Стоял октябрь, месяц ежегодного умирания природы, когда перед наступлением зимы крестьяне забивают скот, а северные ветры дышат стужей. Осень уже вызолотила каштаны, кроны буков казались объятыми пламенем, а дубовая листва – отчеканенной из бронзы. Томас из Хуктона вместе со своей подружкой Элеонорой и другом, священником Хоббом, добрались до затерянной в холмах фермы, когда уже пал сумрак, так что отворить им хуторянин отказался, однако через дверь крикнул, что путники могут заночевать в хлеву. Под шелест дождя Томас завел их единственную лошадь под полуразвалившуюся соломенную кровлю, где гости обнаружили поленницу дров, шесть свиней за крепкой оградой из жердей и множество разбросанных перьев: похоже, тут недавно ощипали курицу. Это напомнило отцу Хоббу, что нынче День святого Галла, и он тут же поведал Элеоноре, как сей благословенный муж, вернувшись домой в зимний вечер, увидел уплетающего его ужин медведя.

– Святой велел зверю убираться, – рассказывал священник. – Уж он-то знал, как с ними разговаривать. Однако потом передумал и послал зверюгу за хворостом.

– Да, я видела это на картинке, – откликнулась Элеонора. – Кажется, этот медведь потом стал его слугой, верно?

– Стал, – подтвердил отец Хобб, – а все потому, что Галл был святым человеком. Медведь, он ведь кому ни попадя хворост таскать не станет. Только святому, это уж точно.

– Галл не абы какой святой, а святой покровитель кур, – встрял Томас, знавший о таких делах, пожалуй, побольше самого отца Хобба. – Ну скажите на милость, зачем курам понадобился свой святой?

– Выходит, этот Галл покровитель кур? – уточнила Элеонора, несколько озадаченная ироническим тоном Томаса. – Не медведей?

– Кур, – со знанием дела подтвердил отец Хобб. – Но не их одних, а всей домашней птицы.

– Но почему? – не отставала девушка.

– Потому что однажды он изгнал из одной молодой девицы злого демона, – объяснил священник. Это был молодой, широколицый, коренастый малый из крестьянской семьи, с ежиком непокорных волос, жестких, словно колючки ерша. Восторженный и рьяный, он страсть как любил рассказывать истории из жизни святых: – Поначалу этого демона пыталась взять в оборот целая орава епископов, но нечистому хоть бы что. И тут, когда все уже почти отчаялись, явился святой Галл и проклял его! Взял и проклял! Демон в ужасе заорал, – клирик для пущей убедительности помахал в воздухе руками, изображая охватившую злого духа панику, – и вылетел вон из ее тела. Да, ей-богу, вылетел, и с виду он был точь-в-точь как черная курица. Черная курица-молодка.

– Вот такой картинки я никогда не видела, – промолвила Элеонора по-английски (она, как всегда, говорила с сильным французским акцентом) и, устремив взгляд во мрак за дверью коровника, мечтательно добавила: – Но мне бы очень хотелось посмотреть, как настоящий медведь несет охапку валежника.

Томас сидел рядом с ней, вглядываясь в сырой, подернутый тонкой пеленой тумана сумрак. Он не был уверен, что нынче и впрямь День святого Галла, ибо, находясь в дороге, потерял счет времени. Может быть, уже День святого Андрея?[1] С уверенностью Томас мог лишь сказать, что идет октябрь и что с Рождества Христова минуло тысяча триста сорок шесть лет, но вот насчет дня у него уверенности не было. Дней-то много, и сбиться со счету – дело немудреное. Его отец как-то отслужил все воскресные службы в субботу, и на следующий день ему пришлось повторять все заново. Томас украдкой сотворил крестное знамение: он был незаконным отпрыском священника, а это, говорят, сулит дурную судьбу. Он поежился. Воздух полнился тяжестью, никак не связанной ни с заходом солнца, ни с грозовыми тучами, ни с туманом.

«Господи, помоги нам», – подумал Томас, чуя кроющееся в этом сумраке зло, и, снова сотворив крестное знамение, прочел про себя молитву, обратившись к святому Галлу и его послушному медведю. В Лондоне Томасу довелось однажды видеть медведя, плясавшего на привязи. Зубы его превратились в гнилые желтые пеньки, а на боках запеклась кровь от хозяйского стрекала. Уличные псы рычали на беднягу, и бежали за ним, и шарахались, стоило только зверю развернуться к ним.

– Скоро мы будем в Дареме? – спросила Элеонора, на сей раз по-французски, на своем родном языке.

– Думаю, завтра, – ответил Томас, по-прежнему глядя на север, где землю окутывала тяжкая тьма, и тут же пояснил по-английски отцу Хоббу: – Она спросила, когда мы доберемся до Дарема.

– Завтра, ежели то будет угодно Господу, – сказал священник.

– Завтра ты сможешь отдохнуть, – пообещал Томас Элеоноре по-французски.

Она была в тягости, и ребенок, «ежели то будет угодно Господу», должен был родиться весной. Сам Томас пока еще плохо представлял себя в роли отца и сомневался, что созрел для этого, но Элеонора была счастлива, а ему хотелось доставить своей подруге удовольствие, поэтому парень делал вид, будто счастлив ничуть не меньше. В конце концов, временами это соответствовало действительности.

– Кроме того, – изрек отец Хобб, – завтра мы получим ответы на наши вопросы.

– Завтра, – поправил его Томас, – мы зададим свои вопросы.

– Господь не допустит, чтобы мы тащились в такую несусветную даль попусту, – отрезал священник и, чтобы пресечь со стороны Томаса возможные возражения, извлек скудный ужин. – Вот весь хлеб, какой у нас остался. А часть сыра и яблоко надо приберечь на завтра. – Отец Хобб осенил снедь крестным знамением, благословляя трапезу, и разломил сыр на три части. – Но и оставаться голодными на ночь тоже негоже.

С наступлением темноты резко похолодало. Недолгий дождь кончился, а с ним стих и ветер. Томас лег спать ближе всех к двери коровника, но через какое-то время, уже после того, как ветер унялся, он проснулся, потому что на небосклоне, на севере, вдруг показался свет.

Томас перекатился и сел, мигом позабыв обо всем, что ему говорили, позабыв о голоде и обо всех мелких, но изрядно отравляющих жизнь неудобствах. Все это не имело значения по сравнению с возможностью увидеть Грааль. Святой Грааль, драгоценнейший из всех даров Христа человечеству, утраченный более тысячи лет назад. Небесное свечение виделось ему светящейся кровью, окруженной сиянием – подобно нимбу, осеняющему чело святого. Небо наполнилось ослепительными переливами света.

Томасу хотелось верить, что чаша Грааля действительно существовала. Он думал о том, что если эту чашу удастся найти, то наполняющая ее кровь Спасителя сможет впитать в себя все зло этого мира, избавив от него человечество. Безумная надежда на то, что в эту октябрьскую ночь ему на пламенеющем небосклоне и впрямь была явлена чаша Грааля, была столь велика, что глаза парня наполнились слезами. Образ постепенно утратил четкость, но оставался зримым, и ему вдруг привиделось, что над кипящим содержимым священного сосуда поднимаются испарения, а позади чаши воспаряют к горним высотам ангелы, на белоснежных крыльях которых пляшут блики мистического огня. Весь северный небосклон обратился в дым, золото и багрянец – своего рода лучезарное знамение, явленное сомневающемуся Томасу.

– О господи! – выдохнул он, отбросив одеяло, и приподнялся на колени на холодном пороге хлева. – О господи!

– Томас?

Оказалось, что Элеонора проснулась. Она села рядом с ним, вгляделась в ночь и по-французски промолвила:

– Огонь. C’est un grand incendie[2]. – В голосе ее слышался трепет.

– C’est un incendie? – спросил Томас и лишь потом, полностью проснувшись, увидел, что горизонт действительно окрашен заревом, а языки пламени, поднимаясь вверх, освещают чашу облаков.

– Там армия, – прошептала Элеонора по-французски. – Глянь! – Она указала на еще одно зарево, чуть в стороне.

Такие же огни они видели в небе Франции. Свет пламени отражался в облаках, обозначая места стоянок английской армии, двигавшейся через Нормандию и Пикардию.

Все еще не отрывая взора от пламенеющего небосклона, Томас с разочарованием переспросил:

– Это действительно армия? Не Грааль?

– Томас? – Теперь в ее голосе звучало беспокойство.

– Не обращай внимания, – сказал он.

Будучи внебрачным сыном священника, Томас вырос на Священном Писании, а в Евангелии от Матфея предсказано, что в конце времен будут битвы и слухи о битвах. Священное Писание возвещает, что мир придет к своему концу в безумии, неразберихе и кровопролитии войны. Томасу вспомнилось, как в последней деревушке, через которую они проходили, местные жители взирали на них с подозрением, а угрюмый священник даже объявил путников шотландскими лазутчиками. В ответ отец Хобб взъерепенился и даже обещал поколотить сельского пастыря, но Томас успокоил их обоих, а потом поговорил с пастухом, который сказал, что видел дым на северных холмах. По словам пастуха, шотландцы маршировали на юг, хотя женщина, которая вела дом священника, заявила, что эти шотландцы никакие не воины, а разбойники, промышляющие угоном скота.

«Надо закрывать на ночь дверь, – сказала она, – и задвигать хорошенько засовы. Тогда и никакие шотландцы не страшны».

Дальний свет угас. То был не Грааль.

– Томас! – Элеонора смотрела на него, беспокойно сдвинув брови.

– Мне приснился сон, – промолвил он. – Сон, и ничего больше.

– Я почувствовала, как шевельнулся малыш, – сказала девушка, касаясь его плеча. – Мы с тобой поженимся?

– В Дареме, – заверил ее Томас, который сам был незаконнорожденным и вовсе не хотел, чтобы и его ребенок тоже носил это позорное пятно. – Завтра мы доберемся до города, обвенчаемся в храме, а потом уже зададим свои вопросы.

И мысленно взмолился, чтобы на один из этих вопросов им ответили: «Никакого Грааля не существует». Пусть то, что он видел, окажется лишь сном, или мороком, или просто отблеском походных костров в облаках. Пусть будет так, ибо иначе можно сойти с ума. Пусть будет так, и тогда он сможет бросить все эти поиски, забыть о Граале и снова стать тем, кем он был и хотел быть всегда. Лучником английского короля.

Бернар де Тайллебур, француз, член ордена доминиканцев и инквизитор, провел осеннюю ночь в свином хлеву, а с наступлением белесого от густого, влажного тумана рассвета преклонил колени и возблагодарил Всевышнего за ночь, проведенную на грязной соломе. Потом, памятуя о своей великой миссии, он обратился к святому Доминику с мольбой испросить у Господа успеха в сегодняшних дневных трудах.

– Как пламя твоих уст исполняет нас рвения к истине, пусть так же осветит оно нам путь к успеху! – произнес он вслух и, подавшись в истовом порыве вперед, стукнулся лбом о грубый каменный столб, поддерживавший угол крыши свинарника. Ощутив боль, де Тайллебур уже намеренно ударился головой о камень еще несколько раз и, когда почувствовал, как с рассеченного лба тонкой струйкой потекла кровь, воскликнул: – О блаженный Доминик, будь ты благословен во славе своей пред ликом Господа! Освети наш путь!

Кровь уже была на губах доминиканца, и, слизнув ее и ощутив солоноватый вкус, он задумался о безмерности страданий, каковые претерпели святые и мученики во имя Церкви. Руки его судорожно сжались, на изможденном лице расцвела улыбка.

Солдаты, которые предыдущей ночью сожгли дотла бо́льшую часть деревни, изнасиловали всех женщин, которым не удалось убежать, и убили мужчин, пытавшихся этих женщин защитить, теперь почтительно взирали на то, как священник бьется головой о заляпанный кровью камень.

– Доминик, – выдохнул Бернар де Тайллебур, – о Доминик!

Некоторые воины осенили себя крестом, ибо святого человека ни с кем не спутаешь: это они могли распознать сразу. Один или двое даже преклонили колени, хотя в длинных кольчугах делать это не особенно сподручно, но большинство попросту опасливо таращились кто на святошу, а кто на его слугу, сидевшего перед свинарником и дерзко встречавшего их взгляды.

Как и сам Бернар де Тайллебур, слуга был французом, но что-то в его облике наводило на мысль о более экзотическом происхождении. Его желтоватая кожа была почти столь же смуглой, как у мавра, а длинные, гладкие, черные как вороново крыло волосы придавали узкому лицу хищный, зловещий вид. Этот малый носил кольчугу, а на поясе у него висел меч, и хотя он был всего-навсего слугой священника, но держался уверенно и с достоинством. Его нарядная, аккуратная одежда производила странное впечатление, ибо все войско в целом изрядно смахивало на шайку оборванцев. Имени этого человека никто не знал, да никто и не интересовался, как не спрашивали его и о том, почему он держится особняком, сторонясь всех остальных слуг и солдат. В левой руке таинственный слуга держал сейчас кинжал с очень длинным, тонким клинком, а когда понял, что к нему обращено достаточно много взоров, стал балансировать этим ножом, поместив его острие на кончик пальца. Клинок не ранил кожу, ибо находился в импровизированных ножнах – отрезанном пальце латной рукавицы. Вот уже кинжал, сверкая, закрутился в воздухе, а потом опять остановился и застыл неподвижно. При этом слуга даже не смотрел на нож: взгляд его темных глаз был сосредоточен на солдатах. Священник же, не обращая на это представление ни малейшего внимания, заунывно читал молитвы. Щеки его были в разводах крови.

– Доминик! Доминик! Озари нам путь!

Нож завертелся снова, сталь поблескивала в слабом свете туманного утра.

– На коней! По седлам, бездельники! Пошевеливайтесь! – послышался зычный голос седого мужчины, проталкивавшегося сквозь толпу зевак со свисавшим с левого плеча большим щитом. – На что, дьявол всех вас раздери, вы тут глазеете? Во имя Иисуса на Его проклятом кресте, что это еще за чертов балаган? Или кому-то кажется, будто у нас уйма времени? Пошевеливайтесь, ради Христа! Живее!

На его щите красовался красного цвета герб, но краска настолько выцвела, а кожа щита была такой потертой и побитой, что разобрать символ не представлялось возможным.

– О муки Христовы! – вскричал мужчина, воззрившись на доминиканца и его слугу. – Святой отец, мы сейчас уходим! Прямо сейчас! Я не буду дожидаться молитв и всего прочего. – Он повернулся к своим солдатам. – По седлам, кому сказано! Порастрясите кости, нас ждет работенка.

– Дуглас! – вырвалось у доминиканца.

Седой человек быстро обернулся:

– Меня зовут сэр Уильям, и тебе, святой отец, стоило бы это усвоить!

Священник заморгал, видимо еще не совсем очнувшись от молитвенного экстаза, потом встряхнулся, небрежно поклонился, как бы признавая свою оплошность, и пояснил:

– Я разговаривал с благословенным Домиником.

– Ну, это дело важное. Надеюсь, ты попросил его убрать этот чертов туман?

– Он сам поведет нас сегодня. Он укажет нам путь!

– Тогда ему самое время натянуть свои чертовы сапоги, – ворчливо сказал священнику сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла, – потому как готов твой святой или нет, а мы выступаем.

Старая, тронутая по кайме и на локтях ржавчиной кольчуга сэра Уильяма была не раз пробита в боях, так что новые кольца бросались в глаза, а видавший виды щит был испещрен вмятинами, как лицо шрамами. Ему минуло сорок шесть, и он утверждал, что носит самое меньшее по одному рубцу, оставленному мечом, копьем или стрелой, за каждый год, высеребривший сединой его короткую бородку.

– Поехали, святой отец, – добавил рыцарь, распахивая тяжелые ворота хлева. – У меня есть для тебя лошадь.

– Я пойду пешком, – сказал Бернар де Тайллебур, взяв крепкий посох с кожаной петлей, пропущенной сквозь навершие.

– Ну, тогда ты и речку перейдешь «аки посуху», не намочив ног, а? – усмехнулся сэр Уильям. – А заодно, надо думать, и твой слуга.

Во всем отряде он был единственным, на кого набожность французского доминиканца не производила ни малейшего впечатления. Вот в хорошо вооруженном, уверенном в себе слуге священника угадывался человек опасный, но все знали, что сэр Уильям Дуглас не боится никого на свете. Он был таном, пограничным вождем, защищавшим свою землю огнем и копьем, и вряд ли мог проникнуться трепетом перед каким-то ретивым святошей из Парижа. По правде сказать, рыцарь не больно-то жаловал святош, но взять с собой в этот утренний рейд Бернара де Тайллебура ему велел сам король, и сэр Уильям нехотя согласился.

Солдаты между тем садились в седла. Поскольку боя не предвиделось, все были вооружены легко. Некоторые, как и их командир, все-таки не расстались со щитами, но многие решили обойтись одними мечами. Бернар де Тайллебур, в мокрой, заляпанной грязью рясе, поспешил к сэру Уильяму:

– Вы собираетесь войти в город?

– Конечно нет. Я не стану соваться в этот чертов город. У нас перемирие, разве ты не помнишь?

– Но если у нас перемирие…

– Если, черт возьми, перемирие, то, значит, и перемиримся.

Французский священник хорошо знал английский, но ответ командира отряда понял не сразу.

– Значит, схваток не будет?

– Между нами и горожанами? Нет, не будет. Кстати, на сто миль окрест нет никаких английских вояк, вот так-то. Мы собираемся не драться, а прошерстить окрестности, чтобы раздобыть еду и фураж. Еду и фураж, святой отец! Чтобы выигрывать войны, нужно кормить людей и лошадей, – произнес сэр Уильям, взбираясь на подведенного оруженосцем коня. Он вставил носки сапог в стремена, взялся за поводья и добавил: – Я доставлю тебя к самому городу, святой отец, но дальше тебе уже придется крутиться самому.

– Крутиться? – переспросил Бернар, но сэр Уильям уже повернул лошадь, пришпорил ее и направил на разбитую глинистую дорогу, пролегавшую между двумя низкими каменными оградами. Двести верховых ратников, казавшихся в это унылое утро мрачными серыми тенями, последовали за ним и священником, покачиваясь на своих рослых, заляпанных грязью лошадях и стараясь не сбиться с темпа. Слуга двинулся за своим хозяином с невозмутимым спокойствием: судя по всему, этот малый привык находиться среди солдат. Более того, его поведение позволяло предположить, что оружием он владеет лучше многих бойцов сэра Уильяма.

Доминиканец и его слуга были отправлены в Шотландию наряду с дюжиной других посланцев короля Франции Филиппа Валуа к шотландскому королю Давиду Второму. Это посольство было криком о помощи. Англичане огнем и мечом прошли по Нормандии и Пикардии, наголову разгромили французскую армию возле деревни под названием Креси, и теперь их лучники удерживали дюжину крепостей в Бретани, тогда как всадники совершали опустошительные набеги из наследственных владений Эдуарда Английского в Гаскони.

Все это и само по себе было хуже некуда, а вдобавок еще вся Европа убедилась, что Францию можно разорять и грабить совершенно безнаказанно. В настоящее время король Эдуард осаждал важный стратегический пункт, большой портовый город Кале. Филипп Валуа делал, что мог, для того, чтобы снять эту осаду, но близилась зима, а результата все не было; французские рыцари ворчали, что их король – плохой воин. В таких обстоятельствах он счел за благо обратиться к Давиду Шотландскому, сыну Роберта Брюса, с предложением вторгнуться в Англию. При этом французы рассчитывали, что англичанам придется снять осаду Кале, чтобы защитить свою землю; шотландцам же они внушали, что поскольку войска Англии увязли где-то на материке, то ли в Бретани, то ли в Гаскони, то страна беззащитна и станет для них легкой добычей. И разумеется, шотландцы не устояли перед соблазном безнаказанно посчитаться со своими исконными врагами.

Их армия вторглась на юг.

То была самая большая армия, когда-либо посылавшаяся Шотландией через южную границу. В поход отправились все знатнейшие лорды, сыновья и внуки воителей, посрамивших Англию в кровавой сече Бэннокберна. Эти лорды вели за собой свои закаленные в бесчисленных и нескончаемых пограничных стычках дружины, но на сей раз к ним присоединились также вожди кланов с гор и островов, предводители диких племен, говоривших на невразумительной тарабарщине и сражавшихся как черти, вырвавшиеся из ада на волю. Тысячи свирепых бойцов отправились в Англию за добычей, и французские послы с чувством исполненного долга отбыли домой. Они собирались доложить Филиппу Валуа, что Эдуард Английский наверняка снимет осаду с Кале, как только узнает, что отряды короля Давида разоряют его северные окраины.

Французские послы отплыли домой, и только Бернар де Тайллебур остался, поскольку у него было дело в Северной Англии. В первые дни вторжения он не испытал ничего, кроме досады. Шотландская армия насчитывала двенадцать тысяч воинов, больше, чем было у Эдуарда Английского, когда тот разбил французов при Креси, однако, перейдя границу, это могучее войско застряло перед небольшой крепостишкой, которую оборонял гарнизон из тридцати восьми человек. Крепость, конечно, взяли, и все тридцать восемь ее защитников погибли, но шотландцам это стоило четырехдневной задержки. Еще больше времени ушло на переговоры с жителями Карлисли, заплатившими золотом за то, чтобы их город не подвергся разграблению, после чего молодой шотландский король и его доблестное войско три дня предавались грабежу в великом приорате черных каноников в Хэксэме. Теперь, спустя десять дней после пересечения границы, изрядно поблуждав по вересковым пустошам Северной Англии, шотландцы добрались-таки до Дарема. Город предложил им выкуп в тысячу фунтов золотом, и король Давид дал горожанам два дня, чтобы собрать деньги.

А это значило, что у Бернара де Тайллебура было два дня, чтобы найти способ войти в город, с каковой целью, шлепая по грязи, то и дело поскальзываясь, почти ничего не видя из-за тумана, он следовал за сэром Уильямом Дугласом в долину, через речку и вверх по крутому склону.

– В какой стороне город? – спросил он рыцаря.

– Когда туман поднимется, святой отец, я скажу тебе.

– Думаешь, они будут соблюдать перемирие?

– А как же, в Дареме полно святых людей вроде тебя, – с усмешкой ответил сэр Уильям, – а главное, они до смерти напуганы.

Действительно, именно деревенские монахи вели переговоры о выкупе, и сэр Уильям уговаривал короля не соглашаться на их предложения. По его разумению, монахи последнего не предложат, и ежели они сулят тысячу фунтов, то самое лучшее – перебить их и забрать две. Увы, король Давид не оценил столь здравого подхода. Бо́льшую часть юности Давид Брюс провел во Франции и нахватался там представлений о рыцарской чести и морали, каковые никогда не обременяли сэра Уильяма.

– Ежели попадешь в город, ты будешь там в безопасности, – заверил священника старый вояка.

Всадники поднялись на вершину холма, и сэр Уильям, повернув на юг, поехал вдоль гребня, все еще придерживаясь окаймленной каменной оградой дороги, которая под конец вывела их к перекрестку. Здесь обнаружилась убогая, буквально в четыре лачуги, деревенька. Хижины были такими приземистыми, что их соломенные крыши казались торчащими прямо из комковатой, заросшей сорняками почвы. В центре перекрестка грязные борозды обходили заросший травой и крапивой участок, на котором стоял кренившийся к югу каменный крест. Остановив лошадь рядом, сэр Уильям принялся разглядывать обвивавшего его резного дракона. У креста недоставало одного конца. Дюжина солдат, спешившись, шмыгнули в низенькие хижины. Однако они не нашли никого и ничего, хотя в одном очаге еще тлели угольки, которые шотландцы и использовали, чтобы поджечь соломенные крыши. Кровли занимались неохотно, ибо солома отсырела и слежалась настолько, что поросла мхом и грибами. Выпростав ногу из стремени, сэр Уильям попытался пинком свалить поломанный крест. Тот, однако, устоял, а рыцарь, приметив на лице Бернара де Тайллебура неодобрение, фыркнул и нахмурился.

– Это никакое не святое место, а распроклятая нечестивая Англия! – Он указал на резного дракона с разинутой пастью: – Разве это не безобразная, мерзопакостная тварь, а?

– Драконы суть творения греха, порождения дьявола, – отозвался Бернар де Тайллебур. – Им ли не быть мерзостными и безобразными?

– Дьявольское отродье, а? – Сэр Уильям снова пнул чудище ногой. – Моя матушка, – пояснил он после третьего безрезультатного пинка, – всегда говорила мне, что проклятые англичашки прячут свое краденое золото как раз под такими вот украшенными драконами крестами.

Две минуты спустя крест был повален, и полдюжины бойцов разочарованно сплевывали в яму, оставшуюся на месте вывороченного столба.

– Никакого золота, – с досадой проворчал сэр Уильям и, созвав своих людей, повел их на юг, подальше от едкого, сделавшего придорожный туман еще гуще, дыма разгоревшихся-таки хижин.

Он высматривал скот, который можно было бы отогнать к основным силам шотландцев, но поля и пастбища оказались пусты. Позади всадников зарево горящей деревни окрасило облака и туман алыми и золотыми отблесками, которые постепенно тускнели, оставляя после себя лишь запах гари. И тут неожиданно, словно донесшись с небесной выси, послышался наполнявший этот пустой мир тревогой перезвон колоколов. Уильям, которому показалось, что звук исходит с востока, свернул с дороги сквозь пролом в стене, выехал в поле, привстал на стременах и настороженно прислушался. Увы, густой туман сбивал с толку. Определить, с какого расстояния и даже с какой стороны доносился звон, было невозможно, а потом он оборвался, смолк так же внезапно, как и начался. Туман начинал редеть, клочьями улетучиваясь сквозь окрашенные осенью в оранжевый цвет кроны вязов. Пустой выпас, где Бернар де Тайллебур опустился на колени и громко затянул молитву, усеивали белые шляпки грибов.

– Тихо, святой отец! – рявкнул сэр Уильям.

Священник сотворил крестное знамение, словно моля Небеса простить воина, столь нечестиво прервавшего молитву, и посетовал:

– Ты ведь сам говорил, что никаких врагов тут нет.

– А я прислушиваюсь вовсе не к каким-то там дерьмовым врагам, – буркнул сэр Уильям, – а к колокольчикам на шее коров или овец.

Однако для человека, только и ищущего что живность для походного котла, старый рыцарь выглядел слишком нервным. Он беспокойно ерзал в седле, приподнимался на стременах, всматривался в туман и настороженно прислушивался ко всякому звуку, включая позвякивание уздечки или чавканье копыт в грязи. Ближайшим к нему ратникам он жестом велел молчать. Дуглас стал солдатом раньше, чем многие из этих солдат появились на свет, и если он до сих пор оставался жив, то лишь потому, что обладал звериным чутьем, на которое привык полагаться. И сейчас, вопреки рассудку, твердившему, что английская армия где-то у черта на рогах за морем и бояться здесь некого, это чутье указывало на скрывающуюся в тумане опасность. Непроизвольно, почти не сознавая, что делает, он снял щит с плеча и просунул левую руку в его лямку. То был большой старинный щит, изготовленный еще до того, как воины начали добавлять к кольчугам стальные пластины. Он прикрывал человеческий торс почти полностью.

С края пастбища донеслось восклицание, и рыцарь схватился за меч, но тут же понял, что его ратник просто вскрикнул от неожиданности, когда из поредевшего наверху, хотя в низких долинах по обе стороны кряжа он еще стелился молочными реками, тумана выступили башни. За одной из таких рек, на следующей возвышенности, из призрачной белизны показались контуры большого собора и замка. Они проступали из марева, величественные и мрачные, словно порожденные чарами, и слуга Бернара де Тайллебура зачарованно уставился на высившиеся громады. На вершине более высокой башни собора толпились одетые в черное монахи, и слуга увидел, что они указывают на шотландских всадников.

– Дарем, – хмыкнул сэр Уильям, решив, что колокола, должно быть, призывали верующих к утренней молитве.

– Мне как раз и нужно туда!

Доминиканец поднялся с колен, схватил посох и зашагал к окутанному туманом городу.

Сэр Уильям пришпорил коня и перегородил французу дорогу.

– Эй, умерь-ка свою прыть, святой отец. Что у тебя за срочность? – требовательно спросил он.

Священник попытался обогнуть воина, но тут послышался лязг стали, и перед лицом доминиканца возник длинный, холодный, отливающий тускло-серым клинок.

– Святой отец, я же спросил, что у тебя за срочное дело?

Голос сэра Уильяма был так же холоден, как и его меч.

Кто-то из ратников окликнул его, и рыцарь, обернувшись, увидел, что слуга священника наполовину извлек из ножен собственное оружие.

– Святой отец, – с укоризной промолвил Дуглас, – ежели твой чертов бастард не уберет свой кинжал, мы покромсаем этого малого на ломтики и умнем вместо свинины.

Говорил сэр Уильям тихо, но угроза в его голосе звучала нешуточная.

Де Тайллебур сказал что-то по-французски, и слуга неохотно задвинул свой клинок в ножны. Священник поднял взгляд на сэра Уильяма.

– Неужели ты не боишься за свою бессмертную душу? – спросил он.

Шотландец улыбнулся, помолчал, оглянулся по сторонам, разглядывая вершины холмов, но не усмотрел в рассеивающемся тумане ничего заслуживающего внимания и решил, что его недавнее беспокойство было просто игрой воображения. А последняя, возможно, стала последствием неумеренного употребления прошлым вечером говядины, свинины и в особенности вина из запасов даремского приора. Шотландцы на славу попировали в его покоях. Приор, судя по кладовой и погребу, жил хорошо, однако после таких буйных пирушек частенько возникают дурные предчувствия.

– Заботиться о моей душе я предоставляю своему духовнику, – промолвил сэр Уильям, приподнимая подбородок доминиканца острием меча. – Скажи-ка лучше, какое дело может быть у француза в Дареме, у наших врагов?

– Это дело касается святой Церкви, и только Церкви, – твердо ответил де Тайллебур.

– Мне плевать, кого это дело касается, – сказал сэр Уильям. – Я желаю знать, в чем оно состоит.

– Если будешь чинить мне препятствия, – заявил священник, отводя меч в сторону, – я добьюсь того, что тебя накажет твой король, предаст осуждению святая Церковь, а его святейшество проклянет и обречет твою душу на вечную погибель, без надежды на спасение. Я призову…

– Заткни, черт возьми, свою дурацкую пасть! – усмехнулся сэр Уильям. – Ты что, святоша, и вправду думаешь, будто можешь меня напугать?! Наш король – просто молокосос и слабак, а Церковь делает то, что велят люди, которые платят церковникам.

Он снова приставил острие меча к доминиканцу, но на сей раз не к подбородку, а к горлу.

– Так что не пытайся запугать меня, а выкладывай, что у тебя за дело. Какого черта вдруг один француз, вместо того чтобы вернуться домой со своими соотечественниками, остается с нами? Выкладывай, какого дьявола тебе нужно в Дареме!

Бернар де Тайллебур крепко сжал висевшее у него на шее распятие и поднес его к лицу шотландца. Будь на его месте другой человек, такой жест мог бы показаться актом отчаяния, но, совершенный доминиканцем, он выглядел как угроза душе рыцаря небесными карами. Однако сэр Уильям лишь бросил на распятие оценивающий взгляд: крест был из простого дерева, а маленькая фигурка изогнувшегося в смертных муках Христа вырезана из пожелтевшей кости. Окажись распятие золотым, на худой конец – серебряным, рыцарь, возможно, забрал бы эту безделушку себе, но сейчас он ограничился презрительным плевком. Несколько его солдат, боявшихся Бога больше, чем своего командира, осенили себя крестным знамением, но остальным это было глубоко безразлично. Они пристально наблюдали за слугой, вот тот действительно выглядел опасным, но средних лет клирик из Парижа, сколь бы благочестивым и ревностным в делах веры он ни был, ничуть их не пугал.

– И что же ты сделаешь? – с презрением в голосе спросил де Тайллебур сэра Уильяма. – Убьешь меня?

– Нужно будет, так убью, – невозмутимо ответил рыцарь.

Присутствие священника во французском посольстве само по себе привлекало внимание, а уж то, что он остался, когда остальные отбыли домой, делало это настоящей тайной. Однако один словоохотливый латник, из числа тех, что доставили в подарок шотландцам двести комплектов новейших пластинчатых доспехов, рассказал сэру Уильяму, что священник этот якобы ищет великое сокровище. Если помянутое сокровище находилось в Дареме, сэр Уильям хотел это знать. И хотел получить долю.

– Мне уже доводилось убивать святош, – сказал он де Тайллебуру, – а один клирик продал мне индульгенцию на убийство, так что не думай, будто я боюсь тебя или твоей Церкви. Нет такого греха, чтобы его нельзя было бы оплатить, нет такого прощения, которое нельзя было бы приобрести.

Доминиканец пожал плечами. Двое головорезов сэра Уильяма стояли позади него с обнаженными мечами, и было ясно, что шотландцы и впрямь способны убить их обоих – и его самого, и слугу. Жители пограничных земель, следовавшие за алым сердцем Дугласов, были прирожденными вояками, взращенными для убийства, словно гончие для погони, и угрожать их душам не имело ни малейшего смысла, ибо о таких вещах эта грубая солдатня даже не задумывалась.

– Я иду в Дарем, чтобы найти одного человека, – ответил де Тайллебур.

– Что за человек? – поинтересовался сэр Уильям, не убирая меча от шеи священника.

– Он монах, – терпеливо пояснил тот, – и теперь уже древний старик, если вообще жив. Он француз, бенедиктинец, бежавший из Парижа много лет назад.

– Почему он убежал?

– Потому что король хотел заполучить его голову.

– Король? Голову монаха? – недоверчиво спросил шотландец.

– Монаха-то монаха, – сказал де Тайллебур, – только этот монах не всегда был бенедиктинцем. Когда-то он состоял в тамплиерах.

– Вот оно что…

Сэр Уильям начал понимать.

– И этот человек знает, – продолжил француз, – где спрятано великое сокровище.

– Сокровище тамплиеров?

– До сих пор все считали, что клад тамплиеров сокрыт где-то в Париже, но не были уверены, остался ли в живых хоть кто-нибудь, кто мог бы знать, где именно. И только в прошлом году выяснилось, что этот французский монах жив и находится в Англии. Видишь ли, этот бенедиктинец был у тамплиеров ризничим. Ты знаешь, что это такое?

– Не делай из меня дурака, святой отец, – холодно сказал сэр Уильям.

Де Тайллебур наклонил голову, признавая справедливость этого упрека, и смиренно продолжил:

– Если кто и знает, где находится сокровище тамплиеров, то это, конечно, бывший ризничий, а он, как мы выяснили, нынче живет в Дареме.

Сэр Уильям убрал оружие. В словах священника был смысл. Рыцарский орден тамплиеров, или храмовников, орден монашествующих воинов, поклявшихся защищать дороги между христианским миром и Иерусалимом, стяжал немыслимые богатства. Это было неразумно, ибо вызвало зависть королей, а из завистливых королей получаются страшные враги. Именно такого врага храмовники и получили в лице короля Франции, задумавшего уничтожить орден и прибрать к рукам его богатства. Рыцарей-монахов обвинили в ереси, и угодливые законники, не интересуясь истиной, состряпали приговор. Вожди ордена отправились на костер, сам орден объявили распущенным, а его владения конфисковали в казну. Однако главная цель достигнута не была, сокровища ордена бесследно исчезли. И кому, как не бывшему ризничему, было знать, куда именно.

– Когда их там разогнали? – уточнил сэр Уильям.

– Двадцать девять лет тому назад, – ответил де Тайллебур.

– Значит, ризничий может быть еще жив, – рассудил шотландец.

Хотя лет ему немало, он, надо думать, совсем уже дряхлый. Рыцарь убрал меч в ножны, полностью поверив рассказу де Тайллебура, хотя правдой в нем было только то, что в Дареме и верно жил монах. Но он не был французом, никогда не состоял в ордене тамплиеров и об их кладе, надо полагать, ничего не знал. Но Бернар де Тайллебур говорил убедительно, а история о пропавших сокровищах бродила по всей Европе. Ее пересказывали друг другу повсюду, от замков и монастырей до лачуг и придорожных харчевен. А поскольку сэру Уильяму очень хотелось верить, что судьба ведет его прямиком к богатейшему кладу, он легко дал себя в этом убедить.

– Если ты найдешь этого человека, – сказал он де Тайллебуру, – и если он жив, и если потом ты доберешься до сокровища, то это лишь только благодаря нам. Благодаря тому что мы доставили тебя сюда, ты добрался до Дарема под нашей защитой.

– Верно, сэр Уильям, – отозвался де Тайллебур.

Рыцаря такая сговорчивость удивила. Он нахмурился, задумчиво поерзал в седле и уставился вниз на доминиканца, как бы оценивая, насколько тому можно доверять.

– Поэтому мы должны поделить это сокровище, – заявил шотландец.

– Конечно, – немедленно согласился де Тайллебур.

Сэр Уильям отнюдь не был дураком и прекрасно понимал, что если сейчас отпустить священника в Дарем, то больше он его не увидит. Поерзав в седле, рыцарь задумчиво уставился на север, в сторону собора. По слухам, клад тамплиеров состоял из иерусалимского золота, причем золота этого там было столько, что трудно себе представить. Но даже если и так, он, Дуглас, все одно не сможет прибрать все это несусветное богатство к рукам и переправить к себе в Лиддесдейл. При подобном размахе дела без короля не обойтись. Может быть, Давид Второй и слишком разнежился, получив французское воспитание, может быть, ему и не хватает качеств настоящего мужчины, но он все равно остается королем, а стало быть, располагает бо́льшими возможностями, чем простой рыцарь. Например, Давид Шотландский запросто мог вести переговоры с Филиппом Французским почти на равных, тогда как посланца сэра Уильяма Дугласа в Париже просто никто бы не принял.

– Джейми! – рявкнул он своему племяннику, одному из двух воинов, охранявших де Тайллебура. – Вы с Дугласом доставите этого священника обратно к королю.

– Ты должен отпустить меня в город! – попытался протестовать доминиканец.

Сэр Уильям свесился с седла.

– Хочешь, чтобы я отрезал твои драгоценные яйца и сделал кошель из твоей мошонки, а? – с улыбкой спросил он священника и обернулся к племяннику. – Скажешь королю, что у этого французского попика есть новость, касающаяся всех нас, так что пусть его задержат до моего возвращения.

Рыцарь разумно рассудил, что если в Дареме действительно живет старый бенедиктинец-француз, то он как-нибудь найдет его сам. Желательно, чтобы возможность допросить старика получили слуги короля Шотландии, потому как тайну монаха, буде таковая действительно есть, можно будет продать французскому королю, сорвав при этом хороший куш.

– Забирай его, Джейми, – скомандовал он, – да приглядывай за этим чертовым слугой! Отними-ка у него меч.

Мысль о том, что какой-то клирик со слугой могут оказать ему сопротивление, вызвала у Джеймса Дугласа усмешку, но он повиновался дяде и потребовал, чтобы смуглый слуга отдал оружие. Тот заартачился было, и Джеймс уже схватился за собственный клинок, но после нескольких резких слов де Тайллебура слуга дал-таки себя разоружить. Ухмыльнувшись, парень подвесил отобранный меч к собственному поясу и сказал:

– Порядок, дядя. Они не доставят мне хлопот.

– Двигайте, – распорядился сэр Уильям и проводил взглядом племянника с его спутником, которые верхом на славных, захваченных во владениях Перси в Нортумберленде скакунах повели священника со слугой в королевский лагерь.

Рыцарь не сомневался, что клирик нажалуется королю, и Давид, человек слабохарактерный, который и в подметки не годится своему великому отцу, будет переживать по поводу того, как бы ему не прогневать Всевышнего, а заодно и французов. Глупец, лучше бы думал о том, как не прогневать сэра Уильяма!

При этой мысли рыцарь самодовольно улыбнулся, но тут же приметил, что некоторые его люди на дальнем конце поля бредут пешком.

– Эй! – заорал он, – какого черта? Кто приказал спешиться?

И только тут сэру Уильяму стало ясно, что из рассеивавшейся, разлетавшейся клочьями дымки появились вовсе не его люди, а он сам, хотя и нутром чуял неладное, совсем позабыл об опасности, отвлекшись на этого проклятого попа.

Он еще чертыхался, когда с юга, со свистом рассекая воздух, прилетела первая оперенная стрела. Затем послышался звук разрываемой наконечником плоти, похожий на тот, какой производит тесак мясника, – мощный удар, разорвавший его мысли. Сталь со скрежетом ударилась в кость, жертва шумно выдохнула воздух, и на долю мгновения воцарилась тишина.

А потом раздался пронзительный вопль.

Томас Хуктон услышал колокола – низкий по тону перезвон и звучный, рокочущий гул. «Да уж, это тебе не звяканье колоколенки какой-нибудь деревенской церквушки, но громоподобные колокола могучего собора! Дарем!» – подумал он, и тут на него навалилась великая усталость, ибо путь сюда был долгим и трудным.

Путь этот начался в Пикардии, на поле, усеянном телами павших воинов и конскими трупами, знаменами и сломанным оружием. То была великая победа, и Томас недоумевал, почему после нее он ощущал лишь опустошенность и странное беспокойство. Англичане двинулись на север, осаждать Кале. Сам Томас должен был служить у графа Нортгемптонского, но получил у него разрешение доставить своего раненого товарища в Кан, где, по слухам, жил знаменитый лекарь, который буквально творил чудеса.

Однако тут вышло монаршее повеление, запрещавшее отлучаться из расположения армии без личного дозволения короля. Граф обратился к королю, благодаря чему Эдуард Плантагенет и узнал о существовании Томаса Хуктона, отец которого, выходец из Франции по фамилии Вексий, был священником и принадлежал к семье, в которой, согласно легенде, некогда хранился святой Грааль. Разумеется, то были лишь слухи, обрывочные истории, блуждавшие в нашем суровом мире, но слухи эти касались не чего-нибудь, а чаши святого Грааля, представлявшей собой, если, конечно, она вообще существовала, самую большую драгоценность на свете. Король вызвал к себе Томаса Хуктона для расспросов, и тот попытался было отрицать всю эту историю, но тут вмешался епископ Дарема, лично сражавшийся в тесном строю, о который разбился натиск французов. Он рассказал, что отец Томаса некогда содержался в даремской темнице как повредившийся рассудком.

«Он был безумцем, – пояснил епископ королю, – мысли его разлетались на ветрах во все стороны. Так что под замок несчастного поместили для его же блага».

Король поинтересовался, заводил ли он речь о Граале, и епископ ответил, что нынче в его епархии остался лишь один человек, который может знать это. Старый монах по имени Хью Коллимур, который ухаживал за безумным Ральфом Вексием, отцом Томаса. Возможно, король и отмахнулся бы от всех этих церковных сплетен, если бы молодой Хуктон не продемонстрировал в сражении наследие своего отца – копье святого Георгия, оставившее на зеленом склоне у селения Креси трупы стольких врагов. В том великом сражении был ранен сэр Уильям Скит, командир и друг Томаса, и Томас хотел доставить раненого в Нормандию, к лекарю. Король, однако, настоял на том, чтобы Хуктон отправился в Дарем и поговорил с братом Коллимуром. Так и вышло, что сэра Уильяма Скита повез в Кан отец Элеоноры, а сам Томас, Элеонора и отец Хобб, в компании королевского капеллана и рыцаря королевской свиты, отбыли в Англию. Однако в Лондоне и капеллан, и рыцарь слегли, подцепив лихорадку, так что дальше на север им пришлось двигаться одним.

И вот теперь из тумана доносился могучий гул колоколов Дарема. Элеонора, как и отец Хобб, пребывала в радостном волнении, ибо верила, что, обнаружив чашу Грааля, они вернут уставшему от дыма пожаров миру покой и справедливость.

«Не будет более скорби, – думала она, – не будет войн, а может быть, даже и болезней».

Томасу тоже хотелось верить в это. Он хотел, чтобы его ночное видение было знамением, а не просто дымом и пламенем, однако ему казалось, что если Грааль действительно существует, то он должен находиться в каком-нибудь величественном соборе, охраняемом ангелами. Если же Грааль исчез из этого мира и на земле его больше нет, Томасу остается верить только в свой боевой лук из черного итальянского тиса, в тугую тетиву из конопляной пеньки да в ясеневые стрелы со стальными наконечниками и гусиным оперением. Как раз на середине лука, у того самого места, где в бою его левая рука плотно обхватывала тис, красовалась накладка. Серебряная пластинка с выгравированным на ней изображением фантастического чудища – клыкастого, когтистого, рогатого, покрытого чешуей. Это был родовой герб Вексиев. Зверь держал в лапах чашу, и Томасу говорили, что это и есть Грааль. Вечно Грааль, все время Грааль! Сокровище манило Томаса, насмехалось над ним, оно вывернуло наизнанку всю его жизнь, изменило все, однако так и не появилось, разве что во сне или в том недавнем видении. Грааль оставался тайной, точно такой же тайной была и семья Томаса. Однако тут существовала надежда, что брат Коллимур может пролить на эту тайну хоть немного света, что и побудило Томаса отправиться на север. Если уж ему не суждено узнать хоть что-то о Граале, он, по крайней мере, попытается разузнать побольше о своей семье, а одно это могло послужить оправданием для столь долгого путешествия.

– Идти-то куда? В какую сторону? – спросил отец Хобб.

– Бог его знает, – сказал Томас.

Землю окутывал туман.

– Колокола звенели вон там.

Отец Хобб указал на север и восток. Он был энергичен, полон энтузиазма и наивно полагался на умение Томаса ориентироваться, хотя тот сам, по правде говоря, плохо представлял себе, где находится. Перед этим, когда они подошли к развилке, он наугад выбрал левую тропу, которая постепенно превратилась в некое подобие шрама в траве. К тому же трава была такой тяжелой и мокрой от росы, что копыта лошади при подъеме скользили. Кобыла Томаса везла на себе весь их немудреный скарб, среди которого, в одной из седельных сум, хранилось письмо даремского епископа Джона даремскому же приору Фоссору.

Начинавшееся словами «Возлюбленный мой брат во Христе», оно содержало наставление Фоссору посодействовать Томасу Хуктону и его спутникам, каковым надлежит расспросить брата Коллимура в отношении покойного отца Ральфа Вексия, «которого ты не помнишь, ибо его держали взаперти в твоем доме еще до твоего приезда в Дарем и даже до того, как я принял епархию. Если кто и может помнить его и располагать какими-либо сведениями о нем и о хранимом им великом сокровище, так это брат Коллимур, если, с соизволения Господа, он еще жив. Мы просим об этом во имя короля и служа Всевышнему, с благословения коего и предпринято настоящее разыскание».

– Qu’est-ce que c’est?[3] – спросила Элеонора, указав на холм, где сквозь туман пробивалось тусклое красноватое свечение.

– Что? – подал голос отец Хобб, единственный из них, кто не говорил по-французски.

– Тихо! – остерег его Томас, подняв руку.

Он чувствовал запах дыма, видел мерцание пламени, но не слышал никаких голосов. Взяв свисавший с седла распрямленный лук, он согнул его и нацепил конопляную тетиву на зарубки по концам тисовой жерди. Томас подал знак отцу Хоббу и Элеоноре, велев им не двигаться с места, а сам, достав из колчана стрелу, поднялся вверх по тропе к живой изгороди из терновых кустов, в умирающей листве которых порхали зяблики и жаворонки. Пламя пожара ревело, наводя на мысль, что огонь разгорелся тут недавно. Выскользнув из укрытия, Томас с наложенной на тетиву стрелой подобрался поближе и увидел, что горят три или четыре стоявшие у перекрестка хижины. Балки и соломенные крыши охвачены пламенем, взметающимся вверх, в серую туманную сырость, снопы искр гаснут на лету. Похоже, лачуги подожгли недавно, но тех, кто мог это сделать, поблизости не было, так что Томас поманил к себе спутников. И в этот миг до его слуха донесся пронзительный крик.

Он мог прозвучать совсем неподалеку, но плотное марево приглушало звуки, а когда Томас, напрягая зрение, всмотрелся в дым и туман мимо полыхающего огня, перед ним неожиданно показались двое скакавших легким галопом всадников в кольчугах, все в черном, с мечами в черных ножнах и верхом на черных конях. Они гнали перед собой еще двух людей, шедших пешком. Один, судя по черному с белым одеянию, был священник, доминиканец, и по лицу его была размазана кровь. Второй, рослый, с длинными черными волосами и узким, умным лицом мирянин, был, как и всадники, в кольчуге, но без меча. Странная процессия проследовала сквозь дымный туман, а потом остановилась у перекрестка, где священник пал на колени и осенил себя крестным знамением.

Похоже, сопровождавшего его всадника этот неожиданный молитвенный порыв привел в раздражение. Он повернул коня и, обнажив меч, легонько, но чувствительно кольнул коленопреклоненного человека острием. Священник обернулся к нему и, к величайшему изумлению Томаса, обрушил посох на руку обидчика. Лошадь отпрянула, всадник потерял равновесие, и удар его длинного клинка пришелся впустую. Тем временем, хотя Томас не видел, как это произошло, второго всадника уже сбросили с коня. Во всяком случае, он валялся на земле, а черноволосый малый в кольчуге замахивался на него длинным ножом. Томасу оставалось лишь ошарашенно глазеть на происходящее, ибо он был уверен, что ни священник с посохом, ни малый с ножом того истошного вопля, который он услышал, не издавали, а никого больше видно не было. Один из двух всадников уже распрощался с жизнью, а другой молча дрался со священником, и у Томаса создалось ощущение того, что это не реальная схватка, а очередной сон или новое знамение, исполненное мистического смысла. Что-то вроде мистерии, символического представления: всадник в черном олицетворяет дьявола, священник – Божий промысел, и сомнения Томаса насчет Грааля вот-вот разрешатся: все зависит от того, кто одержит верх.

Но тут отец Хобб выхватил у Томаса его длинный лук и вскричал:

– Мы должны помочь!

Впрочем, священник едва ли нуждался в помощи. Ловко орудуя посохом, он не только отражал удары меча своего противника, но и сам угодил ему по ребрам. Потом черноволосый малый, разделавшись с одним недругом и забрав его меч, подскочил и вонзил клинок в спину всадника. Тот конвульсивно дернулся и выронил оружие. Долю мгновения он взирал на священника с высоты седла, а потом повалился навзничь. Ноги его запутались в стременах, и испуганный конь протащил тело на некоторое расстояние, затем избавился от него, после чего помчался вверх по склону. Убийца вытер клинок и забрал у одного из убитых ножны.

Священник побежал за второй лошадью, но, почувствовав, что за ним наблюдают, повернулся и увидел в тумане двух мужчин и одну женщину. Один из незнакомцев был священником, но в руках он держал лук с наложенной на тетиву стрелой.

– Они хотели убить меня! – воскликнул Бернар де Тайллебур по-французски.

Его черноволосый спутник мгновенно развернулся и угрожающе поднял меч.

– Все в порядке, – сказал Томас, забирая черный лук у отца Хобба и вешая его себе на плечо.

Бог высказался, священник взял в этом поединке верх, и юноше вспомнилось его ночное видение, когда Грааль маячил в облаках, как огненная чаша. Потом он увидел, что покрытое ссадинами и кровью лицо незнакомого клирика измождено и сурово, как лицо мученика, взалкавшего Бога и достигшего святости. Едва справившись с непроизвольным желанием преклонить перед доминиканцем колени, Томас спросил:

– Кто ты?

– Я посланец, – вымолвил Бернар де Тайллебур первое, что пришло на ум, желая скрыть растерянность.

Избавившись от своего шотландского эскорта, он теперь гадал, как отделаться и от рослого молодого человека с длинным черным луком. Но тут в воздухе засвистели стрелы: одна глухо ударилась о ствол ближайшего вяза, другая на излете скользнула по влажной траве. Где-то неподалеку заржала лошадь, а следом, уже с большего расстояния, донеслись крики людей.

Бернар де Тайллебур крикнул слуге, чтобы тот поймал вторую лошадь, которая рысцой поднималась по склону холма, а когда она была поймана, доминиканец увидел, что незнакомец с луком, напрочь позабыв о нем, смотрит на юг. Туда, откуда прилетели стрелы.

Убедившись в этом, доминиканец повернулся к городу, поманил слугу за собой и поспешил к своей цели.

Ради Господа, ради Франции, ради святого Дионисия и ради Грааля.

Сэр Уильям Дуглас клял все и вся, а вокруг него свистели стрелы. Раненые лошади ржали от боли и страха, сбрасывая всадников. Стрелы настигали и самих всадников, которые падали из седел – кто раненый, а кто и мертвый. На какой-то миг старый воин растерялся, но быстро сообразил, что его фуражный отряд нарвался на английских стрелков. Но что это за стрелки, откуда они взялись? Известно ведь, что вся проклятая английская армия находится сейчас у черта на рогах, во Франции! Выходит, почтенные жители Дарема нарушили перемирие?

Одной лишь этой мысли было достаточно, чтобы сэра Уильяма охватила ярость. «Христос милосердный, – подумалось ему, – да я же тогда камня на камне не оставлю от их поганого городишки!»

Рыцарь прикрылся большим щитом, пришпорил коня и поскакал на юг – туда, где за невысокой, но густой живой изгородью укрылись, расположившись в линию, вражеские стрелки. По его прикидкам, их было не так уж много, может быть, всего человек пятьдесят, а он, несмотря на первые потери, имел под рукой около двух сотен всадников. Естественно, рыцарь приказал своим людям наступать.

– Убейте негодяев! – ревел в ярости сэр Уильям. – Смерть им!

Он пришпорил коня, расталкивая других всадников в нетерпеливом стремлении добраться до изгороди. Опытный вояка прекрасно понимал, что лобовая атака под обстрелом означает для кого-то из его людей верную гибель, но зато когда шотландцы перемахнут терновник и окажутся среди этих паршивцев, они перебьют их всех.

«Проклятые лучники», – подумал рыцарь. Он ненавидел лучников вообще, а английских в особенности, но самое сильное отвращение питал к коварно нарушившим перемирие лучникам Дарема.

– Оу! Оу! – издал сэр Уильям боевой клич. – Дуглас! Дуглас!

Врагам следовало знать, кто сейчас будет убивать их, а потом, когда они будут уже мертвы, насиловать их жен. Если горожане нарушили перемирие, то и сам Бог не поможет Дарему, ибо шотландцы разграбят и сожгут все, что только можно! Они изнасилуют женщин, спалят дома, развеют пепел, разбросают кости горожан, и еще долгие годы люди при виде развалин некогда величавого собора и птиц, гнездящихся в пустых башнях бывшего замка, будут вспоминать, как отомстил за коварство рыцарь из Лиддесдейла.

– Дуглас! – проревел он. – Дуглас!

Стрелы градом сыпались на его щит. Конь истошно заржал, споткнулся, и рыцарь понял, что животное ранено. Прежде чем лошадь повело в сторону, сэр Уильям высвободил ноги из стремян и выбросил себя из седла, упав прямо на щит, заскользивший, словно сани, по мокрой траве. Мимо, с боевым кличем на устах, скакали его люди. Подстреленный конь бился в агонии, но сам рыцарь не получил ни раны, ни царапины, он даже не ушибся. Сэр Уильям вскочил на ноги, подобрал выпавший при падении меч и помчался на врага вместе со своими всадниками.

Он пробежал мимо воина, из колена которого торчала стрела. Лошадь рухнула, глаза ее стали белесыми, зубы скалились, а истыканную стрелами шкуру заливала кровь. Стрелы разили беспощадно, но первые всадники уже прорывались за изгородь, и сэр Уильям увидел, что проклятые английские лучники убегают. «Ублюдки, – думал он, – сволочи, трусливые, гнилые, поганые английские сукины дети!»

Потом слева вновь загудели тетивы, и стрелы полетели еще гуще. Один из шотландских всадников упал с простреленной головой, и сквозь разрыв в тумане рыцарь увидел, что вражеские лучники не убежали, но просто присоединились к плотной массе спешившихся тяжеловооруженных конников. Тетивы луков запели снова. Лошадь вскинулась на дыбы от боли, и стрела вонзилась ей в брюхо. Всадник зашатался, получив еще одну стрелу, и упал назад, звеня кольчугой.

«Боже милостивый! – подумал сэр Уильям. – Да тут, черт возьми, целая чертова армия! Вот проклятье!»

– Назад! – взревел он, срывая голос. – Назад!

Еще одна стрела вонзилась в его щит, ее кончик проткнул покрытое кожей ивовое плетение, и Дуглас в ярости ударил по ней кулаком, обломив ясеневое древко.

– Дядя! Дядя! – раздался громкий крик, и сэр Уильям увидел, что это Робби Дуглас, один из восьми его племянников.

Робби пытался подвести рыцарю лошадь, но животное, получив пару английских стрел, взбесилось от боли, вырвалось и умчалось прочь.

– Беги на север! – крикнул сэр Уильям племяннику. – Уноси ноги, Робби!

Вместо этого юноша подъехал к дяде. Одна стрела попала ему в седло, а другая, звякнув, скользнула по шлему, но он свесился, схватил сэра Уильяма за руку и потащил на север. Стрелы летели им вслед, но очень скоро обоих укрыл клубящийся туман. Сэр Уильям высвободил руку и дальше уже ковылял сам, неуклюже спотыкаясь из-за утыканного стрелами щита и тяжелой кольчуги.

– Слева! Слева! Берегись! – выкрикнул кто-то с шотландским выговором, и сэр Уильям увидел нескольких вылетевших из-за живой изгороди английских всадников, заметивших беглеца и решивших, что он будет легкой добычей.

Англичане были готовы к сражению не более, чем шотландцы: ни у кого не видно ни тяжелых лат, ни длинных копий, и даже кольчуги удосужились надеть не все. Однако сэр Уильям рассудил, что враги заметили его задолго до того, как полетели первые стрелы, и злость на себя, из-за того что он так по-дурацки угодил в засаду, заставила рыцаря рвануться навстречу скакавшему впереди всаднику. Тот от неожиданности выставил перед собой меч, словно пику, но шотландец, вместо того чтобы попытаться укрыться от возможного удара, поднял тяжелый щит и изо всех сил ткнул им в конскую морду, почти одновременно полоснув животное клинком по ногам. Лошадь с истошным ржанием шарахнулась, всадник потерял равновесие, и, воспользовавшись этим, нападающий успел мечом пробить его кольчугу и вонзиться во внутренности.

– Ублюдок! – выругался сэр Уильям, и англичанин взвыл, когда рыцарь повернул клинок в его брюхе.

Подскакавший с другой стороны Робби изо всех сил рубанул всадника мечом по шее, перерубив ее почти начисто. Англичанин рухнул на траву, а второй всадник, его спутник, таинственным образом исчез. Он-то исчез, но стрелы засвистели снова, и сэр Уильям понял, что переменчивый туман опять редеет. Рыцарь выдернул меч из трупа врага, сунул окровавленный клинок в ножны и вскочил в освобожденное англичанином седло.

– Сматываемся! – крикнул сэр Уильям племяннику, который, похоже, всерьез вознамерился разделаться со всей английской ратью в одиночку. – Уносим ноги, парень! Живо!

«Клянусь Богом, – подумал он, – до чего же обидно улепетывать от врага, хотя, конечно, в том, что две сотни человек убегают от шестисот, а то и от семисот, нет ничего постыдного. К тому же позже, когда туман развеется, здесь еще может разразиться настоящая битва, честный поединок людей и стали. Я еще покажу этим английским ублюдкам, как надо драться!»

Он пришпоривал лошадь, стремясь как можно скорее оповестить основные силы Шотландии о появлении англичан, и тут заметил притаившегося у живой изгороди лучника. Да не одного, а с какой-то бабой и святошей в рясе. Рыцарь схватился за рукоять меча, порываясь свернуть с дороги и посчитаться хоть с этим предателем за их гнусную засаду, но позади него другие англичане уже выкрикивали: «Святой Георгий! Святой Георгий!» – и сэр Уильям предпочел не трогать одинокого стрелка. Он скакал дальше, оставляя на осенней траве своих бойцов – славных шотландских парней, мертвых и умирающих. Да, сэр Уильям оставлял их, но он твердо знал, что вернется и обязательно отомстит, недаром ведь он был Дугласом!

Лавина охваченных паникой всадников галопом промчалась мимо живой изгороди, возле которой затаились Томас, Элеонора и отец Хобб. С полдюжины лошадей были без ездоков, тогда как по меньшей мере еще два десятка всадников истекали кровью: из ран их торчали заляпанные красным стрелы с белыми гусиными перьями. За всадниками бежали три-четыре десятка человек, оставшихся без лошадей: некоторые прихрамывали, у иных из одежды торчали стрелы, а несколько воинов несли седла. Возле горящих хижин их настигла очередная туча стрел, заставив беглецов поторопиться. Затем загрохотали копыта, и оглянувшиеся в панике шотландцы увидели вылетевших из тумана и настигающих их английских всадников, облаченных в кольчуги. Из-под конских копыт летели комья земли. Некоторые всадники придерживали лошадей, стреляя с седел, другие же пришпорили их, и Элеонора вскрикнула, предчувствуя кровавую бойню. На беглецов обрушились тяжелые мечи. Кое-кто упал на колени и поднял руки, показывая, что сдается, но большинство пыталось убежать. Один беглец увернулся от мчавшегося за ним всадника и метнулся к изгороди, но, завидев Томаса с его луком, повернул назад и оказался на пути другого конного воина, на всем скаку ткнувшего его в лицо мечом. Шотландец рухнул на колени. Рот его был открыт, словно он собирался что-то крикнуть, но звука не последовало, лишь между пальцами, которыми он зажимал лицо, сочилась кровь. Всадник, не имевший ни щита, ни шлема, свесился с седла и рубанул свою жертву мечом по шее, убив человека с такой легкостью, словно зарезал корову. Самое удивительное, что на джупоне – короткой, надетой поверх кольчуги, но не прикрывавшей ее полностью тунике нападавшего – действительно красовалось изображение рыжей коровы. Правда, туника была порвана и заляпана кровью, а эмблема настолько выцвела, что Томас поначалу принял корову за быка. Тем временем всадник повернул в их сторону, угрожающе поднял меч, но, заметив лук, попридержал коня и спросил:

– Англичане?

– И гордимся этим! – ответил за Томаса отец Хобб.

Второй всадник, на чьей белой тунике красовались три черных ворона, остановил коня рядом с первым. Пленников подтолкнули поближе.

– За каким чертом вы поперлись так далеко вперед? – осведомился новоприбывший.

– Вперед чего? – не понял Томас.

– Вперед всех нас.

– Мы шли пешком, – сказал юноша, – из Франции. Вернее, из Лондона.

– Из Саутгемптона! – поправил друга отец Хобб с педантизмом, совершенно неуместным на этой пропахшей гарью вершине холма, где корчился, испуская дух, шотландец.

– Из Франции? – Первый всадник, англичанин со спутанными волосами и выдубленным ветрами, побуревшим лицом, говорил с таким сильным северным акцентом, что Томасу трудно было его понимать. В голосе его звучало такое удивление, словно он сроду не слышал о подобном месте. – Ты что, был во Франции?

– Был, вместе с королем.

– Ну а теперь ты с нами, – угрожающим тоном произнес второй всадник. – А эту шлюху ты тоже привез из Франции?

– Да, – отрывисто ответил Томас.

– Он лжет, он лжет, – произнес еще один голос, и вперед протиснулся третий верховой.

То был тощий верзила лет тридцати, с физиономией настолько красной и обветренной, что могло показаться, будто он, сбривая щетину, содрал заодно со впалых щек и свою кожу. У него были длинные волосы, связанные на затылке кожаной тесемкой, а его чалая лошадь, испещренная шрамами и тощая, под стать седоку, нервно таращилась на незнакомцев.

– Кого я терпеть не могу, так это проклятых лжецов, – промолвил всадник, уставясь на Томаса, после чего повернулся и бросил злобный взгляд на пленников, на тунике одного из которых красовалось алое сердце – знак рыцаря из Лиддесдейла. – Я их ненавижу почти так же, как проклятых Дугласов.

На нем не было кольчуги или хауберка, лишь плотная стеганая куртка, какие носили лучники, если не могли раздобыть ничего получше, но этот малый явно не был простым лучником. На это указывала золотая цепь на шее – знак отличия, приберегаемый для благородных. С луки его седла свисал видавший виды шлем, вмятин на котором было не меньше, чем шрамов на шкуре его коня. На поясе болтался меч в простых черных потертых ножнах, а на левом плече – щит с изображением черного топора на белом фоне. Кроме того, к его поясу был прикреплен свернутый в кольцо кнут.

– Среди шотландцев тоже попадаются лучники, – проворчал он, смерив Томаса недружелюбным взглядом, после чего посмотрел на Элеонору и добавил: – Есть у них и женщины.

– Я англичанин, – настойчиво повторил Томас.

– Мы все англичане, – решительно заявил отец Хобб, забыв, что Элеонора нормандка.

– Любой шотландец объявит себя англичанином, чтобы его не выпотрошили, – язвительно заметил краснолицый.

Два других всадника подались назад, явно опасаясь своего худощавого товарища, который схватился за кожаный кнут, развернул его и с небрежной ловкостью щелкнул им в воздухе, да так, что изогнувшийся змеей кончик просвистел примерно в дюйме от глаз Элеоноры.

– Она англичанка?

– Она француженка, – сказал Томас.

Всадник молча уставился на Элеонору. Кнут змеился, повинуясь движениям его руки. Воин видел перед собой красивую хрупкую девушку с золотистыми волосами и огромными испуганными глазами. Ее беременность пока не бросалась в глаза, и все в ее облике говорило об особенной утонченности.

– Какая разница, откуда она – из Шотландии, Уэльса или Франции? – проворчал краснолицый. – Она женщина. Кто перед тем, как сесть на лошадь, спрашивает, откуда она родом?

В этот момент его собственная, испещренная шрамами и худая лошадь, испуганная едким запахом гари, который донес порыв ветра, стала пятиться мелкими шажками. Она пятилась до тех пор, пока всадник не вонзил ей шпоры в бока с такой силой, что проткнул стеганую попону.

– Кто она, это не важно, – заключил тощий верзила, указывая на Элеонору рукоятью кнута, – а вот ты – явно шотландец.

– Я англичанин, – повторил Томас.

Подошла еще дюжина воинов со знаком черного топора. Они окружили пленников, тогда как остальные лучники и ратники продолжали глазеть на горевшие хижины, со смехом указывая на разбегавшихся из них крыс.

Томас вынул стрелу из чехла, и немедленно четыре или пять лучников, носивших знак Черного Топора, наложили стрелы на свои тетивы. Остальные ратники ухмылялись и выжидающе переглядывались. Похоже, они с нетерпением ожидали привычной потехи, но прежде, чем она началась, один из пленников, малый с алым сердцем Дугласов, воспользовавшись тем, что его враги отвлеклись на Томаса, со всех ног припустил на север. Пробежать он успел не более двадцати шагов, а когда его схватили, тощий главарь, которого этот рывок к свободе немало позабавил, указал на одну из горевших хижин.

– Подогрейте ублюдка! – прозвучал приказ. – Дикон! Попрошайка! – обратился он к двум спешившимся ратникам. – Приглядите за этой троицей. Особливо, – он кивнул в сторону Томаса, – не спускайте глаз с этого малого.

Диконом звали того, что был помоложе, круглолицего, беспрестанно ухмыляющегося паренька. Его товарищ по прозвищу Попрошайка оказался здоровенным неуклюжим детиной, с физиономией, так заросшей густой бородищей, что между нею и спутанными, заскорузлыми волосами, выбивавшимися из-под обода проржавевшего шлема, удавалось различить только нос да глаза.

Ростом Томас был шесть футов, как раз с добрый английский лук, но рядом с Попрошайкой, чья похожая на бочку грудь распирала обшитую металлическими пластинками кожаную куртку, он казался коротышкой. На поясе громилы (чтобы пояс обхватил его стан, к ремню пришлось привязать веревку) висели меч и шипастая булава, именуемая «утренней звездой». Меч не имел ножен, и острие его было обломано, тогда как один из шипов, отходивших от венчавшего булаву металлического шара, погнулся. К заляпанному кровью набалдашнику прилипли человеческие волосы. Вразвалочку, так что трехфутовая рукоять «утренней звезды» била при этом его по ногам, великан двинулся к Элеоноре, приговаривая:

– Милашка! Ай да милашка!

– Полегче, Попрошайка, – добродушно окликнул его Дикон.

Гигант с утробным рычанием отпрянул от молодой женщины, хотя и продолжал буравить ее взглядом.

Потом его внимание привлек пронзительный крик, и громила повернулся в сторону ближайшей горящей хижины, где шотландца, раздетого догола, то кидали в огонь, то вынимали обратно. Длинные волосы пленника пылали, и он судорожно сбивал пламя, выписывая, на потеху англичанам, круги. Еще два пленных шотландца сидели на корточках поблизости, удерживаемые на земле обнаженными мечами.

Худощавый всадник смотрел, как лучник обматывает волосы пленника куском мешковины, чтобы погасить огонь.

– Сколько вас там? – спросил тощий верзила.

– Тысячи! – с вызовом ответил шотландец.

Всадник наклонился через луку седла:

– Сколько тысяч, приятель?

Шотландец, чья борода и волосы дымились, а обнаженная исцарапанная кожа местами почернела от угольев, приложил все усилия к тому, чтобы в его голосе звучал вызов:

– Достаточно, чтобы посадить тебя в клетку и отвезти в Шотландию!

– Вот уж не стоило ему говорить такое Пугалу, – удивленно пробормотал Дикон. – Ох не стоило!

– Пугалу? – переспросил Томас, подумав про себя, что тощий верзила со знаком Черного Топора и впрямь способен наводить страх.

– Для кого Пугало, приятель, а для тебя сэр Джеффри Карр, – промолвил Дикон, с восхищением глядя на командира.

– А кто такой сэр Джеффри Карр? – поинтересовался Томас.

– А сэр Джеффри Карр – это и есть Пугало, он же лорд Лэкби, – сказал Дикон таким тоном, что сразу стало ясно: этого человека должен знать каждый. И сейчас все будут играть в игры Пугала.

Ратник ухмыльнулся, в то время как сэр Джеффри, уже вновь свернувший свой кнут в кольцо, спрыгнул с коня и направился к пленному шотландцу с ножом в руке.

– Положите его наземь, – на ходу приказал он лучникам. – Держите покрепче и раздвиньте ему ноги.

– Non![4] – в ужасе вскричала Элеонора.

– Милашка, – прогудел Попрошайка, словно огромный колокол.

Шотландец заорал и попытался вырваться, но его поймали, подставив подножку, повалили наземь и распластали на траве. Трое дюжих лучников удерживали пленника, в то время как человек, известный всей Северной Англии под именем Пугала, опустился рядом на колени. Где-то в рассеивающемся тумане каркнул ворон. Несколько лучников внимательно смотрели на север, на тот случай, если вдруг вернутся шотландцы, но большинство следило за Пугалом и его ножом.

– Ты хочешь сохранить свои съежившиеся яйца? – спросил сэр Джеффри у шотландца. – Тогда скажи мне, сколько вас там? Пятнадцать тысяч? Шестнадцать?

Шотландец вдруг сделался словоохотлив.

– Он говорит, что их тысяч десять или одиннадцать, – громко объявил сэр Джеффри собравшимся вокруг лучникам, – чего, впрочем, тоже более чем достаточно. У нас на такую ораву стрел не хватит. А ваш ублюдочный король тоже здесь?

Шотландец было вскинулся, но, почувствовав прикосновение лезвия к паху, вспомнил о своем затруднительном положении.

– Давид Брюс здесь, да.

– А кто еще?

Отчаявшийся пленник перечислил остальных военачальников. Отряды захватчиков возглавляли племянник короля и наследник престола лорд Роберт Стюарт, а также графы Морей, Марч, Уигтаун, Файф и Ментейт. Он назвал и других – предводителей кланов и дикарей, обитавших на пустошах далеко на севере, но Карра особенно заинтересовали двое.

– Граф Файф и граф Ментейт? – уточнил он. – Что, оба действительно здесь?

– Да, сэр. Оба.

– Но ведь они поклялись в верности королю Эдуарду, – сказал сэр Джеффри, очевидно не поверив этому человеку.

– Ну, я не знаю, может, и поклялись, но теперь они маршируют с нами точно так же, как и Дуглас из Лиддесдейла.

– Вот уж кто ублюдок, – прорычал сэр Джеффри. – Просто кусок дерьма, которым испражняется ад!

Он устремил взгляд на север – туда, где туман начинал рассеиваться и сквозь его клочья можно было видеть простирающееся в обе стороны каменистое плато. Его покрывала чахлая трава, из которой, точно ребра истощенного человека, проступали разрушенные ветрами камни хребта. К северо-востоку, за заполненной туманом долиной, на утесе над рекой высились собор и замок Дарема, тогда как к западу протянулись холмы, леса и обнесенные каменными стенами поля, прорезанные маленькими речушками. Два ястреба реяли над хребтом, направляясь к шотландской армии, которая по-прежнему была скрыта застоявшимся на севере туманом. Однако Томас предполагал, что он скоро развеется и тогда шотландцы увидят тех, кто напал на их товарищей у перекрестка.

Сэр Джеффри откинулся назад и уже стал было вкладывать меч в ножны, но тут, похоже, что-то вспомнил и ухмыльнулся, обратившись к пленнику:

– Ты ведь собирался отвезти меня в свою Шотландию в клетке, верно?

– Нет.

– Еще как собирался! Но мне нечего там взять, в твоей Шотландии. Мне и здесь есть на что нагадить и помочиться.

Он плюнул на пленника, потом кивнул лучникам:

– Держите его.

– Нет! – крикнул шотландец, но сэр Джеффри наклонился с ножом в руке, и крик перешел в ужасный пронзительный визг.

Когда Пугало встал, его стеганая безрукавка была забрызгана кровью, а пленник продолжал орать, зажимая руками окровавленный пах. Пугало усмехнулся.

– Бросьте то, что от него осталось, в огонь, – велел он и повернулся к двум другим пленникам-шотландцам: – Кто ваш господин?

Они заколебались, потом один облизал губы и гордо заявил:

– Мы служим сэру Дугласу!

– Я ненавижу Дугласа. Я ненавижу всех Дугласов, которые когда-либо выпадали из задницы дьявола.

Сэр Джеффри передернулся, потом повернулся к своему коню.

– Сжечь их обоих, – приказал он.

Томас, не желая наблюдать эту кровавую сцену, отвернулся и заметил каменный крест, упавший у центра перекрестка. Он уставился на него, не видя вырезанного дракона, но слыша эхо шума, а потом новые вопли. Пленников швырнули в огонь.

Элеонора подбежала к Томасу и вцепилась в его руку.

– Милашка, – прогромыхал Попрошайка.

– Сюда, Попрошайка, сюда! – позвал сэр Джеффри. – Закинь-ка меня в седло!

Великан сцепил руки, сделав ступеньку, подсадил командира на лошадь, и тот направился к Томасу и Элеоноре.

– Сколько этих сволочей ни кастрируют, а все мало, – сообщил Пугало и обернулся к огню, из которого попытался вырваться один из шотландцев.

Пленника затолкали обратно в полыхающий ад, а потом его крик оборвался: он рухнул замертво, не выдержав боли.

– Я сегодня в настроении кастрировать и жечь шотландцев, – добавил сэр Джеффри, – а ты, парнишка, больно уж смахиваешь на шотландца.

– Я тебе не парнишка, – отозвался Томас, в котором вскипал гнев.

– А вот по-моему, ты выглядишь как самый настоящий чертов парнишка. Причем шотландский, – потешался Джеффри, которого раззадорила норовистость новой жертвы.

Томас и впрямь выглядел совсем юным, хотя ему шел уже двадцать третий год, причем четыре последних он провел на войне в Нормандии и Пикардии.

– Уж больно ты, парнишка, – гнул свое Пугало, явно дразня и подстрекая пленника, – смахиваешь на чертова шотландца. Эй, ребята, – обратился он к своей солдатне, – правда ведь, все шотландцы чернявые?

Томас и впрямь был темноволосый, да и кожа его, выдубленная непогодой, изрядно потемнела, но то же самое можно было сказать и как минимум про двадцать лучников самого Пугала. К тому же Томас выглядел человеком хоть и молодым, но повидавшим жизнь. Волосы его были коротко острижены, щеки за четыре года войны сделались впалыми, однако в облике юноши сохранилась какая-то изысканность. Та привлекательность, которая обратила на себя внимание и подстегнула зависть сэра Джеффри Карра.

– Что это навьючено на твоей лошади? – Сэр Джеффри кивнул в сторону их кобылы.

– Ничего твоего, – сказал Томас.

– Что мое – то мое, паренек, а что твое – то, ежели мне захочется, тоже мое. А свое добро я хочу – отдаю, хочу – забираю. Эй, Попрошайка! Хочешь эту девицу?

Попрошайка ухмыльнулся сквозь густую бороду, радостно закивал и прогудел:

– Милашка. – Затем запустил в бороду пятерню, смачно почесал ее и заявил: – Попрошайка любит милашек.

– Вот и хорошо. Получишь красотку сразу после того, как я сам с ней закончу.

Пугало вновь развернул свой кнут, пощелкал им в воздухе, и Томас приметил на конце ремня маленький железный крюк или коготь. Снова ухмыльнувшись, сэр Джеффри погрозил Томасу кнутом и сказал:

– Раздень девку, Попрошайка. Пусть ребята маленько позабавятся.

Он еще ухмылялся, когда Томас, использовав лук вовсе не так, как этого могли ожидать враги, с размаху ударил крепкой тисовой палкой по конской морде. Лошадь Пугала заржала и взвилась на дыбы; всадник, застигнутый врасплох, замахал руками, чтобы сохранить равновесие; а его люди оказались настолько увлечены сожжением шотландцев, что, прежде чем кто-то из них успел схватиться за лук или меч, Томас уже стащил сэра Джеффри с седла, повалил наземь и приставил нож к его горлу.

– Я убивал людей четыре года подряд, – сообщил молодой лучник Пугалу, – и не все они были французами.

– Томас! – вскрикнула Элеонора.

– Попрошайка! – заорал сэр Джеффри. – Хватай девку!

Он попытался вырваться, но Томас не один год натягивал огромный тугой лук, так что его грудь и руки налились страшной силой.

Пугалу не удавалось не только вывернуться, он даже толком не мог пошевельнуться. Вместо этого он плюнул в Томаса и заорал еще пуще:

– Девку! Хватайте девку!

Люди Пугала бросились на выручку господину, но, приметив нож у его горла, замерли в нерешительности.

– Раздень ее, Попрошайка! Раздень милашку! Мы все ее поимеем! – ревел Джеффри, от ярости позабыв даже про нож у глотки.

– Кто здесь умеет читать? Кто умеет читать? – внезапно закричал отец Хобб.

Этот вопрос прозвучал настолько нелепо, что все взоры обратились к священнику. Даже Попрошайка, уже сорвавший с Элеоноры шапку и державший теперь ее одной ручищей за шею, готовясь второй разорвать на девушке платье, уставился на него.

– Есть в вашей шайке кто грамотный? – выкрикивал отец Хобб, размахивая извлеченным из сумы пергаментом. – Это письмо от милорда епископа Даремского, находящегося с нашим королем во Франции. Он пишет Джону Фоссору, приору Дарема. У кого, кроме добрых англичан, сражающихся на стороне короля, может быть такое письмо? Мы привезли его из Франции!

– Что может доказывать какая-то дурацкая писулька? – выкрикнул сэр Джеффри, а когда лезвие ножа посильнее прижалось к его горлу, снова в бессильной злобе плюнул.

– Письмо-то это, оно на каком языке? – прозвучал вопрос. К ним проталкивался какой-то всадник. На нем не было ни украшенной гербом туники, ни плаща, но на видавшем виды щите можно было разглядеть изображение створки раковины на кресте, из чего следовало, что он не из числа вассалов сэра Джеффри. – На каком языке письмо? – спросил он снова.

– На латыни, – ответил Томас, по-прежнему сильно прижимая нож к кадыку Пугала.

– Отпусти сэра Джеффри, – скомандовал новоприбывший Томасу, – и я прочту это письмо.

– Скажи им, чтобы сперва отпустили мою женщину, – огрызнулся юноша.

Похоже, то, что ему приказывает простой лучник, удивило всадника, но возражать он не стал, а направил своего коня к Попрошайке.

– Отпусти ее, – сказал он, а поскольку детина не повиновался, взялся за меч. – Ты что, Попрошайка, хочешь, чтобы я отрубил тебе уши, а? Оба уха. А потом нос, а заодно и ту штуковину, что болтается у тебя между ног. Ты этого хочешь, да? Чтоб тебя обкорнали со всех сторон, ровно летнюю овцу?

– Отпусти ее, Попрошайка, – угрюмо проворчал сэр Джеффри.

Громила повиновался и отступил назад, тогда как недавно подъехавший всадник свесился с седла и взял у отца Хобба письмо.

– Отпусти сэра Джеффри, – велел он Томасу. – Нынче нам нужен мир между англичанами. Хотя бы на день.

Всадник был немолод, никак не моложе пятидесяти, с густой шапкой седых волос, таких взъерошенных, будто они никогда не знали щетки или гребня. Рослый, дородный, с большим животом, он восседал на крепкой лошади, у которой не имелось попоны, один лишь подседельник. Правда, кольчуга на незнакомце была длинная, до самой земли, но с пятнами ржавчины и разрывами во многих местах, а у надетого поверх нее стального нагрудника не хватало пары лямок. На правом его бедре висел длинный меч. Этого человека вполне можно был принять за йомена, отправившегося на войну с тем снаряжением, какое смогли одолжить ему соседи, но лучники сэра Джеффри при появлении седовласого толстяка мигом поснимали шлемы, и даже сам Пугало, кажется, малость присмирел.

Сдвинув брови, незнакомец принялся читать письмо, приговаривая себе под нос:

– Тезаурус, а? Ну и уха тут заварилась! Вот уж воистину тезаурус!

Слово «тезаурус» было латинским, но все остальное всадник проговаривал вслух на нормандском диалекте французского языка, явно полагая, что никто из лучников и ратников его не поймет.

– Упоминание о сокровище, – Томас использовал тот же самый язык, которому в свое время научил его отец, – всегда возбуждает людей. Слишком возбуждает.

– Боже правый, силы небесные, ты говоришь по-французски! Сплошные чудеса! «Тезаурус» – это ведь и впрямь означает «сокровище», не так ли? Хотя я уже изрядно позабыл латынь. В юности наш священник вбил ее мне в задницу поркой, но, похоже, с тех пор она вытекла оттуда, не иначе как с дерьмом. Сокровище, а? Нет, ну надо же, ты говоришь по-французски!

Всадник был искренне удивлен тем, что Томас владеет языком аристократов, а вот сэр Джеффри, сам французского не знавший, выглядел встревоженным. Пугалу пришло в голову, что Томас мог оказаться гораздо более высокого происхождения, чем он думал. Всадник вернул письмо отцу Хоббу и направил коня к Пугалу.

– Ты затеял ссору с англичанином, сэр Джеффри! Да не с кем-нибудь, а с самим посланцем нашего короля Эдуарда. Как ты это объяснишь?

– Я ничего не должен объяснять… – сказал сэр Джеффри, помолчал и неохотно добавил: – Милорд.

– Что мне следовало бы сделать, – мягко проговорил его светлость, – так это содрать с тебя шкуру, набить ее соломой и водрузить чучело на шест, чтобы отпугивать ворон от моих новорожденных ягнят. Я мог бы показывать тебя на Скиптонской ярмарке, сэр Джеффри, в назидание прочим грешникам.

Он помедлил, словно обдумывая эту идею, и покачал головой:

– Давай-ка садись на коня и сражайся с шотландцами, вместо того чтобы затевать ссоры со своими соотечественниками-англичанами. – Затем повернулся в седле и возвысил голос так, чтобы его могли слышать все лучники и ратники: – Эй, вы! Живо убирайтесь за кряж! Побыстрее, пока вас не поторопили шотландцы. Думаю, вам не больно-то охота оказаться на месте тех мошенников, которым подпалили щетину.

И всадник указал на проступавшие временами из пламени темные съежившиеся комки – все, что осталось от троих шотландцев. Затем он поманил к себе Томаса и перешел на французский язык:

– Ты и правда прибыл из Франции?

– Да, милорд.

– Тогда окажи услугу, приятель, поболтай со стариком.

Они двинулись на юг, оставив позади поваленный каменный крест, сожженных пленников, истыканные стрелами людские тела и редеющий туман, за которым находилась пришедшая штурмовать Дарем шотландская армия.

Бернар де Тайллебур снял с шеи распятие и поцеловал прикрепленную к маленькому деревянному кресту скорчившуюся фигурку Христа.

– Да пребудет с тобой, Господь, брат мой, – тихо промолвил он, обращаясь к старику с торчащими на голове редкими пучками седых волос, лежавшему на подстеленных для мягкости поверх каменной скамьи соломенном тюфяке и сложенном тонком одеяле. Вторым одеялом, таким же тонким, старец был укрыт.

– Холодно, – слабым голосом произнес брат Хью Коллимур, – до чего же холодно.

Он говорил по-французски, хотя де Тайллебуру акцент старого монаха казался просто варварским. То был диалект Нормандии и нормандских завоевателей Англии.

– Зима наступает, – заметил доминиканец. – Ветер уже пропитан стужей.

– Я умираю, – произнес брат Коллимур, обратив на посетителя окаймленные красными кругами глаза, – и уже ничего не чувствую. Кто ты?

– Возьми это.

Де Тайллебур протянул старому монаху распятие, потом поворошил уголья в очаге, добавил в огонь еще два полешка и, принюхавшись, учуял запах подогретого вина с пряностями. Оно показалось гостю не таким уж скверным, и он плеснул себе немного в роговую чашу.

– По крайней мере, у тебя есть огонь, – промолвил доминиканец, нагнувшись и вглядываясь сквозь маленькое, не больше бойницы, окошко, выходившее на запад, на тот берег реки Уир.

Лазарет, служивший пристанищем монаху, находился на склоне Даремского холма, пониже собора, и де Тайллебур мог различить в редеющем тумане на горизонте лес копий шотландской рати. Он заметил, что лишь немногие шотландцы сидели верхом: видимо, они собрались сражаться пешими.

Бледный, изможденный брат Коллимур сжал маленький крест.

– Умирающим огонь дозволен, – промолвил он слабым голосом, словно кто-то обвинял его в непозволительных излишествах. – Кто ты?

– Я явился из Парижа, от кардинала Бессьера, – сказал де Тайллебур, – он посылает тебе свой привет. Выпей. Это тебя согреет.

Он протянул старику подогретое вино.

От вина Коллимур отказался, и взгляд его сделался настороженным.

– Кардинал Бессьер? – повторил он имя, которое, судя по тону, ничего ему не говорило.

– Это папский легат во Франции. – Де Тайллебур был удивлен, однако, подумав, что подобное неведение монаха может быть ему на пользу, продолжил: – Истинный слуга Церкви, человек, пекущийся о ее благе и любящий ее столь же сильно, как он любит самого Бога.

– Если кардинал любит Церковь, – произнес Коллимур с неожиданным пылом, – тогда он должен употребить свое влияние на то, чтобы убедить его святейшество вернуть папский престол обратно в Рим.

Это высказывание истощило его настолько, что он закрыл глаза. Монах и прежде-то не был особо крупным мужчиной, а сейчас казалось, что под одеялом скорчилось тело десятилетнего ребенка, а его седые волосы были редкими и тонкими, словно у младенца.

– Пусть он вернет папу в Рим, – промолвил Коллимур снова слабым голосом, – ибо все наши трудности усугубились с тех пор, как Святой престол оказался в Авиньоне.

– Самое заветное желание кардинала Бессьера заключается в том, чтобы вернуть папский престол в Рим, – без зазрения совести солгал доминиканец. – И ты, брат, можешь ему в этом помочь.

Судя по всему, брат Коллимур не слышал этих слов. Он снова открыл глаза, но лишь устремил взгляд вверх на беленые камни сводчатого потолка. Помещение было низким, холодным и полностью белым. Порой, когда летнее солнце стояло высоко, он видел блики воды на белых камнях. На небесах, подумал старый монах, он сможет вечно любоваться хрустальными реками и греться в лучах солнца.

– Мне как-то раз довелось побывать в Риме, – мечтательно промолвил он. – Помню, там был храм в катакомбах. Пришлось спуститься вниз на несколько ступенек. Там пел хор. Так красиво.

– Кардиналу нужна твоя помощь, – сказал де Тайллебур.

– Там была одна святая. – Коллимур сдвинул брови, напрягая память. – Ее кости были желтыми.

– Поэтому кардинал послал меня встретиться с тобой, – мягко продолжил де Тайллебур.

Его стройный темноглазый слуга наблюдал за происходящим от двери.

– Кардинал Бессьер, – произнес шепотом брат Коллимур.

– Он шлет тебе благословение во Христе, брат.

– Если Бессьер чего-то хочет, – произнес монах все еще шепотом, – он добивается своего бичом и дыбой.

Де Тайллебур улыбнулся. Все-таки Коллимур знал, кто такой кардинал, а раз так, то, возможно, одного лишь страха перед Бессьером будет достаточно, чтобы выудить из старика правду. Монах снова закрыл глаза. Губы его беззвучно шевелились, наводя на мысль о том, что он молится. Де Тайллебур молитве не мешал: он просто смотрел в окно, туда, где на дальнем холме выстраивали свои боевые порядки шотландцы.

Наступающие становились так, что их левый фланг был ближе к городу, и де Тайллебур мог видеть воинов, толкавшихся, чтобы занять почетные места, поближе к своим лордам. Видимо, шотландцы предпочли пеший строй, чтобы не дать английским лучникам возможности вывести из боя их ратников, попросту перестреляв лошадей. Правда, самих англичан пока видно не было, но, судя по доходившим до Тайллебура слухам, их силы не могли быть слишком уж велики. Бо́льшая часть армии английского короля находилась во Франции, под стенами Кале, здесь же противостоять вторжению мог разве что какой-нибудь местный лорд, выступивший в поход со своей дружиной. Если даже их оказалось достаточно, чтобы заставить шотландцев выстроиться в боевые порядки, это еще не значило, что англичане смогут задержать короля Давида и его войско надолго. Следовательно, если он, де Тайллебур, хочет выведать у старика, что ему нужно, и унести ноги из Дарема до вступления в город шотландцев, ему не следует особо рассиживаться в келье умирающего монаха.

– Кардинал Бессьер печется лишь о славе Церкви и Бога, – промолвил он, глядя вниз, на больного старца. – И он хочет узнать об отце Ральфе Вексии.

– Боже правый! – произнес Коллимур.

Пальцы его пробежались по костяной фигурке на маленьком распятии; он открыл глаза и, повернув голову, уставился на гостя. Выражение лица монаха наводило на мысль, что он только сейчас по-настоящему разглядел де Тайллебура и мысленно содрогнулся, признав в своем визитере человека, стремящегося к страданию, полагая, что оно достойно награды. Человека, как думал Коллимур, столь же непримиримого и непреклонного, как и его господин в Париже.

– Вексий! – пробормотал Коллимур. И, словно с трудом вспомнив забытое имя, он тяжело вздохнул и устало добавил: – Это долгая история.

– Тогда я расскажу тебе то, что известно мне, – сказал де Тайллебур. Изможденный доминиканец мерил шагами келью, поворачивая туда-сюда на тесном пятачке под куполом сводчатого потолка. – Ты слышал, что этим летом в Пикардии произошла битва? – спросил он довольно настойчиво. – Эдуард Английский сражался со своим французским кузеном, на стороне которого воевал человек с юга. У него на знамени красовался йейл, держащий в лапах чашу.

Коллимур прищурился, но промолчал. Он не сводил пристального взгляда с гостя, который, в свою очередь, перестал расхаживать и внимательно посмотрел на монаха.

– Йейл, держащий чашу, – повторил он, выделив голосом первое слово.

– Я знаю этого зверя, – печально сказал Коллимур. – Йейл, геральдическое животное, неизвестное в природе. С львиными когтями, козлиными рогами и чешуйчатой, как у дракона, шкурой.

– Этот человек пришел с юга, – продолжал де Тайллебур, – и решил, что, сражаясь за Францию, он смоет с репутации своего рода древние пятна ереси и измены.

Брат Коллимур был слишком слаб, чтобы заметить, как напрягся при этих словах слуга у дверей, или обратить внимание на то, что доминиканец специально заговорил громче.

– Так вот, этот человек явился с юга. Он прискакал, обуреваемый гордыней, полагая, что его душа выше укоров, но нет человека, который был бы за пределами досягаемости десницы Всевышнего. Безумец воображал, будто стяжает победу и заслужит любовь короля, но вместо этого разделил с Францией горечь поражения. Порой, брат, Господь испытывает нас унижением, дабы мы через смирение возвысились к величию и славе.

Хотя де Тайллебур обращался к старому монаху, но слова его предназначались для ушей собственного слуги.

– И после этой битвы, брат, когда Франция оплакивала случившееся, я нашел этого человека, и он рассказал мне о тебе.

Брат Коллимур выглядел удивленным, но промолчал.

– Он рассказал о тебе, – повторил священник. – Мне. А я – инквизитор.

Пальцы брата Коллимура затрепетали в попытке сотворить крестное знамение.

– Инквизиция, – пролепетал старый монах, – не имеет власти в Англии.

– Инквизиция имеет власть на небесах и в аду, так неужели ты думаешь, что какая-то захудалая Англия может устоять против нас? – Ярость в голосе де Тайллебура эхом отдалась в больничной келье. – Мы искореняем ересь повсюду, брат, даже на краю света!

Инквизиция, как и орден братьев-доминиканцев, имела своей целью искоренение ереси, и для достижения этой цели применяли огонь и пытки. Кровь при этом проливать запрещалось, ибо святая Церковь порицала кровопролитие, однако причинение боли допускалось, а инквизиторы прекрасно знали, что огонь прижигает раны, препятствуя кровотечению, что дыба причиняет страдания, не разрывая плоти, равно как и наваливаемый на грудь грешника тяжкий груз. В мрачных застенках, где воняло гарью, страхом, мочой и дымом, во тьме, озаряемой всполохами пламени и воплями еретиков, инквизиция преследовала врагов Божьих и, применяя бескровные пытки, приводила их души в благословенное единение с Христом.

– Человек этот явился с юга, – напомнил Коллимуру де Тайллебур, – и на щите его красовался йейл, держащий чашу.

– Вексий, – выдохнул старик.

– Да, – подтвердил доминиканец. – И этот Вексий знает тебя. Но откуда, интересно, мог знать еретик-южанин имя английского монаха из Дарема?

Брат Коллимур вздохнул.

– Они все меня знали, – устало сказал он, – вся их семья. Дело в том, что в свое время Ральфа Вексия послали ко мне. Господин епископ думал, что я смогу исцелить его от безумия, но вот родные, те опасались, как бы я не вызнал заодно их семейные тайны. Они хотели его смерти, но мы заперли Вексия в келье, куда не было доступа никому, кроме меня.

– И какие же тайны поведал он тебе? – спросил де Тайллебур.

– Ничего интересного, – отозвался брат Коллимур, – просто бред сумасшедшего.

– Расскажи, что за бред, – потребовал доминиканец.

– Безумцы толкуют о чем попало, – сказал брат Коллимур, – они говорят о духах и призраках, о летнем снеге и тьме средь бела дня.

– Но отец Ральф рассказывал тебе о Граале, – без обиняков заявил де Тайллебур.

– Да, и о Граале тоже, – подтвердил старик.

Доминиканец вздохнул с облегчением.

– Что именно он говорил тебе о Граале?

Некоторое время Хью Коллимур молчал. Его грудь поднималась и опадала настолько слабо, что это движение было почти незаметно. Потом он покачал головой:

– Ральф говорил, что его семья владела Граалем и что он сам похитил его и спрятал! Но у него на устах были сотни подобных выдумок. Сотни!

– Где он мог спрятать сокровище? – спросил де Тайллебур.

– Отец Ральф был безумен. Безумен. Видишь ли, моя работа состояла в том, чтобы присматривать за сумасшедшими. Мы морили их голодом или били, чтобы изгнать дьявола, но это не всегда получалось. Но вот когда мы зимой окунали несчастных в прорубь, помогало лучше. Демоны привычны к адскому пламени и терпеть не могут холод. Холод помог, по крайней мере более или менее, и в случае с Ральфом Вексием. Он побывал в ледяной воде, а спустя некоторое время его отпустили. Демоны покинули этого человека. Понимаешь, ушли.

– Где он спрятал Грааль? – Голос де Тайллебура зазвучал жестче и громче.

Брат Коллимур вперил взгляд в отраженные от воды блики на потолке.

– Этот человек был безумен, – прошептал старый монах, – но совершенно безобиден. Безобиден. И когда вышел отсюда, его отправили в приход на юге. Далеко на юге.

– В Хуктон в Дорсете?

– В Хуктон в Дорсете, – подтвердил брат Коллимур, – где у него впоследствии родился сын. Вексий был большой грешник, понимаешь, хоть и священник. У него был сын.

Отец де Тайллебур, услышавший наконец хоть какую-то новость, уставился на монаха:

– Сын? Что тебе известно об этом сыне?

– Ничего.

Похоже, брат Коллимур был удивлен таким вопросом.

– А что ты знаешь о Граале? – спросил гость.

– Послушай, но ведь Ральф Вексий был безумен.

Де Тайллебур присел на жесткую постель.

– Насколько безумен?

Коллимур перешел на шепот:

– Он говорил, что даже если кто-нибудь отыщет Грааль, но не будет его достоин, то он не узнает этого, просто не поймет, что нашел. – Монах помолчал, и на его лице промелькнуло мимолетное недоумение. – Да, именно так он говорил. Утверждал, что только достойному дано понять, что есть Грааль, но перед тем, кто достоин, святыня воссияет, как само солнце. Поразит его своим блистающим великолепием.

Де Тайллебур наклонился к монаху поближе:

– Ты поверил ему?

– Я считал Ральфа Вексия безумцем, – заявил брат Коллимур.

– Но и безумцы, бывает, говорят правду, – заметил священник.

– Думаю, – продолжил брат Коллимур, не обратив внимания на последние слова инквизитора, – Господь возложил на отца Ральфа слишком тяжкую, непосильную для него ношу. Вот скажи, ты мог бы нести такую ношу? Я – нет.

– Так где же он? – не унимался де Тайллебур. – Где Грааль?

– Откуда мне знать? – отозвался брат Коллимур с явным недоумением.

– В Хуктоне его не нашли, – сказал гость. – Ги Вексий обшарил там все закоулки.

– Ги Вексий? – переспросил брат Коллимур.

– Да, это тот самый человек, брат, который пришел с юга сражаться за Францию. А в результате оказался в застенках инквизиции.

– Вот бедняга, – посочувствовал монах.

Отец де Тайллебур покачал головой:

– Я просто показал ему дыбу, дал почувствовать клещи и понюхать дым. А потом предложил парню жизнь, и он рассказал мне все, что знал. В том числе и то, что в Хуктоне Грааля нет.

Лицо старого монаха дернулось в слабой усмешке.

– Вижу, ты не понял меня. Грааль никогда не обнаружит себя перед недостойным. А Ги Вексий, похоже, не был достоин святыни.

– Но отец Ральф все же обладал ею? – стоял на своем де Тайллебур. – Как по-твоему, он действительно владел Граалем?

– Этого я не говорил, – ответил монах.

– Но ты тогда поверил, что у него действительно была знаменитая чаша?

Брат Коллимур промолчал, но гость утвердительно кивнул:

– Поверил. И сейчас в это веришь.

Доминиканец соскользнул с койки, преклонил колени и с благоговейным выражением на лице молитвенно сложил ладони:

– Грааль! Святой Грааль!

– Отец Ральф был безумцем, – еще раз предостерег его брат Коллимур.

Но де Тайллебур не слушал.

– Грааль, – твердил он снова и снова, обхватив себя руками и раскачиваясь взад и вперед в молитвенном экстазе. – Le Graal! Подумать только!

– Можно ли слушать безумцев? Они и сами не знают, что говорят.

– Или же их устами говорит Бог! – яростно возразил де Тайллебур.

– В таком случае нам не понять его премудрости, ибо язык блаженных невнятен.

– Все равно, – настаивал доминиканец, – ты должен пересказать мне все, что говорил тебе отец Ральф.

– Но это было так давно!

– Но ведь это же le Graal! – выкрикнул де Тайллебур в раздражении. – Речь шла о самом le Graal! Не говори мне, что ты забыл!

Он глянул в окно и увидел поднятое над дальним кряжем желтое знамя короля Шотландии, на котором красовался его герб – красного цвета крест, пересекающий геральдический щит. Под знаменем волновалось море кольчуг и колыхался лес копий. Никаких англичан так и не было видно, однако де Тайллебура сейчас не остановило бы ничто, явись в Дарем хоть все армии христианского мира, ибо он был близок к цели, близок как никогда, и намеревался достичь ее, пусть даже все вокруг дрожит от грохота битв.

И в этот момент старик заговорил.

Всадник в ржавой кольчуге, нагруднике с недостающими ремнями и со щитом, украшенным створкой раковины, назвался лордом Аутуэйтом из Уиткара.

– Знаешь это место? – спросил он Томаса.

– Уиткар, милорд? Никогда о нем не слышал.

– Не слышал об Уиткаре! Ну и ну! А ведь это славное местечко, лучше не бывает. Плодородная почва, сладкая вода, прекрасная охота. А, вот и ты!

Последние слова были обращены к мальчугану, сидевшему верхом на рослом коне и одновременно ведущему в поводу другого. Завидев своего господина, парнишка в желто-красной тунике с крестом и раковиной пришпорил лошадь, таща за собой боевого скакуна.

– Прошу прощения, милорд, – зачастил он, – но Хивард заартачился. Ей-богу, так оно и было: вставал на дыбы и тащил меня в сторону.

Хивардом, очевидно, звали боевого скакуна, которого паренек вел в поводу.

– Отдай его этому молодому человеку, – велел лорд Аутуэйт и, повернувшись к Томасу, уточнил: – Ты верхом-то как, умеешь?

– Да, милорд.

– Правда, Хивард у меня наказание, сущее наказание. Как сядешь, двинь его хорошенько каблуками по ребрам: он мигом смекнет, кто хозяин.

Пара десятков воинов лорда Аутуэйта, все верхом и в доспехах куда лучших, чем у их господина, подъехали поближе. Он приказал им отправляться на юг, следом за остальными.

– Вообще-то, – сказал лорд Томасу, – мы ехали в Дарем. Ехали себе в город по своим делам, как добрые христиане, и тут нечистый послал на наши головы этих паршивых шотландцев. Да уж, Дарема нам теперь не видать. А ведь я там женился. Представляешь, венчался в тамошнем соборе! Тридцать два года назад! Можешь в это поверить? – Он взглянул на Томаса, и лицо его озарила счастливая улыбка. – И моя дорогая Маргарет, слава Всевышнему, до сих пор жива. Она будет рада послушать твой рассказ. Ты и правда сражался при Вадикуре?

– Да, милорд.

– Повезло тебе, повезло! – пробормотал лорд Аутуэйт, после чего принялся окликать остальных своих людей, приказывая им поворачивать, пока они не наткнулись на шотландцев.

Томас смекнул, что этот вроде бы нескладный, седой толстяк в ржавой кольчуге является могущественным лордом, одним из грозных пограничных владык севера. Его светлость косвенно подтвердил эту догадку, ворчливо сообщив, что король Эдуард не взял его с собой во Францию, заявив, что лорд и его вассалы могут потребоваться дома, для отражения набегов шотландцев.

– И ведь надо же, он оказался прав! – промолвил Аутуэйт с искренним удивлением. – Эти паршивцы заявились на юг! Я говорил тебе, что мой старший сын был в Пикардии? Вот почему я ношу эту железяку. – Он постучал по вмятине на своем нагруднике. – Я отдал ему лучшие доспехи, какие у нас были, потому что вообразил, будто здесь они мне не понадобятся. Молодой Давид Шотландский всегда казался мне вполне миролюбивым парнишкой. И что мы видим? В Англии теперь не продохнуть от его разбойников! А правду говорят, что при Вадикуре была настоящая резня?

– Все поле было завалено мертвыми телами, милорд.

– Но не нашими, за что хвала Господу и Его святым.

Его светлость перевел взгляд на нескольких лучников, которые уныло плелись на юг.

– Эй, ребята, пошевеливайтесь, – крикнул он по-английски, – скоро сюда нагрянут шотландцы!

Толстяк снова посмотрел на Томаса и ухмыльнулся.

– Скажи, что бы ты делал, не окажись тут по случайности меня? – спросил он по-прежнему по-английски. – Перерезал бы Пугалу глотку?

– Если бы не было другого выхода.

– А его люди перерезали бы глотку тебе, – добродушно заметил лорд Аутуэйт. – Он редкостный негодяй, этот Пугало, сущая отрава. Одному Господу ведомо, почему его матушка не утопила это дерьмо в отхожем месте сразу после рождения. Правда, она и сама была чертовой ведьмой, каких еще поискать!

Как и многие лорды, для которых родным языком был французский, Аутуэйт выучился английскому от слуг своих родителей и поэтому изъяснялся хотя и бойко, но довольно коряво.

– Он заслужил, чтобы ему перерезали глотку, этот Пугало, еще как заслужил, но верно и то, что с ним лучше не связываться. Плохо иметь такого врага. Ежели у него на кого зуб, он душу заложит, лишь бы отомстить. Хотя, с другой стороны, этот малый уже нажил себе столько врагов, что для новых, пожалуй, не осталось места. А больше всех он ненавидит сэра Уильяма Дугласа.

– Почему?

– Да потому, что он побывал у Уилли в плену. Заметь, среди местных трудно найти такого, кто за всю свою жизнь ни разу не побывал в плену у Дугласа, а кое-кому из нас даже посчастливилось сцапать самого старину Уилли и в отместку подержать пленником у себя. Но вот с бедняги Джеффри Дуглас содрал такой выкуп, что чуть ли не пустил того по миру. У него и слуг-то осталось всего ничего, десятка два, а если в кошельке найдется больше трех полупенни, я сильно удивлюсь. Пугало – бедный человек, очень бедный, но он гордый, и это делает его вдвойне опасным. Плохо иметь такого врага, очень плохо.

Лорд Аутуэйт умолк, а потом добродушно поднял руку, приветствуя группу лучников, носивших его цвета.

– Замечательные ребята, просто замечательные. Итак, мне не терпится послушать про эту битву при Вадикуре. Правда ли, что французы потоптали собственных лучников?

– Правда, милорд. Генуэзских арбалетчиков.

– Ну-ка, расскажи мне, как все это было.

Лорд Аутуэйт получил от своего старшего сына письмо, в котором рассказывалось об этой битве в Пикардии, но ему очень хотелось услышать о схватке от человека, который сам лично стоял на том длинном зеленом склоне между селениями Вадикур и Креси. Томас поведал ему, как ближе к вечеру враг устремился в атаку и как туча добрых английских стрел, летящих вниз по склону, повергла блистательное воинство короля Франции в беспорядочное бегство, как бились и ржали кони, как кричали, падая с седел, люди. Он рассказал, как, несмотря на страшные потери, французы рвались вперед и как некоторые из них под смертоносным дождем все-таки прорвались сквозь наспех вырытые траншеи и вбитые частоколы, чтобы сойтись с англичанами лицом к лицу. Он рассказал, что к концу битвы у лучников не осталось стрел, что пальцы их были стерты в кровь, а все поле завалено трупами людей и животных и даже само небо казалось сбрызнутым кровью.

Этот рассказ занял у Томаса все время, пока они спускались по склону. Дарем уже скрылся из виду. Элеонора с отцом Хоббом шли позади, ведя кобылу, и порой вставляли собственные замечания, в то время как два десятка слуг лорда Аутуэйта ехали по обе стороны и тоже с интересом прислушивались к повествованию о битве. Рассказывал Томас хорошо, живо и, судя по всему, нравился как лорду, так и его воинам. Молодой Хуктон вообще был обаятельным малым, умевшим внушать людям симпатию, хотя у некоторых, таких как сэр Джеффри Карр, эта способность пробуждала зависть.

Сэр Джеффри обогнал их и на ходу указал на молодого лучника, как будто посылая проклятие. Томас в ответ сотворил крестное знамение. Сэр Джеффри сплюнул.

Лорд Аутуэйт бросил на Пугало сердитый взгляд и снова заговорил с Томасом по-французски:

– Я не забыл про письмо, которое показал мне твой священник, но, полагаю, ты не собираешься прямо сейчас покинуть нас и отправиться с ним в Дарем? У нас есть враги, с которыми предстоит сразиться.

– Могу я встать в строй вместе с лучниками твоей светлости? – спросил Томас.

Элеонора прошипела что-то неодобрительное, но оба мужчины оставили ее недовольство без внимания. Кивнув в знак согласия, лорд Аутуэйт жестом велел Томасу спешиться и сказал:

– Одно меня озадачивает: с чего это король, наш господин, доверил столь важное поручение столь юному человеку?

– И вдобавок столь низкого происхождения? – спросил Томас с улыбкой, зная, что на самом деле лорда Аутуэйта смущало именно это.

Его светлость рассмеялся оттого, что его раскусили.

– Ты говоришь по-французски, молодой человек, но носишь лук. Кто ты? Низкого или высокого происхождения?

– Я не принадлежу к черни, милорд, но рожден вне брака.

– А! Вот оно что!

– Кроме того, милорд, король послал меня не одного, но вместе с капелланом и с рыцарем из своей свиты. Однако в Лондоне оба они захворали, да там и остались. Ну а я продолжил путь без них, только с теми двумя спутниками, которые сейчас со мной.

– Ага. Ты продолжил путь, потому что тебе не терпелось потолковать со старым монахом. Да?

– Если он жив, да, потому что монах этот может рассказать о семье моего отца. Моей семье.

– А еще он может рассказать тебе о том сокровище, тезаурусе. Ты знаешь об этом?

– Кое-что знаю, милорд, – осторожно ответил Томас.

– Видно, потому-то король тебя и послал, а? – предположил лорд Аутуэйт, но не дал Томасу времени ответить на этот вопрос. Он подобрал поводья и заявил: – Можешь сражаться вместе с моими лучниками, юноша, но постарайся не дать врагам себя прикончить, ладно? Мне бы хотелось побольше узнать о твоем тезаурусе. Неужто это сокровище и впрямь так велико, как об этом говорится в письме?

Отведя взор от всклоченных волос лорда, Томас посмотрел наверх, где не было видно ничего, кроме одетых яркой осенней листвой деревьев да уже редевшего дыма от сгоревших хижин, и по-французски сказал:

– Если оно вообще существует, милорд, то это такое сокровище, которое охраняют ангелы и которым стремятся завладеть демоны.

– И ты тоже? За компанию с демонами? – улыбнулся Аутуэйт.

Томас ответил ему улыбкой:

– Я стремлюсь лишь к встрече с приором Дарема, милорд, чтобы отдать ему письмо епископа.

– Так тебе нужен приор Фоссор, да? – Лорд Аутуэйт кивнул в сторону группы монахов. – Он вон там. Тот, что в седле.

Его светлость указал на представительного седовласого монаха, возвышавшегося на серой кобыле посреди двух десятков пеших братьев, свиты приора. Один из них держал в руках странное знамя – клочок белой ткани, свисавший с раскрашенного шеста.

– Поговори с ним, – сказал лорд Аутуэйт, – а потом найдешь мой штандарт. Да хранит тебя Бог! – Последние слова были произнесены по-английски.

– И твою светлость тоже! – в один голос откликнулись Томас и отец Хобб.

Юноша зашагал к приору, обходя лучников, сгрудившихся у повозок, с которых раздавали связки стрел. Маленькая английская армия двигалась к Дарему двумя разными дорогами, и теперь люди вразброд подтягивались через поля, чтобы соединиться на тот случай, если шотландцы вдруг спустятся с холмов. Ратники натягивали на себя через голову кольчужные рубахи, а те, кто побогаче, застегивали пряжки имевшихся у них (тут уж кто чем разжился) частей пластинчатых доспехов. Должно быть, военачальники провели экстренное совещание и, судя по тому, что первые штандарты уже несли на север, решили подняться выше в холмы, а не ждать, пока шотландцы атакуют их на заливных лугах.

Томас привык к английским знаменам в Бретани, Нормандии и Пикардии, но все здешние стяги и гербы были ему незнакомы. Над головами воинов реяли серебряный полумесяц, бурая корова, голубой лев, черный топор Пугала, голова красного вепря, крест и раковина лорда Аутуэйта и особенно бросающееся в глаза большое алое полотнище с парой густо расшитых золотыми и серебряными нитями перекрещенных ключей. Флаг приората в сравнении с прочими стягами выглядел просто потрепанной тряпицей, но зато сам приор, стоявший под этим неказистым квадратом ткани, исходил яростью.

– Идите и делайте Божье дело! – кричал он ближайшим лучникам. – Не жалейте стрел, ибо шотландцы не люди! Воистину, они звери в образе человеческом! Уничтожьте их! Перебейте всех до единого! Смерть им! Смерть! Смерть! Ты хочешь благословения? – промолвил святой отец, заметив приближающегося Томаса. – Да содеет Господь лук твой тугим и стрелы твои меткими! Да не ослабеет рука твоя и не потускнеет око твое! Да пребудет с тобой Бог и все святые Его, пока ты разишь недругов Всевышнего!

Подойдя поближе, Томас протянул письмо:

– Это тебе, отец приор.

Церковный сановник, не ожидавший такой фамильярности от простого лучника, замешкался, но один из его монахов выхватил у Томаса пергамент и, увидев сломанную печать, поднял брови:

– Отец приор, это письмо действительно тебе. От господина нашего епископа.

– Шотландцы – звери! – выкрикнул приор, увлекшийся своей речью, но потом спохватился и повернулся к монаху. – Что ты говоришь, брат? Письмо? От господина нашего епископа?

– Тебе, отец приор.

Приор схватил раскрашенный шест и склонил полотнище самодельного знамени к лицу Томаса.

– Ты можешь поцеловать его! – торжественно объявил он.

– Поцеловать? – Томас растерялся. От поднесенной к его носу рваной тряпицы веяло затхлостью.

– Это покров святого Кутберта, взятый с его раки, сын мой! – возбужденно возгласил приор. – Ныне благословенный святой Кутберт будет сражаться на нашей стороне. И сами ангелы небесные последуют за ним в бой!

Оказавшись лицом к лицу со священной реликвией, Томас опустился на колени и поднес ткань к губам. Он отметил, что это было полотно с затейливой вышивкой по краям, выполненной голубой, уже основательно поблекшей нитью. В центре полотнища, служившего обычно для того, чтобы держать на нем во время мессы облатки, красовался причудливый, вышитый серебряными, уже едва различимыми на фоне потрепанной белой ткани нитями крест.

– Это и правда покров святого Кутберта? – спросил он.

– В том не может быть никаких сомнений! – пылко воскликнул приор. – Сегодня утром мы вскрыли его гробницу и отслужили святую мессу, так что нынче он будет сражаться на нашей стороне.

Приор поднял свой флаг и принялся махать им из стороны в сторону.

– Творите Господне дело! Убивайте их всех! Удобрите поля их пагубной плотью, оросите посевы кровью этих изменников!

– Епископ хочет, чтобы этот молодой человек поговорил с братом Хью Коллимуром, – сказал приору монах, который прочел письмо. – Этого же желает и король. Его светлость говорит, что необходимо найти сокровище.

– Сам король желает этого? – Приор воззрился на Томаса, словно не веря своим глазам. – Король?

Потом он спохватился, видно сообразив, что королевское покровительство сулит нешуточные преимущества, вырвал письмо и прочел его сам. Оно оказалось еще более многообещающим, чем приор ожидал.

– Ты прибыл, чтобы отыскать великий тезаурус? Находящийся здесь? – спросил он юношу не без подозрения.

– Так считает епископ, сэр, – ответил Томас.

– Что это за сокровище? – рявкнул приор, да так громко, что все монахи разинули рты. Упоминание о тезаурусе мигом заставило их забыть даже о близости шотландской армии.

– Все, что касается сокровища, сэр, – пробормотал Томас, вовсе не желавший давать правдивый ответ, – должно быть известно брату Коллимуру.

– Но зачем посылать тебя? – спросил приор, и вопрос этот был вполне логичен, ибо Томас выглядел человеком молодым и не слишком знатным.

– Потому что мне тоже кое-что известно об этом, – ответил юноша, гадая, не сказал ли он слишком много.

Приор сложил письмо, небрежно сорвав при этом печать, и сунул его в кошель, свисавший с завязанного узлом пояса.

– Мы поговорим об этом после сражения, – заявил он, – а потом, и только потом я приму решение, можно ли тебе будет встретиться с братом Коллимуром. Он болен, ты знаешь? Тяжело болен, бедняга. Может быть, даже умирает. Возможно, тебе не стоит его беспокоить. Ну да ладно, посмотрим.

Этот человек явно хотел сам поговорить со старым монахом и таким образом стать единственным обладателем тех ценных сведений, которыми мог располагать Коллимур.

– Господь да благословит тебя, сын мой!

Приор осенил Томаса размашистым крестом, а потом поднял свой священный стяг и поспешил на север. Бо́льшая часть английской армии уже совершала подъем на кряж, оставив внизу лишь свои повозки да толпу женщин, детей, стариков и больных, слишком слабых, чтобы идти пешком. Монахи, образовавшие процессию позади своей священной хоругви, затянули кант и последовали за солдатами.

Томас подбежал к повозке, взял связку стрел и засунул ее за пояс. Он приметил, что ратники лорда Аутуэйта уже едут вверх по склону в сопровождении большой группы лучников, и обратился к своим спутникам:

– Может быть, вам обоим лучше остаться здесь?

– А по-моему, – сказала Элеонора, – тебе тоже не стоит участвовать в сражении.

– Почему? – удивился Томас. – Я буду сражаться!

– Это не твоя битва! – настаивала девушка. – Мы должны попасть в город! Мы должны найти того монаха.

Томас призадумался. Он вспомнил священника, который в клубах дыма и тумана убил шотландца, а потом сказал ему по-французски: «Я посланец».

Вернее, он сказал: «Je suis un avant-coureur». Таковы были его точные слова, а avant-coureur – это больше чем простой посланец. Может быть, герольд или вестник? Или даже ангел?

Томас не мог выбросить из головы сцену того молчаливого поединка. Противники настолько не подходили друг другу: воин против священника. Однако священник взял верх, а потом обратил к юноше изможденное, окровавленное лицо и объявил себя «un avant-coureur». Томасу это показалось тогда знамением, а в знамения ему верить не хотелось: он предпочитал полагаться на свой лук. Возможно, Элеонора в чем-то права и тот странный поединок и впрямь знак свыше, но сейчас на холме находились враги, и Томас был английским лучником, а английскому лучнику не пристало уклоняться от сражения.

– Мы пойдем в город, – сказал он, – но после битвы.

– Почему? – горячо спросила девушка.

Но Томас отвечать не стал. Он лишь продолжал идти, упрямо взбираясь по склону, где в живых изгородях порхали жаворонки и зяблики. С пустых выпасов доносились крики дроздов-рябинников, туман рассеялся полностью, и из-за Уира дул сухой ветер.

И тут наверху, на гребне, где стояли шотландцы, загрохотали барабаны.

Сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла, приготовился к сражению. Он натянул кожаные штаны, достаточно плотные, чтобы отклонить пришедшийся вскользь удар меча, а поверх льняной сорочки повесил распятие, освященное в Сантьяго-де-Компостела, месте погребения самого святого Иакова. Вообще-то, сэр Уильям не отличался чрезмерной набожностью, но он заплатил священнику, чтобы тот позаботился о его душе, и святой отец заверил рыцаря, что всякий носящий распятие святого Иакова, сына грома, отойдет в мир иной в своей постели, сподобившись отпущения грехов. Вокруг пояса рыцарь повязал полоску красного шелка, оторванную от одного из английских знамен, захваченных при Бэннокбирне. Этот шелк омочили в святой воде купели часовни, выстроенной при Эрмитаже (так назывался фамильный замок Дугласов), и сэра Уильяма заверили, что эта шелковая полоска обеспечит ему победу над старым, ненавистным врагом.

На Дугласе была кольчуга-безрукавка, снятая с англичанина, убитого во время одного из набегов на юг. Сэру Уильяму этот набег хорошо запомнился, ибо он, едва завязалась схватка, приметил прекрасного качества кольчугу и, приказав своим людям не трогать ее хозяина, схватился с ним сам. Он сбил англичанина с ног подсекающим ударом по лодыжкам, и тот, упав на колени, издал мяукающий звук, чем изрядно рассмешил людей сэра Уильяма. Этот человек сдался, но Дуглас все равно перерезал ему глотку, потому как считал, что настоящий воин не может издавать подобные звуки. Слугам в замке потребовалось две недели, чтобы отчистить тонкого плетения кольчугу от крови. Большинство шотландских вождей носили удлиненные кольчуги, защищавшие тело человека от шеи до икр. Его гораздо более короткая кольчуга оставляла ноги уязвимыми, но сэр Уильям собирался сражаться пешим, а для такого боя длинная кольчатая рубашка была слишком тяжела. Боец в подобном снаряжении быстро устает, а рыцарь прекрасно знал, что уставшего воина гораздо легче убить. Зато поверх кольчуги он надел сюрко – длинную тунику, на которой пламенело алое сердце Дугласов. Голову шотландца защищал салад – открытый, без забрала, шлем. В таком шлеме лицо остается незащищенным, но в бою сэр Уильям предпочитал видеть, что делают его враги справа и слева. Воин в глухом шлеме или в одном из этих новомодных «свинорылых» шлемов с забралами видел лишь прямо перед собой, насколько позволяли прорези, а потому в бою ему приходилось вертеть головой, как цыпленку среди лис, пока не заболит шея. И все равно он запросто мог пропустить удар, способный сокрушить череп.

В бою сэр Уильям всегда высматривал воинов, вертевших и дергавших головой, что твои цыплята, по той простой причине, что раз эти люди смогли обзавестись дорогим закрытым шлемом, то с любого из них можно содрать хороший выкуп. Свой большой щит рыцарь взял с собой, несмотря на то что для пешего боя он был тяжеловат. Зная англичан, следовало ожидать, что они выпустят по противнику целую тучу стрел в ярд длиной и с острыми стальными наконечниками, а от такого ливня лучше всего укрыться за надежным щитом. Поставить его нижним краем на землю, присесть позади и подождать, когда у англичан кончатся стрелы. Потом щит уже не нужен. На тот случай, если враг бросит в бой конников, Дуглас прихватил копье, ну а меч всегда был его излюбленным орудием убийства. В рукояти меча находился ковчежец с пучком волос самого святого Андрея. Так, во всяком случае, утверждал торговец, продавший этот пучок сэру Уильяму.

Робби Дуглас, племянник сэра Уильяма, был облачен в кольчугу и салад и вооружен мечом и щитом. Робби только что сообщил дяде, что Джейми Дуглас, его старший брат, убит, скорее всего – слугой монаха-доминиканца. А может быть, и самим священником. Во всяком случае, если и не самим, то, надо думать, по его приказу. Робби Дуглас, двадцатилетний парнишка, оплакивал брата и искренне недоумевал по поводу того, что подобное преступление мог совершить священник.

– У тебя странное представление о священниках, мой мальчик, – сказал на это сэр Уильям. – Большинство священнослужителей – слабые люди, но власть Господа делает их опасными. Я благодарен Богу, что ни один из Дугласов никогда не надевал облачения клирика. Для этого мы слишком порядочны.

– Дядя, – спросил Робби Дуглас, – а когда мы разделаемся с англичанами, ты позволишь мне отправиться на поиски этого священника?

Сэр Уильям улыбнулся. Не будучи чересчур набожным, он придерживался одного убеждения, которое считал священным: убийство родича не должно остаться неотомщенным. Робби же, по его мнению, был человеком, способным осуществить справедливое возмездие как должно. Сэр Уильям гордился сыном своей младшей сестры – крепким, симпатичным малым, храбрым, решительным и искренним.

– Мы поговорим об этом вечером, – пообещал он племяннику, – но до тех пор, Робби, держись поближе ко мне.

– Хорошо, дядя.

– Даст Бог, мы сегодня убьем немало англичан, – сказал сэр Уильям и повел юношу к королю получить благословение придворных капелланов.

Сэр Дуглас, как и большинство шотландских рыцарей, танов и вождей кланов, был в кольчуге, а вот король обрядился в новомодные французские доспехи из сплошных стальных пластин. К северу от английской границы подобное снаряжение было редкостью, и дикие горцы в изумлении разинули рты, впервые в жизни увидев, как блики солнца играют на движущейся фигуре короля, с головы до ног закованного в сталь.

Видимо, молодой монарх тоже был в восторге от собственных лат, ибо он снял сюрко и прохаживался, восхищаясь собой и принимая дань восхищения от своих лордов, явившихся получить благословение и предложить советы. Граф Морей, которого сэр Уильям считал пустословом, хотел сражаться верхом, и король явно чувствовал искушение согласиться. Его отец, великий Роберт Брюс, победил англичан при Бэннокбирне, причем не просто победил, а разгромил наголову силами своих рыцарей, и теперь его наследник намеревался сделать то же самое. Цвет Шотландии опрокинул тогда знать Англии, и Давид мечтал о столь же блистательной победе. Он хотел мчаться как ветер, хотел увидеть вражью кровь под копытами скакуна, он грезил подвигами, которые прославят его имя по всему христианскому миру, а потому его взгляд любовно скользнул сейчас по прислоненному к ветке вяза копью, раскрашенному желтыми и красными полосами.

Сэр Уильям заметил, куда смотрит король.

– У англичан лучники, – лаконично напомнил он.

– Лучники были и при Бэннокбирне, – настаивал граф Морей.

– Были, но если тогдашние командиры не знали толком, как их использовать, это еще не значит, что англичане не поумнели и по сию пору.

– И сколько у них может быть лучников? – осведомился граф. – Говорят, что тысячи лучников находятся во Франции, сотни в Бретани, столько же в Гаскони. Много ли их может быть здесь?

– Достаточно, – отрывисто буркнул сэр Уильям, не потрудившись даже скрыть презрение, которое он испытывал к Джону Рэндольфу, третьему графу Морею. В военных делах граф был искушен ничуть не менее сэра Уильяма, но его угораздило провести в английском плену столько времени, что ненависть и жажда мести начисто лишали его рассудительности.

Король, по молодости, неопытности и пылкости натуры, был бы рад поддержать своего друга Морея, но прочие лорды явно одобряли Дугласа, который, хоть и не обладал громким титулом и не занимал высокого поста, был одним из лучших командиров шотландской армии. Поняв, что проигрывает спор, граф Морей выступил с другим предложением – атаковать как можно скорее.

– Выступим прямо сейчас, сир, – предложил он, – прежде чем англичане успеют построиться в боевые порядки. – Он указал на юг, где через пустые выпасы уже двигались передовые вражеские отряды.

– Такой же совет, – спокойно возразил граф Ментейт, – был дан Филиппу Валуа в Пикардии. Там он не помог, не поможет и здесь.

– Кроме того, – язвительно заметил сэр Уильям Дуглас, – нам придется считаться с каменными стенами.

Он указал на разделявшие выпасы и поля изгороди, за которыми строились для боя англичане. Может быть, Морей знает, каким образом конные, тяжеловооруженные рыцари преодолеют эти стены?

Граф Морей вспыхнул:

– Ты принимаешь меня за глупца, Дуглас?

– Я принимаю тебя за того, кем ты себя показываешь, Джон Рэндольф, – ответил сэр Уильям.

– Милорды! – призвал их к порядку король.

К сожалению, выстраивая свои войска рядом с горящими хижинами и поваленным крестом, он не заметил каменных оград. Давид Второй видел лишь пустые зеленые выпасы и широкую дорогу и свою еще более всеобъемлющую мечту о славе. Теперь король наблюдал, как от дальней линии деревьев подтягивался противник. У врага было немало лучников, а он слышал, что эти лучники способны затмить небо стрелами, стальные наконечники которых глубоко вонзаются в лошадей, и те бесятся от боли. Но Давид Брюс не мог позволить себе проиграть это сражение. Он обещал своей знати отпраздновать Рождество в Лондоне, в пиршественном зале короля Англии, и понимал, что неудача может быть чревата для него не только потерей уважения своих соратников, но также изменой и бунтом. Победа была нужна ему как воздух, а будучи молод и нетерпелив, он желал немедленной победы.

– Если мы перейдем в наступление достаточно быстро, – заговорил король, закидывая пробный шар, – и окажемся в поле прежде, чем они завершат построение…

– То мы переломаем ноги наших коней о каменные ограды, – не слишком почтительно перебил своего монарха сэр Уильям. – Если эти кони, сир, вообще доскачут хотя бы до оград. Не существует способа защитить скачущих лошадей от стрел, а вот в пешем строю можно выдержать любой обстрел. Нужно лишь выстроить линию из бойцов с пиками, смешав их с ратниками, вооруженными большими щитами. Выставить щиты, сомкнуть строй, склонить голову, и пусть англичане стреляют, пока у них не выйдут стрелы.

Король подергал правый, плохо пригнанный наплечник и досадливо поморщился. По традиции пеший оборонительный строй шотландцев состоял из воинов с копьями, алебардами и прочим длинным оружием, дававшим возможность отражать натиск конных рыцарей. Однако орудовать тяжеленными древками эти воины могли лишь обеими руками, что лишало их возможности прикрываться щитами и делало прекрасными мишенями для английских лучников. Последние похвалялись, что носят жизни шотландских пеших копейщиков в своих колчанах. Поэтому предложение сэра Дугласа звучало вполне разумно, да только вот Давида Брюса такая осторожная, расчетливая тактика ничуть не воодушевляла. Он предпочитал лихую конную атаку с сотрясающим землю грохотом копыт и возносящимся к небесам зовом боевых труб.

Сэр Уильям заметил, что король колеблется, и стал наседать на него с еще большим рвением:

– Мы должны стоять, государь, просто стоять и ждать. Укрываться от стрел щитами и ждать. В конце концов что-нибудь у англичан да кончится – или терпение, или стрелы. Они пойдут в атаку, и тогда мы перебьем их всех, как собак.

Эти слова были встречены одобрительным гулом. Шотландские лорды, суровые, бородатые мужи в стальных кольчугах, были опытными воинами и в большинстве своем понимали, что в рукопашной важно численное превосходство, но ведь лучники ни за что не подпустят их настолько близко, чтобы схватиться врукопашную. А значит, им остается лишь последовать совету сэра Уильяма: терпеливо стоять под стрелами, подзуживая врагов, а потом устроить им резню.

Уразумев, что большинство его лордов на стороне Дугласа, король скрепя сердце отказался от своей мечты сокрушить врага одним ударом конных рыцарей. Это, конечно, было досадно, но, оглядев свою свиту, всех этих мужественных крепких военачальников, он решил, что с такими людьми поражение ему не грозит.

– Мы будем сражаться пешими, – объявил Давид, – и перебьем их, как щенков.

«А уж когда англичане побегут, – подумал он про себя, – шотландская кавалерия поскачет вдогонку и завершит разгром настоящей резней».

Но пока действовать предстояло пешим, а потому боевые стяги Шотландии были вынесены вперед и выставлены на гребне. От сгоревших хижин уже остались одни только тлеющие угольки, а из золы проступали очертания трех невероятно сморщившихся, обугленных до черноты тел.

Близ этих мертвецов король и вонзил в землю древки своих знамен. В самом центре позиции он установил собственный штандарт – красный косой крест на желтом фоне – и знамя святого Андрея, покровителя Шотландии, – белый крест на голубом геральдическом щите. Слева и справа от них реяли стяги остальных лордов. Лев Стюартов размахивал клинком, сокол Рэндольфа распростер крылья, повсюду полоскались на ветру звезды, топоры и кресты. Армия выстроилась тремя большими полками, именовавшимися шелтронами, причем каждый из них был так велик, что воины протискивались с дальних флангов к центру, чтобы стоять не на довольно крутом склоне, а на относительно ровной поверхности гребня.

Тыловые шеренги этих шелтронов составляли представители отдельных шотландских кланов, островитяне и горцы, которые шли в бой босиком и без доспехов, но орудовали такими тяжеленными мечами, что могли с равным успехом порубить человека в капусту или переломать ему все кости. В рукопашной то были грозные бойцы, но без защитного вооружения они становились легко уязвимыми для стрел, поэтому-то их и разместили в задних рядах. В первых шеренгах трех шелтронов встали бойцы с древковым оружием и спешившиеся ратники.

Ратники были вооружены мечами, топорами, булавами или боевыми молотками и, самое главное, имели щиты, которые могли защитить копейщиков, орудовавших не простыми пиками, а алебардами, глефами и гизармами, имевшими, кроме острых наконечников, крючья и рубящие лезвия, как у топоров. Острие позволяло не подпускать противника, крюк давал возможность стащить человека с коня, а лезвие топора при хорошем замахе могло рассечь кольчугу или латы. Строй ощетинился сталью, создав для англичан непроницаемую преграду, а священники расхаживали вдоль него, освящая оружие и благословляя державших его людей. Солдаты опускались на колени, чтобы принять их благословение. Несколько лордов, как и сам король, сели верхом, но только для того, чтобы иметь возможность обозревать общую картину поверх голов воинов. Сейчас все они смотрели на юг, где подтягивались и становились в строй последние разрозненные отряды англичан. Врагов, теперь в этом не оставалось сомнений, было немного. Шотландцам предстояло разбить не слишком большую армию.

Слева от шотландцев высились стены и башни Дарема, заполненные собравшимися посмотреть сражение людьми, а впереди стояла маленькая английская армия, командирам которой не хватило здравого смысла увести ее на юг, к Йорку. Вместо этого они решили драться, причем в ситуации, когда шотландцы превосходили их численно и занимали более выгодную позицию.

– Если вы ненавидите англичан, – крикнул сэр Уильям Дуглас своим людям с правого фланга, – пусть они вас услышат!

Шотландцы гневно взревели, копья и мечи ударили о щиты, а в центре позиции, где стоял под знаменами королевский шелтрон, барабанщики забили в громадные барабаны из козлиной кожи. Ее натягивали на дубовые обручи так туго, что брошенный на барабан желудь отскакивал на высоту, с которой его бросали, а когда по инструментам начинали бить, они издавали не просто гул, а почти металлический звон, заполнявший небеса.

– Если вы ненавидите англичан, дайте им знать это! – крикнул граф Марч с левого, ближнего к городу фланга шотландской армии. – Пусть все знают, как сильны вы сами и ваша ненависть!

Бойцы взревели еще громче, забили копьями о щиты еще сильнее. Казалось, что вал ненависти сам по себе сметет трехтысячное английское войско, которому хватило глупости выйти на бой с троекратно превосходящим его врагом.

– Мы их всех порежем, как стебли ячменя, – заверил какой-то священник, – мы оросим поля их зловонной кровью и наполним ад их английскими душами.

– Английские женщины будут нашими! – заявил сэр Уильям своим людям. – Сегодня ночью вы сможете позабавиться с их женами и дочерьми.

Он ухмыльнулся своему племяннику:

– Ты, Робби, сможешь выбрать себе лучших женщин Дарема.

– А к Рождеству – и Лондона, дядя, – весело откликнулся молодой Дуглас.

– Ага, и их тоже, – пообещал сэр Уильям.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – возгласил старший капеллан короля, – отправьте их всех в ад! Всех до единого прямиком в ад! И ведайте: каждый убитый вами англичанин сократит ваш срок пребывания в чистилище на тысячу недель!

– Если вы ненавидите англичан, – призвал лорд Роберт Стюарт, – пусть они это слышат!

Гул ненависти шотландцев был подобен грому. Он наполнил глубокую долину Уира, эхом отдаваясь от утеса, на котором стоял Дарем, и разносился повсюду, возвещая всему северному краю о приходе исконного врага.

А Давид, король Шотландии, радовался тому, что привел своих людей сюда, где пал крест с драконами, где дымились сгоревшие дома и где англичане ждали неминуемой гибели. Он радовался, ибо верил, что этот день принесет славу знамени святого Андрея, великому дому Брюсов и всей Шотландии.

Томас, отец Хобб и Элеонора проследовали за приором и его монахами, продолжавшими распевать свои гимны, хотя уже и не так стройно, ибо они порядком запыхались. Покров святого Кутберта, колыхавшийся над их головами, привлек женщин и детей, которые, не захотев остаться в глубоком тылу, где они не могли видеть своих мужчин, тоже тянулись вверх по склону с запасными связками стрел. Томас хотел пойти побыстрее, обогнать монахов и разыскать людей лорда Аутуэйта, но Элеонора намеренно отставала, и он сердито повернулся к ней.

– Ты можешь прибавить шагу? – проворчал он по-французски.

– Могу, конечно. Так же, как ты можешь обойтись без этой битвы.

Отец Хобб, который вел лошадь, даже не разумея ни слова, по тону понял, о чем речь. Он вздохнул, за что Элеонора наградила священника сердитым взглядом.

– Тебе нет надобности лезть в эту драку, – продолжила она.

– Я лучник, – упрямо сказал Томас, – а там, наверху, враг.

– Твой король послал тебя искать Грааль! – не унималась девушка. – И ты должен его найти, а не сложить здесь голову, бросив меня одну. Меня и ребенка! Что мы будем делать одни здесь, в Англии?

– Я вовсе не собираюсь сегодня погибать, – язвительно заявил Томас.

– А ты что, сам выбираешь час своей смерти? – еще более язвительно откликнулась Элеонора. – Он тебе известен? Ну не иначе, тебе сам господь Бог сообщил!

Томаса эта неожиданная вспышка застала врасплох, ибо Элеонора была сильной девушкой, несклонной к капризам и перепадам настроения. Однако сейчас она была расстроена до слез.

– Эти люди, – сказал Томас, – Пугало и Попрошайка, они и пальцем тебя не тронут. Я буду рядом.

– Да не в них дело! – простонала его подруга. – Прошлой ночью мне приснился сон.

Томас положил ей на плечи могучие, налившиеся силой от постоянного натягивания тугой тетивы руки.

– Прошлой ночью мне тоже приснился Грааль, – сказал он, хотя это была и не совсем правда. Юноше не приснился Грааль, скорее, он проснулся от видения, которое оказалось обманом, но нельзя же было признаться в этом Элеоноре. – Он был прекрасен и светился, как чаша, наполненная золотым огнем.

– А в моем сне, – промолвила Элеонора, подняв на него взгляд, – ты был покойником. Черным, раздувшимся мертвецом.

– Что она говорит? – спросил отец Хобб.

– Ей приснился плохой сон, – сказал Томас по-английски, – кошмарный сон.

– Ночные кошмары нам посылает дьявол, – заявил священник. – Это хорошо известно. Скажи ей.

Томас перевел это Элеоноре, а потом погладил выбившуюся на лбу прядь золотистых волос и засунул ее под вязаную шапочку. Он любил это лицо – искреннее, серьезное, малость похожее на кошачью мордочку, но с большими глазами и выразительным ртом.

– Это был просто кошмар, – заверил Томас девушку, – un cauchemar.

– Пугало, – сказала Элеонора с дрожью, – Пугало был в этом cauchemar.

Томас покрепче обнял подругу и пообещал:

– Он и близко к тебе не подойдет.

До его слуха доносилась какая-то странная отдаленная декламация, но эти звуки мало походили на торжественные молитвы монахов. То было глумливое, настойчивое бормотание, тяжкое, как барабанный бой, и такое же ритмичное.

Слов не разобрать, но в этом и не было надобности.

– Враги ждут нас, – сказал Томас Элеоноре.

– Мне они не враги, – пылко возразила она.

– Если шотландцы ворвутся в Дарем, то разбирать не станут, – заверил ее Томас. – Они обойдутся с тобой, как и со всеми прочими: откуда им знать, что ты не считаешь их врагами?

– Все ненавидят англичан. Ты замечал? Французы ненавидят вас. И бретонцы, и шотландцы тоже, все до единого в христианском мире ненавидят вас! А почему? Да потому, что вы больше всего на свете любите воевать. Готовы драться с кем угодно, когда угодно, не важно за что! Это чистая правда. Все знают, каковы англичане. А ты? Сегодня не твой бой, ты не обязан сражаться, но лезешь в эту драку, потому что тебе не терпится оказаться там, где убивают.

Томас не знал, что ответить, ибо в словах Элеоноры была правда. Он пожал плечами и поднял тяжелый лук.

– Я сражаюсь за моего короля, а там, на холме, армия врагов. Они численно превосходят нас. Ты знаешь, что случится, если они войдут в Дарем?

– Знаю, – уверенно сказала Элеонора, и она действительно знала это, ибо была в Кане, когда английские лучники, ослушавшись своего короля, хлынули по мосту и опустошили город.

– Если мы не сразимся с ними и не остановим англичан, то их всадники всех нас поубивают. Одного за другим.

– Ты обещал жениться на мне, – заявила Элеонора, заплакав снова. – Я не хочу, чтобы мой ребенок остался без отца. Я не хочу, чтобы он стал незаконнорожденным.

– Клянусь, мы с тобой поженимся. Вот кончится битва, отправимся в Дарем и обвенчаемся. В соборе, хочешь? – Он улыбнулся ей. – Решено, в соборе.

Столь искреннее обещание порадовало Элеонору, но она не собиралась этим удовлетвориться.

– Надо пойти в собор прямо сейчас, – решительно заявила девушка. – Там мы будем в безопасности. Мы должны помолиться у высокого алтаря.

– Вот и отправляйся в город, – отозвался Томас. – Предоставь мне сразиться за моего короля, а сама отправляйся в город. Вместе с отцом Хоббом. Найдите старого монаха, поговорите с ним, а потом ступайте в собор и подождите меня там.

Он отстегнул один из седельных вьюков, извлек оттуда кольчугу и натянул через голову. Кожаная подкладка была на ощупь задубевшей, холодной и отдавала затхлостью. Пропустив руки в рукава, Томас опоясался мечом и снова обратился к Элеоноре:

– Отправляйся в город и поговори с монахом.

Девушка плакала.

– Ты погибнешь, – твердила она. – Я видела тебя во сне мертвым! Мертвым!

– Я не могу пойти в город, когда все вокруг сражаются, – возразил отец Хобб.

– Ты священник, а не солдат! – рявкнул юноша. – Отведи Элеонору в Дарем. Найди там Хью Коллимура и поговори с ним.

Томасу показалось подозрительным настойчивое желание приора отсрочить его встречу со старым монахом. Надо послать к старику отца Хобба, пока прелат его не опередил.

– Вы оба, – настойчиво потребовал Томас, – поговорите с братом Коллимуром. О чем его спросить, вам известно. А я встречусь с вами в соборе сегодня вечером.

Он взял свой салад с широкими скошенными полями, предохранявшими от ударов клинка, надел его и застегнул под подбородком ремень. Томас сердился на Элеонору прежде всего потому, что чувствовал ее правоту: предстоящая битва не касалась его напрямую. Если, конечно, забыть о том, что война была его ремеслом, а Англия – его родиной.

– Я не погибну, – упрямо бросил он девушке. – Сегодня вечером ты меня увидишь. И передал поводья лошади отцу Хоббу. – Пугало не рискнет вести себя неподобающе в стенах обители или в соборе.

Томасу хотелось поцеловать Элеонору на прощание, но она была сердита на него, а он – на нее, и потому юноша молча взял свой лук и мешок со стрелами и ушел. Девушка тоже ничего не сказала ему: как и Томас, она была слишком горда, чтобы уступить. Однако Элеонора не сомневалась в своей правоте. Томасу не следовало ввязываться в предстоящую битву, ибо его послали не воевать, а искать Грааль. Отец Хобб, угодивший между двумя упрямцами, как меж молотом и наковальней, предпочитал помалкивать, но приметил, что Элеонора не раз оборачивалась, очевидно в надежде поймать взгляд обернувшегося Томаса. Увы, она увидела лишь спину возлюбленного, поднимавшегося по тропе с луком через плечо.

Этот мощный дальнобойный лук был больше человеческого роста, а в середине, в самой толстой своей части, равен в обхвате запястью лучника. Его сделали из тиса. Томас считал, что это итальянский тис, хотя полной уверенности на сей счет у него не было: жерди, ставшие заготовками, выбросило на берег с затонувшего корабля. Он сам придал заготовке необходимую форму, оставив прежний обхват в середине, но обстрогав и утончив ее по концам, что позволяло луку хорошо гнуться. Затем Томас, используя воск, масло и сажу, окрасил лук в черный цвет и надел на оба конца навершия из оленьих рогов с насечками, чтобы закрепить тетиву. Насечки располагались так, что, когда на лук надевалась конопляная тетива, твердая сердцевина ствола находилась с внутренней, обращенной к тетиве и к лучнику стороны, а пружинистая заболонь – с наружной. Томас оттягивал тетиву к уху, а когда отпускал ее, двойное напряжение сердцевины и заболони посылало стрелу вперед со свистом, бешеной скоростью и невероятной силой. К деке оружия, у того места, где его левая рука в бою крепко обхватывала тис (и по которому после выстрела хлестала пропитанная копытным клеем пеньковая тетива), юноша прибил гвоздями кусочек серебра. Томас вырезал его из священного сосуда для причастия, который использовал еще его отец в Хуктоне. Кусочек с изображением йейла, держащего Грааль. Йейл был элементом фамильного герба Томаса, хотя тот долго не ведал об этом, ибо отец не спешил познакомить сына с семейной историей. Он так и не рассказал Томасу, что род Вексиев был некогда знатным, но его предки принадлежали к числу вождей еретиков-катаров. Их родовое гнездо в Южной Франции было разорено и сожжено дотла, а семья разъехалась повсюду, укрываясь в самых темных уголках христианского мира.

Томасу мало что было известно о катарской ереси. Он хорошо освоил лук, знал, как выбрать стрелу из ясеня, березы или граба, как оперить древко гусиными перьями и как приладить к кончику стальной наконечник. Томас Хуктон мог безошибочно послать стрелу, чтобы пронзить доспехи и плоть врага, но это не было знанием. Скорее это было инстинктом, ведь он набивал руку с детства, практикуясь все дни напролет, стирая пальцы в кровь о тугую тетиву. Раз за разом Томас сгибал упругий лук, натягивал тетиву к уху, пока, как все лучники, не приобрел богатырский разворот плеч и могучие мускулы на руках. Надобности знать, как использовать лук, у Хуктона не возникало, стрелять было для него столь же естественным делом, как ходить, есть или дышать.

Добравшись до ограждавших верхнюю тропу наподобие частокола грабов, он обернулся. Элеонора уходила прочь, и хотя Томасу хотелось ее окликнуть, он понимал, что девушка уже слишком далеко и все равно его не услышит. В конце концов, это не первая их ссора. Он вообще считал, что мужчины и женщины полжизни тратят на свары, а полжизни – на любовь, причем размолвки только подогревают чувство, придавая ему остроту. Юноша слегка улыбнулся, ибо в чем-то даже одобрял упрямство и несговорчивость своей невесты, а потом повернулся и зашагал по плотному ковру из опавших грабовых листьев, устилавшему тропу между огороженными камнем лугами, где сейчас паслись сотни оседланных коней. То были боевые кони английских рыцарей и ратников, и, поскольку всадники спешились, Томас понял: они рассчитывают, что шотландцы нападут первыми. Конный рыцарь и латник силен в атаке, обороняться же лучше пешим. Разумеется, коней не расседлывали, дабы воины в кольчугах, в зависимости от того, как обернется битва, имели возможность добраться до лошадей, сесть в седла и ринуться в погоню за отступающим недругом либо пуститься наутек.

Пока Томас еще не мог видеть шотландскую армию, но он слышал пение врагов, которому придавал особую силу адский бой больших барабанов. Этот звук был столь пугающим, что кони на выпасах артачились и вырывались из рук конюхов и пажей. Два или три скакуна, преследуемые упустившими их слугами, с побелевшими глазами метались между каменными изгородями, остальных с трудом удерживали на месте. Английская армия, как и шотландская, была разделена на три подразделения, но назывались они не шелтронами, а баталиями, и боевое построение англичан было иным. В тылу каждой баталии находилась группа всадников, главным образом командиров, под яркими знаменами; три или четыре задние шеренги составляли ратники с мечами, топорами, копьями и щитами, а перед ратниками, также заполняя пространство между тремя баталиями, сплошной стеной стояли лучники.

Шотландцы, которых сейчас уже отделяло от англичан расстояние двух выстрелов из лука, стояли выше по склону и, как и их противники, выстроились тремя подразделениями, теснившимися вокруг знамен своих вождей. Самый высокий флаг, красно-желтый королевский штандарт, находился в центре. Шотландские рыцари и ратники, как и английские, спешились, но каждый из их шелтронов был в три, если не в четыре раза больше противостоящей ему английской баталии. Правда, высокий рост позволил Томасу приглядеться поверх вражеских голов и заметить, что стрелков у противника не так уж много. То там, то сям он видел воинов с длинными луками и нескольких арбалетчиков, но, хотя английская армия значительно уступала шотландской по численности, стрелков у англичан было значительно больше. Таким образом, в сражении, если до него вообще дойдет дело, шотландцам предстояло положиться на мечи и копья, а англичанам – на стрелы. Если стрел не хватит, для большинства из них этот кряж станет могилой.

Знамя лорда Аутуэйта с крестом и створкой раковины виднелось ближе к левому флангу баталии, и Томас направился к нему. Приор, уже спешившийся, находился в промежутке между левым и центральным подразделениями, где один из его монахов размахивал кадилом, а другой – своей хоругвью: святым покровом на раскрашенном шесте. Святой отец что-то кричал, но что именно – проклинал ли врага или молил Господа о даровании победы, – Томас разобрать не мог, ибо все заглушал рев шотландцев. Правда, ему точно так же не удавалось разобрать и ни единого их слова, но в воинственном настрое противника сомневаться не приходилось – одни барабаны чего стоили.

Теперь Томас сам увидел эти огромные инструменты и отметил, с каким пылом били барабанщики по натянутой коже, производя резкие, как треск ломающихся костей, звуки. Громкий, ритмичный, отдающийся эхом грохот, и под этот оглушительный шум в центре вражеского строя неистово кружились в танце несколько бородатых воинов. Они протолкались вперед из задних рядов и отличались от прочих шотландцев полным отсутствием кольчуг или лат. Замотанные в какие-то складчатые накидки из плотной ткани, они размахивали над головой длинными тяжелыми мечами, а на их левые предплечья были надеты маленькие, не больше столового блюда, круглые кожаные щиты. Позади них шотландские ратники били мечами плашмя по своим щитам, в то время как копейщики ударяли о землю толстыми, длинными древками своего оружия, добавляя эти звуки к грохоту больших барабанов. Шум при этом стоял такой, что монахам пришлось прекратить распевать свои гимны.

– Они орут и шумят, – лорду Аутуэйту, пешему, как и его людям, пришлось возвысить голос, чтобы его услышали, – потому как надеются перед боем нагнать на нас страху.

Его светлость прихрамывал – то ли давал себя знать возраст, то ли старая рана. Вообще-то, он пришел, чтобы поговорить с монахами, но, увидев Томаса, дружелюбно обратился к нему:

– Советую тебе от всей души: будь осторожен, если рядом с тобой окажется кто-нибудь из этих… – он указал на пляшущих людей, – негодяев. В драке они неистовы, как ошпаренные коты, а уж нравы у них… Говорят, они сдирают кожу с живых пленников. – Лорд Аутуэйт перекрестился. – Не часто они забираются так далеко на юг.

– А кто они такие? – спросил Томас.

– Дикари с самого дальнего севера, – пояснил один из монахов, рослый человек с каймой седых волос, покрытым шрамами лицом и единственным глазом. – Истинные негодяи они и есть, дикари и язычники. Они поклоняются идолам! – Он печально покачал головой. – Сам я так далеко на севере не бывал, но слышал, что их земля постоянно скрыта туманом, а также что если тамошний мужчина умирает с раной в спине, то его жена пожирает их младенца, а сама от стыда бросается в пропасть.

– Да ну? – удивился Томас.

– Я повторяю лишь то, что слышал, – сказал монах, сотворив крестное знамение.

– Они там питаются исключительно птичьими гнездами, морскими водорослями и сырой рыбой, – подхватил лорд Аутуэйт, а потом улыбнулся. – Правда, у меня в Уиткаре кое-кто кормится тем же самым, но мои люди, по крайней мере, молятся Богу. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

– И у твоих людей нет раздвоенных копыт, – заметил монах, не отрывая взгляда от вражеского воинства.

– А что, у шотландцев есть? – обеспокоенно спросил какой-то молодой монашек, с лицом, обезображенным оспой.

– У горцев вполне могут быть, – сказал лорд Аутуэйт. – В них мало человеческого. – Он покачал головой и протянул руку монаху постарше. – Брат Михаил, не так ли?

– Рад слышать, что милорд меня помнит, – отозвался польщенный монах.

– Прежде брат Михаил был ратником лорда Перси, – пояснил лорд Аутуэйт Томасу, – и хорошим ратником.

– Пока я, по милости шотландцев, не лишился этого… – брат Михаил поднял правую руку, так что рукав его рясы опал, открыв культю обрубленной у запястья руки, – и этого. – Он показал на пустую глазницу. – Вот почему мне теперь приходится не сражаться, а молиться. – Он обернулся, покосился на врагов и проворчал: – Что-то больно уж они расшумелись.

– Это от самоуверенности, – невозмутимо отозвался лорд Аутуэйт, – каковая, впрочем, меня не удивляет. В кои-то веки шотландцы превосходят англичан числом.

– Может, численное превосходство и на их стороне, – сказал брат Михаил, – но они выбрали не самое лучшее место для сражения. Им следовало спуститься по южному склону.

– Верно, брат, – согласился лорд Аутуэйт, – но будем благодарны Богу за Его маленькие милости.

Брат Михаил имел в виду, что выбранная шотландцами позиция не позволяла им в полной мере использовать свое численное преимущество. Строй англичан был не таким плотным, как у их противников, но по ширине фронта, которая ограничивалась протяженностью гребня, обе армии оказались равны. А вот спустившись южнее, где склон, расширяясь, переходил в заливные луга, шотландцы получили бы возможность обойти англичан с флангов.

Может быть, ошибочный выбор позиции и был на руку англичанам, но, по правде сказать, когда Томас попытался определить, сколько же перед ним врагов, это показалось ему слабым утешением. Воины вокруг тоже прикидывали на глаз, сколько же может быть шотландцев. Цифры называли разные – от шести до шестнадцати тысяч, но лорд Аутуэйт определил их количество тысяч в восемь.

– Всего-то раза в три, от силы в четыре, больше, чем нас, – благодушно пробормотал он, – а стрелков у них и вовсе кот наплакал. Возблагодарим же Господа за наших добрых английских лучников.

– Аминь, – откликнулся брат Михаил.

Испещренный оспинами молодой монах в изумлении таращился на плотно сомкнутый шотландский строй.

– Что-то не вижу я синих лиц, – пробормотал он.

– Чего ты не видишь? – не понял лорд Аутуэйт.

– Эти горцы, они вроде как имеют обычай раскрашивать лица синей краской. Ну хотя бы наполовину. Чтобы нас напугать.

– Напугать нас? Синими рожами? – Его светлость выглядел удивленным. – Насмешить нас, вот это будет вернее. Но я никогда такого не видел.

– Я тоже, – вставил брат Михаил.

– Так говорят, – сказал молодой монашек.

– Кое-что тут выглядит грозно и без всякой раскраски, – промолвил лорд Аутуэйт, указывая на знамя, реющее как раз напротив его отряда. – Я вижу здесь штандарт сэра Уильяма.

– Какого сэра Уильяма? – поинтересовался Томас.

– Уилли Дугласа, – пояснил лорд Аутуэйт. – Я пробыл в плену у него два года и до сих пор еще не расплатился с ростовщиками.

Он имел в виду, что его семье пришлось влезть в долги, чтобы заплатить выкуп.

– Правда, сам Уилли мне понравился. Тот еще мошенник. Эге, да рядом с ним Морей.

– Морей? – переспросил брат Михаил.

– Джон Рэндольф, граф Морей. – Лорд Аутуэйт кивнул на другое знамя, полоскавшееся поблизости от алого сердца Дугласов. – Эти двое на дух не переносят друг друга. Одному Господу ведомо, как их угораздило оказаться рядом в строю.

Он снова устремил взгляд на шотландских барабанщиков, которым приходилось откидываться назад, чтобы уравновесить тяжелые барабаны.

– А вот я на дух не переношу их чертовы барабаны, – промолвил он без особой, впрочем, злости и тут же рассмеялся. – Раскрашивать лица в синий цвет, а? Это ж надо! В жизни не слышал подобной чуши!

Приор разглагольствовал перед ближайшими к нему воинами, проклиная шотландцев за разорение большой церкви в Хексэме:

– Они осквернили священную обитель Бога! Они убили братьев! Они подняли руку на достояние самого Христа и заставили Господа пролить слезы! Отомстите за Него! Никакой пощады!

Стоявшие рядом лучники разминали пальцы, облизывали губы и присматривались к врагу, который, похоже, наступать не собирался.

– Перебейте их всех, – взвизгнул приор, – и Господь благословит вас за это! Благословения прольются на вас дождем!

– Они хотят, чтобы мы их первые атаковали, – сухо заметил брат Михаил, несколько смущенный избыточной пылкостью своего приора.

– Ага, – сказал лорд Аутуэйт, – и еще шотландцы думают, что мы будем атаковать верхом. Видите пики да алебарды?

– Они хороши и против пеших, милорд, – возразил монах.

– Верно, верно, – согласился лорд Аутуэйт. – Ох и мерзкие штуковины эти пики. – Он нервно перебирал стальные колечки своей кольчужной рубахи и очень удивился, когда одно из них отцепилось и осталось у него в руках. – А Уилли Дуглас мне и вправду нравится, – продолжил старый вояка. – Мы, бывало, охотились вместе, когда я был его пленником. Помнится, затравили у него в Лиддесдейле матерого вепря… – Лорд нахмурился. – Но чего же противно звучат эти барабаны!

– Так мы будем атаковать их? – спросил, набравшись смелости, молодой монах.

– Боже мой, нет. Очень надеюсь, что нет, – ответил лорд Аутуэйт. – Вон их сколько, куда ж нам идти в атаку? Нет уж, наше дело держать позицию и ждать, когда нападут шотландцы.

– А если они не нападут? – спросил Томас.

– Тогда им придется убираться домой с пустыми карманами, – ответил лорд Аутуэйт, – а им такой исход не понравится. Совсем не понравится. Шотландцы ведь явились сюда только затем, чтобы пограбить англичан. За это они, кстати, нас и не любят.

– Не любят англичан? Потому что они явились сюда пограбить? – ход мысли его светлости был Томасу совершенно непонятен.

– Шотландцы нам завидуют, молодой человек! Просто завидуют. У нас страна богатая, а у них бедная, а мало что на свете может так раззадорить бедняка, как чужое богатство. У меня в Уиткаре есть сосед, которого я всегда считал вполне разумным человеком. Но когда я угодил в плен к Дугласу, он устроил засаду и попытался отнять у моих родных монеты, собранные мне на выкуп. Представляешь? А все дело в зависти. Он был беден и, оказывается, смертельно мне завидовал.

– А сейчас, милорд, он, надо думать, мертв? – предположил Томас.

– Боже мой, вовсе нет, – с укором ответил его светлость. – Жив-живехонек, сидит себе в темнице под башней моего замка. В самой глубокой темнице, вместе с крысами. Время от времени я швыряю туда монеты, чтобы напомнить ему, из-за чего он там оказался.

Лорд Аутуэйт привстал на цыпочки и устремил взгляд на запад, где холмы были выше. Он высматривал шотландских ратников, движущихся в обход, чтобы напасть с юга, но никого не увидел.

– Его отец, – сказал он, имея в виду Роберта Брюса, – не стал бы торчать на гребне да попусту ждать. Нет, он велел бы своим людям зайти с флангов и нагнать страху Господня на наши задницы, но этот щенок не в него. Не знает он своего дела, ох не знает! Сразу видно, человек не на своем месте.

– Не на своем месте, да при большом войске, – проворчал брат Михаил. – Он полагается на численное превосходство.

– При такой уйме бойцов это, возможно, не так уж и глупо, – признал лорд Аутуэйт и перекрестился.

Теперь, разглядев как следует разделявшую две армии местность, Томас понял, чем молодой король Шотландии, расположивший свои силы чуть южнее поваленного драконьего креста и сожженных хижин, заслужил столь нелестную оценку его светлости. Мало того что из-за узости гребня шотландцы не могли расширить свой фронт и обойти численно уступавших им англичан с флангов, так еще и все это неудачно выбранное поле боя перегораживали плотные живые изгороди из терновника и по меньшей мере одна каменная стена. Никакая армия не могла пойти в атаку по такой местности, сохранив при этом целостность своего строя, но шотландский король, похоже, был уверен, что англичане нападут первыми. Его люди выкрикивали оскорбления в надежде спровоцировать атаку, но ряды англичан оставались неколебимыми.

Глумливые выкрики шотландцев сделались еще громче, когда из английских рядов выехал рослый всадник на могучем скакуне. В черную гриву боевого коня были вплетены пурпурные ленты, а покрывавшая его роскошная, расшитая изображениями золотых ключей попона была столь длинной, что волочилась по земле. Голова коня была защищена кожаной пластиной, на которой был укреплен серебряный рог, изогнутый, как у геральдического единорога. Закованный в сверкающие, отполированные до блеска доспехи всадник надел поверх панциря великолепное сюрко без рукавов, окрашенное пурпуром и золотом. Те же цвета носила и его свита: паж, знаменосец и дюжина следовавших за ним рыцарей. Вместо меча рослый всадник был вооружен «утренней звездой» – шипастой булавой того же типа, что и у Попрошайки. Стоило ему появиться, как шотландские барабанщики удвоили свои усилия, шотландские солдаты принялись выкрикивать оскорбления, а англичане, напротив, приветствовали всадника громкими возгласами. Он поднял руку в латной рукавице, призывая к тишине.

– Нам предстоит выслушать напутствие его преосвященства, – хмуро сказал лорд Аутуэйт. – До чего же он любит поговорить.

Рослый человек был, очевидно, архиепископом Йоркским, и, когда английские воины умолкли, он снова воздел правую руку над шлемом с пурпурным плюмажем и размашисто сотворил крестное знамение.

– Dominius vobiscum![5] – возгласил прелат. – Dominius vobiscum! – Он проехал вдоль строя, повторяя это обращение и после каждого заверения в том, что Бог в этой битве будет на стороне англичан, добавляя: – Сегодня вам предстоит убивать врагов Господа! – Чтобы перекрыть шум и гам неприятельского войска, ему приходилось кричать изо всей мочи: – Господь на вашей стороне, и вы угодите Ему, наполнив Шотландию сиротами и вдовами! Вы повергнете всю Шотландию в скорбь, справедливо покарав нечестивцев и безбожников. Владыка воинств с вами! Мщение Божье да преисполнит мощью ваши десницы!

Его преосвященство со своей вдохновенной речью объезжал строй от фланга к флангу, и даже конь архиепископа картинно гарцевал, горделиво вскидывая голову. Последние остатки тумана рассеялись, и, хотя в воздухе еще царила прохлада, солнце уже дарило первое тепло и его лучи поблескивали на тысячах шотландских клинков. Из города прикатила пара легких повозок, и около дюжины женщин принялись раздавать вяленую селедку, хлеб и кожаные баклаги с элем.

Оруженосец лорда Аутуэйта принес пустой бочонок из-под селедки, чтобы его светлость мог сесть. Какой-то боец из числа стоявших неподалеку играл на тростниковой дудочке, и брат Михаил изрядно потешил лорда, спев старую деревенскую песенку про барсука и продавца индульгенций. Отсмеявшись, Аутуэйт кивком указал на разделявшее противников пространство, где съехались, приветствуя друг друга поклонами, два всадника, по одному от каждой армии.

– Экие мы нынче куртуазные, – проворчал он.

Английский герольд носил поверх лат пышный, расшитый символами его сана плащ, шотландцы же, за неимением настоящего герольда, послали на встречу священника. Посланцы враждующих сторон немного поговорили и разъехались обратно. Англичанин, остановившись перед своими, развел руками, давая понять, что шотландцы упрямы.

– Они что, забрались так далеко на юг и не желают сражаться?! – возмутился приор.

– Шотландцы хотят, чтобы мы первые начали сражение, – рассудительно пояснил лорд Аутуэйт, – а мы хотим от них того же самого.

Герольды встретились, чтобы обсудить, как должна проходить битва, а поскольку каждая сторона недвусмысленно призвала противника напасть первым и получила столь же недвусмысленный отказ, шотландцы снова попытались спровоцировать англичан оскорблениями. Некоторые из врагов продвинулись на расстояние выстрела из лука и принялись кричать, что англичане – свиньи, а их матери – свиноматки, но когда какой-то лучник поднял оружие, чтобы ответить на оскорбление выстрелом, английский капитан крикнул, чтобы никто не смел тратить стрелы в обмен на слова.

– Трусы! – Какой-то шотландец решился подбежать поближе к английской армии. – Трусливые ублюдки! Ваши матери – шлюхи, которые выкормили вас козлиной мочой! Ваши жены – свиноматки! Шлюхи и свиноматки! Вы слышите меня? Вы ублюдки! Английские ублюдки! Дерьмо дьявола!

Сила его ненависти была такова, что шотландец просто зашелся от гнева. У этого типа была всклоченная борода, а одет он был в рваный килт и кольчугу, свисавшую спереди до колен, но сзади доходившую лишь до пояса, что дало ему возможность повернуться и показать англичанам голую задницу. Вообще-то, враг надеялся, что они посчитают это оскорблением, но в ответ раздался лишь взрыв хохота.

– Рано или поздно им придется на нас напасть, – спокойно сказал лорд Аутуэйт. – В противном случае они будут вынуждены вернуться домой ни с чем, а я не могу представить себе такой поворот событий. Ну не стали бы шотландцы собирать этакую армию, не будь у них надежды хорошенько поживиться…

– Они разграбили Хексэм, – мрачно заметил приор.

– И не разжились ничем, кроме всякой дребедени, – отмахнулся его светлость. – Настоящие сокровища Хексэма давным-давно спрятаны в надежном месте. Правда, я слышал, будто город Калайл откупился, чтобы его оставили в покое, но достаточно ли этих денег, чтобы обогатить восемь, а то и девять тысяч человек? Он покачал головой и, обращаясь к Томасу, добавил:

– Их солдаты, они ведь не то что наши, денег не получают. У короля Шотландии просто нет наличности, чтобы платить наемникам. Эта армия собралась в расчете на добычу. Шотландцы надеются захватить сегодня знатных пленников, за которых получат хороший выкуп, ну а потом, конечно, разграбить богатые города – Дарем и Йорк. Так что как ни крути, но или они уберутся домой, как пришли, без гроша, или рано или поздно перестанут прятаться за щитами и пойдут в атаку.

Шотландцы, однако, упорно не двигались с места, англичан же для наступления было слишком мало, хотя армия архиепископа беспрерывно увеличивалась за счет присоединявшихся к ней окрестных жителей. Другое дело, что это по преимуществу был сельский люд, не имевший доспехов и вооружившийся тем, что подвернулось под руку, – топорами, вилами да мотыгами.

Уже близился полдень, солнце сгоняло с земли прохладу, так что Томас, в своих кольчуге и кожаном подкольчужнике, изрядно вспотел. Двое служек приора – миряне, служившие при обители, – пригнали одноконную повозку, наполненную бочонками легкого пива, мешками с хлебом, ящиками с яблоками и кругами сыра, а дюжина послушников и молодых монахов принялась разносить снедь по рядам. Многих воинов обеих армий уже сморил сон, и даже шотландские барабанщики перестали молотить в свои барабаны и положили их на траву. Дюжина воронов описывала круги над головой, и Томас, подумав, что их присутствие предвещает смерть, сотворил крестное знамение, а когда зловещие черные птицы улетели на север, почувствовал облегчение.

Группа пришедших из города стрелков рассовывала стрелы по жестким колчанам: верный знак того, что эти люди не были настоящими лучниками. В бою от такого колчана толку мало: он норовит перевернуться, когда человек бежит, стрелы из него рассыпаются, не говоря уж о том, что больше двух десятков стрел туда не впихнуть. Бывалые лучники вроде Томаса предпочитали большой полотняный мешок, натянутый на раму из ивовых прутьев, в котором стрелы стояли прямо, их оперение не сминалось рамой, а стальные наконечники высовывались через горловину мешка, которая завязывалась тесемкой. Томас тщательно отобрал себе стрелы, забраковав те, у которых были неровные древки и покоробившиеся перья. В отличие от Франции, где многие рыцари носили дорогие прочные пластинчатые латы, англичане использовали длинный, узкий и тяжелый наконечник, именуемый «шило» и обладавший огромной пробивной силой. Однако в сражении с врагами, лишь немногие из которых могли похвастаться надежным защитным вооружением, лучники предпочитали зазубренные охотничьи стрелы: их невозможно было выдернуть из раны. Впрочем, и такая стрела могла пробить кольчугу с расстояния в двести шагов.

Перекусив, Томас маленько вздремнул и проснулся лишь после того, как на него чуть было не наступила лошадь лорда Аутуэйта. Его светлость вместе с другими английскими командирами призвали к архиепископу, в связи с чем он велел подать коня и в сопровождении оруженосца отправился к центру позиции. Тем временем один из капелланов носил вдоль линии серебряное распятие. На нем, как раз под ногами Христа, болтался кожаный мешочек, и капеллан утверждал, что там находились мощи святого мученика Освальда.

– Поцелуйте мешочек, и Господь сохранит вас, – обещал священник, и лучники с ратниками ринулись к святыне.

Протолкнуться достаточно близко, чтобы поцеловать мешочек, Томас так и не смог, хотя ему удалось дотянуться и дотронуться до реликвии. У многих воинов имелись собственные амулеты или ленточки, повязанные на счастье женами или дочерьми, когда они покидали дома и усадьбы, чтобы сразиться с захватчиками. Теперь все потянулись к своим талисманам: шотландцы, уловив, что наконец назревают какие-то события, поднялись на ноги. Вновь зазвучал один из их здоровенных барабанов.

Томас посмотрел вправо, но увидел лишь вершины башен-близнецов собора и знамя, реявшее на стене замка. Элеонора и отец Хобб должны были уже находиться в городе, и Томас, почувствовав укол сожаления из-за того, что простился с возлюбленной в таком гневе, крепко обхватил свой лук, как будто прикосновение к дереву могло уберечь ее от беды. Он утешал себя тем, что Элеонора в городе в безопасности и сегодня вечером, когда битва будет выиграна, они помирятся. А потом и поженятся. Не то чтобы Томасу, пусть он и был уверен в том, что любит Элеонору, так уж хотелось под венец. По правде говоря, ему казалось, что он слишком молод для роли мужа и отца, не говоря уж о том, что Элеонора наверняка станет уговаривать его забросить тисовый лук и зажить мирной жизнью. А уж этого Томас не хотел вовсе. Хуктон мечтал совсем о другом. Стать командиром лучников, таким человеком, как Уилл Скит. Он хотел иметь собственный отряд лучников, который мог бы наниматься на службу к могущественным и щедрым государям. Слава богу, в нанимателях нехватки не было. По слухам, некоторые государства Италии готовы были разориться на целые состояния, лишь бы заполучить английских лучников, и Томас был не прочь разжиться толикой этих богатств. Однако он считал себя обязанным заботиться об Элеоноре и не хотел, чтобы их ребенок появился на свет незаконнорожденным. В мире и без того хватает бастардов.

Собравшиеся вместе английские лорды, а их было около дюжины, совещались, то и дело поглядывая в сторону врага, и Томас, стоявший достаточно близко, видел на их лицах явную озабоченность. Тревожились ли они оттого, что врагов было слишком много? Или их беспокоило, что шотландцы отказывались начинать бой и могли исчезнуть в тумане следующего утра, уйдя на север?

К нему подошел брат Михаил и пристроил свои старые косточки на бочонке из-под селедки, который служил сиденьем для лорда Аутуэйта.

– Наверняка командиры вышлют вперед лучников. Я на их месте поступил бы так же. Послал бы лучников, чтобы расшевелить этих ублюдков и вынудить к нападению. Их нужно или заставить драться, или прогнать, но шотландцев просто так не прогонишь. Они храбрецы, эти сукины дети!

– Храбрецы? Тогда почему они нас не атакуют?

– Потому что они храбрецы, а не глупцы. Они видят это… – брат Михаил коснулся черного лука Томаса, – и им хорошо известно, на что способны английские лучники. Ты слышал о Халидонском холме?

Когда Томас покачал головой, монах удивленно поднял брови, а потом хмыкнул:

– Конечно, ты же с юга. Случись у нас тут, на севере, второе пришествие Христа, вы, южане, даже об этом бы не прознали, а хоть бы и прознали, все равно не поверили бы. Тринадцать лет назад они напали на нас у Бервика, и мы положили тогда великое множество шотландцев. Причем положили их в основном наши лучники, и они вовсе не горят желанием повторить все еще разок.

Прозвучал резкий щелчок, и брат Михаил нахмурился:

– Это еще что такое?

Что-то коснулось шлема Томаса, и, обернувшись, он увидел Пугало, сэра Джеффри Карра, который, щелкнув своим кнутом, зацепил его металлическим крюком за гребень шлема.

Обидчик свернул свой хлыст и с презрительной усмешкой сказал:

– Что, парнишка, прячешься за юбки монахов?

Брат Михаил удержал Томаса.

– Уходи, сэр Джеффри, – велел монах, – пока я не призвал проклятие на твою черную душу.

Пугало засунул палец в нос и, демонстративно поковырявшись в ноздре, извлек что-то скользкое и кинул это в монаха.

– Ты думаешь, что можешь напугать меня, одноглазый ублюдок? Это ты-то! Нет уж, без руки ты не мужчина, все одно как если бы тебе отрубили яйца.

Он расхохотался, а потом перевел взгляд на Томаса:

– А ты, парнишка, затеял со мной драку и не дал мне возможности ее закончить!

– Не сейчас! – рявкнул брат Михаил.

Сэр Джеффри оставил слова монаха без внимания.

– Задираешься с благородными, а, парнишка? А ведь тебя могут за это и вздернуть. Нет! – Он ткнул в Томаса длинным костистым пальцем. – Не просто могут, тебя за это обязательно вздернут! Слышишь, что я говорю? Болтаться тебе на виселице!

Он плюнул, повернул своего чалого и уехал.

– Откуда ты знаешь Пугало? – спросил брат Михаил.

– Да так, встречались.

– Злобное существо, – сказал монах, перекрестившись, – вроде упыря или оборотня, рожденного в грозовую ночь, под ущербной луной. Люди говорят, что сэр Джеффри задолжал самому дьяволу. И то сказать, чтобы заплатить выкуп Дугласу из Лиддесдейла, ему пришлось пойти на поклон к ростовщикам. Его манор, поля, все, что у него есть, находится в закладе, и, не выплатив долг в срок, он может всего лишиться. Так что даже если сегодня ему чертовски повезет, он лишь отыграет свое, не более. Пугало, конечно, глупец, но глупец опасный. – Монах обратил единственный глаз на Томаса. – А что, ты правда затеял с ним драку?

– Пугало хотел изнасиловать мою невесту.

– Ну, это очень на него похоже. Вот что я тебе скажу, юноша, будь осторожен: Пугало обид не забывает и не прощает.

Должно быть, английские военачальники пришли к какому-то решению, ибо они протянули вперед руки, ударили друг друга кулаками в латных рукавицах и стали разъезжаться. Лорд Аутуэйт тоже развернул коня обратно.

– Джон! Джон! – крикнул он капитану своих лучников и, уже спешиваясь, продолжил: – Мы не будем ждать, пока шотландцы примут решение, а постараемся их расшевелить.

По всему выходило, что брат Михаил не ошибся: лучников собирались послать вперед, чтобы они раззадорили шотландцев. Замысел состоял в том, чтобы изводить врагов стрелами до тех пор, пока они не потеряют голову от ярости и не ринутся в атаку.

Оруженосец повел коня Аутуэйта обратно на огороженный выпас, а архиепископ Йоркский вновь появился перед армией верхом.

– Господь поможет вам! – возгласил он, обращаясь к воинам, стоявшим в центре и находившимся под его личным командованием. – Шотландцы боятся нас! Они знают, что с Божией помощью мы наплодим в их проклятой стране множество сирот. Видите, до чего они напуганы: с места боятся тронуться. Ну что ж, раз наши враги такие трусы, придется нам начать дело самим.

Это заявление было встречено одобрительными возгласами. Архиепископ поднял руку, призывая к молчанию.

– Я хочу, чтобы лучники пошли вперед, – объявил он, – только лучники! Не жалейте шотландцев! Убивайте их! И Господь благословит вас всех! Благословение Божье с вами!

Итак, лучникам предстояло начать сражение. Шотландцы упорно отказывались двигаться в надежде, что англичане первыми предпримут атаку, потому что гораздо легче защищать позиции, чем атаковать выстроившегося в боевом порядке противника. И вот сейчас английским лучникам предстояло пойти вперед, чтобы подстрекать, жалить и изводить врага, пока терпение его не иссякнет и он не обратится в бегство либо, что гораздо более вероятно, не перейдет в наступление, чтобы отмстить.

Томас уже выбрал свою лучшую стрелу. Она была совсем новой, настолько новой, что тронутый зеленью клей, которым обмазывалась крепившая перья нить, еще не застыл, и не совсем ровной: древко чуть-чуть утолщалось к наконечнику и утончалось к оперению. Такое строение должно было придать стреле особую пробивную силу. Правда, чтобы что-то пробить, следовало сначала во что-то попасть, но Томас отнюдь не собирался тратить превосходную ясеневую стрелу впустую, даже если стрелять придется на очень большое расстояние. А он собирался выстрелить далеко. Очень далеко, ибо шотландский король находился позади своего шелтрона. Однако в мире нет ничего невозможного. Ибо его черный лук был огромен, а сам Томас молод, силен и меток.

– Да пребудет с тобой Господь, – сказал брат Михаил.

– Цельтесь вернее! – призвал лорд Аутуэйт.

– Бог да ускорит полет ваших стрел! – выкрикнул архиепископ Йоркский.

Барабанщики забили громче, шотландцы продолжали глумиться, и лучники Англии пошли в наступление.

Бернар де Тайллебур уже знал бо́льшую часть того, о чем поведал ему старый монах, но не перебивал и не торопил его. Речь шла об истории знатной семьи из Астарака, малоизвестной области на юге Франции, где утвердилась ересь катаров.

– Ложное учение распространялось, как чума, – рассказывал брат Коллимур, – от внутреннего моря к океану и дальше на север, в Бургундию. – (Отец де Тайллебур знал все это, но промолчал, позволяя старику живописать, как богохульное учение было выжжено с лица земли огнем и железом, как пламя костров возвестило Господу и Его ангелам, что в землях между Францией и Арагоном восторжествовала истинная вера, а Вексии, последние из представителей знати, зараженные катарской заразой, бежали в самые дальние уголки христианского мира.) – Но перед тем как убежать, – сказал брат Коллимур, подняв глаза к побеленному сводчатому потолку, – они забрали с собой сокровища еретиков, чтобы надежно их укрыть…

– И среди них был Грааль?

– Такие слухи ходили, но кто может сказать точно? – Брат Коллимур повернул голову и бросил на доминиканца хмурый взгляд. – Но если они и вправду обладали Граалем, то почему он им не помог? Вот чего я так и не понял.

Монах закрыл глаза. Всякий раз, когда старик умолкал, чтобы перевести дух, и, казалось, погружался в дрему, де Тайллебур бросал взгляд в окно и видел на дальнем холме две армии.

Противники не двигались, хотя шум, который они производили, походил на треск бушующего пламени. Этот шум складывался из грохота барабанов и рева тысяч человеческих глоток, которые ветер, вырывавшийся из каменной теснины над рекой Уир, то подхватывал, то уносил. Слуга отца де Тайллебура по-прежнему стоял перед дверью, наполовину укрытый одной из множества груд необработанного камня, сложенных на открытом пространстве между замком и собором. Ближняя башня замка была вся в лесах, и мальчишки, стремившиеся хоть краем глаза увидеть сражение, карабкались по паутине связанных жердей. Каменщики бросили свою работу, чтобы посмотреть на противостояние двух армий.

Высказав удивление, почему Грааль не помог Вексиям, брат Коллимур действительно забылся мимолетным сном, и де Тайллебур подошел к одетому в черное слуге:

– Ты веришь ему?

Юноша молча пожал плечами.

– Тебя что-нибудь удивило в его рассказе? – спросил де Тайллебур.

– То, что у отца Ральфа был сын, – сказал слуга. – Я об этом не знал.

– Мы должны поговорить с этим сыном, – мрачно заявил доминиканец, после чего повернулся к слуге спиной, потому что старый монах проснулся.

– На чем я остановился? – спросил брат Коллимур. Маленькая струйка слюны стекала из уголка его губ.

– Ты задавался вопросом, почему Грааль не помог Вексиям, – напомнил ему Бернар де Тайллебур.

– А ведь должен был, – сказал старый монах. – Если они владели Граалем, то почему он не сделал их могущественными?

Священник улыбнулся.

– Допустим, – сказал он старому монаху, – что святой Грааль достался бы неверным магометанам. Как по-твоему, он бы и их наделил могуществом? Грааль – великое сокровище, брат, величайшее из всех земных сокровищ, но не более великое, чем сам Бог.

– Это точно, – согласился брат Коллимур.

– А стало быть, если Богу не понравится хранитель Грааля, чаша будет бессильна.

– И это правда, – признал брат Коллимур.

– Ты говоришь, что Вексии бежали?

– Они бежали от инквизиции, – ответил Коллимур, искоса глядя на де Тайллебура, – и одна ветвь семьи прибыла сюда, в Англию, где они оказали услугу королю. Не нынешнему королю, конечно, – уточнил старый монах, – но его прапрадеду, покойному Генриху.

– Какую услугу? – осведомился де Тайллебур.

– Ну как же, они подарили королю копыто коня святого Георгия, – сказал монах, как будто говорил о чем-то широко известном. – Копыто, оправленное в золото и способное творить чудеса. Во всяком случае, король верил этому, ибо прикосновение этого копыта исцелило его сына от лихорадки. Мне говорили, что реликвия по-прежнему находится в Вестминстерском аббатстве.

Семья их получила в награду земли в Чешире, – продолжил Коллимур, – и если они и были еретиками, то не показывали этого, а жили как всякая другая благородная семья. Их падение связано с началом нынешнего царствования, когда мать молодого короля с помощью семьи Мортимеров попыталась не допустить своего сына к власти. Вексии тогда поддержали королеву, и когда она проиграла, то снова бежали на континент. Все, кроме одного сына, самого старшего, и это, конечно, и был Ральф. Бедный Ральф…

– Но если его семья убежала обратно во Францию, то почему ты ухаживал за ним, лечил этого человека? – спросил де Тайллебур, и на его лице появилось искреннее недоумение. – Почему бы просто не взять и казнить его как изменника?

– Он принял священные обеты, – возразил Коллимур, – его нельзя было казнить. Кроме того, Ральф отрекся от своего отца и поклялся в верности королю.

– Значит, не такой уж он сумасшедший, – сухо вставил доминиканец.

– К тому же у него имелись деньги, – продолжил Коллимур, – он был человеком благородного происхождения и заявлял, что знает семейную тайну Вексиев.

– Тайну сокровища катаров?

– Видишь ли, им уже тогда владел демон. Ральф объявил себя епископом и выступал на улицах Лондона с неистовыми проповедями. Заявлял, что возглавит новый крестовый поход, чтобы изгнать неверных из Иерусалима, и обещал, что Грааль обеспечит им победу.

– И вы посадили его под замок?

– Ральфа доставили ко мне, – с укором сказал брат Коллимур, – потому что было известно, что я могу побеждать демонов. – Он помолчал, вспоминая. – В свое время я изгнал сотни демонов! Сотни!

– Но ты не излечил Ральфа Вексия полностью?

Монах покачал головой.

– Он казался человеком, пришпориваемым и подстегиваемым Богом: так рыдал, кричал и бился, что начинала течь кровь.

Не подозревая, что совсем недавно то же самое проделывал и де Тайллебур, брат Коллимур поежился.

– И еще он был одержим женщинами. Мне кажется, мы так и не излечили Ральфа от этого, но нам удалось загнать его страсти настолько глубоко, что они редко отваживались обнаружить себя вновь.

– А не был ли Грааль всего лишь сном, посланным ему демонами? – спросил доминиканец.

– Именно это мы и хотели узнать, – ответил брат Коллимур.

– И к какому же вы пришли заключению?

– Я сказал моим духовным начальникам, что отец Ральф солгал. Что он придумал Грааль. Что в его безумии нет правды. И потом, когда демоны перестали изводить его, Ральфа Вексия отправили в захолустный приход на дальнем юге, где он мог проповедовать чайкам и тюленям. Этот человек больше не называл себя лордом, он стал просто отцом Ральфом, и мы сочли возможным отослать его и предать забвению.

– Предать забвению, – повторил де Тайллебур. – Однако это забвение не было полным. Раз ты знаешь, что у него был сын, значит вы получали о нем какие-то вести?

Старый монах кивнул.

– У нас имелась небольшая обитель близ Дорчестера, и тамошние братья послали мне весточку. Они сообщили, что отец Ральф сошелся с женщиной, своей домоправительницей, но, по правде сказать, какой сельский священник без греха? И у них родился сын, и еще отец Ральф повесил в своем храме старое копье, заявив, что это копье святого Георгия.

Шум, доносившийся до слуха де Тайллебура, заметно усилился. Похоже, что англичане, армия которых была гораздо меньше, перешли в наступление. Скорей всего, они проиграют сражение, а это, в свою очередь, значило, что отцу де Тайллебуру необходимо убраться из этого монастыря, да и из этого города, раньше, чем здесь объявится стремящийся к отмщению сэр Уильям Дуглас.

– Ты сказал своим господам, что отец Ральф солгал. А он что, и вправду солгал?

Старый монах умолк, и де Тайллебуру показалось, будто сам небесный свод удерживал его дыхание.

– Я не думаю, что он солгал, – прошептал он наконец.

– Так зачем же ты сказал, что он солгал?

– Потому что этот человек мне нравился, – признался брат Коллимур, – и еще навряд ли мы выбили бы из него правду плетьми, голодом или погружениями в ледяную воду. Я решил, что Вексий безобиден и его судьбу следует оставить на усмотрение Всевышнего.

Де Тайллебур смотрел в окно.

«Грааль, – думал он, – Грааль. Ищейки Господа идут по моему следу. Я должен найти его первым!»

– Один из членов этой семьи впоследствии вернулся из Франции, – сказал доминиканец, – похитил это копье и убил отца Ральфа.

– Я слышал.

– Но они не нашли Грааль.

– Хвала Господу, – слабым голосом произнес брат Коллимур.

Де Тайллебур услышал движение и увидел, что его слуга, до сего момента внимательно прислушивавшийся к разговору, теперь наблюдает за двором. Должно быть, юноша уловил чье-то приближение, и брат Тайллебур, наклонившись поближе к брату Коллимуру, понизил голос, чтобы его не услышали.

– Сколько людей знает об отце Ральфе и Граале?

Монах какое-то время подумал, а потом ответил:

– Никто у нас годами не вспоминал всю эту историю, пока не прибыл новый епископ. Должно быть, до него дошли какие-то слухи, ибо он спросил меня об этом. Я ответил, что Ральф Вексий был безумцем и все, что он говорил, было просто бредом.

– Епископ поверил тебе?

– Он был разочарован. Ему хотелось заполучить Грааль для собора.

«Ясное дело, хотелось, – подумал Тайллебур, – ибо любой собор, обладающий Граалем, сразу станет богатейшим храмом во всем христианском мире. Даже Генуя, заполучившая аляповатый кусок зеленого стекла, бесстыдно выдававшийся за Грааль, собирала деньги с тысяч паломников. Но если поместить в церковь настоящую чашу, народ потечет туда рекой, а монеты и драгоценности начнут свозить возами. Короли и королевы, принцы и герцоги будут толпиться в храме, наперебой предлагая свои богатства».

Слуга исчез, беззвучно скользнув за одну из груд строительного камня, и де Тайллебур стал ждать, наблюдая за дверью и гадая, какая проблема может оттуда появиться. Однако вместо этого появился молодой священник с непослушными, растрепанными волосами и широким простодушным загорелым лицом. С ним была молодая женщина, бледная и хрупкая. Она, казалось, нервничала, но священник добродушно приветствовал де Тайллебура:

– Доброго дня тебе, святой отец!

– И тебе тоже, – вежливо ответил де Тайллебур.

Его слуга вновь появился позади пришедших, чтобы не дать им уйти, пока хозяин не позволит.

– Я принимаю исповедь брата Коллимура, – промолвил доминиканец, не дожидаясь, пока его спросят, что он здесь делает.

– Надеюсь, на его душе не так много грехов, – промолвил с улыбкой отец Хобб. – Но ты, святой отец, вроде бы не англичанин. И говоришь не как англичанин.

– Я француз, – сказал де Тайллебур.

– Как и я, – вставила Элеонора по-французски, – и мы пришли поговорить с братом Коллимуром.

– Поговорить с ним? – вкрадчиво переспросил де Тайллебур.

– Нас послал епископ, – гордо сказала девушка, – и король тоже.

– Какой король, дитя мое?

– Edouard d’Angleterre[6], – похвасталась Элеонора.

Отец Хобб, который не понимал по-французски, перевел взгляд с девушки на доминиканца.

– Зачем было Эдуарду посылать тебя? – удивился де Тайллебур и, когда его собеседница заволновалась, повторил вопрос: – Зачем было королю Эдуарду посылать тебя?

– Я не знаю, святой отец, – сказала Элеонора.

– А я думаю, что знаешь. Я думаю, ты знаешь!

Он встал, и отец Хобб, почувствовав опасность, взял Элеонору за руку и попытался увести ее из кельи. Однако де Тайллебур кивнул своему слуге, сделал жест в сторону отца Хобба, и пока английский священник пытался сообразить, чем же ему так не нравится доминиканец, нож уже вонзился ему под ребра. Бедняга захрипел, пошатнулся и с булькающим кашлем упал на каменные плиты пола. Элеонора рванулась, пытаясь убежать, но не успела. Де Тайллебур схватил ее за запястье и резко дернул назад. Девушка вскрикнула, но доминиканец тут же зажал ей ладонью рот.

– Что происходит? – спросил брат Коллимур.

– Мы делаем Божье дело, – успокаивающим тоном заверил его де Тайллебур. – Божье дело.

Над склоном засвистели первые стрелы.

Томас наступал с лучниками баталии левого крыла. Не одолев и двадцати ярдов, они сразу за канавой и недавно высаженной терновой изгородью вынуждены были податься направо. Путь лучникам преградил овраг, ближний к ним край которого порос папоротником, а по ту сторону находилась грубая, замшелая каменная стена. Сама по себе эта преграда была пустяковой, но когда Томас перелезал через стену, его холщовый колчан зацепился за неровную кладку и порвался. Выпала всего лишь одна стрела, но она угодила в «ведьмино кольцо» грибов, и юноша задумался, хороший это знак или дурной. Впрочем, лишь на долю мгновения: трескучий грохот шотландских барабанов побудил его подхватить упавшую стрелу и бежать дальше. Теперь принялись за работу все вражеские барабанщики, сотрясая натянутую кожу с таким неистовством, что казалось, дрожал сам воздух. Шотландские ратники поднимали свои щиты, прикрывая копейщиков. Арбалетчик орудовал воротом, который оттягивал назад толстую тетиву и зацеплял ее за спусковой рычаг. Бросив взгляд на надвигавшихся английских лучников, стрелок поместил короткую тяжелую металлическую стрелу в направляющий желоб арбалета. Враги снова подняли крик, и теперь Томас даже разбирал некоторые слова: «Если вы ненавидите англичан…»

Потом мимо него со свистом пронеслась арбалетная стрела, и все вражьи слова мигом вылетели у него из головы. Сотни английских лучников двигались вверх по склону, причем большинство из них бегом. Стрелков у шотландцев было немного, но арбалеты превосходили по дальнобойности даже самые длинные и мощные боевые луки. Арбалетчики имели возможность поражать англичан издалека, и те, естественно, стремились как можно скорее сократить разрыв до расстояния выстрела из лука. Стрела на излете скользнула по траве у ног Томаса: не короткий, толстый арбалетный болт, а оперенная стрела, выпущенная одним из весьма немногочисленных шотландских лучников. Это означало, что они приблизились на нужное расстояние, и шедшие впереди английские стрелки уже натягивали тетивы. В небе замелькали первые стрелы. Лучник в нагруднике из бычьей кожи упал навзничь с арбалетным болтом во лбу, и кровь брызнула к небу, вдогонку его последней, взмывшей почти вертикально и израсходованной впустую стреле.

– Цельтесь в стрелков! – проревел человек в ржавом нагруднике. – Первым делом убивайте их!

Томас остановился и поискал взглядом королевский штандарт. Тот, как оказалось, находился справа от него, на немалом расстоянии, однако юноше случалось поражать и более дальние мишени. Повернувшись, он собрался с духом и, во имя Господа и святого Георгия, хорошенько прицелился. Томас смотрел на короля Шотландии Давида Второго. Он видел, как солнце отсвечивает золотом от его королевского шлема с поднятым забралом. Сделав поправку на ветер, юноша спустил тетиву. Плохие стрелы обычно дрожат в полете, но эта, добротная, описав дугу, угодила в цель. Король дернулся, вокруг него сомкнулись придворные, а Томас наложил на тетиву вторую стрелу и стал высматривать новую мишень. Какой-то шотландский стрелок, прихрамывая, отходил в тыл со стрелой, торчавшей у него из ноги. Ратники окружили раненого, запечатав образовавшуюся в строю брешь тяжелыми щитами. Томас слышал доносившийся со стороны вражеского строя вой боевых псов, хотя, возможно, эти звуки издавали дикие горцы. Король, окруженный кольцом свиты, тоже более на виду не показывался. Воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно гудели спускаемые тетивы, пели стрелы. Шотландские стрелки больше не давали о себе знать. Все они стали мишенями для английских лучников, причем каждую такую мишень поразила не одна английская стрела. Разделавшись с ними, англичане сосредоточились на воинах с пиками, мечами, топорами и копьями. Косматые, бородатые горцы находились позади выстроившихся в семь или восемь рядов ратников, так что стрелы со звоном и дребезжанием ударялись о щиты и доспехи. Шотландские рыцари, ратники и копейщики как могли укрывались от стального ливня, скрючиваясь за обтянутыми кожей ивовыми щитами, но некоторые стрелы все же находили щели и поражали своих жертв. Из общего шума выделялись два звука: глухой стук стрел, попадавших в щиты, и более резкий бой барабанов.

– Вперед, ребята! Вперед!

Один из командиров стрелков призывал своих людей приблизиться к врагу еще на двадцать шагов, чтобы их стрелы могли лучше разить шотландцев. Двое его подчиненных уже лежали в траве – красноречивое свидетельство того, что шотландские стрелки все же успели нанести англичанам некоторый урон. Еще один англичанин шатался как пьяный и кренился набок, держась за живот, из которого струйкой сочилась кровь. У одного из прицеливавшихся лучников лопнула, отбросив стрелу в сторону, тетива. Он ругнулся и полез за пазуху за запасной.

Теперь шотландцы ничего уже не могли поделать. У них не осталось стрелков, а англичане подбирались все ближе и ближе, а затем пускали свои стрелы по прямой траектории, так что их стальные наконечники пробивали щиты, кольчуги и даже стальные латы, хотя последние и были большой редкостью. Томас находился почти в семидесяти шагах от вражеской линии и выбирал мишени спокойно и тщательно. Увидев ногу вражеского воина, показавшуюся под щитом, он всаживал тому стрелу в бедро. Барабанщики обратились в бегство, и теперь два их инструмента, лопнувшие, словно кожура у подгнивших фруктов, валялись брошенные на земле. Приметив позади пешего строя лошадь какого-то рыцаря, Томас всадил стрелу в конскую грудь. Животное повалилось на землю и забилось в агонии, люди вокруг шарахнулись, чтобы увернуться от молотящих воздух копыт, и ненадолго остались без прикрытия щитов. Этого времени Томасу оказалось достаточно, чтобы все они полегли. Свора длинношерстых, с желтыми клыками псов, завывая, вырвалась из шотландских рядов и мигом была выкошена стрелами.

– Я и не думал, что это так легко, – заметил ближайшему лучнику какой-то парнишка. У него, похоже, сегодня был первый бой.

– Когда у противника нет стрелков, а у нас хватает стрел, тогда, конечно, легко, – отвечал воин постарше. – А когда они кончаются, приходится туго.

Томас посылал стрелу за стрелой. Они мчались по дуге, перелетали линию щитов и падали в задних рядах шотландского строя, где спасительных щитов уже не было. Шотландский король по-прежнему восседал на коне, но теперь его, вдобавок к стальным латам, прикрывали четырьмя уже истыканными стрелами щитами. Томасу вспомнились утыканные оперенными стрелами французские лошади, которых всадники гнали вверх по склону там, в Пикардии, и он, порывшись в холщовом мешке, вытащил еще одну стрелу, чтобы пустить ее в королевского коня. Теперь враг находился под настоящим градом стрел, и долго это продолжаться не могло. Одно из двух: или шотландцы дрогнут и побегут от этой смертоносной бури, или, воодушевившись яростью, пойдут в атаку на уступающую им по численности английскую армию. Гневные крики, издаваемые укрывавшимися за щитами воинами, наводили Томаса на мысль, что скорее произойдет второе.

И его догадка оказалась верна. Едва юноша успел выпустить последнюю стрелу, как раздался устрашающий рев и шотландцы, скорее всего не по приказу, а повинуясь порыву, устремились в атаку. С неистовыми возгласами и завываниями они под дождем стрел неудержимо рвались вперед.

Английские лучники обратились в бегство.

Тысячи разъяренных шотландцев бросились в атаку одновременно, и даже выпусти английские лучники разом все имевшиеся у них стрелы – и найди каждая стрела свою жертву! – уцелевшие все равно смели бы их с поля боя. Поэтому лучники побежали к своим позициям, чтобы укрыться позади ратников. Каменная ограда ненадолго задержала Томаса, но он подтянулся, перемахнул ее и побежал дальше. Потом он увидел, что другие лучники останавливаются и стреляют в своих преследователей: стена задерживала и шотландцев. Юноша тоже ненадолго остановился, поразил стрелами двух врагов, преодолевавших преграду, и снова пустился наутек. Томас спешил к маленькому разрыву в английском строю, туда, где колыхался на шесте покров святого Кутберта, но в том направлении ринулось столько стремившихся укрыться за спинами ратников стрелков, что его оттеснили вправо, к полоске открытой местности между флангом армии и крутым склоном.

– Выставить щиты вперед! – командовал английским ратникам немолодой рыцарь в шлеме с поднятым забралом. – Сомкнуть ряды!

Воины подпирали щиты левым плечом, упершись в землю отставленной назад правой ногой. Английская линия, всего-то в четыре-пять рядов в глубину, готовилась принять вражеский удар на сплошную стену выставленных вперед щитов.

– Да поможет святой Георгий! – кричал какой-то человек. – Держаться крепко! Ни шагу назад! Колоть и не отступать!

Томас, оказавшись на фланге, заметил, что строй шотландцев расширился по фронту. Под обстрелом они стояли сомкнувшись, плечом к плечу, но теперь, на бегу, развернулись шире, в результате чего самый западный шелтрон оказался сдвинутым в теснину и продолжал наступление по дну оврага, зажатый его стенами. Враг попал в западню.

– Стрелки! – заорал Томас, вообразив, будто снова оказался во Франции, в отряде лучников Уилла Скита. Он устремился к краю лощины. – Стрелки! Смерть шотландцам! Смерть!

Привлеченные его возгласами лучники торжествующе подхватывали призывы, вновь и вновь натягивая тетивы.

Настало их время – время убивать. Правое крыло шотландской армии оказалось в овраге, прямо под ними, так что промахнуться было невозможно. Двое монахов подтаскивали резервные связки, в каждой из которых было по две дюжины стрел, размещенных, чтобы не помять оперение, вокруг двух кожаных дисков. Монахи разреза́ли связывавшую стрелы бечеву и клали их на землю у ног лучников, которые снова и снова пускали их в овраг, ставший для шотландцев рвом смерти. С центра позиции, оттуда, где враждующие силы столкнулись, сойдясь врукопашную, до слуха Томаса донесся оглушительный лязг и грохот, но здесь, на левом фланге англичан, шотландцы не могли прорваться к щитам своих противников, ибо стальной ливень поверг их в низкий желтый папоротник – настоящее царство смерти.

Детство Томаса прошло в Хуктоне, в деревушке на южном побережье Англии, где впадавшая в море река текла по дну глубокого каменистого ущелья. У излучины на отмели хранились рыбачьи лодки, и раз в году, когда в трюмах суденышек скапливались крысы, рыбаки выводили их на фарватер, набивали трюмы камнями и подтапливали, предоставляя течению промыть вонючие корпуса. То был настоящий праздник для деревенских мальчишек, которые, стоя наверху, на краю ущелья, ждали, когда крысы побегут с лодок, а потом, улюлюкая и визжа от восторга, забивали животных камнями. Крысы беспорядочно метались, тщетно ища спасения, а дети веселились еще пуще, да и взрослые, собравшиеся посмотреть, тоже смеялись и хлопали в ладоши.

Сейчас происходило нечто похожее. Шотландцы находились в тесной низине, и англичане расстреливали их сверху, стреляя с края оврага в густую массу людей. Пущенные с небольшого расстояния стрелы вонзались в плоть с ужасающим чмоканьем, похожим на звук удара мясницкого тесака. Шотландцы корчились и умирали в ущелье, и уже вызолоченный осенью папоротник окрасился вдобавок еще и кровавым багрянцем. Спасения не было: рвавшиеся вперед, чтобы схватиться с англичанами, получали стрелы в грудь, а пытавшихся спастись бегством поражали в спину. Кое-кому, конечно, удалось выбраться из гибельного оврага, но, когда беглецы врассыпную понеслись вниз по склону, сэр Томас Рокби, шериф Йоркшира и командующий левым флангом английской армии, приказал четырем десяткам своих людей сесть на коней. Облаченные в кольчуги всадники, размахивая мечами, настигли бегущих и довершили кровавую работу стрелков.

Все дно лощины представляло собой извивающееся кровавое месиво. Какой-то рыцарь в стальных латах и шлеме с плюмажем попытался выбраться, но две пущенные почти в упор стрелы пробили его нагрудник, а третья нашла щель в его забрале. Он упал навзничь, дергаясь в агонии. Из его щита, украшенного изображением сокола, торчало множество стрел. Однако теперь их летело меньше, ибо шотландцев, в которых стоило бы стрелять, почти не осталось. Первые лучники, достав ножи, уже спускались в теснину, чтобы добивать раненых.

– Ну, кто тут ненавидит англичан? – глумливо орал кто-то из стрелков. – Эй, дохлые ублюдки! Кто из вас ненавидит англичан?

Но в этот момент с центра позиции внезапно донеся крик, в котором слышалась не насмешка, а неприкрытая паника:

– Стрелки! Стрелки! Направо! Ради бога! Скорее!

На левом фланге английской армии ратникам практически не довелось вступить в бой, ибо атака врага на этом направлении захлебнулась под стрелами лучников на дне поросшего папоротниками оврага. Английский центр принял на себя мощный удар, но держался твердо, потому что люди архиепископа расположились за пусть и невысокими, но все же являвшимися для наступавших преградой каменными стенами. Натолкнувшись на это облегчавшее англичанам защиту препятствие, шотландцы наносили из-за него ожесточенные удары, поражая врага тяжелыми пиками, однако ни разрушить его, ни перебраться через него им пока не удавалось. Некоторые английские рыцари велели привести им коней, вскочили в седла и, вооружившись длинными копьями, из-за спин своих обороняющихся товарищей кололи ими шотландцев в лица. Иные пешие ратники ловко подныривали под громоздкие пики и рубили врага мечами и топорами, в то время как слева в шотландцев беспрерывно летели длинные английские стрелы. В центре позиции царил невероятный шум: боевые кличи, надсадные крики зажатых в давке, вопли и стоны раненых, лязг и скрежет стали о сталь, треск ломающихся древков оружия, – все это смешалось в немыслимую, оглушительную какофонию. Однако при всем накале схватки ни одна из сторон не могла не только прорвать вражеский строй, но даже потеснить противника. В этой толчее люди дрались буквально на трупах погибших: они делали выпады, рубили, получали удары, истекали кровью и умирали.

Но на правом фланге англичан, там, где командовали лорд Невилл и лорд Перси, стена не была достроена, и эта низенькая груда камней не представляла сколь бы то ни было серьезного препятствия для левого крыла шотландцев, которое вели в бой граф Марч и племянник короля лорд Роберт Стюарт. Их шелтрон, ближайший к городу, был самым большим из трех шотландских подразделений, и его воины набросились на противника с неистовой яростью стаи изголодавшихся волков. Атакующие жаждали крови, и лучники бежали от завывавшей толпы, словно овцы, спасавшиеся от волчьих клыков. Потом нападающие налетели на правый фланг английской армии, и сила их натиска была такова, что они отбросили обороняющихся шагов на двадцать. Однако, когда напор слегка ослаб, поскольку шотландцы стали спотыкаться о тела убитых или раненных ими людей, английским ратникам почти чудом удалось остановиться и восстановить линию обороны. Англичане, сплотившиеся плечом к плечу, присели позади своих щитов и отбивались колющими ударами, тыча мечами в лодыжки и лица и пыхтя от напряжения, требовавшегося, чтобы сдержать напор огромной массы людей.

Враги, сражавшиеся в первой шеренге, оказались прижатыми друг к другу почти вплотную, так близко, что размахнуться мечом не было никакой возможности и поражать противника удавалось лишь короткими колющими ударами. Зато бойцы из задних рядов могли использовать тяжелое оружие на длинных древках, и одна шотландская алебарда с хрустом обрушилась на голову англичанина, раскроив и шлем, и кожаный подшлемник, и череп, словно яичную скорлупу. Стоило пасть одному бойцу в первой шеренге обороняющихся, как в образовавшуюся брешь сразу устремлялись атакующие. Неистово рванувшийся вперед горец споткнулся об упавшего англичанина и взвыл, когда товарищ убитого полоснул его ножом по незащищенной шее. Шотландец из второго ряда вновь нанес удар алебардой, на сей раз острием, и смятое сорванное забрало английского шлема осталось нанизанным на него.

Барабаны, те, что еще уцелели, загремели снова, и шотландцы, воодушевленные этим ритмом, усилили натиск.

– Брюс! Брюс! – восклицали одни из них, тогда как другие взывали к небесному покровителю своей страны:

– Святой Андрей! Святой Андрей!

Лорд Роберт Стюарт, в ярком желто-голубом одеянии и шлеме с золотым ободом, обрушивал на пятившихся английских ратников мощные удары тяжелого двуручного меча. Стрел в такой свалке опасаться не приходилось, и лорд поднял забрало, чтобы посмотреть на противника.

– Вперед! – крикнул он. – Вперед! Рази! Смерть им! Смерть!

Король обещал своим людям, что они встретят Рождество в Лондоне, и походило на то, что сейчас воплощению этого в жизнь мешала лишь горстка обреченных людей. Всего несколько ударов меча отделяло шотландцев от всех богатств Дарема, Йорка и Лондона, всего горстке людей оставалось умереть, чтобы шотландские кошельки пополнились серебром и золотом Норвича и Оксфорда, Бристоля и Саутгемптона.

– Шотландия! Шотландия! Шотландия! – кричал лорд Роберт. – Святой Андрей!

Шотландец, на острие алебарды которого застряло сорванное забрало, так молотил по шлему противника отходившим от древка тяжелым крюком, что смял шлем и раскроил череп. Англичанин пронзительно вскрикнул, когда наконечник шотландского копья, проткнув кольчугу, вонзился ему в пах. Юноша, возможно паж, отпрянул с окровавленным лицом, получив удар мечом.

– Шотландия! – Лорд Роберт уже чуял победу, близкую победу!

Он рванулся вперед, чувствуя, как подается под его натиском поредевший английский строй, отбил краем своего щита неприятельский выпад, после чего прикончил подвернувшегося под клинок, уже упавшего раненого англичанина и крикнул своим оруженосцам, что английских рыцарей или лордов желательно брать живыми. Он надеялся, что эта битва обогатит дом Стюартов, а для этого следовало захватить знатных англичан и потребовать за них выкуп.

Воины хрипели и кряхтели, нанося колющие и рубящие удары. Вот горец отшатнулся назад, ловя широко раскрытым ртом воздух и зажимая руками располосованный живот, чтобы не дать вывалиться внутренностям. Одинокий барабанщик бил в свой барабан, призывая шотландцев не ослаблять яростного напора.

– Коня мне! – крикнул лорд Роберт оруженосцу. Он чувствовал, что английский строй вот-вот дрогнет и будет прорван, а уж тогда он, верхом, с копьем в руке, станет преследовать разгромленного врага. – Вперед! – кричал он. – Вперед!

И тут внезапно могучий шотландец, до сих пор прорубавший кровавые бреши в рядах англичан своей грозной алебардой, издал странный, мяукающий звук. Его воздетое оружие, с насаженным на наконечник вражеским забралом, замерло в воздухе, а потом заколебалось. Воин дернулся, рот его то открывался, то закрывался, но он не мог говорить, потому что из его головы торчала окровавленная английская стрела.

А уже в следующий миг воздух потемнел от множества стрел, и лорд Роберт поспешно опустил забрало.

Проклятые английские лучники вернулись.

То, какую западню представляет собой глубокая, поросшая папоротником лощина на краю склона, сэр Уильям уразумел, лишь оказавшись на ее дне. Он попал под обстрел и понял, что не может двинуться ни вперед, ни назад. Первые два ряда ратников полностью полегли под стрелами, и тяжелая кольчуга не позволяла Дугласу перебраться через завал из трупов. Робби, выкрикивая проклятия, попытался взобраться на эту груду, но сэр Уильям бесцеремонно стащил племянника назад и швырнул на папоротник.

– Робби, я не позволю тебе умирать здесь!

– Ублюдки!

– Может, они и ублюдки, а вот мы уж точно дураки!

Сэр Уильям присел рядом с племянником, прикрыв себя и его огромным щитом. Возвращаться немыслимо, ибо это означало бежать от врага, однако о том, чтобы двинуться вперед, тоже не могло быть и речи: оставалось лишь прятаться, поражаясь силе молотивших о щит стрел. Бородатые горцы, более проворные, чем ратники, ибо их движения не стесняли металлические доспехи, с дикими завываниями пронеслись мимо него, перескакивая голыми ногами через умирающих шотландцев, но встречный шквал английских стрел отшвырнул дикарей назад. Стрелы с глухими, чмокающими звуками вонзались в незащищенную плоть. Каждый сраженный выстрелом лохматый горец издавал дикий вопль, кровь била из ран такими фонтанами, что укрывавшиеся за большим щитом сэр Уильям и Робби, хотя и оставались целы и невредимы, были забрызганы ею с головы до ног.

Крики ближних ратников привлекли внимание англичан, и на них посыпалось еще больше стрел. Сэр Уильям приказал своим людям броситься на землю, надеясь, что англичане, сочтя их убитыми, прекратят стрелять, но тут кто-то крикнул, что вражеская стрела поразила графа Морея.

– Как раз вовремя! – буркнул сэр Уильям. Графа Морея он ненавидел больше, чем англичан, а потому, когда кто-то добавил, что стрела не просто поразила графа, а убила его, он лишь усмехнулся.

В следующее мгновение очередная туча стрел накрыла всю графскую свиту. Наконечники со звоном и скрежетом ударялись о металл, глухо стучали по ивовым щитам и вонзались в живую плоть. Когда стрелы вновь перестали свистеть, эти звуки сменились стонами и мольбами раненых и умирающих, проклятиями и надсадным дыханием тех, кто пытался выбраться из-под груды тел.

– Что случилось? – спросил Робби.

– Да то, – ответил сэр Уильям, – что мы дали втянуть себя в драку, толком не разведав местность. Нас гораздо больше, чем этих мерзавцев, и это вскружило нам голову, заставив забыть об осторожности.

Стрельба не возобновлялась, но в наступившей зловещей тишине он услышал смех и глухой топот копыт. Потом раздался пронзительный крик, и поднаторевшему в таких делах сэру Уильяму стало ясно, что англичане спускаются в теснину, чтобы добить раненых.

– Ничего не поделаешь, – сказал рыцарь племяннику, – скоро нам придется улепетывать. Прикроешь задницу щитом и помчишься так, будто за тобой гонится сам дьявол.

– Как! Бежать с поля боя? – Робби был потрясен.

Сэр Уильям вздохнул:

– Робби, чертов дурак, ты, конечно, можешь броситься в одиночку на всех этих англичан и умереть, чтобы я рассказал твоей матушке, что ее сын погиб как герой… и глупец. А можешь бежать со мной, чтобы выбраться из этой проклятой ямы, продолжить сражение и, даст Бог, все же его выиграть.

Робби спорить не стал, он лишь бросил взгляд назад, на шотландскую сторону лощины, где папоротник был утыкан стрелами с белым оперением, и пробормотал:

– Скажи мне, когда бежать.

Дюжина лучников и столько же английских ратников с ножами в руках добивали раненых шотландцев. Порой, прежде чем перерезать ратнику глотку, они задерживались, чтобы выяснить, нельзя ли содрать за этого малого выкуп, но среди простых ратников людей обеспеченных было мало, а среди горцев не было вовсе. К последним, впрочем, англичане относились не как к воинам, пусть и вражеским, а как к разбойничьему отребью и ненавидели их пуще прочих шотландцев. Да и то сказать, горцы совершенно не походили на шотландцев.

Сэр Уильям осторожно приподнял голову и решил, что пора выбираться из этой проклятой ловушки. Ни малейшего желания угодить в плен у него не было, а потому по его сигналу они с племянником принялись карабкаться вверх, стремясь выбраться из теснины. Вдогонку им полетели насмешливые крики и улюлюканье, но, к удивлению сэра Уильяма, этим враги и ограничились.

Сэр Дуглас ожидал, что, когда они будут лезть по склону, папоротник и траву вокруг них англичане просто измолотят стрелами, однако их с Робби оставили в покое. Поднявшись до середины склона, рыцарь оглянулся и увидел, что лучники исчезли и на этом фланге остались лишь английские ратники. Причем командовал ими бывший пленник Дугласа, лорд Аутуэйт, наблюдавший сейчас за бегством сэра Уильяма с дальнего уступа. Заметив, что беглец обернулся, Аутуэйт приветственно приподнял копье, на которое, будучи хромым, опирался, словно на посох.

– Заведи себе приличные доспехи, Уилли! – крикнул ему Дуглас. По иронии судьбы лорд Аутуэйт был его тезкой. – Мы с вами еще не покончили!

– Боюсь, что нет, сэр Уильям. По правде говоря, похоже на то, – отозвался лорд Аутуэйт и оперся о свое копье. – Надеюсь, у тебя все в порядке?

– Конечно нет, чертов ты дурень! Половина моих людей полегла там, внизу.

– Что поделаешь, дружище! – ответил Аутуэйт и хмыкнул.

Сэр Уильям нетерпеливо подтолкнул Робби вверх по склону и сам последовал за ним. Английский командир помахал им вслед рукой.

Снова оказавшись на возвышении, сэр Уильям первым делом огляделся и оценил обстановку. Он понял, что правое крыло шотландцев разбито наголову, причем исключительно по их собственному недомыслию. Вольно же им было очертя голову лезть в теснину, где английские лучники смогли перестрелять всех, не подвергая себя ни малейшей опасности. Теперь эти лучники таинственным образом исчезли, но сэр Уильям догадывался, что они рванули через поле к левому флангу шотландцев, который продвинулся в наступлении далеко впереди центра. Дуглас понял это, увидев, что голубой с желтым штандарт лорда Роберта Стюарта реет далеко впереди красно-желтого королевского знамени. На левом фланге сражение разворачивалось успешно, но в центре, как уразумел сэр Уильям, шотландцы уперлись в каменную ограду, после чего их продвижение застопорилось.

– Здесь мы, один черт, ничего не добьемся, – сказал рыцарь племяннику, – так что давай попробуем принести пользу. Дуглас! – крикнул он, поднимая окровавленный меч. – Дуглас!

Его знаменосец исчез, и сэр Уильям резонно предполагал, что этот малый, как и штандарт с алым сердцем Дугласов, сгинул в лощине.

– Дуглас! – крикнул он снова и, собрав вокруг себя боеспособный отряд, повел людей к вовлеченному в сражение шелтрону. – Мы будем сражаться здесь, – бросил он воинам, а сам поспешил к королю, который верхом на коне бился во второй или третьей шеренге, под истыканным стрелами королевским знаменем.

Давид Брюс сражался с поднятым забралом, и сэр Уильям увидел, что лицо молодого монарха наполовину забрызгано кровью.

– Опусти забрало! – гаркнул он.

Король пытался наносить удары длинным копьем по каменной стене, но давка сводила все усилия на нет. Его голубое с желтым сюрко было порвано, а сквозь прорехи виднелись сверкающие латы. Стрела клюнула короля в правый наплечник, опять задравшийся на кирасу, а когда Давид потянул его вниз, другая стрела разорвала левое ухо его коня. Он увидел сэра Уильяма и широко, по-дурацки, словно все это его забавляло, ухмыльнулся.

– Опусти забрало! – повторил сэр Уильям и лишь потом понял, что король вовсе не ухмыляется, а такой вид ему придает рана на лице. Кусок щеки был вырван, и кровь по шлему стекала на разорванное сюрко.

– Надо забинтовать щеку! – крикнул сэр Уильям, перекрывая шум боя.

Король позволил своему напуганному коню отступить от стены.

– Что произошло справа? – спросил он. Из-за раны слова звучали неотчетливо.

– Нас разбили, – коротко доложил сэр Уильям и непроизвольно взмахнул длинным мечом, разбрызгав вокруг капли крови. – А точнее сказать, перебили. Там, на склоне, оказалась теснина, и мы сдуру сами залезли в западню.

– Зато на левом крыле мы тесним англичан!

Рот короля все время наполнялся кровью, которую он сплевывал, но, несмотря на обильное кровотечение, рана, похоже, мало беспокоила Давида. Он получил ее в самом начале сражения, когда стрела, пролетев со свистом над головами воинов и вырвав кусок из его щеки, вонзилась в подшлемник.

– А здесь мы будем их сдерживать, – сказал он сэру Уильяму.

– Джон Рэндольф мертв, – доложил ему сэр Уильям и, догадавшись по выражению лица короля, что тот не понял его последних слов, пояснил: – Граф Морей погиб.

– Что? – Давид заморгал, потом снова сплюнул кровь. – Погиб? Не ранен, не попал в плен? Погиб!

Еще одна стрела угодила в королевское знамя, но монарх не замечал опасности.

– Мы попросим архиепископа прочесть молитву над его могилой, а сами посчитаемся за Морея с этими ублюдками!

Приметив разрыв в переднем ряду своих воинов, он направил коня туда и, продвинувшись к каменной ограде, ударил поверх нее копьем первого подвернувшегося англичанина. Наконечник пронзил противнику плечо и оставил страшную рану, особенно сильно кровившую из-за того, что в нее попали обрывки кольчуги.

– Мерзавцы! – Король сплюнул. – Мы победим!

Люди, приведенные Дугласом, предприняли очередной натиск на каменную стену, но она устояла, и они отхлынули. Шотландцы и англичане по обе стороны от преграды оттаскивали убитых, чтобы расчистить место для новой отчаянной стычки.

– Мы удержим их здесь, пока наши не сомнут правое крыло англичан! – крикнул Давид Дугласу.

Но сэр Уильям, чей слух различал все оттенки шума битвы, уловил нечто новое. Последние несколько минут он слышал крики, вопли, бой барабанов и лязг стали, но к ним не присоединялся звон «струн дьявольской арфы», как именовал он тетивы английских луков. Теперь эти струны запели снова, и рыцарь понял, что хотя на поле боя наверняка и полегло сегодня множество англичан, но лишь немногие среди павших были лучниками. И вот луки Англии возобновили свою смертоносную работу.

– Не угодно ли совет, сир?

– Конечно, – отозвался король. Глаза его светились радостным возбуждением, хотя конь, раненный несколькими стрелами, нервно пятился назад от бушевавшей всего в нескольких шагах впереди схватки.

– Во-первых, я советую вам опустить забрало, – сказал сэр Уильям. – А во-вторых, отступить.

– Отступить? – переспросил король, не веря своим ушам.

– Именно, – подтвердил Дуглас, и его голос прозвучал жестко и уверенно, хотя сам он едва ли смог бы обосновать, почему дал такой совет. Это было, черт побери, не более чем предчувствие, вроде того, что посетило его в тумане на рассвете, однако сэр Уильям понимал, что интуиция его не подводит. Лучше всего было сейчас начать отступление и отступать, не останавливаясь, до самой Шотландии, где есть крепкие за́мки, способные выдержать шквал стрел. Но как объяснить все королю? Не распинаться же насчет закравшегося в сердце страха и дурного предчувствия! В устах другого человека это сочли бы проявлением трусости, но никто никогда не посмел бы обвинить в трусости сэра Уильяма Дугласа, рыцаря из Лиддесдейла.

Король, приняв этот совет за неудачную шутку, лишь хмыкнул.

– Но мы берем верх! – сказал он сэру Уильяму. – Или, может быть, нам угрожает опасность справа?

– Нет, там все спокойно, – ответил Дуглас. – Если англичанам вздумается пойти в атаку на правом фланге, они угодят в ту же самую чертову теснину, в которую попали мы. С тем же результатом.

– Ну вот, а на левом фланге мы их сомнем! – воскликнул король, натягивая поводья, чтобы отъехать. – А ты «отступить»! Мы победим!

Взяв у кого-то из свиты полотняную тряпицу, он просунул ее между щекой и шлемом и, пришпорив коня, поскакал позади строя на восток. Поскакал, чтобы возглавить победоносное крыло шотландцев и доказать всем, что он достойный сын великого Брюса.

– Святой Андрей! – восклицал король, хотя рот его был полон густой крови. – Святой Андрей!

– Дядя, ты и правда думаешь, что нам нужно отступить? – спросил Робби Дуглас, сбитый с толку не меньше короля. – Но ведь мы побеждаем!

– Ты так считаешь, Робби? – Сэр Уильям прислушался к музыке луков. – А зря. Лучше почитай молитвы, малыш. Вспомни все молитвы, какие только знаешь, и попроси Господа, чтобы Он позволил дьяволу забрать этих проклятых лучников к себе в ад.

Сэру Джеффри Карру со своими людьми выпало стоять во время боя на левом крыле английской армии, где шотландцы угодили в смертельную ловушку, и теперь его немногочисленные ратники рыскали по лощине в поисках пленников, за которых можно содрать выкуп. Вид шотландцев, попавших в западню и погибавших под стрелами, вызывал у Пугала хищную, злобную усмешку. Какой-то дикий горец, чей толстый плед был истыкан стрелами (одна даже застряла во всклоченных волосах, а другая – в густой бороде), оказался настолько преисполнен клокочущей ненависти, что рвался вперед, невзирая на многочисленные раны, каждая из которых была ли едва ли не смертельна. Стрелы сбивали его с ног, но горец, истекая кровью, поднимался снова и снова. Он находился уже в пяти шагах от англичан, когда сэр Джеффри так ловко взмахнул своим хлыстом, что вырвал ему левый глаз из глазницы, словно орех из скорлупы. Возможно, дикаря не остановило бы и это, но выступивший вперед англичанин небрежно взмахнул топором и раскроил ему череп.

Пугало свернул хлыст и потрогал влажный железный коготь на его конце.

– До чего же я люблю сражения, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Когда атака шотландцев захлебнулась, он увидел среди груды мертвых тел богато разодетого, носившего голубой и серебристый цвета шотландского лорда и искренне пожалел о его смерти. Совершенно искренне. С покойника ведь выкуп не содрать, и, отдав Богу душу, этот шотландец лишил Пугало возможности заполучить целое состояние. Памятуя о долгах, сэр Джеффри велел своим людям хорошенько обшарить лощину, чтобы обобрать покойников, добить раненых, а также поискать пленника, способного заплатить хотя бы мало-мальски приличный выкуп. Его лучников уже направили на другой фланг, но ратники остались и сейчас искали, чем бы поживиться.

– Живее, Попрошайка! – командовал Пугало. – Смотри как следует! Забирай все сто́ящее и ищи пленников. Да не кого попало, а джентльменов и лордов. Правда, какие, к черту, в Шотландии джентльмены! – Последнее замечание показалось Пугалу настолько остроумным, что он расхохотался, сложившись пополам и едва выговаривая сквозь смех: – Джентльмены в Шотландии, а? Вот умора! Шотландские джентльмены! – повторил он и тут увидел молодого монаха, смотревшего на него с беспокойством.

Монашек был из числа людей приора, которые разносили снедь и эль для воинов, и дикий, злобный смех сэра Джеффри вызвал у него тревогу. Внезапно смех оборвался. Пугало воззрился на монаха, широко раскрыв глаза, а потом молча выпустил из руки кольца кнута. Не произведя ни звука, мягкая кожа развернулась, после чего сэр Джеффри совершил резкое движение правой рукой, и кнут петлей захлестнулся вокруг шеи молодого монаха. Пугало дернул за рукоять.

– Подойди-ка сюда, малый, – приказал он.

Рывок, и монах, уронив и рассыпав хлеб и яблоки, которые нес, оказался рядом с лошадью сэра Джеффри. Тот свесился с седла, так что монах мог чуять его зловонное дыхание, и прошипел:

– Послушай, ты, хренов святоша! Если не скажешь мне правду, я отхвачу то, что тебе не нужно и что ты используешь только затем, чтобы мочиться, и скормлю это свиньям. Ты понял меня, малый?

Перепуганный монах лишь кивнул.

Сэр Джеффри обернул петлями хлыста шею молодого человека еще раз и хорошенько затянул, чтобы тот как следует усвоил, кого надо слушаться.

– У лучника, того малого с черным луком, было письмо для вашего приора.

– Да, сэр, было.

– А приор прочел его?

– Да, сэр, прочел.

– А сказал он тебе, что в нем было?

Монах инстинктивно покачал головой, но, увидев, как глаза Пугала наливаются яростью, в панике выпалил слово, которое услышал, едва лишь письмо было открыто:

– Тезаурус, сэр, вот что в нем было, тезаурус!

– Тезаурус? – повторил сэр Джеффри с запинкой, не сразу выговорив иностранное слово. – И что это такое, а, ты, хорек кастрированный? Что это значит, во имя тысячи девственниц?

– Это латынь, сэр. «Тезаурус», сэр, по-латыни означает… – Голос монаха упал, – означает «сокровище», – закончил он еле слышно.

– Сокровище, – вкрадчиво повторил сэр Джеффри, и полузадушенный монах, обретя удивительную словоохотливость, пересказал Пугалу ходившие среди братьев сплетни о встрече Томаса из Хуктона с приором.

– Король послал его сам, сэр, лично, и господин наш епископ тоже, сэр. Они приехали из Франции и ищут сокровище, но никто не знает, какое именно.

– Король, говоришь?

– И неизвестно, где оно находится, сэр. Да, сэр, сам король, лично. Он послал его, сэр.

Пугало заглянул в простодушные глаза монаха и, не увидев там ничего, кроме страха, отпустил кнут.

– Ты рассыпал свои яблоки, малый.

– Да, сэр, рассыпал.

– Дай одно моему коню.

Сэр Джеффри наблюдал, как монах поднимает яблоко, и лицо его неожиданно исказилось гневом.

– Сперва вытри с него грязь, ты, жабье отродье! Слышишь?

Передернувшись, он отвернулся и устремил взгляд на север. Однако он не видел, как выбираются из лощины спасшиеся шотландцы, он не заметил даже бегства своего заклятого врага, сэра Уильяма Дугласа, по милости которого сам Пугало и оказался ввергнут в унизительную, так отравлявшую его жизнь бедность. Джеффри сейчас не видел ничего, ибо все его помыслы были устремлены к сокровищу и перед его мысленным взором громоздилось золото. Груды золота. Горы. Пугало думал только о золоте, о драгоценностях, о деньгах, о том, что можно на них купить. О роскоши. О женщинах. Обо всем, чего только можно пожелать.

Неистовый напор левого крыла шотландской армии принудил англичан отступить настолько, что между английским центром, оборонявшимся за каменной оградой, и теснимым флангом образовался разрыв. Теперь шотландцы получили возможность обойти центральную, находившуюся под началом самого архиепископа Йоркского баталию англичан справа. И тут на выручку своим явились английские лучники.

Подоспевшие стрелки, чтобы защитить фланг архиепископа, выстроились в линию и принялись осыпать стремительно наступавший шелтрон лорда Роберта Стюарта стрелами. Промахов не было, ибо эти лучники, набившие руку на стрельбе по соломенным мишеням с двухсот шагов, ныне стреляли с двадцати. На этом расстоянии стрелы летели с такой силой, что, попав человеку в грудь и пробив кольчугу, стрела пронзала его насквозь и наконечник выходил наружу, прорвав кольчугу и на спине тоже. По правому крылу атакующего шелтрона шотландцев внезапно хлестнул смертоносный ветер, и оно съежилось в комок крови и боли. Каждый шотландец, убитый или раненый, падая, делал мишенью того, кого до сего момента закрывал своим телом, а близкая дистанция позволяла лучникам стрелять не целясь с той скоростью, с какой они успевали накладывать стрелы на тетивы. Шотландцы гибли десятками, они умирали с пронзительными криками. Некоторые в отчаянии устремлялись на лучников, но тут же оказывались отброшенными обратно. Никакая армия не смогла бы устоять против этого шквала оперенной стали, и шотландцы после нескольких попыток прорыва дрогнули и, спотыкаясь о тела своих павших товарищей, побежали назад, туда, откуда начиналось их наступление. Стрелы летели им вдогонку, пока властный голос английского командира не приказал лучникам прекратить стрельбу.

– Но оставайтесь здесь! – добавил он, желая, чтобы стрелки, перешедшие сюда с левого крыла, остались на правом, поскольку враг, оправившись, мог ударить снова.

Томас, находившийся среди этих лучников, сосчитал свои стрелы, выяснил, что их у него осталось всего семь штук, и принялся шарить в траве, ища использованные. Пусть слегка поврежденные, но еще годные в дело. И тут кто-то подтолкнул его локтем и указал на катившуюся через поле повозку, нагруженную дополнительными связками стрел. Томас изумился:

– Во Франции у нас вечно кончались стрелы.

– Здесь тебе не Франция. – У незнакомого бойца была заячья губа, отчего речь его было трудно понимать. – В Дареме стрел сколько угодно. Их держат в замке. Свозят туда с трех графств.

Стрелы действительно изготавливались по всей Англии и Уэльсу. Одни умельцы вырезали и обтачивали древки, другие ковали наконечники, дети собирали перья, женщины сучили веревки, а мужчины вываривали из шкур, копыт и ярь-медянки клей. Потом заготовки свозили в города, насаживали на древки наконечники, прилаживали оперения, собирали в охапки, увязывали и отправляли в крепости Лондона, Йорка, Честера или Дарема, где стрелы лежали в арсеналах, дожидаясь своего часа.

Разорвав бечеву на двух связках, Томас переложил стрелы в целый мешок, который забрал у погибшего лучника. На тело этого человека молодой стрелок наткнулся позади баталии архиепископа. Затем Томас размял пальцы правой руки. Они болели, что свидетельствовало о том, что после сражения в Пикардии ему доводилось стрелять не так уж часто. Ныла и спина, но это после двадцати с лишним выстрелов было неизбежно, ведь чтобы натянуть лук до уха, требовалось такое же усилие, как чтобы поднять одной рукой человека. Сейчас каждое движение отдавалось болью в хребте, но это была не такая уж высокая плата. Главное, они отбросили левое крыло шотландцев назад, туда, откуда те и начали наступление. Местность между двумя армиями была усеяна израсходованными стрелами, погибшими и ранеными, иные из которых еще шевелились, а то и пытались отползти назад, к своим товарищам. Две собаки унюхали труп, но убежали, когда монах запустил в них камнем.

Томас ослабил тетиву, дав луку выпрямиться. Некоторые лучники предпочитали вообще никогда не снимать тетивы, так что их луки в результате приобретали постоянный изгиб. Это говорило о том, что владелец лука все время им пользуется, а значит, является настоящим воякой, но Томас знал, что согнувшийся от непрерывного напряжения лук теряет часть своей упругости и убойной силы, а потому при любой возможности давал ему распрямиться, отцепив тетиву с одного конца. Это помогало также подольше сохранить тетиву, ведь как бы точно ни была она подобрана по длине, но со временем обязательно растягивалась. Однако хорошая тетива из пропитанной клеем конопляной пеньки могла прослужить около года, особенно если держать ее сухой и не подвергать постоянному напряжению. Как и многие лучники, Томас любил усилить свою тетиву женскими волосами, потому что это повышало ее упругость и не позволяло ей со щелчком лопнуть в самый разгар боя. Это – и еще молитвы, обращенные к святому Себастьяну. Томас отцепил один конец тетивы, присел на траву и принялся, доставая из мешка стрелы, вертеть их в руках, что позволяло обнаружить малейшее искривление древка.

– Эти ублюдки еще вернутся! – выкрикивал шагавший вдоль строя человек с вышитым на груди серебряным полумесяцем, который сейчас был наполовину залит кровью. – Вы хорошо поработали, но они вернутся!

Один лучник сплюнул, другой непроизвольно погладил свой лук. Томас подумал, что если он сейчас приляжет, то наверняка уснет. Юноша был не прочь вздремнуть, но его преследовал нелепый страх. А ну как шотландцы пойдут в атаку? Вдруг лучники отступят, оставив его спящим, а враги найдут, да так, спящим, и прикончат!

Правда, шотландцы пока в атаку не рвались: как и англичане, они устроили себе передышку. Кто стоял, пытаясь отдышаться, кто валялся на траве, многие толпились вокруг бочонков с водой или элем. Большие барабаны молчали, но Томас слышал скрежет стали о камень: люди точили затупившиеся в стычке клинки. Ни с той, ни с другой стороны больше не звучало никаких оскорблений, и шотландцы, и англичане поглядывали на противников со злобной настороженностью. Священники, преклонив колени рядом с умирающими, отпускали тем грехи и молились за упокоение их душ. Голосили женщины, потерявшие своих мужей или сыновей. Правое английское крыло, поредевшее после яростной атаки шотландцев, вернулось к позиции, с которой его оттеснили, и теперь десятки убитых и умирающих оказались позади него. Павших и брошенных при поспешном отступлении шотландцев раздевали и обыскивали: двое англичан повздорили из-за горстки потускневших монет. Два монаха носили воду раненым. Маленький ребенок играл сломанными кольцами кольчуги, в то время как его мать пыталась снять сломанное забрало с алебарды, прикинув, что, если укоротить древко, из этой штуковины получится хороший топор. Шотландец, сочтенный мертвым, неожиданно застонал, перевернулся, и ратник, подскочив к нему, заколол его мечом.

Враг дернулся, застыл и больше уже не шевелился.

– День воскрешения еще не наступил, ты, ублюдок! – проворчал ратник, выпростав меч и вытерев его о порванное сюрко мертвеца. – Надо же, очухался. Аж напугал меня!

Он не обращался ни к кому в частности, просто присел рядом с человеком, которого убил, и принялся обшаривать его одежду.

Башни собора и стены замка были облеплены зрителями. Цапля пролетела над крепостными валами, следуя изгибам реки, беззаботно журчавшей под лучами осеннего солнышка. Ниже по склону слышались голоса коростелей, над мокрой от крови травой порхали, несомненно, последние в этом году бабочки. Шотландцы вставали, потягивались, надевали шлемы, вдевали руки в лямки щитов и поднимали заново заточенные мечи, пики и копья. Некоторые бросали взгляды на город, представляя себе сокровища, хранившиеся в крипте собора и подвалах замка. Они грезили о сундуках, наполненных золотом, и о бочках, битком набитых монетами, о полных серебра комнатах и о тавернах, где рекой льется эль. Они мечтали об улицах, наполненных доступными им женщинами.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа! – вещал священник. – Святой Андрей да пребудет с вами. Вы сражаетесь за нашего короля. Ваш враг – это безбожное отродье Сатаны! С нами Бог!

– Подъем, ребята! – крикнул лучник на английской стороне.

Люди поднимались, натягивали тетивы на луки, доставали из мешков первые стрелы. Многие крестились: то, что шотландцы делают то же самое, никого не смущало.

Лорд Роберт Стюарт на свежем сером коне гарцевал перед левым крылом шотландцев.

– Стрел у них почти не осталось, – крикнул он своим людям, – а как стрелы кончатся, мы с ними мигом разделаемся!

Он действительно верил в это, ведь его люди совсем недавно почти сломили проклятых англичан. До полной победы им не хватило совсем немного, и уж на сей раз шотландцы своего не упустят. Надо лишь ударить как следует, и маленькая армия этих чертовых упрямцев, вставших между ними и несметными богатствами юга, будет разбита в пух и прах.

– За святого Андрея! – воскликнул лорд Роберт, и снова грянули барабаны. – За нашего короля! За Шотландию!

Схватка возобновилась.

Покончив со своим делом в маленьком монастырском лазарете, Бернар де Тайллебур направился в собор. Пока его слуга готовил лошадей, доминиканец, пройдя между обрамлявшими неф огромными, раскрашенными зубчатыми полосками красного, желтого, зеленого и голубого цвета, приблизился к гробнице святого Кутберта, чтобы прочитать молитву. Правда, уверенности в том, что этот Кутберт такой уж важный святой, у де Тайллебура не было. Вряд ли он принадлежал к числу тех, кто восседает на небесах одесную Господа и к чьим словам Всевышний приклоняет ухо, но в здешних краях святого Кутберта, похоже, почитали, доказательством чего служила богато отделанная серебром, золотом и драгоценными камнями гробница.

Сейчас близ нее собралось никак не менее сотни женщин, и де Тайллебуру, чтобы протолкнуться вперед и коснуться окутывавшего надгробие расшитого покрова, пришлось отпихнуть нескольких из них с дороги. Одна было огрызнулась, но, признав в обидчике священника, да еще и с изможденным, окровавленным лицом, попросила прощения. Доминиканец, не обращая на нее внимания, подался к гробнице. Покров был с кистями, и женщины привязывали к ним ленточки, каждая из которых обозначала молитву. Чаще всего молились о здравии, исцелении хворых и спасении младенцев, но нынче многие пришли попросить Кутберта помочь их мужчинам вернуться с холма домой целыми и невредимыми.

Бернар де Тайллебур добавил к молитвам женщин собственную.

«Сходи к святому Дионисию, – молил он Кутберта, – и попроси его поговорить с Господом».

По его разумению, если этот Кутберт сам и не мог претендовать на внимание Всевышнего, то, будучи как-никак святым, все же имел возможность повстречаться на небесах со святым Дионисием, который, как француз, наверняка ближе к Богу, чем какой-то там Кутберт.

«Попроси Дионисия замолвить за меня словечко, чтобы Бог благословил мое начинание, не оставил меня своею милостью, спрямил мою стезю и даровал мне успех. А также пусть он попросит Господа отпустить нам наши прегрешения, ибо оные, сколь бы ни были они велики и прискорбны, мы совершили, находясь у Него на службе и к вящей Его славе».

Вспомнив с тяжелым сердцем о грехах сегодняшнего дня, де Тайллебур поцеловал покров, выудил из кошелька под рясой монетку, опустил ее в большую металлическую церковную кружку для сбора пожертвований и заспешил через неф собора обратно.

«Примитивное сооружение, – думал доминиканец, – колонны громоздкие, неуклюжие, размалеваны полосами, а резьба неказистая, как детские каракули. Не то что новые, изысканные аббатства и храмы, что воздвигают нынче во Франции».

Он окунул пальцы в святую воду, осенил себя крестным знамением и вышел на солнечный свет, где его ждал слуга с лошадьми.

– Ты мог бы уехать без меня, – сказал он слуге.

– Еще проще было бы убить тебя по дороге и продолжить путь одному, – отозвался тот.

– Но ты этого не сделаешь, – заявил де Тайллебур, – потому что милость Господня уже вошла в твою душу.

– Хвала Господу, – промолвил слуга.

Этот человек был по рождению рыцарем благородного происхождения. Теперь, к удовольствию де Тайллебура, он нес наказание за свои собственные грехи и за грехи своей семьи. Некоторые, в том числе и кардинал Бессьер, считали, что этого грешника следовало подвергнуть пытке, подвесить на дыбу и жечь каленым железом, дабы страданием усилить искренность его раскаяния муками. Но де Тайллебур убедил кардинала ничего такого не делать, а лишь показать этому человеку орудия пыток.

«А потом отдай его мне, – сказал тогда де Тайллебур, – и пусть он приведет меня к Граалю».

«А когда приведет, то убей его», – напутствовал инквизитора кардинал.

«Когда мы получим Грааль, многое изменится», – уклончиво ответил доминиканец, пока не знавший, действительно ли уж ему нужно убивать потом этого худощавого молодого человека с загорелой дотемна кожей, черными глазами и узким лицом, который некогда называл себя Арлекином. Он взял такое имя из гордости, потому что шуты – это заблудшие души, но де Тайллебур считал, что вполне возможно, что душу этого «шута» он спас. Настоящее имя Арлекина было Ги Вексий, граф де Астарак, и когда доминиканец рассказывал брату Коллимуру о человеке с юга, явившемся в Пикардию, чтобы сражаться за Францию, то он имел в виду именно его.

Вексий был схвачен после проигранного сражения, когда французский король искал виноватых, а из кого мог выйти лучший козел отпущения, чем из человека, осмелившегося продемонстрировать герб опального семейства, объявленного вне закона за мятеж и ересь? Предполагалось, что инквизиция пытками выбьет из него еретический дух, но де Тайллебуру Арлекин понравился. Он почувствовал в нем родственную душу, человека сурового, жесткого, целеустремленного, сознающего бренность этой жизни и ценность жизни грядущей, а потому доминиканец избавил своего врага от мучений. Он лишь показал Арлекину камеру пыток, объяснив, какими способами очищает инквизиция заблудшие души, и мягко попросил его ничего не утаивать. И «шут» во всем признался. Он рассказал, что некогда плавал в Англию на поиски Грааля, но, хотя и убил там своего дядю, предполагаемого хранителя святыни, так ничего и не нашел. А теперь вместе с де Тайллебуром он выслушал рассказ Элеоноры о Томасе.

– Ты поверил ей? – спросил доминиканец.

– Поверил, – ответил Вексий.

– Но что, если ее и саму обманули? – призадумался инквизитор. Элеонора рассказала им, что Томасу было поручено искать Грааль, но что его вера слаба и поиски он ведет без воодушевления. – Нам все-таки придется убить его, – добавил де Тайллебур.

– Конечно.

Доминиканец нахмурился:

– Значит, ты не против?

– Против убийства? – Ги Вексия, судя по всему, удивило, что де Тайллебур вообще задал такой вопрос. – Убивать – это моя работа, святой отец, – промолвил Арлекин.

Кардинал Бессьер повелел, чтобы всякий дерзнувший искать Грааль был убит, кроме, разумеется, тех, кто ведет поиски по велению самого кардинала. Ги Вексий охотно принял на себя обязанности убийцы во славу Господа, и мысль о том, чтобы перерезать глотку двоюродному брату, ничуть его не смущала.

– Ты хочешь подождать этого Томаса здесь? – спросил он инквизитора. – Девица сказала, что после сражения он придет в собор.

Де Тайллебур посмотрел на холм. Сомнений в победе шотландцев у него не было, но как раз это заставляло его сильно сомневаться в том, что Томас из Хуктона объявится в городе. Скорее всего, он в панике сбежит на юг.

– Мы отправимся в Хуктон.

– Я уже обшарил весь Хуктон, – возразил Арлекин.

– Значит, обшаришь его снова, – отрезал де Тайллебур.

– Хорошо, святой отец.

Ги Вексий смиренно склонил голову. Он был грешником, каковому подобало выказывать смирение, что он и делал. Выполнял, не задавая вопросов, все указания де Тайллебура, за что ему было обещано восстановление прежнего положения. Возвращение фамильной чести, возможность вести за собой людей на войну и полное прощение Церкви.

– А сейчас нам пора уходить, – сказал де Тайллебур.

Он хотел убраться до того, как их явится разыскивать Уильям Дуглас, и, что особенно важно, до того, как кто-нибудь обнаружит три трупа в келье монастырского госпиталя. Доминиканец, уходя, плотно закрыл дверь, и монахи, надо думать, довольно долго будут считать, что брат Коллимур спит, и не решатся его потревожить. Однако инквизитор не желал рисковать, а потому вскочил в седло одной из лошадей, которых они нынче утром забрали у Джейми Дугласа. Сейчас казалось, что все это произошло давным-давно.

Де Тайллебур уже вставил ноги в стремена, но тут ему пришлось отпихнуть какого-то нищего, нывшего, что он голоден. Этот прощелыга хватал священника за ногу, но в ответ получил такой пинок, что едва не свалился.

Шум битвы нарастал. Доминиканец снова бросил взгляд на ставший полем сражения склон, но по большому счету ему не было дела до этой битвы и до ее исхода. Если англичанам и шотландцам угодно убивать и калечить друг друга, то пусть они этим и занимаются. У него на уме кое-что поважнее – дела Господа и Грааля, Небес и Ада. Конечно, его совесть и душу тоже отягощают грехи, но все они будут отпущены ему кардиналом, и даже Небеса простят эти прегрешения, когда он найдет Грааль.

Ворота города, хотя и усиленно охранявшиеся, были открыты, что давало возможность доставлять на поле боя еду, питье и стрелы, а также вносить в город раненых. Настоящие стражники ушли на битву, и караул у ворот несли пожилые горожане, получившие приказ не впускать вооруженных чужаков. Приказа препятствовать выезду из города они не получали, в связи с чем и не обратили никакого внимания ни на изможденного священника, ехавшего верхом на боевом коне, ни на его элегантного слугу. Таким образом, де Тайллебур и Арлекин благополучно выехали из Дарема, свернули на дорогу, ведущую на Йорк, и пришпорили коней. Шум сражения эхом отдавался от утеса, на котором стоял город, но они поскакали на юг.

В середине дня шотландцы пошли в атаку во второй раз, но, в отличие от первой, она не повлекла за собой бегство английских лучников. На сей раз они вышли вперед не для того, чтобы раздразнить врага, но чтобы отразить наступление, и встретили наступавших настоящим шквалом стрел. Левое крыло шотландцев, утром едва не сломившее англичан, теперь столкнулось со вдвое большим числом лучников. Поначалу воины стремительно рванулись вперед, но стальной ливень быстро охладил их пыл, и наступление замедлилось, а потом и вовсе остановилось, ибо люди попрятались за щитами. Правое крыло шотландцев вообще не двигалось с места, тогда как центральный, королевский шелтрон был остановлен в пятидесяти шагах от все той же каменной стены, из-за которой теперь толпа лучников непрерывно осыпала шотландцев стрелами.

Отступать шотландцы не хотели, а наступать не могли, и некоторое время английские стрелы глухо барабанили о щиты, вонзаясь в каждую неосторожно высунувшуюся из-за прикрытия часть тела. Потом люди лорда Роберта Стюарта стали осторожно отходить, после чего их примеру последовал и шелтрон короля. На поле боя вновь воцарилось затишье. Не били барабаны, враги не обменивались оскорблениями. Шотландские лорды, те, кто уцелел, собрались под королевским стягом, и архиепископ Йоркский, увидев, что противники совещаются, созвал собственных командиров. Англичане, несмотря на достигнутый успех, не слишком радовались, ибо полагали, что под «третье крещение стрелами», как образно называл это архиепископ, враги себя уже не подставят.

– Ублюдки улизнут на север, – предсказал он. – Да будут прокляты их нечестивые души!

– А мы погонимся за ними, – ответил лорд Перси.

– Нам их не догнать, – заметил архиепископ, сняв свой шлем и примяв волосы вокруг кожаного подшлемника.

– Но мы победим всю их пехоту! – яростно выкрикнул другой лорд.

– Да пропади она пропадом, их пехота! – рявкнул архиепископ, разозленный подобной глупостью. – На кой черт нам нужны пешие голодранцы?

Захватывать в плен имело смысл только лордов и рыцарей, то есть тех, кто скачет верхом, на дорогих скакунах, и с кого можно затребовать хороший выкуп. Особенно же архиепископу хотелось пленить тех шотландских лордов, которые, вроде графа Ментейта, присягнули Эдуарду Английскому и присутствие которых во вражеской армии уже само по себе являлось доказательством их преступного вероломства. С таких людей нельзя брать выкуп, их следует казнить, чтобы другим было неповадно нарушать клятвы, но в данном случае это не имело значения. Ведь если сегодня архиепископ одержит победу, его маленькая армия сможет беспрепятственно вторгнуться в Шотландию. Захватить владения изменников и забрать у них все, чем они обладают: вырубить на строевой лес их парки, содрать с кроватей постельные принадлежности, забрать и сами кровати, и домашний скот, и птицу… не оставить даже камыша на отмелях.

– Но они не станут нападать снова, – сказал архиепископ.

– Тогда нам придется превзойти их умом, – добродушно заявил лорд Аутуэйт.

Остальные лорды воззрились на него с недоверием, ибо ум никоим образом не являлся в их глазах высокоценимым качеством. Никто с его помощью не убивал вепрей, не добывал оленей, не овладевал женщинами и не захватывал пленников. Оно, конечно, у церковников – ума палата, водятся умники и в Оксфорде, да и женщинам позволительно быть умными, коли они этим не похваляются, но на кой черт нужен ум на поле боя?

– Умом – это как? – едко осведомился Невилл.

– Шотландцы боятся наших лучников, – пояснил лорд Аутуэйт, – а если сочтут, что стрелы у лучников на исходе, это придаст им куража. Глядишь, они и решатся на атаку.

– Действительно, действительно… – начал было архиепископ, но осекся, поскольку ума у этого человека было ничуть не меньше, чем у Аутуэйта. И более чем достаточно для того, чтобы не выпячивать этот ум, а скрывать. – Но как нам убедить в этом врагов? – спросил он.

Лорд Аутуэйт любезно объяснил его преосвященству то, до чего, как он подозревал, воинственный прелат уже додумался сам.

– Думаю, если враг увидит, как наши лучники собирают стрелы на поле боя, он сделает правильный вывод.

– То есть в данном случае, – пояснил архиепископ остальным лордам, – имеется в виду, что враг, напротив, сделает неправильный вывод. Он будет обманут.

– А что, славно придумано!

Мысль о том, что враг будет обманут, многим лордам понравилась.

– А еще можно подвести поближе коней, – предложил лорд Аутуэйт. – И шотландцы подумают, что мы готовимся к бегству.

Архиепископ не колебался.

– Привести всех лошадей, – приказал он.

– Но… – нахмурился один из лордов.

– Лучникам собирать стрелы, оруженосцам и пажам – вывести коней для рыцарей и ратников, – приказал его преосвященство, полностью поняв, что имел в виду лорд Аутуэйт и горя желанием осуществить задуманное, прежде чем противник решит отступать на север.

Лорд Аутуэйт сам отдал необходимые распоряжения, и в считаные минуты десятки лучников высыпали на разделявшее враждебные армии пространство и принялись собирать использованные стрелы. Некоторые при этом ворчали, называя происходящее «ненужным дурачеством», ибо они оказались на виду у шотландцев, снова принявшихся осыпать их насмешками. И не только насмешками: один малый, зашедший дальше других, получил в грудь арбалетную стрелу. Бедняга уставился на нее, рухнул на колени, отхаркнул кровь в сложенную чашечкой ладонь и застонал. Его товарищ бросился было ему на выручку, но все тот же арбалетчик ранил его в бедро. Шотландцы разразились бурей глумливых восклицаний, малость поутихшей лишь после того, как в арбалетчика полетели стрелы сразу дюжины английских лучников.

– Берегите стрелы! Берегите стрелы! – орал лучникам сидевший верхом лорд Аутуэйт. Он подскакал к ним галопом, продолжая выкрикивать: – Берегите стрелы! Ради бога, берегите стрелы!

Он кричал со всей мочи, так чтобы его мог слышать противник, пока группа шотландцев, которым надоело прятаться за спинами стрелков, не вырвалась вперед с явным намерением отрезать вражескому командиру путь к отступлению. Англичане обратились в бегство, лорд Аутуэйт, пришпорив коня, без труда ускользнул от погони, и шотландцам пришлось довольствоваться тем, что они добили двух раненых лучников. Не бог весть какое достижение, но вид бегущих англичан воодушевил шотландцев. С их стороны зазвучал смех и снова послышались оскорбления.

Лорд Аутуэйт повернулся и бросил долгий, печальный взгляд на мертвых лучников.

– Нам следовало унести этих парней с собой, – укорил он себя.

Все промолчали. Некоторые лучники неприязненно смотрели на ратников, предположив, что лошадей привели для того, чтобы способствовать их бегству, но тут лорд Аутуэйт приказал первым укрыться за спинами вторых.

– Отходите назад. Не все сразу, но назад. Мы ведь хотим убедить врага в том, что у вас на исходе стрелы, а какого черта лучникам без стрел торчать в первой шеренге? Эй, а коней держите на месте, там, где они сейчас!

Последний приказ был обращен к пажам и оруженосцам. Лошадей из глубокого тыла подвели поближе, но садиться на них никто не собирался. Их просто держали под уздцы позади того места, где сейчас выстроилась половина лучников.

Предполагалось, что, увидев приведенных лошадей, шотландцы решат, будто бы англичане, израсходовав стрелы, разуверились в успехе и готовятся к бегству. Главное, чтобы враги проглотили эту наживку.

На поле боя воцарилась тишина, если не считать стонов раненых, карканья воронов и плача нескольких женщин. Монахи снова принялись распевать гимны, но они по-прежнему находились на левом фланге, и до Томаса, который теперь был на правом, звук доносился слабо. В городе зазвонил колокол.

– Я все же боюсь, что мы чересчур сумничали, – заметил со вздохом Аутуэйт Томасу. Его светлость был не из тех, кто может долго молчать, а поскольку на правом крыле не нашлось более подходящего собеседника, он выбрал Томаса.

– Хитрости да уловки, они не всегда срабатывают, как бы не перемудрить.

– А вот в Бретани нам схожая уловка помогла, – отозвался лучник.

– О, да ты и в Бретани был? Не только в Пикардии?

– Да, милорд. И служил там под началом очень умного человека.

– Вот как? И кто же он таков? – спросил лорд Аутуэйт, изображая заинтересованность, хотя уже подозревал, что зря затеял этот разговор.

– Уилл Скит, милорд, правда теперь он сэр Уильям. В ходе последнего сражения король посвятил его в рыцари.

– Уилл Скит? – переспросил его светлость уже с искренней заинтересованностью. – Ты служил под началом старины Уилла? На самом деле? Бог ты мой, сколько лет я о нем не слышал. Как он поживает?

– Увы, милорд, не слишком хорошо, – отозвался Томас и рассказал, что Уилл Скит, простолюдин по крови, сумевший, однако, создать и возглавить отряд лучников и ратников, наводивший ужас повсюду, где звучала французская речь, был тяжело ранен в Пикардии. – Его отвезли в Кан, милорд.

Аутуэйт нахмурился:

– Кан – это ведь во Франции, не так ли?

– Так француз его туда и повез, милорд. Но этот француз – наш друг, а в Кане живет знаменитый лекарь, умеющий творить чудеса.

В самом конце сражения, когда многие вздохнули с облегчением, думая, что пережили этот ужас, Скиту проломили череп, и когда Томас видел его в последний раз, его друг был слеп, нем и совершенно беспомощен.

– Уж не знаю, почему из этих французов получаются лучшие лекари, чем из наших англичан, – сказал лорд Аутуэйт с легкой досадой, – но похоже, что это так. Мой отец всегда так говорил, а уж ему частенько приходилось иметь дело с лекарями. Его изводил кашель.

– Этот человек еврей, милорд.

– Да, кашель с мокротой. И плечо сильно болело. Еврей? Ты сказал, еврей? – Аутуэйт встревожился. – Я ничего не имею против евреев, – продолжил он, хотя и без особой убежденности, – но могу привести с дюжину веских доводов в пользу того, что к еврейскому лекарю обращаться не стоит.

– Правда, милорд?

– Ну подумай сам, приятель, разве неверные евреи могут прибегнуть к помощи наших святых? Или к целебным свойствам мощей? Или к целительной силе святой воды? Да что там, даже простая молитва им недоступна. Взять, например, мою матушку, у нее, бедняжки, сильно болели колени. Не иначе как оттого, что она много молилась. Так или иначе, но ее лекарь, человек набожный, посоветовал ей обернуть колени тканью, полежавшей на раке святого Кутберта, и молиться три раза в день. И это помогло! Помогло! А ведь никакой еврей никогда не предписал бы ей подобного лечения! А хоть бы и прописал, оно бы не помогло, потому как это было бы богохульством. По моему разумению, решение отдать беднягу Уилла в руки еврею было не самым удачным. Видит бог, этот малый заслуживает лучшего! Он заслуживает лучшего, несомненно заслуживает. – Лорд укоризненно покачал головой. – Одно время Уилл служил моему отцу, но он слишком сообразительный малый, чтобы проторчать всю жизнь в захолустье, на шотландской границе. Тут, видишь ли, особо не развернешься. Богатеев мало, грабить некого. Вот он и отправился повидать свет да попытать счастья на свой страх и риск. Бедняга Уилл!

– Этот еврейский лекарь вылечил меня, вылечит и его, – упрямо заявил юноша.

– Нам остается только молиться, – промолвил его светлость, не обратив внимания на последние слова Томаса, причем сказал он это тоном, наводившим на мысль, что молитва наверняка окажется бесполезной. Однако спустя мгновение он неожиданно повеселел. – Ага! Кажется, наши друзья зашевелились!

Вновь забили шотландские барабаны, и воины вдоль всей вражеской линии продевали руки в лямки щитов, опускали забрала и брались за мечи. Похоже, увидев приведенных из тыла лошадей, они и вправду решили, что англичане готовятся к бегству, а переход половины лучников во вторую шеренгу посчитали свидетельством того, что у них закончились стрелы. Однако шотландцы все равно решили атаковать не в конном строю, а пешими. Они знали, что даже немногочисленные лучники очень опасны для лошадей, ибо раненые, взбесившиеся от боли животные легко могут обратить конную атаку в хаос.

Шотландцы, видимо, чтобы поднять себе боевой дух, шли вперед с громкими криками, но, когда они добрались до отмеченного множеством мертвых тел места, где захлебнулась их предыдущая атака, а стрелы им навстречу так и не полетели, уверенности у них прибавилось.

– Еще рано, ребята, пока не надо. Подождите, – приговаривал лорд Аутуэйт, взявший на себя командование лучниками на правом крыле.

Лорды Перси и Невилл уступили это право более опытному командиру, предпочтя остаться со своими ратниками. Его светлость постоянно поглядывал через поле в сторону левого крыла, где напротив наступавших шотландцев стояли его собственные люди, но особо не беспокоился, ибо между ними и врагом находился овраг. Войска, расположившиеся в центре, по-прежнему могли закрепиться за каменной оградой, а стало быть, именно здесь, на ближней к Дарему стороне склона, англичане были наиболее уязвимы.

– Нужно подпустить их поближе, – наставлял он лучников. – С этими бедолагами необходимо покончить – покончить раз и навсегда.

Лорд Аутуэйт, в такт биению шотландских барабанов, нетерпеливо постукивал пальцами по луке седла, дожидаясь, когда первая шеренга шотландцев подойдет не менее чем на тысячу шагов.

– Эй, лучники! – воскликнул он, когда решил, что враг уже достаточно близко. – Ребята, которые в первой линии. Стреляйте!

Примерно половина лучников, те, что оставались перед английским фронтом, натянули луки и выпустили первые стрелы. Шотландцев это побудило бежать быстрее: они хотели поскорее преодолеть опасное расстояние и схватиться с врагом лицом к лицу.

– А теперь все! Все лучники! – выкрикнул лорд Аутуэйт, и те стрелки, которые стояли позади ратников, подняли луки и принялись стрелять по дуге через головы своих товарищей.

К тому времени шотландцы приблизились настолько, что промахнуться было мудрено и последнему неумехе. Томас слышал, как звенели наконечники о металл, как глухо ударялись стрелы о щиты, однако чаще всего раздавался звук, похожий на звук мясницкого топора на скотобойне. Приметив рослого воина с поднятым забралом, юноша прицелился и всадил стрелу ему в горло. Следующая угодила в перекошенное от ненависти лицо дикого горца. Третья стрела, видимо из-за скрытого дефекта, расщепилась, и спущенная тетива отбросила ее в сторону. Томас торопливо смахнул с тетивы кусок оперенной щепки, наложил новую и всадил ее в очередного лохматого и клокотавшего ненавистью дикаря.

Неожиданно сидевший верхом и призывавший своих к атаке шотландец зашатался в седле, ибо в него угодили сразу три стрелы. Томас поразил шотландского ратника в грудь, пробив кольчугу, кожу, кость и плоть. Его следующая стрела вонзилась в щит. Смерть собирала свою обильную жатву, но шотландцы заставляли себя двигаться навстречу убийственному стальному ветру.

– Спокойно, ребята! Спокойно! – выкрикнул какой-то опытный лучник, заметив, что его товарищи судорожно дергают тетивы, что снижает убойную силу их луков.

– Продолжайте стрелять! – велел лорд Аутуэйт. Его пальцы по-прежнему постукивали по луке седла, хотя шотландские барабаны начали сбиваться с ритма. – Молодцы парни! Прекрасная работа!

– По коням! – приказал лорд Перси. Шотландцы, поняв, что их обманули и стрел у англичан хватает, оказались на грани отчаяния, и непременно надо было этим воспользоваться. – По коням!

Рыцари и ратники торопливо взбирались в седла, пажи и оруженосцы вручали им длинные тяжелые копья. Рыцари вставляли в стремена носки кованых сапог и с лязгом опускали забрала.

– Стреляйте! Стреляйте! – не унимался лорд Аутуэйт. – Давайте же, ребята!

Стрелы разили без пощады. Раненые шотландцы взывали к Богу, призывали своих матерей, но оперенная смерть продолжала настигать их. Какой-то воин с гербом Стюартов изрыгнул розовый туман крови и слюны. Он упал на колени, ухитрился встать, сделал шаг, упал снова, пополз вперед, выплюнул еще больше кровавой слюны, и лишь после того, как угодившая ему в глаз стрела прошила мозг и застряла в основании черепа, рухнул навзничь, словно сраженный молнией.

Потом настал черед боевых скакунов.

– За Англию, короля Эдуарда и святого Георгия! – воскликнул лорд Перси.

Запела боевая труба, и всадники, бесцеремонно оттеснив лучников в сторону, выставили вперед длинные копья.

Под копытами громадных коней задрожала земля. Закованных в броню всадников в атаку пошло совсем немного, но их таранный удар поразил шотландцев как громом. Копья пронзали людские тела, мечи обрушивались на перепуганных врагов, сбившихся такой тесной толпой, что это не позволяло им даже бежать. Все новые и новые английские всадники вскакивали в седла, а иные ратники, не дожидаясь своих коней, бежали вперед, чтобы поучаствовать в кровавой расправе. Лучники, выхватив мечи или топоры, спешили присоединиться к ним. Шотландские барабаны смолкли. Началось избиение.

Томас уже не впервые увидел, как в одно мгновение ход сражения коренным образом изменился. Весь день шотландцы были атакующей стороной, они наседали яростно и неукротимо и, несмотря на потери, могли вот-вот одержать верх, но теперь именно то их крыло, которое было ближе всего к тому, чтобы подарить своему королю победу, оказалось смятым. Английские всадники на полном скаку ворвались в их гущу, разя копьями, мечами, секирами и булавами. Лучники следовали за рыцарями и ратниками, наскакивая на чудом увернувшихся от всадников шотландцев, словно охотничьи псы на оленей.

– Пленники! – крикнул лорд Перси своим вассалам. – Мне нужны пленники!

Какой-то шотландец замахнулся топором на его коня, но промазал, в отличие от самого лорда, который нанес воину рубящий удар мечом. Оказавшийся рядом лучник добил раненого ножом и вспорол ему куртку в поисках монет. Двое даремских плотников насели на ратника, сбили его с ног и принялись молотить по шлему тяжелыми плотницкими теслами. Английский лучник отпрянул, хрипя и хватаясь за вспоротый живот. Шотландец с яростным ревом устремился за ним, но споткнулся о лук, упал и уже не встал, затоптанный в давке. Попоны английских лошадей сочились кровью, когда всадники, промчавшись сквозь шотландские ряды, как нож сквозь масло, повернули назад. Им навстречу уже двигалась следующая волна английских конников. Те шли в бой с поднятыми забралами, ибо охваченный паникой враг не оказывал сколь бы то ни было серьезного сопротивления.

Однако и левый фланг, и центр шотландской армии еще оставались целыми.

Левый фланг снова оказался оттесненным в лощину, но если в прошлый раз лучники расстреляли шотландцев сверху, сами находясь в безопасности, то теперь английским ратникам хватило глупости спуститься вниз, навстречу врагу. В результате они сцепились с шотландцами на уже заваленном трупами дне оврага, в такой толчее, где одетым в кольчуги людям было тяжело даже двигаться, не говоря уж о том, чтобы размахнуться мечом. Воины кряхтели, сопели, надсадно стонали в давке, убивали и умирали сами, падая в окровавленный папоротник. При этом ни одна сторона не могла взять верх, ибо, усилив напор, сражавшиеся лишь вытесняли противника наверх, и тот, получив подкрепление, переходил в новое наступление. После каждого такого натиска и каждого отхода на дне оврага оставалось еще больше раненых и умирающих, призывающих Иисуса, проклинающих врага и истекающих кровью.

Попрошайка – не человек, а живая гора – стоял, расставив ноги, над телом графа Морея и, потешаясь над шотландцами, вызывал смельчаков на бой. Своей тяжкой булавой он уже уложил с полдюжины смельчаков, а когда на него с яростным воем налетела целая стая свирепых, бесстрашных горцев, Пугалу, наблюдавшему за битвой сверху, показалось, что он видит схватку огромного медведя со сворой мастифов. Сэр Уильям Дуглас, слишком хитрый и опытный вояка, чтобы угодить в ту же ловушку во второй раз, наблюдал за битвой с противоположной стороны лощины, не переставая удивляться тому, что люди по доброй воле лезут в эту чертову яму навстречу смерти. Потом, поняв, что во рву смерти нельзя ни выиграть, ни проиграть сражение, он снова направился к центру, где, несмотря на разгром левого крыла шотландцев, центр, возглавляемый лично королем, еще имел возможность одержать великую победу. Ибо люди короля после столь долгих безуспешных попыток смогли-таки прорваться за каменную стену. В одних местах они разбили ее, в других она рухнула под напором огромной массы людей сама. Хотя для отягощенных доспехами и щитами людей обвалившиеся камни тоже представляли собой преграду, бойцы хлынули в образовавшиеся проломы и стали теснить английский центр. Шотландцы, невзирая на потери, устремились вперед с такой яростью, что изрубили пару десятков пытавшихся задержать их стрелами лучников и теперь яростно рубили и кололи, прокладывая себе путь к знамени самого архиепископа Йоркского. Король, забрало которого было липким от крови, сочившейся из раненой щеки, находился в переднем ряду своего шелтрона. Капеллан короля сражался рядом со своим монархом, размахивая шипастой булавой. Оба Дугласа, дядя и племянник, присоединились к этой яростной атаке, и сэр Уильям даже устыдился своего вызванного дурным предчувствием совета отступить. Можно ли было не верить в победу столь отважных и рьяных воинов, как его соотечественники? Английский центр дрогнул и стал отступать, почти не держа строя. Сэр Уильям приметил, что сзади к теснимым рядам противника подводят лошадей, и, предположив, что англичане готовят бегство, удвоил свои усилия.

– Бей, убивай! – яростно проревел он.

Победа была так близка. Достаточно смять английские ряды, и повергнутые в панику враги уже не доберутся до лошадей, превратившись в скот, предназначенный на заклание.

– Убивайте! Убивайте! – кричал своим людям с высоты седла король.

– Не забывайте про пленников! – выкрикивал более рассудительный граф Ментейт. – Захватывайте пленников!

– Ломи! Ломи! – ревел сэр Уильям.

Он принял на щит вражеский клинок и, сделав выпад из-под нижнего края щита, почувствовал, как его меч пронзил кольчугу. Прежде чем острие успело увязнуть в человеческой плоти, рыцарь повернул меч в ране, резко вырвал его и не глядя ударил вперед щитом. Очередной враг подался назад, а Дуглас, отбив нижним краем щита чей-то выпад, снова стал наносить удары, продвигаясь вперед и тесня англичан все дальше и дальше. Запнувшись о тело им же сраженного человека, сэр Уильям чуть не упал, но устоял, успев опереться на меч, который спустя мгновение уже обрушился на чье-то бородатое лицо. Клинок скользнул по скуле и вырвал противнику глаз. Враг с громким воплем повалился навзничь, а сэр Уильям, поднырнув под английскую секиру, принял на щит очередной удар меча и двумя стремительными выпадами достал обоих нападавших на него людей. Робби, чертыхаясь, добил бойца с секирой и пнул в лицо упавшего ратника. Сэр Уильям в очередной раз пронзил чью-то кольчугу, повернул меч, не давая клинку застрять, и выдернул его так, что из разрыва в кольчатой броне ударила струя крови. Англичанин, дергаясь и ловя воздух разинутым ртом, упал на землю, но его товарищи уже спешили наперерез, отчаянно стремясь остановить неистовую атаку, грозившую опрокинуть английский центр.

– Дуглас! – громогласно кричал сэр Уильям. – Дуглас!

Он призывал своих людей напирать, давить, крушить и кромсать и вместе с племянником подавал им пример, прорубая в рядах архиепископских воинов кровавую тропу. Еще немного, и враг не выдержит столь яростного напора. Английский центр будет сломлен, и битва превратится в избиение.

Сэр Уильям увернулся от очередного взмаха топора, обладателя которого тут же прикончил ударом меча в горло Робби. Но и племяннику, в свою очередь, пришлось отпрянуть от удара копьем, и он едва не налетел на дядю. Рыцарь поддержал юношу и двинул противника щитом в лицо, гадая, куда же подевались его люди.

– Дуглас! – проревел он снова. – Дуглас!

И в этот момент что-то, меч или копье, подвернулось ему под ноги, и сэр Уильям полетел на землю, инстинктивно прикрывшись щитом. Мимо него с топотом бежали люди, и он молил Бога о том, чтобы это были его товарищи, сломившие-таки сопротивление англичан. Рыцарь ждал, когда же наконец раздадутся пронзительные крики погибающих врагов, но вместо этого услышал легкое, но настойчивое постукивание по шлему.

Стук прекратился, потом возобновился.

– Сэр Уильям? – осведомился мягкий голос.

Крики действительно раздались, но постукивание по макушке шлема убедило Дугласа в том, что безопаснее опустить щит. Ему потребовалось всего одно мгновение, чтобы понять, что происходит, ибо шлем при падении сбился задом наперед, и ему пришлось повернуть его, чтобы восстановить нормальный обзор. А когда это было сделано, сэр Уильям только и смог, что простонать:

– Боже праведный!

– Дорогой сэр Уильям, – произнес доброжелательный голос, – я так понимаю, что вы сдаетесь оба? Конечно сдаетесь. Это ведь молодой Робби, да? Бог мой, как же ты вырос! Я-то ведь помню тебя совсем малышом.

– Боже праведный! – повторил сэр Уильям, глядя вверх на лорда Аутуэйта.

– Позволь дать тебе руку, старина, – заботливо промолвил тот, свешиваясь с седла. – А потом мы потолкуем о выкупах.

– Иисус, – вымолвил Дуглас. – Черт побери!

Только сейчас он понял: мимо них с громким топотом пробегали англичане, а отчаянные крики были криками шотландцев.

Английский центр, несмотря ни на что, устоял, и для шотландцев это обернулось катастрофой.

В дело опять вступили лучники. Хотя шотландцы весь день несли бо́льшие потери, чем англичане, численное превосходство до сих пор оставалось за ними, но ответить на стрелы им было нечем. Когда шотландский центр проломил стену и хлынул вперед, тесня англичан, левое крыло шотландцев, наоборот, отошло, и фланг королевского шелтрона оказался открытым для английских стрел.

Лучникам потребовалось всего несколько мгновений, чтобы сообразить, какое преимущество это сулит. Увлекшись преследованием врага на его разгромленном левом фланге, они и не подозревали, насколько близок к победе шотландский центр. И тут один из людей лорда Невилла осознал грозившую опасность.

– Лучники! – Его рев можно было отчетливо услышать на противоположном берегу реки Уир, в Дареме. – Лучники!

Стрелки бросили грабить мертвецов и схватились за луки.

И снова, подобно струнам гигантской арфы, басовито запели тетивы, посылая стрелы во фланг напиравших шотландцев. Шелтрон короля Давида оттеснил центральную баталию англичан назад и почти сломил их строй, прорываясь к знамени архиепископа, но тут на шотландцев посыпались стрелы, а следом за стрелами появились примчавшиеся с правого крыла ратники, вассалы лордов Перси и Невилла. Некоторые из них успели вскочить в седло и прискакали на огромных боевых скакунах, обученных вставать на дыбы, рвать противника зубами и лягаться окованными железом копытами. Лучники, побросав свои луки, снова устремились на всадников с топорами и мечами, а за ними на сей раз поспешили и женщины с обнаженными ножами.

Шотландский король, только что зарубивший какого-то англичанина, услышал леденящий душу крик своего знаменосца и, оглянувшись, увидел, как падает королевский стяг. Коню знаменосца подрубили подколенное сухожилие, а когда животное вместе со всадником рухнуло на землю, целая толпа английских лучников и ратников навалилась сверху. Знаменосец погиб, знамя оказалось в руках врагов, а самого Давида Брюса, ухватив за узду его коня, в последний момент вытащил из свалки королевский капеллан. Ближние шотландские воины, чертыхаясь, бросились наперерез рубившим их сплеча закованным в латы английским всадникам, чтобы своими телами прикрыть отход монарха. Король попытался было вернуться в бой, но капеллан силой направил его скакуна в сторону:

– Беги, государь! Спасайся!

Метавшиеся в испуге люди натыкались на королевского коня, который сам споткнулся о труп. Теперь англичане оказались у шотландцев в тылу, и король, осознав опасность, пустил в ход шпоры. Вражеский рыцарь, устремившись наперерез, замахнулся на него мечом, но Давид отбил удар и помчался дальше. Его армия распалась на группы отчаянных беглецов. Он увидел, как граф Ментейт пытается взобраться на коня, но тут английский лучник схватил лорда за ногу, стащил на землю, навалился на него и приставил нож к горлу. Лорд закричал, что сдается. Сдался англичанам и граф Файф, а граф Стартирн погиб. Граф Уитгаун еще сражался, но на него вовсю наседали двое английских рыцарей, чьи мечи молотили его стальные латы, как кузнечные молоты наковальню. Один из больших шотландских барабанов, уже пробитый и порванный, катился вниз, с глухим стуком подскакивая на камнях и постепенно набирая скорость на крутом склоне, пока не отскочил в сторону и не застрял между валунами.

Большое королевское знамя вместе со штандартами дюжины знатнейших шотландских лордов оказалось в руках англичан, а сами они, те, кто не погиб и не попал в плен, скакали на север. Лорд Роберт Стюарт, едва не одержавший в этот день победу, мчался прочь по восточному склону, тогда как король скакал по западному. Давид Второй гнался за тенью, ибо солнце уже опустилось ниже холмов, к которым он устремлялся, ища спасения. Почему-то в эти мгновения беглец думал не о проигранной битве, а о своей жене. Неужели она так и не забеременеет? Ему говорили, будто лорд Роберт нанял колдунью наложить заклятье на чрево королевы, чтобы трон перешел от Брюсов к Стюартам.

– Государь! Государь!

Чей-то крик оторвал короля от его мыслей, и он увидел группу уже спустившихся в долину английских лучников. Как это они его обошли? Натянув поводья, Давид наклонился вправо, чтобы помочь коню на повороте, но тут в грудь его скакуна ударила стрела. Один из его спутников вылетел из седла и покатился по усеянной острыми, рвавшими в клочья кольчугу камнями земле. Конь ржал от боли, из раны хлестала кровь. Другая стрела отскочила от заброшенного королем на спину щита, третья застряла в конской гриве. Конь хрипел, бег его замедлился.

Король ударил шпорами, но скакать быстрее его конь не мог. Давид сморщился, и от этой гримасы покрывшая его рану корка прорвалась и кровь хлынула из-под поднятого забрала на сюрко. Лошадь снова споткнулась. Увидев впереди речушку и переброшенный через нее каменный мостик, король успел мысленно подивиться тому, что кто-то додумался перебросить мост через столь жалкий ручей, но тут передние ноги скакуна подогнулись и Давид покатился по земле. Каким-то чудом он не оказался придавленным конем, не переломал костей, а вскочил и побежал к мосту, где его поджидали трое всадников, один из которых держал в поводу запасную лошадь.

Но прежде чем король успел туда добраться, вновь засвистели стрелы. Один конь, раненый, вырвался и умчался на восток, орошая землю кровью, сочившейся из раны в животе, а другой упал со стрелой в крестце, двумя в животе и еще одной в шее: эта угодила скакуну прямо в яремную вену.

– Под мост! – выкрикнул король, ибо спрятаться и отсидеться можно было только там.

Уже смеркалось, совсем рядом были горы, и он полагал, что если им удастся дождаться под мостом темноты, то к рассвету они, пожалуй, смогут доковылять пешком до Шотландии. Стрелы больше не свистели, все их лошади погибли, и Давиду очень хотелось надеяться, что английские лучники отправились на поиски другой добычи.

– Подождем здесь, – прошептал он.

Выше по склону звучали пронзительные крики и стучали копыта, но тут, близ моста, царило затишье. Давид поежился, осознавая масштаб обрушившегося на него несчастья. Сегодня его армия перестала существовать, его великие надежды обратились в ничто, и вместо рождественского пира в Лондоне Шотландия лежала беззащитной перед торжествующим врагом.

Давид посмотрел на север. Кучку горцев, перебегавших речушку вброд, настигли английские всадники, и обагрившую воду кровь убитых шотландцев течением снесло к ногам их короля. Он непроизвольно подался назад, в тень моста, тогда как англичане направили коней на запад, в погоню за другими беглецами. По мосту с грохотом проскакали лошади, и четверо шотландцев сжались, не смея не то что говорить, а даже взглянуть друг на друга, пока топот копыт не стих. С гребня прозвучала труба, и пение ее было исполнено торжества и презрения. Давид закрыл глаза, ибо боялся не удержаться и разрыдаться.

– Государь, вам срочно нужен лекарь! – воскликнул кто-то, и король, открыв глаза, увидел, что это сказал один из его слуг.

– Этого не исправить, – со вздохом отозвался Давид, имея в виду непоправимое для Шотландии поражение.

– Щеку-то? Заживет, государь, – постарался успокоить монарха не понявший смысла его слов слуга.

Король, в свою очередь, воззрился на того непонимающе, словно они говорили на разных языках, и тут вдруг впервые по-настоящему ощутил, как страшно болит его раненая щека. Целый день Давид не замечал рану, но теперь боль стала нестерпимой. На его глаза навернулись слезы, хотя и не столько от боли, сколько от стыда. Взор его затуманился. Прежде чем король успел проморгаться, замелькали тени, послышались крики, заплюхала под сапогами вода. Спрыгнувшие в речушку вооруженные мечами и копьями люди устремились под арку моста с азартом охотников на выдр. Взревев от ярости, король бросился на ближайшего к нему англичанина, причем, позабыв про меч, принялся бить того кулаками. Брызнула кровь, закрошились под латной рукавицей зубы, но когда другие англичане заломили Давиду руки, сбитый им с ног и упавший в воду человек с окровавленным лицом и выбитыми зубами зашелся радостным смехом.

Ибо ему удалось захватить пленника. И теперь его ждало богатство.

Он захватил в плен самого короля.

В соборе было темно. Настолько темно, что яркие краски на колоннах и стенах полностью терялись во мраке. Свет пробивался лишь из боковых приделов, где перед алтарями горели свечи, да из-за ширмы с распятием, за которой в хорах колебались язычки пламени и облаченные в черное монахи нараспев произносили молитвы. Их голоса воспаряли к сводам и опадали в песнопении, которое, может быть, наполнило бы глаза Томаса слезами, останься у него хоть какие-то невыплаканные слезы.

«Libera me, Domine, de morte aeterna», – возглашали монахи, когда дымок от свечей, изгибаясь, поднимался к крыше собора. – «Избави меня, Господи, от смерти вечной».

На каменных плитах хора стоял гроб, в котором покоился умерший без отпущения грехов брат Хью Коллимур. Руки его были сложены на груди, глаза закрыты, а под язык один из братьев, разумеется втайне от приора, положил по языческому обычаю монетку. Монах опасался, что дьявол заберет душу Коллимура, если тот не заплатит перевозчику, переправляющему души умерших через реку загробного мира.

«Requiem aeternam dona eis, Domine», – распевали монахи, прося Господа даровать брату Коллимуру вечный покой. А тем временем внизу, в городе, в маленьких, облепивших склон утеса домах, жители Дарема оплакивали своих мужчин, павших сегодня в сражении. Правда, эти рыдания были ничто в сравнении со слезами, которым предстояло пролиться, когда весть о чудовищном несчастье достигнет Шотландии. Сам король, а вместе с ним сэр Уильям Дуглас, граф Файф, граф Ментейт и граф Уитгаун попали в плен, а граф Морей, констебль Шотландии, а также придворные маршал и канцлер сложили головы на поле боя. Враги сорвали с мертвецов одежду, надругались над ними и вместе с телами сотен их соотечественников бросили на поживу волкам, лисам, псам и воронам. Изорванные, окровавленные шотландские знамена лежали на алтаре Даремского собора, а остатки великой армии Давида убегали во тьме ночи. По пятам за ними гнались жаждавшие мести англичане, твердо вознамерившиеся стократ возместить нанесенный им ущерб.

«Et lux perpetua luceat eis», – распевали монахи, молясь о том, чтобы вечный свет осиял усопшего брата, в то время как другие мертвецы лежали во тьме, где слышались крики белых сов.

– Ты должен довериться мне, – прошипел приор, обращаясь к Томасу в глубине собора.

Маленькие свечи во множестве мерцали на подсвечниках боковых алтарных приделов, где священники, по большей части беженцы из ближних, разоренных шотландцами деревень, служили заупокойные мессы. Латынь этих сельских пастырей была зачастую отвратительной и становилась предметом насмешек постоянных служителей собора, включая и сидевшего рядом с Томасом на каменном уступе приора.

– Я твой духовный пастырь, твой начальник во Христе, – настойчиво повторял он, но Томас упорно хранил молчание, и приор рассердился: – Король дал тебе поручение! Так говорится в письме епископа! Так скажи мне, что ты ищешь?

– Я хочу вернуть свою невесту, – глухо произнес Томас.

Глаза его покраснели от слез, но в темноте этого было не разглядеть. Элеонора мертва. Отец Хобб мертв. Брат Коллимур тоже мертв. Всех троих убили, зарезали ножом, и никто не знал имени убийцы, хотя один из монахов и упомянул про виденного подозрительного смуглого слугу, явившегося в обитель с иностранным священником. Томас сразу вспомнил незнакомца, назвавшего себя посланцем. Священник и его слуга, он видел их на рассвете, когда Элеонора еще была жива и они еще не поссорились. А теперь она мертва, и виноват в этом он, Томас.

Волна боли и печали захлестнула юношу, и в нефе темного собора прозвучал его горестный стон.

– Тише! – шикнул приор, возмущенный этим неподобающим шумом.

– Я любил ее!

– На земле есть и другие женщины, сотни женщин.

Возмущенный приор сотворил крестное знамение.

– Зачем король отправил тебя сюда? Что ты искал? Я повелеваю…

– Она была беременна, – сказал Томас, устремив взгляд наверх, – и я собирался жениться на ней.

В душе его было пусто и мрачно, как в огромном пространстве собора.

– Я приказываю тебе все сказать мне! – повторил приор. – Во имя Господа, я приказываю тебе!

– Если королю будет угодно, чтобы ты узнал, что именно я ищу, – заговорил Томас по-французски, хотя приор до сих пор обращался к нему на английском, – пусть он явит милость и сообщит тебе это сам.

Приор сердито уставился на перегородку с распятием. Услышав, что юноша говорит по-французски, на языке знати, он замолчал, ибо это заставило его задаться вопросом: кто же этот лучник? Два ратника, слегка позвякивая кольчугами, прошли по каменным плитам пола, они направлялись поблагодарить святого Кутберта за то, что остались живы. Бо́льшая часть английской армии находилась сейчас далеко к северу, отдыхая, чтобы с рассветом возобновить погоню за разбитым врагом, но некоторые рыцари и ратники вернулись в город, сопровождая особо ценных пленников, которых разместили в замке, в покоях епископа. «Может быть, – подумал приор, – сокровище, которое ищет этот Томас из Хуктона, уже не имеет значения? В конце концов, англичане захватили в плен самого короля и половину шотландских лордов, так что теперь их жалкую страну выжмут досуха». Но у него никак не шло из головы слово «тезаурус». Оно означало «сокровище», а Церковь всегда нуждается в деньгах. Приор встал.

– Ты забываешь, – холодно сказал он, – что ты мой гость.

– Я это помню, – ответил Томас. Ему отвели место в монашеских странноприимных покоях, а точнее, в тамошних конюшнях, ибо помещения поудобнее предназначались для более важных особ. – Я это помню, – устало повторил он.

– Может быть, – предположил приор, подняв глаза к высокому, теряющемуся во мраке своду, – ты знаешь об убийстве брата Коллимура больше, чем делаешь вид?

Лучник не ответил: слова приора были полным вздором, и он сам знал это, ибо, когда был убит старый монах, юноша находился на поле боя, да и скорбь Томаса по Элеоноре была неподдельной. Но приор был зол и говорил не думая. Думать он сейчас мог только о сокровище.

– Ты останешься в Дареме, пока я не разрешу тебе уйти, – заявил он раздраженно. – Я уже распорядился не отдавать тебе твою лошадь. Ясно тебе?

– Ясно, – устало сказал Томас и проводил удаляющегося приора взглядом.

В собор входило все больше воинов, их тяжелые мечи звякали о колонны и надгробия. Из тени позади одного из боковых алтарей за Томасом следили Пугало, Попрошайка и Дикон. Они установили за ним слежку, едва закончилось сражение. Теперь сэр Джеффри красовался в отличной кольчуге, снятой с убитого шотландца, однако хотя у него и была мысль присоединиться к преследователям и вдосталь пограбить, он ограничился лишь тем, что послал в Шотландию с полдюжины своих головорезов. Сам сэр Джеффри рассудил, что если уж сокровище, за которым послали Томаса, интересует самого короля, то оно всяко заслуживает и его внимания, а потому ему лучше понаблюдать за лучником.

Томас не замечал пристального взгляда Пугала, да и вообще ничего вокруг. Он думал о том, что никогда уже не будет таким, как прежде. После целого дня натягивания лука все его мускулы болели, спина ныла, тетива натерла на пальцах правой руки кровавые мозоли. Если юноша закрывал глаза, то не видел ничего, кроме шотландцев, устремлявшихся к нему, черной полосы сгибающегося лука и белого оперения стрел. А потом эта картина исчезала, и перед его мысленным взором представала корчащаяся в муках Элеонора. Ее убили не сразу, сначала заставили говорить. Но что она знала? Сам Томас вообще сомневался в существовании Грааля и взялся за эти поиски без всякой охоты. Ему хотелось не разыскивать сокровища, а стать командиром лучников, однако вышло так, что он по недомыслию отправил свою возлюбленную и своего друга навстречу гибели.

Чья-то рука прикоснулась сзади к его шее, и Томас отпрянул, ожидая худшего, чуть ли не клинка убийцы, но вместо этого услышал голос лорда Аутуэйта.

– Выйдем-ка наружу, – сказал тот, – потолкуем там, где Пугало не сможет нас подслушать. – Эти слова он произнес по-английски, нарочито громко, а потом перешел на французский. – Я искал тебя. – Его светлость сочувственно прикоснулся к руке юноши. – Слышал я, что случилось с твоей невестой. Мне жаль. Она была очень милой.

– Да, милорд.

– Судя по манере говорить, она была благородного происхождения, – заметил Аутуэйт. – Надо думать, ее родные помогут тебе отомстить.

– Ее отец носит титул, милорд, но она была незаконнорожденная.

– А! – Лорд Аутуэйт пошел вперед, тяжело ступая, прихрамывая и опираясь на копье, которым бо́льшую часть дня пользовался не только как посохом. – Тогда он, наверное, не поможет, верно? Впрочем, ты можешь сделать это и своими силами. Сдается мне, ты малый не промах.

Его светлость вывел Томаса в холодную свежую ночь. Высокая луна заигрывала с серебристыми по краям облаками, в то время как огромные костры, горевшие на западном склоне, набрасывали на город вуаль подсвеченного багровыми бликами дыма. Эти костры освещали недавнее поле боя, давая возможность городским мародерам содрать с трупов все, что оставили солдаты, а заодно и прикончить немногих чудом выживших шотландских раненых.

– Я слишком стар, чтобы участвовать в погоне, – сказал лорд Аутуэйт, глядя на далекие костры, – слишком стар, да и суставы у меня совсем не гнутся. Это охота для молодых, ведь они будут гнать шотландцев до самого Эдинбурга. А тебе доводилось видеть Эдинбургский замок?

– Нет, милорд, – безучастно ответил Томас, которому сейчас не было дела ни до каких замков на свете.

– О, он прекрасен! Замечательный замок, неприступный! Сэр Уильям Дуглас захватил его у нас хитростью. Представь себе: прислал в крепость бочки, здоровенные такие бочки, якобы наполненные вином да элем, а внутри сидели его люди. Вот хитрец, а? – Лорд Аутуэйт прищурился. – Первейший пройдоха, а теперь он мой пленник.

Лорд Аутуэйт бросил взгляд на Даремский замок, словно ожидая увидеть сэра Уильяма Дугласа и прочих знатных шотландских пленников сбегающими с зубчатых стен. Два факела в косых металлических держателях освещали вход, у которого на страже стояла дюжина ратников.

– Ох и плут он, наш Уилли, тот еще плут! А с чего это Пугало за тобой следит?

– Не имею ни малейшего представления, милорд.

– А я думаю, имеешь.

Лорд прислонился к груде камней. Такие груды, как и штабеля строевого леса, заполняли площадку перед собором, ибо строители ремонтировали одну из его высоких башен.

– Он знает, что ты ищешь сокровище, в этом-то все дело.

Юноша, вскинув глаза на его светлость, быстро оглянулся и увидел у собора сэра Джеффри и двоих его подручных. Подойти ближе они не решались, опасаясь прогневать лорда Аутуэйта.

– Откуда ему это знать? – спросил Томас.

– А чему тут удивляться? – ответил вопросом на вопрос лорд Аутуэйт. – Монахам это известно, а сообщить какой-то секрет этой братии – все равно что послать герольда объявить о своей тайне во всеуслышание. Монахи разносят сплетни, как базарные кумушки. Можешь не сомневаться, Пугало знает, что ты можешь навести его на великое богатство, и хочет это богатство заполучить. Кстати, что там за сокровище?

– Просто сокровище, милорд, хотя я сомневаюсь, что оно такое уж ценное.

Лорд Аутуэйт улыбнулся. Некоторое время он молча смотрел на темный залив над рекой.

– Ты ведь говорил мне, разве не так, – произнес он наконец, – что король послал тебя на поиски в компании очень знатного рыцаря и своего собственного капеллана?

– Да, милорд.

– И оба они заболели в Лондоне?

– Да.

– Поганое место, очень нездоровое! Я был там дважды и больше не хочу. Мне, во всяком случае, хватило с избытком. Мой свинарник и то гораздо чище. Но королевский капеллан, а? Наверняка умный малый, не то что сельский священник, да? Не какой-то там невежественный крестьянин, которого можно провести парой фраз на латыни, но клирик с хорошими видами на будущее, которому, если он, по милости Божией, оправится от лихорадки, в скором времени светит стать епископом. Так вот, с чего это король послал с тобой такого человека?

– Об этом надо спросить его самого, милорд.

– Это же не первый встречный, не какой-то там монашек, а сам королевский капеллан! – продолжил его светлость, как будто не слыша Томаса.

Россыпь звезд показалась между облаками, и Аутуэйт поднял к ним взгляд, а потом вздохнул.

– Однажды, – промолвил он, – это было давным-давно, я видел хрустальный сосуд с кровью нашего Господа. Он находился во Фландрии, и свернувшаяся кровь вновь стала жидкой в ответ на мою молитву. Я слышал, что есть еще один такой сосуд, в Глостершире, но сам его никогда не видел. Один раз мне довелось погладить бороду святого Иеронима в Нанте, я держал в руке волосок из хвоста Валаамовой ослицы, я целовал перо из крыла святого Гавриила и махал той самой челюстной костью, которой Самсон перебил великое множество филистимлян! Я видел сандалию святого Павла, ноготь Марии Магдалины и шесть фрагментов истинного креста, один из которых был в пятнах от крови – от той самой святой крови, которую я лицезрел во Фландрии. Я собственными глазами видел кости тех рыб, которыми наш Спаситель накормил пять тысяч человек, проверял на ощупь остроту одной из стрел, которой пронзили святого Себастьяна, и понюхал листок яблони из Эдемского сада. В моей часовне, чтобы ты знал, хранятся сустав святого Фомы и петля от крышки той самой шкатулки, в которой волхвы преподнесли ладан младенцу Христу. Эта петля обошлась мне в кругленькую сумму. Так скажи мне, Томас, что за реликвия может быть ценнее, чем все те, которые я видел, и все те, которые я надеюсь увидеть в великих храмах христианского мира?

Томас устремил взгляд на костры, озарявшие склоны, где лежало так много мертвых. Достигла ли душа Элеоноры небес? Или ей суждено провести тысячи лет в чистилище? Эта мысль напомнила ему о необходимости заплатить за поминальные службы.

– Ты молчишь, – заметил лорд Аутуэйт. – Но скажи мне, молодой человек, как ты думаешь, мне и вправду продали настоящую петлю, которая крепила крышку подлинной шкатулочки с ладаном младенца Христа?

– Откуда мне знать, милорд?

– Я порой сомневаюсь в этом, – откровенно признался лорд Аутуэйт, – но моя жена верит. А главное – вера. Если ты веришь, что в чем-то присутствует Господня сила, то Бог для тебя наделит эту вещь частицей своей мощи.

Он умолк, его большая растрепанная голова поднялась в темноте, как будто он принюхивался к врагам.

– Сдается мне, ты ищешь священную реликвию, святыню, исполненную такой мощи, что сам Сатана подталкивает присных своих к тому, чтобы они помешали осуществлению твоих планов. – Лорд Аутуэйт повернул озабоченное лицо к Томасу. – Этот странный священник и его темноволосый слуга – пособники дьявола, как и сэр Джеффри! Этот уж точно служит Сатане, как пить дать!

Он бросил взгляд на галерею собора, где Пугало и его прихвостни отступили в тень, когда из храма вышла процессия монахов в низко надвинутых капюшонах.

– Сатана строит козни, – сказал лорд Аутуэйт, – и ты должен сражаться с ним. А как у тебя насчет денег? Достаточно?

После разговора о дьяволе столь житейский вопрос прозвучал для Томаса неожиданно.

– Есть ли у меня средства, милорд?

– Молодой человек, если против тебя будет строить козни нечистый, то я, как добрый христианин, должен тебе помочь, а в этом мире мало что помогает так хорошо, хоть даже против самого черта, как деньги. Тебе нужно вести поиски, они могут затянуться, и, чтобы довести дело до конца, потребуются средства. Их у тебя достаточно?

– Нет, милорд, – честно ответил Томас.

– В таком случае позволь мне помочь тебе.

Лорд Аутуэйт положил на груду камней мешочек с монетами.

– И может быть, ты возьмешь в свои поиски спутника?

– Спутника? – Томас, и без того смущенный, совсем растерялся.

– Не меня! Не меня! – рассмеялся лорд Аутуэйт. – Я слишком стар для таких приключений. Просто хочу помочь старине Уилли Дугласу. Священник, который, как я полагаю, убил твою невесту, убил и племянника Уилли, так что у Дугласа на него зуб. Он хочет отомстить и просит, нет, умоляет, чтобы брату погибшего позволили отправиться с тобой.

– Но ведь он же пленник?

– Пожалуй, да, но молодой Робби вряд ли стоит того, чтобы его выкупать. Оно, конечно, несколько фунтов можно содрать и за него, но в сравнении с тем, что я получу с его дяди, это такая мелочь, что и говорить не стоит. Нет, по мне, так куда лучше, если Робби отправится с тобой. Ему, знаешь ли, очень хочется найти того священника и его слугу, так что тебе бы он пригодился.

Томас промолчал, и лорд Аутуэйт принялся его убеждать:

– Он славный малый, этот Робби, ты уж мне поверь. У меня на людей чутье. Славный парнишка, толковый. И, как мне говорили, неплохой воин.

Томас пожал плечами. В данный момент его все это не слишком заботило: да пусть с ним едет хоть пол-Шотландии.

– Он может сопровождать меня, милорд… если только мне вообще будет позволено куда-то отправиться.

– Что ты имеешь в виду? О каком позволении речь?

– Приор запретил мне покидать город! – с горечью ответил юноша. – Забрал мою лошадь.

Томас имел в виду лошадь, которую привел ему отец Хобб и привязал у монастырских ворот.

Его светлость рассмеялся:

– И ты будешь слушаться приора?

– Я не могу позволить себе лишиться доброго коня, милорд, – возразил Томас.

– У меня есть лошади, – сказал лорд Аутуэйт, закрывая этот вопрос. – Да вот только сегодня мне достались два славных шотландских скакуна. Завтра на рассвете гонцы архиепископа поскачут на юг, чтобы доставить весть о победе в Лондон, и их будут сопровождать трое моих людей. Предлагаю тебе и Робби поехать с ними. Думаю, в такой компании до Лондона вы доберетесь благополучно. А что потом? Куда ты двинешься после этого?

– Я поеду домой, милорд, – сказал Томас, – в Хуктон, это деревня, где жил мой отец.

– Думаешь, этот священник-убийца будет искать тебя там?

– Кто ж его знает.

– Он будет охотиться за тобой. Наверняка этот человек предпочел бы дождаться тебя здесь, не будь это слишком рискованно. Однако ему нужны сведения, получить которые можно только от тебя и ради которых он пойдет на все. Он от тебя не отстанет. То же самое можно сказать и о сэре Джеффри. Этот мерзавец Пугало на все готов ради денег, но, сдается мне, священник опаснее.

– Значит, мне нужно держать глаз востро, а стрелы наготове?

– Это само собой, но я бы поступил хитрее. Давно замечено, что ежели кто-то на тебя охотится и все равно рано или поздно настигнет, так пусть он настигнет тебя в том месте, которое ты выберешь для этой встречи сам. Твоя задача – не угодить в ловушку самому и заманить при этом в засаду врага.

Томас не мог не признать, что совет мудрый, но все же с сомнением промолвил:

– А откуда они узнают, куда я направился?

– От меня, – пояснил лорд Аутуэйт. – Когда приор примется сетовать на то, что ты ослушался его и покинул город, я скажу ему, куда ты собирался, а уж его монахи раззвонят это по всему городу. До чего болтливый народ, спасу нет. Итак, молодой человек, где бы ты хотел встретиться с врагами? У себя дома?

– Нет, милорд, – торопливо сказал Томас, а потом еще немного подумал и заявил: – В Ла-Рош-Дерьене.

– В Бретани? – удивился его светлость. – То, что ты ищешь, находится там?

– Этого я не знаю, милорд, но в Бретани у меня есть друзья.

– А! Ну что ж, хочется верить, что ты можешь считать другом и меня. – Он подтолкнул к Томасу кошель. – Возьми деньги.

– Я возьму, милорд, но с отдачей.

– Ты отплатишь мне тем, – промолвил Аутуэйт, – что добудешь сокровище и дашь мне разочек прикоснуться к нему, прежде чем отправишь его к королю. – Он покосился в сторону собора, где маячила фигура сэра Джеффри, и добавил: – Думаю, сегодня тебе лучше переночевать в замке. Там у меня есть люди, которые смогут не подпустить к тебе этого мерзавца Пугало. Идем.

Сэр Джеффри Карр проводил их обоих злобным взглядом. Он не мог напасть на Томаса, пока тот оставался в обществе лорда Аутуэйта, ибо последний обладал слишком большим влиянием. Однако Пугало знал, что любое влияние в конечном счете определяется богатством, а проклятый лучник, похоже, имел отношение к нешуточному сокровищу, интересовавшему самого короля, а теперь, судя по всему, заинтересовавшему и милорда.

Когда Пугало понял все это, он твердо вознамерился добраться до вожделенного клада первым.

Томас вовсе не собирался ехать в Ла-Рош-Дерьен. Он солгал, назвав этот город, потому что знал его и потому что не возражал, чтобы его преследователи отправились туда, но сам намеревался оказаться совсем в другом месте. Хотя Томас и не рассчитывал найти Грааль, он решил поехать в Хуктон, посмотреть, не спрятал ли там что-нибудь его отец, а уж оттуда отправиться во Францию, потому что именно там находилась осаждавшая Кале английская армия, там сейчас были его друзья и именно там место настоящего лучника. Люди Уилла Скита, осаждавшие французов, хотели, чтобы командование над ними принял Томас. Он знал, что такая работа ему по плечу, что он сможет возглавить собственный отряд, который будет внушать врагу не меньший ужас, чем войско Уильяма Скита. По дороге на юг он думал об этом, хотя, разумеется, далеко не в первую очередь. Его терзала печаль по Элеоноре и отцу Хоббу, он никак не мог забыть своего расставания с возлюбленной, и воспоминания эти приводили к тому, что почти всю дорогу окружающая местность виделась юноше сквозь пелену слез. Предполагалось, что Томас отправится на юг вместе с посланниками, везущими известие о победе англичан, но доехал он с ними только до Йорка. Этот город им следовало покинуть на рассвете, но тут неожиданно исчез, словно сквозь землю провалился, Робби Дуглас. Лошадь шотландца по-прежнему стояла в конюшне архиепископа, а его пожитки находились там, где он их и оставил, но сам Робби пропал. В какой-то момент Томаса подмывало плюнуть на все и отправиться дальше одному, но что-то его остановило. Может быть, чувство долга, а может быть, его не радовала компания гонцов, что везли в столицу радостную новость, однако он пошел искать своего спутника.

И нашел его любующимся убранством монастыря.

– Нам пора ехать на юг.

– Ага, – лаконично отозвался Робби, продолжая смотреть перед собой.

Томас подождал и спустя некоторое время повторил:

– Эй! Я сказал, что нам пора ехать на юг.

– Езжай, – махнул рукой Робби, – я тебя не держу.

– Ты что, отказываешься от охоты за де Тайллебуром? – удивился Томас. Имя их заклятого врага он узнал от Робби.

– Нет, – отвечал молодой Дуглас, так и не повернув головы. – Я сам его найду. Найду, и тогда уж каюк мерзавцу.

Томас никогда раньше не слыхал слова «каюк», но резонно предположил, что де Тайллебуру оно ничего хорошего не сулит.

– Так какого черта ты торчишь здесь?

Робби нахмурился. У него была копна вьющихся каштановых волос и курносое лицо, казавшееся на первый взгляд мальчишеским. Однако, приглядевшись к нему повнимательнее, можно было приметить волевой подбородок и твердый, суровый взгляд.

– Кого я терпеть не могу, так это чертовых хвастливых болванов! Хреновых ублюдков!

Томас не сразу понял, что Дуглас говорил об английских ратниках, которые были их спутниками по дороге из Дарема до Йорка и которые вот уже часа два как ехали по направлению к Лондону.

– Да что случилось?

– А ты слышал их прошлой ночью? Слышал?

Возмущенный Робби выражал свое негодование так громко, что привлек внимание двух художников, которые, взобравшись на высокие козлы, изображали на стене нефа сюжет насыщения пяти тысяч человек рыбами и хлебами.

– А в предыдущую ночь? – не унимался шотландец.

– Они напились, – пожал плечами Томас. – Как, впрочем, и мы с тобой.

– Расписывали, как они сражались в этой битве! – гнул свое Робби. – Послушать этих ублюдков, так можно подумать, что мы убежали!

– Так оно и было, – заметил Томас.

Но собеседник его не слышал.

– Можно подумать, будто мы вообще не сражались! Расхвастались они, вот что, а мы, между прочим, чуть-чуть не победили! Слышишь? – Он ткнул Томаса пальцем в грудь. – Мы, черт возьми, почти что победили, а эти бастарды выставили нас трусами!

– Шотландцы проиграли, – сказал Томас.

Робби воззрился на него в неподдельном изумлении:

– Да мы гнали вас полпути, до самого чертова Лондона! Заставили вас бежать, скажешь, нет? Наложить в штаны и бежать! Мы, черт возьми, почти победили, точно, а эти негодяи злорадствуют! Вот ведь сволочи! Я еле сдержался, чтобы всех их не перебить!

Теперь к словам Робби прислушивалось уже десятка два людей. Двое паломников, продвигавшихся на коленях к усыпальнице позади высокого алтаря, уставились на юношу, разинув рты. Священник беспокойно нахмурился, а младенец, сосавший палец, с испугом воззрился на громко кричавшего человека.

– Ты слышишь меня? – орал молодой Дуглас. – Мы чуть не победили!

Томас повернулся и зашагал к выходу.

– Эй, ты куда? – крикнул ему вслед Робби.

– На юг, – ответил Томас.

Он понимал, отчего шотландец так бесится. Гонцы, несущие вести о сражении, не могли удержаться от того, чтобы приукрасить историю битвы, когда их принимали в замке или монастыре, и в их изложении кровавая сеча представлялась легкой победой. Тому, что это задевало Робби, удивляться не приходилось, но в данном случае Томас к нему сочувствия не испытывал. Он обернулся и, указав на шотландца пальцем, сказал:

– Тебе следовало остаться дома.

Робби возмущенно сплюнул, потом спохватился, сообразив, что привлекает внимание посторонних. Он догнал Томаса и заговорил опять, хоть с неменьшим пылом, но несколько потише:

– Можно подумать, будто вы от нас не драпали. – Робби улыбнулся, отчего его юное лицо приобрело еще большее очарование. – Прости, я не хотел так громко орать. Просто разозлился.

– Я тоже, – сказал Томас.

Однако гнев Хуктона был обращен на себя, он был смешан с чувством вины и скорбью, которые не ослабевали по мере того, как всадники удалялись на юг. Они отправлялись в путь по утрам, по тяжелой от росы траве, тащились сквозь пелену осенних туманов, скрючивались под хлещущим дождем, и почти все это время Томас не переставая думал об Элеоноре. Лорд Аутуэйт пообещал, что похоронит ее и закажет заупокойную мессу, но Томасу порой хотелось разделить с ней могилу.

– А почему де Тайллебур преследует тебя? – спросил Робби позже, когда они уже ехали, удаляясь от Йорка.

Они говорили по-английски, поскольку молодой шотландец, хоть и происходил из знатного рода Дугласов, французским языком не владел.

Некоторое время Томас хранил молчание, но когда Робби уже подумал, что спутник вообще ему не ответит, насмешливо фыркнул:

– Да потому, что этот подонок думает, будто мой отец владел Граалем.

– Граалем? – Робби перекрестился. – А я слышал, что чаша в Шотландии.

– В Шотландии? – удивился Томас. – Мне доводилось слышать, будто на это претендует Генуя, но Шотландия?

– А чем мы хуже Генуи? – ощетинился Дуглас, но потом смягчился. – Впрочем, мне доводилось слышать и о том, будто Грааль в Испании.

– В Испании?

– А если Грааль есть в Испании, – продолжал Робби, – то уж у французов-то он точно должен иметься. И у португальцев тоже, уж эти своего не упустят! – Он пожал плечами и снова посмотрел на Томаса. – Выходит, у твоего отца был еще один?

Томас не знал, что и ответить. Его отец был человеком необычным, ярким, терзаемым страстями. Он был великим грешником и при всем этом вполне мог быть и святым. Отец Ральф смеялся над широко распространенными предрассудками. Он потешался над свиными костями, которые продавцы индульгенций выдавали за святые мощи, но сам при этом повесил в церкви почерневшее, погнутое копье и уверял всех, что это подлинное копье самого святого Георгия. Отец Ральф ни разу ни словечком не обмолвился Томасу о Граале, но после его смерти сын узнал, что история их семьи переплетена с историей Грааля самым тесным образом. Пожалуй, лучше будет сказать Робби правду.

– Я не знаю, – признался он, – я и сам не знаю.

Робби поднырнул под низкую ветку, перегораживавшую дорогу.

– Но ты думаешь, что это и есть настоящий Грааль?

– Если только настоящий Грааль вообще существует, – ответил Томас и снова, невесть в какой раз, задумался.

Наверное, эта святыня все-таки могла существовать, хотя он предпочел бы иное. Однако ему поручено это выяснить, а потому Томас постарается разыскать единственного друга отца, чтобы спросить этого человека о Граале. Ну а когда все прояснится окончательно, он вернется во Францию и присоединится к лучникам Скита. Сам Уилл Скит, его бывший командир и друг, застрял в Кане, и Томас не имел никаких сведений о том, жив ли Уилл, а если жив, то может ли он говорить, соображать или даже ходить. Но все это можно выяснить, послав письмо мессиру Гийому д’Эвеку, отцу Элеоноры. И если англичане отпустят нескольких пленников, мелких французских дворян, Уиллу в обмен обеспечат безопасный проезд. Занявшись своим делом, Томас мог рассчитывать раздобыть денег, вернуть лорду Аутуэйту долг и найти утешение в битвах с врагами короля. А может быть, проклятый де Тайллебур явится, чтобы убить его, и уж тогда Томас прикончит мерзавца, как крысу. Что же до Робби, то шотландец ему нравился, однако навязывать ему свою компанию Хуктон не собирался.

Ну а сам Робби рассуждал так: де Тайллебур будет охотиться за Томасом и потому ему нужно держаться рядом с лучником, который будет служить для доминиканца наживкой. У молодого Дугласа не было другой цели, кроме мести за брата, но эту месть он считал своим священным долгом.

– У нас, Дугласов, так заведено, – сказал он Томасу. – Пусть только тронут кого из наших, и мы вражину в клочья порвем. Кожу с него сдерем, с живого. Это кровная месть, понимаешь?

– Даже если убийца священник?

– Это либо он, либо его слуга, – отозвался Робби, – но ведь слуга делает, что ему прикажут. За слугу в ответе хозяин, так что священник виноват в любом случае. А значит, я перережу его поганую глотку.

Некоторое время он ехал молча, но вдруг ухмыльнулся:

– А если потом за убийство святоши я попаду в ад, то в одиночестве мне скучать не придется. Там уйма Дугласов, самая подходящая компания для дьявола.

Он рассмеялся.

Путь до Лондона занял десять дней, и когда они наконец оказались там, то Робби изо всех сил пытался сделать вид, будто город не произвел на него ни малейшего впечатления, как будто в Шотландии таких городов хоть пруд пруди, но его хватило ненадолго. Очень скоро Дуглас, разинув рот, таращился на огромные здания, улицы, полные народа, и плотные рыночные ряды. Деньги лорда Аутуэйта позволили молодым людям найти приют в таверне под городскими стенами, рядом со Скитфилдским лугом, на котором разбили свои палатки более трех сотен торговцев.

– И это даже не в рыночный день? – воскликнул Робби, а потом ухватил Томаса за рукав. – Погляди!

Какой-то малый жонглировал в воздухе сразу дюжиной шариков. Сам по себе такой трюк можно было увидеть на любой ярмарке, в любой стране. Только вот этот жонглер стоял, как на ходулях, на двух мечах, опираясь босыми ступнями на их острия.

– Как он это делает? – спросил Робби. – Ой, а сюда посмотри!

Танцующий медведь кружился под мелодию флейты, как раз под виселицей, на которой болталось два тела. Это было место, куда привозили преступников, чтобы быстро спровадить их в ад. Оба закованных в цепи трупа уже прогнили до костей, а трупный смрад смешивался с запахом дыма и вонью испражнений домашнего скота, которым торговали на лугу, расстилавшемся между городской стеной и приоратом Святого Варфоломея. Посетив эту обитель, лучник первым делом заказал священнику поминальные службы по Элеоноре и отцу Хоббу.

Притворившись перед Робби, что он знаком с Лондоном гораздо лучше, чем на самом деле, Томас выбрал таверну в Скитфилде по одной-единственной причине: на вывеске ее были изображены две скрещенные стрелы. В Лондоне юноша был всего лишь во второй раз в жизни, и город произвел на него столь же сильное впечатление, как и на Робби. Они бродили по улицам, глазея на церкви и богатые дома, а на деньги лорда Аутуэйта Томас принарядился: купил себе новые сапоги, штаны из телячьей кожи, куртку из кожи быка и плащ из тонкой шерсти.

У него возникло искушение купить изящную французскую бритву в футляре из слоновой кости, но, не зная истинной стоимости вещицы и боясь, что его надуют, юноша решил, что когда доберется до Кале, то раздобудет себе что-нибудь не хуже, сняв с убитого француза. Вместо этого он заплатил цирюльнику, чтобы тот побрил его, а потом, одевшись в новый наряд, потратил стоимость несостоявшейся бритвы на одну из промышлявших при таверне женщин. После чего долго лежал в слезах, вспоминая Элеонору.

– Скажи, а по какой причине мы оказались в Лондоне? – спросил его Робби, когда они сидели в ту ночь в таверне.

Томас выпил залпом свой эль и поманил девушку, чтобы принесла еще.

– Он по пути в Дорсет.

– Хм… Причина не хуже всякой другой.

На самом деле это было не совсем так, но дороги, ведущие в Лондон, намного лучше захолустных троп, вот и получалось, что ехать через великий город даже быстрее. Юноши могли позволить себе ненадолго там задержаться, но спустя три дня Томас решил, что пора в дорогу, и они с Робби выехали из города на запад. Огибая Вестминстер, Томас подумал, не наведаться ли ему к Джону Прайку, королевскому капеллану, отправленному вместе с ним в Дарем, но захворавшему в Лондоне. Если Прайк выжил, он должен находиться в лазарете при аббатстве, но Томас чувствовал, что ему сейчас не до разговоров о Граале. Поэтому он поехал дальше.

По мере удаления от города воздух становился все чище. Правда, сельские дороги считались небезопасными, но суровое лицо Томаса наводило встречных на мысль, что этот малый вряд ли станет легкой добычей. Он был небрит, одет, как всегда, в черное, а печаль последних дней избороздила его худощавое лицо глубокими морщинами. Вместе с лохматым, растрепанным Робби они смахивали на рыскавших во множестве по дорогам бродяг, только в отличие от них были основательно вооружены. У Томаса были меч, лук и мешок со стрелами, а у Робби имелся меч его дяди, с ковчежцем с прядью волос святого Андрея, вставленным в рукоять. Сэр Уильям рассудил, что в ближайшие несколько лет, пока семья будет собирать деньги на немалый выкуп, этот клинок вряд ли ему понадобится. Поэтому он одолжил его племяннику, наказав использовать как следует.

– Ты думаешь, де Тайллебур объявится в Дорсете? – спросил Робби Томаса, когда они ехали под хлещущим проливным дождем.

– Сильно в этом сомневаюсь.

– А почему тогда мы туда едем?

– Да потому, что вдруг он все-таки туда заявится. Вместе со своим проклятым слугой.

Со слов Робби Томас знал, что этот темноволосый стройный слуга – личность весьма таинственная, однако имя его шотландцу выяснить не удалось. Томас, которому трудно было поверить в то, что Элеонору убил священник, убедил себя в том, что преступление совершил слуга, и потому уготовил этому негодяю мучительную смерть.

Был уже почти вечер, когда они въехали под арку восточных ворот Дорчестера. Привратник, встревоженный появлением вооруженных путников, окликнул их, но когда Томас отозвался по-французски, на языке знати, предпочел пропустить незнакомцев без вопросов и лишь проводил их взглядом, когда они ехали по Восточной улице, мимо храма Всех Святых и тюрьмы графства. По мере их продвижения к центру дома становились все больше и добротнее, а особняки торговцев шерстью, стоявшие возле церкви Святого Петра, не посрамили бы и Лондона. Учуяв из-за домов запах бойни, Томас повел Робби на Корнхилл, мимо лавки оловянной посуды, владелец которой заикался и имел бельмо на глазу, потом мимо кузницы, где он когда-то покупал наконечники для стрел. Большинство живших здесь и попадавшихся навстречу людей он знал. Псина, безногий нищий, получивший свое прозвище из-за того, что, как собака, жадно лакал воду прямо из реки Керн, передвигался по Южной улице с помощью деревянных брусков, привязанных к рукам. Дик Эдин, брат городского тюремщика, гнал трех овец вверх по склону холма и, остановившись, от души обругал Уилли Палмера, который как раз закрыл свою чулочную лавку. Молодой священник торопливо скользнул в боковую улочку, прижимая обеими руками к груди книгу и отведя глаза от женщины, присевшей на обочине. Ветер донес откуда-то дым очага. Доркас Галтон с собранными в пучок каштановыми волосами высунулась из окна верхнего этажа, вытряхнула коврик и громко рассмеялась тому, что сказал ей Дик Эдин. Выговор у всех местных жителей был протяжный, такой же, как и у Томаса. Он чуть было не придержал лошадь, чтобы перемолвиться с ними парой словечек, но Дик Эдин скользнул по нему взглядом и быстро отвел глаза, а Доркас захлопнула окошко. Робби выглядел грозно, а изможденный вид Томаса пугал встречных еще пуще, и никто из земляков не узнал в нем незаконного сына покойного хуктонского священника. Наверное, представься он, они бы его вспомнили, но война изменила Томаса, придав ему отпугивавшую суровость. Он покинул Дорсет мальчишкой, а вернулся поднаторевшим в убийстве воином Эдуарда Английского, и когда они с Робби выезжали из города через южные ворота, стражник даже не счел нужным скрывать, что рад поскорее избавиться от таких гостей.

– По вам обоим тюрьма плачет! Радуйтесь, что вас в нее не засадили! – крикнул им вслед караульный, расхрабрившийся благодаря купленным за счет городской казны кольчуге и древнему копью.

Томас остановил коня, повернулся в седле и наградил «храбреца» таким взглядом, что тот счел за благо нырнуть в проулок рядом с воротами. Юноша сплюнул и поехал дальше.

– Твой родной город? – язвительно поинтересовался Робби.

– Уже нет, – ответил Томас, невольно задумавшись: а где же теперь его дом?

На ум невольно пришел Ла-Рош-Дерьен, и он поймал себя на том, что вспоминает Жанетту Шенье. Это воспоминание о прежней любви сделало чувство вины по отношению к Элеоноре еще острее.

– А где твой родной город? – спросил он Робби, чтобы отвлечься от воспоминаний.

– Я вырос неподалеку от Лангхолма.

– А где это?

– На реке Эск, – ответил Робби, – возле самой северной границы. Тамошняя земля сурова, не то что здешняя.

– Это славный край, – мягко заметил Томас, поднимая глаза на высокие зеленые стены Мэйденского замка, где он мальчишкой чудил в канун Дня Всех Святых и где сейчас затянули свою хриплую песнь коростели. В живых изгородях были видны спелые ягоды ежевики, и в наступающих сумерках на кромке полей все чаще появлялись шаловливые лисята. Еще несколько миль, и вечер почти перешел в ночь, но Хуктон уже ощущал запах моря и представлял себе, как плещутся волны, набегая на гальку дорсетского побережья. Наступило призрачное время суток, когда души умерших можно увидеть краешком глаза и добропорядочный люд спешит домой к очагу и запирает двери на засовы. В одном из домов завыла собака.

Томас хотел было заехать в нижний Мэпперли, где находилась усадьба сэра Джайлза Марриотта, сквайра Хуктона и еще нескольких окрестных деревушек, но время было уже позднее, и он счел неразумным заявляться в господский дом после наступления темноты. Кроме того, прежде чем поговорить с сэром Джайлзом, Томасу хотелось взглянуть на Хуктон, а потому юноша повернул своего усталого коня к морю и повел Робби по тропе вдоль подножия высокого, темного Липпского холма.

– На этом холме я убил своих первых врагов, – похвастался он.

– Из лука?

– Четверых, – сказал Томас, – четырьмя стрелами.

Это было не совсем правдой, потому что он истратил тогда никак не меньше семи-восьми стрел, а может, и больше, но все равно он убил четырех налетчиков из пиратской шайки, переправившейся через Ла-Манш, чтобы разграбить Хуктон. И вот сейчас, в позднем сумраке, видя, как рябят и вспениваются волны, он ехал вниз по течению реки к самому морю – туда, где жил, молился и умер его отец.

Теперь там не жил никто, ибо налетчики уничтожили всю их деревню. Дома сожгли, церковная крыша обвалилась, а кладбище, ставшее последним прибежищем поселян, заросло крапивой, терновником и чертополохом.

Прошло четыре с половиной года с тех пор, как на них напал отряд налетчиков под предводительством двоюродного брата Томаса, Ги Вексия, графа де Астарака, и отца Элеоноры, мессира Гийома д’Эвека. Томас убил тогда четверых арбалетчиков, и это положило начало его карьере лучника. Учебу в Оксфорде он бросил и в Хуктон, вплоть до сегодняшнего дня, не возвращался.

– Здесь был мой дом, – сказал он Робби.

– А что случилось?

– Французы, – коротко ответил Томас и указал жестом на темнеющее море. – Они приплыли из Нормандии.

– Иисус!

Робби почему-то удивился. Он прекрасно знал, что вдоль всей границы Англии и Шотландии французы совершают набеги, жгут дома, воруют скот, насилуют женщин и убивают мужчин, но никогда не думал, что подобное происходит и так далеко на юге. Шотландец соскользнул с лошади и подошел к поросшему крапивой бугру, некогда бывшему хижиной.

– Здесь была деревня?

– Рыбачья деревня, – сказал Томас и зашагал по тому, что когда-то было улицей, туда, где раньше мужчины чинили сети и женщины коптили рыбу.

Дом его отца превратился в груду горелого дерева, поросшую вьюнком. С другими домами дело обстояло точно так же: их кровля и плетни стали пеплом и почвой. Лишь на западном берегу реки маячили голые стены церкви, лишившейся кровли, а потому открытой небу. Томас и Робби привязали своих лошадей к кустам орешника на кладбище, сняли седельные сумы и занесли их в разрушенную церковь. В темноте уже почти ничего не было видно, однако Томас не мог заснуть и потому спустился на берег, где вспомнил то пасхальное утро, когда корабли из Нормандии пристали к их усыпанному галькой берегу и в селение с рассветом ворвались орущие люди с мечами, арбалетами, топорами и факелами. Они явились за Граалем. Ги Вексий считал, что святыня находится у его дяди, и потому Арлекин предал деревню огню и мечу. Он сжег ее и разрушил, однако ему пришлось убраться восвояси.

Речка тихонько журчала, делая изгиб перед тем, как слиться с мерно плещущимся морем. Томас присел на излучине, завернувшись в свой новый плащ и положив рядом большой черный лук. Помнится, капеллан Джон Прайк, когда речь заходила о Граале, говорил о нем с тем же благоговейным трепетом, что и отец Хобб.

«Грааль, – возбужденно вещал отец Прайк, – это не просто чаша, из которой Иисус пил вино на Тайной вечере, но сосуд, в каковой была собрана кровь умиравшего на кресте Христа. Лонгинус! – восклицал капеллан, – именно так звали центуриона, стоявшего под крестом. И когда копье его нанесло тот скорбный удар, он подставил чашу, собрав пролившуюся кровь».

Однако Томас никак не мог уразуметь, каким образом чаша, из которой Христос принимал последнее причастие, могла попасть к римскому центуриону? Еще менее понятным было то, как она оказалась у Ральфа Вексия.

Он закрыл глаза, раскачиваясь взад-вперед, уязвленный стыдом из-за своего неверия. Недаром отец Хобб все время называл его Фомой неверующим.

«Ты не должен искать объяснений, – неоднократно повторял он, – потому что Грааль – это чудо. Оно непостижимо, ибо превыше любого понимания и истолкования».

«C’est une tasse magique»[7], – добавила тогда Элеонора.

Томасу очень хотелось верить, что это действительно волшебная чаша. Ему хотелось верить в то, что Грааль существует, только он недоступен человеческому зрению, находится где-то позади пелены неверия; это вещь, наполовину видимая, мерцающая, чудесная, парящая в свете и ослепляющая. Он хотел верить, что однажды она материализуется и из этой чаши, в коей пребывали вино Причастия и кровь Христова, проистекут мир и исцеление. Однако, если Господь хочет, чтобы повсюду царил мир, если Он хочет, чтобы болезни были побеждены, почему Он скрывает Грааль? Отец Хобб отвечал на это, что человечество недостойно обладать такой святыней, и Томас задавался вопросом, правда ли это. Может быть, кто-то из людей все же достоин? И весьма вероятно, подумал Томас, что если Грааль действительно обладает какой-то магией, то он неизбежно должен усиливать недостатки и достоинства тех, кто стремится им обладать. Отец Хобб в своих поисках стал еще более благочестивым, а тот странный священник и его зловещий слуга – еще более коварными. Это похоже на одну из тех хрустальных линз, с помощью которых ювелиры увеличивают детали, над которыми трудятся, только Грааль высвечивает характеры. «А не высветил ли он что-то и во мне?» – задумался Томас. Он вспомнил, что не очень-то рвался жениться на Элеоноре, и неожиданно зашелся в рыданиях. Так он, кажется, не плакал с самого дня ее смерти. Юноша раскачивался туда-сюда, скорбь его была глубока, как бившееся о каменистый берег море, и лишь усугублялась ощущением того, что он – грешник, которому нет прощения и чья душа обречена на адские муки.

Молодой Хуктон тосковал по умершей возлюбленной и ненавидел себя, он чувствовал свою опустошенность, одиночество и обреченность и потому горько рыдал на руинах родной деревни.

Потом пошел дождь, равномерный, но сильный. Новый плащ промок насквозь, Томас и Робби мигом продрогли. Когда их пробрало до костей, они развели в старой церкви костер, слабо мерцавший и шипевший под струями дождя, но дававший хоть какое-то тепло.

– А водятся здесь волки? – спросил Робби.

– Вроде бы да, должны водиться, – ответил Томас, – правда я ни одного не видел.

– А у нас в Эскдейле они есть, – заявил шотландец, – и ночью их глаза светятся красным огнем.

– Зато здесь в море водятся чудовища, – рассказывал Томас. – Иногда их тела выбрасывает на берег, и еще на прибрежных утесах находят огромные кости. Порой даже в спокойные дни рыбаки не возвращаются из моря, и все понимают, что их сожрали чудовища. – Он поежился и перекрестился.

– Когда умер мой дед, – сказал Дуглас, – волки кружили вокруг дома и выли.

– А большой у вас дом?

Шотландец, похоже, удивился этому вопросу. Подумав, он кивнул:

– Да уж не маленький. Мой отец – лэрд…

– Лорд?

– Ну, вроде того.

– Он не участвовал в последнем сражении?

– Он потерял ногу и руку еще при Бервике. Поэтому нам, сыновьям, приходится сражаться за него. Я самый младший из четырех сыновей. Теперь уже троих, – поправился он, вспомнив о Джейми и перекрестившись.

Они дремали, просыпались, ежились от холода, а на рассвете Томас пошел обратно к излучине, посмотреть, как вдоль неровного морского берега забрезжит серый свет нового дня. Дождь прекратился, холодный ветер разметал верхушки волн. Серый свет перешел в мертвяще-белый, а когда чайки закричали над длинной каменистой отмелью, где на возвышении излучины он нашел подгнившие остатки четырех столбов, – в серебристый. Когда Томас покидал деревню, этих столбов здесь не было, но, увидев под одним из них наполовину погребенный под песком желтоватый осколок черепа, Хуктон догадался, что это один из арбалетчиков, убитых им из длинного черного лука в ту памятную Пасху. Четыре столба, как раз по одному на мертвеца. Юноша предположил, что четыре головы были насажены на эти столбы и смотрели в море, туда, откуда приплыли, пока чайки не выклевали им глаза и не содрали плоть до самых костей.

Он устремил взгляд на разрушенную, лежавшую в руинах деревню, но никого там не увидел. Робби по-прежнему находился внутри церкви, из которой тянулась крохотная струйка дыма. Томас был на берегу совсем один, если не считать чаек.

На Липпском холме не было даже овец, домашнего скота или коз. По хрустевшей под сапогами гальке лучник направился назад и, уже отойдя от моря, сообразил, что зачем-то унес с собой обломок вражьего черепа. Он зашвырнул кость в речушку, туда, где раньше подтапливали, чтобы избавиться от крыс, рыбацкие лодки, и неожиданно ощутил сильный голод. Вернувшись к оставленной возле двери церкви седельной суме, Томас извлек оттуда кусок ржаного хлеба и твердого сыра.

Теперь, при дневном свете, когда он мог их как следует разглядеть, стены церкви показались ему ниже, чем помнились по прежним временам: возможно, жители соседних селений потихоньку разбирали их, увозя на телегах пригодный для починки домов или амбаров камень. От внутреннего убранства церкви не сохранилось ничего, только какие-то обугленные деревяшки: все заросло крапивой, терновником и прочими сорняками.

– Меня здесь чуть было не убили, – сказал Томас шотландцу и описал, как он, пока налетчики ломились в церковную дверь, выбил ногой восточное окно и выпрыгнул на погост. Тогда, перебираясь через алтарь, он еще раздавил ногой серебряный сосуд для богослужений.

Может, та серебряная чаша и была Граалем? Эта мысль вызвала у него смех. То был просто серебряный кубок с выгравированным на нем гербом Вексиев, тем самым, который теперь был прибит к луку Томаса. Это все, что осталось от старого кубка, который, конечно же, не имел никакого отношения к Граалю. Грааль был несравненно древнее, непостижимее и внушал трепет.

Алтаря давно уже не существовало, но в крапиве, на том месте, где он когда-то стоял, нашлась мелкая глиняная чаша. Раздвинув ногой сорняки, Томас поднял сосуд, вспоминая, как отец перед богослужением наполнял его облатками, накрывал льняным покровом и спешно нес в церковь, гневаясь, если встречные поселяне не обнажали голову и не кланялись при виде символа священного таинства. В тот день, вскочив на алтарь, чтобы удрать от французов, он спихнул эту чашу вниз, и вот надо же, она осталась там, где упала. Юноше даже подумалось, что было бы неплохо взять ее с собой, однако он сокрушенно улыбнулся и снова закинул чашу в сорняки. Лучникам следует путешествовать налегке.

– Кто-то идет, – предупредил его Робби, хватаясь за меч своего дядюшки.

Томас поднял лук и достал из мешка стрелу, но тут раздался топот копыт и лай охотничьих собак, с плеском перебегавших реку, высунув языки из зубастых пастей. Бежать было поздно, и, когда псы устремились к ним, юношам оставалось лишь вжаться в стену.

– Аргос! Мойра! Назад! Ведите себя прилично, черт вас возьми! – заорал всадник на своих псов, подкрепив свои слова щелканьем кнута у них над головой.

Животные, однако, упорно прыгали на Томаса, но не кусались, а, напротив, виляли хвостами да норовили лизнуть в лицо.

– Ортос! – рявкнул хозяин на третьего пса и уставился на Томаса. Он не узнавал молодого человека, но собаки того признали, и всадник силился понять, в чем тут загвоздка.

– Джейк, – произнес Томас.

– Сладчайший Иисус! – воскликнул тот. – Вы только гляньте, что принес нам прибой! Аргос, Ортос! Фу! Прочь, паршивцы, кому сказано!

Снова щелкнул кнут, и собаки неохотно подались назад. Хозяин покачал головой:

– Ты ведь Томас, верно?

– Как поживаешь, Джейк?

– Старею, – ворчливо произнес Джейк Черчилль, потом слез с седла, отогнал собак и заключил Томаса в объятия. – Это ведь твой чертов папаша дал моим собакам такие заковыристые имена. И о чем он только думал? Рад видеть тебя, парень.

Джейк, седобородый малый с обветренным, загорелым и исцарапанным колючками лицом, был главным ловчим сэра Джайлза Марриотта. Именно он в свое время учил Томаса стрелять из лука, выслеживать оленя и прятаться, используя преимущества местности.

– Боже всемогущий, парень, – сказал он, – да ты здорово вырос.

– Мальчики вырастают, Джейк, – ответил Томас и указал на Робби. – Это мой друг.

Джейк кивнул шотландцу, а потом отозвал двух собак от Томаса. Собаки, клички которых были взяты из античных мифов, возбужденно повизгивали.

– И какого рожна вы тут делаете? – поинтересовался Джейк. – Чего не пришли прямо в усадьбу, как это принято у добрых христиан?

– Мы прибыли поздно, – пояснил Томас, – и еще мне хотелось сперва взглянуть на это место.

– На что тут глядеть-то? – Джейк презрительно хмыкнул. – Ни черта тут нет, одни зайцы.

– Ты, часом, не на них охотишься?

– Стал бы я поднимать целую свору, чтобы затравить какого-то там длинноухого! Нет, вчера вечером Гуден увидела, как сюда, под покровом тьмы, направились какие-то незнакомцы, вот сэр Джайлз и послал меня выяснить, кто это такие да что им надо. Весной тут в развалинах пытались обосноваться бродяги. Пришлось гнать их отсюда плетьми. А на прошлой неделе к нам тайком наведалась парочка чужаков.

– Чужаков? – переспросил Томас, прекрасно понимая, что под чужаками Джейк вполне мог подразумевать и жителей соседнего прихода.

– Ну. Священник со слугой. Честно скажу, не будь он духовной особой, я бы спустил на него собак. Нам тут чужаков не нужно, нет от них никакого проку. Ну да ладно, я вот вижу, лошадки у вас голодные. Да и вы сами, надо думать, тоже. Хотите позавтракать? Или ты собрался испортить мне свору, загладив моих собак до полусмерти?

Они поехали назад, проследовав вместе с собаками через нижний Мэпперли. Поселение это, которое было раза в два больше Хуктона, в детстве казалось Томасу очень большим, чуть ли не городом, но теперь он видел, что это всего лишь маленькая деревенька. С такими приземистыми домишками, что, сидя в седле, Томас был чуть ли не вровень с соломенными крышами. А ведь в бытность его мальчишкой эти хибары казались ему почти дворцами. Рядом с каждым домом высилась здоровенная, чуть ли не до самой кровли, навозная куча. Усадьба сэра Джайлза Марриотта стояла особняком и выглядела повнушительнее, но господский дом тоже был крыт замшелой, свисавшей клочьями соломой.

– Он будет рад вас видеть, – заверил Джейк.

Так оно и вышло. В былые времена Томасу не раз влетало от сэра Джайлза за мальчишеские проделки, но теперь овдовевший и постаревший сквайр встретил его как блудного сына.

– До чего ж ты отощал, сынок, просто жуть! Негоже мужчине быть таким худым. Вы, надо думать, позавтракаете оба? Угощайтесь пудингом да легким элем, это все, что у нас есть. Вчера был хлеб, но весь вышел. Когда мы испечем еще хлеба, Гуден? – строго спросил он служанку.

– Сегодня среда, сэр, – укоризненно напомнила та.

– Значит, завтра, – сказал сэр Джайлз Томасу. – А сегодня хлеба нет. Плохая примета – печь хлеб в среду. Он выходит вредный, порченый. А понедельничный я, должно быть, весь съел. Так ты говоришь, твой приятель шотландец?

– Да, сэр.

– А я думал, что все шотландцы носят бороды, – сказал сэр Джайлз. – В Дорчестере жил один шотландец, верно, Гуден? Ты помнишь его? У него была борода. Он играл на гиттерне, это такая штуковина со струнами, и отменно танцевал. Ты должна помнить его.

– Он был с острова, – заметила служанка.

– Ну а я про что толкую? Но у него была борода, верно?

– Была, сэр Джайлз. Большая.

– Ну а я что говорил? – Хозяин зачерпнул ложку горохового супа и отправил ее в рот, где осталось всего два зуба. Этому седому краснолицему толстяку было никак не меньше пятидесяти лет. – Знаешь, Томас, в последнее время я уже не езжу верхом, – признался он. – Ни на что больше не гожусь, поэтому сижу дома да любопытствую, что творится окрест. И все примечаю. Джейк говорил тебе, что здесь отирались двое чужаков?

– Да, сэр.

– Священник. Весь в черном и белом, что твоя сорока. Хотел, видишь ли, поговорить о твоем покойном отце, да только я ему сказал, что толковать тут не о чем. Отец Ральф умер, и упокой Господь его бедную душу.

– А не спрашивал ли этот священник обо мне, сэр? – осведомился Томас.

Сэр Джайлз ухмыльнулся:

– Я сказал, что не видел тебя много лет и надеюсь никогда больше не увидеть, и тогда его слуга спросил, где он может тебя найти. Ну а я ответил, что это не дело, когда челядь заговаривает с господами без разрешения. Ему это не понравилось, слуге-то. – Рассказчик хихикнул. – Ну а когда тот, второй, сорочий святоша, принялся расспрашивать о твоем отце, я сказал, что почти его не знал. Вранье, конечно, но он поверил мне и убрался. Подбрось-ка несколько поленьев в огонь, Гуден. За тобой нужен глаз да глаз, а не то можно замерзнуть и околеть в собственном холле.

– Значит, священник уехал, сэр? – спросил Робби.

Это мало походило на де Тайллебура – получить от ворот поворот и смиренно убраться.

– Он испугался собак, – сказал сэр Джайлз, все еще улыбаясь. – У меня было здесь несколько собак, и, не будь он одет как сорока, я бы спустил их, но не годится травить псами церковника. Потом неприятностей не оберешься. Говорят, прикончишь попа – накличешь дьявола. Но он мне не понравился, сильно не понравился, и я сказал ему, что придерживаю собачек лишь до поры до времени. И не уверен, что смогу удерживать их долго. Да, кстати, на кухне есть ветчина. Хочешь ветчины, Томас?

– Нет, сэр, спасибо.

– Я терпеть не могу зиму.

Сэр Джайлз уставился в огонь, который теперь разгорелся в широком очаге. Дым в холле подкоптил балки, поддерживавшие огромное пространство кровли. С одного конца за бревенчатой перегородкой находилась кухня, а с другого – личные покои сквайра. Правда, после смерти жены он там почти не жил, а ел и спал в холле, рядом с большим очагом.

– Сдается мне, Томас, это моя последняя зима.

– Надеюсь, что нет.

– Надейся, черт возьми, на что хочешь, дело твое, но мне зиму не протянуть. Как все оледенеет, так мне и конец. В последнее время мне никак не согреться, Томас. Холод меня кусает, да что там кусает, пробирает аж до самых костей, и мне это не нравится. Отцу твоему тоже не нравилось.

Сквайр посмотрел на Томаса в упор:

– Отец твой, он всегда говорил, что ты здесь не задержишься. Уедешь, но ни в какой не в Оксфорд. Он-то знал, что вся эта мудреная латынь и прочее – не для тебя, потому как кровь у тебя бурлит, и тебе прямой путь в солдаты. – Воспоминания вызывали у сэра Джайлза улыбку. – А как-то раз Ральф сказал, что ты сюда хоть разок да вернешься. Непременно вернешься, показать землякам, эким молодцом ты стал.

Томас заморгал, силясь отогнать подступившие слезы. Неужели его отец и вправду говорил такое?

– На сей раз, сэр, – сказал он, – я вернулся, чтобы задать один вопрос. Тот же самый вопрос, который, как я думаю, хотел задать вам тот французский священник.

– Вопросы! – пробурчал хозяин. – Никогда не любил вопросов. Ведь на них нужно отвечать, понимаешь? Конечно ты хочешь ветчины! Что значит «нет, спасибо»? Гуден, попроси-ка свою дочь достать ветчину, ладно?

Сэр Джайлз поднялся на ноги и шаркая направился через холл к большому темному сундуку из полированного дуба. Он поднял крышку, наклонился и, кряхтя от усилия, принялся шарить среди одежды и сапог, сложенных там вперемешку.

– Я уже давно не вижу в вопросах никакого толку, – ворчал сквайр. – Каждую вторую неделю я вершу суд и вижу, кто прав, кто виноват, как только их вводят в холл. Причем, заметь, не считаю себя невесть каким мудрецом. Да, где же это? Ага!

Он нашел то, что искал, и вернулся к столу.

– Вот, Томас, черт побери, твой вопрос, а заодно и ответ.

Он пододвинул сверток через стол.

В древнюю мешковину был завернут какой-то небольшой предмет. У Томаса возникло нелепое предчувствие, что там и окажется сам Грааль, и он ощутил столь же нелепое разочарование, обнаружив всего лишь книгу. Верхняя обложка, точнее обертка, была из мягкой кожи, а находившиеся внутри листы исписаны рукой его отца. Однако четким в книге был лишь почерк, все остальное казалось невнятным и загадочным. Перелистав страницы, Томас убедился, что часть текста написана на латыни, часть – на греческом, а одна странная надпись была сделана, видимо, на древнееврейском. Юноша снова вернулся к первой странице, где было написано всего три слова. Прочитав их, он почувствовал, как кровь застыла в его жилах.

«Calix meus inebrians».

– Это и есть ответ, который тебе нужен? – спросил сэр Марриотт.

– Да, сэр.

Хозяин всмотрелся в первую страницу:

– Тут все на латыни, верно?

– Нет, сэр.

– А мне показалось, это латынь. Я посмотрел, но, конечно, ничего не понял, а спрашивать сэра Джона, – (сэр Джон был местным священником), – мне не хотелось. Ни его, ни того малого, законника, как там бишь его зовут? Ну того, который вечно брызжет слюной, когда волнуется. Он знает латынь – или, во всяком случае, говорит, что знает. Что это значит?

– Чаша моя преисполнена, – сказал Томас.

– Что? Какая еще чаша? – развеселился сэр Джайлз. – Ну да ведь у твоего отца было не все ладно с головой. Хороший был человек, душевный, но это ж надо этакое выдумать.

– Это не он выдумал. Это из одного из псалмов, – пояснил Томас, обратившись ко второй странице, которая была исписана, как он подумал, на древнееврейском, хотя в ней и было нечто странное. Один из повторяющихся значков представлял собой изображение человеческого глаза, с этим он в древнееврейских письменах раньше никогда не встречался. Правда, с другой стороны, не так уж много довелось Томасу видеть рукописей, написанных на древнееврейском языке. – Это из псалма, сэр, – повторил он, – который начинается со слов о том, что Господь – наш пастырь.

– Он мне не пастырь, – проворчал сэр Джайлз. – Я не какая-то там чертова овца.

– Я тоже, сэр, – заявил Робби.

– Я слышал, – хозяин посмотрел на Робби, – что король Шотландии был недавно захвачен в плен.

– Неужели, сэр? – невинно осведомился гость.

– Может, и брешут, – пожал плечами Марриотт и завел длинную историю о том, как он однажды повстречался в Лондоне с бородатым шотландцем.

Томас, не слушая его, листал книгу. Он ощущал что-то вроде разочарования, ибо само существование рукописи наводило на мысль о том, что поиски Грааля имеют смысл. Лучник предпочел бы убедиться в том, что все это чушь, но, похоже, его надеждам не суждено осуществиться. Ясно, что отец, раз уж написал эту книгу, относился ко всему достаточно серьезно.

«Правда, – напомнил себе Томас, – отец был безумцем».

Мэри, дочь Гуден, принесла ветчину. Томас знал ее с детства, когда они вместе плескались на мелководье, и теперь с улыбкой приветствовал. Он заметил, что Робби не сводит с девушки глаз, точно узрел небесное видение. У Мэри были длинные темные волосы и полные, сочные губы, и Томас не сомневался, что здесь, в Мэпперли, Робби встретит немало соперников. Он снова поднял книгу:

– Мой отец когда-нибудь говорил об этом, сэр?

– Да о чем он только не говорил, – сказал сэр Джайлз. – Знай себе болтал, ну словно женщина. Не переставая! Я был другом твоего отца, Томас, но, признаюсь, никогда не питал особого интереса к богословию и всякой там церковной премудрости. Когда Ральф говорил об этом слишком много, я засыпал. Вот так-то. – Сэр Джайлз замолчал и отрезал себе ломтик ветчины. – Но твой отец был безумцем.

– На самом деле? Он правда был безумцем, сэр?

Томас вновь поднял книгу.

– Наверное, твой отец действительно был безумцем или одержимым, но в любом случае он не был дураком. Я никогда не встречал человека с бо́льшим здравым смыслом, и мне недостает Ральфа. Мне не хватает его советов.

– А эта девушка давно работает здесь? – поинтересовался Робби, указав на перегородку, за которой скрылась Мэри.

– Всю свою жизнь, – сказал сэр Джайлз. – Ты помнишь Мэри, Томас?

– Я пытался утопить ее, когда мы оба были детьми, – ответил тот. Он снова переворачивал страницы отцовской книги, хотя, разумеется, извлечь из нее за столь короткое время хоть какой-то смысл он не мог. – Вам ведь известно, что это, сэр, не так ли?

Помолчав, сэр Джайлз кивнул:

– Я знаю, Томас, что многие люди хотят заполучить то, чем, по словам твоего отца, он владел.

– Выходит, он говорил вам это?

Последовала очередная пауза.

– Он намекал на это, – со вздохом ответил сэр Джайлз, – и я тебе не завидую.

– Мне? Почему?

– Да потому, Томас, что Ральф дал мне эту книгу и сказал, что, если с ним что-нибудь случится, я должен сохранить ее до тех пор, пока ты достаточно не повзрослеешь и не станешь мужчиной, способным взять на себя эту миссию. Так и сказал. – Сэр Джайлз внимательно посмотрел на Томаса и увидел, что сын его старого друга вздрогнул. – Но если вы оба захотите на некоторое время остаться здесь, – продолжил сквайр, – милости прошу. Джейку Черчиллю нужна помощь. Он говорит, что лисят нынче развелось как никогда прежде, и если мы не поуменьшим их число в этом году, то в будущем основательно недосчитаемся ягнят.

Томас глянул на Робби. Их задачей было найти де Тайллебура и отомстить за смерть Элеоноры, отца Хобба и брата Робби, однако вероятность того, что доминиканец вернется сюда, была невелика. Но Робби – об этом позаботилась Мэри – явно хотел остаться. А Томас просто устал. Он не знал, где искать священника, а возможность отдохнуть в гостеприимной усадьбе казалась весьма привлекательной. Он сможет хорошенько изучить книгу и, таким образом, последовать за отцом по долгому, мучительному пути Грааля.

– Мы остаемся, сэр, – сказал Томас.

На некоторое время.

Впервые в жизни Томас жил как лорд. Не великий лорд, может быть, не как граф или герцог, имеющий к своим услугам десятки людей, но все равно по-господски, с удобством устроившись в маноре, пусть даже усадебный дом был деревянным, с соломенной кровлей и земляным полом. И делами он занимался господскими, в то время как другие люди каждодневно работали в поте лица: рубили дрова для растопки, таскали воду, доили коров, взбивали масло, замешивали тесто и стирали одежду. Робби был более привычен к такой жизни, но утверждал, что в Дорсете жить не в пример легче.

– У нас дома, – сказал он, – недели не пройдет, чтобы какие-нибудь чертовы налетчики не нагрянули из-за холмов, чтобы угнать чужой скот или разграбить чужие амбары.

– Ага, – кивнул Томас, – тогда как ты сам отроду даже не думал о том, чтобы отправиться на юг да поживиться чем-нибудь сто́ящим у англичан.

– С чего бы мне такое могло прийти в голову? – ухмыльнулся Робби.

Так и вышло, что, когда в эти края пришла зима, они охотились во владениях сэра Джайлза Марриотта, чтобы раздобыть оленину к столу и обезопасить его ягнят от лисьих зубов. Они пили в тавернах Дорчестера и смеялись над мимами, выступавшими на зимней ярмарке. Томас нашел старых друзей и рассказывал им истории о войне в Бретани, Нормандии и Пикардии (некоторые из этих его рассказов были правдивы), а на ярмарочных состязаниях по стрельбе из лука ему даже досталась золотая стрела. Хуктон подарил этот приз сэру Джайлзу, тот повесил подарок в холле и объявил, что это самая лучшая награда, которую он видел в своей жизни.

– Мой сын мог бы стать хорошим стрелком. Мне бы хотелось думать, что он и сам мог бы завоевать эту награду.

Единственный сын сэра Джайлза умер от лихорадки, а его единственная дочь была замужем за рыцарем, который имел владения в Девоне, причем сэр Джайлз не любил ни зятя, ни дочь.

– Все равно, когда я умру, все, что у меня есть, достанется им, – сказал он Томасу, – так что вам с Робби вовсе не грех, пока я жив, всем этим попользоваться.

Юноша убедил себя, что он не забросил поиски Грааля, потому что часами вчитывается в отцовскую рукопись. Страницы были из плотного пергамента, дорогого и редкого, что показывало, насколько важными были эти записи для отца Ральфа, но, так или иначе, Томас мало что в них понимал. Бо́льшая часть книги представляла собой разнообразные легенды или истории. Один рассказ повествовал о том, как некий слепец, любовно гладивший чашу, прозрел, но потом, разочаровавшись в облике Грааля, снова потерял зрение. В другом рассказывалось, как мавританский воин попытался похитить Грааль и был превращен за это кощунство в ползучего змея. Самая длинная в книге история была посвящена сэру Персивалю, древнему рыцарю, который отправился в Крестовый поход и обнаружил Грааль в гробнице Христа.

На сей раз латинское слово, использованное для описания Грааля, было «crater», что означало «кубок», тогда как на других страницах он именовался «calix» – чаша. Томас задумался о том, имеет ли это различие какое-либо значение. Интересно, если его отец и вправду владел Граалем, неужто он не распознал, кубок это или чаша? Или, может быть, это не важно и на самом деле никакого различия нет? Так или иначе, но длинное повествование заканчивалось тем, что сосуд (кубок это был или чаша) стоял в пещере Гроба Господня на уступе, у всех на виду, но никто из бывавших там, как христианских паломников, так и нечестивых язычников, святыни не видел. И только когда в грот на коленях вступил сэр Персиваль, Грааль стал виден всем, ибо этот человек был праведником, достойным того, чтобы их глаза открылись. Сэр Персиваль снял реликвию с уступа, привез ее домой и задумал соорудить гробницу, достойную обретенного сокровища, но, как лаконично сообщалось в повествовании, «умер». Под этим сообщением отец Томаса сделал приписку: «Сэр Персиваль был графом Астарака, где его знали под другим именем. Он женился на девице Вексий».

– Сэр Персиваль! – Марриотт был потрясен. – Выходит, он был вашим родичем, может быть, вашим предком! Надо же, а мне Ральф ничего подобного не говорил. Правда, когда он рассказывал что-то в таком роде, я по большей части спал.

– Обычно отец и сам насмехался над подобными историями, – сказал Томас.

– Мы часто высмеиваем то, чего боимся, – нравоучительно заметил сэр Джайлз. Неожиданно он ухмыльнулся. – Джейк рассказывал, что вы сцапали того старого лиса у Пяти Дев.

Пятью Девами называли древние курганы, возведенные, по местному поверью, великанами. Почему место так называлось, Томас понять не мог, поскольку курганов было шесть.

– Сцапали, – подтвердил лучник, – но не там. У Белого Колпака.

– У Колпака, а? Высоко в утесах? – Сэр Джайлз уставился на молодого человека, а потом рассмеялся. – Так вы что, побывали на земле Холгейта? Ах вы паршивцы!

В прошлом Томасу не раз доставалось от сэра Джайлза за охоту на его собственных землях, но браконьерство во владениях соседа он, видимо, склонен был считать весьма забавным.

– Он старая баба, этот Холгейт. Ну а что та книжица, ты в ней разобрался?

– Увы, и сам не знаю, – отозвался Томас, уставясь на имя Астарак.

Он уже знал, что так называлось имение на юге Франции, которым род Вексиев владел до того, как их объявили изменниками и еретиками. Он слышал также о том, что Астарак, находившийся рядом с колыбелью ереси катаров, не миновал ее воздействия. Тамошние сеньоры стали еретиками, а когда сто лет назад король Франции и истинная Церковь прошли по нечестивым землям огнем и мечом, Вексиям пришлось бежать. Получается, что легендарный сэр Персиваль был на самом деле Вексием? Томасу казалось, что чем глубже он проникает в эту тайну, тем больше запутывается.

– Сэр, а мой отец никогда не говорил об Астараке?

– Астарак? А что это?

– Место, откуда родом его семья.

– Нет, нет, Ральф вырос в Чешире. Так, во всяком случае, он всегда говорил.

Чешир был всего лишь убежищем, местом, где можно было укрыться от инквизиции. Но не был ли там спрятан и Грааль?

Томас перевернул страницу и нашел длинный отрывок, описывающий, как шайка налетчиков попыталась напасть на замок Астарак, но была устрашена и рассеяна видом Грааля.

«Он ослепил их, – писал отец Ральф, – и триста шестьдесят четыре нечестивца пали замертво». На другой странице говорилось о том, что человек не способен солгать, если он держит руку на Граале, «ибо, солгав, будет поражен смертью». Бесплодной женщине прикосновение к Граалю даровало счастье материнства, а если мужчина пригубит из него в Страстную пятницу, ему будет дано краешком глаза увидеть «ту, которая станет его женою на небесах». Еще одна история повествовала о некоем рыцаре, несшем Грааль через пустыню. Язычники преследовали его и должны были неминуемо настигнуть, но Господь послал огромного орла, каковой, подхватив и рыцаря, и его коня, и священный сосуд, воспарил в небеса, оставив сарацин завывать в бессильной ярости.

Одна фраза, «Transfer calicem istem a me!», повторялась на страницах книги снова и снова, и Томас ощущал в ней горечь и досаду отца. «Да минует меня чаша сия» означала она, ибо то были слова, произнесенные Иисусом в Гефсиманском саду, когда Спаситель обратился к своему Небесному Отцу, умоляя избавить его от крестных мук. Эта же фраза порой встречалась в рукописи по-гречески, на языке, который Томас изучал, хотя полностью им так и не овладел. Бо́льшую часть греческого текста ему, худо-бедно, удалось расшифровать, но все написанное по-еврейски так и оставалось тайной.

Сэр Джон, старый викарий прихода Святого Петра, подтвердил, что текст вроде бы и вправду древнееврейский, но какой-то странный.

– Все, чему меня учили по части древнееврейского, увы, давно забыто, – сказал он Томасу, – но не припоминаю, чтобы хоть когда-нибудь видел такие диковинные значки, – священник указал на символ, напоминавший человеческий глаз. – Очень странно, Томас, очень странно. Может, это и не древнееврейский? – Он помолчал, а потом печально, почти жалобно, сказал: – Эх, вот если бы бедный Натан был с нами!

– Натан?

– Он жил тут, когда тебя еще и на свете не было. Собирал пиявок и посылал их в Лондон. Тамошние лекари высоко ценили дорсетских пиявок, ты знал об этом? Но бедняга Натан был евреем и, ясное дело, уехал вместе с остальными. – (Евреев изгнали из Англии почти пятьдесят лет тому назад, но в памяти священника это событие было чуть ли не свежим.) – Никто так и не узнал, где он находил этих пиявок, – продолжил сэр Джон, – и я порой гадал, не наложил ли Натан напоследок на них проклятие? – Старик нахмурился, глядя на книгу. – Она принадлежала твоему отцу?

– Да.

– Бедный отец Ральф, – промолвил сэр Джон, намекая, что книга, должно быть, явилась плодом безумия.

Он закрыл том и бережно обернул страницы мягкой кожаной обложкой.

Как о де Тайллебуре, так и о друзьях Томаса в Нормандии до сих пор не было никаких известий. Скрепя сердце он заставил себя написать мессиру Гийому письмо, где рассказал об обстоятельствах гибели его дочери и попросил сообщить, как дела у Уилла Скита, которого мессир Гийом отвез в Кан к знаменитому еврейскому лекарю Мордехаю. Письмо отправилось в Саутгемптон, а оттуда в Гернси. Томаса заверили, что оно будет переправлено в Нормандию, но никакого ответа к Рождеству так и не последовало, и лучник предположил, что оно потерялось. Томас написал также лорду Аутуэйту, заверив его светлость в том, что он усердно ведет поиски, и пересказал некоторые из историй, содержавшихся в отцовской книге.

Лорд Аутуэйт прислал ответ, в котором поздравлял Томаса с находкой и сообщал о том, что сэр Джеффри Карр с полудюжиной человек отбыл в Бретань. «Судя по слухам, – писал лорд Аутуэйт, – долги Пугала невероятно возросли, что, возможно, и послужило причиной его срочного отплытия в Бретань». Действительно, не исключено, что решение Карра направиться в Ла-Рош-Дерьен было продиктовано не только надеждой разжиться за счет грабежа, но и законом, по которому взыскание заимодавцами долгов приостанавливалось на то время, пока должник находился на службе у короля. Лорд Аутуэйт интересовался, последует ли Томас за Пугалом, и тот послал ответ, где говорилось, что к тому времени, когда его светлость прочитает эти строки, он уже прибудет в Ла-Рош-Дерьен. Ответ-то Томас послал, но вот с отъездом не спешил. Как-никак приближается Рождество, твердил он себе, а Рождество всегда было его любимым праздником.

Сэр Джайлз отмечал праздник на широкую ногу, все двенадцать дней. В Рождественский пост он в рот не брал мяса, что, впрочем, давалось ему без труда, ибо сквайр любил угрей и прочую рыбу, а уж в рыбе-то близ моря недостатка не было. Однако перед самым Рождеством он не вкушал ничего, кроме хлеба, готовясь к празднику. Двенадцать пустых ульев принесли в холл и украсили веточками плюща и падуба; на высокий стол водрузили и зажгли свечу, такую большую, чтобы ее хватило на весь пир, в очаг подложили огромное бревно, а всех соседей сэра Джайлза пригласили пить вино и эль и угощаться говядиной, олениной, гусятиной и соленой свининой. Вместительная круговая чаша, наполненная подогретым кларетом, гуляла по холлу, и сэр Джайлз, как он делал в каждую Рождественскую ночь, оплакивал свою покойную жену и, напившись, к тому времени, когда выгорели свечи, уже благополучно спал. На четвертую ночь Святок Томас и Робби присоединились к ряженым, которые, нарядившись привидениями, эльфами и дикарями, обходили приход, собирая пожертвования. Они добрались до самого Дорчестера, забрели на территорию двух соседних приходов, ввязались в драку с ряжеными из прихода Всех Святых и провели ночь в дорчестерской тюрьме. Вызволил друзей оттуда Джордж Адин, доставивший им прямо в темницу утренний кувшин с элем и свиной пудинг, каким славилась на всю округу его жена. На пир в Двенадцатую ночь подали кабана, которого лично заколол Робби, и после того, как угощение было съедено и гости, насытившиеся и полупьяные, валялись в холле на охапках сухого тростника, пошел снег. Томас стоял на пороге и смотрел, как в свете мерцающего факела кружатся хлопья.

– Не пора ли нам двигаться дальше? – неожиданно спросил подошедший к нему Робби.

– Дальше?

– Ну да, у нас же вроде бы есть дело.

Томас понимал, что друг прав, но ему так хотелось остаться.

– А мне казалось, что тебе тут нравится.

– Это верно, – сказал Робби, – и сэр Джайлз проявляет куда большую щедрость, чем я того заслуживаю.

– И что же?

– Все дело в Мэри, – пробормотал Робби и, в явном смущении, осекся.

– Беременна, что ли? – высказал догадку Томас.

Робби перекрестился:

– Похоже на то.

Хуктон уставился на снег.

– Если ты дашь ей достаточно денег на приданое, – сказал он, – Мэри будет вполне довольна.

– У меня осталось только три фунта, – ответил Робби. Дядя, сэр Уильям, дал ему кошелек с деньгами, которых предположительно должно было хватить на год.

– Думаю, вполне достаточно, – сказал Томас.

Разыгралась вьюга.

– Но тогда я останусь ни с чем! – возразил шотландец.

– Об этом тебе следовало подумать раньше, чем ты вспахивал поле, – назидательно заметил Томас, припомнив, как он сам здесь же, в Хуктоне, оказался из-за одной красотки в таком же затруднительном положении.

Он повернулся спиной к холлу, где арфист и флейтист развлекали выпивох музыкой.

– Нам нужно уходить, – сказал он, – только я не знаю куда.

– Ты говорил, что хочешь отправиться в Кале?

Томас пожал плечами:

– Ты думаешь, де Тайллебур будет искать нас и там?

– Я думаю, – сказал Робби, – что стоит только ему прознать, что у тебя есть эта книжица, и он последует за тобой хоть в самый ад.

Томас понимал, что друг прав, хотя книга, как оказалось, не стала особым подспорьем в поисках. Во всяком случае, о том, что отец Ральф владел Граалем, в ней напрямую не говорилось, и вразумительных указаний на то, где его искать, там не содержалось. Искать, конечно, Томас с Робби искали, да еще как! Они облазили все пещеры в прибрежных утесах, где нашли уйму сплавного леса, ракушек и водорослей. Но ничего даже отдаленно похожего на зарытую в гальку золотую чашу не обнаружилось.

– Так куда же нам идти? Где искать?

Отправившись в Кале, Томас получал возможность поступить на военную службу, однако он не был уверен, что де Тайллебур сможет отыскать его среди множества английских воинов. Подумывал он и о плавании в Бретань, причем отдавал себе отчет в том, что в Ла-Рош-Дерьен его влекут вовсе не Грааль или необходимость столкнуться с де Тайллебуром, но мысль о том, что Жанетта Шенье, возможно, вернулась домой. Он часто думал о ней – о ее черных волосах, о неукротимом дерзком нраве – и при этом всякий раз мучился чувством вины перед покойной Элеонорой.

Снег продержался недолго. Он растаял, а с запада принесло тучи, и зарядил сильный дождь. На прибрежных камнях в Чесиле потерпел крушение большой английский корабль, и Томас с Робби, взяв у сэра Джайлза подводу, отправились на побережье и доставили в Мэпперли шесть больших тюков с шерстью; таким образом, сэр Джайлз за один день обеспечил себя на год вперед.

А на следующий день в Дорчестер явился французский священник.

Эту новость принес Джордж Адин.

– Помнится, ты говорил, что надо быть настороже да приглядывать за чужаками, – сказал он Томасу, – а это самый настоящий чужак и есть. Вырядился священником, это точно, но почем знать, кто он на самом деле? С чего бы святому отцу блуждать по захолустью, ровно какому-то бродяге? Да больно уж этот малый смахивает на бродягу. Ты только скажи, – он подмигнул Томасу, – и мы зададим этому содомиту настоящую порку и отошлем его прямиком в Шафтсбери.

– А что с ним там сделают? – поинтересовался Робби.

– Зададут еще одну порку и вытурят из округи, – ответил Джордж.

– Это доминиканец? – спросил Томас.

– Почем мне знать? Он несет какую-то тарабарщину. Не по-людски говорит, не по-христиански.

– Ладно, а ряса его какого цвета?

– Черного, конечно.

– Я схожу поговорю с ним, – сказал Томас.

– Сходи, только он несет всякую галиматью, не поймешь что. О сэр! – воскликнул Адин, приветствуя сэра Джайлза, и Томасу пришлось подождать, пока эти двое обсудят здоровье многочисленных кузенов, племянников и прочих родственников.

В результате в Дорчестер Томас с Робертом въехали только ближе к полудню. При этом Томас, наверное в тысячный раз, подумал о том, какой это славный городок и какое удовольствие в нем жить. Священника привели в маленький тюремный двор. День выдался погожий. Два черных дрозда прыгали вдоль верхушки крыши, а в углу двора цвел аконит. Священник оказался молодым человеком с приплюснутым носом, глазами навыкате и непослушными темными волосами. Одеяние на нем было столь поношенным, рваным и заляпанным, что понять констеблей, принявших этого малого за бродягу, было нетрудно. Хотя эта ошибка повергла маленького клирика в крайнее возмущение.

– Так вот как у вас, на этом вашем проклятом острове, принято обращаться со слугами Господа? Ад слишком хорош для вас, англичан! Я пожалуюсь епископу, а он расскажет архиепископу! И тот сообщит самому кардиналу, и вас всех предадут анафеме! Вас всех отлучат от Церкви!

– Понял, что я имел в виду? – спросил Джордж Адин. – Тявкает, точно лис, не разбери чего.

– Он говорит по-французски, – объяснил ему Томас и повернулся к священнику. – Как тебя зовут?

– Я хочу видеть епископа прямо сейчас. Немедленно!

– Как тебя зовут?

– Приведите мне местного священника!

– Сперва я надеру твои хреновы уши, – сказал Томас. – Говори, как тебя зовут?

Незнакомца звали отец Паскаль, и он только что перенес чрезвычайно трудное путешествие по морю и суше из Нормандии, из местности южнее Кана. Сначала он прибыл в Гернси, а потом – в Саутгемптон, а откуда пошел пешком, и все это, ни слова не зная по-английски. То, что отец Паскаль вообще смог проделать этот путь, показалось Томасу чудом, но стократ бо́льшим чудом было то, что, оказывается, этого человека послали в Хуктон из Эвека с письмом для Томаса.

Его отправил мессир Гийом д’Эвек, а точнее, отец Паскаль добровольно вызвался совершить это путешествие. Дело было неотложное, ибо то, что он доставил, оказалось мольбой о помощи. Эвек находился в осаде.

– Это ужасно! – пылко воскликнул отец Паскаль, к тому времени уже раздумавший жаловаться церковным властям. Сидя у огня в «Трех петухах», он уминал жареного гуся, запивая его подогретой смесью меда с темным элем. – Только представьте! Его осаждает граф де Кутанс.

– И что в этом такого ужасного? – поинтересовался Томас.

– Да ведь граф его сеньор! – воскликнул священник, и тут Томас все понял: если этот де Кутанс выступил с войском против собственного вассала, это означало, что мессир Гийом объявлен вне закона.

– Но почему? – спросил Томас.

Отец Паскаль пожал плечами:

– Граф говорит, что все из-за того, что случилось в том сражении. Ты знаешь, что там случилось?

– Знаю, – сказал Томас, но, поскольку он переводил для Робби, ему все равно пришлось объяснить.

Священник имел в виду сражение, которое произошло прошлым летом возле Креси. Мессир Гийом сражался тогда под французскими знаменами, но в самый разгар битвы он увидел заклятого врага, Ги Вексия, и направил против него своих ратников.

– Граф заявил, что это измена, – пояснил священник, – и король дал свое благословение.

Некоторое время Томас молчал.

– Как ты узнал, что я здесь? – спросил он наконец.

– Ты же послал письмо мессиру Гийому.

– А я думал, оно до него не дошло.

– Разумеется, дошло. Еще в прошлом году. Перед тем, как началась эта заварушка.

Мессир Гийом оказался в беде, но его манор Эвек, по словам отца Паскаля, был выстроен из камня и, к счастью, обнесен рвом, преодолеть который, так же как и разрушить стены, граф де Кутанс пока не смог. Однако под началом графа десятки людей, а весь гарнизон Гийома насчитывает всего девять человек.

– Есть там и женщины… – отец Паскаль оторвал зубами гусиную ногу, – но они не в счет.

– А как у него с запасами провианта?

– Уйма, и колодец тоже хорош.

– Значит, некоторое время он продержится?

Священник пожал плечами:

– Может, и продержится. А может, и нет. Сам он на это надеется, но мне почем знать? И еще у графа есть машина… – Он сдвинул брови, пытаясь найти слово.

– Требюшет? – (Так называлась гигантская праща с противовесом.)

– Нет, нет, спрингалд. – (Речь шла о баллисте – машине, походившей на массивный арбалет и метавшей стрелы размером с копье.) – Ее долго заряжать, и сначала она у них сломалась, но ее починили. Лупят со страшной силой в одно место, надеясь проломить стену. Кстати, там и твой друг, – пробормотал он с набитым ртом.

– Мой друг?

– Скит, так, кажется, его зовут? Он находится там вместе с лекарем. Теперь твой друг может говорить и ходить. Чувствует себя гораздо лучше. Но не узнает людей, пока они не заговорят.

– Пока они не заговорят? – недоуменно переспросил Томас.

– Если он увидит тебя, – пояснил священник, – то не узнает. А узнает только после того, как ты с ним заговоришь. – Он снова пожал плечами. – Странно, да?

Отец Паскаль осушил свой жбан.

– Ну и что ты надумал?

– А чего хочет от меня мессир Гийом?

– Он написал королю письмо, объясняя, как обстояло дело в том сражении, но хочет, чтобы ты был поблизости на случай, если ему придется уносить ноги. Письмо я в Париж отправил, но, честно говоря, особого проку в нем не вижу. Может быть, мессир Гийом и надеется, что король смягчится, но, по моему разумению, он оказался в положении гуся. Можно сказать, уже ощипан и зажарен.

– А сэр Гийом ничего не говорил о своей дочери?

– О дочери? – Отец Паскаль был озадачен. – А! О незаконнорожденной дочери? Как же, припоминаю. Сказал, что ты, наверное, убьешь того, кто убил ее.

– Именно это я и собираюсь сделать.

– Ему сейчас позарез нужна твоя помощь.

– Сэр Гийом получит ее, – сказал Томас, – мы выезжаем завтра.

Лучник глянул на Робби:

– Приятель, у нас тут намечается война.

– Вот как? И за кого я на сей раз буду сражаться?

Томас ухмыльнулся:

– За меня…

Томас, Робби и священник отправились в путь на следующее утро. Томас захватил с собой смену одежды, полный мешок стрел, лук, меч, кольчугу и завернутую в оленью кожу отцовскую книгу, казавшуюся особо весомой частью поклажи. По правде сказать, весила она меньше связки стрел, однако долг, вытекавший из обладания ею, лежал на душе Томаса тяжким бременем. Сколько ни уверял он себя, что просто спешит на помощь мессиру Гийому, было понятно, что от поисков тайного сокровища отца ему никуда не деться.

Двое людей сэра Джайлза поехали вместе с ними, чтобы пригнать обратно кобылу, на которой ехал отец Паскаль, и двух коней, которых сэр Марриотт купил у Томаса и Робби.

– Вам не стоит брать их в лодку, – сказал он, – лошади и лодки совершенно несовместимы друг с другом.

– А сэр Джайлз не поскупился, заплатил за лошадок больше, чем они стоят, – заметил по дороге Робби.

– Старик не хочет, чтобы его зять получил слишком большое наследство, – сказал Томас. – Да и вообще, он щедрый человек. Вот и Мэри Гуден он добавил еще три фунта. На приданое. Повезло парню.

Робби напрягся:

– Это ты о ком? Мэри что, нашла мужа?

– Да, и очень славного. Он кровельщик. Свадьба на следующей неделе.

– На следующей неделе!

Робби, казалось, огорчился тем, что его девушка выходит замуж. Это уязвляло его гордость, а то, что он бросил свою подругу на сносях, вроде бы не имело значения.

– Но зачем этому кровельщику жениться на ней? – спросил, помолчав, шотландец. – Или он не знает, что Мэри беременна?

– Он думает, что это его ребенок, – пояснил Томас, с трудом сдерживая смех. – Во всяком случае, я так слышал.

– Иисус!

Робби выругался, но вскоре успокоился и оглянулся с улыбкой, вспомнив недурно проведенное время.

– Он добрый человек, – сказал шотландец, имея в виду, конечно, не кровельщика, а сэра Джайлза.

– Одинокий, – заметил Томас.

Сэр Джайлз не хотел, чтобы гости уезжали, но прекрасно понимал, что они не могут остаться.

Робби втянул ноздрями воздух:

– Похоже, будет снегопад.

– Ничего подобного!

Утро выдалось теплое и солнечное. В затененных местах уже показывались крокусы и акониты, а в живых изгородях было шумно от зябликов и малиновок. Но Робби не ошибся. Постепенно небо наливалось серым, нависало все ниже, а ветер становился все порывистее и холоднее. И вот наконец начался снегопад. Путешественники нашли пристанище в доме лесника, разделив тесную хижину с самим хозяином, его женой, пятью дочками и тремя сыновьями. Две коровы находились в коровнике на одном конце дома, а четыре козы были привязаны у другого. Отец Паскаль признался Томасу, что этот дом очень похож на тот, в котором он вырос, но поинтересовался, такие же ли обычаи в Англии, как и в Лимузине.

– Какие еще обычаи? – не понял Томас.

– У нас дома, – пояснил священник, – женщины ходят мочиться вместе с коровами, а мужчины с козами. Я не хотел бы попасть впросак.

– Здесь точно так же, – заверил его Хуктон.

Отец Паскаль оказался вполне подходящим спутником. У него был приятный певческий голос, и когда они делили трапезу с лесником и его семейством, священник исполнил несколько французских песен. Потом, когда снег еще шел, а дым от огня густо кружился под кровлей, он сидел и беседовал с Томасом. Как выяснилось, Паскаль был в Эвеке местным священником, а при нападении графа де Кутанса он укрылся в усадьбе мессира Гийома.

– Только не по душе мне все это, – пояснил сельский клирик. – Что за радость сидеть в осаде, словно в заточении? Вот я и вызвался доставить письмо мессира Гийома в Англию.

Чтобы убежать из Эвека, отец Паскаль сначала перебросил через ров одежду, а потом пустился вплавь.

– Было холодно, – вспоминал он, – я в жизни так сильно не замерзал! Но я сказал себе, что лучше уж мерзнуть, чем жариться в аду, хотя сейчас вовсе в этом не уверен. Жуть, что за холодина!

– А чего именно ждет от нас мессир Гийом? – спросил его Томас.

– Он мне не сказал. Может быть, если осаждающих как следует шугануть, у них пропадет охота? – Священник пожал плечами. – Думаю, зима не лучшее время для осады. Осажденным в Эвеке легче: им тепло, у них запасен провиант, а вот каково осаждающим? Они мокнут и зябнут. Возможно, это им так надоест, что они снимут осаду?

– А ты? Что будешь делать ты?

– В Эвеке мне больше взять нечего, тамошнего прихода уже не существует, – ответил священник. – Мессира Гийома объявили изменником, так что его имущество подлежало конфискации. Сервов, тех угнали во владения графа де Кутанса, а вольные арендаторы после учиненного осаждающими грабежа и насилия в большинстве своем разбежались кто куда. Так что я подумываю, не податься ли мне в Париж? Не могу же я отправиться к епископу Кана.

– Почему?

– Потому что он послал людей на помощь графу де Кутансу. – Отец Паскаль покачал головой в печальном недоумении. – Этим летом англичане хорошенько распотрошили владения епископа, – пояснил священник, – поэтому он хочет восполнить утраченное и надеется, что при разграблении Эвека что-нибудь перепадет и ему. Увы, причины войн часто коренятся в алчности.

– И все же ты на стороне мессира Гийома?

Отец Паскаль пожал плечами:

– Он хороший человек. Но что дальше? Теперь для продвижения по службе мне прямой резон побывать в Париже. А нет, так в Дижоне. У меня там живет кузен.

Следующие два дня их путь пролегал через почти безлюдный, припорошенный снегом лес. По ночам в холодной тьме сурово мерцали огни маленьких деревушек. Томас опасался, что они доберутся до Нормандии слишком поздно, чтобы помочь мессиру Гийому, но не поворачивать же обратно? Поэтому они спешили как могли. Последние несколько миль до Саутгемптона, преодолевая раскисшую, заваленную мокрым снегом дорогу, Томас думал о том, как же им попасть в Нормандию, ведь эта провинция была вражеской. Он сильно сомневался, что туда из Саутгемптона вообще ходят суда, потому что на любой английский корабль, оказавшийся вблизи нормандского побережья, мигом напали бы пираты. Вот в Бретань, туда отплывает немало судов, но от Кана до места путь неблизкий.

– Мы, конечно, двинемся через острова, – сказал отец Паскаль.

Они переночевали в таверне, а на следующее утро нашли место на «Урсуле», небольшом суденышке, державшем путь в Гернси и перевозившем бочонки с солониной, ящики с гвоздями, бочарные доски, бруски железа, горшки, упакованные в стружку, тюки шерсти, связки стрел и три клети, наполненные рогами скота.

Кроме них, на судне плыла дюжина лучников – пополнение гарнизона, охранявшего гавань Святого Петра. Капитан «Урсулы» предупредил, что сильный западный ветер может отнести их на восток, как это уже было с дюжинами кораблей, везущих в Англию вино из Гаскони. Французские моряки прекрасно об этом знают, и в плохую погоду множество их кораблей отходит от берега в надежде поживиться.

– Значит ли это, что они будут караулить и нас? – спросил Томас.

Остров Уайт уже остался за кормой, корабль вышел в серое зимнее море.

– Они ждут не нас, нет, не нас. Они знают «Урсулу», можете не сомневаться, – ухмыльнулся капитан, беззубый человек с лицом, изъеденным оспой, – они знают нас и любят.

Из этого можно было заключить, что капитан платил дань морским грабителям из Шербура и Картре. Но вот Нептуну или тому духу, который властвует над зимними ветрами, он дани не платил, хотя и твердил, будто обладает особым чутьем на ветры и волны, заверяя, что погода будет спокойной. «Урсулу» раскачивало, как подвешенный на балке колокол: вверх-вниз, вверх-вниз. Качка оказалась столь сильной, что груз в трюме с громыханьем швыряло от стенки к стенке. Вечернее небо было темным как смерть, волны вскипали бурунами. Капитан, вцепившийся в рулевое весло, заметил с ухмылкой, что все это такие мелочи, какие доброму христианину и замечать-то не пристало. Однако остальные моряки из его команды либо касались распятия, прибитого к одной-единственной мачте, либо склонялись перед находившейся на юте маленькой ракой с грубым, украшенным яркими лентами деревянным изваянием. Считалось, что это святая Урсула, покровительница кораблей, и Томас сам вознес ей молитву, скрючившись в тесном носовом трюме, но молитвенное настроение нарушалось тем, что швы палубных досок разошлись и всех находившихся снизу поливала смесь дождя и переплескивавшейся через борта морской воды. Трое лучников страдали от морской болезни, и даже Томас, ранее дважды пересекавший Ла-Манш, выросший среди рыбаков и в детстве целыми днями пропадавший на их лодчонках, чувствовал себя неважно. А вот Робби, который никогда прежде на море не бывал, чувствовал себя превосходно и интересовался всем, что происходило на борту.

– Этот корабль идет слишком быстро, – прокричал он, перекрывая шум, – поэтому нас так и качает!

– Ты, я вижу, здорово разбираешься в кораблях, – заметил Томас.

– Ну, это же очевидно.

Томас попытался заснуть. Укрывшись своим промокшим плащом, он свернулся клубочком и лежал неподвижно, насколько позволяла качка, и, как ни странно, действительно ухитрился вздремнуть. Правда, ночью он просыпался не меньше дюжины раз, всякий раз гадая, где это он, а сообразив, задавался вопросом: подойдет ли эта ночь к концу и удастся ли ему хоть чуточку согреться?

Рассвет был безнадежно серым, и холод пробирал Томаса до костей, но команда заметно приободрилась, ибо ветер стих и море, хоть и угрюмое, больше не ярилось. Длинные, прочерченные пеной волны вздымались и лениво падали вокруг зловещего вида утесов, служивших приютом для мириад морских птиц. Другой суши вокруг видно не было.

Капитан, тяжело ступая по палубе, остановился рядом с Томасом.

– Каскеты, – сказал он, кивнув на скалы. – Уйма морячек остались вдовами из-за этих старых утесов.

Он перекрестился, сплюнул наудачу через планшир, а потом поднял взгляд на расширявшийся просвет между облаками:

– А мы хорошо идем, благодарение Господу и святой Урсуле. – Моряк вопросительно взглянул на Томаса. – И какого черта ты забыл на этих островах?

Юноша хотел было измыслить какой-нибудь предлог, скажем, отговориться семейными обстоятельствами, но потом решил, что правда может оказаться полезнее.

– Мы хотим перебраться оттуда в Нормандию, – признался он.

– В Нормандии не больно жалуют англичан, особливо с прошлого года, с тех пор как наш король побывал у них в гостях.

– Я тоже был там.

– Ну, тогда ты знаешь, почему французы нас не любят.

Бесспорно, капитан был прав. Англичане перебили в окрестностях Кана тысячи людей и выжгли все поля, фермы, мельницы и деревни далеко на восток и север. Такой способ ведения войны жесток, но только так можно было убедить врага выйти из крепостей и дать сражение. Надо полагать, граф де Кутанс опустошал земли Эвека по той же причине в надежде, что мессир Гийом выйдет из-за каменных стен, чтобы защитить свое добро. Другое дело, что с его девятью бойцами мессиру Гийому нечего было и думать о том, чтобы встретиться с графом в открытом сражении.

– У нас есть дело в Кане, – признался Томас, – если, конечно, нам вообще удастся добраться до этого места.

Капитан задумчиво поковырял в носу.

– Поищи «troy frairs», – сказал он.

– Что поискать?

– «Troy Frairs», – повторил моряк. – Это суденышко, оно вроде так называется. По-французски. Пустячное корыто, не больше этой лохани.

Он указал на маленькую просмоленную рыбачью лодку, с борта которой двое рыбаков бросали в волнующееся море возле Каскетов отягощенную грузилами сеть.

– На «Troy Frairs» заправляет один малый по прозванию Гадкий Питер. Он может доставить тебя в Кан, а может быть, в Картре или Шербур. Только не рассказывай, кто надоумил тебя к нему обратиться. Я тебе ничего не говорил.

– Ну конечно, само собой, – пообещал Томас, решивший, что Гадкий Питер, скорее всего, является капитаном или владельцем корабля, называющегося на самом деле «Les Trois Frères»[8]. Глядя на рыбачью лодку, он подумал о том, как нелегко, должно быть, добывать средства к существованию в этом суровом море. Если уж тебе выпало жить у воды, так куда легче и выгоднее перевозить контрабандой шерсть из Англии в Нормандию, а обратно доставлять французское вино.

Все утро они плыли на юг, пока наконец не зашли в гавань. К востоку лежал совсем маленький островок, к западу – другой, побольше, называвшийся Гернси, и хотя над обоими поднимались дымки очагов, сулившие кров, тепло и горячую пищу, ветер переменился. «Урсулу» отогнало от берега, и ей пришлось простоять весь день на якоре под сенью возведенного на скалистом острове замка. В конце концов Томаса, Робби и отца Паскаля доставил на берег весельный ялик. Они наконец-то смогли укрыться от холода в таверне: погреться у большого очага, насыщаясь ухой с черным хлебом и запивая все это водянистым элем. Ночевали на мешках, набитых соломой, в которой кишели вши.

Минуло целых четыре дня, прежде чем Гадкий Питер, настоящее имя которого было Пьер Савон, вошел в гавань, и еще два, прежде чем он, приняв на борт груз шерсти, за которую не собирался платить никаких пошлин, выразил готовность отплыть обратно. Капитан обрадовался пассажирам, хотя запросил с Томаса и Робби такую плату, что они почувствовали себя ограбленными. Зато отца Паскаля капитан согласился взять на судно бесплатно, заявив, что, коль скоро тот нормандец и священник, стало быть, Господь отметил его дважды, а посему присутствие такой особы будет хранить «Les Trois Frères» от любых бед.

Господь, должно быть, и правда возлюбил священника, ибо послал им мягкий западный ветер, ясное небо и спокойное море. Казалось, что «Les Trois Frères» летел к реке Орне на крыльях. Во время утреннего прилива они поднялись по реке к Кану, причалили и сошли на берег. Отец Паскаль на прощание благословил Томаса и Робби, а затем подобрал полы своей поношенной рясы и зашагал на восток, к Парижу. А два друга, таща на закорках увесистые тюки с кольчугой, оружием, стрелами и одеждой, двинулись через город на юг.

Кан выглядел ничуть не лучше, чем в прошлом году, когда Томас покинул его после разорения английскими лучниками, нарушившими приказ короля прекратить атаку. Англичане тогда форсировали реку и учинили в городе резню, перебив сотни мужчин и женщин. Робби в страхе уставился на руины Сен-Жана – самого нового из портов Кана, особенно пострадавшего от английского нашествия. Редко какие из сожженных домов успели отстроить заново, а на отмелях во время отлива белели черепа и кости. Лавки были наполовину пусты, а немногие находившиеся в городе крестьяне продавали снедь с телег. Томас купил сушеную рыбу и твердый как камень сыр. Некоторые горожане косо поглядывали на его лук, но юноша заверил их, что он – шотландец и, стало быть, союзник Франции.

– Ведь в Шотландии делают приличные луки, не так ли? – спросил он Робби.

– Ну конечно делают.

– Тогда почему вы не пустили их в ход у Дарема?

– Просто луков у нас было недостаточно, – ответил Дуглас. – Не говоря уж о том, что мы просто предпочитали перебить вас, английских ублюдков, в ближнем бою. Так оно вернее, ясно?

Тут он заметил девушку с ведром молока и уставился на нее, разинув рот.

– Я влюблен!

– Стоит тебе увидеть сиськи, и ты уже влюблен, – буркнул Томас. – Идем.

Он повел Робби к городскому дому мессира Гийома, тому самому, где они повстречались с Элеонорой, но, подойдя поближе, увидел, что, хотя фамильный герб д’Эвека, три ястреба, по-прежнему высечен в камне над дверью, наверху полощется незнакомое знамя с изображением горбатого клыкастого кабана.

Томас пересек маленькую площадь и заговорил с бочаром, набивавшим молотком на новую бочку железный обруч:

– Чей это флаг?

– Графа де Кутанса, – ответил бочар. – Этот чертов ублюдок уже повысил нам арендную плату, и плевать я на тебя хотел, если ты ему служишь. Понял? – Потом он выпрямился, напряженно уставился на лук и спросил: – Ты англичанин?

– Ècossais, – ответил Томас, что по-французски означало «шотландец».

– Вот как? – Заинтригованный бочар наклонился поближе. – А правда, мсье, – спросил он, – что, идя в бой, вы красите лица в синий цвет?

– Всенепременно, – отвечал Томас, – и задницы тоже.

– Потрясающе! – воскликнул впечатлительный француз.

– Что он говорит? – поинтересовался Робби.

– Да так, ничего. – Томас указал на дуб, который рос в центре маленькой площади. Несколько съежившихся листочков все еще жалось к веткам. – На этом дереве меня вздернули.

– Ага, а я папа римский. – Робби поднял свой узел. – Ты спросил у него, где здесь можно купить лошадей?

– Больно уж они дорого стоят, – буркнул Томас. – Да и покупка – дело хлопотное.

– Ага, значит, нам топать пешком по большой дороге? Вроде как разбойникам?

– Ничего, обойдемся.

По мосту, на котором во время яростной атаки полегло множество лучников, Томас повел Робби в старый город. Тот пострадал меньше, чем остров Сен-Жан, поскольку его узкие улочки никто не пытался оборонять, а замок, так и не сдавшийся англичанам, остался цел, и лишь на его стенах виднелись отметины от пушечных ядер. Над стеной замка полоскалось красно-желтое знамя, а когда Томас и Робби выходили из старого города, их окликнули носившие те же цвета ратники. Томас ответил им, что они шотландцы и хотят наняться на службу к графу де Кутансу.

– Я думал, он здесь, – соврал Томас, – но выяснилось, что граф отправился в Эвек.

– Уже давненько торчит там, да все без толку, – проворчал начальник стражи, бородатый малый со вмятиной на шлеме: похоже, он снял его с трупа. – Граф уже два месяца мочится на те стены, и все впустую. Но ежели вам, ребята, охота сложить у Эвека головы, то желаю удачи.

Они прошли мимо стен abbaye aux dames[9], и Томас снова мысленно представил себе Жанетту. Она была его возлюбленной, но потом познакомилась с Эдуардом Вудстоком, принцем Уэльским, и, уж конечно, простой лучник был забыт. Именно здесь, в abbaye aux dames, Жанетта и принц жили во время недолгой осады Кана.

«Где, интересно, Жанетта сейчас? – задумался Томас. – Вернулась в Бретань? По-прежнему ищет своего младенца-сына? Вспоминает ли она меня? Или жалеет о том, что убежала от принца Уэльского, будучи уверена, что сражение в Пикардии будет проиграно? Кто знает, может быть, сейчас она уже замужем».

Томас подозревал, что, покидая английский лагерь, бойкая Жанетта прихватила некую толику драгоценностей, а богатая, красивая и молодая (ей ведь чуть больше двадцати) вдова была завидной невестой.

– А что будет, – прервал его мысли Робби, – если французы дознаются, что ты не шотландец?

Томас поднял два пальца правой руки, которыми натягивал тетиву.

– Они отрубят мне вот это.

– И все?

– Нет, но эти два пальца французы отрубят мне в первую очередь.

Они двигались на юг, и путь их пролегал среди невысоких, но крутых холмов, маленьких полей, густых лесов и глубоких лощин. Томас никогда не бывал в Эвеке, а местные крестьяне, хотя селение находилось недалеко от Кана, никогда не слышали о таком месте. Зато стоило ему спросить, видели ли они зимой солдат и куда те направлялись, все указывали на юг. Первую ночь путники провели в хибаре без крыши, видимо заброшенной еще с лета, когда англичане подвергли Нормандию опустошению.

Друзья проснулись на рассвете, и Томас, просто чтобы попрактиковаться, выпустил две стрелы в дерево. Когда он выреза́л из ствола глубоко засевшие там стальные наконечники, Робби, подобрав его лук, подошел и спросил:

– Можешь ты научить меня как следует стрелять из этой штуковины?

– То, чему могу научить тебя я, – сказал Томас, – займет десять минут. Но вот остальное потребует всей жизни. Я начал стрелять из лука в семь лет, и лишь спустя еще десять у меня стало что-то получаться.

– Не может быть, чтобы это было так трудно, – возразил Дуглас. – Что я, из лука не стрелял? Да я оленя убил!

– Сравнил, тоже мне! – хмыкнул Томас. – То был охотничий лук, а тут боевой.

Он вручил Робби одну из своих стрел и указал на ближайшую иву:

– Ну-ка, попади в ствол.

Шотландец рассмеялся:

– Ну уж по такой мишени я не промажу!

До ивы было тридцать шагов.

– Ну так давай.

Робби согнул лук, удивленно глянув на Томаса; он понял, сколько сил требуется, чтобы согнуть боевое оружие. Оно оказалось немного более тугим, чем короткий охотничий лук, к которому Дуглас привык в Шотландии.

– Иисус, – промолвил он тихонько, когда оттянул тетиву к носу и почувствовал, что его левая рука слегка дрожит от напряжения. Однако шотландец прищурился поверх древка, чтобы проверить цель, и уже собирался выпустить стрелу, но тут Томас поднял руку:

– Ты еще не готов.

– Я готов, черт возьми, – сказал Робби. Точнее, прокряхтел, ибо, чтобы удержать лук в согнутом положении, требовалось огромное усилие.

– Ничего подобного, – возразил Хуктон, – потому что твоя стрела торчит впереди лука на целых четыре дюйма. Ты должен оттянуть ее назад, настолько, чтобы наконечник коснулся твоей левой руки.

– О сладчайший Иисус! – простонал Робби.

Он перевел дух, успокоился и натянул тетиву так, что она оказалась вблизи его правого уха. Стальной наконечник стрелы коснулся его левой руки, но теперь юноша уже не мог целиться, глядя вдоль древка. Сообразив, с какой трудностью это сопряжено, он нахмурился, но потом нашел выход из положения, сместив лук вправо. К тому времени его левая рука тряслась от напряжения, а правая уже не могла удерживать тетиву. Дуглас отпустил ее и дернулся, когда тугая конопляная веревка хлестнула его по левой руке, под самое основание большого пальца. Белое оперение стрелы промелькнуло в добром футе от ствола ивы.

Робби выругался и вручил лук Томасу.

– Неужели, – спросил он, – вся хитрость состоит в том, чтобы научиться прицеливаться?

– Вся хитрость в том, чтобы вообще отвыкнуть целиться, – ответил Томас. – Все должно происходить само собой. Ты видишь цель и выпускаешь в нее стрелу. Некоторые ленивые лучники натягивают тетиву только до глаза: они стреляют метко и в цель попадают, но сила их выстрелов невелика. Настоящие лучники, те, чьи стрелы пробивали стальные латы французских рыцарей, натягивают тетиву до конца. Кстати, прошлым летом я учил стрелять одну женщину, и она добилась успеха. У нее неплохо получалось. Представляешь, попала в зайца с семидесяти шагов.

– Женщина?

– Я дал ей тетиву подлиннее, такой лук натягивать легче, но все равно она была просто молодец.

Томас вспомнил восторг Жанетты, когда пронзенный стрелой заяц с писком упал в траву. Ну почему он думает о ней так часто?

Мороз придавал всему вокруг какую-то особую четкость. Лужи замерзли, и потерявшие листву живые изгороди очерчивались четким белым ободком, таявшим по мере того, как поднималось солнце. Друзья переправились через две речки, а потом по поросшему буковым лесом склону поднялись к ровному плато. Слой почвы над камнями был здесь так тонок, что эта земля никогда не знала плуга. Кое-где трава перемежалась кустами утесника, но в остальном путь пролегал по гладкой равнине, столь же однообразной, как и пустое небо. Томас ожидал, что плато окажется всего лишь узким пояском и скоро они снова спустятся в лесистые долины, но пустошь тянулась и тянулась, заставляя его все в большей степени чувствовать себя зайцем, бегущим по сжатому полю под взглядом ястреба. Робби чувствовал то же самое, и путники свернули с дороги, направившись туда, где утесник время от времени обеспечивал хоть какое-то укрытие.

Томас то озирался, то смотрел вперед, но повсюду, сколько хватало глаз, расстилалась однообразная равнина. Всадники могли мчаться по ней галопом, однако ни лесов, ни оврагов, чтобы укрыться пешим, не было и в помине. И это плато казалось бесконечным.

В полдень юноши дошли до стоявших кру́гом высоких, в рост человека, поросших мхом старых камней. Круг имел в поперечнике ярдов двенадцать. Один из камней свалился, и друзья присели на него, чтобы перекусить.

– «Чертова свадьба»? – сказал Робби.

– Ты имеешь в виду камни?

– Да, у нас в Шотландии тоже есть такие. – Робби обернулся и поворошил обломки расколовшегося при падении камня. – Это ведьмы, которые обращены в камень самим дьяволом.

– А вот в Дорсете люди считают, что их обратил в камень Бог, – заметил Томас.

Робби поморщился: ему эта идея показалась нелепой.

– Бог? С чего бы это?

– Говорят, что заплясали бесовские пляски. Ведьмы устраивали тут шабаш.

– За это они прямиком отправятся в ад, – сказал Робби и небрежно поковырял землю пяткой. – Мы выкопаем эти камни, когда будет время. Поищем золото, а?

– А ты что, находил его в таких местах?

– Бывает, мы находим в старых курганах всякую дребедень. Горшки какие-нибудь, бусы и все такое. По большей части все это потом выбрасывают. Бывает, находим и эльфийские камни.

Он имел в виду таинственные наконечники для стрел, изготовленные из камня. Говорили, будто их выпустили из своих луков эльфы.

Молодой Дуглас растянулся на земле, наслаждаясь слабым теплом зимнего солнышка.

– Я скучаю по Шотландии. До чего же там хорошо!

– Я никогда там не был.

– Это личное владение самого Господа Бога, – решительно заявил Робби.

Он все еще продолжал расписывать чудеса Шотландии, когда Томас мягко погрузился в сон.

Но вскоре его разбудил пинок друга. Шотландец стоял на упавшем камне.

– В чем дело? – спросил Томас.

– Отряд.

Томас встал рядом с Дугласом и увидел на севере, на расстоянии мили или чуть больше, четырех всадников. Снова опустившись на землю, он подтянул к себе свой узел, достал связку стрел, а потом зацепил тетиву за насечку на конце лука.

– Может быть, они нас не заметили? – с надеждой предположил Хуктон.

– Черта с два. Еще как заметили, – разочаровал его Робби, и Томас, снова взобравшись на камень, увидел, что всадники съехали с дороги, остановились и один из них привстал в стременах, чтобы получше разглядеть незнакомцев.

Под плащами конников Томас приметил кольчужные рубахи.

– Я могу убрать троих, – сказал он, поглаживая лук, – если ты справишься с четвертым.

– Ой, окажи милость бедному шотландцу, – отозвался Робби, доставая дядюшкин меч. – Но не забудь, мне позарез нужны деньги.

Оттого, что Дуглас сейчас готовился к схватке с четырьмя нормандскими всадниками, он не перестал быть пленником лорда Аутуэйта и был обязан заплатить последнему выкуп, всего-то каких-то двести фунтов. Выкуп за сэра Уильяма составил десять тысяч, так что всем Дугласам в Шотландии предстояло основательно поскрести по сусекам, чтобы собрать такую сумму. Всадники продолжали наблюдать за Томасом и Робби, задаваясь вопросом, кто это такие и что им здесь нужно. Беспокойства они при этом не испытывали ни малейшего, ибо были верхом, в кольчугах и с оружием, а два незнакомца плелись пешком. На своих двоих обычно топают мужики, а уж они-то, конечно, не могут быть опасны для конных воинов в доспехах.

– Патруль из Эвека? – вслух задумался Робби.

– Может быть.

– Граф де Кутанс вполне мог послать своих людей рыскать по окрестностям.

Конечно, они могли оказаться и ратниками, посланными графу на подмогу, но в любом случае незнакомцев следовало опасаться.

– Они приближаются, – сказал Робби, когда четверо верховых развернулись в линию; должно быть, всадники решили, что юноши попытаются убежать, и расширили свой строй, чтобы наверняка их перехватить. – Четверо всадников, а? – хмыкнул Робби. – Известная картина, но я никак не могу запомнить, что означает четвертый.

– Смерть, Война, Мор и Голод, – отозвался Томас, положив первую стрелу на тетиву.

– Да, точно, Голод.

Четыре всадника находились сейчас от них на расстоянии полумили. Обнажив мечи, незнакомцы приближались легким галопом по ровной, твердой почве. Томас держал лук низко, чтобы они не заметили и не подготовились к тому, что их встретят стрелами. Юноша уже слышал топот копыт и вспомнил четырех всадников из Апокалипсиса, ту зловещую четверку, появление которой предвещало конец света и последнюю великую битву Небес и Ада. Война должна была появиться на скакуне цвета крови, голод – на вороном, моровому поветрию предстояло опустошить мир на белом, тогда как смерти надлежало явиться на бледном. Перед мысленным взором Томаса предстал отец; прямой как стрела, высоко вскинувший голову и нараспев произносящий по-латыни: «Et ecce equus pallidus». Отец Ральф имел привычку повторять это, чтобы позлить свою домоправительницу и возлюбленную, мать Томаса, которая хотя и не знала латыни, но понимала, что здесь говорится о смерти и аде, полагая (как оказалось, не напрасно), что грешный священник призывает в Хуктон ад и смерть.

– Узри бледного коня, – сказал Томас.

Робби бросил на него недоуменный взгляд.

– «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя Смерть; и Ад следовал за ним», – процитировал Томас.

– Ад – это что, второй всадник? – не понял шотландец.

– Ад – это то место, куда попадут сейчас эти ублюдки, – пояснил Томас.

Он поднял лук, оттянул назад тетиву и ощутил нахлынувшую на него душную волну ненависти к этим четверым нормандцам. Потом тетива пропела свою низкую, протяжную ноту, и прежде чем этот звук замер, Хуктон уже взял вторую стрелу. Дюжина их торчала в земле острием вниз у его ног. Он снова оттянул тетиву назад, в то время как четверо всадников продолжали ехать прямо на них. Выпустив вторую стрелу в крайнего левого всадника, Томас взял третью. Теперь копыта громыхали по мерзлой земле, словно шотландские барабаны под Даремом, второй всадник справа мотался из стороны в сторону со стрелой в груди, а самый левый откинулся назад. Двое остальных, сообразив, что им грозит, поворачивали, надеясь сбить лучника с цели.

Комья земли и травы вылетали из-под лошадиных копыт. «Если бы у этих двоих, пока еще целых и невредимых, хватило ума, – подумал Томас, – они ускакали бы прочь так быстро, словно Смерть и Ад гонятся за ними пятам, лишь бы избежать губительных стрел». Однако, встретив отпор там, где они ожидали его меньше всего, воины пришли в бешенство. Они снова направили коней к каменному кольцу. Томас выпустил третью стрелу. Два всадника были уже вне игры: один выпал из седла, тело другого обмякло на спине лошади, теперь мирно щипавшей мерзлую траву. Третья стрела тоже была нацелена верно, однако мчавшийся вскачь конь вскинул голову, и стрела скользнула по ней, вспоров черную шкуру. Хлынула кровь, ошалевший от боли конь взбрыкнул, и всадник замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, но Томасу было не до него. Лучник переключил внимание на четвертого всадника, уже домчавшегося до каменного круга. На нем был широкий черный плащ, который взметнулся, когда он развернул бледно-серую лошадь и с боевым кличем выставил меч острием вперед, намереваясь пронзить им Томаса на скаку, как копьем. Однако четвертая стрела уже лежала у юноши на тетиве.

– Non! – заорал француз, поняв, что опоздал на какую-то долю секунды и это промедление будет стоить ему жизни.

Хотя Томас натянул лук лишь наполовину, но этого вполне хватило, чтобы вонзившаяся в переносицу стрела глубоко погрузилась в череп. Всадник дернулся, и рука, державшая меч, упала.

Третий воин, тот, которого сбросил раненый черный конь, упал в центр каменного круга и теперь приближался к Робби. Томас выдернул стрелу из земли.

– Нет! – крикнул Дуглас. – Он мой.

Томас опустил лук.

– Chien bâtard[10], – бросил француз Робби.

Он был гораздо старше шотландца и, должно быть, счел того ни на что не годным мальчишкой. Во всяком случае, когда француз сделал первый выпад, на губах его играла презрительная усмешка.

Робби, отступив на полшага, отбил выпад, и мечи наполнили прозрачный морозный воздух металлическим звоном.

– Bâtard! – Выругавшись, нормандец атаковал снова.

Робби постепенно отступал, дойдя до каменного кольца. Это обеспокоило Томаса, который уже взялся было за тетиву, но тут шотландец сам перешел в атаку, нанося удары так стремительно, что теперь пятиться пришлось его врагу.

– Ты, английский ублюдок! – выкрикнул Робби, нацелив клинок в живот противника.

Тот попытался парировать удар, опустив свой меч, но шотландец отбил вражескую сталь в сторону ударом ноги и, резко и неожиданно вскинув дядюшкин меч вверх, рубанул врага по шее.

– Английский ублюдок! – прорычал Робби, вытаскивая меч со струившейся по нему ярко-алой кровью. – Проклятая английская свинья!

Высвободив клинок, он для верности снова вонзил его в почти разрубленную шею.

– Вообще-то, он был французом, – заметил Томас, глядя на мертвое тело и растекавшуюся по мерзлой траве лужу крови.

– Да, знаю. Это я так, по привычке. От дядюшки научился. – Дуглас шагнул вперед. – Интересно, этот малый умер?

– Ну, ты ведь почти отрубил ему голову. Сам-то как думаешь?

– Я думаю, что заберу его деньги, – сказал Робби и опустился на колени рядом с убитым.

Оказалось, что самый первый, пораженный стрелой Томаса всадник еще жив. В горле у него булькало, на губах выступила розовая пена. Француз до сих пор чудом держался в седле и громко застонал, когда Томас спихнул его на землю.

– Может, оставим его в живых? – спросил Робби, увидев, что делает Томас, и перекрестился.

– Еще чего не хватало! – сказал Томас и вынул нож.

– Иисус!

Когда из перерезанной глотки хлынула кровь, Робби отшатнулся:

– А что, без этого нельзя было обойтись?

– Я не хочу, чтобы граф де Кутанс узнал, что нас было только двое, – пояснил Томас. – Лучше перепугать его до смерти. Пусть думает, будто за его людьми охотятся исчадия ада.

Они обыскали четыре трупа и после нелегкой погони сумели заарканить всех четырех лошадей. В общей сложности друзьям досталось около восемнадцати фунтов серебряными монетами дурной французской чеканки, два кольца, три хороших кинжала, четыре меча, отменная кольчуга, которой Робби поспешил заменить свою собственную, и золотая цепь (ее они разрубили пополам одним из захваченных мечей). Потом Томас, использовав два меча поплоше вместо коновязи, привязал двух лошадей у дороги, закрепив тела их всадников в седлах так, что они кренились набок. Другие два трупа, стянув с них кольчуги, друзья усадили у дороги, засунув каждому в рот по веточке утесника. Никакого символического значения это не имело, но тому, кто найдет тела, подобная деталь должна была показаться странной, а то и сатанинской.

– Представляю, как напугаются эти ублюдки, – заметил Хуктон.

– От четверых мертвецов у них точно поджилки затрясутся, – согласился Робби.

– Они перепугаются до смерти, если вообразят, будто это дело рук самого дьявола, – сказал Томас. – Узнай граф де Кутанс, что на подмогу мессиру Гийому д’Эвеку явились двое парней, он лопнет со смеху, но ему трудно будет оставить без внимания гибель четверых ратников, тем паче что она сопровождается столь странным ритуалом. Он не может игнорировать Смерть.

Вот почему, художественно разместив трупы, Томас, помимо денег и оружия, забрал также широкий черный плащ, а из захваченных коней его в первую очередь заинтересовал бледный. Ибо конь бледный принадлежал всаднику, имя коему Смерть, и с его помощью Томас и сам намеревался посеять ужас.

Когда спутники приближались к Эвеку, прозвучал одинокий раскат грома. Собственно говоря, далеко ли усадьба, они не знали, но поскольку местность, по которой они теперь ехали, носила все следы разорения, было нетрудно заключить, что это владения мессира Гийома.

Робби, заслышав грохот, был озадачен, ибо небо у них над головой оказалось ясным, хотя к югу и собирались темные тучи.

– Слишком холодно для грозы, – сказал он.

– Может быть, во Франции такое бывает?

Они съехали с дороги и поскакали по фермерской тропе, которая, попетляв по лесам, сошла на нет рядом с каким-то недавно сожженным, еще слегка дымившимся строением. Жечь такие халупы не имело смысла, и Томас сомневался, чтобы приказ об этом был отдан самим графом, но упрямство мессира Гийома донельзя обозлило осаждавших, что делало поджоги и грабежи неизбежными. Томас и сам так поступал в Бретани. Ему не раз доводилось слышать истошные крики людей, чьи дома были обречены на сожжение, а потом подносить факел к кровле. Они на войне. Шотландцы поступали так с англичанами, англичане – с шотландцами, а здесь граф де Кутанс обошелся так со своим собственным вассалом.

Громыхнуло во второй раз, и, едва раскат смолк, Томас увидел на востоке завесу дыма. Он указал в ту сторону, и Робби, мигом признавший этот чад и сообразивший, что нужно соблюдать тишину, понимающе кивнул. Они оставили своих лошадей в зарослях орешника, а сами поднялись на длинный лесистый холм. Садившееся позади них солнце отбрасывало на мертвую листву длинные тени. Красноголовый дятел с белыми полосками на крыльях кружил над головой юношей, когда они взобрались на гребень, чтобы взглянуть на лежавшую внизу деревню и усадьбу.

Поскольку Томас никогда прежде не видел манора мессира Гийома, он представлял себе его чем-то вроде дома сэра Джайлза Марриотта – просторного строения под соломенной крышей, с большим холлом посередине, несколькими помещениями за перегородками да парой кособоких, тоже с соломенной кровлей, пристроек. Однако оказалось, что Эвек гораздо больше походил на маленький замок. На ближайшем к Томасу углу даже имелась башня – квадратная и не очень высокая, но самая настоящая зубчатая башня, над которой реяло знамя с тремя ястребами. Явное свидетельство того, что мессир Гийом пока не побежден.

Этому, надо полагать, немало способствовал окружавший манор широкий, подернутый ряской ров. Высокие стены, поднимавшиеся от самой воды, прорезали узкие, как бойницы, оконца. Крытая соломой крыша спускалась к маленькому внутреннему дворику. Должно быть, осаждающим, палатки и землянки которых находились в деревушке к северу от манора, удалось поджечь кровлю зажигательными стрелами, но немногочисленные воины мессира Гийома справились с пожаром, так что солома почернела или прогорела лишь на отдельных участках. Никого из этих защитников сейчас не было видно. Единственным заметным ущербом, нанесенным манору, были несколько выбоин на каменной кладке башни. Казалось, будто в этом месте ее слегка изгрыз какой-то исполинский зверь. Надо полагать, то были следы разрушительного действия упоминавшейся отцом Паскалем машины, но, похоже, огромный арбалет снова вышел из строя и уже не подлежал восстановлению. Во всяком случае, сейчас эта разобранная на части штуковина лежала на открытой площадке, рядом с крохотной каменной церквушкой. Похоже, она не успела причинить серьезного ущерба, однако можно было предположить, что с восточной, не видимой отсюда стороны, здание пострадало больше. С того конца должны были находиться ворота, и Томас предположил, что основные осадные действия ведутся именно там.

Осаждающих они заметили десятка два от силы, причем большинство этих вояк просто сидели возле крестьянских хижин, не предпринимая ничего даже отдаленно напоминавшего боевые действия. С полдюжины из них собрались на церковном дворе вокруг чего-то, издали походившего на небольшой стол. Никто из графского воинства не подходил к манору ближе чем на сто пятьдесят шагов, из чего можно было заключить, что защитники приучили осаждающих держаться на почтительном расстоянии, подстрелив нескольких из арбалета. Сама деревушка оказалась маленькой, не больше Мэпперли, и в ней тоже имелась водяная мельница. К югу от хижин друзья увидели около дюжины палаток и вдвое больше землянок. Прикинув, сколько народу может разместиться в крестьянских лачугах, палатках и землянках, Томас решил, что в распоряжении графа должно быть человек сто тридцать.

– Что будем делать? – спросил Робби.

– Пока ничего. Просто понаблюдаем.

Это оказалось чертовски скучным занятием, потому как наблюдать было не за чем. Разве что за женщинами, таскавшими воду, готовившими на кострах пищу или собиравшими развешанную на кустах по краям поля для просушки одежду.

Знамя графа де Кутанса – белое полотнище с голубыми цветами и черным свирепым вепрем – реяло на шесте над самым большим домом в деревне. Над соломенными кровлями других лачуг свешивались с флагштоков еще шесть штандартов, свидетельствовавших о том, что граф был не единственным благородным сеньором, решившим принять участие в этом грабительском походе. Полдюжины оруженосцев или пажей упражнялись на лугу позади лагеря с боевыми скакунами, но в подавляющем большинстве осаждавшее Эвек воинство бездельничало, пребывая в ожидании. Осада – занятие утомительное. Томас невольно вспомнил вынужденное безделье под стенами Ла-Рош-Дерьена, хотя там изматывающая тоска частенько сменялась кровавым кошмаром очередного штурма. Штурмовать стены Эвека здесь не позволял ров, и осаждающим оставалось только ждать, когда голод вынудит гарнизон или сдаться, или сделать вылазку. Если, конечно, не удастся спровоцировать осажденных, сжигая крестьянские дома. А может быть, люди графа ждали, когда подвезут подходящий по длине кусок высушенного дерева, чтобы починить сломанный рычаг баллисты.

И в тот самый момент, когда Томас, казалось, увидел вполне достаточно, группа людей, толпившихся вокруг, как он думал, низенького стола рядом с живой изгородью, вдруг разом припустила к церкви.

– Во имя Господне, что это за штуковина? – спросил Робби.

Тут только Томас понял: то, что он принял за стол, было на самом деле огромной трубой, закрепленной на тяжелой деревянной раме.

– Это пушка, – с нескрываемой тревогой в голосе сказал он.

И в это мгновение пушка выстрелила. Металлическая труба и огромная деревянная станина исчезли во вспучившейся туче грязного порохового дыма. Краешком глаза Томас приметил, как от стены манора откололся кусок камня. Тучи птиц взлетели с живых изгородей, кровель и деревьев, когда оглушительный грохот орудия прокатился вверх по склону холма. Именно эти звуки – звуки выстрелов – они ранее и приняли за небесный гром. Граф де Кутанс ухитрился раздобыть пушку и теперь пытался разбить стену манора ядрами. Прошлым летом англичане пустили в ход пушки в Кане, хотя все их орудия, вместе взятые, даже притом что стреляли из них лучшие итальянские пушкари, не причинили тамошнему замку серьезного ущерба. Когда дым над лагерем рассеялся, Томас увидел, что и манору орудийный обстрел особо не повредил. Шум казался куда более грозным, чем снаряд, однако существовала опасность того, что, если графские пушкари будут бомбардировать башню достаточно долго, кладка не выдержит и камни осыплются в ров. Таким образом, осажденные лишатся защиты, а осаждающие получат из рухнувших стен что-то вроде моста, по которому можно перебраться в Эвек.

Какой-то человек выкатил из церкви небольшой бочонок, но другой махнул рукой, и бочонок укатили назад. «Не иначе как они устроили в церкви пороховой склад, – подумал Томас, – а бочонок им больше пока не нужен, потому что на сегодня обстрел закончен и заряжать пушку до утра не будут».

Это наводило юношу на одну мысль, но он отбросил ее, решив не забивать себе голову глупостями.

– Ну что, понравилось? – спросил он Робби.

– Я никогда раньше не видел пушки, – признался шотландец, глядя на металлическую трубу в явном ожидании очередного выстрела.

Томас, однако, знал, что сегодня вечером этого, скорее всего, уже не произойдет. Зарядка пушки требует длительного времени, ибо, после того как в нее заложат черный порох и закатят ядро, орудие необходимо запечатать влажной глиной, которая не позволит пороховым газам распространяться по другим направлениям и вытолкнет ядро. Но перед тем как стрелять, глину необходимо высушить, а стало быть, маловероятно, что сегодня будет произведен хотя бы еще один выстрел.

– Судя по всему, хлопот от этой пушки больше, чем пользы, – буркнул Робби, выслушав объяснения Томаса. – Думаешь, больше они сегодня палить не станут?

– Они подождут до утра.

– Тогда я увидел достаточно, – решил Робби.

Они поползли назад между буковыми стволами, пока не перевалили через кряж, где спустились к лошадям, отвязали их и поехали прочь, в сгущавшуюся тьму. С неба светил яркий, высокий и холодный месяц, а ночь выдалась такой морозной, что друзья, укрывшись в глубоком ущелье, настелив сверху ветвей и покрыв их дерном, рискнули развести костер. Огонь просвечивал через дыры в крыше, бросая на каменные стены красные отблески, но Томас сомневался, чтобы кому-либо из осаждавших пришло в голову патрулировать леса в темноте. Никто по доброй воле не отправится вглубь леса ночью, ибо в ночной чаще властвуют дикие звери, а также призраки и чудовища. Томас вспомнил, как прошлым летом путешествовал с Жанеттой, тогда они провели в лесу не одну ночь. Это было счастливое время, и воспоминание о нем пробудило в юноше жалость к себе, смешанную, как всегда, с чувством вины перед Элеонорой.

Он подержал руки над маленьким костром и спросил Робби:

– А водятся еще в Шотландии зеленые человечки?

– В лесах, ты имеешь в виду? Водятся гоблины. Мелкие твари, но злобные. – Робби перекрестился и, на тот случай, если этого недостаточно, наклонился и коснулся железной рукояти дядюшкиного меча.

Томас задумался о гоблинах и других существах, которые таятся в ночных лесах. Интересно, где сегодня ночью опаснее: здесь, в чаще, или там, в Эвеке?

– А ты заметил, – обратился он к Робби, – что никто в лагере де Кутанса, похоже, не обеспокоен тем, что те четыре всадника не вернулись? Мы ведь не видели, чтобы кто-то отправился на их поиски, верно?

Робби подумал, потом пожал плечами:

– Может быть, те всадники были из другого лагеря?

– Из этого, – произнес Томас с показной уверенностью. Он почувствовал внезапный укол вины, ибо ему пришло в голову, что эти всадники могли вообще не иметь никакого отношения к Эвеку. Хотя у них с Робби было оправдание: французы сами затеяли стычку. – Они наверняка из Эвека, и к этому времени их, надо думать, уже хватились.

– И что?

– А то; усилит ли граф на эту ночь караулы?

Робби пожал плечами:

– Да нам-то что до этого?

– Ну как же, мне ведь необходимо дать знать мессиру Гийому о своем прибытии. И по-моему, лучший способ это сделать – поднять большой шум.

– Можно написать письмо, – предложил Робби, – и обернуть его вокруг стрелы.

Томас уставился на друга.

– У меня нет пергамента, – терпеливо сказал он, – и чернил тоже, да и вообще, ты когда-нибудь пробовал выпустить стрелу, обернутую в пергамент? Скорее всего, она полетит как опавший лист с дерева. Мне пришлось бы встать у самого рва, а еще лучше – залезть в него.

Дуглас пожал плечами:

– Ну и что ты предлагаешь?

– Поднимем шум. Заявим о себе. – Томас помолчал и со вздохом добавил: – Боюсь, если мы ничего не предпримем, эта чертова пушка в конце концов разрушит башню.

– Пушка, говоришь? – Робби внимательно посмотрел на Томаса. – Боже милостивый, – пробормотал он, подумав об ожидавших их трудностях. – Что, прямо сегодня? Нынешней ночью?

– Боюсь, лучшей возможности у нас не будет. Когда граф узнает, что мы здесь, он удвоит караулы, но сегодня, готов биться об заклад, его часовые будут спокойно дрыхнуть.

– Ага, – подтвердил Робби, – причем, ежели у них есть хоть чуточку соображения, потеплее закутавшись. – Он нахмурился. – Но эта пушка, она же здоровенная и вся из металла. Как, черт возьми, ты собираешься ее сломать?

– В церкви есть черный порох, – сказал Томас.

– Хочешь поджечь его? Чем?

– И в деревне, и близ нее горит множество костров, – отозвался Хуктон.

При мысли о том, что будет, если их поймают враги, юноше стало малость не по себе, но что толку заранее портить себе настроение? Если уж пытаться вывести пушку из строя, удар необходимо нанести до того, как граф де Кутанс узнает, что у него появился противник и за стенами манора. Лучшей возможности, чем сегодня ночью, для этого не представится.

– Тебе не обязательно идти, – сказал Томас Робби, – ведь в маноре нет твоих друзей.

– Придержи язык, – презрительно буркнул Робби, но снова нахмурился. – А потом-то что?

– Потом? – задумался Томас. – Это будет зависеть от мессира Гийома. Если он не дождется ответа от короля, тогда ему придется искать способ вырваться из вражеского кольца. Вот что: он должен знать, что мы здесь.

– Зачем?

– На тот случай, если ему потребуется наша помощь. Сэр Гийом ведь посылал за нами, верно? Во всяком случае, за мной. Так что наше дело – поднимать шум и чинить де Кутансу всевозможные помехи. Мы зададим ему жару!

– Мы вдвоем?

– Ты да я, – сказал Томас, внезапно осознав, что Робби стал ему настоящим другом. – Думаю, что мы с тобой сумеем доставить графу неприятности, – добавил он с улыбкой. – И начнутся эти неприятности с сегодняшней ночи. Да, именно в эту морозную лунную ночь мы наколдуем неприятелю первый ночной кошмар.

В путь друзья двинулись пешком, и хотя месяц светил ярко, под деревьями царил мрак, так что Томас поневоле думал о гоблинах, демонах и прочей нечисти, населяющей леса Нормандии. Жанетта рассказывала ему, что в Бретани водятся нэны и горики[11], тогда как в Дорсете, в зарослях позади Липпского холма, обитает Зеленый человек, а души утопленников, если верить рыбацким байкам, порой выходят на берег и со стонами взывают к оставшимся дома женам. В канун дня Всех Святых дьявол и мертвецы танцуют в Мэйденском замке, а в остальные ночи кружат возле деревни, причем некоторые бесы поднимаются на холм и даже залезают на церковную колокольню. Вот почему никто не выходит из дому по ночам без куска железа, веточки омелы или, на самый худой конец, без тряпицы, смоченной в святой воде. Отец Томаса терпеть не мог эти предрассудки, но когда его прихожане протягивали за облатками руки с повязанными на запястье оберегами, он не отказывал им в причастии.

И у Томаса тоже были свои приметы. Он всегда брал лук только левой рукой, а если ему предстояло выпустить стрелу с помощью новой тетивы, ею следовало сперва трижды постучать о лук – один раз за Отца, второй – за Сына и третий – за Святого Духа. Еще Томас не надевал белых одежд и начинал идти с левой ноги. Долгое время он носил на шее собачью лапу, но потом выбросил ее, убедившись, что от нее одни неприятности, хотя теперь, после смерти Элеоноры, и призадумался, не было ли это ошибкой. Стоило юноше вспомнить Элеонору, как мысли тут же его уводили в более давнее прошлое, к более порочной красоте Жанетты. Помнит ли она о нем?

Томас попытался избавиться от этой мысли, ибо подобные воспоминания способны накликать беду, а потому, проходя мимо дерева, постучал по стволу.

Молодой англичанин высматривал красные отблески затухающего лагерного костра: это сказало бы ему, что они находятся поблизости от Эвека, но пока видел лишь серебро запутавшейся в высоких ветвях луны. Нэны, горики – какие они? Жанетта никогда не расписывала их подробно, просто сказала, что это духи, которые населяют ее страну. Наверняка в Нормандии тоже есть подобная нечисть. А может быть, здесь водятся ведьмы? Томас опять постучал по дереву. Его мать твердо верила в ведьм, а отец объяснял сыну, что, если заблудишься, следует прочитать «Отче наш». Сам священник верил в то, что ведьмы охотятся за потерявшимися детьми, а позже, гораздо позже, рассказал Томасу, что ведьмы вызывают дьявола, читая «Отче наш» наоборот. Томас с мальчишеской дерзостью попытался тогда повторить это заклинание, хотя, по правде говоря, так и не осмелился прочесть молитву полностью, от начала до конца. Точнее, от конца до начала. Однако навык сохранился… «Olam a son arebil des» – так начиналась молитва «Отче наш» наоборот, разумеется на церковной латыни, и Хуктону до сих пор удавалось выговорить всю эту тарабарщину, включая такие словечки, как «temptationem» и «supersubstantialem». Разумеется, не полностью: а вдруг стоит ее договорить и в клубах дыма, с запахом серы, полыхая пламенем очей, явится на черных крылах ночи сам дьявол?

– Что ты там бормочешь? – спросил Робби.

– Пытаюсь произнести «supersubstantialem» задом наперед, – сказал Томас.

Шотландец хихикнул:

– Ну и странный ты малый, Томас.

– Melait nats bus repus, – сказал Томас.

– Это по-французски? – осведомился Дуглас. – Давно собирался выучить этот язык.

– Обязательно выучишь, – заверил его Томас.

И тут, углядев наконец между деревьями огни, они умолкли и стали осторожно подниматься по длинному, поросшему буками склону к высившемуся над Эвеком гребню.

Из узких бойниц манора не пробивалось ни огонька. Ясный холодный свет луны поблескивал на затянутой зеленой ряской поверхности рва, блестевшей как лед. Хотя кто знает, возможно, это и был лед. Бледная луна отбрасывала черную тень на поврежденный угол башни, тогда как отблеск костра падал на дальнюю сторону манора, подтверждая догадку Томаса насчет того, что основное внимание осаждающих приковано к противоположной стороне здания, где находится вход. Он предположил, что люди графа выкопали траншеи и держали ворота под прицелом арбалетов, не позволяя осажденным вырваться из ловушки там, где имелся мост. Вспомнив, как били арбалеты со стен Ла-Рош-Дерьена, Томас поежился. Холод пробирал их до костей. «Скоро, – подумал Хуктон, – роса превратится в иней, высеребрив весь мир». Как и Робби, он надел под кольчугу и кожаный подкольчужник шерстяную рубашку, а сверху накинул плащ, но все равно дрожал от холода, с тоской вспоминая покинутое ущелье, где горел костер.

– Я никого не вижу, – сказал Дуглас.

Томас упорно продолжал высматривать часовых. Может быть, холод держит всех под крышей? Он внимательно изучил тени рядом с затухающими кострами, проследил, нет ли движения в темноте вокруг церкви, но так никого и не увидел. Несомненно, часовые находятся на осадных позициях напротив входа в манор, но ведь они, наверное, следят и за тем, не попытается ли кто из защитников выскользнуть тайком из осажденной крепостишки через окошко. Только вот кто решится переплыть ров в такую холодную ночь? А осаждающие наверняка уже устали, и их бдительность притупилась.

Томас заметил, что облако с посеребренным краем подплывает все ближе к луне.

– Когда облако накроет луну, – сказал он Робби, – мы пойдем.

– И да благословит Господь нас обоих! – горячо произнес Дуглас, перекрестившись.

Облако, словно нарочно, еле ползло, но наконец прикрыло луну, погрузив только что мерцавшие серебром окрестности в серый сумрак. Правда, свет, пусть скудный и слабый, еще сохранялся, но на то, что ночь станет еще темнее, Томас не надеялся. Он встал, отряхнул с плаща веточки и направился к деревне по тропке, протоптанной по восточному склону, как полагал молодой человек, свиньями, нагуливавшими в лесах жир на плодах бука. Ему вспомнилось, как в Хуктоне свиньи рыскали по прибрежной гальке, пожирая рыбьи головы. Его матушка всегда утверждала, что свинина от этого приобретает рыбный привкус. Она называла такую свинину рыбным беконом и всегда говорила, что вот в ее родном Уилде, что в графстве Кент, свинина что надо, потому как свиньи жрут там не рыбью требуху, а буковые желуди.

Томас споткнулся о травянистую кочку и чуть не выругался. Стало темнее, возможно, оттого, что они спустились ниже по склону. Вот так, с мыслями о свинине, они приблизились к деревне, и тут на Томаса нежданно-негаданно накатил страх. Да, часовых не видно, но вот как насчет собак? Стоит одной суке залаять в ночи, и пиши пропало. Им с Робби конец. Лука он с собой не захватил, хотя, если вдуматься, чем он ему поможет? Велика ли радость – пристрелить перед смертью чертову псину? Хорошо еще, что опять стало посветлее. Теперь тропу освещали лагерные костры, что позволяло друзьям идти уверенно, словно они были из этой деревни.

– Вот так ты и должен вести себя все время, – тихонько шепнул Томас своему спутнику.

– Как? – не понял Робби.

– Как в тех случаях, когда совершаешь набеги за границу.

– Черт, это ведь совсем другое. Мы захватываем скот, лошадей и уносим ноги.

Оказавшись среди землянок, они умолкли. Из одной халупы доносился звучный храп, потом где-то рядом заскулила собака. Но, слава богу, не залаяла. Какой-то малый, не иначе как часовой, охранявший находившихся внутри, сидел на пороге хижины, но при этом спал так же крепко, как и его товарищи. Легкий ветерок колыхал ветки в саду у церкви, вода в речушке с плюханьем переливалась через маленькую запруду рядом с мельницей. В одном из домов послышался тихий женский смех, а потом несколько голосов затянули песню. Мелодия была Томасу незнакома, но сама песня пришлась кстати, ибо заглушила скрип калитки, ведущей на церковный двор. У церквушки имелась маленькая деревянная колоколенка, и Томас слышал вздохи обдувавшего колокол ветра.

– Это ты, Жорж? – послышалось с церковного крыльца.

– Non, – произнес Томас более отрывисто, чем хотел, и это заставило воина выступить из черной тени арки.

Решив, что нарвался на неприятности, Хуктон заложил руку за спину, нащупывая рукоять кинжала.

– Прошу прощения, мсье. – Караульный принял Томаса за командира, может быть, даже за дворянина. – Я ожидал сменщика, мсье.

– Он, наверное, еще спит, – сказал Томас.

Боец потянулся и широко зевнул.

– Этим ублюдкам только бы дрыхнуть.

Во мраке часовой казался всего лишь тенью, но Томас чувствовал, что это здоровенный детина.

– А здесь холодно, – продолжил часовой. – Господи, ну и мороз сегодня. А Ги и его люди вернулись?

– Одна из их лошадей потеряла подкову, – сказал Хуктон.

– Так вот оно что! А я-то думал, что они застряли в той таверне, Сен-Жермене. Христос и его ангелы, там подает такая девица! Одноглазая чертовка. Ты видел ее?

– Пока нет.

Томас все еще сжимал рукоять мизерикорда – «кинжала милосердия», прозванного так за то, что с помощью этого оружия выбитых из седла рыцарей и ратников избавляли от последних страданий. Клинок был тонким и достаточно гибким, чтобы скользнуть между сочленениями доспехов и пронзить плоть под ними, но Хуктону не хотелось пускать его в ход. Этот часовой ничего не заподозрил, и единственная его вина состояла в том, что парню хотелось подольше поговорить.

– А церковь открыта? – спросил Томас часового.

– Конечно. Почему бы и нет?

– Нам нужно помолиться.

– Должно быть, нечистая совесть заставляет людей молиться ночью, а? – дружелюбно заметил француз.

– Слишком много развелось одноглазых девиц, – сказал Томас.

Робби, не знавший французского, стоял, отвернувшись в сторону, и пялился на большую черную тень, отбрасываемую пушкой.

– Грех, стоящий покаяния, – хихикнул ратник, а потом вытянулся. – Вы не подождете здесь, пока я разбужу Жоржа? Я мигом.

– Можешь не торопиться, – великодушно сказал Томас, – мы пробудем здесь до рассвета. Пусть Жорж поспит, мы с приятелем покараулим.

– Да ты настоящий святой, – заявил караульный, забрал с крыльца свое одеяло и, от души пожелав им доброй ночи, ушел.

Томас, спешивший к крыльцу, задел по дороге пушку, и она громко звякнула. Юноша замер, ожидая оклика, но все было спокойно. Шум никого не переполошил.

Робби, пригнувшись, следовал за другом. Тьма на крыльце была просто кромешная, но, пошарив руками, они обнаружили с полдюжины пустых бочонков. От них разило тухлыми яйцами, и Томас догадался, что раньше там находился черный порох. Он шепотом пересказал Робби суть разговора с часовым.

– Но вот чего я не знаю, – сказал лучник, – так это станет он будить Жоржа или нет. Мне думается, что нет, но я могу и ошибиться.

– И за кого он нас принял?

– За двух ратников, наверное, – ответил Томас.

Он отпихнул пустые бочонки в сторону, потом встал и нашарил веревку, поднимавшую засов церковной двери. Открыв ее, Хуктон поморщился от скрипа давно не смазывавшихся петель. По-прежнему ничего видно не было, но в церкви царил тот же кислый едкий дух, что исходил от пустых бочонков.

– Нам нужен какой-нибудь свет, – прошептал Томас.

Постепенно его глаза приспособились к мраку, и он увидел слабый, едва уловимый проблеск света из большого восточного окна над алтарем. Даже маленькая свечка, всегда горящая у святилища, где хранят облатки, была погашена, ибо держать открытый огонь в одном помещении с порохом слишком опасно. Сам порох Томас нашел достаточно легко, наткнувшись сразу за дверью на сложенные пирамидой бочонки. Их было никак не меньше четырех десятков, каждый величиной примерно с ведро для воды, и Томас догадался, что для одного выстрела из пушки требуется пара таких бочонков. Скажем, три или четыре выстрела в день? Если так, то здесь хранится запас пороха на две недели.

– Нам нужен свет, – сказал он снова, повернувшись, но Робби не отозвался. – Где ты? – прошипел Томас и снова не дождался ответа.

Тут он услышал глухой звук задетого сапогом пустого бочонка и увидел, как тень Робби мелькает в неверном лунном свете. Рядом было кладбище.

Томас ждал. Лагерный костер тлел недалеко от живой терновой изгороди, не подпускавшей скот к деревенскому погосту, и лучник углядел скорчившуюся над этим огнем тень. Неожиданная вспышка, яркая, как летняя молния, заставила Робби отпрянуть, и даже Томас, находившийся гораздо дальше, ненадолго ослеп. Сердце его замерло, ибо юноша ожидал услышать вслед за этим сигнал тревоги, но услышал лишь скрип церковной калитки да шаги возвращавшегося шотландца.

– Я воспользовался пустым бочонком, – сказал Робби, – только вот он оказался не таким пустым, как мне думалось. Наверное, этот чертов порох въелся в древесину.

Он стоял на крыльце, держа в руках пустой бочонок, которым зачерпнул угольки. Остаток пороха вспыхнул, обжег ему брови, и теперь пламя прыгало внутри.

– Что мне с ним делать? – спросил шотландец.

– Христос! – Томас представил себе, как взорвется церковь. – Отдай его мне! – крикнул он, выхватил из рук товарища уже горящий бочонок и швырнул его в просвет между двумя штабелями таких же, только полных пороха. – А теперь бегом отсюда! Скорее!

– Ты не видел церковную кружку? – спросил Робби. – Раз уж мы собрались разнести эту церковь в пух и прах, то почему бы не прихватить заодно и церковную кружку?

– Идем! – заорал Томас и за рукав потащил друга к выходу.

– Ну не глупо ли это – добру пропадать! – протестовал шотландец.

– Какая, к черту, церковная кружка? – взревел лучник. – В деревне полно солдат, идиот!

Они побежали, петляя между могилами, промчались мимо покоившейся на деревянной станине пушки, перемахнули забор, заполнявший разрыв живой терновой изгороди, и, уже не заботясь о том, что производят шум, рванули мимо разобранной баллисты. Залаяли разом две собаки, к ним присоединилась третья. Перед входом в одну из больших палаток появился встревоженный человек.

– Qui va la?[12] – крикнул он и взялся за рычаг своего арбалета, но Томас и Робби уже промчались мимо него и выбежали в поле, спотыкаясь о комковатый дерн. Луна вышла из-за облака, и в ее свете Томас увидел, что выдыхает облачка пара.

– Halte![13] – крикнул воин.

Томас и Робби остановились. Не потому, что человек отдал им этот приказ, но потому, что все вокруг озарило красное сияние. Друзья повернулись и вытаращили глаза, а окликнувший их часовой тут же забыл и о них, и обо всем на свете. Ибо ночь стала багровой.

Томас сам не знал, чего ожидал. Выброса пламени, который достигнет небес? Громового удара, который сотрясет землю? Шум, однако, оказался хоть и мощным, но не оглушительным, словно вздох великана, и тихо расцветающее пламя брызнуло из окон церкви, как будто внутри отворились врата ада и неф наполнился потусторонним огнем. Однако это багровое зарево светилось один лишь миг: потом крыша церкви приподнялась, съехала в сторону, и Томас отчетливо увидел, как расходятся, точно под ножом мясника, черные стропила.

– Господи Исусе! – выдохнул он.

– Силы небесные, – прошептал Робби, вытаращив глаза.

Пламя, дым и раскаленный воздух бушевали над котлом оставшейся без крыши церкви, а бочки продолжали взрываться одна за другой, причем каждая выбрасывала новую яростную волну пара и огня. Томас с Робби, не будучи пушкарями, понятия не имели о том, что порох нуждается в перемешивании, потому что при перевозке смесь расслаивается: более тяжелая селитра опускается на дно бочонка, а толченый древесный уголь, будучи полегче, остается наверху. Из-за этого бо́льшая часть пороха загоралась постепенно, но с каждым взрывом оставшийся порох перемешивался все сильнее, отчего следующий взрыв был еще яростней и ужасней.

Все до единой собаки в Эвеке лаяли или выли, все до единого люди: мужчины, женщины и дети – повскакали с постелей и уставились на адское зарево.

Грохот взрывов прокатился по полям, отдался эхом от стен манора и переполошил сотни птиц, взлетевших со своих насестов. Обломки плюхнулись в ров, взметнув осколки тонкого льда с острыми краями, которые отражали огонь, так что казалось, будто манор окружен озером вспыхивающего пламени.

– Иисус, – с трепетом пробормотал Робби, а потом оба друга припустили к поросшему буками склону.

Уже когда они поднимались по тропе вверх, к гребню, Томаса вдруг разобрал смех.

– Я отправлюсь за это в ад, – с трудом выговорил он, сотрясаясь от хохота и одновременно пытаясь перекреститься.

– За сожжение церкви? – ухмыльнулся Робби, в глазах его отражались полыхающие огни. – Да видел бы ты, что мы сделали с обителью черных каноников в Хексэме! Боже правый, уже за одно это половине Шотландии гореть в аду!

Они еще немного понаблюдали за заревом, а потом повернулись и скрылись под темным пологом леса. Близилось утро, и бледный, словно смерть, свет уже окрашивал кайму восточного горизонта.

– Нам нужно забиться поглубже в лес, – сказал Томас. – Забиться поглубже и как следует спрятаться.

Едва занялась заря, началась охота. Эвек все еще накрывала дымовая завеса, но граф Кутанс уже послал двадцать всадников со сворой гончих на поиски людей, уничтоживших его пороховой запас. К счастью для беглецов, день выдался холодный, земля промерзла, так что все запахи быстро улетучивались.

На следующий день крайне обеспокоенный граф бросил на мятежный манор все свои силы. Его люди изготовили габионы – плетеные ивовые клети, наполненные землей и камнями, – и вознамерились засыпать ими ров, преодолеть его и взять штурмом неприятельские ворота. И это, окажись они по ту сторону рва, было бы не так уж сложно, ибо подъемный мост, перекрывавший в поднятом состоянии арочный проем, убрали еще в начале осады и теперь вход преграждал лишь низкий каменный завал.

Советники графа говорили ему, что габионов изготовлено недостаточно, что ров оказался глубже, чем думали поначалу, что Венера на подъеме, а Марс в упадке, – одним словом, ему следует подождать, когда звезды станут к нему благосклонны, а гарнизон защитников еще более оголодает и будет в более отчаянном положении. Однако взбешенный граф, несмотря на все предостережения, приказал начать штурм, и его люди сделали все возможное. Пока они катили габионы ко рву, им ничто не грозило, ибо наполненные землей корзины надежно защищали от арбалетных стрел. Но едва габионы полетели в ров, шестеро укрывавшихся за завалом, возведенным на месте подъемного моста, арбалетчиков мессира Гийома получили возможность стрелять в нападавших. У графа имелись собственные арбалетчики, которых прикрывали люди с павезами – огромными, в рост человека, подставными щитами, – но вот те, кто сбросил в ров габионы, остались без прикрытия, и восемь человек погибли, прежде чем остальные сообразили, что ров действительно слишком глубок, а габионов и правда недостаточно. Два щитоносца и арбалетчик получили серьезные ранения, и лишь после этого граф признал, что впустую теряет время, и отозвал атакующих назад. Потом он проклял мессира Гийома и напился.

А вот у Томаса с Робби все было в порядке. На следующий день после взрыва в церкви Томас подстрелил оленя. День спустя Дуглас, приметив у живой изгороди мертвого зайца, решил подобрать его и обнаружил там силки, установленные, видимо, кем-то из бывших арендаторов мессира Гийома – то ли сбежавших, то ли убитых. Робби промыл силки в реке, установил у другой живой изгороди и уже наутро вынул оттуда добычу.

Друзья не осмеливались спать на одном и том же месте две ночи подряд, но кругом было полно разоренных ферм, так что с этим затруднений не возникало. Бо́льшую часть следующей недели они провели южнее Эвека, где долины были глубже, холмы круче, а леса гуще. Прятаться там не составляло труда, а потому юноши начали осуществлять свой замысел, превращая осаду в кошмар для графа и его подручных.

В лагере осаждавших начали рассказывать истории о высоком, одетом в черное человеке на бледном коне, чье появление всегда влекло за собой чью-то смерть. Причиной смерти была длинная английская стрела, однако у всадника не имелось никакого лука, только посох, увенчанный черепом оленя. Все, разумеется, прекрасно знали, кто имеет обыкновение разъезжать на коне бледном и что означает череп на шесте. Мужчины, видевшие всадника, делились впечатлениями с женщинами, те бежали со своими страхами к капеллану, а капеллан – к графу. Граф объявлял все россказни о черном всаднике бредом, но от трупов ему было не отмахнуться. Четыре брата, прибывшие из далекого Лиона и поступившие к нему на службу, чтобы заработать деньги, собрали свои пожитки и уехали. Остальные пригрозили, что последуют их примеру. Лагерь под Эвеком облюбовала Смерть.

Капеллан графа, заявив, что люди поддались наваждению, лично отправился на юг, в опасную зону, где долго распевал молитвы, кропя все вокруг святой водой. Поскольку ничего дурного с ним не случилось, граф объявил Смерть на бледном коне выдумкой, а всех, кто верит в эту выдумку, назвал дураками, однако уже на следующий день потерял еще двух человек. Правда, на сей раз не к югу, а к востоку от лагеря.

Среди воинов упорно ходили слухи, обраставшие при пересказе все новыми подробностями. Очень скоро таинственному всаднику стали приписывать решительно все невзгоды, даже если при этом его никто не видел. Если у кого-то спотыкалась лошадь, если вдруг женщина проливала похлебку или рвалась арбалетная тетива, во всем этом винили призрак на бледном скакуне. Уверенность осаждающих поколебалась. Повсюду шептались об обреченности, проклятии и тому подобном. Еще шестеро ратников дезертировали и отправились на юг поискать новую службу в Гаскони. Оставшиеся роптали, говорили, что это дело рук дьявола, и что бы ни затевал граф де Кутанс, поднять дух своих людей ему не удавалось. Он хотел было вырубить ближайшие деревья, чтобы помешать таинственному врагу лучников обстреливать лагерь, но оказалось, что лес слишком густой, а топоров недостаточно. Затею пришлось бросить, а стрелы продолжали лететь. Он послал письмо епископу Канскому и получил от него написанное на куске пергамента благословение, но на зловещего всадника в черном плаще оно не оказало ни малейшего воздействия. В результате граф, искренне считавший, что делает богоугодное дело и его поражение станет чуть ли не посрамлением Всевышнего, решил обратиться за помощью к заинтересованной стороне, то есть к самому Богу.

Он написал в Париж.

Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно, города, который он и видел-то всего раз в жизни, по пути в Рим (возвращался кардинал в объезд, лишь бы только не попасть в Ливорно во второй раз), медленно прогуливался по набережной Орфевр на острове Сите в Париже. Двое слуг шли впереди, расчищая путь кардиналу, похоже не удостаивавшему вниманием худощавого, аскетического вида священника, который, однако, упорно и настойчиво пытался с ним поговорить. Вместо этого Бессьер внимательно рассматривал товары, предлагаемые золотых дел мастерами. Их лавки тянулись вдоль набережной, которая так и называлась: набережная Ювелиров. Рубиновое ожерелье восхитило кардинала настолько, что он уже хотел было приобрести украшение, но потом, обнаружив в одном из камней изъян, печально вздохнул и направился дальше.

– Тонкая работа! – воскликнул прелат при виде серебряной солонки, украшенной четырьмя вставками из цветной эмали – голубой, красной, желтой и черной.

Там были запечатлены сцены сельской жизни. Первая картина изображала пахаря, вторая – сеятеля, третья – жницу, а четвертая – едоков, сидевших за столом перед пышным свежим караваем.

– Изысканная вещь! – восхитился кардинал. – Посмотри, разве это не прекрасно?

Бернар де Тайллебур не удостоил солонку взглядом.

– Дьявол не устает чинить нам препоны, – сердито проворчал он.

– Бернар, дьявол никогда не дремлет, он вечно строит против нас свои гнусные козни, – назидательно промолвил кардинал. – Такова уж его природа. Представь себе, какой беспорядок воцарился бы в мире, вздумай враг рода человеческого прекратить этим заниматься.

Он любовно провел рукой по солонке, пробегая пальцами по изящным эмалевым медальонам, но потом решил, что форма изделия далека от совершенства, а декор грубоват. Улыбнувшись владельцу лавки, прелат вернул вещицу на стол и продолжил путь.

Сена искрилась в лучах яркого солнца, дарившего этому дню приятное, совсем не зимнее тепло. Безногий калека с деревянными брусками на культях, раскачиваясь на коротких костылях, бросился через дорогу и протянул епископу грязную руку. Слуги схватились за палки.

– Нет, нет! – возразил кардинал и полез в кошелек за монетами. – Благословение Господа на тебе, сын мой, – промолвил он.

Кардинал Бессьер любил раздавать милостыню, любил видеть выражение благодарности на лицах бедняков, а еще больше ему нравилось их облегчение, когда он отзывал слуг, уже занесших палки, за долю мгновения до того, как они эти палки должны были пустить вход. Иногда такой приказ запаздывал, и это тоже ему нравилось. Но сегодня день выдался теплый, солнечный, украденный у серой зимы, и Бессьер пребывал в добром расположении духа.

Пройдя мимо таверны «Золотой башмак», где обычно собирались писцы, нотариусы и прочие крючкотворы, он свернул в сторону от реки, в паутину переулков, опутывавших комплекс строений королевского дворца. Ввиду близости парламента по узким, темным улочкам, словно крысы, шныряли многочисленные законники. Кардинал любил этот путаный лабиринт строений: ему всякий раз казалось, будто то ли он гуляет здесь впервые, то ли вдруг все тут волшебным образом переменилось.

Неужели эта прачечная всегда находилась там? И почему он никогда не замечал той пекарни? И уж конечно, тут, рядом с отхожим местом, всегда стояла мастерская по изготовлению лютней. Меховщик вывесил выделанные медвежьи шкуры, и прелат остановился, чтобы попробовать товар на ощупь.

Де Тайллебур продолжал что-то нудить, но кардинал пропускал его бормотание мимо ушей.

За лавкой меховщика находилась сводчатая арка, охраняемая одетыми в голубое с золотом воинами в сверкающих нагрудниках и шлемах с плюмажами. Они были вооружены грозного вида алебардами. Прохожие старались к ним не приближаться, но при виде кардинала воины поспешно расступились и поклонились. Бессьер снисходительно махнул им рукой, подразумевая благословение, и проследовал по сырому проходу во внутренний двор. Здесь уже были королевские владения, но придворные короля кланялись Луи Бессьеру с подобающим почтением. Ведь он был не просто кардиналом, а легатом апостолического престола, представителем папы римского при королевском дворе Франции. Фактически Бессьер являлся послом Господа и, надо отдать ему должное, вполне соответствовал этой роли. То был рослый, крепкий, внушительного вида мужчина, способный внушить уважение к себе, даже не будь на нем алой кардинальской мантии. Бессьер обладал приятной внешностью, что тешило его самолюбие, хотя перед окружающими он и притворялся, будто чужд подобной суеты. В конце концов, кардиналу-архиепископу оставалось взойти только на одну ступеньку, чтобы приблизиться к величайшему из земных престолов, а Бернар де Тайллебур казался ему человеком незначительным, не из тех, кто может помочь достичь того, чего Бессьер так страстно домогался, – папской тиары.

Лишь когда они покинули внутренний двор и поднимались по лестнице в Сент-Шапель, усталый кардинал удостоил доминиканца своим вниманием.

– Расскажи мне о своем слуге, – прервал де Тайллебура Бессьер. – Слушался он тебя?

Священнику, прерванному столь неожиданно и бесцеремонно, потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Потом доминиканец кивнул:

– Он повиновался мне во всем.

– И выказывал смирение?

– Он прилагал к этому все усилия.

– Ага! Значит, у него еще осталась гордыня?

– Гордыня глубоко в нем укоренилась, – сказал де Тайллебур, – но он борется с ней.

– И что, слуга не пытался сбежать?

– Нет, ваше высокопреосвященство.

– Стало быть, он сейчас здесь, в Париже?

– Конечно, – резко ответил доминиканец, но, спохватившись, сменил тон. – Мой слуга находится в мужской обители, ваше высокопреосвященство, – добавил он смиренно.

– Я думаю, может, стоит снова показать ему подземелье, – предложил кардинал, неспешно направляясь к алтарю.

Он любил Сент-Шапель, любил свет, струившийся между двумя изящными колоннами. Это место казалось ему настолько близким к Небесам, насколько это возможно на земле, ибо оно было насыщено красотой, всепоглощающим великолепием и чарующей благодатью. Бессьер пожалел, что не приказал призвать хор, ибо звуки голосов евнухов, воспаряющие к высоким каменным сводам часовни, могли привести в состояние, близкое к экстазу. Священнослужители, знавшие, что привело сюда кардинала, спешили к высокому алтарю.

– Мне все-таки думается, – продолжил он, – что некоторое время, проведенное в подземелье, побуждает человека ревностнее искать милости Господа.

Де Тайллебур покачал головой:

– Он уже был здесь, ваше высокопреосвященство.

– Приведи его снова. – Теперь голос кардинала звучал сурово. – Покажи ему инструменты. Покажи ему кого-нибудь на дыбе или под огнем. Дай ему понять, что ад не ограничивается царством Сатаны. Но сделай это сегодня. Нам, может быть, придется отослать вас обоих прочь.

– Отослать нас прочь? – удивился доминиканец.

Кардинал не стал вдаваться в объяснения, а просто опустился на колени перед высоким алтарем и снял свою алую шапку. Он редко и лишь при крайней необходимости обнажал голову на публике, ибо с неудовольствием сознавал, что лысеет, однако сейчас без этого было не обойтись. Один из священнослужителей открыл под алтарем раку, извлек пурпурную подушечку с кружевной оборкой и золотистыми кистями и подал ее кардиналу. На подушечке лежал венок. Венок этот был настолько старый, хрупкий, почерневший и ломкий, что кардинал, потянувшись к нему, затаил дыхание. Казалось, остановилась сама земля, замерли небеса и мертвая тишина пала на мир, когда он трепетными руками поднял эту столь легкую, почти невесомую, шипастую «корону».

То был терновый венец.

То был тот самый венец, который побывал на челе Иисуса и шипы которого напитались Его кровью, и когда кардинал поднес святыню к губам, глаза его наполнились слезами. Веточки, сплетенные в колючий обруч, были длинными, тонкими и невероятно хрупкими, однако колючки были острыми – такими же острыми, как и в тот день, когда их водрузили на голову Спасителя и кровь оросила Его святой лик.

Высоко подняв венец обеими руками, кардинал, в который уже раз подивившись его легкости, возложил его на свои редеющие волосы, молитвенно сложил руки и устремил взор на золоченый алтарный крест.

Он знал, что духовенство Сент-Шапель не одобряет его обыкновения являться сюда и надевать терновый венец. Здешний священник даже обратился с жалобой к архиепископу Парижа, а тот пожаловался королю, но Бессьер все равно пришел, ибо считал, что обладает таким правом. Он являлся представителем папы, а Франция остро нуждалась в поддержке Святого престола. Англия держала в осаде Кале, Фландрия вела войну на севере, вся Гасконь присягнула в верности Эдуарду Английскому, а Бретань снова подняла мятеж против своего законного герцога и была наводнена английскими лучниками. Франция подверглась разбойному нападению, и только папа мог убедить властителей христианского мира прийти ей на помощь.

Что он, скорее всего, и делает, ибо сам является французом. Климент родился в Лимузине и был канцлером Франции до того, как оказался избранным на престол святого Петра и обосновался в великом папском дворце в Авиньоне. Другое дело, что там, в Авиньоне, Климент прислушивался к римлянам, пытавшимся убедить его вернуть папскую резиденцию в Вечный город. Они перешептывались, плели интриги, снова и снова составляли заговоры, и Бессьер боялся, что однажды Климент поддастся на эти уговоры.

Но если папой станет Луи Бессьер, то уж ни о каком возвращении Святого престола в Рим не будет и речи. Рим – это руины, грязная сточная канава, окруженная сворой мелких, вечно грызущихся между собой государств. Разве может наместник Господа на земле чувствовать себя спокойно в подобном окружении? Авиньон, конечно, место куда более надежное, но и он не идеален, ибо сам город и его окрестности входят во владения неаполитанского короля. По глубокому убеждению Луи Бессьера, папе не к лицу быть чьим-то арендатором или, упаси господи, вассалом. Да и вообще, не пристало его святейшеству, главе всех христиан, жить в каком-то захолустном городишке. Рим некогда правил миром, так что сам титул папы изначально неотделим от Рима, но Авиньон?

Кардинал, с невесомыми терниями на челе, поднял взор к алтарному витражу и изображением страстей Господних. Уж он-то знал, какой город заслуживает Святого престола. Только один – один во всем христианском мире. И Луи Бессьер не сомневался в том, что, став папой, он сумеет убедить короля Франции уступить ему остров Сите. Таким образом, трудами и усердием Луи Бессьера центр христианства переместится на север, а папская власть возвысится пуще прежнего, обретя новое пристанище.

Этот дворец станет его домом, собор Парижской Богоматери – его новым собором Святого Петра, эта великолепная Сент-Шапель – его личной часовней, а этот терновый венец – его собственной реликвией. Может быть, думал он, стоит вделать эти колючки в папскую тиару?

Бессьеру понравилась эта мысль, и он представил себя молящимся здесь, в своем личном храме, на своем личном острове. Золотых дел мастера и нищие, законники и шлюхи, владельцы прачечных и изготовители лютней переберутся за мосты, в собственно Париж, а остров Сите станет святым местом. И уж конечно, наместник Христа будет пользоваться постоянной поддержкой короля Франции, что поспособствует распространению истины, искоренению неверия и воцарению Господнего мира.

Но как стать папой? Не меньше дюжины кардиналов мечтали стать преемниками Климента, но из всех соперников один лишь Бессьер знал о Вексиях. О том, что они некогда владели святым Граалем и, может быть, владеют им до сих пор.

Вот почему он посылал де Тайллебура в Шотландию. Доминиканец вернулся с пустыми руками, но кое-что разузнал.

– Значит, ты не думаешь, что Грааль в Англии? – спросил его Бессьер тихонько, чтобы священнослужители Сент-Шапель не могли подслушать их разговор.

– Он может быть спрятан там, – угрюмо промолвил де Тайллебур, – но в Хуктоне его точно нет. Ги Вексий обшарил там все еще в первый раз. Мы повторили поиски, но снова ничего не нашли.

– Ты по-прежнему думаешь, что мессир Гийом забрал его в Эвек?

– Я думаю, что это возможно, ваше высокопреосвященство, – ответил доминиканец. – Маловероятно, – уточнил он, – но не исключено.

– Осада проходит неудачно. Я ошибся в отношении де Кутанса. Графу обещано, что если он захватит Эвек к Дню святого Петра, то срок его пребывания в чистилище сократится на тысячу лет, но у него не хватает пыла, чтобы захватить это разбойничье гнездо. Ну а что там с этим незаконнорожденным сыном?

Де Тайллебур отмахнулся:

– Да что о нем говорить, пустое место! Этот малый сомневается в самом существовании Грааля. У него одно желание – быть солдатом.

– Лучником, ты говорил?

– Лучником, – подтвердил де Тайллебур.

– Думаю, на его счет ты сильно заблуждаешься. Де Кутанс в письме сообщает, что ему чинит препоны некий лучник. Какой-то лучник, стреляющий длинными стрелами, которые в ходу у англичан.

Доминиканец промолчал.

– Один-единственный лучник, – не унимался кардинал, – который, по всей вероятности, уничтожил у Кутанса весь запас черного пороха. Весь порох, какой вообще был в Нормандии. В случае надобности его придется теперь везти из Парижа.

Бессьер снял венец с головы, положил его на подушечку. И медленно, благоговейно прижал указательный палец к одному из шипов. Клирики часовни подались вперед: они боялись, как бы кардинал не попытался похитить одну из колючек, но он лишь пустил себе кровь. Когда острый шип проколол кожу, Бессьер поморщился, поднес палец ко рту и пососал. На пальце красовался массивный золотой перстень, в котором под большим рубином был укрыт шип, украденный им восемь месяцев назад. Время от времени, уединившись в опочивальне, Бессьер царапал лоб этой колючкой и воображал себя наместником Господа на земле. А ключом к осуществлению его заветного желания был Ги Вексий.

– Что тебе следует сделать, – сказал он де Тайллебуру, когда вкус крови исчез, – так это снова показать Ги Вексию подвал, чтобы напомнить ему, какой ад ожидает этого человека, если он нас подведет. А потом отправляйтесь вместе с ним в Эвек.

– Вы хотите послать Вексия в Эвек? – Де Тайллебур не сумел скрыть своего удивления.

– Он безжалостен и жесток, – сказал кардинал, уже встав и надевая шапку, – и ты говорил мне, что это наш человек. Поэтому мы не пожалеем денег, мы дадим ему черный порох и достаточно людей, чтобы сокрушить Эвек и доставить изменника Гийома в наше подземелье.

Бессьер проводил взглядом терновый венец, который возвращали в дарохранительницу, и подумал, что скоро сможет поместить в эту часовню, в это вместилище славы и величия, еще более благословенную святыню. В его распоряжении будет сокровище, которое возведет его на престол святого Петра и повергнет к его стопам весь христианский мир со всеми его богатствами.

Он получит Грааль.

Томас и Робби оба порядком провоняли: их одежда стала заскорузлой от грязи, в кольчугах застряли прутики и прошлогодние листья, а давно не стриженные, спутанные, сальные волосы походили на вороньи гнезда. По ночам друзья дрожали от пробиравшего до костей холода, но зато дни они проводили просто замечательно, играя в темных долинах и густых зарослях близ Эвека в опасную игру со смертью. Робби, закутавшись в черный плащ, с черепом на палке скакал на бледном коне, заманивая людей Кутанса под выстрелы Томаса. В живых оставались лишь немногие, ибо густые леса не только позволяли, но даже вынуждали его стрелять с близкого расстояния. Эта игра живо напоминала Хуктону песни, которые любили петь лучники и которые пересказывали у костров женщины. Трубадуры никогда не исполняли таких песен, ибо в них рассказывалось об изгое и разбойнике по имени Робин. То ли Робин Гуд, то ли Гъюд, то ли еще как-то – точно Томас не знал. Однако ему было известно, что этот Робин был англичанином, настоящим героем, лет двести назад наводившим своими стрелами страх на тогдашних английских лордов, которые в ту пору сплошь были французами. Отважный парень использовал против них английское оружие, боевой лук, и нынешняя знать, надо думать, считала эти истории вредными, поэтому трубадуры никогда не исполняли их в манорах и замках. Томас порой думал, что неплохо бы записать их самому, только вот он никогда не писал по-английски. Все книги, которые когда-либо попадали в руки молодого Хуктона, были на латыни или французском. Но почему бы не поместить под обложку и баллады о Робин Гуде? Иногда холодными ночами, когда они ежились в каком-нибудь с трудом найденном временном прибежище, он рассказывал истории Робби, но шотландцу они казались скучными.

– Я предпочитаю истории о короле Артуре, – сказал он как-то.

– У вас в Шотландии их рассказывают? – изумился Томас.

– Ну конечно рассказывают, – ответил Робби. – Как же иначе? Артур, он ведь был шотландцем.

– Да будет тебе чушь пороть! – возмутился Хуктон.

– Он был шотландцем, – настаивал его друг, – и он убивал чертовых англичан.

– Король Артур был англичанином, – сказал Томас, – и, скорее всего, в жизни не слышал ни о каких чертовых шотландцах.

– Иди ты в ад, – огрызнулся Дуглас.

– Я тебя первым туда спроважу.

Томас сплюнул и подумал, что если он когда-нибудь запишет истории про Робин Гуда, то обязательно отправит легендарного лучника на север поддеть нескольких шотландцев на честные английские стрелы.

На следующее утро им обоим было стыдно за свою несдержанность.

– Это потому, что я голодный, – сказал Робби. – Я всегда становлюсь вспыльчивым, если проголодаюсь.

– Да ты вечно голодный, – возразил Томас.

Шотландец расхохотался, потом закинул седло на белую лошадь. Животное поежилось. Оба коня питались скудно и сильно ослабли, так что Томас с Робби старались не выезжать на открытую местность, где сытые, крепкие кони графа могли настигнуть их усталых скакунов. Хорошо еще, что холода пошли на убыль, но потом с запада, с моря, пригнало тучи, зачастили дожди, а пытаться стрелять в такую погоду – это лишь попусту гробить лук. Граф Кутанс наверняка начал надеяться на то, что святая вода его капеллана прогнала бледного коня из Эвека и тем самым спасла ему людей. Другое дело, что благословение, коль скоро оно имело место, коснулось и его врагов. Мало того что обстрел прекратился из-за отсутствия пороха, так еще и луга вокруг манора подтопило так, что траншеи превратились в дождевые канавы, где осаждающие бродили по колено в слякотной воде. У лошадей начали гнить копыта, а люди не вылезали из хижин, дрожа от лихорадки.

Каждое утро на рассвете Томас и Робби сперва ехали в леса, к югу от Эвека: там, на той стороне манора, у графа не было никаких осадных сооружений, а только маленький караульный пост. Они останавливались на опушке и махали руками. На третье утро со стены помахали в ответ, но после этого, до тех пор пока не хлынули ливни, гарнизон никаких знаков не подавал. На следующее утро после того, как у них вышел спор о короле Артуре, Томас и Робби в очередной раз помахали защитникам манора, и на крыше появился человек. Он поднял арбалет и выстрелил высоко в воздух. Стрела не была нацелена на пост осаждающих, и те, если и проследили ее полет, ничуть этим не заинтересовались и не обеспокоились. А вот Томас приметил, что стрела упала на лугу, плюхнулась в лужу и скользнула в мокрую траву.

В тот день они не выезжали, терпеливо дожидаясь темноты, а едва пали сумерки, прокрались на луг и на четвереньках принялись шарить в густой мокрой траве среди старых коровьих лепешек. Времени на это ушла уйма, но наконец Робби нашел стрелу и обнаружил там вощеный пакет, обернутый вокруг короткого древка.

– Видишь? – сказал шотландец, когда они вернулись в свое укрытие и, дрожа, ежились рядом со слабым костром. – Это очень даже возможно.

Он указал на послание, обернутое вокруг стрелы. Чтобы заставить стрелу лететь, письмо прикрепили к древку хлопковой бечевкой, которая усела и стянулась так, что Томасу пришлось ее перерезать. Потом он развернул вощеный пергамент и поднес поближе к огню, чтобы прочесть накорябанные древесным углем слова.

– Это от мессира Гийома, – сказал Томас через некоторое время, – и он хочет, чтобы мы отправились в Кан.

– В Кан?

– И там мы должны найти. – Томас прищурился и поднес письмо с корявыми каракулями еще ближе к огню, – мы должны найти капитана по имени Пьер, или, по-нашему, Питер Виллеруа.

– Уж не Гадкий ли Питер? – вставил Робби.

– Нет, – возразил его товарищ, пристально всматриваясь в пергамент. – Корабль этого человека называется «Пятидесятница», а если его там не будет, мы должны поискать Жана Лапуйе или Ги Верго.

Томас держал послание настолько близко к огню, что оно начало темнеть и загибаться по краям, и последние слова он прочитал вслух, прямо с листа:

– «Скажи Виллеруа, что „Пятидесятница“ должна быть готова к отплытию в День святого Климента. Провизии надо взять столько, чтобы десяти пассажирам хватило до Дюнкерка. Ждите вместе с ним, мы встретимся с вами в Кане. Чтобы мы знали, что послание дошло, разожгите ночью огонь».

В ту ночь друзья разожгли в лесу костер. Горел он совсем недолго, ибо его вскоре потушил начавшийся ливень, но Томас был уверен, что в маноре огонь заметили.

На рассвете, усталые, промокшие и провонявшие, они вернулись в Кан.

Томас с Робби прочесали городские набережные, но нигде не было и следа Пьера Виллеруа или его корабля «Пятидесятницы». Правда, хозяин таверны утверждал, что Виллеруа скоро будет тут.

– Он повез груз камня в Кабург, – объяснил он Томасу, – и сказал, что вернется сегодня или завтра, причем никакая непогода его не задержит. – Трактирщик с подозрением глянул на нечасто встречавшееся в здешних краях оружие. – Это и есть чертов английский лук?

– Охотничий лук из Аржентана, – небрежно пояснил Томас, и эта ложь вполне успокоила владельца таверны, ибо в каждой французской общине можно было найти нескольких человек, умевших обращаться с длинным луком. Другое дело, что их оказывалось так мало, что, когда дело доходило до битв, обагрявших склоны холмов благородной кровью, французские лучники просто ничего не могли поделать.

– Если Виллеруа сегодня вернется, – сказал трактирщик, – то вечером будет хлестать у меня вино.

– Покажешь мне его? – попросил Томас.

– Ты Пьера ни с кем не спутаешь, – рассмеялся француз, – он же великан, настоящий великан. Башка лысая, бородища такая, что в ней мышей разводить можно, а рожа вся в оспинах. Нет, старину Пьера ни с кем не спутаешь.

Рассудив, что по прибытии в Кан мессир Гийом будет торопиться и вряд ли захочет терять время, уговаривая шкипера взять лошадей на борт «Пятидесятницы», Томас весь день торговался, продавая двух скакунов, а к вечеру они с Робби вернулись в таверну, выручив хорошие деньги. Лысого детины с большой бородой не было и в помине, но поскольку шел дождь, они оба продрогли и, решив подождать, заказали себе похлебку из угря, хлеб и подогретое вино с пряностями. Слепой музыкант, который наигрывал в углу таверны на арфе, принялся распевать баллады о рыбаках, тюленях и диковинных морских зверях, что поднимаются с океанского дна и воют на убывающую луну. Принесли ужин, и только Томас собрался приступить к еде, как крепкий мужчина со сломанным носом пересек полтаверны, остановился перед Томасом и, указав на его оружие, с решительным, даже задиристым видом заявил:

– Это английский лук.

– Это охотничий лук из Аржентана, – сказал Томас.

Он знал, насколько опасно носить такое приметное оружие, и прошлым летом, когда они с Жанеттой шли пешком из Бретани в Нормандию, снял тетиву и опирался на палку, как паломник на посох, но на сей раз проявил беспечность.

– Это просто охотничий лук, – как ни в чем не бывало повторил юноша и вздрогнул: похлебка из угря оказалась слишком горячей.

– Что нужно этому ублюдку? – поинтересовался Робби.

– Э, да ты англичанин! – воскликнул малый с перебитым носом.

– Я что, говорю как англичанин? – спросил Томас.

– А он как говорит? – Мужчина указал на Робби. – Или он язык проглотил?

– Мой друг шотландец.

– Ну да, конечно. А я, черт возьми, герцог Нормандский.

– Кто ты есть, – спокойно произнес Томас, – так это чертов пустомеля!

С этими словами Хуктон выплеснул миску с супом в лицо незнакомцу и пинком опрокинул на него стол.

– Бежим! – сказал он Робби.

– Бог свидетель, я вовсе не прочь подраться, – возразил шотландец.

Полдюжины находившихся в таверне приятелей человека со сломанным носом перешли в наступление, и Томас швырнул лавку им в ноги, обезвредив двоих, а Робби замахнулся мечом еще на одного.

– Они англичане! – верещал, лежа на полу, ошпаренный супом задира. – Чертовы островитяне!

Англичан в Кане ненавидели.

– Он называет тебя англичанином, – сказал Томас Робби.

– Да я ему эти слова в глотку забью! – взревел Дуглас, пнув ошпаренного в голову.

Он припечатал другого по голове рукоятью меча и с шотландским боевым кличем на устах бросился на оставшихся.

Томас подхватил их пожитки, схватил лук и распахнул дверь.

– Давай! – закричал он.

– Это кто англичанин, я? Ах вы гады! – возмущенно орал Робби.

Его меч удерживал нападавших на расстоянии, но Томас понимал, что, набравшись куражу, они бросятся на шотландца всем скопом. Чтоб вырваться, Дугласу придется кого-нибудь из них убить, после чего охотиться за ними будут уже не только кабацкие завсегдатаи, но и городская стража. Самый верный способ оказаться болтающимися в петле, а к этому Томас вовсе не стремился.

– Бежим!

Он схватил друга за рукав и потащил к выходу.

– А мне это понравилось, – настаивал Робби, порываясь вернуться в таверну, но Томас усиленно тащил его за собой.

Когда из переулка выскочил какой-то человек, Хуктон, оттолкнув незнакомца плечом и снова крикнув: «Бежим!», потащил Дугласа в центр острова.

Свернув в проулок, беглецы пронеслись через маленькую площадь и укрылись за крыльцом церкви Святого Иоанна. Преследователи поискали их несколько минут, но холодная ночь быстро охладила их пыл, и французы разошлись.

– Их шестеро, – сказал Томас.

– Мы уже побеждали, – воинственно возразил Робби.

– Да уж, – заметил Хуктон, – большая радость – задать жару каким-то болванам, чтобы назавтра, когда нужно будет встретиться с Виллеруа, оказаться в городской тюрьме.

– Мне не доводилось никого как следует отлупить еще с той, Даремской битвы, – проворчал Робби.

– А как насчет драки с ряжеными в Дорчестере? – напомнил Томас.

– Мы были тогда слишком пьяными. Это не в счет. – Шотландец рассмеялся. – И вообще, это ты начал.

– Я?

– Ага, – сказал Робби, – ты плеснул рыбной похлебкой ему прямо в рожу! Всю миску выплеснул.

– Я лишь старался спасти тебе жизнь, – заметил Томас. – Боже милостивый! Это надо же догадаться – говорить по-английски в Кане! Да они тут ненавидят англичан!

– И правильно делают! – подхватил Дуглас. – Любить их, что ли? Ты лучше скажи, мне-то как быть? Держать рот на замке? Черт! Это ведь и мой язык. Бог знает, почему он называется английским?!

– Потому что он и есть английский, – сказал Томас. – Кстати, король Артур говорил именно на этом языке.

– Сладчайший Иисус! – Робби снова рассмеялся. – Черт, я двинул того малого так сильно, что он, очухавшись, не вспомнит, какой нынче день.

Друзья укрылись в одном из множества домов, которые после летнего штурма и разорения, учиненного англичанами, так и стояли заброшенными. Владельцы отсутствовали: скорее всего, их кости гнили в большой общей могиле на кладбище или же покоились на дне реки.

На следующее утро юноши снова направились к причалам. Томасу вспомнилось, как он, превозмогая сильное течение, топал вброд по мелководью под обстрелом арбалетчиков. Стрелы поднимали маленькие фонтанчики воды, а сам он не мог стрелять в ответ, опасаясь намочить тетиву лука. Теперь они с Робби, идя по набережным, обнаружили, что «Пятидесятница» таинственным образом появилась ночью. Размером это судно было не меньше любого из ходивших вверх по реке, то есть могло взять на борт и доставить в Англию два десятка людей с лошадьми. Сейчас, в отлив, поднимавшиеся над водой борта казались особенно высокими. Томас и Робби бойко вбежали на палубу по узкому трапу и услышали ужасный храп, доносившийся из маленькой вонючей каюты на корме. Томасу показалось, что каждый могучий всхрап вызывает сотрясение палубы. Он невольно задумался о том, на что способен издающий такие звуки богатырь, если потревожить его сон, но тут из двери каюты появилась бледная, как рассветный туман, и тоненькая, как стрела, девчушка. Положив на палубу охапку одежды, она приложила палец к губам. Незнакомка выглядела очень хрупкой, и когда подняла свое одеяние, чтобы подтянуть чулки, то показались ее тоненькие как прутики ноги.

«Вряд ли ей больше тринадцати лет», – подумал Томас.

– Он спит, – промолвила девчушка шепотом.

– Это я слышу, – сказал Томас.

– Тсс! – Она снова приложила палец к губам, а потом натянула поверх ночной сорочки плотное шерстяное платье, сунула тоненькие ножки в огромные башмаки и накинула широкий кожаный плащ. Натянув на светло-русые волосы замусоленную вязаную шапочку, девчушка подняла мешок, сделанный из потертой мешковины, и тихонько сказала: – Я пойду купить еды, а вы пока разведите огонь в очаге. Это на баке, кремень и кресало найдете на полке. Не разбудите его!

С этим предупреждением она, в своих слишком просторных башмаках и плаще, сошла с корабля, и Томас, устрашенный мощностью храпа, решил, что в данном случае и вправду лучше проявить осторожность. Он прошел на нос, где обнаружил стоявшую на каменной плите железную жаровню. Дрова уже были заложены, и лучник, открыв служившую дымоходом заглушку, взялся за кремень. Лучина для растопки отсырела и занялась не сразу, но к возвращению девицы огонь уже разгорелся как следует.

– Я Иветта, жена Пьера, – представилась она.

Похоже, девушку совершенно не интересовало, кто такие Томас и Робби.

С этими словами худышка извлекла огромную почерневшую сковороду, на которую разбила двенадцать яиц.

– Может, вы тоже хотите поесть? – спросила она Томаса.

– Неплохо бы.

– Вы можете купить у меня яйца, – сказала она, кивнув на свою торбу из мешковины. – Еще там есть ветчина и хлеб. Мой муж любит ветчину.

Томас посмотрел на жарящуюся яичницу:

– Это все для Пьера?

– По утрам у него отменный аппетит, – пояснила Иветта, – потому и еды много. Ветчины полно, так что вполне можете угоститься.

Неожиданно корабль заскрипел и качнулся.

– Он проснулся! – Девушка сняла с полки оловянное блюдо.

С палубы донесся громовой зевок, а потом Томас невольно попятился, ибо еще в жизни не видел такого здоровенного детины.

Ростом Пьер Виллеруа был на фут выше Хуктона, лицо великана покрывали глубокие отметины от оспы, а в его бородище запросто мог бы заблудиться заяц.

Моргая, он воззрился на Томаса и ворчливо спросил:

– Ты пришел наняться матросом, парень?

– Нет, я принес тебе письмо.

– Имей в виду, нам скоро отплывать, – пророкотал Виллеруа голосом, который, казалось, исходил из недр глубокой пещеры.

– Послание от мессира Гийома д’Эвека, – пояснил Томас.

– Нужно поторопиться, пока прилив низкий, понял? – сказал француз. – У меня в трюме три тюка мха. Я всегда использую мох. Как мой отец. Другие предпочитают порванную на кусочки пеньку, но мне она не нравится, совсем не нравится. По-моему разумению, ничто не сравнится со свежим мхом. Он, кстати, и смолится куда как лучше.

На свирепой рябой физиономии вдруг появилась ухмылка, обнаружившая нехватку нескольких передних зубов.

– Mon caneton![14] – воскликнул он, когда молодая жена поставила перед ним блюдо, нагруженное едой.

Иветта выдала Томасу и Робби по жареному яйцу, после чего вручила им два молотка и пару чудны́х с виду инструментов, похожих на тупые зубила.

– Мы будем конопатить и смолить щели, – пояснил Виллеруа, – так что я нагрею вар, а вы вдвоем станете запихивать мох между досками. – Он ухватил рукой яичницу и отправил ее в рот. – Надо управиться с этим до прилива, пока судно стоит высоко и все щели над водой.

– Но мы принесли тебе письмо.

– Слышал. От мессира Гийома. Но раз он прислал ко мне кого-то, значит ему нужно, чтобы «Пятидесятница» была готова к отплытию. Ежели мессир Гийом чего-то от меня хочет, он это получит, потому как я от него, кроме добра, ничего не видел. Только вот в чем загвоздка: ему ведь не будет от «Пятидесятницы» никакого прока, если та затонет, верно? Какой толк от судна, коли оно окажется на морском дне вместе со всей командой и пассажирами, а? Его нужно проконопатить и просмолить. Мы с моей лапочкой чуть было не затонули вчера, верно, мой птенчик?

– В трюм просачивалась вода, – согласилась Иветта.

– Так и булькала, – громко заявил Виллеруа, – на всем пути сюда от Кабурга, так что если мессир Гийом хочет куда-то отправиться, то вам, ребята, лучше поскорее приняться за дело.

Он широко ухмыльнулся, встопорщив бородищу, прочерченную яичным желтком.

– Сэр Гийом собрался в Дюнкерк, – пояснил Томас.

– Надеюсь, он удерет у них из-под носа, – размышлял вслух Виллеруа. – Переберется себе через ров, скок в седло, и только его и видели! Этот недотепа де Кутанс не успеет сообразить, какой нынче год.

– А зачем сэру Гийому в Дюнкерк? – поинтересовалась Иветта.

– Ясное дело, чтобы присоединиться к англичанам, – ответил ей муж, не выказывая по поводу предполагаемой измены д’Эвека ни малейшего неодобрения. – Его собственный сеньор пошел на него войной, французский епископ подгадил ему не меньше сеньора, да и король, надо думать, приложил к этой истории руку. При таких делах мессир Гийом имеет полное право перейти на чужую сторону. Дюнкерк, говоришь? Стало быть, он решил принять участие в осаде Кале.

Капитан зачерпнул со сковородки еще яичницы, заел ее внушительным ломтем ветчины и осведомился:

– Так когда хочет отплыть мессир Гийом?

– В День святого Климента, – сказал Томас.

– А это когда?

Этот простой вопрос неожиданно поставил всех в тупик. Ответить на него не мог никто. Томас, правда, знал, на какой день месяца приходится этот праздник, но понятия не имел, сколько времени до него осталось. Зато мигом смекнул, что это дает ему возможность увильнуть от противной работы. Хуктону не особенно хотелось мокнуть в холоде и грязи.

– Я все выясню, – заявил он, – и вернусь, чтобы помочь вам.

– Я пойду с тобой, – вызвался Робби.

– Ты останешься здесь, – строго сказал Томас. – У мсье Виллеруа есть для тебя работа.

– Работа? – Робби, ничего не понявший из предыдущего разговора, несколько насторожился. – Какая, интересно?

– Ничего особенного, – заверил его товарищ, – но тебе понравится!

Подозрения шотландца усугубились.

– И куда же ты собрался?

– В церковь, Робби Дуглас, – сказал Томас. – Представь себе, я пойду в церковь.

Англичане захватили Кан прошлым летом. Они удерживали город достаточно долго, чтобы изнасиловать там всех женщин и разграбить все богатства, а затем оставили Кан – обобранным, полуразрушенным и истекающим кровью. Англичане тогда ушли, но заболевший Томас вынужден был остаться. Доктор Мордехай лечил его в доме мессира Гийома, а когда Хуктон малость поправился и уже мог ходить, тот поместил его в abbaye aux hommes[15] для встречи с братом Гермейном, попечителем монастырского скрипториума – хранилища, где монахи занимались перепиской рукописей. Брат Гермейн несомненно должен был знать, когда День святого Климента, но это была не единственная причина, по которой Томас собирался посетить аббатство. Он решил, что если кто-то и способен прочесть странные письмена в книге его отца, так это старый монах. Мысль о том, что, может быть, уже сегодня утром он разгадает тайну Грааля, вызвала у Хуктона прилив возбуждения. Это удивило его. Юноша часто сомневался в существовании реликвии и от души желал, чтобы его миновала чаша сия, но теперь вдруг ощутил азарт охотника. Более того, лучник неожиданно преисполнился ощущением значимости этого поиска, да настолько, что замер, уставившись на отражавшийся от реки свет. Он попытался вспомнить видение, явленное ему в ту ночь на севере Англии, и все сомнения вдруг показались нелепыми. Конечно, Грааль существует, он лишь ждет, когда его найдут, чтобы принести счастье истерзанному миру.

– Осторожно!

От размышлений Томаса оторвал оклик человека, толкавшего тачку с устрицами.

Привязанная к тачке собачонка попыталась походя тяпнуть юношу за ногу, но тележка покатилась дальше, веревка натянулась, и шавка взвизгнула. Однако Томас почти не обратил внимания ни на собаку, ни на ее хозяина, ибо был погружен в раздумья. Он размышлял о том, что Грааль, должно быть, скрывается от недостойных, внушая им сомнения. Значит, для того чтобы найти сокровище, нужно уверовать в него и, может быть, попросить небольшую помощь у брата Гермейна.

Привратник у ворот аббатства приветствовал Хуктона, но тут на часового внезапно накатил кашель, да такой, что бедняга сложился пополам. После долгого мучительного приступа он медленно разогнулся и высморкался в пальцы.

– Смерть моя пришла, вот что это такое, – прохрипел привратник, отхаркнув и сплюнув в сторону нищих, маячивших у ворот обители, комок слизи. – Неминучая смерть… А коли тебе в хранилище рукописей, так это вон туда. Мимо крытой аркады.

Томас направился к залитому солнцем помещению, где пара десятков монахов стояли за высокими наклонными столами. В центральном очаге, чтобы не замерзали чернила, теплился огонек, но в помещении с высоким потолком было так холодно, что монахи выдыхали над своими пергаментами облачка пара.

Все они переписывали книги, и в хранилище слышалось лишь постукивание перьев о чернильницы, скрип, шелест и шорох. Два послушника растирали на боковом столике порошок для красок, третий скреб кожу ягненка, а четвертый заострял гусиные перья; и все они нервно поглядывали на сидевшего на возвышении, углубившись в работу над манускриптом, брата Гермейна. Этот монах с тонкими седыми волосами, блеклыми, близорукими глазами и раздражительным выражением лица был стар, мал ростом, тщедушен и согбен. Он низко склонился над листом пергамента и тут вдруг услышал шаги. Попечитель скрипториума резко вскинул голову и, хотя и не обладал острым зрением, углядел на поясе нежданного визитера меч.

– Какое дело привело солдата в дом Божий? – сердито вопросил брат Гермейн. – Явился завершить то, что начали англичане прошлым летом?

– У меня дело к тебе, брат, – сказал Томас.

Поскрипывание перьев неожиданно прекратилось, ибо многие монахи навострили уши.

– Работайте! – сердито бросил им брат Гермейн. – Работайте! Вас еще не перенесли на небеса! У вас есть обязанности, вот и исполняйте их!

Перья вновь окунулись в чернильницы, скрип и шорох возобновились.

Когда Томас поднялся на возвышение, старый монах не на шутку встревожился.

– Мы знакомы? – сердито пробурчал он.

– Мы встречались прошлым летом. Мессир Гийом специально привозил меня встретиться с тобой.

– Мессир Гийом? – Брат Гермейн встрепенулся и отложил перо. – Мессир Гийом? Сомневаюсь, что мы увидим его снова! Ха! Я слышал, что Кутанс обложил его со всех сторон, и поделом. Ты знаешь, что он сделал?

– Кутанс?

– Мессир Гийом, дурень! Он выступил против короля в Пикардии! Против самого короля! Сделался изменником. Д’Эвек всегда был глупцом и постоянно рисковал, но теперь ему повезет, если он сохранит свою голову. Что это?

Томас развернул книгу и положил ее на стол.

– Я надеялся, брат, – промолвил он смиренно, – что ты сумеешь разобраться в…

– Ты хочешь, чтобы я прочитал это, а? Сам так грамоте и не выучился, а теперь решил, будто мне нечем заняться, кроме как читать всякую ерунду, чтобы ты мог определить ценность своей книженции? Безграмотные невежды иногда оказываются обладателями книг и приносят их в монастырь, чтобы мы их оценили. Мечтают, по скудоумию, что обычный сборник благочестивых советов окажется редкой и дорогой книгой по теологии, астрологии или философии. Как, говоришь, тебя зовут? – спросил брат Гермейн.

– Я этого пока не говорил, – ответил юноша, – но меня зовут Томас.

Очевидно, у брата Гермейна это имя не пробудило никаких воспоминаний, ибо он спокойно погрузился в книгу. Монах беззвучно проговаривал слова себе под нос и переворачивал страницы длинными белыми пальцами, пребывая в изумленной отрешенности. Потом он пролистал книгу обратно, вернулся к первой странице и вслух прочитал на латыни:

– «Calix meus inebrians». – Монах вымолвил эти слова на одном дыхании, точно они были священны, потом перекрестился, перевернул страницу и, дойдя до странного древнееврейского текста, разволновался еще больше. – «Моему сыну, – произнес он вслух, очевидно переводя написанное, – который есть сын Тиршафа и внук Ахалиина».

Старик обратил близорукие глаза на Томаса:

– Это ты, что ли?

– Что – я?

– Это ты внук Ахалиина, а? – уточнил Гермейн. Несмотря на плохое зрение, он, очевидно, углядел-таки на лице Томаса недоумение и торопливо буркнул: – Впрочем, не важно! Ты знаешь, что это?

– Всякие истории, – ответил лучник. – Истории о Граале.

– Истории! Истории! Вы, солдаты, прямо как дети. Безмозглые, жестокие, необразованные и жадные до всяких россказней. Ты знаешь, что это за письмо?

Он ткнул длинным пальцем в необычные буквы, которые перемежались символами, похожими на изображение человеческих глаз.

– Ты знаешь, что это такое?

– Это древнееврейский, разве нет?

– Это древнееврейский, разве нет? – насмешливо передразнил Томаса брат Гермейн. – Конечно это древнееврейский, даже глупец, обучавшийся в Парижском университете, узнает иудейское письмо, но это магический язык. Такие буквы евреи используют для записи своих заклятий в черной магии. – Он прищурился, поднеся одну из страниц к самым глазам. – Вот, видишь? Имя дьявола – Абракадабра!

Старик ненадолго призадумался.

– Автор утверждает, что Абракадабру можно призвать в наш мир, произнеся его имя над Граалем. Хм, это вполне возможно.

Желая отгородиться от зла, брат Гермейн снова осенил себя крестным знамением и попристальнее присмотрелся к Томасу.

– Где ты это взял? – резко спросил он, но, не дождавшись ответа, задал другой вопрос: – Это ведь ты, верно?

– Я?

– Ты тот самый Вексий, которого приводил сюда мессир Гийом, – промолвил монах тоном обвинителя и снова перекрестился. – Ты англичанин! – Это слово прозвучало еще большим обвинением. – Кому ты отдашь эту книгу?

– Сначала я хочу понять, что в ней написано, – сказал Томас, озадаченный этим вопросом.

– Понять ее? Ты? – с издевкой произнес брат Гермейн. – Нет, нет. Ты должен оставить ее у меня, молодой человек, чтобы я сделал с нее копию, а потом сама книга отправится в Париж, к тамошним доминиканцам. Они пришлют человека навести о тебе справки.

– Обо мне? – Томас смутился еще больше.

– О семье Вексиев. Сдается мне, один из отпрысков вашего гнусного племени сражался на стороне короля этим летом, а теперь он подчинился святой Церкви. Инквизиторы… – брат Гермейн остановился, очевидно, подыскивая подходящее слово, – побеседовали с ним по душам.

– С Ги? – догадался Томас. Он знал, что так зовут его двоюродного брата, который сражался на стороне французов в Пикардии, и знал, что Ги убил его отца в поисках Грааля, но старому монаху, похоже, было известно малость побольше.

– С кем же еще? А теперь, по слухам, Ги Вексий примирился с Церковью, – сказал брат Гермейн, переворачивая страницы. – Примирился с Церковью, как же! Может ли волк ночевать вместе с ягнятами? Кто это написал?

– Мой отец.

– Стало быть, ты внук Ахалиина? – с почтением произнес брат Гермейн, после чего возложил тонкие руки на книгу. – Благодарю тебя за то, что ты принес ее мне.

– Можешь ты мне сказать, о чем говорится в отрывках, написанных на древнееврейском? – спросил Томас. Слова брата Гермейна основательно его озадачили.

– Сказать тебе? Конечно могу, но это будет бесполезно. Ты знаешь, кто такой был Ахалиин? Тебе знаком Тиршаф? Конечно нет! То-то и оно. Поэтому не станем попусту тратить время! Но я благодарю тебя за то, что ты принес мне эту книгу. – Он подвинул к себе клочок пергамента, взял перо и обмакнул его в чернильницу. – Если ты отнесешь это брату-казначею, он выдаст тебе вознаграждение. А сейчас мне нужно работать. – Он подписал записку и протянул ее Томасу.

Юноша потянулся за книгой.

– Я не могу оставить ее здесь, – сказал он.

– Не можешь оставить? Еще как можешь! Такая вещь является достоянием Церкви! – Брат Гермейн угрожающе сложил руки на книге. – Ты оставишь ее здесь, – прошипел он.

Раньше Томас думал о брате Гермейне как о друге, или, по крайней мере, он не считал его врагом, и даже грубые слова попечителя скрипториума о предательстве мессира Гийома не изменили этого мнения. Но когда старый монах сказал, что книга должна отправиться в Париж, к доминиканцам, юноша понял, что он на стороне тех самых прихвостней инквизиции, которые, в свою очередь, переманили к себе Ги Вексия. Понял Томас и то, что эти страшные люди стремятся завладеть Граалем с невероятной алчностью, которую он оценил в полной мере только сейчас, и им нужны он сам и эта книга. Похоже, что и брат Гермейн ему враг. Лучник испуганно потянулся за книгой, внезапно поняв, что его приход в аббатство был опасной ошибкой.

– Мне нужно уходить, – настойчиво сказал он.

Брат Гермейн попытался удержать книгу и, хотя слабые ручонки старого переписчика манускриптов не могли соперничать с могучими мускулами молодого лучника, вцепился в нее так, что мягкая кожа обложки едва не порвалась.

– Куда ты пойдешь? – требовательно спросил монах, а потом попытался обмануть Томаса ложным обещанием: – Если ты оставишь ее, я сделаю копию и отошлю книгу тебе, когда закончу.

Томас собирался на север, в Дюнкерк, поэтому указал место, находящееся в противоположном направлении.

– Я отправляюсь в Ла-Рош-Дерьен, – солгал он.

– Но там же английский гарнизон! – Гермейн не оставлял попыток вырвать книгу, но вскрикнул, когда Томас шлепнул его по рукам. – Ты не можешь отдать это англичанам!

– Я отвезу ее в Ла-Рош-Дерьен, – повторил Томас, забрав наконец рукопись.

Он завернул ее в мягкую кожу, а когда приметил, что несколько монахов, помоложе и покрепче, соскочили со своих высоких табуретов, явно собираясь остановить его, наполовину вытащил из ножен меч. Вид стали охладил их пыл, и они лишь проводили уходящего сердитыми взглядами.

Привратник по-прежнему заходился в кашле. Увидев Томаса, он обессиленно прислонился к арке, из глаз его катились слезы.

– По крайней мере, это не проказа, – с трудом вымолвил страдалец, обращаясь к юноше. – Уж это-то я знаю точно. У моего брата была проказа, и он не кашлял. Правда, это слабое утешение.

– Когда будет День святого Климента? – догадался спросить Томас.

– Послезавтра, и Господь явит большую милость, если я доживу до него.

На корабль Томас вернулся благополучно, но позднее, когда они с Робби стояли почти по пояс в холодной речной воде и запихивали плотный мох в щели между досками «Пятидесятницы», к причалу заявились одетые в красное с желтым стражники. Их начальник спросил Пьера Виллеруа, не видел ли тот англичанина в кольчуге и черном плаще.

– Вон он, – сказал Виллеруа, указав на Томаса, и расхохотался. – Шутка. Уж будьте спокойны, ребята, случись мне встретить англичанина, я буду мочиться ублюдку в глотку, пока тот не захлебнется.

– Лучше приведи его в замок, – сказал командир патруля и отправился опрашивать команды других судов.

Виллеруа выждал, пока солдаты отойдут за пределы слышимости, и пробасил:

– А за это, приятель, ты должен просмолить мне еще два ряда.

– Иисус Христос! – вырвалось у Томаса.

– Спору нет, плотничье ремесло он знал, – хмыкнул в ответ Виллеруа, прожевывая яблочный пирог Иветты. – Но был не только сыном плотника Иосифа, но и Сыном Божьим, так что конопатить щели между досками Христу, скорее всего, не доводилось. Поэтому взывать к Нему бесполезно, и свою работенку тебе придется делать самому. Давай, малый, налегай!

Мессир Гийом удерживал свой манор от атакующих почти три месяца и не сомневался, что способен защищаться бесконечно долго, если граф Кутанс не подвезет в деревню еще пороха. Однако д’Эвек понимал, что его время в Нормандии вышло. Граф Кутанс был его сеньором и вассалом самого короля, и если сеньор объявлял человека изменником, а король поддерживал это обвинение, то у обвиняемого не было будущего, во всяком случае, пока он не найдет себе другого сеньора, служащего другому монарху. Мессир Гийом писал королю, обращался к друзьям, имевшим влияние при дворе, но никакого ответа не получил. Осада продолжалась, и было ясно, что манор рано или поздно придется покинуть. Это печалило его, потому что Эвек был его домом. Сэр Гийом знал тут каждый дюйм выпасов, он знал, где найти сброшенные оленем рога, где в длинной траве прячутся молодые зайцы, а где, словно черти в омуте, таятся в речных заводях зубастые щуки. Однако человек, объявленный изменником, тем самым лишался своего дома, а потому в ночь накануне Дня святого Климента, когда на позиции осаждающих опустился сырой зимний мрак, он совершил побег.

Сэр Гийом никогда не сомневался, что сумеет убежать. Граф де Кутанс был недалеким, лишенным воображения человеком средних лет, чей военный опыт полностью сводился к службе под началом более могущественных сеньоров. Граф не любил риска, но был самолюбив, вспыльчив и особенно злился, когда не понимал сути происходящего. Что, надо заметить, случалось довольно часто. Он так и не понял, почему влиятельные люди из Парижа подталкивали его к осаде Эвека, но усмотрел в этом возможность обогатиться и потому пошел на поводу у подстрекателей, хотя и опасался своего воинственного вассала. Мессиру Гийому было под сорок, и половину своей жизни он провел в сражениях, причем воевал по большей части на свой страх и риск. В Нормандии д’Эвека прозвали рыцарем моря и суши. Некогда этот муж с суровым, благородным лицом и золотистыми волосами был красив, но встреча с Ги Вексием, графом де Астараком, стоила ему глаза и оставила на лице воина множество шрамов, придав его облику еще большую суровость. То был грозный, доблестный боец, но в глазах королей, герцогов и графов это мало чего стоило, а вот принадлежащие сэру Гийому земли вызывали искушение объявить его изменником.

В стенах его манора укрывались двенадцать мужчин, три женщины и восемь лошадей, а это значило, что всем лошадям, кроме одной, придется везти по два всадника. Ночью, когда дождь мягко окроплял полузатопленные поля Эвека, мессир Гийом приказал перебросить через брешь, где должен был находиться подъемный мост, дощатые мостки. Лошадей с завязанными глазами перевели одну за другой по этому шаткому переходу. Осаждающие, ежившиеся от холода и дождя, ничего не видели и не слышали, хотя у них и были выставлены специально на этот случай часовые.

Сняв повязки с глаз лошадей, беглецы сели верхом и поскакали на север. Их окликнули только раз: один не в меру бдительный часовой потребовал сказать, кто они такие.

– А кем мы, черт тебя побери, можем быть? – рявкнул в ответ мессир Гийом, и его свирепый голос убедил часового больше вопросов не задавать.

К рассвету беглецы уже добрались до Кана, а граф Кутанс так еще ни о чем и не догадывался. Лишь когда при утреннем свете один из часовых увидел перекинутые через ров доски, осаждающие поняли, что противника в замке нет. Тогда граф, которому и в голову не пришло снарядить погоню, принялся обыскивать манор. Он нашел там мебель, солому и кухонную утварь, но не обнаружил ничего даже отдаленно похожего на сокровища.

Час спустя в Эвек прискакала сотня всадников в черных плащах без каких-либо эмблем, под началом человека, за которым не несли никакого знамени. Все прибывшие выглядели опытными, закаленными в боях и походах вояками и, скорее всего, зарабатывали на жизнь, продавая свои мечи тому, кто больше заплатит. Они спешились перед самодельным мостом через ров, а двое из них, командир и священник, прошли во внутренний двор.

– Что вы отсюда взяли? – отрывисто вопросил священник.

Граф Кутанс сердито обернулся к человеку в одеянии доминиканца:

– Кто ты такой?

– Что здесь искали твои люди? – повторил свой вопрос худой, изможденный и очень сердитый священник.

– Ничего! – заверил его граф.

– И где же гарнизон?

– Гарнизон? Все сбежали.

Бернар де Тайллебур в ярости сплюнул. Ги Вексий, находившийся рядом с ним, поднял взгляд на башню, над которой уже реяло знамя графа, и спросил:

– Когда они убежали? И куда направились?

– Кто ты такой? – вскинулся граф, ибо Ги не носил никакого герба, а тон его де Кутансу не понравился.

– По рождению я равен тебе, – холодно ответил Вексий, – а вопросы задаю по праву, данному мне королем, моим господином. Ему угодно знать, куда направились беглецы.

Ответить толком на этот вопрос никто так и не смог, но после долгих расспросов удалось выяснить, что кто-то из осаждавших вроде бы видел всадников, скакавших на север. Услышав это, де Тайллебур приказал своим людям снова садиться на утомленных лошадей.

К полудню они домчались до Кана, но к тому времени «Пятидесятница» уже проделала полпути по реке к морю, и хотя Пьер Виллеруа и ворчал, что пытаться идти против прилива – дело пустое, но мессир Гийом призывал его сделать все возможное, чтобы как можно скорее выйти в море. Д’Эвек понимал, что преследователи могут появиться в любой момент.

С ним сейчас было всего двое ратников, ибо остальные не захотели последовать за своим хозяином на службу к новому суверену. Да что там ратники, и сам сэр Гийом пошел на это лишь от отчаяния.

– Ты думаешь, я хочу сражаться за Эдуарда Английского? – ворчливо сказал он Томасу. – Черта с два! Но мне не оставили никакого выбора. Мой собственный сеньор пошел на меня войной. Ну что ж, раз так, я принесу присягу на верность вашему Эдуарду и, по крайней мере, останусь в живых.

Вот почему д’Эвек направлялся в Дюнкерк: он хотел навестить англичан, осаждающих Кале, и засвидетельствовать свое почтение королю Эдуарду.

Лошадей пришлось оставить на пристани: на борт «Пятидесятницы» мессир Гийом взял лишь свои доспехи, одежду и три кожаных мешка с деньгами. Поставив все это на палубу, он обнял молодого Хуктона. После этого Томас обернулся к своему старому другу Уиллу Скиту, который, однако, скользнув по нему неузнавающим взглядом, отвел глаза в сторону. Томас, уже собиравшийся заговорить, растерялся. Скит был в шлеме, и из-под побитого железного обода свисали длинные, прямые, совершенно седые волосы. Лицо его сильно исхудало и было испещрено глубокими морщинами, вообще вид у Уилла был такой, как будто он только что проснулся и не может понять, где находится. Внешне Скит сильно постарел. Ему было лет сорок пять, никак не больше, однако он выглядел на все шестьдесят. Впрочем, одно то, что командир лучников остался в живых, уже можно было считать чудом. Когда Томас видел его в последний раз, голова Скита была разрублена мечом так, что был виден мозг, и его лишь с превеликим трудом удалось довезти живым до Нормандии, где английский воин попал в руки прославленного еврейского целителя Мордехая. Кстати, этот человек тоже был здесь: ему как раз помогали перебраться по шатким сходням.

Томас сделал еще шаг навстречу старому другу, но тот снова скользнул по нему равнодушным взглядом, явно не узнавая.

– Уилл? – озадаченно произнес Томас. – Уилл?

При звуке его голоса взор Скита просветлел.

– Томас! – воскликнул он. – Боже мой, это ты!

Слегка пошатнувшись, Уилли шагнул вперед, и два боевых товарища крепко обнялись.

– Господи, Томас, до чего же приятно снова услышать славную английскую речь. Представь себе, вся зиму в моих ушах звучала иностранная тарабарщина! Но Бог свидетель, парень, ты теперь выглядишь старше.

– Я и стал старше, – хмыкнул Томас. – Как твои дела, Уилл?

– Я жив, Том, жив, хотя порой и думаю, не лучше ли бы мне было умереть. Мало радости быть слабым, словно кутенок. – Язык его слегка заплетался, как у человека, перебравшего хмельного, хотя бывший командир лучников был совершенно трезв.

– Наверное, – сказал Томас, – мне теперь не пристало называть тебя попросту Уилли, а? Ты ведь теперь рыцарь, сэр Уильям Скит.

– Сэр Уильям? Я? – Скит рассмеялся. – Не смеши меня, парень. Ты, как всегда, несешь чушь. Вечно умничаешь себе же во вред, а, Том?

Скит не помнил сражения в Пикардии, он не помнил, как король перед первой атакой французов возвел его в рыцарское достоинство. Томас порой гадал, не был ли этот поступок жестом отчаяния, ибо Эдуард Английский прекрасно видел, как мала его армия по сравнению с воинством противника, и почти не верил, что его люди выйдут из этой битвы живыми. Однако англичане тогда не только выжили, но и одержали победу, хотя Скиту пришлось заплатить за эту победу страшную цену.

Он снял свой шлем, чтобы почесать голову, и Томас внутренне содрогнулся, ибо увидел сплошной розовато-белый шрам от ужасной раны.

– Слаб, как кутенок, – повторил Уилли, – и уже давненько не натягивал лука. Это Мордехай настоял на том, что я нуждаюсь в отдыхе.

После того как Виллеруа, оттолкнувшись длинным веслом, направил «Пятидесятницу» вперед по течению реки, еврейский лекарь и сам приветствовал Томаса. Он немного поворчал насчет холода, лишений осады и ужасов предстоящего плавания, а потом улыбнулся мудрой стариковской улыбкой:

– Ты хорошо выглядишь, Томас. А для человека, которого однажды вздернули, ты выглядишь просто неприлично хорошо. Как твоя моча?

– Чиста как слеза.

– Твой друг сэр Уильям… – Мордехай кивком указал на носовой трюм, где Скита уложили на груду овчин. – Моча у него, знаешь ли, мутная. Боюсь, ты не слишком ему удружил, послав ко мне.

– По крайней мере, Скит жив.

– Я, признаться, и сам этому удивляюсь.

– И я послал его к тебе, потому что ты самый лучший лекарь.

– Ты мне льстишь.

Мордехай слегка шатался, потому что корабль покачивало. Все остальные не обращали на качку никакого внимания, однако лекарь выглядел встревоженным и, будь он христианином, наверняка осенил бы себя крестным знамением, чтобы отогнать неминуемую опасность. Вместо этого Мордехай с беспокойством рассматривал ветхий парус, как будто боялся, что тот рухнет и накроет его.

– Терпеть не могу корабли, – жалобно сказал он. – Место человека на земле. Бедняга Скит. Согласен, он вроде бы идет на поправку, но не могу похвастаться, что много сделал для него: я лишь промыл его рану да помешал невеждам класть на нее нашлепки из заплесневелого хлеба и святой воды, якобы обладающие целительной силой. По моему разумению, не стоит смешивать религию с медициной. Мне кажется, что Скит жив благодаря тому, что покойная Элеонора, когда его ранили, сделала все правильно.

Девушка положила тогда осколок черепа на открытый участок мозга, сделала припарку из мха и паутины, а потом забинтовала рану.

– Мне жаль Элеонору.

– Мне тоже, – сказал Томас. – Она была беременна. Мы собирались пожениться.

– Она была славной девушкой.

– Мессир Гийом, наверное, был в ярости?

Мордехай покачал головой:

– Когда получил твое письмо? Это было, конечно, еще перед осадой. – Лекарь призадумался, пытаясь вспомнить. – В ярости? По-моему, нет. Он хмыкнул, вот и все. Сэр Гийом, безусловно, любил Элеонору, но все-таки она была дочерью служанки, а не…

Еврей помолчал.

– В общем, все это очень печально. Но, как ты сам видишь, твой друг Уильям жив. Мозг – странная штуковина, Томас. Думаю, соображает Скит вполне прилично, а вот с памятью дело обстоит хуже. Речь у него невнятная, чего, наверное, и следовало ожидать, но самое странное, что он никого не узнает по облику. Я захожу к нему в комнату, и сэр Уильям не обращает на меня внимания, но стоит мне заговорить, как он тут же узнает, кто перед ним. У нас всех уже выработалась привычка подавать голос, как только мы оказываемся рядом. Ты тоже к этому привыкнешь. – Мордехай улыбнулся. – Однако как приятно тебя видеть.

– Значит, ты направляешься в Кале с нами? – спросил Томас.

– В Кале? Только этого мне не хватало. Нет, конечно! – Он поежился. – Но оставаться в Нормандии было никак нельзя. Подозреваю, что граф Кутанс, упустив мессира Гийома, захотел бы отыграться на еврее. Так что из Дюнкерка я снова двинусь на юг. Думаю, что сначала в Монпелье. Мой сын изучает там медицину. Куда дальше? Не знаю. Может быть, я поеду в Авиньон.

– В Авиньон?

– Папа очень доброжелательно настроен по отношению к евреям, – сказал Мордехай, потянувшись к поручню, когда «Пятидесятница» дрогнула под небольшим порывом ветра, – а мы нуждаемся в гостеприимстве.

По словам Мордехая получалось, что мессир Гийом довольно спокойно отреагировал на смерть Элеоноры, но, когда «Пятидесятница» вышла из устья реки навстречу простиравшимся до горизонта холодным волнам, отец заговорил о погибшей дочери с Томасом. Юноша понял, что напрасно считал д’Эвека черствым человеком. Он выслушал рассказ лучника об обстоятельствах ее смерти, глядя вокруг невидящим угрюмым взором, и, казалось, лишь усилием воли сдержал подступавшие слезы.

– Ты знаешь что-нибудь еще о человеке, который ее убил? – спросил мессир Гийом, когда Томас закончил.

Однако молодой человек мог лишь повторить то, о чем рассказал ему после сражения лорд Аутуэйт. О французском священнике по имени де Тайллебур и его странном слуге.

– Де Тайллебур, – невозмутимо произнес мессир Гийом, – это еще один человек, которого нужно убить, а? – Он перекрестился. – Элеонора была незаконнорожденной, – мессир Гийом говорил, казалось, обращаясь не к Томасу, а к ветру, – но она была милой девушкой. Теперь все мои дети мертвы.

Он устремил взгляд в океан, его грязные длинные желтые волосы шевелились на ветру.

– Скольких же человек нам с тобой надо убить, – сказал он, на сей раз уже точно Томасу. – И еще нам надо найти Грааль.

– Другие тоже его ищут.

– Значит, мы должны отыскать его раньше всех, – проворчал мессир Гийом. – Но сначала мы отправимся в Кале. Я засвидетельствую свое почтение Эдуарду, а потом мы зададим бой. Бог свидетель, Томас, мы еще повоюем!

Он обернулся, смерил сердитым взглядом двух своих ратников, словно размышляя о том, насколько умалила судьба его боевые возможности, но тут приметил Робби.

– Мне нравится твой шотландец.

– Он умеет драться.

– Вот поэтому-то он мне и нравится. Скажи, а шотландец тоже хочет убить де Тайллебура?

– Мы все трое хотим этого.

– Тогда пусть ублюдок молится Господу, потому что мы скормим его внутренности собакам, – пробурчал мессир Гийом. – Но придется сообщить ему, что ты на осадных линиях Кале, а? Если Тайллебур собирается искать нас, он должен знать, где ты.

Чтобы добраться до Кале, «Пятидесятнице» нужно было двигаться на восток и север, однако, оказавшись вдали от суши, она лишь барахталась, вместо того чтобы плыть. Слабый юго-западный ветер помог кораблю выйти из речного устья, но потом, задолго до того, как нормандское побережье скрылось из виду, бриз стих, и большой ветхий парус, полощась и хлопая, обвис на рее. Корабль, словно бочка, перекатывался на длинных волнах, пришедших с запада, где, подобно объятой мраком гряде холмов, громоздились темные тучи. Зимний день закончился рано, оставив под облаками лишь хмурый холодный отсвет. На утопающей в темноте суше зажглось несколько огоньков.

– Прилив потащит судно вверх по рукаву, – хмуро сказал Виллеруа, – а потом нас снова понесет вниз. Вот и будем болтаться: туда-сюда, вверх-вниз, пока Господь или святой Николай не пошлет нам ветер.

Прилив, как и предсказывал капитан, поднял корабль вверх по Ла-Маншу, после чего их снова стало сносить вниз. Томас, Робби и двое ратников мессира Гийома по очереди спускались в наполненный камнями трюм и вычерпывали ведрами воду.

– Конечно, у моей посудины течь, – спокойно ответил Виллеруа встревоженному Мордехаю, – самое обычное дело. Она бы протекала как сито, если бы я не смолил ее каждые несколько месяцев. Затыкай щели мхом и молись святому Николаю – вот единственный способ не пойти на дно.

Ночь была черна, и на берегу, в сыром тумане, поблескивало лишь несколько огоньков. Волны лениво плескались о корабельный борт, а бесполезный парус обвис. Некоторое время неподалеку дрейфовала рыбачья лодка с зажженным фонарем на палубе, и Томас прислушивался к тихому, монотонному пению рыбаков. Потом они вытащили сеть, взялись за весла и удалились на восток.

– Скоро подует западный ветер, – прогудел Виллеруа. – Он всегда приходит с запада, с затерянных земель.

– Затерянные земли? Это где? – спросил Томас.

– Вон там, – сказал капитан, указав на запад. – Если очень-очень долго плыть туда, то в конце концов увидишь гору выше неба. Ту самую, в которой спит со своими рыцарями король Артур. – Он перекрестился. – А на вершинах утесов под горой можно увидеть души утонувших моряков, которые призывают своих жен. Там холодно, всегда холодно и все окутано туманом.

– Мой отец как-то раз видел эти земли, – вставила Иветта.

– Это он так говорил, – уточнил Виллеруа, – но твой папаша был пьяница, каких мало.

– Он говорил, что в том море полно рыбы, – продолжила Иветта, не обратив на слова мужа ни малейшего внимания, – а деревья очень маленькие.

– Он хлестал сидр, – сказал капитан. – Вливал его в глотку бочками, но посудину под парусом водил отменно. Хоть пьяный, хоть трезвый, он был моряком!

Томас не отрывал взгляда от сгустившейся на западе тьмы, представляя себе путешествие в заповедный край, где, укрытые туманом, спят король Артур и его рыцари и откуда души утопленников призывают своих потерянных возлюбленных.

– Пора вычерпывать воду, – сказал ему Виллеруа, и Томас направился вниз, в трюм, где работал до тех пор, пока руки у него не заболели от усталости. Тогда он прошел на нос и заснул там в гнездышке из овчин. Виллеруа говорил, что специально держит их, поскольку на море холоднее, чем на суше, а если уж тонуть, то лучше в тепле.

На востоке забрезжил рассвет, медленно расползавшийся серым пятном. Рулевое весло скрипело в своих веревках, ибо по причине полного безветрия им никто не рулил. Нормандское побережье все еще было на виду: серо-зеленая полоска суши, разрезавшая море к югу. Когда как следует рассвело, Томас разглядел три корабля, идущие от побережья на веслах. Они двигались вверх по каналу, пока не обогнули с востока «Пятидесятницу». Хуктон предположил, что это рыбаки, и заявил, что корабль Виллеруа тоже мог бы воспользоваться веслами, а не дрейфовать, отдавшись на волю изнуряющему штилю. Однако хотя на палубе болталась пара длинных весел, но Иветта сказала, что они полезны только в порту.

– Наша «Пятидесятница» слишком тяжела, чтобы можно было грести долго, – сказала она, – особенно когда судно полно под завязку.

– Но ведь пассажиров не так уж много!

– Мы везем груз, – пояснила Иветта. Ее муж спал в кормовой каюте, и его могучий храп раскатывался по всему кораблю. – Мы плаваем вверх и вниз вдоль побережья, с шерстью и вином, бронзой и железом, строительными камнями и шкурами.

– И тебе нравится такая жизнь?

– Не то слово! – Она улыбнулась, и эта улыбка придала ее детской мордашке очарование. – Моя мать, – продолжила девушка, – она хотела отдать меня в услужение епископу. Уборка и стирка, стряпня и уборка, пока руки у тебя не оторвутся от работы, но Пьер сказал, что если я поселюсь с ним на корабле, то буду жить свободно, как птичка. Вот так мы с ним и живем.

– И вы управляетесь на судне?

«Пятидесятница» казалась слишком большим кораблем для команды из двух человек, пусть даже один из них и был великаном.

– Никто другой не согласится плавать с нами, – пояснила Иветта. – Дурная примета – женщина на корабле. Мой отец всегда так говорил.

– Он был рыбаком?

– И хорошим рыбаком, – ответила морячка, – но все равно утонул. Угодил на скалы в Каскетах, в дурную ночь. Но он правда видел затерянные земли.

– Я тебе верю.

– Он заплывал дальше всех – и на север, и на запад. Туда, куда никто, кроме него, не смел даже соваться. Отец говорил, что рыбы на севере – лови не хочу! Рассказывал, что там можно ходить по поверхности воды, настолько море плотное от рыбы. А однажды он пробился сквозь туман и увидел затерянные земли. Увидел тамошние деревья – они низенькие, как кусты, – и души утопленников на скалах. Темные, словно их опалило адское пламя. Отец испугался, повернул и уплыл обратно, потребовалось два месяца, чтобы попасть туда, и еще полтора, чтобы вернуться домой, и вся его рыба за это время протухла, потому что он не выходил на берег и не закоптил ее.

– Я тебе верю, – повторил Томас, хотя и не совсем искренне.

– И вот что я думаю, – сказала Иветта. – Мы с Пьером плаваем вместе и ежели утонем, то тоже вместе. А значит, и в затерянные земли отправимся на пару, и моему мужу не придется сидеть на утесах и звать меня.

Произнеся все это совершенно обыденным тоном, она отправилась готовить завтрак для капитана, чей храп только что прекратился.

Появившийся из носовой каюты мессир Гийом прищурился от зимнего света и, подойдя к корме, помочился через планшир в воду. При этом он смотрел на три судна, которые выгребли на веслах из реки и теперь находились примерно в миле к востоку от «Пятидесятницы».

– Значит, ты видел брата Гермейна? – спросил он Томаса.

– Лучше бы не видел.

– Он ученый, – продолжал д’Эвек, натягивая плотно облегающие штаны и завязывая узлом пояс, – а это значит, что у него нет куража. Да ему и не надо. Он умный, заметь, очень умный, но он никогда не был на нашей стороне, Томас.

– А я думал, что он твой друг.

– Когда я был в силе и при деньгах, друзей у меня было хоть пруд пруди, однако брат Гермейн никогда не принадлежал к их числу. Он всегда был верным сыном Церкви, и мне вообще не следовало вас знакомить.

– Почему?

– Когда Гермейн узнал, что ты Вексий, он передал наш разговор епископу, епископ рассказал архиепископу, тот – кардиналу, ну а кардинал сообщил тому, кто его подкармливает. Неожиданно Церковь заинтересовалась Вексиями и особенно тем, что твоя семья когда-то владела Граалем. Заметь, именно тогда вновь объявился Ги Вексий и к нему проявила внимание инквизиция. – Он помолчал, устремив взгляд на горизонт, потом перекрестился. – Твой де Тайллебур наверняка инквизитор. Голову даю на отсечение. Он доминиканец, а в инквизиции по большей части как раз и служат псы Господни. – Он обратил на Томаса уцелевший глаз. – Кстати, а почему их так прозвали?

– Это шутка, – пояснил Томас, – по-латыни «Domini canis», если в два слова, значит «Господни псы».

– По-моему, совсем не смешно, – хмуро сказал мессир Гийом. – Если ты попадешься одному из этих ублюдков, то живо узнаешь, что такое раскаленные докрасна щипцы и истошные вопли. Правда, я слышал, что они сцапали Ги Вексия. Если так, то, надеюсь, ему довелось хлебнуть лиха.

– Значит, Ги Вексий в заточении? – удивился Томас, слышавший от брата Гермейна, что его кузен примирился с Церковью.

– Вроде бы. Я слышал, что он якобы распевал псалмы на дыбе инквизиции. И уж наверняка напел им и про то, что твой отец обладал Граалем, и про то, как сам плавал в Хуктон, чтобы отыскать его, и как он потерпел неудачу. А значит, их не могли не заинтересовать Хуктон и все, кто туда наведывался. А кто туда наведывался? Правильно, я. Думаю, именно по этой причине Кутансу и велели найти меня, взять под стражу и доставить в Париж. А сами они тем временем послали людей в Англию – выяснить, что там да как.

– А заодно и убить Элеонору, – мрачно заметил Томас.

– Ну, за это они заплатят.

– А теперь, – продолжал Томас, – они послали людей сюда.

– Что? – удивился мессир Гийом.

Юноша указал на три рыбачьих суденышка, шедшие на веслах прямо к «Пятидесятнице». Они были еще слишком далеко, и он не мог разглядеть, кто находится на борту, но что-то невольно заставило его насторожиться.

Иветта, появившаяся на корме с хлебом, ветчиной и сыром, проследила за взглядами рыцаря и лучника, подошла поближе, всмотрелась, отпустила ругательство, какое могла знать только дочь моряка, и бросилась к кормовой каюте, крича мужу, чтобы он скорей поднялся на палубу.

Глаза девушки были привычны к морю, и она сразу поняла, что это не рыбачьи лодки. Слишком много людей было на борту каждого суденышка. Спустя некоторое время Томас сам и увидел их, причем его глаза, больше привычные высматривать врага среди ветвей и листвы, приметили блеск кольчуг. Ну а то, что ни один дурак не отправится в море в кольчуге, если он не намерен сразиться, понятно каждому.

– У них арбалеты. – Виллеруа вышел на палубу, завязывая тесемки у ворота широченного кожаного плаща и переводя взгляд с приближающихся суденышек на облака, словно, появись там ветер, он мог бы воочию увидеть его дуновение. Увы, море лишь медленно вспучивалось и опадало, но ни барашков, ни даже ряби не было и следа. – Арбалеты, – хмуро повторил капитан.

– Ты предлагаешь мне сдаться? – язвительно поинтересовался мессир Гийом.

– Оно, конечно, не мое дело указывать благородному сеньору, как сражаться, – прогудел моряк с ничуть не меньшим сарказмом, – но твои люди могли бы не полениться и вытащить на палубу из трюма большие балластные камни.

– На кой черт? – осведомился мессир Гийом. – Что ты собираешься с ними делать?

– Швырнуть их в этих ублюдков, что же еще? Суденышки у них хлипкие, а? Мои каменюки пробьют им днища, и я здорово посмеюсь, когда эти недоумки будут барахтаться в воде в своих кольчугах. – Виллеруа ухмыльнулся. – Трудно плавать, когда ты весь в железяках.

Камни принесли, и Томас приготовил свой лук и стрелы. Робби облачился в кольчугу и прицепил на пояс дядюшкин меч. Двое ратников мессира Гийома вместе с ним самим заняли места на шкафуте – там, где попытка абордажа казалась наиболее вероятной, ибо планшир был ближе всего к воде.

Томас поднялся на более высокую корму, где к нему подошел Уилл Скит. Томаса он не узнал, но, увидев лук, протянул руку.

– Это я, Уилл, – сказал Томас.

– Я знаю, что это ты, – отозвался Скит. Он солгал и смутился. – Дай мне опробовать этот лук, парень.

Томас вручил ему большой черный лук и печально наблюдал за тем, как его друг не может натянуть его даже наполовину. Скит бросил оружие обратно Томасу. Он был явно сконфужен и сказал:

– Я уже не тот, что прежде.

– Ты еще будешь прежним, Уилл.

Скит сплюнул за борт.

– Что, король и вправду посвятил меня в рыцари?

– Ей-богу!

– Порой, Том, мне кажется, будто я припоминаю то сражение, но потом все расплывается. Словно тонет в тумане.

Скит устремил взгляд на три приближавшиеся лодки. Они выстроились в линию. Гребцы налегали на весла, и Томас увидел, что на носу и корме каждого судна стоят стрелки.

– Ты когда-нибудь стрелял с палубы, с воды? – спросил Уилли.

– Никогда.

– Ты движешься, и она движется. Все ходит ходуном. Это усложняет дело. Тут, парень, главное – не торопиться.

С ближайшей лодки раздался оклик, но преследователи находились еще слишком далеко, и то, что крикнул один из них, растворилось в воздухе.

– Святой Николай, святая Урсула, – взмолился Виллеруа, – пошлите нам ветер. Побольше ветра, ну что вам стоит?

– Он собрался стрелять! – воскликнул Скит, заметив, как арбалетчик с центрального суденышка поднимает свое оружие.

Короткая толстая стрела глубоко вонзилась в корму «Пятидесятницы». Мессир Гийом, не обращая внимания на опасность, взобрался на борт и ухватился за бакштаг, чтобы сохранить равновесие.

– Это люди Кутанса, – сказал он Томасу, и тот увидел, что некоторые из плывших в ближайшей лодке носят черное с зеленым, цвета осаждавших Эвек.

Полетели новые стрелы: две засели в досках кормы, еще две просвистели мимо мессира Гийома и попали в обвисший парус, но большинство улетело в море. Каким бы спокойным оно ни казалось, арбалетчикам было не так-то просто целиться с раскачивающихся туда-сюда утлых суденышек.

Все три атакующих корабля были невелики, в каждом по восемь – десять гребцов и столько же стрелков или ратников. Надо полагать, их решили использовать из-за быстроходности в штиль, и, хотя брать с них на абордаж такой крупный корабль, как «Пятидесятница», казалось рискованной затеей, одно из них, видимо, все же решило подойти к кораблю Виллеруа вплотную.

– Знаю я, что они затевают, – заявил мессир Гийом. – Две лодки будут держать нас под обстрелом, осыпая стрелами, а эти ублюдки, – он указал на судно, вырвавшееся вперед, – постараются высадиться к нам на борт.

Арбалетные стрелы вонзались в обшивку. Еще две стрелы пронзили парус, а одна угодила в мачту чуть выше приколоченного гвоздями к просмоленному дереву распятия. Фигура Христа, белая, как кость, лишилась левой руки, и Томас задумался было, не является ли это плохим предзнаменованием, но уже спустя мгновение натягивал большой лук и спускал тетиву, стараясь не отвлекаться. У него осталось всего тридцать четыре стрелы, но в сложившихся обстоятельствах скупиться не приходилось, и юноша выпустил вторую стрелу, когда первая еще находилась в полете. Арбалетчики не успели заново натянуть воротами свои тетивы, когда его первая стрела пронзила гребцу руку, а вторая выбила щепку из носа лодки. Следом за ними, просвистев над головами гребцов, плюхнулась в море третья. Гребцы пригнулись, потом один ахнул и упал вперед со стрелой в спине. В следующий же миг вражеский ратник получил другую стрелу в бедро. Он повалился на двух гребцов, и на борту суденышка воцарился хаос. Оно вильнуло в сторону, весла стукались одно о другое.

Томас опустил большой лук.

– Хорошо я тебя обучил, – с жаром сказал Уилл Скит. – Да, Том, ты всегда был чертовски опасным малым!

Лодка остановилась. Стрелы Томаса оказались куда более меткими, чем у арбалетчиков, потому что он стрелял с палубы корабля, гораздо более тяжелого и устойчивого, чем узкие, перегруженные весельные суденышки. Правда, ему удалось убить лишь одного из преследователей, однако стрелы Томаса вселили в гребцов страх Божий. Они ведь не видели, откуда те летят, лишь слышали свист да крики раненых.

А тем временем две другие лодки уже догнали третью, и новые арбалетчики нацеливали свое оружие.

Томас достал стрелу из мешка, в ужасе думая, что будет, когда у него кончатся стрелы, но в этот момент по воде пробежала рябь – явный признак того, что поднялся ветер. Причем, кто бы мог подумать, восточный, наименее вероятный из всех возможных в этом море. Тем не менее ветер подул с востока. Большой коричневый парус «Пятидесятницы» наполнился и обмяк, а потом наполнился снова, и тут неожиданно корабль развернулся прочь, уходя от преследователей, и вода забурлила у него за бортом. Люди Кутанса усиленно налегли на весла.

– Вниз! – крикнул мессир Гийом, и Томас укрылся за планширом.

Секунду спустя по корпусу забарабанили арбалетные стрелы. Некоторые попадали в старый парус, добавляя ему дыр. Виллеруа крикнул Иветте, чтобы она взялась за рулевое весло, затем зашкотил свой драный парус и нырнул в каюту за древним арбалетом, взводившимся с помощью ржавого железного рычага. Ржавая стрела легла в желоб и полетела в ближайшего преследователя.

– Ублюдки! – взревел капитан. – Козлиное отродье! Ваши мамаши были козами! Блудливыми козами! Вшивыми, блудливыми козами! Ублюдки!

Он снова зарядил оружие и выстрелил, но очередной ржавый болт плюхнулся в море. «Пятидесятница» уже набрала скорость, и теперь погоня отставала на расстояние, превышавшее арбалетный выстрел.

Ветер крепчал, унося корабль все дальше от преследователей. Вначале все три весельные лодки двинулись вверх по каналу, рассчитывая на то, что стремительный прилив и возможный западный ветер подгонят «Пятидесятницу» к ним, но при ветре с востока гребцы не могли выдерживать тот же темп, что и преследуемый ими парусный корабль. Лодки отстали и в конце концов отказались от погони. Но как только они прекратили преследование, в устье реки Орн показались два новых судна. В открытое море выходили два больших корабля, снабженные квадратными, таким же, как главный парус «Пятидесятницы», парусами.

– Тот, что впереди, «Святой Дух», – сказал Виллеруа. Даже на таком расстоянии от устья реки он узнал оба судна с первого взгляда. – А за ним тащится «Мария». Она плавает как беременная свинья, но вот «Святой Дух» нас догонит.

– «Святой Дух»? – Мессир Гийом был потрясен. – Корабль Жана Лапуйе?

– А кого же еще?

– Я думал, что он мне друг!

– Он и был тебе другом, пока у тебя имелись земли и деньги, – буркнул моряк, – но есть ли они у тебя теперь?

Мессир Гийом призадумался, а потом спросил:

– Раз так, то почему ты мне помогаешь?

– Потому что я дурак, – добродушно пробасил Виллеруа. – К тому же ты чертовски хорошо мне заплатишь.

Д’Эвек хмыкнул, оценив этот трюизм, и, помолчав, заметил:

– Это едва ли, если мы уплывем не в том направлении.

– Нынче нам всякое направление подходит, ежели оно уведет нас подальше от «Святого Духа». Так что будем плыть по ветру и держать курс на запад.

На запад они плыли весь оставшийся день. Им удалось набрать неплохую скорость, но «Святой Дух» по-прежнему медленно, но неуклонно сокращал разрыв.

Утром он был всего лишь размытым пятном на горизонте, к полудню Томас уже разглядел маленькую платформу на верхушке его мачты, где, как говорил ему Виллеруа, должны занять свои места арбалетчики, а во второй половине дня весь корабль был виден как на ладони.

А восточный ветер все усиливался, принося с собой холод и вспенивая верхушки волн белыми лентами. Мессир Гийом предложил двигаться на север, хоть бы и до самого английского побережья, но Виллеруа заявил, что не знает той береговой линии и не уверен, что сможет найти там укрытие, если погода испортится.

– А в это время года она может меняться так же быстро, как настроение женщины, – добавил моряк, и тут, словно в подтверждение его слов, на них обрушился шквал с дождем и мокрым снегом. Скорость упала, видимость снизилась до нескольких ярдов.

Мессир Гийом снова начал настаивать на северном направлении, предлагая повернуть, пока из-за слякотного шквала корабль не виден преследователям, но Виллеруа упрямо отказывался, и Томас догадался, что здоровяк боялся угодить в руки англичан, корабли которых никогда не упускали случая захватить французское судно.

Очередной шквал обрушился на них с грохотом и воем. Дождевые капли отскакивали от палубы на высоту ладони, мокрый снег налип с восточной стороны каждого фала и шкота. Виллеруа опасался, что парус треснет, но не решался укоротить парусину, потому что после каждого такого порыва «Святой Дух» опять появлялся на виду и причем всякий раз оказывался чуть ближе.

– Хорошее судно, – нехотя признал капитан, – а Лапуйе знает свое дело.

Однако короткий зимний день близился к концу, а ночь сулила «Пятидесятнице» возможность ускользнуть. Преследователи понимали это и, должно быть, молились, чтобы их кораблю было даровано еще чуть-чуть скорости. Они сокращали разрыв дюйм за дюймом, однако «Пятидесятница» пока еще оставалась впереди. Теперь суши уже не было видно. Среди бурлящего, темнеющего океана остались лишь два корабля, но когда их уже почти окутала тьма, ее вдруг прочертила пущенная с носа «Святого Духа» огненная стрела. Это был выстрел из арбалета. Пламя озарило ночь, взмыв дугой и погрузившись в воду позади «Пятидесятницы».

– Пошли ему стрелу в ответ, – прорычал мессир Гийом.

– Слишком далеко, – сказал Томас.

Хороший арбалет всегда превосходит тисовый лук по дальнобойности, хотя за то время, которое требуется, чтобы перезарядить арбалет, толковый английский лучник выпустит с полдюжины стрел. Другое дело, что сгущавшаяся тьма мешала Томасу целиться, а позволить себе тратить стрелы попусту он не мог. Ему оставалось лишь ждать и наблюдать за полетом второй огненной стрелы, которая, озарив облака, тоже упала в воду.

– А хреново они летают, эти лучины, – пробормотал Скит.

– Что, Уилл? – спросил Томас, который плохо его расслышал.

– Они оборачивают стрелу просмоленной тканью, а это замедляет полет. Ты когда-нибудь пускал огненную стрелу, Том?

– Никогда.

– Считай, в таких случаях ты теряешь пятьдесят шагов в расстоянии, – промолвил Скит, глядя, как еще одна стрела падает в море, – а уж о меткости тут и говорить не приходится.

– Эта, однако, упала ближе, – проворчал мессир Гийом.

Виллеруа поставил на палубу бочку и сейчас наполнял ее морской водой. Тем временем Иветта ловко взобралась по снастям и, словно на насесте, устроилась на салинге, где с верхушки мачты свисал один рей. Подтягивая вверх парусиновые ведра с водой, она поливала парус, чтобы не дать ему заняться огнем.

– А не можем мы сами пускать в них зажигательные стрелы? – спросил мессир Гийом. – Думаю, эта штуковина бьет достаточно далеко.

Томас перевел его вопрос для Скита, французский которого был еще весьма далек от совершенства.

– Мы? Огненные стрелы? – Скит наморщил лоб, размышляя. – Так ведь для этого требуются вар и ветошь, лучше всего шерстяная. Нужно вымочить тряпицу в смоле и намотать на древко. Туго, но чуток подрастрепав по краям, чтобы лучше горело. При этом пропитать ткань нужно как следует, чтобы огонь горел не только на поверхности ткани. Это дело хитрое. Если тряпка горит неглубоко, огонь погаснет, его просто задует ветром. А если слишком глубоко, древко может прогореть еще до того, как ты выстрелишь.

– Нет, мы не можем, – коротко перевел суть этого ответа Томас.

Мессир Гийом выругался, и тут в «Пятидесятницу» попала первая огненная стрела. Правда, она вонзилась в корму, причем так низко, что следующая нахлынувшая волна с шипением погасила пламя.

– Мы должны что-то сделать! – не унимался мессир Гийом.

– Что мы должны, так это проявлять терпение, – откликнулся стоявший у рулевого весла Виллеруа.

– Можно мне воспользоваться твоим самострелом? – попросил д’Эвек здоровенного моряка, и когда тот кивнул, рыцарь зарядил арбалет и послал стрелу в направлении «Святого Духа».

Орудуя натяжным рычагом, он тужился и кряхтел, поражаясь тому, какая сила требовалась для стрельбы из этой штуковины. Как правило, арбалет, натягивавшийся с помощью ручного рычага, бил не так сильно, как снабженный воротом, но оружие Виллеруа было под стать ему самому. Стрелы, пущенные мессиром Гийомом, наверняка поразили преследующий их корабль, но было слишком темно, чтобы определить, нанесен ли ему какой-нибудь ущерб. Томас сомневался в этом, ибо борта «Святого Духа» были высокими, а планширы прочными. Мессир Гийом лишь вгонял стрелы в доски, а вот огненные снаряды со «Святого Духа» и вправду становились опасными. Теперь стреляли уже три или четыре вражеских арбалета, и Томас с Робби едва успевали поливать водой горящие стрелы. Потом пылающая стрела попала в парус, и огонь пополз по парусине, но Иветте удалось погасить его как раз в тот момент, когда Виллеруа усиленно налег на рулевое весло. Томас услышал, как скрипит от напряжения длинный черенок весла, а потом почувствовал крен корабля, поворачивавшегося в южном направлении.

– «Святой Дух» хоть и скор, да не так уж прыток, когда ему приходится барахтаться в сердитом море, – прогудел великан.

– А мы проворнее? – спросил Томас.

– Сейчас выясним, – ответил Виллеруа.

– А почему мы не выяснили этого раньше? – ворчливо поинтересовался мессир Гийом.

– Потому что у нас не было простора для маневра, – пояснил капитан, не обращая внимания на пронесшуюся над кормовой палубой, как метеор, зажигательную стрелу. – Но теперь мы на достаточном отдалении от мыса.

Он имел в виду, что корабль отошел от Нормандского полуострова на безопасное расстояние, оставив коварные рифы, усеивающие дно пролива между Нормандией и Бретанью, достаточно далеко на юге. Однако при смене курса немного сократилось расстояние между «Пятидесятницей» и державшим курс на запад «Святым Духом», и Том воспользовался этим, чтобы выпустить несколько стрел в смутно вырисовывавшиеся фигуры врагов в доспехах.

Иветта, соскользнув на палубу, принялась тянуть за трос, а потом, закрепив парус в новом, нужном положении, вновь взлетела обратно. И вовремя, ибо в следующее мгновение две вражеские стрелы подожгли парусину. Пламя бежало вверх, пожирая ткань. Иветта подтягивала наверх ведра, Томас выпустил в ночь еще одну стрелу из лука, а мессир Гийом – из тяжелого арбалета. Увы, оба они промазали.

Потом расстояние снова увеличилось, и Томас отцепил тетиву с одного конца лука, чтобы не растягивать ее понапрасну. «Святой Дух» поворачивал за «Пятидесятницей». На несколько мгновений он, казалось, исчез в темноте, но потом еще одна огненная стрела взлетела с его палубы, и в ее неожиданном свете Томас увидел, что корабль уже выполнил маневр и снова находится у них в кильватере. Парус Виллеруа все еще горел, давая «Святому Духу» ориентир, который невозможно было не заметить и по которому преследователи выпустили еще три ярко полыхавшие в ночи стрелы. Иветта выплескивала на парус ведро за ведром, но он продолжал гореть, а корабль все замедлял движение. Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут, к счастью, с востока налетел очередной шквал.

Ветер хлестал по обугленному парусу и палубе слякотным дождем, и Томас даже подумал, что он будет дуть вечно. Но тут ливень стих так же внезапно, как и разразился. Все на палубе «Пятидесятницы» уставились за корму, ожидая, что сейчас со «Святого Духа» снова полетят огненные стрелы. Так оно и вышло, но когда огонь снова взметнулся в небо, оказалось, что это произошло слишком далеко, чтобы он мог высветить «Пятидесятницу» из мрака.

Виллеруа хмыкнул:

– Они решили, что мы воспользуемся этим шквалом, чтобы повернуть на запад, но перемудрили.

«Святой Дух» двигался вслепую, полагая, что Виллеруа снова положил курс строго по ветру, но преследователи просчитались и в результате оказались далеко к северо-западу от тех, за кем гнались. В темноте вспыхивали новые и новые стрелы, но теперь их выпускали наугад, во всех направлениях, надеясь в свете одной из них снова увидеть беглецов. Однако корабль Виллеруа, увлекаемый остатками обгоревшего паруса, уходил все дальше. Поскольку было ясно, что «Пятидесятница» чудом спаслась благодаря внезапному шквалу, Томас задумался, не укрыла ли их, благодаря тому что он владеет книгой о Граале, десница Всевышнего. И тут его охватило чувство раскаяния. Повиниться было в чем: он сомневался в существовании святыни, растратил попусту деньги лорда Аутуэйта, а уж о невинно убиенных Элеоноре и отце Хоббе нечего было и говорить. Лучник пал на колени, устремив взор на покалеченное стрелой однорукое распятие, и стал горячо молить Господа о прощении.

– Паруса стоят денег, – заметил Виллеруа.

– Ты получишь новый парус, Пьер, – пообещал мессир Гийом.

– Спасибо. Но пока давайте помолимся о том, чтобы остатки этого смогли нас хоть куда-нибудь дотянуть, – кисло отозвался капитан.

На севере мрак прочертила последняя огненная стрела, и спасшаяся, хотя и почти лишившаяся паруса «Пятидесятница» осталась одна посреди бесконечной тьмы.

Рассвет застал их в тумане. Порывистый ветер трепал остатки паруса, пострадавшего так сильно, что, по словам Виллеруа и Иветты, ветру там и дуть-то было некуда, одни сплошные дыры. Тем не менее его все-таки подняли, и «Пятидесятница» худо-бедно поплыла на юго-запад. Все на борту благодарили Господа за туман, ибо он укрывал их от пиратов, промышлявших в заливе между Нормандией и Бретанью. Виллеруа не знал точно, где они находились, хотя был вполне уверен в том, что нормандское побережье лежит к востоку и что все земли в этом направлении присягнули на верность графу Кутансу. Поэтому он держался на юго-западе, а Иветта, пристроившись на носу, зорко озирала море в поисках часто встречавшихся здесь рифов.

– В этих водах уйма острых камней, – пробурчал Виллеруа.

– Тогда зайди поглубже, – предложил мессир Гийом.

Здоровяк сплюнул за борт.

– А на глубине полно английских пиратов. Так и рыщут между островами.

По мере продвижения на юг ветер стихал и море успокаивалось. Было все еще холодно, но слякотный дождь прекратился, и туман начал редеть, расползаясь клочьями на солнечном свету. Томас присел рядом с Мордехаем на носу.

– У меня есть к тебе вопрос, – сказал он.

– Мой отец наказывал мне никогда не подниматься на борт корабля, – отозвался лекарь. Его продолговатое лицо было бледным, а борода, которую он обычно тщательно расчесывал, спуталась. Он дрожал, хотя и кутался в овчины, служившие ему вместо плаща. – Ты слышал, – продолжил лекарь, – что фламандские моряки верят, будто можно успокоить море, выбросив за борт еврея?

– Да ну? Правда?

– Так мне говорили, – сказал Мордехай, – и, будь я на борту фламандского судна, я бы, наверное, предпочел утонуть сразу. Что это?

Томас развернул книгу, которую завещал ему отец.

– Хочу тебя спросить, – сказал он, решив сразу перейти к делу, – кто такой Ахалиин?

– Ахалиин? – повторил Мордехай и покачал головой. – Как ты думаешь, фламандцы возят евреев на борту своих кораблей на всякий случай? Такая мера предосторожности может показаться хоть и жестокой, но оправданной. Зачем погибать христианам, если может умереть еврей?

Томас открыл книгу на той странице, где ее читал вслух брат Гермейн, и передал ее лекарю:

– Вот, Ахалиин.

Мордехай прищурился, всматриваясь в текст.

– Внук Ахалиина, – перевел он, – и сын Тиршафа. Тут, конечно же, все дело в той истории с Ионой и китом.

– Что, Ахалиин связан с Ионой? – не понял Томас, тоже уставившийся на страницу с непонятной надписью.

– Нет, мой дорогой мальчик! – отозвался Мордехай. – Я о суеверии, касающемся евреев и штормов: оно порождено тем, что невежды превратно толкуют историю про Иону. – Он снова посмотрел на страницу. – Так ты, значит, сын Тиршафа?

– Я незаконнорожденный сын священника, – сказал Томас.

– И это написал твой отец?

– Да.

– Для тебя?

Юноша кивнул:

– Думаю, да.

– Значит, ты сын Тиршафа и внук Ахалиина, – промолвил Мордехай и улыбнулся. – А! Ну конечно! Неемия! Похоже, память у меня не лучше, чем у бедного Скита, а? Представь, я забыл, что Ахалиин – отец Неемии.

Томас так ничего и не понял:

– Отец Неемии?

– И он, конечно, был тиршафом, это само собой. Удивительное дело: мы, евреи, помогаем добиться процветания то одному государству, то другому, но потом от нас устают и начинают вешать на нас всех собак. Что бы ни случилось, во всем, заметь, обвиняют евреев. Нас подвергают гонениям, всячески обижают, но проходит время, и наши умы и деньги снова становятся нужными. Да… к чему это я? Ах да, тиршаф. Так вот, Томас, тиршаф – это не имя, а титул, так называли правителя Иудеи при персах. Неемия как раз и был таким правителем, не царем, но наместником, правившим от имени Артаксеркса.

Эрудиция Мордехая впечатляла, но едва ли проясняла ситуацию. Зачем было отцу Ральфу отождествлять себя с Неемией, если этот правитель, какой бы титул он ни носил, жил за сотни лет до Христа, еще до того, как появился Грааль? Единственное, чем мог объяснить Томас такую странность, так это манией или бредом. В конце концов, отец его был безумен.

Мордехай продолжал перелистывать пергаментные страницы и поморщился, когда одна хрустнула.

– Как же люди жаждут чудес, – промолвил он, ткнув в пергамент пальцем, заляпанным всяческими целебными снадобьями, которые он смешивал и разминал. – «Золотая чаша в руке Господа, напоившая допьяна всю землю», а? Что вообще это может значить?

– Мой отец говорит о Граале, – сказал Томас.

– Я понял, – промолвил Мордехай с легкой укоризной, – но эти слова были написаны не о Граале. Они относятся к Вавилону. Часть Плача Иеремии. – Он перевернул еще страницу. – Люди любят тайны. На самом деле они не желают никаких объяснений, ибо объяснение чаще всего означает расставание с надеждой. Бывало, что меня призывали к постели умирающего, но ничего уже нельзя было сделать. Потом призывали священника, он приходил, и все молились о чуде исцеления. Которого не случалось, никогда не случалось. Человек умирал, и кого, ты думаешь, в этом винили? Меня. Не Бога, который от него отвернулся, не священника, чьи молитвы не помогли, а старого еврея!

Он выпустил книгу из рук, и она упала ему на колени. Легкий ветерок шевелил страницы.

– Здесь лишь истории о Граале и выдержки из старинных рукописей, имеющих к нему отношение. Можно сказать, что это книга размышлений. – Еврей нахмурился. – Твой отец и правда верил в существование Грааля?

Томас собрался было ответить, что в этом нет никаких сомнений, но замешкался, обратившись к воспоминаниям. Бо́льшую часть времени его отец отличался сдержанностью и ироничным умом, но, бывало, впадал в буйство, громко кричал, воображал себя, на манер Иакова, богоборцем и тщился разгадать глубинный смысл святых таинств.

– Думаю, – осторожно сказал Томас, – в Грааль он все-таки верил.

– Конечно верил, – вдруг подхватил Мордехай, – как глупо с моей стороны! Конечно, твой отец верил в Грааль, ибо считал, что обладает им!

– Правда? – удивился юноша. Он понимал все меньше и меньше.

– Неемия был не просто тиршафом Иудеи, – пояснил лекарь, – но и царским виночерпием, хранителем чаши Артаксеркса. Он говорит об этом в начале своих писаний: «Я был хранителем чаши царя». Вот. – Он указал строчку рукописи на древнееврейском. – «Я был хранителем чаши царя». Это слова твоего отца, Томас, взятые из рассказа Неемии.

Хуктон уставился на письмена и понял, что Мордехай прав. То было подлинное свидетельство его отца. Признание в том, что ему выпало быть хранителем чаши величайшего из царей, самого Господа нашего Христа. Одна эта фраза разбивала в прах все прежние сомнения Томаса. Отец Ральф был хранителем чаши. Он обладал Граалем. Грааль действительно существовал.

Томас поежился.

– Я думаю, – мягко сказал Мордехай, – что твой отец верил, будто и вправду обладает Граалем, но это представляется мне маловероятным.

– Маловероятным? – не понял Томас.

– Я всего лишь еврей и, конечно, мало что знаю о Спасителе человечества, – продолжил лекарь. – Куда мне? Многие считают, что еврею вообще не пристало рассуждать о таких вещах, но, коли уж о том зашла речь, я скажу, что, по моему убогому разумению, Иисус не был богат. Я прав?

– Он был беден, – сказал Томас.

– Значит, я прав: он не был богат, и в конце своей жизни он праздновал сейдер.

– Что за сейдер?

– Еврейскую Пасху. Итак, на сейдер он вкушает хлеб и пьет вино. А теперь скажи мне, если я не прав: Грааль ведь был либо блюдом для хлеба, либо кубком для вина, так?

– Да.

– Да, – эхом отозвался Мордехай и бросил взгляд налево, где качалась на волнах маленькая рыбацкая лодка.

«Святой Дух» этим утром так и не объявился, а на рыбачьих суденышках не выказывали к «Пятидесятнице» ни малейшего интереса.

– А если Иисус был беден, – продолжил Мордехай, – то какую посуду для сейдера Он должен был использовать? Золотую, усыпанную драгоценностями? Или простую, глиняную?

– Что бы Он ни использовал, – возразил Томас, – Господь мог это преобразить.

– А, ну да, конечно, я и забыл, – отозвался лекарь. Казалось, он был несколько разочарован, но потом улыбнулся, отдал Томасу книгу и сказал: – Когда мы куда-нибудь доберемся, если, конечно, доберемся, я смогу сделать для тебя письменный перевод всех древнееврейских текстов. Надеюсь, это тебе поможет.

– Томас! – зычно прокричал мессир Гийом с кормы. – Нам не хватает рук вычерпывать воду!

Законопатить корпус до конца так и не успели, и теперь трюм «Пятидесятницы» заполнялся водой с угрожающей скоростью. Томас спустился вниз и принялся вычерпывать воду ведрами, передавая их Робби, который выплескивал содержимое за борт. Мессир Гийом снова уговаривал Виллеруа плыть на северо-восток, чтобы пройти мимо Кана и добраться до Дюнкерка, но Пьер был расстроен из-за паруса, а еще больше из-за протечки.

– Мне нужно где-нибудь причалить, и поскорее, – пробурчал он, – а тебе нужно купить мне парус.

Зайти в какой-либо порт Нормандии они не решались. По всей провинции было хорошо известно, что д’Эвек объявлен изменником, и если «Пятидесятницу» обыщут, то мессира Гийома найдут и схватят. Оставалась Бретань. Мессир Гийом очень хотел попасть в Сен-Мало или Сен-Бриак, но Томас, подав голос из трюма, возразил, что власти Бретани сочтут их с Уиллом Скитом врагами. Там хранят верность герцогу Карлу, который сейчас вовсю воевал с английскими мятежниками.

– Так куда же нам идти? – требовательно вопросил д’Эвек. – В Англию?

– В Англию – ни за что! – заявил Виллеруа, огорченно глядя на парус.

– На острова? – предложил Томас.

– Давайте! – подхватил мессир Гийом, которому эта идея пришлась по душе.

– Ну уж нет! – ворчливо возразил Виллеруа и прямодушно признался в том, что, вообще-то, захватил «Пятидесятницу» на острове Гернси. – Стоит мне приблизиться к островам, – пояснил он, – как мою посудину заберут, а меня самого вздернут.

– Боже праведный! – рявкнул мессир Гийом. – Куда же нам податься?

– Может, нам направиться в Трегье? – предложил Уилл Скит.

Одно то, что он заговорил, поразило всех настолько, что некоторое время никто не реагировал.

– В Трегье? – переспросил наконец Виллеруа и тут же кивнул. – Ну что ж, это можно!

– Но почему именно в Трегье? – спросил мессир Гийом.

– Когда я в последний раз слышал об этом городе, он находился в руках англичан, – сказал Скит.

– У них он до сих пор и остается, – вставил Виллеруа.

– И у нас там есть друзья, – добавил Скит.

«И враги», – подумал Томас.

Трегье был не только близлежащим бретонским портом, захваченным англичанами, но также и гаванью, ближайшей к Ла-Рош-Дерьену, а ведь именно туда направился сэр Джеффри Карр, он же Пугало. К тому же лучник сказал брату Гермейну, что собирается в этот самый городишко, а это, несомненно, значило, что де Тайллебур, едва прослышит новость, двинется туда же. А может быть, там находится и Жанетта?

При этой мысли Томас вдруг отчетливо осознал, как отчаянно ему хочется попасть в Ла-Рош-Дерьен.

Ибо именно там, в Бретани, у него были старые друзья, старая любовь и враги, которых он хотел убить.

Жанетта Шенье, графиня Арморика, лишилась мужа, родителей, состояния, дома, сына и любовника, и все это выпало на ее долю, когда ей не исполнилось еще и двадцати лет.

Муж Жанетты был сражен английской стрелой и умер в муках, рыдая, как ребенок.

Ее родители изошли кровавым поносом, и даже их постельные принадлежности пришлось сжечь, прежде чем они сподобились погребения близ алтаря церкви Святого Ренана. Они оставили Жанетте, своей единственной дочери, небольшое состояние: немного золота, налаженную винную торговлю и большой, стоявший на берегу реки купеческий дом в Ла-Рош-Дерьене.

Бо́льшую часть состояния Жанетта потратила на снаряжение кораблей и воинов, сражавшихся против ненавистных англичан, убивших ее мужа. Но англичане победили, и деньги оказались потраченными напрасно. Жанетта попросила помощи у Карла Блуа, герцога Бретани и родственника ее покойного мужа, но в результате этой просьбы сына, трехлетнего Шарля, кстати получившего свое имя в честь герцога, попросту отобрали. Бедную женщину назвали шлюхой, потому что она была дочерью купца и, следовательно, недостойной принадлежать к кругу благородных особ, и, дабы показать полнейшее к ней презрение, герцог Карл ее изнасиловал. Сын Жанетты, нынешний граф Арморика, воспитывался одним из верных сторонников герцога, дабы в будущем его обширные земли остались вассальными по отношению к дому Блуа. Таким образом, молодая графиня, лишившаяся состояния после неудачной попытки сделать Шарля бесспорным правителем Бретани, обрела новый предмет ненависти, а заодно и нового любовника, лучника Томаса Хуктона. С ним она бежала на север, в расположение находившейся в Нормандии английской армии, где и привлекла к себе внимание Эдуарда Вудстока, принца Уэльского. Ради него Жанетта бросила Томаса, но потом, опасаясь, что англичане будут разгромлены французами в Пикардии, а победители не простят ей связи с врагом, бросила и принца, пустившись в бега. Она ошиблась – битву выиграли англичане, но о возвращении к любовнику не могло быть и речи. Короли и принцы не прощают измен. Так и вышло, что Жанетта Шенье Арморика вернулась в Ла-Рош-Дерьен, где узнала о том, что лишилась своего дома.

Когда графиня покидала его, она была по уши в долгах, и мсье Бела, стряпчий, забрал ее дом в уплату долгов. По возвращении Жанетта имела достаточно денег, чтобы расплатиться с кредиторами, ибо принц Уэльский был щедрым любовником, но Бела ни в какую не желал покидать приобретенный дом, и закон был на его стороне. Когда Ла-Рош-Дерьен оккупировали англичане, многие из них выказывали Жанетте сочувствие, но никто не пытался оспорить решение суда. А хоть бы и попытался, это все равно не имело бы никакого значения: все понимали, что надолго англичане в их городке не задержатся. Герцог Карл собирал новую армию, а Ла-Рош-Дерьен находился на отшибе, вдали от всех прочих английских крепостей в Бретани. Предполагалось, что скоро Блуа овладеет городом, наградит своего сторонника Бела и расправится с Жанеттой Шенье, которую он называл не иначе как шлюхой. Он не мог простить племяннику, что тот женился на девушке незнатного происхождения.

Поэтому, не имея возможности истребовать свой дом назад, Жанетта приобрела другой, гораздо меньше, близ южных ворот Ла-Рош-Дерьена. Потом она исповедалась в своих грехах священнику церкви Святого Ренана, который, сказав, что молодая графиня грешна сверх всякой меры человеческой, а возможно, и Господней, пообещал ей полное отпущение, если она согрешит еще и с ним. Священник уже задрал сутану и полез на нее, но, получив пинок, истошно заорал.

После этой истории Жанетта как ни в чем не бывало продолжала посещать мессы в церкви Святого Ренана, ибо это был храм ее детства и ее родители покоились под плитой с изображением Христа с золотым нимбом вокруг головы, а священник не решался отказать графине в священном таинстве, как не решался и встречаться с ней взглядом.

Жанетта лишилась своих слуг, когда бежала на север вместе с Томасом. И теперь она наняла четырнадцатилетнюю девочку в качестве стряпухи, а ее слабоумного брата – таскать воду да собирать валежник. Молодая графиня надеялась, что драгоценностей принца ей должно хватить на год, а тем временем что-нибудь да подвернется. Она была молода, по-настоящему красива и преисполнена гнева, ведь ее сын по-прежнему являлся заложником. Жанетту вдохновляла ненависть. Некоторые в городе боялись, не сошла ли она с ума. За последнее время Жанетта сильно похудела, но волосы ее оставались по-прежнему черными как вороново крыло, кожа гладкой, как тот редкостный шелк, который могли позволить себе лишь богатеи, а огромные яркие очи сияли как звезды. Мужчины приходили и наперебой умоляли ее о милостях, ответ всегда был один: что если она и выслушает чьи-то признания, то только того человека, который принесет ей, непременно в дарохранительнице, засушенное сердце законника Бела и сморщенный член Карла Блуа. При этом графиня еще и требовала, чтобы ей вернули сына, целым и невредимым.

Ее гнев отпугивал мужчин, и некоторые из них пустили слух, что она лунатичка, одержимая, а может быть, и ведьма. Священник церкви Святого Ренана рассказывал другим городским клирикам, что Жанетта пыталась совратить его, и призывал передать ее в руки святой инквизиции. Правда, англичане не допустили этого, ибо король Англии запретил деятельность инквизиторов в своих владениях.

– Люди и так ворчат да ноют, – заявил Дик Тотсгем, командир английского гарнизона в Ла-Рош-Дерьене, – не хватало нам тут еще проклятых братьев, без них мало неприятностей!

Тотсгем и его гарнизон знали, что Карл Блуа собирает армию, которая сначала атакует Ла-Рош-Дерьен, а затем двинется дальше и осадит другие английские крепости в Бретани. Неудивительно, что они прилагали все усилия к тому, чтобы сделать городские стены повыше и возвести новые валы снаружи старых. Работников с окрестных ферм согнали на принудительные работы. Их заставили возить на тачках глину и камни, вбивать в землю бревна для частоколов и рыть траншеи. Работники ненавидели англичан, заставлявших их работать бесплатно, но англичанам было наплевать на их ненависть. Англичане заботились о своей защите. Тотсгем упросил Лондон прислать ему подкрепление, и в День святого Феликса, в середине января, в Трегье, маленькой гавани в полутора часах плавания от Ла-Рош-Дерьена, высадился отряд валлийских лучников. Правда, кроме них, туда прибыли еще несколько рыцарей и ратников, желавших попытать удачи и явившихся в этот маленький городок в надежде пограбить и захватить пленников.

Некоторые из этих рыцарей, привлеченные ложными слухами о несметных богатствах, которые якобы сулит пребывание в Бретани, приплыли из самой Фландрии, а из Северной Англии явились шестеро ратников во главе со злобным, очень неприятного вида малым, не расстававшимся с кнутом. То было последнее подкрепление, прибывшее до того, как в реку вошла «Пятидесятница».

Гарнизон Ла-Рош-Дерьена был невелик, а вот армия герцога Карла, напротив, многочисленна и постоянно увеличивалась. Английские шпионы сообщали о генуэзских арбалетчиках, сотнями прибывавших в Рене, и о ратниках, едущих из Франции, чтобы встать под знамена Карла Блуа. Его армия росла, тогда как король Англии, похоже забывший о своих гарнизонах в Бретани, не слал им никакой подмоги. А это значило, что Ла-Рош-Дерьен, самый маленький и находившийся ближе всего к противнику из всех укрепленных городов Бретани, был обречен.

Когда «Пятидесятница» скользила между низкими каменистыми выступами, отмечавшими устье реки Жанди, Томас ощутил смутное беспокойство. Следует ли, размышлял он, считать возвращение в этот маленький городок неудачей? Или Господь послал его сюда, потому что именно здесь его будут искать враги Грааля? Томас имел в виду таинственного де Тайллебура и его слугу. А может быть, говорил себе лучник, все дело в том, что он просто нервничает перед встречей с Жанеттой. История их взаимоотношений была слишком запутанной, слишком много намешалось в ней ненависти и любви, однако юноша все равно хотел видеть Жанетту и беспокоился, захочет ли она с ним встретиться. Томас тщетно пытался представить себе выражение ее лица при встрече, когда «Пятидесятницу» внесло в устье реки, где кайры расправляли над обдаваемыми белой пеной скалами свои черные крылья. Тюлень поднял лоснящуюся голову, поглазел на Томаса и снова нырнул обратно. Речные берега приблизились, принеся запах суши. Вокруг виднелись валуны, пожухлая трава да низкорослые, корявые деревца, а на мелководье – рыболовные сети, замысловато сплетенные из ивовых прутьев. Маленькая девочка, лет шести, не больше, швырнула камень, чтобы сбить с утеса моллюсков.

– Весьма скудный ужин, – заметил Скит.

– Верно, Уилл.

– А, Том. – Скит улыбнулся, услышав знакомый голос. – Бьюсь об заклад, тебе еще не доводилось ужинать моллюсками!

– А вот и доводилось, – возразил Хуктон. – И завтракать тоже.

– Человеку, который говорит на латыни и французском? Есть моллюсков? – Скит ухмыльнулся. – Ты ведь умеешь писать, правда, Том?

– Не хуже священника, Уилл.

– Я думаю, что нам следует послать письмо его светлости, – сказал Скит, имея в виду графа Нортгемптонского, – и попросить, чтобы сюда прислали моих людей. Только ведь он не станет делать этого бесплатно, верно?

– Он должен тебе деньги, – напомнил Томас.

Скит задумчиво посмотрел на друга:

– Что, правда должен?

– Твои люди служили ему все последние месяцы. И граф Нортгемптонский должен заплатить за это.

Скит покачал головой:

– Граф никогда не скупился на хороших солдат. Кто служит под его началом, тот не знает, что такое задержка жалованья, да и кошелек его всегда полон. А если я захочу, чтобы они отправились сюда, мне придется убедить графа отпустить их, да еще и оплатить плавание.

Люди Скита были связаны договором со своим нанимателем, графом Нортгемптонским, который, проведя кампанию в Бретани, присоединился к королю в Нормандии и теперь осаждал вместе с ним Кале.

– Мне придется оплатить переезд для людей и лошадей, Томас, – продолжил Скит, – а это недешево. Особенно с учетом того, что пока я не поправился. После того ранения головы мне не так-то просто добывать деньги. Да и зачем графу отпускать их из-под Кале? Весной там начнется настоящая заваруха.

«Это точно, – подумал Томас, – к концу зимы близ Кале наверняка произойдет множество яростных схваток». Пока, насколько было известно, город еще не пал, но англичане окружили его, и французский король, по слухам, собирал большую армию, которая по весне наверняка предпримет попытку заставить англичан снять осаду.

– Придет весна, и здесь развернутся жаркие бои, – сказал Хуктон, кивнув на речной берег, который был теперь совсем близко.

Поля за берегами были коричневато-желтыми, но, по крайней мере, амбары, сараи и крестьянские дома все еще стояли. Эти земли кормили гарнизон Ла-Рош-Дерьена и потому оказались избавлены от грабежа, насилия и пожаров, полыхавших по всему герцогству.

– Без боев здесь не обойдется, – подтвердил Скит, – но в Кале будет намного жарче. Может быть, нам с тобой отправиться туда, а, Том? Слышишь, что я говорю, не махнуть ли нам с тобой туда?

Томас промолчал. Он боялся, что Скит никогда больше не сможет командовать отрядом ратников и лучников. Его старый друг был слишком подвержен забывчивости и неожиданным приступам меланхолии, причем приступы эти усугублялись как раз тогда, когда Скит казался прежним. Но только казался: прежний Уилл Скит был на войне решителен, стремителен и дальновиден, нынешний же часто путался, повторялся и оказывался в замешательстве. Как, например, сейчас. Увидев сторожевое судно с английским красным крестом на белом поле, направлявшееся вниз по течению, в направлении «Пятидесятницы», Скит нахмурился:

– Это враг?

– Корабль идет под нашим флагом, Уилл.

– Правда?

Человек, облаченный в кольчугу, встал на носу бота и окликнул «Пятидесятницу»:

– Эй, кто на борту?

– Сэр Уильям Скит! – крикнул Томас, назвав в ответ имя, пользующееся в Бретани широчайшей известностью.

Последовала пауза – видно, люди не сразу поверили услышанному.

– Сэр Уильям Скит? – выкрикнул кто-то. – Ты хочешь сказать, старина Уилл Скит?

– Король возвел его в рыцарское достоинство, – напомнил Томас.

– Я сам все время об этом забываю, – заметил Скит.

Гребцы с левого борта стали табанить, чтобы сторожевое суденышко развернулось рядом с «Пятидесятницей».

– Что вы везете? – крикнули со сторожевика.

– Идем порожняком, – откликнулся Томас.

– У вас были неприятности? – осведомился английский стражник, приметив рваный, обгорелый парус.

– Было дело. В Нормандии.

– Пора покончить с этими ублюдками раз и навсегда, – проворчал англичанин, а потом жестом указал вверх по реке – туда, где коптили небо дымом от древесного угля домишки Трегье. – Швартуйтесь рядом с «Эдуардом». Вам придется заплатить портовый сбор. Шесть шиллингов.

– Шесть шиллингов? – взорвался Виллеруа, когда ему сообщили размер платы. – Шесть чертовых шиллингов! Они что, думают, мы деньги со дна сетями достаем?

Так Томас Хуктон и Уилл Скит вернулись в Трегье. Собор в этом городе остался без колокольни, поскольку оттуда бретонцы, поддерживавшие Карла Блуа, обстреливали англичан из арбалетов. В отместку англичане снесли колокольню, а камни увезли в Лондон. Жителей в этом маленьком портовом городишке осталось немного, ибо он лишился еще и городских стен, так что люди герцога Карла нередко совершали набеги и грабили портовые склады. Легкие суда могли подниматься по реке до Ла-Рош-Дерьена, но «Пятидесятница» набрала в трюмы слишком много воды, а потому пришвартовалась здесь, рядом с рыбачьим баркасом. Дюжина человек в туниках с красными крестами поднялась на борт, чтобы взыскать портовый сбор, проверить, нет ли контрабанды, и в случае обнаружения таковой получить весомую взятку. На сей раз, однако, контрабанды не нашлось и взяток никто не предлагал.

Командир стражников, толстяк с язвой на лбу, подтвердил, что гарнизоном в Ла-Рош-Дерьене по-прежнему командует Ричард Тотсгем.

– Он заправляет там, а сэр Томас Дэгворт – в Бресте, – сказал он.

– Дэгворт! – обрадовался Скит. – Славный малый, да! Как и Дик Тотсгем, – добавил он, обращаясь к Томасу. После чего с недоумением посмотрел вслед покинувшему каюту д’Эвеку.

– Это мессир Гийом, – тихонько произнес Томас.

– Ну конечно, – сказал Скит.

Мессир Гийом поставил на палубу седельные мешки. Услышав звон монет, толстяк выжидающе уставился на него. Д’Эвек встретился со стражником взглядом и наполовину обнажил свой меч.

– Пожалуй, я пойду, – сказал толстяк.

– Пожалуй, иди, – промолвил мессир Гийом со смешком.

А вот Робби, едва опустив на палубу свой багаж, устремил взгляд за шкафут «Эдуарда» – туда, где четыре девушки разделывали селедку и кидали требуху за борт, причем чайки на лету подхватывали потроха. Девицы развешивали разделанную рыбу на длинных шестах, которые предстояло поместить в коптильню на конце причала.

– Неужто они здесь все такие милашки? – спросил шотландец.

– Есть и еще милее, – ответил Томас, удивившись, как его друг сумел разглядеть девичьи личики под капорами.

– Раз так, Бретань мне по вкусу, – заявил Робби.

Прежде чем уйти, им нужно было заплатить долги. Мессир Гийом рассчитался с Виллеруа, прибавив тому также денег и на покупку нового паруса.

– В Кане тебе лучше не показываться, – посоветовал он моряку.

– Мы поплывем вниз, к Гаскони, – сказал Виллеруа, – там всегда процветает торговля. А может быть, двинем аж в Португалию!

– Послушай, – смущенно обратился к нему Мордехай, – а не возьмешь ли ты меня с собой?

– Тебя? – Мессир Гийом повернулся к лекарю. – Но как же так? Ты ведь терпеть не можешь проклятые корабли.

– Мне нужно на юг, – устало сказал старик, – в Монпелье, первым делом в Монпелье. Чем дальше на юг, тем дружелюбнее люди. Я предпочел бы пострадать месяц на море и в холоде, чем повстречаться с людьми герцога Карла.

– Одно место на борту до Гаскони, для моего друга, – провозгласил мессир Гийом, протягивая Виллеруа монету.

Великан покосился на Иветту, та кивнула, и это решило дело.

– Добро пожаловать, целитель, – пробасил моряк.

Распрощавшись с Мордехаем, Томас, Робби, Уилл Скит, мессир Гийом и двое его ратников сошли на берег. Лодка, направлявшаяся вверх по течению, в Ла-Рош-Дерьен, отбывала позднее, а потому Томас, оставив двух ратников с багажом, повел остальных узенькой тропкой, что тянулась вдоль западного берега реки. Шли в кольчугах и с оружием, потому как местные жители англичан не жаловали, однако по пути им встретились лишь какие-то жалкие поденщики, разбрасывавшие вилами по полю привезенный на двух телегах навоз. Вооруженных людей они проводили настороженными взглядами, но не проронили ни слова.

– А уже завтра к этому времени о нашем прибытии будет знать Карл Блуа, – прокомментировал Томас.

– Эта новость так перепугает его, что он выскочит из своих сапог, – ухмыльнулся Скит.

Уже на мосту, ведущему к Ла-Рош-Дерьену, их застал дождь. Томас остановился под аркой башни на берегу, напротив города, и указал вверх по течению. На тот самый ветхий причал, по которому он и другие лучники Скита тайком проникли в Ла-Рош-Дерьен в ту ночь, когда город впервые был захвачен англичанами.

– Помнишь это место, Уилл? – спросил он.

– Конечно помню, – ответил Скит, хотя не слишком, впрочем, уверенно.

Томас больше ничего не сказал.

Они миновали каменный мост и подошли к дому рядом с таверной, который всегда был штаб-квартирой Ричарда Тотсгема, как раз в тот момент, когда он сам соскакивал с седла. Повернувшись, английский военачальник хмуро воззрился на новоприбывших, а когда узнал Уилла Скита, то вытаращился на старого друга так, будто узрел привидение.

А вот Скит, напротив, смотрел на него, словно не узнавая, и это обеспокоило Тотсгема.

– Уилл? – окликнул он. – Эй, Уилл, это ты?

Выражение изумленного восторга оживило лицо Скита.

– Дик Тотсгем! Надо же, какая встреча! Кто бы мог подумать?

Ричарду показалось странным, что Скит так удивился, увидев его в гарнизоне, которым он командовал, но потом Тотсгем заметил в глазах старого друга какую-то непонятную пустоту и нахмурился:

– Ты в порядке, Уилл?

– Меня здорово треснули по голове, – пояснил Скит, – так треснули, что лекарь, можно сказать, собрал мою башку заново по кусочкам. Теперь она вроде бы на месте, но работает пока не ахти как. Всё вокруг вроде как в тумане.

Друзья обменялись рукопожатием. Оба они родились в бедных семьях, службу начинали без гроша в кармане, кровью и мужеством заслужили доверие командиров, а уж потом награбленная добыча и выкупы за знатных пленников принесли им богатство, позволившее встать во главе собственных отрядов. С этими отрядами они сражались под знаменами королей или могущественных сеньоров, и новые грабежи приносили им новые богатства. Когда трубадуры воспевали какое-нибудь сражение, то всегда выставляли главными героями королей и превозносили подвиги герцогов, графов, баронов и рыцарей, однако победы английских войск были во многом заслугой именно таких людей, как Тотсгем и Скит.

Ричард добродушно похлопал друга по плечу:

– Скажи мне, что ты привел своих людей, Уилл.

– Один Господь ведает, где они сейчас, – отозвался Скит. – Я не видел их несколько месяцев.

– Они под стенами Кале, – вставил Томас.

– Боже мой! – Тотсгем перекрестился.

Этот коренастый седовласый человек с широким лицом удерживал гарнизон Ла-Рош-Дерьена одной лишь силой характера, но понимал, что этого мало, ибо людей у него было негусто.

– Под моим началом сто тридцать два человека, – сказал он Скиту, – и половина из них больна. Есть, правда, еще пятьдесят или шестьдесят наемников, которые, когда появится Карл Блуа, могут, конечно, и остаться. Но могут и уйти. Одно утешает: горожане будут на нашей стороне, во всяком случае большинство.

– Неужто? – прервал его изумленный Томас.

Когда англичане напали на город в прошлом году, его жители ожесточенно бились, защищая свои стены, а потерпев поражение, сильно пострадали от грабежей и насилия. И что же, несмотря на все это, они готовы поддержать гарнизон?

– Торговля идет исключительно бойко, – пояснил Тотсгем. – Горожане сроду еще так не богатели. Их корабли плавают в Гасконь, Португалию, во Фландрию и в Англию, и они делают на этом хорошие деньги. Наш уход им невыгоден, и горожане готовы поддержать нас даже с оружием в руках, но все же менялы да лавочники – это не обученные солдаты.

Все прочие английские войска, находившиеся в Бретани, были расквартированы так далеко на западе, что, появись Карл Блуа, в ожидании подмоги Тотсгему пришлось бы удерживать маленький городок никак не меньше двух, а то и трех недель. Английский командир сомневался, что даже при поддержке местных жителей сможет продержаться так долго, а потому направил королю в Кале письмо с просьбой прислать в Ла-Рош-Дерьен как можно больше людей.

«Мы далеки от наших опорных пунктов, помочь нам некому, а враги собираются со всех сторон», – написал писец под диктовку Тотсгема. Увидев старого друга, Тотсгем решил было, что люди Скита присланы в ответ на его просьбу, и не смог скрыть своего разочарования.

– Ты напишешь королю? – спросил Тотсгем Уилла.

– Том напишет за меня.

– И попроси, чтобы прислали твой отряд, – настаивал Ричард. – Мне нужно еще триста-четыреста лучников, но и твои пятьдесят или шестьдесят были бы неплохим подспорьем.

– Неужели Том Дэгворт не может тебе помочь? – спросил Скит.

– Он в таком же затруднительном положении, как и я. Земель приходится удерживать слишком много, воинов под рукой слишком мало, а о том, чтобы уступить Карлу Блуа хотя бы акр, король не хочет и слышать.

– Тогда почему же он сам не присылает подкрепления? – поинтересовался мессир Гийом.

– Потому что у него тоже нет лишних солдат, – пояснил Тотсгем, – что не мешает нам обращаться к нему с просьбой.

Ричард привел их в свой дом, где в большом очаге пылал огонь. Слуги принесли гостям кувшины с подогретым вином и блюда с хлебом и холодной свининой. В колыбели рядом с огнем лежал младенец, и Тотсгем, покраснев, признался, что это его ребенок.

– Недавно женился, – сказал он Скиту и велел служанке унести младенца, пока тот не начал плакать.

Хозяин вздрогнул, когда Скит снял шляпу и обнажил ужасающего вида шрам, но потом настоял на том, чтобы ему рассказали историю Уилла, а выслушав ее, сердечно поблагодарил мессира Гийома за помощь, оказанную французом его другу. Томас и Робби встретили более прохладный прием – Дуглас был шотландцем, а Хуктона Тотсгем помнил по прошлому году.

– От тебя было много беспокойства, – без обиняков заявил ему Ричард, – от тебя и графини Арморики.

– Она здесь? – спросил Томас.

– Она вернулась, да, – осторожно ответил Тотсгем.

– Мы можем остановиться у нее в доме, Уилл, – сказал Томас.

– Ничего не выйдет, – твердо возразил Тотсгем. – Графиня лишилась своего дома. Его продали за долги, и, хотя она до сих пор возмущается по этому поводу, все было сделано как положено, по чести и по закону. Дом достался стряпчему, который приобрел все ее долговые обязательства, и я не хочу, чтобы его беспокоили. Так что вы, ребята, можете найти себе пристанище в «Двух лисах».

– А вас я жду на ужин. – Это приглашение было обращено к Уиллу Скиту и мессиру Гийому; оно явно не распространялось на Томаса и Робби.

Томас не обиделся. Они с Дугласом действительно нашли себе комнату в таверне под названием «Две лисы», после чего шотландец решил попробовать, каков на вкус бретонский эль, а лучник тем временем отправился в церковь Святого Ренана. Церквушка эта была хоть и одной из самых маленьких в Ла-Рош-Дерьене, но одновременно и одной из самых богатых, потому что покойный отец Жанетты в свое время преподносил ей щедрые дары. Он выстроил колокольню и заплатил за прекрасную роспись на стенах, хотя к тому времени, когда Томас дошел до церкви Святого Ренана, было уже слишком темно, чтобы увидеть, как Спаситель ступает по водам Галилейского моря или как души грешников, кувыркаясь, низвергаются в геенну огненную. Единственный свет в церкви исходил от нескольких свечей, горевших над алтарем, где в серебряной дарохранительнице хранился язык святого Ренана, но Томас знал, что там, под алтарем, есть еще одно сокровище – нечто почти такое же ценное, как и эта реликвия. Именно с этим сокровищем он и хотел свериться, ибо то была книга – дар отца Жанетты. Удивительным было даже не то, что она пережила штурм и разграбление города (в конце концов, книги – не та добыча, за которой солдатня охотится в первую очередь), но то, что в маленькой церквушке захолустного бретонского городка вообще имелась хоть какая-то книга. Таким образом, старинная Библия и вправду могла считаться подлинным сокровищем церкви Святого Ренана. Большей части Нового Завета недоставало – очевидно, потому, что некоторые солдаты повырывали страницы для использования в отхожих местах, но Ветхий Завет сохранился полностью. Огибая одетых в черное молящихся старух, Томас протолкался к алтарю, нашел под ним книгу, сдул с нее пыль и паутину и положил Библию наверху, рядом со свечами. Одна из старух зашикала на него, но юноша не обратил на нее внимания.

Он листал жесткие, негнущиеся страницы, порой останавливаясь, чтобы полюбоваться витиевато выписанной цветной заглавной буквой. Библия имелась в дорчестерской церкви Святого Петра, была она и у его отца, а в Оксфорде Томас видел их добрую дюжину, но, вообще-то, они были редкостью. Да и неудивительно: он всегда дивился тому, сколько времени, труда и старания необходимо, чтобы переписать от корки до корки такую толстенную книгу.

Другие старухи принялись сетовать на то, что он оттеснил их от алтаря, и Томас, чтобы успокоить их, спустился на несколько ступеней и сел, скрестив ноги, с тяжелой книгой на коленях. Правда, теперь он оказался слишком далеко от света, так что разбирать строки было не так-то просто. Витиеватые, изысканно выписанные заглавные буквы наводили на мысль о руке умелого мастера-переписчика, но значительная часть книги переписывалась, видимо, его подручными с куда меньшим старанием. Затрудняло задачу еще и то, что Томас не знал, в каком месте этой огромной книги находится то, что ему нужно. Он начал с конца Ветхого Завета, но ничего не нашел и пролистал книгу обратно. Огромные страницы шелестели, когда он их переворачивал. Томас знал, что искать надо не в Псалтири, и этот раздел пролистал быстро, но потом снова стал аккуратно переворачивать страницу за страницей, всматриваясь в неразборчивые строки, пока наконец в глаза ему не бросилась фраза, содержавшая уже знакомые имена: «Neemias Athersatha filius Achelai»[16].

Он прочел весь отрывок, не найдя искомого, перелистал книгу снова, уже сознавая, что близок к цели, и наконец увидел то, что искал.

«Ego enim eram pincerna regis».

Он уставился на эту фразу, потом прочел ее вслух:

– «Ego enim eram pincerna regis»[17].

Мордехай думал, что книга отца Ральфа была обращенной к Богу мольбой об обретении истинного Грааля, но Томас считал иначе. Его отец не хотел быть хранителем чаши. Нет, его записки были своего рода исповедью и одновременно способом скрыть истину. Отец оставил сыну след, по которому тот мог пройти. Проследить путь от Ахалиина к тиршафу и понять, что правитель был также и хранителем чаши: «ego enim eram pincerna regis». Был? Значило ли это, что его отец утратил Грааль? Скорее всего, он понимал, что Томас прочтет эту книгу только после его смерти. В одном Хуктон больше не сомневался: эти слова подтверждали, что Грааль действительно существует, а его отец, вопреки своему желанию, был хранителем этой святыни.

«Я был хранителем чаши царя; да минует меня чаша сия; золотая чаша, напоившая допьяна…»

Чаша существовала, и Томас почувствовал, как по коже его пробежали мурашки. Юноша уставился на алтарные свечи, и взор его затуманили слезы. Элеонора была права. Грааль существует и ждет только, чтобы его нашли, дабы исправить сию грешную юдоль, привести Бога к человеку, человека к Богу и мир на землю. Он существует! Святой Грааль существует!

– Эту книгу подарил церкви мой отец, – произнес женский голос.

– Я знаю, – отозвался Томас, закрыл Библию и обернулся, чтобы посмотреть на Жанетту, хотя втайне и боялся этого.

Он боялся, что она окажется не такой красивой, какой осталась в его памяти, боялся, что при виде ее в нем всколыхнутся гнев и обида, но ничего этого не случилось. Юноша лишь почувствовал, как к глазам его подступают слезы.

– Merle, – тихонько произнес он. Это было ее прозвище, означавшее «Черная Пташка».

– Томас, – промолвила Жанетта без всякого выражения, а потом кивком указала на пожилую, одетую в черное и с черной вуалью на лице женщину, пояснив: – Мадам Верлон, которая у нас всегда начеку, сказала мне, что какой-то английский солдат вознамерился украсть Библию.

– А ты, значит, пришла, чтобы дать бой этому грабителю?

Свеча справа от него оплывала, и огонек бился, как сердце маленькой птички.

Жанетта пожала плечами:

– Здешний священник – трус и не стал бы связываться с английским лучником. Кому постоять за церковь, кроме меня?

– Мадам Верлон может быть спокойна, – сказал Томас, положив книгу обратно.

– Она также сообщила, – голос молодой графини слегка задрожал, – что у человека, который хочет похитить Библию, большой черный лук.

Сказав это, Жанетта дала понять, почему она не послала за помощью, а пришла сама. Девушка догадалась, что за лучник заявился в маленькую церковь.

– По крайней мере, тебе не пришлось идти далеко, – заметил Томас, жестом указав на боковую дверь, которая вела во двор дома Жанетты. Он сделал вид, будто не знает о том, что она лишилась родного дома.

Ее голова дернулась назад.

– Я там сейчас не живу, – коротко бросила Жанетта.

Дюжина женщин, с любопытством прислушивавшихся к разговору, расступилась, когда Томас двинулся в их сторону.

– Тогда, – молвил он, – может быть, мадам позволит мне проводить ее до дому?

Жанетта резко кивнула. Глаза ее в свете свечей казались яркими и очень большими, а лицо похудевшим. Впрочем, подумал Томас, возможно, все дело в церковном сумраке, отбрасывающем тени на ее щеки. Графиня была в капоре, подвязанном под подбородком, и в широком черном плаще, который мел каменные плиты, когда они двинулись к западной двери.

– Ты помнишь Бела? – спросила она.

– Имя вроде бы знакомое, – отозвался Томас. – Законник, что ли?

– Да, стряпчий, – буркнула Жанетта. – А точнее, так сутяжник, сквалыга, мошенник, прохиндей. Помнишь английское выражение, которому ты меня учил, – «оторви да брось»? Это как раз про него. Когда я вернулась домой, оказалось, что Бела купил этот дом, проданный будто бы в уплату моих долгов. Только представь, он сам скупил все долговые обязательства. Этот плут обещал позаботиться о моих делах. Он дождался, пока я уехала, и прибрал дом к рукам. Когда я вернулась, мне не дали возможности заплатить долги, так как они уже были погашены, а дом получил нового хозяина. Я хотела выкупить у Бела дом, предлагала хорошие деньги, но он только смеется.

Томас придержал для Жанетты дверь. На улице шел дождь.

– Тебе не нужен этот дом, – сказал он ей. – Стоит ли сожалеть о доме, если сюда вот-вот вернется Карл Блуа. К тому времени тебе необходимо уехать.

– Ты по-прежнему указываешь, что мне делать, Томас? – спросила графиня, но тут же, словно для того, чтобы смягчить суровость своих слов, взяла его за руку. А может быть, это он взял ее под локоть, потому что улица была крутой и скользкой. – Я собираюсь остаться здесь.

– Не убеги ты от него тогда, Карл выдал бы тебя замуж за одного из своих ратников. И если он найдет тебя здесь, то так и сделает. А то и сотворит что-нибудь похуже.

– Этот человек уже забрал моего ребенка. Он уже изнасиловал меня. Что еще может он сделать? Нет, – она с силой вцепилась в руку Томаса, – я останусь в своем маленьком домике у южных ворот, и когда Блуа въедет в город, всажу стрелу из арбалета ему в брюхо.

– Я удивляюсь, как ты еще не всадила стрелу в живот Бела.

– Ты думаешь, я хочу быть повешенной за убийство какого-то крючкотвора? – Жанетта издала короткий желчный смешок. – Ну уж нет, я согласна отдать свою жизнь только в обмен на жизнь Карла Блуа. Пусть не только Бретань, но и вся Франция узнает, что он был убит женщиной!

– Ты собираешься убить его, если он не вернет тебе ребенка?

– Ребенка он точно не вернет! – заявила графиня со вскипающей яростью. – Этот негодяй не удосужился даже ответить ни на одно письмо!

Томас был уверен, что герцогу по этому поводу писал принц Уэльский. А возможно, и сам король Эдуард, безрезультатно. Чего, впрочем, и следовало ожидать: Карл Блуа был врагом Англии.

– Это все из-за земель, Томас, – устало сказала Жанетта, – из-за земель и из-за денег.

Графиня имела в виду, что ее трехлетний сын, носивший титул графа Арморики, являлся законным наследником обширнейших владений в западной Бретани, которые в настоящее время были оккупированы англичанами. Все понимали, что если этот ребенок, став совершеннолетним, принесет ленную присягу герцогу Иоанну, которого хотел посадить на престол Бретани Эдуард Английский, позиции его соперника Карла Блуа будут сильно подорваны. Поэтому Блуа забрал ребенка и держал его при себе, надеясь со временем получить с него желанную клятву верности вассала.

– А где сейчас Шарль? – спросил Томас.

По иронии судьбы Жанетта, в попытке снискать благосклонность герцога, назвала сына в честь него[18].

– Он в башне Ронселет, – сказала Жанетта, – это к югу от Рена. Его отдали на воспитание тамошнему сеньору. – Она повернулась к Томасу. – Вот уже почти год, как я не видела своего мальчика.

– Башня Ронселет, – повторил Томас. – Это замок? Крепость?

– Я там не была. Башня и башня. Наверное, замок.

– Ты уверена, что мальчик там?

– Я ни в чем не уверена, – устало сказала Жанетта, – но я получила письмо, в котором говорилось, что Шарль находится там, и у меня нет причины в этом сомневаться.

– А кто написал это письмо?

– Я не знаю. Оно не было подписано.

Несколько шагов графиня прошла молча, тепло ее ладони грело пальцы Томаса.

– Это все Бела, – промолвила Жанетта после затянувшегося молчания. – Конечно, доказательств у меня нет, но это наверняка его происки. Мало ему того, что он завладел моим домом, а Карл Блуа забрал у меня ребенка, так он хочет и вовсе меня извести. Подкинул это письмо в надежде, что я сунусь в Ронселет и попаду в руки Карлу Блуа. Я уверена, что это дело рук Бела. Он ненавидит меня.

– За что?

– А ты как думаешь? – насмешливо спросила графиня. – У меня есть то, чего он хочет, то, чего хотят все мужчины. Но он этого не получит.

Они продолжили свой путь по темным улочкам. Из некоторых таверен доносилось пение, где-то женщина ругала своего мужа. Залаяла, но тут же умолкла собака. Дождь барабанил по соломенным кровлям, капал с навесов и делал скользкой утоптанную глину улицы. Впереди медленно разрасталось красное свечение, и наконец Томас увидел пламя от двух жаровен, греющее стражей у южных ворот. Ему вспомнилось, как он, Джейк и Сэм открыли эти ворота, чтобы впустить английскую армию.

– Я дал тебе слово, что верну Шарля, – напомнил он своей спутнице.

– Мы с тобой, – ответила Жанетта устало, – дали слишком много обещаний.

Вид у нее был очень утомленный.

– Мне пора начинать выполнять свои, – сказал Томас. – Но чтобы добраться до Ронселета, мне потребуются лошади.

– Я могу дать лошадей, – предложила Жанетта, остановившись у погруженного в темноту входа. – Я живу здесь, – продолжила она, а потом заглянула Томасу в лицо. Он был высоким, но и она была почти такого же роста. – Граф Ронселет – прославленный воин. Ты не должен погибнуть, чтобы только исполнить обещание, которого тебе не следовало давать.

– И все же я его дал, – заметил Томас.

Она кивнула:

– Это правда.

Последовало долгое молчание. Томас слышал, как по стене расхаживает часовой.

– Я… – начал он.

– Нет, – поспешно сказала Жанетта.

– Я не…

– В другой раз. Мне надо привыкнуть к тому, что ты здесь. Я устала от мужчин, Томас. Со времен Пикардии… – Она умолкла, и Томас решил, что слов больше не последует, но тут графиня пожала плечами. – Со времен Пикардии я живу как монахиня.

Он поцеловал ее в лоб.

– Я люблю тебя, – сказал Томас, ничуть не покривив душой, но все равно удивившись тому, что произнес это вслух.

Какое-то время она молчала. Отраженный свет от двух жаровен отсвечивал красным в ее глазах.

– А что случилось с той девушкой? – спросила Жанетта. – С той бедной крошкой, о которой ты так заботился?

– Плохо заботился, – ответил Томас. – Я не сумел защитить ее, и она умерла.

– Все мужчины – ублюдки, – заявила его спутница и потянула за веревку, поднимавшую дверной засов. Она немного помедлила, а потом сказала: – Но я рада, что ты здесь.

И, не оглядываясь, скрылась за дверью. Дверь затворилась, и засов опустился.

Сэр Джеффри Карр уже решил, что он дал маху, отправившись в Бретань. Шло время, а о Томасе из Хуктона так ничего и не было слышно, а когда лучник наконец объявился, он, казалось, меньше всего собирался искать какое-либо сокровище. Подобное бездействие казалось странным, и сомнения сэра Джеффри все усиливались. Но тут наконец Пугалу удалось выяснить, что за планы вынашивал Томас из Хуктона, и то, что он узнал, привело сэра Джеффри в дом мэтра Бела.

Ла-Рош-Дерьен поливал дождь. Старожилы говорили, что это была одна из самых сырых зим на их памяти. Канава за пределами укрепленной городской стены переполнилась и разлилась так, что напоминала крепостной ров, а многие пойменные луга реки Жанди походили на озера. Улицы города раскисли, сапоги вязли в липкой грязи, и женщины ходили на рынок в неуклюжих башмаках на толстой деревянной подошве, предательски скользивших на неровных улицах. Вдобавок и подолы их платьев были заляпаны грязью. С другой стороны, затянувшиеся дожди защищали от огня и существенно затрудняли какие бы то ни было осадные действия. Осадные машины, будь то катапульты, требюшеты или пушки, нуждались в твердой почве, а не в трясине, да и люди не могли идти в наступление по болоту. По слухам, Ричард Тотсгем без устали молил Бога о продлении и усилении дождей и возносил благодарность за каждое утро, которое выдавалось серым и туманным.

– Промозглая нынче зима, сэр Джеффри, – приветствовал Бела Пугало, украдкой присматриваясь к своему гостю.

Лицо его показалось законнику грубым и безобразным, а одежда, хотя из прекрасной материи и хорошего шитья, явно предназначалась для более плотного человека. Из чего следовало, что или англичанин недавно резко похудел, или, что казалось более вероятным, он позаимствовал это платье у мертвеца.

Висевший на его поясе свернутый в кольцо кнут производил странное впечатление, но Бела не претендовал на то, будто разбирается в воинском снаряжении.

– Надо же, как нынче дожди зарядили, – продолжил он, жестом приглашая Пугало сесть в кресло.

– Зима такая, словно черт обмочился, – проворчал сэр Джеффри, чтобы скрыть свою нервозность, – ничего, кроме дождя да холода.

Он нервничал, так как полной уверенности в том, что, как судачили в тавернах, этот тощий осторожный законник сочувствует Карлу Блуа, у него не было. Вдобавок Дикона и Попрошайку ему пришлось оставить внизу, во внутреннем дворе, а без них Пугало чувствовал себя не в своей тарелке. Особенно если учесть, что рядом с костлявым крючкотвором маячил здоровенный детина в толстом кожаном нагруднике и с длинным мечом на боку.

– Пьер охраняет меня, – пояснил Бела, приметив, как поглядывает на здоровяка сэр Джеффри. – Защищает от врагов, которые заводятся у каждого честного юриста. Пожалуйста, сэр Джеффри, прошу присесть.

Он снова указал жестом на кресло. В очаге теплился слабый огонь, дым втягивался в новый, недавно устроенный дымоход. Физиономия законника была голодной, как морда горностая, и бледной, словно брюхо ужа. Он носил длинный черный камзол, отороченный черным мехом, и черную шляпу, прикрывавшую уши, хотя сейчас он слегка сдвинул ее набок, чтобы слышать Пугало.

– Parlez-vous français?[19] – спросил законник.

– Нет.

– Brezoneg a ouzit?[20] – осведомился адвокат, но, увидев на физиономии Пугала тупое выражение, пожал плечами. – И по-бретонски тоже нет?

– Я ведь только что объяснил, что не говорю по-французски.

– Французский и бретонский – это разные языки, сэр Джеффри.

– Не один ли черт, если ни тот ни другой язык не английский! – воинственно заявил гость.

– Может, вы и правы. Увы, я сам не очень хорошо говорю по-английски, но постепенно учусь. В конце концов, это язык наших новых хозяев.

– Хозяев или врагов? – уточнил Пугало.

Бела пожал плечами:

– Я человек… как это лучше сказать по-вашему? Ага, деловой. А быть деловым человеком и не нажить врагов, надо полагать, невозможно. – Он снова пожал плечами, как будто говорил о пустяках, а потом откинулся в кресле. – Но надо думать, сэр Джеффри, вы тоже явились ко мне по делу. Наверное, с вопросом о передаче собственности или о заключении какого-нибудь соглашения? Итак, что за дело?

– Жанетта Шенье, графиня Арморика, – сказал сэр Джеффри напрямик.

Бела удивился и насторожился, но виду не подал. Он прекрасно знал, что Жанетта жаждет мести, и все время пребывал в бдительном ожидании ее козней, но сейчас напустил на себя безразличие.

– Я знаю эту леди, – признал законник.

– А она знает тебя. Знает и не любит тебя, мсье, – сказал сэр Джеффри, произнеся последнее слово с явной издевкой. – До того не любит, что очень хотела бы бросить твои яйца на сковородку и разжечь под ней огонь посильнее.

Бела повернулся к лежащим на столе бумагам с таким видом, словно посетитель утомил его.

– Я уже сказал, сэр Джеффри, что у честного юриста неизбежно заводятся враги. Но мне не о чем беспокоиться. Я нахожусь под защитой закона.

– Наплюй на закон, Бела, – решительно заявил сэр Джеффри. Его глаза, на редкость бледные, следили за юристом, который притворялся, что занят заточкой пера. – Допустим, что леди вернет себе сына, – продолжил Пугало. – Предположим также, что она отвезет своего сына Эдуарду Английскому и сделает так, что мальчик принесет вассальную присягу герцогу Иоанну. Закон не помешает им отрубить твои яйца, верно? Раз-два, чик-чик, откромсали, на сковородку и добавили дровишек в очаг, а?

– Подобный вариант развития событий, – сказал Бела с выражением явной скуки, – не может иметь для меня решительно никаких последствий.

– Слушай, а твой английский не так уж плох, а? – насмешливо произнес сэр Джеффри. – Я не претендую на то, будто знаю законы, мсье, но зато неплохо разбираюсь в людях. Если графиня вернет себе сына, она мигом отправится в Кале и встретится с королем.

– И?.. – спросил Бела, продолжая делать вид, будто ему все равно.

– Твой распрекрасный Карл Блуа доберется сюда не раньше чем через три, – сэр Джеффри поднял три пальца, – а то и через четыре месяца. А она может попасть в Кале за четыре недели, а через восемь недель уже вернется сюда с пергаментом, подписанным королем. У ее сына есть то, что нужно королю, и за это он даст графине то, чего она хочет. А она хочет заполучить твои яйца. И уж будь спокоен, красотка откусит их своими маленькими белыми зубками, а потом сдерет с тебя живьем шкуру, мсье, и никакой закон тебе не поможет. Против короля закон – это тьфу!

Бела, делавший вид, что читает пергамент, выпустил его из рук и уставился на Пугало. Тот пожал плечами.

– Сильно сомневаюсь, сэр Джеффри, что все, так красочно тобой описанное, вообще возможно. Ведь сын графини находится не здесь.

– Пока не здесь, мсье. Но предположим, – только предположим, – что некий отряд готовится совершить набег на Ронселет, чтобы заполучить маленького паршивца.

Бела молчал. Слухи о том, что такая вылазка готовится, до него доходили, но стряпчий сомневался в их истинности, ибо подобные истории рассказывались дюжину раз и ничем не кончались. Правда, что-то в тоне сэра Джеффри наводило на мысль, что в данном случае слух возник не на пустом месте.

– Значит, отряд? – невозмутимо отозвался Бела.

– Отряд солдат, – подтвердил Пугало, – которые собираются выступить к Ронселету, выждать момент, когда малыша выведут утречком помочиться, сцапать его и привезти сюда. После чего твои яйца попадут на сковородку.

Белла развернул свиток и снова сделал вид, будто читает его.

– Нет ничего удивительного, сэр Джеффри, – сказал он небрежно, – что мадам Шенье строит планы, мечтая вернуть своего сына. Этого и следовало ожидать. Но зачем ты беспокоишь меня по такому поводу? Мне-то до этого что за дело? Какая мне беда от такой затеи? – Он обмакнул в чернильницу только что заточенное перо. – И откуда ты узнал о готовящейся вылазке?

– Надо уметь задавать правильным людям правильные вопросы, – ответил Пугало.

По правде говоря, до него дошли слухи о том, что Томас планирует вылазку в Ростренен, однако некоторые его знакомые клялись, что этот город грабили так часто, что нынче там и воробей сдохнет с голоду.

Сэр Джеффри, естественно, гадал, что же затевает лучник. Он не сомневался, что Томас ищет сокровище, то самое, которое привело его в Дарем, но какого черта в таком случае он забыл в Ростренене? В поисках ответа Пугало свел в таверне знакомство с одним из помощников Ричарда Тотсгема, подпоил его элем и стал расспрашивать про готовящуюся вылазку.

– Выбрось ты из головы эту чушь! – заявил подвыпивший вояка.

– Чушь?

– У нашего командира и в мыслях нет соваться в Ростренен. В Ронселет, вот куда они нацелились. Оно, конечно, нам об этом не докладывали, да только раз графиня Арморика по уши влезла в это дело, значит их цель – Ронселет, не иначе. И хочешь мой совет, сэр Джеффри? Держись от всей этой затеи подальше. Не зря Ронселет прозвали осиным гнездом.

Пугало, почуяв, что напал на верный след, задал еще несколько вопросов и пришел к выводу, что тезаурус, за которым охотится Томас, – это вовсе не золотые монеты и не кожаные мешки, наполненные драгоценностями, но земля: бретонские владения графа Арморики. Если маленький сын Жанетты принесет клятву верности герцогу Иоанну, то для англичан это будет значить больше, чем крупная военная победа. Речь шла о сокровище особого рода, политическом сокровище, не столь осязаемом, как золото, но не менее ценном. Правда, Пугало представить себе не мог, какое отношение могло иметь это все к Дарему, но черт их разберет? Может быть, Томас ездил туда за какими-то бумагами, ведь у этих поганых законников без писульки и земля – не земля. Черт его знает, да это и не важно. Главное, Томас намеревался захватить мальчика, что должно было стать важным политическим приобретением для короля. Стоило подумать о том, какую пользу из этого может извлечь он, сэр Джеффри Карр.

Некоторое время Пугало даже носился со вздорной идеей отбить мальчонку и отвезти его в Кале самому, но вовремя одумался, сообразив, что куда надежнее и безопаснее будет просто предать Томаса. Он явился к Бела, будучи уверен, что законник заинтересован в этих сведениях, но чертов крючкотвор упорно изображал безразличие, делая вид, будто планируемый налет на Ронселет никак его не касается. В конце концов Пугало решил поднажать. Он встал, поправил свой промокший от дождя плащ и сказал:

– Вижу, мсье, тебе неинтересно. Ну и ладно. Ты свое дело знаешь лучше, чем я. Правда, мне известно, сколько людей собирается в Ронселет, кто их поведет и когда они отправляются.

Перо больше не двигалось; капельки чернил падали с его кончика, оставляя кляксы на пергаменте, но Бела не обращал внимания. Теперь он внимательно слушал хриплый голос Пугала.

– Само собой, мистера Тотсгема они во все подробности не посвятили. Черт его знает, одобрил бы он их или нет, но ему они наплели, будто бы собираются разорить несколько ферм возле Ростренена. Может быть, они так и сделают, подожгут какую-нибудь халупу, а может, и нет. Этого я не знаю, точно мне известно одно: что бы они ни говорили и что бы ни думал мистер Тотсгем, но они собрались в Ронселет.

– Откуда ты знаешь? – спокойно спросил Бела.

– Да уж знаю, – хрипло ответил сэр Джеффри.

Стряпчий отложил перо.

– Сядь, – велел он Пугалу, – и скажи мне, чего ты хочешь.

– У меня два желания, – промолвил сэр Джеффри, снова усевшись. – Во-первых, мсье, я приехал в этот чертов городишко, чтобы разжиться деньжатами, но оказалось, что добыча тут скудная. Чертовски скудная. Беда в том, что мои соотечественники грабили Бретань месяцами, и теперь на расстоянии дня пути отсюда трудно найти захудалую ферму, которая не была бы сожжена, не говоря уж о такой, где было бы чем поживиться. Ну а ехать дальше – это значит рисковать нарваться на вражеские патрули.

За стенами крепостей Бретань представляла собой поле беспрерывных стычек. Повсюду рыскали большие и малые отряды, и Пугало быстро сообразил, что в столь суровом краю состояния не заработать.

– Итак, деньги – это первое, чего ты хочешь, – язвительно промолвил Бела. – А второе?

– Убежище, – сказал сэр Джеффри.

– Убежище?

– Я хочу находиться под твоим кровом, когда Карл Блуа займет этот город.

– Не могу понять почему, – сухо отозвался Бела, – но в этом, конечно, тебе отказа не будет. А что касается денег… – он облизал губы, – то сперва надо посмотреть, насколько верны твои сведения.

– А если они верны?

Бела немного подумал.

– Семьдесят экю, – предложил он. – Ну в крайнем случае восемьдесят.

– Семьдесят экю? – Пугало умолк, переводя эту сумму в фунты, а потом сплюнул. – Всего десять фунтов! Нет! Мне нужно сто фунтов, и я хочу получить их в монете, отчеканенной в Англии.

Они сговорились на шестидесяти английских фунтах. Бела обещал заплатить их, когда получит доказательство, что сэр Джеффри сказал ему правду, то есть подтверждение тому, что Томас из Хуктона действительно поведет людей в Ронселет и что они отправятся туда в канун Дня святого Валентина, через две недели с небольшим.

– Почему так не скоро? – поинтересовался Бела.

– Ему нужно больше людей. Сейчас у Хуктона всего полдюжины солдат, и он пытается уговорить других отправиться вместе с ним. Уверяет, будто в Ронселете можно раздобыть золото.

– Если тебе нужны деньги, – язвительно спросил стряпчий, – то почему ты не едешь вместе с ним?

– Мне и здесь неплохо.

Бела откинулся назад в кресле и сложил домиком бледные длинные пальцы.

– И это все, чего ты хочешь? – спросил он англичанина. – Денег и убежища?

Пугало встал, пригнув голову под низкими балками комнаты:

– Ты дашь мне и то и другое.

– Может быть, – уклончиво сказал Бела.

– Я дам тебе то, чего хочешь ты, – повторил сэр Джеффри, – а ты дашь мне то, чего хочу я.

Он направился к двери, но остановился, потому что законник вдруг его окликнул.

– Ты сказал – Томас из Хуктона? – переспросил Бела с явным интересом.

– Томас из Хуктона, – подтвердил Пугало.

– Спасибо. – Хозяин взглянул вниз, на только что развернутый им свиток, где, видимо, нашел имя Томаса Хуктона, во всяком случае, он ткнул в какое-то место пальцем и улыбнулся. – Спасибо тебе, – сказал законник еще раз, после чего, к изумлению сэра Джеффри, достал из сундука рядом с письменным столом маленький кошелек и подтолкнул его к Пугалу. – За это известие, сэр Джеффри, я действительно тебе благодарен.

Выйдя во внутренний двор, Пугало проверил содержимое кошелька и установил, что разбогател на десять английских фунтов золотом. Десять полновесных фунтов за одно лишь упоминание имени Томаса? Да уж, этот малый и вправду заслуживает внимания. Нет, чутье не подвело его, и визит к чертову законнику оказался прибыльным. Крючкотвор уже раскошелился, а в будущем выложит еще больше золотишка.

Одно плохо: этот проклятый дождь шел не переставая.

Томас убедил Ричарда Тотсгема не посылать очередное послание королю, а от имени Скита обратиться к графу Нортгемптонскому, одному из вождей осаждавшей Кале армии. В письме он напомнил его светлости о своей последней победе и захвате Ла-Рош-Дерьена, подчеркнув, что если гарнизон не будет усилен, то это может оказаться напрасным. В письме, продиктованном в основном Ричардом Тотсгемом и скрепленном вместо подписи крестом, поставленным сэром Уильямом Скитом, утверждалось, и отнюдь не безосновательно, что Карл Блуа собирает в Рене новое, сильное войско.

«Ричард Тотсгем, – писал Томас, – который посылает твоему светлости смиренное приветствие, полагает, что армия герцога Карла уже насчитывает тысячу тяжеловооруженных конников, и это при вдвое большем числе арбалетчиков и прочих пехотинцев, тогда как в нашем гарнизоне едва наберется сотня здоровых солдат. Твой родич, сэр Томас Дэгворт, находящийся в недельном переходе отсюда, может собрать не более шести или семи сотен человек…»

Сэр Томас Дэгворт, английский командующий в Бретани, был женат на сестре графа Нортгемптонского, и Тотсгем надеялся, что чувство семейной гордости заставит графа помочь зятю избежать поражения. Стоило графу прислать лучников из отряда Скита, только одних лучников, без ратников, и это удвоило бы число стрелков на стенах Ла-Рош-Дерьена и позволило англичанам сопротивляться с надеждой на успех.

Письмо содержало мольбу прислать одних только пеших стрелков, без конницы, да и этих Тотсгем клялся вернуть в Кале, как только Карл Блуа будет отброшен. Уже продиктовав это, он сообразил, что простому обещанию никто не поверит, и велел написать, что клянется вернуть лучников «именем Пресвятой Девы и святого Георгия». Описание армии Карла Блуа в целом соответствовало действительности. Шпионы, получавшие деньги от англичан, исправно снабжали их сведениями, которые сам герцог всячески стремился довести до сведения врагов, ибо чем очевиднее становилось его численное превосходство, тем меньше надежд оставалось у гарнизона Ла-Рош-Дерьена. Карл Блуа уже собрал почти четыре тысячи человек, и его армия продолжала расти. Механики герцога соорудили девять больших осадных машин, которым предстояло громить камнями города и крепости, удерживаемые англичанами. Городку Ла-Рош-Дерьен предстояло первым испытать мощь этих машин на себе, и мало кто надеялся, что он продержится больше месяца.

– Ходят слухи, – кисло промолвил Тотсгем, кончив диктовать письмо, – будто ты затеваешь набег на Ронселет. Надо полагать, это враки?

– Куда-куда? – Томас сделал вид, будто не расслышал названия. – Не на Ронселет, сэр, а на Ростренен.

Тотсгем воззрился на Томаса с недоверием и холодно сказал:

– В Ростренене нет ничего заслуживающего внимания…

– Я слышал, что там полно провизии, – заметил Хуктон.

– …тогда как в Ронселете, – продолжил Тотсгем, как будто Томас ничего не говорил, – по слухам, содержится сын графини Арморики.

– Правда, сэр? – притворно удивился лучник.

– И если уж тебе так не терпится потрахаться, – продолжил командир как ни в чем не бывало, – могу порекомендовать тебе бордель за часовней Святого Бриака.

– Мы отправляемся в Ростренен, – настойчиво повторил Томас.

– Имей в виду, что никто из моих людей не поедет с тобой, – сказал Тотсгем, имея в виду тех, кто состоял у него на службе. На вольных наемников этот запрет не распространялся.

Мессир Гийом согласился поехать со своим молодым другом, хотя сильно сомневался в успехе предприятия. Он купил себе и обоим своим ратникам лошадей, однако считал, что они никуда не годятся.

– Если придется удирать из Ронселета, – сказал д’Эвек, – нам придется туго. Нас непременно догонят, так что собери побольше народу, чтобы можно было надеяться отбиться.

Томасу не терпелось поскорее выехать, но горстка людей на плохих лошадях могли стать легкой добычей. Для уверенности в успехе следовало собрать отряд посильнее.

– С чего тебе вообще приспичило устраивать эту вылазку? Неужели все ради того, чтобы залезть вдовушке под юбку? – недоумевал мессир Гийом.

– Я дал слово и должен его сдержать, – ответил Томас, и это соответствовало действительности, хотя в словах мессира Гийома правды было не меньше. – Кроме того, мне нужно дать нашим врагам знать, что я здесь.

– Ты имеешь в виду де Тайллебура? – уточнил д’Эвек. – Он уже знает.

– Ты так думаешь?

– Брат Гермейн наверняка все ему рассказал, и потому я считаю, что твой доминиканец уже в Рене. Он явится за тобой в свое время.

– Если я совершу набег на Ронселет, – возразил Томас, – они прослышат обо мне. И уж тогда-то явятся точно.

К Сретению он твердо знал, что может рассчитывать на Робби, на мессира Гийома с его двумя ратниками и еще на семерых человек, которые хотели разжиться в Ронселете добычей или покрасоваться перед Жанеттой. Робби не терпелось выступить немедленно, но Уилл Скит, как и мессир Гийом, советовал Томасу собрать отряд побольше.

– Это тебе не Северная Англия, Том, – наставлял Скит, – в случае неудачи ты не сможешь бежать к границе. Тебя поймают. Нечего и думать соваться туда без дюжины надежных парней, способных укрываться щитами и проламывать головы. Пожалуй, мне стоит отправиться с тобой.

– Нет, – торопливо возразил Томас.

У Скита бывали моменты просветления, но, увы, бо́льшую часть времени заслуженный командир пребывал в состоянии, никак не подходившем для рискованного рейда. Он порекомендовал Томасу нескольких человек, которые могли бы оказаться полезными, но те в большинстве своем отказались. Одни считали, что башня Ронселет слишком далеко, другие опасались тамошнего могущественного сеньора. Многие не хотели ссориться с Тотсгемом, который, не желая уменьшения своего и без того маленького гарнизона, издал приказ, запрещающий вылазки на расстояние больше одного дня езды верхом. Его осторожность значила, что особо рассчитывать на грабеж не приходится, и отправиться с Томасом вызвались только самые бедные наемники, отчаянно нуждавшиеся в любой добыче.

– Двенадцати человек вполне достаточно, – настаивал Робби. – Боже правый, можно подумать, будто я не совершал вылазок в вашу Англию. Да сколько угодно! Как-то раз мы с братом угнали стадо у лорда Перси, так с нами было всего трое человек. Перси отправил в погоню за нами полграфства, да все без толку. Быстро туда, еще быстрее обратно. Двенадцать человек справятся.

Горячность Дугласа подкупала, но Томас все равно беспокоился, тем паче что никто из его отряда не мог похвастаться хорошими лошадьми. А без них быстро нагрянуть и быстро смыться никак не получится.

– Мне нужно больше людей, – говорил он шотландцу.

– Если ты будешь и дальше тянуть волынку, враг прослышит о твоих сборах и будет нас ждать.

– Откуда ему знать, когда мы отправимся и куда? – парировал Томас, распространивший относительно места назначения и цели готовящегося похода множество самых противоречивых слухов. Он надеялся, что это поможет сбить всех с толку. – Но мы отправимся уже скоро, – пообещал он другу.

– Боже правый, да кого мы еще можем подбить на это дело? – ворчал Робби. – Нас уже достаточно, давайте отправляться!

Но как раз в тот день в Трегье прибыл корабль, доставивший троих фламандских ратников. Вечером Томас повстречался с ними в таверне на берегу реки, где все трое сетовали на то, сколько времени было потеряно ими понапрасну на английских осадных позициях под Кале. Боевые действия там велись вяло, а следовательно, и с добычей, и с богатыми пленниками дело обстояло плохо. Именно поэтому они решили попытать счастья в Бретани и явились в Ла-Рош-Дерьен. Томас поговорил с их предводителем, худощавым человеком с постоянно кривившимся ртом, на правой руке у которого недоставало трех пальцев. Выслушав Хуктона, наемник буркнул, что все понял и обдумает это предложение. На следующее утро все трое фламандцев пришли в таверну и сказали, что готовы ехать.

– Мы прибыли сюда воевать, а не сидеть сложа руки, – заявил их командир, которого завали Людвиг. – Поэтому едем с вами.

– Так поехали же скорее! – нетерпеливо призывал Робби.

Томас был бы не прочь набрать отряд еще побольше, но понимал, что нельзя откладывать поход до бесконечности.

– Мы едем, – сказал он Робби, после чего отправился к Уиллу Скиту и взял с него обещание приглядывать за Жанеттой.

Скит нравился графине, она доверяла ему, а Томас, в свою очередь, решил, что при таком попечителе вполне может оставить у нее книгу своего отца.

– Мы вернемся через шесть или семь дней, – пообещал он.

– Господь да пребудет с вами, – сказала Жанетта и на миг прильнула к Томасу. – Господь да пребудет с вами, – повторила она, – привезите мне моего сына.

На рассвете следующего дня, в тумане, придававшем перламутровый отблеск их длинным кольчугам, пятнадцать всадников пустились в дорогу.

Людвиг – он настаивал, чтобы его называли «сэр Людвиг», хотя, слыша это, оба его спутника посмеивались, – отказывался говорить по-французски, заявляя, что от этого языка кисло во рту.

– И язык у них кислый, и сами французы тоже! – заявил он. – Кислый народ, ja? Подходящее слово?

– Слово хорошее, – согласился Томас.

Ян и Питер, спутники сэра Людвига, говорили только на гортанном фламандском, сдобренном горсткой английских ругательств, которым они, должно быть, выучились близ Кале.

– А что, кстати, происходит в Кале? – спросил Томас сэра Людвига, когда они ехали на юг.

– Ничего. Город… как это говорят? – Сэр Людвиг произвел круговое движение рукой.

– Окружен?

– Ja, город, шёрт побери, окружен. Англичанами, ja? И этим… – Фламандец умолк, видно подбирая слова, а потом указал на полоску полузатопленной земли, которая простиралась к востоку от дороги. – Этим.

– Болотами?

– Ja! Проклятыми болотами. А эти шёртовы французы, они… – Он снова не мог найти слова, а поэтому ткнул рукой в стальной перчатке в низкое небо.

– На возвышенности? – предположил Томас.

– Ja! Не то чтобы шертовски высоко, но выше нас. И они… они… – Он прикрыл рукой глаза, как бы затеняя их.

– Таращатся?

– Ja? Французы и англичане, они сидят сиднем и таращатся одни на других. Так ни шерта и не происходит. Мы и они сидим и мокнем. Сыро, как в нужнике, ja?

В то же утро они промокли и здесь, ибо с океана налетел дождь. Окрестности затянула серая пелена. Ливень хлестал по заброшенным полям и выпасам с редкими, постоянно клонившимися к востоку деревьями. Когда Томас впервые попал в Бретань, то был благодатный край процветающих ферм, садов, мельниц и пастбищ, но война опустошила и оголила страну. Фруктовые деревья дичали без ухода, поля душили сорняки, на пастбищах не осталось скота. Если кто-то из местных и пытался взяться за крестьянский труд, то быстро бросал эту затею, ибо всех постоянно гоняли в Ла-Рош-Дерьен на фортификационные работы, а урожаи чаще доставались английским фуражирам. Если кто-то из бретонцев и заметил пятнадцать всадников, то наверняка постарался спрятаться, и Томасу со спутниками могло показаться, что они едут по безлюдной пустыне.

Запасная лошадь у них имелась всего одна. Конечно, стоило бы взять больше, поскольку на хороших конях ехали только фламандцы. Вообще-то, лошади плохо переносят морские путешествия, и им требуется время на восстановление сил, но сэр Людвиг дал понять, что их плавание было необычайно быстрым.

– Проклятые ветры, ja? – Он помахал рукой и произвел свистящий шум, описывая силу ветров, которые перенесли коней в таком прекрасном состоянии. – Быстро, шертовски быстро!

У фламандцев имелись не только отменные лошади, но и отменное снаряжение. Ян и Питер щеголяли в прекрасных кольчугах-безрукавках, а сэр Людвиг поверх кольчужного хаубергеона на кожаной подкладке носил стальной нагрудник и набедренники с вертикальными полосами. На щитах всех троих отсутствовали какие-либо эмблемы, и лишь попону лошади сэра Людвига украшало изображение ножа с окровавленным клинком.

Он попытался истолковать этот геральдический символ, но для этого фламандец слишком скудно знал английский, и у Томаса осталось впечатление, что речь шла об эмблеме какой-то торговой или ремесленной гильдии из Брюгге.

– Никак мясники, – сказал он Робби. – Верно я понял, что речь о цехе мясников?

– Хреновы мясники сроду не воюют, разве что со свиньями, – отозвался Робби.

Шотландец пребывал в прекрасном настроении. Любовь к вылазкам и набегам была у него в крови, а в тавернах Ла-Рош-Дерьена он наслушался историй о том, что за дивная добыча дожидается смельчаков, рискнувших нарушить приказ Ричарда Тотсгема и отъехать от города дальше, чем тот разрешил.

– На севере Англии вся трудность в том, – поделился Дуглас с Томасом, – что все мало-мальски стоящее барахло упрятано за чертовски высокими, крепкими стенами. Мы прихватываем немного скота там и сям, а год назад я увел у лорда Перси прекрасного коня, но ни золотом, ни серебром там не поживиться. Нет ничего такого, что можно действительно назвать стоящей добычей. Сосуды для мессы все сплошь из дерева, олова или глины, а церковные кружки для сбора пожертвований на нужды бедняков еще беднее, чем сами чертовы бедняки. Ну а коли заедешь слишком далеко на юг, эти ублюдки будут поджидать тебя у дороги, когда станешь возвращаться домой. Терпеть не могу чертовых английских лучников.

– Я и есть чертов английский лучник, – напомнил Хуктон.

– Ты – другое дело, – сказал Робби, и не покривил душой, ибо Томас ставил его в тупик.

В подавляющем своем большинстве лучники были сельскими парнями, сыновьями йоменов, кузнецов или бейлифов, лишь немногие происходили из семей ремесленников или торговцев, и, уж конечно, среди них не водилось выходцев из благородного сословия. А вот Томас умел читать и писать, знал французский и латынь и чувствовал себя уверенно в обществе лордов. Другие лучники уважали Хуктона и считались с его мнением. Сам Робби, хотя и мог показаться со стороны неотесанным шотландцем, был сыном дворянина и племянником рыцаря из Лиддесдейла, поэтому лучники, по его мнению, являлись низшими существами, которых в разумно устроенной Господом вселенной дозволялось убивать и топтать конем. Но Томас ему нравился.

– Ты, черт возьми, совсем другое дело, – повторил он. – И имей в виду: когда родные меня выкупят и я благополучно отбуду домой, то обязательно вернусь и убью тебя.

Томас рассмеялся, не слишком весело. Он нервничал и приписывал свой мандраж тому, что выступал в непривычной для него роли предводителя. Это была его идея, и именно его обещания и посулы привлекли большинство участников вылазки. Хуктон заявил, что поскольку Ронселет находится слишком далеко от английских крепостей, его окрестности не разорены грабежом. «Заберем ребенка, – пообещал он своим людям, – и грабьте сколько душе угодно, или, по крайней мере, пока враг не очухается и не организует погоню». Именно это обещание убедило воинов последовать за ним, и бремя ответственности за вылазку лежало на Томасе.

Еще Хуктона огорчало, что он нервничает, ибо это задевало его самолюбие. Ведь Томас мечтал стать командиром собственного отряда, каким был до ранения Уилл Скит, но разве получится толковый командир из человека, так переживающего из-за пустяковой вылазки? И все равно он беспокоился. Боялся, что не все предусмотрел, что по его вине все может пойти не так. По правде сказать, состав его отряда давал все основания для опасений, ибо, если не считать его друзей и присоединившихся в последний момент фламандцев, то были самые бедные и хуже всех снаряженные наемники из числа явившихся в Ла-Рош-Дерьен в поисках богатства. Один из них, задиристый ратник из западной Бретани, в первый же день напился как свинья, и Томас обнаружил, что его кожаные баклаги наполнены не водой, а крепким яблочным вином. Хуктон продырявил оба бурдюка, после чего разъяренный бретонец бросился на него с мечом. Однако он был слишком пьян, в глазах у него двоилось, так что пары ударов – коленом в пах и кулаком по голове – вполне хватило, чтобы успокоить смутьяна. Томас забрал его лошадь, но самого задиру оставил стонать в грязи, а это значило, что теперь их стало четырнадцать.

– Это только на пользу делу, – добродушно заметил мессир Гийом.

Томас промолчал, приняв эти слова за насмешку. Ну что ж, и поделом ему.

– Эй, я не шучу! Ты лихо окоротил этого малого, а стало быть, сможешь призвать к порядку и всякого другого. Ты знаешь, почему из некоторых неплохих, храбрых людей получаются отвратительные командиры?

– Почему?

– Они хотят, чтобы их любили.

– А разве это плохо? – удивился Томас.

– Солдаты хотят восхищаться своими командирами, они хотят, чтобы командиры внушали страх, а главное, чтобы они вели своих подчиненных к успеху. Какое, черт возьми, отношение может иметь ко всему этому стремление понравиться? Оно, конечно, ежели командир хороший человек, его будут любить, а если нет, то не будут. Но запомни: если ты хороший человек, но плохой командир, тогда лучше тебе быть мертвым. Ясно? Я полон мудрости, – рассмеялся мессир Гийом. Ему могла изменить удача, его могли лишить владений и состояния, но он ехал сражаться, и это веселило его сердце. – Чем хорош этот дождь, – продолжил д’Эвек, – так это тем, что Блуа не будет ждать нападения. В такую погоду никто не кажет носу из дому.

– Но уж о том, что мы выехали из Ла-Рош-Дерьена, они знают, – сказал Томас. Он был уверен, что у Карла Блуа в городе столько же шпионов, сколько их у англичан в Рене.

– Нас пока еще не ждут, – возразил мессир Гийом. – Мы едем быстро и опередили любое донесение. Да и вообще, пусть наш отъезд из Ла-Рош-Дерьена видели любые соглядатаи, откуда им знать, куда мы направляемся?

В надежде сбить с толку возможных наблюдателей они весь день ехали на юг и лишь ближе к вечеру свернули на восток и поднялись на пустынное плоскогорье. Орешник стоял в цвету, а с голых ветвей вязов доносились крики грачей: верный признак весны. Они устроили привал на заброшенной ферме, укрытой низкими каменными стенами, хранившими следы пожаров, и тут, прежде чем угасли последние проблески заката, произошло то, что можно было счесть добрым предзнаменованием. Робби, от нечего делать обшаривавший развалины, обнаружил рядом с обвалившейся стеной кожаный мешок, в котором оказались маленькое серебряное блюдо и три пригоршни монет. Тот, кто, покидая дом, зарыл деньги, должно быть, счел монеты слишком тяжелыми, чтобы брать с собой, или же побоялся, что их у него отнимут.

– Мы будем, как это говорится? – Сэр Людвиг сделал режущее движение рукой, как будто резал пирог.

– Делиться?

– Ja, мы поделимся?

– Нет, – сказал Томас. – Уговора на этот счет не было. – Он предпочел бы поделиться, ибо так относился к добыче Уилл Скит, но другие считали, что каждый имеет право оставить находку себе.

Сэр Людвиг возмутился:

– У нас всегда делается так, ja? Мы делимся.

– А у нас не так. Мы не делимся, – резко возразил мессир Гийом, – таков уговор.

Услышав французскую речь, сэр Людвиг поморщился, будто его ударили, но он понял все достаточно хорошо и, развернувшись, пошел в сторону.

– Скажи своему другу-шотландцу, чтобы был осторожнее, – сказал мессир Гийом Томасу.

– Людвиг не такой уж плохой, – заметил Томас, – ты его не любишь, потому что он фламандец.

– Я терпеть не могу фламандцев, – с готовностью подтвердил д’Эвек, – они тупые, глупые, со свинячьими мозгами. Вроде англичан.

К счастью, мелкий спор с фламандцами продолжения не получил. На следующее утро сэр Людвиг и его спутники были веселы и добродушны, а поскольку их кони были гораздо свежее и здоровее, чем все остальные, они, изъясняясь на ломаном английском и с помощью достаточно понятных жестов, вызвались поехать вперед в качестве разведчиков. Весь день их черно-белые сюрко маячили впереди, то исчезая в отдалении, то снова появляясь на виду. Они махали руками, давая основному отряду понять, что путь свободен и можно ехать дальше.

По мере продвижения вглубь вражеской территории риск все возрастал, так что бдительность фламандцев пришлась очень кстати. Всадники придерживались тропы, петлявшей по обе стороны от главной дороги, что вела с востока на запад вдоль Бретонского хребта. По обе стороны к тропе подступали густые заросли, укрывавшие всадников от людей, шедших или ехавших по дороге. Им встретились лишь пара гуртовщиков с тощим скотом да священник, который вел группу паломников. Паломники шли босиком, размахивая ветками, и распевали погребальную песнь. Поживиться тут было нечем.

На следующий день отряд снова повернул на юг. Теперь путь пролегал через местность, которую не затронуло английское разграбление, и здешний люд не боялся вооруженных всадников. Пастбища были полны овец, но на траве часто виднелась кровь разорванных в клочья новорожденных ягнят. Люди в Бретани были слишком заняты охотой друг на друга, на раздолье лисам и на погибель овечьему приплоду.

Пастушьи собаки встречали людей в серых кольчугах лаем, и теперь впереди отряда ехали не фламандцы, а сам Томас и мессир Гийом. Если их окликали, они отвечали по-французски, выдавая себя за сторонников Карла Блуа.

– Где Ронселет? – постоянно спрашивали они, но решительно никто не мог им ответить.

Время шло, и однажды они наткнулись на человека, который, по крайней мере, слышал про такое место. Потом отряду попался другой, сказавший, что его отец вроде бы бывал в усадьбе с таким названием и находится эта усадьба где-то за кряжем, лесом и рекой. Наконец, от третьего удалось получить более точные указания. До башни, по его словам, всего лишь полдня пути. Она находится на дальнем конце длинного лесистого хребта, который проходит между двумя реками. Крестьянин показал им брод, где можно было перебраться через ближайшую реку, велел им следовать по гребню хребта на юг и поклонился в благодарность за полученную от Томаса монету.

Они перешли через реку, взобрались на кряж и направились на юг. Когда отряд остановился на ночлег в третий раз, Томас понял, что Ронселет совсем близко. Однако он не стал настаивать на немедленном продвижении вперед, рассудив, что лучше подойти к башне на рассвете. Лагерь разбили под буковыми деревьями. Люди ежились и дрожали, не решаясь развести костер, а Томас всю ночь вздрагивал, просыпаясь при малейшем шорохе. Стоило где-то хрустнуть ветке, и ему уже мерещились патрули и разъезды лорда Ронселета. Никакие патрули на них не наткнулись, да Томас и сам, честно говоря, сомневался, что они существуют где-нибудь, кроме как в его воображении, но ничего не мог с собой поделать. Поскольку сон все равно не шел, Хуктон поднялся очень рано и, пока все остальные еще похрапывали, направился между деревьями к обрыву, надеясь увидеть в ночи свет факелов, чадящих на зубчатых стенах башни Ронселет. Огней лучник не увидел, он лишь услышал ниже по склону жалобное блеяние овец. Надо полагать, к ягнятам подобралась лисица.

– Пастух не следит за стадом как следует, – произнес кто-то по-французски.

Томас обернулся, полагая, что это один из ратников мессира Гийома, но в тусклом свете луны увидел сэра Людвига.

– Ты же вроде как не пользуешься французским? – сказал Томас.

– Бывает, что и пользуюсь, – с улыбкой отозвался сэр Людвиг и внезапно двинул его дубинкой под дых.

Томас охнул и сложился пополам. Фламандец огрел его обломанным суком по голове, а потом пнул в грудь. Хотя нападение и застигло Томаса врасплох, он попытался набрать воздуха и ткнуть Людвига в глаз, но после удара по голове оказался на земле.

Кони фламандцев были привязаны к деревьям неподалеку. Никого не удивило то, что животных не расседлали на ночь, и никто не проснулся, когда лошадей увели. Правда, когда сэр Людвиг собирал свои латы, мессир Гийом зашевелился и сквозь сон поинтересовался:

– Уже рассвет?

– Нет еще, – тихо ответил сэр Людвиг по-французски, а потом отнес свои доспехи и оружие к опушке леса, где Ян и Питер деловито связывали Томасу лодыжки и запястья. Потом они забросили его на спину лошади, привязали к ремню подпруги и повезли на восток.

По-настоящему мессир Гийом проснулся двадцать минут спустя. Птицы уже наполняли лес пением, а туман, затягивавший восточный горизонт, слегка подсвечивало готовое взойти солнце. Томас исчез. Его кольчуга, его мешок со стрелами, меч, шлем, плащ, седло и большой черный лук – все было на месте, но сам Томас исчез бесследно. Так же, как и трое фламандцев.

Томаса отвезли в башню Ронселет, квадратную, ничем не украшенную крепость, высившуюся на скальном отроге над излучиной реки. По мосту, сложенному из того же серого камня, что и зловещая твердыня, проходила дорога на Нант, и ни один купец не мог переправиться через реку, не уплатив пошлину сеньору Ронселета. Над высокими стенами реяло его золотое с двумя черными шевронами знамя, а его людей, носивших те же цвета, прозвали guêpes, что по-французски означает «осы». Здесь, на дальней восточной окраине Бретани, в ходу был не столько бретонский язык, сколько французский, потому и саму крепость прозвали Guêpier, Осиное Гнездо. Правда, в то зимнее утро большинство солдат были в черном.

Новоприбывших разместили в маленьких хижинах, расположенных между Осиным Гнездом и мостом, и в одной из них к сэру Людвигу и двум его спутникам присоединились их товарищи.

– Он наверху, в замке. – Командир «фламандцев», вскинув голову, показал на башню, – и да поможет ему Бог.

– Обошлось без затруднений? – осведомился один из воинов.

– Без малейших, – ответил сэр Людвиг, достав нож и срезая нашитые на черное сюрко белые полоски. – Этот чертов безмозглый англичанин здорово облегчил нам дело своей тупостью.

– Интересно, зачем он понадобился хозяину?

– Бог его знает, да и какая разница? Главное, что он его получил, и скоро этот Хуктон окажется в преисподней у дьявола. – Сэр Людвиг широко зевнул. – Но там, в лесу, осталась еще дюжина его приятелей. Придется поехать туда, чтобы разобраться и с ними.

Пятьдесят всадников направились из деревни на запад. Стучали копыта, звенел металл, скрипела кожаная сбруя. Но все эти звуки быстро стихли, когда конная колонна скрылась в густом лесу. Пара зимородков поразительно яркой голубизны, вспорхнув над рекой, исчезла в тени. Течение реки колыхало длинные водоросли, в воде играла стайка серебристых лососей. Девушка несла ведро с молоком по деревенской улице и плакала, потому что ночью ее изнасиловал один из солдат в черном, и она знала, что жаловаться бесполезно: никто не защитит ее и даже не подаст протест от ее имени. Деревенский священник увидел девушку, понял, почему та плачет, и повернул назад, лишь бы с ней не встречаться. Черно-золотой флаг над стеной Осиного Гнезда встрепенулся, подхваченный порывом ветра, и снова обмяк. Двое молодых людей, на руках которых сидели соколы с колпачками на головах, выехали из башни и свернули на юг. Массивные ворота со скрипом затворились за ними, и грохот тяжелого опустившегося засова разнесся по всей деревне.

Томас тоже его услышал. Этот звук отдался от скалы, на которой было выстроено Осиное Гнездо, и прокатился по винтовой лестнице, достигнув длинной пустой комнаты, в которой держали пленника. Помещение освещалось двумя окнами, но стена была такой толстой, а эти бойницы такими глубокими, что Томас, прикованный как раз между окнами, не мог видеть, что происходит снаружи, ни через одно из них. У противоположной стены находился пустой закопченный очаг. Широкие деревянные доски пола были покрыты выбоинами и истерты множеством подбитых гвоздями сапог. Томас предположил, что, вообще-то, это была солдатская казарма, но, когда потребовалось разместить пленника, ратников выставили, а Томаса, затащив внутрь, приковали к вмурованному в стену между окнами железному кольцу. Ручные кандалы, сковывавшие его запястья за спиной, крепились к этому кольцу железной цепью в три фута длиной. Он подергал цепь, проверяя на прочность, и ее звенья и кольцо, но добился только того, что причинил боль запястьям. Где-то в глубине башни послышался женский смех. За дверью, на винтовой лестнице, прозвучали шаги, но в каземат никто не вошел, и шаги стихли.

Томас задумался: кому могло понадобиться вмуровывать кольцо в стену помещения, где, совершенно очевидно, сроду не привязывали лошадей? Может быть, его установили там во время строительства, чтобы крепить веревку и подтягивать на ней вверх какие-нибудь материалы? В любом случае было предпочтительнее размышлять о строительстве, лебедках и всем таком, чем о собственной беспросветной глупости, которая и привела его сюда. Другое дело, что трудно было заставить себя не думать о том, с какой легкостью сцапали его враги, равно как и о том, что будет дальше. Юноша снова проверил, хорошо ли держится кольцо, но надежда на то, что вмуровано оно давно и, может быть, уже расшаталось, не оправдалась. Единственным результатом его усилий стали расцарапанные в кровь кандалами запястья.

Снова послышался женский смех, которому на сей раз вторил детский голосок.

Какая-то птичка влетела в окно, заметалась по комнате и исчезла, очевидно сочтя помещение неподходящим для устройства гнезда. Томас закрыл глаза и тихонько прочел молитву о Граале, ту самую молитву, которую Христос произнес в Гефсиманском саду: «Pater, si vis, transfer calicem istum a me». «Отче, пронеси мимо чашу сию». Он повторял молитву эту снова и снова, хотя и подозревал, что все совершенно бесполезно. Господь не избавил от мук Голгофы собственного сына, так зачем Ему щадить какого-то лучника? Другое дело, что, кроме молитвы, надеяться Томасу все равно было не на что. Больше всего его бесила собственная наивность. С чего он вообще вообразил, будто может заявиться сюда, забрать ребенка из этой провонявшей дымом, лошадиным навозом и прогорклым жиром крепости и унести ноги? Все это чертовски глупо, причем – Томас отдавал себе в этом отчет – затеяно было не ради Грааля, а чтобы произвести впечатление на Жанетту. Он был дураком, чертовым безмозглым болваном, и, как последний олух, угодил в расставленную врагом ловушку. Причем выкуп за Томаса ведь никто не предложит. Чего он, вообще, стоит? С другой стороны, если он до сих пор жив и его сочли нужным притащить в этот замок, значит чего-то да стоит. От него чего-то хотят.

В этот момент дверь в комнату отворилась, и пленник открыл глаза.

Человек в черном монашеском одеянии, но без тонзуры, то есть, скорее всего, не принявший обет монах, а служка на жалованье у монастыря, внес в комнату козлы.

– Кто ты? – спросил Томас.

Приземистый, слегка прихрамывавший малый, ничего не ответив, опустил козлы на пол, вышел и вскоре принес пять досок, которые положил на козлы, чтобы получился стол. Второй человек, тоже без тонзуры и тоже в черном, вошел в комнату и воззрился на узника.

– Кто ты? – снова спросил Томас, но его вопрос и на сей раз остался без ответа.

Второй незнакомец, крупный мужчина со впалыми щеками, внимательно присмотрелся к Томасу, словно забойщик скота, разглядывавший вола.

– Ты будешь разжигать огонь? – спросил первый.

– Чуть позже, – откликнулся второй и, вынув из ножен у пояса короткий нож, направился к Томасу. – Ты, приятель, не дергайся, тебе же лучше будет, – проворчал он.

– Кто ты?

– Тот, кого ты не знаешь и никогда не узнаешь, – ответил малый в рясе и, ухватившись за ворот шерстяной куртки пленника, одним резким движением разрезал ее спереди сверху донизу. Лезвие коснулось кожи лучника, но не оставило даже царапины. Томас попытался отпрянуть, но это не помешало незнакомцу распороть рукава и сдернуть куртку, оставив юношу обнаженным по пояс. Потом он указал на правую ногу и велел:

– Подними.

Лучник заколебался, и человек с ножом вздохнул:

– Кончай дурить, малый. Если мне придется применить силу, тебе будет больно, а так – чик, и все. На кой тебе лишние муки?

Он стянул с Томаса оба сапога и взялся за брюки.

– Эй, не надо! – воскликнул юноша.

– Не дери глотку попусту, еще успеешь, – прозвучал равнодушный ответ, и скоро вся одежда пленника валялась на полу, а он сам остался совершенно нагим.

Малый в рясе спрятал свой нож, собрал сапоги и разрезанную одежду в охапку и унес.

Его товарищ тем временем приносил и складывал на столе различные предметы. Там были книга, чернильница, очевидно с чернилами, потому что рядом были положены два гусиных пера и маленький ножичек с рукояткой из слоновой кости, предназначенный для того, чтобы подтачивать перья. Потом он поставил на стол распятие, две большие свечи, какие красуются на церковном алтаре, три кочерги, пару щипцов и диковинный инструмент, который Томас не мог разглядеть как следует. Под конец возле стола появились кресла и деревянное ведро. До последнего Томас мог дотянуться.

– Ты знаешь, для чего это? – спросил он, пнув ведро ногой. – Ну пожалуйста, скажи.

– Нам, знаешь ли, неохота, чтобы ты загадил весь пол.

Служка покрупнее вернулся в комнату со щепой для растопки и ведром поленьев.

– По крайней мере, тебе будет тепло, – сказал он Томасу, явно издеваясь. У него был маленький глиняный горшок с тлеющими угольками, с помощью которых он зажег щепу. Служка подложил в очаг полешки поменьше и подержал руки над разгоравшимся пламенем. – Славно и тепло, а зимой это благословение. Особливо такой, как нынешняя. Отроду не видел такой дождливой зимы. Пора строить ковчег.

Где-то вдалеке дважды прозвенел колокол. Пламя начало потрескивать, и часть дыма, может быть, потому, что дымоход не прогрелся, понесло в комнату.

– Что он действительно любит, – заметил детина, разводивший огонь, – так это жаровню.

– Кто? – спросил Томас.

– Он всегда предпочитает жаровню, это уж точно. Оно бы и ничего, но не на деревянном же полу! Я так ему и сказал.

– Кому? – настаивал Томас.

– Мне вовсе неохота спалить всю башню. Нет, сказал я ему, негоже использовать жаровню, ежели пол деревянный. Очаг – это другое дело. Да, совсем другое дело.

Здоровяк подбросил в огонь с полдюжины полешек, отступил на шаг, перевел взгляд с разгоревшегося пламени на Томаса, покачал головой, словно с сожалением, и вышел вон.

Растопка была сухой, так что языки пламени вспыхнули высоко, быстро и яростно. Еще больше дыма заполнило помещение, но, к счастью, его стало вытягивать в окна. В неожиданном приступе гнева Томас напрягся изо всех сил, надеясь вырвать кольцо, но добился лишь того, что железные браслеты оков глубоко впились в его и так уже кровоточащие запястья.

Юноша уставился в потолок, представлявший собой просто настеленные поверх балок доски, служившие, наверное, полом для помещения верхнего этажа. Там, наверху, шагов слышно не было, но неожиданно они зазвучали за дверью, и Томас вжался спиной в стену.

Вошла женщина с маленьким ребенком. Томас съежился, стыдясь своей наготы, и его стыдливость, похоже, рассмешила молодую особу. Рассмеялся и ребенок. Не сразу, но все же лучник сообразил, что это и есть Шарль, сын Жанетты. Мальчик смотрел на него с любопытством, но явно не узнавая. Женщина, очень хорошенькая, была на сносях. На незнакомке было надето бледно-голубое, отороченное белыми кружевами и расшитое по кайме жемчугом платье, подвязанное над сильно выступавшим, основательно округлившимся животом. На голове у нее красовалась высокая коническая голубая шляпка с короткой вуалью, которую она приподняла с лица, чтобы получше рассмотреть Томаса. Юноша стыдливо подтянул колени к животу, но женщина без тени смущения пересекла комнату и уставилась на него.

– Бедняжка, – промолвила она.

– Кто? – не понял Томас.

Уточнять она не стала.

– Ты и вправду англичанин? – спросила незнакомка и, не получив ответа, досадливо поморщилась. – Слушай, англичанин, там, внизу, готовят дыбу. Блоки, вороты, веревки… все, чтобы тебя растянуть. Ты когда-нибудь видел человека, растянутого на дыбе? Это забавно, хотя, думаю, тот, кто находится на дыбе, сам так не считает.

Томас по-прежнему игнорировал ее, глядя на маленького мальчика, у которого было круглое личико, черные волосы и яркие, темные глаза Жанетты, его матери.

– Ты помнишь меня, Шарль? – спросил Томас, но во взгляде мальчика не промелькнуло и тени узнавания. – Твоя мама посылает тебе привет, – продолжил он.

– Мама? – переспросил Шарль, которому было уже почти четыре года.

Женщина схватила малыша за руку и оттащила в сторону, как будто Томас был заразным.

– Кто ты? – сердито спросила она.

– Твоя мама любит тебя, Шарль, – сказал Томас большеглазому мальчугану.

– Кто ты? – не унималась женщина, но тут дверь распахнулась.

Вошел доминиканский священник – высокий, худой, изможденный, с седыми волосами и лицом фанатика. Увидев женщину с ребенком, он нахмурился:

– Мадам, это неподобающее место для женщины.

– Ты забываешь, священник, кто здесь хозяин, – возразила она.

– Нет, – уверенно ответил доминиканец, – я хорошо помню, что хозяин здесь твой муж, а он не позволил бы тебе здесь остаться. Поэтому уходи.

Священник придержал дверь открытой, и женщина, надо полагать, мадам де Ронселет, немного помедлив, вышла. Шарль с порога оглянулся, но его вытащили из комнаты за миг до того, как туда вошел второй доминиканец, помоложе, маленький и лысый. Он нес миску с водой, на одну его руку было наброшено полотенце. За ним, потупя очи и молитвенно сложив руки, проследовали и остановились возле огня двое слуг. Священник-аскет, появившийся первым, закрыл дверь и вместе с другим клириком подошел к столу.

– Кто ты? – спросил Томас изможденного священника, хотя и подозревал, что знает ответ.

Юноша пытался вспомнить то туманное утро в Дареме, когда наблюдал схватку де Тайллебура с братом Робби. Ему показалось, что это тот же самый человек, священник, который убил Элеонору или приказал ее убить, хотя полной уверенности у него не было.

Священник помоложе поставил на стол воду и положил полотенце. Потом оба клирика, не обращая на Томаса внимания, преклонили колени. Старший из них прочел вслух «Отче наш», перекрестился, встал и только тогда посмотрел на съежившегося на шершавых досках пленника.

– Действительно ли ты, – официально вопросил он, – являешься Томасом из Хуктона, незаконнорожденным сыном отца Ральфа, приходского священника?

– А ты кто?

– Ответь мне, пожалуйста, – сказал доминиканец.

Томас взглянул священнику в глаза и, увидев в них страшную, сокрушительную силу, понял, что должен сопротивляться изо всей мочи. Сопротивляться с самого начала, не сдавая позиций. Поэтому он промолчал.

Священник отреагировал на это проявление мелкого упрямства сокрушенным вздохом.

– Ты Томас из Хуктона, – объявил он. – Так говорит Людвиг. В таком случае приветствую тебя, Томас. Меня зовут Бернар де Тайллебур, я брат доминиканского ордена и, милостью Господа и благоволением его святейшества инквизитор веры. Твой брат во Христе, – тут де Тайллебур жестом указал на священника помоложе, который устроился за столом, открыв книгу и приготовив перо, – отец Кайлюс также является инквизитором веры.

– Ты ублюдок! – заявил Томас, устремив взгляд на доминиканца. – Чертов убийца и ублюдок! – Но похоже, он зря старался, ибо де Тайллебур никак на это не отреагировал.

– Встань, пожалуйста, – потребовал священник.

– Ты чертов убийца и ублюдок! – повторил Томас, не сдвинувшись с места.

Де Тайллебур сделал небрежный жест, и двое слуг, подбежав, выпрямили пленнику спину, а когда он обвис и чуть не рухнул, тот из них, который был покрупнее, сильно стукнул Томаса по лицу, задев болезненный кровоподтек, оставшийся от утреннего удара сэра Людвига.

Де Тайллебур подождал, пока слуги вернутся обратно к огню, и невозмутимым тоном продолжил:

– Его высокопреосвященство кардинал Бессьер уполномочил меня установить местонахождение одной реликвии. Мы располагаем сведениями, что ты можешь помочь нам в этом деле, каковое считается столь важным, что святая Церковь именем Всемогущего Господа облекла нас властью добиться от тебя правды. Ты понял, что это значит, Томас?

– Ты убил мою невесту, – сказал Томас, – и придет день, священник, когда ты будешь гореть в аду, а черти станут отплясывать на твоей сморщенной заднице.

Де Тайллебур вновь никак не отреагировал. Он так и не сел в свое кресло, но стоял, высокий и тонкий, как стрела, позади стола, на который опирался кончиками длинных, бледных пальцев.

– Мы знаем, – промолвил доминиканец, – что твой отец, возможно, обладал Граалем, и нам известно, что он оставил тебе книгу, в которой дал описание этой драгоценной реликвии. Уверяю тебя, об этом нам известно достаточно, так что тебе не стоит понапрасну тратить наше время и самому терпеть боль, отрицая очевидное. Однако нам нужно знать больше, и потому мы здесь. Ты понял меня, Томас?

– Пусть дьявол помочится в твой рот и нагадит в твои ноздри!

Де Тайллебур поморщился, словно слегка устал от упрямства пленника.

– Церковь дарует нам власть допросить тебя, Томас, – продолжил он мягким голосом, – но в своем бесконечном милосердии она также повелевает нам не проливать крови. Мы можем заставить тебя испытывать боль – это наше право и даже долг, – но то должна быть боль, не сопряженная с кровопролитием. А это значит, что мы можем жечь тебя огнем и раскаленным железом, – доминиканец коснулся лежавших на столе металлических прутьев, – растягивать на дыбе и ломать тебе кости. Господь простит нас за это, ибо сие будет содеяно Его именем и к вящей Его славе.

– Аминь, – сказал брат Кайлюс, и все присутствующие осенили себя крестным знамением.

Де Тайллебур сдвинул все три железных прута к краю стола, и худощавый служка сунул их в огонь.

– Мы не стремимся причинять боль, ибо сие для нас в тягость, – промолвил доминиканец. – Когда же нас вынуждают, мы делаем это с сокрушенным сердцем и искренними молитвами о спасении заблудшей души страждущего.

– Ты убийца, – сказал Томас, – и твоя душа будет гореть в аду.

– Итак, – продолжил де Тайллебур, не обращая никакого внимания на оскорбления, – приступим. Ты сказал брату Гермейну в Кане, что книгу написал твой отец. Это правда?

Таким образом, допрос начался. Сперва де Тайллебур мягко и спокойно задавал вопросы, ответов на которые не получал, ибо Томас, вспоминая истерзанный труп Элеоноры, не мог испытывать к доминиканцу ничего, кроме ненависти. Но вопросы повторялись, они сопровождались напоминанием о боли, а о том, что эти угрозы не пусты, красноречиво свидетельствовали раскалявшиеся в очаге железные прутья. Их вид заставил Томаса убедить себя в том, что многое инквизитору уже и так известно и, если он ответит на некоторые его вопросы, хуже уже не будет. Кроме того, доминиканец был в высшей степени рассудителен, настойчив и терпелив. Он сносил гнев пленника, не обращая внимания на оскорбления, он снова и снова упоминал о своем нежелании применять пытки и твердил, что ему нужна лишь правда, какой бы она ни была. Спустя час Томас начал отвечать на вопросы.

«К чему страдать, – спрашивал он себя, – если того, к чему так стремится доминиканец, у меня все равно нет?» Юноша не знал, где находится Грааль, он не был даже уверен, что Грааль вообще существует, и потому, сначала колеблясь, а потом все с большей готовностью, заговорил:

– Была книга, да, но значительная ее часть написана на незнакомых языках, неведомыми письменами.

Томас заверил инквизитора, что содержимое этих страниц так и осталось для него тайной. Он признался, что знает латынь, и подтвердил, что прочел написанные на этом языке разделы книги, но нашел их содержимое туманным, однообразным и никак не помогающим поискам чаши.

– Это просто рассказы, – пояснил Томас.

– Что за рассказы?

– По большей части о чудесах. Например, о человеке, прозревшем благодаря Граалю, но вновь лишившемся зрения оттого, что его разочаровал внешний вид святыни.

– Хвала Господу за чудеса Его, – вставил отец Кайлюс, после чего обмакнул перо в чернила и записал рассказ про это чудо.

– Что еще? – спросил де Тайллебур.

– Истории о солдатах, побеждавших в сражениях благодаря Граалю, истории о чудесных исцелениях.

– Ты веришь в них?

– В эти истории? – Томас сделал вид, что задумался, потом кивнул. – Если Господь подарил нам Грааль, святой отец, значит он наверняка творил чудеса.

– Твой отец обладал Граалем?

– Я не знаю.

Де Тайллебур принялся подробнее расспрашивать об отце Ральфе, и Томас рассказал ему, что тот порой бродил по каменистому побережью Хуктонской косы, громко каясь в своих грехах, а то и проповедуя Слово Божье диким тварям моря и неба.

– Ты хочешь сказать, что отец Ральф был сумасшедшим? – спросил де Тайллебур.

– Он был блаженным, Божьим безумцем, – сказал Томас.

– Божьим безумцем, – повторил де Тайллебур, как будто эти слова заинтриговали его. – Ты намекаешь на то, что твой отец был святым?

– Я думаю, что многие святые наверняка были похожи на него, – осторожно ответил Томас, – но в то же время он имел обыкновение высмеивать суеверия.

– Что ты имеешь в виду?

– Отец очень любил святого Гинфорта, – пояснил Томас, – и обращался к нему всякий раз, когда возникала какая-то мелкая надобность.

– И в чем тут насмешка? – не понял инквизитор.

– Святой Гинфорт был собакой, – сказал Томас.

– Я прекрасно знаю, кем был святой Гинфорт, – проворчал де Тайллебур. – Но не хочешь ли ты сказать, что Бог не мог использовать собаку для воплощения своих священных целей?

– Я хочу сказать, что мой отец не верил в то, что пес может быть святым, и, стало быть, молитва, обращенная к такому святому, являлась насмешкой.

– Высмеивал ли он Грааль?

– Никогда, – честно ответил Томас, – ни разу.

– А рассказывает ли он в своей книге, – доминиканец неожиданно вернулся к предыдущей теме, – о том, как оказался у него Грааль?

У юноши вдруг возникло ощущение, что по ту сторону двери кто-то стоит. Де Тайллебур закрыл ее, но засов беззвучно поднялся, и дверь слегка приоткрылась.

Кто-то стоял там, подслушивая, и Томас решил, что это леди Ронселет.

– Отец никогда не утверждал, будто владел Граалем, он лишь говорил, что им некогда владела его семья.

– Вот как? – холодно переспросил де Тайллебур и уточнил: – Ты имеешь в виду семейство Вексиев?

– Да, – ответил Томас, будучи уверен, что дверь чуть шелохнулась.

Перо отца Кайлюса царапало пергамент. Все, что говорил Томас, записывалось, и ему вдруг вспомнился странствующий проповедник-францисканец, кричавший на ярмарке в Дорчестере, что каждый грех, совершенный человеком, записывается на небесах в Книгу Страшного суда и, когда умерший предстанет перед Всевышним, книга эта будет открыта и список прегрешений оглашен. Тогда Джордж Эдин здорово насмешил зевак, заявив, что во всем христианском мире не хватит чернил, чтобы записать все, что вытворяет его братец. Наши грехи, возмущенно возразил францисканец, записываются огненными буквами, тот же самый огонь будет поджаривать грешников в глубинах ада.

– А кто такой Ахалиин? – спросил де Тайллебур.

Томас, не ожидавший подобного вопроса, растерялся, но потом попытался напустить на себе недоумевающий вид:

– Кто?

– Ахалиин, – терпеливо повторил де Тайллебур.

– Я не знаю.

– А мне думается, знаешь, – мягко промолвил инквизитор.

Хуктон уставился на костлявое волевое лицо священника. Оно напомнило ему лицо его отца, ибо в нем была та же мрачная решимость, та же внутренняя сила. Крепко сжатые челюсти наводили на мысль, что этому человеку наплевать на мнение окружающих, он признает над собой одного лишь Бога.

– Брат Гермейн упоминал при мне это имя, – осторожно сказал Томас, – но не объяснил, что оно значит.

– Я тебе не верю, – заявил де Тайллебур.

– Святой отец, – решительно повторил Томас, – я не знаю, кто такой Ахалиин. Я хотел это выяснить и спрашивал брата Гермейна, но тот отказался отвечать. Сказал, что сия тайна непостижна убогому разумению такого человека, как я.

Инквизитор молча уставился на Томаса. Огонь гулко завывал в дымоходе, а когда одно из поленьев, прогорев, упало, плечистый слуга переместил железные прутья.

– Допрашиваемый утверждает, будто не знает, кто такой Ахалиин, – продиктовал де Тайллебур отцу Кайлюсу, не сводя глаз с Томаса.

Слуги подбросили поленьев в огонь, и прежде чем возобновить допрос, доминиканец предоставил Томасу возможность посмотреть, как раскаляются орудия пытки, и хорошенько подумать.

– Ну ладно, – сказал он наконец, – а где сейчас находится эта книга?

– В Ла-Рош-Дерьене, – тут же откликнулся Томас.

– Где именно в Ла-Рош-Дерьене?

– В моем багаже, который я оставил у своего старого друга сэра Уильяма Скита.

Это было неправдой. Книгу Томас отдал на хранение Жанетте, но он не хотел подвергать ее опасности. Уилл Скит, хоть он и был уже не тот, что прежде, все-таки мог постоять за себя куда лучше, чем Черная Пташка.

– А сэр Уильям знает, что это за книга? – спросил де Тайллебур.

– Да он даже читать не умеет! Нет, Скит ничего не знает.

Последовали другие вопросы, они сыпались один за другим. Де Тайллебур хотел узнать историю жизни Томаса, почему он бросил Оксфорд и стал лучником, что Хуктон делал в Дареме? Что известно о Граале королю Англии? А епископу Дарема?

Вопросам не было конца. Томас ослаб от голода и еле держался на ногах, а вот инквизитор, похоже, не ведал усталости. Наступил вечер, падавший из окон свет стал слабым и бледным, а он по-прежнему не унимался. Двое прислужников явно хотели отдохнуть, отец Кайлюс хмуро поглядывал на окна, как бы намекая на то, что время обеда прошло, но де Тайллебур не ведал голода. Он упорно задавал свои вопросы.

С кем Томас ездил в Лондон? Что он делал в Дорсете? Искал ли он Грааль в Хуктоне?

Брат Кайлюс исписывал ответами Томаса страницу за страницей, а когда сгустились сумерки, ему пришлось зажечь свечи. Языки пламени отбрасывали тени от ножек стола, и лучник уже шатался от изнеможения, когда де Тайллебур наконец кивнул:

– Сегодня ночью, Томас, я буду размышлять над твоими ответами и молиться за тебя. А поутру мы продолжим.

– Воды, – прохрипел юноша. – Дайте мне попить.

– Тебе дадут и поесть, и попить, – сказал де Тайллебур.

Один из слуг убрал из очага пыточные инструменты. Отец Кайлюс закрыл книгу и бросил на Томаса взгляд, в котором, казалось, промелькнуло сочувствие. Принесли одеяло, а с ним и еду – копченую рыбу, бобы, хлеб и воду. Одну руку пленника освободили от оков, чтобы он мог поесть. Два стражника, оба в черном, без гербов и эмблем, дождались, пока англичанин поел, и снова застегнули железный браслет на его запястье, закрепив застежку гвоздем. Это вселило в узника надежду, и, оставшись один, он попытался, изгибая пальцы, дотянуться до гвоздя. Но безуспешно. Освободиться не удалось.

Лучник лежал, прислонившись спиной к стене, завернувшись в одеяло и глядя на догорающий огонь. Ему было очень холодно. Попытка дотянуться до замка кандалов не принесла ему ничего, кроме боли, и юноша невольно застонал, предчувствуя боль иную, гораздо более страшную. Его не подвергли пыткам сегодня, но значит ли это, что он избежит их вообще?

А ведь Томас, пожалуй, сегодня выложил все, что мог. Рассказал де Тайллебуру, что не знает, где находится Грааль, что даже не уверен в его существовании, что он редко слышал, чтобы его отец говорил о чаше, и что он сам предпочел бы быть лучником английского короля, чем искателем сокровищ. При этой мысли Томаса вновь обдало жгучим стыдом: до чего же глупо он угодил в западню. А ведь сейчас они могли бы возвращаться в Ла-Рош-Дерьен, к тавернам, смеху, элю и веселой солдатской компании. На глаза навернулись слезы, и за это ему тоже было стыдно. Из глубины замка донесся смех, и Томасу показалось, что он слышит звуки игры на арфе.

Потом дверь открылась.

Хуктон увидел лишь, что в комнату зашел мужчина. Неожиданный посетитель был закутан в черный плащ, что придавало ему сходство со зловещей тенью. Подойдя к столу, он остановился и уставился на Томаса. Догоравший огонь тлел теперь позади него, очерчивая высокую фигуру в плаще багровым светом.

– Мне сказали, – промолвил неизвестный, – что сегодня он тебя не пытал.

Томас промолчал, лишь сжался под одеялом.

– Он любит пытать огнем, – промолвил ночной гость. – Это все знают. Он вздрагивает, когда плоть начинает пузыриться.

Незнакомец подошел к огню, взял один из железных прутьев и положил его на тлеющие угольки, после чего подбросил в очаг еще поленьев. Сухое дерево загорелось быстро, и это дало Томасу возможность как следует разглядеть посетителя. У него было узкое желтоватое лицо, длинный нос, выдающийся подбородок и черные, зачесанные назад, открывавшие высокий лоб волосы. Это было запоминающееся лицо – лицо человека умного и сурового.

– Я твой кузен, – сказал гость.

Внезапно Томаса пронзил приступ острой ненависти.

– Ты Ги Вексий?

– Я граф Астарак. – Он медленно приблизился к Томасу. – Скажи, участвовал ты в сражении при Креси?

– Участвовал.

– Лучником?

– Да.

– И в самом конце сражения, – сказал Ги Вексий, – ты прокричал три слова на латыни.

– Calix meux inebrians, – произнес Томас.

Ги Вексий примостился на краешке стола и долго внимательно смотрел на Томаса. Лицо гостя находилось в тени, так что узник не видел его выражения, лишь слабый блеск глаз.

– Calix meus inebrians, – повторил Вексий наконец. – Это тайный девиз нашей семьи. Не тот, что мы пишем на гербовых щитах. Ты знаешь, что мы там пишем?

– Нет.

– Pie repone te.

– В благочестии вера, – перевел Томас.

– Для лучника ты необычайно хорошо образован, – заметил его кузен.

Он встал и принялся расхаживать туда-сюда.

– На наших гербах начертано «pie repone te», но наш истинный девиз «Calix meus inebrians». Мы тайные хранители Грааля. Наша семья хранила его поколениями, нам доверил его Бог, а твой отец похитил чашу.

– Ты убил его, – сказал Томас.

– И горжусь этим, – ответил Ги Вексий, после чего неожиданно остановился и повернулся к Хуктону. – Это ты в тот день стрелял из лука с холма?

– Я.

– Ты хорошо стреляешь, Томас.

– В тот день я впервые убил человека, – сказал Томас, – но ошибся.

– Ошибся?

– Я убил не того.

Ги Вексий улыбнулся, потом снова подошел к огню, вынул прут и, убедившись, что кончик разогрелся до тускло-красного свечения, сунул его обратно.

– Я убил твоего отца, – сказал он, – и твою невесту в Дареме, и еще я убил священника, который, очевидно, был твоим другом.

– Ты был слугой де Тайллебура? – догадался Томас, потрясенный этим признанием. Он и раньше ненавидел кузена, убившего его отца. А теперь к этой ненависти прибавилось еще две смерти.

– Я действительно был его слугой, – подтвердил Вексий. – То было покаяние, наложенное на меня де Тайллебуром – испытание смирением. Но теперь я снова солдат, и мне поручено вернуть Грааль.

Томас подтянул колени под одеялом.

– Если Грааль обладает таким могуществом, – спросил он, – то почему наша семья пала столь низко?

Ги Вексий ненадолго задумался над этим вопросом, а потом пожал плечами.

– Потому что мы постоянно ссорились, – сказал он, – потому что мы – грешники, потому что мы не были достойны реликвии. Но мы изменим это, Томас. Мы восстановим наши силы и возродим былую добродетель!

Ги Вексий наклонился к огню, вынул кочергу из пламени и взмахнул ею, как мечом, так что она произвела шипящий звук и ее раскаленный докрасна кончик прочертил во мраке дугу света.

– Томас, а ты никогда не задумывался о том, чтобы помочь мне?

– Помочь тебе?

Вексий подошел поближе. Он по-прежнему размахивал железным прутом, так что раскаленный металл оставлял в темноте след, как от падающей звезды, за которой тянулся тонкий шлейф дыма.

– Твой отец, – продолжил он, – был старшим братом в семье. Ты знал об этом? Будь ты законнорожденным, титул графа де Астарака по праву принадлежал бы тебе.

Он опустил кончик прута к самому лицу Томаса, так что тот ощутил опаляющий жар.

– Давай действовать вместе! – пылко призвал Ги Вексий. – Расскажи мне, что знаешь, помоги вернуть книгу, и мы сообща отправимся на поиски Грааля.

Он присел перед братом на корточки.

– Мы должны возвысить нашу семью, Томас, – тихо, но с жаром произнес он, – возвысить превыше всех прочих родов в христианском мире. Могущество Грааля позволит нам возглавить новый крестовый поход против неверных и покончить с ними навсегда. Томас, мы двое – помазанники Господа, хранители Грааля, и, если мы объединимся, о нас долго потом будут рассказывать как о величайших святых воителях, каких когда-либо знала Церковь. – Голос его звучал красиво, почти музыкально. – Ты поможешь мне, Томас?

– Нет.

Прут приблизился к правому глазу Хуктона, настолько близко, что казался ему мрачным раскаленным солнцем, но лучник не дрогнул. В том, что кузен действительно вознамерился выжечь ему кочергой глаз, он сомневался, но зато был уверен, что Ги Вексий хочет, чтобы Томас вздрогнул. А потому не шелохнулся.

– Твои приятели ушли от погони, – сообщил Вексий. – Представь себе, мы отправились за ними с отрядом в пятьдесят человек, но они каким-то образом ухитрились скрыться в лесу.

– Вот и прекрасно.

– Но единственное, что они могут сделать, – это отступить в Ла-Рош-Дерьен, а там они окажутся в ловушке. Которая очень скоро захлопнется.

Томас промолчал. Прут остыл и потемнел, и лучник наконец решился перевести дух.

– Как и все Вексии, – заметил Ги, убрав кочергу и поднявшись, – ты отличаешься отвагой, а также порядочной глупостью. Тебе известно, где находится Грааль?

– Нет.

Ги Вексий устремил на кузена пристальный взгляд, словно бы оценивая полученный ответ, а потом пожал плечами.

– Как ты думаешь, Томас, Грааль существует?

Помолчав, Томас дал ответ, в котором весь день отказывал де Тайллебуру:

– Да.

– Ты прав, – сказал Вексий, – ты прав. Он действительно существует. Мы владели им, а твой отец похитил его. И теперь только ты знаешь, как его найти.

– Я ничего об этом не знаю! – запротестовал Томас.

– Но де Тайллебур тебе не поверил, – заметил Вексий, опустив кочергу на стол. – Де Тайллебур жаждет Грааля, как голодающий хлеба. Он мечтает о нем. Он бредит чашей и видит ее во сне. – Помолчав, Вексий улыбнулся. – Когда боль станет невыносимой, Томас, а этот миг обязательно настанет, и когда ты пожелаешь смерти, а это тоже не за горами, скажи де Тайллебуру, что раскаиваешься и хочешь стать моим человеком. Тогда боль прекратится, и ты будешь жить.

Значит, это Вексий подслушивал за дверью, понял Томас. И завтра он будет подслушивать снова. Хуктон закрыл глаза. «Pater, – стал молиться он, – si vis, transfer calicem istem a me». Он снова открыл глаза.

– Почему ты убил Элеонору? – прозвучал вопрос.

– А почему бы и нет?

– Нелепый ответ, – огрызнулся Томас.

Голова Вексия дернулась, словно от удара.

– Потому что девушка знала о нашем существовании, – пояснил он. – Вот почему.

– О вашем существовании?

– Элеонора знала, что мы в Англии, знала, что именно мы ищем, знала о нашем разговоре с братом Коллимуром. А ведь проведай король Англии о том, что мы ищем Грааль в его королевстве, у него нашлись бы средства нас остановить. Эдуард заточил бы нас в темницу, и мы оказались бы в том же положении, что и ты сейчас.

– Ты что, считаешь, будто Элеонора могла рассказать о вас королю? – недоверчиво спросил Томас.

– Самое лучшее, по моему мнению, – это чтобы никто не знал о нашем появлении и никому ничего не мог рассказать. Однако плохо другое, Томас. Старый монах только и смог, что рассказать нам о твоем существовании. Представь себе долгий, утомительный путь, убийства ни в чем не повинных людей, необходимость сносить капризы шотландской погоды, и все это лишь ради того, чтобы услышать о твоем существовании! Старик ничего не знал о местонахождении Грааля, не имел ни малейшего представления о том, куда твой отец мог его запрятать, но зато он знал о тебе, и с той поры мы принялись искать молодого Хуктона. Отец де Тайллебур хочет допросить тебя, Томас, он хочет добиться, чтобы ты кричал от боли, пока не расскажешь ему всю правду, которой, как я подозреваю, ты попросту не знаешь. Но я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы мы подружились.

– А я хочу, чтобы ты умер, – ответил Томас.

Вексий печально покачал головой, а потом наклонился поближе.

– Кузен, – промолвил он тихонько, – придет день, когда ты преклонишь передо мной колени. Придет день, когда ты дашь мне свою руку и поклянешься в верности. И тогда мы обменяемся поцелуем, связывающим сеньора и вассала. Ты станешь моим вассалом, и мы, приняв крест, вместе устремимся к славе. Мы станем братьями, я обещаю тебе.

Он поцеловал свои пальцы, потом почти ласково приложил их кончики к щеке Томаса.

– Я обещаю тебе это, кузен, – шепотом повторил Вексий, – а сейчас доброй ночи.

– Да проклянет тебя Бог, Ги Вексий! – огрызнулся Томас.

– Calix meus inebrians, – промолвил Ги Вексий и ушел.

К рассвету Томас совсем продрог. Он ежился от холода, а при каждом звуке шагов в замке – еще и от страха. За окнами слышались пение петухов и птичий щебет, и юноша, представляя себе раскинувшиеся за башней густые леса, думал о том, доведется ли ему еще когда-нибудь увидеть зеленую листву.

Угрюмый слуга принес узнику завтрак, состоявший из хлеба, твердого сыра и воды. На время оковы сняли, но завтракал он под присмотром вооруженного стражника, одетого в осиные цвета Ронселета, а едва Томас поел, кандалы вернулись на место. Ведро унесли, чтобы опорожнить, на его место поставили другое.

Вскоре после этого пришел Бернар де Тайллебур. Пока его прислужники вновь разжигали огонь, а отец Кайлюс устраивался за импровизированным столом, высокий доминиканец любезно приветствовал Томаса.

– Надеюсь, ты хорошо спал? Завтраком доволен? Сегодня похолодало, не так ли? Даже не припомню такой сырой зимы. Только представь, впервые за невесть сколько лет разлилась река. Все подвалы башни затопило водой.

Томас, продрогший и напуганный, не отвечал, но де Тайллебур не обиделся. Он подождал, пока брат Кайлюс обмакнет перо в чернильницу, а потом приказал высокому слуге снять с Томаса одеяло.

– Ну а сейчас, – сказал он, когда пленник был обнажен, – приступим к делу. Поговорим о книге твоего отца. Кто еще знает о ее существовании?

– Никто, – ответил Томас, – кроме брата Гермейна, но о нем ты знаешь.

Инквизитор нахмурился:

– Но, Томас, ты же ее получил не из рук отца. Кто-то должен был передать книгу тебе! И этот человек, безусловно, о ней знает! Кто дал ее тебе?

– Законник в Дорчестере, – бойко солгал Томас.

– Имя, пожалуйста, назови мне имя.

– Джон Роули, – на ходу придумал лучник.

– Произнеси по буквам, – сказал де Тайллебур, и после того как Томас исполнил его просьбу, зашагал по комнате в явном раздражении. – Этот Роули, должно быть, знал, что это за книга, верно?

– Она была завернута в плащ моего отца и хранилась в одном свертке с другой старой одеждой.

– Он мог заглянуть в сверток.

– Джон Роули, – произнес Томас, напрягая фантазию, – это старый толстяк, который никогда в жизни не отправится на поиски Грааля. Кроме того, он считал моего отца сумасшедшим, так с чего бы законнику интересоваться его книгой? Роули интересует лишь эль, мед и пироги с бараниной.

Три железных прута снова нагревались в огне. Пошел дождь, и с порывами холодного ветра в открытые окна порой залетали дождевые капли. Томас вспомнил предостережение своего кузена насчет того, что де Тайллебур любит причинять боль, однако голос доминиканца был мягок и рассудителен, и лучник уже решил, что самого худшего ему удалось избежать. Он выдержал целый день допросов инквизитора, и его ответы вроде бы удовлетворили сурового доминиканца, которому оставалось теперь лишь заполнить некоторые пробелы. Он хотел узнать о копье святого Георгия, и Томас рассказал, что это оружие висело в хуктонской церкви, что оно было похищено и что он вернул его в битве при Креси.

– А ты сам веришь, что это было настоящее копье? – спросил де Тайллебур, и лучник покачал головой.

– Я не знаю, – сказал он, – но мой отец в это верил.

– И твой кузен похитил это копье из церкви Хуктона?

– Да.

– Скорей всего, – размышлял вслух инквизитор, – копье служило для отвода глаз. Дабы никто не догадался, что он отправился в Англию на поиски Грааля.

Томас, не ощущая надобности в комментариях, промолчал.

– Копье было с наконечником? – осведомился де Тайллебур.

– Конечно.

– Однако, будь это и вправду копье, поразившее дракона, наконечник должен был расплавиться в крови чудовища, – заметил доминиканец.

– Разве? – удивился лучник.

– Само собой, – заверил священник, глядя на Томаса как на недоумка. – Кровь дракона жаркая и жгучая, она расплавляет металлы и прожигает плоть.

Инквизитор пожал плечами, словно признавая, что отвлекся, поскольку копья и драконы не имеют прямого отношения к его поискам. Перо отца Кайлюса, старавшегося записывать каждое слово, усердно скрипело, а двое слуг стояли у огня, даже не пытаясь скрыть скуку. Между тем де Тайллебур снова сменил тему, заинтересовавшись почему-то Уиллом Скитом. Тем, каков характер его провалов в памяти и уверен ли Томас в том, что сэр Уильям не умеет читать.

– Конечно уверен! – Томас теперь явно пытался успокоить де Тайллебура, и это о многом свидетельствовало. Предыдущий день лучник начал с оскорблений и ненависти, но сегодня, к концу допроса, уже охотно помогал доминиканцу. Он выжил.

– Скит не умеет читать? – произнес инквизитор, расхаживая по комнате. – Ну что ж, меня это не удивляет. Значит, он не будет рассматривать книгу, которую ты оставил ему на хранение?

– Мне повезет, если он не использует ее страницы на подтирку своей задницы. Это единственное применение, которое Уилли Скит может найти для бумаги или пергамента.

Де Тайллебур натянуто улыбнулся и уставился в потолок. Долгое время он молчал, а потом ошарашил Томаса неожиданным вопросом:

– Так кто такой Ахалиин?

Юноша был застигнут врасплох и не сумел скрыть этого.

– Я не знаю, – промолвил он после секундного замешательства.

Доминиканец внимательно наблюдал за Томасом. В комнате вдруг воцарилась напряженность: слуги встрепенулись и к чему-то приготовились, а отец Кайлюс, перестав писать, воззрился на допрашиваемого.

Де Тайллебур улыбнулся.

– Я даю тебе последний шанс, Томас, – произнес он низким голосом. – Кто такой Ахалиин?

Хуктон понял, что должен стоять на своем. Если ему удастся не сломаться на этом пункте, то допрос, по крайней мере на сегодня, будет окончен.

– Я никогда не слышал о нем, – сказал он, изо всех сил стараясь изобразить простодушие, – пока брат Гермейн не упомянул это имя.

Почему де Тайллебур ухватился за Ахалиина как за слабое звено защиты Томаса, оставалось для лучника тайной, но ход был умный. Если священник установит, что Томас знает, кто такой Ахалиин, станет очевидным, что он мог перевести хотя бы один из написанных на древнееврейском языке отрывков книги. А раз Хуктон солгал на допросе в чем-то одном, то он мог солгать и во всем остальном. Поэтому, не добившись признания, инквизитор дал знак прислужникам. Отец Кайлюс вздрогнул.

– Я уже говорил тебе, что не знаю, – нервно сказал Томас. – Я правда не знаю, кто это такой.

– Но мой долг перед Богом, – возразил де Тайллебур, взяв у рослого слуги один из раскаленных прутьев, – убедиться в том, что ты не лжешь. – Он посмотрел на юношу словно бы с сочувствием. – Я не хочу причинять тебе боль, Томас. Просто я хочу знать правду. Ну же, скажи мне, кто такой Ахалиин?

Томас сглотнул.

– Я не знаю, – прошептал он, а потом повторил более громким голосом: – Я не знаю!

– А я думаю, что знаешь, – заявил инквизитор и приступил к пытке.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – молился де Тайллебур, прикладывая железо к обнаженной ноге Томаса.

Двое слуг крепко держали лучника. Боль оказалась сильнее, чем можно было вообразить. Хуктон попытался вывернуться, но не смог, ноздри его наполнились тошнотворным запахом жженой плоти, но он по-прежнему не отвечал на вопрос, ибо считал, что, будучи хоть единожды уличенным во лжи, тем самым обречет себя на еще худшие муки.

Где-то на задворках сознания, несмотря на страшную боль и собственные вопли, он продолжал верить, что если будет упорствовать, настаивая на своей лжи, то доминиканец ему поверит и прекратит пытку. Однако в состязании в терпении между мучителем и жертвой истязаемому не приходится надеяться на успех.

Второй прут раскалился, и его кончик был направлен на ребра Томаса.

– Кто такой Ахалиин? – спросил де Тайллебур.

– Я говорил тебе…

Раскаленное докрасна железо прошлось по телу лучника от груди к животу. Плоть вспучилась, запахло паленым, но огонь тут же прижег рану, так что крови не было пролито ни капли. Пронзительный вопль эхом отдался от высокого потолка.

Прут отправился обратно в очаг, чтобы раскалиться снова. А Томаса тем временем перевернули на обожженный живот и, дабы пытка продолжалась без перерыва, засунули костяшки пальцев его левой руки в зажим лежащего на столе инструмента, назначения которого он поначалу не понял. Зато теперь все было ясно: это пыточные тиски.

Де Тайллебур закрутил винт. Томас заорал снова и потерял сознание, но брат Кайлюс быстро привел его в чувство, облив холодной водой.

– Кто такой Ахалиин? – повторил де Тайллебур.

«Какой глупый вопрос, – подумал Томас. – Как будто ответ имеет значение!»

– Я не знаю! – простонал он и взмолился, чтобы инквизитор поверил ему, но боль нахлынула снова. Самыми лучшими, за исключением полного забытья, были моменты, когда Томас пребывал на грани потери сознания: тогда казалось, что боль – это всего лишь сон. Дурной, страшный, но все же сон. И хуже всего бывало, когда он сознавал, что все происходит наяву, что его жизнь свелась к сплошным мукам, к одному лишь страданию, и сейчас де Тайллебур причинит ему еще более страшную боль, закручивая винт, чтобы расплющить палец, либо прижигая его плоть каленым железом.

– Ответь мне, Томас, – мягко обратился к нему доминиканец, – только ответь, и боль сразу прекратится. Ну пожалуйста, Томас. Или ты думаешь, что я получаю удовольствие от всего этого? Во имя Господа, я ненавижу пытки, поэтому, пожалуйста, ответь.

И Томас ответил.

Он объяснил, что Ахалиин был отцом тиршафа, а тот – отцом Неемии.

– А Неемия, – не отставал де Тайллебур, – кем был он?

– Хранителем чаши, виночерпием у царя, – прорыдал Томас.

– Почему люди лгут Богу? – вопросил инквизитор. Он положил обратно на стол тиски для пальцев, а три железных прута снова вернулись в огонь. – Почему? – спросил он снова. – Правда ведь все равно выходит наружу. С Божьей помощью. Итак, Томас, выяснилось, что ты все же знал больше, чем утверждал, и потому нам придется вскрыть также остальные твои обманы, но сперва мы поговорим об Ахалиине. Ты думаешь, что, цитируя Книгу Ездры, твой отец намекал на то, что он сам обладает Граалем?

– Да, – сказал Томас, – да, да, да!

Он вжался в стену, его сломанные руки были скованы за спиной, а все тело превратилось в одну сплошную боль, но, возможно, боль прекратится, если он признается во всем.

– Однако брат Гермейн утверждает, что запись об Ахалиине в книге твоего отца сделана на древнееврейском. Ты знаешь древнееврейский, Томас?

– Нет.

– Так кто же перевел тебе этот отрывок?

– Брат Гермейн.

– И он же рассказал тебе, кто такой Ахалиин? – спросил де Тайллебур.

– Нет, – простонал Томас.

Не было смысла лгать, ибо доминиканец наверняка все проверит, но ответ вел к новому вопросу, а тот, в свою очередь, мог вскрыть новые обманы. Юноша солгал. Но отпираться было уже слишком поздно.

– Так кто же рассказал это тебе? – спросил де Тайллебур.

– Доктор, – тихо промолвил Томас.

– Доктор, – повторил инквизитор. – Ты опять обманываешь меня? Хочешь, чтобы я снова применил огонь? Какой доктор? Доктор теологии? Врач? И если ты попросил этого таинственного доктора разъяснить тебе смысл отрывка, неужели он не полюбопытствовал, зачем тебе это понадобилось?

Когда же Томас назвал имя Мордехая и признал, что тот листал книгу, де Тайллебур впервые за долгие часы допроса потерял самообладание и пришел в ярость.

– Ты показывал эту книгу еврею? – недоверчиво прошипел доминиканец. – Еврею? Во имя Господа и всех драгоценных святых, о чем ты думал? Еврею! Выходцу из про́клятого народа, который обрек на смерть нашего дорогого Спасителя! Глупец! Если евреи найдут Грааль, то они призовут Антихриста! Ты должен пострадать за это предательство! Я тебя накажу!

Он пересек комнату, выхватил из огня прут и вернулся к Томасу, съежившемуся у стены.

– Показать книгу еврею! – кричал де Тайллебур, проводя раскаленным кончиком прута по ноге Томаса. – Гнусная тварь! – ревел инквизитор, перекрывая вопли несчастного. – Ты предал Бога, предал Христа, предал Церковь! Ты ничем не лучше Иуды Искариота!

Пытка продолжалась. Шли часы. Все вокруг казалось Томасу одной сплошной болью. Вчера он солгал, и теперь все предыдущие его ответы сверялись с полученными под пыткой, столь жестокой, какую только можно было выдержать, не теряя сознания.

– Так где Грааль? – требовательно вопросил де Тайллебур.

– Я не знаю, – сказал Томас, а потом закричал: – Я не знаю!

Он увидел, как раскаленное железо приближается к его коже, и в ужасе вскрикнул.

Но никакие крики не помогали: пытка продолжалась беспрерывно. И Томас говорил: он рассказывал все, что знал, и у него даже возникло искушение сделать так, как предложил ему Ги Вексий: попросить де Тайллебура позволить ему принести клятву в верности своему кузену. Но тут, в самый разгар этого раскаленного кошмара, он вдруг вспомнил об Элеоноре и промолчал.

На четвертый день, когда даже легкого движения руки де Тайллебура было достаточно, чтобы заставить Хуктона скулить и просить о пощаде, в комнату вошел облаченный в желто-черное осиное одеяние сеньор де Ронселет. Это был высокий мужчина с короткими, жесткими черными волосами и перебитым носом, а глумливая усмешка, появившаяся на его лице при виде обожженного, истерзанного пленника, обнаружила отсутствие двух передних зубов.

– Ты так и не принес наверх дыбу, святой отец, – произнес он разочарованно.

– В этом не было необходимости, – ответил де Тайллебур.

Ронселет ткнул Томаса затянутой в кольчужную сетку ногой:

– Так, значит, этот сукин сын – английский лучник?

– Именно.

– Тогда отруби ему пальцы, которыми натягивают лук, – свирепо предложил Ронселет.

– Я не могу проливать кровь, – ответил инквизитор.

– Бог свидетель, зато я могу! – вскричал хозяин замка, хватаясь за кинжал у пояса.

– Нет! – отрезал де Тайллебур. – Он в руках Господа, и ты не смеешь коснуться его. Ты не прольешь его крови здесь!

– Я у себя дома, – прорычал Ронселет.

– А твоя душа в моих руках, – заметил доминиканец.

– Но он же лучник! Английский лучник! Он явился сюда, чтобы забрать этого мальчишку, сына Шенье! Это мое дело!

– Его пальцы раздроблены тисками, – сказал де Тайллебур, – так что он больше не лучник.

Услышав это, Ронселет несколько успокоился, но не преминул пнуть Томаса снова.

– Кусок дерьма, вот кто он такой! Вонючий кусок дерьма! – И хозяин замка плюнул на Хуктона, выражая таким образом ненависть ко всем английским лучникам, посрамившим французскую рыцарскую конницу на поле боя. – Что ты с ним сделаешь?

– Молись за его душу, – лаконично ответил де Тайллебур.

Когда Ронселет ушел, стало ясно, что допрос окончен, ибо инквизитор извлек маленькую склянку с елеем и произвел последний обряд помазания, коснувшись священным маслом лба и обожженной груди, и нараспев произнес молитву:

– Sana me, Domine, quoniam conturbata sunt ossa mea[21].

Когда же обряд завершился, Томаса отнесли в подземную темницу. Она была вырублена в скальном утесе, на котором стояло Осиное Гнездо. Сырой, темный, холодный каменный склеп. Кандалы с пленника сняли, но он думал, что сойдет с ума, ибо все его тело нестерпимо болело. Раздробленные пальцы означали, что при любом исходе ему уже не быть лучником, ибо нельзя натянуть боевой лук искалеченными руками. Через некоторое время Томаса скрутила лихорадка, и он одновременно рыдал, дрожал и потел. Ночью Хуктон бредил, его мучили кошмары, а проснувшись, он рыдал снова, вспоминая, что не выдержал пыток и рассказал де Тайллебуру все. Его сломили, выпотрошили и бросили умирать во тьму.

Потом однажды (сколько дней миновало с той поры, как его унесли в подвал Осиного Гнезда, Томас не знал) за ним пришли два прислужника де Тайллебура. Они обрядили узника в штаны и рубаху из грубой шерсти, вынесли во двор замка и швырнули в пустую телегу, на которой, судя по запаху, обычно возили навоз. Ворота башни со скрипом открылись, и ослепленный бледным солнечным светом Томас в сопровождении двух десятков ратников, носивших цвета сеньора Ронселета, покинул Осиное Гнездо. Почти не сознавая, что происходит, он лежал, скрючившись от боли, на грязных досках, вдыхал тошнотворный смрад и хотел умереть. Лихорадка продолжала терзать юношу, отнимая последние силы.

– Куда вы меня везете? – спросил он, но никто не ответил, а может быть, его слабый голос просто никто и не услышал.

Шел дождь. Телега, громыхая, двигалась на север. Встречные селяне крестились, и Томас то впадал в беспамятство, то приходил в себя. Решив, что его везут на кладбище, юноша попытался окликнуть возчика телеги и объяснить, что он еще жив, но вместо возницы откликнулся брат Гермейн, сердито заявивший, что Хуктону следовало оставить книгу у него в Кане.

– Ты сам виноват, – сказал старый монах, и Томас решил, что видит сон.

В следующий раз его внимание привлек звук трубы. Телега остановилась, и он услышал хлопанье ткани, а подняв глаза, увидел, что один из всадников машет белым флагом.

«Не мой ли это саван?» – подумалось Томасу. Младенца, едва появившегося на свет, пеленают, а покойника, когда он покидает сей мир, заворачивают в саван. Юноша заплакал, ибо не хотел, чтобы его хоронили, но внезапно услышал английские голоса и понял, что это сон. Тут чьи-то сильные руки подхватили его и понесли прочь. Хуктону хотелось закричать, но он был настолько слаб, что потерял сознание.

Когда Томас очнулся, было темно. Он находился в другой повозке, на сей раз чистой, и лежал на соломенном матрасе, укрытый одеялами. Повозка имела кожаный, натянутый на деревянные дуги верх, защищавший от дождя и солнечного света.

– Вы везете меня хоронить? – спросил Томас.

– Хватит нести чепуху, – услышал он в ответ и узнал голос Дугласа.

– Робби?

– Ага, это я.

– Робби?

– Эх ты, бедняга, – сказал шотландец и погладил Томаса по лбу. – Ну и досталось же тебе.

– Где я?

– Мы едем домой, Томас, – ответил Робби, – домой.

В Ла-Рош-Дерьен.

Оказывается, его выкупили. Через неделю после исчезновения Томаса и два дня спустя после того, как их отряд вернулся в Ла-Рош-Дерьен, в гарнизон явился посланец под белым флагом. Он привез письмо от Бернара де Тайллебура, которое было адресовано сэру Уильяму Скиту.

«Отдай нам книгу отца Ральфа, – говорилось в письме, – и Томас из Хуктона вернется к своим друзьям». Уилл Скит попросил, чтобы ему прочитали и перевели послание, но, не имея ни малейшего представления, о какой книге речь, спросил мессира Гийома. Тот, в свою очередь, обратился к Робби, а Робби – к Жанетте. На следующий день шотландец отправился в Ронселет.

Потом приключилась двухнедельная задержка, потому что нужно было доставить из Нормандии брата Гермейна. Де Тайллебур настоял на этой мере предосторожности, потому что попечитель скрипториума видел книгу и мог подтвердить, что англичане их не обманывают.

– Вот такие дела, – завершил свой рассказ Робби.

Томас уставился в потолок. Интуиция подсказывала ему, что книгу не следовало отдавать врагам, путь даже благодаря этому он остался жив и находился теперь в безопасности.

– Книгу-то они получили, – продолжил Робби с нескрываемым злорадством, – но мы кое-что в нее от себя добавили. – Он ухмыльнулся. – Сперва мы переписали целиком все, что было, а потом добавили туда всякой заумной чуши, чтобы заморочить им голову. Запутать их и сбить с толку. Понимаешь? А тот сморщенный старый монах так ничего и не заметил. Вцепился в эту книгу, словно голодный пес в кость.

Томас поежился. Он чувствовал себя раздетым, обесчещенным и чуть ли не оскопленным. Его унизили, сломали, превратив в вечно трясущееся от страха, скулящее существо. Он не произнес в ответ ни звука, но по лицу его текли слезы. Все тело его болело. Томас даже не знал, где он. Лишь помнил, что его привезли обратно в Ла-Рош-Дерьен и подняли по крутому лестничному пролету в эту маленькую комнатку под крутыми стропилами крыши. Стены здесь были наспех оштукатурены, а в изголовье кровати висело распятие. Сквозь мутное стекло пробивался грязный буроватый свет.

Робби продолжал рассказывать ему о вставках, которые они от себя добавили в книгу отца Ральфа. Дуглас похвастался, что это он придумал и, после того как Жанетта скопировала книгу, дал волю своей фантазии.

– Только представь, я там написал, что на самом деле Грааль в Шотландии. Пусть эти сукины дети порыщут среди вереска, здорово, а?

Он рассмеялся, а когда заметил, что Томас не слушает, все равно продолжил говорить. Потом в комнату вошел еще кто-то и утер с лица Томаса слезы. Это была Жанетта.

– Томас? – позвала она. – Томас?

Он хотел рассказать ей, что видел ее сына и общался с ним, но не мог найти слов. Ги Вексий предупредил Томаса, что ему захочется умереть, когда его будут пытать, и это была правда, но самое удивительное, что Хуктон до сих пор мечтал о смерти. Если лишить человека гордости, подумал Томас, то он останется ни с чем. Самым ужасным было воспоминание не о боли и даже не о том, как он униженно молил о пощаде, но о той благодарности, которую пленник испытывал к де Тайллебуру, когда боль действительно прекращалась. Это было самое постыдное.

– Томас? – снова позвала Жанетта. Она опустилась на колени у его постели и погладила по лицу. – Все в порядке, – сказала она тихонько, – теперь ты в безопасности. Это мой дом. Здесь никто не причинит тебе боль.

– Кроме таки, может быть, меня, – послышался мужской голос.

Томас содрогнулся от ужаса и только потом, повернувшись на звук, увидел вошедшего Мордехая. А он думал, что старый лекарь давно уже отбыл в южные края.

– Возможно, мне придется выправлять пальцы на твоих руках и ногах, – пояснил целитель, – и тут уж без боли не обойтись. Придется потерпеть. – Он поставил на пол свою сумку. – Привет, Томас. Ох, скажу тебе, не зря я на дух не переношу все эти корабли. Сначала мы ждали, когда сошьют новый парус; потом выяснилось, что посудина недостаточно хорошо просмолена; затем обнаружилось, что надо поправить такелаж, ну и так далее. Короче говоря, несчастное судно так по сию пору и торчит у причала. Ох уж эти мне моряки! Только и умеют, что похваляться друг перед другом своими плаваниями. Впрочем, зато у меня было время поработать над переводом записей твоего отца, чем я занимался с удовольствием. И тут мне вдруг говорят, что ты нуждаешься в моей помощи. Бедный мой Томас, что они с тобой сделали?

– Они меня сломали, – промолвил Томас, и это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как очутился в доме Жанетты.

– В таком случае мы уже должны тебя починить, – спокойно отозвался Мордехай. Он откинул одеяло, и хотя Жанетта при виде истерзанного тела Томаса вздрогнула, старый еврей лишь улыбнулся. – Мне приходилось выхаживать людей, тоже побывавших в руках доминиканцев, но пострадавших куда сильнее.

Итак, его вновь лечил Мордехай, и время теперь измерялось облаками, проплывавшими за тусклым окошком, солнцем, совершавшим свой ежедневный путь, и гомоном птиц, таскавших солому из кровли для постройки своих гнезд.

Два дня, пока целитель ломал неправильно сросшиеся кости, вправлял их и накладывал лубки, Томасу пришлось терпеть страшную боль, но она быстро уменьшалась, а через неделю сошла на нет. Отпустила его и лихорадка, зажили ожоги на теле. День за днем Мордехай всматривался в его мочу, уверяя, что она постепенно очищается.

– Да у тебя бычье здоровье, юноша!

– И бычья глупость, – сказал Томас.

– Это всего лишь самонадеянность, – заметил старый еврей, – обычная самонадеянность молодости.

– Знаешь, когда они… – начал Томас и передернулся, вспомнив, что вытворял с ним де Тайллебур. – Когда они говорили со мной, – сказал он вместо этого, – я рассказал им, что показывал тебе эту книгу.

– Вряд ли инквизиторам это понравилось, – заметил Мордехай. Он извлек из своей сумы моток шнура и принялся обматывать его вокруг торчащего конца стропила. – Вряд ли им понравилось, что еврей проявляет интерес к Граалю. Они наверняка решили, что я хочу использовать его как ночной горшок.

Хотя это звучало кощунственно, Томас невольно улыбнулся:

– Прости меня, Мордехай.

– За то, что ты рассказал им обо мне? А что тебе еще оставалось? Люди всегда говорят под пытками, Томас, тем пытки и полезны. Таки поэтому людей пытают и будут пытать, пока солнце вращается вокруг земли. И ты думаешь, что теперь я подвергаюсь большей опасности, чем раньше? Я еврей, Томас, еврей. И что таки мне прикажешь с этим делать?

Он говорил о шнуре, верхний край которого был привязан к потолочной балке, а нижний лекарь, похоже, хотел прикрепить к полу. Но зацепить его там было не за что.

– Что это? – спросил Томас.

– Средство исцеления, – ответил Мордехай, беспомощно глядя то на шнур, то на пол. – Наверное, потребуются молоток и гвозди, а?

– И скоба, – предположил больной.

Придурковатый слуга Жанетты был послан на рынок с подробнейшими наставлениями и ухитрился-таки раздобыть скобу, которую Мордехай попросил Томаса вбить молотком в половицу. Юноша поднял свою скрюченную, с согнутыми, как когти, пальцами руку и объяснил, что сделать этого не может. Поэтому Мордехай с большим трудом вбил скобу сам, а потом привязал к ней нижний конец шнура, так что тот оказался натянутым от пола до потолка.

– А теперь, – промолвил лекарь, отступив на шаг и любуясь своей работой, – ты должен делать вот что. Натягивать ее, как тетиву лука.

– Я не могу, – сказал Томас чуть не плача и снова поднял свои искалеченные руки.

– Ты кто? – спросил его Мордехай.

– В каком смысле?

– Обойдемся без философствований. Я знаю, что ты человек, христианин и англичанин. Но каков твой род занятий?

– Я был лучником, – с горечью ответил Томас.

– Лучником ты и останешься, – резко заявил Мордехай, – поскольку больше ничего все равно не умеешь. Поэтому перебирай этот шнур, как струны арфы, натягивай его, как струны лука, и занимайся этим, пока твои пальцы не обретут прежнюю силу и чувствительность. Практикуйся! Практикуйся постоянно! В конце концов, тебе все равно нечего делать!

Вняв словам врача, Томас упорно практиковался, и спустя неделю он уже мог оттянуть шнур тремя пальцами и заставить его дрожать, как струну арфы, а еще через неделю оттягивал его с такой силой, что шнур в конце концов лопнул. Постепенно силы юноши восстанавливались, от ожогов оставались лишь зарубцевавшиеся шрамы, но раны в памяти не заживали. Он никому не рассказывал о пытках, а вместо этого упорно упражнял руки. Перебирал и натягивал шнур, учился удерживать посох и орудовать им, а потом даже начал устраивать во дворе с Робби тренировочные поединки. Приближалась весна, и Томас помаленьку гулял за пределами города. На небольшом холме неподалеку от восточных ворот находилась ветряная мельница, и поначалу Хуктон едва мог осилить подъем, поскольку пальцы его ног были переломаны тисками, а ноги казались неуклюжими обрубками, однако к тому времени, когда апрель усыпал луга весенними цветами, он ходил уже вполне уверенно. Нередко компанию ему составлял Уилл Скит, и хотя старший товарищ говорил мало, в его обществе Томас чувствовал себя хорошо. Скит в основном бранил погоду, сетовал на непривычную еду или ворчал по поводу отсутствия вестей от графа Нортгемптонского.

– Как думаешь, Том, не написать ли нам его светлости снова?

– Может быть, первое письмо до него не дошло?

– Я так вообще никогда не видел смысла в писанине, – заявил Скит. – Не по-людски это – вместо нормального разговора выводить на пергаменте закорючки. Но, видать, без этого не обойтись. Ты можешь написать графу?

– Я попробую, – пообещал Томас, но, хотя он уже мог перебирать тетиву и держать посох и даже меч, справиться с пером ему оказалось не под силу.

Он пытался, но получались лишь неразборчивые каракули, так что в конце концов письмо написал один из писцов Тотсгема. Хотя сам Ричард сомневался, что от этой писанины будет какой-нибудь прок.

– Карл Блуа поспеет сюда раньше, чем мы вообще успеем получить какое-либо подкрепление, – сказал он.

Тотсгем не знал, как ему теперь вести себя с Томасом, ибо, с одной стороны, тот ослушался его, сунувшись в Ронселет, но с другой – поплатился за это куда сильнее, чем хотелось бы коменданту города, который все же сочувствовал пострадавшему лучнику.

– Хочешь сам отвезти это письмо графу? – предложил ему Тотсгем, и Томас понял, что ему предлагают возможность под благовидным предлогом убраться из города до начала осады.

Хуктон отказался, и письмо было вручено моряку, который отплывал на следующий день.

Однако Тотсгем прекрасно понимал, что письмо уже ничего не изменит и гарнизон, по существу, обречен. Каждый новый день приносил известия о подкреплениях, прибывавших к Карлу Блуа, разъезды которого уже появлялись возле стен Ла-Рош-Дерьена и не давали жизни английским фуражирам, старавшимся согнать в город как можно больше скота, чтобы засолить про запас мяса.

Мессир Гийом обожал такие фуражирские вылазки. Лишившись Эвека, он сделался фаталистом и дрался с такой самозабвенной яростью, что враги быстро поняли: лучше держаться подальше от трех желтых ястребов на синем фоне. Однако как-то вечером, вернувшись после долгого дня, за который удалось раздобыть только двух коз, он явился к Томасу, буквально скрежеща зубами от злости.

– Мой враг, граф Кутанс, Господь да прокляни его гнилую душонку, присоединился к Карлу Блуа. Сегодня утром я убил одного из его людей и жалею только о том, что это не был сам граф.

– А почему он здесь? – удивился Томас. – Он же не бретонец.

– Филипп Французский посылает людей на подмогу своему племяннику, – сказал мессир Гийом. – Почему бы, интересно, королю Англии также не отправить сюда своих бойцов? Или он считает, что Кале важнее?

– Похоже что так.

– Кале, – с презрением бросил мессир Гийом, – это задница Франции. – Он поковырял в зубах, извлекая застрявшее мясо, и продолжил: – Кстати, сегодня встретил твоих друзей.

– Моих друзей?

– Ос.

– А, люди Ронселета, – понял Томас.

– Мы сцепились с полудюжиной этих бастардов в какой-то захудалой деревеньке, – сказал мессир Гийом, – и одному из них я проткнул копьем его черно-желтое брюхо. Ох он потом кашлял.

– Кашлял?

– Погода-то сырая, Томас, – посетовал д’Эвек, – вот люди и кашляют. Поэтому я сперва оставил его в покое, прикончил другого сукина сына, а потом вернулся и избавил беднягу от кашля. Отрубил ему голову.

Робби ездил вместе с мессиром Гийомом и тоже разжился монетами из кошельков убитых вражеских ратников. Правда, шотландец участвовал в вылазках не только ради добычи, но также в надежде на то, что встретит Ги Вексия. Томас рассказал другу, что именно этот человек убил его брата как раз накануне Даремской битвы. Выслушав Хуктона, Робби отправился в церковь Святого Ренана, возложил руки на алтарный крест и поклялся отомстить.

– Я убью Ги Вексия и де Тайллебура, – дал он обет.

– Они мои, – настаивал Томас. – Оставь их мне.

– Ни за что, если только встречу их первым.

Робби нашел себе кареглазую бретонку по имени Оана, которая ни в какую не желала расставаться с возлюбленным и ходила за ним повсюду. Однажды, когда друзья решили пойти на ветряную мельницу, она появилась с большим черным луком Томаса.

– Мне с ним не справиться, – испугался Хуктон.

– Какой же тогда, черт возьми, от тебя прок? – спросил Робби.

Потом он долго уговаривал Томаса попробовать натянуть лук, говорил, что его товарищ поправляется прямо на глазах, и уговорил-таки пойти к ветряной мельнице, чтобы пускать стрелы в эту весьма заметную мишень. Поначалу Томас едва натягивал тетиву, и выстрелы получались плохонькими, но чем больше он прилагал усилий и чем сильнее болели заново учившиеся стрелять пальцы, тем увереннее ложились стрелы. К тому времени, когда над городскими крышами таинственным образом вновь появились ласточки и стрижи, юноша уже смог оттянуть тетиву до уха и со ста шагов попал в центр одного из деревянных браслетов Оаны.

– Вот ты и поправился, – сказал, услышав от него об этом, Мордехай.

– Благодаря тебе, – ответил Томас, хотя знал, что обязан не только врачу, но и своим друзьям: Уиллу Скиту, мессиру Гийому и Робби Дугласу, – которые, каждый по-своему, способствовали его исцелению.

Однако Бернар де Тайллебур изранил не только тело Томаса, но и его душу, а эти невидимые раны заживали гораздо хуже. Но однажды в темную весеннюю ночь, когда на востоке вспыхивала молния, к нему в мансарду поднялась Жанетта. Она вышла от Томаса, только когда городские петухи поприветствовали новый рассвет, и если Мордехай и понял, отчего на следующий день Томас улыбался, то не подал виду, хотя и отметил, что с того дня лучник пошел на поправку особенно быстро.

С тех пор Томас и Жанетта разговаривали каждую ночь. Он рассказал ей о Шарле и о выражении лица мальчика, когда Томас упомянул его мать. Молодая графиня хотела знать все подробности, ибо очень боялась, что сын забыл ее, и Томас постарался убедить Жанетту, что, услышав о маме, малыш чуть не заплакал.

– Ты сказал Шарлю, что я люблю его? – спросила она.

– Да, – ответил Томас.

Жанетта молча лежала рядом, вся в слезах. Хуктон пытался ее успокоить, но она лишь качала головой, оставаясь безутешной.

– Прости, – сказал он.

– Ты сделал, что мог, – вздохнула Жанетта.

Гадая, как враг мог прознать о вылазке Томаса, она уверенно заявила:

– Здесь определенно не обошлось без Бела. Проклятый крючкотвор состоит в переписке с Карлом Блуа, а этот ужасный человек… как ты его называл? épouvantail?

– Пугало, что ли?

– Да, точно, – подтвердила Жанетта, – l’épouvantail. Он как раз водит дружбу с Бела.

– Пугало общается со стряпчим? – удивился Томас.

– Так он у него поселился. – Она помолчала. – Почему этот Пугало вообще остался в городе? Другие наемники ускользнули, чтобы наняться на нормальную службу. Никто не желает оставаться здесь и ждать, пока их разгромит Карл Блуа.

– Пугало не может вернуться домой, – пояснил Томас, – потому что у него слишком много долгов. Кредиторы не тронут его, пока он находится на королевской службе.

– Но почему он выбрал Ла-Рош-Дерьен?

– Потому что я здесь. Он думает, что я могу привести его к сокровищу.

– Граалю?

– Про Грааль он не знает, – сказал Томас.

Однако Хуктон ошибался, ибо на следующий день, когда он был один на ветряной мельнице и выпускал стрелы по палке, установленной на расстоянии ста пятидесяти шагов, из городских ворот выехал со своими шестью ратниками Пугало. Они свернули на дорогу, проехали через проем в живой изгороди и пришпорили коней, направляясь по пологому склону к мельнице. Все, кроме вооруженного шипастой булавой Попрошайки, в сравнении с которым его лошадь казалась пони, были в кольчугах.

Сэр Джеффри остановил коня недалеко от Томаса, который, не обращая на него внимания, выпустил стрелу, задевшую палку. Пугало развернул кольца своего кнута, так что кончик его хлестнул землю, и окликнул лучника:

– Эй, ты! А ну-ка, посмотри на меня!

Томас упорно не обращал на всадников внимания. Он вынул стрелу из мешка, наложил ее на тетиву и тут заметил змеящийся кнут, направленный в его сторону.

Металлический кончик кнута коснулся его волос, но не причинил вреда.

– Я сказал – посмотри на меня! – рявкнул сэр Джеффри.

– Ты хочешь получить в глаз стрелу? – осведомился Томас.

Пугало подался вперед, его багровое лицо исказила гримаса ярости.

– Ты – лучник, – злобно произнес он, указывая на Томаса рукоятью кнута, – а я – рыцарь. Если я разделаюсь с тобой, то ни один суд меня не осудит.

– А если я всажу тебе в глаз стрелу, – ответил Томас, – дьявол поблагодарит меня за то, что я послал ему компанию.

Попрошайка со злобным рыком направил коня вперед, но Пугало знаком отозвал верзилу назад.

– Я знаю, чего ты хочешь, – сказал он Томасу.

Лучник оттянул тетиву назад, инстинктивно сделав поправку на слабый ветерок, колыхавший луговую траву, и выпустил стрелу в палку. После этого он заметил сэру Джеффри:

– Ну, это вряд ли.

– Сначала я думал, что тезаурус – это золото, – сказал Пугало, – а потом решил, что это земля, хотя никак не мог взять в толк, почему ты в таком случае отправился в Дарем.

Он умолк, когда Томас выпустил очередную стрелу, со свистом пролетевшую мимо палки на расстоянии ладони.

– Но теперь я знаю, – закончил рыцарь, – теперь мне наконец все известно.

– Что именно? – насмешливо поинтересовался Томас.

– Я знаю, что ты подался в Дарем, чтобы поговорить с церковниками, потому что ищешь самое великое сокровище христианского мира. Ты ищешь Грааль.

Лучник отпустил тетиву и взглянул на сэра Джеффри.

– Мы все ищем Грааль, – сказал он по-прежнему с насмешкой.

– Где он? – прорычал рыцарь.

Томас рассмеялся. То, что Пугало вообще слышал о Граале, удивляло его, но он решил, что слухи, видимо, разошлись по всему городку.

– Самые искусные мастера расспросов, состоящие на службе у Церкви, задавали мне тот же вопрос, – сказал он, подняв одну искалеченную руку, – но ничего от меня не узнали. Почему ты решил, будто я расскажу тебе то, что скрыл от них?

– Я думаю, – заявил Пугало, – что человек, который ищет Грааль, не должен прятаться в гарнизоне, которому жить осталось месяц-другой.

– Тогда, может быть, я и не ищу Грааль, – ответил Томас и выпустил в палку еще одну стрелу. Правда, древко ее оказалось неровным, и она, вильнув в полете, отклонилась от цели. Большие, закрепленные веревками парусиновые крылья мельницы натужно заскрипели под напором пытавшегося повернуть их ветра.

Сэр Джеффри свернул свой кнут в кольцо.

– В последний раз ты сильно оплошал, но это еще не конец. Что будет, когда ты снова отправишься за Граалем? А отправляться тебе нужно не мешкая, пока досюда не добрался Карл Блуа. Ну а в пути тебе потребуется помощь.

Томас не верил своим ушам. Получалось, что сэр Джеффри предлагал ему свою помощь. Или, возможно, сам хотел заручиться его помощью. В конце концов, Пугало проделал неблизкий путь до Ла-Рош-Дерьена единственно ради сокровища, однако и сейчас находился к нему ничуть не ближе, чем когда задирал Томаса возле Дарема.

– Тебе никак нельзя оплошать снова, – продолжил сэр Джеффри, – так что в следующий раз возьми с собой настоящих бойцов.

– Уж не тебя ли? – спросил Томас, изумившись.

– Я англичанин, – с негодованием заявил Пугало, – и если Грааль существует, я хочу, чтобы он оказался в Англии. А не в какой-то там чертовой иноземщине.

Звук меча, с лязгом извлеченного из ножен, заставил Пугало и его людей обернуться в седлах. На лугу появились Жанетта, Робби и старавшаяся не расставаться с шотландцем Оана. При этом Жанетта держала в руках заряженный арбалет, а Робби беззаботно сбивал с чертополоха верхушки дядюшкиным мечом. Сэр Джеффри снова повернулся к Томасу.

– Что тебе совсем не на пользу, так это компания проклятого шотландца и чертовой французской шлюхи, – злобно бросил он. – Если ты собрался искать Грааль, лучник, ищи его с верными англичанами! Именно этого и хочет король, не так ли?

И снова Томас промолчал. Сэр Джеффри повесил хлыст на крючок, прикрепленный к поясу, потом дернул поводья. Семеро всадников легким галопом пустились вниз по склону и промчались рядом с Робби, словно искушая его напасть на них. Шотландец, однако, на провокацию не поддался.

– Чего хотел этот ублюдок?

Томас выстрелил в палку, и стрела задела ее оперением.

– Похоже на то, – ответил лучник, – что он хочет помочь мне найти Грааль.

– Что?! – воскликнул Робби. – Помочь тебе найти Грааль? Черта лысого! Он хочет украсть его. Этому сукину сыну ничего не стоит украсть молоко из сисек Девы Марии.

– Робби! – возмутилась Жанетта, нацеливая на палку свой арбалет.

– Обрати внимание, – сказал Томас Робби. – Она закрывает глаза, когда стреляет. Она всегда так делает.

– Черт тебя побери! – воскликнула Жанетта, но, перед тем как нажать спусковой крючок, действительно крепко зажмурилась.

Стрела вылетела из желоба и чудесным образом срезала верхние шесть дюймов с палки. Жанетта глянула на Томаса с торжеством.

– Я лучше стреляю с закрытыми глазами, – заявила она.

Оказалось, что Робби, выйдя на городскую стену, случайно приметил, как Пугало задирает Томаса, и поспешил другу на помощь, но теперь, когда сэр Джеффри убрался, они присели на солнышке, прислонившись к деревянной стене мельницы. Жанетта устремила взгляд на стену города, где еще виднелись повреждения, оставшиеся с прошлой осады. В одном месте выделялись более светлые камни – это горожане заделали брешь, пробитую англичанами.

– Ты и правда благородного происхождения? – спросила графиня Хуктона.

– Я незаконнорожденный, – ответил Томас.

– Но твой отец был дворянином?

– Он был графом де Астараком, – ответил юноша и рассмеялся. У него просто в голове не укладывалось, что отец Ральф, безумный отец Ральф, который проповедовал чайкам на морском побережье, был графом.

– А какой у вас герб? – спросила Жанетта.

– Йейл, держащий чашу, – ответил ей Томас и показал потускневшую серебряную нашлепку на своем черном луке. Там было выгравировано странное существо – с рогами, раздвоенными копытами, когтями, клыками, драконьей чешуей и львиным хвостом.

– Я велю изготовить для тебя личный флаг, – сказала Жанетта.

– Флаг? Зачем?

– Человек, имеющий герб, не должен его скрывать.

– Послушай, тебе лучше покинуть Ла-Рош-Дерьен, – гнул свое Томас.

Он всячески пытался уговорить молодую женщину убраться из города, но она упорно заявляла, что останется. С надеждой вернуть сына Жанетта уже распрощалась и теперь была исполнена решимости убить Карла Блуа. Для этой цели она заготовила мощную, вырезанную из тиса арбалетную стрелу со стальным наконечником и жесткими кусочками кожи, вставленными вместо оперения в крест-накрест прорезанные в древесине щели. Вся эта конструкция была обмотана шнуром и закреплена клеем.

Графиня столь упорно упражнялась в стрельбе именно потому, что страстно желала отомстить человеку, который надругался над ней и лишил ее сына.

Наступила Пасха. Погода стояла теплая. В живых изгородях было полно гнезд, по лугам разносилось эхо пронзительных криков куропаток. А на следующий день, когда народ, уставший от долгого поста, готовился к пасхальному пиру, из Рена пришло страшное известие.

Карл Блуа выступил в поход.

Под белым горностаевым знаменем герцога Бретонского из Рена вышла четырехтысячная армия. Две тысячи воинов, одетых в красно-зеленое, были арбалетчиками из Генуи: на правой руке каждого из них красовалась нашивка с изображением святого Грааля. То были наемники, служившие за плату. Их мастерство высоко ценилось. С ними маршировала тысяча пехотинцев, которым предстояло копать осадные траншеи, а потом штурмовать разрушенные стены английских крепостей. Костяк войска герцога составляли более тысячи закованных в латы рыцарей и конных ратников, по большей части французов. Они двигались маршем к Ла-Рош-Дерьену, но истинной своей целью ставили не захват города, который не имел особого значения, но истребление маленького войска Томаса Дэгворта. Блуа надеялся навязать ему решительное сражение, в котором рыцари и ратники на громадных, закованных в сталь боевых скакунах сомнут англичан и потопчут их копытами.

В обозе из тяжелых подвод везли девять осадных машин, для обслуживания которых требовалось более сотни механиков. Чтобы собрать и пустить в ход огромное устройство, способное швырнуть камень размером с пивной бочонок на расстояние, превышающее дальность полета стрелы из лука, были необходимы особые знания и навыки.

Флорентийский пушкарь предложил Карлу шесть своих диковинных машин, но герцог отказался. Пушки были редким, дорогим оружием, и он решил, что коль скоро старые, проверенные механические устройства работают достаточно хорошо (надо только как следует смазывать их жиром), то отказываться от них и менять на диковинные новинки неразумно и недальновидно.

Более четырех тысяч человек вышли из Рена, но на полях у Ла-Рош-Дерьена народу собралось еще больше. Сельский люд, ненавидевший англичан, присоединялся к воинству герцога, чтобы посчитаться с проклятыми иноземцами за угнанный скот, украденный скарб, сожженные хижины, вытоптанные поля и поруганную честь жен и дочерей. Многие из них были вооружены лишь топорами да молотами, но герцог рассудил, что, когда придет время штурма, эти разгневанные мстители окажутся нелишними. Армия достигла Ла-Рош-Дерьена, и Карл Блуа направил к захлопнувшимся при его приближении городским воротам гонца с предложением сдаться. Разумеется, он вовсе не рассчитывал на то, что гарнизон подчинится его требованию, и поэтому, пока его люди разбивали вокруг города палатки, направил конные разъезды на запад – патрулировать дорогу из Финистера. Всадники должны были предупредить его о приближении армии Томаса Дэгворта, которая наверняка направится на выручку городу. Если, конечно, у него вообще имеется армия. Лазутчики доносили Карлу, что Дэгворт не может собрать даже тысячу солдат.

– И сколько из них может быть лучников? – спросил он.

– Самое большее пять сотен, ваша светлость.

Человек, ответивший на вопрос, был священником, одним из многих духовных лиц, состоявших в свите Карла Блуа. Герцог был известен как человек набожный, он всегда окружал себя клириками, которых использовал в качестве советников, секретарей и нередко, как в данном случае, в качестве шпионов.

– Самое большее пять сотен, – повторил священник, – но я полагаю, что их гораздо меньше.

– Меньше? Почему?

– В Финистере лихорадка, – ответил священник и тонко улыбнулся. – Господь благоволит нам.

– Аминь, и слава Ему! А сколько лучников в гарнизоне города?

– Шестьдесят, ваша светлость, – ответил священник, – исходя из последнего донесения Бела, всего шестьдесят.

Блуа поморщился. Ему случалось терпеть от английских лучников поражения, причем при таком численном превосходстве французов, что сама мысль о возможности поражения казалась нелепой. Это научило его остерегаться длинных английских стрел. Герцог был человеком неглупым, а потому он призадумался о возможностях английского боевого лука. Отдавая должное этому грозному оружию, Карл намеревался победить не столько благодаря численному превосходству, сколько полагаясь на ум и изощренную тактику, хотя большинство военачальников решительно предпочитали силу и напор. Однако герцог Карл Блуа, которого сам король Франции признавал правителем Бретани, высоко ценил военное искусство и, несомненно, был человеком умным. Он умел читать и писать на шести языках, говорил на латыни лучше большинства священников и был признанным оратором. Весь облик этого худощавого мужчины с бледным лицом, светлой бородкой, усами и проницательными голубыми глазами говорил о незаурядном уме. Почти вся его сознательная жизнь прошла в ожесточенной борьбе с другими претендентами на управление над Бретанью, и сейчас, похоже, Блуа был как никогда близок к решительной победе. Король Англии, увязший в осаде Кале, не посылал своим гарнизонам в Бретани никаких подкреплений, в то время как французский монарх, который доводился Карлу дядей, напротив, на людей не скупился. Благодаря этому герцогу удалось добиться численного превосходства, позволявшего надеяться к концу лета единолично править всеми владениями предков. Правда, Карл постоянно остерегал себя против чрезмерной самоуверенности.

– Даже шестьдесят лучников, – заметил он, – могут представлять опасность. – Голос его звучал отчетливо, педантично и сухо. Многие замечали, что частенько Блуа говорит совсем как священник.

– Генуэзцы сметут их стрелами, ваша светлость, – заверил герцога советник в сутане.

– Дай-то бог, – набожно произнес Карл, про себя подумав, что Богу легче помочь тому, кто сам не совершает глупостей.

На следующее утро, под поздним весенним солнцем, Блуа объехал вокруг Ла-Рош-Дерьена, держась, однако, на почтительном расстоянии, так чтобы до него не долетела ни одна английская стрела. Защитники вывесили на городских стенах знамена. Английский крест святого Георгия соседствовал с белым горностаевым штандартом герцога Монфора, очень похожим на собственный стяг Блуа. Остальные изображения явно имели своей целью оскорбить противника: на одном красовался белый горностай герцога, пронзенный английской стрелой, на другом самого Карла топтал копытами огромный черный скакун. Но больше всего здесь было церковных хоругвей и крестов, чтобы показать нападающим, на чьей стороне находятся симпатии Небес.

Вывешивать на стенах осажденных крепостей цвета и эмблемы благородных защитников было делом обычным, только вот в Ла-Рош-Дерьене оказалось слишком мало знатных воинов, во всяком случае желающих выставлять напоказ свои гербы. И не нашлось ни одного, кто мог бы потягаться знатностью рода с приближенными Блуа. Три ястреба д’Эвека красовались на стене, но все знали, что мессир Гийом лишен своих владений и у него не более трех или четырех сторонников. На одном флаге было изображено алое сердце на бледном поле, и священник из свиты Карла решил, что это фамильная эмблема семьи Дугласов из Шотландии, однако герцогу это показалось полнейшей чушью. Где это видано, чтобы благородный шотландец стал драться на стороне англичан? Рядом с алым сердцем реяло другое, яркое знамя с волнистыми, словно поверхность моря, сине-белыми полосами.

– Неужели это… – начал было Блуа, но осекся и нахмурился.

– Штандарт Арморики, твоя светлость, – подсказал сеньор Ронселет.

Сегодня герцог Карл объезжал вокруг стен города в сопровождении великолепной свиты, состоявшей из столь знатных и могущественных особ, что один лишь их вид должен был устрашить осажденных. Большинство спутников Блуа принадлежало к бретонской знати: сразу за герцогом на великолепных скакунах ехали виконт Роган и виконт Моргат, за ними сеньоры Шатобриан, Ронселет, Лаваль, Гуингем, Руж, Динан, Редон и Малеструа. Знать Нормандии была представлена графом де Кутансом и сеньорами Валлоном и Картре, явившимися под знамена племянника своего короля во главе собственных отрядов.

– Я думал, что граф Арморика умер, – заметил один из нормандских сеньоров.

– У него есть сын, – ответил Ронселет.

– И вдова, – добавил граф Гуингем. – Нет, какова наглость, эта сука-изменница выставила знамя!

– Хоть она и сука-изменница, но хорошенькая, – заметил виконт Роган, и знатные рыцари рассмеялись, ибо все они знали, как следует обращаться со своевольными, но хорошенькими вдовушками.

Карл поморщился, сочтя этот смех неподобающим.

– Когда мы захватим город, – холодно промолвил он, – никто не причинит вдовствующей графине Арморике никакого вреда. Ее приведут ко мне.

Он решил, что снова силой уложит ее в свою постель, а потом, натешившись вдоволь, выдаст замуж за одного из своих ратников, который сумеет объездить эту строптивую лошадку и окоротить ее слишком длинный язык.

С этой мыслью он попридержал коня, рассматривая свисающие со стены флаги с надписями и изображениями, оскорбительными не только для него, но и для французского короля.

– И ведь не поленились же, – сухо проронил он, – можно подумать, у гарнизона не было других дел, кроме как шить эти позорные тряпки.

– Гарнизон тут ни при чем, – возразил виконт Роган. – Это дело рук горожан, проклятых изменников.

– Горожан? – искренне удивился Блуа. – С какой стати горожанам поддерживать англичан?

– Торговля, – лаконично ответил Ронселет.

– Что?

– При англичанах горожане богатеют, – проворчал Ронселет, – и им это нравится.

– Неужели им это нравится настолько, что они готовы сражаться против своего законного суверена? – недоверчиво переспросил Карл.

– Сброд, не имеющий ни чести, ни совести, – презрительно бросил собеседник.

– Сброд, – согласился герцог, – который нам придется выпотрошить.

Он двинулся было дальше, но опять остановился, увидев незнакомое знамя с изображением йейла, держащего в передних лапах чашу. До сих пор на глаза Блуа не попалось ни одного штандарта, пленение обладателя которого сулило бы хороший выкуп, но эта эмблема, хоть и неизвестная ему, походила на герб знатного рода.

– Чье это знамя? – спросил герцог.

Сеньоры затруднились с ответом, но тут державшийся позади свиты стройный молодой человек на рослом черном скакуне сказал:

– Это герб Астараков, ваша светлость, но знамя поднял самозванец.

Человек, опознавший незнакомый символ, прибыл из Франции во главе сотни угрюмых всадников в черных одеждах. Их сопровождал доминиканский священник, аскет и фанатик с наводящей страх физиономией. Карл Блуа обрадовался такому подкреплению, ибо воины в черном были суровыми, опытными солдатами, но все же в их обществе он ощущал смутное беспокойство. Все хорошо в меру.

– Самозванец? – переспросил герцог и тронул коня. – В таком случае о нем не стоит беспокоиться.

Со стороны суши город имел трое ворот, а четвертые выходили на мост, к реке. Карл планировал осадить все ворота, чтобы защитники Ла-Рош-Дерьена оказались в ловушке, как лисы в норах.

Когда вся свита вернулась в герцогский шатер, установленный рядом с ветряной мельницей, Блуа объявил:

– Вся армия будет разделена на четыре части, каждая из них встанет напротив определенных ворот.

Военачальники приняли приказ к сведению, а священник записал его на пергаменте, дабы запечатлеть военный гений герцога для истории и потомства.

Каждое из четырех подразделений армии Блуа превосходило по численности любой отряд, который мог бы послать на выручку городу сэр Томас Дэгворт, но, чтобы обезопасить себя еще больше, Карл собрался обнести все четыре лагеря земляными валами. Решись англичане атаковать, им пришлось бы преодолевать канавы, насыпи, частоколы и густые терновые изгороди. Все эти препятствия позволяли генуэзским арбалетчикам укрываться от английских стрел на время, необходимое, чтобы перезаряжать свое меткое и дальнобойное, но не слишком скорострельное оружие. А вот всю местность между четырьмя лагерями полностью очистили от кустарника, живых изгородей и всего прочего, превратив ее в болотистую, поросшую одной лишь травой пустошь.

– Английский лучник, – сказал Карл своим вельможам и командирам, – это вам не благородный рыцарь, который сражается с противником лицом к лицу. Нет, он стреляет издали, да еще и прячется за живыми изгородями, что делает его недосягаемым для конницы. Ну что ж, мы обратим эту тактику против самих англичан.

Из-за парусиновых стен палатки доносилось глухое постукивание деревянных молотков. Механики собирали самую большую из осадных машин.

– Мои люди, – огласил Блуа следующее распоряжение, – будут укрываться внутри возведенных нами полевых укреплений. Мы построим четыре крепости напротив всех четырех ворот, и если англичане пришлют городу подмогу, им придется штурмовать наши крепости. Лучники не в состоянии убивать людей, в которых не могут прицелиться.

Он помолчал, давая подчиненным время осмыслить свои слова.

– Помните это. Наши арбалетчики будут защищены земляными валами, мы укроемся за частоколами и живыми изгородями. А враг окажется в чистом поле – весь как на ладони. Хоть стреляй его, хоть топчи конями!

Послышались одобрительные возгласы, ибо герцог рассуждал здраво. Лучники не могут убивать невидимого противника. Похоже, это логическое заключение произвело впечатление даже на фанатичного доминиканца, прибывшего с солдатами в черном.

В городе, возвещая полдень, пробили колокола. Один, самый громкий, треснул и издавал хрипловатый звук.

– Ла-Рош-Дерьен, – продолжил Блуа, – не такой уж важный пункт. Падет он или нет, не будет иметь особого значения. Смысл этой осады в том, чтобы выманить армию наших врагов наружу и заставить их атаковать нас в поле. Скорее всего, Дэгворт не оставит своих на верную погибель и явится сюда, чтобы защищать Ла-Рош-Дерьен. Когда он прибудет, мы сокрушим его, а когда Дэгворт будет сломлен, останутся только английские гарнизоны в небольших крепостях, которые мы захватим одну за другой. К концу лета вся Бретань окажется в наших руках.

Герцог говорил медленно и просто, зная, что это лучший способ донести план кампании до людей, своих соратников, отважных, верных и сильных, но отнюдь не являющихся выдающимися мыслителями.

– А когда Бретань станет нашей, – продолжил он, – все получат награды: земельные владения, маноры и замки.

Послышался еще более громкий гул одобрения, и слушавшие Блуа обменялись ухмылками, ибо трофеи этим наверняка не ограничатся. У них будут золото, серебро и женщины. Уйма женщин. Гул перерос в смех, когда до воинов дошло, что все они подумали об одном и том же.

– Но свою будущую победу мы обеспечили именно здесь, – голос Карла призвал собравшихся к порядку, – и для этого нужно прежде всего лишить английских лучников их целей. Лучник, он ведь не может убивать тех, кого не видит.

Герцог снова умолк, дожидаясь, когда благородные рыцари кивками дадут понять, что эта простая истина до них дошла.

– Мы все будем находиться в наших собственных укреплениях, в одном из четырех, и когда английская армия явится освободить город от осады, им придется атаковать одну из наших полевых крепостей. Эта английская армия будет маленькой. Меньше тысячи человек! Предположим, что она начнет с атаки на форт, который я поставлю здесь. Что будете делать все вы?

Блуа выдержал паузу, и через некоторое время грозный Ронселет, робея, как нерадивый школьник на уроке у строгого учителя, наморщил лоб и высказал предположение:

– Мы придем на выручку твоей светлости?

Остальные сеньоры расплылись в улыбках и закивали.

– Нет! – сердито сказал Карл. – Нет! Нет! Нет!

Он подождал, удостоверившись в том, что все поняли это простое слово.

– Если вы оставите свои укрепления, – попытался объяснить им Блуа, – то этим подставите себя под стрелы английских лучников. Понимаете? Именно это им и нужно! Лучникам нужны мишени, и они наверняка попытаются выманить вас в поле, чтобы перебить там своими стрелами. Хотим мы этого? Нет! Итак, что же мы будем делать? Мы останемся за нашими стенами. Мы останемся в укрытии!

Поняли ли они это? Замысел герцога представлял собой ключ к победе. Достаточно не выводить людей в поле, и армия сэра Томаса Дэгворта будет вынуждена пойти на штурм земляных валов и терновых живых изгородей, прямо под стрелы арбалетчиков. Ну а когда ряды англичан основательно поредеют, Карл Блуа выпустит своих ратников, чтобы перебить оставшихся.

– Вы не должны покидать свои укрепления, – настойчиво внушал он, – а если кто высунется, пусть не рассчитывает на мою щедрость.

Эта угроза отрезвила слушателей.

– Если хоть один из ваших людей высунется из-под прикрытия стен, – продолжил герцог, – мы сделаем так, что и сами ослушники, и их командиры не будут участвовать в дележе добычи. Это ясно?

Конечно ясно. Ничего мудреного тут не было.

Карл Блуа поставит против четырех городских ворот четыре крепости, и когда англичане явятся, им придется штурмовать эти укрепления. А поскольку гарнизон каждой из этих полевых крепостей окажется больше всей английской армии, да к тому же надежно укрыт от стрел, англичане будут разбиты и уничтожены, а вся Бретань станет владением дома Блуа.

Хорошо быть умным человеком. Это помогает одерживать победы, выигрывать войны и, главное, создавать репутации. Ибо когда Карл разгромит англичан здесь, в Бретани, это откроет путь к полному их изгнанию из Франции.

И уж конечно, герцогская корона Бретани слишком легка для мудрого чела Карла Блуа. Он грезил о более весомой короне, мечтая стать императором Франции, но путь к этому венцу должен был начаться здесь, на затопленных лугах под стенами Ла-Рош-Дерьена. Его люди укажут английским лучникам, где их место.

В аду.

Все девять осадных машин представляли собой требюшеты, и самая большая из них была способна швырять на расстояние свыше трехсот шагов камни, по тяжести вдвое превышавшие вес взрослого мужчины. Все девять требюшетов были изготовлены в Регенсбурге, в Баварии, и старшие механики, сопровождавшие машины, все как один были баварцами, хорошо разбиравшимися в особенностях своего оружия. Два самых больших требюшета имели балансиры более пятидесяти футов в длину, и даже два самых маленьких, установленные на дальнем берегу реки, чтобы держать под прицелом мост и обращенную к нему навесную башню, были сработаны с противовесами в тридцать шесть футов.

Две крупнейшие машины, носившие имена «Делающая вдов» и «Отправляющая в ад», установили у подножия того самого холма, на котором высилась ветряная мельница. По существу, каждая из них представляла собой огромный рычаг с противовесом, установленный на оси, и походила на гигантские детские качели, с той лишь разницей, что один конец этих качелей был в три раза длиннее другого. Короткий конец уравновешивался огромным деревянным ящиком, наполненным свинцовыми грузами, тогда как длинный, который фактически и швырял снаряд, был прикреплен к большому вороту, или лебедке, оттягивавшей его вниз, к земле, и таким образом поднимал наверх клеть, наполненную свинцовыми чушками общим весом в десять тонн. Каменный снаряд помещался в кожаную, как у пращи, петлю длиной в пятнадцать футов, которая была прикреплена к более длинному плечу. Когда противовес резко опускался к земле, длинный конец взмывал в небо, выбрасывая из кожаной пращи камень. Он летел по дуге и с грохотом обрушивался на вражеский город. Тут все было просто. Сложнее было постоянно смазывать гигантскую конструкцию жиром, соорудить лебедку, достаточно крепкую, чтобы подтягивать длинный конец к земле, смастерить клеть, настолько прочную, чтобы снова и снова выдерживать удары о землю, не разбившись и не рассыпав при этом десять тонн свинцовых грузил, и, главное, подогнать механизм так, чтобы он мог удерживать зарядное плечо, преодолевая вес свинца, а потом высвобождать его, быстро и безопасно. Но во всем этом баварцы знали толк, за что им щедро платили.

Разумеется, многие считали, что опыт и умение немецких мастеров обходятся слишком дорого. Пушки были намного меньше, легче в перевозке и метали снаряды с гораздо большей силой, но герцог Карл, по своему обыкновению, подошел к этому вопросу с умом, остановив выбор на старых, проверенных орудиях. Пушки стреляли медленно и часто взрывались, что влекло за собой потерю дорого обходившихся нанимателю пушкарей. Дело в том, что для успешного выстрела, дабы использовать всю силу пороховых газов, было необходимо замазывать зазор между ядром и пушечным стволом сырой глиной, а потом ждать, когда она высохнет, чтобы порох мог воспламениться. В результате даже самые умелые и опытные пушкари из Италии производили не более трех-четырех выстрелов в день. Кроме того, самая мощная пушка выплевывала ядро весом всего в несколько фунтов. Конечно, оно летело со страшной силой и скоростью, так что на лету его даже невозможно было увидеть, но зато старые требюшеты швыряли камни, превосходившие пушечные снаряды весом в двадцать, а то и тридцать раз, по три-четыре раза в час, а не в день. Герцог решил, что для осады Ла-Рош-Дерьена старомодный способ подходит лучше, и потому установил вокруг маленького городка девять метательных устройств. Помимо упомянутых ранее «Делающей вдов» и «Посылающей в ад», здесь были машины, которые звались «Рогатка», «Сокрушающая», «Гробокопательница», «Праща», «Злюка», «Разрушительница» и «Божья десница».

Требюшеты устанавливали на платформах из деревянных брусьев и окружали частоколами, достаточно высокими и прочными, чтобы остановить любую стрелу. Некоторых из присоединившихся к армии крестьян обучали тушить зажигательные стрелы, которые англичане вполне могли пустить в ход, чтобы сжечь ограждения, а потом перестрелять механиков камнеметных машин, когда те окажутся на виду. Другие крестьяне рыли траншеи и воздвигали земляные валы, которые образовывали четыре осадные крепости герцога. Там, где возможно, в защитную линию включались уже имевшиеся канавы и густые терновые изгороди. В землю вбивали под углом заостренные колья и рыли волчьи ямы, чтобы переломать ноги вражеским лошадям. Четыре подразделения герцогской армии окружали себя защитными сооружениями, и день за днем, по мере того как росли валы и частоколы, а требюшеты, собиравшиеся из привезенных на подводах разрозненных деталей, приобретали очертания грозных боевых машин, герцог проводил со своими людьми учения, выстраивая их за защитным рубежом. Генуэзские арбалетчики заняли позиции на недостроенных стенах, тогда как позади них проводили пешие маневры рыцари и латники. Некоторые ворчали, считая все это пустой тратой времени, но воины, понимавшие замысел герцога, относились к нему с одобрением. Английские лучники наткнутся на валы, траншеи и частоколы, из-за которых их одного за другим станут выбивать арбалетчики. В конце концов англичанам не останется ничего другого, как пойти на штурм через земляные насыпи и затопленные траншеи, где они будут встречены и перебиты дожидавшимися этой атаки закованными в сталь ратниками.

Через неделю непрерывной изнурительной работы требюшеты были собраны, а клети противовесов наполнены свинцовыми чушками. Теперь механикам предстояло продемонстрировать еще более тонкое искусство – кидать друг за другом большие камни в одно и то же место стены, так чтобы рано или поздно разрушить ее на этом участке и открыть французам путь в город. Сразу после разгрома армии, пришедшей на выручку, люди герцога начнут штурм Ла-Рош-Дерьена, и горе тогда изменникам, понадеявшимся на свои стены и на английские луки!

Баварские механики тщательно отобрали первые камни и привели в порядок кожаные петли, ведь от этого зависела дальнобойность их машин. Стояло погожее весеннее утро. В небе парили пустельги, поля усеивали лютики, форель выпрыгивала из воды за майскими мухами, распускались белые цветочки дикого чеснока, а среди свежей зеленой листвы лесов порхали дикие голуби. Это было самое прекрасное время года, и герцог Карл, лазутчики которого сообщили, что английская армия сэра Томаса Дэгворта еще не вышла из западной Бретани, предвкушал победу.

– Баварцы могут начинать, – сказал он одному из своих священников.

Первый выстрел был произведен «Отправляющей в ад». Надавив на рычаг, механик извлек толстый металлический палец из скобы, прикрепленной к длинному плечу устройства. С грохотом, который был слышен аж в Трегье, десять тонн свинца рухнули на землю, длинное плечо взметнулось вверх, и громадный валун по дуге устремился к городу. На миг показалось, что каменная глыба замерла в усеянном пустельгами небе, но потом с громовым ударом она обрушилась вниз.

Обстрел города начался.

Первый камень, брошенный «Отправляющей в ад», с грохотом пробил крышу дома красильщика неподалеку от церкви святого Бриака и оторвал головы английскому ратнику и жене красильщика. По гарнизону пошла скабрезная шутка насчет того, что валун так сплющил два трупа, что теперь погибшие будут трахаться и на том свете, до самого Страшного суда. Убивший их камень, глыбища величиной с бочку, не долетел до восточной стены футов двадцать, в связи с чем баварские мастера произвели подгонку пращи. Следующая глыба рухнула совсем рядом со стеной, расплескав вонючую жижу из сточной канавы. Третий камень обрушился прямо на стену сверху, и как раз в этот момент чудовищный грохот возвестил, что в дело вступила также «Делающая вдов». Следом одна за другой начали свою смертоносную работу «Рогатка», «Сокрушающая», «Гробокопательница», «Праща», «Злюка», «Разрушительница» и «Божья десница».

Ричард Тотсгем сделал все от него зависевшее, чтобы уменьшить наносимый обстрелом ущерб. Поскольку было очевидно, что Карл пытается проделать четыре бреши, по одной с каждой стороны, Тотсгем распорядился сшить и набить соломой огромные мешки, которыми вместе с окантованными бревнами обкладывали стены. Эти меры действительно замедляли пробивание брешей, но вот разрушительному действию тех камней, которые баварские умельцы посылали вглубь города, круша крыши домов, противопоставить было нечего. Некоторые горожане предлагали Тотсгему соорудить собственный требюшет и попытаться разбить вражеские машины, но комендант сомневался, что на это хватит времени. Вместо этого он приказал собрать исполинский арбалет, изготовленный из корабельного рангоута и доставленный из Трегье еще до начала осады. Сам этот город теперь опустел: поскольку там не имелось стен, все его жители либо перебрались в Ла-Рош-Дерьен, либо ушли на своих кораблях в море, либо перебежали в лагерь Блуа.

Спрингалд – так называлась баллиста Тотсгема – имел в ширину тридцать футов. Он мог посредством крученой кожаной тетивы метать восьмифутовые стрелы и натягивался с помощью корабельной лебедки. На то, чтобы смонтировать машину, потребовалось четыре дня, но при первой же попытке выстрелить огромный лук из корабельного дерева треснул. То было дурное предзнаменование, но еще худшее случилось на следующее утро. Лошадь, которая везла телегу, вырвалась из упряжи и лягнула ребенка в голову. Малыш умер.

Позднее в тот же день камень, выпущенный одним из небольших, установленных за рекой камнеметов, попал в дом Ричарда Тотсгема, обрушив половину верхнего этажа и чуть было не убив его младенца. Той же ночью более двух десятков наемников попытались выбраться из города. Некоторые, должно быть, сбежали, другие присоединились к армии Блуа, а один, который нес в сапоге послание для сэра Томаса Дэгворта, был схвачен и обезглавлен. На следующее утро его отрубленная голова с засунутым в рот письмом была закинута в город требюшетом под названием «Божья десница», и защитники совсем пали духом.

– Я не уверен, – сказал Томасу Мордехай, – можно ли доверять предзнаменованиям.

– Конечно можно.

– Мне бы хотелось выслушать твои аргументы. Но сперва покажи мне свою мочу.

– Ты же сказал, что я поправился, – запротестовал лучник.

– Дорогой Томас, бдительность, чтоб ты знал, – это залог здоровья. Давай, помочись.

Юноша подчинился. Мордехай поднес жидкость к свету, потом обманул в нее палец и попробовал на язык.

– Великолепно! – сказал он. – Прозрачная, чистая и не слишком соленая. Это хорошее знамение, не так ли?

– Это симптом, а никакое не знамение, – возразил Томас.

– Вот оно как? – Замечание лучника вызвало у Мордехая улыбку. Они находились в маленьком заднем дворике позади кухни Жанетты, где целитель наблюдал за тем, как ласточки таскают глину, подновляя под навесом свои гнезда. – Просвети меня насчет знамений, Томас, – попросил он и снова улыбнулся.

– Когда нашего Господа распяли на кресте, – сказал Хуктон, – посреди дня пала тьма и завеса в храме разорвалась надвое.

– Ты хочешь сказать, что знамения таятся в самом сердце вашей веры?

– А у вас разве по-другому?

Мордехай вздрогнул: где-то в городе упал камень. Звук прокатился эхом, а потом последовал иной грохот: похоже, обрушилась крыша или стена.

Завыли собаки, пронзительно заголосила женщина.

– Они делают это обдуманно и целенаправленно, – заметил Мордехай.

– Конечно, – согласился Томас.

Стрельба велась не куда попало. Враг выбирал в качестве цели близкостоящие дома, чтобы причинить больше разрушений, а порой вместо камней швырял в город разложившиеся, гниющие трупы животных или бочки с нечистотами.

Мордехай подождал, пока смолкнет женский крик.

– Я, пожалуй, не верю в знамения, – сказал он. – Сейчас в городе произошло несколько неприятных событий, и мы вдруг вообразили, будто обречены. Но откуда нам знать, может быть, наших врагов поражают еще худшие несчастья?

Томас промолчал. Птицы затеяли перебранку в кровле, забыв, что под коньком крыши выхаживает кот.

– Чего тебе хочется, Томас? – спросил Мордехай.

– Сейчас?

– Нет, вообще в жизни?

Хуктон поморщился и вытянул вперед правую руку со скрюченными пальцами:

– Чтобы они выпрямились.

– А мне хочется снова стать молодым, – недовольно буркнул Мордехай. – Я же вылечил твои пальцы. Они действуют. Может быть, выглядят не больно изящно, но работают как надо. А теперь скажи мне: чего ты хочешь?

– Чего я хочу, – ответил Томас, – так это убить людей, повинных в смерти Элеоноры. Вернуть Жанетте сына. Ну и конечно, быть лучником. Да, лучником.

Юноше хотелось бы еще и найти Грааль, но он не желал говорить об этом с Мордехаем.

Еврей подергал свою бородку.

– Убить людей, которые убили Элеонору? – промолвил он, размышляя вслух. – Думаю, это тебе удастся. Вернуть сына Жанетты? Может быть, у тебя получится и это, хотя я не понимаю, почему ты так хочешь угодить ей. Ты ведь не собираешься жениться на Жанетте, а?

– Жениться на ней? – Томас рассмеялся. – Нет, конечно!

– Это хорошо.

– Хорошо? – Томас обиделся.

– Мне всегда нравилось беседовать с алхимиками, – сказал Мордехай, – и я часто видел, как они смешивают серу и ртуть. Существует теория, по которой все металлы состоят из этих двух субстанций, ты знал об этом? Пропорции, конечно, варьируются, но я имею в виду совсем другое. Видишь ли, мой дорогой Томас, если поместить ртуть и серу в сосуд, а потом нагреть его, результат очень часто бывает бедственный. – Движением рук лекарь изобразил взрыв. – По моему разумению, вы с Жанеттой как сера со ртутью. Кроме того, я не могу представить ее замужем за лучником. За королем? Да. За герцогом? Может быть. За графом или бароном? Запросто. Но за лучником?

Еврей покачал головой.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть лучником, Томас. В нашей юдоли зла это полезное умение. – Он немного помолчал. – Мой сын учится на врача.

Томас улыбнулся:

– Твой укор мне понятен.

– Укор?

– Твой сын будет целителем, а я убийца.

Мордехай покачал головой:

– Бенджамен учится на целителя, но он предпочел бы стать солдатом. Его призвание – не лечить, а убивать.

– Тогда почему… – Юноша осекся, потому что ответ был очевиден.

– Евреи не должны носить оружие, – сказал Мордехай, – вот почему. Нет, я вовсе не хотел тебя укорить. Я думаю, Томас, что на свой, солдатский манер ты хороший человек.

Он помолчал и сдвинул брови, потому что очередной камень, пущенный из большого камнемета, врезался в здание совсем недалеко от них. Эхо от грохота стихло. Они подождали криков, но их не последовало.

– Твой друг Уилл тоже хороший человек, – продолжил Мордехай, – но, боюсь, лучником ему больше не быть.

Юноша кивнул. Уилл Скит выжил, но остался калекой.

– Я порой думаю, что было бы лучше… – начал Томас.

– Если бы он умер? – закончил его мысль старый еврей. – Не желай смерти никому, Томас, она таки наступит сама, достаточно скоро и без всяких пожеланий. Сэр Уильям отправится домой в Англию, и, несомненно, твой граф позаботится о нем.

«Такова участь всех старых солдат, – подумал Хуктон. – Вернуться домой и доживать свои дни, пользуясь щедротами лордов, которым они служили».

– Когда здесь все закончится, – сказал Томас, – я отправлюсь под Кале, где идет осада, и погляжу, не понадобится ли лучникам Уилла новый командир.

Мордехай улыбнулся:

– Ты не будешь искать Грааль?

– Я не знаю, где он, – отозвался лучник.

– А что книга твоего отца? – спросил целитель. – Она не помогла?

Томас дотошно изучал копию, которую сделала Жанетта. Он думал, что отец, должно быть, использовал какой-то шифр, хотя, как ни старался, не мог обнаружить ничего похожего на код. А может, книга была просто плодом больного воображения, подборкой случайных записей, имевших какой-то смысл лишь в больном сознании отца Ральфа? Так или иначе, но в одном Томас был уверен: его отец верил в то, что обладал драгоценной чашей.

– Я буду искать Грааль! – заявил он. – Хотя порой мне кажется, что единственный способ найти его – отказаться от поисков. Полностью их прекратить.

С крыши донесся царапающий звук. Лучник, встрепенувшись, поднял глаза. Кот бросился на пташек, но не рассчитал и чуть не свалился с крыши, тогда как птичья стайка вспорхнула в воздух.

– Очередное знамение? – предположил Мордехай, посмотрев на спасшихся птиц. – И конечно, доброе.

– Кстати, – сказал Томас, – а что ты сам знаешь о Граале?

– Я еврей. Что я вообще могу знать о чем бы то ни было? – невинно спросил Мордехай. – А что будет, Томас, если ты таки найдешь Грааль? – Не дождавшись ответа, старый лекарь продолжил: – Как думаешь, мир станет лучше? Неужто в нем для победы добра и блага недостает только Грааля? И это все?

Ответа по-прежнему не было.

– По-моему, Грааль – это что-то вроде абракадабры, – печально пробормотал еврей.

– Вроде дьявола?! – Томас был потрясен.

– Абракадабра никакой не дьявол! – отозвался Мордехай с неменьшим удивлением. – Это просто слово, которому приписывают магическую силу. Некоторые глупые евреи верят, что если написать его не в строчку, а в форме треугольника и повесить писульку на шею, то вылечишься от лихорадки! Какая чушь! Единственное средство от простуды – теплая припарка из коровьего навоза, но народ возлагает надежды на заклинания, амулеты, и боюсь, что и на знамения тоже, хотя я лично не думаю, что Господь Бог действует с помощью амулетов или открывает себя через знамения.

– Твой Бог, – сказал Томас, – очень далеко отсюда.

– Боюсь, что так.

– А мой близко, и он являет себя.

– Значит, тебе повезло, – заключил Мордехай. На скамье рядом с ним лежали прялка и веретено. Взяв прялку, он попытался спрясти нить из шерсти, обмотанной вокруг его головы, но у него ничего не получилось. – Тебе повезло, – повторил лекарь, – и я надеюсь, что, когда войска Карла Блуа прорвутся, твой Бог окажется поблизости. Что касается всех остальных, то мы, наверное, обречены?

– Если французы прорвутся, – сказал Томас, – тебе останется или укрыться в церкви, или переплыть реку и убежать.

– Я не умею плавать.

– Тогда церковь – твоя единственная надежда.

– Сомневаюсь, чтобы ваша церковь сулила какую-то надежду еврею, – печально промолвил Мордехай, положив прялку. – Лучше бы Тотсгему сдаться и дать нам всем уйти.

– Он не пойдет на это.

Мордехай пожал плечами:

– Значит, мы все умрем.

Однако не далее как на следующий день у старого еврея появилась возможность спастись. Тотсгем объявил, что всякий, считающий тяготы осады непосильными, может покинуть город через южные ворота. Около сотни человек – старики, женщины и дети – воспользовались этим разрешением, но едва они вышли за стены, как путь им преградил отряд ратников герцога Карла в кольчугах и шлемах с опущенными забралами. Перепуганным мирным жителям объявили, что Блуа запретил выпускать кого-либо из Ла-Рош-Дерьена, пока город находится в осаде. Надо признать, что в решении Карла свой резон имелся, ведь чем больше ртов останется в крепости, тем скорее у Тотсгема выйдут припасы. Так или иначе, пожелавшие уйти оказались в затруднительном положении, ибо Тотсгем приказал закрыть за ними ворота, и теперь позади них находилась каменная стена города, а впереди – стальной строй вражеской конницы.

В тот вечер, в первый раз с тех пор, как камень убил жену красильщика и ее возлюбленного, обстрел города прервался и из лагеря Карла, с трубачом и под белым флагом, прибыл для переговоров посланец. По приказу Тотсгема английская труба пропела отбой, над южными воротами подняли такой же белый штандарт, и из них навстречу бретонцу вышел представитель англичан. Человек герцога без долгих предисловий указал на толпившихся между городом и осаждающим войском беженцев и заявил:

– Этих людей не пропустят через наши позиции. Они умрут здесь с голоду.

– И таково милосердие твоего господина по отношению к людям, которых он считает своими подданными? – спросил посланник Тотсгема, английский священник, говоривший по-бретонски и по-французски.

– Его милосердие велико, – ответствовал представитель герцога. – Передай своему господину, что если он сдаст город до сегодняшней вечерней службы, то ему и всем его людям будет позволено свободно уйти с оружием, знаменами, лошадьми, семьями, слугами и всем их имуществом.

Это было великодушное предложение, но священник не стал даже раздумывать над ним.

– Я скажу ему это, – промолвил клирик, – но только если ты передашь своему господину, что запасов провизии у нас на год, а оружия хватит, чтобы убить каждого из вас по два раза.

Француз поклонился, священник тоже ответил ему поклоном, и на этом переговоры завершились. Требюшеты возобновили свою разрушительную работу, а с наступлением ночи Тотсгем приказал открыть городские ворота, и неудавшиеся беженцы под насмешки тех, кто оставался в городе, вернулись назад.

Томас, как и все остальные в Ла-Рош-Дерьене, нес дежурство на крепостных стенах. Это было скучное занятие, ибо Карл Блуа позаботился о том, чтобы никто из его воинов не приближался к городу на расстояние выстрела из английского лука. Стрелять было не в кого, и лучнику не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать за работой громадных метательных машин. Приведение их в боевое состояние требовало огромных усилий и немалого времени, но постепенно над деревянным частоколом поднималась клеть со свинцовыми грузами, а длинное плечо подтягивалось к земле. Некоторое, достаточно долгое время оно находилось вне пределов видимости, и казалось, будто ничего не происходит. Но тут неожиданно частокол содрогался, с травы взлетали вспугнутые птицы, и длинный рычаг машины взмывал в воздух, выбрасывая по дуге очередной валун. После этого раздавался чудовищный грохот падающего противовеса, за которым следовал глухой удар камня о разрушаемую стену. Бреши заваливали чем попало, но они неуклонно расширялись, и Тотсгем приказал возводить позади них новые стены.

Кое-кто из солдат, включая Томаса и Робби, хотел произвести вылазку.

– Соберем человек шестьдесят, – предлагали они, – и с первыми лучами рассвета совершим стремительный бросок к машинам. Мы всяко успеем облить одну или две из них маслом и смолой, а потом поджечь горящими головешками.

Тотсгем, однако, отказался, заявив, что его гарнизон слишком мал и он не может позволить себе потерять даже полдюжины людей. Когда бойцы Карла полезут в проломы, на счету будет каждый воин.

Однако он все равно терял людей. К третьей неделе осады Карл Блуа завершил работы по сооружению укреплений вокруг всех четырех лагерей, которые теперь были полностью укрыты за земляными валами, живыми изгородями, частоколами и траншеями. Герцог очистил местность между своими лагерями от любых препятствий и мог быть уверен в том, что, когда английское войско придет своим на выручку, лучники окажутся в чистом поле, где невозможно найти укрытие. Поскольку теперь его собственные лагеря были укреплены, а метательные машины неустанно громили городские стены, герцог решил усилить натиск на Ла-Рош-Дерьен и выслал вперед арбалетчиков. Они действовали вдвоем: стрелок с арбалетом и его напарник с павезой – щитом, настолько высоким и прочным, что он защищал их обоих. Павезы были расписаны иногда священными текстами, но по большей части оскорблениями на французском, английском, а порой (поскольку стрелки были генуэзцами) и на итальянском языках. Их стрелы ударялись в стены, со свистом проносились над головой защитников и вонзались в соломенные кровли ближайших к стене городских строений. Иногда генуэзцы стреляли огненными стрелами, так что Тотсгему пришлось выделить шесть маленьких отрядов исключительно для тушения пожаров. Когда ничего не горело, они черпали в реке воду и поливали соломенные крыши домов, находившихся ближе всего к стенам и, соответственно, более всего подвергавшихся опасности.

Английские лучники стреляли в ответ, но арбалетчики, как правило, укрывались за большими подставными щитами и высовывались из-за них лишь на мгновение, в момент выстрела. Некоторых из них английские стрелы успевали поразить даже в это краткое мгновение, но и арбалетные стрелы сбивали лучников со стен. Жанетта частенько присоединялась к Томасу, укрывшись за зубцом стены у ворот, благо из арбалета можно стрелять с колена. А вот Хуктону, чтобы выпустить стрелу, приходилось вставать, подвергая себя опасности.

– Тебе вообще не следовало сюда приходить, – твердил он ей, однако графиня, перезаряжая свое оружие в укрытии, всякий раз передразнивала лучника.

– Ты помнишь первую осаду? – спросила Жанетта.

– Когда ты стреляла в меня?

– Будем надеяться, что теперь я буду более меткой!

Она оперла свой арбалет о стену, прицелилась и нажала на спусковой крючок. Стрела вонзилась в павезу, из которой уже торчали оперенные английские стрелы. За спинами арбалетчиков высился земляной вал ближайшего лагеря, над которым виднелись неуклюжие балки двух требюшетов и пестрели штандарты знатных сеньоров, пришедших с Блуа. Жанетта узнала знамена Рогана, Лаваля, Малеструа и Ронселета. Осиная расцветка последнего вызвала у Жанетты вспышку ярости, а при мысли о заточенном в далекой башне сыне у нее на глаза навернулись слезы.

– Хорошо бы они начали штурм прямо сейчас, – сказала графиня, – и я могла бы всадить по стреле в Ронселета и в Блуа.

– Блуа не станет штурмовать город, пока не разобьет Дэгворта, – возразил Томас.

– Ты думаешь, он придет?

– Я думаю, именно поэтому они здесь. – Юноша кивнул в сторону врага, а потом встал, натянул лук и выпустил стрелу в арбалетчика, который только что высунулся из-за щита.

Француз нырнул обратно на секунду раньше, чем стрела Томаса со свистом пронеслась мимо него, и лучник снова присел.

– Карл знает, что может щипать нас сколько хочет, – сказал он, – но его настоящая цель состоит в том, чтобы сокрушить Дэгворта.

Еще бы, ведь если будет сокрушен сэр Томас Дэгворт, то в Бретани не останется ни одной действующей английской армии, и тогда крепости неизбежно падут одна за другой, а Блуа получит свое герцогство.

Прошел месяц. Живые изгороди вокруг четырех лагерей Блуа были белыми от цветущего боярышника, яблони роняли свои лепестки, берега реки были густо усеяны ирисом, а среди высокой ржи вспыхивали факелы маков. И вот однажды на юго-западе появились поднимавшиеся к небу дымки. Наблюдатели на стенах Ла-Рош-Дерьена увидели выехавших из вражеского лагеря разведчиков и поняли, что дымят, скорее всего, походные костры. Это могло означать лишь одно – приближение армии. Кое-кто порядком перепугался, решив, что к герцогу движется подкрепление, люди опытные объяснили паникерам, что с той стороны, с юго-запада, могут подойти только друзья. Испуг сменился воодушевлением, тем бо́льшим, что ни сам Тотсгем, ни другие, знавшие правду, не говорили остальным, что воинов, идущих на подмогу, очень мало, гораздо меньше, чем осаждающих, и что они направляются прямо в ловушку, расставленную герцогом.

Ибо уловка Блуа сработала, и сэр Томас Дэгворт клюнул на наживку.

Карл Блуа собрал своих сеньоров и командиров в большой шатер рядом с мельницей. Была суббота, армия противника находилась на расстоянии всего лишь короткого броска, и, разумеется, среди его рыцарей нашлось немало горячих голов, желавших немедленно облачиться в латы, схватить копья и во весь опор помчаться навстречу своей гибели.

«Дураков хватает», – подумал Карл и решительно отмел их надежды, дав ясно понять, что никто, кроме разведчиков, ни в коем случае не должен покидать ни один из четырех лагерей.

– Никто! – Он стукнул кулаком по столу, чуть не перевернув чернильницу писца, который записывал его слова. – Никто не покинет лагерь! Всем понятно?

Герцог внимательно рассматривал своих соратников и в который уже раз думал, какие они глупцы.

– Мы дождемся англичан за валами, – повторил он под конец, – и они придут к нам сами. Придут и будут убиты.

Кое-кто выглядел недовольным, ибо полагал, что благородному рыцарю пристало скакать в бой на коне, а не прятаться за земляными насыпями и канавами. Однако Карл Блуа был тверд, а угроза лишить ослушника доли в дележе добычи и земельных пожалованиях в завоеванной Бретани подействовала даже на самых строптивых. Герцог взял клочок пергамента.

– Наши разведчики подъехали к колонне сэра Томаса Дэгворта совсем близко, – произнес он четко, громко выговаривая каждое слово, – и теперь мы точно знаем численность противника. – Желая придать драматизма своему объявлению, Блуа выдержал паузу, но, называя цифры, не смог сдержать улыбку. – Наш противник, – сказал он, – угрожает нам тремя сотнями ратников и четырьмя сотнями лучников.

Последовало молчание, а когда эти цифры были осмыслены, раздался взрыв смеха. На сей раз смеялся даже обычно суровый и сдержанный Карл. Это и впрямь было смехотворно! Дерзко, может быть, отважно, но до нелепости безрассудно. Карл Блуа располагал четырьмя тысячами настоящих воинов, не считая сотен крестьян-добровольцев, которые, хотя и не находились внутри укрепленных лагерей, могли оказаться полезными при избиении разгромленного врага. Под знаменами герцога собрались две тысячи лучших в Европе арбалетчиков и тысяча закованных в броню рыцарей, многие из которых прославились победами на турнирах, а сэр Томас Дэгворт намеревался противопоставить этой силище семь сотен людей. Разумеется, город мог выслать сотню-другую ему навстречу, но при любом раскладе англичане не имели возможности вывести на бой более тысячи человек. Иными словами, Карл имел четырехкратное численное превосходство.

– Англичане придут сюда, славные мои рыцари, – возгласил он возбужденным голосом, – и найдут здесь свою погибель!

Подкрепление могло приблизиться к городу по двум дорогам. Одна, прямая и самая короткая, шла с запада, но она упиралась в противоположный берег реки Жанди, и Карл сомневался, что Дэгворту захочется форсировать водную преграду. Другая огибала осажденный город с юго-востока. Она выходила прямиком к самому большому из осадных лагерей Карла, тому, где находилась его личная ставка и откуда стены Ла-Рош-Дерьена громили самые мощные машины.

– Позвольте мне рассказать вам, славные мои рыцари, – успокоил Карл развеселившихся командиров, – как, по моему разумению, поступит сэр Томас. Что бы сделал я сам, если бы, волею злой судьбы, оказался на его месте. Полагаю, он вышлет по Ланьонской дороге (имелась в виду прямая дорога, что шла с запада) небольшой отряд, который, однако, поднимет много шума. Причем вышлет Дэгворт его ночью, чтобы у нас создалось впечатление, будто он будет атаковать наш лагерь через реку. Это будет сделано для того, чтобы мы сосредоточили свое внимание и основные силы на том направлении, тогда как он ударит на рассвете, и ударит с востока. Кто не понял, объясняю: Дэгворт будет надеяться, что бо́льшая часть нашей армии выступит за реку, а он сам, явившись с востока, сможет разгромить три наших опустевших лагеря. Вот чего хочет враг, господа, но он этого не дождется. Англичане потерпят неудачу, потому что мы – мы все – будем руководствоваться одним строгим нерушимым правилом. Нерушимым правилом! Никто не покинет лагеря! Ни один человек! Все оставайтесь за своими стенами! Мы будем сражаться пешими, мы построимся в боевые линии, и мы дадим англичанам подойти поближе. Наши арбалетчики срежут их лучников, а потом мы уничтожим их латников. Но никто не покинет лагерей! Ни один человек! Мы не позволим сделать себя мишенями для английских луков. Понятно?

Шатобриан решил уточнить, как ему поступить, если он, находясь в южном лагере, вдруг увидит, что в каком-то из лагерей завязался бой.

– Мне что, просто стоять и смотреть? – недоверчиво спросил военачальник.

– Стоять и смотреть, – подтвердил герцог Карл стальным голосом. – Ты не покинешь своего лагеря. Понятно? Лучники не могут убивать тех, кого не видят! Оставайтесь в укрытии!

Ронселет, однако, резонно заметил, что небо ясное и луна почти полная.

– Дэгворт не дурак, – продолжил он, – и мигом поймет, что мы соорудили эти крепости и расчистили местность не просто так, а чтобы лишить англичан прикрытия. Так почему бы ему на самом деле не напасть ночью?

– Ночью? – переспросил Карл.

– Ночью наши арбалетчики не смогут целиться, а чтобы увидеть наши окопы и укрепления, англичанам хватит и лунного света.

Замечание было дельным, и герцог признал это, резко кивнув.

– Костры! – сказал он.

– Костры? – спросил кто-то, не поняв.

– Мы разведем костры! Большие костры! Когда англичане явятся, разожгите костры. Обратим ночь в день!

Его люди рассмеялись, эта мысль пришлась им по вкусу. Разумеется, все они считали, что сражаться пешими – не лучшее занятие для благородных рыцарей, да и великой славы таким образом не стяжать, но при этом понимали, что герцог хочет одержать победу, и признавали, что он рассуждает здраво. Вдобавок под конец выступления Карл несколько их утешил.

– Англичане будут сломлены, славные мои рыцари, – сказал он, – и, когда это произойдет, я велю моему трубачу протрубить семь раз. Семь! По этому сигналу вы сможете покинуть свои укрепленные лагеря и преследовать бегущих.

Послышался гул одобрения, ибо чего на самом деле хотели все эти знатные вельможи, так это вскочить на огромных боевых скакунов и, сверкая доспехами, пуститься в погоню за остатками разбитой армии Дэгворта.

– Но помните! – Карл снова стукнул по столу, чтобы привлечь внимание слушателей. – Помните! Никто из вас не покинет свой лагерь, пока не зазвучит труба. Оставайтесь за окопами, прячьтесь за стенами, пусть враг сам приблизится к вам, и мы победим! – Он кивнул, давая понять, что полностью изложил план сражения. – А теперь, господа, исповедуемся нашим священникам, чтобы перед боем получить отпущение грехов. Давайте очистим наши души, так чтобы Господь вознаградил нас победой!

А в пятнадцати милях от них, в лишенной крыши трапезной разграбленного и брошенного монастыря, собралась тем временем гораздо меньшая группа людей. Их командиром был седовласый рыцарь из Суффолка – коренастый, грубоватый вояка, прекрасно понимавший, что, если он хочет освободить город от осады, ему предстоит решить нелегкую задачу. Сэр Томас Дэгворт выслушал бретонского рыцаря, разведчики которого сообщали, что войска Карла Блуа по-прежнему распределены по четырем укрепленным лагерям, устроенным напротив четырех городских ворот. Самый большой лагерь, над которым реяло огромное знамя Блуа с белым горностаем, находился к востоку.

– Он сооружен вокруг ветряной мельницы, – сообщил рыцарь.

– Я помню эту мельницу, – сказал сэр Томас. Он пробежался пальцами по своей короткой седой бородке – явный знак, что командир над чем-то задумался. – Именно туда мы и ударим, – промолвил он так тихо, словно разговаривал сам с собой.

– Там французы сильнее всего, – предупредил его воин.

– Значит, мы должны отвлечь их.

Сэр Томас очнулся от своих размышлений и обратился к воину в видавшей виды кольчуге:

– Джон, собери в лагере всех слуг: поваров, писцов, конюхов, – словом, всякого, кто не боец. Потом возьми все телеги и всех тягловых лошадей и двигайся по Ланьонской дороге. Ты знаешь, где это?

– Найду.

– Отправитесь до полуночи. И шумите. Главное, побольше шумите. Джон! Ты можешь взять моего трубача и пару барабанщиков. Пусть французы думают, будто вся армия приближается с запада. Я хочу, чтобы они еще до рассвета послали как можно больше людей к западному лагерю.

– А что остальные? – спросил бретонский рыцарь.

– Мы двинемся в полночь, – сказал сэр Томас, – и пойдем на восток, пока не доберемся до Гуингемского тракта. Эта дорога подходит к Ла-Рош-Дерьену с юго-востока. – Поскольку маленькое войско сэра Томаса двигалось с запада, он надеялся, что с этого направления Карл будет ждать их в последнюю очередь. – Маршировать будем тихо, молча, без шума, – распорядился командир. – И мы пойдем пешком – все как один! Лучники впереди, ратники позади, и прямо с марша атакуем их восточный лагерь. В темноте.

Атакой в темноте сэр Томас надеялся обмануть арбалетчиков, лишив тех целей, а еще лучше – застать врага спящим.

Итак, решение было принято: Дэгворт предпримет обманный маневр на западе и атакует французов с востока. Именно этого и ожидал от него Карл Блуа.

Наступила ночь. Англичане маршировали к Ла-Рош-Дерьену, а люди Карла, вооружившись, стояли наготове. Город замер в ожидании.

Томас слышал, как работали в лагере Карла оружейники. Он различал звон молотков, подправляющих панцири, и скрежет камней о затачиваемые клинки. Лагерные костры на ночь не затушили, но, напротив, поддерживали в них яркий огонь, блики которого отражались от металлических деталей огромных камнеметов. С высоты крепостных стен лучник видел в ближайшем вражеском лагере постоянное движение, а костры, то здесь, то там, разгорались еще ярче. Пламя раздували кузнечными мехами.

В доме неподалеку заплакал ребенок. Завыла собака. Бо́льшая часть маленького гарнизона Тотсгема находилась на стенах, и многие горожане тоже пришли туда. Спешившая на выручку армия должна была находиться еще далеко, и никто толком не мог сказать, что привело их на стены, но всем почему-то не спалось. Люди словно что-то предчувствовали и ждали этого. «Нечто подобное, – подумал Томас, – наверное, будет происходить и в Судный день. Умершие с предвкушением и трепетом будут ждать, когда небеса разверзнутся, и опустятся ангелы, и могилы откроются, дабы добродетельные мертвецы могли вознестись к небесам». Он вспомнил, что его отец всегда выражал желание быть похороненным лицом к западу, но на восточном краю кладбища, чтобы, восстав из мертвых, он оказался лицом к своим прихожанам.

«Им потребуется мое участие», – твердил отец Ральф, и Томас сделал так, как он пожелал. Прихожане Хуктона были погребены таким образом, что когда они восстанут из могил, то их лица, во славу второго пришествия Христа, будут обращены на восток, где они узрят своего духовного пастыря, предлагающего им утешение.

В ту ночь Томасу и самому не помешало бы утешение. Вместе с мессиром Гийомом и двумя его ратниками лучник наблюдал за приготовлениями врага. Находившаяся рядом с юго-восточной городской стеной церковь Святого Варнавы была неплохим наблюдательным пунктом. Из остатков треснувшей баллисты соорудили шаткие мостки, позволявшие прямо со стены попасть в окно церковной колокольни, а уж оттуда по лестнице, чудом уцелевшей после попадания в церковь одного из камней, подняться на самую вершину. До полуночи Томас проделал этот путь не менее дюжины раз, потому что высота колокольни давала возможность заглядывать через частокол в самый большой из лагерей Карла. Как раз когда Томас в очередной раз взобрался на самый верх, Робби подошел к крепостной стене снизу.

– А ну-ка, глянь вот на это! – крикнул ему шотландец и помахал заново раскрашенным щитом. – Нравится?

Томас всмотрелся вниз и в лунном свете увидел какое-то расплывчатое красное пятно.

– Что это? – спросил он. – Кровь, что ли, размазана?

– Ты слепой английский сукин сын! – возмутился Робби. – Это алое сердце Дугласов!

– А отсюда смотрится так, будто на щите кого-то раздавили.

Но шотландец очень гордился своим щитом. Он любовался им в лунном свете, рассказывая, как сумел обзавестись изображением.

– Я сговорился с тем малым, который рисовал дьявола на стене церкви Святого Горана, и заплатил ему, чтобы не ходить без герба.

– Я надеюсь, ты не заплатил ему слишком много, – сказал Томас.

– Тебе просто завидно.

Робби прислонил щит к парапету и бочком перебрался по шаткому мостику в церковь. Он исчез в окошке и снова появился рядом с другом.

– Эй, а что они делают? – спросил шотландец, бросив взгляд на восток.

– Иисус! – вырвалось у Хуктона, потому что наконец что-то начало происходить.

Он устремил взгляд мимо огромных черных очертаний «Отправляющей в ад» и «Делающей вдов» к восточной оконечности лагеря, где сотни людей выстраивались для боя. Сам Томас полагал, что битва начнется не раньше рассвета, но Карл Блуа готовился сразиться в самом черном сердце ночи.

– Сладчайший Иисус! – эхом повторил за Хуктоном мессир Гийом, тоже поднявшийся на вершину колокольни.

– Эти ублюдки готовятся к бою, – сказал Робби, ибо люди Карла строились плечом к плечу.

Они стояли спиной к городу, и луна поблескивала на шлемах и латах рыцарей.

– Должно быть, приближается Дэгворт, – предположил мессир Гийом.

– Ночью? – удивился Робби.

– А почему бы и нет, – промолвил рыцарь и крикнул вниз одному из своих ратников, чтобы тот сходил к Тотсгему и доложил о происходящем.

– Разбуди его! – рявкнул он, когда солдат предположил, что командир гарнизона, скорее всего, спит. – Черта с два он спит, – сказал мессир Гийом, но уже не ратнику, а Томасу. – Может, Тотсгем и хренов англичанин, но воин хороший.

Ричард действительно бодрствовал, хотя и предположить не мог, что враг тоже не спит, причем не только не спит, но и выстроился для боя.

Перебравшись по шатким мосткам со стены в церковь и поднявшись на колокольню, комендант города со своим обычным кислым выражением обозрел вражеский лагерь и заявил:

– Похоже, придется оказать нашим помощь.

– Ты же вроде бы возражаешь против любых вылазок за стены, – съязвил мессир Гийом, которого это ограничение крайне раздражало.

– В нынешнем сражении все решится. Выиграем его – и мы спасены, проиграем – и город падет. Мы должны сделать все возможное, чтобы победить, – угрюмо ответил Тотсгем, после чего пожал плечами и повернулся к лестнице. – И да поможет нам Бог, – добавил он тихонько, уже спускаясь вниз.

Командир знал, что идущая на выручку армия сэра Томаса Дэгворта мала, и боялся, что она окажется еще меньше, чем предполагали в городе, но, так или иначе, когда она предпримет атаку на вражеский лагерь, их гарнизон должен прийти на помощь. Не желая насторожить врага и дать тому заподозрить, что гарнизон города готовится к вылазке, Тотсгем не стал созывать воинов, звоня в церковные колокола, но разослал людей по всем улицам, приказав лучникам и ратникам собраться на рыночной площади, у церкви святого Бриака. Томас вернулся в дом Жанетты, натянул свой кольчужный хаубергеон, привезенный Робби назад после неудачной вылазки к Ронселету, опоясался мечом (с застежкой пришлось повозиться, ибо пальцы его, когда дело доходило до тонких движений, еще оставались неловкими), повесил на левое плечо мешок со стрелами, вынул из полотняного чехла черный лук, положил в салад запасную тетиву и надел шлем. Лучник был готов.

И тут он увидел, что и Жанетта готова. Она тоже обрядилась в хаубергеон и надела шлем.

– Этого еще не хватало! – возмутился Томас, – ты что, всерьез вознамерилась участвовать в вылазке?

– Участвовать в вылазке? – удивилась она. – Пошевели мозгами, Томас! Когда вы все уйдете из города, кто будет охранять стены?

– О! – Ну и дурак же он.

Графиня улыбнулась, подошла к нему и поцеловала.

– А теперь иди, – сказала она, – и да пребудет с тобой Господь.

Томас отправился на рыночную площадь. Там собирались воины гарнизона, но их было отчаянно мало. Хозяин таверны выкатил бочонок с элем на площадь, выбил пробку и угощал бойцов. Кузнец при свете факела затачивал мечи, и его точило, скользя по длинным стальным клинкам, наполняло темноту странными, скорбными звуками. Ночь выдалась теплая. Летучие мыши метались по церкви и ныряли в причудливые, отбрасываемые луной тени здания, разрушенного прямым попаданием глыбы из требюшета. Женщины несли солдатам угощение, и Томасу вспомнилось, как те же самые женщины вопили, когда англичане ворвались в город. То была ночь насилия, грабежа и убийств, однако теперь народ не хотел, чтобы захватчики уходили, и на рыночную площадь стекалось все больше похватавших все, что могло сойти за оружие, горожан, вознамерившихся принять участие в вылазке. У большинства имелись лишь топоры, которыми рубили дрова да валежник, хотя некоторые явились с мечами или копьями, а иные даже в кожаных, а то и в кольчужных доспехах. Горожан набралось гораздо больше, чем солдат гарнизона, и благодаря им эта вылазка могла выглядеть внушительно.

– Боже правый, – произнес кто-то за спиной Томаса заплетающимся языком. – Что это, во имя Христа?

Юноша обернулся и увидел высокую фигуру сэра Джеффри Карра, который в недоумении воззрился на приставленный к ступенькам церкви щит Робби. Шотландец тоже обернулся и увидел Пугало, который привел на место сбора своих шестерых ратников.

– Похоже на размазанное дерьмо, – произнес Пугало, выговаривая слова так невнятно, что сомнений не было: он явился сюда прямо из таверны, где основательно набрался. – Чей это?

– Это мой, – сказал Робби.

Сэр Джеффри пнул щит:

– Это хреново сердце Дугласов, малый?

– Это мой герб, – пояснил юноша с нарочито утрированным шотландским акцентом, – если ты это имел в виду.

Люди вокруг стали оборачиваться, чтобы послушать.

– Я знал, что ты шотландец, – заявил Пугало еще более пьяным голосом, – но я не знал, что ты чертов Дуглас. А какого хрена тут отираться Дугласу, хотел бы я знать?

Пугало повысил голос, апеллируя к собравшимся людям:

– На чьей стороне проклятая Шотландия, а? На чьей стороне, я вас спрашиваю? Да эти хреновы Дугласы сражались с нами с тех пор, как вылезли из чертовой задницы! – Рыцарь пошатнулся, но тут же схватился за кнут, и ременное кнутовище пошло волнами. – Иисус свидетель, – крикнул он, – его проклятая семейка пустила по миру без счета добрых англичан! Все Дугласы – проклятые воры! Шпионы!

Шотландец схватился за меч. Кнут Пугала взметнулся вверх, но мессир Гийом оттолкнул Робби с дороги прежде, чем когтистый кончик успел задеть лицо молодого Дугласа. Д’Эвек обнажил клинок, и они с Томасом встали рядом с Робби на ступеньках.

– Робби Дуглас, – крикнул мессир Гийом, – мой друг!

– И мой тоже, – поддержал его Томас.

– Довольно! – Сквозь толпу продирался разъяренный Ричард Тотсгем. – Довольно!

– Но ведь это, черт побери, шотландец! – выкрикнул Пугало, обращаясь к командиру.

– О господи, тоже мне невидаль, – сердито проворчал Тотсгем, – да у нас в гарнизоне есть французы, валлийцы, фламандцы, ирландцы и бретонцы. Какая, к черту, разница?

– Он Дуглас! – стоял на своем Пугало. – А стало быть, враг!

– Он мой друг! – взревел Томас, готовый драться с любым, кто вздумает поддержать сэра Джеффри.

– Хватит, кому сказано! – рявкнул разгневанный Тотсгем, да так, что голос его прокатился по всей площади. – Можно подумать, вам больше не с кем драться, кроме как друг с другом. Прямо как дети, честное слово! Ты за него ручаешься? – требовательно спросил он у Томаса.

– Я поручусь за него! – ответил за Томаса протолкнувшийся сквозь толпу Уилл Скит. Он обнял Робби за плечи и повторил: – Я ручаюсь за него.

– Тогда пусть парень сто раз Дуглас, мне он не враг.

И с этими словами Тотсгем ушел.

– Сладчайший Иисус! – продолжал кипятиться Пугало. Дугласы разорили его, поиски сокровища, из-за которого он увязался за Томасом, ничего не дали, а теперь, похоже, все его недруги объединились. Было из-за чего прийти в ярость. – Я жгу людей, которые носят сердце Дугласа, – сказал он. – Я жгу их!

– Так оно и есть, – тихонько сказал Томас.

– Он сжигает их? – не понял Робби.

– В Дареме, – сказал Хуктон, не сводя глаз с сэра Джеффри, – он действительно сжег троих шотландцев.

– Что ты сделал? – требовательно вопросил молодой Дуглас.

Пугало, хоть и был пьян, вдруг почувствовал, что шотландец на взводе, а после слов сэра Уильяма на поддержку толпы ему рассчитывать уже не приходилось.

Он свернул кнут, плюнул в сторону Робби и неверным шагом двинулся прочь.

Но теперь драться хотел Робби.

– Эй, ты! – крикнул он вдогонку.

– Брось, – сказал Томас. – Не сегодня, Робби.

– Он сжег троих шотландцев? – негодовал его друг.

– Не сегодня, – повторил Томас и оттолкнул Робби так сильно, что тот сел на ступеньки.

Дуглас проводил удалявшегося Пугала полным ненависти взглядом.

– Он покойник, – мрачно заявил шотландец. – Говорю тебе, Томас, этот сукин сын покойник.

– Мы все покойники, – тихонько заметил мессир Гийом, ибо им предстоял безнадежный бой с врагом, который превосходил их во много раз.

А сэр Томас Дэгворт тем временем шел прямиком в расставленную для него ловушку.

Джон Хэммонд, заместитель сэра Томаса Дэгворта, возглавил ложную атаку, производившуюся с запада, с Ланьонской дороги. У него было шестьдесят мужчин, столько же женщин, дюжина повозок и тридцать лошадей, и, когда они оказались в поле зрения самого западного из укреплений герцога Карла, Хэммонд постарался произвести как можно больше шума.

Костры очерчивали земляные валы, и свет пламени пробивался сквозь щели между бревнами частокола. Казалось, что костров в лагере видимо-невидимо, а когда маленький отряд Хэммонда начал звенеть кастрюлями и сковородками, стучать палками по деревьям и дудеть в трубы, их вспыхнуло еще больше. Барабанщики неистово били в барабаны, но было непохоже, чтобы это обеспокоило противника. Правда, на земляных насыпях появилось несколько солдат. Некоторое время они таращились вниз, на залитую лунным светом дорогу, на которой люди Хэммонда виделись тенями под деревьями, потом повернулись и ушли. Английский командир приказал своим людям произвести еще больше шума, а шестеро его лучников (единственные настоящие солдаты в этом ложном отряде) даже подошли поближе к лагерю и пустили через частокол стрелы, но никакого переполоха это не вызвало. Хэммонд рассчитывал увидеть, как вражеские воины хлынут через реку, благо через нее, по донесениям лазутчиков сэра Томаса, было наведено нечто вроде плавучего моста из сцепленных лодок, но ни один боец Карла так и не появился из-за укреплений. Похоже, их обманный маневр провалился.

– Если мы останемся здесь, – сказал кто-то, – они, чего доброго, распнут нас.

– Это точно, – с нервической горячностью согласился Хэммонд. – Отойдем-ка мы чуток назад по дороге. Самую малость. Туда, где тень поглубже.

Военная хитрость англичан не удалась, но не знавшие этого люди сэра Томаса, настоящие атакующие, продвинулись вперед быстрее, чем даже рассчитывали. Они оказались у восточного фланга лагеря герцога вскоре после того, как отряд Хэммонда начал свой шумный отвлекающий маневр в трех милях к западу. Люди Дэгворта припали к земле на опушке леса, разглядывая очертания ближайших земляных и деревянных заграждений. Совершенно пустая, бледная в лунном свете дорога вела прямо к большим деревянным воротам осадного лагеря.

Сэр Томас поделил своих людей на два отряда, которым предстояло атаковать лагерь по обе стороны от ворот. Никакой особой хитрости в таком плане штурма не было: рвануть через темное пространство, перевалить всем скопом вал и частокол, а там уж гвоздить каждого, кто подвернется под руку.

– Господь вас не оставит! – сказал командир своим бойцам, обойдя строй, а потом обнажил меч и взмахнул им, давая сигнал к штурму.

Англичане должны были приблизиться беззвучно, и сэр Томас все еще надеялся застигнуть врага врасплох, но огонь костров по другую сторону от защитных укреплений выглядел неестественно ярким, и у него возникло недоброе предчувствие, что противник готов к его появлению. Правда, на стене так никто и не появился, в темноте не просвистела ни одна арбалетная стрела, и потому он, слегка воспрянув духом, устремился вперед, плюхая по грязному дну канавы. Лучники слева и справа от него уже карабкались вверх, к частоколу. Арбалеты так и не стреляли, трубы не звучали, и враг не показывался. Теперь лучники достигли изгороди, оказавшейся куда более хлипкой, чем можно было предположить. Бревна были вкопаны неглубоко, и их ничего не стоило повалить. Мало того что защитные сооружения оказались непрочными, так их еще никто и не оборонял. К тому времени, когда сэр Томас и его ратники с поблескивающими во тьме мечами перебрались через траншею, лучники уже повалили тын, и англичане вбежали по упавшим бревнам прямо в лагерь Карла.

Правда, они оказались не внутри лагеря, а на широком открытом пространстве, которое вело к другому валу, следующему рву и еще одному частоколу. Это настораживало, но по англичанам никто не стрелял, и если бежавшие вперед лучники и чертыхались, то лишь из-за ям и рытвин, устроенных как ловушки для лошадиных копыт. За вторым частоколом ярко горели костры. И нигде не было видно и следа часовых.

Сэр Томас поднял свой щит с эмблемой, изображавшей сноп пшеницы, и, глянув налево, увидел, что его второй отряд тоже перебрался через первый вал и бегом мчится по траве к следующему. Его лучники навалились на новый частокол, и он рухнул с такой же легкостью, как предыдущий. Никто не орал, не выкрикивал приказов, не призывал на помощь святого Георгия. Люди просто делали свое дело, но как мог враг не услышать шума от падения бревен?

Однако второй частокол рухнул следом за первым, сэр Томас с лучниками рванул в образовавшуюся брешь и увидел впереди луг, а за ним – живую изгородь, окружавшую вражеские палатки, ветряную мельницу и освещенные ярко полыхающими кострами чудовищные очертания двух осадных машин.

Цель была близка, и сэр Томас почувствовал мощный всплеск радости, ибо решил, что сумел захватить врага врасплох и теперь победа будет за ним.

И в этот момент, в миг его торжества, защелкали арбалеты.

Стрелы прилетели с правого фланга, с земляного берега, который проходил между вторым валом и живой изгородью. Лучники падали, издавая проклятия. Сэр Томас обернулся в сторону стрелявших, но все арбалетчики находились в укрытии, и тут спереди, из густой живой изгороди, полетело еще больше стрел. Стало очевидно, что это не он захватил врага врасплох, а наоборот. Слышались пронзительные крики раненых. Правда, их длинные стрелы вспышками пролетали в лунном свете, но сэр Томас не видел никаких целей и понял, что лучники просто стреляют наугад.

– Ко мне! – крикнул он. – Готовьте щиты!

Примерно дюжина ратников, услышав приказ, сбилась в плотную группу, которая, сомкнув щиты, неловко побежала к живой изгороди. Только преодолев ее, можно было надеяться, что хоть кто-то из арбалетчиков окажется на виду. Лучники выпускали стрелы вперед и вправо, отвечая на арбалетные выстрелы, но не видя самих стрелявших.

Бросив взгляд через дорогу, сэр Томас увидел, что и второй его отряд оказался в точно таком же положении.

– Мы должны прорваться через эту изгородь! – крикнул он. – Через изгородь! Лучники! Через изгородь!

Стрела из арбалета ударилась о щит, развернув его вокруг. Еще одна со свистом пролетела над головой командира. Рядом на траве корчился лучник: стрела пронзила ему живот.

Теперь крики звучали повсюду. Одни призывали святого Георгия, другие проклинали дьявола, некоторые в отчаянии выкрикивали имена жен и матерей. А из темноты все сыпались и сыпались вражеские стрелы. Вот один лучник отшатнулся, получив стрелу в плечо, другой, раненный в пах, истошно завопил. Ратник упал на колени, призывая Иисуса, и только теперь сэр Томас услышал и голоса врагов, выкрикивавших приказы и ругательства.

– К изгороди! – рявкнул он, надеясь, что, прорвавшись за терновник, лучники, по крайней мере, смогут стрелять не вслепую.

Наконец кто-то обнаружил в живой изгороди брешь, прикрытую плетеными щитами. Англичане мигом разметали их и хлынули в проем. Арбалеты защелкали еще чаще, стрелы полетели еще гуще, кто-то крикнул сэру Томасу, чтобы он посмотрел назад. Командир оглянулся и увидел, что противник послал десятки арбалетчиков, чтобы отрезать ему путь к отступлению, и теперь эта новая сила теснит людей Дэгворта в центр лагеря.

«Это ловушка! – подумал он. – Проклятье! Чертов Карл заманил нас в этот лагерь, как в западню, чтобы окружить и уничтожить. Ну что ж, остается только драться!»

– Через изгородь! – громовым голосом проорал сэр Томас. – Перебраться через эту чертову изгородь!

Петляя между телами своих бойцов, он проскочил в проем в терновнике, выискивая врага, чтобы убить, но увидел впереди лишь сплошную стену закованных в латы рыцарей и ратников с сомкнутыми щитами и опущенными забралами. Правда, теперь лучники могли стрелять прицельно, только вот осталось их слишком мало, а вражеских арбалетчиков, по-прежнему укрывавшихся за изгородями, частоколами или павезами, слишком много. И их стрелы косили лучников одного за другим.

– Вверх по склону! – скомандовал сэр Томас, ибо то была самая приметная веха.

Он хотел собрать своих людей, выстроить их и, по крайней мере, схватиться с врагами как положено, но арбалетчики, сотни арбалетчиков, уже стреляли со всех сторон. Обстрел был так силен, что его люди начинали разбегаться по лагерю, тщетно надеясь укрыться среди палаток.

Дэгворт в бешенстве выругался. Сейчас к нему подоспели бойцы из второго штурмового отряда, но все его люди путались в палатках, спотыкаясь о веревки, а стрелы из арбалетов проносились в темноте, неумолимо выкашивая английское воинство.

– Стройся! Сюда! Строиться здесь! – орал командир, выбрав открытое пространство между тремя палатками, и примерно двадцать или тридцать человек побежали к нему.

Увы, вражеские арбалетчики увидели их и засыпали темные проходы между палатками своими стрелами. Затем появились бретонские ратники, и английские лучники рассеялись снова, пытаясь отыскать подходящее место, чтобы перевести дух, найти укрытие и поискать цели.

Над головами врагов появились знамена нормандских и бретонских сеньоров, и сэр Томас, уже понявший, что попал в ловушку и потерпел поражение, ощутил прилив ярости.

– Смерть ублюдкам! – взревел он и во главе горстки людей устремился на врагов.

Сталь зазвенела о сталь. Теперь англичане, по крайней мере, сошлись с противником лицом к лицу. Они отвечали ударом на удар и больше не были мишенями для невидимых арбалетчиков, которым пришлось прекратить обстрел, чтобы не убивать своих. Правда, генуэзцы продолжили охоту за рассеявшимися лучниками, но некоторые из них сумели укрыться за лагерными повозками, откуда наконец-то смогли по-настоящему отстреливаться.

Однако сэр Томас понимал, что дело дрянь. Его силы были невелики, так что враг подавлял одной лишь своей численностью. Щиты с треском стукались друг о друга, копья подныривали под щиты и вспарывали сапоги. Какой-то могучий бретонец взмахом топора сбил с ног двоих англичан. В их строю образовался разрыв, в который с торжествующими криками устремились воины с эмблемами белого горностая. Ратник вскрикнул, получив удар топора по бедру, но умолк, когда второй топор раскроил ему череп. Сэр Томас, шатаясь, отступил назад, отражая удар меча, и увидел, что некоторые из его людей бегут в темные проходы между палатками в поисках укрытия. Их забрала были опущены, и воины вряд ли видели, куда они бегут и откуда наносит им свои смертельные удары враг. Дэгворт полоснул мечом человека в шлеме со свиным рылом, затем отбил черно-желтый щит, отступил на шаг, чтобы было где развернуться для следующего удара, и тут его ноги запутались в веревках шатра. Командир англичан упал назад, прямо на парусину.

Рыцарь в шлеме с забралом, похожим на свиное рыло, и в сверкающей в лунном свете броне навис над сэром Томасом, приставив меч к его горлу.

– Я сдаюсь, – поспешно промолвил воин и повторил эти же слова по-французски.

– Кто ты? – спросил рыцарь.

– Сэр Томас Дэгворт, – с горечью ответил английский командир, протягивая меч противнику.

Тот принял оружие и поднял забрало.

– Виконт Моргат, – представился рыцарь, – и для меня большая честь взять тебя в плен.

Он поклонился сэру Томасу, отдал ему оружие и протянул руку, чтобы помочь англичанину подняться на ноги. Бой все еще продолжался, но теперь он свелся к разрозненным стычкам. Французы и бретонцы охотились за уцелевшими англичанами, добивали раненых, не стоивших выкупа, и обстреливали из арбалетов собственные повозки, за которыми засели английские лучники.

Виконт Моргат сопроводил сэра Томаса на ветряную мельницу, где представил его Карлу Блуа. В нескольких ярдах от мельницы горел большой костер, и в его свете под мельничными крыльями стоял герцог. Доспехи Блуа были в крови, ибо он лично участвовал в рукопашной схватке с ратниками сэра Томаса.

Вложив в ножны обагренный кровью меч, Карл Блуа снял увенчанный плюмажем шлем и воззрился на пленника, доселе дважды побеждавшего его в сражениях.

– Я сочувствую тебе, – сказал герцог.

– А я поздравляю твою светлость с победой, – отозвался сэр Томас.

– Это не моя заслуга, ибо победу дарует Господь, – промолвил Карл с подобающей скромностью, хотя на самом деле испытывал радостное возбуждение. И по праву, ведь он добился этого! Он разбил английскую армию в Бретани, и теперь точно так же, как благословенный рассвет последует за самой темной ночью, герцогство будет его. – Победу дарует Господь, – набожно повторил Блуа и, вспомнив, что настало утро, а сегодня Христово Воскресение, обернулся к священнику, чтобы велеть ему отслужить молебен с пением «Te deum», в благодарность за великую победу.

Странно, он еще не успел ничего сказать, а священник уже, выпучив глаза, кивнул. Потом у него отвисла челюсть, и лишь тогда Карл увидел, что из живота клирика торчит неестественно длинная стрела. Еще одна английская стрела с белым оперением просвистела рядом с ветряной мельницей, и из темноты донесся хриплый, чуть ли не звериный рев.

Похоже, что, хоть сэр Томас попал в плен, а его армия была полностью разгромлена, сражение еще не закончилось.

Ричард Тотсгем наблюдал за схваткой с вершины над восточными воротами. Он не мог оттуда всего разглядеть, ибо частоколы на земляных валах, две здоровенные метательные машины и ветряная мельница загораживали бо́льшую часть обзора, однако было совершенно ясно, что никто из остальных трех французских лагерей Карла не спешит ему на помощь в большую крепость.

– Странно, вообще-то, люди обычно помогают друг другу, – сказал он стоявшему рядом с ним Уиллу Скиту.

– Это ты по себе судишь, Дик! – отозвался тот.

– Это верно, – согласился Тотсгем. Заметив, что Скит облачился в кольчугу и опоясался мечом, он положил руку на плечо старому другу и осторожно спросил: – Уилл, ты ведь не полезешь сегодня в драку, верно?

– Если намечается заварушка, – ответил Скит, – я бы хотел помочь.

– Предоставь это молодым, Уилл, – возразил Тотсгем, – это как раз для них. А ты останешься вместо меня и будешь охранять город. Ладно?

Скит кивнул, и Тотсгем снова повернулся к вражескому лагерю. Понять, какая сторона берет верх, было невозможно, ибо он видел только строй противника, да и то со спины. Лишь вспыхивающие время от времени в отблесках костров наконечники летящих стрел свидетельствовали, что люди сэра Томаса еще ведут борьбу. Однако то, что из других лагерей никто не выступил Карлу на подмогу, Тотсгем расценил как дурной знак. Это наводило на мысль о том, что герцог не нуждается в помощи, из чего, в свою очередь, следовало, что сэр Томас очень даже нуждается. Поэтому, не теряя больше времени, Тотсгем свесился с парапета и крикнул:

– Открыть ворота!

Было еще темно. До рассвета оставалось часа два или больше, однако луна светила ярко, и костры в лагере противника тоже отбрасывали яркий свет. Тотсгем торопливо сбежал по лестнице вниз, в то время как его люди откатывали наполненные камнями бочки, которые образовывали заграждение позади ворот, и поднимали тяжкий засов, пребывавший в покое целый месяц. Ворота со скрипом распахнулись, и дожидавшиеся люди разразились радостными возгласами. «А зря, – подумал Ричард, – лучше бы им попридержать языки, чтобы противник не узнал о вылазке раньше времени». Но затыкать рот было уже поздно. Он нашел собственных ратников и вместе с ними присоединился к хлынувшему за ворота потоку бойцов.

Томас направился в атаку вместе с Робби, мессиром Гийомом и двумя его ратниками. Уилл Скит, несмотря на обещание, данное Тотсгему, хотел пойти с ними, но Хуктон указал ему на крепостные стены и велел следить за сражением оттуда.

– Ты еще не совсем поправился, Уилл, – убеждал его юноша.

– Как скажешь, Том, – покладисто согласился Скит.

Он поднялся по ступенькам, и Томас, выйдя из ворот, оглянулся и увидел Скита на башне. Лучник поднял руку, но Скит его не увидел, а если и увидел, то не узнал.

Люди так долго пробыли взаперти, что, оказавшись за воротами, чувствовали себя непривычно. Воздух здесь был свежее, в нем не чувствовалось вони сточных городских канав. Участники вылазки устремились по дороге, шедшей совершенно прямо на протяжении трехсот шагов. Затем она исчезала под частоколом, сооруженным вокруг деревянных помостов, на которых были смонтированы «Отправляющая в ад» и «Делающая вдов». Частокол местами был выше человеческого роста, и некоторые лучники, чтобы преодолеть эту преграду, несли с собой лестницы. Однако Томас полагал, что заборы эти сооружались наспех и упадут, стоит лишь как следует навалиться. Пальцы его ног еще оставались скрюченными, и бежал он неловко, ожидая, что вот-вот навстречу ударят арбалеты. Но с валов Карла не полетела ни одна стрела. Видимо, враг был занят армией Дэгворта.

Добежав до частокола, первые из лучников Тотсгема приставили к нему лестницы, но, как и предполагал Томас, длинный участок ограды с грохотом повалился. Заборы сооружались не для того, чтобы сдерживать штурмующих, но для обеспечения прикрытия арбалетчиков. Только вот арбалетчики эти по-прежнему не подозревали о том, что из города совершена вылазка, и их тыл оставался незащищенным.

Бо́льшую часть из четырех или пяти сотен людей, хлынувших через поваленный частокол, составляли не обученные солдаты, но горожане, доведенные до бешенства тем, что огромные камни рушили их дома, калеча и убивая их жен и детей. Жители Ла-Рош-Дерьена жаждали мести. Кроме того, они дрались за благополучие и процветание, пришедшие в город вместе с английской армией, и нехватка у них боевых навыков с лихвой возмещалась рвением.

– Лучники! – прозвучал громовой голос Тотсгема. – Лучники, ко мне! Лучники!

Шестьдесят или семьдесят лучников устремились к командиру, образовав линию к югу от помостов с осадными машинами. Остальные участники вылазки бросились в атаку на врага, строй которого уже распался на отдельные группы. Люди Карла так торопились покончить с остатками войска сэра Томаса Дэгворта, что совершенно забыли о тылах. Обернулись они, лишь услышав позади дикий рев бойцов, нагрянувших из города.

– Убивайте ублюдков! – крикнул какой-то горожанин по-бретонски.

– Смерть! – взревел английский голос.

– Никаких пленных! – закричал другой человек, и хотя Тотсгем, не желая терять выкупные деньги, кричал, что пленных брать следует, в неистовом реве атакующих его призывов никто не слышал.

Ратники Блуа инстинктивно сбились в некое подобие строя, но Тотсгем велел своим лучникам стрелять, и английские луки начали свою дьявольскую работу. Стрелы свистели во тьме, пробивая кольчуги, пронзая кости и плоть. Лучников было немного, но они стреляли с такого близкого расстояния, что промахи исключались. Люди Карла прятались за щитами, но на такой дистанции стрелы пронзали даже щиты. Поэтому французы дрогнули и постарались спрятаться среди палаток.

– Настичь их! Смерть! – кричал Тотсгем, посылая своих стрелков на кровавую охоту.

Менее сотни людей сэра Томаса Дэгворта все еще сражались, по большей части это были те лучники, которые укрылись за подводами. Кое-кто попал в плен или погиб, но многие пытались бежать из лагеря за земляные валы и частоколы. Заслышав поднявшийся позади рев, они повернули обратно, чтобы принять участие в новой схватке. А вот уцелевшие люди Карла теперь разбегались, спеша укрыться в темноте.

Люди Тотсгема обрушились на неприятельский лагерь с неистовством урагана. Горожане были преисполнены гнева. Не думая ни о чем, кроме мести, они хлынули мимо метательных машин к шатрам и казармам. Первые бараки, попавшиеся им на пути, служили укрытием для баварских механиков, которые попрятались туда, не желая участвовать в избиении остатков отряда сэра Томаса Дэгворта, но теперь сами стали жертвами не менее безжалостного избиения. Горожане, понятия не имевшие, кто это такие, и знавшие лишь, что перед ними враги, забили немцев топорами, мотыгами и кувалдами. Главный механик пытался прикрыть собой одиннадцатилетнего сына, но в результате оба погибли. Тем временем английские и фламандские ратники устремлялись мимо, ища сто́ящего противника.

Томас стрелял из лука вместе с другими лучниками, но теперь он искал Робби, которого в последний раз видел возле двух огромных машин. Метательное плечо «Делающей вдов» было оттянуто вниз, чтобы на рассвете машина выпустила первый камень, и Томас споткнулся о крепкий металлический шип. Он служил якорем для пращи и выпирал из бруса на целый ярд. Металлическая хреновина больно задела голень, юноша выругался, а потом вскочил на раму метательной машины и выпустил стрелу поверх голов горожан, добивавших баварцев. Лучник целился во врагов, сгрудившихся под ветряной мельницей, и прежде чем они успели вскинуть свои расписные щиты, один из них упал. Томас выстрелил снова и почувствовал, что его покалеченные руки делают привычную работу, причем делают они ее как следует. Он достал из мешка третью стрелу и послал ее в освещенный огнем костра расписной щит с белым горностаем. Потом английские ратники и их союзники полезли на холм, загородив от него цель, и юноша, прыгнув с требюшета, продолжил поиски Робби.

Враг стойко держал оборону мельницы, и большинство людей Тотсгема попытались напасть на палатки, сулившие большую поживу. Горожане, расправившись с так насолившими им баварцами, рыскали по лагерю с окровавленными топорами. Закованный в латы воин, выскочив из-за палатки, ткнул одного из них мечом в живот, и Томас, не раздумывая, выпустил в него стрелу. Она угодила прямо в щель забрала – просто потрясающая точность! Из забрала, сверкая в лунном свете, хлынула кровь, а сраженный противник повалился назад, на парусину.

Хуктон поспешил дальше, перешагивая через тела, протискиваясь мимо скособоченных шатров. Стрелять в такой теснотище нечего было и думать, поэтому он забросил лук за плечо и обнажил меч.

Нырнув в палатку, лучник перешагнул через упавшую скамью и услышал крик. Кричала женщина, скорчившаяся на полу и пытавшаяся закрыться от него одеялом. Оставив ее в покое, Томас выскочил в освещенную кострами ночь, оказавшись как раз за спиной у арбалетчика. Тот целился в атаковавших мельницу английских ратников. Сделав два шага вперед, лучник ударом меча сзади перебил ему хребет, и враг завопил так истошно, что Томас с перепугу рубил его снова и снова, лишь бы заставить замолчать.

– Он умер! Бог свидетель, он умер! – крикнул ему невесть откуда взявшийся Робби, потом схватил друга за рукав и оттащил его к мельнице.

Томас сорвал лук с плеча и уложил двоих бойцов со знаком белого горностая, пытавшихся убежать вниз по склону. У подножия холма, сжимая в зубах что-то красное, сочившееся кровью, пронеслась собака. На холме, по обе стороны от мельницы, горели два огромных костра, и в один из них, взметнув сноп искр, свалился отброшенный ударом стрелы ратник. Огонь был такой жаркий, что его плоть тут же начала запекаться внутри панциря. Он завопил, пытаясь выскочить из пламени, но какой-то горожанин со смехом толкнул его обратно тупым концом копья. Лязг мечей, щитов и топоров поднимался до небес, заполняя собой всю ночь, но среди всего этого адского хаоса позади мельницы царило затишье. Робби углядел, как какой-то человек нырнул в маленькую дверцу, и потащил Томаса в ту сторону.

– Он хочет либо спрятаться, либо убежать! – крикнул Дуглас. – У него наверняка есть деньги!

Томас не совсем понял, о чем толкует шотландец, но все равно последовал за ним, снова забросив лук за спину и взявшись за меч. Робби одним ударом затянутого в кольчугу плеча распахнул дверь и нырнул в темноту мельницы.

– Выходи, английский ублюдок! – крикнул он.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? – испугался за него Томас. – Ты же сам, черт возьми, сражаешься на стороне англичан!

Робби в ответ лишь выругался. Потом Томас увидел справа от себя тень, всего лишь тень, но он замахнулся в ту сторону мечом. Сталь зазвенела о сталь, из пыльной темноты донесся боевой клич Дугласов, а незнакомец прокричал что-то по-французски.

Томас подался назад, но Робби налетел на противника и нанес ему подряд несколько мощных рубящих ударов. Поверженный враг, лязгнув доспехами, рухнул на мельничный жернов.

– Какого черта он так орал? – поинтересовался Робби.

– Он хотел сдаться.

И вдруг с другой стороны мельницы раздался чей-то голос. Томас с Робби одновременно развернулись, и их мечи задели сплетение перекладин, брусьев, зубчатых колес и осей. Потом голос невидимки зазвучал снова:

– Эй, ребята, эй, я англичанин! Сюда!

Послышался глухой удар, стрела вонзилась в стену снаружи. Свернутые паруса натянули удерживавший их трос, и деревянный механизм заскрипел. Еще несколько стрел глухо ударились о доски.

– Я пленный, – промолвил человек, назвавшийся англичанином.

– Уже нет, – сказал Томас.

– Пожалуй, – согласился незнакомец.

Недавний пленник перелез через мельничные жернова, распахнул дверь, и Томас увидел, что это седой человек среднего возраста.

– Что там происходит? – спросил он.

– Мы потрошим дьявола, – пояснил Робби.

– Слава богу! – Седой воин повернулся и протянул шотландцу руку. – Я сэр Томас Дэгворт, и я благодарю вас обоих.

Он обнажил меч и устремился в освещенную лунным светом ночь, а Робби воззрился на Томаса:

– Ты слышал, что сказал этот человек?

– Он поблагодарил нас.

– Ага, но еще этот тип сказал, что он сэр Томас Дэгворт.

– Может быть, так оно и есть?

– Так какого черта он здесь делал? – удивился Робби.

Но тут он вспомнил про убитого врага. Кряхтя, Дуглас подтащил закованный в сталь труп к двери, где было посветлее. Убитый был без шлема, и меч Робби раскроил ему череп, однако под кровью блеснуло золото. Шотландец наклонился и вытащил из-под нагрудника золотую цепь.

– Важный, видать, был малый, – пробормотал Робби, любуясь добычей, а потом, взглянув на Томаса, с ухмылкой добавил: – Мы поделим ее потом, а?

– Поделим?

– Мы же друзья, верно? – спросил Робби. Он быстро спрятал золото и запихнул труп назад, в мельницу. – На нем дорогие доспехи, – пояснил Дуглас. – Вернемся сюда, когда кончится заварушка. Если, конечно, какой-нибудь сукин сын не сопрет их до нашего возвращения.

Теперь в лагере царили хаос и кровавый кошмар. Уцелевшие во время атаки воины сэра Томаса Дэгворта, главным образом лучники, попрятавшиеся за подводами, еще сражались. Городской гарнизон прочесывал шатры, освобождая английских пленных, а арбалетчиков Карла, которые могли бы отбить эту атаку стрелами, отвлекали стрелявшие из-за обозных телег лучники. Пока генуэзцы прикрывались огромными павезами, потери их были невелики, но все изменилось, когда атакующие обрушились на них еще и сзади. В ночи засвистели длинные стрелы, и укрыться от них было нечем. Генуэзцы отстреливались, но боевые луки пели свою дьявольскую песню, на каждую арбалетную стрелу приходилось по десять выпущенных из лука, и в конце концов арбалетчики не выдержали. Они пустились в бегство.

Победоносные лучники, поддерживаемые горожанами, повернули обратно к шатрам и палаткам, где в темных проулках между парусиновыми стенами разыгрывалась смертельная игра в прятки. Но тут один валлийский стрелок сообразил, что врага можно выкурить из укрытия, если поджечь палатки. Вскоре по всему лагерю разгорелось пламя и повалил дым. Укрывавшиеся в палатках люди выбегали из них прямо под стрелы и клинки поджигателей. Рассудив, что на вершине холма он слишком бросается в глаза, Карл Блуа отступил от ветряной мельницы и попытался собрать уцелевших рыцарей перед своим роскошным, пышным шатром, но нахлынувшая волна горожан смела их прочь. Герцог в ужасе взирал на то, как мясники, бочары, колесные мастера и кровельщики убивают благородных дворян топорами, большими мясницкими ножами и серпами. Он поспешно нырнул в свою палатку, но тут кто-то из свиты бесцеремонно подтолкнул его к дальнему входу:

– Сюда, ваша светлость.

Карл недовольно стряхнул с себя чужую руку, но голос его прозвучал растерянно:

– Что же теперь делать?

– Надо двигаться в южный лагерь, ваша светлость, за подмогой.

Карл кивнул, удивляясь, что не додумался до этого сам, и пожалев о своем настойчивом, категоричном приказе ни под каким предлогом не выходить из-за линии укреплений. В трех остальных лагерях было сосредоточено более половины его армии. Все эти умелые, храбрые, прекрасно вооруженные люди рвались в бой и одним своим появлением могли смести врагов, как бурный поток сметает мусор, но, подчиняясь его собственному приказу, они оставались на своих позициях, в то время как лагерь их командира и суверена предавали огню и мечу.

– Где мой трубач? – воскликнул он.

– Я здесь, ваша светлость!

Оказалось, что трубач чудесным образом уцелел во всей этой мясорубке и теперь находился рядом со своим герцогом.

– Труби семь раз! – приказал Блуа.

– Не здесь! – торопливо выкрикнул священник, а когда герцог в негодовании обернулся к нему, еще более торопливо пояснил: – Ваша светлость, это привлечет врага. Да он и пару раз не протрубит, как они набросятся на нас, как свора собак.

Отрывисто кивнув, герцог признал справедливость этих слов.

Сейчас с ним была дюжина рыцарей, которые, учитывая, что ночной бой вели разрозненные кучки воинов, представляли собой немалую силу.

Один из них выглянул из шатра, увидел озарявшее небо зарево горящих палаток и понял, что скоро огонь доберется и до них.

– Надо уходить, – настойчиво сказал он. – Необходимо найти наших лошадей.

Выйдя из шатра, французы поспешили по истоптанной траве туда, где должны были стоять их часовые, но тут о нагрудник одного из них звякнула вылетевшая из темноты стрела. Внезапно справа с громкими криками выскочили люди, и Карлу со своей свитой пришлось отступить налево и вверх по склону, к освещенной кострами ветряной мельнице. Еще более громкие крики возвестили о том, что беглецы обнаружены, и вверх по склону метнулись первые стрелы.

– Трубач! – выкрикнул Карл. – Труби семь раз! Семь раз!

Не имея возможности пробиться к лошадям, герцог и его люди были вынуждены встать спиной к истыканной десятками английских стрел мельнице. Еще одна стрела поразила ратника в грудь, пронзив кольчугу насквозь и пригвоздив его к доскам.

А потом громкий голос по-английски приказал лучникам прекратить стрельбу.

– Это их герцог! – гремело над рядами. – Сам герцог! Он нужен нам живым! Прекратить стрельбу! Опустить луки!

Услышав, что сам Карл Блуа загнан в угол, лучники взревели от восторга. Стрельба прекратилась, и окровавленные ратники герцога, оборонявшие холм, смогли перевести дух. Они устремили взоры вниз, туда, где за пределами света двух больших костров рыскали, словно волки, многочисленные темные фигуры.

– Трубач! – рявкнул Карл Блуа.

– Сейчас, ваша светлость, – отозвался трубач.

Оказалось, что мундштук его инструмента бог весть почему забит землей. Видимо, музыкант уронил его. Трубач прочистил серебряный загубник, поднес его ко рту, и в ночи прозвучал чистый, ясный и громкий звук. В конце концов, положение французов было не столь уж страшным: достаточно удержать мельницу до прибытия подмоги и весь этот обнаглевший английский сброд будет сметен прямо в ад.

Труба пропела во второй раз.

Услышав это, Томас повернулся и заметил серебряную вспышку возле мельницы, а потом, когда трубач поднес инструмент ко рту в третий раз, и отблеск пламени на металлическом раструбе. Приказа прекратить стрельбу он не слышал, а потому натянул тетиву, поднял левую руку и выпустил стрелу. Пролетев над головами английских ратников, она поразила трубача в тот самый момент, когда он сделал глубокий вдох перед третьим сигналом. Увы, он повалился на землю, и набранный воздух с бульканьем вышел из его пронзенного легкого. Едва трубач упал, как темные фигуры, крадучись подобравшиеся к подножию холма, устремились вперед.

Три укрепленных лагеря так и не оказали Карлу никакой помощи. Там хорошо помнили строжайший приказ герцога, и, поскольку труба пропела лишь дважды, ни один рыцарь не сдвинулся с места. Желающих оказаться обойденными при разделе земель и добычи не нашлось. Поэтому все оставались на месте, глядя на полыхавшие пожары и гадая, что же творится в большом восточном лагере.

В восточном лагере царил хаос. Эта битва напомнила Томасу штурм Кана: стихийный, случайный, беспорядочный и оттого еще более жестокий. Англичане и их союзники накануне сражения были крайне взвинчены, ожидая поражения, тогда как люди Карла предвкушали победу, но, когда военная фортуна совершила резкий, неожиданный поворот, нервозность англичан обернулась бешеным, остервенелым, кровавым штурмом, а не ожидавшие дурного французы и бретонцы впали в панику.

Звон стали сделался громче, когда английские ратники схватились с людьми Карла, оборонявшими ветряную мельницу. Томас хотел уже присоединиться к этой схватке, но Робби неожиданно потянул его за рукав кольчуги:

– Гляди!

Шотландец указывал назад, в сторону горящих палаток. Робби увидел там трех всадников в черном, а с ними пешего доминиканца. Друзья поспешили к священнику в черно-белом одеянии, топча синюю и белую парусину поваленных палаток. Они промчались мимо упавшего штандарта, пробежали между двумя кострами, миновали открытое пространство, которое клубилось дымом и горящими обрывками ткани. Женщина в наполовину разорванном платье пронзительно вскрикнула и бросилась им наперерез, а за ней, разбрасывая пылающие обрывки парусины своими сапогами, гнался какой-то человек. Они ненадолго потеряли священника из виду, но потом Робби снова заметил черно-белое одеяние: доминиканец пытался сесть на неоседланную лошадь, которую держали для него люди в черном. Томас натянул лук, выпустил стрелу и увидел, как она по самые перья вошла в конскую грудь. Лошадь встала на дыбы, замолотила в воздухе копытами, и доминиканец повалился наземь. Воины в черном галопом умчались прочь, а брошенный на произвол судьбы священник обернулся и увидел своих преследователей. В тот же миг Томас узнал де Тайллебура, Божьего палача. С громким криком Томас снова натянул лук, но инквизитор бросился бежать к оставшимся палаткам, а в поле зрения лучника неожиданно оказался уже поднявший свое оружие генуэзский арбалетчик. Стрела вонзилась итальянцу в горло, обагрив кровью его красно-зеленую тунику. Послышался и тут же смолк женский крик. Робби, а за ним и Томас устремились в шатер, где скрылся де Тайллебур. Входной полог еще качался: Робби клинком отвел парусину в сторону и оказался внутри походной часовни.

Де Тайллебур стоял у алтаря с белым пасхальным покровом. На алтаре между колеблющими огоньками свечей высилось распятие. За стенами шатра царили смерть, хаос и ад, но здесь, в походной церкви, властвовало странное спокойствие.

– Ты мерзавец! – выкрикнул Томас, обнажив меч и наступая на инквизитора, – ты проклятый вонючий кусок мерзкого доминиканского дерьма!

Возложив одну руку на алтарь, Бернар де Тайллебур поднял другую и сотворил крестное знамение.

– Dominus vobiscum, – произнес он глубоким, низким голосом.

Крыша палатки затрещала, вспоротая задевшей ее вскользь стрелой. Другая стрела влетела внутрь, пронзив парусиновый бок, и упала близ алтаря.

– Вексий с тобой? – требовательно вопросил Томас.

– Да благословит тебя Господь, – произнес де Тайллебур. Глаза его горели, голос звучал сурово и строго. Недрогнувшей рукой он осенил лучника крестом, но, когда Томас поднял меч, отступил назад.

– Вексий с тобой? – настаивал юноша.

– Ты его видишь? – вопросом на вопрос ответил доминиканец. Прищурившись, он оглядел часовню, а потом улыбнулся. – Нет, Томас, его здесь нет. Он скрылся в темноте. Ги Вексий ускакал за помощью, а меня ты убить не можешь.

– Интересно почему? – возмутился Робби. – Тебя, сукина сына, убившего моего родного брата!

Де Тайллебур воззрился на шотландца. Он не узнал Дугласа, но видел, что тот в ярости, а потому спокойно, как и Томаса, благословил его.

– Ты не можешь убить меня, сын мой, – сказал он, сотворив крестное знамение, – потому что я священник. Я помазанник Божий, и, если ты дерзнешь коснуться меня, твоя душа будет проклята на веки вечные.

В ответ Томас приставил меч к животу де Тайллебура, вынуждая священника попятиться, прижавшись спиной к алтарю. Снаружи донесся пронзительный крик, сменившийся рыданием. Громко всхлипывая, безутешно плакал ребенок. Где-то неистово залаяла собака. Свет горящих палаток ярко освещал парусиновые стены часовни.

– Ты негодяй, – заявил Томас, – и за все твои злодеяния я собираюсь тебя убить.

– Какие еще злодеяния? – вскричал де Тайллебур в неподдельном возмущении. – Я не творил никакого зла! Я не сделал ничего дурного!

Теперь он говорил по-французски:

– Твой кузен умолял избавить тебя от самого худшего, и я это сделал. Ги Вексий уверял, что рано или поздно ты встанешь на его сторону! Встанешь на сторону Грааля! Я поверил, что ты будешь служить Богу, и пощадил тебя, Томас. Я не тронул твои глаза! Я не выжег тебе очи!

– Я с удовольствием убью тебя, – сказал Томас, хотя, по правде говоря, от одной только мысли об убийстве священника ему становилось не по себе. Ведь Небеса следят за ним, и это прегрешение будет десницею ангела занесено в великую книгу огненными буквами.

– И Господь любит тебя, сын мой, – мягко продолжил де Тайллебур. – Господь любит тебя, ибо Он испытывает страданиями тех, кого любит.

– Что он говорит? – вмешался Робби.

– Он говорит, что если мы убьем его, – пояснил Хуктон, – то наши души будут прокляты.

– Пока другой священник не отпустит нам этот грех, – рассудительно заметил шотландец. – Нет такого греха на земле, который хоть какой-нибудь священник да не отпустит по сходной цене. Так что кончай болтать с этим ублюдком, пора его прикончить.

Он направился к де Тайллебуру с поднятым мечом, но Томас удержал его.

– Где книга моего отца? – спросил лучник священника.

– Она у твоего кузена, – ответил тот. – Клянусь, это правда.

– А где мой кузен?

– Сказано же тебе, он уехал за подмогой. И ты тоже должен уйти, Томас. Оставь меня, мне нужно помолиться.

Удивительно, но Томас едва было его не послушался. Однако он вспомнил, как бывал благодарен этому человеку, когда тот прекращал его мучения, и это воспоминание пронзило его таким стыдом, такой яростью, что он почти бессознательно взмахнул клинком, обрушив его на священника.

– Нет! – крикнул де Тайллебур.

Он пытался закрыться от меча Томаса левой рукой, и лучник разрубил ее до кости.

– Да! – сказал в ответ Хуктон, и его вновь до самых краев переполнил жгучий гнев. Юноша рубанул снова, а Робби, стоявший рядом с ним, сделал колющий выпад. Томас замахнулся в третий раз, но его клинок застрял в крыше палатки.

– Ты не можешь убить меня! – вопил, шатаясь, де Тайллебур. – Я священник!

Последнее слово превратилось в настоящий вопль, и вопль этот еще звучал, когда Робби вонзил меч сэра Уильяма Дугласа ему в шею. Томас к тому времени уже высвободил свой клинок. Доминиканец, одеяние которого теперь окрасилось кровью, уставился на него с изумленным видом, а потом попытался что-то сказать, но не смог, и лишь кровь еще обильнее заструилась по его сутане. Инквизитор, все еще силясь что-то произнести, упал на колени, но тут Томас рубанул его по шее с другой стороны. Еще больше крови брызнуло фонтаном, пятная алым белый алтарный покров. Де Тайллебур снова поднял глаза – на сей раз его взгляд выражал недоумение, – и тут последний удар Робби прикончил доминиканца, вырвав кадык из его горла. Юноше пришлось отскочить назад, чтобы его не забрызгало кровью. Священник дернулся, и его сжавшаяся в агонии левая рука стянула с алтаря промокший от крови покров, смахнув свечи и распятие. Он захрипел, дернулся еще раз и затих.

– Ловко мы с ним расправились, – прозвучал голос Робби в темноте, воцарившейся, поскольку погасли все свечи. – Терпеть не могу святош. Мне всегда хотелось кого-нибудь из них прикончить.

– А у меня друг был священником, – откликнулся Томас, перекрестившись, – но его убили – то ли мой кузен, то ли этот ублюдок.

Он пнул мертвое тело де Тайллебура, а потом наклонился и вытер кровь с клинка каймой доминиканского одеяния.

– Мой отец считает, что в аду не протолкнуться от священников, – заявил Робби, направляясь к выходу из палатки.

– Значит, сегодня там стало на одного больше, – отозвался Томас.

Он поднял лук, и они с Робби снова вышли наружу, где все еще звучали вопли и прочерчивали ночь стрелы. Палаток и бараков теперь полыхало так много, что было светло как днем, и в этом ярком свете Томас увидел арбалетчика, припавшего на колено между двумя испуганными, силившимися сорваться с привязи лошадьми. Арбалет был нацелен вверх, на холм, где дралось множество англичан. Томас наложил стрелу, прицелился арбалетчику в хребет, и лишь в самый последний момент, когда уже собирался спустить тетиву, торопливо отдернул руку, узнав бело-голубой волнистый узор. Его стрела угодила в арбалет, выбив его из рук Жанетты.

– Тебя убьют! – сердито крикнул он.

– Но там Карл Блуа! – откликнулась она столь же сердито, указав наверх.

– Арбалеты здесь есть только у врага, – заметил Томас. – Хочешь, чтобы тебя пристрелил какой-нибудь лучник?

Он схватил арбалет и зашвырнул его в темноту.

– Какого черта ты вообще здесь делаешь?

– Я хочу убить герцога! – выкрикнула Жанетта, снова указывая вверх, где шла яростная схватка. У Блуа осталось всего восемь рыцарей, почти все раненые. Однако, несмотря на это, французы дрались неистово.

Томас повел Жанетту вверх по склону и успел как раз вовремя. Рослый английский ратник замахнулся на Карла, но тот принял удар на свой щит и ответным выпадом из-под обода нанес англичанину укол в бедро. Другой воин, рванувшись в атаку, получил удар топором, но третий оттащил одного из вассалов Карла от мельницы и рубанул его по шлему. Похоже, десятка два англичан пытались добраться до Карла, напирая на его защитников, делая выпады мечами и размахивая огромными боевыми топорами.

– А ну-ка, отойдите от него! – прогромыхал властный голос. – Освободите ему место! Назад! Назад! Пусть герцог сдастся!

Нападавшие нехотя подались назад. Забрало Карла было поднято, а бледное лицо, как и его клинок, измазано в крови. Рядом с ним на коленях стоял священник.

– Сдавайся! – крикнул кто-то герцогу по-английски, но он, как видно, понял, ибо отрицательно покачал головой.

Однако когда Томас наложил стрелу, натянул тетиву и прицелился Карлу в лицо, тот заколебался.

– Сдавайся! – выкрикнул другой голос.

– Я отдам меч только благородному человеку, – заявил Карл по-французски.

– Эй, есть здесь кто благородный? – обратился Томас к окружающим – сперва по-английски, а потом по-французски. Один из оставшихся ратников Блуа медленно повалился на колени, а затем, загремев доспехами, перевернулся на живот.

Из рядов англичан выступил рыцарь. То был бретонец, один из помощников Тотсгема, и когда он, человек благородного происхождения, назвал герцогу свое имя и протянул руку, Карл Блуа, племянник короля Франции и претендент на герцогство Бретань, сделал неловкий шаг вперед и протянул свой меч. Ликующие возгласы вознеслись к небу, и люди расступились, чтобы дать пройти герцогу и его пленителю. Карл ожидал, что ему вернут меч, и был удивлен, когда бретонец этого не сделал. С наигранным безразличием пленный герцог двинулся вниз по склону, стараясь не обращать внимания на торжествующих англичан, но неожиданно остановился, ибо путь ему преградила темноволосая женщина.

Это была Жанетта.

– Помнишь меня? – спросила она.

Карл в изумлении воззрился на нее и, узнав цвета на тунике, отпрянул, как от удара. Ярость во взгляде графини заставила его вздрогнуть. Он промолчал.

Жанетта улыбнулась.

– Насильник, – сказала она и плюнула сквозь его открытое забрало.

Герцог отдернул голову, но слишком поздно, и Жанетта наградила его вторым плевком. Она явно хотела вывести Карла из себя и спровоцировать на удар, но он сдержался. И получил третий плевок в физиономию.

– Ver, – с презрением произнесла Жанетта и под общий смех пошла прочь.

– Что такое «ver»? – осведомился Робби.

– Червяк, – пояснил Томас и улыбнулся Жанетте. – Молодец, миледи.

– Я хотела дать Карлу пинка по его поганым яйцам, да вовремя вспомнила, что на нем доспехи.

Томас засмеялся, а потом отступил в сторону, поскольку Ричард Тотсгем приказал полудюжине ратников сопроводить герцога в Ла-Рош-Дерьен. Хотя он и не смог взять в плен короля Франции, мало кому удавалось заполучить такого пленника, как этот. Провожая взглядом Карла Блуа, Томас подумал, что герцогу предстоит разделить английский плен с королем Шотландии. А чтобы вернуть свободу, обоим придется собрать целое состояние.

– Это еще не конец! – крикнул Тотсгем, остановив толпу, со смехом и оскорблениями следовавшую за пленным герцогом. – Дело не закончено! Завершим его!

– Лошади! – вспомнил сэр Томас Дэгворт. – Заберите их лошадей!

Сражение с Карлом Блуа было выиграно, но действительно, это еще был не конец. Наступление из города, внезапное и сокрушительное, как буря смело тщательно выстроенную герцогом боевую линию, но теперь его люди разбились на мелкие, разрозненные кучки. Многие из них уже полегли, однако некоторые бежали, норовя укрыться во тьме.

– Лучники! – раздался крик. – Лучники, ко мне!

Десятки лучников устремились к задней линии укреплений, откуда бретонцы и французы пытались добраться до ближнего лагеря. Стрелы безжалостно разили их на бегу.

– Выгоните их! Выгоните наружу! – крикнул Тотсгем, и тут беспорядочный разгром приобрел некоторое подобие осмысленности: гарнизон, горожане и уцелевшие бойцы принялись зачищать горящий лагерь от уцелевших и прятавшихся врагов. Их выгоняли на открытое пространство, под прицел лучников. Дело продвигалось медленно, но не потому, что англичане наталкивались на сильное сопротивление, просто они тщательно обшаривали палатки и бараки в поисках чего-либо ценного. Женщин и детей вытащили на лунный свет, а мужчин по большей части поубивали. В суматохе и горячке прикончили знатных сеньоров, за которых можно было бы собрать огромный выкуп. Был изрублен виконт Роган, пали Шатобриан, Диан и Редон.

На востоке забрезжил серый свет: приближалось утро.

– А оттуда их тоже надо выкурить?

Ричард Тотсгем нашел наконец сэра Томаса Дэгворта. Теперь эти двое стояли на земляном валу и смотрели на южное вражеское укрепление.

– Нельзя ведь позволить им сидеть там и дальше, – отозвался сэр Томас. Потом он протянул другу руку. – Спасибо, Дик.

– За что? Я просто делал свое дело. Давай-ка доведем начатое до конца. Повыковыриваем сукиных детей из-за остальных загородок, а?

Английская труба протрубила сбор.

Карл Блуа сказал своим людям, что лучник не может застрелить человека, которого не видит, и это было чистейшей правдой, но бойцы из южного, второго по величине лагеря армии герцога чуть ли не поголовно высыпали на свой наружный земляной вал, силясь разглядеть, что же происходит в восточном лагере у ветряной мельницы. Они развели костры для того, чтобы поддержать арбалетчиков, но когда оказались на лишенной частокола земляной насыпи, эти огни высветили их самих. Стреляя по таким хорошо освещенным, заметным целям, лучники просто не могли промахнуться. Англичане начали стрельбу, когда находились на расчищенной местности между лагерями, в тени, падавшей от длинных земляных валов, и их стрелы замелькали в ночи, сбивая с валов растерянных французов и бретонцев. Арбалетчики пытались отстреливаться, но они являлись самыми легкими мишенями, потому что мало кто из них был в кольчуге. Ну а когда через хлипкие оборонительные сооружения с ревом перевалили английские ратники, в южном лагере тоже началась бойня. Горожане, охочие до грабежа, последовали за наступавшими, и лучники, увидев, что земляные валы остались без защитников, и не желая упустить свое, побежали следом.

Томас задержался на земляном валу, чтобы выпустить дюжину стрел в охваченного паникой врага. Блуа разбил свой лагерь на том самом месте, где в прошлом году располагался осадный лагерь англичан. Хуктон потерял из виду мессира Гийома, а Жанетта, хоть ей и велено было вернуться в город, оставалась рядом с ним, вооружившись вместо арбалета мечом, взятым у убитого бретонца.

– Осы! – крикнула она, указывая на дюжину ратников в черно-желтых цветах Ронселета.

На этом участке враг почти не оказывал сопротивления. Люди в лагере не знали о беде, приключившейся с Карлом, и внезапное нападение из темноты застигло их врасплох, совершенно неподготовленными. Уцелевшие арбалетчики в панике откатились к палаткам, но англичане, уже усвоив этот прием, стали хватать горящие головни и одну за другой поджигать ярко разгоравшиеся в рассветной мгле парусиновые крыши. Английские и валлийские лучники повесили свои луки за спину и взялись за мечи и булавы. Люди почуяли возможность поживиться, и здесь тоже началась резня. Некоторые французы и бретонцы в общей сумятице и неразберихе успели добежать до своих лошадей, вскочили на них и поскакали на восток, где над горизонтом уже пробивалось подкрашенное багрянцем огней сероватое свечение.

Томас и Робби устремились туда, где люди в черно-желтых туниках Ронселета пытались занять позицию рядом с камнеметной машиной, на раме которой было накорябано «Праща». Лучники обошли их с флангов и хотели было бежать, но в общей неразберихе не знали куда. Двое из них наткнулись на Томаса, и он рубанул одного мечом, в то время как Робби оглушил другого мощным ударом по шлему. Потом нахлынувшие лучники смели «ос» в сторону. Томас вложил влажный от крови меч в ножны, снял свой лук и вбежал в большой, еще нетронутый огнем шатер, перед которым на высоком шесте реяло черно-желтое знамя. Внутри сам Ронселет и его оруженосец спешно набивали кожаные мешочки монетами из стоявшего рядом с кроватью открытого сундука. Когда Томас и Робби вошли, оба обернулись, и, пока лучник натягивал тетиву, Ронселет успел схватить с кровати меч. Оруженосец прыгнул на Робби, но Томас выпустил стрелу, и француз дернулся назад, словно пес на привязи, а кровь из раны у него на лбу обрызгала крышу палатки. Дернувшись еще несколько раз, оруженосец затих. Когда лучник наложил вторую стрелу и натянул тетиву, Ронселет с мечом в руке по-прежнему стоял от него в трех шагах.

– Ну, милорд, – сказал Томас, – сейчас я отправлю тебя прямиком к дьяволу.

Сеньор Ронселет с виду был настоящий боец: короткие жесткие волосы, перебитый нос и частично выбитые зубы, однако сейчас воинственного пыла в этом забияке сильно поубавилось. Он слышал вокруг звуки, явно свидетельствовавшие о поражении, чуял запах паленой плоти людей, угодивших в западню среди горящих палаток, и, главное, видел нацеленную ему прямо в лицо стрелу Томаса. А потому Ронселет просто протянул меч Робби, выражая готовность сдаться.

– Надеюсь, ты дворянин? – спросил он у шотландца.

Хуктона Ронселет не узнал, да к тому же он считал, что лучник может быть только простолюдином.

Робби не понял заданного по-французски вопроса, и за него, слегка преувеличив социальный статус друга, ответил Томас:

– Он шотландский лорд.

– Тогда я сдаюсь ему, – сердито сказал Ронселет и бросил меч к ногам Дугласа.

– Ну и дела! – удивился Робби, не понявший из этого диалога ни слова. – Быстро же он напугался!

Томас мягко ослабил тетиву лука и поднял скрюченные пальцы правой руки.

– Ты правильно сделал, что сдался, – сказал он Ронселету. – Помнишь, как ты хотел их мне отрубить?

Он не удержался от улыбки, увидев, как на лице узнавшего его пленника отразился неприкрытый страх.

– Жанетта! – позвал Томас, одержавший маленькую победу. – Иди-ка сюда!

Жанетта вошла, а вместе с ней, откинув полог палатки, ввалился Уилл Скит. Только его еще не хватало!

– Какого черта ты тут делаешь? – сердито спросил Хуктон.

– Ты ведь не станешь удерживать старого друга от заварушки, правда, Том? – спросил Скит с ухмылкой, и Томас подумал, что в этом весь Уилли.

– Старый дурак, вот ты кто, – проворчал лучник, а потом поднял меч Ронселета и отдал его Жанетте. – Это наш пленник, – пояснил он, – в том числе и твой.

– Наш? – Графиня явно была озадачена.

– Это сеньор Ронселет, – сказал Хуктон, снова не удержавшись от улыбки, – и у меня нет сомнений, что мы выжмем из него приличный выкуп. Причем помимо того золота, – он указал на открытый сундук, – которое мы и так уже нашли.

Жанетта уставилась на Ронселета и только тут поняла, что если сеньор Ронселет ее пленник, то ей скоро вернут сына. Она неожиданно рассмеялась, а потом бросилась Томасу на шею и расцеловала его.

– Вижу, Томас, ты все-таки держишь свое слово.

– Только стереги его хорошенько, – отозвался лучник, – потому что выкуп за него сделает всех нас богатыми. Робби, тебя, меня и Уилла. Мы все разбогатеем. – Он ухмыльнулся Скиту. – Ты останешься с ней, Уилл? Приглядишь за Ронселетом, ладно?

– Можешь не сомневаться, – заверил его друг.

– А кто она такая? – спросил у Томаса Ронселет.

– Графиня Арморика, – ответила за него Жанетта и снова рассмеялась, увидев потрясение на лице пленника.

– Отведите Ронселета в город, – велел им Томас. Он вынырнул из палатки и остановил двоих горожан, рыскавших в поисках поживы. – Эй, вы, двое! – крикнул он им не терпящим возражения тоном. – Поможете стеречь моего пленника. Отведите его в город, и будете щедро вознаграждены. Но смотрите стерегите его хорошенько.

И с этими словами Томас подтолкнул обоих в палатку, рассудив, что, находясь под присмотром Жанетты, Скита и еще двоих горожан, Ронселет вряд ли сможет дать деру.

– Отведешь его в свой старый дом, – сказал он напоследок Жанетте.

– Куда-куда? – удивленно переспросила она.

– Тебе ведь так хотелось сегодня кого-нибудь убить, – ответил Томас. – С Карлом Блуа не вышло, но зато есть возможность прихлопнуть Бела!

Он рассмеялся, увидев выражение ее лица, а потом они с Робби захлопнули крышку сундука и забросали его сверху одеялами. Друзья надеялись, что никто пока не обнаружит их сокровище, и вернулись туда, где еще продолжались столкновения.

Повсюду, где кипела битва, Томас примечал воинов в черном без каких-либо отличительных знаков. Ги Вексий должен был находиться где-то рядом, но пока на глаза не попадался. Теперь самые громкие крики и лязг клинков доносились с южной оконечности лагеря, и друзья побежали на этот шум. И правильно сделали: оказалось, что там с парой десятков английских ратников ожесточенно бьются всадники в черном.

– Вексий! – выкрикнул Томас. – Вексий!

– Это он? – спросил Робби.

– Это его люди.

Хуктон догадывался, что его кузен прискакал сюда из восточного лагеря за подмогой для Карла, но опоздал. Теперь его люди сформировали арьергард и дрались, прикрывая отступавших французов.

– Где он? – выкрикнул Робби.

Но Томас нигде не видел своего кузена.

– Вексий! Вексий! – снова и снова кричал он, пока не узрел закованного в броню всадника на вороном коне, с поднятым забралом и черным, без гербов и девизов, щитом. То был его кузен – Арлекин, граф Астарак. Заметив Хуктона, он насмешливо отсалютовал ему мечом. Томас схватился за лук, но Ги предусмотрительно свернул в сторону, а его всадники тут же образовали плотное кольцо, защищая командира.

– Вексий! – заорал Томас, направляясь к кузену.

Робби что-то кричал, пытаясь остеречь друга, но Хуктон ловко увернулся от меча одного всадника и в последний момент отскочил с дороги другого, так что его обдало запахом конского пота.

– Вексий! – ревел лучник.

И тут он снова увидел Арлекина, развернувшего коня ему навстречу. Томас натянул тетиву, но Ги поднял руку, показывая, что вложил свой меч в ножны, и этот жест заставил лучника опустить оружие.

Ги Вексий, чье поднятое забрало открывало красивое, освещенное огнями костров лицо, улыбнулся:

– Книга у меня, Томас.

Томас промолчал, лишь снова поднял черный лук.

Ги Вексий укоризненно покачал головой:

– Ну что ты, кузен. Присоединяйся лучше ко мне.

– В аду, сукин сын! – ответил Томас.

Наконец-то перед ним был человек, убивший его отца, убивший Элеонору, убивший брата Хобба!

Хуктон прицелился, и тут Вексий слегка подался вперед и маленьким ножом, спрятанным до сих пор в левой руке, которой он держал щит, чуть ли не небрежно полоснул по тетиве. Лук в руке Томаса дернулся, и стрела отлетела в сторону, не причинив никому вреда. Все произошло так быстро, что юноша даже не успел отреагировать.

– Когда-нибудь в один прекрасный день ты присоединишься ко мне, Томас, – сказал Вексий, но тут увидел, что он и его люди привлекли внимание группы английских лучников.

Он повернул коня, выкрикнул короткий приказ, и всадники в черном поскакали прочь.

– Иисус! – воскликнул раздосадованный Томас.

– Calix meus inebrians! – выкрикнул напоследок Ги Вексий и затерялся среди всадников, галопом скачущих на юг.

Следом полетели английские стрелы, но Вексия не задела ни одна.

– Сукин сын! – выругался Робби вслед удалявшемуся всаднику.

Со стороны горящих палаток донесся женский крик.

– Что он тебе сказал? – поинтересовался Дуглас.

– Звал меня в свою компанию, приглашал присоединиться к нему, – с горечью ответил Томас. Он выбросил испорченную тетиву и взял запасную, хранившуюся в шлеме. Непослушные пальцы соскальзывали, но со второй попытки ее все-таки удалось натянуть. – А еще он сказал, что книга у него.

– Ага! Ну и много ли, черт возьми, ему будет от этого проку? – ехидно проворчал Робби.

Бой затих, и шотландец, опустившись на колени, принялся обшаривать одетый в черное труп в поисках монет. Сэр Томас Дэгворт созывал своих людей к западной оконечности лагеря, чтобы штурмовать следующий. Правда, там многие воины уже сообразили, что битва проиграна, и спасались бегством. А из Ла-Рош-Дерьена, куда ввели пленного Карла Блуа, доносился торжественный звон церковных колоколов.

Томас смотрел вслед кузену. Ему было стыдно, потому что в глубине души, где-то совсем-совсем глубоко, он чувствовал предательское искушение принять это предложение. Присоединиться к своему кузену, вернуться в семью, искать Грааль и завладеть драгоценной реликвией. Стыд был жгучим: нечто подобное он испытывал, когда чувствовал благодарность к де Тайллебуру за прекращение пыток.

– Ублюдок! – заорал он в бессильном гневе. – Ублюдок!

– Ублюдок! – На голос Томаса неожиданно наложился голос мессира Гийома, который в сопровождении обоих своих бойцов вел, подталкивая рукоятью меча в спину, пленника. – Ублюдок! – снова проревел мессир Гийом, и тут он увидел Томаса.

– Томас, это же Кутанс! Граф де Кутанс! – Он сдернул с пленного шлем. – Только полюбуйся на этого сукина сына!

Граф де Кутанс оказался меланхоличного вида мужчиной с лысой, словно яйцо, головой, изо всех сил старавшимся сохранить внешнее достоинство. Мессир Гийом ткнул его снова:

– Помяни мое слово, Томас, жене и дочерям этого ублюдка придется стать шлюхами, чтобы собрать за него выкуп. Им придется трахаться с каждым встречным по всей Нормандии, только бы наскрести деньжат и вызволить этого безмозглого сукина сына.

Графу достался еще тычок.

– Уж я выжму из тебя все до капельки, будь уверен, паршивец! – ревел мессир Гийом, уводя пленника дальше.

Снова раздался пронзительный женский крик.

В ту ночь такие крики раздавались повсюду, но что-то заставило Томаса насторожиться. А когда крик прозвучал в третий раз, он побежал на звук, громко окликнув Робби.

Разбрасывая сапогами уголья, юноша пробежал по остаткам горящей палатки, обогнул дымящуюся жаровню, чуть не споткнулся о раненого, которого рвало в перевернутый шлем, и помчался по проулку между мастерскими оружейников. Там на траве валялись наковальни, мехи, молоты, клещи и бочонки, полные заклепок и кольчужных колец. Путь ему, пошатываясь, преградил какой-то человек в кузнечном фартуке, с кровоточащей раной на голове. Томас оттолкнул его в сторону и устремился к черно-желтому штандарту, по-прежнему реявшему у горящей палатки лорда Ронселета.

– Жанетта! – крикнул он. – Ты здесь?

Оказывается, графиню захватили в плен. Здоровенный детина прижал ее спиной к вороту осадной машины, стоявшей за палаткой Ронселета. Услышав крики Томаса, он оглянулся со злорадной ухмылкой. Это был Попрошайка, великан с дремучей бородой и гнилыми зубами. Жанетта попыталась вырваться, и он встряхнул ее, как мешок.

– Держи ее, Попрошайка! – крикнул сэр Джеффри Карр. – Держи эту суку крепче!

– Милашка никуда не денется, – ответил Попрошайка, – куда ей деться, крошке? – Он попытался стащить с женщины кольчугу, но она оказалась слишком тяжелой и громоздкой, да к тому же Жанетта яростно отбивалась.

Безоружный Ронселет сидел на раме «Пращи». На лице его красовалась красная отметина, след недавнего удара, а над ним со своими пятью ратниками стоял сэр Джеффри Карр.

– Это мой пленник, – заявил Пугало, с вызовом глядя на Томаса.

– Неправда, – возразил Томас, – это мы его захватили.

– Послушай, малый, – сказал Пугало все еще заплетающимся от выпивки языком. – Я рыцарь, а ты дерьмо. Ты меня понял? – Слегка пошатнувшись, он сделал шаг к Томасу. – Я рыцарь, – прорычал он снова, уже громче, – а ты никто, пустое место!

Его багровая, ярко освещенная огнем физиономия скривилась в презрительной усмешке.

– Пустое место! – проорал Пугало еще раз и обернулся убедиться, что его люди надежно стерегут Ронселета.

Такой богатый пленник мог разрешить все проблемы сэра Джеффри, и тот был исполнен решимости удержать француза для себя и получить с него выкуп.

– Красотка не может взять пленника себе, – заявил он, указав мечом на Жанетту, – потому что у нее сиськи, а ты не можешь взять его потому, что ты дерьмо. А я рыцарь! Рыцарь!

Он просто выплюнул это слово на Томаса, и тот, не желая сносить оскорбления, натянул лук. Новая тетива оказалась слегка длинновата и из-за этого была недостаточно упругой, но лучник рассудил, что с такого расстояния он не промахнется.

– Попрошайка! – крикнул Пугало. – Если он выстрелит, убей эту суку!

– Убью милашку, – прогудел Попрошайка.

Он поглаживал кольчугу на груди Жанетты, и у него из рта, смачивая бороду, текла слюна. Пленница продолжала отбиваться, но верзила так сильно прижал ее к лебедке, что полностью лишил свободы движений.

Томас держал свой лук наготове. Он приметил, что длинное плечо требюшета подтянуто к земле, но механиков, должно быть, спугнули раньше, чем они успели зарядить машину, ибо кожная петля была пустой. Справа высилась куча камней, возле которой глаз Томаса отметил какое-то движение. Лучник покосился в ту сторону. Человек, опиравшийся о камни, пытался встать, но не мог. Лицо его было в крови.

– Уилл? – позвал Хуктон.

– Том! – Уилл Скит снова попытался выпрямиться. – Это ты, Том?

– Что случилось? Как они на вас напали?

– Я уже не тот, что прежде, – со вздохом ответил Скит.

Два горожанина, которые помогали стеречь пленного Ронселета, теперь лежали мертвыми у ног Скита, да и сам он, похоже, умирал. Лицо старого воина побледнело, он был слаб, и каждый вздох давался бедняге с трудом. В глазах его стояли слезы.

– Я пытался драться, – с горечью проговорил сэр Уильям. – Правда пытался, но я уже не тот, что прежде.

– Кто напал на вас? – спросил Томас, но у Скита, по-видимому, не было сил ответить.

– Уилл пытался защитить меня, – пояснила Жанетта и вскрикнула, когда Попрошайка, сильно тряхнув молодую женщину, завалил ее на лебедку и задрал подол ее кольчужной рубашки. Великан при этом возбужденно гоготал, а сэр Джеффри злобно орал.

– Что, сукин сын, с Дугласами связался?

Томас отпустил тетиву. Вообще-то, ее сначала следовало бы пристрелять, но сейчас времени на такие тонкости не было. Стрела прошила спутанную бородищу Попрошайки и впилась в его горло. Широкий наконечник стрелы воткнулся в его глотку аккуратно, как нож мясника, и Жанетта вскрикнула, когда кровь брызнула ей на лицо и тунику. Пугало с яростным ревом бросился на Томаса, который, ткнув его роговым навершием лука в багровую физиономию, отбросил лук и схватился за меч. Подоспевший Робби проскочил мимо лучника и сделал выпад дядюшкиным мечом, целя в живот. Однако сэр Джеффри, даже пьяный, оказался настолько ловок, что ухитрился отбить удар и нанести ответный. Двое его ратников (остальные стерегли пленника) уже спешили на выручку.

Завидев приближение противников, Томас свернул налево с таким расчетом, чтобы между ним и черным топором сэра Джеффри оказалась рама осадной машины, но Пугало почти отрезал ему путь. Лучник изо всех сил рубанул противника только что выхваченным мечом, но тот ловко парировал удар. Клинки зазвенели с такой силой, что у Томаса онемела рука. Пугало качнуло, но он тут же восстановил равновесие и ринулся вперед, обрушив на лучника град ударов. При всей своей молодости и силе Томас не слишком хорошо владел мечом и с трудом отбивался от наседавшего врага. Робби не мог прийти ему на помощь, потому что сам сражался с двумя ратниками сэра Джеффри.

И тут внезапно что-то громыхнуло так, будто разверзлись врата ада. Земля содрогнулась, и Пугало издал дикий, полный ужаса и муки вопль.

Оказывается, пока шла схватка, Жанетта дернула за рычаг требюшета и освободила его притянутое к земле метательное плечо. Десятитонный противовес с громовым ударом рухнул на землю, а толстый металлический штырь, удерживавший пращу, взлетел вверх прямо между ногами сэра Джеффри, разодрав того от промежности до живота. Наверное, Пугало зашвырнуло бы чуть ли не до самого города, но штырь засел в его внутренностях, и он повис на верхнем конце длинного бруса, корчась и извиваясь в агонии.

Его ратники, увидев, что их господин умирает, попятились, ибо вовсе не собирались драться за человека, который все равно им уже не заплатит. Робби, разинув рот, смотрел вверх, на извивавшегося в муках Пугало. Каким-то образом умирающему удалось сорваться со здоровенного железного шкворня, и он, с вывалившимися кишками, разбрызгивая кровь, упал наземь. При этом он так сильно стукнулся, что его тело отскочило от земли обратно, однако Пугало был еще жив. Глаза его выкатились, а рот исказился в надсадном крике.

– Проклятый Дуглас, – ухитрился прохрипеть он, прежде чем Робби подошел к нему, поднял дядюшкин меч и вонзил его Пугалу прямо между глаз.

Ронселет в изумлении наблюдал за происходящим. Жанетта приставила меч к щеке пленного, чтобы тот не вздумал сбежать, но он тупо покачал головой, показывая, что не имеет ни малейшего намерения рисковать своей жизнью среди пьяных, возбужденных, неистовых англичан, явившихся из ночи и разгромивших величайшую армию, которую когда-либо удавалось собрать герцогству Бретани.

Томас подошел к сэру Уильяму Скиту, но его старый друг был мертв. Раненный в шею, он истек кровью и умер на груде камней. Вид у старого воина был необычайно умиротворенный. Первый луч нового дня, пробившись из мрака, осветил яркую кровь на верхушке «Пращи» как раз в тот миг, когда Томас закрыл глаза своему наставнику.

– Кто убил Уилла Скита? – требовательно спросил Томас у людей сэра Джеффри, и молодой Дикон указал на кровавое месиво, в которое превратился Пугало.

Лучник внимательно осмотрел выбоины на своем клинке. Нужно обязательно научиться как следует драться на мечах, а то, не ровен час, кто-нибудь зарубит.

– Эй, вы, чего уставились? – крикнул он людям сэра Джеффри. – Марш штурмовать следующий лагерь! Живо!

Ратники послушно побежали на запад.

Томас указал мечом на Ронселета.

– Отведи его в город, – сказал он Робби, – и не спускай с него глаз.

– А ты? – спросил Дуглас.

– Я должен похоронить Уилла, – ответил Томас. – Он был мне другом.

Вообще-то, друга следовало оплакать, однако слез у Хуктона не было. Во всяком случае, сейчас.

– Теперь ты можешь отправляться домой, Робби.

– Почему? – удивился шотландец.

– Де Тайллебур мертв. Выкуп для лорда Аутуэйта ты получишь с Ронселета. Так что самое время тебе сейчас отправиться домой, в Эскдейл. Вернуться, чтобы убивать англичан.

Дуглас покачал головой:

– Ги Вексий еще жив.

– Он мой.

– И мой тоже, – возразил Робби. – Ты забыл, что он убил моего брата? Я останусь, пока не отомщу. Я убью Вексия.

– Если ты вообще сможешь его найти, – тихонько заметила Жанетта.

При солнечном свете было видно, как догорают лагеря герцога, отбрасывая на землю длинные тени. Остатки армии Карла, бросив свои земляные укрепления, бежали к Рену. Великая армия, недавно явившаяся в город во всей своей силе и великолепии, потерпела сокрушительное, бесславное поражение.

Среди инструментов, брошенных в бараках механиков, Томас нашел кирку, мотыгу и лопату. Он вырыл рядом с осадной машиной могилу, опустил тело Скита во влажную почву и хотел было прочесть молитву, но, как назло, все они вылетели у него из головы. Потом он вспомнил языческий обычай платить тому, кто провожает в царство мертвых, пошел в палатку Ронселета, стянул с сундука обгоревшую парусину, взял золотую монету и вернулся к могиле.

Юноша спрыгнул вниз и, оказавшись рядом с другом, положил ему монету под язык. Обнаружив золото, лодочник обязательно сообразит, что Уилл Скит – не простой человек.

– Благослови тебя Господь, мой верный друг! – сказал Томас, а потом выбрался из могилы и засыпал ее, хотя то и дело останавливался, словно надеясь, что Уилл откроет глаза. Чего, разумеется, не произошло. Лишь когда комья земли стали падать на бледное лицо Скита, Томас наконец заплакал.

К тому времени, когда он закончил, солнце уже поднялось высоко и женщины с детьми валом валили из города на место недавнего побоища в надежде поживиться тем, что проглядели солдаты. Высоко в небе парила пустельга. Томас сел на сундук с монетами и стал поджидать Робби.

Он решил, что отправится на юг, в Астарак. Он отправится туда, найдет книгу своего отца и раскроет его тайну. Колокола Ла-Рош-Дерьена радостным звоном восславляли победу, великую победу, а лучник Томас из Хуктона сидел рядом со свежей могилой, среди мертвецов, и понимал, что не обретет покоя, пока не найдет того, что было бременем его отца.

Calix meus inebrians. Transfer calicem istem a me. Ego enim eram pincerna regis.

По доброй ли воле, нет ли, но теперь Томас стал хранителем чаши царя, и путь его лежал на юг.