иванов дом, так она там и осталась на всю жизнь. Кузнец обрёл жену, а пришлая «цаганка» — кров и безопасность, венчаться вёл её Иван уже брюхатой, батюшка спешил, тут и выяснилось, что невеста крещёной не была…
Очень мучает меня теперь вопрос: кто она была и откуда взялась, но, увы, — узнать не у кого, даже имени её толком не сохранилось в преданиях, вроде бы Марией батюшка нарёк…
И пошли они плодиться и размножаться, детей у них было много, за частотой рождений уж перестали повивальную бабку звать, Иван сам у жены роды принимал, и потомства всё прибавлялось. Более того — там табор цыганский стоял недалеко от села, в один день, как водится у них, снялись с места и уехали, но свёрток с маленьким цыганёнком положили — куда? — правильно, на порог иванова дома, «до кучи», что называется, подбросили ко всем имеющимся детям; вот бытует мнение, что цыгане детей воруют, но эти сделали ровно наоборот. Цыганёнка приняли, вырастили и стал он много позже лётчиком и героем войны.
Время шло и вот, наконец, бездетный брат обратился к многоплодному с просьбой взять ребёнка на усыновление, пошли долгие переговоры, в мальчиках Иван отказал сразу — самому, мол, на хозяйстве нужны, но согласился отдать в Москву четырёхлетнюю Катеньку. Чудо-ребёнок был, умненькая, любознательная, с чёрными кудрями и голубыми глазами, действительно, такой девчушке наверное в городе лучше будет жить, чем в сельской-то местности (а уж какой красавицей Катенька стала позже — вылитая Элизабет Тейлор).
На том и сговорились, с одним условием — раз в году приезжать Катеньке в село, навещать биологических родителей, ну и братьев-сестёр тоже не забывать…
И вот, волнуясь, приехали Григорий и Елена к брату, роздали всем детям гостинцы, одели притихшую Катеньку в новое платье, собираясь отправиться обратно в Москву. И тут как раз откуда-то из-за занавески раздался младенческий писк.
— Последняя наша, Анька, — пояснили Иван с женой вскинувшейся на плач Елене, — не жилец она, больная вся и помрёт наверное скоро.
За занавеской лежал жуткий рахитичный младенец, со вздувшимся животом и огромной синюшной головой. Анька. Моя будущая бабушка Анна Григорьевна.
Вместо одной приёмной дочери в Москву поехали две, Елена настояла дать младенцу шанс выжить, Григорий-то вначале сопротивлялся, заранее жалея жену — как она будет убиваться над гробиком. Но не случилось такого, милостив Господь, и Елена костьми легла и выходила, девочка осталась жива и прожила довольно длинную интересную жизнь.
На московском Пятницком кладбище, возле Крестовского моста лежат мои родители, и бабушка с дедом, и Григорий с Еленой. Где Иван со своей многодетной «цыганкой» — не знаю, увы…
Про Елену часто стала почему-то думать с благодарностью, хоть умерла она очень задолго до моего рождения, и даже фотографий её нигде не осталось.
Случилось это всё ровно сто лет назад, и есть у меня подозрение, что я — единственный человек на земле, который помнит эту историю, вот и захотелось написать с благодарностью ко всем ушедшим, теряющимся в кладбищенском тумане времени, но покамест живущим во мне предкам.