Действие нового романа-расследования Юрия Асланьяна происходит в 1990-е годы. Но историческая картина в целом шире: перекликаются и дополняют друг друга документальные свидетельства — публикации XIX века и конца XX столетия. Звучат голоса ветеранов Великой Отечественной войны и мальчишек, прошедших безжалостную войну в Чечне. Автор расследует, а вернее исследует, нравственное состояние общества, противостояние людей алчных и жестоких людям благородным и честным. Это современное, острое по мысли, глубокое по чувству произведение.
Книга рассчитана на читателей 18 лет и старше.
v. 1.0 — a53 — для maxima-library.org
Вчера пермский отряд милиции особо назначения — ОМОН, похожий на древнего египетского бога по имени Амон, захватил большую группу людей из чеченской диаспоры: «руки на торпеду!», «где оружие?», «почем наркотики?»..
В большом пригородном доме земляка, прижившегося в Перми, собрал своих горцев прилетевший на Урал представитель генерала Джохара Дудаева.
Об этом мне рассказал молодой репортер Слава Кандалов, получивший информацию от одного друга, работавшего рядовым опером в городском управлении внутренних дел.
Мы со Славой и Андреем выпивали в редакционном кабинете, поскольку почему-то были уверены, что новогодние праздники еще не закончились. И когда выпили достаточно для того, чтобы решить двухсотлетнюю кавказскую проблему, у меня появилась идея найти «представителя» генерала Дудаева.
Слава пил мало, Андрей Матлин, чтоб не пропустить жизнь по пьянке, решил позвонить в областной спортивный комитет. Он хотел взять информацию, кто там из наших едет на чемпионат мира по классической борьбе. А там тоже все пьяные. Мы слышали, что говорил отвечавший, который пытался объяснить Матлину, почему пьяные: «У нас тут один соревнования выиграл…» Пауза. «А другой проиграл…» Пауза. «Неделю назад». Точка. Гудок.
Помнится, мне тогда показалось, что все началось неожиданно — тогда, когда в моей комнате взорвался телевизор. Точнее, вспыхнул экран, покрытый пылью новостей и дешевой халтуры ТВ. Еще точнее — загорелись на экране, засветились в черном чеченском небе сопла стремительных ракет, под смертельным углом летевших к земле — одна за другой, в темпе обратного фейерверка. Ракеты направлялись туда, где в деревенских домах сидели женщины и дети, может быть, ужинали, готовились ко сну. За несколько секунд на глазах телезрителей в небытие ушли сотни людей. Римский Колизей по сравнению с этим зрелищем конца второго тысячелетия нашей эры — детская песочница. Патриции и плебеи, смотрите: вот оно, реалити-шоу, гладиаторские бои, массовое убийство, которому позавидовали бы Сулла и Сталин. Иосиф Виссарионович все старался сделать тихо и подло, в подвале. А нынче с улыбкой душат чеченских младенцев, напряженно глядя в телекамеру главной канализационной трубы страны.
Я, оцепеневший, смотрел на экран, пытаясь понять, что происходит, кому это нужно и за сколько продано. Конечно, мы все видели, как чеченцы передергивали затворы АКМ, как наглые горцы захватывали наши вертолеты и горели в них под пулями спецназа, как абреки грабили поезда и вскрывали вены нефтепроводов. Но при чем тут дети, убитые в первый день войны? Мне вдруг и до конца стало ясно, что страну опять оккупировали душевнобольные, которые успешно прошли электрошок, фронтальную лоботомию, лечение галоперидолом и аминазином, но не изменили своим нелегальным идеалам.
— Друг сказал, что он остановился в гостинице «Урал», — добавил Слава Кандалов.
Гостиница была по диагонали от редакции, метрах в двухстах. Но я никак не мог понять, почему «представитель» сепаратистов свободно разъезжает по стране и проводит собрания своих земляков, возможно — для сбора средств боевикам.
Мы договорились со Славой встретиться завтра в 11 часов и нанести «представителю» Дудаева официальный визит.
Слава в 11:00 не пришел. Ну я заварил чай, попил, подготовил варианты вопросов чеченцу. В 11:3 °Cлавы по-прежнему не было. Я вышел на лестничную площадку, покурил, разглядывая белый семиэтажный айсберг новой гостиницы, стоявший за поворотом трамвайных путей и полем заснеженных газонов. В 12:0 °Cлавы все еще не было, а его домашний телефон отвечал длинными гудками. «Может быть, в пробку попал», — с надеждой подумал я. Но уже в 13:00 понял, что ошибся, пробка была другой, хотя Слава, повторяю, к профессионально пьющим журналистам не относился, он был молод и чрезвычайно эгоцентричен.
Я стоял на лестничной площадке в эркере, перед стеклом, и в который раз пытался предугадать ход событий. Поэтому скрупулезно разглядывал мерцающий лед гостиницы. Я пытался разгадать код личной судьбы. Потом представлял себя глазами человека, который будет жить не через 200, а через 500 лет после меня. Бесполезно. Начинал мысленно писать книгу с детективным сюжетом. Бессмысленно. Воображал, что выпил бутылку водки и стал бессмертным магом древности. И это не помогло. Через полчаса я решил никуда не ходить. Еще через полчаса передумал, натянул шубу, надвинул на брови кроличью шапку и двинул в сторону мраморного айсберга. Я зашел в вестибюль, подумал и направился к стеклянным просторам администратора.
— Извините, я журналист, у меня такой вопрос: добрые люди сказали, что в вашей гостинице остановился представитель генерала Дудаева. Вы ничего об этом не знаете? — Представитель генерала Дудаева? — было такое ощущение, что администратор начинает падать назад, вместе со стулом, гладкой спиной на пол.
Потом она отдышалась и стала внимательно разглядывать меня сквозь стекло.
— Нет, у нас пред-ста-ви-тель генерала не останавливался, — наконец ответила женщина, одновременно что-то соображая.
— Еще раз извините!
Я пересек вестибюль, прошел мимо дежурного в сторону стеклянных киосков, зашел в один из них, через минуту вышел с газетой в руке и вернулся к дежурному в мертвом секторе, так, чтобы администратор не смогла меня увидеть.
— Извините, я журналист, — обратился я к парню в пиджаке с бейджиком на лацкане, раскрывая удостоверение. — Скажите, у вас в гостинице чеченцы есть?
— Чеченцы? — удивился дежурный. — Есть, но утром они все ушли. А в чем дело?
— Вы можете передать им мою записку?
— Могу, — кивнул он головой.
Я достал блокнот, написал несколько слов и оставил дежурному.
— Спасибо, — поблагодарил я парня и направился в редакцию. Обошел всю, но моего репортера по-прежнему не было. Может быть, Слава затаился у какой-нибудь подружки?
Я еще раз заварил черный индийский чай, сел за свой аэродромный стол и начал писать короткий и злой материал об общественном сознании моих сограждан.
В 16:00 раздался телефонный звонок.
— Мне нужен Юрий Иванович, — медленно произнес голос с ярко выраженным кавказским акцентом.
— Слушаю вас, — ответил я.
— Мне передали записку. Вы хотели бы встретиться с чеченцами? Вы корреспондент?
— Да, а вы представитель генерала Дудаева?
— Кто я — скажу при встрече, — ответил, как я уже понял, скромный потомок легендарного Шамиля.
— Хорошо, когда и где мы сможем встретиться?
— Хоть сейчас…
— Приду через десять минут.
— Я буду ждать вас на первом этаже гостиницы.
Три минуты ушло у меня на то, чтобы найти начальника отдела социально-экономических проблем Андрея Матлина и предупредить его, что ухожу на встречу с чеченцами:
— Если не вернусь, считайте меня бараном.
— Диктофон взял? — спросил Андрей. — Будут убивать, пленку сохрани…
Я сразу узнал чеченца. Потому что в вестибюле больше никого не было: у квадратной зеркальной колонны стоял невысокий человек в черных блестящих ботинках, черном костюме, черном галстуке и белой рубашке.
— Ахмед Магомедович, — представился он, пожимая мою руку, — Дадаев.
Я тоже назвался, разглядывая мужественное лицо со слегка горбатым носом, аккуратно постриженными густыми черными волосами и небольшой бородой.
— Пройдем наверх, попьем чаю, — пригласил он.
Мы поднялись на четвертый этаж, пустынный, как заснеженная вершина Казбека. «Тебе, Казбек, о страж востока, принес я, странник, свой поклон…»
Сели за столик в углу холла, я достал диктофон, блокнот и авторучку. Ахмед подошел к двум женщинам у стола дежурной по этажу и попросил заварить чаю.
Когда он вернулся, я показал ему свое удостоверение, чтобы иметь моральное право задавать вопросы.
Ни разу в жизни я не разговаривал ни с одним чеченцем…
Дежурная принесла чаю.
— Это правда, что вы являетесь представителем генерала Дудаева?
Ахмед Магомедович Дадаев молчал, опустив руки к чашке, стоявшей на низком столике. Я обратил внимание на созвучие фамилий: Дадаев и Дудаев. Случайно ли это?
Ахмед Магомедович сделал глоток, второй и поставил чашку на блюдце.
— Я был заместителем министра госбезопасности Чечни, — медленно и ясно произнес он.
Я замер от неожиданности… Я понял: в руки шла та самая удача — профессиональная, журналистская.
Сама шла, без конвоя.
Вечером я вышел покурить на кухню, включил свет — стена слева дрогнула и поползла.
— Сто гектаров черных тараканов! — заметил по поводу наших соседей мой сын Сашка.
— И вовсе они не черные, а коричневые, — возразил я.
Вероятно, Сашка окрашивал многочисленных насекомых в темный цвет личных эмоций.
— Это не тараканы коричневые, а стена, — ответил он.
— Стена белая!
— Это у дедушки на Вишере стена белая, а у нас — коричневая! — настаивал он.
— Тебе кажется, — сопротивлялся я.
— Тогда три литра коричневых тараканов! — по-пиратски выругался он, придав своему чувству объемный ужас.
— Да где ты видел такую банку? — возмутился я.
Сашка беспомощно опустил руки и злобно посмотрел на стену:
— У-у, талибы проклятые…
Асланьян проснулся в помещении цокольного этажа Законодательного собрания — это я вспомнил, где сплю. Мои собутыльники вахтеры еще не вернулись со своего боевого поста. Я закурил, открыл дипломат и достал папку с рукописью Сережи Бородулина. Начал читать обзор российской прессы и мировой литературы по кавказским войнам, который он собирал два месяца в пермских библиотеках и личных архивах.
Сережа меня убивал — суровой бескорыстностью и лошадиной работоспособностью.
Я сидел и думал о том, как назвать свой материал — для меня это имело первостепенное значение. И придумал после третьей сигареты. Но я не догадывался, что придумал на свою голову.
Утро выдалось морозное. Как и договаривались, мы встретились с Ахмедом Магомедовичем Дадаевым на городской эспланаде, напротив редакции, там, где начинался подъем по улице Осинской — к мечети и ракетному институту. Рядом с чеченцем стоял еще один мусульманин, немного выше Дадаева, тоже в белой рубашке, галстуке и норковой шапке. Конечно, мусульманин, тоже чернобородый, с лицом, одухотворенным величием мировой религии.
— Познакомьтесь, это Равиль Юсупов, — сказал Дадаев, — представитель Верховного муфтията России.
Мы пожали друг другу руки и направились в сторону храма, зеленый минарет которого напоминал взлетающую ракету. Через перекресток, по диагонали, начиналось самое большое по площади здание Перми, в котором находился Высший военно-командный инженерный краснознаменный институт ракетных войск — 50 тысяч квадратных метров. До революции здесь была духовная семинария.
В молодые годы я проходил как-то мимо мечети и, движимый бессмертной потребностью познания, подошел к входу, открыл дверь — и нарвался на взгляд милиционера, стоявшего в синей форме с кожаным ремнем и пистолетной кобурой на поясе. Он молча смотрел на меня, пока я не закрыл дверь снаружи. Никаких вывесок. И только через три дня, после расспросов, я узнал, что в стенах мечети находится областной архив коммунистической партии СССР.
Вспомнив про того мента, я несколько раз оглянулся, но, как мне показалось, за нами никто не следил. Впрочем, шел какой-то человек в серой куртке с капюшоном, но я только посмеялся над собой.
По дороге Равиль начал рассказывать мне о благотворительных делах фонда и необходимости восстановить истинный образ мусульманской религии, которому нанесен «подлый удар» очередной чеченской войной.
Вход в двухэтажный храм, понятно, был с восточной стороны, и над храмом сиял полумесяц, символ ислама.
Мы зашли в мечеть и не встретили того милиционера, чему я был особенно рад.
В прихожей стояли ботинки, рядами. Мы тоже сняли обувь. Ахмед Магомедович тихо объяснил мне, что не мусульманам разрешается присутствовать здесь во время молитвы, но только на балконе второго этажа. Как и женщинам, для которых там есть специальный молельный зал. Тут я удивился: перед входом в православные храмы мне вообще никто никогда не говорил, кому и где быть во время молитвы. Впрочем, женщинам, вспомнил я, запрещается входить в алтарь.
По узкой лестнице мы поднялись на второй этаж. Да, я не был знатоком религий, хотя всегда относился к верующим с уважением, если, конечно, не считать зверского пионерского детства.
Слова «не мусульманам» и «женщинам» настолько поразили меня, что, глядя сверху на шерстяные носки молящихся, я только о них и думал. Эта загадка казалась сложнее бивалентности, которую мне так и не удалось преодолеть в средней школе.
Когда вышли из храма, я был поражен снова: невысокий человек внимательно рассматривал образец мусульманского зодчества XIX века. Любознательный ты наш, в капюшоне…
А в это время в казарменных условиях института, стоявшего напротив мечети, разрабатывались автоматизированные системы управления стратегическими ракетами с ядерными боеголовками и отказоустойчивые вычислительные системы; велись голографические исследования электронных приборов, изучались возможности увеличения эффективности двигателей внутреннего сгорания и совершенствовался стенд по утилизации твердотопливных ракетных двигателей. Кроме того, рассматривалось явление социальной напряженности в закрытых оборонных городках, чтобы позднее можно было успешно экстраполировать методики психологического расслабления на миллионные мегаполисы России.
На обратном пути мы зашли в редакцию, где фотокор снял Дадаева, а через три дня в «ПН» под рубрикой «Человек из горячей точки» вышел мой материал.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Ну и моя подпись подо всем этим…
Я возвращался с работы, у подъезда встретил соседку, потасканную алкоголичку, которая выгуливала на поводке, что удивительно, породистую собаку, похоже кавказскую овчарку. Здоровый пес лениво гавкнул в мою сторону. Хозяйка тут же одернула его: «Ну что ты лаешь, как дворняга какая-то!»
Пять лет мы прожили в комнате площадью девять квадратных метров на троих. Если в одиночной камере штрафного изолятора колонии особого режима на человека приходится четыре квадратных метра, то у нас — три. Да, но при этом мы имели право открыть форточку, двери и даже холодильник! Правда, туалет был общим.
Но все это фигня по сравнению с телевизором. Особенно меня занимали сентиментальные передачи, в которых заслуженные деятели культуры со слезами вспоминали свои коммуналки пятидесятилетней давности, не в силах сообразить, что миллионы россиян по-прежнему продолжают существовать в этих длинных и темных кирпичных норах. Я писал письмо на ЦТ, предлагал обмен. Нет, заслуженные не хотят возвращаться в счастливую молодость.
Первым, что стала использовать в этой жестокой войне моя жена Лиза, был дихлофос, спрей такой, в баллончике. А что на коробке было написано! «Аэрозольный препарат для уничтожения летающих и ползающих. Позволяет полностью уничтожить насекомых в течение четырех минут, не доставляя вам неприятных ощущений…» О, это очень важно — «не доставляя вам неприятных ощущений»! Тараканы дохли за милую душу, надышавшись отравой. Первые два-три раза они дохли, а потом привыкали — и снова активизировали свою паразитическую деятельность. Случилось, один залез моему сыну в ухо ночью, когда тот спал. Пришлось вести Сашку в больницу. Врач подставила под ухо ванночку и начала вымывать таракана водой из шприца. Вымыла. Сын был в ужасе. Я в шоке. Жена в отключке.
В кабинете работал редакционный конвейер: Андрей Матлин набивал на компьютере корреспонденцию о Кизеле, где брошенные страной шахтеры занимались отловом и поеданием бродячих собак; Слава Кандалов готовил материал о возможном визите в Пермь представителей царского дома Романовых; Саша Корабельников писал очерк о первых омоновскиих потерях в Чечне. Один я ни хрена не делал, пил чай и мечтал о собственном домике в лесу, с воротами, рядом с которыми установлены два крупнокалиберных пулемета — для встречи непрошенных гостей.
Слава грустно смотрел в окно, вероятно, представляя себе романовских особ, у которых проблем не больше, чем российских рублей в кармане. Зато у нас этих денег — миллионы. Никогда не думал, что стану миллионером.
— Дисфункция ствольных отделов головного мозга, — печально произнес Саша Корабельников.
— Что? — не понял я.
— Я говорю, дисфункция ствольных отделов головного мозга: курить нельзя, пить нельзя, на девушек смотреть нельзя, чтобы не волноваться…
— Смотреть, наверное, можно, — ответил я, — только подключать к этому ничего нельзя, кроме глаз. Я имею в виду органы. А ты что имеешь?
— Так, ерунду…
— Врач будет тобой недоволен.
— Главное, чтобы девушка была…
Тут открылась дверь, и в комнату вошел мужчина в шубе, скромно обшитой синей саржей. Меховую шапку держал в руках. Был он моих сорока лет, блондинистый, со светлыми бровями и ресницами. Обвел взглядом комнату.
— Мне нужен Юрий Иванович…
— Вам сюда, — ответил я, показав рукой на свободный стул у своего стола.
— Майор милиции Неверов, — представился он тихо. — Старший оперуполномоченный управления по борьбе с организованной преступностью.
— Ваше удостоверение, — попросил я гостя.
Мужчина сразу же достал из внутреннего кармана вишневую кожаную книжку и раскрыл ее передо мной. Я почитал книжку, потом почитал еще раз и согласно кивнул головой.
— Выйдем в холл, — негромким голосом предложил майор, — поговорить надо один на один.
Мы вышли и сели в кресла. Я быстро прикидывал возможные варианты беседы. И в прогнозе не ошибся, да и трудно было ошибиться.
— В последнем номере газеты опубликована ваша статья «Чеченский авторитет», — начал он разговор, с непонятной досадой разглядывая женские ножки, толпившиеся у лифтов. — На эту публикацию, конечно, обратило внимание наше руководство. Генерал Полковников приказал провести служебное расследование, каким образом произошла утечка информации о задержании чеченцев.
— Зачем это ему? — спросил я, оттягивая время, чтобы сформулировать безопасный ответ.
— Генерал — дурак, мне его логика непостижима, — произнес майор, по-прежнему глядя на женские ножки, толпившиеся у лифта.
— Чего так? — изумился я откровенности офицера.
— А как можно постичь то, что находится за пределами человеческого разума?
— Я не про то… Почему о генерале так говорите? О собственном начальнике?
— Потому что он всех за придурков держит… Так не скажете, откуда к вам поступила информация о задержании чеченцев милицией?
— Ну, это просто, — кажется, понял я майора, — мне об этом сообщил какой-то мужик, по телефону позвонил, на следующий день…
— Во сколько?
— В три часа дня.
— Голос был с акцентом?
— Нет, — ответил я, не особенно задумываясь.
Потому что догадался: все вопросы майора — формальность. Он воспринял мой ответ о «мужике» как неизбежное.
— Хорошо, спасибо. Не рассказывайте, пожалуйста, никому о нашем разговоре.
Майор пожал мне руку и бесшумно исчез в пространстве, как птица.
Да, а на следующий день в редакции появился человек в армейской офицерской шинели и тоже заявил с порога, что ищет меня. Я глянул на погоны и увидел три больших звезды. Каков эффект публикации — всё выше звания посетителей. Глядишь, сам генерал приедет… Или меня к нему привезут, в наручниках.
— Это я, — отозвался я из своего угла, что справа от входа.
— Полковник казачьих войск Лесовский, — представился он, высокий, красивый, как князь Михаил Романов, расстрелянный большевиками в Перми.
Казачьих войск? У меня даже не появилось желания спрашивать у него документы. Мне уже было все равно. Люди натягивали на себя разную форму, присваивали друг другу звания, награды, должности, реализовывали свои детские комплексы, генную память или иллюзию собственной значимости.
— Слушаю, — проявил я максимальную профессиональную толерантность и указал человеку на стул.
— Я прочитал ваш материал в последнем номере «Пармских новостей». И у меня возникло много вопросов к автору…
— Сочувствую, — кивнул я.
Человек в полковничьих погонах строго посмотрел на меня разумными карими глазами. Он, похоже, пользовался успехом у женщин: полковник, удлиненное белогвардейское лицо…
Да мы таких в Крыму к стенке ставили батальонами!
— Я думаю, что дело серьезней, чем вам кажется, — опять без улыбки сказал казак. — Я тоже недавно вернулся из Чечни — это совсем не то, что нащебетал вам Ахмед Дадаев…
— Если вы собираетесь разговаривать со мной в таком тоне, то я предлагаю вам покинуть помещение. Я сам знаю, как и с кем мне работать. Понятно?
Полковник замолчал, задумчиво разглядывая меня, будто экспонат кунсткамеры. Было заметно, что он немного озадачен ситуацией. Он что-то искал — и, видимо, это что-то обнаружил в своих мозгах, какой-то резон не ссориться со мной. Хотел бы я знать, что это за резон или приказ.
— Извините, — быстро проговорил он, — просто я сильно не согласен с тем, что говорит Дадаев. На самом деле чеченская преступность носит тотальный характер. В Чечне убиты тысячи русских людей!
— Кем?
— Чеченцами!
— А наши бомбы в Грозном падают только на чеченцев? Они что, имеют национальные идентификаторы?
— Это издержки войны.
— Для вас, полковник, человеческие жизни — «издержки», «допуски», «мирные жертвы», а для меня — миры, галактики, вселенные… Извините, но у меня больше нет времени на беседу. Меня вызывают к редактору.
Я встал и направился к двери, жестом приглашая казака следовать за мной. У него не было выбора. Как и у многих других, которых я выпроваживал давно отработанным методом — «меня вызывают к редактору». Это такая форма вежливости. Обычно через три минуты, поболтав в приемной с секретаршей, я возвращался обратно. Эгоизм хорош тем, что не позволяет расходовать себя напрасно. И больше, кажется, ничем.
Что меня удивило в полковнике? Я только потом сообразил: молодость. Он был похож на капитана, переодевшегося в форму своего командира. Ба, ко мне приходят в гражданском оперативники милиции и переодетые в полковников казаки… Или кто? Кто приходит? И главное — зачем?
Ну вот, а на следующий день ко мне явилась женщина — руководитель Комитета солдатских матерей.
— Галина Павловна, — представилась она. — Рукавишникова. Прочитала ваш материал «Чеченский авторитет»…
Я видел: она разглядывает меня. Немного снизу, со своей высоты. Внимательно. Оценивает.
Очередной визитер насторожил меня, как собаку. Я пытался понять: то ли растет моя бренная слава, то ли смыкается кольцо окружения.
— Я хорошо понимаю, о чем вы написали статью, — сказала она тихо, — у меня самой сын служил на афганской границе, когда шла война…
Я кивнул в знак понимания. И подумал: только безумный материнский инстинкт может противостоять натиску столичных людоедов.
— Что вы собираетесь делать в ближайшее время?
— Собирать и отправлять на Кавказ теплые вещи, продукты, медикаменты…
— Это должно делать государство, — заметил я.
— Конечно, — быстро согласилась она, — но оно не делает.
— Тогда оно не имеет права воевать.
— Через неделю мы проведем акцию протеста у здания областной администрации. Сейчас ведем подготовку. Понимаете, нам нужна поддержка прессы.
— Я вас понял. Сообщите, когда будет проходить акция.
Ее лицо горело, светилось лиловым цветом, дышало жарким духом, будто медный таз с только что сваренным брусничным вареньем. Она ушла, а я вспомнил, что в цепочке элементов всегда есть один, который опасен.
В конце дня позвонил Ахмед Магомедович и предложил встретиться в холле гостиницы.
— Есть новости, — объяснил он.
«Наверно, мой телефон уже поставлен на прослушку, — подумал я и отправился на встречу с чеченцем, который, возможно, был „заместителем министра госбезопасности республики“».
Дадаев ждал меня на первом этаже айсберга, как и первый раз, в черном костюме, галстуке и белоснежной, будто вершины Кавказских гор, рубашке. Поздоровались за руку. В левой руке он держал свернутые трубкой газеты.
Публикация очерка объединила нас. Или война?
Спустились по мраморной лестнице вниз, куда чеченец вел меня молча и не спеша. В баре я обратил внимание на пятерых парней явно какой-то кавказской национальности. Они сидели в ряд у стенки, угрюмые, молчаливые, закостеневшие, похоже только что с мороза. Я догадался, кто они: я никогда не видел столько чеченцев сразу, чтобы не на телеэкране, да еще живых…
А в баре играла музыка, посетителей было немного — еще бы, тут, наверное, такие цены, что я сразу вспомнил все убожество своей налоговой декларации. От воспоминаний мысли стали черными, как тот самый нал, которого у меня никогда не было.
— Что будете пить? — спросил Ахмед, усаживаясь и приглашая меня.
Я вопросительно посмотрел на него, он улыбнулся в ответ.
— Пиво, — ответил я.
Дадаев жестом подозвал какого-то мужика от стойки, что-то сказал ему на родном языке. Через минуту на столе появилась упаковка баночного пива и три пакета с фисташками. А еще через минуту Ахмеду Магомедовичу принесли чашку чая.
— Вчера я весь день провел в управлении внутренних дел области, — сказал он.
И я понял, что это та самая новость, о которой он предупредил по телефону.
— Вас задержали? Или арестовали? — оживился я.
— Ну-у, пригласили на беседу, скажем так.
— И чем интересовались?
— В основном тем, почему журналист «Новостей» назвал меня в публикации «авторитетом»… — Дадаев аккуратно взял чашечку и сделал пару глотков.
— А вы? — я взялся за пиво.
— А я объяснил сотрудникам управления по борьбе с организованной преступностью, что у нас в горах «авторитетами» называют самых уважаемых людей.
— А они?
— Они сказали, что здесь, на равнине, «авторитетами» называют уважаемых преступников, а Юрий Асланьян — пермский, не чеченский журналист.
— Да они просто языковеды! — удивился я. — Лингвисты. Не на одном ли факультете я с ними учился?
Ахмед достал пачку американских сигарет, зажигалку, предложил мне и закурил сам.
Он хорошо сидел, а мог бы плохо, например на нарах в камере местного СИЗО. Мог, но не сидел.
— Они спрашивали о том, как я вышел на вас?
— Да, и я сказал, как было на самом деле. Это правильно?
— Конечно. В нашей милиции надо быть как в храме на исповеди…
— Слава Аллаху, я не православный, — засмеялся Ахмед.
— Я тоже, — кивнул я и тут же добавил: — Я хотел сказать, что еще не крещеный…
— У каждого свой Бог, — согласился Ахмед, — или Дьявол…
— Что вы хотите этим сказать?
— Что? А разве вертолетчик, стреляющий с неба по детям, это не Дьявол?
— Пожалуй, да… Даже если у него крестик на шее.
— Или в прицеле, — добавил Ахмед.
Я извинился и вышел в туалет. Возвращаясь, увидел, что напротив чеченцев в вестибюле стоит высокий русский парень блатного вида и что-то резко выговаривает им, с явной претензией на правду. Чеченцы, не вставая, угрюмо смотрели на оратора и что-то цедили в ответ сквозь зубы. Я понял: это еще одна мелкая разборка между крупными этническими группировками.
Ахмед был спокоен, как восточный вельможа. На столе стояли два салата и горячие блюда с тушеным мясом и зеленью.
— Обстановка в городе накаляется, — заметил он, дымя сигаретой. — Может быть, выделить вам двух человек для охраны?
— Что, так все серьезно? — удивился я.
— Война, деньги — дело серьезное.
— Спасибо, — ответил я, — пока не надо.
— Мне звонил человек с телевидения, хотел встретиться… Что вы думаете по этому поводу?
— Он читал мою статью?
— Да.
— Как звать?
Ахмед Магомедович достал из кармана маленькую записную книжку, полистал.
— Сергей Берестов. Что за человек, не знаете?
— Я думаю, нужно воспользоваться случаем. Знаю — хороший парень.
— Тогда я завтра позвоню ему.
Мы посидели еще с полчаса. Ахмед Магомедович рассказал, что передавали его друзья по телефону из Грозного и Москвы. Убийства мирного населения в Чечне принимали масштабный характер.
И когда я вышел на улицу, как-то сразу вспомнил об охране, от которой легкомысленно отказался.
Я начал менять время выхода из редакции и маршруты возвращения. Мне хотелось идти и идти по этому городу, мимо людей, транспорта и остановок, идти и идти, чтобы выйти, в конце концов, из этого бесконечного запоя. Поэтому я уже третий километр двигался в сторону дома пешком и читал собственные стихи, как молитвы:
Я двигался так часа два. Пока не появился мой краснокирпичный особняк на триста деморализованных личностей.
За левой стеной нашей комнаты жила восьмидесятилетняя старуха, которую бросил благополучный сын. Нет, он приходил к ней так же часто, как комета Галлея. Для того чтобы успокоить совесть. Успокаивал и уходил. Дисциплинированный такой. А к ней заруливали наблюдательные, внимательные алкоголики и устраивали со старушкой серьезные попойки. Конечно, за ее деньги. Один раз бабку пытались задушить, а другой — изнасиловать. Из-за тонкой стены многое было слышно. Моя жена боялась, что ночью нас как-нибудь сожгут.
За правой стеной жила маленькая, как домашняя собачка, соседка Людка. Она, бывало, вставляла в замок квартирной двери иголку, приоткрывала дверь своей комнаты и прислушивалась в ожидании, когда бабка пойдет на улицу, наткнется, открывая замок в темноте, на острие и вскрикнет от боли.
Из коридора в комнату зашел Сашка.
— Папа, наша соседка назвала своего бывшего мужа полиглотом…
— Да не полиглотом, а троглодитом, — поправила сына моя жена, — я слышала.
Бывший муж Людки сидел на туберкулезной зоне. Он по пьянке рассказывал мне, как они в санчасти делали вскрытие умершим: топором вырубали в грудной клетке квадратное окошко.
— Мой сын сейчас одни пятерки получает, не так, как раньше, при отце-то, — говорила мне Людка, когда мыла за соседней раковиной посуду.
Муж сбежал от нее. Я бы на его месте сделал то же самое, только раньше. В те времена она еще разговаривала с нами, своими соседями. Сейчас молчит, тоской исходит.
Вторым спецсредством, что мы применили против «талибов», стал карандаш-мелок «Машенька», которым наносились белые полосы на шкафах и стенах. Для уничтожения тараканов и муравьев надо было обработать плинтусы, стыки кафельных плит, вентиляционные отдушины, водопроводные и отопительные трубы, под раковинами. Ну я обработал. После этого, как и требовала инструкция, мыл лицо и руки с мылом. Тараканы травились — валялись дохлыми по всему полу, трещали под тапочками. На упаковке было написано, что «Машенька» — отечественная продукция. Это утешало мало, но обнадеживало. Однажды мы вернулись из недельной поездки и остановились в дверях комнаты: пол напоминал поле битвы. Жена не пустила нас туда, пока не вымела погибших веником. Но и «Машенька», девочка, выдыхалась в этой борьбе. Волны мигрантов шли из соседних квартир, будто Мамаевы полчища на Русь.
Я подарил жене книгу «Русская кухня».
— А я из русской кухни больше всего сгущенку люблю, — сказал тогда семилетний Саша.
Денег на сахар и шоколад хватало не всегда. Я только вздохнул. А Сашка смеялся — ему все было в радость.
— Я вот из треугольника и железа построил корабль. Не елки вязать, да, папа?
Господи, какое сладкое слово — «папа»…
Сашка достал из-под стола модель самолета, собранного из конструктора.
— Самолет гуманитарной помощи! — громко объявил он.
— Сашка! — возмутился я. — Ты скоро в первый класс пойдешь, а все как маленький…
В девятиметровой комнате от двери до окна шел узкий проход между раскладывающимся диваном и столом, за которым сидел Сашка. У окна стоял черно-белый телевизор.
Утром ко мне опять зашла женщина из Совета матерей — Рукавишникова.
— Я многое знаю… У меня муж — офицер КГБ в запасе, — шепотом произнесла женщина.
Я опять насторожился, инстинктивно. Хотя единственное, что имел право предполагать: уровень ее информированности может быть значительно выше среднего. Что подтвердилось тут же.
— До меня дошла информация, что против вашего героя готовится провокация. Она может коснуться и вас, будьте осторожны…
— Спасибо, Галина Павловна, — поблагодарил я женщину. — Это вам сказал муж?
— Нет, что вы! — замотала она головой. — У меня своих источников хватает.
Действительно, события начинали принимать характер секретной спецоперации. На следующий день, в шесть часов вечера, ко мне явился Равиль в посверкивающей мехом норковой шапке и длиннопол ом пальто из кашемировой шерсти цвета очень спелой черешни.
— Ахмед Магомедович попросил меня зайти за вами. Он приедет в бар после выступления на телевидении.
— Выступления на телевидении?..
— Да, он сейчас там.
Кабинет редактора, где находился телевизор, уже был закрыт. Я махнул рукой, надел свою двадцатилетнюю дубленку, кроличью шапку, и мы молча пошли по снегу в сторону айсберга гостиницы. Меня, честно говоря, немного утомила шпионская жизнь, но приказа покинуть страну из Центра еще не поступало.
Мы спустились по мраморной лестнице вниз и вошли в бар. Там вообще никого не было. Если не считать бармена. А его никто и не считал.
Равиль притащил три банки пива и чашечку чая. Ну, зато он отыгрался на сигаретах, пьянея быстрее, чем я. Если бы я не знал, что анаша курится с папиросами, то мог бы заподозрить мусульманина в том, что он «забил косяк». Но я брал сигареты из той же пачки. Может быть, мне показалось. Или у него была еще одна пачка. Равиль в черном костюме и белой рубашке, но без обязательного для Ахмеда галстука. Бары, банки, кегельбаны… Как это у них получается? Я не смог бы себе представить, что Ахмед Дадаев где-нибудь в Гайнах грузит лес на баржи. Откуда в них этот индикативный посыл — во что бы то ни стало жить лучше других? Павлиньи перья… «Павлины, говоришь…», — вспомнил я «Белое солнце пустыни», сценарий которого написал азербайджанец Ибрагимбеков.
«Это аморально», — подумал я и начал пить бесплатное баночное пиво.
— Чем сейчас занимаетесь, Равиль? — сделал я бессознательную попытку выяснить источник финансирования аскетической жизни религиозной элиты.
— Общаюсь с богатыми людьми, — ответил он без улыбки, — собираю средства для фонда «Возрождение». Извините…
Равиль встал и направился к молодой женщине, только что во-шедшей в бар. Он тихо приветствовал ее, разведя руки в стороны, будто не в силах скрыть своего изумления красотой. Я осмотрел женщину: приталенная замшевая куртка желтого цвета, аккуратные синие джинсы, сумочка на плече… Да, лицо — чистое, нос с небольшой горбинкой, все остальное — в пределах нормы. Они о чем-то говорили, но о чем, я не слышал, к сожалению.
Раза два женщина посмотрела в мою сторону.
Равиль вернулся на место и закурил.
— Вы знаете ее? — спросил.
— Нет, — ответил я.
— Это Алёна — бригадир гостиничных проституток. — Под Якутом ходит…
Конечно, меня завораживала скорость, с которой комсомолки становились проститутками. Но тут я удивился экзотическому знакомству председателя мусульманского фонда, однако вида не подал. При этом, конечно, ничего не сказал о том, что впервые видел проститутку. Надо думать, я ошибся в том, что не видел. Нет, конечно, видел, но откуда я знал, что это она? Попробуй различи… Алёна была холеной, гладкой, дорогой. Трудно было поверить, что свой долг перед Родиной она отдавала на панели.
Следующая сцена оказалась такой же неожиданной, хоть и долгожданной. Раздался шум — шаги, голоса, и в дверь ввалилась толпа — по крайней мере, мне так показалось. «Толпа вошла, толпа вломилась в святилище души…»
Впереди шел Ахмед Магомедович, веселый, оживленный, чувствовалось — только что с экрана. За ним появился Сергей, редактор и ведущий телевидения, и, к моему дикому удивлению, полковник в казачьей форме. О причудливые формы гражданской войны — от чернозема до шоу! Пододвинули еще один стул и дружно уселись за наш стол. Тут же появилась упаковка пива, орешки, сигареты.
Выяснилось, что в студии состоялся диалог, который периодически охлаждал Сергей — арбитр-ведущий с лысой головой и умными глазами. Полковник играл казака-разбойника. Дадаев ему отвечал — коротко и сильно. Каким образом это произошло? Как казак вышел на телевидение в тот самый момент, когда туда пригласили Дадаева?
Через два дня майор Неверов позвонил мне на работу.
— Есть необходимость встретиться еще раз, — сказал он, всем своим тихим голосом демонстрируя сожаление. — Вы не могли бы сами приехать ко мне?
О, меня приглашают в «башню смерти» — серое здание управления внутренних дел с четырехугольной башней и шпилем, поднимающееся над площадью. Если представить город угольным пластом, то «башня» должна быть похожа на шахту.
— Конечно, — ответил я, — какие проблемы!
— Я выпишу вам пропуск… У вас есть удостоверение?.. Зайдете в бюро пропусков. Кабинет 417… В 16:00 сможете? Отлично!
Армия, университет, социология, сочинительство — этапы большого пути. И все для того, чтобы приобрести опасную профессию журналиста. Одна из главных опасностей — алкоголизм, который приобретается с такой же надежностью, как мастерство.
Ко времени, когда надо было ехать в милицию, я был уже пьян. Немного. В 15:30, как по заказу, ко мне зашел Ахмед. Я объяснил чеченскому другу, что мне срочно надо в «башню смерти»… Дадаев, деловой человек, тут же предложил лично доставить меня в управление. Нормально, чеченец сам отвезет меня на допрос. Какой допрос? Дружеская беседа. Я вызвал такси. И купил три бутылки пива, которыми играл, развлекался всю дорогу, как маленький.
Комсомольский проспект начинается у берега Камы, у здания с колокольней, где до революции находился Кафедральный собор. А противоположным концом проспект выходит на мрачное здание, тоже с башней наверху. Одна и та же дорога вела к храму и к «башне смерти», как в народе называли Главное управление внутренних дел области. В какую сторону пойдешь, туда и попадешь. Правда, собор давно стал картинной галерей, на кладбище, где хоронили священников, расположился зоопарк, в «башне» не допрашивали с пристрастием, только тихо расспрашивали, пугая несчастных до смерти.
Я с трудом открыл тяжелую резную дверь, чтобы попасть в вестибюль управления. И нарвался на гостеприимный автоматный ствол, висевший на плече милиционера в бронежилете. Показал ему корреспондентское удостоверение и только что полученный в бюро разовый пропуск. Начал подниматься по широкой мраморной лестнице, ковровой, парадной.
На четвертом этаже за нужным номером оказалось две комнаты. И первым, кого я увидел, был майор Неверов в кителе со звездами.
— Здравствуйте, Юрий Иванович, простите, что побеспокоили. Служба! Проходите сюда.
Во второй комнате навстречу мне из-за стола поднялся молодой человек в пиджаке и черной водолазке. Правда, со второго взгляда я заметил, что он не так уж и молод — лет тридцати пяти.
— Юрий Иванович, рады видеть вас…
Да, вряд ли он был рад видеть меня, пьяного и разнузданного в своей правоте человека. Но я улыбнулся ему как брату. Мне это ничего не стоило, как и ему.
— Это Владимир Николаевич, — представил коллегу Неверов, — сотрудник нашего управления.
Я без приглашения сел за свободный стол напротив Владимира Николаевича, который, как я быстро понял, будет заниматься моей персоной, пока я здесь и на свободе.
— Поговорите с Владимиром Николаевичем, — попросил майор.
Я кивнул головой. Не дает генерал отдыха своим органам, заставляет допрашивать журналистов, выкручивать им нежные ручки, отрывать профессионалов от беспробудной пьянки.
— Как чувствует себя Ахмед Магомедович? — с улыбкой спросил Владимир Николаевич.
— Отдыхает, — ответил я.
И тут же представил себе, как чеченец сидит в такси: тикает счетчик, а он курит и смотрит в лобовое стекло на серую «башню смерти».
— Общаетесь?
— Регулярно, обсуждаем события в Чечне и возможные варианты их развития.
— Интересно, а зачем вам это надо? — рассмеялся милиционер. — Вдруг он окажется злейшим врагом России, на поверку?
— Профессия такая — рисковать. Подруга моей жены перестала посещать бассейн. Потому что врач-гинеколог сказала ей: если туда ходить довольно долго, то и зачать можно. А вот я не боюсь забеременеть…
Владимир Николаевич улыбнулся. Тяжелая вещь — профессиональная мимика. Кроме того, у милиционера, похоже, были специальные капли, которые делали его глаза особенно честными.
— Понятно… Но некоторым женщинам, наоборот, — захочется туда ходить.
— Наверное… А врагов у России действительно много, особенно среди тех, кто называет ее матерью публично и каждый день. Но любовь — дело интимное, правильно?
— Понятно, — опять согласился мой собеседник. Или не согласился? — Но наша Родина ведет с Чечней войну.
— Справедливую или захватническую?
— Мы восстанавливаем территориальную целостность страны.
— Если я начну воссоздавать границы своей исторической родины времен Тиграна Великого, то знаете, что тут вообще начнется?
— Ну, это когда было…
— В 1828 году.
— Не понял.
— В 1828 году русские напали на Чечню, и чеченцы уже полтораста лет ведут освободительную войну. Напомню, что Русь была под татарами триста лет. Освободилась и стала великим государством.
— Понятно. Но при этом вы чувствуете свою принадлежность Родине? Именно Родине, а не Чечне?
— Войну ведет не Родина, а государство, и даже не государство, а конкретные личности, которые мечтают стать историческими, а станут червями. Как и все мы. Сегодня они греют руки в человеческой крови, а завтра, может быть, будут чистить парашу.
Майор Неверов, до сих пор стоявший у стола и слушавший разговор, тихо вышел из комнаты. Работа началась.
Я попросил разрешения закурить, офицер пододвинул ко мне пепельницу со своего стола, стоявшего впритык к «моему». Он откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел на меня. Я прикуривал дешевую «приму».
— Вы знаете, что Дадаев провернул в Ташкенте аферу на несколько миллионов долларов?
— Откуда мне знать, — насторожился я.
— Понятно… Как вы думаете, участники пермских преступных группировок за войну или против?
— У бандитов только одни интересы — материальные, личные. Если они что-то имеют от этих массовых убийств, то за войну. Я так понимаю.
— Скажите, а Юсупов, которого вы упоминаете в своем материале, действительно человек верующий, религиозный?
— О Боге он говорит мало, больше о благотворительности. Но и это для нашего времени неплохо…
Владимир Николаевич открыл ящик стола и достал оттуда большую фотографию — 16x24 см. И протянул ее мне, потом вторую…
На первом черно-белом снимке я увидел ряд людей, стоявших спиной к объективу, с поднятыми на стену руками, надо думать, по команде «руки в гору!». На второй эти же мужчины стояли лицом к оптической вечности. В центре выделялась узкоглазая физиономия известного бандита — авторитета Зайнышева. Справа от него находился Равиль Юсупов… Теперь понятно, для чего мне показали снимок.
— Это было в прошлом году, в ресторане «Аметист». Там Зайнышев отмечал свой день рождения. Вы, Юрий Иванович, не сомневаетесь в том, что он бандит, вот этот авторитет?
— Нет, не сомневаюсь. По-моему, он сам этого не скрывает — прошли те времена.
— Что делает в компании этого бандита Равиль Юсупов, правоверный мусульманин? Занимается благотворительностью?
— Наверное, вам лучше знать.
Владимир Николаевич не улыбался, он смотрел на меня немного насмешливо и торжественно, с превосходством победителя.
— Правильно, он отмечает день рождения бандита, пьет водку и ест свинину, как я в День милиции. Только я делаю это раз в год, а он — каждый день. Кроме того, я не проповедую мусульманство. Разница заметна?
— Заметна… Только в том случае, если все это правда.
— Ест и пьет, еще как пьет… Например, вы не знаете, где он был вчера?
В этот момент я чуть было не ответил, где он был вчера, но вовремя сообразил, что именно этого добивается мент.
— Не знаю, — ответил я, — а почему вас это интересует?
— По оперативным каналам мы получили информацию о том, что в Перми готовится к отправке в Чечню партия оружия.
— Чего-чего? — рассмеялся я в лицо офицеру.
Рассмеялся про себя, конечно. Внешне я сделал изумленное лицо, на котором красным цветом проступила вся важность доверенного мне секрета, государственной тайны и собственной роли в спецоперации российской милиции.
Конечно, я старался не показать, что смеюсь над неловкой попыткой купить меня в качестве осведомителя. Цена меня не устраивала. Да, мало дают… Какие они все одинаковые, полное отсутствие творческого подхода, блеска ума, художественной фантазии. Обида захлестнула меня: за кого держат? Ну как с ними сотрудничать, Господи?
— Владимир Николаевич, — перестал смеяться я, — вы действительно уверены в том, что России надо воевать с Чечней?
Милиционер сложил руки перед собой на стол, сцепив ладони короткими пальцами. То ли он не знал, что сказать, то ли ждал, когда я заговорю сам, то ли думал, как ответить, чтобы не попасть на газетную полосу. Не судиться же потом с этим журналистом… Он молчал до тех пор, пока я не понял его ответа.
— В течение десяти лет вас, милиционеров, убьют там тысячи, — я продолжал пьянеть от сигаретного дыма, — и тысячи детей останутся без отцов. Мальчики, девочки… Вы чувствуете свою личную ответственность перед этими детьми? В том числе и чеченскими?
Я оглянулся — в дверях стоял майор Неверов, опершись плечом о косяк, и слушал мое антивоенное выступление.
— Спасибо, Юрий Иванович, что пришли к нам на беседу, — поблагодарил меня Неверов, оторвавшись от косяка, — надеюсь, вы понимаете, что мы тоже не хотим этой войны…
Я встал, пожал руку Владимиру Николаевичу, взял у Неверова пропуск с проставленным временем выхода из «башни смерти». И в сопровождении майора дошел до лестницы.
Наверно, офицеры хотели узнать: скажу я, где был вчера вечером Равиль, или не скажу. Не где был, а скажу или нет! Если скажу, тогда начало вербовки можно считать удачным.
Первый раз меня пробовали вербовать в армии. Ну вы знаете эту песню: «В жизни раз бывает восемнадцать лет…» Золотые денечки! Потом мне было тридцать пять, когда меня, поэта, попытались сделать агентом в последний раз. Я, помню, вышел из комнаты нашей редакции, где уже никого не оставалось, всего на минуту. Навстречу человек с «дипломатом». Я оглянулся — он приоткрыл дверь в редакцию «Уральской стройки» и просунул голову в щель. «Вы отсюда?» — крикнул он мне вслед. «Да», — доброжелательно ответил я. «Зайдите обратно!» — это он мне, резко.
Я зашел. Человек лет тридцати сел напротив, спросил имя-фамилию, протянул удостоверение сотрудника КГБ.
— Вы знаете, — перешел он на более спокойный тон, — нас очень интересует обстановка в тресте, где вы работаете. Понятно, вы находитесь в центре событий и много знаете, бываете на различных объектах… Мы были бы очень благодарны, если бы вы сообщали нам о каких-нибудь экстраординарных фактах, которые будут попадать в ваше поле зрения…
— Я вас понимаю, — ответил я не менее душевно, — обстановка действительно серьезная… Особенно меня волнует почти полное отсутствие научной организации труда на производстве…
И пошел пересказывать ему содержание своих газетных статей, украшая прозу эмоциями, инверсиями, анафорами, историческими экскурсами и личными оценками. Лейтенант, молча сидевший напротив, наверное, не заглянул в мое личное дело, которое хранилось у них, не знал, что я пять лет проработал социологом в отделе науч-ной организации труда оборонного завода и мог говорить на эту тему долго, как Горбачев об алкоголизме. Иначе бы он сразу прервал меня. А прервал он уже тогда, когда разозлился. Ну, это вообще непрофессионально.
— Понятно, — сказал он.
Они все такие понятливые… И когда он взялся за ручку двери, я не сдержался:
— Лёне Карпухину привет передавайте! Он, наверное, уже майор?
— Вы его знаете? — остановился лейтенант, соображая, что я, видимо, старый агент Карпухина.
— Нет, — охладил я чекиста, — учились вместе.
Сегодня я решил найти чеченца без предупреждения. Дежурная показала, где искать вайнахов.
Номер оказался закрытым. Второй, где жили соратники, — тоже. В третьем слышался сильный шум. Мне открыл высокий мужчина в кожаном плаще.
— Сейчас он выйдет, — сказал и закрыл передо мной дверь.
Вскоре Ахмед появился. Уже через минуту я заметил, что мусульманин пьян, как православный.
— У нас гостит земляк, проездом. Приехал с международных соревнований. Представляешь? Стал чемпионом мира по классической борьбе… Очень кстати. Это наша победа! Я не мог не выпить, — объяснил он мне ситуацию.
Я его понял и не осудил, я бы и сам в таком случае выпил. И не в таком — тоже.
Ахмед открыл пустой номер и попросил меня подождать, он сейчас вернется. Прошло минут пять. Дверь открылась, и в комнату вошел чеченец в кожаном пальто с жестким неприветливым лицом.
— Ты кто?
— Журналист, — ответил я.
— Выйди! — скомандовал он. — Мне надо переговорить с одной женщиной.
Я журналист и ко всему привык — встал и пошел в сторону двери. Навстречу мне двигалась женщина, темная глазами, в черной дубленке и красно-черном платке.
Ахмед нашел меня в холле, где я курил уже третью сигарету.
— Кто такой? — спросил я друга Ахмеда, кивая в сторону номера.
— Закаев, — коротко ответил Дадаев.
— А женщина? — нагло не унимался я.
— Одна башкирка, я жил у нее… Почему они тебя интересуют?
— Выгнал меня из номера, не извинившись.
— Я за него извиняюсь, они заняты очень серьезным делом, может быть немного нервничают.
Вскоре мы сидели с Ахмедом в баре. Я опять выступал в роли коррупционера и предателя родины — чеченец угощал меня баночным пивом и какими-то местными блюдами.
Я уже привык к его восточной улыбке, которая ничего не отражала, кроме желания угодить журналисту.
— Вчера мне позвонил один человек, — рассказывал он медленно и тихо, — сказал, что из аппарата губернатора. Назвал свою фамилию — Мансуров. Пытался договориться со мной о встрече.
— Да? — воскликнул я. — Это хорошо, фамилия тюркская!
— Да, да, — согласился он, — только ударение в этой фамилии было поставлено не там…
— О господи, как грубо работают!
— Я позвонил в аппарат — нет там такого человека!
— И для чего им это?
— Мы проверили пеленгом все номера, в которых живем. Нашли два «жучка». Решили поменять все номера.
— Поэтому я тебя сразу найти не смог?
— Да.
— Кольцо вокруг тебя сужается, Ахмед.
— Я начинаю выводить людей из гостиниц, в одной квартире ночуют по двадцать-тридцать человек, чтоб избежать провокаций.
Откуда у меня эта симпатия к Ахмеду? Сила, ум, воля, обаяние — этого не отнять, не прибавить. Симпатия — вместе с неприязнью? Прирожденный лжец, бородатый обманщик.
Я стоял у широкого окна отдела социальных проблем. Да, так назывался этот отдел невыразимой скорби и слез. В нем можно было работать только пьяным, в крайнем случае — с похмелья.
Я стоял и смотрел на миллионный город за холодным стеклом окна. Я знал, что мегаполис занимает восемьсот квадратных километров, что по площади он равен столице — Москве, Третьему Риму, наследнику византийской славы. Пермь растянулась по берегу Камы на шестьдесят с лишним километров. Здесь отливались стальные орудия, с которыми страна победила в мировой войне, производятся двигатели для современных авиалайнеров, а в подземных складах спрятано столько пороха, что, при желании, можно взорвать Вселенную. Чтобы создать ее заново…
Я вглядывался в сторону губернаторской резиденции, что стояла напротив, примерно в ста метрах. В белый и розовый мрамор четырехэтажного здания летел снег и исчезал там, будто в черной дыре. У парадного подъезда стояли женщины. Действительно, я отметил, что мужиков в толпе не было. Это не церковный алтарь — мужики отправили протестовать своих жен.
Я оделся и вышел на улицу, обошел здание ЗС и вышел к администрации области. В центре толпы увидел жену гэбэшника. Матери стояли в теплых пальто, куртках, шубах. С плакатами в руках: «Нет войне в Чечне!», «Верните наших сыновей!»… Надписи «Депутатских сыновей — в окопы!» я не нашел. Они только просили, жалобно, молча, стоя на уральском морозе. Но к женщинам из резиденции губернатора никто не вышел.
Проходившие мимо горожане бросали на них короткие взгляды. На улице было холодно. Изо ртов шел пар, будто из прорванных теплотрасс. К пикету никто из прохожих не присоединялся. Наверное, потому, что в Чечне гибнут не их дети… Вот он, кризис империи, энтропия сознания и нации. Я знал, проходящие мимо люди активно возмущаются низким уровнем зарплаты, выступают за стерилизацию алкоголиков, психобольных и преступников, требуют внимания к своим проблемам со стороны президента, правительства и Госдумы…
Я вернулся в редакцию.
«Смерть Жирику! Смерть гэбэшному Жирику!» — думал я, сидя за столом.
— Не тронь моего любимого комика, — отозвался Андрей Матлин.
Оказывается, я говорил вслух. Ну, допился…
Через день мы снова сидели с Ахмедом в баре. Он уже не скрывал от меня, что любит выпить. Но вид у него сегодня был весьма задумчивый. У меня, вероятно, тоже: вчера я поскользнулся и ударился затылком о лед, ночью снились странные цветные сны.
— Какие-то проблемы? — спросил я его.
— Да-а, — протянул он с напряженной улыбкой, — нужно снять деньги в банке.
Было понятно, что снять деньги трудно или вообще невозможно. Я вспомнил ментовские слова о том, что Дадаев провернул в Узбекистане аферу на несколько миллионов долларов. Скорее всего, когда учился в Бухаре.
Ахмед был достаточно пьян, чтобы принять ответственное решение. Минуту назад я сказал ему, что он может переночевать у меня, если ему надо уйти от лупы любопытных ментов.
И в этом первобытном состоянии, для меня обычном, Ахмед держал в руке трубку, свернутую из газет, как омоновец сжимает свою резиновую палку. Пальцем левой руки он поманил меня в коридор, закрыл дверь в номер.
— Заказывать такси по телефону не будем — и в этом номере все прослушивается…
— А в баре? — осенило меня.
— Мы его полностью контролируем. Проверяем постоянно.
— А в самой гостинице за нами следят?
— Конечно…
Мы спустились вниз на лифте и вышли. Перед нами текла улица Ленина, за ней виднелась губернаторская резиденция, левее в черном воздухе висела стеклянная стена здания Законодательного собрания, где на втором этаже светилось с десяток окон нашей редакции. Справа гудел машинами Компрос — Комсомольский проспект.
Падал снег. Центр города был похож на морскую глубину, пронзаемую светящимися рыбами, электрическими скатами, подколодными змеями, акулами капитализма и другими вооруженными до зубов гадами.
Тут я обратил внимание на то, что Ахмед не спешит к свободному такси, стоявшему в десяти метрах от входа в гостиницу. Он всматривался в темноту, о чем-то думал. Мы с наслаждением дышали морозным воздухом. Я понимал: мне тоже необходима такая ясность мышления, которая похожа на зимнее небо в безоблачную звездную ночь.
— Пойдем на проспект, — кивнул Ахмед подбородком в сторону Компроса.
Мы быстро поймали «тачку». Сидя рядом со мной на заднем сиденье, Ахмед раза три оглянулся, я тоже, но различить машины, слепящие фарами, в снежной тьме было невозможно. Авто было так много, что казалось, весь мир преследует отщепенцев.
— Ипподром, — сказал я таксисту, — по шоссе Космонавтов.
И мы полетели в бездну города, полную замолчавших заводов, разграбленных универмагов и бандитских притонов.
— Остановись у хорошего магазина, — попросил Ахмед водителя. Потом вышел и минут через пятнадцать вернулся с двумя пакетами.
— Я думаю, менты знают, где я живу, — встретил я чеченца, стоя у такси.
— Да, но они не знают, что мы едем к тебе. А если знают, то это, может быть, даже лучше.
Подъехали к среднему подъезду моего мрачного кирпичного дома.
— Я думал, у тебя особняк, — кивнул Дадаев в сторону окна одной из квартир первого этажа, где вместо выбитого стекла был вставлен кусок фанеры.
— Я тоже так думал, но однажды утром проснулся и сильно удивился…
Лампочку в подъезде опять выкрутили, наверное, хозяйственные люди с верхних этажей или из соседнего дома. Поскольку я был близоруким и без очков, никогда не смотрел, где находится узкая замочная скважина, приноровившись вставлять в нее ключ не глядя, одним жестом руки. Вошли в длинный коридор, я включил свет.
Ахмед с интересом разглядывал мое жилище: зеленые, потемневшие от времени панели, пятна подновленной, но еще не крашеной штукатурки, обрывки торчащей под потолком электропроводки, две ванны, висевшие на гвоздях, ящик с картошкой в углу и, бля буду, анфиладу дверей.
— Да-а, — протянул наконец Дадаев, — что я могу сказать? Продажные журналисты в таких условиях не живут.
Мы сняли ботинки и прошли в первую комнату.
— Добрый вечер, — приветствовал Ахмед мою жену и сына, достал из пакета плитку шоколада, протянул Сашке: — Угощайся.
Потом поставил на стол бутылку виски, миндальный ликер «Амаретто» и красное сухое вино, выложил копченое мясо и мандарины.
Мы сели за стол.
— Тяжело вам тут, наверное, жить, — покачал головой Ахмед, обращаясь к моей жене.
— Было бы не тяжело, если бы не соседи. Мы бы давно все здесь отремонтировали, обустроили, привели в порядок. Но с нашими соседями это невозможно, все равно изгадят, не раз уже делали.
В войне с тараканами союзников у нас не намечалось — соседи были морально побеждены до нашего появления здесь. Более того, Людка ругалась, когда мы применяли спецсредства. Однажды пообещала позвонить по телефону-автомату в «скорую помощь», чтобы предотвратить собственное отравление. Моя жена пообещала вызвать психбригаду.
Господи, проблемы существуют только для того, чтобы их решать. Третье средство, которое мы использовали в этой войне, называлось соответственно ситуации — «комбат». Фронтовое средство, против пехоты: круглые, как мины, черные пластиковые ловушки, в которые тараканы заползали и выползали оттуда живыми. Еще некоторое время они ползали, а потом куда-то пропадали. Лиза утверждала, что отрава, которую тараканы жрали в ловушках, лишала их возможности воспроизводства. Не могу утверждать, что я в этом вопросе большой специалист, поэтому молчал, но наблюдал за вырождением параллельной нации с радостью.
«Талибы» ушли. Или вымерли. Правда, вскоре выяснилось, что средство содержит опасное вещество, снижающее, как утверждали мужики, потенцию не только у тараканов. Ага, это всё тиурам, оказывается…
К этому времени у нас было уже две комнаты. Жена с сыном легли спать, а мы с Ахмедом переместились на меньшую жилплощадь. Перенесли туда выпивку и закуску. Перешли к обсуждению хулиганских действий милицейского управления.
— Ситуация становится все напряженней, — опять сказал Ахмед. — Может быть, все-таки стоит выделить тебе личную охрану?..
— Ты думаешь, Ахмед, они мне могут что-нибудь сделать?
— Они способны на все.
— Да, если судить по Чечне — на многое…
— Я думаю, тебе нужна охрана…
Я понял, что Дадаев играет на повышение… И улыбнулся.
— Нет, — покачал я головой, — сам отобьюсь.
— Э-э, когда их несколько, без оружия не отобьется никто, даже чемпион мира по борьбе.
— А зачем тебе деньги? — решил перевести я разговор в актуальное русло. — Помогают защититься? Кончились? Или нужно на гостиницу? На жизнь?
— Нет, — ответил он и замолчал.
Легко и долго курил. Потом продолжил:
— На это у меня есть… Открою тайну, тебе верю. Я разработал хороший план: снять в Казани самолет для чартерного рейса в Чечню, хочу доставить туда гуманитарную помощь — одежду, продукты, медикаменты… Но мне мешают.
Я был сражен этой чеченской наглостью. Самолет! Как у Сашки — «самолет гуманитарной помощи», из конструктора, для чартерного рейса. Тут на автобусный билет не знаешь где наскрести, по всем карманам…
— Интересно, Ахмед, как ты добываешь такие большие «бабки»? Торгуешь на рынке, как твои земляки?
— Мои земляки так не опускаются, для торговли они нанимают русских женщин.
«Урод», — мелькнуло в моей голове — и пропало в темноте ночи.
— Мы работаем в Перми, с одним богатым человеком…
— А с чем связаны дела?
— С нефтью. Нефть — это большие деньги! Знаешь, однажды мои люди в Чечне задержали грузовик, под тентом он был битком набит российскими рублями. Дудаев лично приказал отпустить машину…
Он сидел в белой рубашке и галстуке, пиджак висел на спинке стула. Настойчивая претензия на европейскую культуру меня изумляла. Он утверждал, что Чечня находится в Европе. Надо будет посмотреть по карте.
— Можешь поехать со мной, если не боишься. Есть еще идея — вывезти раненых с гор…
— А как? — удивился я.
— Они лежат там в пещерах. Вывезти можно по горным тропам на двухколесных тележках…
В этот момент он сделал жест, который потом долго тревожил меня: он прикрыл рот ладонью. Я читал литературу о языке жестов и знал, что это означает.
Мы уже давно перешли на «ты», не споткнувшись. Я сильно задумался и чисто машинально разлил по стаканам виски. Мы выпили достаточно, и после этой серьезной дозы я согласился.
— Хорошо, — сказал я, — а когда полет может произойти?
— Примерно через неделю.
Мы стремительно напивались. Сумерки сознания сливались с темной водой ночи.
— И все-таки мне кажется, что вы разбойная нация, — неожиданно произнес я, удивляясь собственной наглости. Со мной это случалось, когда выпивал больше, чем позволял мой короткий разум.
— Возможно… — Ахмед неожиданно улыбнулся. — Вот я, например, жестокий человек.
Мне показалось, что в его голосе звучит гордость.
— Если надо, могу рассечь человеку грудь ножом!
Произнося эти слова, он сделал резкий сабельный жест, демонстрирующий решительность и силу удара, вспарывающего человеческую плоть.
—
— А я сделаю! — поднял он на меня ясные, но пьяные глаза. — И сделал уже…
— Как это? — не понял я.
Ахмед молчал… Он опустил взор, может быть, вспоминая то, что произошло в диких горах Кавказа, про которые писали Пушкин и Лермонтов. В пьяной моей голове всплыли все эти сумеречные страсти «Героя нашего времени» и безумного «Демона».
— Я убил свою жену, — наконец произнес он.
И поверг меня в холодный шок.
Я, конечно, был, мягко говоря, не трезвым, но понимал: ему нет никакого резона такое выдумывать. И я поверил: он действительно ее убил. Но почему?
— Почему ты ее убил? — тихо спросил я.
Ахмед молчал, повесив красивую голову на грудь. Правая рука его лежала на кромке стола, в левой дымилась тонкая сигаретка.
— Была причина, но сказать не могу…
— Она тебе изменила?
Он улыбнулся, но в тот момент эта улыбка показалась мне театральной. Ошибкой Ахмеда было то, что он разговаривал не с чеченцем. Он выпил и забыл, с кем разговаривает. Бывает.
Кажется, Ахмед не понимал, что русскому сознанию давно чужда актерская гордость за собственную жестокость. Русские еще так же жестоки, но уже стараются скрыть это от посторонних глаз. Разница небольшая, но существующая.
«А много ли немцы, русские отличались во время Отечественной войны от горных чеченцев? — думал я. — Немцы, чеченцы… Россия».
— Мой дядя, Рашид Дадаев, главный врач психиатрической больницы в Закан-Юрте, на Сунженском хребте, назвал меня сумасшедшим. Аллах его покарает!
Ну, Аллаху виднее…
Убийца спал на моей постели в черных брюках и белой рубашке, раскинув руки, как аристократ после ночной попойки.
У меня появилось какое-то чувство, которому я никак не мог дать определение. От усталости, скорее всего. Или от выпитого? Какая разница, Господи, если ты все равно не различаешь нас в шевелящейся на земле биомассе.
Утром я проводил Ахмеда Дадаева до такси и пошел к Андрею Гаару, чтобы попросить денег взаймы, на опохмелку.
Вспомнил свой первый разговор с Дадаевым, притчу об Ахмеде, которого «уважала» жена. Уважала, а не любила. Впрочем, кто дал мне право, Господи, судить?
Я сам черный, из темных преданий Урарту, Греции и Византийской империи. Я долго читал газеты, листал их до тех пор, пока руки мои не стали черными от типографской краски. Да, поэтому меня прозвали «черным пиарщиком».
А вот перестроечные издания уже пожелтели. Одни в переносном смысле, другие — в прямом. Это я отметил в квартире Андрея Эдуардовича.
— Витьку похоронил, позавчера, — ответил он на мой вопросительный взгляд, — в пятьдесят пять сердце не выдержало, на работе умер. Да и с чего сердцу здоровому быть? То наши налетят, помню, то фашисты — я под мышку его, пацаненка, в подвал, в траншею…
Мы выпили с Андреем Эдуардовичем водки, помянули его брата, Виктора Чанкелиди. А сам он — Гаар, немец по паспорту. Тут есть, конечно, что вспомнить и кого помянуть.
Водку у нас называют «белой». Как свет за окном, как снег, летевший в день нашей встречи тихо, можно сказать, осторожно.
И опять говорили мы с Андреем Эдуардовичем о городе Белогорске, что находится в крымских предгорьях. Беленые саманные домики, белые цветущие сады. Да вся Россия знает окрестности этого городка — по нашим фильмам о диком Западе. Когда американские ковбои скачут на фоне Ак-Кая — Белой скалы. Именно на ней в 1783 году местная знать принесла присягу на верность Российской державе. Благодаря победе Суворова над турецко-татарскими войсками пятью годами раньше. Под Карасубазаром. Так раньше назывался Белогорск. В переводе с татарского — базар у Черной речки. Там татары торговали славянскими невольниками, не черными, а белыми рабами.
В общем, весь мир был поделен на два цвета. На черный и белый. Или на коричневый и красный. Когда фашисты наступали, коммунисты, уходя, говорили: «Придут нацисты, никого не пожалеют».
Андрей с другом Толиком, подростки, побежали и спрятались в переулке, услышали — идут: бац-бац-бац. Офицеры, и череп с костями, двумя косточками на рукаве. Точно, вот они — те самые карающие люди, нелюди…
Правда, захватчики никого убивать не стали. Андрей выменял у одного солдата куртку — на курицу. Носить нечего было, оборванный ходил. А тут шмон пошел по домам — от и до.
— Я испугался и закинул куртку на чердак. Но нашли мою лазай — ку — заначку, значит… Увели в городскую комендатуру и посадили под арест. Потом офицер скрутил куртку и так врезал, что я полетел из одного кабинета в другой. Начал бить меня… Да… Представляешь, тогда меня выручил Отто, пацан, из крымских немцев. Он знал язык, в отличие от меня.
Когда перед войной родителей выселяли на север, Отто растерялся и от испугу убежал куда-то. Потом фашисты прибрали его и назначили переводчиком в комендатуру.
— Этот парень тоже из немцев, — сказал офицеру восьмилетний толмач.
Офицер внимательно посмотрел на Андрея, махнул рукой, ничего не сказал — отпустил.
Я знал, что у Гаара мать — гречанка, отец — немец. В 1930-х годах родители разошлись. И мать вышла за грека Чанкелиди, имевшего двойное гражданство. Дело в том, что немец здорово заливал за воротник, совсем как русский. Впрочем, грек ему не уступал. Андрей закатил немцу и гречанке скандал, со слезами: «Что же вы делаете, родители дорогие?» И те сошлись снова, уже после рождения Витьки Чанкелиди.
Дом с двумя комнатами, кухня зимняя, летняя, сад — двадцать пять деревьев: яблони, вишни, айва. Сирень и кустарниковая роза.
До сих пор хранит Андрей Эдуардович план этого дома, начерченный в 1932 году. Он показывал мне этот план… Через войну, через тысячи километров и репрессии пронесла его гречанка с неисправимой мечтой — вернуться в родные стены. Две родины у Андрея Эдуардовича — Крым и Урал, как у моего отца. Одна — в сердце, другая — за окном, за тихо падающим снегом.
— Мы заготавливали древесину с отцом, жили в лесу, пилили и складировали дуб. А когда вернулись в город, узнали, что началась война. Вскоре к дому подошла подвода. И работники райисполкома построили нас, троих детей, меня, Марию и Витьку. Спросили: «С матерью будете или с отцом поедете?» Мы остались с матерью. Никогда не забуду… Отца увели, я больше его не видел. И где он умер, не знаю.
Столько же ведал о своем отце и Виктор. Перед войной Чанкелиди пытался выехать в Грецию, но не успел. Скорее всего, выехал в другую сторону, тоже под конвоем.
Все ждали освобождения. И в мае 1944-го наши пришли. А уже в июне, за несколько дней до восемнадцатилетия, Андрей двигался с колонной к Севастополю.
— Жрать не давали, поэтому, кто посмелее, сбежал. Я пошел к морю и набрал ракушек. И стал есть их, без соли. Вскоре меня начало выворачивать, рвать, гадство… Всё было — целая энциклопедия там.
Потом нас повели на вокзал, окружили войсками и посадили в вагоны. Состав загнали в какой-то туннель и держали там двое суток. Мы задыхались, припадали ртом к любой щелочке. Кричали, чтоб открыли двери — для воздуха. В ответ раздавался стук прикладов по крыше: «Молчите, изменники родины!»
О, мы имели правильное воспитание и были патриотами. Все молчали и смотрели друг на друга… Очень хотелось пить.
Когда через двадцать суток пути двери открылись, они вышли на белый свет черными — до них в этих вагонах возили уголь. Как раз перед этим дождь прошел. И люди бросились к мутным лужам — пить, пить, пить… А потом начали варить концентраты.
Это была трудармия. За колючей проволокой, с охраной. На строительстве Рыбинской ГЭС в Ярославской области. В зоне находилось примерно 750 человек, и все крымские: татары, греки, армяне, немцы и болгары. Работали под землей, под водой, в самом аду — в помещениях под плотиной, которые очищали от строительного мусора. И уже через несколько месяцев Андрей опух от голода.
Гаар мне говорил, что не делит людей на черный и белый цвета. Он делит на тех, кто испытал это на себе, и тех, кто не испытал. Кто пережил, кто нет. Отсюда, утверждал он, разные точки зрения на то, что связано с металлургическим именем Сталина.
Он пил и рассказывал дальше, как в победном мае 1945-го их выслали в Свердловск, где он опять работал на стройке.
Я уже знал, по прежним встречам: со временем он стал универсальным специалистом — каменщиком, штукатуром, маляром, плотником, мозаичником, плиточником и печником.
— Где вы работали? — спросил я его однажды.
— В Министерстве госбезопасности, — ответил он.
— Кем? — удивился я.
— Рабочим, — улыбнулся он в ответ.
Пять лет провел Гаар в бараке, без паспорта — «под комендатурой», как говорили тогда. Он состоял на чекистском учете.
Гаар рассказывал мне, как в минуту гнева и откровения он сказал одному человеку: «За отца, за мать, за всех крымчан, будь возможность, я расстрелял бы Сталина!»
Карл Карлович — так звали того российского немца, которому открылся Андрей Эдуардович.
Вскоре Гаара вызвали в отдел кадров, который, как давно замечено, очень любили всякие гэбэшники. Двое в гражданском взяли его под руки, а во дворе уже стоял «бобик».
— Садись!
— Не сяду!
— Сядешь!
— Покажите удостоверение!
Ему показали… Приехали в общежитский барак, провели обыск в комнате, подробно исследовали голбец. Как он потом догадался, искали оружие.
Андрея Эдуардовича посадили во «внутрянку» — внутреннюю тюрьму Свердловска. И начались допросы, которые вел старший лейтенант Чупин.
Следователь попытался пришить ему связь с какой-то украинской студенческой группой, утверждал, что Гаар выступал против, когда проходили выборы народных судей, про лепешки из гнилой картошки говорил будто бы…
Но Гаар согласился только с тем, что является террористом. И подписал признание. За что и «получил двадцать пять плюс пять» («четверной» плюс ссылка, как будто до нее можно было дожить).
— Ты дискредитируешь советскую власть! — стучал старший лейтенант кулаком по столу.
Андрей Эдуардович был отправлен в шахты Карагандинских лагерей — «сюда двери широкие, отсюда — узкие…».
Строгий режим, черная форма, белые нашивки: Б672… Вот тебе и череп с костями. Потом он строил дома в Кемеровской области. Оттуда этапировали в Омск, где рука об руку с уголовниками он возводил знаменитый комбинат нефтеоргсинтеза. «Где и встретился со своим родственником — крекингом, установкой такой», — усмехается Гаар. А вообще копал траншеи вручную, до семи метров глубиной. «Поймали волка — держите!» — так он отказался подписать бумагу, в которой говорилось о том, что ему скостят десять лет, будто бы за неграмотность. Он считал себя осужденным невинно. Я уже знал, что в то время мало кто был способен на такой безумный идеализм.
И когда однажды надзиратели начали избивать Андрея, он ответил — залепил одному по лбу. За что получил десять суток карцера. Всего. Потом еще пять. А затем звезда Колымы засветила с востока — говорил же Чупин ему: «Там широкие брюки не носи!» Но не стал Гаар блатным. И перед администрацией не прогибался. Сталин к этому времени умер, Берия был расстрелян, и режим на зоне стал менее жестоким. Я рассматривал фотографию, сделанную тогда: аккуратная борода, пышные волосы, белый воротничок на зэковской форме. И грустные-грустные глаза… Андрею Эдуардовичу — тридцать лет. А впереди — двадцатый съезд, амнистия и свобода («Что там за окном?» — «Небо». — «Дурак, свобода…»). Гаару семьдесят с лишним. После освобождения он прибыл в Крым, на родину, да там не ждали — не прописали в белом саманном домике у черной воды.
Андрей Эдуардович приехал в Пермь, куда были высланы мать, сестра и братишка. Строил район, в котором мы жили, ночевал в общежитии — ни жены, ни детей. И только в пятьдесят лет получил однокомнатную квартиру.
— А может, ты агент? — спросил он меня однажды. — После лагерей я уже никому не верил. Я остался один, потому что не имел права рисковать не своим будущим. И умру в одиночестве. Моих детей Россия не обидит…
— А что еще вы вынесли из лагерей, Андрей Эдуардович?
— Первое: если кто-то очень попросит, то в морду дам. Правда, сегодня силы уже не те… Второе: доведется — смерти не испугаюсь. И третье: терпеть не могу националистов, фашистов и коммунистов. Ведь все мы люди, из Третьего Интернационала, если помнишь…
Как-то у карасубазарского дома жандармы увидели скатанную Андреем с забора колючую проволоку. «Что, партизан?» — спросили они, насадили моток на дышло и утащили в комендатуру. Но пацану ничего не сделали. А потом пришли наши и раскатали колючий клубок вдоль дороги, по которой Гаар и пошел на север, к одинокой Полярной звезде.
— Ты не бойся, все помню, я на точке стою, понял? За каждое свое слово отвечаю.
А в это время за стеклом тихо падал январский снег. Конечно, это не цветущая белогорская айва, но тоже красиво, хоть и холодновато.
Утром я проснулся на полу в квартире Гаара, на подстилке из пожелтевших перестроечных газет, в которых демократы возражали коммунистам с ленивым любопытством победителей.
Ну вот, я сразу дал определение тому теплому чувству, которое возникло вчера вечером. Глядя на пьяного Ахмеда, я испытал родство с ним, он стал мне ближе, понятней и доступней.
Я лежал на газетах и вспоминал детство. Как однажды с братаном Шуркой ушел вверх по речке Вижаихе рыбачить, как пробыли там до вечера и возвращались в темноте, по тропинке, шедшей вдоль темной еловой стены. И вдруг услышали страшные крики, доносившиеся из разных концов леса. Дикий страх охватил нас, и мы побежали, надеясь убежать от чудовища, которое надвигалось на нас со всех сторон. Вскоре навстречу нам из-за деревьев начали выходить люди. Мы замерли, умирая от ужаса. Они бросились к нам с разных сторон, потом остановились — несколько мужчин: «Ребята, вы не видели здесь пацана? Потеряли, ищем…» Мы замотали головами — не видели. И почувствовали, как отходят от оцепенения ноги. Так и сейчас я боюсь этой жизни, может быть, опять потому, что не знаю, кто это там, в хвойной темноте, кричит и пугает меня до смерти.
Потом представил себе голый заснеженный холм, по гребню которого цепочкой идут шестнадцать волков. Именно столько насчитал этих зверей отец из кабины своего грузовика в зимнем рейсе. И рассказывал мне об этой встрече вечером, сидя у кирпичной печки, которая трещала, гудела и пела.
Отец, если после рейса еще были силы, рассказывал мне о том, что видел в дороге: о глухарях, медведях, зайцах, а то и больших городах, где есть какие-то неоновые огни, железные мосты и подземные дороги.
Я думал, прижимаясь плечом к горячей печке: когда стану большим и богатым, объезжу весь мир…
В детстве у меня был друг, недолго, может быть, с полгода. Он жил в Березниках, городе, находящемся в 135 километрах от Вишеры. Мне двенадцать, ему лет тридцать. Высокий парень, работавший монтером электросетей. Он приезжал в командировки и останавливался в служебной гостинице, в которой моя мать мыла полы. Он часто напивался, после чего мы гуляли с ним по городу, по липовой аллее и сосновому бору. Иногда он садился на крутом берегу Бараухи — залива Вишеры в центре города, курил и ныл, ныл, пытаясь заплакать, но у него никак не получалось: было такое ощущение, будто в душе Виктора ничего не осталось, кроме дна, как в Бараухе в особенно жаркое лето. Кончились слезы где-то там, на берегу Тихого океана, где он служил стрелком-радистом в морской авиации.
Однажды он упал в липовой аллее прямо на асфальт и не поднимался, не мог или не хотел. Хорошо, уже было темно, и люди не обращали особого внимания на то, как щуплый подросток изо всех сил пытался поднять на ноги здорового мужика, но ему это, конечно, не удавалось. Я уговаривал его, шептал чего-то, чуть не плакал, но ничего не получалось. Виктор не слышал меня, он улетел в другую страну — в ту, где жили бессмертные и счастливые пилоты галактических кораблей.
Виктор летал на ТУ-16, дальнем бомбардировщике, экипаж — семь человек. Однажды перед вылетом у него обнаружили повышенное давление, и вместо него полетел его друг, другой стрелок, иранец по происхождению, каким-то мировым путем попавший в СССР. В нейтральных водах под крыло большого ТУ-16 подстроился американский ястребок. Были такие военные игры — показывали друг другу, кто на какую дерзость способен. Но тут вышла им воздушная яма, и полетели они, советский экипаж из семи человек и один американец, в бездну Тихого океана.
Хоронили пустые гробы. За одним из гробов шли жена и сын иранца. А Виктор Красносельских лежал на берегу океана, катался по земле, рвал зубами траву и плакал.
Я сидел рядом с другом больше часа, пока он не пришел в себя, может быть, от прохлады, может быть, оттого, что услышал мои детские всхлипывания. Я помог Виктору подняться на ноги, встал ему под мышку и повел к гостинице.
Позднее, когда был уже постарше, я съездил к нему в Березники. Запомнил неприветливость жены, какая бывает у тех, чьи мужья много пьют, и привез оттуда макет ТУ-16, сделанный старшим другом из красного плексигласа.
Виктора я больше никогда не видел.
Пора было вставать с газетной постели, отрываться от воспоминаний и идти к своему прокатному станку, в горячий цех. О, у меня наступил такой возраст, когда настоящие книги можно было бы перечитывать по третьему разу. Но возраст не соответствовал времени, которое издавало газеты, сотни газет, тысячи, тонны, железнодорожные составы прессы. После целого века голода страна набросилась на периодику, как на хлеб. Любая российская газета казалась значительно интересней западных и восточных бестселлеров.
Поэтому я работал в газете, читал газеты и спал на них.
Я шел по улице и размышлял о старике — немце Андрее Гааре, с которым состоял в родстве по линии крымской бабки-гречанки. Подумать только, у меня родственник — немец. И я узнал об этом в сорок лет. Наверно, тридцать из них слова «немец» и «враг» были синонимами.
Потом я вспомнил могилу молодого чеченца под горой Полюд, похороненного у речки Черной в 1940-х годах, на которую, как рассказывали старожилы, еще долго приезжали родственники с Кавказа. Значит, он был на Вишере не один… Как они попали сюда, когда все чеченцы были высланы в Казахстан? Пути твои, Господи…
Я шел в желтой куртке с погончиками из плотной ткани, которую сшила жена. Куртка мне нравилась, она напоминала армейский бушлат, а значит, — неутомимую молодость. Я купил пива и безбоязненно зашел в темный подъезд. Потому что в таких, как мой подъезд, заказных убийств не бывает, только бытовые. А для бытового надо было предварительно с кем-нибудь выпить. А выпить было не с кем, пришлось одному.
По телевизору опять пела пожилая артистка с молодым мужем и неустойчивым вкусом. Я мрачно смотрел в окно: разве это люди? А сам я — разве человек? Совсем свежие трупы, которые ничего не могут о себе сказать. Настроение было «Шопен, соната № 2».
Едва появился в редакции, как мне сообщили: в Пермь парижские музыканты приехали. Андрей Матлин отправил меня во французскую школу, чтобы я сделал корреспонденцию. Ну я сходил, посидел, послушал парижан алжирского происхождения. Спросил барда Фаузи Шеври, чтобы не оскорбить гостя молчанием, как он относится к творчеству Джо Дассена. И араб мне ответил: «Джо Дассен умер».
Да, а я, оказывается, не знал… Что они, говорящие по-французски, наследники Флобера, о нас думают? Вполне возможно, что Достоевского не читали. Алжир… Европу сдали, осталась Россия. У-у, скорее наследником Флобера можно назвать меня.
Сережа Бородулин ходил, слегка наклонившись корпусом вперед, будто пикируя острым носом. Казалось, что у него легкая кость и вечное одиночество. Он был похож на птицу.
Сережа начал работать корреспондентом в газете «Нива» Пермского района. И уже через несколько дней был направлен на конезавод № 9. Он позвонил туда, предупредил, что будет. Приехал на электричке рано, ходил один по тихим, как само утро, конюшням, и никто его строго не останавливал — мол, кто такой и что нужно, лишь пару раз девушки-конюхи, поздоровавшись, спрашивали: «Вы покупатель?»…
Было прохладно и ясно, как бывает в октябре. Жеребят еще не выпустили в левады, каждая из которых была по гектару. С неба на левады медленно, как снег, опускались сотни и тысячи чаек. Они собирались в огромные воронки, кружились и опадали на землю. В девять часов конюхи выпустили четыре десятка гнедых и серых жеребят, и этот табунчик весело врезался в белое море чаек. Какая началась кутерьма! И не сразу кончилась, длилась, шумела негромко, как ливень.
Через час Сережа встретился с Андреем Соколовым — заместителем директора по коневодству.
— Я представлял вас старше, — приветствовал Сережу начкон.
Сережа спросил, как идут дела, и тот начал отвечать на вопрос — с графа Орлова-Чесменского, который вывел знаменитого рысака. Три часа отвечал.
Сережа узнал, что за милосердное отношение к пленным турецкий султан продал своего лучшего арабского жеребца графу всего за шестьдесят тысяч серебром. Орлов, опасаясь моря, велел вести жеребца в Россию сушей под охраной солдат и грамоты султана. Именно этот жеребец и стал отцом-основателем породы орловских рысаков.
Но Сережу поразила не сама история орловского рысака, и даже не то, как начкон рассказывал о ней. Сначала он смутился, поскольку по-репортерски приехал — на полчаса. Но Андрей говорил так толково, точно и с таким удовольствием, что Сережа без передыху начал строчить в блокнот.
Они сидели на трибунке в прозрачном, с большими аквариумными стеклами кабинете, откуда смотрели, как мастера-наездники проминают лошадей. Трибунка, одновременно судейская, находилась над конюшней тренерского отделения, у финиша бегового круга. Сережа понимал, что Соколов не первый раз делает это, но люди, сидевшие вокруг наездники, отработавшие лошадей, конюхи, забежавшие на пять минут, молча, с какими-то отстраненными улыбками слушали его, как слушают в детстве старинные сказки. Может быть, они все это уже знали от отца Андрея — бывшего директора конезавода Александра Васильевича Соколова. И все равно слушали снова… Сережа тогда подумал: что здесь такое? что происходит? Подобной заинтересованности в предмете своей работы он не встречал ни на одном производстве. Не было похоже на завод, с его отчужденной атмосферой, подсчетом расценок и норм выработки.
Сережа уже знал, что отец начкона, Александр Васильевич Соколов, был уникальной личностью — хороших кровей. Он создал одно из лучших предприятий в стране, получив за это Золотую звезду Героя Социалистического Труда. Но он мог встать на заседании какого-нибудь партийно-хозяйственного актива и выступить против парадной раздачи наград и знаков, мог вспылить и испортить благостную картину производственных успехов, назвав вещи своими именами. Независимость Соколова раздражала руководство областного комитета партии. В прессе появилась статья, в которой говорилось о головокружении от успехов у директора конезавода. От должности Соколова-старшего отстранили.
Вскоре Сергей познакомился с Александром Васильевичем. Что-то было в нем такое мощное, библейское. Характером он напоминал «Моисея» Микеланджело. Наверно, три тысячи лет назад люди и были такими. Красивый, высокий, статный. Коротко постриженные волосы, выразительный взгляд темно-карих глаз, волевой подбородок, тонкие черты лица.
Так вот, в газете появилась статья — это был 1984-й, последний «невинный» год империи. Сергей нашел этот номер и прочитал материал. Там не было упомянуто ни одной веской причины для увольнения директора преуспевающего предприятия, одного из лучших в стране. Суть претензий сводилась к вопросу: почему Соколов советский хозяйственник, а не шведский социалист? За демагогию можно было поставить «отлично», за все остальное — «достойно сожаления». Журналист выполнил заказ партии и получил премию. Соколов был возмущен. А что он сказал на последнем заседании партийно-хозяйственного актива области? «Урал не позорьте!» И всё. Но сознание руководителей региона помрачилось вместе с разумом. Как темнело «светлое будущее», до которого, оказывается, всё дальше и дальше, а не рукой подать.
Старший Соколов уехал в город Сим Челябинской области, на свою родину. Рассказывали, будто вышел из дому в пижамных штанах, надетых поверх костюмных брюк, чтобы не запачкать их в дороге. Вот если бы он напоказ так оделся, в духе времени, а то всего лишь от грязи. На родине встретился с молодым директором совхоза, который был таким же мечтателем, как Александр Васильевич в молодости. В Симе они создали другой конный завод. Было такое ощущение, будто Соколов-старший ни шагу напрасно не сделал.
Создав завод в Симе, Александр Васильевич вернулся. Он принимал Сергея у себя дома, в новом двухэтажном особнячке из красного кирпича. Угощал обедом и наливал ему одну рюмочку за другой. Ему уже было за семьдесят. Позднее Сергей заметил: Александр Васильевич, когда оставался один, мог позволить себе опустить плечи и сгорбиться, а если кто-то заходил, сразу выпрямлялся и поднимал голову.
Эти встречи нельзя было назвать беседами, скорее пятичасовыми монологами Соколова-старшего. В столовой — простая советская мебель, шторы, половички, и всюду — барельефы, картины и фотоснимки лошадей.
Сережа помнил: уже в ту первую встречу, после трибунки, без свидетелей, сын Соколова-старшего Андрей поведал ему историю лошади.
Гипноз царил на заводе в 1960-х годах. Это был гнедой орловский жеребец, компактный, собранный, с чуть удлиненным телом, что отличает рысака от верховой лошади, с длинной шеей и лебединым затылком. Красавец!
Это было тяжелое для лошадей и лошадников время — хрущевское. Конезаводы закрывались, рысаки отправлялись на мясокомбинаты, а коннозаводчики спивались от невыносимой тоски и боли. Пермский обком партии уже принял решение о закрытии конезавода № 9. Но тут случилось непредвиденное: Гипноз великолепно пробежал в столице, став звездой московского ипподрома! Александр Васильевич Соколов мгновенно воспользовался случаем, подошел к Буденному, тому самому, что командовал Конармией во время Гражданской войны, и тут же организовал от его имени телеграмму в Пермский обком партии. В телеграмме Буденный выразил восхищение пермской лошадью и тем, как организована работа на конезаводе № 9. Решение о закрытии предприятия отменили. Буденный все-таки… Таким вот образом Гипноз спас родной завод.
Но нет, нет, Гипноз не сошел с ума, он возмутился! Он был разъярен тем, как с ним обращались на московском ипподроме, тамошними порядками содержания лошадей. В Перми он привык к другому подходу — требовательному и серьезному, внимательному и доброму. А в столичной жизни было иначе — практиковались покупные заезды, с лошадьми обращались жестоко. Какой спорт, когда его постоянно ставили на призы и заставляли бежать в полную меру, на пределе возможностей.
Кончилось все тем, что Гипноз перестал подпускать к себе людей, бесился, катался по полу в деннике или леваде, зубами рвал свою грудь.
Гипноз еще много лет прожил на конезаводе, где потом и умер. Но участие в бегах и другой активной жизни предприятия уже не принимал. То гонялся за другими лошадьми, то за воробьями — ему было все равно. Его не трогали, он доживал свое.
Сережу потрясла история лошади и директора завода. Он решил написать об этом, но целых три года не мог закончить очерк, поскольку стеснялся провести между судьбами героев параллель, которую ясно видел. Ходил, как загипнотизированный.
Почему жеребца так назвали? Сам Александр Васильевич рассказывал Сереже, что ходил как под гипнозом. Директор был уверен, что через Горлинку, мать жеребца, в Гипнозе состоялось накопление кровей знаменитого в прошлом жеребца Зенита, который родился в 1894 году.
Горлинку Соколов вычислил, искал долго, пока не нашел в каком-то хозяйстве. Привез в Пермь, как царицу. Лошадь была счастлива — приличные слуги, хорошие манеры. Она слыла кобылой строгой и своенравной, но отходчивой. С ее-то кровью…
Позднее Сережа прочитал у Бутовича, знаменитого русского коннозаводчика, что Зенит при одном только взгляде на него вызывал редкое чувство доверия. Александр Васильевич, поклонник Зенита, был уверен, что Гипноз ведет свою линию от него. Сережа видел фотографию Зенита, не в спортивном, а в заводском теле, когда лошадь уже оставила ипподром, закончила призовую карьеру и перешла в производящий состав. Зенит был серой масти в яблоках, а к старости стал совсем белым. Лошадь принадлежала знаменитым князьям Вяземским. Оценка Бутовича была точной. Александр Васильевич знал, что в Горлинке есть капелька кровей Зенита. Он ждал этого жеребенка и ходил, как под гипнозом, еще до его появления. В России XX век прерывал цепи, ведущие в будущее. И эта капелька аристократических кровей сохранилась волею судьбы и обстоятельств, а не в результате целенаправленной работы. Разрешиться Горлинка должна была только богатырем.
«27 мая директор осматривал новые лошадиные владения — те, что возле маточного отделения, за ручьем, — писал журналист Бородулин. — Тихон Дмитриевич Бердников, проживавший с семейством в двух денниках маточного, доложил, что желаемый предмет и сила высокой крови…
— Да как не ожеребилась… Заглянем, не скажу ничего, примета плохая».
Соколов вспоминал потом: «Вроде уши не понравились, какие-то косматые и небольшие. И сам коротенький-коротенький, и шерстка длиннее, чем обычно. Говорю: ох, мусорный жеребенок родился. И плюнул». Тут Сергей добавляет: плюнул он три раза, в сторону. Бердников тоже плюнул три раза. И тоже в сторону.
Сережа так и не провел параллель между Соколовым и Гипнозом, весь извелся, но очерк закончил. И перешел в областную газету «Пармские новости». Привез текст сыну бывшего директора, тот прочитал и говорит: «Все нормально, но тут есть еще вот что…»
Андрей, сын Соколова, привел Сергея к себе домой и показал стопы тетрадей. И начал рассказывать про Якова Бутовича. Так на свет явилась одна из самых таинственных и объемных рукописей XX века.
Азербайджанец рассказывает: «Заходит человек, с лицом таким противным-противным, как у армянина…» И чего это я вдруг вспомнил? Я, кажется, много думаю о национальной неприязни.
Раздался телефонный звонок, я поднял трубку и услышал глухой голос Равиля Юсупова.
— Я жду тебя внизу, на стоянке…
Мы уже были на «ты».
Равиль, стройный, красивый и пьяный, стоял у раскрытой дверцы такси в длинном кашемировом пальто бандитской выкройки и норковой шапке.
Тому, что Равиль был пьян, я не очень удивился, но директор мусульманского фонда мог не пить, хотя бы с утра.
Ладно, я не директор и не мусульманин, этим я и пользовался.
— Два миллиона пропил, — кивнул он на заднее сиденье, где лежала авоська с пивными банками, вероятно, остатками пиршества. — Поехали, поговорить надо…
Мы вырулили на проезжую часть и рванули вперед, как оказалось, к моему любимому кафе «Блиндаж», с пластиковыми стульями и широким окном, из которого просматривалась вся городская эспланада. Равиль поставил авоську с пивом на соседний стул, усадил меня, но пальто снимать не стал. Пошел к стойке. Принес бутылку красного сухого вина.
— Ты знаешь, я, как руководитель фонда, собираюсь помогать заключенным «Белого Лебедя». Там ужасные условия, людям жрать нечего… А ты, как журналист, мог бы мне помочь?
— Вообще-то это называется «гревом», — попытался разобраться с предложением я. — Но «грев» — это материальная помощь. Как мне известно, достается блатным, а другим — ничего не достается.
Равиль поднял пьяный взгляд, замер, покачал головой, помолчал…
— Наверно, так и есть, — согласился он, — но мы могли бы сами раздавать свою помощь заключенным… Если бы была организована, допустим, серьезная подготовительная кампания в прессе…
— Ну, «раздавать» вам никто не даст: колония, режим! Пресса не поможет. Ты пытаешься лишить кормушки сотрудников внутренней службы министерства юстиции. Ты представляешь себе, на что ты посягаешь?
— А вот это — поможет? — Равиль протянул мне визитку.
Я взял карточку в руки — простенькая бумага, текст еще проще: «Николай Зайнышев». Под фамилией — линия, под линией — город Пермь. Ни адреса, ни телефона, ни электронной почты. А зачем? Все и так знают: город Пермь принадлежит Зайнышеву, потому что он его контролирует. Итак, фамилия — Зайнышев, координаты — город Пермь. Зайнышев — Пермь, все остальное лишнее. Самая четкая визитка из тех, что мне попадали в руки.
— Понимаешь, Пермь уже давно поделена, — продолжил Равиль. — Финансы, как всегда, достались евреям, криминал — татарам, а рабочие места на заводах — русским… Ты меня понял? Мы будем контролировать зоны!
— Я думал, ты мусульманин, будешь заниматься религией, человеческой душой…
— Я капитан Советской армии, бывший… Полковники командовали: «танки сюда!», «авиацию сюда!» Меня воспитывали офицеры старой формации: блядуй, но одну палку оставляй жене, не е… там, где работаешь, не воруй там, где живешь.
— А я думал, тебя воспитывал Коран…
— Коран — первая книга… После устава Советской армии, конечно.
Я молчал, я был пьян и зол.
— И ты, брат, офицер, — произнес я медленно и хлопнул Равиля по плечу. — Сколько лет в Сибири провел?
— До десяти считал… — его мрачный взгляд был устремлен куда-то вниз и в сторону, в черную дыру прошлого.
Таких карих, таких честных, таких мутных глаз, как у этого татарина, я в жизни еще не встречал.
Я вернулся в редакцию и сел на свое место. В комнате, кроме меня, никого не было. Тут раздался телефонный звонок, я взял трубку и услышал голос друга — Юрия Беликова. Уже через минуту я начал читать ему свое стихотворение: «Я родился в советской стране и достиг восемнадцати лет, чтоб наставники выдали мне аттестат и военный билет. Я носил полумесяц пилотки со звездой, постигая, что главное — это танкеры крови и водки для теории доктора Дарвина. Я в российском университете изучал золотую латынь и не думал о том, что на свете целый шар танкодромных равнин. Я работал на тайном заводе, охраняемом, как мавзолей, будто психобольным на разводе не хватало публичных соплей. На конвейерной ленте забоя я забил на бригадный подряд — и не знал никогда, что такое “Гиацинт”, “Ураган” или “Град”. Я не видел системную смерть, но я думаю, что в самом деле нас не надо сегодня жалеть, ведь и мы никого не жалели. Пили первые слезы свои, и, быть может, за эту науку мы достойны последней любви, как инъекции в сонную руку».
— Молодец, — похвалил друг, — особенно тебе будут благодарны чеченцы.
— Почему? — не понял я.
— За «полумесяц пилотки со звездой»! — рассмеялся он.
Господи, как я этого не заметил? Семью моего деда вырезали турки в Западной Армении, во время резни 1915 года, а у меня из подсознания в подтекст идет такая символика… С другой стороны, Асланьян — русская фамилия армянского происхождения с тюркским корнем «Аслан». Аслан — это лев. Так кто же я? Неужели царь зверей…
Почему Юра позвонил мне? В минуту сильного напряжения, уверенности и целеустремленности я начинаю вызывать нужных людей на себя, и они предстают перед глазами или подают голос по телефону, как только я о них подумаю. Но я заметил, что иногда они появляются без вызова. К чему бы это…
Я спал, и мне снился трехэтажный особняк на берегу тихой речки с нежным женским именем Ирень, в котором зашифрованы запах сирени, голос Инессы Васильевны, иной мир, где я пребывал когда-то. Длинный висячий мост вел на другой берег, в долину неволинской археологической культуры, где, я верил, никогда не было человеческих жертвоприношений. Я верил, Господи…
На следующий день я снова поехал на работу, как заведенный. Мороз, народу битком, в салоне даже не стояли, а висели на поручнях.
— Троллейбус тропического маршрута, — раздался голос водителя, — не сдерживайте двери, когда они закрываются, — моторчики слабые. И не лезьте, все равно не залезете. Остальные из парка не вышли — замерзли.
Сегодня опять позвонил Неверов. Чувствовалось, достали майора начальники.
— Юрий Иванович, вас хотел бы видеть начальник управления по борьбе с организованной преступностью полковник Макаров.
— Пусть приезжает, — быстро согласился я.
— Да нет, Юрий Иванович, он очень большой человек… — оторопел майор, не понимающий шуток, — может быть, вы приедете? Побеседовать, мы были бы вам очень благодарны…
Бог ты мой, в голосе майора слышалась настоящая просьба.
Кабинет большого человека оказался маленьким. В углу справа, сразу за дверью, находился сейф, на котором стояла высокая полковничья папаха из каракуля. А сам офицер, как всегда, был в гражданском костюме. А папаха, похоже, служила знаком входящему, что тут — логово полковника.
По рассказам одного друга, особо приближенного к управлению, я знал, что в сейфе Макарова хранится человеческий череп и револьвер системы Нагана — военные трофеи сентиментального мента. Полковник, шатен с правильными чертами лица, встретил меня сухо, без праздничной речевки и духового оркестра. Мне это не понравилось.
— Честно говоря, Юрий Иванович, меня интересует только один вопрос, связанный с этой публикацией. Какие у вас были доказательства того, что Ахмед Дадаев являлся заместителем министра госбезопасности Чечни?
— Никаких, — простодушно ответил я, — это модальное наклонение, альтернативное зрение…
— Как вы можете писать что-то, не имея фактов, доказательств, документов, подтверждающих это? — полковник поднял на меня усталый взгляд.
— Вы знаете, для того, чтобы определить уровень управления в государстве, не обязательно ездить с проверками и листать страницы уголовных дел. Достаточно зайти в мужской туалет университета и почитать надписи на стенах.
— И вам этого достаточно?
— Мне — да.
— И все-таки, почему вы не предприняли ни одной попытки проверить достоверность слов Ахмеда Дадаева?
— У меня не было такой возможности. А вот у вас наверняка есть. Позвоните в Чечню, в Москву, в информационный центр МВД, спросите, кто он такой.
— Я уже звонил, там ничего о нем не знают, — полковник смотрел на меня с досадой, принимая журналиста как очередное недоразумение, встреченное на тернистом пути борца за тотальный правопорядок.
В его поведении не чувствовалось сыскного азарта, что было обидно. Он вообще показался мне грустным, как конь в стойле. Я же говорил про уровень управления…
— Может быть, министерству стоит закрыть Центр, который ничего не знает, — быстро и демократично предложил я.
Хозяин папахи мрачно смотрел на меня и делал вид, что видит насквозь. Интересно, что чеченские командиры и российские полковники считают головные уборы из барашка обязательным элементом своей парадной формы. Что-то в этом есть родовое, тейповое, клановое.
Я пытался понять движущую силу интриги, в которую меня вовлекла профессия, но тайна ускользала, не шла в руки, уставшие от авторучек и хрустальных рюмок.
И я вернулся в редакцию.
В комнату вошла женщина невысокого роста, ладно скроенная, аккуратно одетая.
Она сидела напротив меня и рассказывала:
— Осенью моего сына забрали в армию… Вскоре я узнала, что он находится в военном городке, у Ростова-на-Дону. И что его полк должны отправить в Чечню… Я назанимала по знакомым денег и выехала туда. Поговорила с сыном, узнала, что с ним во взводе служит еще один пермяк, с которым мой Вовка подружился. Я попросила его позвать парня, будто бы угостить домашним. Потом посадила обоих в поезд и увезла в Пермь. Сейчас прячу их. Я не позволю, чтобы они стали чеченским черноземом…
Я молча, с восхищением слушал эту женщину, мать-героиню. Она одна пошла против государства.
— Что мне делать дальше? — спросила она.
— Ничего не делайте, — ответил я, — в прокуратуру не ходите, продолжайте прятать пацанов. Понятно, это мой частный совет. Лично я вас поддерживаю. Я подумал: если Бог есть, то ему, похоже, не до нас. Ну да ладно, Боже, обойдемся подножным кормом и подручными средствами. Тем более что я никогда не читал старинной художественной литературы, навязанной миру в качестве священного писания — от перечисления еврейских имен меня тянет в продолжительный сон. Как и от марксизма-зюганизма. Э-э, тут у нас черно-белые пары каждую пятницу продолжают класть цветы к подножию памятника Ленину около оперного театра, хотя большинство уже не знают, кто это такой — лысый, с вывернутой вперед рукой.
Вчера избили Славу Кандалова, а не меня, что было бы вполне возможно, даже логично, как утверждал мой личный метод интуитивного прогнозирования.
Слава сидел в углу и рассказывал, как все происходило.
— Открываю дверь на лестничную площадку, смотрю — летит! Кулак. Бац! Слышу, в голове хрустнуло, будто череп слегка сдавили паровым молотом…
Слава улыбнулся, до обморока испугав меня остатками зубов. Только и запомнил он, что его, уже лежавшего, пинали три человека в масках.
Неужели это следствие внутреннего служебного расследования? Ничего хорошего пример боевого товарища мне не сулил.
В комнате отдела пахло коньяком. Запах безделья, денег и продажности напоминал мне историческую родину.
— Цветы тоже любят коньяк, — вздохнул Андрей — и вылил рюмочку в цветочный горшок, — армянский…
— Значит, я цветок, — отозвался я.
— А ты попробуй не пить, не курить и ни с кем не дружить, — строго сказал начальник отдела, наливая себе еще.
— Пробовал — коньяк лучше.
В углу сидела Марина Вяткина, отвечавшая за письма в редакцию и на них. Она разговаривала по телефону с подружкой о том, как лучше готовить печень, почки, мозги. Последняя фраза Марины на миг отрезвила меня:
— А сердце я отдаю собаке…
Все мы, конечно, слышали о ее любви к бультерьеру, но чтобы настолько…
У нее бультерьер, а у меня своя собака, буль-буль называется. И еще раз буль. «Буль-буль-буль-бутылочка зеленого вина…»
— Может быть, в милицию обратиться? — предложил Андрей. Действительно, должен же начальник отдела что-нибудь предлагать, хоть иногда.
— Анекдот на тему, — включилась Марина. — Убили человека. Приезжает прокуратура. А там уже начальник уголовного розыска и труп с раскроенным черепом. Рядом лежит топор. Милиционер говорит прокурору: «Ты посмотри, какое гнусное самоубийство!»
Ну, мы посмеялись… Правда, Слава при этом старался рта не раскрывать, он видел, как мне стало плохо от вида его экранной улыбки. Все мы понимали, что милиция уже который год не может себя защитить, что говорить о гражданах. Да и смогла — не стала бы.
Позвонили из приемной, пригласили к редактору.
Олег Владимирович сухо улыбался.
— Тебя вызывали в областное управление? — спросил он.
— Было дело, — ответил я.
— Почему не доложил? Дело-то общее, — пожурил он. — Мне звонил полковник Макаров, сказал, что Дадаев не был заместителем министра госбезопасности Чечни… Получается, что врал Ахмед Магомедович?
Я внимательно посмотрел на Олега Владимировича: похоже, редактору было приятно произнести последнюю фразу, так приятно, что чувствовалось — ему хочется повторить ее, а потом еще раз, и еще, и…
— А мне полковник заявил, что они ничего не знают, в МВД России вообще нет данных о герое моего очерка.
Последние три слова я интонационно выделил. Я хотел подчеркнуть, что жанр материала с документальной основой, но художественный, это во-первых, а во-вторых, это мой текст, личностный, выражающий мою точку зрения, мою, а не ментовскую.
— Ладно, забудем о нем, — кивнул Олег Владимирович, скрывая за щедрым великодушием скромное самодовольство.
А я сидел и прикидывал, когда изобьют меня и выбьют зубы, все равно не нужные в голодной стране.
Наверно, я старею. Все чаще стал вспоминать о Крыме — почему? Может быть, потому, что там я впервые осознал себя человеком и обрел память. Об Урале осталось две-три картинки перед отъездом. Вот я уткнулся в колени матери и плачу, спрашивая и спрашивая ее, когда мы поедем к папе. Накануне отъезда братан Шурка украл у меня звездочку с зимней шапки, и с этого, может быть, началась его известная уголовная карьера. Потом была долгая дорога в кабине грузовика ЗИЛ-157, мы ехали с горы на гору (как мне показалась), с Вишеры до Соликамска, сопровождаемые братом отца, Армянаком Давидовичем. Я запомнил его голос. Потом поезд. И цветные огни светофоров в вечернем Симферополе, на пути в малоснежные предгорья Крыма.
Вспомнил свою последнюю поездку в Крым, давно, пятнадцать лет назад, когда был молодым, с университетским дипломом в кармане. Бывший командир партизанского отряда попросил помочь ему — написать книгу о войне, вот и поехал. Семья отца была связана с этим отрядом.
В купе со мной оказался высокий молодой мужчина, на глаз — старше меня лет на пять. У него, похоже, было много денег и мало радости. Он всю дорогу водил меня в вагон-ресторан, угощал, поил вином и водкой. Напиваясь, он рассказывал мне, что воевал в Афганистане, пилотом, летал туда на военно-транспортном самолете. Однажды они доставляли на родину «груз-200». Просматривая сопроводительные документы, он обнаружил в списке имя своего друга, соседа по улице детства. Нашел в самолете его гроб со стеклянным окошечком напротив лица убитого.
Вышел летчик в Джанкое, больше я его никогда не видел. Джанкой… В эти желтые степи северного Крыма ходил мой дядя Гурген взрывать железную дорогу, по которой шли немецкие эшелоны, а теперь вот ехал я. Фашисты убили Гургена за одиннадцать лет до моего рождения.
Я вернулся в бар над эспланадой и был уже довольно пьян, когда ко мне подсели двое подозрительных. Первый, в нутриевой шапке, быстро представился вертолетчиком. На лацкане второго я заметил депутатский значок.
Они бросили меховые куртки в одно из кресел и подсели ко мне, потому что остальные столики были заняты.
— Их надо убивать, бомбить, стрелять, стрелять, стрелять…
Нутриевая шапка делала вертолетчика похожим на какого-то неведомого зверя. Нет, вертолетчик с миллионом белесых ворсинок на голове, торчащих во все стороны, будто антенны, напоминал мне пьяного марсианина. Белое сухощавое лицо и никого не видящие глаза, точнее, ничего, кроме креста в прицеле. Он пил пиво и смотрел в черную полировку стола.
— А почему не стреляете? — спросил я.
— Меня списали, после контузии, — ответил вертолетчик.
— Иначе бы он всех духов перебил… А вы кем работаете? — обратился ко мне депутат, похоже, чтобы перевести разговор в другую плоскость, менее опасную.
— Я журналист. А вы?
За столом нависло молчание. Пауза затянулась. Я понял, что они неприятно удивлены, поэтому второй называть свое место работы не торопился. Вдруг этот парень напишет что-нибудь, упомянет имена, должности, место интервью, даст комментарии. Эти корреспонденты, они…
— Я предприниматель, — наконец ответил второй.
Вертолетчику врать было поздно.
— Ненавижу журналистов, — не стал он врать.
— А я — убийц, — ответил ему я.
— Что ты сказал, урод? — вертолетчик вскочил, перегнулся через стол и попытался притянуть меня двумя руками за пуловер.
Депутат схватил его за руки, но было поздно…
— Спокойно, милиция! — представился высокий мужик, демонстрируя вертолетчику раскрытое удостоверение.
Пилот разжал руки и медленно опустился на место. Депутат садиться не стал, выпрямился, поправил пиджак.
— У нас тут внутреннее недоразумение, — начал объяснять он, — считайте, что все уже кончено… Это у вас кончено, — строго сказал милиционер, демонстративно разглядывая значок, — вы, двое, можете идти, а с этим (тут он указал на меня) я разберусь в отделении. Мои собеседники исчезли так быстро, что я не успел попрощаться, и это было невежливо с моей стороны. Все-таки вертолетчик и депутат городской думы… И так всегда — не успел я подумать, а он уже тут, сидит за столом.
— Леша, надо было арестовать их как врагов народа, — заметил я другу.
— Будет время, и ты станешь командиром конвойной роты…
— Будет только то, что будет, а не то, что надо. О депутаты! Вот тебе пример. Купленная пресса начинает работу по манипулированию общественным сознанием: проезд в транспорте будет стоить четыре рубля вместо двух! Четыре рубля! Четыре! Но вскоре городская дума принимает решение: три рубля. И граждане облегченно вздыхают: какие у нас порядочные депутаты! Не осуждают, а благодарят за работу. Ты понял?
Мы сидели с Алексеем Сиротенко в баре и медленно напивались. Но с каждой рюмкой, как я сумел заметить, мента все больше тревожили профессиональные вопросы.
— Почему тебя не волнует достоверность, я понял, — говорил Алексей, — но почему тебя не колышет оперативность? Почему в газете ты рассказываешь о том, что произошло полгода назад?
— Потому что на войне, которую веду я, главное не скорость, а ракурс взгляда и вектор движения.
— Вектор движения… Если ты движешься, то почему не соблюдаешь правила дорожного движения, зачем пьешь в дороге, скотина?
— Потому что у меня постоянное психическое напряжение, связанное с исполнением профессиональных обязанностей. У меня опасная профессия, соображаешь?
— И чем же она опасна? — ухмыльнулся подполковник.
— Алкоголизмом. Самое важное в жизни — научиться проигрывать, а самое главное в России — научиться правильно пить.
— Да, ни того, ни другого ты не умеешь.
— Ты тоже.
Алексей глянул на меня с улыбкой, провисшей, как бельевая веревка. Он был похож на ребенка, который уже давно стал большим, но каждый день продолжает демонстрировать окружающим свою силу, ум, доброту и правоту. И очень сердится, если кто-то начинает сомневаться в этих его качествах.
— Ты читал мой материал о чеченском авторитете? — спросил я друга, чтобы разрядить атмосферу. — А то тебе все не нравится, что я пишу…
— Извини, — обронил он голосом мэтра, у которого только одна точка отсчета — настолько безупречный вкус, что приходится постоянно объясняться за него, за вкус. — Читал. Бандитов пиаришь?
Я ничего не ответил. В это время в кафешку вошли черные в кожаных куртках.
— Понаехали… — мрачно прокомментировали.
— А ты что, белый, да?
— Моего отца привезли сюда под конвоем, из партизанского отряда. И все армяне уже схлынули, сбежали, кроме папы, который один из них остался жить в тайге.
— Ты не любишь армян?
— Я люблю своего отца, армянина. Мне этого достаточно.
— Ты любишь отца, но не любишь армян! А ведь они первые приняли христианство. Создали каменные храмы… Ты забыл, что Армения — самая древняя цивилизация на территории СССР — величайшей из существовавших когда-либо в мире империй?!
Беда Алексея в том, что он увлекается историей. Ну, скажите, зачем менту история? К чему ему знать, что такое опричнина? Работать не сможет?..
— Блевать! Хочешь, я расскажу тебе об этой армянской цивилизации? Помнишь, я работал в строительном тресте? После землетрясения в Армении туда поехали наши люди, чтобы помочь восстанавливать города. Представляешь, все здания разрушены, а одно в центре — стоит! Знаешь, почему? Потому что его строили чехи, которые не воровали со стройки цемент. Потому что чешское здание стоит на растворе, а не на песке! А ты — строители каменных храмов, православие! Кара Божья, понял? Наши крановщицы уже через неделю начали спать в своих башенных кабинках, на высоте, потому что благодарные армянские мужчины ломились к ним в вагончики, пытались изнасиловать… Однажды наш главный инженер зашел в магазин и положил на прилавок четвертной билет. Колбасу ему дали, а сдачу — нет. Он сел в машину, спросил у водителя-армянина: «У вас так принято?» Шофер зашел в магазин и вышел с четвертным билетом. Инженер зашел в магазин и швырнул палку колбасы по прилавку — ударом в «городки».
— Ты, друг, похож на янычара. Помнишь, они вывозились с родины детьми и воспитывались турками в ненависти к своему народу, армянам?
— Помню.
Появился музыкальный ансамбль из трех человек. Двое, с гитарой и аккордеоном, сели у стенки, неподалеку от нас. Высокий музыкант, ставший у микрофона, тихонько запел и вдарил только на припеве:
Многочисленные посетители начали удивленно вращать головами. О, всех поразил голый, нескрываемый патриотический пафос. И тут я вспомнил: господи, сегодня же 23 февраля! День Советской армии…
Неожиданно в баре, который находился на первом этаже большого промтоварного магазина, появился сильно поддатый мужчина — вероятно, тайно проник из внутренних помещений. Он подошел к музыкантам и начал вести подозрительные речи, в духе американского империализма, с претензией на мировое господство.
Мы с Лешкой хорошо слышали, чего он говорил: давно здесь играете? Кто вы такие? Да вы знаете, кто я такой? Да я вас… Кончилось все это тем, что мужик предложил музыкантам выпить. Он махнул рукой, и перепуганная официантка подлетела с подносом с коньяком и закуской.
— Мы на работе не пьем, — ответил высокий, смуглый солист, исполнявший «Марш артиллеристов».
— Я разрешаю, — сказал поддатый мужчина, — я хозяин этого бара и этого магазина. И нескольких других. Это все мое!
— Нет, мы на работе не пьем! — вежливо отрезал музыкант.
— Да ты знаешь, кто я такой? — завелся мужик. — У меня два высших образования! А мне всего 35 лет! Я богатый человек! Я все это создал! Я здесь хозяин!
Но на высокого певца слова не произвели никакого впечатления, он был непреклонен. Разговор на глазах превращался в боевой конфликт. Охранник тихо ретировался.
— Выйдем, — кивнул хозяин магазина в сторону двери.
Музыкант аккуратно поставил гитару к стенке. За всем остальным мы наблюдали уже в окно. Поддатый бизнесмен попытался нанести музыканту удар ногой, но почему-то не дотянулся. Солист обладал такой комплекцией, что мог сбить нападавшего движением одной руки, но не стал делать этого.
— С завтрашнего дня ты здесь не работаешь! — орал хозяин, удаляясь в недра магазина.
Конечно, молодые люди, сидевшие в баре, никогда не бывали в окопах, как и сорокалетний солист, исполнивший военную песню «назло врагам народа». Он, этот солист, вообще любит Родину, в отличие от меня, я больше люблю выпивку и курево.
— Как твоя Верочка? — спросил я Лешу.
— «Стать на дистанции трудно не первой, если не трусишь ни макси, ни мини, только не стать тебе замшевой стервой с тонкой продажностью филологини…»
— Чьи стихи?
— Мои.
— Обижаешь моих сокурсниц. О какой тонкости ты там говоришь?
Солист подошел к нашему столику, сел на свободный стул.
— С нами тоже пить не будешь? — спросил Леша.
— С вами — буду, — ответил Женя Матвеев, — наливай!
Алексей разлил по стопкам водочку, и мы быстренько выпили за встречу высоких сторон.
Потому что Женя Матвеев — земляк и друг моей беспечной молодости. У него университетский диплом историка. Он прочитал тысячи книг, в том числе и военных. Он знает тысячу песен, не только «Битлз», но и весь репертуар Советского Союза. Он, этот Женя, играет на нескольких музыкальных инструментах. Занимается каратэ и водным туризмом. Владеет английским. Объездил всю страну и половину Европы. Написал более трехсот песен. Имеет пять лазерных дисков. В барах, где он играет, мало кто знает, что перед ними тот самый Евгений Матвеев, более известный в Москве и Санкт-Петербурге.
Поэтому сиди и слушай, что тебе играют, а если хочешь что-нибудь заказать, плати за музыку.
В одном таком баре до них играла команда музыкантов, а в зале постоянно сидели криминальные пацаны. Коллеги, уходя, предупредили: «Однажды они весь вечер заставляли нас играть «Мурку» и «Про зайцев». Гринпис, общество защиты животных, кружок юных натуралистов.
Женя Матвеев, Саша Некрасов, Юра Хотько сидят, играют что-то. Подходит бык с барсеткой: «Давайте «Мурку»! — «Нет», — покачал головой Женя. Подходит снова: «Играйте!» — «Платите деньги». — «Будут деньги, играйте!» — «Нет», — отвечает Женя.
Охранник не вмешивается.
Клиент замахивается сумочкой-визиткой. Матвеев осторожно ставит гитару к стенке…
Ни «Зайцев», ни «Мурки», ни других животных в тот вечер не было. Весь вечер звучала инструментальная музыка.
К нашему столику подошел поддатый мужчина:
— «Подражание рок-н-роллу» знаешь?
— Нет, — ответил Матвеев.
Я не удивился, хотя знал, что именно Женя написал эту песню на стихи Владимира Высоцкого.
Он вообще свои песни в барах не поет. Только однажды согласился — девчонки какие-то попросили — на стихи Николая Рубцова: «Стукну по карману — не звенит, стукну по другому — не слыхать. Если только буду знаменит, то поеду в Ялту отдыхать…» Помню, когда мы ехали с ним в такси, Женя тоже спел эту песню, так шофер от денег отказался.
Да я сам видел: иногда в бары заходят бывшие и нынешние деятели КСП — клубов самодеятельной песни, там начинал ансамбль Матвеева. Иные подъезжают на иномарках — разбогатели гормональные романтики. «Опустился», — думают они, глядя на Женю, сидящего у стенки. Они знают, что Матвеев не может позволить себе пива за такие цены, живет с женой и сыном в однокомнатной квартире, ездит из пригорода в центр и обратно на электричке. Далеко-далеко, в глубине души, на самом ее дне, им становится теплее от чувства собственного превосходства. Они с удовольствием жалеют старого товарища за кружкой немецкого пива.
Да разговаривал я с этими скороспелками. Мало кто из них способен сносно сыграть в кабаке, а Женя и здесь чувствует себя комфортно, потому профи. Душевно тронутые пением клиенты выставляют стаканы с водочкой, целые подносы посылают. Но Женька не я, он не пьет.
Юра Хотько пахал аппаратчиком на химзаводе. От вредных выбросов стало перехватывать горло. Ушел вовремя, а то потерял бы свой сильный голос. Поет и играет на перкуссии. Я заметил: когда Женя и Саша работали вдвоем, в игре чувствовалась отстраненность, холодность, гораздо большая дистанция от публики, чем позднее, когда появился Юра, который беспощадной эмоциональностью, пролетарской непосредственностью сократил это расстояние.
— Выйду на пенсию, — поделился мечтой Юра, — книгу напишу, и первой фразой будет такая: «Вода — как покрывало. Легкий качок поплавка, резкая подсечка — и лещ без пяти граммов пять килограмм висит на крючке…»
Он произнес это с закрытыми глазами.
«Как упоительны в России вечера…» Все вечера пьют, и вечера, и ночи. К Саше Некрасову подошел клиент из тех, которых гитаристы называют «кротами» — высокий, здоровый, в очках и с портфелем. Подошел, кинул три червонца: «Пой это… “Бессамэ мучо”».
Матвеев встал, вернулся к инструменту Музыканты сыграли один куплет: сколько заплатил, столько послушал.
Это они таким наглым образом восстанавливают ценностное равновесие в мире: за квалификацию надо платить, а иначе слушай один куплет, без припева.
Восстанавливайте равновесие… Я тоже все время пытаюсь определить центр собственной тяжести и разработать личный закон равновесия. Сложно без денег. Деньги раньше мало имели смысла, а нынче вообще его потеряли. Инфляция обгоняет жизнь.
Тут шел по центру Перми в сторону редакции — солнце, грязь и сверкающие джипы с тонированными стеклами. И вдруг сбоку: «Мужчина…» Посмотрел: пацан, совсем молодой солдат в бушлате, говорит: «Дайте, пожалуйста, мелочь… на булочку…» — «Сколько?» — спросил я. «Она пять рублей стоит…» Я дал и пошел дальше. Помню, в армии мы постоянно голодали, но деньги на улицах никогда не просили. Убогую страну опустили ниже канализационных сетей. И я опять потерял равновесие.
Мы с Лешкой сидели, молчали, пили и курили. Я вспомнил, как вчера зашел в фотомастерскую Вячеслава Бороздина. Он показал мне черно-белый снимок, сделанный им еще в 1987 году в Киргизии: овец ведут на пастбище козлы. Козлы натренированы водить овец не только на пастбище, но и на бойню. При этом они максимально разгоняют стадо, а когда приближаются к воротам, ныряют в небольшие дверцы сбоку, сделанные специально для них, отправляя своих последователей на смерть всей отарой. Я сразу вспомнил случай со Сталиным, который, глядя на идущих по площади солдат, тихонько назвал их «баранами»… Об этом писал кто-то из его соратников. Куда ведут нас эти козлы? И где находятся те дверцы, в которые нырнут они в последний момент?
Вячеслав Бороздин улыбался мне со своей высоты — благообразный, белобородый, как бог. Понимающе качал головой. Недаром в пермской богеме он известен как «резиновая скала».
Лешка смотался раньше меня, как всегда. Я сидел и смотрел, как Саша Некрасов играет: незаметно переходят пальцы по струнам, ничего лишнего. Они с Женькой вообще эффективно используют гитару. Матвеев рассказывал, как ругал Некрасова за выпивку на работе и как Саша ему ответил: «Я и пьяный играю лучше тебя». Матвеев рассказывал и довольно смеялся при этом. Ну, Некрасов вообще классика. Продал машину, чтобы купить первый компьютер, как только ПК появились. Изучил досконально, засыпал у монитора.
Редко, но и в пермских барах случаются клиенты, которые что-то понимают в жизни. Однажды ансамблю надо было уезжать на выступление в другой город — машина ждала у входа. Зашел мужик, послушал игру, дал тысячу рублей, послушал — еще дал тысячу. Сидит, слушает… «Может быть, к черту гастроли?» — мелькнула мысль. Но нет, поехали.
Остальные говорят: «Давайте, ребята, сыграйте, давайте!» — «Давайте-давайте», — отвечают мои музыканты, имея в виду деньги и ценностное равновесие.
А недавно с одним клиентом эпилептический припадок случился: Женя держал мужика за голову, а Юра засовывал между зубов барабанную палочку. Была музыка…
Уходя, я слышал, как ворчал Саша Некрасов: «Да не лезьте вы со своими стаканами. Кто там заказывал Гершвина? Давайте-давайте, восстанавливайте равновесие, а то на ногах едва держитесь, уважаемый».
В тот вечер, 23 февраля, я, кажется, шел по улице и читал стихи:
Помню, шел по улице, держа кроличью шапку в руке, небритый и пьяный. Не помню, Господи, как добрался домой.
Основателем и первым директором пермского конезавода № 9 был Виталий Петрович Лямин. Незадолго до своей кончины он передал Раисе Григорьевне Соколовой, жене своего преемника, пятьдесят общих тетрадей. Это были рукописные воспоминания Якова Бутовича — знаменитого дореволюционного коннозаводчика. «Это не для Александра Васильевича, — сказал он, — это для Андрея». Надо думать, Лямин понимал, что Соколов-старший — человек внешнего действия, экстраверт, которому недосуг будет читать, вникать в профессиональную и литературную ценность рукописи. А самое главное, время Бутовича еще не подошло. Лямин надеялся, что Андрею, сыну Соколовых, повезет больше.
Сорокалетний Андрей жил отдельно от отца — в трехкомнатной благоустроенной квартире, с женой и двумя детьми. Начкон повел Сергея Бородулина к себе домой и показал рукопись, которую лет семь назад, в начале 1980-х, мать передала ему. До этого тетради хранились на чердаке отцовского дома, в мешках и коробках. Александр Васильевич был в курсе дела, но, поскольку знал о завещании Лямина, сам их не трогал. Андрей тоже не сразу понял, что это такое. Наверно, думал он, старинные записи, наблюдения старого специалиста, мнение которого при современных способах ведения коневодства уже мало что значит.
Со временем Андрей начал менять взгляд на рукопись. Он все более внимательно вчитывался в округлый почерк Якова Бутовича. Но что делать со своим кладом, не знал. А тут Бородулин — журналист, профессионал.
Сергей долго перелистывал старые тетради, местами читал, перечитывал, все яснее понимая уникальность попавшего в руки материала. В раздумье уехал он в Пермь. И на следующий день принял совершенно неожиданное для себя решение: он вернулся к Андрею Соколову.
История мира в биографии отдельно взятого человека… Известный помещик Яков Бутович создал в Тульской губернии Прилепский конезавод, со временем ставший одним из самых знаменитых в империи.
Всероссийская конная выставка, 1910 год. Со всей страны соберутся профессионалы, конники, аристократы. Чем удивить их? Вы-думка Бутовича была блистательной: перед изысканной публикой предстало гнездо маток — одиннадцать белых кобыл орловской рысистой породы, украшенных красными уздечками, голубыми попонами с гербом дворянина, миллионера, коннозаводчика Якова Бутовича. Помещик получил Большую золотую медаль, о его предприятии писала английская «Таймс» и все издания России, посвященные конному делу.
В начале XX века офицер Яков Бутович участвовал в Русско-японской войне. После революции, спасая завод от крестьянских погромов, он добился национализации своего конезавода и того, чтобы его поставили возглавлять предприятие.
Сергей читал, вникал, расспрашивал специалистов… Орловские рысаки — легкоупряжные лошади, первая культурная порода в России и первая рысистая порода в мире. Ее создал граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Тогда, в конце XVTII века, возникла необходимость в лошади, способной преодолевать российские расстояния. Полученная в результате селекции порода отличалась крупным ростом и сухостью конституции, силой и костистостью, темпераментностью и способностью жить в любом климате. Орловские рысаки стали делом жизни Бутовича.
Яков Иванович не только остался во главе предприятия, но и впервые в послереволюционной России организовал бега и выставку орловских рысаков в Туле. Пригласил наркома земледелия Муралова. Собрал громадное количество зрителей.
Бутович начал писать свои воспоминания на свободе, в 1925 году. К этому времени он был уже отстранен от руководства заводом и поставлен заведующим музеем, который сам и создал. Еще великий Илья Репин благословил его на это святое дело. Бутович собрал несколько сот картин, писаных маслом хорошими художниками, фотографии, литографии, литье. Всего три тысячи единиц хранения. Такой лошадиной коллекции в мире не было и нет по сей день. Свой дом в Прилепах он перестроил таким образом, чтобы музей расположился в нем. Отдельный зал — под галерею.
Большевики освободили Бутовича от руководства заводом как «бывшего человека», дворянина. До революции «бывшими» называли нищих бродяг, золотую роту, которую в современной России окрестили бомжами. Дело в том, что Бутович сохранил помещичий уклад жизни, что вызывало у советских начальников приступы классовой ненависти. Каждый вечер он диктовал повару меню. И жил в том же барском доме.
Бородулин подумал вот о чем. Видимо, Бутович решил обыграть советскую цензуру, закончив первую часть воспоминаний Февральской революцией. Чтобы иметь возможность опубликовать книгу. Рассказал о своем детстве, учебе, участии в войне, о том, как ему помогали купить Прилепы два ушлых еврея, поскольку имение это было к тому времени заложено и перезаложено. В России в те годы расстояния измерялись не от усадьбы до усадьбы, а от конезавода до конезавода. И после революции даже партийная большевистская пресса регулярно сообщала об очередных бегах.
Бутович перешел ко второй части своих воспоминаний — «Архив сельца Прилепы», описанию ста лучших заводов России. И когда дошел до середины, был арестован первый раз.
Шел 1928 год. К этому времени он уже был в разводе с Александрой Романовной Вальцевой, которая перебралась в Ленинград. Накануне он купил своей маленькой дочери Таничке черные и белые ленты — подарок, который девочка получить не успела.
Бутовича обвинили в том, что он украл табуретку и старый шкаф. Сам у себя украл. Дали три года по уголовной статье. До «Шахтинского дела» оставалось полгода, политические процессы в стране еще не начались.
Бутовича посадили в Бутырку, а потом перевели в Тульскую тюрьму. Человек, привыкший к высшей степени независимости, оказался в переполненной камере. Где находилась в это время рукопись Бутовича, неизвестно. Только через четыре месяца он смог выйти из шока и, чтобы привести в порядок душевный строй, начал одну за другой записывать родословные своих лошадей.
Незадолго до ареста Бутовича лошади Прилепского завода были разведены на Московский, Хреновской и другие заводы, несколько лошадей попали на Урал, в далекую Пермь, город, который не забудет Бутовича. Ну понятно, о себе писал, тосковал по барской жизни, но зачем составлять родословные лошадей? Потом Бородулин понял: для того, чтобы помочь специалистам лучше влить прилепских лошадей в маточное гнездо, в производящий состав заводов. Через несколько лет от прилепских лошадей будет получен европейский рекордист и чемпион породы по типу и экстерьеру Улов, прилепская Безнадежная-Ласка станет основательницей лучшего маточного семейства породы.
Наконец-то Бутовичу удалось вернуть себе спокойное состояние духа и продолжить работу над воспоминаниями. Начал с отдельных очерков о Прилепском заводе и музее времен революции. Затем перешел к упорядоченному описанию происходившего там — до его ареста. Из Тульской тюрьмы его перевели в Одоевскую, а потом отправили в знаменитые Соловецкие лагеря. Позднее сослали в Архангельскую область, где предложили работать в так называемых ремонтных комиссиях, занимавшихся пополнением конного состава армии. По словам Лямина, в это время Бутович прятал рукопись у какой-то женщины. События в рукописи обрываются описанием Одоевской тюрьмы.
Господи, как они встретились? Бородулин выяснил, что в 1920-е годы Виталий Лямин работал на Урале, а Яков Бутович — в ГУКОНе, главном управлении коннозаводства. Надо думать, что там они и познакомились, на каком-нибудь совещании или инструктаже, а позднее, возможно, встретились в Архангельской губернии, где Бутович и доверил рукопись своему молодому коллеге. Разбирался он в людях — не ошибся.
Вторично Яков Бутович был арестован в августе 1937 года, а 17 сентября «тройкой» при УНКВД Курской области приговорен к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 17 октября. Место захоронения не зафиксировано.
17 мая 1989 года Указом президиума Верховного Совета СССР Яков Иванович Бутович реабилитирован.
Все эти годы рукопись хранилась в Перми, спасалась от времени и чужих глаз. Люди рисковали свободой, чтобы сохранить эти тетради.
— Это хорошо, что я три года не мог очерк закончить, — сказал мне Сергей Бородулин, — иначе о Бутовиче ничего не узнал бы.
Четвертое спецсредство, что мы приобрели, называлось «Глобол» — коричневая паста, которую надо выжимать из тюбика и намазывать на объекты труда и отдыха «талибов»: «Излюбленные места обитания тараканов — это темные и теплые укромные уголки вашего жилища. Легко дозируемая паста от тараканов GLOBOL позволяет быстро и экономно обрабатывать труднодоступные места пребывания тараканов, щели и полости… При сильном нашествии тараканов мы также советуем использовать аэрозоль и бокс-приманку GLOBOL».
О, наконец-то тараканы начали дохнуть сотнями и покидать нашу жилплощадь в спешке, забывая фамильные драгоценности. Весьма эффективное средство, немецкое. Мы вздохнули свободно, как после длительной оккупации.
Соседка по квартире постоянно держала на своей газовой плите старые ржавые ножницы, на которые я никогда не обращал особого внимания, пока Лиза не объяснила мне, что это против колдовства. Соседка оборонялась от нас. Потом я заметил: когда я умывался и сплевывал в раковину, она делала то же самое — сплевывала в свою. И так каждый раз. Лиза объяснила мне, в чем дело… И еще, если соседка ставила на газовую плиту кастрюлю или чайник, никогда не уходила в комнату, ждала, когда закипит или сварится. Ну, тут я догадался сам: боялась, что мы чего-нибудь подбросим. Насколько надо было знать человеческую природу, чтобы написать в инструкции: «…только для борьбы с вредными насекомыми». Соседка оценивала нас как людей, способных ее сглазить или отравить. Моя ровесница… Бедная тетка, инвалидка.
Дом моего деда Давида в Крыму стоял на взгорье, над деревней Пролом. Немец Андрей Гаар приходился моему отцу двоюродным братом по материнской линии, он жил в Карасубазаре, в сорока пяти километрах от Пролома.
Я никогда не молился Богу — наверное, потому, что мне хватало отца. В далекой Сибири или в Перми я думал о нем, разговаривал с ним, хвастался перед ним, давал обещания, зароки и клятвы. Вспоминал его рассказы и отдельные фразы…
Когда началась Чеченская война 1995 года, Иван Давидович сказал: «Партизанскую войну еще никто не выигрывал». Конечно, он, старый эксперт, знал, о чем говорил.
Этого дома давно нет, но я представляю его по рассказам отца. Саманные стены из кирпича-сырца, с примесью навоза и соломы, беленые. Глинобитный пол.
За домом начинались крымские предгорья, буковые, дубовые леса. Мое кинематографическое воображение человека конца двадцатого столетия представляло утренний туман, печальные звуки армянского дудука и скрипки каменче, на которой играл мой дед. Я чувствовал запах овец, конского навоза.
Сам дом состоял из большой комнаты, кухни и пристроенного сарая. Все строение — под красной черепицей. Дом этот построил деду один болгарин из села Кабурчак, того самого, возле которого в марте 1944-го погиб сын деда и брат отца восемнадцатилетний Гурген.
Когда наши войска отступали, в лесу появилось много бесхозного скота, надо думать, брошенного хозяевами, ушедшими на восток. Отец, тогда тринадцатилетний подросток, поймал в лесу поросенка, с темной отметиной на ухе. Позднее — жеребенка, двухлетка, назвал его Зайчиком.
В огороде росли картошка, капуста, чеснок, другие овощи, которые отец возил в степные селения и выменивал у тамошних жителей на пшеничное зерно.
О, немцы дали каждой семье по гектару земли. В сентябре армяне собирали кукурузу и привозили домой, где хранили ее в громадных корзинах, сушили в початках. Одна корзина до тонны весом. После везли на мельницу в льняных мешках.
Ованес Асланьян запрягал Зайчика в телегу и ехал на север, по дороге, вдоль которой тянулась желтая трава, занесенная ненадежным крымским снегом, стояли кизил, клен и ясень. А дальше, в степи, уже одна трава под мокрым южным снегом. Дул ветер, и шла война. В партизанских отрядах начинался голод. Там, на горе Берлюк, горе, покрытой лесом… О, там такие дубы — пять человек только обхватить могут. Ованес качал головой, вспоминая дубы.
К горе Берлюк надо ехать к югу от Пролома, вдоль садов и виноградников. По грунтовой дороге, которая вела на Феодосию, через Кабурчак, Бахчель, Колерликой, Соллар и Бешуй. Вообще-то отец родился в Бешуе, в доме дяди Ерванда, тогда своего дома у Давида еще не было. Все они бежали от турецкой резни, с южного побережья Черного моря, из Трапезунда, города глиняных домов, похожих на соты, с побережья армянской крови.
На Берлюке базировались партизаны. И за домом Давида, в проломовских лесах, скрывалось Восточное соединение крымских партизан. Там воевал брат Гурген.
Ованес привозил из степи зерно, а потом садился за ручную мельницу — два тяжелых каменных жернова с деревянной ручкой сверху. Он жменями засыпал зерно в верхнее отверстие и вращал пятидесятикилограммовый камень как галактику. Из нижнего отверстия сбоку высыпалась струйкой мука в металлическое ведро. Позднее я понял: вот откуда у отца в восемнадцать лет была такая необыкновенная физическая сила. Как у Бога.
Потом моя бабка Анна, гречанка, пекла круглые караваи хлеба, которые Гурген уносил в лес.
Ованес вырыл в сарае подземное убежище, где брат прятался, когда приходил домой. Вход в нору скрывали приставленные к стене ясли для лошади и коровы.
А по ночам братья ходили воровать.
Немцы заставляли людей сеять пшеницу. Молотили в поле, а потом телегами везли на ток, который находился между домом деда Давида и лесом. Сторож — свой человек, как и староста деревни, Кузьма Поярков. Братья воровали свое зерно и пекли хлеб для леса. По два пуда уносили с тока за одну ходку. Оставшееся забирали ненадежные, как крымский снег, союзники немцев — румыны и тоже везли на мельницу. Так и сотрудничали с оккупантами. Встречая партизан в лесу, во время прочесов, румыны делали вид, что со зрением у них страшная проблема, а стрелять вообще не умеют. Партизаны проходили сквозь вражеские цепи, будто между буковых стволов.
Пацан ехал по дороге в телеге, груженной овощами, по дороге, окруженной желтой травой, занесенной снегом. Он приезжал на станцию, где обменивал продукты на зерно. Обменивал у одного и того же хозяина, жившего рядом с железной дорогой. Хозяин, Николай, по несколько раз повторял ему цифры — количество составов, вагонов и военных грузов, которые прошли в сторону Керчи. Ованес запоминал. И возвращался обратно.
К этому времени в деревне зерна уже не оставалось — румыны хорошо подчищали. Ованес возил пшеницу с севера. Возил, пока эти же румыны не отобрали у Ованеса Зайчика, любимого конька. Начались пешие походы к станции. Цифры, принесенные Ованесом в голове, партизаны передавали по рации в штаб Приморской армии.
Отец мне рассказывал. В деревне полеводческая бригада была, садоводческая: груши, сливы, яблоки — королевские, наполеон, синап, кандиль. До войны все шло на черноморские курорты.
Я тоже там воровал — яблоки в колхозных садах, виноград — через шестнадцать лет после окончания Великой войны.
Ованес ставил верши на Карасевке, ловил красноперок и сазанов. Морды плел сам. А потом связной Асланьян развозил листовки, передавал сообщения подпольщикам и партизанам.
«Партизаны — это народ, — говорил мне отец, — партизан победить нельзя. Но народ можно уничтожить. Враги называли партизан «террористами».
Сразу после освобождения тех мест командира партизанского отряда Галича назначили председателем Белогорского райисполкома. Через много лет он рассказывал отцу, что в июне 1944-го в городе отдыхала армянская дивизия. И когда войска НКВД окружили деревни крымских армян, чтобы подвергнуть их репрессиям, в дивизии начались волнения. Дивизию тут же отправили на фронт. И будто бы армяне взяли Сапун-гору в Севастополе за восемь часов. Может быть, это всего лишь легенда брошенного народа.
Я сидел на рюкзаке и ждал, когда за мной заедет Ахмед. Мы должны были вылететь в Пятигорск, чтобы добраться оттуда до места машинами. В девять часов утра он не приехал, хотя договаривались именно на это время. В десять — тоже. Телефона у меня, конечно, не было, а уезжать из дому нельзя — вдруг Ахмед заедет по дороге в аэропорт.
Шел первый месяц весны. За окном лежал снег, уже потемневший, как помутневший от пьянства рассудок. Я быстро сбегал до киоска и купил три бутылки пива, чтобы не даром проводить время.
Через пять минут ко мне заехал Алексей Сиротенко. Он всегда чувствует приближение выпивки, как лайка — глухаря в черничнике.
— Ты пьешь или лечишься? — спросил он с порога.
— Пью.
— Тогда я с тобой! — обрадовался он.
— Закрой файл! Если бы я лечился, тебе никто не помешал бы напиться параллельно.
— Ты не учитываешь разности эмоционального состояния процессов!
Леша достал из кожаной сумки бутылку водки.
— Сука, — прокомментировал я.
— Зря ты так, Юра, — заметил он не очень огорченно.
Он сел на белую табуретку, достал из сумки сотовый телефон и положил на белую столешницу, окантованную алюминиевой полоской.
— А ты откуда знаешь, что мне позвонить надо?
Алексей посмотрел на меня с легкой усмешкой человека, привыкшего вести ментовские допросы.
— Понимаешь, друг, мне дали задание присматривать за тобой, заботиться о тебе, думать… Поэтому я внимательно вникаю в твои человеческие потребности (он постукал пальцем по бутылке) и в твои деловые интересы (он постукал по телефону).
— Ты чего — стучишь? — отозвался я, грубо конечно.
— Я не хочу, чтобы ты ехал в Чечню.
— Ты не ответил на мой вопрос.
— Нет, я не стучу, я забочусь о тебе и не хочу…
— А почему не хочешь?
— Потому что у тебя нет для этого «крыши», денег, связей.
— Наш редактор съездил и вернулся, слава Богу.
— Правильно. Главный редактор газеты Олег Владимирович Пантелеев вернулся. Потому что все перечисленное у него есть.
— Что ты хочешь этим сказать? Я имею в виду «крышу», конечно…
— А ты подумай, чья точка зрения отражена в материале. И тогда поймешь, почему тебе нельзя туда ездить. Нельзя, понимаешь?
После этих слов я так задумался, что незаметно для себя начал открывать бутылку. Незаметно для себя, но не для Алексея, который по-прежнему насмешливо смотрел на меня. Он мудро не вмешивался в сакральный процесс. Водка давно стала для нас мужской игрой, как для ленивых кавказцев — нарды.
— Зачем тебе это надо? Остановись.
— Понимаешь, друг, за каждым последним поворотом всегда есть еще один. Обязательно есть.
— Вот скажи мне, что ты больше всего любишь? Только честно.
— Молчание, — ответил я — и замолчал. Надолго. Минут на пять.
— А я думал, Родину, — посетовал Лешка.
Я разливал и думал: он говорит, что нельзя… почему нельзя? Вспомнил эпизод из армейской жизни. Перед новобранцами из разных республик СССР стоял командир. «Вопросы есть?» — спросил он. — «Есть!» — «Давай, рядовой Торенкулов!» — «Товарищ старший лейтенант, портянки спиздили!» Строй засмеялся без всякой злобы. — «Ну нельзя же так, рядовой Торенкулов», — покачал головой офицер. — «Как нельзя? — не понял солдат. — Когда портянки спиздили».
А Лешка говорит, что нельзя, когда меня последнего лишили.
Мы выпили белой водочки, закусили черным хлебом с крупнозернистой солью и луком.
Алексей обвел взглядом комнату.
— Давно у тебя не был… Ты когда себе приличную мебель купишь?
— Поэт сказал: «…всегда есть что-то неприличное в том, чтобы быть благополучнее тебе подобным».
— А кто тут тебе подобен?
— Только ты…
— Кто это сказал?
— Иосиф Бродский.
— Где он это сказал?
— В Мичиганском университете.
— A-а… Я думал, в твоей комнате, после тридцати лет жизни по баракам, казармам, больницам, общагам и коммуналкам. Лучших лет жизни, отданных Родине, а не Мичиганскому университету. Где он похоронен?
— В Венеции.
— Чтобы мне так жить!
— «И пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность», — процитировал я Нобелевского лауреата.
— Это другое дело! — пропел Леша. — Глиной — это мы сможем… И три комка на крышку не пожалеем. Давай — за Родину!
У Леши однокомнатная квартира, иногда мы там напиваемся и спорим сутками. Он ушел от жены Веры — написал в заявлении: разводится потому, что «ссорится с женой и грубит теще». Судья не выдержала, рассмеялась и отпустила его на долгожданную свободу.
— А помнишь, ты у меня брал роман Пикуля «Каторга»?
Алексей смотрит на меня глазами, ставшими в эту минуту особенно светлыми, безупречными, спокойными. Я отлично помню, что не брал у него этого романа, хотя бы потому, что уже давно прочитал его. Но Алексей смотрит… Я понимаю: он отдал кому-то Пикуля, а кому — не помнит, и пытает всех, чтобы кто-нибудь колонулся… Э-э, он не только мент по жизни, но и провокатор.
Раздался стук в дверь, я вышел из комнаты, открыл. На пороге стоял Женя Матвеев.
— Мне песню друг споет — и я его прощу за то, что в кабаках другим играет, — приветствовал я гостя, на всякий случай придерживаясь рукой за дверь. — Женя, ты сгоришь там — в труде…
— Лучше сгореть на сцене, чем на производстве, — тут же ответил он, кратким жестом убирая меня с дороги.
Женя вошел в комнату и сразу посмотрел на рюкзак, стоявший в углу. Усмехнулся, покачал большой головой.
— Пьянствуете?
— Нет, ждем человека, с билетами на самолет.
— Слышал…
Женя скинул куртку и сел на маленький столетний сундучок, обитый железными полосками, какие возили с собой моряки с пароходов прошлого.
— Как твой хозяин? — спросил я Женьку. — После той драки?
— Он хозяин бара, а не мой. На следующий день пришел с бутылкой коньяка, извинялся.
Ну-у, просто так он редко приезжает, скорее всего по делу на сто миллионов. Инфляция.
— Я приехал отговорить тебя от этой поездки, — тихо, но твердо сказал Женя как человек, вычисливший Бога с помощью бесконечного человеческого разума.
— Вы меня режете…
— Не режем, а оперируем, — поддакнул Алексей, снимая с полки третью стопку. — Я ему о том же уже час твержу!
— Мне надо еще две-три рюмки, и уже моего согласия ни с чеченцами, ни с вами не потребуется — в таком виде меня не посадят ни в один самолет, даже в частный…
— Это идея! — кивнул головой Женя и быстро разлил водку по стопкам, не жалея тяжелой воды. Конечно, не сам покупал…
Выпили, не закусили, еще раз выпили, немного закусили… Потом я позвонил в редакцию.
— Служба безопасности слушает, — ответил мне голос.
— Извините, — произнес я.
— Служба безопасности движения Камского речного пароходства слушает, — узнал я голос Матлина.
— Ну, друг… — протянул я, — ко мне никто не заходил?
— Нет, никто не заходил, не звонил, не стучал, — удивленно ответил Андрей, который, похоже, был уверен, что я уже в районе Грозного.
Андрей вообще путевый парень, хоть и начальник отдела. Он умный и добрый, как Папа Карло: если надо, он вырубит тебя топором… А мне какая разница чем, я же деревянный.
Просто от слова «безопасность» я вздрагиваю до сих пор. Нелегкое детство, суровая юность. Да, помню, написал однажды такое стихотворение:
Да, молодость, поэзия — одни воспоминания, будто пустые бутылки.
Потом Женя рассказывал, как они неделю назад играли на «семейном» празднике известного бандита, где собралось около четырехсот человек из разных городов — приехали на день рождения «братана». Мужчины в черных костюмах сидели, ели-пили молча. Жестко структурированное сообщество не позволяет расслабиться без оглядки. Дамы пытались вытащить кавалеров из-за столов, но все бесполезно. Дошло до того, что жены и подруги не выдержали — начали танцевать друг с другом. И только позднее, когда люди хорошо подвыпили, пошли разговоры и подобие шуток. Вот и я говорю, что надо выпить… А то совсем грустно.
Ахмеда все равно не было. Чеченского авторитета увело в тайгу, завалило снегом, покрыло мглой. Он исчез, растворился, распался. Не пришел ни к четырем, ни к пяти, ни к шести часам вечера. Или он исчез, или я напился.
Конечно, мы преувеличиваем зависимость личности от общества, социальной среды, четверга, пятницы, всей этой социальной детерминации… Когда Алексей и Женя ушли, уверенные в том, что я уже вообще нетранспортабельный, я быстро сбегал еще за одной бутылкой водки и закрылся в своей комнате, не желая видеть жену, сына и рыжую кошку, никого. Как в объявлении: потерялся белый пушистый кот с разными глазами — голубым и черным. Потерялся, на всю ночь заблудился.
На следующий день редактор сообщил мне о полученной из ГУВД информации: Ахмед Магомедович Дадаев задержан пермской милицией по обвинению в изнасиловании.
Я сидел за своим письменным столом в позе постижения реальности. Мне надо было писать для редактора объяснительную записку, почему я без уважительной причины отсутствовал на работе в течение целого дня. А Матлин, начальник, потребовал, чтоб я написал ему клятву «не посещать более никаких фуршетов, банкетов и других табуретов». Господи, ну какие фуршеты, когда я дома напился!
Я написал клятву, потом ответил на один звонок. Старуха какая-то, видимо, номером ошиблась: «Я попала к Ивановым?.. Нет? (долгая пауза) Ну скажите тогда, сколько сейчас времени?» — «Двадцать минут четвертого» (пауза) — «Дня?»…
Ну и ради чего после этого жить?
Когда я вышел из здания ЗС, увидел радостного полковника Лесовского. Чему он всегда радуется?.. К этому времени я уже был уверен, что Лесовский — псевдоним: навязчиво красивый, как у евреев, сбросивших родительское имя. Помните — Светлов, Каменев, Троцкий…
— Сейчас был в политическом клубе «Диалог». И почему это Ленина у нас хулят больше, чем за границей? Там к нему относятся с почтением… — неожиданно сказал он.
— Потому что в России Ильич больше всего нагадил, — злорадно поддержал разговор я.
Лесовский пошел рядом со мной, доказывая, что двигался ко мне с человечными намерениями. Говорил опять торопливо, заглядывая в глаза, которые я то и дело отводил. Господи, зачем ему эта длиннополая шинель? Мимикрия агента ГБ? Милые комплексы детства?
— Я был в СИЗО, — рассказывал он мне, — добился, чтобы Ахмеда перевели в более приличную камеру. Там такое перенаселение, как в Китае. Вы знаете об этом?
— Да. А как вам это удалось? Попасть в СИЗО, да еще договориться о переводе в другую камеру? А главное, зачем это вам?
— А вы знаете, это ведь вы его посадили, — неожиданно резко сказал Лесовский и стал поперек дороги, пристально глядя глаза в глаза.
Я машинально остановился тоже — передо мной танцевал сумасшедший. А кто иначе?
— Что вы имеете в виду?
— Все очень просто: если бы вы не написали статью о Дадаеве, то сейчас он был бы на свободе.
— То есть вы хотите сказать, что моя статья привлекла к нему внимание органов?
— Да нет, думаю, что органы и так им занимались, но не стали бы трогать без нужды.
— Так в чем же дело? — уже осторожнее спросил я.
— Понимаете, дело в том, что вы создали положительный образ чеченца, в то время как федеральные войска ведут бои с чеченскими боевиками… Понимаете?
— И они решили разрушить этот положительный образ, обвинив Ахмеда в изнасиловании и посадив в тюрьму?
— Все люди совершают преступления, конечно разные по значимости… Если пристально следить за человеком, то даже провокаций устраивать не надо — все грешны.
— А вы что, специалист по слежению?
— Я полковник казачьих войск, — ответил он, глядя своими голыми безумными глазами в мои — красные, похмельные и злые.
— Ладно, казак, — кивнул я головой, — где же твой конь и шашка? В стереотрубу смотреть — не в поле махаться…
Я резко развернулся и пошел дальше. Изнасилование — самая позорная на зоне статья. Но это раньше за нее «опускали». И зачем это сказал мне он, Лесовский? Он выдал себя! Или ему уже незачем скрываться… Может быть, вербует? Поясняет, кто он и откуда…
Да, Ахмед, это тебе не лошадей воровать!
Я покурил на кухне, выпил корвалола и лег спать. И мне снился сон. Будто я шел по шаткому дощатому мостику, и он вдруг рухнул, и я полетел вниз, навстречу своей кошмарной смерти. И вдруг кто-то сказал, кто-то шепнул мне в ухо, чтобы я не боялся, что мне не суждено разбиться о камни. И я открыл глаза, увидел над собой в темной голубизне, окаймленной легким огненным туманом, блестящую пленку звездного неба.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Эту историю мне подробно изложил Александр Бобров, следователь прокуратуры, а самое главное — товарищ Федора Зубкова.
Ну кто не знал Федора Зубкова… В общежитии университета, где жили мои друзья с исторического факультета, во время очередной пьянки рядом оказался густоволосый парень с аккуратной бородкой, который, сильно грассируя, исполнял под гитару бардовские шедевры.
Я хлопал его по плечу, просил спеть «А все кончается, кончается, кончается…» — и наливал ему в стакан водки.
— Кто это? — спросил я Женю Матвеева.
— Федор Иванович, наш преподаватель.
— Преподаватель? — удивился я и смутился: — А я его на «ты» весь вечер…
Прошло двадцать лет, Федор Иванович позвонил мне в редакцию и попросил встретиться с одним человеком, у которого «есть материал». Ну я согласился.
В комнату отдела вошел мужчина примерно тридцати лет, в черном костюме и очках с золотистой оправой. Высокий, стройный, с правильными чертами лица. Мы ушли с ним в большой вестибюль Законодательного собрания, где стояли живые цветы и били фонтанчики. Три высоковольтных часа я записывал на диктофонную пленку его рассказы о Чеченской войне.
— У меня есть с собой видеопленка с записью английского телеканала, — сказал он в конце, — если хотите, можно где-нибудь посмотреть…
Где-нибудь… У нас в редакции даже видеомагнитофона не было, и рядом, кажется, никто не жил, у кого он был бы.
— Пойдем к представителю президента России в Пермской области! — предложил я.
Мы вышли из корпуса «б» черным ходом, пересекли улицу и проникли в апартаменты губернатора, где на третьем этаже обнаружили кабинет «представителя». Удостоверения журналиста и следователя прокуратуры были надежными ключами.
Сергей Николаевич Зайков приветствовал нас как лучших друзей и предоставил свой магнитофон. Он зашторил окно и сел в кресло рядом, чтобы тоже видеть экран.
Копия была не очень качественной, но подробности, детали просматривались довольно четко. Все трое смотрели видеозапись молча. Особенно значимым молчание стало в те секунды, в те две-три минуты, когда камера медленно пошла вдоль двух десятков детских трупов, лежавших на зеленой траве у сельского дома. Оторванные ручки, пробитые осколками головки, окровавленные штанишки… Я на мгновение представил себе, что один из этих трупиков — мой сын, у меня помутилось в голове, озноб пробежал по телу…
Пленка закончилась, Сергей Николаевич достал кассету, вернул Александру и прошел к своему месту за полированным столом. Представитель президента России откинулся на спину, развел ладони и пальцы в стороны.
— Ничего не поделаешь — война, — сказал он грустно и обреченно свел руки в замок.
Мы попрощались и вышли.
Да, это уже порода… Они внимательно следят за количеством поглощаемых калорий, скрупулезно разглядывают кусок мяса, прежде чем съесть его (белки — это очень важно), следят за состоянием своего организма — мышечной массы, зубов, кожи. Они искусно готовят коктейли и соки. Посещают спортзалы. Покупают ботинки, штаны и рубашки в Европе. Подсчитывают количество городов и стран, в которых побывали. Составляют списки серьезных дел, которые уже завершили. Посещают музеи, читают английских авторов и утверждают, что центр культуры находится в Санкт-Петербурге. И вот эти холщовые полости, набитые стереотипами, относящиеся к себе бережно, как к государственному достоянию, вот эти дерюжные мешки правят великой державой, отправляют на смерть пацанов, у которых нет авторитетных отцов и других железных крыш.
Мне страшно за будущее моей необъятной Родины.
О, эти люди, отдающие приказы и распоряжения, отпускающие ко дну подводные лодки с живыми экипажами, сбивающие гражданские самолеты, хлопающие в ладоши в темной театральной ложе, эти люди — в пиджаках, с наждачным взглядом и неторопливыми жестами, эти люди обречены на победу, достойную той наивысшей жалости, которая не достается даже убогим. Господи, пожалей этих несчастных, глухих и незрячих, стоящих на паперти твоей Вселенной в ожидании подаяния, перед почетным караулом ангелов в голубых шинелях.
После фильма мне трудно было говорить, хотелось посидеть в одиночестве и покурить. Мы договорились о следующей встрече, и я пошел в сквер Уральских добровольцев, сел на лавочку и достал пачку «примы» — самых дешевых сигарет, выпускавшихся фабрикой, красные кирпичные стены которой стояли в пятидесяти метрах от того места, где я сидел и курил.
Я курил с закрытыми глазами и видел перед собой горящие в темноте стрелы сотен ракет, со страшной скоростью летевших с черного, как чернозем, неба в спящие горные села. Я видел каменистую дорогу вдоль реки и стоявший на ней строй из двух десятков солдат, а напротив — бульдога в генеральской форме, со сжатыми кулаками оравшего на измученных, перепуганных, грязных солдатиков срочной службы: «Почему вы остались живы?!» Я видел яркий Божий день и небольшой склон, покрытый изумрудной травой, детские трупики, аккуратно лежавшие на ней в ряд, будто цветные карандаши.
Утром в редакционный отдел пришли два тихих чеченца, спросили меня и вручили маленькую записку. Пока я читал, они стояли и ждали. Правда, это длилось всего три секунды с паузой в конце: «Ю. И., я сижу в СИЗО № 1. Нельзя ли организовать встречу? Мне пытаются пришить срок. Ахмед». Я поднял голову — они стояли.
— Ответ будет? — спросил старший по возрасту.
— Нет, — покачал я головой.
И чеченцы ушли. Надеюсь, они правильно поняли мой неприветливый отказ.
Он прислал мне записку из СИЗО, но авизо, как это случается у чеченцев, оказалось поддельным. Авизо — изменение в состоянии взаимных расчетов, посылаемое одним контрагентом другому, не соответствовало действительности. Я знал истинное состояние дела. Уголовного. Или мне опять казалось? Я представил Ахмеда, который не вылезал из белой рубашки, в камере, и подивился: почему-то я почувствовал, что он и там не пропадет. С завистью почувствовал.
Как это было… На третьем этаже готовились к захвату территории. Известная террористка Любка со своим бойфрендом Колькой с Пьяного двора и его лучшим другом — бугаем по кличке Рыло ждали, когда с первого этажа вынесут гроб с телом несчастной старушки.
Они смотрели в окно и держали двери открытыми, чтобы сразу выскочить на лестничную площадку, слететь на первый этаж, ворваться в коридор 12-й квартиры — сразу в первую дверь налево. И комната старушки отойдет Рылу, как человеку, прописанному в этом коммунальном доме. Только стул надо поставить и сесть на него. А стол с выпивкой можно потом. Плевать, что Рыло прописан в квартире на третьем этаже, по соседству с Любкой. Сейчас такая война идет, что никто не заметит, а в судах дела решаются столетиями — сколько еще старушек со стариками помрет. Так думала боевая троица.
Никому не известный корреспондент, который живет на первом этаже за старушкиной стенкой, не сунется — молчаливый пьяница, меланхолик.
Началось… Из подъезда вышли сразу несколько пенсионерок, готовых отправиться за своей подругой. Рыло не скрывал улыбки — уже сегодня будет куда баб водить!
И как только красный краешек домовины появился из-под козырька подъезда, боевая тройка рванулась в двери и скатилась по лестнице вниз, последней бежала Любка со старым стулом. Они, счастливые от удавшихся похорон, ввалились в длинный коммунальный коридор.
— Менты! — услышала Любка испуганный мужской голос и замерла со стулом в руках.
Перед ней замер Рыло, опираясь правой рукой о стенку.
— В чем дело? — раздался строгий женский голос.
В коридоре стояла мрачная тишина. Любка выглянула из-за плеч мужиков и увидела, что у старушкиной двери стоит высокая блондинка в милицейской форме.
— Еще раз спрашиваю, в чем дело? — грозно спросила блондинка.
Любкины мужики, тупые от природы, усугубленной техническим спиртом, молчали, мучительно и безрезультатно соображая.
— Да мы полы пришли помыть, — нашлась более сообразительная Любка.
О, она уже осознала, что битва за старушкину жилплощадь проиграна. С ментами лучше не шутить.
— Без вас вымоют, — раздался мужской голос со стороны кухни, — пошли вон!
Оттуда появился высокий мужик в гражданском костюме, но с откровенно ментовским выражением лица.
— Уходим, — тихо проговорил Любкин бойфренд, — уже ушли…
Захватчики исчезли с чужой территории гораздо быстрее, чем пришли. С тех пор они стали относиться к корреспонденту с осторожностью и почтением.
А мы — я, мой друг Витька и племянница Светка, сидели в маленькой комнате. Ключ от комнаты я держал в руке, не выпуская ни на секунду.
Я, жена и сын пять лет прожили на девяти метрах. И вот появилась еще одна — целых одиннадцать метров. Я чувствовал себя зарвавшимся олигархом, каким-нибудь Березовским. Да что там — самим Потаниным!
Предвидя ход событий в день похорон, я пригласил в гости свою племянницу, обязательно в служебной форме. Ну Витька Терехов, друг, служивший в газете Главного управления исполнения наказаний, мог и без формы — достаточно было роста. Моя коварная затея удалась — враги бежали.
На следующий день Сашка делал из конструктора трактор. Один металлический уголок отлетел в сторону. Сынок посмотрел на него и задумчиво произнес: «Вырвался из рук, как таракан».
Потом они ели с мамой арбуз. И Лиза, лукаво поглядывая на Сашу, загадала: «Сам алый, сахарный, кафтан зеленый бархатный, кто это?» Сашка думал-думал, потом ответил: «Ну, наверное, это трактор…»
Я сидел, смотрел на черно-белый экран телевизора и вспоминал слова Ахмеда Дадаева о том, сколько раз чеченцы отстраивали свои дома после войн и репрессий. Вероятно, оператор снимал вайнахское село с военного вертолета, если судить по скорости и высоте полета. Я видел высокие кирпичные стены особняков, большие приусадебные хозяйства. В Центральной России мало кто жил так: в метрополии нищета, а в колонии — благоденствие. При этом северяне выполняли самую черную работу, а южане жили как белые люди: хорошие дома, машины, деньги. Спекулировали, воровали, брали средства у федерального центра, как свое, занимались рэкетом и работорговлей. Ну, русские бандиты тоже этим занимались, как и армянские.
—
—
—
—
—
Я сидел в кабинете и перечитывал свой материал, напечатанный в последнем номере «Пармских новостей». Раздался телефонный звонок.
— Асланьян есть? — глухой мужской голос был знаком, будто старая пьяная песня.
— Он слушает, — приветливо отозвался я сквозь зубы.
— Юра, это Коля Бурашников…
— Ты где?
— На первом этаже, у входа, вахтеры к тебе не пускают.
Я спустился вниз. Вахтеры — это старые пожарные, менты и гэбэшники, пригретые новой властью у батарей центрального отопления.
Мне все стало ясно, как только я взглянул на Колю: по-прежнему прямые волосы до плеч, стеклянный глаз, поношенное черное пальто, руки без перчаток, голова без шапки и сам — без удостоверения. Ну куда его такого? Разве что на кунгурскую зону…
— Это ко мне! — махнул я рукой кудрявому старичку, охраннику по службе, по жизни и смерти.
Я взял Колю под локоть и отвел его в сторону, в тень пальмы у мраморной стены плача. В этом здании не так давно располагался областной комитет Коммунистической партии Советского Союза. И я помнил, как всплакнул на трибуне глава коммунистического правительства, которого обидели первые депутаты страны. А поэт писал, что большевики не плачут…
— Я приехал из Калинино, — начал Коля торопливо, — решил зайти к тебе, может быть, поможешь опубликовать что-нибудь из написанного…
Николай вытащил из кармана свернутые трубочкой листы бумаги и начал разворачивать ее. Листы были разноформатные, из школьных тетрадок в клетку и каких-то амбарных книг.
— Давай, я возьму с собой и прочитаю.
— Нет, одно стихотворение я прочту сам, вслух, — сказал, будто попросил, Коля, доставая бумажку с рукописным текстом, который он еще не успел перепечатать на машинке, не говоря о компьютере. — Я посвятил его Виктору Болотову.
Он начал читать стихотворение, поглядывая своим единственным глазом то в текст, то на меня. Я смотрел на его грязные ногти, черные от мороза руки и внимательно слушал.
— Замечательный текст, — похвалил я, когда он закончил, — сделаю все, чтобы его опубликовать.
— Спасибо, Юра, — ответил он. Помолчал и добавил: — У тебя денег не найдется? Домой не на что уехать…
Я порылся в карманах и выгреб все, что было.
— Я отдам!
— Ладно, не гуди в дороге, купи бутылку — дома выпьешь. Не ходи по этому зверинцу, — кивнул я за стекло.
Коля ушел, я поднялся к себе, сел за стол и начал читать стихотворение. Мне показалось, что стилистическая цельность текста местами разрушалась, но все компенсировалось его звукописным пафосом.
В нашей газете, как и во всех остальных, публикация стихов была редкостью. Правильно, не для того диссиденты мерли в лагерях, чтобы демократы поэзию печатали.
Я вспомнил Виктора Болотова, которому посвящалось стихотворение. Невысокого роста, бывший моряк, ставший профессиональным стихотворцем, он громил на семинарах молодых литераторов, разных образованных бездарей. Меня он ласково называл «графоманом», «эпигоном» и «формалистом». Это публично, а что по пьянке вбивал корешам — то было непубликуемо, как мои стихи.
Я сидел за столом и думал, как сделать так, чтобы стихотворение Николая Бурашникова было напечатано. Позвонил в Союз писателей и спросил, нет ли у них фотографии умершего четыре года назад поэта Болотова — для публикации. Там нашлась, я съездил, взял, отсканировал снимок и отвез оригинал обратно. Потом отпечатал стихотворение на компьютере, пошел к редактору и предложил ему идею первой полосы газеты. Редактору мысль понравилась. Через три дня номер вышел. На первой полосе крупным кеглем шел заголовок: «ИЗ МНОГИХ ТЫСЯЧ БАТАРЕЙ ЗА НАШУ РОДИНУ — ОГОНЬ! ОГОНЬ!» Снизу слева был коллаж из красного знамени, орденской ленты и звезды с серпом и молотом, еще ниже — фотография молодого Виктора Болотова в матросской форме — в тельняшечке, бескозырочке, справа вверху — цитата из заявления независимого неправительственного Совета по внешней и оборонной политике: «Нынешнее положение российской армии можно описать только как свершившуюся катастрофу Вооруженных сил, которая перерастет в КАТАСТРОФУ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНУЮ уже в ближайшее время, если наконец общество и государство ответственно и консолидировано не приступят к предотвращению этой надвигающейся угрозы… Дальнейшее движение по этому пути, уже отмеченное применением Вооруженных сил не в целях защиты Отечества, приведет лишь к рецидивам военных авантюр, ведущих к окончательному разложению армии, превращению ее в озлобленную и опасную для общества силу».
В колонке справа стояло замечательное стихотворение Николая Бурашникова «Памяти Виктора Болотова» — вот оно:
Я прочитал первую часть текста и покинул здание ЗС. У чекиста должны быть чистые руки… Я пришел к мысли, что «должны быть» — это модальность не социалистического реализма. Тем более — холодная голова и горячее сердце. Я стоял перед бронзовым бюстом Дзержинского, который был припорошен снегом так, что за плечами чекиста появилась белая бурка. Вероятно, от этой холодной головы произошел современный неологизм «отморозок». Горячее сердце стало металлом — после того, как «железному Феликсу» отрубили руки, чтоб не распускал… Венера Дзержинская.
На площади стоял памятник одному из основателей главной банды. А тут, рассказывал следователь Бобров, подвыпившая тетка топором зарубила насильника — и ее забили в камеру, как в могилу, на всю оставшуюся жизнь. Никто не желает думать, что одно конкретное преступление может готовиться годами, столетиями, всю историю человечества. К одному убийству человек может идти всю свою жизнь. Или от него. Разве император Николай I не отвечает за тех чеченских детей, трупики которых лежали на зеленой траве летом 1995 года?
После очередной поездки на Вишеру мы обнаружили, что в мире произошли чрезвычайные события: границы стали прозрачными. «Глобал» перестал действовать — и военные подразделения тараканов-антиглобалистов перешли в очередную атаку. Что возмущало — это отражало параллельную геополитику с точностью до наоборот. Требовалось радикальное решение проблемы. Немедленное. Спец-средства иссякли. Силы — тоже.
Кому нужна эта война? Эта Чечня? Эта московская мозговня? Мировым лидерам, миллиардерам, возомнившим себя вожаками, Бессмертными Кащеями реальности?
Помню, как мой Сашка увидел в музее скелет какой-то рыбы, остановился, долго разглядывал и изрек: «Рыба-кащей!» Несколько белых косточек, горсточка праха — это все, что останется от всесильных гадов — акул капитализма, социализма и гедонизма.
Конечно, я уже дожил до того возраста, когда грех дергаться. Но что делать, если наличные средства, грубо говоря — деньги, иссякали стремительнее, чем Аральское море. Впрочем, чему там иссякать… Зарплаты не хватало на еду. И мне пришлось согласиться на предложение редактора сделать рекламу. А это тебе не Танька на танке, юнкор Юра Турбобуров… Потому что противно, а писать надо шелковым языком. При этом смотреть на самодовольные морды заказчиков, с которыми даже за деньги говорить не хочется. Они все время принимают профессиональную выдержку журналистов за отражение своего блестящего ума. Да, а кто детей кормить будет? Об остальном не говорю — чтобы купить портфель книг, нужен чемодан денег. Вот я и согласился.
Правда, на прощание зашел в буфет. Посчитал оставшиеся монеты и взял на все — две порции пельменей и двести граммов водки.
Нет, нет, я не пал — просто опустился до рекламного агента. Кончилось тем, что я занял у коллег денег, поехал домой, а ночью пошел за вином в круглосуточный магазин. На всякий случай взял с собой толстую палку от «шведской стенки», всегда стоявшую наготове — в коридоре, в углу, у входной двери. Спрятал ее под куртку. Благополучно миновал самый опасный участок — двор и школьный стадион, на котором не было ни одного фонаря, оставил палку у ствола тополя — далее начиналась освещенная улица, где стояли киоски и магазинчики. Взял красного сухого, затолкал бутылку во внутренний карман куртки и, не встретив ни одного человека, вернулся к тополю. Подошел к подъезду и остановился, вглядываясь в темноту. Лампочки там никогда не держались — их просто разбивали. Я достал из-под куртки палку, открыл дверь — и пару раз нанес колющий удар в темноту. Потому что лучше встретить врага лицом к лицу, чем получить по голове железным прутом. Тьма оказалась пустой.
Я достал из кармана ключ, зажал его в правой руке и рванул по ступеням, которые знал наизусть, вверх, воткнул ключ в скважину и услышал за своей спиной тяжелые слова:
— Бабки ставь!
Страх пронзил меня, как электрический ток, по позвоночнику. Я одним движением повернул ключ и одновременно развернулся лицом и корпусом к площадке между этажами, откуда шел голос. И выставил палку вперед, зажав оружие как копье — под мышкой.
Наступила тишина, в которой замерли грабители. Свет в квартирном коридоре я оставил включенным, поэтому, надо думать, мой силуэт в проеме выглядел готовым к бою. Но я не дурак испытывать судьбу — я сделал два шага назад и моментально захлопнул дверь. Выключил свет и прошел на кухню, к окну, откуда был виден выход на улицу. Раздались тихие и быстрые шаги — двое, а возможно, и трое выскочили на крыльцо и сразу свернули направо — так, чтобы быть из моего окна в мертвом секторе. Они убегали — правильно, а вдруг у меня дома телефон! Могу вызвать милицию.
Трясущимися руками раскупорив бутылку, я сделал несколько глотков вина и начал анализировать ситуацию. Не может быть, чтобы бандиты были из нашего дома. Здесь меня все знают. Скорее всего, из соседнего, что стоит напротив. Когда я вышел в освещенный двор, они увидели меня из окна и догадались, что я иду в круглосуточный магазин. Значит, у меня есть деньги, а будет еще и вино. Или только вино — но будет. Они вышли, забежали в подъезд и стали ждать меня.
Они не знали, что я близорукий, но хожу без очков, поэтому наловчился за годы вставлять ключ в замочную скважину не глядя. Так наловчился, что сделал это моментально — в темноте. Близорукость меня спасла от грабежа, избиения, инвалидности или смерти.
«Добрые наши люди», — говорит мой Сашка, просмотрев очередную криминальную телепередачу.
На следующий день я проснулся с мыслью, что гораздо лучше недоедать, чем перепивать. Но встал и поехал в телекомпанию «Веда», где должен был взять интервью у генерального директора. Кроме того, мой редактор попросил написать материал об одном из сотрудников. Надо было поднять рейтинг телеканала.
Генеральный директор Василий Лаптев осточертел мне через пять минут — и я спросил его, почему в компании такая текучесть кадров.
— Откуда вы знаете? — удивился он.
— Знакомые у вас работали, — равнодушно ответил я. Он резко осклабился.
— Это происходит потому, что я предъявляю свои сотрудникам повышенные требования.
Я сидел в кресле напротив и смотрел на него безо всякого интереса — они все довольно одинаковы. А вот второй, Роман Демьянов, которого я нашел в мастерской, оказался совершенно необыкновенным человеком.
На обратном пути в троллейбусе услышал диалог двух женщин.
— Я бы в вашем возрасте постыдилась! — заметила одна по поводу неосторожного мата другой.
— Да ты знаешь, кто я? — мгновенно ответила та.
— Знаю — пенсионерка! — парировала собеседница на весь салон.
Я закрыл глаза, опустил руки на колени, замедлил дыхание и отключил мозги — включил энергосберегающий режим.
Из-за этого материала все и началось. Я назвал текст:
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Моя зарплата за месяц составила столько, что при сильном желании смог бы купить себе тридцать буханок хлеба и столько же пакетов молока. В бухгалтерии я попросил дать мне подшивку газеты с материалами, расписанными редактором — кому за какой текст сколько причиталось, на его пристальный взгляд. Зарисовка о технике компании была перечеркнута жирным крестом.
В кабинет редактора я не вошел, а ворвался, как чеченский бандит. Олег Владимирович Пантелеев меня ждал. Так мне показалось.
— Почему вчера не вышло интервью с директором? — спросил я.
— Потому что он не подписал текст, который ты ему переслал факсом.
— Что этому уроду не понравилось?
— Все, а особенно твой вопрос о жесткой кадровой политике — так он объяснил по телефону.
— Хорошо, почему не оплачен мой материал о технике компании?
— Потому что он директору тоже не понравился.
— При чем тут директор, когда я договаривался о нем с тобой, ты этот текст принимал…
— Мне понравился, а ему — нет. Ты не согласовал рекламный материал с директором!
— Ты забыл, — заорал я, — что он должен был быть оплачен как обыкновенный материал, а не рекламный? Как я понимаю, сделка была бартерной — они обещали обзор нашей газеты!
— Это тебе в качестве санкции — ты расстроил наши отношения с компанией! Кроме того, ты здорово навредил самому Демьянову…
— Как это? — изумился я.
— Его уволили.
— За что?
— За твои слова о том, что техник, работая в телекомпании, занимается благотворительностью, если судить по зарплате…
Я все понял — я понял смысл сказанного, а суть происшедшего доходила дольше, секунд пять. Плечи опустились от усталости: в любой сфере деятельности, в любой корпорации, организации, банде России царят одни и те же нравы, правила, уставы, будто списанные с негласного закона зоны особого режима.
— Где приказ о наказании? Почему не оплачен еще один материал — «Последняя зачистка в Гехи»?
— Потому что он подписан Александром Бобровым, а не тобой…
— Ты что, идиот? Неужели ты думаешь, что молодой следователь прокуратуры может написать такой текст? Ты отлично знал, кто автор! Ты решил сделать так, чтобы я ушел из редакции. Правильно я говорю?
Конечно, я хлопнул дверью. Мой редактор всегда гордился тем, что в его семье не было коммунистов, уголовников и евреев. Однако сам-то в партии побывал — пролез…
Но я был без денег, без должности, без квартиры. Вот это жизнь — ни любви, ни благодарности. И что мне, Господи, делать, если я оптимист — человек, у которого нет выбора?
Сережа Бородулин сидел и смотрел в окно — он любил животных. Еще год назад из подъезда дома напротив выглядывал трехлетний мальчик, чтоб узнать, где эта злая собачка. Побаивался. Потом мальчик начал подходить к собачке, гладить и даже трепать ее. Прошло время, и теперь уже собачка выглядывает из подъезда: где этот злой опасный мальчик?
Сережа думал… Он не любил людей с подростковым сознанием разрушителей. Что бы подростки ни начинали делать, в конце концов все другие двуногие становились для них «массой».
Сережа следил за этими мягкими, элегантными, полными доброжелательности жестами людей — бизнесменов, депутатов, реформаторов и просто бандитов, вслушивался в тихие слова сострадательного наклонения и думал о том, что неожиданная угроза благополучию, жизни или просто здоровью любого из них мгновенно слижет с аккуратного лица улыбку. Во всей своей наготе — он видел это не раз — предстанет миру двурукая суть, которая начнет сжимать пальцами твое горло, глазные яблоки, разрывать рот, чтобы самому остаться на этой земле, а не распасться на невидимые молекулы и атомы. Чтобы самому не стать зэком, солдатом или вшивым бичом, а столкнуть в эту пропасть тебя, полузадушенного, с выдавленными глазами.
Для Сережи это был тяжелый пермский период. В «Пармских новостях», где в то время работал, он начал безбожно пить. Заказные материалы — это тебе не конезавод, не орловские рысаки, Полканы и Лебеди. Безграмотные рекламодатели с высшим образованием и без образования угнетали претензиями и гуманитарной убогостью. Да и время было какое-то мертвое: Чеченская война лишила его последних иллюзий. Пил он так много, что пришлось уйти из дома, снять квартиру. Он регулярно падал, попадал в медвытрезвители и уже совсем не мог работать. Он смотрел в газету — и не видел в ней ни букв, ни смысла.
Все это Сережу достало, в конце концов, а главное — даже не его… Однажды он зашел к родителям и увидел, что мать лежит пластом на кровати, как мертвая, уткнувшись лицом в подушку Сережа с невероятно ясной болью увидел ту пропасть, в которую падал и тащил за собой родных. Он стал перед матерью на колени: «Мама, я вернусь домой, буду жить с вами, пить не буду…»
— Что с этим делать? — спросил его Андрей Соколов, кивая на рукопись.
— Давайте я буду расшифровывать и перепечатывать на машинке — в таком виде ее легче предложить издательству.
Сережа, конечно, представлял, за что он берется… Он даже на машинке печатать не умел, персональных компьютеров тогда в редакциях еще не было. Обычно журналисты сдавали рукописный текст машинисткам.
Но он решился.
Его мать, Фаина Ивановна, работала бригадиром в трикотажном цехе Дома быта «Алмаз». Она ожила, когда сын начал каждый вечер печатать на пишущей машинке, которую притащил от друга, фотокора Горки Холмогорова. Машинка была стара, хорошо хоть, что ни одна буква не западала. Сережа научился печатать двумя пальцами — так двумя и простучал до конца первого тома, но научился делать это быстро.
Сережа сходил в церковь, крестился, исповедался, начал новую жизнь. Бывало, еще выпивал, но уже значительно меньше, без темного увлечения в пропасть.
Он с любопытством рассматривал общие тетради производства 1920-х годов с лозунгами на обложках: «Пионер — друг рабочего класса!», «Пионер не ругается, не кладет руки в карманы». Каждая тетрадь — по семьдесят страниц. Все исписаны большим округлым почерком Якова Бутовича. А что, довольно ясный почерк — Сергей вчитался в него уже через пять страниц. Надо было привыкнуть к букве «i» с точкой наверху, к старославянскому «ъ» в конце слова после согласных, к букве «фита» в именах собственных. Слово «Месяц» писалось с большой буквы, а ЕЕ как ЕЯ. Выпускнику исторического факультета университета все это далось легко. Каждый вечер, каждую субботу и воскресенье, все свое свободное время он сидел за машинкой. Ему нравилась эта бескорыстная работа. Кажется, впервые в жизни он был по-настоящему счастлив.
— Как будто я был рожден для того, чтобы расшифровать рукопись Бутовича, — сказал Сережа мне.
Первое время он делал по 4–5 машинописных страниц в день. Позднее настолько втянулся в работу, что стал выдавать по 15–20 за вечер. Текст, написанный чернильным пером, был перенесен на бумагу, за два с половиной года он напечатал 1100 страниц, за что ему ни тогда, ни позже никто копейки не заплатил.
Тюремные тетради Бутовича были написаны карандашом, более мелким почерком. С одной стороны, автор оригинала экономил бумагу, с другой — не только писать в переполненной камере, рассчитанной на 15 человек, где сидело 60, было трудно даже дышать.
Барин Бутович вершил в тюрьме молчаливый, классический подвиг русского человека. И верил, что его книга будет опубликована, о чем свидетельствовали обращения в тексте к будущему редактору. Неожиданно Бородулин понял: это к нему, к Сереже, обращался из прошлого, из тюремной камеры великий человек.
Больше всего Сергея поразило в рукописи отношение Бутовича к своим противникам, в том числе и к тем, кто фабриковал его «дело», клеветал, и к тем, которые оказались просто неблагодарными людьми. Яков Иванович многих выручал из беды, в трудную минуту — во время Гражданской войны и до нее, давал деньги, помогал устроиться на работу в ГУКОН — главное управление коневодства страны. Кто-то его предал, кто-то испугался. В тюрьме он остался один, ни разу ни от кого посылки не получил. При этом в тексте чувствовалось: автор относился к отступникам по-христиански. Он описывал факты предательства, называл вещи своими именами. Самая крайняя степень его осуждения — фраза: «Я оставляю это без комментариев». Только после того уже, как его достаточно помучили в тюрьме, он позволил себе несколько резких слов по отношению к тем, кто выжил его из Прилеп, посадил в тюрьму. За словами этими чувствовалась невероятная усталость.
Поразительно, но Бутович относился к своим врагам лучше, чем они к себе. В нем было религиозное спокойствие — не равнодушие, а ясное виденье вещей.
— Известно, если человек стал на позицию праведника, тогда берегитесь все — и разбегайтесь, — вспомнил Сережа истину минувшего века. — Бутович любил лошадей, и знал за что. Собака смотрит на человека немного иронично, кот — требовательно, корова — забито, а свинья — насквозь. Лошадь взирает на человека, как на равного себе, — уважительно. Я сотни раз проходил мимо левад — то лопушок подам лошадке, то травку — она глядит внимательно, серьезно, с мыслью в башке. Взгляд прямой, ясный, доверительный.
О, я понимал, что любой мой текст — это всего лишь катализатор времени. Конечно, я не делаю судьбу, но значительно ускоряю процесс личностной реализации.
Поэтому меня прозвали черным пиарщиком. Наверное, за мою необыкновенную человечность — я хотел сказать, за людоедскую тягу к человеку, ближнему моему. Что поделаешь: трудолюбие, талант и нравственность — вещи друг от друга не зависимые. Как слова «Малевич» и «малевать».
А дело было так. Я попил чайку — и вспомнил, что редактор газеты полчаса назад пригласил меня в кабинет. Ну я пошел, пришел, он сказал: надо написать заказной очерк об одном пермском бизнесмене, который с детства мечтает стать депутатом Законодательного собрания области. Со своего далекого, сиротского детства…
— Кстати, — заметил редактор, — он твой тезка… Я хотел сказать, что откликается на то имя, которым ты подписываешь свои материалы, — Паша. Я имею в виду псевдоним… У вас есть что-то общее.
— Плевать, — ответил я, — если бы у нас бизнес общий был, доход одинаковый… или хотя бы мировоззрение.
— Будешь писать — изменишь доход и мировоззрение.
— Ну, это вряд ли… А написать? За какое время? — спросил я, что-то подозревая — и не зря.
— За два дня, — ответил он.
Понятно, я, как человек разумный, отказался, но редактор пообещал заплатить по двойному тарифу.
— По тройному, — поставил я условие.
Деньги, всё деньги — жадность журналиста погубит, а не фраера. Деньги так дорого стоят.
— Он дает интервью? — спросил я, открывая блокнот.
— Он все дает, — ответил редактор, — у него ориентация такая. А главное — он дает нашей редакции деньги.
В субботу, ровно в восемь часов утра, минута в минуту, я был в офисе бизнесмена по имени Паша Алохин. Президент финансово-промышленной компании запаздывал.
«Богатый человек может себе это позволить, он может совершать ошибки, — с завистью подумал я, — может — подлости… Он может! Но резать это священное животное нельзя…»
В аквариуме, будто гипертрофированные рыбы Босха, сидели охранники в униформе, с пистолетами Макарова. Возможно — с автоматами и гранатометами — РПГ-7. Я поискал взглядом БТР-60ПБ, но не нашел — куда они могли спрятать такую большую машину? На ней же стоит крупнокалиберный пулемет Владимирова… Охрана должна быть хорошо вооружена!
Я пошарил своими шарами вокруг — и вдруг увидел БМП! Она улыбалась мне ровным боевым оскалом. Боевая машина пехоты, референт делового человека, с которой мне довелось учиться на одном курсе университета.
— Здравствуй, Оксана Шамильевна, — легко выдавил я из груди — и содрогнулся собственной непритязательности. Ну и работа — с кем только не приходится общаться…
Мы поднялись на второй этаж: мягкая мебель, тонированное стекло, белая оргтехника. Передо мной сидел человек примерно тридцати пяти лет, с большой и голой головой, подвижными, скользящими глазами. Внешность бизнесмена вызывала симпатию — кроме одной детали, которую я уловил не сразу… Точнее, не сразу смог определить эту деталь осязаемым словом.
Мы сели в кресла, за длинный лакированный стол для оперативок, человек на пятнадцать-двадцать.
Я поставил на стол диктофон и спросил:
— Сколько у нас времени?
— Пятьдесят минут, — ответил он энергичным голосом, похожим на хруст свежей капусты.
«Какая точность!» — вспомнил я, что Паша только что опоздал на встречу с журналистом на пятнадцать минут.
Оксана Шамильевна поставила на стол чашки с напитком зеленоватого цвета. Я попробовал, но не смог определить сорт отравы и подумал, что в чашке какой-то уникальный чай, доставленный на Урал чартерным рейсом из района Золотого треугольника, где выращивается продукция, удовлетворяющая необычные, экзотические прихоти русских миллионеров. Вообще-то мне все равно, что Магадан, что Мадагаскар, но чай — святой напиток. А за такой чай принято в хороших домах душить веревкой в чулане. Или в люльке, чтоб никого не успели угостить, напоить или отравить.
— Ты что принесла такое? — возмутился, к моему удивлению, бизнесмен.
И я, конечно, обрадовался, что человек не извращенец какой-нибудь…
Мы начали разговор, который очень скоро стал душевным. Павел Владимирович рассказал мне, как в шестилетнем возрасте очнулся в коммунальной комнате один, после тяжелого гриппа, как увидел ведро апельсинов — и съел все, до самого последнего. Апельсины в доме были редкостью. Отец ушел, мать воспитывала троих детей одна. Потом я представил себе, как он стоит на коленках у ведра и торопится, с усилием сдирая желтую кожуру… Так вот запомнилось ему начало этой жизни, полной болезнетворных бактерий, смертельных опасностей и непобедимой жажды вечной жизни на планете Земля.
Я еще раз обрадовался: человек знает, что такое коммунальная квартира.
Мы проговорили полтора часа. Я, как опытный пиарщик, пропустил мимо ушей фразу олигарха: «Я, как и десятки других умных людей, считаю…»
После чего Павел Владимирович вышел проводить меня. В холле появилось несколько хорошо одетых в кожу парней — похоже, из охраны и шоферов. Они весело и преданно смотрели на своего хозяина, который стоял над ними в черном, как у бандита, костюме и черных блестящих туфлях.
Охранники хором начали рассказывать ему, что внизу, в гараже, как я понял, стоит автомобиль, капот и стекла которого покрыты губной помадой — от поцелуев, оставленных фанатками «Иванушек Интернэшнл», музыкального ансамбля, привезенного на этой машине из Кунгура, с концерта, видимо, организованного финансово-промышленной компанией «ДАНАЯ», президентом которой был Павел Владимирович Алохин. Бизнесмен повернулся ко мне — в глазах его сияло счастье, религиозное восхищение чудом.
— Павел Владимирович! Пойдемте смотреть!.. — начали звать его темпераментные водители — и вся компания устремилась по коридору вглубь офиса.
Ну, я подивился забавам олигарха — и пошел-поехал в свою коммунальную квартиру пахать и ваять биографический очерк о смелом интеллектуале, покорившем вершины бизнеса.
Потом я долго пытался ответить на вопрос: почему он так любит артистов, особенно эстрадных? И классических, впрочем… Ответ оказался не таким сложным.
Я вернулся домой, сел за стол и за двое суток написал очерк на целую полосу. В названии вспомнил любимый фильм Андрея Тарковского.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
После публикации Алохин заплатил редакции сумму, от которой мне досталась примерно одна тридцатая. В то время газета находились в тяжелейшей финансовой ситуации, поэтому нуждалась в заказных материалах. Как, впрочем, и потом.
— Алохин — великий человек! — сказал я жене. — Он строит будущее России!
— Ты также восхищался Ахмедом, — ответила она. — Он защищал свободу Чечни, кажется… Теперь ты без ума от Паши. Он строит будущее России. До каких пор ты будешь верить этим людям?
— До тех пор, пока не встречу человека, который меня не обманет, — ответил я после паузы. — Думаю, он станет моим другом.
— «Долог путь до Типперери…» — пропела жена.
— «Но зато красотка Мэри в Типперери ждет меня», — нагло ответил я.
За окном наступал мой любимый август, наваливаясь на город тьмой, спелым воздухом и воспоминаниями о лучшем времени жизни, когда меня еще никто не успел обмануть.
Я лежал на кровати и писал стихи. Я вспоминал службу в армии, учебу в университете, работу социологом на заводе. Всю жизнь меня окружали люди — в казарме, в общаге, в коммунальной квартире. О, как мне хотелось отдохнуть от этих настырных венцов природы! Но они лезли в двери, щели, проходили сквозь стены, как тараканы. Двигались нагло, колоннами, под барабанный бой. Бум, бум, бум, бум, бум, бум, бум…
Это включил свой там-там-бум-бум соседский подросток, сын маломерной Людки. Метрономные удары вбивали в мою голову гвозди. Ни мелодии, ни текста не было. Только громкие, ритмичные, бесконечные удары. Наверно, эта музыка является одним из элементов невербального манипулирования сознанием, разработанного политтехнологами западной цивилизации и взятого на вооружение нашими недоносками. Эту музыку не просто пропагандируют — ее навязывают, всучивают молодым вместо Чайковского и Глинки. Я вспомнил «Колыбельную» Петра Ильича — и чуть не заплакал от тоски и злости. Писать я уже не мог, думать — тоже, только ненавидеть. Я встал, вышел из комнаты, надел тапочки и постучал в соседскую дверь. Моего стука, похоже, не слышали, поскольку его забивали удары. Я постучал громче. Не помогло. Тогда я открыл дверь и вошел. На кровати сидел подросток, а в центре комнаты стоял его тридцатипятилетний дядя — Толик-алкоголик, брат сумасшедшей Людки. Точнее, он не стоял, а танцевал языческий танец, дергался в разные стороны, будто робот, объевшийся мухоморов.
— Сделайте музыку тише! — перекричал я звук, бивший в пространство из двух мощных колонок.
Подросток перестал лыбиться, а дядя — дергаться. Пацан скинул громкость. Толик-алкоголик, невысокого роста, жилистый, кудрявый, с невероятно бессмысленным лицом, остановился, повернулся ко мне и несколько секунд соображал, потом спросил:
— Что ты сказал?
— Я сказал: сделайте музыку тише!
— Ты слышал? — повернулся он к племяннику, мокрогубо улыбнулся, играя растерянность, и двинулся ко мне.
— А ну пошел отсюда, козел! — завизжал он, пытаясь нанести мне удар кулаком в скулу.
Я машинально оттолкнул его двумя руками, и Толик-алкоголик отлетел назад и тут же выхватил из кармана ножик. По тому, что он не бросился в бой сразу, я понял: пугает. Худое тело мужичка напряглось так, будто ему сапожной подковкой на ногу ступили и давят уже три минуты.
— Придурок! — попрощался я и вышел.
Через несколько секунд звуковые удары возобновились. Я оделся и пошел прогуляться по темным улицам Перми, которая так и не стала мне родным городом.
Все крупные события XX века Порошин объяснял сексуальной мотивацией политических деятелей: ни Троцкому, ни Ленину, ни Сталину бабы не давали, поэтому они брали силой. А про страну конца XX века: «Поменяли шило на мыло». «Во гонит…», — улыбался про себя Сергей Бородулин, слушая старшего товарища.
Правда, во время первой Чеченской он тоже стал думать о том, что ликвидация банковских счетов граждан, инфляция и нищета — неадекватная цена за претензии убогих демократов. Порошин читал лекции, например, по еврейскому вопросу, и про раскулачивание крестьян писал, но только для себя, в стол, а куда с этим в те бездумные годы? Всю жизнь выписывал много литературы. У Николая Сергеевича были отдельные подборки по Китаю, Японии, Вьетнаму и всем остальным странам планеты. Он жил с женой Ретой в квартире из двух комнат, одна из которых целиком была отведена под газетный архив и закрывалась на ключ, чтобы случайный человек не увидел полки с подозрительными папками.
Когда началась первая Чеченская война, Бородулин понял, что песочный замок рухнул… До 1993 года ему казалось, что все в стране идет бурно, буйно, но, по большому счету, правильно. Война внесла знобящее чувство разобщенности — с властью, так называемой демократией, сильной частью общества.
— Что это было — щель, трещина? — спросил я его.
— Какая трещина, — усмехнулся он, — пропасть. Настроение ушло… Я думаю, это пережили многие. Как только началась бойня, между демократами и большевиками сразу исчезла разница.
Классику — Пушкина, Толстого, Бестужева-Марлинского — Сережа взял в библиотеке, а потом пришел к Порошину. Тот с улыбкой выслушал его и вынес двухкилограммовую стопу вырезок по кавказским войнам. Так Сережа и сделал свой первый дайджест.
— Я хотел посмотреть, что это за война такая, — объяснял он мне, — чего они хотят, чего мы. Я не стремился сделать какой-нибудь категоричный вывод — и не сделал его. По крайней мере, в тексте. Конечно, я запомнил высказывание Пушкина о том, что черкесы нас ненавидят, убийство для них — простое телодвижение. Но при этом я не забываю «Повести временных лет». И когда думаю о русских X–XI веков, не вижу разницы между нами и язычниками. Только с принятием христианства, из века в век, мозги русских начали становиться на место. Посмотри, все рабовладельческие цивилизации исчезли, абсолютно все. Уж насколько была мягкой работорговля в США — и то: унесенные ветром.
— Через полтыщи лет христианство выдало Руси рабство — крепостное право. И это называется православным развитием? — как всегда, быстро завелся я.
— В конце концов, его отменили.
— И ввели ГУЛАГ — через тысячу лет после принятия христианства. ГУЛАГ — это работорговля?
— Конечно, если есть рабы, значит, существует и торговля ими… Даже в Древнем Риме, насколько я помню, рабовладельческий сектор в экономике составлял 30 процентов, как у нас — в XX веке.
— Что получается, XIX век — работорговля, XX век — самое гигантское работорговое государство в мире — Россия. И кто это сделал — интеллигенты, которые учились в семинариях, изучали христианской культуре… А стали тиранами и убийцами.
— Но они же отреклись от Бога!
— Не только они, миллионы отреклись, в одночасье… Почему? Отречение — результат тысячелетнего существования православия в России.
— Я думаю, что революция — это наваждение, затмение разума, влияние потусторонних сил. Есть Бог, а есть Дьявол.
— А вторая Чеченская война — это тоже Дьявол?
— В средние века кочевники Дикого поля совершали набеги на южные территории Руси, уводили в полон наших людей. Что делали князья? Они собирали рать, шли в Дикое поле и выламывали кочевников, уводили своих людей домой. Именно так я воспринял вторую Чеченскую войну — мы пошли туда, чтобы освободить попавших в рабство солдат, строителей. Я думал, мы заберем их — и уйдем обратно.
— Ушли?
— Если бы ушли, все началось бы опять — набеги, работорговля…
— А почему князья не оставались в Диком поле? А помнишь генерала Лебедя? Он предлагал просто блокировать Чечню, закрыть со всех сторон. Уже через пару лет они приползли бы к нам на коленях…. Безо всякой войны…
— Я не представляю себе, как можно блокировать горную страну.
— А как положить сто тысяч человек и сделать из них чеченский чернозем — представляешь?
— Мне кажется, чеченцы сами устали от собственных бандитов-работорговцев. Поэтому начали помогать федералам. Горцы согласны даже на такую цену — терпеть наше присутствие. Конечно, они нас не любят, более того — ненавидят. И еще долго будут ненавидеть. Но что будет потом, когда мы поможем им справиться с бедой, которую они уже осознали как беду? Согласятся ли чеченцы остаться в составе Федерации? Поэтому я думаю: надо заключить с ними договор, в котором четко обозначить условия, сроки, что через 50 лет мы расходимся, а сейчас вместе только для того, чтобы справиться с работорговлей. А если захотят остаться, пусть остаются и живут с нами в мире.
Сережа возвращался домой один, как всегда, уже много лет. Он думал об Александре Васильевиче Соколове и представлял его стародавним человеком, при этом таким кротким, будто имевшим «обрезанное сердце», как говорилось в Библии. Вспомнил его взгляд — сосредоточенный, теплый, веселый… Тут же всплыли слова какого-то ипполога в описании лошади: «Веселый взгляд — признак кроткого нрава и усердия в работе». Как похоже на самого Соколова… Когда Сережа беседовал с Александром Васильевичем, становился лучше. Он сейчас это понял. И когда думал о нем — становился другим. Сереже стало страшно и легко. Он боялся того, что скоро станет снова самим собой, когда вернется туда, где Соколова нет. Но боязнь эта не пугала и не принижала его. В такие минуты Сережа был исполнен немногословного веселья и внимания. Являлось настроение, похожее на вдохновение. «Расположение души к какому-либо делу», — вслух произнес он слова Пушкина. Сидевшая рядом с ним в троллейбусе женщина покосилась на него и, видимо, на всякий случай отодвинулась на самый краешек сиденья.
Сергей попытался вспомнить, чтоб хоть раз применил Александр Васильевич иронию или ухмылку в оценках — и не вспомнил. Конечно, стёб хорош против самодовольства и лицемерия, но самого автора он расслабляет и путает, как и слушателей. Говорят, Ельцин обладал харизмой. Когда ты боишься человека или завидуешь ему, он харизматик. Получается, любой, кто готов напасть или отомстить по злопамятству, это харизматик. Одно дело — чужое своеволие, другое — благодаря кому-то вдруг заметишь и удивишься: куда это мои капризы подевались?
Мы сидели в отделе социальных проблем «Пармских новостей», курили и тихо пытались решить проблему войны и мира. Ну и что? Толстой написал четыре тома «Войны и мира», а Ельцин — указ на одной страничке. И кто победил? Паша Алохин.
В углу Марина Вяткина читала очередное письмо в редакцию. Похоже, она дочитала его до конца, распустила волосы, как Магдалина, и начала каяться. Оказывается, она еще полгода назад познакомилась в поезде с попутчиком, молодым джентльменом, и скрывала этот факт от коллег, как позорный поступок.
— Читайте! — вскрикнула она в отчаянье — и бросила письмо нам. Ну мы сразу бросили Толстого…
В комнате стояла тишина, будто поезд еще только точкой появился на горизонте.
— Он злоупотребляет вводными словами, — покачал головой Сережа.
— Что такое «интивное предчувствие»? — спросил я Марину.
— Скорее всего, это новообразование — из «интимного» и «интуитивного», — предположила она.
— А «неизгладимый осадок»? — поднял голову Сережа. — Марина, что случилось в том железнодорожном купе?
— Для доброго и нежного, чистого и одухотворенного преград не существует!
Красавица Марина вульгарно хохотала. Грохотал поезд.
Ответное письмо Ване мы написали вместе.
Позднее, когда начались выборы в Госдуму, злые языки утверждали, что на рекламу собственной акции «Учитель года» Павел Владимирович потратил больше денег, чем на годовые стипендии победителям конкурса работников образования. Но я-то знал наверняка: это утверждают они — черные пиарщики Ирины Каслинской, железной леди пермской прессы.
Мы, журналисты, на происходящее не роптали, поскольку ездили много — и не такое случалось видеть. Возвращаясь с какого-нибудь «балла» по случаю предвыборной кампании, в редакции тихо сетовали: «Угощали бедно, зато список спонсоров занял пол сценария…»
Потом коллеги утверждали, что я написал шедевр о Паше — и зря это сделал. Конечно, шедевр — это слишком сказано, а все остальное верно. Одна известная стилистка заметила: «Прочитала — и такое сильное впечатление было, что чуть-чуть не проголосовала за него». А другая демонстрировала мой материал студентам — практикантам как образец профессионального мастерства. Но в ЗС области все равно выбрали не меня, а Пашу. Поэтому, когда пришло время выборов в Госдуму, мой Сашка справедливо заметил: «Тебе, папа, пора баллотироваться самому». Я, понятно, отшутился — не стал выдвигать собственную кандидатуру.
Ну вот и пришла весна, как сказал один умник с экрана — на рынке много цветов и влюбленных. В середине мая под окном расцвела яблоня. Лиза сказала, что прохладно стало из-за яблоневого цвета. Потом наступили черемуховые холода.
Вскоре мне позвонила по сотовому телефону знакомая «морковка» и сообщила, что подъезжает на своем БМВ к стоянке, которая рядом с моей работой.
Она двигалась мне навстречу и улыбалась, подставляя щеку, как я с ужасом догадался, для поцелуя. Я переборол себя — и прикоснулся подбородком к воротнику ее куртки. Господи, с кем только не приходится общаться…
Потом мы сели в салон машины, я попросил сигарету и услышал в ответ, что дама уже не курит. И еще услышал неожиданное предложение: войти в предвыборный штаб Павла Владимировича Алохина, который собрался баллотироваться в Госдуму.
«Здоровье бережет — пожила женщина…» — пожалел я, что не захватил с собой «опал», а вслух произнес нужную и, казалось, неизбежную фразу:
— Хорошо, я буду редактором газеты, но на определенных условиях: если за сделанную работу мне помогут решить квартирный вопрос.
Да, конечно, надо делать то, что требует от тебя жизнь. Я уже давно заметил, что мой Сашка часто рисует в тетрадке дом из кирпичей или вообще средневековый замок, карандашом или авторучкой. Потом я обратил внимание, что тоже нередко делаю это бессознательно — в корреспондентском блокноте, во время пресс-конференций и даже интервью.
Надоели соседи по коммунальной пещере.
Через три дня дама позвонила снова:
— Я говорила с Пашей — он согласился на твое условие.
Валентина Павловна Севруг принадлежала к той категории наших людей, которые из великой русской реки сотворили черную «Волгу» — в Горьком, черную икру — в Астрахани, и черный пиар — в Перми. Чтобы делать свою жизнь сладкой, как белый сахар, она искала негров, черных людей, по всему городу. А теперь она возглавляла предвыборный штаб Алохина, который назывался общественно-политическим движением «Наше дело». Дама стояла во главе команды социальных иллюзионистов. Она, бывший секретарь комсомольской организации пермской обувной фабрики, проложила себе дорогу грудью, похожей на бампер белорусского самосвала.
«С каждым днем все радостнее жить…» Я в короткий срок собрал группу газетчиков, которые умели макетировать и верстать номер, редактировать тексты, знали кому заказать материалы и фотографии. А потом занялся созданием творческой концепции газеты, благо что установки кандидата были далеки от психических отклонений: поддерживать здравоохранение, образование, армию и бизнес.
Текст концепции я начал так: «Напечатанное слово, господа, является великой силой. Обратите внимание — в настоящее время электронные адреса и факсы отделов сбыта публикуются даже на конфетных фантиках, более того — номера телефонов проставляются на шоколадной глазури. Это напечатанное слово! А печатное вообще может сделать человека конфеткой, президентом страны или клиентом бюро ритуальных услуг».
Правда, позже я этот абзац вычеркнул — из политических соображений.
Однажды Юрий Георгиевич Шастин, журналист, когда мы торопились с выпуском номера, спросил: «Чего тянешь?», а я ответил: «Думаю». Старший коллега взорвался: «Никогда не думай, когда пишешь!» Мне это стало великим уроком: с тех пор я вообще не думаю — только пью и пишу.
Пиво, говорил Алексей Сиротенко, бывает теплым или холодным — прохладным оно не бывает.
Мы с Лешей потягивали холодный пермский напиток, и я делился с другом грустными мыслями о современной российской действительности. Лешка, родом из Кривого Рога, который недавно стал заграницей, лениво возражал мне:
— Закрытое акционерное общество… Зарегистрированное в закрытом административно-территориальном округе — ЗАТО «Звёздный»… Я тебе так скажу: ЗАТО мы классно стреляем… Есть только одно общество закрытого типа — это СИЗО № 1, городская тюрьма! И мы когда-нибудь зарегистрируем твоего Пашу в этой офшорной зоне. Если не в этой, то в другой, но обязательно в зоне какого-нибудь строгого режима…
Было заметно, что криворожский начал потихоньку распаляться, мрачновато разгораться, как пожар на чеченской нефтебазе. Конечно, у него тяжелая работа, но нельзя же так, все-таки Паша — уважаемый человек, депутат Законодательного собрания области.
— Ты помнишь Рыбакова? — продолжал настаивать разгоряченный друг. — Когда он из Америки прилетел, колонна встречающих прямо на взлетную полосу выехала! Навороченные, в иномарках, с космической связью… И тут мы окружили их — да с БМВ прямо в автозаки побросали. Там они сразу тихими стали, задумчивыми, как махатма Ганди…
— А зачем ты на презентации к этим бандитам ездил?
— ЗАТО мы все знаем… Следим, допрашиваем… Потом предлагаем клиентам ритуальные скидки.
— Да ты следопыт, Леша…
— От слова «след»?
— Нет, от слова «пытка»…
— Эх ты, Оклахома-Сити… Ты хотя бы знаешь о том, что депутат Государственной Думы Российской Федерации Николай Каменев назвал твоего Пашу «подонком»? — прервал меня Леша, который получил уличное воспитание в городе Кривой Рог.
— Как ты можешь, Леша! — возмутился я. — Человек жертвует деньги на здравоохранение — купил для больниц Пермской области 350 «уазиков» для скорой помощи! Помогает хору ветеранов народного образования…
Про «хор» — это я зря… Я заметил, что Леша смотрит в мою сторону как-то мрачно, не очень приветливо смотрит. Мне захотелось съездить по этой неприветливой морде, но я передумал — а вдруг мы после этого поссоримся? Кроме того, Леша повыше меня, метр восемьдесят три, да и в плечах шире. Конечно, я всегда подозревал, что Леша не склонен поддерживать народное образование… Он склонен пить пиво в больших количествах, и при этом называть народных избранников подзаборными словами. Уличное воспитание… Я только вздохнул. Когда у меня появятся порядочные друзья — кандидаты наук, депутаты Госдумы и президенты компаний? Каждый день приходится пить с отбросами общества.
— Пермь всегда была закрытым городом и территорией зон, — рассуждал Алексей, — а теперь они хотят объявить Пермь «свободной экономической зоной»… Скажи мне, разве зона бывает свободной?
Леша начал свою карьеру в особой дивизии имени Дзержинского — давно это было. Туда брали самых рослых и сильных призывников. Он попал в ту самую роту, которая только и делала, что выступала на демонстрациях силы. С утра до вечера шла строевая подготовка. С песней. К сапогам воинов прибивали специальные железные подковки, не до конца, чтоб они щелкали по брусчатке Красной площади на парадах. Солдаты маршировали по десять часов в сутки. В результате вся мочеполовая система опускалась. В запас уходили инвалидами. Но среди этих орлов Лешка оказался самым низкорослым. Один друг научил: Лешка настойчиво стал путать шаг. Добился — его перевели в другую роту.
— Ты сам только что говорил, будто его называют «Паша — 200 процентов», то есть он все знает и делает на 200, — продолжал настырный Алексей, так и не получивший по своей криворожской морде, — если коллекционирует, то иномарки, а если бабки — то в объеме консолидированного бюджета области, если баб, то теплоходами. И поверь мне: если этот кандидат наук, если этот кандидат в депутаты кого-то кинет, то прежде всего тех, которые верят ему больше, чем другие! Потому что он все делает на 200 процентов! Широкая натура, сиротское детство… Кстати, сиротское детство — один из этих защитных механизмов психики. Фрейда читал? Ничего ты не читал, кроме повесток в суд. Так вот, чтобы совершать гадости, бывшему сироте надо сказать про себя: я натерпелся, а поэтому имею право… Я имею вас всех! «Право иметь» — помнишь Достоевского, «Преступление и наказание»? Ничего ты не помнишь, кроме цены на «Агдам» в 1975 году, когда я учился на юридическом. Поверь старому менту: свои подлости человек забывает с необычайной легкостью, а вот чужие — с невероятным трудом.
— Леша, этот человек читал «Войну и мир» Толстого, занимается боксом, посещает балет…
Я начал волноваться и пить несколько больше, чем обычно в это время суток.
— Балерин, ты хотел сказать… Не женится уже двадцать лет. Потому что жениться, завести детей — это значит полюбить еще кого-нибудь, кроме самого себя.
— Леша, когда придут наши, мы таких, как ты, будем сотнями водить на водопой, под конвоем…
— Пошел глубинку окучивать, пиарщик.
Мой друг смотрелся эталоном нравственности, завезенным в Пермь из-под Парижа наглой контрабандой. Бандой завезенный.
— А все-таки ты, Леша, — сволочь криворожская… Павел Владимирович — глубоко порядочный человек! Я ему верю, он меня не кинет. Что ему какая-то квартира, когда у него консолидированный бюджет… Если Павел Владимирович что-нибудь пообещает, то обязательно выполнит! Мне так Валентина Павловна сказала…
— Придурок, — констатировал Алексей из Кривого Рога, — ты что, и договора никакого не заключил?
— А зачем? Кому и какие договоры помогли в нашей стране? Никакие бумаги не помогут, если Павел Владимирович решит кинуть человека, который на двух выборах помог ему одержать победу…
— Ты — помог ему? Ты сильно перепил, пиарщик… И с чего ты решил, что он победит? С такой-то командой, как у Валентины, только собак хоронить…
Он мне надоел — он оставляет за собой последнее слово, считает себя самым умным, потому что с детства путает мозги с калькулятором.
— Побеждают деньги, а не Паша или Валентина Павловна… Ты сам говорил, что деньги — это свобода, это пиво, вино, водка… — я осекся, я обратил свое внимание на то, что не заметил, когда мы перешли на водку: когда же это произошло?
Вопрос был настолько сложным, что ответ не предполагался, да что там — даже Лешка просматривался уже кое-как… Лешка рассказывал мне про свою последнюю любовь, о которой я запомнил только одну фразу: «И так каждую ночь: ебу ее — и плачу от жалости…»
Ничего не помню… Помню только последнее, что сказал: «Я верю!» Правда, Лешка потом утверждал, будто я сказал «верую!», дескать, все закончилось религиозным экстазом. Но верить криворожскому нельзя. Надо верить Паше Алохину, потому что он настоящий человек — не продаст, не кинет.
Потому что Паша — это радость наша. Парашютист, одним словом.
О, я снова встретился с казачьим полковником… Удивительно, но он был в гражданском костюме.
— Благодари Бога, что менты замели твоего Ахмеда! А то бы сидел сейчас в зиндане и ждал выкупа.
— Ахмед — не мой, — равнодушно возразил я, — а насчет зиндана — может быть. Только выкупать меня некому. У родных денег нет. А родина и копья не даст. Думаю, чеченцы это знают — бывали в моей коммуналке.
— Далеко у вас дружба, однако, зашла…
Я не ответил нелегальному агенту империализма… Я был зол на всех, как всегда с похмелья. Люди говорят, что любят поэзию, музыку и живопись, а реально признают только силу, порождающую тоску, зависть и злобу.
Моя жизнь была так стремительна, что я не успевал переодеваться. Я быстро забыл о старом ловеласе, казачьем полковнике, который написал песню «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым». А зря забыл.
Я начал знакомиться с историей создания самой богатой на Урале коммерческой фирмы. Выяснил, что компания «ДАНАЯ» появилась в городе как Афродита — из белой пены морской. Значит, начинали с торговли спиртом, как бутлегеры, вроде американского семейства Кеннеди. Паша как-то зло обмолвился, что таскали продукт в санэпидстанцию, где на экспертизу меньше шести литров не брали. Бандиты не смогли достать кооператив потому, что ничего не знали о нем — предприятие скрывалось в одном из бесконечных коридоров политехнического института до тех пор, пока не стало таким богатым, что смогло содержать службу безопасности, не обремененную ни моралью, ни уставом, ни кодексом.
Первая крупная шабашка Паши — выполнение проектных работ для строительства гаражного комплекса. Деньгами с ними расплатиться не смогли или не захотели, но дали вместо этого крупную партию мазута, которую кооперативу пришлось реализовывать самому. Подельники, Паша и друг его Миша, продали партию удачно и поняли, что пришла эпоха ребятишек, закончивших математическую школу. Потом стали думать, что бы еще продать. Или — кого. Не строительными же проектами заниматься в стране, которая плавает в нефти! И позднее на мой вопрос, нет ли у него желания перебраться в Москву или США, Паша резонно ответил мне: «А зачем? Я и так вхожу в первую пятерку трейдеров страны…»
Алохин действительно не мелочился — он в буквальном смысле продавал родину железнодорожными составами. Он относился к тем людям, которые упорно и радостно продолжают называть себя бизнесменами, носить то малиновые, то черные пиджаки и путать арифметические навыки с интеллектом. Эти люди совершенно серьезно измеряют объем своего серого вещества количеством вывезенного за границу углеводородного сырья. А в любви к зеленому цвету они могут поспорить только с чеченскими боевиками.
О, Господи, какой был ясный день… Муфтий и его свита ехали в первом автобусе. Во втором находились восемь мужчин, шесть женщин и двое детей. Через пять часов пути, поужинав и помолившись на зеленой стоянке, телохранители муфтия принялись за работу.
Они зашли во второй автобус, пассажиры которого уже расселись. Впереди двигался здоровый, как бык, татарин. Он сделал один шаг далее того места, где сидел Асхат Назмутдинов, потом развернулся и схватил его за шиворот, приподнял. Второй, низкорослый, с широким носом, нанес ему короткий удар в солнечное сплетение, и когда Асхат загнулся, тоже схватил его за рукав куртки. Первый ударил коленом под зад.
Телохранители потащили мусульманина к выходу, где стоял третий мужчина, более интеллигентного вида, в длинном расшитом чапане с яркой чалмой на голове. Он спустился на землю, чтобы не мешать бандитам, которые выкинули Назмутдинова на дорогу, будто мешок с мукой.
В салоне автобуса молча сидели мужчины, женщины и дети, наблюдавшие за происходящим с широко раскрытыми от ужаса глазами. Всю дорогу дети называли муфтия «волшебником» — за чалму.
В конце прохода блеял жертвенный барашек, паломники везли его в город Булгар, что в соседней республике — Татарии.
— Вставай, — медленно произнес муфтий.
Асхат приподнялся, потом взглянул. Зеленое одеяние Рафаэля Кузина уходило к небу. Грудь болела от удара о землю. Осторожно поднялся на ноги. Телохранители отошли к своему автобусу. Вечерело, или темнело в глазах?
— Неужели вы меня, инвалида, бросите здесь, на дороге, в лесу?
— Ты пишешь про меня в газеты… Кто виноват? Посидишь тут ночь-две в одиночестве, подумаешь. Может быть, поумнеешь…
Асхат стиснул зубы. Милиционеры дорожно-постовой службы из двух машин сопровождения с любопытством наблюдали за происходящим. Муфтий направился к автобусу, где сидели его телохранители.
— Когда все это началось? — спросил я Асхата. Он сидел напротив меня — невысокого роста, с правильными чертами лица, мягкий в движениях, похожий на сельского учителя.
— Когда в Пермь из Башкирии прибыл Рафаэль Кузин. Его к нам направил Верховный муфтий России. По нашему уставу нового главу — председателя духовного управления мусульман Пермской области — должен был выбрать меджлис — собрание представителей прикамских общин. Но Кузин вообще не ставил вопрос о собственном избрании. Он начал утверждать, что муфтий не должен избираться представителями общин. Мы ничего не могли понять. Пока не выяснилось, что в управление юстиции Пермской области был представлен фиктивный протокол меджлиса, в котором сказано о принятии нового устава. Действительно, новый устав обсуждался, но текст был принят лишь «за основу». Доработанный специальной комиссией вариант должен был утверждаться высшим органом — меджлисом. В результате Кузина зарегистрировали в управлении юстиции как нового пермского муфтия. Председатели десяти мусульманских общин подали иск в суд, вот это заявление…
Асхат протянул мне листок с копией текста искового заявления. Я начал читать: «Верховный муфтий вправе направлять в регионы своих представителей в любом духовном звании, но он не вправе назначать их председателями духовных управлений…»
Я дочитал до конца. У меня не было оснований не доверять председателям мусульманских общин.
— Куда мы только ни обращались! — покачал головой Асхат. — Ни управление юстиции, ни суд, ни прокуратура, ни ФСБ не отреагировали на наши заявления, обращения, письма… Вот, почитайте еще. Эта бумага подписана муфтием…
Я снова начал читать:
«В мусульманские общины муфтията.
Обязываю вас организовать при мечетях сбор пожертвований Гошер, определенных положениями Шариата. Считаю, что настало время делом доказывать свою истинную приверженность к канонам Ислама. Пусть это будет нашим первым шагом.
…Прошу эти средства собрать при мечетях и 30 сентября уведомить Секретариат о выполнении. После ваших сообщений транспорт муфтията вывезет средства.
Ожиданием милости Всевышнего Аллаха… № 423 от 30.08…»
— В чем криминал этого письма?
— Дело в том, что льгот по уплате Гошер не существует. Она уплачивается от всего объема продукции. Нет условий обязательности в совершеннолетии, в рассудке и состоятельности хозяев. Гошер уплачивается и при том условии, когда хозяева облагаемого имущества — дети, душевнобольные и бедные люди… В общем, одна десятая от произведенной продукции. А самое главное в другом. Кто сегодня даст гарантию, что собранные таким образом средства пойдут в пользу бедных и шакирдов медресе, если пермский муфтий уже продемонстрировал, какие методы работы он предпочитает? Он подделал документы и окружил себя криминальными элементами… Поэтому вполне может случиться так, что завтра очистительная милостыня превратится в обязательный налог, а послезавтра — в рэкет. Почитайте еще одну бумагу… Это председатель мусульманской общины Раис Ахмедов пишет Верховному муфтию России.
Я взял копию еще одного текста:
«26 июня 1998 года мусульмане Пермской соборной мечети изгнали Рафаэля Кузина и его молодчиков из мечети за устроенное ими избиение мусульман после намаза…
В дальнейшем Пермская соборная мечеть не будет подчиняться ни по каким вопросам Пермскому муфтияту.
В случае отсутствия положительного решения и неприятия мер по нашему обращению мы оставляем за собой право искать другие варианты».
— Вы знаете, это обращение тоже осталось без ответа — ни отрицательного, ни положительного не получили, — продолжал Асхат, — копии были отправлены губернатору области и мэру Перми. Что еще остается делать верующему человеку?
— Молиться, — ответил я.
После того как башкир ушел, я позвонил в милицию и узнал, что по факту избиения Назмутдинова и по факту избиения мусульман в мечети было возбуждено уголовное дело. Я решил подготовить материал, хотя вмешиваться в дела наших конфессий — дело хлопотное и небезопасное.
Я сидел и писал, когда мой сын Саша пришел с улицы, в рубашке с африканской расцветкой и шортах. Постоял, поулыбался, поглядывая на меня, а потом резко выдернул подол рубашки, и по полурассыпались маленькие зеленые яблочки. А он стоял и смеялся, как фокусник на арене.
Через несколько дней я нашел на своем столе конверт с приглашением на презентацию общественно-политического движения «Наше дело» в театре оперы и балета. При чем тут оперный? — подумал. Правда, я помнил, что олигарх неравнодушен к балету. Но это не наше дело — не мое, точнее.
Театр имени Чайковского сиял на двести процентов.
Две вещи совершенно поразили меня внутри оперного. Первая: можно было открыть любую дверь, даже с буквой «М» — и напороться на наряд милиции, с дубинками между колен. На всякий случай я заглянул в туалетную кабинку и вздрогнул — там тоже стоял милиционер. Правда, он уже застегивал ширинку. Кабинка, дубинка, ширинка — поэзия органов. Казалось, оперный зал оцеплен спецбатальоном телохранителей. Или — дело… Делохранителей! Хорошо звучит. Вторая вещь: из оперного зала вынесли все кресла! И поставили там ресторанные столы и стулья. Столы накрыли белыми скатертями, как снегом, по залу передвигались гарсоны в белых перчатках, с подносами.
Я сидел в ложе и аккуратно разрезал ножичком ананас. Ну конечно, думал я, какая свадьба без баяна, какой банкет без Асланьяна… На столах стояли бутылки с шампанским, водкой, виноградом, мясными блюдами. И конечно, с красными, белыми винами.
Да, господа, все было белым — это вам не черные отвалы Кизеловского угольного бассейна, рядом с которыми живут безработные шахтеры, ворующие по ночам цветной металл с железной дороги. Такое дело, господа, наше дело… Белое, как халаты ректора Пермской медицинской академии, главных врачей и других высокопоставленных медиков, входивших в Координационный совет движения «Наше дело». Белые дела — символ чистоты! Не уголовные, по которым идут голодные кизеловские шахтеры.
Я представил себе, что все кресла надо было вынести, внести столы, стулья, вынести, внести кресла обратно и расставить по рядам и номерам. Сколько же денег можно было передать на питание и одежду для пермских пацанов, нюхающих клей «Момент» в районе Центрального рынка?
Плюс плата за аренду, охрану, продукты, эстраду… Представьте, знаменитый Пермский театр оперы и балета имени Петра Чайковского на четыре часа был превращен в элитный кабак. А за спиной жрущего зала пел сам Газманов!
Жлобская идея… Вышел еще какой-то певец в футболке, на которой хорошо прочитывалась крупная надпись: LONDON. Я подумал: если первую букву перевернуть вверх ногами, то получится точнее.
— Он похож на Жириновского, — кивнула на сцену молодая особа, сидевшая напротив.
— Не оскорбляйте Жириновского, моего любимого артиста… Эх, поросеночек с чесноком.
Наш столик стоял прямо в ложе — ну что, вы поняли? Что это такое — дело нашей жизни? Нашей сладкой, как виноград, соленой, как черная икра… Конечно, меня хватило на один час. Но я успел выпить несколько бокалов сухого красного — назло врагам народа. Пью только красное, как старый революционер. Правда, потом надоело, налил водки, нормальной, пермской, не кавказской, не казанской какой-нибудь.
— Ваша профессия — журналист? — спросила сидевшая напротив меня молодая женщина со знакомым лицом.
— Нет, я — поэт! — гордо ответил я и высоко поднял голову, чтобы вертикально вбить в себя стопку прозрачной водки.
— Вы? Поэт? — она даже привстала.
— Да, — скромно ответил я, небрежно наливая себе еще. — Я — автор сентиментальных и других похабных стихотворений.
— Почему же вы так пьете? — изумилась она. — От тоски?
— Нет, от ее предчувствия…
Да вспомнил: встречал я эту женщину в редакции сельской газеты «Нива». Коллеги по-доброму называли ее «несжатой полоской».
— Меня звать Татьяной, — представилась она, — а вы, я вспомнила, Юрий Иванович, поэт-метафорист!
— Нет! — отверг я предположение неопытной женщины. — Я — карьерист и тайный маньерист!
— Ха-ха, — весело покачала она головой, — а что вы думаете о том, какой след оставила Пермь в великой русской литературе XX века? Вы же помните, здесь происходило действие романа Пастернака «Доктор Живаго»… Вам нравится «Мелодия Лары» Мориса Жарра? Великолепный фильм, не правда ли?
— Великая русская литература была не в двадцатом, а в девятнадцатом веке, — вежливо поправил я ее, — в двадцатом — не великая, но оставившая свой дактилоскопический след… С каждым веком все меньше великих русских имен!
Ну, девушка опять сказала свое «ха-ха». Казалось, она была не в себе, но по сравнению со мной столь молода, что я не стал считаться с этическим правилом.
— А сколько вам лет? — спросил я так, будто поинтересовался, который час.
— Мои лучшие годы уже прошли, — печально произнесла Татьяна, — на солдатских кроватях…
— Что-о? — откинулся я к спинке стула.
— Да, — подтвердила она кивком головы, — мой папа командовал ротой, поэтому детство прошло в казарме.
И тут мой взгляд упал вниз — в партер, где за одним из столиков я увидел представителя президента России Сергея Николаевича Зайкова. Чиновник сидел и аккуратно хлопал своими белыми длинными ладошками только что отзвучавшему певцу. Я вспомнил эти ладошки, разведенные в стороны, а потом сведенные в замок: «Ничего не поделаешь — война…»
Мое терпение было похоже на сон. Оно кончилось, когда Паша Алохин начал реализовать мечту о сцене и всенародной любви. После его косноязычной речи я решил покинуть благородное собрание. А может быть, меня тронула темная вера Алохина в правое дело и левые деньги. Конечно, я не знал точно, но предполагал, что где-то существует та самая граница, ниже которой человеку опускаться нельзя. Я искал ее на ощупь, держался зубами за воздух, а руками — за отлакированные локти перил.
Надо бы пережить это, а кто переживет? Если даже большие деньги не гарантируют безопасности настолько, что приходится ставить милицейские наряды за портьерами и в туалетных кабинках.
И только бесконечность Вселенной все еще дает нам какую-то сумрачную надежду.
Вскоре в одной из газет появилась корреспонденция под заголовком «Движение самых умных» — материал, конечно, заказной: над текстом стояла фотография, на которой Валя и Паша держались за руки, будто в детском саду.
Я чуть не заплакал от умиления… Валечка, ты прелесть моя, карамелька, ты слаще водки! Это было похоже на автобусную остановку под названием «Мичуринские сады шахтеров “Каменный цветок”».
Вообще, объявить себя умным — всё равно что назвать окружающих недоумками. Оксана и Валентина от всей души настраивали людей против Алохина. Знакомые сочувствовали мне, понимали, что я пошел в пиарщики от безысходности, а не потому, что мне эти женщины нравятся. Ну кому они могут понравиться, господи?
Я, поддатый, шел по улице и тихо скандировал: «Это не женщина, а бампер белорусского самосвала!» Я шел, покачивался и скандировал. И ни один мент меня не остановил. Потому что все были в туалетах оперного театра, на своих боевых постах.
Я вам кто — «психотерапэвт»? Помните, как произносил это Кашпировский? Я психоаналитик? Психиатр? Священник? Или собутыльник? Почему вы всегда едете ко мне? Как говорили раньше про социологов, поток негативной информации — один из губительных параметров профессии. Был я социологом. А теперь приобрел опасную профессию журналиста. Опасную для здоровья. И жизни.
Да кто к тебе едет? Ты сам всех ведешь, сучонок!
На следующее утро, умываясь на кухне под краном холодной водой, я услышал тихие шаги, а потом — нервно-паралитический голос соседки Людки.
— Ты хотя бы помнишь, кого вчера в гости к себе привел?
Я начал вытирать лицо полотенцем и думать, точнее, вспоминать: да, взял бутылку вина, какого-то мужика пригласил к себе выпить, кажется, из соседнего подъезда, мелкого и беззубого… Но при чем тут Людка — она разговаривает со мной только в силу крайней необходимости, а такие вопросы никогда мне не задает. Тут, похоже, повод имеется.
— Даже не помню, как звать его, — покачал я головой.
— Володя его звать, — тут же ответила Людка, — двадцать три года на зоне, вор… Его всё Балатово знает, кроме тебя.
— Ты серьезно? — изумился я.
— Серьезно… — с издевкой произнесла она. — Когда я услышала шум и включила свет в коридоре, он как раз стиральную машину из твоей комнаты выносил!
— И что дальше? — испугался я за свою последнюю собственность: конечно, когда я встаю с похмелья, я не смотрю, стоит моя машина в углу комнаты или не стоит.
— Что-что… Велела ему занести машину обратно — сказала, иначе милицию вызову… Занес, куда он денется.
Я смотрел на свою соседку с растерянностью, восторгом и благодарностью. Я не ожидал от этой женщины столь благородного поступка, даже в том случае, если он ей ничего не стоил.
— Спасибо, Люда, — пробормотал я, — постараюсь, чтобы больше такого не было…
Я вернулся в комнату, сел на кровать и уставился в угол, где стояла она — стиральная машина «Малютка». Конечно, воровали и до Володи. Но самое интересное — кто и что воровал. Два раза подозрение пало на слесарей, обслуживающих дом. Один раз после них пропала мясорубка с кухни. В другой раз мы не нашли тяжелую медную ручку от душа, которая, по моим прикидкам, числилась ровесницей дома. Я вспомнил, что в шестидесятом году в России еще не было пунктов приема цветных металлов и медь, бронзу, алюминий можно было найти где угодно. Кстати, мясорубка тоже была цветной, из какого-то алюминиевого сплава. Ручку мы не смогли найти после ухода слесаря, который ремонтировал душ. Я смотрел на стиральную машину и думал о Володе, воре, которого знает всё Балатово, кроме меня. А следовало подумать о собственном образе жизни, губительном для здоровья и моих банковских счетов в швейцарских банках.
Я продолжал знакомиться с историей компании «ДАНАЯ», биографиями президента Павла Алохина и генерального директора Михаила Демченко. В одном столичном издании нашел рассказ о том, как, будучи аспирантами, Паша и Миша поздним вечером возвращались в снимаемый угол и часто ложились спать голодными. В этом месте мне захотелось всплакнуть, но я пересилил себя и улыбнулся: в настоящее время основатели компании напоминали разжиревших бульдогов. Аспирантами представить их было невозможно даже в страшном сне. Сегодня, как утверждало другое издание, у президента и генерального директора нет времени на личную жизнь. Я, чтоб не зарыдать, вспомнил, что Паша любит коллекционировать девочек и иностранные машины — сам об этом заявил в другом издании. В свои 37 лет олигарх еще не женат, поскольку, как вывернулся наизнанку пиарщик, заслужить благосклонность Алохина дано не каждой (похоже, многие пытаются заслужить, но удается не каждой, а через одну-две). Не каждой ДАНо — значит, это должна быть такая ДАНАЯ, ё-мо-ё…
Поэтому, писал корреспондент, всю свою нерастраченную любовь Паша отдает машинам и с азартом вращает рулевое колесо рейнджровера. Во! А меня называют черным пиарщиком — да я, невинный, белее первого снега.
А другая газета написала, что Паша инкогнито ездит в трамвае, с сочувствием разглядывая лица своих полуголодных сограждан. И все-таки я не выдержал — заплакал: какой человек! В интервью утверждал, что цены в магазинах знает! Знает… Какой человек! Цены знает. Разглядывает голодные лица, или полуголодные… Я проплакал весь вечер, и никто меня, суку, не смог остановить.
Перед выходом первого номера газеты «Наше дело» состоялся мой второй разговор с Алохиным. Между нами опять стоял диктофон, а видеокамера находилась справа — на плече Валентины Севруг, которая снимала встречу, поднимая факт до уровня исторического события. Похоже, девушка собралась быть летописцем государственной звезды первой величины.
Правда, девушкой ее можно было назвать только из пиаровских соображений.
«Лучшее, что тебя может ожидать, — мелькнуло у меня, разозленного навязчивым контролем, — это интернат для престарелых».
Эта морковка, похоже, жестко взялась за контроль всего процесса жизнедеятельности олигарха. Всего психофизиологического процесса — интервью, мочеиспускания, семяизвержения, ну и других оправлений.
В конце беседы я спросил Алохина, есть ли у него идея — предложение для слогана, который мы поставим на первую полосу газеты. Вроде лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — и это я, недоумок, сказал живому представителю современной российской буржуазии. Еще живому.
— Есть! — уверенно ответил еще живой олигарх. — Недавно мне делали операцию — вырезали аппендицит. Случай, врачи утверждали, был тяжелый, а в бреду, дескать, я произнес: «Все равно мы всех победим!»
— Замечательно, — обрадовался я тому, что ничего не надо выдумывать.
Правда, позднее у меня появились сомнения, связанные с этой революционной фразой, вернее с одним словом, еще точнее — со значением местоимения для самого Алохина — «мы»… Может быть, все-таки «я»? По-бе-дю… Или по-бе-жу? Ну и куда он побежит, господи…
Вообще-то меня смущало немногое, только то, что газета «Наше дело» напоминает известную итальянскую мафию «Коза ностра», что в переводе означает то же самое — «Наше дело». Если номер на первой полосе поставить каким-нибудь крупным кеглем, то наша газета будет похожа на корочку уголовного дела.
Так мрачновато пошутил наш верстальщик Слава.
Мне нужен был удачный снимок на первую полосу первого номера — для коллажа. Из пачки, принесенной фотокором, я выбрал одну фотографию: Паша сидел в кабине истребителя МиГ-31 во время проведения военно-воздушного праздника. На компьютере мы нарисовали облака. Поставили логотип «ДАНАИ». Написали сверхзвуковой текст.
Послали первую полосу на утверждение в офис компании. Посыльный вернулся и передал, что Паша недоволен формой своего носа. Я подумал, что вообще эту претензию надо бы предъявлять не нам, а папе с мамой. Я представил себе, как он разглядывает свой нос в профиль — с помощью двух зеркал… Господи, где Николай Васильевич Гоголь, русский писатель?
Ну Слава сделал нос более прямым. Что говорить, мы сразу начали заниматься рукоприкладством, как настоящие мордоделы. Достали из Интернета какого-то ястреба, чтобы придать окружающей Пашу атмосфере полетную высоту. Хотя, конечно, истребитель стоял на взлетной полосе военного аэродрома.
В последнее время город стал вызывать у меня знобящее чувство отвращения. На горячем асфальте плакали таджикские дети. Цыганки в цветных юбках курсировали возле областной поликлиники, ловили в круг доверчивых стариков, приехавших к врачам из деревень на последние деньги. «Наперсточники» у рынка и лохотронщики рядом с областной администрацией. Дикий, пьяный, безумный люд. Дамы с легким флером продажности и без него. Мужики со «счетчиками» в карманах, на которые они ставят друзей и подруг. Обрюзгшие таксисты с мокрыми губами. Энтропия империи, смрад распада, убогость безбожия.
Было 12 часов дня — пик моей работоспособности. Потому что я — тот самый ишак, осел, который каждый день ровно в 12 часов дня кричал на скале в крымской деревне Пролом. Ровно в 12 — минута в минуту, будто куранты. Каждый день. Люди с наскальным ослом часы сверяли. Так и жили — по ослиному времени. Он пасся на зеленой полянке, примерно, в двухстах метрах от саманного домика под скалой. Прошло пятнадцать лет после Отечественной войны. Мы с сестренкой Анютой, пяти-шестилетние, поднимались на скалу, где начиналось какое-то бесконечное плато с виноградниками, и быстро, как нам казалось, бежали посмотреть на этого диковинного ишака.
Кажется, в армии, где следишь за каждым часом своего времени на посту, я заметил, что ровно в 12 часов дня я испытываю необычайный, космический прилив сил. Я только не кричу, как ишак, от радости, что жив, здоров и крайне умен. Я — Асланьян, осел, привязанный веревкой к колышку, вбитому в почву. Соседские дети прибегают ко мне и с изумлением смотрят на это жизнерадостное домашнее животное.
Итак, пик. Я за один час написал материал на две машинописные страницы. Попил чайку, пожевал свежей травы. Объем энергии нарастает в геометрической прогрессии, когда векторы желания и воли совпадают.
В окно увидел толпу у входа в губернаторскую резиденцию. Быстро вышел из здания через корпус «Б» и сразу очутился напротив того места, где разворачивалось действие.
Две шеренги пожилых и бедно одетых людей телами перекрыли путь трамваям и машинам. Вокруг стояли группы поддержки и оцепление милиции — без дубинок и даже без пистолетов. Стражи порядка с усмешкой наблюдали за жертвами перестройки. По безумным революционным взглядам я понял, что это были коммунисты-ампиловцы. Они скандировали лозунги, они готовы были умереть тут — у губернаторской стенки, не приходя в сознание. Менты потихоньку теснили бунтовщиков от мраморного здания. Я побоялся подойти ближе, чтоб не подвергнуться непредсказуемой психической агрессии. О боже, эти люди никак не могли понять, почему санитары и комиссары бросили больных и раненых соратников, закрывшись в офисах и казино. Жаль было стариков. Я вспомнил об одной соседке по дому. В очередной раз она вышла из психобольницы и рассказывала бабам во дворе: «Представляете, лежу в палате, а вокруг — одни психи!»
Через две-три минуты к дверям администрации осторожно сдал задом большой грузовик земляного цвета, и люди, одетые рабочими, начали поднимать из кузова деревянные щиты на железобетонный козырек, нависший над входом. Я понял, что на помощь милиции пришли омоновцы, решившие на всякий случай прикрыть и стекло второго этажа, если полетит пролетарский булыжник. Да где ему тута взяться, булыжнику?
Представляю, как душно было омоновцам сидеть в железном фургоне. Несчастные герои, нелегальные агенты — менты вообще прикрывают друг друга и страшно мстят, если кого тронут. Конечно, у нас милиционера любой обидеть может, как выразился журналист, арендованный управлением внутренних дел.
Грузовик отъехал. И неожиданно сбоку к входу в здание взлетела по пандусу белая «Волга», а за ней — черный джип. Менты мгновенно перекрыли вход в резиденцию. Из первой машины появилась невысокая темная женщина с горбатым носом, за ней — юноша в аккуратном костюмчике. Из второй — рослые охранники в черном.
— Царское отродье, вон из России! — скандировала толпа, сдерживаемая милиционерами.
С гордо поднятыми головами, ни разу не взглянув по сторонам, потомки Романовых прошли в здание губернской администрации.
— По линии Багратиони, — произнес интеллигентного вида мужчина, державшийся, как и я, немного в стороне от толпы.
— Ага, — согласился второй, стоявший с ним рядом, — это грузинское разливают у нас на Долгопрудном.
Мужчины засмеялись. Я понял, что они москвичи.
— Вы демократы, что ли? — спросила крайнего мужика осторожно проходившая мимо старуха.
— Да нет, мать, мы не эти, мы те… — ответил он и махнул рукой, понимая, может быть, всю безнадежность ситуации.
Много ли человеку надо — вот, например, назвать гостей «царским отродьем», но так назвать, чтобы тебя все услышали. Помню, как в анапском ресторане пьяная баба кричала на весь зал: «А я под Высоцким лежала, ты понял?» Он понял — женщине больше и гордиться в этой жизни нечем.
Наступил сентябрь. До начала избирательной кампании время было, и Алохин решил использовать его в полной мере. Устроить собственной фирме небольшой день рождения, маленький семейный праздник.
И этот день, посвященный семилетию «ДАНАИ», запомнился тем, что вся километровая эспланада была покрыта людьми, будто красной икрой. У меня появилась мысль: организаторы в таком именно качестве хотели бы видеть россиян. В качестве лососевой икры на куске хлеба со сливочным маслом. Я вспомнил банкет в оперном театре. И песню «Остаюсь с обманутым народом…» С обманутым народом остаются не в офисе компании «ДАНАЯ», не в концерном зале «Россия», а на нарах, в бараке или в коммунальной квартире. Поэтому песня «Остаюсь с обманутым народом…», прозвучавшая со сцены оперного театра, — это всего лишь отчет авторов перед корешками, смотавшимися за границу.
Праздник «ДАНАИ» запомнился как кинохроника на громадном экране: возле десятиэтажного здания Законодательного собрания области работал реанимационный центр ГО и ЧС. Сюда одна за другой подъезжали машины «скорой помощи» — вот для чего Алохин поставлял их для больниц Прикамья. Пробитые головы, поломанные руки и ноги, кровь… За медицинской помощью обратились 234 человека, 24 из которых были госпитализированы, а шесть пострадавших находились в тяжелой алкогольной коме. Шестьдесят шесть пришлось выводить из состояния обморока. Общественный порядок охраняли 923 милиционера. На городской эспланаде в тот день собралось — по разным источникам — от 250 до 400 тысяч участников мероприятия.
К эстраде, где появилась Алёна Апина, было не подойти, не проползти, не пролететь.
О, я уже все больше подозревал, что ночами, под одеялом, Паша Алохин мечтает о всенародной любви… Отсюда зависть и турбореактивная тяга к тем людям, которые находятся в эпицентре общественной жизни. Всенародная любовь — когда весь народ любит, каждый человек, одновременно. Так любит, что олигарх кричит от наслаждения.
Толпа сбивала шашлычников с ног вместе с мангалами. Бомжи и старухи собирали «Чебурашки», довольные своей необыкновенной, свободной, счастливой, щедрой жизнью. А в это время певец Александр Буйнов пел с эстрады, убеждая народ в том, что он «пермский простой бамбук», — и ему все верили, как Паше — на 200 процентов.
Я не люблю участвовать в массовках, особенно в тех, где правым всегда остается последний, сказавший свое неизбежное слово.
Вечером я пошел к Феде Зубкову с бутылкой — в логово инвалида, притон мрака, убежище духа, где хранилась граальская чаша слез, соплей и алкоголя.
Конечно, я мог встретиться с ним только здесь, в темном переулке. И это хорошо, что друг другу попались именно мы, а не кто иной, более вооруженный.
Коля Бурашников стоял у забора психиатрической больницы — там, где улица Революции уходит в сторону Центрального рынка. Вечером это не очень популярная дистанция у горожан. Он стоял в своем длинном пальто, прислонившись спиной к серым доскам ограждения, и пил из горлышка. Я заметил ему, что это не очень удобно, хотя и романтично — напоминает позу полкового трубача.
— Пить стоя, из горла, в сумерках, у забора психушки — это похоже на вдохновение, — ответил он, посверкивая стеклянным глазом. Хорошо, на меня падал свет единственного фонаря.
— Пойдем к моему другу, — предложил я, — он тут живет…
По улице Куйбышева мы прошли два квартала вверх от Камы и свернули в другой переулок, к кинотеатру «Алмаз». Федины окна на углу первого этажа светились, призывая путников теплом и светом. И дверь у него была открыта. Мне показалось, что волосы и борода хозяина стали длиннее.
И только после второго стакана он сообщил мне, что Сашу Боброва перевели в Генеральную прокуратуру России.
— Ты понимаешь, что произошло?! — воскликнул Федор.
— Еще бы, — согласился я, — следователь меня целенаправленно использовал и удачно реализовал пиар своей корпорации в карьерных целях.
— Ты обиделся?
— Нет, я даже рад, что именно он попал в Генпрокуратуру, а не кто иной. Лишь бы оказался тем, за кого себя выдает.
Федя Зубков, бывший бард и аспирант-историк, сидел в старом как мир кресле с приставленными к нему по бокам костылями и грустно смотрел на меня. Ему был недоступен праздник на улице «ДАНАИ».
— Ты так говоришь, будто ценишь Генпрокуратуру больше, чем, например, МВД…
— Что ты! — испугался я. — Как ты мог подумать такое? Ты знаешь меня двадцать лет! Сколько выпито вместе…
Мы тут же вспомнили о выпивке и пожалели, что море времени потратили впустую, на разговоры ни о чем. Действительно, если ты не пьешь, то че делать? А если пьешь, то кто виноват? Водочка, она снимает с повестки дня все неудачные вопросы. К примеру, такие: жена моего друга Славы Дрожащих спросила мужа: «Ты поэт?» И добавила: «Ты говоришь, что ты поэт, а у нас в бухгалтерии тебя никто не знает!»
Уже через полчаса мы были далеко от «Алмаза» и миллионной Перми с ее миллиардами тараканов. История человечества занимала наши праздные умы.
Все это, конечно, не могло продолжаться долго, поэтому мне пришлось бежать за водкой, чтобы не дать погаснуть скудному светильнику разума. При этом краем сознания я заметил, как в центре мироздания сидят три русских богатыря: одноглазый, безногий и безумный, который сорвался куда-то — и вот уже бежит и падает на пути к светлой цели. Светлой, прозрачной, белой.
Когда я вернулся, Коля как раз начал рассказывать Феде занимательную историю из своей богатой богемной жизни. Я запомнил ее драматический сюжет, связанный со стеклянным глазом, хрустальной стопкой и швейной иголкой. Может быть, для того этот вечер и случился, чтобы я запомнил ее, эту странную историю.
— Интересно, — покачал головой я, — а зачем они хотели тебя убить?
— Не знаю, — ответил Бурашников, — похоже, каким-то образом я вызвал их ненависть, но не заметил этого.
— Заметил, только на подсознательном уровне, иначе зачем ты стал разглядывать стопку на просвет своим единственным глазом? — возразил я. — Я не видел, что ты делаешь это постоянно, хотя бы сегодня… Пьешь, сука, не глядя.
Чего тут говорить… Коля — человек светлой крайности, поэтому у большинства он вызывает чувство приязни, а у другой крайности — должно быть, ненависти. Поэтому и захотели убить, надсмеяться над одноглазым, который не заметит иголочку в стопке с водкой.
Я курил, вспоминал поэта Виктора Болотова, которому Коля посвятил свое стихотворение о крушении непобедимого линкора «Империя». Вспоминал, как Болотов публично называл меня эпигоном и графоманом на обсуждениях рукописей в Союзе писателей, как благодаря этому морячку я только через десять лет сумел опубликовать первое стихотворение. Он ставил мне в пример талант «из народа» — Николая Бурашникова, автора замечательной строчки: «И сказал я другу: пойдем, выйдем за угол — и подеремся».
Много чего вспоминал… Воспоминания были постоянными, как просмотр лучших фильмов из личной коллекции. Лежал с закрытыми глазами и видел улицу деревни Неволино, где я с радостью ступил на тропу тайной войны, не подозревая о том, что делаю.
На берегу Ирени стоял трехэтажный купеческий дом, в котором находилась школа-санаторий для туберкулезных детей. Метровые кирпичные стены напоминали крепость. За речку вел узкий навесной мост на толстых и ржавых тросах. А там — долина-равнина с лесистыми холмами вдалеке, последними отрогами Уральских гор.
Летом за Иренью археологи вели раскопки, доставая на свет белый мечи, наконечники стрел и копий. А мы, туберкулезники, шли вниз по течению, берегом, оставляя слева деревенское кладбище и зеленый угор за ним. Мы двигались к дальнему ельнику с одной целью: найти карстовые воронки, глубокие, как колодцы, спуститься в них и достать оттуда белый камень — гипс. Между уроками и прямо на них, спрятав руки под столами, перочинными ножами мы вырезали танки. Танки, танки — и только танки!
Какой туберкулез, когда мы готовились к войне! Каждый — к своей. Таблетки ПАСКа и витамины я горстями выбрасывал в унитаз. Хлористый кальций ложками выливал в тарелку и отодвигал суп в сторону. Черный железный порошок аккуратно ссыпал за батарею отопления. Я три года провел в больницах и санаториях. Два раза лежал в боксе смертников — и никогда не верил в то, что умру. Смерти для меня не существовало. Хотя я видел, как из бокса вынесли труп ровесника. Последний раз я лежал там без сознания целый месяц. Врачи боролись за мою жизнь, но я об этом не знал. Мать стояла у сосны, за ледяным стеклом, и смотрела на меня, лежавшего на кровати. В бокс смертников ее не пускали. И вдруг я поднял голову, привстал на локте и потянулся к тумбочке за яблоком, лежавшим в тарелке. Мама заплакала.
Я спал на старом диване Феди Зубкова, и мне снились древние вишерские сны. Из подсознания всплывала подводная лодка какого-то текста, написанного мной, может быть, еще до рождения.
На следующий день я стоял у забора психиатрической клиники и пытался выйти на поверхность, но, кажется, все больше погружался в глубину утра, с которым жестко разверзлись хляби похмелья. Слабость сдавала меня на волю победителя, шедшего по моим следам с капюшоном на голове.
День начался со скандала. В помещение, где располагалась редакция, ворвалась БМП — женщина с искаженным лицом.
— Немедленно сними с верстки материал о муфтии! Иначе тебе будет худо, так худо, что ты маму вспомнишь!
«Господи, — подумал я, — где-то же налажено размножение подобных людей, в домашних условиях, безо всякого ксерокса…» Женщина поражала меня своим постоянством — всегда жила одним днем и думала одним местом.
— Почему? — задал я свой безумный вопрос.
— Потому что мы можем настроить против себя часть мусульманской общины, а это недопустимо накануне выборов. Понял?
А чего не понять… Истина и демократия — это не одно и то же. Сопротивляться сил не было. У меня болела голова, я наконец-то начал понимать, что необходимо лечиться. Но где?
Я догадывался, что человек, не уверенный в собственной независимости, перегружается знаниями, силой или спиртным, а свободный с упоением творит настоящее.
Лешка дал мне телефон одного хорошего человека — наследственного знахаря. Я созвонился с ним и договорился о встрече.
Василий Николаевич прошел Великую Отечественную войну в танковом полку прорыва. Удивил ряд совпадений. Как и я, в детстве он писал стихи и занимался авиамоделизмом, был ворошиловским стрелком и тайным верующим. В тринадцать лет его, как самого меткого стрелка, наградили полетом на По-2 над родным городком. На этом совпадения закончились. Я тоже стрелял на «отлично» и в детстве пролетел над родным городком на Ан-2, правда, не за меткость. Потом у Василия Николаевича было Свердловское пехотное училище. Война. Курская битва.
Я слушал его, сидя на стуле в комнате, аккуратно, плотно и чисто заставленной книгами, иконами и банками с травными настойками. Безумный, я верил, что кто-нибудь из людей подскажет мне ответ на вопрос, который нежно душил меня по ночам.
20 июня 1941 года девятнадцатилетним пацанам присвоили первое звание, 22-го объявили войну, а 27-го эти 156 лейтенантов в курсантской форме, поскольку офицерской еще не было, в телячьих вагонах отправились на Юго-Западный фронт. Прибыли в город Балашов, который ни один из них даже на карте найти не смог бы.
Василия Пьянкова назначили уполномоченным члена военного совета фронта Гафта. Осенью получил задание: набрать из тех, что вышли из окружения, 1300 стрелков, 300 артиллеристов, 400 минометчиков. Переправляясь через речку Хопёр выше Борисоглебска, Пьянков провалился в холодную ледяную воду, но добрался до села, где скопились вышедшие из окружения. Там был Тамбовский добровольческий народный полк, а также какое-то подразделение, которым командовал старый офицер Кочура, из царских. Волосы бобриком, суровый. Лейтенант оробел. Представился. В ответ — молчание. Тогда Пьянков достал из кармашка удостоверение и тихонько подтолкнул полковнику. «Слушаю, товарищ лейтенант!» — встал полковник. Первые дни войны, законы расстрельные.
— Я удивился: я мальчишка, а тут — полковник встал!.. Я задание выполнил. Вскоре мне выдали роту узбеков — четыре взвода по сорок человек, из тех бандитов, которые не захотели отбывать сроки на строительстве Ферганского канала. Только перед войной мы победили басмачество. Но среди них были и казанские татары, уральские башкиры, но каждым взводом командовал русский лейтенант, из нашего училища… Такое вот «мусульманское» подразделение. А самых способных из узбеков назначали заместителями командиров взводов. Одна винтовка на роту. Оружие будете добывать себе в бою! А южнее противник уже прет на Сталинград. Наша задача — сохранить живую силу. Немцы обстреливают с самолетов, выбрасывают десант в советской форме, с автоматами. Ну, тут некоторые узбеки стали вести себя предательски. Один из таких батальонов построился и пошел в сторону немцев, к югу. Их остановили. Построили каре, вывели зачинщиков — восемь человек — и расстреляли публично. Не в стороне где-нибудь. Я при этом присутствовал.
Командовал батальоном офицер, у которого был полк в дивизии Чапаева, — Дмитрий Иванович Петриков. Потом его ранило. Но остался жив…
Жил Василий Николаевич в хорошей трехкомнатной квартире в центре города, с женой. Солдату империи было восемьдесят лет, но выглядел на шестьдесят.
— А я тебе о чем говорю, — покачал он головой, — занимайся йогой, как я, пей травы, а не водку… Молись.
— Да я молюсь, — поддержал я, — только у меня Бог какой-то… Может, глуховатый?
Василий Николаевич подошел ко мне ближе — у него были голубые глаза и седые волосы.
— Отчего ты болеешь, как сам думаешь?
— Наверно, оттого, что постоянно испытываю чувство страха…
— Что такое страх, знают только те, у кого есть дети… У тебя есть дети?
— Да. А у вас?
— Был… сын…
Он замолчал, а я побоялся спросить его, что произошло. Два гигантских тома, покрытых красным бархатом, с черно-белыми фотографиями Мировой войны. Тридцать лет работы. История 28-го отдельного гвардейского тяжелого танкового Криворожского Краснознаменного, орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого полка прорыва. Автор — бывший помощник начальника штаба полка Василий Пьянков.
Танки получили в селе Костарево, что в Подмосковье, тяжелые КВ-2, колонну которых приобрели для армии «трудящиеся Дзержинского района города Москва», оттуда дошли до Берлина, а потом — до Праги.
Во время взятия одного села было подбито много наших машин английского производства — «Валентины» с бензиновыми двигателями хорошо горели. Танкисты лежали на земле, превратившись в маленькие головешки. Под Орлом это было, 27 февраля 1943 года.
— Всю военную жизнь я боялся бомбежки. Еще в самом начале попал в полевой госпиталь: палатки, несколько окопов. Налетели немецкие самолеты, начали бомбить — вечером… Улетели, оставив черную землю, будто вывороченную наизнанку, вспаханную, и такой же страх… Снаряды по звуку определял: иу-иу-иу — этот ушел, перелет, а этот твой — падает рядом: фур-фур-фур, как глухарь — значит ложись мгновенно, иначе разорвет… А тот, что недолет, не слышен. А бомб боялся… Когда село взяли, был приказ командира: отдохнуть, подремонтировать машины. Я видел: горело зерно в амбаре — синим пламенем, жалко было. И тут невысоко пошел немецкий бомбардировщик — примерно 150 метров. Командир полка, замполит и офицер-смершевец стояли метрах в восьмидесяти… Я схватил немецкий пулемет МГ-3442 с металлической лентой, кинул его на какую-то невысокую стенку и начал бить по самолету: бью-бью-бью — мимо-мимо-мимо! Потом один сослуживец рассказывал, замполит кричит: «Что Пьянков делает? Кто разрешил?»
Тогда указ Сталина был: без приказа не стрелять. Холодина, а я весь вспотел — не могу сбить. «Господи! Помоги!»… А Господь говорит: «Бей под хвост!» Как раз самолет пошел над танками. И я дал длинную очередь ему под хвост — загорелся! Вызывают к командиру, подбегаю: «Товарищ гвардии подполковник…» А Гуда, тоже подполковник, замполит, орет: «Приказ товарища Сталина нарушил, в трибунал его!» Не любил замполит меня, за язык, разговоры о Боге… «Я же сбил самолет!» — отвечаю, а сам наблюдаю за губами командира, читаю: «Хорошо, что сбил…»
Я слушал и запоминал рассказ воина великой империи.
Представление на орден за сбитый самолет замполит не подписал. Позднее еще на три ордена не подписал.
25 июля 1943 года полк прибыл на Курскую дугу, в район деревни Быковка. Была поставлена задача: совместно с 6-й воздушно-десантной дивизией 5-й гвардейской армии прорвать оборону противника.
Несколько часов шли танками по степи, все были как негры — только зубы сверкали. Танки расставили. Впереди, в пятистах метрах — враг, три линии обороны. Командовал полком Александр Евдокимович Калинин, подполковник, 28 лет, сибиряк, воевал еще в Финскую, два ордена Красного Знамени. В тот вечер, перед самой битвой, он погиб во время проведения рекогносцировки.
Подполковник Гуда, гнида, рвал и метал. Замполит, человек, который тяжелее члена ничего в руках не держал, запасник из Днепродзержинского обкома партии, туберкулезник, в бой никогда не ходил, только с наганом бегал по позициям, обещая всех расстрелять.
В тот вечер, после гибели командира полка, перед утром прорыва, он кричал на командира танка, у которого лопнула масляная трубка высокого давления: «В бой идти не хочешь? Враг народа!» Замкомандира полка по материальной части, инженер, встал: «Стреляй в меня! — говорит. — Утром у меня все танки пойдут!» Замполит дальше — к танку, где был командир взвода Виктор Коркин, парень из Челябинска. Тот не выдержал гуданиной атаки, выхватил пистолет и пустил замполиту пулю, — правда, в ногу. Кость не задело. Гуду на машину — и в тыл. Он сам испугался, а офицеры решили никому не докладывать. Впереди была страшная битва — потом видно будет…
Ни командира, ни замполита — в атаку полк шел обезглавленным.
В 5 часов утра 3 августа началась Белгородско-Харьковская операция на Курской дуге. С мощной артподготовки: 300 орудий и минометов на один километр фронта в течение трех часов уничтожали вражеские войска. Земля ходила ходуном, через час солнце исчезло за дымом, землей, пылью, поднявшейся в небо. Стало холодно. За двадцать минут до конца артподготовки подлетели и начали давать залпы «катюши». Рядом стояли другие реактивные установки — большей мощности, которые называли «андрюшами», снаряды по два с половиной метра длиной, со стокилограммовыми головками. За 15 минут до конца пошли Ил-2, летающие танки, которые, не разобравшись в дыму, начали бомбить своих. Это и был тот ад, о котором писано в библейских книгах. Слава богу, к этому времени по приказу Жукова на НП уже сидели авиасвязисты с рациями, которые быстро сумели исправить ошибку пилотов. Да и с земли давали сигнальные ракеты, что свои.
Сразу после артподготовки в атаку пошел танковый полк прорыва — 21 машина. Фронтом семьсот метров, уступами. Смертники — умри, но прорви оборону! КВ-2 весом шестьдесят тонн, толщина лобовой брони — шестьдесят пять миллиметров.
Прорвали линию! Василий Николаевич выскочил из броневика, в котором шел в атаку. Раций было мало. «Господи, помоги, Господи, помоги…» — молился он и бегал от танка к танку, указывая машинам маршруты движения. Это была его основная обязанность во время боя. Рядом с ним — радист Валька Туркин с рацией на спине.
В одну из машин угодил снаряд, но броню не пробил. Экипаж был живым, но командира, Диму Шелпакова, ранило осколками от смотровой щели — броней и триплексом — в лицо, порвало нос. Он выскочил, а тут как раз из дота вытаскивают немцев, перепуганных, ненормальных, седых. Дима выхватывает из-за голенища револьвер и, ясно, собирается перестрелять пленных. Пьянков едва успел схватить его.
«Ты видел воду в кипящем котле? Вот это и есть бой… Где свой, где чужой — не знаешь. За нами шли десантники, полковник на «пикапе» увязался за броневиком, пытался командовать мной. Я схватился с ним, ругань с матом».
Вторая линия была на расстоянии до километра. Когда прошли ее, бетонные дзоты, поступила команда — повернуть направо: «Пьянков, мать-перемать…» Команда была неожиданной. Накануне никто о возможном повороте не предупреждал. Пошли в сторону железной дороги, чтобы перекрыть ее — не дать отхода противнику со стороны Харькова. Потом после 12-часового боя ворвались в село Томаровка, где стояли девять брошенных «тигров» с работающими моторами и в пыли лежал труп командира 19-й танковой дивизии СС Шмидта — гусеница танка, на котором был Василий Пьянков, прошла рядом с мертвой головой генерала.
В прорыв вошли 1-я и 5-я гвардейские танковые армии. 7 августа полк уже участвовал в освобождении Белгорода, 10-го — города Богодухов, 23 августа — Харькова. Закончилась битва, длившаяся пятьдесят дней. Москва дважды салютовала победителям.
— Туловища кусками разлетались в стороны… В этой ситуации ты «чумеешь» — не думаешь о том, что в следующее мгновение сам можешь умереть. Полностью сосредоточен на том, что надо сделать. Становишься злым, сообразительным, быстрым. Сейчас вспоминаю себя будто со стороны — там было одно, а вижу другое… Сквозь время кажется — это не я бегу по полю, взлетающему вверх, а какой-то другой человек — меньшего роста, светло-серого цвета, с большим ключом для траков в руке, которым стучит по броне тех машин, где нет рации. За всю войну я пять раз слышал голос Бога. Помню, на одной переправе были — воронка меня прихватила, рядом с мельницей, и тянет вниз… Я уже воды нахлебался. Но успел подумать: «Господи, спаси меня!» — «Отдайся воронке…» — слышу в ответ. И очнулся на берегу, в полулежащем положении, опираясь на левый локоть, из меня выливается вода…
Помню, наступали, шли на Одессу. Я вышел на курган, чтобы разглядеть местность, а там — наблюдательный пункт армии. «Позовите танкиста!» — кричит генерал. Я подошел, смотрю — генерал-полковник Шарохин, который в 1943 году вывел свою 37-ю армию из окружения. За что его уважали — за всю войну ни одного человека не расстрелял. Я приветствовал генерала. Тот спросил, как дела: «Пройдете?» — «Пройдем!» — ответил я.
Через 25 лет в Кривом Роге состоялась встреча ветеранов… Оттуда меня направили в Москву с почетной миссией — проводить пожилого генерала, у которого вся грудь в золоте. Я зашел в купе вагона, а там Шарохин. Тогда генерал рассказал о судьбе Кочуры, который с винтовкой повел солдат в атаку. Погиб суровый полковник — из царских офицеров.
Потом я был ранен в последний раз… 7 мая 1945 года вышел из госпиталя, в Москве. А на другой день прорвался на Манежную площадь, поскольку на Красную пробиться уже было невозможно. Вечером, народу много, все целуют друг друга, в воздухе — портрет Сталина в огнях! И тут встретил однополчанина, поговорили, тот сказал, что Гуда лежит в туберкулезном отделении 1-го Московского мединститута. Я поехал. Замполит находился в отдельной палате, лежал на правом боку, на полотенце стекала кровь изо рта… Я зашел, Гуда увидел — заплакал: «Ой, дюже я тибе шкоды взробив…» Много, дескать, тебе плохого сделал. И дальше — просит прощения по-русски, слово не дает сказать. Я не выдержал, повернулся к нему боком — и отрубил рукой: «Да Бог тебя простит!» Через четыре часа Гуда умер.
Всю войну Василий Николаевич зафиксировал фотоаппаратом — как хороший корреспондент. Я рассматривал сотни черно-белых снимков. Нашел и Гуду с женой, приезжавшей к нему на фронт, и погибшего командира полка Александра Калинина, и Вальку Туркина с рацией за спиной… Пьянков помнит каждого, кто навечно остался там, откуда смотрит на мир из глубины фотообъектива.
Я сидел на табуретке. Василий Николаевич стоял за моей спиной.
— Спина болит? — спросил он.
— Болит, — кивнул я.
Пьянков провел большим пальцем по моему позвоночнику сверху вниз.
— Коленвал, — констатировал он, — надо лечить…
Пьянков рассказывал и рассказывал про войну, пока наносил мне на спину сетку ваткой, пропитанной спиртом. Потом делал легкий массаж спины и шепотом читал совершенно не знакомые мне молитвы.
А вечером и ночью я писал о нем рукой. Если я пишу рукой, шифровальщики не нужны — почерк надежный. Утром едва сам разобрал — часа два посвятил дешифровке.
Я всегда внимательно слушал то, что говорят об этой жизни старики. И всегда думал о войне. Каждый день. Читал о ней книги, смотрел художественные и документальные фильмы. Разговаривал с отцом и другими мужиками, прошедшими самую страшную из войн — Отечественную.
Я читал письма фронтовиков в редакцию и изумлялся блестящему стилю воинов великой империи:
Это о Параде Победы.
В школьные годы я до дыр зачитал книгу, посвященную Героям Советского Союза из Прикамья. Я знал, что всего их около двухсот человек, а двое награждены медалью «Золотая Звезда» дважды. Пятьдесят человек стали полными кавалерами солдатского ордена Славы.
Я всегда помнил о войне.
Но ни Афганистан, ни Карабах, ни Чечня не вызвали у меня желания убивать себе подобных.
— Сын Пьянкова взял деньги, много денег, и поехал покупать квартиру, — начал отвечать на мой вопрос Лешка, — уехал — и не вернулся… Василий Николаевич врубал все свои экстрасенсорные способности, но видел и видит один черный квадрат… Наверное, убили парня.
К чему Афган и Чечня? Война идет по всей России — тайная, жестокая, первобытная.
Я еще два раза приходил к Василию Николаевичу. Ваткой, пропитанной спиртом, он опять рисовал на моей спине решетку и что-то шептал — конечно, молитву, но не библейскую, а, видимо, ту, что сохранилась в народе со свободных языческих времен. И спина стала болеть значительно меньше.
Пить я перестал тоже, но не сразу, с этим было сложнее. Василий Николаевич — может быть, он — это я? А я — это он? Все может быть в этом, Господи, лучшем из миров.
Местные СМИ назвали прошедший праздник «кровавым ДАН-сингом» и утверждали, что муниципальное предприятие «Водоканал» отключило в этот день воду по всему городу, чтобы люди не знали, куда себя деть от радости и шли на праздник финансово-промышленной компании.
Одна газета доказывала, что стилизованная птичка, эмблема компании «ДАНАЯ» на первой полосе газеты «Наше дело», вполне соответствовала летящему там же, рядом с Пашей в кабине истребителя, пернатому хищнику — ястребу Во: «Ястребитель»! Ну, на таком уровне иносказания мы не работали и вообще старались не навредить ни себе, ни дорогому другу-олигарху Хотя, конечно, «ястребитель» — хорошо звучит, а? Ястреб! Во, а то ты всё мычишь: «Мы-ы победи-им-м…»
Но среди журналистов и других интеллигентов встречаются такие люди — с ущербным сознанием: например, если ты произнесешь деепричастие «уставши», то они услышат только суффикс «вши» и содрогнутся от ненависти к насекомым. И начнут кричать: «Вши полезли! Вши полезли!» Одни кричат в силу своей натуры, другие — работы. Последних называют «черными пиарщиками». От аббревиатуры двух английских слов: PR, которые русскими буквами можно написать как «паблик рилэйшнз». Что переводится — «связь с общественностью». А черные пиарщики — это журналисты, пресс-секретари, политологи, специалисты по связям с той самой общественностью, которые создают негативные портреты конкурентов — соперников своих заказчиков, работодателей.
Меня тоже называют «черным пиарщиком». Одни говорят, что у меня легкая рука, другие называют черным пиарщиком, а третьи — литературным киллером, потому что одного человека после моего материала посадили, второго убили, а третьего, как вы уже знаете, назначили следователем Генеральной прокуратуры России. Но можно ли назвать меня продажным журналистом, как торопятся сделать некоторые? Меня ответ на этот вопрос не мучает. Потому что, как сказал один чеченский бандит, который нанес мне визит в коммунальную квартиру, продажные журналисты в таких условиях не живут. И я бы добавил — по двадцать лет не живут. По двадцать лет в таких условиях продажные журналисты не живут! Кстати, чеченского бандита тоже посадили — после моего материала. Если вы не забыли.
Меня упоминают в подарочных альбомах, которые я не могу купить, помещают мое фото в книгах, которые мне не по карману, публикуют в антологиях, недоступных, как ужин в самом дешевом ресторане. Но скоро заказчики будут бояться меня, потому что у меня такая рука… Она не сама пишет. Или сама не знает, что пишет. Это делает тот, который знает, что правильное решение — это точная формулировка. Но им не нужны правильные решения. Только выгодные. Вот в чем дело — дело нашей бесценной жизни.
Но все это не значит, что суды, преступления и другие общественные процессы являются следствием публикаций журналиста по фамилии Асланьян. Просто мое перо отмечает движение человека по той траектории, которую он выбрал сам. Сам, только сам человек выбирает в этом мире дорогу, и никто другой. Бессмысленно обвинять свидетелей, фиксирующих фатальное стремление личности к неизбежному исходу. Ясно, что преступник довольно скоро может кончить в морге, а упорный, профессиональный, добросовестный следователь, возможно, получит новые должностные права и обязанности. Или тоже попадет в морг — да-да, потому что многое зависит от стечения обстоятельств, цен на нефть, а также от психофизиологических особенностей уголовной личности.
После городского праздника, посвященного семилетию компании «ДАНАЯ», артисты Саша и Лолита заявили с экрана: «Мы приехали поздравить «ДАНАЮ» не за деньги, а как друзья». А певец Буйнов в интервью местному телевидению отметил, что выступал на пермской эстраде бесплатно — по просьбе своего «друга Паши». На что Алексей из Кривого Рога, смотревший передачу со мной, заметил: «А вот за эти слова Паша заплатил ему отдельно».
Когда речь зашла о числе пострадавших на эспланаде, Василий Николаевич Пьянков, проводивший очередной сеанс моего лечения, сказал:
— Ты знаешь, наши ученые доказали, что при скоплении большого числа людей в одном месте резко возрастает количество радона. Что для человека, по словам академика Казначеева, далеко не безопасно. И другие ученые мужи утверждают, что если зафиксирован радон, то жди какой-нибудь новости — землетрясения, аномальных явлений или чуда…
— Господи, Василий Николаевич, что вы говорите? Я не знаю, что такое радон.
— Благородный газ, радиоактивный. Для лечения заболеваний опорно-двигательного аппарата и нервной системы применяются ванны с водой, насыщенной радоном. Он образуется при распаде радия. У нас на реке Березовой, в Чердынском районе, есть такие источники.
— Вот что мне надо!
— Ты имеешь в виду аппарат?
— Нет, систему! Так вы считаете, что к трагедии привело большое скопление людей, а не водка?
— Это был радон, я так думаю.
В последнее время я перестал пить и позвоночник почти не болел. Видимо, я избегал большого скопления людей и, чтобы избежать вертикальных нагрузок, не поднимал ничего, что было тяжелее стакана. Радон радоном, но я думаю, что мужчина пьет только для того, чтобы за полчаса попасть из этого ада в тот самый рай.
На мои ежедневные и настойчивые просьбы об оборудованном помещении для редакции Валентина и Оксана реагировали как «зависший» компьютер. Похоже, они вообще ничем не «загружались», кроме бурной имитации полезной деятельности. Они «стригли» Пашу, будто златорунного барашка. Только очень богатый человек может позволить себе непрофессиональных сотрудников.
— Почему ты не проверяешь информацию? — неожиданно спросила Севруг.
— А зачем? — ответил я. — Жизнь проверит…
Помните того человека, который кричал на оставшихся в живых российских солдат: почему они не погибли?
Грохнули генерала Рохлина.
Собственные слова вернулись, догнали генерала и со скоростью света просверлили сквозное отверстие в его больших офицерских мозгах.
И я пытался разгадать свою судьбу, ее код, шифр, вывести формулу фортуны, прочертить линию жизни по глобусу планеты, определить дело жизни, выявить тайну поступка, необходимый набор личностных качеств, дать точное определение самому себе и сделать безошибочный выбор, сопряженный с тайной моего предназначения; я включал разум, иррациональность и воображение, подключал к цепи миллиарды компьютеров своего мозга и приходил к единственному ответу: речь шла о милосердии. Потому что самое главное в жизни — это отношение к ней.
Севруг собирала студентов медицинской академии и автобусами вывозила ребят за город, где проводила деловые игры и, возможно, спиритические сеансы. Она двигалась с дизельной энергией, с улыбкой, которая напоминала ковш экскаватора, с мегафоном в руке.
Я на уговоры Валентины ни разу не поддался — на автобусах не катался, не играл с ними ни в фантики, ни в войнушку, потому что не люблю стоять по ранжиру. Ага, я человек, выходящий из ряда вон. Кроме того, недолюбливаю тех, у которых на правом стекле очков нарисован крест, как в оптическом прицеле.
После выхода первого номера газеты выражение лица Валентины Павловны напоминало египетскую мумию. О, она была недовольна, как в той знаменитой моряцкой песне: «Механик тобой недоволен…»
— Павлу звонили руководители предприятий — выражали удивление тем, что он собирается бороться с директорским лобби в законодательных и других органах, о чем написано в газете «Наше дело».
— А я тут при чем? — изумился я. — Он сам сказал об этом в интервью — у меня есть запись на диктофоне… Он что, боится директоров? Как же он будет бороться с лобби?
— Понятно, — процедила она, — в следующий раз будь осторожней. Я, конечно, объяснила ему, что такое «лоббирование». Кажется, он не очень точно понимает значение этого слова, я объяснила ему…
Как на туристическом теплоходе: погода стоит холодная — команда виновата, жаркая — тоже команда. Уровень теоретической подготовки лидера и исполнительного директора общественно-политического движения «Наше дело» удивлял непритязательностью. Может быть, сын прав и мне действительно надо баллотироваться самому?
Конечно, пора — все меняется. На смену дядьке Махно с наганом пришел мальчик с компьютером, а это тебе не лифт с кнопками, тут клавиатура посложнее. Пришел мальчик из математической школы и сказал: «Пускай ты умер, но в песне смелых всегда ты будешь живым примером — живым! Ты понял, сука?» — и поставил дядьку Махно у дверей, как сторожевую собаку.
Если раньше, когда останавливали такси, голосующую руку держали на уровне плеча или выше, то теперь опускают вниз — коротким жестом «К ноге!» А почему? А потому, что у тех, кто сегодня ездит на такси, денег гораздо больше, чем у таксистов. А когда-то было наоборот. Поэтому голосуют нынче не пресмыкаясь, с претензией. Все меняется: профессора выходят в аферисты, а журналисты — в литературные киллеры и черные пиарщики.
Да-да, пришло, явилось время черного пиара. Евгений Савлович Шапиро! Соперник Паши, бывший спикер ЗС и министр по делам национальностей в правительстве Александра Федоровича Керенского. Ну, я пошутил. Нет, министром он был, правда, всего два месяца, потому что даже в продажной Москве не выдержали.
— Понятно, о чем идет речь — о черном пиаре, — сказал я Валентине Севруг, — но законы преступать мы не будем, чтобы все напечатанное можно было доказать в суде.
Женщина подняла свежемороженые глазки и посмотрела на меня задумчивым, печальным взглядом живодера. К этому времени она уже поняла, что спорить со мной не имеет смысла. Есть бабы, которые особенно верят в помаду, бигуди и Бога. Севруг в этом перечне заменила Бога политическими технологиями — наукообразным видом мошенничества. И кто бы мог подумать, что пошло всё это с пермской обувной фабрики, где начинала Севруг!
Вскоре я узнал, что газета, которую мы выпускаем, исчезает в неизвестном направлении — случалось, ни в офисе Севруг, ни в редакции я не мог обнаружить ни одного экземпляра из ста тысяч отпечатанных. Позднее эта цифра достигла двухсот тысяч. Таков был тираж стенгазеты компании «ДАНАЯ», вернее я хотел сказать — общественно-политического движения «Наше дело». Бабушки на улице Мира торговали семечками в кулечках, сделанных из «Нашего дела». Из дела нашей жизни!.. Точнее, алохинской жизни. Обнаружилось, что в школах газетой застилали полки в шкафах. Похоже, Севруг сбрасывала тираж по случайным адресам в качестве макулатуры — дурила Пашу. Мне почудилось, что Паша хорошо считает, но в человеке не разбирается вообще. И скоро он на этом сгорит — партнер его предаст.
В «Новостях» я взял трехмесячный отпуск без содержания. В тот день мы занимались версткой, я играл на кнопках телефона, собирал информацию по избирательному округу и одновременно вел с компьютерщиком Славой неторопливую светскую беседу.
— Проблема «2000»… Как ты думаешь, ничего не случится с компьютерами? Мы же будем выпускать газету дальше, после выборов. Паша обещает…
— Да, сегодня к этой проблеме готовятся все — спикеры, хакеры и даже лохотронщики…
— Ты кого имеешь в виду? — насторожился я, повернув голову к компьютерщику.
— Нового кандидата в депутаты.
— Нового? На дверях в нашем магазине тоже надпись висит: «Завезли свежую халву». Полгода уже висит…
— Да, но иногда старое не говорит о том, что новое лучше.
— Это похоже на обеззараживание дренажных вод с Северного кладбища.
— Да, похоже, кстати, я тут приболел, хотел попросить в аптеке бромгексин, а сказал — гексоген с сахаром…
На пороге появилась пресс-секретарь олигарха — Оксана Шамильевна. Я вздрогнул — от неожиданности, наверное. В это время мы уже верстались в помещении «ДАНАИ».
— Надо опубликовать сообщение о том, что финансово-промышленная компания поставила 350 машин в больницы Пермской области!
— Это старая информация! — возразил я.
— Зато значимая, — скупо аргументировала БМП.
Я еще немного подумал — и возражать не стал. Разговаривать можно с женщиной. А кто будет возражать боевой машине?
О бог мой, когда это кончится… Никогда! Передо мной стоял полковник Лесовский.
— Пять минут, Юрий Иванович… Недавно мне в руки попала рукопись неопубликованной в свое время статьи. Была написана журналистом из Кудымкара, но в свет не вышла… Советую прочитать.
Я взял в руки две машинописные страницы текста.
—
— Ну и что интересного в этом материале? — не выдержал я. — Слабый текст. Я нигде не говорил, что он родственник генерала Дудаева. Не дали человеку открыть производство, закрыли магазин да еще посадили в изолятор. Темные люди, необразованные коми-взяточники…
— Да? Вы обратили внимание на фразу — «Ничего… не осталось на нашей земле…»?
— Есть такая. Ну и что?
— На земле не осталось, зато осталось в земле… — робко улыбнулся полковник, не скрывая многозначительного взгляда.
— Что вы хотите этим сказать?
— В земле огорода, где жил Ахмед, обнаружен труп… Как выяснилось, это труп его гражданской жены, коми-пермячки по национальности. Есть версия, что он убил ее…
Наступила пауза. Я медленно соображал, что же мне ответить навязчивому стукачу. Возможно, он говорил правду. Более меня поразил тот факт, что женщина была пермячкой.
— Так почему вы, органы, не посадили его за это? — мрачно спросил я. — Зачем ждали так долго?
— Нашли недавно.
— Так добавьте ему срок!
— Его в зоне нет.
— Что? Сбежал?
— Что вы, ведь уже прошло два с половиной года… То есть половина срока. Получил условно-досрочное освобождение, по суду, за примерное поведение. Вы меня понимаете? Теперь где-то ходит по нашим темным улицам. Ищет будущих жертв, злодей наш… Мечтаю еще раз увидеть его в тюремной камере, у параши.
— Ну, это вряд ли. Если он на меня и выйдет, я вам не позвоню.
— Интересно, почему?
— Потому что меня не волнует масть бандита, — ответил я и встал, упершись в столешницу костяшками рук, — вы свободны.
— Ну-у, — угрожающе протянул Лесовский, — не прощаюсь, мы еще встретимся.
Кстати, о масти. На заборе у художественной галереи появилась надпись, сделанная голубой краской, о нетрадиционной ориентации известного пермского олигарха, моего знакомого.
Я не поверил информации об УДО Дадаева. Но что-то меня задело, когда я услышал о трупе в огороде… И только вечером, с сигаретой на кухне, я понял: меня задело то, что я не удивился этому факту.
На следующий день «Паша — 200 процентов» вышел с красными глазами.
Работа Ирины Каслинской…
Даже я содрогнулся, когда увидел его лысую голову, светившуюся изнутри пламенем чеченского Аида. Как на неудачной цветной фотографии. Или удачной… В зависимости от того, кто рассматривал этот портрет — в популярной пермской газете «Централ». Голубоватый снимок с красными вампирскими глазами.
А тут еще охранник рассказал мне, что минувшей ночью неизвестный попытался отодрать от стены позолоченную металлическую рамку, которая обрамляла вывеску «Общественная приемная депутата Законодательного Собрания области Павла Владимировича Алохина». Попытался, но ничего не успел сделать, охрана помешала — неизвестный вскочил в машину, объехал офис и метнул камень в окно. Злодей…
Я принюхался, но охранник показался трезвым. Значит, это Валентина перебрала — на 200 процентов. Конечно, она не сама отдирала рамку, но идею выносила, как женщина. Уровень выдавал Валентину Павловну — с головой и глазами, похожими на свежемороженую клюкву. Началась путина, пошел черный пиар, имитация гражданского мужества.
«Идут по Украине солдаты группы “Центр”», — напевал я песенку Высоцкого, разглядывая завалы из последнего номера газеты, которую выпускали конкуренты, да что конкуренты — бандиты, проводившие в депутаты бывшего министра Шапиро.
На первой полосе слева была помещена цветная фотография: золотые империалы в мужских ладонях, выше — горящая нефть, ниже — труп убитого солдата.
И заголовок 48-м кеглем:
«НЕФТЬ, ДЕНЬГИ, КРОВЬ».
И текст:
«Пусть пермская фирма «ДАНАЯ» уже семь лет проводит скупку силовиков оптом и в розницу. Но настоящие люди в органах милиции еще остались. И вот что они нам сообщили…»
Итак, «настоящие» люди утверждали:
«Еще с 1993 года компания «ДАНАЯ» регулярно закупает продукцию Грозненского нефтеперерабатывающего завода — мазут Республики Ичкерия. Интересы кавказского криминала в Перми представлял некто Ахмед Дадаев, чеченский авторитет, экономист по образованию и уголовник по душевным склонностям. Три года назад он был нейтрализован органами правопорядка и после суда препровожден под конвоем в кунгурскую зону общего режима.
В нынешнем году сотрудничество вышло на новый уровень: в сентябре компанию посетило трое чеченцев, которые представляли интересы господина БАБа. Говорили о серьезных инвестициях, которые бы обеспечили «ДАНАЕ» прямой доступ к прикамской нефти. Уже через месяц из Москвы была доставлена сумма, которую планировалось вложить в добычу минеральных запасов области. Часть этих денег пошла на проведение нынешней предвыборной кампании Алохина.
С этого времени «ДАНАЯ» становится надежным и глубоко законспирированным источником финансирования преступного режима Республики Ичкерия.
Одновременно чеченцы проявили интерес к месторождению алмазов на севере нашей области, в районе реки Вишеры, и к возможности его освоения.
В Чечню Алохиным уже отправлены огромные деньги, на которые закупается оружие. А из тех стройматериалов, которые он посылал туда по бартерным сделкам, боевики строят укрепрайоны.
Это он, господин Алохин, провожает на перроне пермских новобранцев, дает им в дорогу «горсть родной земли» — видимо, взятую с заранее вырытых могил. А после вручает матерям медали — за убитых детей.
Сетования по поводу проблем с мазутом на Мотовилихинских заводах — развод чистой воды. Так лохотронщики разводят своих клиентов. Но руководство предприятия почему-то устраивает посредник в лице фирмы «ДАНАЯ». Специалистам известно, что мазут с низким содержанием серы, который Алохин поставляет из Чечни, есть и на других предприятиях России — например, на Омском нефтеперерабатывающем заводе. Только там все коммерческие сделки ведутся в рамках легального бизнеса. А это делу Павла Алохина по жизни невыгодно.
Поэтому навар у господина Алохина небывалый. Тут можно и врачам подкинуть, и копалям за горсть земли для новобранцев. Патриотизма — море: недаром Алохин зарегистрировал свою фирму на острове Кипр, в офшорной зоне. А цена его патриотизма — 73 тысячи рублей налогов за восемь месяцев текущего года. Да-да, ровно столько заплатила в бюджет фирма «ДАНАЯ».
Берега Вишеры, моя родина, которую я назвал Территорией Бога, пребывала в нищете, а четыре человека владели золотым прииском, градообразующим предприятием, как дамской косметичкой.
И только двое из четырех мне были известны. Первый — генеральный директор предприятия Борис Проткин. Однажды он, как добрый человек, объявил, что в праздник, в День города, единственный автобусный маршрут будет бесплатным и вход в единственную баню — тоже. Через три часа работы рессоры автобуса лопнули, а самые чистоплотные успели помыться по три раза. Я опять вспомнил об этом — и заплакал от тоски и ненависти.
Второго я тоже знал… Ирина Каслинская защищала интересы конкурента Паши по выборам, бывшего министра Шапиро, входившего в четверку учредителей алмазного прииска. О господи, как утомила меня эта шевелящаяся, склеротическая масса…
Пашины агенты собирали номер спецвыпуска по пермским подъездам, чтобы компромат не дошел до избирателей. А вдруг они поверят, что Алохин действительно работает на чеченскую мафию! Не зная, что верить надо не гнусному редактору «Централа», известной в городе как пани Ирэн, а Паше — богатому, умному и лысому.
Еще охранник сообщил, что в конторе объявлена боеготовность «номер один». Будто возможен ночной налет или провокация. Поэтому вооруженный боец внимательно разглядывал в щели жалюзи те автомашины, которые подъезжали к зданию.
— А вот эту, кажется, я здесь не видел… — сказал он, расстегивая пистолетную кобуру, — гранату в окно могут бросить…
В тот вечер мы верстали уже седьмую полосу, когда в помещение снова ворвалась Оксана Шамильевна. Выпускница филологического факультета, которая однажды — по неосторожности — спросила меня, в каком веке жил писатель Вольтер. Лучше б она БАМ строила, осваивала целину или копала каналы в Каракумах.
— Немедленно надо поставить информацию о том, что Касла получила за свою работу 50 тысяч долларов! — приказала она тоном особо приближенной к телу — я хотел сказать, делу всей нашей жизни.
Я внимательно посмотрел на свою бывшую сокурсницу. С ровными зубами и отработанной техникой движения по бездорожью, она действительно напоминала боевую машину пехоты. А поскольку носила весьма актуальное отчество — Шамильевна, народ не пощадил даму и присвоил ей почетную кличку «Басаева».
— У тебя есть доказательства? — задал я бесконечно наивный вопрос.
— Чего? — изумилась БМП.
О, я понял эту энергичную женщину — у нее вспотели ладони и все остальное, когда она узнала, сколько зарабатывают другие на «нашем деле».
Далее в «Централе» шел текст под заголовком:
«50 ТЫСЯЧ ЛИТРОВ ВОДКИ ЗА ОДИН ПРИСЕСТ».
И он, конечно, принадлежал стальному перу пани Ирэн:
«…Когда водки много, без скандала не обойтись. Господин Алохин обвинил исполнительную власть в лице вице-губернатора Чебышкина в нарушении закона.
Дело в том, что на бутылки следует клеить марки. На импортную водку — акцизные, на отечественную — российские. Наша марка должна защищать активного потребителя от бодяги, но она разработана такими ублюдками, что ее можно подделать на ксероксе. Сколько жизней угробили фальшивые марки, хранят анналы Северного кладбища. Поэтому на территории Прикамья была введена областная марка, которую положено клеить на любую отечественную водку. Казне господина Алохина он нее огромный убыток. Потому что этот господин таскает водку из Казани. Стоит она столько же, сколько и пермская, только качество у казанской — с тошнотворным послевкусием.
В июле господин Алохин, как сообщил Чебышкин, грубо нарушил законодательство, за что вице-губернатор отозвал у него лицензию на торговлю спиртными напитками. И отправилась алкогольная баржа обратно — в Казань.
Алохин обиделся на Чебышкина и обвинил его в беззаконии — в том, что исполнительный чиновник свято выполняет закон Пермской области об идентификации алкогольной продукции.
Бедный Алохин! За один раз он по сто тысяч бутылок завозит — пятьдесят тысяч литров! Проверять качество казанской — большие деньги нужны! Кстати, казанская — пермской водке конкуренция. Это сколько же родной бюджет из-за зачетных шашней Алохина недополучает?
Вице-губернатор парировал накат водочного дельца одним ударом — в лоб. Я, говорит, тут поставлен для того, чтобы созданные вами, господин депутат, законы Пермской области неукоснительно исполнять. А закон об идентификации алкогольной продукции был принят на пленарном заседании единогласно. «Не иначе, — сказал вице-губернатор, — вы голосовали во сне…».
Вице-губернатор влепил Паше в лоб. А газета «Централ» — в пах, прямой ногой. В рукопашном бою такой удар называется «арестантским». Суки, совсем Пашу избили. Оказывается, он нарезал зеленые бабки из мусульманского знамени. Получился смертоносный российский коктейль — нефть, водка и кровь.
Правда, я вспомнил, что вице-вице-губернатор Чебышкин входит в совет директоров алкогольного предприятия, поэтому лицензия — всего лишь инструмент экономической войны, шанцевый.
За одну ночь десятки тысяч газетных экземпляров разнесли эту весть по городу. Паша был в электрошоке. Он попросил свою пожилую маму выступить по телевидению и сказать, какой он, Паша, хороший мальчик. Голос бедной женщины, нарочито по-простому одетой, дрожал. Хороший мальчик оплатил голубой экран зеленым цветом.
— Послушайте, ведь этого не может быть, правильно? — спросил меня охранник, когда я вышел покурить. — А то жена говорит, я сволочь, что работаю у такого человека! Конечно, черный пиар — я читал про это в газете…
Я курил свой любимый «опал» и молчал, не зная, что ответить мужику с пистолетом, который женился на доверчивой женщине и обманул ее — не предупредил, что будет работать в продажной фирме Паши Алохина.
— Первый раз женат? — спросил я.
— Второй… Из-за образования все… Да-да, — кивнул он головой на мой удивленный взгляд. — Я училище окончил, а она — институт, интеллигентка… Жили в двухкомнатной квартире, дочка росла… Да нормально жили — я даже не бил ее! Ни разу не «накатил»… Но она решила развестись… Квартиру разменяли — ей с дочкой однокомнатную, мне — комнату в коммуналке. А через полгода пришла ко мне с новым мужем, в гости. Я был с похмелья, болел, вижу — у нее из сумки бутылка коньяка торчит. Может быть, специально выставила… Короче, они мне говорят об удочерении пацанки, а я только про коньяк и думаю. Быстро согласился — добрались до бутылки, слава богу. А через год она снова приходит ко мне — одна, без коньяка. Оказалось, что развелась и с этим — он ей начал «накатывать» по полной программе… Я сижу смеюсь — не могу остановиться. «Ты чего?» — спрашивает. — «Да парня, — говорю, — жалко, теперь он вместо меня алименты платить будет…»
— Не сошлись?
— Я себе другую нашел, не интеллигентку.
Меня вообще чарует и уничтожает это чудесное, но кратковременное сочетание молекул, имя которому — жизнь. Часто думаю о том, почему я появился на свет 5 февраля 1955 года, а не раньше, что перенял от отца, что от матери. А недавно в свежей книге по истории прочитал: «В преемственном для революционной перестройки смысле десталинизация продолжалась с марта 1953 года по февраль 1955 года». Мой месяц и год рождения уже относится к той части человеческого сознания, которая называется историей. Хотя сегодня я понимаю, что точность нашего освобождения настолько условна, что может вообще не совпадать с датами моей жизни.
Еще один материал «Централа» назывался «РУКИ ПРОЧЬ ОТ КАРМАНОВ “ДАНАИ”».
«В 1996 году «ДАНАЯ» — через три года после своего создания — вышла на месячный товарооборот в 200 миллиардов рублей. И это при численности персонала в 15 человек! Для сравнения: в те времена такой гигант нашей области, как «ЛУКОЙЛ», имел 100 миллиардов в квартал. Поэтому «ДАНАЯ» могла позволить себе спонсирование балета, футбольного клуба, а также Управления внутренних дел. Ну, согласимся: имея такие бабки, не делиться с ментами — себе дороже. Паша русский, а не японец, чтоб объявлять себя смертником.
Вскоре налоговая полиция занялась проверкой фирмы. Она была поручена специалисту первой категории, офицеру Геннадию Перевалову.
Уже через месяц к нему подошли люди, одетые в ту же форму государственных служащих, и предложили ему Гавайские острова в аренду на сто лет и одно казино в Монте-Карло. Но Перевалов решил умереть в Перми: он выявил неучтенку в доходах фирмы на три миллиарда — и добился доперечисления в бюджет РФ более 500 миллионов рублей. Президент страны должен был лично пожать ему руку! И вручить в качестве подарка эмалированную посуду. Но вместо приема в Кремле его «сдали», как стеклотару. Мытари вы наши, Господи, баскаки…
В результате офицер заполучил четыре года лишения свободы за покушение (!) на получение взятки. Вы поняли? Сидит он, а не Алохин, Демченко и Вдовинский, начальник службы безопасности фирмы, бывший работник прокуратуры.
Но против «ДАНАИ» возбуждено уголовное дело. И сделала это женщина — следователь Светлана Устимова. На следующий же день в офисе фирмы, а также на квартирах директора и президента были произведены обыски. И они документально подтвердили, что предприятие скрывало наличие своих филиалов в других регионах России. И с помощью доверенных лиц в администрации президента страны прокручивало средства федерального бюджета в московских и чеченских банках.
Материалов о господине Алохине накопилось много. Все они хранятся в сейфах правоохранительных органов. Господа прокуроры, что мешает дать им законный ход?»
Понеслось — я опять вспомнил открытие Вселенной, родину, детство и первые рассказы о мире. Мы тогда помогали взрослым парням разравнивать и утрамбовывать футбольное поле у карьера.
— В Москве есть такой футболист — Афиногенов, — говорил сопливый пацан, Мишка Мырзин, — так ему вообще запрещено бить правой — смертельный удар. Ему в ворота обезьяну ставили — он так вдарил мячом, что разорвал ее на куски!
Глаза сопливого блестели от возбуждения.
— Фигня! — вмешался Колька Мартынов. — Яшину били по воротам курицей — ни одно перышко не пролетело!
Мозги мои не срабатывали — то ли от усталости, поскольку долгий летний вечер уже кончался, то ли от наглости пацанов — настолько невозможной, что я до сих пор не могу понять, правду они говорили или нет.
Сумерки собирались над карьером, кузницей и конюшнями, за которыми в 1932 году чекисты расстреляли моего деда.
Сумерки собирались вокруг меня.
В редакции «Пармских новостей» мне рассказали, что Пашина сестра ворвалась в помещение пермского «Централа» и попыталась устроить там чикагскую бойню. Но весовая категория сестры разбилась о чугунное бедро каслинского литья.
О, там не только фирма, там вообще семейка, семья, козья ностра. Куда я попал? Интеллигенты вы наши…
Я не знал, куда я попал. Совсем как Коля Бурашников. Всю ночь я писал стихотворение о стеклянном глазе, хрустальной стопке и швейной иголке. Все получалось не то, что задумывал. Переписывал раз тридцать. И вот он — шедевр мировой литературы:
Я опять вспомнил Виктора Болотова и рассказ о нем женщин-коллег: как он, пьяный, лежал в коридоре управления строительного треста, где работал в редакции до меня, а проходившие мимо дамы смотрели на него с ужасом и отвращением. Клюшки, у этого мужика Родина была, он по морям плавал, а ваши мозги не видят ни зги. И вы даже не догадываетесь, что лучше стелиться по полу, чем подстилаться.
Я лежал и читал химическую энциклопедию. Надо же было выяснить, почему исчезли тараканы, и стало стремительно сокращаться население страны — ее основной стратегический боезапас. Нашел, там было написано: «Ускоритель высокой активности и вулканизирующее вещество… Может применяться в виде маточных смесей… Используется для изготовления светлых и прозрачных изделий, теплостойких резин и резин на основе различных каучуков, в том числе бутилкаучука…»
Ну-у, последнее слово мне особенно было непонятно. В ближайшее время надо будет встретиться с одним кандидатом наук, который утверждает, что открыл тайну возникновения жизни на Земле. Тоже, нашел мне тайну — ответил бы, почему она исчезнет, эта жизнь, с этой изумительной планеты, которая передвигается в мировом пространстве со скоростью тридцать километров в секунду.
В 11 часов вечера началось совещание предвыборного штаба Павла Алохина в том самом офисе, где находилась редакция и приемная депутата Законодательного собрания области. Олигарх подъехал в сопровождении усиленного караула.
— Наш президент! Наш президент! — раздались приветственные крики, когда он, как всегда в черном костюме, появился в просторном помещении, где собрались поклонники его политического таланта.
— Да, президент… — пустил Алохин длинную слезу. — Убийца я, а не президент!
И он швырнул на стол цветную газету «Централ». Да и то правда — убийца, народ закручинился прямо, не зная, что сказать бедному олигарху в утешение. Молчал, сидя напротив кандидата, проректор медицинской академии, соратник по движению «Наше дело».
Эскулап виновато смотрел на своего работодателя, а тот, будто зачарованный, разглядывал газету — страницу за страницей. Как бессилен человек перед словом, как бессилен… И сотни миллионов баксов — бессильны.
— Талантливая она все-таки, а? — оторвался Паша от публицистического шедевра: дескать, вот я какой — беспристрастный, круглоголовый, красивый.
И тут в ситуацию втиснулся я, пытаясь разогнать олигархическую тоску.
— Дайте мне врача-психиатра, — пошутил я, обращаясь к Паше, — и я к утру докажу, что пани Ирэн не имеет права работать в средствах массовой информации…
— Действительно, — обрадовался президент финансово-промышленной компании, — а как вы думаете?
— Не знаю, — смутился проректор медицинской академии, — я ведь простой хирург…
Он грустно развел руками, будто сожалея, что не может прирезать пани Ирэн — скальпелем, прямо сейчас, вырезать ее гнусное сердце, отрезать длинный язык, без общей и даже местной анестезии.
Надо думать, в медицинской академии есть кафедра психиатрии, но проректор не стал спешить на помощь растерявшемуся Паше. Надо думать, надо… В общем, соратник развел руками… Похоже, высоколобый хирург вообще стеснялся этой компании.
И тут я посмотрел на Алохина: по лицу олигарха стремительно прошла улыбка…
Вот! Вот что насторожило меня в первую с ним встречу, что я смог сформулировать только сейчас: земноводная улыбка, неприятная, пробегающая по губам, расползающаяся в стороны мелкой, трепещущей, влажной рябью… Ну-у, конечно, я понимаю, что это было сугубо личное восприятие блестящей физиономии конкретного человека.
Богатые люди — они как дети: напиши о них немного хорошего — и они радуются, улыбаются и даже смеются, будто в яслях. А попробуй обидеть — слез будет, соплей и воплей, Господи…
Одна Валентина Павловна, подруга ближнего круга, знала, что делать, — она руководила толпой, будто гуру, религиозный учитель.
— Мы должны ясно осознавать то, что сегодня началась война!
Я вздрогнул — наверное, речь шла о третьей мировой… Женщина, утверждавшая, что она социолог, имела неприхотливые манеры бывшего секретаря комсомольской организации пермской обувной фабрики. Как-то в разговоре с Валентиной Павловной я упомянул «коэффициент корреляции», но она так недоуменно посмотрела на меня, что стало ясно: с понятийным аппаратом социологии она не имела никакого дела. Она имело дело с партаппаратом, который тоже имел… А потом пришел черед «Нашего дела», нашей богатой данайской жизни. «Сегодня началась война…» — сказала она. Все понятно — Севруг требовала крови и слез.
Кстати, почему Ленин, как помнится, не любил исторические аналогии? Потому что он опасался метафоры, иносказания — как консолидированного человеческого опыта. Человеческий опыт опасней консолидированного бюджета. Я так думаю. Но, к сожалению, человеческим опытом далеко не все способны воспользоваться, увы, даже во благо себе.
Конечно, если бы не перестройка, Павел Владимирович поднялся бы до уровня второго секретаря райкома, а может быть, даже первого.
В час ночи, когда все покинули офис компании, я заварил чай, сел за стол и снял ботинки…
К шести утра были готовы два материала на две газетные полосы.
Я закончил печатать и тут же, утомленный бессонной ночью, сидя перед компьютером, впал в прострацию… Я видел президента пермской компании «ДАНАЯ» генералом НКВД: в форме без погон, с кубарями и лысиной, с бокалом вина в руке, который он держал пальцами, как теннисный шар; от Паши несло дорогим одеколоном, он был в яловых сапогах, а по лицу ползла отталкивающая земноводная улыбка. На кого он похож? Берия, блин! Лаврентий Павлович!
Любитель женщин и дорогих автомашин иностранного производства… Тонированное стекло, холодное шампанское, теплая ложь корпоративных праздников, сентиментальные радости сетевых компаний.
Я проснулся на полу, на песочном ковровом покрытии. В углу светился компьютер. Снова закрыл глаза — и вдруг вспомнил яблоневый сад в крымском предгорье, между клубом из морского ракушечника и лесополосой пирамидальных тополей. Однажды я бегал по саду весной, кажется в марте. Отсутствие листвы позволило мне разглядеть под каким-то кустом стержень, торчащий из земли. Я на корточках залез туда, вывозился в грязи, но выдернул его — и глаза мои полезли на лоб — это был штык! Окружившие меня у клуба старшие пацаны авторитетно сказали, что штык — немецкий. Попросили посмотреть — и убежали, захватив штык, с радостным воем первобытных охотников. А я шел за ними и плакал от обиды…
По вечерам, сидя у керосиновой лампы, отец пересказывал маме и нам, детям, последние новости крымских дорог. Я запомнил: один раз в соседней деревне погибло сразу шесть пацанов, нашедших гранату военного времени. Они бросили ее в костер. Вспомнив это, я подумал о родителях тех ребят — и мне стало страшно. Это какое-то фатальное, тотальное, перманентное следствие Большого взрыва, с которого началась наша Вселенная. Я вспомнил мертвых чеченских детей, лежавших на зеленой траве…
Я лежал на полу с закрытыми глазами и плакал, проклиная эту планету и этих выродков, которые каждый день, с утра, думают, что бы им поесть, а потом надеть, как побриться или накрасить губы.
Конечно, я просто переутомился и перекурил. В своей стране — как на войне.
Я снова думал о том, что человек должен проникнуть в тайну своего предназначения, а это нельзя сделать среди людей. Необходимо уединение, которого мне не хватает с самого рождения. Вспомнил, что однажды, во время пьяного бреда, решил покинуть Россию и уйти в горные леса Армении. Правда, потом опохмелился — и побежал на работу, как заводной ишак.
Господи, как хорошо, что я сигареты и корвалол покупаю в разных точках, а то было бы совсем смешно.
Почему они завидуют, обманывают, убивают, переодеваются и подделывают документы, бесконечно красят и завивают волосы? Потому что не знают, для чего рождены. Человек не может достичь предела, но он способен принимать самостоятельные решения. В этом его абсолютная сила. При этом одиночество неизбежно — как плата за истину. Конечно, Бог — это истина.
Я шел по улице и встретил знакомую журналистку Бывает. Но она схватила меня за рукав и быстро оттащила на край тротуара. Так тоже, говорят, бывает, но реже.
— Говорят, ты стал главным редактором у Алохина? Я тебя понимаю. Но сочувствую, сочувствую, — закивала головой Нина Петрова, известная в богемной среде под прозвищем Торпеда, — одного не могу понять — как ты работаешь с Оксаной Шамильевной?
— Я с ней не работаю. Я хочу сказать, она мне мешает работать.
— Да-а? А сколько ты ей платишь?
— Я не работодатель — она пресс-секретарь Алохина!
— Дурак! — всплеснула руками Нина. — Мне рассказывали, ты носишь деньги дипломатами и все раздаешь своим авторам! Это что, правда?
— Конечно, — улыбнулся я Нине.
— Еще и мудак, — кивнула головой она, — я работала с ней в ту кампанию, когда Паша шел в Законодательное собрание. Треть всегда отдавала ей, как и другие… Обыкновенный откат.
— Но ведь суммы выписывает Севруг, — замер я, пораженный простотой мысли и дела. Нашего дела. Общего…
— Ты должен был делать откат обеим, — тут же парировала Нина, — при этом суммы надо было увеличить, естественно! А ты не договорился с ними, и в этом твоя роковая ошибка!
Нина знала об этом городе все и очень редко врала, иначе бы, при такой скорости языка и передвижения, уже скоро утратила бы доверие конфидентов.
И я, тупой-тупой, но уже начал понимать, что меня скоро «кинут»… Севруг вела себя так, будто на Центральном колхозном рынке приобрела сертификат девственницы. Но поскольку расплачивалась с нами исключительно черным налом, я начал регулярно делать копии с ведомостей двойной бухгалтерии, которые попадались в руки.
— Ты придурок, а не главный редактор, — сказал мне Леша Сиротенко из Кривого Рога, наливая пиво в пластиковый стакан, — ты обратил внимание на то, как сформулировано сообщение о машинах «скорой помощи»? Фирма «ДАНАЯ» не купила, а «поставила» технику… О чем это говорит, придурок? Предприятия области рассчитывались с Пермским областным фондом обязательного медицинского страхования векселями и другими делами… А «ДАНАЯ» провела для Пермского областного фонда обязательного медицинского страхования серию взаимозачетных операций, в результате которой и появились машины… Эти машины куплены на наши с тобой деньги, понял ты, главный редактор «Вашего дела»?
— И что, «ДАНАЯ» провела серию этих операций бесплатно?
— А ты что думаешь об этом, придурок? — он насмешливо посмотрел на меня.
Бог мой, я смутился, опустил голову, я вспомнил, что исполнительный директор ПОФОМС Науменко входит в Координационный совет «Нашего дела».
— И почему их никто не остановил?
— А ты не помнишь депутата Золотова? Это он раскрыл «серию этих операций»… А потом произошла автокатастрофа, в которой он погиб. Странная автокатастрофа…
Я сидел и горько печалился за свою молчаливую страну. Промолчала Науменко, когда Паша заявил о своей сомнительной благотворительности, промолчал проректор медакадемии, промолчал главный врач областной клинической больницы, промолчал главный врач областного противотуберкулезного диспансера… Уж они-то знали, какой Паша спонсор и меценат! Все они были членами Координационного совета движения. Они промолчали — и я медленно молчу, сучонок.
В благодарность за общество я решил одарить Сиротенко собственным произведением. Точнее, оно было написано древним баснописцем Эзопом, потом русским Иваном Крыловым, а на последнем этапе переделано советским зэками. Это был настоящий этап… В пересыльной тюрьме вечности присоединился к творческому процессу и я — сделал собственный вариант.
Я начал читать другу шедевр мировой литературы, который создавался в течение двух тысячелетий. Первым автором был грек, а последним — неизвестный армянский поэт:
Мы с Лешей тогда здорово посмеялись. Какая разница, кто кого обманул в темном лесу? Надо думать, с кем ты собираешься базарить сегодня за завтраком. Милиционеры, эфэсбешники, армейские офицеры, предприниматели и налоговики, депутаты и бандиты — это одни и те же лица, одетые в разную форму. В мечети — партийный архив, а потом бандитская группировка, в православной церкви — стукачи и гомосеки. В соседнем городе к 50-летию СССР насадили парк, а потом к 100-летию Ленина прорубили в нем сто просек, объявив образцом декоративного искусства, а недавно, к пятилетию Августовской революции, назвали особо охраняемой природной территорией. На этом государственные реформы, слава богу, закончились.
Я снова вспоминал: красивая девушка оборачивается бригадиром проституток, а полковник в казачьей форме — опричником перестройки. Эффект манипулирования сознанием — самое страшное, что ожидает человечество в третьем тысячелетии. Почему я вспоминал? Потому что вывел формулу: на любой вопрос есть ответ — вспомни его.
Если хорошо сосредоточиться, можно вспомнить, о чем думал твой отец, когда первый раз ехал под конвоем по Транссибирской магистрали. Только надо очень хорошо сосредоточиться.
Я даже не знаю, почему так люблю поэзию. Живу в коммуналке, денег на хлеб не хватает, а люблю… Ответ нашел у Варлама Шаламова в «Афинских ночах»: «Разумного основания у нашей жизни нет — вот что доказывает наше время… Я увидел, что формализм Томаса Мора наполняется новым содержанием. Томас Мор в «Утопии» так определил четыре основные чувства человека, удовлетворение которых доставляет высшее блаженство по Мору. На первое место Мор поставил голод — удовлетворение съеденной пищей; второе по силе чувство — половое; третье — мочеиспускание; четвертое — дефекация». И далее у Варлама Тихоновича — о лагере: «У каждого грамотного фельдшера, сослуживца по аду, оказывается блокнот, куда записываются случайными разноцветными чернилами чужие стихи — не цитаты из Гегеля или Евангелия, а именно стихи. Вот, оказывается, какая потребность стоит за голодом, за половым чувством, за дефекацией и мочеиспусканием».
Вчера я до часу ночи смотрел художественный фильм «Арарат» с Шарлем Азнавуром, французским бардом армянского происхождения, в главной роли. Все понятно, но сильно по-западному. Я имею в виду Дикий Запад. Армяне уже настолько похожи на французов и американцев, что не отличить — жестами, интонацией, поведением. Сам Азнавур, как и другие эмигранты, не мчится на свободную родину. Потому что хочется европейского уровня жизни. Грустно, что нация распадается: сотни тысяч армян бросают свою страну на произвол мусульманских соседей только потому, что хотят сладко кушать, мягко спать и ездить в дорогих машинах. Когда комфорт становится дороже родины, тогда страна перестает существовать. Так было всегда — с Карфагеном, Римом и Византией. И так будет с остальными, и так станет, когда к стенам Перми подойдет многомиллионное войско босых, узкоглазых и голодных соседей.
Богатый всегда будет думать, что он умнее и трудолюбивее бедного. Верующий всегда будет гордиться тем, что он порядочнее и милосерднее неверующего. Трезвый всегда будет рассчитывать на то, что он сильнее и устойчивее пьяного.
Так будет всегда. Арарат превратится в пирамиду, а Ноев ковчег — в черный японский джип. Но сигарета дотлеет, и доллары кончатся, и охрана тихо предаст хозяина, продаст конкуренту. Так будет всегда: распадутся нации и все человечество. И человечество, которого уже нет, разрушится на песчинки, рассыплется на пылинки и молекулы — и в один момент будет снесено с лица Земли беспощадным космическим ветром. И до конца Вселенной будут мерцать в бездонной мгле миллиарды несостоявшихся человеческих жизней. Так уже было и будет — потому что жизнь проходит, а смерть — никогда.
В следующем номере газеты «Наше дело» должен был идти материал о помощи, которую «Паша — 200 процентов» оказал монастырю на Белой горе. Я вспомнил, что рассказывал мне отец о своей единственной поездке туда — через село Калинино, где много позднее жил поэт Коля Бурашников.
Потом я нашел в своей библиотеке небольшой альбом «Белогорский Свято-Николаевский православно-миссионерский мужской общежительный монастырь» с фотографиями Крестовоздвиженского храма, построенного на вершине Белой горы. Интересно, отметил про себя, что в Крыму мы жили возле Белогорска. Совпадения меня всегда наводят на размышления. Потому что ничего в жизни просто так не бывает.
Уже на титульном листе нарвался на фразу: «Печатается по благословению архиепископа Пермского и Соликамского…» А без благословения нельзя? Разве? Кто бы мог подумать, что именно церковь является матушкой советской власти, если судить по родовым чертам: идейности, нетерпимости, литературе, цензуре и диктатуре… Дочка матушку и придушила.
«Лето было необычайно засушливым. Угроза предыдущих голодных лет нависла и на этот год. Из-за мелководья стояли барки кунгурских купцов Федора и Стефана Шишигиных с огнеупорной глиной для заводов на Сылве, у Константина Лаптева — плоты с лесом на Чусовой. Шишигины и Лаптевы обещали по сто рублей, если духовенство вымолит дожди».
Прочитал — вспомнил первый рассказ Ивана Алексеевича Бунина «Танька» — о том, как голодали деревенские дети до революции. А сегодня запели: царь! Царь! Церковь! Великая Россия! И кто поет… Кто при советской власти ни дня не голодал — бывшие сотрудники обкомов партии, кинорежиссеры и сентиментальные бандиты.
И далее:
«18 июня 1893 года владыка Петр освятил место постройки первого храма будущей обители. Им был также отслужен водосвятный молебен и акафист Св. Николаю Чудотворцу. Во время молебна при первом чтении Евангелия пошел проливной дождь с грозой, который с небольшими перерывами шел три дня. Испытание силы молитв православного архиерея прошло успешно.
Василий Коноплев, знаменитый начетчик и столп юго-кнауфского австрийского согласия, поднес епископу хлеб и соты, владыка из Перми послал ему книгу преосвященного Макария «Догматическое Богословие». Триста рублей, подаренные купцами, пошли в уплату за колокола, привезенные из Москвы. На них вырезали: «Константин, Федор, Стефан».
Ага, сто рублей — и ты на колоколе! А тебе, Варлаам, — золотой наперсный крест, набедренник, скуфья, камилавка и сан протоиерея. Почему раньше не молилися-то? Сколько детей с голоду умерло…
В сентябре 1905 года было совершено освящение скитского пещерного храма в честь Антония, Феодосия и всех Печерских чудотворцев. Пещера была вырыта руками самих скитников в склоне горы. Это в пяти верстах от Белогорского монастыря — Серафимо-Алексеевский скит. Я представил себе, как они роют пещеру — руками, пальцами, ногтями, — мне стало страшно. Не убий, не укради…
Особенно меня поразил устав скитников: лица женского пола допускались в скит три раза в год; запрещено было ходить в баню — по мере необходимости монахи обтирались мокрым полотенцем; спать разрешалось только в рясе; вне трапезы строжайше не допускались еда и питье, даже вода; изгонялись спиртные напитки, чай, курение и нюхание табака; всякий насельник отказывался от своей воли и готов был на любое послушание.
Господи, где я встречал подобный текст? Ну конечно, вспомнил — это же кодекс строителя коммунизма! Тот же аскетизм и безумный догматизм. Особенно это — послушание, и это — запрет на выпивку…
А теперь вот Паша, смиренный наш, вурдалак, решил помочь Белогорской обители. По щеке моей сползла крупная, прозрачная, как аквариум, слеза.
Я готовил последний — ударный номер газеты. Именно он должен был сокрушить бастионы ненавистного врага. Часть работы оставили на завтра. Поскольку Слава устал — он уже не мог верстать, голова болела.
— Где водитель? — спросил я охранника.
— Его нет…
— Как это?
— Шамильевна отпустила…
— Не понял. Почему отпустила?
— Она сказала, что вы будете работать до утра.
— Сучка! — не выдержал я.
Я был взбешен. Разговора о том, как долго мы будем работать, вообще не было, а по предварительной договоренности шофер с машиной должен был дождаться нас.
— Пойдем на Компрос, рядом же — поймаем тачки, воздухом подышим, — махнул рукой Слава.
— Может быть, все-таки вызвать такси сюда? — спросил охранник.
— Прогуляемся, — ответил я, пожал ему руку и взял из кресла свой красный, как кровь, кожаный «дипломат».
Какой был снег в тот вечер — тихий, как в детстве… Большие хлопья медленно выплывали из темного неба на наши головы. Мы решили пойти по короткому пути — между новым домом, в правом крыле которого и находился офис компании «ДАНАЯ», и трущобами старой Перми, похожими на черных барачных старух. Прошли элитное здание и свернули направо, в сторону Компроса. На улице не встретили ни одного человека — даже пьяного, что, конечно, было удивительно. Впереди, метрах в ста пятидесяти, светились огни главного проспекта города. И вдруг сзади раздался странный топот — будто из зоопарка, что находился рядом, выпустили сразу всех парнокопытных и даже единственного слона. Так это или нет, мы убедиться не успели. По крайней мере, я — точно. Потому что тут же, как только начал поворачивать голову, получил страшный удар под колени обеих ног. Чем — я так и не понял. Возможно, бейсбольной битой. По вскрику, донесшемуся слева, я понял, что Слава тоже уже лежит на земле. Вернее, на тротуаре, покрытом наледью и свежим снегом.
Сколько было бандитов, я не понял. Но удары ногами наносились по моему телу со всех сторон — по голеням, бедрам, корпусу, голове… Последним усилием воли я перевернулся на спину и начал вертеться на ней, отбивая нападавших ногами. Еще помню, мне удалось нанести несколько ударов, после одного из которых последовал сокрушительный ответ в лицо. В тот момент я попытался поднять голову — и получил, надо думать, тяжелым ботинком. Я перевернулся на живот и зажал голову руками — в безумной попытке сохранить мозг. Бандиты продолжали бить. Что было со Славой, я не знал, и когда убежали бандиты — тоже.
Очнулся, может быть, через полчаса, может быть, через час или позже. Было темно и холодно. Правда, я видел плохо, поскольку лицо опухло, а глаза заливала кровь. Но я почувствовал себя счастливым, когда пошевелил языком и выяснил, что не хватает только тех зубов, которые были выбиты в других районах Прикамья. Все тело болело — надо думать, оно иссечено ссадинами, украшено кровоподтеками и синяками. Слава Богу, из лекарств достаточно будет настойки бодяка — не наблюдалось переломов, проломов и сотрясения мозга, который все-таки удалось сохранить. В который раз уже — сохранить. И я снова поблагодарил Родину за то, что не убила. Но ни черного, ни белого света не видел. Да и не хотел… Двигался наугад, ощупью, догадками, переулками, поскольку боялся выйти на проспект, откуда меня тотчас взяли бы другие бандиты — в синей форме с золотыми звездами. Но я знал, куда иду — вверх, к кинотеатру «Алмаз», за которым живет инвалид Федя Зубков. Мне надо было дойти живым — ради мамы, папы и всех своих детей. Я должен был сделать это.
Я пролежал на старом диване Феди Зубкова три дня — боли в теле прошли, синяки не совсем, но сошли… Как мало мне надо — я по-прежнему радовался жизни и был счастлив, что зубы целы.
Пришлось руководить выпуском последнего номера по телефону. Верстальщик Слава утверждал, что пытался убежать, но его догнали, избили почти у Компроса. Сейчас он уже попадает пальцами в клавиши. А вопрос, кто совершил нападение, меня не мучил, потому что я жил в стране настолько цивилизованной, что ответ не имел значения. Слишком много желающих убить кого-нибудь сегодняшним вечером.
Главный вопрос, который меня мучил все это время, заключался в том, что мой красный «дипломат» исчез.
Я опять вспоминал деревню Неволино.
Мы слышали нарастающий стук ее каблуков. И вот она входила в класс: белые туфли, белые чулки, белый халат, белокурые вьющиеся волосы, ясные голубые глаза.
Педагоги школы-санатория, как и врачи, обязаны были носить белые халаты.
Инесса Васильевна, учительница литературы и русского языка, приносила на уроки альбомы с рисунками Пушкина и фотографиями музейных экспозиций из усадьбы Михайловское или петербургской квартиры поэта.
Спокойная, уверенная в себе женщина, к предмету преподавания относилась с тайным восторгом, как к личной миссии на Земле. Ее гордая голова и чуть вздернутый нос напоминали мне русский линейный корабль «Гота предистинация» с широкими белыми парусами. Я тогда еще не знал, что это название переводится как «Божье предвиденье». И тем более не ведал, что речь идет о предвиденье моей судьбы. Как не знал того, что именем деревни Неволино названа целая археологическая культура — неволинская, по могильнику, раскопанному на том берегу Ирени.
Уроки литературы Инессы Васильевны были похожи на таинства приобщения к вечности.
В тот день я подумал, что учительнице понадобилось уйти куда-то на те два часа, что отводились по расписанию на литературу и русский язык.
— Я оставлю вас одних, — сказала она, — а вы в это время пишите стихи. Пишите все. После уроков сдадите мне.
Она ушла, и ни один паршивец не вылетел из класса. Все сидели за столами и в абсолютной тишине писали стихи. Все — даже те, кто никогда этого не делал, кто только умел воровать, материться и курить, втягивая тяжелый дым в туберкулезные легкие.
Сегодня я думаю, что это был гениальный урок творчества — неожиданный, доверительный, основанный на первобытной потребности познания мира.
Она не знала, кто из нас будет спровоцирован на всю жизнь, а может быть, и более — на трансцендентное существование в мистическом пространстве поэзии. Может быть, она рассчитывала на кого-нибудь одного…
Гениальный писатель, ветеран лагерей Варлам Тихонович Шаламов умер в доме инвалидов. Наверное, поэтому неволинских одноклассников на стезе поэзии я не встречал. Какие стихи, господи, когда люди каждый божий день разрывают бытие на куски, как жареную свинью? А ведь всем был предоставлен камертон вечности — на целых два часа.
Потом к Феде пришел Женя Матвеев с гитарой — пел мне песни: «Отцветет и поспеет на болоте морошка, вот и кончилось лето, мой друг…» Я лежал, курил, слушал — и мысли мои уходили по кривой, по ленте Мёбиуса, в которую сворачивалась обычная обечайка гитары, похожая на знак бесконечности и «восьмеричный бой» блатного мотива, фольклорного ритма, фигуру вальса, на три четверти.
Тяжело, когда тебя бьют на улице родного города.
Потом появился Алексей, которого Федор уже предупредил по телефону, что произошло с его другом. То, что и должно было произойти.
— Кажется, мне удалось выяснить, кто это был, — сказал он, усаживаясь в старое кресло. — На тебя напали парни из охранного агентства «Витязи».
— Кто — витязи?.. — изумился я.
В тишине я начал просчитывать всевозможные векторы движения и коэффициенты корреляции. Линии не пересекались. Пока не пересекались. Мозг был сохранен, но ослаблен.
— Обращаться в милицию — последнее дело, — заметил Женя.
— Я обратился к милиционеру, — начал оправдываться я, — а не в милицию… За кого ты меня держишь?
Криворожский все это молча слушал. Он вышел на кухню, слышно было, как звякнула крышка — вероятно, чайника — и загудел кухонный газ. Женя тихо улыбался.
— Женя, зачем ты на лазерном диске сказал такие слова: «…мы споем песню вологодского автора Николая Рубцова. В этом стихотворении есть несоответствие тому, что происходит с морошкой в это время в наших широтах»? Кто тебе сказал, что Рубцов писал о наших широтах, а не об архангельских, где он тоже жил? Там морошка поспевает как раз в конце лета.
Женя мрачно посмотрел на меня, встал и вышел из комнаты — щелкнула туалетная дверь. Мы сидели молча минуты три. Потом Леша вышел на кухню, вернулся со стаканом чая.
— Зачем ты обидел нашего друга? — укорил Алексей.
— А зачем он обидел Рубцова? Покойника любой обидит — он не может ответить…
— Отвечать можно заставить любого.
— Ментовская ментальность…
— Что ты сказал? — привстал Леша из кресла, держа в правой руке ломтик лимона, который только что достал из стакана с чаем.
— Я сказал: ментовская ментальность…
Закончить я не успел: Леша сделал резкий жест рукой, и ломтик лимона полетел мне в лицо, скользнул по щеке горячей оплеухой.
— Урод, — ответил я. — Мент поганый…
Лицо Алексея исказилось так, будто ему всадили иглу в заднее место. Он вскочил и бросился ко мне, схватил за пуловер на груди и одним рывком бросил на пол, плашмя, сел сверху и начал профессионально сдавливать горло длинными пальцами. Я хрипел, но он медленно продолжал пережимать мне дыхалку. Его лицо было искажено ненавистью — он ждал, когда я сдамся и перестану сопротивляться. Но мне не удавалось расцепить его руки на горле. Я решил умереть молча. И еще я надеялся, что зайдет Матвеев, но того почему-то все не было и не было… У меня начало мутнеть в глазах — взор застила вечность… Но я не отпускал ментовских рук.
Неожиданно пошел воздух — я лежал на полу и смотрел в потолок… Потом услышал, как хлопнула входная дверь, догадался, что мой личный мент ушел. Ни Зубков, варивший что-то на кухне, ни Матвеев в комнату не заходили.
Наконец появился Федя, приковылявший на своих несросшихся ногах.
— Что случилось? — спросил он, стоя в проеме дверей на костылях.
— Ничего, — хрипло ответил я, — упал с дивана…
Появился Матвеев, он молча посмотрел на меня и улыбнулся:
— Трезвый, а лежа падаешь… Где Алексей?
— Он ушел…
Я сел на пол, медленно встал, подошел к зеркалу — до странгуляционной полосы дело не дошло, слава Богу. Так, небольшой синяк слева, где мой друг, видимо, слегка пережал.
Наджабил душу, погань…
На следующий день Федя Зубков рассказывал, что когда я упал под стол, Женя Матвеев сказал: «Столько пить — опасная профессия!»
Я попил с Федей пива, начал собираться и через час уехал домой, как побитая собака. Лежал до следующего дня, курил в туалете и пытался заплакать — не получалось. Два раза за три дня, при этом остаться живым и не потерять веру в милосердие — это много даже для моей профессии.
Ничего ценного в кожаном дипломате, кажется, не было, я вспоминал: записные книжки с телефонами, авторучки, визитки, очки в футляре, две папки с бумагами… Особенно расстраивали записные книжки с номерами телефонов. В одной из папок были копии бухгалтерских ведомостей, но кто мог знать о них? Причина нападения расшифровке не поддавалась. Нужели копии?
В памяти всплыло стихотворение «Ермолов в Персии» Якова Козловского, не с начала: «Тут возница поспешил вспомнить в лад рассказа, что с чеченкой дочь прижил властелин Кавказа. Стал усердно понукать бег он лошадиный, и сказал: «А бабы, знать, нации единой…»
Кого он убил там? Господи, что же произошло в Коми округе? Где Коми радио и Коми театр…
Я — катализатор чужой судьбы, человек, ускоряющий процесс, но не определяющий его.
После победы друг Паша Алохин устроил небольшой праздник, на курорте Усть-Качка — подальше от любопытных глаз избирателей. Все было скромно, хотя, конечно, не для внимательных телекамер: мясо, красная рыба, виноград, шампанское, водочка и прочие прелести нашей с вами жизни. Я хотел сказать — деловой жизни, точнее — дела жизни. Блин, совсем запутался…
Приехало всего человек триста — кизеловских шахтеров и кунгурских крестьян среди гостей никто не видел. Пространство перед корпусом курорта было иллюминировано сверкающими кузовами иномарок. Автобус я заметил только один — тот, на котором приехал, «пазик» для прессы. По залу гуляли с бокалами в руках предприниматели, представители власти, бизнеса и другие пермские авторитеты.
Мимо меня, задевая низкими бортами тарелки, стоящие на столах, проплыла Валентина Павловна Севруг. Длинные ухоженные ногти делали ее похожей на членистоногое.
Началось… Паша подошел к микрофону, потупил бериевские глазки в бокал и честно признался, что ориентация у него правильная. Гетеросексуалы и гомосексуалисты поняли это по-своему… Каждый понял по-своему.
А потом грянул «День Победы» — песня о Великой Отечественной войне, переделанная в «Пашин марш» — апофеоз трансграничного спекулянта, прошедшего в Государственную Думу.
Что такое Государственная Дума? Не воровская сходка, а законодательный орган России! В котором депутат Похмелкин будет выступать за отмену депутатской неприкасаемости, а господин Алохин — против. Это значит, что Паша боится попасть в «Белый Лебедь» или на «Красный берег», на жесткие нары, в бетонный карцер.
Рядом со мной сидел Сергей Васильевич, редактор известной областной газеты, мужчина умный и немного угрюмый. Он молчал и чуть покачивал большой головой.
— Ветеранов Отечественной войны не пощадили, варвары, — прокомментировал он «Пашин марш».
Позднее я заметил, что Сергей Васильевич исчез задолго до конца мероприятия, не выпив ни рюмки спиртного.
Вечер начался с того, что кто-то выкинул с верхнего этажа диван. Он рухнул под наше окно, перепугав меня до смерти. Тут выкидывали все — даже людей, но диван я разглядел в форточку впервые.
Потом всю ночь было слышно, как за стеной большой комнаты дворник Николай, мрачный мужчина, избивал свою молодую жену Нинку Это она называла себя «молодой». Он бил ее головой о стенку.
На самом деле ей было за сорок. Утром я встретил ее в подъезде, она приветливо улыбнулась мне накрашенными губами, помада подозрительно расползлась по подбородку. Красный бант неожиданно объявился у нее на макушке, покрытой редкими волосами.
— А мой-то, старик, — повела она блядскими глазами, — совсем с ума сошел… Всю ночь спать не давал!
Ну а днем я опять встретил полковника Лесовского. Он что, так и будет преследовать меня, как призрак прошлого? Или будущего?
— Говорят, что вы — черный пиарщик, это правда?
— Почему черный?
— Потому что «черных» пиарите.
— Большая часть моих героев — белые славяне: артисты, спортсмены, бизнесмены, каменщики и фрезеровщики, лучшие люди страны, орденоносцы… Не читали?
— Нет.
— Не умеете? А еще меня называют «литературным киллером».
— Почему?
— Напишу что-нибудь хорошее о человеке, а того вскоре снимут с должности, посадят или убьют… Хотите, о вас напишу?
— Отсосешь! — осклабился полковник. И скрылся за поворотом нелегкой нелегальной судьбы.
Я улыбнулся ему вслед — пусть живет.
Я добрый — я не стал писать про полковника, чтоб его посадили или сняли с должности. Бывали случаи, когда, обманув меня, люди попадали в аварии. И не раз бывали…
И предела моей доброте нет. Вот помню, был у меня коллега, хороший человек — Юрий Георгиевич Шастин. Он рассказывал мне, как один пермский журналист, еврей Вовка Фрейдсон, оказал ему содействие в небольшом деле, а потом сказал: «Когда тебе будет хорошо, ты вспомнишь, что я — единственный еврей, который помог тебе в худшую минуту».
Юрий Георгиевич, умница, пил безбожно — однажды пришел ко мне в коммуналку с похмелья и чуть не умер на диване. Почему умные люди пьют в одиночку? Чего тут непонятного — чтоб избежать компании идиотов, господи.
С возрастом я все чаще начал пить в одиночку. Говорят, что это признак алкоголизма, а не ума.
Ну и пусть говорят… А я выпью.
Наступил самый важный день. Для меня, конечно.
Мы ждали Пашу в городской администрации. Павлу Владимировичу Алохину должны были вручить мандат депутата Государственной Думы Российской Федерации.
И он появился — как всегда неожиданно, с ясным и сытым лицом ангела, в черном костюме, сопровождаемый демонстративной охраной.
— Привет лучшим журналистам области! — протянул он руку, приветствуя меня.
Паша льстил — открыто, продуманно, приятно.
— Поздравляю! — дружелюбно, искренно ответил я.
Потому что сегодня для меня наступил самый важный день.
В помещении районной избирательной комиссии цветов было, будто на похоронах — на свадьбе, я хотел сказать. Позднее пошли речи — такие же липкие, как руки, залитые шампанским и подтаявшим шоколадом.
Я нашел туалет, вымыл руки и стал поперек коридора — остановил Валентину Павловну, когда она с доброжелательным, независимым и нагловатым видом, отметив мое присутствие кроткой улыбкой, попыталась пройти мимо. Вот именно — попыталась.
— Валюта, дорогая, — перегородил я дорогу женщине, — пора переговорить с Пашей о квартире, а то поздно будет — уедет куда-нибудь сталкер наш, не достать, не дотронуться — депутатская неприкосновенность…
— Хорошо, — кивнула она с досадой, которую не скрыть пудрой, — сейчас попробую решить этот вопрос.
Я ждал всю эту команду на улице. Первой вышла Севруг.
— Ты поедешь со мной, — сказала она, — возьмешь у Павла Владимировича интервью для следующего номера газеты. И переговоришь о квартире.
Вскоре Паша с охраной прошел к черной машине. Вперед! И все мы рванули туда, где стоял краснокирпичный офис финансово-промышленной компании «ДАНАЯ».
Пашина машина ушла направо, в ворота, на территорию компании, а Валентина остановилась у входа в здание. Я вышел — она опустила стекло дверцы.
— Ну давай, действуй! — прозвучала команда.
И Севруг тут же, с места, круто развернулась и помчалась в обратную сторону, оставляя за высокой кормой своей серебристой машины снежную взвесь.
«Как же так? — изумился я. — А кто будет третьим? Мне столько не выпить… Я же получил обещание опо-сре-до-ван-но, через тебя, клюква ты свежемороженая…»
На первом этаже офиса меня встретил охранник — мы поднялись в кабинет президента компании. Я достал диктофон, поставил его на стол и начал интервью. Паша был оживлен, счастлив, весел, он блестел и сиял, будто капот БМВ.
— Как вы относитесь к тому, что известного бизнесмена Кондырева выбросили в окно третьего этажа, прямо из офиса убийцы, и он разбился насмерть?
Павел Владимирович задумался, как человек государственный, а не какой-нибудь Пашка Шанхайский.
— Понимаете, кто-то кому-то не вернул восемьсот миллионов рублей. Восемьсот миллионов… Вот старики, старухи, инвалиды, которые вложили свои гроши в фирмы или банки, а те клиентов кинули. Завтра выведи этого банкира на площадь, к митингу… Что сделают те самые старики, старухи, инвалиды? Правильно, каждый клюкой по разу стукнет — и до смерти затюкают! А тут не сто, двести, триста рублей — восемьсот миллионов! Вы меня понимаете?
Кажется, я понимал. Олигарх говорил достаточно ясно. Мы проговорили полчаса, решили вопрос жизни и смерти, пора было и честь знать.
— Спасибо, Павел Владимирович, за интервью, думаю, что достаточно, — закончил я точно через тридцать минут после начала официальной части мероприятия и демонстративно выключил диктофон. — А теперь у меня к вам личный вопрос…
— Квартирный, — кивнул головой Паша и сложил белые руки перед собой, изображая полное внимание к собеседнику, — говорите цифру…
— Сто тридцать-сорок, — сказал я, называя самую минимальную сумму, на которую можно купить однокомнатную квартиру в старом пятиэтажном доме.
— Договорились, — уверенно закончил разговор олигарх, вставая со стула и провожая меня к двери, — ищите вариант.
Депутат Государственной Думы крепко пожал мне руку и щедро осклабился. Вот он, созидатель, строитель новой России!
Ну кто бы сомневался…
Сначала по городу прошла волна слухов: убили поэта Николая Бурашникова. Потом появились первые информационные сообщения агентств и тексты в газетах.
Николай приехал в Пермь из Калинино, из-под Белой горы. Он шел по улице в своем длинном старом пальто, с длинными волосами, когда путь преградили подростки. Колю сбили с ног и запинали до смерти, вышибая его ногами с этого света на тот.
В таком городе я живу, с такими гражданами, ментами, уголовниками, которые стоят рядом со мною в троллейбусе или встречаются в магазине. Бандиты выходят по вечерам на улицы и внимательно смотрят вокруг, кого можно было бы убить, взять из кармана погибшего сто рублей и купить бутылку водки, сигареты, жвачку. Я живу в таком замечательном городе, что уже давно не выхожу из дома без финского ножа.
Колю убили из любви к искусству. Поскольку денег у человека, который так одет, быть просто не может. Но в России есть традиция — ежегодно убивать поэтов. Правда, самого первого убил француз. Остальных соплеменники — стреляли на дуэли, расстреливали в подвале, организовывали самоубийство так, что потом сто лет говорили — он «застрелился» или «повесился». Правда, убийцы не всегда знали, кого убивали, но по одежде, поведению, жестам, интонациям речи чувствовали настолько чуждого человека, что непременно надо было убить.
Поэт лежал на земле, доступный свету далеких звезд. Лежал и не плакал. Потом его тело перенесли в морг, а позднее — в круглый зал Союза писателей, здание, известное в народе как «барабан». Теперь он лежал в гробу, в самом центре сферы — с его точки зрения. А я стоял у стенки и смотрел в окно: «барабан» был пристройкой семиэтажного здания — так называемого Дома чекистов, построенного в духе конструктивизма, популярного стиля первых пятилеток строительства социализма. Знаменательно, что чекистов и писателей советская власть свела под одну крышу. Конечно, смысл в крышевании был: одни убивали тело, а другие — душу. В этом доме жила моя знакомая — в 1956-м ее отец перерезал себе вены левой руки, сидя в теплой воде ванны. Он с головой погрузился в красную бездну прошлого. Говорят, легкая смерть, почти наркотическая. Вполне возможно, что других он топил в холодной воде.
Если смотреть на дом чекистов с самолета, то окажется, что он построен буквой «С», а «барабан» является тем самым завиточком, что сверху. «С» — это Сталин. Если хорошо подумать, то вся наша действительность зашифрована… Не Сталиным, конечно, а кем-то другим — фигурой покрупнее.
Коля лежал в букве «С», молчал и не плакал. Шла гражданская панихида. Народу было немного — человек сорок-пятьдесят. За гробом, у сцены, сидела вдова с тремя детьми, родственники.
Прощался прозаик Виталий Богомолов. Он негромко рассказывал о том, каким самобытным человеком был Николай Бурашников. Однажды, вспоминал он, с Белой горы спустились три монаха, которые направлялись в город, чтобы вставить себе зубы. Они навестили Николая и вышли только через три дня — все деньги, приготовленные для протезирования, были пропиты. Коля аргументировал свои убеждения так: ну скажите, зачем вам, монахам, зубы? И те соглашались — три дня соглашались, пока средства не кончились.
— Это неправда! — раздался громкий голос.
Все замерли от неожиданности — как оказалось, это крикнула вдова Татьяна, которая жила с детьми в монастыре, женщина с красивым славянским лицом и гладко зачесанными назад волосами. Ее слова пролетели над гробом мужа, ударили по ушным раковинам и отразились от круглой стены зала, натягиваясь в стальную струну безмолвного звона.
— Это неправда! — снова выкрикнула она. — Коля был верующим человеком и не мог так богохульничать…
Умный Виталий Богомолов не стал возражать. Он понимающе кивал головой и ждал, когда она успокоится.
— Я думаю, что все присутствующие здесь любили Колю, — печально закончил он, — и будут любить его всегда.
Я стоял и чувствовал, как по телу моему бежит горячая кровь, сердце бьется ровно, а голова работает ясно, как никогда. Я ощущал необыкновенную полноту жизни, всю эту подлость существования за счет других — умерших, калек, голодных.
Конечно, каждый человек умен в меру своего благополучия, поэтому счастье, как мне кажется, есть мера познания самого себя. Чем больше разница между двумя этими мерами, тем глубже след, который оставляет человек на нашей планете. Человеческая жизнь — самая страшная тайна, которая раскрывается с его смертью. Но раскрывается только ему — как могила.
У живых проблем нет. Я надеюсь, их нет даже у мертвых.
Бывает, меня упрекают в том, что я практичный человек, но я не практичный, а гармоничный. Вот в чем дело, дело нашей жизни. Практичные в моем возрасте имеют не только квартиры, дворцы и место на кладбище. Бывает, меня называют оптимистом, а я не оптимист — я просто живу на дрожжах. Из меня энергия прет в космос. Конечно, прет она у людей по-разному. Помнится, мне один тип сказал: «Я такой человек — я, когда иду по улице, никому дорогу не уступаю! О чем это говорит?» — «О твоем слабоумии», — ответил я искренно. Это понятно, я зря занялся пиаром — многие могли бы сделать это вместо меня без ущерба для русской словесности. Но на что жить тогда? И где? У меня не было крыши. Оправдание? Все может быть. Характер Пашиной энергии — самоутверждение. Жаль, что мы, журналисты, так чуем деньги, что теряем зрение. По закону компенсации, наверное. Я еще не забыл «Письма о слепых в назидание зрячим» Дени Дидро.
До меня наконец дошло, что ни Валя, ни Оксана, ни другая ля-бля из приемной компании «ДАНАЯ» соединять меня с кабинетом любимого олигарха не собираются.
Тогда я решил найти помощника Алохина по фамилии Вдовинский. Полноватый, лысоватый, обрюзгший человек встретил меня по-деловому — быстро налил себе кофе, положил на стол чистый лист бумаги, взял авторучку и приготовился слушать. Мне кофе не предложил.
Я разглядывал юриста секунд, наверное, пять. Я пытался определить коэффициент клещевого энцефалита — риска, которому подвергаю себя, общаясь с этим крохотным, неизвестным, но, похоже, очень живым существом.
Человек был из разряда «гитаристов», как говорил Женя Матвеев. Попросишь такого песню спеть, сядет он со своим инструментом — и настраивает его, настраивает, настраивает… Так и хочется дать по этому склоненному к деке затылку, настырной головке. Потому что голова — у человека, а головка — это у члена.
В конце концов помощник Алохина тихо, очень тихо сказал, что цифра, которую я назвал, слишком большая. Я это выдержал. Но после того как он начал рассуждать о редакционной работе, я покинул помещение: успешные выборы — какие могут быть еще оценки? Кидалы-профессионалы! Ну я и пошел «блинчиком» по воде моей жизни.
Я обратил внимание на его взгляд — хитрый и ленивый. «Как у тяжеловоза», — говорил про такой взгляд Сережа Бородулин.
Скажи, а ну-ка скажи мне, кто твой помощник? И я такое скажу тебе… Я тебе такое скажу… Короче, у меня поднялась температура — я заболел мировым разочарованием. Всегда так: пока тебе не стукнут по вестибулярному аппарату, ты живешь в замечательной стране России и даже не знаешь, где это — Чечня, Краслаг или Баренцево море.
Я вспомнил женщину с грудью, напоминающей бампер белорусского самосвала, бывшего секретаря комсомольской организации пермской обувной фабрики, вспомнил — и тихо выматерился. Вышел на улицу, на остановке прочитал объявление: «Потерялась собака, карликовый пудель, черного цвета, с сединой, с бельмом на глазу и шрамом на шее. Собака старая. За вознаграждение». Я стоял и думал об этом, наверное, одиноком старике, написавшем объявление. Мне почему-то показалось, что это старик. Из пяти лепестков четыре были оборваны. К чему бы это? Старик тронул людские сердца. Они ему звонили — эти четверо, которые оборвали лепестки с телефонами.
1 мая, в Международный день солидарности трудящихся, в день рождения своей дочери Ксении, на переломе двух тысячелетий был убит поэт Борис Гашев.
На похоронах рядом со мной стоял ответственный секретарь «Вечерки» Борис Пахучих. На поминках, выпив рюмку, он мне рассказывал: «У меня было три брата — один умер от сердца, второй от печени, третьего убили во дворе собственного дома. У нас в редакции, кроме меня, работало еще три Бориса — Борис Львов умер от сердца, Борис Филин — от печени, Бориса Гашева убили во дворе собственного дома…»
После того как в Чечне был расстрелян пермский ОМОН, Паша подарил трехкомнатную квартиру семье одного из погибших — и сделал так, чтобы об этом узнал каждый житель Прикамья. Телевидение говорило о событии несколько дней. А бывший муж Оксаны Шамильевны, с которым я когда-то служил в одном полку, сказал мне по телефону: «Тебе надо было бы погибнуть где-нибудь в Чечне, чтобы решить свою квартирную проблему…»
На следующий день я написал Алохину письмо, которое передал в приемную депутата Государственной Думы:
«Павел Владимирович, я не просил у вас денег. Я вообще ничего не просил у вас. Разговор шел о плате за успешную работу во время предвыборной кампании. И во время нашей последней встречи вы подтвердили, что решите мою проблему. Я настолько вам верил, что не стал требовать подписания договора…
Надеюсь на ваше слово».
Я лежал на кровати и смотрел в потолок, потом ниже — на свою любимую книжную полку: Венедикт Ерофеев, Сергей Довлатов, Варлам Шаламов… На полке справа стояли миниатюрные издания Пушкина, Есенина, Мандельштама. На них лежал маленький лосиный рожок, подаренный мне школьным другом Сережей Мыльниковым. Правее на стенке висела немецкая гитара, обломки которой я купил у поэтессы Марины Крашенинниковой. Когда-то гитара принадлежала ее отцу, писателю Аверниру Крашенинникову, умершему семь лет назад. Я отдал ее лучшему гитарному мастеру Перми, и тот восстановил инструмент. Рядом с ней висел мой портрет, выполненный маслом на холсте молодой художницей Татьяной Веретенниковой. Мне казалось, она ухватила основную черту моего облика — тот страшный утренний надлом во взгляде, который бывает неудачным утром.
Потом я пил кофе и читал газету Увидел информационное сообщение о суде над убийцами Бориса Гашева. Жертвоприношение Богу благополучия похоже на заводской конвейер. Пришла очередь исполнителей.
В понедельник у меня было окно между оперативкой и аппаратной. Я посетил судебное заседание над убийцами поэта.
Я готов был увидеть заполярных отморозков, но не эту пару: на скамье подсудимых сидела тридцатилетняя Татьяна Котова и восемнадцатилетний Алексей Мякишев.
Зал суда был небольшим, поэтому убийцы оказались за деревянным барьером неподалеку от меня. Они были так близко, будто мы сидели за одним столом.
Пришли жена и дочь поэта — Надежда Николаевна и Ксения Борисовна, другие родственники, коллеги Бориса по цеху.
Я внимательно слушал, что говорил прокурор, адвокат и сами подсудимые.
В день рождения своей дочери Ксении поэт сидел на лавочке в каре пятиэтажных домов. К нему подошли эти двое и заговорили. Свидетели, которым случилось видеть происходившее из окон, утверждали, что минут через пять женщина нанесла Борису удар ногой в голову. Потом ударила еще три раза.
Обвиняемые объясняли свое нападение так, будто убили в ссоре своего собутыльника. Будто Борис предложил им выпить водки и пива, а потом назвал Котову проституткой. Я уверен, что сделать это он мог только в ответ — на весьма агрессивное оскорбление в свой адрес. И потом — какая она проститутка? Сильнее, чем проблядушка, эту бабу назвать было нельзя.
Выяснилось, что у Котовой пятеро детей: троих она бросила в больнице, теперь они живут в детдомах, а двое — с ней.
Женщина, представительница органов социальной защиты, рассказывала: старший мальчик сбегал с последнего урока в школе, чтобы забрать младшего из садика. Братишки голодали, а мама пила, еблась и дралась. Органы соцзащиты добились, чтобы старший ребенок мог питаться хотя бы в школе.
Я внимательно рассматривал мамашу-убийцу, сидевшую за барьером. Было непохоже, чтоб это хлебало недоедало: статная, здоровая, красивая баба. Правда, с печатью обстоятельств на лице — в виде мешков под глазами. Когда она говорила — медленно и глухо, был заметен черный проем между зубами. А что, может быть, ей в бою выбили… Эта щербатость отпугивала, как дырка в черный барак, где она родилась, выросла и жила.
Свидетели утверждали: Котова била ногой сильно, расчетливо, точно. Но мне было понятно, что за яркой брутальностью убийцы скрывается глубоко деморализованная личность.
Алексей Мякишев, среднего роста и сложения, был ниже своей подруги — они сожительствовали. На внешней стороне руки, от запястья до локтя, виднелись многочисленные поперечные шрамы. Как объяснила Котова, Алексей наносил себе порезы сам — последний раз тогда, когда приревновал ее к соседу.
Возникало такое чувство, будто парень не понимал, о чем спрашивал его судья — он долго и мучительно вдумывался в смысл слов, отвечал вообще не то, путал имена и фамилии. Возможно, он пребывал в шоковом состоянии, вызванном публичным вниманием. Или разыгрывал недоумка? Ну, это вряд ли… У него под глазами тоже были мешки — от бессонницы и слез?
Я вздрогнул, когда прозвучало слово «Неволино». Оказалось, что Мякишев родом из этой деревни.
Я вырос в поселке Лагерь, лечился в деревне Неволино, служил на станции Решеты. Подозрительная биография, согласитесь. Кто скажет, что я не достоин федерального розыска? Но вот уже сорок лет, как меня никто не ищет. И этот мальчик родился в деревне Неволино, где школа-санаторий для туберкулезных детей, а сидеть будет, надо думать, на сибирской станции Решеты, где я охранял осужденных особого режима.
Этого мальчика мать бросила в малолетстве. Он попал в детдом, а когда вырос, нашел свою мать, жившую и пившую с каким-то мужиком в бараке. Мужик не был его отцом. Две сестры находились в детдомах, старший брат сидел в тюрьме. Теперь пришла очередь Алексея.
Парень вынужден был уехать в Пермь, где, понятно, оказался в рабочей общаге — притоне последней надежды. Здесь он и нашел свою Татьяну, которая была старше его лет на десять, ставшую, быть может, не столько любовницей, сколько суррогатом матери, от которой он по пьянке получал немного ласки, так не хватавшей ему в детстве.
Подсудимые, жертвы общества и паленой водки, не вызвали у меня ненависти. Было жалко людей, материал Божий, погубленный соотечественниками, соплеменниками, сокамерниками.
Я подумал: убийц надо отправлять не в тюрьму, где они обречены на психическую, а потом физическую смерть. Для этих людей может быть только один выход — какой-нибудь Центр гуманитарной реабилитации. Там они могли бы находиться под наблюдением специалистов, воспитывать детей и жить друг с другом, как мужчина и женщина, а не в извращенных формах тюремной любви. Там они должны быть лишены возможности убивать ближних — земляков по планете. Но я понимал: на создание достаточного количества таких центров надо столько денег, сколько тратится планетой на военное самоубийство, а правительства отказаться от тотальной, узаконенной конституцией крови не в состоянии. Эти двое — плата за еще большую кровь. Поэтому мораль здесь не имеет ни цены, ни смысла.
Возвращаясь из суда, я все думал, в каком из тех неволинских домов, которые я помнил, мог родиться будущий убийца. А может быть, я даже знал его мать, ведь мы играли с деревенскими ребятами в волейбол на спортплощадке возле полуразрушенной церкви.
Михаил Иванович Соколов, главный врач санатория, насаждал спортивные часы более, чем фармакологическое лечение. Я помню, как он пришел в наш восьмой класс, самый старший класс в школе, первый раз: в белом халате, с могучими плечами, руками и головой римского сенатора.
— Вы, ребята, не смотрите, что я врач, — сказал он приветливо и категорично, — я в этой деревне сильнее любого мужика…
Он с вызовом смотрел на нас сверху: кто, мол, сомневается, что я самый сильный в этой деревне?
— Я буду преподавать вам анатомию, очень сложный предмет. Да, такой сложный, что никто из вас выучить на «пятерку» его просто не сможет. На пятерки не рассчитывайте, поняли?
Мы смотрели на главного врача с восхищенным испугом. Мы уважали физическую силу, слышали об интеллекте — и только о самом главном, духовном опыте, не имели никакого представления.
— Я буду говорить с вами о строении человеческого тела и вести сеанс одновременной игры в шахматы на четырех досках. Желающие сразиться со мной пересаживаются на первые столы.
Михаил Иванович достал с полки четыре доски с лакированными деревянными фигурами.
О, этот человек вдохновлял — и я сразу дерзнул. К концу урока я не запомнил ни слова из того, о чем он рассказывал. Но выиграл партию. Вернее, мне так показалось, что выиграл. Два ученика победили, два проиграли. Михаил Иванович признал поражения с улыбкой великого полководца.
А сегодня я уверен, что ни о шахматах, ни об анатомии Михаил Иванович в тот час не думал. Он думал о другом.
Леша Сиротенко в течение получаса опять рассказывал мне о делах из богатой, очень богатой, насыщенной зеленью жизни Павла Алохина. Об его уголовных возможностях, половой ориентации и комсомольско-африканском темпераменте.
Мы сидели с другом в кафешке и пили пиво. Я простил ему то, что он хотел меня задушить. Я думаю, он и сейчас хочет — и, наверное, не успокоится, пока не задушит. Мы прошли с Лешкой Крым-рым, сигаретный дым и Аркараим. Лешка говорил про меня так: «Это Сидоров, это Иванов, это Петров, а это Асланьян — ему все по файлу..» А что я говорил о нем, ни в этой, ни в другой книжке напечатать нельзя.
— Вот был я в Москве, — рассказывал я, напрашиваясь на героическую смерть, — гулял с одним товарищем по бульвару. Смотрим — мужик пьяный лежит. И к нему мент подходит. Берет его аккуратно под мышки и волоком перетаскивает на другую сторону улицы. Товарищ объясняет мне: там не его территория — другого мента… Такая вот ваша профессиональная этика.
— А ваша — лучше?
Мы как раз допили взятое в самом начале. Мне захотелось попробовать что-нибудь необычного — например, «Рифейского».
— К сожалению, нет, — ответил я другу скорбным голосом, — ты какое пиво будешь?
— Чтобы бутылка была чистой, а у бармена руки не напоминали землю… Человека надо лечить чистыми руками!
— А если «Рифейское»? Самое дешевое…
— Отчего нет… А вот если пиво станет стоить на десять рублей дороже, ты будешь пить его?
— Ну, тогда у бутылки дно должно быть золотое, — растерялся я.
— А я не стану… Перейду на водку. Тут я вспомнил, — сказала криворожская морда, — один умный человек заявил на пресс-конференции: «Журналистов надо любить, уважать, относиться к ним бережно — только благодаря журналистам я стал президентом Соединенных Штатов!»
— Ага, я понял, что ты хочешь сказать…
Я уже знал, что Дом учителя обратился к Алохину с просьбой оплатить покупку костюмов для хора — отказал, выделить деньги на проведение праздника ветеранов — тоже отказал… Потому что кончилась предвыборная кампания.
— Хуже всего те богатые, которые из бараков вышли, из бедных семей, которые голодали — жрут и жрут, нажраться не могут…
— Бараки не трогай… — остановил он меня, — мой отец дошел до Берлина, брал рейхстаг, а умер в бараке…
— Извини, друг… Кстати, по последнему номеру «Нашего дела» работу никому не оплатили — ни журналистам, ни технической группе. А зачем оплачивать — все равно победил! Раньше он говорил: «Все равно мы победим!» А теперь: «Я победю!» Или «…побежу»? Куда он побежит? С русским языком у него проблемы. У меня — тоже… Я, придурок, взял и выключил диктофон, когда он обещал решить квартирный вопрос…
Друг смотрел на меня нагло и весело. Правильно, он же предупреждал. Конечно, предупреждал, но все, что знал, мне не рассказывал…
— Ничего, все можно перенести, стерпеть… Конечно, мы все выдержали бы, если бы не остеохондроз, близорукость, язва желудка, ишемическая болезнь сердца и половое бессилие.
— Слушай ты, тыквенное масло, если столько знал, то почему до сегодняшнего дня ничего не говорил? — не выдержал я.
— Поработай в уголовном розыгрыше, еще не то узнаешь. А молчал… да, молчал. Хотел, чтобы ты квартиру получил — сорок четыре тебе, не мальчик… Вот из-за таких, как он, все и происходит! Но Карагай — это не Карфаген, мы выживем… Правда, и Паша не Ганнибал… Говорил тебе сынок — баллотируйся сам.
— Гони больше, Ганнибал… Пусть меня лучше тут дураком считают, чем в Москве.
— Пашу вон вообще лохотронщиком называют, а он все равно — визжит, да лезет! Сопромат… Да он за бабки диамат с динамитом сдаст, всю Пермь — и тебя с потрохами… «Наше дело»! Белые халаты… В Соликамске речка есть — Черной называется, а на самом деле она — белая, от сточных сбросов магниевого завода. А ты что затеял? С кем связался? Черный пиарщик, сыграешь в ящик… Пионер, всем ребятам пример… Для пиарщика ты слишком черный.
Возраст берет свое — я уже пьянел от простого пива. Так можно скатиться к кефиру и желчегонным препаратам, так можно потерять смысл жизни и даже лицо… Господи, страх-то какой…
— А ты полюби меня черным, — медленно ответил я подполковнику, стараясь сохранить правильную артикуляцию, — беленьким-то меня любая блядь полюбит. И помни, сука, что Асланьян — это личность! А ты, ты кто?
— Я — начальник отдела!
— Начальник отдела, — передразнил я его, — а прикрыть меня не можешь! Мне тут какие-то звонили, советовали писать о настурциях — при этом очень сильно аргументировали… Говорили, примем меры. Я согласился на любую — кроме высшей, разумеется.
— Ничего, — обронил Леша, — и к моему телефону подключались, сетовали: «Долго живешь, подполковник…» Много еще врагов народа…
— Да, — вздохнул я, — ведь я действительно думал, что Алохин — Сталкер, человек нового времени, а он оказался обыкновенным кидалой. Я действительно так думал, Леша… Ты мне веришь?
— А чего ты так волнуешься из-за этого? Веришь — не веришь… Совесть мучает? — заметил друг, заглядывая в мои честные глаза. Друг называется. — Нет, дорогой, он не обыкновенный кидала, а крупный, очень крупный… Лохотронщик с большой буквы — скоро он кинет все Прикамье, а потом, может быть, и страну! У депутата Государственной Думы должен быть российский масштаб, а может быть — и мировой… Может быть, он своего лучшего друга кинет… Во!
— Веришь — не веришь… — это особенности профессии, может быть, главная ее опасность…
— Еще одна опасность? — поднял голову Леша. — В чем она?
— В том, что меня часто обманывают.
— А ты не верь!
— Кому? Тебе или жене?
— Это другое дело!
— Ты думаешь?
— Леша, дорогой, послушай, я написал стихотворение с контаминацией — тебе понравится, клянусь, только дай прочитать: «Если мне Алохин скажет: «Дайте родину мою!», я скажу: «Не надо, Паша, я пишу, а не даю…»
— Глубокий подтекст… В фамилии «Алохин» зашифрована его не виртуальная, а реальная специальность — лохотронщик. Говорю тебе как филологу: Алохин — лохотронщик! Обрати внимание на звукописный код. Но лохотронщик самого высокого класса! Не грязный наперсточник с привокзальной площади.
— Леша, друг, брат, у меня деньги кончились, — констатировал я, проверяя карманы, — дай червонец взаймы — я про тебя в газете напишу.
— Я тебе дам червонец — чтобы ты не писал про меня в газете…
Наступила пауза моего профессионального торжества. Они берут нас на улице, кидают в камеры и душат по праздникам, а мы молчи?
— А вот это будет стоить дороже, — тихо произнес я по чисто конкретному случаю.
Я вспомнил, как однажды шел по улице и увидел впереди лоток с блоками сигарет, пластиковыми зажигалками и золотистыми пепельницами из металла. «Вы выиграли! Сигареты — ваши! Зажигалка — ваша!» Слова эти, как я понял, относились к мужчине, стоящему перед лотком. Но я ошибался… Выигравший мужик с блоком сигарет, обгоняя меня, повернулся и радостно поделился своей удачей: «Представляешь, мужик, выиграл!» Представляю, я уже понял: все слова, включая последние, предназначались для меня… Лохотронщики дешевые, если б они знали, с какими кидалами мне приходилось работать! И все-таки я нарвался — этот оказался очень крупным игроком. Пашей-кидалой… Ага, а еще его называют «Паша-бандит».
Неожиданно в кафе появился Сережа Бородулин. Среднего роста, худощавый, хрящеватый нос с горбинкой, зеленые глаза. Он шел так тихо и осторожно, будто боялся, что его кто-нибудь заметит.
Но я окликнул Сережу — ему пришлось подсесть к нам. Мы тут же налили другу холодного пива.
— А ты бы полетел в Чечню по своей воле — в командировку или на войну? — спросил я.
— Только по приказу, — ответил Сергей, — знаешь, как у меня менялось отношение к гражданской войне? Лет двадцать пять назад я был абсолютно уверен, что, окажись в те годы на Урале, пошел бы в Красную Армию, к Блюхеру Пятнадцать лет назад я так же был убежден, что пошел бы в Белую армию, к Колчаку Потом Булгаков и другие прочистили мне мозги, кто и как воевал.
— И куда ты пошел бы сейчас? — спросил Леша.
— Думаю, пошел бы к Якову Бутовичу — спасать лошадей…
Удивление выразил только Сиротенко.
— Интересный ты человек, — заметил старый мент.
— Быть интересным — что еще остается интеллигентному человеку? — тут же отреагировал Сережа.
Оперуполномоченный упал — замоченный… А когда пришел в себя, ответил профессионально:
— А я бы пошел в опергруппу Ганьки Мясникова из Мотовилихи, который выкрал Михаила Романова из «Королёвских номеров», расстрелял и сжег в доменной печи, вместе с секретарем-англичанином…
Мент куражился. Он, когда пьет пиво, всегда куражится. Сказал, что «сжег», хотя известно было, что князя с пресс-секретарем расстреляли в логу, в шести километрах от керосиновых складов Нобеля. Хотя все может быть — может быть, и сожгли…
— Придурок мотовилихинский, — заметил я.
— О ком ты? — спросил Леша.
— О тебе…
— Что Банька Мясников… Ни одно крупное дело в Мотовилихе не обходилось без участия Александра Лукича Борчанинова, будущего первого секретаря обкома, — с примирительной улыбкой произнес Сергей. — Большой человек был — умел говорить с народом… Читал его доклады в «Звезде» — он знал местный материал, не то что вы — армяне…
— Э-э, а я тут при чем? — возразил я.
— Ты вообще ни при чем, а вот после Борчанинова прислали руководить областью некоего Мирзояна, кажется, из Баку, на фотографиях — красавец, в русской вышитой косоворотке, с усиками, как у Ягоды, начальника ОГПУ… Именно под руководством Мирзояна прошла успешная коллективизация в Пермской области. Правда, доклады писать совсем не умел — одни цитаты из вышестоящих текстов. Может быть, поэтому его расстреляли в 1937 году, в Казахстане. Не наш человек был, не местный…
Сережа внимательно посмотрел на меня.
— Ты чего на меня смотришь? — возмутился я. — Я родился севернее вас обоих! Придурки. Местных тоже расстреливали…
Сережа рассказывал мне когда-то, что священник на исповеди перед крещением сказал ему: «Почему-то Господь тебе это попускает…» — «Что значит — попускает?» — спросил я Сережу. «Ну, напиваться… Не бережет меня от пьянства», — с улыбкой ответил он.
Я заметил, Сережа за весь вечер выпил только бутылку пива. Он стал другим.
Да и я, кажется, изменился — стал пить еще больше.
Я думал: Яков Бутович спасал лошадей, единицы из великой породы, а по прихоти шизофреников в мировой войне погибло девять миллионов лошадей, только наших, Господи, российских… Как там пела когда-то моя мама: «Вырвались на волю сорок тысяч лошадей…»? Пела — да… «и покрылось поле, и покрылось поле сотнями погубленных, порубленных людей. Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить, с нашим атаманом не приходится тужить…»
Споет мне, а потом говорит: «Ты только в школе ее не пой — это запрещенная песня!»
Вдруг я подумал, что Михаил Иванович Соколов, мой главный врач, — однофамилец директора конезавода № 9. А ничего просто так не бывает…
Михаил Иванович не сдержал своего слова. Уже за вторую четверть четыре человека получили по анатомии «пятерки», в том числе и я. Кроме того, я начал писать стихи, посещать радиотехнический кружок и тайно создавать чертеж перпетуум-мобиле — назло преподавателю физики, который регулярно доказывал нам, что это невозможно.
До Неволино я уже лечился в двух санаториях. Врачи в белых халатах окружали меня после ужина, не выпускали из-за стола, когда другие уже покидали столовую. Врачи уговаривали меня съесть хотя бы ложечку рисовой каши, стоявшей передо мной с аккуратной воронкой посередине, заполненной желтым растительным маслом. Я мужественно сопротивлялся насилию — и не ел… На час-два нас выводили на улицу парами, чтобы мы нагуляли аппетит. Но я все равно не ел. «Если он не будет есть, то не сможет выздороветь», — мягко говорили медики матери, сдавая меня с рук на руки после отбывания срока. Но и дома я не ел столько, сколько было необходимо для того, чтобы избавиться от туберкулеза.
И только много позже я понял, что произошло. В Неволино нас не водили парами по кругу во дворе санатория. Нас уводили в лес, будто стаю волков. Мы играли в футбол, волейбол и «картошку». Мы во всю глотку орали: «Гуси-гуси! Га-га-га! Есть хотите? Да-да-да!»
Зимой нас не просто уводили в лес, а проводили через всю деревню толпой в сотню пацанов — и дальше по снегу через поля, до самого елового леса, в котором стояло уже замерзшее озеро. Мы играли в прятки, катались по льду на валенках и валялись в сугробах. Воспитатели гоняли нас по лесу, будто стаю веселых зверей. Нас никто не загонял в тепло, как это делали, наверное, все мамы туберкулезных детей. Нам и так было жарко. Мы возвращались в санаторий в темноте — так поздно, что наши деревенские сверстники уже спали.
Я по-прежнему выбрасывал витамины и таблетки в унитаз, но уже начал есть.
Скоро я начал есть много.
В тот вечер я лег на пол, как бывший моряк Виктор Болотов, не дойдя до кровати четырех шагов. Правда, на пол в своей комнате, но скорость развития личности обещала громкий успех. Я добился признания, теперь мне был нужен успех. А вот Бурашникову и Болотову уже ничего не нужно.
— Папа, — подошел ко мне сынок, — а когда Дед Мороз придет, ты уже деньги получишь?
Я сжал зубы.
— Получу, Сашенька, — пообещал я.
Так живешь — вроде все нормально. А как начнешь заполнять налоговую декларацию… Денег нет, машины — тоже, квартиры не было никогда. Сплошные прочерки. О какой там недвижимости речь? Где галочку поставить, говорите? Какая недвижимость, если у меня все движется — перекати поле, золотая рота, свободный человек. Свободный, понял? Как там сказал Александр Еременко? «Мы свободны, свободны, свободны — и свободными будем всегда!»
Ну, я опять зашел в бар. Женя Матвеев допел «Не грусти на холодном причале…» и подсел ко мне. Глядя на друга, я понял, что он чертовски похож на чеченца — черный и горбоносый.
— Ты похож на чеченца, — сказал я.
Женя молча разглядывал меня — наверно, соображая, что сказать. Я ошибался — он соображал, стоит ли говорить.
— Ты ведь знаешь, что моя бабка родом из Оралово, — медленно произнес он.
— Да, помню…
— Но скорее всего, не в курсе, что там в тридцатых тоже был лагерь…
— Конечно, тогда они были везде.
— В охране лагеря служил один кавказец… В семье считается, что именно он мой дед. Я даже имени его не знаю. Зачем вы подрались тогда с Лешей?
— Наверно, отравились дешевой казанской водкой.
Охрана лагеря? А почему нет? — размышлял я, глотая пиво из кружки. Вспомнил из истории, что восстание мотовилихинских рабочих в Перми во время первой Русской революции разгонял отряд ингушей, которые, как и чеченцы, относятся к вайнахам. Ингуши работали нагайками вместе с казаками — и те и другие верно и с удовольствием служили русскому царю. И так же служат сейчас, разгоняя мотовилихинских рабочих по кладбищам — свинцом и паленой водкой.
Потом я вспомнил, как Паша в закамской школе вылавливал своих обидчиков по одному — и возвращал долги. Он вылавливал — и возвращал, вылавливал — и возвращал…
Вылавливает — и возвращает до сих пор, не в силах остановиться. Честолюбие стало тщеславием, самостоятельность — латентной агрессивностью, а чувство справедливости впало в патологическую мстительность. Со временем ущербность характера начала принимать катастрофические формы самоутверждения: праздник для полумиллионной публики, воздушный шар с аббревиатурой «ДАНАИ», коллекционирование иномарок, нагретое место в Государственной Думе. И почему раньше мне не приходили в голову подобные мысли? Я ответил на вопрос — и снова посмеялся над собой.
Как говорил один мой знакомый, татарин из Ханты-Мансийского округа, я шесть бифштексов не съем и на двух машинах сразу не уеду. Татарин, бывший капитан Советской Армии, был реалистом, а Паша Алохин решил создать сверхреальность. Чтобы компенсировать детские комплексы. Съесть ведро апельсинов, стоя на четвереньках в углу комнаты.
Тут в одной публикации я прочитал, что Сталин, Киров, Ворошилов, Ягода и целая бригада высокопоставленных чекистов принимали Беломоро-Балтийский канал на пароходе «Анохин». Представляете, главные бандиты страны — на одной палубе? Что-то такое в этом звукосочетании, в разнице всего на одну букву… Меня, похоже, преследовала мысль, что Алохин — трансцендентальное воплощение Берии.
Эти занятия боксом в спортзале офиса, эта постоянная, будто хронический насморк, охрана и гипертрофированный интерес к чужим секретам — все следствие детских переживаний, когда он, надо думать, пообещал себе всех сделать, кто встанет на пути: за бедность, за болезни, за обиды. Он двигался к своей цели постепенно, шаг за шагом, никому не уступая и не оступаясь, поднимаясь по трапу на борт белоснежного лайнера «Анохин».
Большинство российских избирателей — женщины, которые по брачно-барачной привычке ориентируются на хорошо одетого трезвенника, спортсмена, прошедшего краткий курс лечения у логопеда. Я подозреваю, что тараканы и клопы давно этот образ вычислили — и уже готовят народу кандидатуру белобрысого самбиста. Конечно, операция внедрения нелегала пройдет удачно. В благодарность российским бабам пошлют прокладки с крылышками — по телевизору. А расплатой станут тысячи молодых жизней — русских и чеченцев.
Подполковник Алексей Сиротенко высказал мне интересную мысль: нападение на меня было организовано людьми Павла Анохина, которые знали, что я таскаю деньги дипломатами.
— Я похороню Пашу, — сказал я Леше.
— Зачем хоронить? — отозвался друг. — Продай…
Я подумал над советом и решил посоветоваться с Жанной Рожковой, известной своей энергией и мстительностью, чего мне сейчас особенно не хватало. Однажды Жанна то ли влюбилась, то ли запила на неделю, поэтому не появлялась в профтехучилище, где преподавала литературу. Скорее, то и другое — влюбилась, поэтому запила. Ну, консервативный педагогический коллектив осудил коллегу на собрании. Жанна ответила женщинам по полной программе: в течение следующей недели Рожкова выходила на работу каждый день в новой кофте, на что спустила всю свою наличность.
— Зачем продавать? — изумилась Жанка. — Это базарный стиль. Ты напиши о нем книгу, чтобы человек остался в истории!
В очередной раз я был восхищен блеском ее ума.
«Правильно прожил жизнь…» — так он сказал о Григории Мелехове. Паша поднимался на корабль по трапу — и в процессе подъема вырабатывал правила и цели: иметь высшее образование, самые дорогие машины, и денег — больше, чем в Сбербанке России. «Обладать лучшим» — некоторые путали это с классическим понятием самосовершенствования.
Неужели этот бандит всех победит, обует и натянет? О, как ты заговорил, когда тебя кинули…
Понятно, Паша идеализировал себя, отвечая на мои вопросы — существует такая бизнес-шизофрения, раздвоение личности, когда человек говорит о том, какой он порядочный, смелый, и сам себе начинает верить, будто в состоянии измененного сознания. Реальные факты вытесняются из мозга, перегревшегося от работы фантазии. А если говорить по делу, делу нашей жизни, то он такой же спекулянт и кидала, новый и совершенно отмороженный, только что не курит посреди дороги, а лежит. И в этой позе его — ленивая претензия на незаурядность, не позволяющая стоять рядом с навороченными бандитами. Поэтому он лежит.
После бесконечных побед Паша начал смотреть на мир глазами священного животного. Такого, как индийская корова, которая лежит посреди дороги, и ее все объезжают, потому что священное животное нельзя ни давить, ни резать. Только индийская корова забыла, что она лежит на российской дороге, а здесь из нее могут сделать китайскую тушенку.
Я приводил неприхотливое Пашино изложение в стилистический порядок, готовя его к печати. Поэтому, думаю, меня можно назвать не черным, а белым пиарщиком. Пиарщик в белом халате! Член координационного совета общественно-политического движения «Наше дело»!
Начались галлюцинации.
«Сегодня в нашей стране существует кризис управления: на ключевых постах сидят не умные люди. А профессионалы находятся в таком загоне, что им не хватает смелости выпрыгнуть из него. Наша задача состоит в том, чтобы раскачать этих людей, привить чувство уверенности в своих силах, показать, что возможности человека думающего необыкновенно велики». Так он говорил. И вот умный человек прошел в Государственную Думу. Не помню, кто это сказал: «Чтобы узнать человека, нужно дать ему власть». Дали…
Несколько спекулянтских операций, которые сопровождались известной долей смелости, позволили ему сделать вывод о собственной исключительности — извечное человеческое заблуждение. И еще: «ДАНАЯ» — когда это мужики называют себя женскими именами?
Убежденный рационалист, он много не пьет — пьянеет от превосходства над людьми — нищими, неразумными, чувствительными.
«Как можно не пить после сорока?» — удивлялся один мой знакомый. Возможно, сначала люди пьют от страха перед жизнью, а позднее — перед смертью. А Паша со страха и горя не пьет, только от радости, на банкетах победы, за столом, вместе с теми, кого завтра скопом продаст. Как бросил профессоров, врачей и студентов из «Нашего дела». Сразу после выборов.
Каждому человеку на этой земле даровано достаточно — кому способностей, кому таланта, а кому вообще гениальности. Но с невероятным упорством мы отказываемся от всего, что перепало свыше, выбирая себе злобу, зависть и жадность. А позднее, когда жизнь жестоко и жестко хватает нас за загривок и проводит мордой по неровному деревянному столу, мы начинаем бормотать сквозь разбитые зубы и губы, сквозь кровь: «А что, что я такого сделал? Я же ничего не сделал…» Правильно, ты ничего не сделал — из того, что надо было совершить. Ничего ты не сделал, кроме нескольких глупостей и мелких мерзостей. Это я о себе…
Конечно, можно носить костюмы от Валентино, часы «роллекс», иметь личный самолет ТУ-134 в Савинском аэропорту, читать и перечитывать «Войну и мир» Толстого, смотреть порнографические фильмы, можно абсолютно все, кроме одного — надеяться на то, что и дальше получится испытывать терпение соседей по бытию. Видно птицу по полету, говорят, а молодца по соплям. Сядет какая-нибудь сука голая за стол — и напишет «черного пиарщика», такого черного, что не отмоешься до конца срока.
И что потом делать? Убивать его, автора этого бурлеска? Избивать? Ни в коем случае! Срочно дать ему круглосуточную охрану Не дай Бог что случится, твоей политической карьере наступит тихая хана: убил, скажут, Алохин борзописца нашего, сначала кинул, а потом заказал. Да и как убивать, если ты «Войну и мир» столько раз перечитывал? Про небо Аустерлица помнишь, наверное… Или ни фига не помнишь — в виду наличия отсутствия?
Я медленно подходил к пятиэтажному кирпичному дому. На тротуаре возле подъезда сидела женщина — интеллигентная такая, поздоровалась со мной, потом попыталась одернуть юбку и срыгнула на снег…
Я зашел к себе, поужинал, почитал книжку, почистил зубы. Я расстелил на кровати простыню, на которой десятки девушек сидели на листьях лилий, распустив золотистые волосы и опустив ножки в воду. Ко мне подошел сынок, потоптался, осмотрел всю эту постельную живопись и сказал: «Папа, ты спишь с русалками!»
Да, блин, у меня большой пятиэтажный дом, во дворе я общаюсь с интеллигентными женщинами, а дома вообще сплю с русалками!
В сентябре мне рассказывали, Паша появился в одной из пермских церквей. Взял горсть свечей и обошел всех святых, вероятно, моля Бога о победе на губернаторских выборах. Он ставил свечи, в одиночестве стоял у икон, душой и мыслями обращаясь за помощью к Иисусу Христу Потом, в третий раз, пообещал священнику, что пришлет железо на церковную кровлю — и ушел.
Железо Паша не прислал. И за свечи, кстати, не заплатил — лохотронщик. Кинул самого Главного…
И Бог его наказал — губернаторские выборы Алохин позорно проиграл. Но тогда он еще не догадывался, что так начинается дорога в никуда, которую живописал норвежский художник Эдвард Мунк и русский писатель Александр Грин.
Конечно, помнится, как в детстве мы, со слезой в голосе, пели такую вот жестокую песенку: «Дочь капитана Джаней, вся извиваясь, как змей, с матросом Гарри без слов танцует танго цветов…» Жестокий мороз по коже. Как весенней ночью в Веденском районе Чечни, за месяц до боя Джаней — Ведено. Эх ты, забытая крошка Джаней… Безумное танго цветов в горах, где растут только бук и орех.
За месяц до того боя федеральные войска взяли город Шатой, что на реке Аргун, вдоль которой тянется Аргунское ущелье. То самое ущелье, в котором 16 апреля 1996 года была расстреляна тыловая колонна 245-го мотострелкового полка, двигавшаяся в Шатой из Ханкалы.
Сводный отряд пермского ОМОНа прибыл в Ведено 3 марта 2000 года. Да-да, через две тысячи лет после рождения Христа. Одна тысяча, вторая, третья…
Военная комендатура находилась в красном кирпичном замке — недостроенном доме Басаева, уроженца Ведено, старой столицы Чечни. 18 марта боевики отметили день рождения Басаева, а 26-го прошли выборы Президента России. При высокой активности чеченских избирателей. Политическая элита рапортовала об окончании второго этапа антитеррористической операции. Поскольку оставшихся боевиков держала за недобитков.
Поэтому 28 марта в Ведено приехали мэр Перми и генерал — глава региональной милиции. Они привезли письма, а также книги и велосипеды для чеченских детей.
Ночью поступил приказ: в Центорое начнется операция, поэтому из Ведено туда должны были прибыть сорок бойцов. Это пятьдесят километров по петляющей дороге, непролазной от весенней грязи.
Сборы начались в четыре утра, но выехали только после восьми, поскольку не могли получить в комендатуре БТР. Всего сорок девять человек: тридцать два сотрудника ОМОНа, десять милиционеров из приданных сил — патрульно-постовой и конвойной служб, семеро солдат-контрактников. Двигались на БТР, ЗИЛе и «Урале» с боекомплектом. Подошли к заброшенному селу Джаней-Ведено, месту крупного скопления боевиков. Пермские бойцы знали об этом, поэтому были готовы ко всему.
Атмосфера напряженная… За селом выехали на дорогу, которая с километр шла круто вверх, под сорок пять градусов. Возле сопки 831 прошли между двух скалистых высоток, в проход, который назывался «ворота», еще его звали «уши». Минут через сорок в «Урале» что-то задымило. Колонна остановилась возле безымянной сопки. Выяснилось, у гидроусилителя какой-то патрубок оторвался. Отряд занял оборону, как положено в таких случаях. В «Урале» остались ручные гранатометы «муха» и другие припасы. Не все надели бронежилеты, которыми при передвижении в машинах укрепляли внутренние части бортовой брони. Правда, у каждом было до восьми автоматных магазинов, гранаты. Каждый пулеметчик нес до тысячи патронов.
Вокруг — поляны, деревья и впадины. Место довольно открытое. Сзади на сопке, метрах в восьмидесяти, виднелась заброшенная кошара. К ней пошли командир колонны майор Валентин Симонов и связист Сергей Собянин, с включенной видеокамерой.
Когда командир вошел внутрь, раздались выстрелы… Начался бой. Длина обороны вдоль дороги составила метров шестьдесят, глубина примерно столько же. Связи с Ведено не было — горы, радиостанция не могла пробиться в эфир. А космическая связь была только у высоких гостей, навещавших родных бойцов в Чечне. Только более мощная радиостанция, бывшая в машине солдат-контрактников, вышла на комендатуру.
«Сдавайтесь!» — раздались крики чеченцев. И дальше — ругань.
Первым загорелся «Урал» с боекомплектом. Вторым — БТР, попавший под прицел гранатомета. Из него сразу выпрыгнули бойцы и заняли оборону у дороги. Но один вернулся в горящую броню и повел огонь из крупнокалиберного пулемета. Тут снова сработал гранатомет, и от башни полетели куски металла. Пуля пробила бензобак машины, которая прикрывала одну из групп. Бойцы поползли вверх, на небольшое возвышение. Только закрепились, как в тыл ударил пулемет. Во весь рост встал Виталий Епифанов и начал бить по «чехам» из ручного пулемета. Вскоре раздалась ответная очередь, и Виталий упал. Вернулись к машинам… Боеприпасы кончались.
Но со стороны Ведено уже подходила вторая, более мощная колонна. В ней было шесть бронемашин. Шли под прикрытием вертолетов, с поддержкой дальнобойной артиллерии.
На пути колонны боевики тут же выставили мощный заслон. Она была остановлена в самом узком месте — тех самых «ушах». А через некоторое время полностью окружена. Большую часть сил боевики, видимо, перебросили туда, поэтому первой колонне стало легче.
С правой стороны дороги одна группа первой колонны обнаружила ущелье с речкой. Шли, скрываясь от «чехов» в кустах, патроны кончились — воевать было нечем. В конце концов бандиты заметили их и начали окружать. Казалось, жить осталось немного. Но тут засвистели мины. Из второй колонны били не прицельно, просто по расположению боевиков. Но ни один осколок не задел наших. А боевиков положили немало.
Прилетели «вертушки», и первый залп, как и минометчики, дали по своим. Бойцы обозначили себя зеленой ракетой, а противника — красной, как полагалось.
Обстрел позиций боевиков с воздуха и земли стал непрерывным. Вторая колонна вкладывала в бой всю свою душу. Но взаимодействия не было. Боевики, зная позывные пермского отряда, не раз пытались отменить приказы по корректировке огня. Военный комендант Тонкошкуров потребовал, чтоб исполнялись только те приказы, что отданы его голосом. Вскоре вторая колонна отступила, остались только «вертушки».
Другая группа первой колонны отошла назад и скрылась в кустах ореха. Лежали тихо, слышали голоса бандитов, среди которых различили и русский говор. До ночи пролежали в кустах, перед основной группой боевиков. Затем проползли между их дозорами и основными силами. Валерий Богданов считал тех, кого можно было увидеть с этого края расположения противника, досчитал до трехсот и сбился.
И только ночью вышли на дорогу — пять омоновцев и один солдат-контрактник. Шумел небольшой дождик, темно — их не видно, им не видно. Все были контужены. Осколочные за ранения не считались. За четыре часа прошли десять километров. Увидели свет и шум машины. Оказалось, рязанские десантники.
Тридцатого продолжалась войсковая операция. В тот день было обнаружено захоронение казненных боевиками десятерых бойцов, взятых в плен ранеными, с пустыми боекомплектами. Поиски погибших начали 31 марта, и вскоре был найден живым прапорщик ОМОНа Александр Прокопов.
Сережа Бородулин писал статью о бое и вопрошал небо: Господи, как случилось, что погибли 36 бойцов, молодых людей, полных жизни и мужества? Скажи, Господи?
И Господь ответил. Боевики были в курсе того, что предпринималось командованием: накануне в радиоперехватах переговоров наши слышали: «Утром пойдет «ниточка» 30–40 человек с одной коробочкой».
А наше командование утверждало, что под Ведено только мелкие группы боевиков, остальные уничтожены, активная фаза операции завершена.
На самом деле всё было иначе. Бандформирование, базировавшееся в районе Джаней — Ведено, было больше батальона. Могло быть и три батальона, до двух тысяч человек, большинство из которых — наемники. Командовал бригадой тот же Хаттаб, что и в Первую Чеченскую. Они уходили от федеральных войск. И группами пришли к Ведено, с мыслью захватить старую столицу Чечни.
Неужели наше командование не знало о таком крупном бандформировании? Конечно знало! Уже фактически обозначенный нашей разведкой, противник сидел в заброшенном поселке как в «слепом пятне». А то, что с ВДВ сняли задачу контролировать дорогу, говорит не столько об оценке опасности командованием, сколько об отношении к опасности. Конечно, по дороге пойдут бойцы, а не смелые генералы.
Но зачем было такому крупному и опытному противнику планировать засаду на полтора взвода? С такими силами в Чечне решали задачи наступления, прорыва, или устраивая свою оборону как систему засад в удобной для того местности. Боевики и не планировали это нападение. Недаром колонна прошла Джаней — Ведено в полной тишине.
Весной 2000 года, 4 апреля, во вторник, хоронили 25 пермских милиционеров из той колонны, что была расстреляна в Чечне боевиками. Было хмурое небо, все таяло. День траура. Сотни людей провожали омоновцев — родители, дети, жены.
А недавно я видел Пашу по телевизору: он превратился в настоящее божество, оброс религиозным жирком, будто Будда, мне даже показалось, что зубы у него стали золотыми, а глаза — бриллиантовыми. Мне почудилось, будто он выглядит еще совершеннее и непобедимее. Там, в области безоблачного существования, там, наверное, он писает португальским портвейном, а ходит исключительно черным налом.
И я порадовался за человека…
Я выключил мотор и начал планировать, чтобы никто не слышал, как я ухожу вниз. Как я ухожу. Как.
Главное — не что, а как.
Я понял: Бог меня любит. И я верю в него — в своего Бога, мерцающего белой звездочкой в самом темном и самом дальнем углу моего сознания. Он заботливо оберегает меня от фактов и поступков, способных причинить необратимый вред, он стережет меня от друзей и врагов, тихо-тихонечко нашептывает мне слова на сакральном языке познания самого себя.
Более того, я заметил, что всякий, кто меня обманывал, вскоре наказывался так, будто срабатывала какая-то программная формула. Я знаю, что Бог меня терпит — за то, что я не жадный, не злобный, не завистливый. Я добрый, я не сильно мстительный человек.
«Запел, сучонок, — приветливо подумал я о себе, — Бог его любит… Лучше бы отдельную квартиру предоставил. Да, он предоставит — на веки вечные… Э-э-э, земляк, нет, лучше моя коммуналка».
Мы ехали с отцом по прямому вишерскому шоссе из Соликамска. Еще в те времена, когда дорога была гравийной — белой от полуденного солнца. Навстречу шли машины с севера. Не доезжая Чердынского отворота, там, где вдоль пути стоят высокие сосновые боры, мы увидели мотоцикл. Он двигался навстречу нам, потом остановился. Один из двоих мужиков начал поправлять бензиновую канистру, прикрепленную сзади. В это время появился зеленый «Москвич-412», который начал объезжать мотоцикл, стоявший у обочины, сзади.
Я видел, но что произошло, понял потом, из объяснений отца. Водитель машины не успел вырулить влево — и сшиб стоявшего у мотоцикла мужчину.
Я увидел легковушку с разбитым лобовым стеклом, медленно проехавшую мимо нас. Отец дал по тормозам и выскочил из кабины рефрижератора, я — за ним.
— Стой, сука! — заорал отец вслед удалявшейся машине. — Стой! Давай назад, сука!
Он соскочил с подножки и побежал к месту происшествия, я — за ним. Второй мотоциклист делал лежавшему на дороге товарищу искусственное дыхание. Лицо его было испуганно и напряжено.
Я обернулся и увидел, как «Москвич» медленно развернулся и покатил в нашу сторону, остановился. Из него появился высокий водитель — рука, которой он держался за дверцу, дрожала. С другой стороны выскочила женщина — со слезами и кровью на лице, она что-то говорила, причитала, плакала. Похоже, ее здорово посекло стеклом.
Я узнал мужика — у него косил один глаз, он работал билетером на стадионе. Отец и второй мотоциклист подняли пострадавшего и понесли к машине.
— Юра, открывай заднюю дверцу!
Они уложили мужика на сиденье.
— Быстро! — страшным голосом орал отец. — В больницу! Быстро, я сказал!
Водитель с женщиной сели в машину и медленно, очень медленно набирая скорость, двинулись в сторону города. На шоссе в этот момент никого не было.
— Стой здесь! — крикнул отец, вскочил в синюю кабину ЗИЛа и начал разворачиваться.
Я не мог понять, что он хочет сделать. И не понял — зачем, когда он это сделал — поставил машину поперек узкого шоссе.
Отец вышел из машины и закурил. Было светло и абсолютно тихо. Второй мотоциклист тоже закурил, присев на корточки.
— Чтоб ни одна машина тут не проехала, — ответил он на мой вопрос, — пока милиция не приедет и не замерит все следы. Понял?
Я понял, хоть и не сразу.
Остальные понимать не хотели.
Через час дорога была забита машинами на километр. Перед отцом стояло три десятка водителей — в основном с чердынского направления, где еще не все знали, кто такой Иван Асланьян. Остальные прорывались по кювету, если позволяла проходимость машины, или стояли в ожидании инспекторов, курили, собирали грибы по белому бору, ибо другого выхода у них все равно не было — они знали, кто такой Иван Асланьян.
Отец, человек невысокого роста, твердо стоял на ногах — мощный, как бык, опустив голову вниз, с глазами, налившимися кровью, с недокуренной сигаретой в зубах. В воздухе висел мат и высокое напряжение агрессии. Один человек перегородил единственную северную трассу!
— Пока милиция не приедет и не замерит следы аварии, никто не проедет, — отвечал он каждому из тех, кто продирался из задних рядов в передний.
— Когда будут эти менты — неизвестно! — орал самый высокий, здоровый и толстогубый водила. — А мне через три часа надо быть на базе! Хочешь, чтоб я тебя сбросил отсюда вместе с машиной?
— Попробуй, — кратко ответил отец — и правой рукой, не двигаясь с места и не сводя с мужика красного взгляда, вытащил из кабины монтировку.
Водила сплюнул на гравий, выматерился, развернулся и ушел к своей машине, в глубину колонны.
Милиция приехала через три часа после происшествия. Сбитый мотоциклист умер еще в машине. Водитель «Москвича-412» получил шесть лет общего режима. Как оказалось, это был крымский татарин, земляк отца, прибывший на Урал, как и отец, под конвоем НКВД. Они были знакомы с ним с 1944 года.
Я еще ничего не успел забыть, как меня нашла Нина Петрова — та самая, по прозвищу Торпеда. Она делила людей на три категории: кого нельзя обмануть, кого можно обмануть, кого обмануть необходимо. Поэтому прежде чем согласиться с ней, следовало бы выяснить, в какой из трех категорий ты сегодня пребываешь.
— Что делаешь?
— Ищу человека, — ответил я.
— Я уже нашла его.
Оказывается, Торпеда договорилась с каким-то богатым армянином, что я возглавлю предвыборную кампанию этого заводчика — по проводке в городскую думу Николаевска десяти отборных сотрудников его предприятия.
Да, моя деятельность приобретала масштабный характер. Богатый армянин, может быть, мой дальний родственник, посол исторической родины, кавказский характер… Я как-то быстро полюбил его,
— Сегодня в 16:00 мы должны встретиться с ним возле японского ресторана, — поставила она торжественную точку с видом неумолимой победительницы.
Место встречи мне тоже понравилось, поскольку я ни разу не пробовал самурайской пищи. Я был уверен, что армянин, широкая натура, позовет нас туда, в Страну восходящего солнца, где все живут долго и богато, в тени цветущей сакуры.
У меня в Перми есть троюродная сестра-армянка Таня. Как-то она пригласила меня в гости — приехал богатый родственник из Абхазии. Таня накрыла стол: коньяк, фрукты, шоколад. На прощание родственник подарил нам по две горсти сухого лаврового листа.
С тех пор мы с ней нежно называли заезжих армян «лаврушечниками».
Но мечта встретить когда-нибудь настоящего «гая» не оставляла меня. Может быть, эту иллюзию мне подсознательно внушил отец, которого я не воспринимал иначе, как античного героя. Но героев много не бывает, правильно? Кроме того, я хорошо помнил, что в XVIII веке армянские купцы скупали крепостных девушек в России и увозили в Персию для продажи в гаремы. Любить этих «черных» мне было не за что. Как и «белых», продававших своих единоверцев. Точнее, этих «белых» я за людей не считал.
Но на встречу с богатым заказчиком мы пришли первыми. Армянин подъехал на серебристом «мерседесе», вышел и направился прямо ко мне, поздоровался за руку и только потом кивнул женщине. Петрова повела головой в сторону — скорбно заметила свою кавказскую
— Пакушаем, — просто пригласил нас великий человек коротким кивком в сторону ресторана — и прошел первым. Поднялись по наружной лестнице метра на три и свернули налево, в открытый павильон. Мы с Ниной молчали, пораженные масштабом армянского предпринимателя, который каждый день может обедать в японском ресторане, или в итальянском… Или вообще — может обедать.
Армянин сел за угловой столик, раскрыл меню. Бизнесмен, как и подобает серьезным людям, был немногословен, сосредоточен и здоров, о чем говорил лепестковый свет, исходивший от гладкой кожи его лица. Впечатление усиливал классический, овальный, будто персик, нос и откровенный живот, декоративно прикрытый светлой рубахой навыпуск с короткими рукавами. «Эти мятые рубахи, купленные в Лондоне, — самые дорогие», — вспомнил я слова своей жены. Официанты узнают таких клиентов по запаху, как натасканные собаки.
Меню лежало перед каждым — с фотографиями блюд и английским текстом. Я ни разу в жизни не пробовал таких деликатесов, о чем тут же сообщил армянину.
— Бэри вот эта! — ткнул он пальцем.
Понятно, что Нина подглядела, но заказала себе другое, правда по той же цене.
— Что пить будем? — спросил армянин. Начало мне понравилось.
— Красное сухое, — ответила Нинка.
— Я тоже, — добавил я.
— Два бакала сухого вина, красного, и бакал пива, — сказал армянин официантке.
Женщина принесла каждому по деревянной дощечке с блюдом: вареный рис, аккуратно завернутый в рыбью кожу, вроде коротких колбасок, прозрачные ломтики красной и белой рыбы, горчица зеленого цвета, незнакомые мне соусы и другие восточные чудеса. Потом я долго рассматривал деревянную планку с пропилом посередине, не зная, что с ней делать. Армен Григорович взял планку из моих рук и разломил по пропилу на две части. Потом показал, как сжимаются палочки для еды пальцами.
— Я пабывал в Японии раньчше Призидента Рассии! — похвастался он.
Мы поняли, что Армен Григорович Папян, владелец Николаевского машиностроительного завода, по-русски говорит совсем плохо. Савсэм плохо…
— Вы бывали во многих странах? — тут же влезла Нина Петрова, деловая дама с черным шлемом волос, с темной оправой очков без прибамбасов.
— Вэсь мир обэздил… — ответил армянин, имя которого так удачно совпадало по звучанию с названием национальности.
Я пытался научиться орудовать палочками, но у меня не получалось. Палочки не слушались моих чалдонских пальчиков. Я украдкой разглядывал своего сородича, с которым наши пути разошлись несколько веков назад, может быть в горах Западной Армении или Киликии: Армен Григорович кушал не останавливаясь, запивая рыбку короткими глотками пива. Хорошо было видно, что ему наплевать на меня, мои проблемы с палочками, коммунальным жильем и первобытными средствами существования.
— Не мучайся с этими палочками — ешь пальцами, — посоветовала Петрова. И я сразу решил все проблемы. Армянин на уровень моей сибирской культуры, казалось, не обратил внимания. Я только руки о волосы не вытирал.
Мы просидели в ресторане полчаса. Когда Нина доложила миллионеру, что я был главным редактором алохинской газеты, Армен Григорович скромно заметил:
— Алохин по сравнэнию со мной — щэнок.
Комментировать свои слова не стал. Мы молча, почтительно склонили головы, допили вино и договорились о том, что приедем в Николаевск знакомиться с предвыборной обстановкой через неделю.
На следующий день я отдыхал, Господи, просматривал местную прессу. Прочитал корреспонденцию, написанную знаменитым поэтом революционной Мотовилихи Егором Клюевым о том, что 487 православных людей выступили против межконфессионального богослужения и совместных молитв на европейской молодежной христианской встрече в Хохловке — «месте традиционной русской культуры».
И когда этот музей деревянного зодчества под открытым небом стал «местом традиционной русской культуры»? Стоят себе церкви, амбары, избы, которые в разобранном виде свезли сюда со всего Прикамья и снова собрали. На соляных варницах и татары-мусульмане могли работать. И наверняка работали, бедные.
Такие богослужения «противоречат апостольским правилам, являются ярким проявлением экуменизма. Кроме того, Прикамье никогда не являлось местом активного проявления католицизма… Данное обстоятельство, увы, позволяет считать предстоящий форум с участием католических епископов прямым проявлением прозелитизма (духовной экспансии)» — это автор привел выдержку из обращения православных людей к организаторам форума.
Интересно, что написал революционный поэт в комментарии: «Психологи считают, что потеря национальной самоидентификации деструктивно сказывается на психике человека, а русское национальное самосознание связано с православием. Вероятней всего, что устроители форума правильно поймут беспокойство общественности».
О, я, конечно, читал стихи этого Клюева — о бессмертных большевиках, и мне сразу захотелось спросить великого поэта: Егорушка, а что говорили об идентификации твои революционеры, когда крушили храмы и закапывали священников живьем в землю? Может быть, отсутствие «самоидентификации» привело к тому, что сегодня вишерских манси не существует? Разве не православные виноваты в этом — со своим смертоносным прозелетизмом? Может быть, мы уже тогда начали терять «самоидентификацию», и на нашу страну обрушились чума, холера, татарское иго и мор тоталитаризма. Может быть, чеченцы потому так агрессивны, что уже двести лет сопротивляются России, задумавшей лишить горцев национальной самоидентификации?
Егорушка Клюев… Тут действительно просматривается проблема: самоидентификации личности.
Я вспомнил квартиру православного верующего Василия Николаевича Пьянкова: икона Николая-угодника на стене, множество икон — по книжным полкам, а за иконами — творения Николая Рериха, Елены Блаватской, Владимира Щербакова, всевозможных мистиков, знахарей, магов. На подоконниках стояли горшки с алоэ и золотым усом для приготовления лекарств, в столе — склянки с настойками. Ну, на Бога надейся, а сам не плошай. Мне был по душе этот первобытный экуменизм человека, выброшенного во время боя взрывом на берег, из глубин самой страшной в истории человечества войны.
Университет Бородулин окончил, защитил диплом по археологии. Ходили разговоры о том, чтобы оставить его на кафедре, но он не видел в историческом прошлом своего будущего.
— Сперва я думал, что буду расшифровывать и редактировать рукопись Бутовича, — сказал как-то он, — а потом понял, что его литературные способности намного превосходят мои — и успокоился.
Всегда он так…
Сережа любил людей легендарных, как мамонты. Таких, как редактор Надежда Николаевна Гашева. Она уже прочла первую часть рукописи Бутовича, которую привезли ей Андрей Соколов и Сергей Бородулин, и готова была редактировать этот уникальный труд. По сорокаградусному морозу она добралась до Пермского ипподрома, где в нашла в деннике мэра Перми, большого любителя бегов. Мэр налил ей коньячку и сказал своему помощнику: «Завтра Надежда Николаевна придет к тебе — дашь ей деньги». На следующий день она пришла к помощнику, тот выдал ей пачку денег и проводил до дверей, вежливо отказавшись от расписки. Работа по подготовке к изданию первого тома Бутовича началась.
После расшифровки рукописи появилась возможность издаться на Западе, но Соколов отказался. Сережа Бородулин и художник-компьютерщик Федя Назаров поехали под Рязань, во Всероссийский институт коневодства. Они подобрали иллюстративный материал для первого тома Бутовича. Там орловскими рысаками занималась Марина Иосифовна Киберт, профессор, встретившая фанатика так приветливо — как своего.
За неделю Сережа и Федя с работой управились — отсканировали необходимые снимки из дореволюционной периодики.
— Почему у вас нет каталога иллюстраций? Вам же это для работы необходимо, — сказал на прощание Сергей институтским специалистам.
— Приезжайте и делайте каталог, — ответила ему профессор Рождественская, занимавшаяся донскими скакунами. — С собачкой моей погуляете.
— Приеду, погуляю, — с улыбкой кивнул головой Сергей.
Он вернулся в Пермь и устроился грузчиком в магазин, чтоб заработать денег на поездку, пропах рыбой, но вернулся в Рязань. Жил у Рождественской, одинокой женщины, гулял с ее собачкой — страшным бультерьером. Ночью собака любила спать на его подушке, и Сереже приходилось по два-три раза переходить с дивана на диван.
По вечерам он читал книги, в одной из них нашел латинскую эпитафию на могиле Леонардо да Винчи: «Его искусная рука более всякой другой умела располагать для утехи глаз тени и краски. Он обладал тайной воспроизводить тел людей и даже воздушных образов богов. Его кисть давала жизнь лошадям».
Особенно Сереже понравилось то, что люди, боги и лошади стояли в одном ряду. Он вспомнил, что французские солдаты изуродовали конную статую Франческо Сфорца в Милане, над которой долго работал Леонардо. Подумал о катастрофической неустойчивости человеческого рассудка — и закурил. Пора было ложиться спать.
На следующий день утром Галину Александровну увезли на «скорой помощи» с приступом астмы. А когда Сережа возвращался из институтской библиотеки, началась настоящая буря — такую он видел первый раз в жизни. Ветер сшибал его с ног, и над землей шла стена воды, сквозь которую ничего не было видно.
Сережа продирался вперед, к одноэтажному деревянному дому, и невесело размышлял о бультерьере, грозной собачке, которая сейчас сидела и размышляла примерно так: «Утром увезли хозяйку, сейчас началось это светопреставление… Так, первого, кто откроет дверь, разорву пополам». Сережа не хотел быть первым. Вторым — тоже.
Он увидел, что гигантская раздвоенная береза, стоявшая перед крыльцом, расщеплена пополам и один ее ствол удачно свален в сторону от дома. Он попал в развилку рябины, что спасло от удара стоявшую за забором машину соседей. Береза могла упасть на дом, на машину, но у пала в эту рябиновую развилку.
Бультерьер не разорвал гостя. На следующий день Сергей распилил березу и поколол на дрова. Значит, все верно — он был на правильном пути.
Сергей закончил составление систематизированного перечня иллюстраций. Потом предложил специалистам сделать дайджест по коннозаводской тематике из дореволюционной периодики. Те, конечно, согласились.
Сергей смог приехать снова только тогда, когда вышла книга «Мои Полканы и Лебеди» Якова Бутовича, в твердом переплете, с орловским рысаком на обложке. На последней странице, где выходные данные издания, мелким шрифтом было указано: «Расшифровка рукописи — С. Бородулин».
— Вот она, — сказал он мне, — моя иппическая «Илиада»…
Он тащил с собой в Москву 32 экземпляра книги, при пересадках отдыхая через каждые тридцать два шага.
Специалисты института были восхищены книгой и работой Бородулина. И после того как он сделал дайджест дореволюционной периодики, ему предложили войти в штат института.
— Конечно, — кивнул он, — только съезжу в Пермь, похлопочу об издании второго тома…
Но в Перми денег никто больше не дал. Пермь, господа, это вам не Флоренция времен Козимо Медичи.
Тут случилось несчастье — мама Сергея сломала ногу. Он, конечно, никуда не поехал — устроился в областной музей. Пришел именно в тот день, когда там решили создать экспозицию «Пермская общественность: годы советской власти». Ему предложили почитать местную прессу за 1920-е годы — известную газету «Звезда», где в то время работал писатель Аркадий Гайдар, дед Егора Гайдара, того самого, который приватизировал Россию.
Сережа был согласен на все. А через пару месяцев узнал, что денег на новую экспозицию не будет. Но Света Неганова, заведующая отделом, сумела убедить директора музея довести эту работу «до конца первой пятилетки». И Сережа сделал «Блокнот рабкора: пермская периодика, 1920-е годы». Это 800 страниц машинописного текста.
— Сколько-сколько? — переспросил я.
Сережа обрабатывал газетные материалы, сокращая их до минимального размера так, чтобы сохранить стиль, логику, дух, атмосферу текста. Правда, он быстро понял, что журналистики в газете 20-х годов было мало. В основном печатались наветы, клевета, оскорбления, угрозы и доносы в форме читательских писем, корреспонденций и информационных сообщений. Непосредственность авторов изумляла Бородулина. Гнусность советской жизни завораживала, его взору предстала невероятная простота человеческой природы. Россия опустилась в такую пещерную мглу, что было ясно — это наваждение, помутнение рассудка. Пушкин здесь не ночевал, не бывал и даже не проезжал.
Все было ясно, но заниматься прошлогодней тьмой ему вовсе не хотелось. «Легко стать праведником, читая все это, а потом впасть в обличительство», — грустно размышлял он. Сергей себя праведником не числил. «Меня не для того наняли, — говорил он себе, — чтобы давать правильные оценки».
Интересно, что на фоне погружения России во мглу особенно яркими становились обыкновенные человеческие поступки, которые «Звезда» предавала анафеме. Например, газета поносила рабочего Антипина за то, что тот женился на торговке и усыновил ее детей. Как он мог изменить своему гегемону — родному классу? При этом в каждом номере поднималась проблема беспризорничества, которую советская власть так и не смогла решить цивилизованно. Поэтому в начале 1930-х всех беспризорных пацанов «закрыли» в концентрационные лагеря.
Что рабочий! «Звезда» клеймила крестьянина, женившегося на вдове с двумя детьми. Дело в том, что на малолетних сыновей полагались небольшие земельные паи. Получилось, крестьянин — сам «кулак», прибрал, сука, еще и эти куски. Лучше бы было, если бы детки вообще сгинули.
Встречались истории, которые Сережа не вставлял в текст, а сохранял для себя — в электронной папке у него хранились файлы с образцами первобытного сознания XX века.
Имелся там один рассказ — про колчаковского офицера, плененного красными. Первый раз его приговорила к смерти ВЧК. Офицера вот-вот должны были расстрелять, когда ВЧК стало ОГПУ — и старые решения автоматически отменились. Дело было передано в ревтрибунал, который также приговорил офицера к стенке. Только-только собрались его расстрелять, как отменили ревтрибунал. Тогда дело отдали в народный суд, не отличавшийся оригинальностью решений — офицера ждала смертная казнь. Но он еще сидел в тюрьме, был жив… Ну, и доколе, восклицала газета, эта белогвардейская сволочь будет дышать нашим воздухом?
Сережа был убит кровожадностью человеческой натуры. Ему пришла неожиданная мысль: может быть, Бутович потому развелся с женой, чтобы обезопасить ее и дочь на случай его ареста? Может, он хотел спасти свою маленькую «Таничку» с бантиками в косах?
В субботу Сережа поехал к Соколову вычитывать гранки первого тома Бутовича. До обеда, пока начкон был на работе, Сергей сидел над текстом. Потом пришел Андрей, они распилили сосновое бревно, оставшееся от дома, построенного еще в XIX веке, накололи дров, затопили баню, наломали березовых веников. Потом начкон взял бинокль, и они пошли в табуны. Вернулись, выпили по кружке парного молока. Пока парились, стемнело. Глядели в бинокль на луну, вычитывали верстку, потом легли спать. Сережа вспомнил слова, сказанные современником об Орлове-Чесменском: «Граф любил мешать дело с бездельем». Ну, что-то в этом есть…
Мы ехали с Петровой в рейсовом микроавтобусе на север. Нина сидела рядом со мной и четыре часа рассказывала о пермских столоначальниках. Про Пашу Алохина я уже слышал… Ну и то, что владелец электромеханического завода Владимир Пастушков — козел, я знал давно, еще с тех времен, когда ездил на это предприятие писать о забастовках рабочих, не получавших зарплату по шесть месяцев. Тогда неизвестные избили председателя профкома, и меня предупреждали, чтоб я не ходил по городу в темноте. Но то, что вице-губернатор Николай Беленький — педераст, было для меня откровением. Но Нина не стала меня жалеть: начальник губернаторского аппарата спал с главным имиджмейкером, а в законодательном собрании депутаты боялись повернуться друг к другу задом. Директор самого крупного пермского издательства предлагал Нинкиной подруге Валентине жить с ним — для виду, чтобы спать со своим другом, которого он очень любит. А руководителя пресс-службы городской администрации Сергеева вообще называли «Сэром геев». Вертикаль государственной власти в стране была жесткой — драли всех, сверху до низу.
— Пожалей меня, — взмолился я, — иначе эмигрирую куда-нибудь…
— И ты надеешься, что там все наоборот — подчиненные дерут начальников? Там то же самое, дорогой мой — вырождение мужиков, человеческой цивилизации.
Беда «голубых» была в том, что муж Нины служил полковником Главного управления внутренних дел — и знал о пермском бомонде столько, что у него не хватало сил даже иронизировать по этому поводу. За него это делала жена-журналистка, которая одним фактом своего существования напоминала компьютерный конвейер крупного информационного агентства. Если она задумала кого-нибудь дискредитировать, то через неделю уже все, от железнодорожной станции до цирка, знали, что Николай Петрович — или педераст, или взяточник, или казнокрад. Никогда не ошибалась, да и трудно тут было ошибиться, ткнув пальцем наугад.
Господи, наконец-то она замолчала — да, бывает, устает и она.
В машине хорошо вспоминается. Дорога провоцирует поток сознания. И я снова вернулся в Неволино, великий центр археологической культуры.
Всех очаровала Светлана Николаевна, преподавательница пения. Симпатичная девушка невысокого роста с белой кожей, слегка вздернутым носиком и громадными карими глазами. А может быть, они мне просто казались громадными.
Вечерами Светлана Николаевна садилась за фортепьяно в столовой и пела для нас, подростков, русские романсы и народные песни. Она аккуратно переставляла пальчики по клавишам — с трудом расставляла их в аккордах. Кожа ее кистей была розоватого, блестящего цвета, будто перчатки. Между пальцами светились перепонки. Мы слушали девушку, смотрели на ее руки с жалостью и восхищением. Мы уже знали, что она пострадала во время пожара и что ей никогда не стать великой пианисткой. Она учила нас пению и нотной грамоте. Показывала, как надо танцевать — вальс, фокстрот и модный шейк. А в новогоднюю ночь поставила нас вокруг елки и включила пластинку «То night» — «Ночью». Ну мы и дали в ту ночь… Нам ничего не запрещали… Почти ничего. Мы самовыражались по полной программе — до маскарада в женских нарядах и шаманских танцев.
Светлана Николаевна сделала мне королевский подарок — написала музыку на стихи, которые я сочинил в угаре первого поэтического вдохновения. Она разговаривала со мной в столовой, как с уважаемым автором. О, я стал чувствовать себя личностью! Я начал учиться на «хорошо» и «отлично». По утрам мы с товарищем усиленно занимались гимнастикой, по вечерам читали статьи о культуризме и необычайных возможностях личности.
Я писал стихи, как Пушкин, в чем был абсолютно уверен. Правда, иногда мне казалось, что я пишу лучше Александра Сергеевича.
Казалось, вся история человечества существовала для того, чтобы наконец-то в мир пришли мы — умные, сильные, талантливые люди масштаба Леонардо да Винчи.
В тот пасмурный день подполковник Алексей Сиротенко, сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, встретился с одним из своих агентов, работавшим на органы под псевдонимом Васильев.
Агент, грузинский жулик, год назад попался на продаже фальшивых долларов. Поддельные деньги находились в кожаном дипломате цвета человеческой крови. Грузин довольно быстро согласился сотрудничать с милицией, поскольку уже знал, что это лучше, чем отбывать срок в Соликамском лагере. Попросил только отдать ему кожаный дипломат. Сиротенко вернул жулику тару.
Васильев сообщил подполковнику, что в Перми появился «один пацан», некто Борис Бельский, предлагающий оптовые суммы стодолларовых купюр. Алексей сделал запрос в Информационный центр ГУВД, откуда получил справку о том, что Борис Бельский полгода назад отбыл пятилетний срок за грабеж.
Подполковник приступил к изучению связей этого «пацана». «Конечно, — вздохнул офицер, — когда Асланьян уезжает куда-нибудь, например в Николаевск, можно спокойно поработать, без лишнего шума, алкоголизма и других побочных эффектов».
Как выяснил подполковник, вокруг Бориса Бельского вертелась целая куча шпаны. Два-три человека из этой кучи уже замечены в реализации фальшивых денег.
На следующий день один из них, безработный Николай Солдатов, был взят подполковником в разработку — и в результате появилась серьезная информация: некто Владимир Воробьев по прозвищу «Дуболом» торгует оружием. Торгует оружием? Информация оказалась настолько актуальной, насколько серьезным было начало второй Чеченской войны.
Дело в том, что в окружении Бельского стабильно просматривался еще один занимательный кадр — Хасан Закаев, лидер и участник чеченской ОПТ. Вскоре обнаружилось, что у Хасана есть родной брат Расим. Именно он вызвал особенный интерес подполковника к ситуации, сложившейся вокруг мечети.
В Николаевске нас никто не ждал. В четырехэтажное здание заводоуправления даже не пустили, поскольку «директор», которого мы спросили, был на обеде.
Мы сидели на лавочке среди цветов, под новодельными фонарями, воспроизводящими атмосферу XIX века. Рядом стоял памятный знак с декоративной шестерней и текстом указа Бергколлегии о создании завода во времена Петра Первого.
Левее заводоуправлениея была возведена кирпичная стена наподобие кремлевской. Ну, всем известно, кто и как живет за зубчатыми стенами.
Дверь здания открылась, и оттуда выглянула какая-то блондинка.
— Вы журналисты? — прокричала она и, получив утвердительный ответ, пригласила: — Армен Григорович звонил, просит вас извинить его и попить чай в приемной.
Ну, мы согласились… В приемной сидел молодой человек и читал газету. На стене висела шелковая карта Пермской области. Как всегда, я сразу вышел на Вишерский край, который, как только сейчас отметил, юго-восточной стороной граничил с Николаевскими окрестностями.
Смотрите, в какую глухомань заехали? — приветливо улыбнулась секретарша, кивая головой на карту.
— Я родился и вырос еще севернее, — показал я рукой на Вишеру.
— Разве армяне там жили? — удивилась секретарша.
— Жили, — кивнул я в ответ, удивляясь ее осведомленности по поводу моего происхождения.
— Они что там, — поднял взгляд охранник, — виноград выращивали?
— Что-то в этом роде, — ответил я, — лес валили.
В тот день мы проговорили с Арменом Григоровичем четыре часа. Он рассказывал нам о заводе, о городе, а главное — о своих наполеоновских планах. Главное — о них…
— Город Никалаевск — это первый город, каторый видит солнце, кагда паднимается из-за Уральских гор… Эта что значит? Что Никалаевск — первый город Европы! Первый, а нэ паслэдний…
— С географической точки зрения, — уточнила Нина, которой монолог Папяна давался особенно тяжело.
Ну, ей чужие монологи вообще даются с трудом.
— Знаете, для чего мне выборы? Я буду здэсь хазяином!
«Почему здесь, а не на каменистой земле нашей исторической родины? — подумал я. — Был бы там хозяином, сидел, кушал виноград, слушал дудук и кеманче…»
Мне иногда трудно было разобрать, что говорил великий работодатель, поэтому дальнейшую речь его я буду просто переводить на русский язык так, как понял сам.
— Вы, наверное, заметили, какой у меня здесь парядок… Я не люблю недисциплинированных людей… Работал у меня недавно один падрядчик-страитель… Я быстро узнал, что он не выдерживает температурный рижим при закладке фудамента — и пнул его пад зад! Не нужны мне такие работники! А вы знаете, кто стаит во главе той команды? С той староны?
— Еще нет, — тут же ответила Нина.
— Каслинская, — сказал он, стряхивая американский пепел в хрустальную пепельницу.
— Мы знаем эту даму…
— Кто она такая? — спросил армянин, всем своим видом показывая ничтожность женского существования.
— Она опытный политтехнолог, — ответила через паузу Нина, — с ней надо быть осторожней…
«Везет мне с пани Ирэн, — подумал я про себя, — но в прошлый раз я ее победил… И в этот, дай Бог, не оплошаю».
— Нада узнать побольше пра ее каманду, — кивнул головой Армен Григорович, — вы далжны быть не только журналистами, вы далжны быть разведчиками!
Мы тут же согласились. Российские заказчики подписывают бумаги так, будто оказывают благотворительность. Меценаты недоношенные. И говорят, говорят, говорят.
Потом Папян рассуждал об «элите» страны, показывали снимки, где он стоял в обнимку с заместителем председателя Госдумы России, ученым, путешественником, столичной знаменитостью армянского происхождения.
«А вот мой отец не мог учиться, поскольку в пятнадцать лет он воевал с немцами, затем двенадцать лет был «под комендатурой» — выезд за пределы пермской тайги запрещался, — подумал я. — А этот даже не удосужился съездить на сотню километров севернее Николаевска, найти могилы армян, героев самой великой в истории человечества войны, не знаменитостей».
Я с улыбкой отметил, что только в одной главе шикарно изданной книги о заводе пять фотографий Папяна.
Папян неторопливо, не выпуская из рук сигарету, перебрал на столе пачку газет — и протянул мне одну из них, тыча пальцем в фотографию пожилого мужчины с орлиным профилем и густыми волосами, откинутыми назад. Мужчина походил на Данте Алигьери. Чувствовалось, что снимок сделан давно — может быть, полсотни лет назад. Это был известный армянский писатель, один из руководителей нелегальной организации, созданной партией «Дашнакцутюн». Об этой партии мне еще папа рассказывал. Армянские нелегалы в двадцатых ликвидировали главных руководителей младотурков, ответственных за уничтожение полутора миллионов армян в начале века.
— Почитай, — кивнул Папян на газету, — возьми с собой…
Договорились, что к следующему разу мы разработаем программу проведения предвыборной кампании.
— Я думаю, мы должны быть не только разведчиками, но тактиками и стратегами — тоже, — сказал я на прощание. — Один мой знакомый, опытный спортсмен, чемпион рукопашного боя, говорил, что самое главное в схватке — сделать неожиданный ход… Именно этот ход должен стать основой нашей программы.
В завершение мы все прошли на собрание сотрудников заводоуправления. Выступал только Папян. И закончил свою речь великими словами: «Благодарите меня, что я у вас есть».
Перед отъездом нас проводили на первый этаж, в банкетный зал, который находился в помещении, смежном со столовой. Салфетки, приборы, минеральная вода, виноград, груши, бананы, опять красная рыба, изумительная мясная поджарка, ну и так далее. Но наглости моей не было предела — я поинтересовался вином. Такой любознательный. Официантка тут же принесла бутылку красного французского «Вольнэ от бушар» из винограда пино нуар, я откупорил ее собственноручно. Да, 1500 рублей бутылка, как раз к мясу.
Мы хорошо пообедали, но мне было мало — я попросил у официантки пакет, поставил в него недопитую бутылку, и мы отъехали на машине, которую нам предоставил Папян.
Конечно, я вел себя немного развязно и даже нагло, пил в машине из горлышка и позволял себе думать все, что приходило в мою нетрезвую голову. Я, наверное, полагал, что историческая родина передо мною в долгу. Я был доволен земляком и почти не сердился на него за то, что он так много говорил перед обедом.
Через неделю мы приехали снова. Опять за свои деньги. Привезли программу, которой я честно отдал три рабочих дня. К этой поездке Нина уже узнала, что мы у Папяна не первые — первой была та самая Каслинская, еще весной приступившая к подготовке предвыборной кампании. А потом мой дорогой друг, большой человек Армен Григорович Папян, пнул ее под зад, как того подрядчика — с «температурным режимом» фундамента.
— Это он зря сделал, — покачала головой Нина. — Каслинская перешла на другую сторону, а она — серьезный противник!
Мы опять сидели под фонарями среди гладиолусов.
Подъехал навороченный джип зеленого цвета, из него вышел и направился в здание высокий широкоплечий мужчина в зеленом пиджаке с желтыми металлическими пуговицами.
«Отстает провинция», — мелькнула мысль, поскольку в столицах новые русские уже перестали подражать попугаям. Сейчас они подражают пингвинам. Через минуту он появился снова и направился к нам.
— Вы ко мне? — приветствовал он, пожимая мою руку. — Подождите, пожалуйста, десять-пятнадцать минут, я сейчас съезжу, постригусь — и буду.
Волнистые седые волосы, челюсть бульдозера. Ну, мы готовы были простить ему провинциальность и самодовольство. Не бесплатно, конечно.
— Но это же не Папян! — пропела Нина, когда машина отъехала.
— Какая тебе разница! — возмутился я. — Человек ради нас завод бросил, подстригаться поехал.
— Он ради тебя из кресла не встанет, — заметила Нина.
— Ты думаешь, ради тебя? — удивился я.
Петрова смотрела на меня с наглой ухмылкой. Среднего женского роста, стройными ножками и двумя высшими образованиями, она была ничего, но эти занятия айкидо, йогой, гимнастикой… Невозможно, чтобы в нормальной женщине было столько энергии, это тревожит мужчин и порождает у них комплекс неполноценности.
Потом мы снова пили чай в приемной. Папян приехал минут через пятнадцать, поздоровался, как с родными, и прошел в кабинет. Вскоре появился высокий в зеленом пиджаке — и тоже прошел туда, в кузницу золотых монет.
— Кто это? — спросила Нина.
— Генеральный директор, — ответила симпатичная секретарша.
— А у Папяна какая должность?
— Он — председатель совета директоров!
— Понятно, — кивнул я.
Потом появился еще один — тоже высокий, но припудренный какой-то, будто комсомольский вожак.
Нас пригласили. Ха-ха, это был совет директоров. Генерального звали Петром Васильевичем Савельевым, «комсомольца» — Николаем Викторовичем Плотниковым, он оказался директором по социальному развитию и кадрам.
Кабинет был большой, как цех интеллектуального труда. Мы сели за боковой стол, передо мной, за плечом гендиректора и белыми жалюзи, стены заводских корпусов стекали вниз стеклом водопадных окон.
Все, кроме Нины, курили, они — какие-то заграничные сигареты, я — свои, из Санкт-Петербурга.
— Юра Асланьян, — представил меня Папян подчиненным, и после паузы многозначительно добавил: — Земляк…
Я сказал, что подготовил программу проведения предвыборной кампании и готов представить ее совету директоров.
— Я читал ваши журналистские материалы — они мне нравятся, — кивнул головой Петр Васильевич.
Мне это польстило, но я скрыл досадное чувство — конечно, не только от себя. Начал излагать программу, компьютерная распечатка которой лежала передо мной. Я предложил положительный алгоритм действий, отвергая использование компромата, черного пиара, негативного потока информации.
— Я считаю, что программа хорошая, — оценил мою работу генеральный директор.
— Я бы посоветовал подключить к работе молодежную организацию предприятия, — добавил директор по социальному развитию и кадрам господин Плотников.
— Сагласен, — казалось, поставил точку председатель совета директоров Папян, — но чемодан кампрамата падгатовить нада. А использавать его не в нашей газете, а в абластных… Мы далжны быть чистыми! Делайте все, что необходимо. Проблэм с деньгами не будет.
Он разрушал саму идею… Но мы не стали спорить с председателем совета директоров, уже имея черный опыт: у этих людей нет логики — только желание, деньги и темная вера в собственную правоту. Откуда у них темная вера? От верблюда. Аргументы бессильны, когда людей может остановить только одно — страх за деньги или собственную жизнь.
Директора нашу программу приняли. А куда они денутся? Документ разрабатывал социолог, журналист, писатель… Я все продумал и был абсолютно уверен в успехе. Осталось решить последний вопрос… Конечно, я представлял себе, что это такое — два месяца экстремальной работы. Я не собирался делать ее во имя солидарности с исторической родиной.
— Когда мы будем говорить об оплате нашей работы? — спросил я Папяна.
— Решите этот вопрос с генеральным директором, — тихо ответил армянин, — а я сейчас уезжаю — завтра мне надо быть в Норвегии.
Я сидел за столом и курил третью сигарету подряд. Количество чашек потонуло в глубине выпитого чая. Кончики пальцев подрагивали.
Мне надо было назвать такую сумму, которая не испугала бы заказчика и не обманула нас. Я вспомнил, сколько берут команды политтехнолов, прикинул объем работы, время на ее исполнение — и вывел нужную цифру.
Кабинет генерального директора был в два раза больше, чем у Папяна. «Потому что он здесь проводит заводские оперативки», — догадался я.
Кроме того, я понял, что Петр Васильевич Савельев ждал меня. Он сидел один за громадным столом, пиджак накинут на спинку высокого кожаного кресла.
— Армен Григорович сказал, что решать вопрос об оплате мы будем с вами, — объяснил я свой приход, усаживаясь в предложенное мне кресло. На лице хозяина кабинета ни улыбки — ничего лишнего.
— Да, — кивнул директор, — какую сумму вы хотели бы получить?
Я закурил — наверное, десятую сигарету подряд.
— Двадцать пять тысяч долларов — мне, и двадцать пять тысяч — моей коллеге…
Директор молчал, курил, глядя в стол.
— Это большая сумма, — наконец произнес он.
— Большая, — согласился я, — но и работа серьезная.
— Я должен посоветоваться с Арменом Григоровичем, — поднялся он, — подождите, я сейчас вернусь.
Я сидел и думал о том, что в этот момент решается моя судьба: за такие деньги в Перми можно было купить двухкомнатную квартиру. Я чувствовал, что давление мое поднялось… Директор появился минут через пять, сел в кресло и посмотрел мне в глаза.
— Армен Григорович согласен, только не по двадцать пять, а по двадцать.
— Ладно, — облегченно кивнул я головой, — только первую половину через неделю после начала работы, вторую — за полмесяца до ее окончания, договорились?
Нина Петрова и Николай Викторович Плотников ждали меня внизу, у машины. Директор по кадрам смотрел на меня так, будто чего-то ждал. Правда, я это понял потом.
Нина похвалила благоустроенную территорию перед заводоуправлением: фонарики, цветы и прочие прибамбасы. Николай Викторович Плотников ответил с косой улыбкой:
— Да, горожане здесь любят гулять. Сначала мы никого не хотели пускать сюда, но потом забоялись, что люди в отместку перебьют нам фонарики».
Уральский заводчик Григорий Максимович Походяшин в конце XVIII века целое состояние пожертвовал на книгоиздание в России. Глазом не моргнул, а эти боятся, что у них фонарики перебьют… Когда-то этот завод уже принадлежал армянам — Лазаревым, прямым потомкам армянских царей. Наверно, именно поэтому Папян решил приобрести предприятие. От царских аристократов осталась одна вилла в Италии да смутные, как воспоминания, портреты в провинциальных музеях Чёрмоза и Ильинского.
Когда мы сели в машину, у меня сжало в груди — я побледнел.
— Сердце, — сказал я.
— Откинься назад, — скомандовала Нина, — расстегни куртку, дыши спокойно…
Нина схватила мою левую руку и надавила большим пальцем выше запястья. Кофе, сигареты, переговоры… По боли я понял, что там находится какая-то точка, регулирующая давление. Нина работала несколько минут, с силой вращая палец, как пестик в ступе. Другой рукой она открыла окно с моей стороны, чтобы свежий воздух шел прямо в лицо.
Через десять-пятнадцать минут я уже был здоровым человеком. Ну, почти здоровым. Нет, не зря она занимается единоборствами, что-то в этом айкидо есть.
Потом мы думали, обменивались между собой фразами так, чтобы водителю не было понятно, о чем говорим.
Армен Григорович окончил автомобильный техникум и отслужил срочную на Дальнем Востоке. Десять лет назад появился в Николаевске и создал первое частное дорожно-строительное предприятие. Мы прикинули возраст капиталиста и попытались выяснить, куда делись еще десять лет, аккуратно избегаемые в официальных биографиях.
Позднее я догадался — куда.
В тот вечер 1977 года мы с Валерой Южаниновым выпили две бутылки водки — с хлебом и сыром, а утром решили съездить в Кунгурскую ледяную пещеру. Сели на электричку и через два часа были на месте — у каменного портала, ведущего в подземелье.
Когда-то здесь было Пермское море, в котором вызрели первые акулообразные хищники. Потом к небу поднялись горы, известные миру как Уральские, ставшие границей между Европой и Азией — от Ледовитого океана до Каспийского моря. Сама пещера, как говорят ученые, молодая — всего двенадцать тысяч лет. Когда-то здесь прятались местные жители от набегов сибирских татар из-за хребта, а позднее скрывались староверы.
Пещера освещалась разноцветными лампочками, как космос — звездами. Экскурсию вела энергичная женщина, краевед-фанатичка, без умолку твердившая о своей каменной дыре. Дошла до того, будто мы все из нее, из каменной дыры, вышли. Хорошо, прежде чем выйти, мы выпили.
— Только полтора километра из пяти с половиной, изученных на сегодняшний день, доступны экскурсантам. Характерной чертой грота Бриллиантового является богатое убранство ледяных кристаллов, поскольку здесь круглогодично стоит отрицательная температура. К Бриллиантовому примыкает Полярный грот, где можно наблюдать ледяные сталактиты и сталагмиты. За ним следуют гроты Склеп и Крестовый, названия которых связаны с находками здесь убежища, где были кресты, иконы и другие староверческие реликвии. Далее, по протяженной галерее, попадаем в грот Руины Помпеи, представляющий собой причудливое нагромождение камней и гипсовых глыб. В гротах наблюдается значительная разница температур, обусловленная особенностями циркуляции воздуха, наличием расщелин и так называемых «органных труб».
Экскурсовод остановилась.
— Посмотрите вверх! — сказала она. — Вы видите органную трубу, нижнюю часть образования, напоминающего песочные часы…
Ну, я резко вскинул подбородок вверх, как приказали. И почувствовал, как мой затылок ударился обо что-то — не настолько твердое, чтобы быть камнем.
Господи, «что-то» оказалось носом женщины — самой интеллигентной из тех, что мне приходилось встречать в жизни. Она была в белом пальто и белом кашне. Я бросился извиняться. Я вспомнил весь лексический запас пардонного ряда. Правда, он оказался небольшим. Потому что я вырос в поселке Лагерь, лечился в деревне Неволино, а служил на станции Решёты.
После того как перестала выть, женщина начала ругаться. Она делала это так долго и искусно, что я подумал, не с одной ли мы станции. Я снова бросился извиняться — правда, уже сквозь зубы. Стоявший рядом с женщиной мужчина в строгом пальто утешал ее как мог. Я ему сочувствовал. Женщина не останавливалась. Колонна аккуратно двинулась дальше, поскольку было скользко. Мы с Валерой нарочно отстали, чтобы скрыться с глаз интеллигентной женщины. Теперь она шла метрах в трех впереди нас. «Дорогая, успокойся…», — ласково приговаривал мужчина. «Сучка!» — добавлял я про себя. И в то же мгновенье увидел, что теперь вверх вздернулась ее голова, и она плашмя легла на пещерный лед экскурсионной тропы, стукнувшись о него затылком так, что над нами завыли все спиралеобразные трубы господа Бога. Женщина лежала в белом пальто в жидкой грязи и выла. Тут дрогнуло даже мое каменное сердце. Ну кто еще захочет стать в России интеллигентом после очевидного доказательства существующего проклятия?
В гроте Великан была установлена новогодняя елка.
— Благодаря уникальным микроклиматическим условиям елка остается зеленой и не осыпается в течение всего года, — продолжала экскурсовод. — А этот грот называется Вышка, потому что находится выше всех участков пещеры. Здесь, как видите, лежит каменная глыба, по форме напоминающая силуэт мыши.
Я смотрел на одухотворенное лицо экскурсовода, и даже оно напомнило мне интеллигентную женщину, хорошо владеющую лексиконом сибирской станции Решёты.
До деревни Неволино мы с Валерой добирались пешком, по весенней распутице. Выяснилось, я даже не знал, в каком доме живет Инесса Васильевна.
Это был обыкновенный деревенский дом на берегу Ирени, мимо которого проходишь, направляясь к подвесному мосту через речку.
— Здравствуйте! — сказал я женщине, открывшей мне тяжелую деревянную дверь.
— Здравствуйте! — ответила она. — Проходите, ребята, проходите!
Я переступил через высокий порог, Валера — тоже.
— Проходите в комнату! — приглашала она.
Мы стояли и не двигались. Не двигался я, ожидая, узнает она меня или нет. Я узнал ее сразу — за пять прошедших лет Инесса Васильевна, конечно, не изменилась, но я впервые видел ее в домашнем платье, без белых туфель.
— Вы меня не помните? — не выдержал я.
— Не помню, — улыбнулась она в ответ. — Проходите в комнату!
Мы сняли обувь, прошли и сели за круглый стол, накрытый белой скатертью. Достали из пакета бутылку шампанского.
— Куда ты? — услышали сердитый голос хозяйки. — Иди обратно! Быстро!
Инесса Васильевна резким жестом развернула выпавшего в комнату мужчину в трусах и майке. Я не сразу понял, Господи, что это был ее муж. Он попытался что-то сказать, но не успел, поскольку она быстро вытолкала его в другую комнату.
— Напился, — коротко прокомментировала Инесса Васильевна и скрылась в других дверях. Она так и не присела, не сказала ни слова, пока на столе не появилась вазочка с вареньем, печенье, конфеты, чай, чашечки и бокалы для шампанского.
— Ну и как тебя звать? — спросила она, наконец-то сев напротив.
— Юра Асланьян, — ответил я.
— Юра? — воскликнула она. — Это ты?
Мы молча разглядывали друг друга. Я понял, что гости из прошлого приходят к ней часто. И все-таки чувствовал, я был в этом уверен, какое-то особенное отношение к себе…
— Ты сильно вырос… Чем занимаешься?
— Отслужил в армии. Поступил в университет, на филологический факультет, по вашим стопам пошел.
— Я не сомневалась. В армии… Значит, выздоровел…
Мы просидели у Инессы Васильевны около часа, потом попрощались с чувством сожаления. Кажется, у нее были серьезные семейные проблемы.
С висячего моста я оглянулся на дом женщины, которой удалось сделать из меня человека.
Подполковнику Алексею Сиротенко стало известно, что муфтия Пермского края вынудили сложить полномочия путем угроз. В милиции знали, что муфтий пользовался поддержкой татаро-башкирского населения региона и проводил политику мирного сосуществования религиозных конфессий и сотрудничества с местной властью. Может быть, именно этим не угодил он Верховному муфтию? Вскоре был прислан новый муфтий — Рафаэль Кузин, как выяснилось, родственник Верховного муфтия.
Подполковник читал полученную информацию: «Рафаэль Кузин окончил филологический факультет Башкирского университета и медресе при Центральном Духовном управлении мусульман в Уфе. Вскоре Кузин начал планомерное вытеснение сторонников бывшего муфтия из мусульманских организаций края, используя для этого методы запугивания и дискредитации, в том числе с помощью правоохранительных органов. В настоящее время Кузин и лица из его ближайшего окружения пытаются получить в свое управление здание Соборной мечети Перми, отреставрированной в 1996 году на пожертвования верующих. С этой целью им развернута широкая пропагандистская кампания по обвинению руководства Соборной мечети в проповедовании идей ваххабизма и религиозного экстремизма».
Подполковнику стало известно, что большинство мусульман из числа татаро-башкирского населения поддерживают сторонников бывшего муфтия — председателя и имама Соборной мечети. Кроме того, в окружение нового муфтия входят люди, достойные пристального внимания правоохранительных органов. Один из них, татарин по имени Рустам, помощник Кузина по экономическим вопросам, занимается незаконными операциями с недвижимостью. Второй, русский Василий, дважды судим, в том числе военным трибуналом. Является близкой связью Рустама и начальником службы безопасности Кузина. Известен под прозвищем Белый Имам. Третий, по имени Хасан, 1965 года рождения, имеет судимость.
С помощью уголовников муфтий продолжает атаки на Соборную мечеть. Однако проверка не подтвердила тех фактов, что приводились Кузиным в заявлениях — о ваххабитах, окопавшихся в мусульманском храме.
Я радовался, что наконец-то встретил нормального армянина, обаятельного, а главное — щедрого.
В третий раз мы взяли с собой еще двух журналистов и выехали на микроавтобусе Николаевского машиностроительного завода, который возвращался из Перми с ответственными работниками предприятия.
Сидели рядом с Ниной, разговаривали.
— Шакалы и грифы окружили Россию, — тихо говорил я, — они чувствуют — зверь приболел, ждут удобной минуты, чтобы накинуться на него и разорвать на куски… Ты представляешь, как по этой земле ходят арабы, китайцы, турки?
— Азеры уже ходят… — сказала Нина.
— Ходят, но до поры до времени, как и чеченцы. Это чуждое нам сознание.
— Ты сам армянин, — тут же добавила она.
— Ни один человек на свете не имеет права определять мою национальность, — кротко ответил я, — кроме меня самого, конечно.
— И кто же ты? — нагло ухмыльнулась Нина, принявшая меня за армянина.
— Я русский пермяк… — пустил я длинную слезу. — У меня отец армянин, а сам я представитель крохотной народности, имя которой — язьвинцы, чалдоны, живущие по реке Язьве, притоку Вишеры. Как раз в том самом месте, где Территория Бога граничит с Николаевским районом. Когда русские пришли на эту землю, язьвинцы назывались «пермяками». У них отняли все, даже имя. Сегодня их всего две тысячи человек. Мой дед, охотник Павел Сергеевич, расстрелян по приказу латыша Берзина, моя бабка, Лидия Никаноровна, была сослана по указу грузина Сталина, мой дед, армянин Давид Акопович, и моя бабка, гречанка Анна Михайловна, конвоировались войсками НКВД, которыми командовал абхаз Берия. Не этим уродам говорить об имперском сознании русских. Я могу допустить, что буду жить на родной земле с французами или немцами, с армянами или волжскими татарами, но не с турками… Таково мое историческое, языческое, православное сознание. Россию никто победить не сможет, но потом, значительно позже, все народы, все нации северного полушария объединятся. А когда остальные выберутся из пещер, объединятся все — в человеческую нацию. Две сотни лет рядом с русскими не сделали чеченцев хлебопашцами и сталеварами, как были бандитами, абреками, так и остались… Еще Шамиль печалился, что чеченцы воровали из его армии лошадей и подводили его в крутых военных ситуациях. Я русский, имеющий греко-армяно-язьвинское происхождение. Я русский по духу.
— Но русские, покорявшие и покоряющие горцев, — тоже бандиты, только в другой форме! — возразила Нина.
— Но их в России меньшинство, а в Чечне — большинство. Речь о тенденциях и дефинициях!
— Меньшинство, но — в Кремле.
Слава Дрожащих, журналист, знаменитый поэт-метаметафорист, знаток русского языка, сидел сзади, рядом с Сашей Ковылковым, бывшим командиром разведроты СА, а теперь журналистом, прошедшим все горячие точки империи. Добрые, они могли замочить, засолить или завялить кого угодно.
Было уже темно, когда микроавтобус въехал в Николаевск, и на подъезде к профилакторию пассажиры предупредили: будьте осторожней, там живет медведь…
Мы добродушно улыбнулись шутке. Нас, четырех асов пера, высадили из машины. В вестибюле ждали двое мужчин — один тощий, подвижный, суетливый, второй — невысокого роста, с настойчивой корпоративной улыбкой.
Нас провели на третий этаж совершенно пустого здания и показали один номер для журналистов-мужчин, и еще один — для женщины. Правда, я думал, что у каждого будут отдельные апартаменты. Мало того — наш номер был занят! Он был битком набит мухами. Профилакторий оказался фермой! Мухи бились о стены, звенели, зверели, с разлету стукаясь металлическими, наверное, головами о плафон под потолком. Господи, как живут они здесь, без воды и хлеба? Вскоре на этот вопрос нам пришлось отвечать самим.
— У вас хоть чайник со стаканами имеется? — спросил я суетливого.
— Нет, — честно ответил он, — но я попробую поискать…
У меня в сумке была буханка белого хлеба и кусок копченой колбасы — решили обойтись этим, но пить хотелось.
Конечно, нам приходилось спать на земле, в лесных избушках и на вокзалах, но такого мы еще не видели: у славян принято предложить гостю стакан чаю («У нас, у славян, так принято», — подумал Асланьян).
У татар — тоже, вспомнил я семью Раиса Шарафиева. В их доме детьми мы пили чай с коровьим молоком и ели большие куски белого хлеба со сливочным маслом.
А начальник охраны заповедника «Вишерский» Радик Гарипов? Когда он стоял еще на своих ногах, наливал так, что было хорошо, если к утру доберешься домой. Это уже потом, когда у него ампутировали одну ногу, он стал наливать меньше. Моей злости не было предела, когда человек, убежавший за чайником, так и не вернулся.
И вдруг он появился — человек с первого этажа, второй, тот, что с настойчивой улыбкой.
— Что, не нравится? — пошутил он.
— А вы что, лучше живете? — еще больше разозлился я.
— Да, — скромно отозвался он, — приглашаю всех на чай.
У нашего соседа, который жил этажом ниже, имелся отдельный номер, громадный душ, гостиная с холодильником, в котором было все, что надо для цивилизованной жизни: сухое красное, белое, водочка, армянский коньяк, мясо и красная рыба. Мы сразу почувствовали себя людьми второго сорта, третьего или четвертого… Да нет — мы вообще перестали чувствовать себя людьми.
Мне было совестно — в Перми я рассказывал коллегам о трудовых подвигах и армянском хлебосольстве хозяина Николаевского машиностроительного завода.
Мы начали ужинать, благодарно слушая человека, который снизошел до нас, гнусных пиарщиков, и решил накормить.
— Саша, — представился он, — я командированный из Москвы.
Хозяин расспрашивал нас о секретах профессии, вникал в тонкости пера, говорил о тенденциях и дефинициях, размышлял о судьбе державы и «дальнобойной» политике президента.
— Я бы сказал — скорострельной, — профессионально заметил Александр Ковылков.
— Что вы имеете в виду? — удивился москвич.
— Пистолет Стечкина, — назвал Саша марку оружия агентов спецслужбы.
Хозяин номера сдержанно улыбнулся, оценив шутку провинциала. «Господи, неужели вернулось время метафор?» — устало подумал я. Хотя, как старый поэт, должен был бы этому радоваться.
Мы сдержанно отвечали на вопросы Саши-москвича, пытаясь ответить на другие: откуда такая щедрость? А самое главное, куда подевался человек, убежавший за чайником?
Последнее казалось таким же загадочным явлением, как знаменитый «пермский треугольник» неподалеку от деревни Молёбка, где летали огненные шары, гантели и даже вращающиеся тарелки.
— Угощайтесь, — приглашал хозяин, — это все приготовлено для меня, но я завтра уезжаю.
Мы молча ели и вслух вопросов не задавали. Зато Саша, имеющий моральное и материальное право говорить, не стеснялся, говорил и, возможно, ожидал-таки каких-нибудь вопросов.
— А как вы думаете, кто я? — не выдержал он, в конце концов, нашего скромного молчания.
— Наверное, разведчик, — ответил я.
— Почему так думаете?
— Осторожно расспрашиваете и настойчиво проводите свою линию.
— Правильно, — согласился Саша, — я служил в спецподразделении «Факел» КГБ СССР, воевал в Афганистане. Теперь, знаете, всюду наши…
Мы были удивлены. Не фактом ужина с кагэбистом, а его откровенностью и некоторой навязчивостью. Саша вел себя так, будто принимал нас на работу, проверяя глубину знаний, надежность мировоззрения и степень вменяемости кандидатов.
— Вот вы — пиарщики! А знаете, какая средняя зарплата на Николаевском машиностроительном заводе? — неожиданно спросил он.
— Мы — пиарщики, поэтому знаем: четыре с половиной тысячи рублей, — ответила Нина.
Похоже, Саша был недоволен правильным ответом.
— Да-а, правильно, — кивнул он головой, — а теперь скажите, какие автомашины имеет Папян и сколько они стоят?
Никто из нас на коварный вопрос ответить не смог. Саша начал перечислять названия иномарок и их цены — я запомнил, что самая большая равнялась 120 тысячам долларов, остальные меньше — пятьдесят тысяч, тридцать, двадцать… Я сбился со счета.
— А теперь скажите мне, как это сочетается — средняя зарплата, на которую человеку нельзя прожить, и стоимость конкретных иномарок? Вы же понимаете, что эти деньги можно было бы направить на развитие того же металлургического производства, где рабочие гробят свое здоровье.
— Это по московским меркам четыре с половиной тысячи рублей — небольшие деньги, а по местным — нормальные, — заметил Саша Ковылков.
— Правильно, потому что Москва высасывает из регионов кровь, в столице сосредоточено 99 процентов российских рублей. Знаете, сколько получает моя секретарша? Четыреста долларов. А знаете, сколько получаю я?
Над столом нависло мрачное молчание. Все это, конечно, мы знали. Мы получали столько же, сколько рабочие Николаевского завода. Хохотливый москвич начинал вызывать раздражение, которое с трудом сдерживалось бесплатным ужином. Никто на вопрос хозяина не ответил — сколько он получает, никого не заинтересовало.
— Простите, а кем вы работаете? — не выдержала Нина Петрова, видимо, пораженная зарплатой секретарши.
— Я заместитель директора одной московской фирмы.
— А чем занимается ваша фирма в Николаевске?
— Мы спонсируем Папяна…
Над столом опять нависло молчание — на этот раз недоуменное. Мы считали, что николаевский армянин сам себе господин и никто его «спонсировать» не может. Известно: спонсировать — финансировать какое-либо мероприятие, которое полезно для общества, но не прибыльно для бизнеса.
Московский предприниматель, откинувшись на спинку стула и заложив пальцы за ремень, наслаждался нашим молчанием, не скрывая своего корпоративного удовольствия. Он раскрывал тайны бизнеса в присутствии четырех журналистов! Свидетелей.
— Допустим, Папян может получить выгодный заказ, — продолжал откровенничать Саша, — но денег на его выполнение нет… Откуда они у него? Деньги на работу завода даем мы! Инвестируем… Другими словами, он от нас полностью зависит.
В это время зазвонил сотовый телефон москвича Саши и он вышел из номера, чтобы поговорить без свидетелей.
— Вы заметили, что у него крашеные брови? — прошептала Петрова, самая наблюдательная из нас.
— Ну и что? — спросил Ковылков, бывший командир разведывательной роты, а ныне военный журналист.
— Брови красят тогда, когда покрашены волосы, чтобы скрыть разницу!
Нина — вот кто должен возглавить спецслужбу страны. Только зачем Саша красится? Может быть, он до сих пор является тайным агентом, выполняющим задание в глубоком тылу врага? Но ведь кругом «наши»… Или он «чужой среди своих»? «Двойная звезда»?
Саша вернулся за стол — с таким чувством достоинства, будто с Кремлем поговорил, доложил президенту обстановку.
— Вы говорите, что «спонсируете» предприятие. Почему же позволяете Папяну тратить такие деньги не на развитие производства? — встретил его вопросом Слава Дрожащих.
— Николаевский — уникальный завод, единственный на территории СНГ, производящий подобную продукцию. Папян обеспечивает работу предприятия — и это нас устраивает.
В наших скромных мозгах мгновенно пролетели суммы, которые, надо думать, оседают в карманах московских кредиторов Николаевского завода после выполнения очередного заказа. И в кармане Папяна, конечно.
— Мы контролируем работу многих предприятий России… — продолжал Саша. — В настоящее время нас интересует Средняя Азия…
— Кто это — «мы»? — спросили мы.
— Наша финансовая компания, — со снисходительной улыбкой ответил Саша. — Сегодня мы заинтересованы в том, чтобы и этот город находился под нашим контролем.
Тут я вспомнил, что здесь, кроме дешевых рабочих рук, есть алмазы, мрамор и сосновый лес. Стало понятно, как Николаевск станет первым европейским городом. Это значит, что бизнесмены будут по-прежнему отдыхать в Европе, а николаевцы — встречать солнце, встающее из-за Уральских гор, на своих огородах, с надеждой протянуть очередную зиму на картошке с капустой и грибами.
— Вы хотите сказать, что финансируете предвыборную кампанию, которую проводит Папян?
— Конечно, — Саша, похоже, был удивлен нашей наивностью.
— Но ведь это, наверное, большие деньги…
Саша Крашеный, как я прозвал его мысленно, обвел взором деревянный стол, за которым сидела наша компания. Длина его была метра четыре.
— Приставьте с того края столешницы спичечный коробок, — сказал он, — такое количество денег мы потратим на эту кампанию — из той прибыли, что получаем.
Саша собирался купить николаевцев за «спичечный коробок».
— У нас много денег, — продолжал он. — Но деньги сами по себе значат немного. Я живу в Москве, в квартире площадью сто пятьдесят метров, а мог бы иметь триста. Но зачем мне это? Вы знаете, сколько я получаю?
Мы опять промолчали, не выказав никакого желания знать, сколько тысяч получает наш «благодетель» в месяц — в долларах, конечно. Очень ему хотелось сказать, но не удалось. С досады Саша Крашеный выпил.
«Теперь, знаете, всюду наши», — вспомнил я его слова. А что он имел в виду?
Мы попрощались с московским финансистом — и свалили в сторону своих клеток, переполненных злыми мухами.
Утром признались друг другу, что спали плохо — мне блазнились стада крашеных медведей и стаи голодных мух зверофермы, в которую превратили бывший профилакторий заводчан. Может, это был просто голодный обморок, и никакого Сашу Крашеного мы не встречали?
Но нет, через пару часов он подошел к нам в заводоуправлении попрощаться — с кругами под глазами, опухший от радостей нелегальной жизни.
А еще через час Нина узнала его полное имя, а также название финансовой компании, которую он возглавляет. Она развела господина Плотникова, как базарную торговку. Оказывается, это был не сон: на самом деле Сашу Крашеного звали Александр Николаевич Коровников, и возглавлял он московскую финансовую фирму «СК-БИС».
За обедом, в банкетном зале Папяна, Нина Петрова высказала еще одну гениальную догадку.
— Я думаю, у него не крашеные волосы, а парик…
Мы были ошарашены смелостью гипотезы. Впрочем, почему бы и нет?.. Штирлиц. Полковник. Тайный агент и кавалер всех орденов. Сотрудник спецподразделения, выполняющий задание в глубоком тылу врага…
А может быть, это была проверка? Перед тем как дать нам ответственный заказ на проведение предвыборной кампании в городе Николаевске? Родина на нас рассчитывала — факел вам в руки! А вдруг мы не оправдаем надежд столичного разведчика?
— Я думаю, Саша Крашеный — это симфора нашего времени, — сказал поэт-метаметафорист Владислав Дрожащих.
— Это обыкновенная метонимия! — возмутился я. — Почему симфора?
— Потому что Саша несет характерные признаки времени: благополучие, лживость, дурную наследственность…
— Тогда это симфора социального класса, но не времени!
— Я согласна со Славой, — вмешалась Петрова, — наше время принадлежит классу лохотронщиков.
Я обиделся и не разговаривал с товарищами до ужина.
Но в тот день мы хорошо попахали. Осмотрели помещение будущего штаба, объяснили, какое необходимо оборудование: два компьютера, один с интернетом, принтер, ксерокс, факс, диван для отдыха — ну и так далее.
— Необходимо постоянно проверять помещение на «жучки», — сказал я директорам.
— Обязательно, — кивнул Николай Викторович, — у нас есть необходимая аппаратура.
А в это время первые перья Перми работали с кандидатами в депутаты городской думы Николаевска — начальниками заводских корпусов. С каждым — по несколько часов: интервью и портретный очерк.
Кроме того, выяснилось, что господин Папян решил сменить не только законодательный состав, но и главу местной администрации.
Правда, кандидатуру на должность мэра от PR-команды пока скрывал.
Мы вернулись в Пермь и сели за работу. Через неделю треть основных текстов была готова. Но машину за нами не присылали. Сам Папян, как всегда, работал за границей, а Николай Викторович, смущаясь, утверждал по телефону, что все машины поломались. Сначала было смешно… Но через неделю мы смеяться перестали. Потом вышли на генерального директора.
— Дело в том, что Папян решил сменить команду, — ответил Петр Васильевич.
Я так растерялся — обиделся на «земляка», что даже не стал уточнять, на каком основании он это сделал.
После поездки мне пришла в голову мысль о том, куда пропали десять лет из биографии Папяна.
За дело взялась Нина Петрова — она достала Папяна, приехавшего из Европы в первый город материка. О, она устроила ему материк… Но Папян подтвердил свое решение, без объяснений — они уже к этому привыкли — к абсолютности своего бытия.
Потом позвонил я. И мне, зэмляку, он ответил также — спокойно, лениво, мне даже показалось — с равнодушной усмешкой.
Все рушилось.
— Тогда оплатите ту работу, которую мы уже сделали, — вежливо сказал я. — Те материалы, которые мы уже написали.
— Но я нэ видэл их… Пришли — почитаю.
«Сейчас, — подумал я, — пошлю, а ты используешь, но не оплатишь. Кто обманул один раз, тому обмануть во второй — еще легче, чем в первый…»
— Нет, — ответил я, — пусть ко мне приедет представитель новой команды, почитает и оплатит.
— Харашо, — согласился земляк.
Через пару дней у меня появился глава новой PR-команды, некто Владимир Панченко, известный в Перми по ряду скандалов, связанных с нарушением предвыборного законодательства. Он почитал тексты и задумчиво почесал свою небольшую тыковку.
— Это не то, что нам надо, — оценил он очерки.
Я понял: человек не собирается платить за нашу работу. Я не спорю с убогими. Но Нина Петрова — это то, что надо. Она снова позвонила Папяну и поинтересовалась, почему нам не оплачивают работу.
— Так решил Панченко, — ответил Армен Григорович, — он теперь главный…
— Тогда мы перейдем на сторону ваших конкурентов, — пригрозила Нина.
— Пэрэходите, — равнодушно согласился армянин.
Когда она мне это пересказала, я решил пойти к Ирине Каслинской, чтобы похоронить предвыборную кампанию Папяна на Николаевском кладбище за церковью с новым золотым куполом. Кроме того, я должен был товарищам за работу — я их пригласил, а не Папян, они честно сделали, что было надо, а денег не получили. Хотя ребята мне и слова не сказали, но я то знал, что за все надо платить. Поэтому я сел за компьютер и за пять часов написал материал о том, кто является реальным владельцем Николаевского машиностроительного завода.
— Сколько тебе нужно за этот текст? — спросила Каслинская.
— Тысячу долларов, — скромно ответил я, потупив взор своих ослепительно честных глаз.
Она взяла в руки крохотную сумочку и отсчитала тридцать тысяч рублей.
После дела Каслинская рассказывала, что там было: как только в районной газете появился мой материал, Папян дал приказ скупить все номера, продававшиеся в киосках города. Пани Ирэн тут же сделала спецвыпуск, целиком посвященный компромату — с перепечаткой материала. Спецкоманда забила его в каждый почтовый ящик. И уже на следующий день весь район знал, что не Папян является владельцем Николаевского машиностроительного завода, а одна из ОПГ — организованных преступных группировок Москвы. Потому что бизнесмены и бандиты для николаевцев — это одно и то же, они не опускаются до семантического разбора понятий, дефиниций и тенденций.
Полученные деньги я раздал коллегам. Они заработали. Кроме того, свидетелями в случае иска пойдут они, а я — ответчиком. В этой войне необходимо предусмотреть все.
— Я думаю, нам отказали, потому что мы не дали «откат» директору по кадрам, — заметила Нина Петрова, — и он подобрал другую, более сообразительную команду.
— Молодец, — согласился я, — соображаешь…
— Если я не молодец, то свинья не красавица!
Наверно, самоуверенному армянину еще не доставалось таких ударов. Это и был тот самый «неожиданный ход», о котором я предупреждал своего работодателя.
Сережа Бородулин ушел в себя — на диване, с закрытыми глазами и закинутой за голову рукой. Он только что покурил, лежал на спине и вспоминал свои археологические экспедиции в долины Ирени и Сылвы. Он думал о далеких предках, живших на этой земле полторы тысячи лет назад.
Древние люди располагали могильники в устьях рек, на шелковых лесостепных берегах, покрытых серебристым ковылем, неподалеку от своих городищ. Сережа видел костры у подножий курганов, фигуры в синей, желтой одежде с меховыми накидками, ножами и мечами. Представлял себе лица соплеменников, провожавших в бесконечный путь умерших или погибших родных. Они кругом сидели у поминального костра и ели лошадиное мясо…
В одной из могил археологи нашли череп лошади, которая находилась рядом с черепом подростка. Покойников хоронили в долбленых сосновых колодах, остатки которых не раз видел Сергей. Находили останки мужчин на лиственничных плахах. Может быть, это были сохранившиеся днища колод. Сверху покойного укрывали лошадиной шкурой. Рядом с черепом мужчины найдены обожженные лошадиные зубы. Кальцинированные кости покойного, в углу могилы — остатки углей… Сережа знал: это трупосожжение — проявление культа огня в погребальных обрядах.
Во многих ямах были обнаружены остатки конской упряжи, что в мужских могилах, что в женских. У правых рук покойниц оставлялись уздечки — удила и пряжки, в ногах мужчин лежали седла и стремена. Головы, лопатки и ноги лошадей — все для того, чтобы в ином мире верные животные восстали вместе со своими хозяевами. Поэтому в жертву приносились кони возрастом до шести лет — самые работоспособные.
Туши жертвенных коней шли на поминальный обед. Рядом с могильниками археологи находили следы кострищ и тризн. Похоже, что еду приносили сюда в глиняной посуде, а мясо готовили на огне. Перед уходом остатки пищи зарывали в землю могилы. Оставляли родным, ушедшим вперед, бронзовые браслеты с изображением лошади на пластинах. Или бронзовые накладки, крепившиеся к ремню с помощью штифтов. На одной из них Сережа видел изображение двух конских голов, обращенных в разные стороны.
С ним такое случалось. Недаром же Асланьян сказал ему: «Сережа, ты такой же импульсивный, как и я. В этом мы с тобой особенно схожи…» Сереже вдруг очень захотелось вернуться в неволинскую долину, на берег речки Ирени. Вернуться, поставить палатку, разжечь костер, заварить крепкий чай и закурить. И может быть, разглядеть в вечернем небе, опрокинутом над головой, дымные видения тысячелетий — с конями, и людей в синих и желтых одеждах, с меховыми накидками, с ножами у пояса.
Вскоре в моем кабинете появилась Галина, жена пиарщика Панченко, который так и не понял, с кем имеет дело.
— Что происходит? — прошептала женщина. — В Николаевске кто-то опубликовал журналистское расследование, подписанное вашим именем! Некто Петрова требует от команды моего мужа двести тысяч рублей! По телефону! И это было записано на диктофон, теперь ей могут предъявить обвинение в шантаже. И не только ей — вы меня понимаете? Все может плохо кончиться, статью о деловой дискредитации еще никто не отменял. Советую вам ничего подобного больше не печатать. Все может очень плохо кончиться…
Я вспомнил, что по профессии она юрист, и доброжелательно улыбнулся женщине, с мыслью: а разве для вас еще не кончилось? И пообещал, что больше никаких публикаций не будет. И я не врал, Господи. Я просто не сказал, что они, эти публикации, уже не нужны. Уже все кончилось…
О, я догадался: Армен Папян был сотрудником КГБ. Вспомнил слова Саши Крашеного о том, что сейчас везде «наши», и установку самого Папяна о том, что пиарщику надо быть «разведчиком». Но мои слова о тактике и стратегии Армен не услышал.
Не услышал… В результате ни один из одиннадцати кандидатов Папяна не прошел! Ни один… Я представил себе крах миллионера и даже пожалел его. Он потратил сотни тысяч долларов и проиграл только потому, что переступил через совершенно конкретных людей. А переступать через конкретных людей нельзя. Споткнуться можно.
Ну чему ты радуешься? Чего ты достиг? Ты хочешь жить по правилу: это твои дела — это мои поля. И получать при этом по сорок центнеров с гектара? Так не бывает. Поэтому будь осторожен, писатель: в наследство тебе могут достаться колоски и воспоминания. Папян может не простить сотен тысяч долларов…
Тут позвонила Нина.
— Это я — твоя издательница, — сказала она, — только не ставь в начале слова букву «и»… Я сегодня в каракулевой шубе, ровеснице моей дочери, ей тоже тринадцать лет… Хорошо, со счета не собьешься. Когда мы начнем зарабатывать деньги?
— Ты стала из-да-тель-ни-цей? — изумился я.
— Да, — ответила она, — я буду издавать твои книги.
— Хорошая идея, у меня как раз готова рукопись романа о Территории Бога. Надеюсь, ты понимаешь, что Территория Бога — это Вселенная?
Очередная авантюра Нины Петровой ворвалась в мою жизнь, как военно-морская катастрофа. Ей было наплевать на то, что в пермской воде не хватает солей кальция и мои немолодые кости могут не выдержать какого-нибудь радиально-поперечного удара.
Еще один агент Алексея Сиротенко, работавший под псевдонимом Николай Иванов, вышел на Бориса Бельского и приобрел у него партию долларов. Подполковник начал внимательно анализировать случаи обнаружения фальшивых денег с похожими номерами и кодами изготовителей, стоявшими в уголках купюр. Оказалось, три раза похожие поддельные бумаги уже всплывали, но выйти на изготовителей и продавцов не удавалось.
Подполковник больше других знал, что 90 процентов фальшивых денег поступает в Россию из Чечни, и оружие — тоже оттуда. Агент Сиротенко описал внешность Хасана Закаева — высокий, стройный, ходит в кожаном плаще. Его брат Расим Закаев числится помощником муфтия Рафаэля Кузина.
Из Информационного центра ГУВД Сиротенко получил справку о том, что Хасан Закаев является другом и родственником Ахмеда Дадаева, отбывающего срок за изнасилование в кунгурской колонии. Ахмед Дадаев стал известен в Перми после газетной публикации под заголовком «Чеченский авторитет».
Медлить было нельзя. Оперативно-поисковое управление городской милиции установило наружное наблюдение за Хасаном Закаевым. А управление оперативно-технических мероприятий начало прослушку его телефонных переговоров.
В результате было установлено, что именно Хасан Закаев привозит в Пермь крупные партии фальшивых денег. Только в январе в Пермь было доставлено два миллиона поддельных долларов — Соколовым и Фединым, которые вскоре были убиты. В ходе оперативных мероприятий установлены члены преступной группы, сбывающей фальшивые доллары, среди которых числился и некто Василий Суровцев.
Потом мне позвонили из мечети. Я узнал голос Радика Гарипова, бывшего инженера ВВС и бывшего начальника охраны заповедника «Вишерский». Черный и белозубый, красивый и сильный, как пантера, татарин играл на национальных инструментах, фехтовал кривой саблей, а также изучал мировые религии.
Когда охранял заповедную территорию, он решил построить дельтапланы, чтобы инспекторы могли облетать ее и видеть, что творится на Территории Бога. Но во время сборки летательных аппаратов в заводском цехе на ногу ему упала металлическая плита. Ногу ампутировали, он перенес пять тяжелых операций.
Радик объяснил мне, что в настоящее время работает в мечети — исполнительным секретарем представительства Центрального духовного управления мусульман. Пригласил в гости… Ну, я зашел.
Радик при ходьбе немного прихрамывал — только это выдавало протез. Как он при этом умудрялся заниматься джиу-джитсу, для меня оставалось восточной загадкой. Кроме того, возглавлял Пермский географический клуб, совершал походы в горы и проходил по старому Екатерининскому каналу, соединявшему когда-то Печору с Камой, снимал видеофильмы.
Радик познакомил меня с молодым муллой, вежливым и умным, как сами суры Корана.
Радик положил передо мной два указа Верховного муфтия, председателя Центрального духовного управления мусульман России: «…Постановляю освободить Кузина Рафаэля Камильевича от должности Председателя РДУМ Пермской области с лишением духовного сана «муфтий»…. Назначить…»
Второй указ тоже был интересным: «…за нарушение Устава и раскольническую деятельность, во избежание возникновения в Пермском крае параллельных ЦДУМ России структур и для предотвращения дальнейшего раскола в мусульманских общинах, руководствуясь нормами шариата и Уставом… направить полномочных представителей Юсупова Равиля и Валеева Рустама…»
— Получается, справедливость восторжествовала?
— Восторжествовала, — кивнул головой Гарипов, — только Рафаэль не собирается отказываться от звания «муфтий» — он зарегистрировал свою общественную организацию мусульман.
Мы сидели на диванах в уютной гостиной, на мягких диванах, пили чай и тихо разговаривали. Слева от меня восседал Анвар, высокий и полный молодой человек с четками в руках — он представился компьютерным дизайнером. Напротив — Радик.
— Это что получается — двоевластие?
— Настоящий муфтий — один, который наш, но запретить Рафаэля Кузина мы не можем!
«Не могут, — мелькнуло у меня в голове, а в православии все могут — снять с должности и даже отлучить от церкви… Разные этапы развития конфессий? Мне были чужды все этапы… Когда овцы ответят мощным ударом? Овцы — никогда…»
Конечно, меня называют «эпигоном», «пиарщиком» или «версификатором» — чего только не придумают люди, для того чтобы не соглашаться с очевидным…
Хотя большей частью мои поступки были неосознанными. Мне только казалось, что дела следуют за мыслями. В реальности я жил как Бог на душу положит. И мысли мои все время отставали, если они вообще были. Потому что вся моя жизнь — это бегство от сумасшествия. Я твердо знал: от психической катастрофы меня может спасти только мистика.
В тот день я авторучкой с черной пастой переписал на белую бумагу все сорок три варианта возможных действий. Я прибегал к этому методу много раз и уже знал о его волшебной эффективности. Надо сказать, что с каждым годом моей жизни количество вариантов увеличивалось на один. Я пятнадцать минут сидел в тишине над ясным квадратом света. Мне надо было увидеть в нем, что делать дальше. И я увидел. Все варианты отпали, кроме одного.
Я пошел к Пьянкову. Разговаривали в прихожей, я объяснил, что зашел всего на минуту. Старый солдат выслушал меня внимательно.
— Ты даже не знаешь, насколько ты счастливый человек! — сказал Василий Николаевич. — У тебя нет несчастья. Мой тебе совет: ты съезди на Белую гору, помолись.
Собственный вариант гадания и слово старого солдата совпали. Это был перст судьбы, неумолимый, как движение Земли в космосе. У меня тут же возник целый фейерверк идей.
Помолись… Слово — единственная сила, которую я признаю.
Уже через два часа я и Сережа Бородулин ехали в Кунгур, миновали деревню Калинино, в которой жил поэт Николай Бурашников, а потом автобус поднялся на Белую гору.
«Раньше всё строго было. Настоятель слыл строгим человеком. У монастыря имелось в то время много прудов, там разводили рыбу. А крестьяне жили бедно, ну они ночью-то раз — сеть поставят, рыбу воруют, в общем.
Настоятелю это очень не понравилось, он, в общем, начал сторожей ставить на эти пруды. И вот он, как ни поставит сторожа, тот начинает воровать рыбу. Ну тут монахи что-то, где-то: одного поймают — накажут, другого… А все без толку.
Тут деревня под горой раньше была, Ильинка. Парень оттуда, в общем, молодой, у него никого нет — ни семьи, ни родных. Ну монахи говорят: «Давайте возьмем его сторожем. Если даже он провинится, дак никто спрашивать не будет, чё с ним случилось». Ну и поставили его. Парень и так, и сяк… Видит, что следят за ним. А монахи уже обозлились: надо одного, мол, для примеру, наказать страшно, чтоб другим неповадно было воровать. И парень знает, что за ним следят, рыбу не берет. Чё монахи дадут — и все: там хлеба поесть, а вода, чё уж, в пруду есть, попьет. И вот тут тоже праздник у них престольный какой-то, ну и монахи это… выпивать им так-то разрешали ведь, там, в праздник. В общем, большой праздник, монахи все собрались. Парень-то думает: «Ну не пойдет никто проверять». Сеточку поставил, рыбу-то достал… Монахи — раз! В это время и поймали его: специально подкараулили.
Решили закопать его прямо в плотину, вот. И когда закапывали его, живьем же, бедняга все тянулся: «Простите!» Туда-сюда, все закапывают и закапывают. Так он, видимо, из последних сил хотел выкарабкаться, а тут монах какой-то подошел — и руку топором ему отрубил…»
— Руку-то отдай!.. — выкрикнул парнишка прямо Сереже в ухо.
— Страшилка! — пояснил Володя Гладышев, коллега из Перми.
Он сидел впереди нас с Александром Беловым, мальчиком-старшеклассником, который рассказывал жуткие фольклорные истории, собранные им в деревнях у Белой горы.
Мысленно я опять разговаривал с Александром Бобровым. «Ты помнишь Раю Быкову? — говорил я ему. — За что она так изрубила мужика топором? Годы унижения довели женщину до озверения… А если это делать с народом в течение двухсот лет? Может быть, он тоже потеряет чувство сострадания. Разве ты знаешь, какой была Рая в детстве? Вспомни себя, ты тоже родился не следователем прокуратуры с АКМ на груди, правильно?» — «А твой отец, юный партизан, репрессированный Сталиным, разве стал зверем?» — отвечал он мне. «Ну ты же знаешь, что чеченцы воевали на фронте в Отечественную войну, награждены орденами, хотя их земля уже полтораста лет оккупирована российскими войсками… Так о чем ты говоришь? Мы — такие же захватчики, как фашисты». — «Неужели ты говоришь так о своей родине?» — «Нет, конечно. Моя родина — земли пермяков, река Язьва, приток Вишеры, оккупирована русскими полтысячи лет. Да что Вишера! Кремлем захвачены телевизионные экраны и газетные площади, человеческое сознание и душа». — «Ты знаешь, Юра, гипнотизеры утверждают, что ни одним человеком нельзя овладеть, если он сам этого не захочет».
Автобус легко взлетел на гору по асфальтированной дороге. Территория монастыря была ухожена и чиста.
Сам Крестовоздвиженский храм находился в лесах. Как объяснил нам настоятель Даниил, кирпичные стены снова станут белоснежными, а все купола — золотыми. Служба уже велась, но в подвальном помещении, куда мы тоже спустились, — там висели первые иконы. Поднялись по лестнице вверх…
Когда все вышли, я решил постоять несколько минут в центре внутреннего пространства, напротив царских врат.
Вспомнил и начал читать стихи Алексея Решетова: «Золотые врата, мелодично звеня, пропустите в далекое детство меня…» Эти слова и стали моей молитвой.
Надо мной возвышался второй этаж храма — без перил. Если сделать оттуда шаг в бездну, то можно свободно упасть на каменный пол храма. Там, под куполами, стояли кровати, на которых в темноте спали сумасшедшие люди. Ночью они вставали и двигались в сторону далекого света… Я знал — здесь находился психоневрологический интернат.
Я развернулся и вышел из храма. Обветренные, выщербленные стены с обломанными кое-где кирпичами карнизов, кокошников, закомар, витых колонок поднимались к небу, будто ворота в здание — древний храм Страшного суда. Местами из щелей росла трава… А надо всем этим — синее, тяжелое небо, с низкими, будто купола, облаками.
Симеон Солунский писал: «Молитва имеет силу открывать небо и приобщать землю к небу».
Я закрыл глаза, вспомнил светлокудрого инока Михаила Никоновича Попова, моего дядю. Где теперь его больная душа, Господи? Ты же знаешь, он жил в этих стенах…
Я стоял под стенами храма, закрыв глаза и обратив лицо к небу. Я молился:
«Господи, дай мне сил не упасть… Господи, я же не забыл твои заветы. Когда я говорю о чужих людях, я помню о моих детях. Ты дал мне высочайшее счастье земной жизни — жить с папой и мамой. Ты дал мне все, что только может взять человек, а я даже не знаю твоего имени… Да и знать мне его не надо, потому что имя тебе — Всевышний. Ты один, Господи, поэтому и добро, и зло — дело твоих рук. А это значит, что у тебя вовсе нет души. Поскольку только бездушный способен убивать детей, стариков и умалишенных. Так ли это, Господи? О, я подозреваю, что ты подарил свою душу людям, но ее не хватило на всех — я это свидетельствую. Ты надеялся сделать из людей свое подобие, наделив их неограниченными возможностями, а они в результате стали скотами. Потому что души на всех не хватило. Ошибочка вышла, Всевышний, сбой в компьютерной программе Вселенной. Душа и разум — не сработала твоя двоичная система… Прости нас — и давай начнем все с начала — с Большого взрыва… Так рванем, Господи, чтоб каждый вспомнил имя свое».
Я знал, что Крестовоздвиженский храм создан по проекту знаменитого архитектора Тона, того самого — автора московского храма Христа Спасителя. Пять больших и пять малых куполов. По величине — третий в России.
Нас провели по двухэтажному зданию, в котором находились монашьи кельи, свели в трапезную, где накормили борщом и кашей. Все было достойно и хлебосольно.
Потом мы выехали в Кунгур. В одной сильно научной статье я читал, что слова «Кунгур» и «кенгуру» — однокоренные, а произошли они от слова, которое на африканском языке суахили означает «мешок». Подразумевается, что Кунгурская ледяная пещера получила свое название раньше, чем город, потому что похожа на каменный мешок. А назвали ее так выходцы с южного континента, откуда произошло все человечество. Я не знаю, что это — народная этимология или выдумки праздных лингвистов, однако в Африку меня давно тянет. Да, конечно — порыв, импульс… Но мы не сможем оценить его смысл, пока не дочитаем эпилог. Резкий жест — это прыжок, опережающий мысль, как кенгуру. Правильно говорил старый журналист Юрий Георгиевич Шастин: не думай, когда пишешь.
Наконец-то нашли улицу, вдоль которой тянулся длинный трехметровый забор с рожками и проволокой электронной сигнализации. По углам зоны стояли вышки для часовых. За ограждением виднелись стены Иоанно-Предтеченского женского монастыря. Бывшего монастыря. Над комплексом кирпичных зданий поднималась колокольня и купол Никольского храма, попавшего за колючку по антисоветской статье.
Пекарню обнаружили по трубе и беленым потемневшим стенам. Внутри было жарко, пахло свежим хлебом.
Ваня Долгушин оказался высоким, симпатичным парнем со шрамом на правой скуле и белой полоской бесконвойника на груди слева, где была написана его фамилия.
— Я всего два года получил, — объяснил он, — за мелкую кражу…
— Тут тебе Марина посылку организовала, — легко соврал я, доставая три пачки чая, килограмм шоколадных конфет и блок сигарет.
— О! спасибо… — обрадовался помощник пекаря. — Чем смогу отблагодарить?
Мы сидели в подсобке Долгушина, где было потише и попрохладней.
«Хорошо устроился Ваня, — подумал я. — Здесь, пожалуй, ему сытнее, чем на свободе, где падал до мелких краж…»
— Ваш Ахмед в четвертом отряде, я его видел и немного слышал о нем, — рассказывал бесконвойник, — на условно-досрочное он документы подавал, но его, конечно, не выпустили… Куда там! Но кажется, он не слишком печалится…
— Что ты имеешь в виду?
— Да он купил командира вместе с зоной… Сюда регулярно приезжают чеченцы на машинах, пьют с капитаном, баб Ахмеду привозят, грев… Никто тут не живет так, как он…
— Его не обижают? — спросил я для проформы.
— Сам обидит, если захочет. Но сидит тихо. У него другие планы: отсидеться, думаю, хочет.
— Для чего? — не понял я.
— Для будущей войны, — тихо сказал заключенный.
Я молча посмотрел на него. Мне показалось, что зэк придуривается — не сейчас, а во все остальное время.
— Передать ему привет? — с усмешкой спросил Ваня.
— Не стоит, — ответил я. — Спасибо, земляк, за информацию. Мы пойдем.
— Ну, ладно… Марине от меня привет.
Мы вышли на улицу. Лесовский врал, как всегда, исполнял служебные обязанности.
Конечно, я догадывался, что они вернутся сюда. Потому что никуда не уходили. Они всегда здесь — переодетые в гражданские костюмы, загримированные настоящим временем, они стоят за моей спиной, идут мне навстречу — в темных очках или контактных линзах, скрывая истинный цвет своих глаз, используют мимику и мимикрию профессиональных агентов отечественного производства. Они всегда здесь и тут, будто микробы, которые пытаются проникнуть в тайну моего бытия, в мое мироздание. Поэтому необходимо быть предельно наблюдательным, максимально внимательным к деталям, чтобы не допустить предательства со стороны ближнего и точного удара — со стороны дальнего. Чтобы мелкий осколок горящей серы не попал в глаз, когда я зажигаю спичку, закуривая ночью на коммунальной кухне. Поэтому каждый взгляд и жест должен быть выверенным, точным, как космический прибор, с которым я в очередной раз покидаю Землю.
Все равно мы победим. Аминь.
Если в Белогорском монастыре власть устроила дом для сумасшедших, то в Иоанно-Предтеченском — лагерь для заключенных. В первом сидел мой дядя Михаил, во втором — мой дорогой герой Ахмед.
Привет, Ахмед… Помнишь, в договоре, заключенном Шамилем с царем России, оговаривалось, что русские не будут посягать на женщин, лошадей и оружие дагестанцев? Русские слово сдержали. А чеченцы пришли в Россию, чтобы здесь насиловать, воровать машины и торговать оружием. Такого договора не было. Так мы, Ахмед, не договаривались… Если ты сидишь не за изнасилование, значит, за убийство своей жены коми-пермячки. Бог, оказывается, есть на самом деле. Это тебе за Джаней — Ведено.
Ну и каково тебе, мусульманину, отбывать наказание в православном храме? Молишься ли ты пять раз в день? Или опять сидишь в чайхане?
Я постоял на другой стороне улицы, пожелал чеченцу здоровья и пошел прочь. На одном из домов прочитал название улицы — оказалось, колючая проволока так называемого основного ограждения зоны тянулась по улице Свободы. Нормально, это по-нашему, по-советски.
Мы сидели на лавочке в сквере, курили и смотрели поверх голов прохожих. Мне показалось, что я однажды уже видел это небо — правда, тогда оно было черным, со всплывающим диском солнца. Небо смертельной битвы — Армагеддона. Я видел это небо на снимке Райфа Абляшева, татарина, фотохудожника, убитого в 2000 году в Кунгуре, как были убиты Боря Гашев и Коля Бурашников в Перми.
Кавказ был так далеко, что казался средневековой сказкой.
Но наружное наблюдение и прослушивание телефонов дало еще одну загадочную информацию: Расим Закаев, брат лидера чеченской ОПГ, являлся руководителем мусульманского лагеря, созданного на базе оздоровительного лагеря «Заря». Финансировала работу некоммерческая гуманитарная организация «Во имя милосердия». Преподаватели из Йемена и Саудовской Аравии знакомили подростков с религиозной исламской литературой, ваххабизмом, немало времени уделяли физической подготовке. В лагере соблюдалась жесткая дисциплина, к нарушителям применялись меры физического воздействия. Успевающие в освоении программы обучения поощрялись денежными вознаграждениями.
Алексей Сиротенко тут же начал приводить в порядок и снова анализировать всю имевшуюся у него информацию.
А на следующий день был получен запрос из Москвы — на Суровцева Василия, который встречался в столице с представителями «гольяновской» ОПГ и предлагал купить партию поддельных долларов США. Установлено, что преступники заказали партию на сто тысяч фальшивок. Далее шли номера пермских телефонов, оставленных для связи.
Письмо, подписанное заместителем начальника Главного управления по борьбе с экономическими преступлениями, требовало: «В связи с изложенным прошу установить владельцев указанных телефонов, провести оперативные установки на них по месту жительства и работы, установить Василия Суровцева, проверить его по оперативно-справочным учетам, изучить возможность оперативных подходов к нему. Кроме этого, выявить его связи, в том числе региональные, и тщательно отработать их на причастность к фальшивомонетничеству».
Отработали уже… Суровцев входит в окружение Бориса Бельского и Хасана Закаева. Похоже, банда работала в масштабах страны.
Сначала я решил зайти в Кунгурский отдел здравоохранения. Поздно, конечно, приехал.
Из приемной меня направили в один из кабинетов, где сидела толстая и живая, будто рыба карп, служащая.
По моей просьбе она просмотрела списки инвалидов, которые после закрытия психоневрологического интерната были переведены с Белой горы в другие заведения области.
— Михаила Кононовича Попова среди них нет, — вынесла она приговор.
Я молчал. Я все уже понял. Не было при советской власти такой заботы об убогих, чтобы переводить их из одного интерната в другой. Куда определяли — там и умирал. Оставшихся инвалидов перевела в другие интернаты уже новая, демократическая власть, чтобы возродить монастырь.
— А в списках умерших?
Она достала из шкафа какую-то книгу и стала просматривать списки. Компьютеров в то время еще не было.
— До 1985 года его нет. Если умер, значит, в последующие пять лет… Списки тех пяти лет утрачены.
— Как утрачены?
— Так — утрачены, — спокойно ответила женщина, и я понял: виновата в утрате не она. — Когда директора сняли с должности, выяснилось, что книга потеряна или вообще не велась. Того директора даже судить хотели — за другие злоупотребления. Но не судили…
Итак, мой дядя Миша, светлокудрый отрок, с которым в детстве я спал в одной кровати, исчез в прошлом, в тумане неволинской археологической культуры. Я снова сидел на лавочке рядом с Сережей и настойчиво курил. «Ну и кого теперь корить? Раньше, парень, надо было думать… Да и чем ты помог бы ему? Сигареты привезти, конфеты, поговорить… А что, и то было бы дело».
Через полчаса мы поймали попутку и поехали в Неволино. Мы остановились перед воротами, за которыми начинался санаторий, теперь он был огорожен. Слева виднелся новый школьный корпус из белого кирпича, двухэтажный. Я не сразу понял его ущербность. Потом сообразил: окна классов выходили внутрь территории, из них не было видно Ирени и заречных полей неволинской археологической культуры.
В вестибюле я остановил женщину в белом халате. Надо сказать, эту фразу я продумал еще в дороге:
— Здравствуйте, помогите мне, пожалуйста. Здесь работала Инесса Васильевна Новикова…
— Работала… — ответила женщина осторожно, — он умерла, десять лет назад…
Во взгляде женщины я увидел главное… Я сообразил — это понимание. Она поняла, что приехал давний ученик. Приехал, как всегда, поздно.
Я был готов к этому ответу. Но надеялся на другой.
— Здесь преподает Людмила Александровна, ее дочь, — добавила женщина, — она сейчас на втором этаже, в кабинете литературы.
У Людмилы Александровны оказался печальный взгляд. В ней не было корабельного пафоса, разрезающего морские волны «Гота предистанции». Она тихо ответила на наше «здравствуйте».
Я объяснил, что учился здесь, у Инессы Васильевны. Худенькая, рыжеватая женщина, наверно, не раз выслушивала подобные слова. Она была не слишком похожа на свою мать — так мне показалась. Но ведь я не знал свою учительницу в нынешние годы дочери.
— Инесса Васильевна определила мою судьбу, — сказал я.
— И мою тоже, — ответила она, — после ее смерти я до сих пор не могу прийти в себя…
Мы узнали, что демократическая власть построила туберкулезным детям новый корпус, в котором зимой так холодно, что в авторучках замерзает паста. Не хватает учебников и тетрадей, ведь большинство ребят — детдомовские. Про питание вообще ничего говорить не стала, но догадаться было нетрудно.
Потом объяснила, как найти могилу Инессы Васильевны на кладбище. И где — могилу Михаила Ивановича Соколова.
Как оказалось, к этому я тоже был готов.
Сережа махнул рукой за Ирень — сказал, что навестит археологические раскопки могильника, где работал студентом, а я пошел на кладбище. Могилу учительницы нашел минут через пятнадцать. Она лежала в одной оградке со своим мужем и смотрела на меня приветливо, будто давно ждала, когда я приду сюда, к ней, к ее последнему пристанищу. Фотография поблекла от времени и сырого воздуха. Но сама Инесса Васильевна оказалась живой — я с ней разговаривал.
Могилу Михаила Ивановича искать не пришлось — она была видна отовсюду, поскольку находилась на вершине угора, куда я поднялся по тропинке в сухой траве.
Эти два человека даровали мне здоровье и жизнь, и дело ее, этой жизни.
Я сидел у могилы доктора Соколова, над которой стояла белая металлическая пирамида с красной звездой. Я даже не знал, что Михаил Иванович был участником Отечественной войны. Я не знал, Господи…
С этого могильного кургана мне хорошо были видны запад и восток. А также противоположный берег Ирени с археологическими раскопками неволинского периода. Я видел Сережу, перешедшего туда по висячему мосту и исчезающего в серебристом мареве кунгурской лесостепи.
Я сидел с закрытыми глазами и видел тысячи небоскребов, аэропортов, отелей; линии железных дорог рассекали континенты, а подземные туннели проходили под Москвой и Ла-Маншем; над планетой кружили космические станции, в лабораториях люди погружали пристальный взгляд в сакральные тайны гена.
Я знал, что в городах и деревнях этого мира живут миллиарды цивилизованных людей. Этих людей заботит качество собственной жизни, величина доходов, параметры жилой площади; марки автомобилей и шампуней волнуют их более, чем смерть миллионов подобных Богу; они записывают количество потребляемых калорий, переживают за температуру воды у северного побережья Средиземного моря и количество осадков во Франции.
Защитные механизмы психики цивилизованного человека работают так же четко, как швейцарские часы или автомат Калашникова.
Через час после информационного сообщения он уже не помнит, сколько человек и в результате чего были удушены в театральном зале. Он не ведает, где находится город Буденновск, и даже не догадывается, почему банда Басаева пришла именно туда. Он считает, что защищает Родину, когда проводит ковровое бомбометание в Афганистане или ракетное уничтожение детей в чеченском селе. Он рад, что убили не его и не членов его семьи. Он рад, что убили. Он рад.
Языческое сознание цивилизованного человека с религиозной терпимостью прощает кровь соплеменника, слитую в желоб жертвенного камня, пролитую во имя его безопасности и благополучия. Точнее, не столько прощает, сколько благословляет — словом, молчанием, крестом. Меньшинство должно уйти в небытие, чтобы большинство могло сидеть в ресторанах, казино и просто пивнушках. В утренние часы президент будет молиться об урожайности банковских полей и золотом дожде трейдеров, отправляя батальоны мальчиков на заклание в Чечню.
Мозг цивилизованного человека пластичен, как золотой металл. Старики прощают диктатору убийство пятидесяти миллионов человек только потому, что остальные двести обеспечивались черным хлебом, жирной селедкой и сладкой водой. Потому что один раз они по-настоящему были напуганы холодом и голодом. Крестьянин, рабочий, служащий быстро соглашается с любым мракобесием президента — ради чистого белья, отопительной батареи и газовой плиты. Они день и ночь будут смотреть футбольные матчи и радоваться пиву, как божественному откровению.
Эти люди называют себя депутатами, президентами стран и компаний, генеральными директорами, журналистами, имиджмейкерами, созидателями, военачальниками, лидерами, либералами, идолами и звездами, священниками и криминальными авторитетами, защитниками отечества, закона, частной собственности, прав человека и даже социальной справедливости.
Точнее говоря, они — это те, которые дождутся дождя после кровавого акта жертвоприношения. Когда баран в Булгарах будет зарезан, а может быть, раньше — по дороге к священному городу.
Это они, венцы природы, провожают своих земляков под звуки марша — на Кавказ или в Ирак, на жертвенный камень забвения, превращая молодые тела в чеченский чернозем.
Это он, рабочий, инженер, производит смертоносные «Грады», «Смерчи» и «Гиацинты» — системы залпового огня для тотального уничтожения человечества; занимается испытанием и утилизацией твердотопливных ракетных двигателей на открытых стендах в миллионном городе, выбрасывая в атмосферу тысячи тонн хлористого водорода; он отравляет землю и воду кислыми шахтными водами и нефтешламами. Он низводит управленческое решение до подошвы кирзового сапога. Это он в компании с владельцами и менеджерами межнациональных корпораций пробил закон о ввозе в страну ядерных отходов. И безо всякого закона контролирует трафики героина, с помощью которых умерщвляется будущее России.
Это он продает своим землякам «паленую» водку или спиртосодержащие жидкости технического предназначения, с подсознательной надеждой, что все алкоголики вымрут — и он займет их место на земле. В результате в России каждый год умирает сорок тысяч человек, отравленных азербайджанцами, осетинами или русскими. И тридцать тысяч человек ежегодно кончают свой путь на дорогах Родины, сбитые соотечественником насмерть. Это он в цехах полулегальных фирм своими руками производит омерзительные продукты питания, заворачивает их в целлофан и продает нищим пенсионерам. Потом всучивает согражданам поддельные лекарства для лечения желудка и ратует за введение смертной казни. Он плачет над сериальными драмами — и молится, кается, стенает.
В свободное от капиталистического труда время он расстреливает с вертолетов волков, используя оптические прицелы, карабины и автоматы. Молодые выходят по вечерам с бейсбольными битами под куртками, с лезвиями и стволами в карманах, чтобы «отработать» прохожего и взять с трупа на выпивку и наркотики, пожировать на крови ближнего. Облеченные властью составляют фиктивные милицейские и прокурорские протоколы, продавая жизни сограждан по негласному прейскуранту.
Жестокое, кровавое, массовое жертвоприношение.
Это он использует детей для сексуальных развлечений и насилует чужих жен после корпоративных вечеринок, а также пользует подчиненных в постели; выплескивает коньяк в лицо крупье, а после проигрыша швыряет в него тяжелой латунной пепельницей.
Самое печальное — я ничего из этого не выдумал. Можно сказать, я кое-что скрыл из того, что даже бумаге не выдержать, скрыл, не желая разрушать психику пространства.
Я понимал: злобному мурлу противостоять может только реальная культура — тоненькая ниточка породной крови, что тянется на свет из тьмы человеческих тысячелетий.
Я сидел и смотрел на другой берег Ирени, на квадраты археологических раскопок, напоминавшие окна времени, черные дыры человеческого сознания. Неволинцы — остяки, угры, мои далекие предки — жили здесь тысячу лет назад. Археологи находят их тела в братских могилах. Может быть, это была страшная эпидемия, а может быть — нашествие славянских племен, оставившее нашему будущему эти пепелища. Человеческие жертвоприношения здесь находили тоже — детские. Квадраты сгоревшего времени были видны мне с могильного кургана Михаила Ивановича Соколова. Этот человек подарил мне жизнь. И еще сотням таких же пацанов.
А моя надежда на кунгурское чудо не сбылась — Инесса Васильевна и Михаил Иванович тоже умерли, как все неволинцы.
Подполковник Сиротенко подготовил докладную записку на имя заместителя начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями.
— Ты что, подполковник, больной что ли? — встретил Сиротенко полковник Крылов, вызвавший его в «Башню смерти». — Ты думаешь, мы будем сообщать в Москву, что тут у нас, под боком, уже который год орудует ваххабистское подполье? Торгует оружием и фальшивыми деньгами? Ты представляешь, что будет? Забудь об этом! И не вспоминай. А не то так врежу под зад, что никто не примет. Понял?
Полковник смотрел на него тяжело и многозначительно, как врач, жалеющий дурного пациента.
— И не работай так много, — добавил Крылов, — совсем дураком станешь. Иди!
Алексей сидел в своем крохотном кабинете и смотрел в квадратное окно.
«Господи, что они делают, коллеги мои долбаные? — думал он. — Написали запрос в налоговую инспекцию, чтоб им сообщили, кто из чеченцев открыл в Прикамье свои предприятия. Как будто налоговики фиксируют национальность бизнесменов! Кого они способны раскрыть и разоружить, Господи?»
На столе лежала газета, в которой было опубликовано сообщение: «достоверные источники» сообщали о возможном теракте на плотине КамГЭС. Если чеченцы рванут, мало не покажется — полгорода зальет водой.
Автор текста преувеличивал, но что ему — он ведь предполагает, не более. Полгорода — не полгорода, но утонут многие, с мыслью о всемирном потопе. И это будет их последняя мысль.
Последней мыслью Алексея была другая. Он распечатал еще один экземпляр докладной записки, вышел из здания милиции и пошел по улице Сибирской вниз, по направлению к Каме. По диагонали пересек сквер у оперного театра и вышел к старинному зданию, всегда молчаливому и таинственному.
В тот же день докладная записка подполковника Сиротенко уже лежала на столе генерала, возглавляющего Управление федеральной службы безопасности по Пермской области.
Внизу, за бортами, качались зеленые водоросли. Над нами проплывали висячие мосты. По берегам стояли двухэтажные кирпичные особняки купеческого происхождения.
Это мы выходили из Кунгура на тихой скорости, чтобы не сорвать шпонку, нарвавшись винтом на какой-нибудь камень. Помню, когда я лечился в Неволино, Сылва была еще судоходной.
Миновали галечный остров, на котором загорала совершенно нагая женщина. Мужики снисходительно улыбнулись — баба не браконьер, только от работы отвлекает. Прошли устье Бабки, справа появилась Спасская гора, с которой начиналась охраняемая территория заповедника.
«Казанка» шла ровно. Сережа Бородулин сидел в носу лодки и курил.
Кунгурские скалы не так суровы, как вишерские. И Спасская гора — такое место, где степные растения составляют уже треть флоры: ковыль перистый, хризантема сибирская, астра альпийская и ветреница лесная. Я повторял эти названия про себя — как древнюю молитву.
А шпонку мы все-таки сорвали, когда прошли Нагаев лог за Спасской горой, перекрывавшей небо правого берега Сылвы.
Николай Ужегов, инспектор рыбоохраны, показал рукой на высоко натянутые поперек реки электропровода.
— Этой весной берега затопило так, что не знали, куда плыть — где юг, где север. Вода поднялась более чем на десять метров. И вдруг налетели носом на эти провода — «казанка» зависла, а потом перевернулась. Мы были в сапогах и теплых куртках. Спаслись только потому, что следом шла вторая лодка. А бинокль, аппаратура, вещи — все утонуло.
Сорвали шпонку, подгребли к берегу. Николай и Владимир, его помощник, склонились над «Вихрем».
В небе парил, кружил, высматривал добычу канюк. Берег был пробит крупнокалиберными очередями стрижей. В лучах полуденного солнца лежал Зеленый остров, похожий на спящего бронтозавра.
За Зеленым островом началась гора Подкаменная с Черняевским бором: пятьсот метров склона хранят астрагал кунгурский, эндемик Пермского края, не встречающийся более нигде в мире. А всего на горе более 500 видов растений, 150 из которых — реликтовые. Некоторые виды живут здесь с доледникового периода. Трудно представить себе время в реальную величину, точнее — невозможно.
Николай, бывший моряк, по пояс голый, стоял за штурвалом. Мне бросилась в глаза наколка: «Нас любит тот, кто не устает ждать». Вообще, все вокруг было похоже, как концентрические круги на воде.
Впереди показалась церковь из красного кирпича, высоко вознесенная над миром. Неожиданно храм исчез. Потому что лодка пошла по речной петле влево и только потом вышла к скале, на которой стояла деревня Каширино с церковью, будто выросшей из каменных недр скалы.
Галина Сергеевна сказала, что в хорошую погоду с нее виден монастырь на Белой горе. В местечке Усть-Межа по берегам били тысячи ключей. Вода становилась от этого холодней, но не глубже. Сылва мелела, мстительно разрушая берега весной, будто демонстрируя свои скрытые возможности.
— Почему этот полукилометровый плес называется Вороньим?
— Потому что здесь ворон много, — ответил на мой вопрос инспектор, — и рыбы. И браконьеров, конечно. Обратно пойдем — тралить будем, а то река забудет своего хозяина.
Я кивнул. Я знал, что в Николая уже стреляли — мстили за вытащенные из воды сети.
Вскоре вода стала подниматься — чувствовался подпор Камского водохранилища. Поплавки топляков сменились белыми и желтыми кувшинками. Мы пролетали по узким камышовым улочкам так называемых Вятских озер, переполненных рыбой. Мы двигались по живой воде, в малахитовых берегах, сквозящих вечнозеленым сылвенским воздухом.
Три тысячи лет назад древние люди создали здесь культовый комплекс — площадку, обнесенную валами и рвами. В центре находилась овальная яма с жертвенной чашей и черепом животного. Вокруг лежали жертвоприношения: бронзовые пластинки со сражающимися ящерами, хрустальные и сердоликовые бусы, золотые и серебряные перстни со вставками из аметиста, византийские и сасанидские монеты из Ирана, а также хорезмийские.
Человеческих костей пермские ученые здесь не обнаружили.
Три тысячи лет прошло. За это время «венец природы» пронес через все мировые религии культ человеческого жертвоприношения, но трансформировал его так, чтобы не шокировать телезрителей сдиранием кожи. Конечно, гибель в бою или под колесом тогда тоже случалась, но именно сегодня она приобрела торжественную значимость ритуала. Во имя блага оставшихся в живых жрецов и просто оставшихся в живых.
Какой монолог! А что вы хотите? Я регулярно посещал психобольницы, лагеря и погосты — эти оранжереи инакомыслия. Визиты не прошли бесследно.
Мою маму тоже хотели убить. Она была уверена в этом. Позднее начал верить и я. Ее хотели убить армяне и греки, крымские родственники отца. Они ненавидели ее за то, что она была другой — светловолосой, со вздернутым носиком и непонятным языком. Меня они не принимали по тем же причинам — я уральской, а не крымской породы.
«Эта Верка, сестра Борькиной Нинки, пыталась утопить меня в ванне, когда я лежала в больнице после пожара!» — в сотый раз напоминала мама отцу, наклонившись к нему, сидящему за столом, и выставив вперед руку с поднятым указательным пальцем.
Отец делал такое выражение лица, будто на зуб попала очень кислая клюква, и молча ел свой борщ с мясом. Не отвечал женщине.
«Верка нянькой работала в больнице, как схватит меня за плечи и давай давить вниз, чтоб я захлебнулась! Я же совсем беспомощная была! Едва отбилась, закричала… Хорошо, медсестра прибежала, а то она меня точно утопила бы. И Борька твой…»
Отец не любил эти разговоры — о тяжелом прошлом, о брате Богосе, которого все называли по-русски — Борькой. Он жалел своего младшего брата, разжиревшего, страдающего белой горячкой. Но мама никому не собиралась прощать обиды молодости, полученные в Крыму.
«Греки твои, суки! — ругалась мать. — И Богос твой — выставит живот вперед и прет на базар, а Нинка с тяжелой корзиной сзади, как лошадь».
Уже на самом склоне лет отец вспоминал братишку и плакал с поднятым лицом: «Юрка, Борька умер, Борька умер…»
Могучий мужик античного телосложения, прошедший войну и репрессии, плакал, не скрывая своей страшной беспомощности перед Вселенной.
Нас оставили на берегу Сылвы, неподалеку от поселка, откуда можно было добраться до Перми автобусом. Еда и сигареты были, мы решили не торопиться — заночевать у костра. Сережа курил, лежа на теплой земле, и смотрел в глубину звездного неба, туда, где находилось прошлое, будущее и даже сама вечность. Потом заговорил.
— История с Гипнозом навела меня на мысль, что старший Соколов все же листал рукописи Бутовича. Там он и прочитал о Зените, орловце 1894 года рождения, из Лотаревского завода князей Вяземских. «Эта лошадь с первого взгляда на нее вызывала доверие…» Потом он нашел фотографии Зенита «в спортивном теле» и «в заводском теле».
Кстати, жеребцов от кобыл я начинаю различать с трехлетнего возраста, когда уже вполне выражается мужественность и женственность. А где мне было тренировать взгляд? На ипподроме они далеко от трибуны и все в доспехах — блиндерах, ногавках, в упряжи, а на выводках я бывал редко. Я думаю, Александр Васильевич поставил перед собой цель найти и купить лошадь с накоплениями крови Зенита. Представляешь, он отыскал Горлинку в каком-то российском хозяйстве, а потом дождался появления Гипноза. Это была победа его жизни. Знаю, воспитывали жеребенка внимательно и правильно. На дистанции Гипноз обходил всегда и всех. И даже как-то идеологически правильно — взял приз Конституции, на годовщину революции, после очередного партсъезда.
Сережа замолчал. Я смотрел на созвездие Большой Медведицы и тоже молчал — как в детстве, когда между мной и космосом еще ничего не было, кроме световых лет.
— И все-таки я не понимаю, — сказал я, — как это можно довести лошадь до нервного срыва…
— Через некоторое время после московской победы журнал «Коневодство и спорт» назвал Гипноза «непревзойденным». Это было напечатано в январе, а в феврале он начал проигрывать. Наездник Павел Егорович Андреев жаловался Соколову, даже плакал: «Поговорите с дирекцией ипподрома, любимчики начальства говорят ему: «Запишите Гипноза с тем, с другим, с метисом, пусть нахлебается». Столичные суки объявили тайную войну рысаку… По человеческим меркам ему исполнилось двадцать пять лет. Ему бы после первых побед, в какой-нибудь голубой бухте очутиться, на морских жучков посмотреть, испачкать свой мягкий нос в мокром песке, ткнуться в какое-нибудь растение. Вместо этого его, уставшего, повезли на соревнования в Германию, оттуда — в Швецию, в вагоне с надписью «живность». Там с неделю простоял в карантине, а потом сразу был брошен в призовой бой. На ристалище в городе Эребра он бежал со стандартбредными «американцами» и метисами — компанией, крепкой по грудной клетке и тканям, хлыстолюбивой. По какому-то космическому совпадению приз разыгрывался 27 мая, в день рождения Гипноза. Когда он помчался в компании этих киборгов, то только прием его был как всегда удачен. Потом навалилось сумасшествие. Компания оттерла его в третье колесо — в результате вышли лишние метры. Скорость так возросла, что воздуха не хватало, дыхание остановилось на фазе вдоха, ум и память его пропали. Передние ноги не выдержали натиска и поскакали. Он испугался. Что еще мог вспомнить — вспомнил, но дистанцию закончил последним в полной панике.
Москвичи, сучки, добились своего — уничтожили победителя.
После этого Гипноз и сошел с ума. На грудь ему стали надевать кожаный фартук. Поскольку в бешенстве себя грыз, свою шкуру, как талант, который хотел уничтожить. Соколов говорил мне, что причина нервного сотрясения не в уязвленном тщеславии лошади, как это можно было бы предположить, не в каком-нибудь вирусе. Дело в том, что Гипноз поверил человеку безоглядно, а потом так же безоглядно бежал от него. Столичные бандиты решили сделать из него записного рыска и не дали отдыха. А дети Гипноза были добронравными.
На пермском ипподроме его выхаживали, проминали лучшие наездники, но себя он уже не вспомнил. Личный рекорд — 2.06 был показан отдельно, на время — так наступила пора, которая должна была стать самой скоростной в жизни рысака. Жил он долго, умер, конечно, не на мясокомбинате, а своей смертью — пал, как говорится. В этом слове я чувствую не небрежение к животному, а дань эпосу.
Мы возвращались в Пермь среди зеленых полей и золотых куполов церквей. Я мысленно благодарил экумениста Пьянкова и думал о том, что противостояние мира и личности неизбежно, как существование самой Вселенной, а формула счастья — это всего лишь правильная формулировка, выраженная на доступном тебе языке.
Рядовой Попов увидел, как по дороге пошли легковые машины, в которых сидели чеченцы с оружием и черными повязками на лицах, в темных очках. Колонна беспрепятственно, нагло, не спеша миновала блокпост внутренних войск МВД России. Солдаты дивизии имени Дзержинского наблюдали за боевиками из окопов, так и не получив от командира роты никакого приказа.
Но более всего они были изумлены и унижены глумливой демонстрацией: на крышах трех автомашин по одному сидели российские солдаты в разорванных формах, в крови. То ли избитые, то ли раненые…
Ни до, ни после никто не объяснил нашим ребятам, что происходит. Почему это в России так делается.
Владимир Попов вернулся в городок Нытву с Северного Кавказа. Михаил Лермонтов, тоже прошедший Чечню, написал: «Ты расскажи всю правду ей, Пустого сердца не жалей, Пускай она поплачет — Ей ничего не значит».
— Вообще, я и сейчас плохо представляю, в какой стороне от нашего блокпоста находился Грозный, — неожиданно признался мне Володя, — да и с памятью становится все хуже и хуже. Помню, что однажды проезжал куда-то генерал Лебедь и сопровождающие его, на шести джипах.
В другой раз — Володя, наверное, уже никогда этого не забудет — прошел наш батальон на бронетранспортерах. Скрылся за лесом, и было слышно, как там начался бой. Через полчаса колонна вернулась: такого количества убитых и раненых Володя Попов больше никогда не видел — тридцать человек плавали в собственной крови. Кто без ноги, кто без руки…
Потом случилось так. Володя находился в окопе. И вдруг видит: впереди три чеченских боевика убивают человека. Сначала они стреляли, а потом склонились над упавшим, чтобы перерезать ему горло. Володя закричал, вскочил и побежал. Было темно — он остановился, пытаясь понять, в каком месте находится. На блокпосту ли? Все перевернулось в голове… И тут рассмотрел железобетонный столб электропередачи: дома! У себя дома! В Нытве…
Приснилось. Он подошел к опоре и взялся за нее обеими руками, будто сбрасывая излишки температуры, остывая от ночного кошмара. Оглянулся — на крыльце стояла Галина… Испугалась, наверное: муж разговаривает во сне, кричит. Как объяснить ей все это? Как будто сны возмещают утрату памяти.
— И мне плевать, в какой стороне Грозный, Москва и дивизия Дзержинского! Я хочу жить с женой и детьми на берегу тихой речки. И ничего не хочу помнить…
Когда Володя Попов попал в дивизию имени Дзержинского, первую неделю его никто не трогал. А потом подошел один, протянул свою форму: «Постираешь и пришьешь эти шевроны!»
У Володи крупные черты лица. И медленный взгляд человека, находящегося под постоянным внутренним напряжением. Можно представить себе, как он смотрит исподлобья… В тяжелую минуту.
— Тебе надо, ты и пришивай, — ответил он, — а будешь настаивать — табуретка прилетит. Или тумбочка.
И взгляда своего не отвел. И позднее не отводил. Через год Попова отправили в Чечню с тремя такими же поперечными пацанами, бывшими в роте не на лучшем счету.
Чужую смерть видел, и своя рядом прошла, только волосы пошевелила, как сквозняком. Потом откопал в земле две автоматных пули, между которыми, можно считать, боком прошел.
Все забыть, остыть, погрузиться в работу, будто в речную прохладную воду. До армии был слесарем-ремонтником. «Место занято!» — ответили ему, когда вернулся. Пошел на завод «Металлист», там извинились: «Будет набор — позвоним». И на комбинате строительных конструкций не приняли.
Только госпиталь не отказал двадцатидвухлетнему ветерану. Вернулся домой, зашел к бабушке. А та говорит: «Галина была только что!» Он побежал. Но не догнал. Направился к отцу — и увидел, что она купается рядом с домом, в речке. Смеется. Поднимается из воды в солнечных лучах и идет навстречу ему…
Так и проснулся с улыбкой на губах. Перед поездкой Володи в госпиталь они расстались. Как объяснить ей все это? Написал письмо, попытался сказать что-то, просил, чтобы ждала.
Никому, говорит, не нужна Чеченская война. Ошибается, наверное. Она необходима тем, у кого есть деньги и дети, наследнички. И власть. Много власти! Очень много… И еще захотелось попить молодой крови, чтобы прожить, пожировать два-три лишних дня за счет ста тысяч чужих жизней.
Я смотрел во мглу хвойного леса, на краю которого стоял розовый корпус госпиталя ветеранов всех войн. Я просидел несколько часов, поочередно разговаривая со своими героями на лавочке под стреловидным крылом истребителя-перехватчика МиГ-31, поднятого на постамент напротив входа в здание.
Они не были Героями России, но стали героями моей прозы, моими героями. Ребята уже ушли, а я продолжал смотреть в эту хвойную мглу: сосны, ели и березы. Черняевский лес никто не сажал — он рос здесь всегда, может быть, еще до нашей эры и самого всемирного потопа.
Я настолько хорошо знал этот лес, что, казалось, видел его насквозь, даже в темноте. Случилось, я прошел его от края до края, двигаясь с трех до четырех часов ночи, с ножом в руке. Я возвращался тогда с попойки, и у меня нашлась монета, чтобы позвонить Леше, попроситься на ночлег. «Но, Юра, уже поздно, я хочу спать», — ответил друг и положил трубку. Денег на такси не было, как обычно. Тогда я собрал всю свою волю, весь запас человеческих сил, данных мне природой, и по самому короткому пути, по ночному лесу, двинулся в сторону дома. Я знал, что здесь не раз находили трупы людей — мужчин и женщин, чаще — девушек, которые не возвращались с утренней пробежки или вечерней прогулки. Находили ограбленными, изнасилованными, убитыми. Поэтому я не выпускал из руки нож, который всегда лежал в моем кармане, и внимательно вглядывался в ночную темь. Обошлось, Бог — не друг, он не покинул меня в ту ночь.
Лесопарк давно стал дном мегаполиса, усеянным пустыми бутылками, полиэтиленовыми пакетами, шприцами и презервативами. Казалось, вода в ручье пахла лекарствами и гноем. Она текла от Больничного городка через весь лес и впадала в пруд, вокруг которого раскинулась гигантская несанкционированная свалка. А над водой летали комары, разносчики малярии, занесенные сюда фруктовым рынком, что раскинулся на другом берегу пруда. Там же, на другом берегу, стояли особняки с зеркальными потолками и мраморными лестницами, построенные на деньги от продажи «дури» — самого подлого бизнеса, который вели менты и цыгане, отцы и матери героина.
Этот Черняевский лесопарк — мутный осадок мегаполиса, квинтэссенция цивилизации, ее выжимка, голая суть. Здесь невозможно было бы жить, если бы не птицы, не рыжие белки, не ипподромовские лошади, которые уносили всадников в сосновые боры, просторные, как Вселенная.
Я шел из госпиталя вдоль хвойного марева леса и напевал романс о том, «что долетит до середины Леты моя послевоенная страна…» И думал: не имеет значения, где ты живешь, в какой стране, в каком месте, какая у тебя крыша, жилье. Ничего не значит, что ты носишь, ешь и пьешь, неважно, с кем общаешься за водкой, кто тебя окружает, чем занимаешься. Единственное, что имеет реальное значение, кто ты сам, твоя душа и воля, ум и трудолюбие. Все остальное — фуфло и бесконечная фигня. Жизнь — это путь к истине. И когда твои личные понятия совпадают с реально существующими вещами, тогда ты становишься человеком. А не совпадают — остаешься большинством.
Я шел и думал об этих солдатах, о том, что выступать против государства, может быть, и бесполезно, но не бессмысленно, а уж любить паразита точно не за что, тем более лизать, будто мороженое в вафельном стаканчике.
Поэт — опасная работа, не хлебная. Возникает такое ощущение, будто в родной стране работаешь нелегалом. Шифруешь познание эзоповым языком — метафорой, синекдохой, метонимией. И каждый день ждешь провала. Но мне кажется, что счастливая жизнь — это дорога к дому, а к не банковскому подъезду.
Сегодня люди умирают не потому, что есть нечего, а потому что не способны преодолеть информационное поле высоковольтного психического напряжения. Самое большое количество погибших в области — от самоубийств и убийств, потом идут алкогольные отравления суррогатами и дорожные катастрофы.
Люди гибнут от высоковольтного психического напряжения — как пацаны на металлических опорах ЛЭП, пытаясь стащить оттуда алюминиевый провод — для сдачи в пункты приема цветного металла. А вот этих голодных пацанов из шахтерского Кизела наша Родина — ЧП «Россия» — не простит. Мальчиков, которых она, дуреющая, брачующаяся на голубых экранах, не смогла прокормить.
Но мужчина обязан выиграть битву жизни и реализовать собственное предназначение. Конечно, я писал, проводил время в поисках человека. Я жил так, будто этот срок мне дали условно. Я начинал понимать, что причиной существования терроризма как разновидности партизанской войны является тотальное равнодушие людей друг к другу — по все стороны фронта, с того мгновения, когда начался Большой Взрыв, с начала существования Вселенной.
А может быть, раньше — если Большой Взрыв организовали тоже чеченцы.
Я шел по улице — и вдруг увидел майора Неверова: он двигался прямо на меня, в гражданском костюме, без галстука. Посверкивали на солнце его редкие светлые волосы. Я понял, что он тоже узнал меня, замедлил шаг и, кажется, улыбнулся.
— Здравствуйте, — приветствовал я его.
— Здравствуйте, — ответил он и протянул руку — сильную ладонь самбиста.
— Как служба? — спросил я. — Очередное звание еще не присвоили?
— Нет, — ответил он с усмешкой, — не успели. Я уволился.
— Вот как. И чем теперь занимаетесь?
— Создал свое детективное бюро.
— Правильно сделали, — согласился я с его решением. — Вы знаете, сколько пермских милиционеров погибло в Чечне?
— Знаю — уже больше ста. А вы знаете, что в управлении милиции с неприязнью относятся к вдовам и детям погибших? Они считают, что аппетиты родственников растут с каждым днем…
Я протянул ему свою визитку — он быстро достал из кармана свою.
— Этого следовало ожидать. До встречи, майор…
— До встречи.
Я смотрел ему вслед: я знал, что он еще придет ко мне, сам придет. Такие вещи я чувствовал и знал, потому что работал не в пространстве, а во времени.
В тот момент Николай Неволин видел мир в последний раз.
И потом много, быть может, очень много лет, до конца своей жизни он будет подробно вспоминать этот самый виноградник в окрестностях чужой столицы.
А Накипу Димухаметову показалось, будто в броню попала винтовочная пуля.
Таким был первый боевой звук. Затем раздался грохот, и его швырнуло вниз, в открытый люк БМД.
Они все ехали на броне, кроме механика-водителя, у которого из люка торчала одна голова. В нее и угодил осколок.
Как оказалось, выстрел из гранатомета зацепил откинутую крышку люка, и взрыв раздался раньше, чем кумулятивная граната коснулась боевой машины. Поэтому в корпусе осталось отверстие, равное пулевому. Как и первый звук.
В ушах стоял непрерывный шум. А когда Накип поднял голову, он увидел, как в люк падает Коля Неволин, падает медленно: глаза прикрыты правой ладонью, а лоб рассечен вертикальной раной, из которой — с частотой сердечных ударов — вылетает, брызжет пульсирующая кровь.
Кто-то перевязывал Николая, кто-то отстреливался из автомата, а Накип залез в башню и попытался развернуть пушку в сторону нападавших, но безуспешно. Позднее выяснилось, что был перебит электрокабель.
Все это произошло километрах в десяти от Кабула, когда десантники, проводив колонну с грузом, возвращались в столицу Афганистана — на базу своего полка. Возвращались 18 апреля 1982 года, за неделю до долгожданного дембеля.
Водителя ранило. Другому солдату пуля попала в ногу Третьему посекло лицо мелкими осколками. Николай Неволин остался слепым на всю жизнь. И еще один парень лишился глаза, даже не заметив этого. После боя Накип увидел на его щеке желтый след… Рядом стоял молодой, только что прибывший лейтенант и протягивал Димухаметову пакет со словами: «Солдат, перевяжи его». Руки офицера дрожали.
— А хирурги там были? — спросил я Накипа. Он, улыбаясь, чуть повернул голову левым ухом ко мне. Я повторил вопрос.
— Слышу все хуже. Ни одного врача я там не видел, только санинструкторов, таких же срочников, как и мы. Сами перевязывали. Я сразу не понял, что получил легкую контузию, не заметил, что глохну. Тем более что мы часто разговаривали друг с другом на повышенных тонах, даже в спокойной обстановке, на базе. Правда, иногда очнемся: а чего это кричим? Внутреннее напряжение, видимо, сказывалось. Потому что все понимали происходящее правильно, никто воевать не стремился. Только на собраниях молча слушали — о защите южных рубежей державы. Сегодня я думаю, что нормальный человек вообще воевать не хочет. А есть такие люди, которым это нравится — убивать. Если бы меня сейчас послали в горячую точку, я отказался бы. Как делают другие. Придумали — месячник дезертиров! В окопы бы этих прокуроров…
Последние пятьдесят лет на Россию никто не нападал, но слово «война» в названии госпиталя начало как-то незаметно писаться во множественном числе. И ветераны становятся все моложе.
Когда Димухаметов возвратился в родной Гремячинск, радость была беспредельной, как грядущая жизнь: живой, здоровый, полный сил! Служба позади, и столько повидал, что и бояться больше нечего и некого.
Потом заметил, что никак не может привыкнуть к мирной дороге: в машине или в автобусе ехал — все по сторонам смотрел.
А когда решил вернуться в шахту, медкомиссия выявила последствия легкой контузии, полученной у Кабула. Под землю его не взяли. Странно, в Афгане туда брали любых, и навсегда.
С каждым годом слух становится все хуже и хуже. Как будто война, возмещая прошлое, стремилась окружить его тишиной. И делала это по-прежнему жестоко, не вовремя, не спрашивая согласия.
— Один афганец дал мне сигаретку, я затянулся и вернул ее обратно, когда понял, что она с наркотиком. В Кабуле мы не пили, травку не курили, знали, что каждую секунду могут поднять по боевой.
А дома меня встретили как героя — в каждом доме стакан наливали, угощали от чистого сердца, конечно. Но я так втянулся, что до 28 лет остановиться не мог. Может быть, поэтому до сих пор не женился. Живу с родителями.
Он все время пытается забыть войну, да она помнит о нем: возвращается в нечаянных ассоциациях, справедливых обидах и навязчивой тишине. А в соседней области живет Николай Неволин, оставивший свои глаза в Афганистане. Россию ему уже никогда не увидеть. Как мать, жену и собственных детей, если будут, конечно.
Я подходил к дому со стороны троллейбусной остановки. У подъезда и дальше, в сторону автомобильного выезда из микрорайона, лежали хвойные ветки. Из разговора теток, стоявших у дверей, понял, что умер Толик-алкоголик, отравился спиртосодержащей жидкостью для мойки стекол. Я честно пожалел его мать. На лавочке у соседнего подъезда сидели молодые наркоманы, курили, ждали своей очереди.
В городе, где убивали поэтов, тараканов было в тысячи раз больше, чем нас. Они быстрее, чем мы, добирались до тарелки на столе. А если опаздывали, то выхватывали из рук последний кусок хлеба. Сашка отпихивал их ногой. Поэтому мы с женой решили сделать основательный ремонт в комнатах, тотально применив химическое оружие.
В редакции я узнал, что Синод Русской православной церкви канонизировал отца Николая, священника церкви Пророка Ильи, которого репрессировали в 1930 году. Я помнил, что храм в поселке Ильинский, построенный в 1775 году, стоял полуразрушенный. Но не ведал, какая участь постигла самого священника — Николая Михайловича Гашева, деда Бориса Гашева, поэта, убитого 1 мая 2000 года в Перми.
Приехал Женя Матвеев. Рассказал о своей поездке в Финляндию на международные соревнования по пожарному спорту. Их сопровождали спонсоры, один из которых, Петр Каменев, напился и начал раздавать иностранцам четвертные билеты со своим автографом. Галина, жена Жени, извинилась за Петра на английском — перед сидевшим напротив французским тренером. «Ничего, — ответил тот, — я поездил по свету, всяких недоумков встречал».
Петр Каменев — бывший журналист, костяная голова и немного рецепторов на языке.
Может быть, мы судим о кавказцах по бандитам и спекулянтам, как европейцы о нас — по новым русским и старым коммунистам? Господи, несть им числа. Они поражены чесоткой первобытного тщеславия. Они работали в ГАИ за чашку риса. Теперь они рисуют иероглифы в правительстве РФ или Госдуме, чаруя местных дам китайской грамотой. Господи, не суди нас по этому быдлу, прорвавшемуся к праву банковской подписи, четвертным билетам и розовой туалетной бумаге со стихами столичных метафористов: «Не давай поцелуй без любви…» Они без любви и не берут, просто насилуют.
Я думал о том, что пермяки относятся к племенам угров, а те в древности были составной частью неволинцев. Значит, за речкой в Неволино жили мои предки по материнской линии.
Потом я спал, мне снился трехэтажный купеческий особняк на берегу речки с нежным женским именем Ирень, в котором зашифрованы запах сирени, голос Инессы и долина неволинской археологической культуры, куда сквозь утренний туман вел длинный висячий мост над водой. На мосту, вцепившись в перила руками, стояла моя мама, боялась двинуться дальше… «Мама, иди! Иди, мама, не бойся!» — кричал я ей с другого берега, когда мы с отцом уже перешли мост и с улыбками ждали ее, чтобы миновать долину и добраться до железнодорожной станции.
Эту господствующую высоту душманы сдали почти без боя. И только утром десантники поняли, что остались совсем без воды. А жара стояла плюс 50 градусов. Олег Виноградов подошел к командиру взвода: «Что делать?» И лейтенант уже прикидывал выходы. «Возьми сапера и шесть человек. Двадцать минут — и вода здесь!» — приказал он.
Собрали пустые фляжки. Взяли двенадцатилитровые резервуары в ранцах. И направились к горной речке.
— Оставайся! — крикнул лейтенант саперу Кирилкину.
Потом они прикинули, что стрельба продолжалась не более двух минут. Если не меньше. Сначала раздались два гранатометных взрыва, а затем послышались автоматные очереди.
И еще шесть человек бросились вниз по тропе, в том числе и сапер. Метров через сто натолкнулись на своих товарищей, расстрелянных, как стало ясно, из кустов — практически в упор. У двоих было перерезано горло, видимо, душманы добивали раненых: кого пулей, кого ножом. Командир позднее объяснил: действовали профессионалы, возможно, арабские наемники, которых позднее Кирилкин не раз разглядывал в бинокль.
Они знали, что у десантников должна была кончиться вода — и ждали на единственной тропе, ведущей к горной речке…
Мы сидели с Володей Кирилкиным на лавочке в тени госпитального здания. А над нами висела малахитовая, нежная свежесть соснового бора. Я никогда не был там — как представить мне пекло афганских гор, разогретых от солнца и динамита?
Наступила пауза.
— Не могу говорить, — тихо произнес Володя и отвернулся.
И тут я заметил, как задрожала в его руке тонкая сигаретка.
…Душманы сделали свое дело — и ушли. А ребята из разведроты отдельного гвардейского парашютно-десантного полка потащили убитых товарищей вверх — волоком, за ноги, на четвереньках, чтобы не подставить себя под пули.
Вскоре противник начал атаку на высоту, а наша авиация — бомбежку, превратившую горную местность в непроглядный пыльный ад.
Силы были неравные, командир полка приказал по рации отойти вниз.
Командир — тот самый офицер-десантник, который в фильме «Черная акула» сыграл главную роль. Вот он и был командиром этого полка — Валерий Востротин. Сегодня он уже генерал.
Одеяла, спальники и рюкзаки пришлось бросить («У меня военный билет в вещмешке остался, в хэбэ — я в тот день в «зеленке» был, в защитной форме…»). Отступали в бронежилетах, касках, с оружием и боеприпасами. Раненых продолжали тащить волоком на плащ-палатках, которые вскоре изорвались о камни. Как и форма на убитых. И кожа убитых, тащившаяся за трупами страшными кусками.
Череп Олега Виноградова, вскрытый осколком наполовину, был забит месивом из остатков мозга и горячей земли.
Когда добрались до своих, обессиленных ребят стали поить водой и кормить.
— А я есть не смог, — сказал Володя, помолчал и, затянувшись сигаретным дымом, добавил: — Это был самый конкретный месяц в моей жизни.
Через несколько дней после первого в жизни боя Кирилкина контузило — рядом с бруствером одиночного окопа рванул реактивный снаряд. Очнулся — почувствовал, что трясут: «Кирилыч! Кирилыч!»
Прозвище у него было такое — от фамилии.
— Последствия имеются? — спрашиваю.
— Голова, случается, кружится. И болит иногда. Да еще кое-что…
Володя Кирилкин — высокий, стройный и светловолосый. До службы имел первый разряд по лыжным гонкам, первый по плаванию, второй по горным лыжам, третий по боксу.
Завидный жених — жена недавно ушла. А причина в том, что детей не могли иметь.
— Я виноват. В Ижевске меня профессор смотрел, сказал, что это на нервной почве. Пытался гипнозом лечить…
— Ты любил жену?
— Я ее и сейчас люблю…
Этого профессора в Ижевске нашла Володина сестра Валя, которая живет там.
Сестра, ярая комсомолка, неожиданно ушла в православную веру, как раз тогда, когда Володя изучал противопехотные мины в Фергане, в шестимесячной учебке (остальное время — один год и семь месяцев — он провел в Афгане).
Сестра прислала ему письмо с маленьким клубочком ниток. Наговоренным клубочком. И он всю войну проносил его в кармане. В разведке всегда шел со своим саперным щупом впереди и не разу не подорвался. Бронежилет — в дырах, и трофейный пуховик — в клочьях, а однажды пуля пробила баночку из-под сока, лежавшую за спиной в рюкзаке, но его даже не задела. Привез эту баночку домой. На память и долгую жизнь. Считает, что сестра спасла, Бог уберег.
Ходит на лыжах по безмолвному зимнему лесу — как по прошлому. Раньше с женой ходил, а теперь один — однолюб. Один, потому что там уже никого нет. А тут — не все, не лучшие из тех, что были.
— Со мной товарищ служил — тезка, Володя Кропачев. Кровати рядом стояли. Красивый, гирями занимался. Как-то в «горках» — так мы называли горы — встретились. У меня сигарет не было, у него — последняя пачка. Поровну разделил ее — до последней штучки. Погиб за тридцать семь дней до приказа. В день воздушно-десантных войск ходили мы с ребятами к его матери, тете Але, а потом на кладбище — на могилу. На обратном пути зашли в кабак, чтобы выпить немного. А там — жулье местное, главшпана. «Ну что, орлы, расселись?» — говорят нам. На шеях золотые цепи висят — с палец толщиной, и пальцы на руках в сторону разогнули. Пришлось показать им Кабул… Правда, за мебель мы потом заплатили.
Конечно, можно разгромить кабак и поверить в Бога. На этом свете можно сделать все, кроме одного — никого и никогда не вернуть с того.
Заместитель командира взвода, старший сержант Владимир Кирилкин, награжден почетным знаком «За разминирование» и двумя медалями «За отвагу». Владимир Кропачев — орденом Красной Звезды. Посмертно.
Жизнь меня поставила перед факсом: надо искать работу. Я рассылал свое резюме по разным конторам и ждал ответа. Дошел до того, что начал перечитывать книги. Сашка по-прежнему обзывал тараканов талибами, а я обратил внимание на то, что они напоминают жареные зерна кофе. Кажется, я внутренне смирился с их существованием. Особенно после того, как в одном из рассказов Володи Сарапулова прочитал о парне, который вернулся из Афганистана и закатил разборку другу — за то, что тот однажды убил таракана. Так Володя относился к жизни вообще — как к божественному явлению. У таракана свой Бог.
Однажды Сарапулов вышел с балкона четвертого этажа на асфальт — и не вернулся.
Скоро я устроился пресс-секретарем в федеральную экологическую структуру. В тот ясный день я зашел на старую работу — в редакцию «Пармских новостей». На столе в приемной главного редактора лежала книга. По графике букв я понял — армянская, открыл — стихи, покачал головой от удивления — бывает же.
— К нам в гости заходил армянский поэт Сурен Григор, — сказала секретарша, — сейчас он ушел куда-то с твоим другом Матлиным.
Я двинулся по улице Сибирской вниз. Это был тот самый Сибирский тракт, по которому вели в кандалах декабристов и других аристократов. И на перекрестке, переходя на зеленый свет улицу, увидел идущего навстречу Матлина, а рядом с ним — высокого, худого, слегка сутулящегося мужчину. Сразу догадался — тот самый армянин… На проезжей части не сильно задержишься, но я остановился, церемонно поздоровался с Андреем, с приветливой улыбкой пожал руку поэту — и быстро побежал дальше, пока не задавил какой-нибудь меланхолик или алкоголик.
«Через пару часов он мне позвонит», — сказал я себе, направляясь к рабочему месту.
Через пару часов раздался телефонный звонок.
Так мы с ним познакомились — с армянским поэтом Суреном Григором. Конечно, Андрей Матлин на другой стороне улицы сказал ему, что он только что пожал руку пермскому поэту Юрию Асланьяну.
В каких веках, в каких еще землях встретятся рассеянные по Вселенной армяне?
— Какой-нибудь поворот колеса истории — и я был бы одним из них! — сказал я однажды своему другу Меликсету Габояну, кивая на армянчиков в черных костюмчиках с сотовыми телефонами в руках, стоявших в фойе гостиничного ресторана.
— А разве ты не один из них? — ответил Меликсет.
Я рассмеялся — с национальной самоидентификацией у меня всегда были проблемы.
Потом я вспомнил: солнце появилось после затяжных дождей в тот день, когда в Пермь из Еревана прибыл Сурен Григор — он привез эту звезду. Египетский бог солнца Ра. Книга стихов вышла у Сурена в Каире, где существует большая армянская диаспора, две книги — в Ереване. Я нарисовал звуковой код поэта: Ра, Арарат, Урарту и, наконец, — Урал.
Зимой в Ереване солнца не хватает, поэтому армянам так нужен жидкий газ. Он рассказал мне, что приехал в командировку, на газоперерабатывающий завод, — и решил, что в России тоже должна появиться его книга. С этим и пришел ко мне.
— Помоги перевести стихи на русский язык.
— Какие проблемы, — ответил я, — еще бы язык предков вспомнить.
Конечно, мой отец знал армянский, татарский и русский, но мой отец по шестнадцать часов в сутки водил машины по таежным дорогам — у него не было времени заниматься моим лингвистическим образованием.
Переводили вместе с Суреном, по подстрочнику.
Была у меня мысль познакомить Сурена с городом — да пропала. Вовремя вспомнил рассказ одного мужика, как показывали Пермь певцу Вячеславу Бутусову. «Ну и город у вас, — вздохнул музыкант в конце, — Первая Вышка, Вторая Вышка, Висим…» Я тут же вспомнил поселок Лагерь, деревню Неволино, станцию Решеты.
Если говорить о памятниках, то у нас больше всего любят живых победителей и мертвых изобретателей.
Сережа вернулся от Соколова-старшего. Старик сказал ему: «Вот, пришло мое время, а я уже не у дел…»
Сережа лежал на диване и рассматривал собственный фотопортрет, сделанный Горой Холмогоровым. Его повесила мама — это она распоряжалась, что куда повесить, поставить или переставить в квартире. Сережа никогда не возражал.
Его отец, Анатолий Михайлович, был пятым сыном Михаила Ивановича Бородулина, который пришел с Первой мировой войны, как гласило семейное предание, с винтовкой, Георгиевским крестом и женой из Белоруссии — Ксенией Абрамовной. У супругов родилось 13 детей, из которых выжило пять сыновей. Двое старших ушли на Отечественную войну.
Сережа сотни раз рассматривал фотографию своего деда. На нем пиджак, рубаха без галстука, застегнутая на все пуговицы, на лице — усы. В плечах чувствовалась могучая сила. И сыновья такие же — намятые. Дядя Федя служил техником на аэродроме, а дядя Ваня — летчиком в авиации ВМФ, и уже в 1941–1942 годах бомбил Берлин.
В 1932 году Михаил Иванович напомнил односельчанину, что тот взял у колхоза корову в аренду и не вернул, хоть и обещал привести ее обратно с приплодом.
— Ну, Михаил Иванович, забудет тебя эта корова! — пообещал земляк.
И точно, забодала она Михаила Ивановича. Вскоре его арестовали. Как оказалось, тот землячок написал на Бородулина донос: мол, у него в доме хранится боевая винтовка. Бабка пошла к следователю и объяснила, почему односельчанин написал донос на мужа. Отпустили деда, а ведь мог вообще никогда не выйти. Рулетка ОГПУ. А все бабка… Знал солдат, кого с фронта везти. После этого супруги ушли в город, спасаясь от благ коллективизации.
Отец всю жизнь проработал на заводе токарем и заточником.
Еще в комнате висел портрет маминого папы — Ивана Федоровича, который погиб в одном из бесчисленных боев во время Великолукской операции. Там на каждом километре легло по полку наших солдат. Поэтому там других могил, кроме братских, нет.
Похоронка была послана из Калининской области. Сережа с матерью сделали запрос в архив Министерства обороны, откуда пришло подтверждение: да, это Калининская область.
Мама сказала, что поедет искать место захоронения отца. Сережа сразу начал собираться в дорогу — и речи быть не могло, что она поедет одна. Сейчас он лежал, отдыхал перед поездкой — поезд отходил в середине дня.
Сережа знал, что Иван Федорович перед войной окончил Орловскую школу милиции. Партия готовила молодых чекистов — для завоевания мира. Орловские рысаки, двуглавый имперский орел… И вот — орловская школа милиции.
22 июня 1941 года Иван Федорович был в дороге — ехал с молодой женой навестить мать в Карагайский район Пермской области. Не доехал, развернулся и пошел на запад. Служил в охране — сопровождал на фронт штрафные батальоны. Однажды резко возразил против того, что офицеры воруют с продовольственных складов. Вскоре Ивана Федоровича обвинили в том, что это из-за него один зэк в дороге сбежал. Так он стал офицером штрафбата. А потом были Великие Луки…
Под невыносимое звучание марша «Прощание славянки» фирменный состав «Кама» тронулся в сторону Москвы.
Сережа лежал и вспоминал свой последний разговор с Надеждой Николаевной Гашевой. Он уже догадался: самое ценное, что случается в гуманитарном образовании — это абсолютное чувство вкуса, которое достается только самым честным. Она знала Астафьева, Решетова и Давыдычева, готовила к изданию произведения классиков и могла на глаз определить художественный вес текста. Потому что всегда шла до конца в своем стремлении к художественной точности.
Надежда Николаевна сказала Сереже, что в племенных книгах Пермского конезавода обнаружена запись о том, что в 1927 году была куплена кобыла Светлана — на Прилепском заводе. «Скорее всего, именно тогда они и познакомились — Бутович и Лямин, — заметила она, — а чуть позднее, в тюремных записках, Яков Иванович назовет Лямина молодым, дельным и перспективным коннозаводчиком. Такими вот, казалось бы, невероятными путями идет сохранение реальной человеческой истории. А иначе как ее сохранить — реальную? Взять того же Муралова, наркома земледелия. Это он, Александр Иванович, большевик, руководил похоронами Ленина. При советской власти, рассказывала Надежда Николаевна, из поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин» изымались две строки с упоминанием фамилии человека, который во время Гражданской войны командовал Московским укрепрайоном, а потом помогал Бутовичу сохранять орловского рыска. Вот это упоминание — о похоронах вождя:
Почему строки изымались? Потому что 30 октября 1937 года Александр Иванович Муралов был расстрелян как враг народа.
Сколько ни изымай, реальная история все равно сохранится, тонкой нитью породной крови. Имена возродятся, книги откроются, могилы найдутся. Пусть через миллиард лет — все вернутся петлей неизбывного времени, займут свои законные места.
В 10-й тетради Бутовича, в записи, сделанной 12 февраля 1929 года в Тульской тюрьме, Надежда Николаевна нашла рассказ о дочери Скворки — Светлане, которая «родилась в 1919 году, во время жесточайшей голодовки и полной разрухи. Скворка была очень худа и истощена».
Потом было так: «Андрей Иванович Руденко умолял хоть чем-нибудь ее подкормить. Увы, «подкормить» было нечем… Положение усугублялось тем, что кобыле было 22 года. Наконец Скворка благополучно ожеребилась. Она дала очень крупную и очень длинную красно-рыжую кобылку. Кобылка отличалась исключительной женственностью, чрезвычайной породностью, имела превосходную спину и была дельна. Она была замечательна, но ее ждала тяжелая судьба. Недели через две выяснилось, что у Скворки из-за скудного питания почти нет молока. Жеребенок стал хиреть, болеть и чахнуть. Жаль было смотреть, как потускнела у него шерсть, а потом поблек глаз. Жеребенок исхудал, опустил головку и медленно умирал. Ничего не может быть страшнее, чем видеть страдания детей, а также мучения лошадей, особенно жеребят… К счастью, дело шло к весне, и едва зазеленела травка, мы выпустили Скворку в рощу, а потом на бугры. Этим был спасен от голодной смерти жеребенок. Само собой разумеется, что ни о подкормке овсом, ни о правильном питании матери не могло быть и речи. Дочь Скворки Светлана боролась за жизнь героически, но была худа до такой степени, что мне казалось, она не выдержит отъема и погибнет. Летом, как все слабые жеребята, она болела, и хотя сумела болезнь победить, но вышла из нее еще более истрепанной. Здоровье у кобылки было, однако, железное: она переборола и вторую тяжелую зиму, а летом на травке кое-как отошла. Полуторницей и двухлеткой она тоже недоедала, но голодала все же меньше. И вот, несмотря на такое «воспитание», к трем годам Светлана стала крупна и дельна, превратилась в ценную лошадь. На призовой конюшне в Ленинграде, где насчет кормов тоже было не густо, она окончательно сформировалась. Только западина у глаза, некоторая недоразвитость и выражение глаз говорят о том, что она перенесла. Голова у Светланы очень интересная, с характерной лысиной, линия верха хороша, шея тоже, но круп мог бы быть и подлиннее. Постав ног у нее замечательный, но имеется сырость в скакательных суставах. Кобылка глубока и очень просторна. В ней много типа, и даже по прежним временам она была бы замечена в Прилепском табуне маток. Я очень ценил Светлану, главным образом, конечно, за происхождение, но также за массу, тип, вес и костяк. Это была «старинная» кобыла…
Светлана была продана Пермскому государственному конезаводу».
Сережа Бородулин вспомнил: в 1944 году в московском госпитале Арсений Тарковский написал: «Я снова пойду под Великие Луки, чтоб снова мне смертные муки принять…» В столице Сережа с матерью сделали пересадку и через четыре часа были в Твери, где замок висел на каждой двери. Новосокольники? На вокзале им сказали, что такого населенного пункта у них просто нет. Мать с сыном пошли в областную администрацию. Была пятница, и последний чиновник уже собирался свалить на дачу, но Сережа начал быстро и жалобно просить его: «Мы издалека приехали, помогите, у нас тут такие дела…» Это «издалека» убедило человека — он достал какие-то карты, расстелил их на столе, начал рассматривать. На похоронке в обратном адресе было: г. Новосокольники, озеро Кислое. Чиновник куда-то позвонил и выяснил, что после войны эту территорию отрезали и передали соседней области — Псковской.
Сережа с матерью поездом, а потом автобусом добрались до Новосокольников, далее — до озера. По пути попались три братские могилы, но Фаина Ивановна, в девичестве Дьякова, упорно искала ту, что к озеру ближе других.
Нашли обелиск — белую пирамиду, без фамилий, постояли, мама сказала: «Я чувствую, что папа похоронен здесь».
Сурен Григор начал приходить ко мне на работу в конце дня — высокий, веселый, подвижный, шарнирный, обаятельный, как французский шансонье.
Мы долго смеялись с ним над поразительным совпадением: и у него, и у меня были совершенно одинаковые куртки из плащевой ткани, которые купили на Центральном рынке Перми практически в одно время, по одной цене — триста рублей. Но на рынке сотни разных курток! Если не тысячи… Только моя куртка была серой, а его имела темно-сиреневый оттенок. Куртки — как пароль.
Я читал: короткие тексты, без рифмы, с какими-то неопределенными выражениями, выпадавшими за пределы стилистического ряда.
— Это подстрочники, — объяснял он мне.
Я понимал, что это подстрочники, но как из них сделать стихи? Каждая строчка пишется в тишине, ночью, с закрытыми глазами, по нескольку часов, или появляется неожиданно, будто пучок солнечной энергии.
Мы пили с Суреном кофе, вчитывались в рукописные строчки и пытались создать русский вариант стиля, который он удачно демонстрировал в лучших своих переводах, сделанных еще в Армении, в отряде боевиков.
Работа шла медленно.
— Я вырос в деревне, — тихо рассказывал Сурен, — в крестьянской семье, у города Кафана. Ты знаешь город Кафан? Потом изучал философию в Ереване, не доучился, позднее получил диплом юриста в Краснодарском университете. Служил в Советской армии на Северном Кавказе, воевал в Карабахе. Что еще… Был членом центрального комитета партии «Дашнакцутюн». Ты знаешь, что такое «Дашнакцутюн»?
— Мой папа любил это слово, он говорил: «да-ашна-аки!»
— После войны я создал торгово-промышленную палату в Зангезуре. Сейчас работаю главным юристом в министерстве транспорта. А сюда приехал за жидким газом…
К армянам я всегда относился с достаточно корректной, как считал, долей иронии, чтобы не врать и не совсем рвать со своей «исторической родиной». Армяне вызывали у меня улыбку — своими золотыми коронками, перстнями и неприступной закавказской ограниченностью.
Началось все в глубоком детстве: помню, когда мы голодали в Крыму, они приезжали в нашу горную деревню на личных машинах, из которых появлялись их дети в костюмчиках, платьицах с оборками, белых гольфиках. Маленькие армянчики с жалостью смотрели на наш саманный домик под скалой и не могли преодолеть себя, чтобы зайти в него. Мы с сестренкой наблюдали за ними с другой стороны ручья, отделявшего дом от дороги.
Никогда никакой любви к армянам я не испытывал. Вырос вне исторической родины — и проживу без Армении. Родственнички…
Конечно, я никогда не думал, что далекая страна моих предков, жестокая война и алфавит Месропа Маштоца явят мне своего представителя. И он расскажет мне, как создавал свои лекарственные рецепты в горах Карабаха; о географической карте, где указано место захоронения оставленного на чужой территории клада с драгоценными камнями; о шахматной игре в далеком Кафане, запахе кофе и коричневых армянских сигарет «Ахтамар».
Мы гуляли с ним по городу, выходили на набережную, на дорожки, покрытые кирпичной крошкой, смотрели на Каму, облокотившись на тяжелый парапет. И говорили обо всем, что еще есть в этом безмерном мире. Об озере Севан и ковчеге Ноя на горе Арарат, о монастыре на Белой горе у Кунгура и репрессиях крымских армян. Он рассказывал мне о хачкарах — крестных камнях родины, об архитекторе Трдате, который после землетрясения 989 года восстанавливал купол главного храма Византийской империи — собора Святой Софии в Константинополе. О том, как этот зодчий создал модель храма и провел необходимые расчеты, возвел леса во всю высоту собора и построил новый купол, который стоит уже тысячу лет.
Потом мы пили красное сухое вино, чтоб нам и нашим детям прожить столько же, сколько стоит этот храм. Курили тонкие коричневые сигареты и читали друг другу стихи — он свои, на армянском, я — любимых русских поэтов.
Я узнал от него о стальных дверях в Эчмиадзине, где хранится громадная плита из оникса, на которой золотом 833 пробы написаны 36 букв армянского алфавита. А он услышал страшную повесть о том, как умирали армянские старики в заснеженной тайге Северного Урала, со слезами вспоминая черноморский берег родного, далекого Трапезунда.
Однажды мы зашли в открытое кафе, заказали пива. У стойки расположилась тройка музыкантов. Женя помахал мне рукой. Потом объявил:
— А сейчас мы споем песню на стихи известного вишерского поэта Юрия Аланьяна. Называется она «Птицы».
И понеслось:
Я помахал благодарно рукой.
— Мой друг, — небрежно кивнул я в сторону Матвеева, — композитор…
В перерыве Женя подошел к нам, сел за столик.
— Это Сурен, — представил я спутника, — армянский поэт. Мы вместе готовим переводы его стихов — на русский.
— Подарите? Может быть, музыку напишу…
— У моих стихов немного другие мелодии, — улыбнулся Сурен. — Больше подойдет дудук…
— Понятно, — кивнул Женя, — такие грустные?
— Скорее, печальные…
Саша Некрасов кивнул Женьке — заказ поступил. Матвеев ушел, мы пили, курили и продолжали слушать суровые северные песни — на стихи Николая Рубцова:
— Ты знал Николая Бурашникова? — спросил Сурен.
— Да, — ответил я, — мне кажется, первый образ человеческой смерти — это образ раздумья, думы…
— Ты имеешь в виду Государственную Думу? — улыбнулся Сурен.
— И ее тоже — многоликая смерть… Коля думал о смерти, писал о ней. И больше того, сыграл роль умершего в кино, лежал в гробу, сложив руки на груди. Я видел этот фильм о Коле, два раза смотрел. Эпизод с гробом снимали в Кунгурской ледяной пещере… Это не очень далеко от Белогорского монастыря. Специалисты говорят, что в пещере случаются скопления газа радона, а это опасно для психики и жизни.
Я жил в знаменитом «пьяном дворе». Наш дом гудел: 13-го числа каждого месяца инвалиды и ветераны строительства социализма получали жизнеобеспечивающие пенсии, которые просаживали с молодыми иждивенцами в течение двух дней. В эти дни двор действительно становился «пьяным», оправдывая свое районное прозвище по полной программе. Пили везде — на лавочках и на ящиках под кустами, в подъезде, на лестнице, на кухнях и в комнатах, в туалетах и душевых кабинках. И регулярно кто-нибудь исчезал за Камой, где находилось самое большое в стране кладбище — Северное, вращавшееся с того света на этот как конвейер. Единственное производство в Перми, работавшее эффективно, с нарастающим планом.
Раздался стук в дверь. Я вышел в коридор и включил свет. Спросил, кто там. Услышал свою фамилию. Открыл. В проеме стоял широкоплечий мужчина с редкими светлыми волосами. Это был майор милиции Неверов. Точнее, бывший майор. В руках он держал кожаный дипломат цвета человеческой крови.
— Здравствуйте… Извините, что снова побеспокоил. Дело есть.
Я пригласил гостя в комнату, предложил чаю, который только что заварил. Неверов пил индийский чай и излагал мне очередную восточную легенду.
— Моя детективная фирма случайно вышла на человека, занимающегося продажей фальшивых долларов… Вернее, на труп этого человека. Грузина по национальности. Есть такой среди ваших знакомых?
— Нет, — чистосердечно ответил я.
— Ну и слава Богу. Этим делом сейчас занимается ФСБ. Единственно, что я мог для вас сделать, — изъять этот дипломат… Там ваша записная книжка…
— Можно посмотреть?
В дипломате была одна записная книжка с номерами телефонов. Остальное исчезло. Да и сколько времени уже прошло — я и забыл о пропаже…
— Вы потеряли дипломат?
— Нет, на меня было совершено нападение…
— Что исчезло?
— Ведомости двойной бухгалтерии, одной конторы… Должно было быть много денег, но я в тот день не стал развозить их — утром оставил дома.
— Понятно, — кивнул головой Неверов, — этот грузин работал в охранном агентстве, которое не гнушается грязными и дешевыми заказами. Возможно, ему вас заказали… Не знаете, кто?
— Не знаю, но догадываюсь… Спасибо вам. Похоже, война идет уже по всей стране?
Неверов улыбнулся. Улыбка его была печальной, точнее — усталой.
— Не то страшно, что война идет, а то, что побеждает один и тот же тип человека, — ответил он.
— Ну, это смотря что считать победой! Контрибуция, деньги, земля, власть — одно, а талант, сила духа и гений мысли — совершенно другое…
— Большинство ограничивается контрибуцией или куском земли.
— Поэтому большинство и числится в проигравших…
— А кто заказал вас? Победители?
— Победители не заказывают — они уже победили.
— Кто бы ни был, я советую вам быть осторожней, — майор встал из-за стола.
Для меня он остался майором. Он пожал мне руку, попрощался и ушел.
Я курил и думал о молодой жене моего соседа. Соседский мальчик подрос, начал водить к себе девочек. Я услышал — не услышать было невозможно — как последняя из них вышла погулять, хлопнув дверью так, что косяки отошли от стены на два сантиметра.
Лежал, листал книгу по истории Урала. Листал, пока не наткнулся на интересное место: «Когда первый хранитель Кунгурской пещеры Александр Хлебников проводил экскурсантов по гроту Метеорному, он стремительно прочерчивал факелом кривую линию, изображая летящий по ночному небу метеор. Сегодня здесь выключается освещение, чтобы экскурсоводы могли продемонстрировать метеор горящим электрическим фонариком. Из грота Коралловый в грот Центральный ведет переход, получившие название «Дамские слезки». Дело в том, что в 1914 году, перед началом Первой мировой войны, Хлебников показывал пещеру немецкой принцессе Виктории фон Баттенберг и ее дочери Луизе. На скользком переходе принцесса упала на коленку, разбила ее и долго рыдала. Впоследствии она вышла замуж за короля Швеции. С тех пор в Кунгуре существует поверье, что если молодая девушка поскользнется на льду перехода, ее ожидает удачный брак. Грот Титанический известен большим подземным озером с прозрачной водой, в которой отражается нависшая над ней горная порода. А в глубине озера ползают слепые рачки-крангониксы».
И тут мне в голову пришла первая шальная мысль: может быть, принцесса упала не на коленку, а шлепнулась на спину в белом пальто? Это уже позже биографы изящно написали «на коленку», а на самом деле она шлепнулась на спину, как та дамочка, что шла в пещере передо мной? Потом была вторая мысль: а может быть, дамочка знала о предании — и шлепнулась специально, чтобы захомутать того лоха, что утешал ее под каменными сводами Кунгурской пещеры? Третья мысль была самой смешной: вполне вероятно, что эта, которую сосед так и не задушил, удачно выйдет за него замуж. Преподавательница английского в университете говорила мне, что этим всегда везет с мужьями. Правда, она забыла добавить — первые двадцать лет.
Рассказывали, когда убили Колю Бурашникова, Борис Гашев сказал: «Когда у нас перестанут убивать поэтов?» Откуда он мог знать, кто будет следующим… Уже два столетия в России регулярно убивают поэтов — это народная традиция, которая приобретает все большую популярность. Почему? Я подумал, что этнос не падает вниз и не поднимается вверх, а разлетается во все стороны, как Вселенная от Большого взрыва. При этом мы можем наблюдать лишь короткий отрезок времени, доступный человеческой жизни. У поэтов он короче, чем у других, чтоб не успели засечь запретное. Болтают много лишнего.
Я сидел и переводил Сурена. Первое стихотворение будущего поэтического сборника Григор написал на русском:
— Нет, — возражал он мне тихо, — не молитвы, а именно — мольбы…
Лично мне чужды все религии мира, кроме языческой, название которой происходит от понятия «язык», точнее — «русский язык». Еще точнее — «русская поэзия». Поэтому я стараюсь внимательно относиться ко всяким суффиксам и флексиям.
Конечно, я отметил высокий уровень ассоциативного сопряжения текстов Сурена. И заметил, что мой армянский друг подозрительно относится к рифме, как отработанному за века приему, с помощью которого можно с легкостью имитировать поэзию. Да, он пренебрегает объемами стихотворного произведения. Зато, кажется, не слишком напрягаясь, оперирует многозначностью образа, порождая то недоуменье, то раздумье. Наверное, текст Сурена Григора на русском языке можно было бы определить как верлибр — свободный стих, который держится на определенных мерах повтора: метре, строфе, анафоре, изосинтаксизме. И на присутствии сквозного чувства мудрости, извечной армянской печали. «В мятежной сетке жестоких дней я с верой ожидал смерти. В диком лае дерущихся собак я читал законы этого мира. Когда бури меня выбросили на берег, я не успокоился. Я мечусь на этом берегу, одинокий, а сердце мое затопчут на берегу другом».
Потом я обратил внимание на его привычки — привычки человека, который повсюду носит с собой сумку, напоминающую полевую сумку советских офицеров — плоскую, из коричневой кожи, где лежат записные книжки, авторучка, карандаш, несколько маленьких шоколадок, бутылочка с корнем солодки, пакетики с кофе.
И я понял: Сурен — воин, он всегда в пути. Дешевые гостиницы, самолеты, вокзалы. Из этой же сумки он доставал пластиковую папку с листами своих стихотворений. Он читал и следил за выражением моего лица, глаз, за моими жестами, пытаясь угадать, достаточно ли адекватны армянская звукопись и подстрочный перевод его грустных и мужественных строк, который он делал для меня после прочтения оригинала.
— Я уже много лет веду образ жизни солдата, — пояснил он мне с улыбкой неизбежного.
— Бах-бах — Карабах? — уточнил я.
— Бах-бах, — покачал он красивой головой.
Я не смотрел на него, а изучал, украдкой наблюдая за мимикой и необычной речью.
— В Перми есть армянская диаспора?
— Сомневаюсь. По крайней мере, я ничего не слышал.
— Если армяне есть, значит должна быть диаспора!
— Конечно, — согласился я, — однако ее нет.
— Надо создать!
— Она уже создана, — улыбнулся я поэту.
Он меня понял.
С карими глазами, сухой, как камень, завершенный, будто церковь из розового туфа на Армянском нагорье, Сурен был одухотворен Богом. Так мне казалось.
— Посмотри, — протянул он однажды свой паспорт.
Я взял документ в руки, раскрыл — и был поражен: с фотографии на меня смотрело длинное, худое, в морщинах, темное, как ущелье, лицо с большими и невероятно печальными глазами.
Он получил этот паспорт сразу после войны.
— Почему это ты так написал — «в любви не бывает измен»? — спросил я его, когда мы сидели вечером на моем рабочем месте и занимались переводом его текстов.
— Потому что если «измена», то это уже не «любовь»…
Он рассказывал о себе так, будто читал книгу своей жизни, веселую и печальную.
После возвращения из Карабаха он недолго пожил в своей деревне и уехал с другом в другую, где они взяли в аренду два гектара земли.
— Мы были тогда худыми, совсем обессилевшими — такой голод пережили, — говорил он мне, сидя с бутылкой пива на лавочке у Черняевского леса, — все лето работали на земле, огородничали, не разгибая спины. А крестьяне из соседних деревень потихонечку обворовывали нас… Однажды подхожу и вижу: незнакомый старик активно трудится на нашем огороде. Говорю: «Здравствуйте, не рано ли картошку начали копать?» — «Да рано, конечно, — отвечает, — но надо копать — воруют!»
Сурен опустил голову, тихо смеясь и откинув в сторону руку с расслабленными длинными пальцами…
— А дальше что? — спросил я.
— Ладно, говорю, старик, один мешок можешь забрать, а второй оставь, это уже лишнее.
После Карабахской войны жизнь в Перми казалась Григору сказкой, которой он грезил в горах Кавказа во время войны.
— Вы не понимаете, где живете, — сказал он мне. — Даже в Ереване все деревья вырубили, когда холодными зимами нечем было больше согреться… Поэтому мне нужен жидкий газ.
Он рассказывал мне о войне, но не очень много. Я только потом понял — почему.
Однажды Сурен за мешок денег купил у российских офицеров в Грузии оружие и повез его в Армению, зажав между колен «лимонку» — гранату Ф-1 — с выдернутой чекой. Оружие на грузинских постах не обнаружили, а Сурен, вернувшись в Ереван, слег и не мог встать два месяца — отказали ноги, настолько сильным было пережитое нервное напряжение — на грани жизни и смерти. Российским офицерам он был благодарен.
Да, почему он не очень вспоминал о войне? Ответ я нашел в его стихах, которые пришлись уже на конец рукописи: «Самоотверженных будут обвинять. Справедливость будет спровоцирована. Правду нам продадут, а за душу нашу будем платить после смерти».
— Мы с тобой рождены после войны — плоды победы, — сказал он мне с улыбкой, — мы — дети победителей. В XX веке у нас была только одна Победа. Анаши победы не стали общими, каждый бьется за себя…
Он говорил, что на стене знаменитого Ереванского аэропорта Звартноц в последнее время то и дело появляется надпись: «Последний уезжающий, выключи свет!» Надписи то и дело стирают — наверное, представители власти.
— Почему это миллион армян вдруг схлынул в Россию?
— Есть версии, — отвечал он, — потому, что полторы тысячи лет вассальной зависимости лишили армян созидательного самосознания; потому что к власти, как только Армения обрела независимость, пришли неконструктивные силы; потому что нация настолько стара, что процесс утраты нравственности и самостоятельности стал необратимым; многие оставили родину. Бросили, как мать в деревне. В сегодняшней Армении на приличном уровне живет лишь горстка богачей. Нация распадается. Почти как у вас, но русские так не разбегаются… По крайней мере — не так стремительно разбегаются.
Я смотрел на Сурена Григора: чистой горной воды пассионарий — родину не оставил. Его разговоры об эмиграции похожи на окопную блажь воина.
И потом я как-то волей-неволей пришел к мысли, что для меня Армения — это мой отец, никогда не видевший Арарата, и этот поэт — Сурен Григор, гонец с исторической родины.
Вечером мы разговаривали с женой.
— Зарплату все еще не дали?
— Нет.
— Сам виноват — нашел где работать.
— У меня творческий кризис!
— Знаю. Этот кризис называется запоем.
— Если бы не ты, со мной все было бы нормально. А если бы не я, то уже давно стал бы президентом…
— Фонда милосердия…
— Великий армянский поэт Сурен Григор так не считает!
— Что, нашелся человек, который тебя не обманул?
— Да. Потому что ничего не обещал.
— Ты не сомневаешься в нем?
— Нет потребности — верить или сомневаться.
— Ты всегда идеализируешь людей — вспомни, как ты с этим чеченцем обманулся!
— Зато своих не идеализировал. И не обманулся…
— Кого ты имеешь в виду?
— Того, с кем водку пил…
— Ты вчера обещал привести в гости Сурена. Почему не привел? Ремонт мы закончили, я тут столько наготовила…
— Но ведь поздно уже!
— Ну и что?
Я примчался к Сурену в гостиницу с сыном, в 12 часов ночи; он тут же собрался, и мы поехали ко мне, чтобы просидеть за столом до пяти утра.
Похоже, армянского поэта ничто не могло остановить, настолько был легок на подъем и бег.
И он столько видел, что боялся рассказывать.
Ночью читал нам стихи: «Я — хлеб кровавый, я подан на стол моей свадьбы. Прожитая жизнь?.. Мертвые и раненые мечты я вывел с поля боя. Окопы. Окопы. Сумасшествие родных дней — я скучаю по вам, как по дому отцовскому. Но много дней я оставил в магазине автомата — не стреляя…»
Что это — сбереженные дни своей жизни? Или это дни, которые он подарил вражеским солдатам, когда мог убить, но не сделал этого? Может быть, речь идет о сверхобщности человеческого существования?
Мы вышли на кухню покурить, зашла соседка и стала мыть посуду.
— Добрый вечер, — поклонился Сурен.
В ответ — молчание. Соседка была холодная и молчаливая, как свежемороженая рыба.
— Почему она не ответила мне? — тихо спросил Сурен.
— Несчастная женщина… Она родилась в коммуналке и, возможно, умрет в ней, как и ее мать. Она с нами тоже не здоровается — никогда… Усталый человек, который создает себе иллюзию безлюдья. Понял?
Сурен печально покачал головой.
Потом он всю ночь рассказывал нам про свою родину и свою войну. Показал фотографию сестры: молодая гладкая армянка в облегающем платье шафранового цвета стояла с дыней в руке на фоне машины зеленого цвета, справа виднелся краешек синей речки или озера… О Господи, какой-то невыразимо далекий мир моей исторической родины!
Юрист по образованию, поэт и лекарь — по призванию, Сурен своими руками сделал операцию боевику в горах и спас раненую ногу. Я читал стихи Сурена и вспоминал его рассказ о том, как он оберегал свой отряд от голода и болезней, готовя целебный напиток из лесных орехов, корня солодки и репейника. И сам писал, что «лекарство лечащего — только молитва». Но не «мольба». Поэтому самое главное его лекарство — стихи для той птицы, чьи крылья — Библия и Коран.
— Потом мы пошли с другом на охоту, далеко в горы… Убили кабана килограммов на сто пятьдесят. Сидели на траве, под скалой, у водопада — вода там холодная-холодная, чистая-чистая, сладкая-сладкая! Был у нас хлеб, сыр, копченое мясо, все это засыпали сверху зеленью… А водку запивали водой, сладкой-сладкой.
Доставка оружия на вертолете в Карабах, операции без наркоза, жестокий плен, аэропорты, гостиницы, переговорные пункты, издание книг и съемки фильма в Сирии — он вел походную жизнь солдата.
Наконец-то я пил с человеком, которому действительно завидовал, — его волшебному, мистическому стилю жизни.
На следующий день мы опять допоздна занимались переводом его текстов на русский язык. Сурену надо было идти в гостиницу, а мне — ехать домой. Поэтому мы сели на один маршрут.
«Вам канары, казино и рестораны, а в Чечне идет война», — доносился из динамика водительского приемника голос певицы Лизы Умаровой.
Впереди женщина-контролер подошла к мужчине. Я уже успел рассмотреть его. Видно, что поддатый, невысокого роста, лет сорока пяти — мой ровесник, поэтому я узнал его, современника. Волосы крашеные, плащ из кожзаменителя, брюки в клеточку, туфли на высоком каблуке. Похоже, что после семидесятых пацану так и не удалось переодеться. «Роллинг Стоунз», триппер, алкоголизм, все дела, май бэби…
— Ваш билет, проездной?
— Да я на следующей остановке сойду, — ответил он тихим голосом.
— Бери билет! — неожиданно взорвалась контролерша, как все женщины, ненавидевшая неудачников.
— Эх ты, а еще кольцо на руке, — к чему-то ирреальному вздохнул мужик.
— Да? А у тебя вон зубы золотые! — в той же стилистике ответила бабенция.
— Всего один, — процедил тот. — Я тебе что, его вырву?
Обычно я улыбался, слушая троллейбусные склоки. А тут мне стало стыдно за великую родину.
— Красавица, — неожиданно громко произнес Сурен и улыбнулся женщине, держа в руке развернутую сторублевку, — он едет с нами — мы платим.
Выходя из троллейбуса на остановке «Гознак», мужчина обернулся в нашу сторону и поблагодарил кивком головы. На расстоянии нескольких метров от нас день и ночь работала фабрика, печатавшая миллиарды денег. Мы были совсем рядом…
Вышли из троллейбуса на пересечении прямых, разводящих нас в стороны, на следующей остановке — «9-го Мая».
— Хорошая остановка, мы — дети победителей! — поднял Сурен вверх указательный палец.
Купили в киоске четыре бутылки «Рифейского» пива. На лавочке, у которой не было спинки, сели лицом друг к другу, оседлав ее, как наездники. Слева темнела сосновая стена леса, справа горели светляки города.
Прикуривая, я зажег спичку и мельком прочитал нацарапанное на стене: «KLEVER КЛЕВЫЙ»…
Мы пили «Рифейское» из горлышек, курили коричневые армянские сигареты «Ахтамар» и разговаривали о жизни и смерти.
— Ты знаешь, у меня есть стихотворение на армянском — о таких, как ты…
— О каких — «таких»?
— О тех, которые родились в других странах, чужих городах, кто думает, говорит и пишет не на древнем языке своей крови, о парнях, что никогда не видели своей исторической родины…
— Моя Родина, Сурен, — это Рифейские горы, — ответил я и сделал длинный глоток одноименного напитка. — Армения — это кавказская сказка, которую передают из уст в уста поколения эмигрантов. А родину предков не видел даже мой отец. Он говорил мне о глиняных домах Трапезунда, о пыли и крови резни, в которой погибли его сводные братья и первая жена деда, пел песни армянских боевиков, рассказывал о монастырях, названия которых уже не помнил…
— Мармашен, Кечарис, Макраванк — эти?
— Может быть… Сам он бывал только в одном монастыре — на Белой горе, это здесь, в Кунгурском районе.
— Он ездил туда молиться?
— Он не умеет молиться… Это было в шестидесятых — мне тогда исполнилось лет десять. Он говорил, что храм стоит на высокой горе. Что когда он приехал туда, глинистая дорога была размыта дождями, и всех, прибывших навестить родных, поднимали вверх в тележке трактора.
— Там жил кто-то из ваших родственников?
— Да, сумасшедший брат моей мамы — дядя Миша. В голодные военные годы он тронулся умом, несколько лет жил с нами, но потом его пришлось отдать в психоневрологический интернат, который находился там — в здании бывшего храма на Белой горе. Я так и представлял себе эту обитель в детстве: лес, гора, полуразрушенная церковь из красного кирпича на вершине, ветер, снег, небо… И больные души.
— Ты потом там побывал?
— Да… Сейчас его восстанавливают — Белогорский Свято-Николаевский православно-миссионерский мужской общежительный монастырь. Так он назывался до революции и называется снова.
— Дядю искал?
— Искал… Но не нашел. Говорят, в списках тех, что были переведены в другие интернаты, его имени нет. А списки умерших утрачены… Храм недавно вернул себе золотые купола. Все хорошо, только я в этого Бога не верю…
— Почему?
— На втором этаже этого храма стояли железные кровати и летали голуби… Иногда инвалиды подходили к краю и бросались головой вниз… Больных кормили кашей без масла, квашеной капустой и сухим хлебом. Это делали те самые люди, что сегодня золотят купола… Бог им судья. Ладно, я в него не верю… А ты, победитель, почему не хочешь возвращаться на родину? Армяне полторы тысячи лет были вассалами — и вот они стали свободными. Создали свое государство, кроме того, отвоевали независимость Карабаха. Диаспоры помогали?
— Каждую ночь в аэропорту Звартноц приземлялись грузовые самолеты с оружием, продуктами и медикаментами, прилетавшие из-за границы.
— Так почему сейчас они не рвутся на историческую родину? Денег на билеты нет?
— Есть, наверное… Расскажу тебе одну историю. Мы разработали план по освобождению одного города, который обороняли азербайджанцы. Я должен был захватить, а потом отвечать за сохранность здания, в котором располагался компьютерный центр. Но мы не успели, азеры его подожгли. А когда ворвались в помещение местного банка, на полу обнаружили трупы охранников. Пять человек… Азеры сами расстреляли их, чтобы не оставлять свидетелей. А деньги, скорее всего, были вывезены на вертолете. Остатки мы поделили между собой — мне досталась одна тысяча рублей… А в это время наш командующий вывозил из города ковры и другие товары — машинами, в Армению… Такие вот боевые дела.
Сурен замолчал, печально глядя в темень соснового леса Перми.
— Но ведь ты работал в новом правительстве?..
— После ухода старой команды к власти пришли выходцы из Карабаха, где они победили в войне. Был случай, новый премьер разгуливал во время заседания правительства по кабинету с папкой документов в руках и задавал разные вопросы новым и старым членам кабинета. «А кто подписал этот документ? — спросил он. — Ты?»
Премьер подошел к своему предшественнику — тот был оставлен на должности рядового министра — и хлопнул его папкой по голове: «Что ты наделал, тупица!» Кажется, речь шла о принятии бюджета — еще при нем… Вот почему из Армении люди бегут в Россию. Ты меня понимаешь?
— Понимаю… — попытался улыбнуться я.
— Я два раза был в плену… Однажды азеры вызвали маляров. Один вышел. Потом оказалось, они отрубили ему руку, чтобы он написал на стене кровью… На войне бывает только один победитель — смерть.
Справа от остановки цвел шиповник. По этой трассе, по шоссе Космонавтов, ехали в город космонавты Беляев и Леонов, приземлившиеся в далеких шестидесятых на севере области.
Я пристально смотрел на Сурена… Я узнал его. Я вспомнил, что два века назад мы воевали с ним в одном партизанском отряде, в горах, врачевали и писали стихи, спасали от гибели старинные толстые книги в кожаных переплетах, унося их на спинах по узким тропам над горными ущельями. Мы сидели с ним у костра, у водопада, у туши убитого кабана, и ели мясо, только что пожаренное на огне. Мы говорили с ним о судьбе, о родине, о мироздании, о далеких звездах, на одной из которых когда-нибудь встретимся вновь. Утром мы погибли в бою. И встретились через двести лет на шоссе Космонавтов, в Перми, в России.
Пермское отделение Союза писателей России обратилось к руководству Пермского ГПЗ — газоперерабатывающего завода — с просьбой помочь издать книгу армянского поэта.
Сурен показал мне: на письме появилась краткая, но выразительная резолюция руководителя предприятия — заместителю: «Главному поэту ГПЗ Кузнецову! Решить вопрос».
Девочки, секретари директоров, переписывали стихи Григора и читали наизусть.
Деньги были выделены, и книга Сурена Григора «Надписи на ковчеге» вышла в Перми.
Перед сном я думал о Шамильевне и еще одной женщине — с обувной фабрики. Скорей всего, они узнали про копии двойной бухгалтерии и «заказали» меня вместе с дипломатом. Других врагов у меня просто не было — только соратницы по «Нашему делу».
Сентябрь, золотое бабье лето. У стен Кремля, рядом с памятником полководцу Георгию Жукову, шел праздник «Царь Конь» и презентация первого тома воспоминаний коннозаводчика Якова Бутовича «Мои Полканы и Лебеди».
И появилась — вот она, роскошная первая тройка Московского конного завода!
А затем перед маршалом Жуковым и сотнями зрителей провели первого красавца страны — белого орловского жеребца Колорита, восьмикратного чемпиона породы по экстерьеру, неоднократного победителя бегов на Центральном Московском ипподроме.
Колорит — первый орловский рысак страны — представитель Пермского конезавода № 9.
Он был поставлен в центр огороженного пространства площади: передние ноги — одна к одной, задняя правая чуть отставлена назад, корпус слегка подан вперед.
За Колоритом — четыре лошади из лучших рысистых заводов России — Московского, Хреновского, Чесменского и Алтайского. Их провели в нарядных уздечках по кругу, чтобы все могли полюбоваться совершенством, статью, дельностью породистых лошадей.
После демонстрации рысаков участники и гости праздника переместились в так называемые Парадные сени Государственного музея, где начала работу выставка «Царь Конь», основу которой составила галерея Бутовича. Купола, сводчатые потолки, портреты всех российских царей. Музыка в исполнении столичных пианистов и скрипачей.
Началась презентация. Слово предоставили Андрею Соколову.
— Именно Бутович, совместно с эсером Павлом Александровичем Буланже, создал во время Гражданской войны Чрезвычайную комиссию по спасению племенного животноводства России. К ним обращались все российские подвижники, которые сумели что-либо сохранить. И получали помощь!
После Андрея Соколова пригласили Сергея Бородулина — он ждал этого торжества более десяти лет:
— В 1907 году Яков Иванович хотел уехать во французскую Ривьеру, где познакомился с молодой француженкой. Он собирался назвать ее своей женой. Как говорят, где влюбился, там и родина, где женился, там и дом. Но тут к нему явился Сергей Григорьевич Карузо, редактор каталога «Книга русских рысаков». Гость, фанатик породы, начал разрисовывать Бутовичу его будущее — как самого успешного в России коннозаводчика, и не ошибся ни в чем, кроме революции, которую не предвидел. Карузо говорил так ярко, красочно, что Яков Иванович не выдержал — соблазнился великолепной картиной, пожертвовал любовью к женщине.
Во время Гражданской войны родные прислали к нему в Тульскую губернию курьера с деньгами, чтоб он уехал за границу, в ту же Ниццу, где у семьи была собственность — недвижимость и счет в банке. Но Бутович не поехал — второй раз. Он остался спасать орловскую и другие породы лошадей. Порода и родина — слова одного корня. Родина для него была главной ценностью, ради нее он не пожалел собственной жизни. Но он остался в стране не потому, что им двигал азарт, бега и скачки, а исключительно из желания спасти галерею и завод, обеспечить лошади достойное будущее.
— У него отняли все, кроме памяти, — продолжал Сергей, — и то только потому, что ее нельзя отнять. Для жизни ему хватило памяти и воли. Стиль его письма — успокаивающий. Столько сделать для страны, потом все потерять — свободу, последнее имущество, быть вычеркнутым из истории, но сохранить ясность мысли, независимость и равновесие духа. И довести до конца свое дело. Это удел великого человека!
Благодаря Бутовичу орловский рысак был сохранен. В 1950-е годы маточное поголовье достигло максимума — более трех тысяч голов. Но сегодня сохранение породы стало такой же актуальной проблемой, как тогда, когда Яков Иванович спасал орловского рысака.
К настоящему времени в России осталось пятьсот тридцать три матки этой породы — заводских кобыл, — столько, сколько было после Гражданской войны. В то время как в США маток американского рысака насчитывается 75–80 тысяч, не считая других пород, — прорва лошадей! То, что сегодня происходит с орловским рысаком в России, селекционеры называют «началом генетического дрейфа», когда породе грозит утрата основных качеств. Но я уверен, что не правительство, не конезаводы, не ипподромы спасут породу, а частная собственность на землю, когда у человека появится выбор между наемным трудом и независимым. Хозяин земли спасет орловского рысака!
«Кажется, впервые в нашей новейшей истории на Красной площади раздался цокот копыт орловского рысака. Надеюсь, этот цокот будет услышан теми, кто должен услышать», — уже в поезде вспоминал Сережа слова директора Московского конного завода Юрия Прохорова.
А через год после издания книги он узнал, что учрежден приз имени Бутовича — он разыгрывается ежегодно для лошадей орловской рысистой породы на Центральном Московском ипподроме и на других ипподромах страны.
Вскоре Сережа Бородулин, Надежда Николаевна и Ксения Гашевы получили письмо:
Конечно, Сережа Бородулин верил, что посмертная победа Якова Бутовича над злом и забвением станет символом возрождения не только орловского рысака, но и всего конного дела в стране, дай Бог — и самой России.
— Фонд культуры обещал деньги на издание второго тома Бутовича…
Сережа Бородулин стряхнул пепел с сигареты.
— Дали?
— Нет… А сколько раз тебя надули с квартирой? — спросил он.
— Раза два-три, — ответил я и тоже стряхнул пепел.
— Столько раз тебя Господь уберег от падения, ты просто счастливый человек!
Цокот копыт не был услышан по ту сторону кремлевской стены. Михалков тоже обманул Бородулина.
А через год с молотка были пущены Пермский республиканский ипподром и знаменитый конезавод № 9.
Второго парада Победы на Красной площади не произошло.
Я думал о Сурене… В Тбилиси, куда он ездил за оружием, Сурен жил в особняке богатого армянина, крупного торговца рыбой. Каждое утро слуга опускал в пустой кувшин, стоявший в комнате Сурена на втором этаже, пятьдесят долларов. Логика хозяина, вероятно, была такова: «Мало ли кем может стать в ближайшем будущем находящийся сегодня в бегах член центрального комитета партии «Дашнакцутюн»…»
Торговцу рыбой было сказано, что Григор находится в бегах, а на самом деле поэт занимался нелегальной работой.
Пермские бизнесмены отказали Григору в жидком газе сразу после того, как цены на этот продукт за рубежом резко пошли вверх. И армянские бизнесмены, которые заказывали газ, отвернулись от Сурена Григора, который одним только фактом своей уникальной жизни спас кавказскую страну от позора.
Перед отъездом Григора мы курили в моей коммунальной кухне сигареты «Ахтамар», последние, что у него оставались. Запах армянского табака и кофе, который я заваривал на газовой плите, наполнили помещение ароматами юга и того прошлого, о котором сегодня можно только догадываться.
Можно представить себе взгляд, брошенный из убогого окна глинобитного домика в Трапезунде. Взгляд на Черное море, блистающее, шевелящееся под лучами южного солнца, взгляд на горизонт и за него, туда, где сказочная Таврида. Воронцовский дворец, «корабль “Император” застыл, как стрела», буковые леса, Белая скала и другая скала, покрытая ковром «божьих коровок» у прозрачной речки Карасёвки в крымском предгорье. Ужасное и прекрасное будущее моего деда Давида.
— А где твои тараканы?
— Ушли, — ответил я, — после применения тиурама, опасного вещества, которое входит в средство по уничтожению тараканов — «Комбат» оно называется… Люди думали, что это вещество снижает потенцию у тараканов. Оказалось — не только у них. Ходят такие слухи… «Комбат» стал настолько популярен в Перми, что из города начали исчезать обыкновенные люди, не имеющие к экстремизму никакого отношения. Так говорят… А тараканы… Я думаю, что они вернутся.
Приехав из аэропорта, я опять сидел на кухне, курил, думал о Сурене и вспоминал прошлое. Моя университетская преподавательница в советское время слушала западные голоса. Однажды она пересказывала мне какую-то передачу. На западе считали армян первой интеллектуальной нацией в СССР, поскольку в Армении было самое большое количество личных автомашин на тысячу жителей. При этом ничего не говорилось о том, что эти машины конструировались и делались в основном славянами. Западные голоса провоцировали сознание тщеславных армян, погружая нацию в нереальность, еще большую, чем та, в которой она уже находилась.
Сурен — пришелец не из прошлого, а из древнего, забытого всеми мира, который когда-то существовал на земле. Он был одарен Богом гениальной генной памятью.
Папян свою родину бросил, а Григор — нет, какой бы нищей она ни стала. Ахмед свою жену убил, а Сурен — оставил, и никому не сказал — почему. Потому что поэт живет по своим правилам, тайному кодексу чести.
Я знаю, для чего Сурен Григор приехал в Пермь: для того, чтобы передать нам свой жестокий опыт: война не делает мир справедливее, людей — добрее и бескорыстней, а победителя — великим.
На прощание, в аэропорту, он сказал мне:
— Если я когда-нибудь эмигрирую, то только в Пермь.
Через две недели я получил в типографии его книгу. В течение полугода часть тиража я отправил с оказией в Ереван, часть — в диаспоры Москвы и Санкт-Петербурга, оставшиеся экземпляры передал пермскому поэтическому фестивалю «Пилигрим».
Человек сам выводит формулу своей судьбы, фортуны. Человек никому и ничем не обязан. Недавно я узнал, что Сурен перенес операцию: хирурги вырезали из его тела осколки… Ни слова не сказал мне, что ходит с железом в теле. Я ему завидовал: Григор выиграл битву жизни — реализовал собственное предназначение.
Он улетел, оставив на память свое стихотворение о гибели русского поэта Николая Бурашникова:
Я лежал и читал его стихи: «Жизнь эта измеряется страданиями невинно осужденного… О тысячелетия — значит, философы качали воду?»
Вот она — поэтика мироздания, мистический дух верлибра. В каждом тексте он создавал новую ритмику. Он доказал, что слово было не только в начале, но и в конце.
О Господи, сколько можно читать! Помню, мама мне в детстве твердила: «Ты много не читай! Говорят, один парень на Бараньем Логу читал-читал и с ума сошел…» Я слушал ее, сидя за столом, кусал хлеб, хлебал суп — и читал, читал, читал проклятую книгу, стоявшую передо мной между тарелкой и кастрюлей.
Сурен Григор вернулся в Армению. Почему он вернулся? Потому что это он когда-то написал: «Я всегда жил в нашем старом доме. Нашей задымленной лампой я осветил мир. Я долго, очень долго искал окна нашего дома. В моей колыбели я качал небо. И в сердцах моих братьев и сестер я нашел свою дорогу, ведущую к дому». Потому что у него там родительский дом в деревне, у города Кафана, сын и дочка.
Есть такой эффект: стихи автора могут быть печальными, а сам он — счастливым человеком. Может быть, потому, что нашел дорогу к своему дому. Единственный армянский адрес, который я решил записать и когда-нибудь найти, — это ереванская квартира Сурена. Потому что решил: когда-нибудь я приеду к нему с детьми, чтобы показать им родину наших предков.
Потом опять шла война. Ночью я вспомнил о родном селе Ахмеда Дадаева. Вышел в Интернет и набрал в поисковой системе: Закан-Юрт.
С экрана выползло чудище моей любимой родины: «РОССИЙСКИЕ СИЛЫ НАНОСЯТ УДАР ПО БОЛЬНИЦЕ В ЗАКАН-ЮРТЕ.
Как сообщила сегодня Хьюман Райте Вотч, в начале ноября под Грозным была атакована психиатрическая больница. Представители Хьюман Райте Вотч в Ингушетии встретились со старшим фельдшером Умаром Узаровым в Сунженской районной больнице и старшей медсестрой Дагман Тепсуркаевой. По их словам, в больнице, обозначенной эмблемой Красного Креста, не было ни одного боевика, только 30 беззащитных пациентов. Как утверждает Узаров, статус больницы был очевиден: «Психиатрическая больница расположена на Сунженском хребте. Это отдельно стоящее здание, рядом никто не живет. Во время прошлой войны мы все время работали и ни разу не закрывали больницу. В этом году, когда российские силы стали подходить все ближе и ближе, мы сделали из белого полотна флаги с красным крестом и повесили их на здание со всех сторон, чтобы было видно — это больница».
В 8 часов утра 1 ноября Узаров на частной машине подъехал к воротам больницы вместе с главным врачом Рашидом Дадаевым, главным бухгалтером Алхазуром (фамилия не установлена), старшей медсестрой Дагман Тепсуркаевой и секретарем Хадишат Басаевой.
Дадаев сидел впереди рядом с водителем, держа на лобовом стекле большой белый лист бумаги с красным крестом, обозначавшим наличие в машине врачей. Стрельба началась, когда главный бухгалтер вышел из машины и открыл больничные ворота.
«Рашид и я заорали остальным, чтобы выбирались из машины и ложились», — вспоминает Узаров. Те выскочили и бросились в канавы по обочинам дороги. «Они стреляли по нам минут двадцать, из автоматов, а два раза — из подствольника… Мы — в канавах, а рядом с полями были окопы, где, похоже, и находились солдаты. Мы думали, что нам конец… Спустя минут пятнадцать увидели, как они приближаются к нам: не молодые, на вид — лет 30–35. Кто-то стрелял в воздух, кто-то по земле. У меня в руке был красный крест, и я велел женщинам плакать, чтобы они нас не убили… Они стали ругаться, приказали встать и идти с поднятыми руками к воротам больницы».
Один из солдат открыл стволом дверь машины и спросил: «Кто такой?» Однако Дадаев не отзывался. Тогда Узаров понял, что тот погиб, он сказал: «Это наш главный врач».
Басаева была ранена осколками, Тепсуркаева получила ранение ноги и тазовой области, Узаров — поверхностные пулевые и осколочные ранения. Они пешком вернулись в Закан-Юрт после того, как солдаты разрешили Узарову забрать тело Дадаева в село на больничной каталке.
Международное гуманитарное право запрещает нападение на мирных жителей и гражданские объекты, в том числе больницы. Женевские конвенции отдельно запрещают нападения на врачей; в соответствии с ними российские силы обязаны оказывать уважение и защиту медицинскому персоналу, медицинским формированиям и санитарно-транспортным средствам, а также уважать эмблему Красного Креста».
Я подумал, что в той психиатрической больнице вполне мог находиться мой сумасшедший дядя Михаил Попов. При известном стечении обстоятельств, там мог находиться и я. Но почему «мог»? Я же человек! Я там и находился… Такие дела, Ахмед. А Рашид Дадаев, возможно, твой дядя или брат.
Вскоре в руки мне попалась работа одного из специалистов экологического ведомства. Ученый утверждал, что тараканы исчезли из города вообще, и не только нашего города. «Всё равно мы победим!» — говорил знакомый мне депутат Госдумы.
Ученый Александр Логунов писал: о тараканах говорили, будто после атомного взрыва останутся только эти звери. На деле оказалось, что к середине XX века из домов исчезли черные тараканы, достигавшие размеров майского жука. Когда люди переезжали, они увозили черного таракана с собой, поскольку его присутствие считалось признаком достатка. Именно таким образом этот южный вид попал на Урал и дальше — в Сибирь, на дальний Восток. А рыжий таракан пришел в Россию в XVIII веке, во время Русско-прусской войны. Он появился у нас вместе с военными трофеями. Поэтому рыжий и получил название «прусак», а в Пруссии его называют «русак». Этот рыжий таскал отеку, мешок с яйцами, за собой. А самка черного была ленивей — откладывала яйца в укромных местах. Рыжий находил их — и поедал. Мелкий пруссак погубил черного великана. Но праздновал победу недолго. В начале третьего тысячелетия и он, рыжий, погиб. Возможно, причиной этого стали генно-модифицированные продукты. Или высокочастотная мобильная связь. В любом случае это дело рук человека.
Поэтому можно считать, что мы, суки, победили. В очередной раз.
Высоко в небе летел на юг армянский поэт, как перелетная птица. А под крылом самолета, далеко внизу, светились огнями наши разоренные родины: «пустыни, пустыни — и нет места для креста…» Он летел и беззвучно шевелил сухими губами, проговаривая свою первородную молитву, может быть, в сотый или тысячный раз:
«Обнимая усилившиеся дожди, я бежал по клавишам дорог, я искал, как выйти из этих страстей смерти. Я строил небо. Я соединил начало с концом. Но потопы разных времен все поглощали в одно мгновение. Когда будут исчерпаны все небеса, я завещаю, о Боже, мое сердце на растерзание диким птицам… Но остался пепел надежды и медленно поднимающийся крест. О огонь, что прострелил меня изнутри, о возмездие пустых мучений… И я возвращаюсь опять из ничего — и распускаются зеленью ветви. Синие колокола обступают меня, и тоскующее вино, и облатка ставят свою печать. О Боже, не зови меня на следующее жертвоприношение…»
Авиалайнер стремительно влетел в сухую мглу третьего тысячелетия.
Через полгода в Пермь приехал друг Сурена — Вагинак Арсенович, который в Карабахе был начальником штаба батальона. Я спрашивал его о войне, он отвечал: «О, Юрган, тяжело, Юрган, как это тяжело…» И все — больше ничего не говорил боевик. Он смотрел, как я пил водку гранеными стаканами, молчал и не притрагивался к алкоголю. Как будто дал себе какой-то зарок там, в горах, в то самое время дьявола, когда внутренние войска СССР по приказу министра Пуго открыли коридор в армянские районы для частей, укомплектованных азербайджанцами, чтобы устроить очередную резню стариков, детей и женщин.
Вагинак подарил мне большой черный крест из армянского абсидана, вулканического стекла, который до сих пор стоит на моей книжной полке. И вот уже я молюсь перед черным вулканическим крестом, шепчу, проговариваю в сумраке комнаты волшебные, сакральные, мистические стихи моего вечного друга Сурена Григора: «О Боже, не зови меня на следующее жертвоприношение…»
Я вспоминаю Инессу Васильевну — контрапункт моей жизни и камертон вечности. Она опять заходит в мой класс — со светлыми волосами, голубыми глазами, в белом халате, белых чулках и туфлях. «Я рада, — говорит она, — что вы попробовали писать стихи… Я тоже пробовала. Поверьте мне, поэзия — лучшее, что есть в этой жизни. Самое достойное применение человеческой силы».
Я молюсь, стоя на кухне, смотрю в темноту окна, курю и не вижу конца этой мистической войне с тараканами, соседями, ментами, с друзьями и коллегами, работодателями и лохотронщиками.
Сурен Григор улетел. О, конечно, придется воевать в одиночку, и, возможно, война будет короткой. О, я только-только начинаю понимать, что у поэта нет шансов выйти из этого мира победителем. Или хотя бы живым. Я один, и уже хорошо то, что вчера мне, будто в карты, выпало «очко» — XXI век.
Россия — консервативная страна, сильна традициями: большевики опять захватили банки и фабрики, расстреляли свидетелей и конкурентов, потом выпустили клоунов. И все началось сначала.
Утром я просыпаюсь, съедаю яблоко, бреюсь, обливаюсь ледяной водой, делаю гимнастику и пью кофе.
Потом я укладываю в черную сумку диктофон, телефон, фотоаппарат, записные книжки, авторучки, чай, шоколадку, сигареты и зажигалку.
Я выхожу из дома — голуби садятся в тополиный пух, взметая белые взрывы семян, по переулкам цветут яблони и сирень. И я бросаюсь вперед, будто танковый полк прорыва…
Мы еще посмотрим, кто кого. Правильно я говорю, дорогой друг ты мой, земляк по роскошной и безумной планете? Мы еще посмотрим, дорогой друг ты мой, великий армянский поэт Сурен Григор.
Еще как посмотрим. Мы посмотрим. И только прошу тебя, заклинаю: «…не зови меня на следующее жертвоприношение».
Не зови меня, Сурен Григор. Я больше не хочу слышать этих печальных песен, тоскливых и долгих, как мелодия дудука в утреннем тумане далеких Кавказских гор. Я больше не могу слышать… До встречи, мой дорогой друг. Нас так мало, так мало, друг ты мой, что на этой планете нам не разойтись. Поэтому, Сурен, конечно, до скорой встречи!
Война не кончается после победы. Она продолжает жить в душах ветеранов, в книгах, воспоминаниях и кинофильмах. Более того — она становится достоянием других, ее начинают переживать дети победителей и побежденных. Война продолжается.
Мой отец ушел из жизни восемь лет назад. У меня хранится его орден и военный билет, в котором сказано, что с августа 1941 года по апрель 1944-го он был стрелком 1-го отряда Восточного соединения Крымских партизан. То есть воевать он начал в тринадцать лет. В 16 лет был репрессирован, в тридцать реабилитирован, а в тридцать четыре впервые награжден — медалью «За боевые заслуги», позднее — орденом Отечественной войны. Кстати, первая публикация моих стихов тоже появилась только в тридцать четыре года. Вот они — факты и формулы жизни.
Мне было с кого брать в жизни пример. Мой отец Иван был невысокого роста, но богатырского телосложения. Он говорил на русском, армянском и татарском языках. И в шестом классе решал мои домашние задания по алгебре, хотя сам окончил только пять классов. Был первоклассным шофером и охотником. В рейсе, сидя за рулем, он пел мне песни и читал стихи. Он возил меня по деревням и городам, мы бродили с ним по лесам и болотам, он учил стрелять меня из ружья и водить машину.
К окончанию школы я стал настолько здоровым, что через год меня забрали в армию. Я видел сибирскую тайгу, зону особого режима, армейские преступления — и стал в конце концов отличником болевой и политической подготовки внутренних войск МВД СССР. Обо всем этом можно прочитать в моих повестях.
Через год после окончания филологического факультета по просьбе отца я решился написать книгу для Леонтия Афанасьевича Уварова, сначала комиссара, а потом и командира партизанского отряда, в котором воевала семья Асланьян. Я поехал в Крым и остановился в Симферополе у ветерана.
Леонтий Афанасьевич доставал из шкафа альбомы со старыми фотографиями, папки с документами и воспоминаниями. Выкладывал всё это передо мной на стол для ознакомления. И я начал читать разные биографические справки, рассказы очевидцев и записки самого Уварова о партизанском времени в Крыму. Кроме того, в моем распоряжении были книги, уже написанные командирами соединений и отрядов. Это было нелегкое чтение. Я никак не мог связать всю эту отрывочную информацию в единое целое, чтобы представить себе будущую книгу. Сам Уваров помощником мне не был.
— Тут есть всё, что надо, — сказал он мне.
При этом книга должна была иметь документальный характер. Встречаться с другими участниками событий Уваров запретил. Я чувствовал, что у меня начинается ступор. Спасала Варвара Федоровна, его жена.
В шесть утра супруги в спортивных костюмах убегали на стадион. Инициатором здорового образа жизни был сам Уваров — поджарый, накачанный гантелями мужчина, которого невозможно было назвать стариком. После завтрака бывший командир отряда уходил на работу. Хотя ему тогда было за семьдесят.
Варвара Федоровна поднимала меня часов в десять и усаживала в зале завтракать. Стол обычно был накрыт так, будто в доме гости. И обязательно — коньяк. Это было сильно даже для меня.
Варвара Федоровна наливала коньяк, рюмку за рюмкой, и рассказывала мне истории из партизанской жизни, которые еще не попали ни в одну из изданных книг. Она поведала мне о боевой подруге своего мужа и семейных разборках после войны. Тогда командирам партизан дали квартиры в столице Крыма и разные руководящие должности. Многие начали выяснять отношения между собой — и, бывало, предъявлять обвинения в предательстве — или убийстве своих. Всплывало много темных историй. При этом бывшие партизаны собирались на квартире Уварова и много пили. Я думаю, это было связано с поствоенным синдромом и репрессиями армян, болгар и греков, которые были с ними в одних отрядах.
Завтракали до обеда — потом я снова ложился спать.
Сам Уваров по вечерам рассказывал об операциях без наркоза и людоедстве в горах зимой 1942 года. Но писать об этом запрещал. Он вел себя как командир, приказы которого не обсуждаются.
За ужином пили мало, намного меньше, чем утром. Похоже, Уваров даже не догадывался о наших регулярных завтраках с коньяком, переходивших в обед.
— Нечего молодого спаивать, — делал он замечания Варваре Федоровне во время последней попытки разлить по рюмкам.
Я уходил курить на улицу.
Потом читал воспоминания и справки. Перебирал пожелтевшие листки с рукописными и машинописными текстами. Что-то было написано самим командиром, что-то — его боевыми соратниками.
Нашел короткий рассказ о том, как командир отряда по фамилии Галич командовал боем с фашистами, и когда отряд отступил в горы, он поднял руки и пошел навстречу немцам. Но в последний момент он увидел Уварова — и побежал за своими. Леонтий Афанасьевич утверждал, что всё это правда — он видел своими глазами. Да и другие видели…
Возражать старому командиру было невозможно. Он же «сам это видел».
Только я помнил, что Гурген, семнадцатилетний брат моего отца, был ординарцем Галича. В восемнадцать лет он погиб во время освобождения Крыма — и трагическую весть об этом принес в дом моего деда Давида именно Галич. Мой отец был о нем самого высокого мнения.
Поверить в то, что командир мог поднять руки во время боя, я не мог. Темными симферопольскими ночами я ворочался на своем диванчике и снова выходил покурить в теплую и темную крымскую ночь.
Один раз я сам поехал на побережье — по троллейбусной трассе. Посетил Ливадию, побывал в Воронцовском дворце. Побродил по Ялте. Посидел у моря в Алуште, попил сухое вино, глядя на черноморский прибой. Погрустил-попечалился, надо было что-то делать, но достойного выхода из ситуации не находил. Я не мог писать эту книгу.
Через несколько дней мы поехали к морю, в гости к старому товарищу Уварова. Бывший директор лесоводческой станции, кандидат наук, жил в доме среди субтропических деревьев и растений.
Там было застолье на веранде. Старик, Николай Семенович, жил один, но в тот вечер к нему приехал в гости сын Евгений, майор Советской армии в отставке. Разговор был веселым и длинным, с сухим вином, коньяком и воспоминаниями.
Уваров представил меня, молодого выпускника университета. Сказал, что я пишу книгу по его воспоминаниям.
Николай Семенович потерял зрение — ему было уже за восемьдесят. Во время войны он продолжал оставаться на станции — и сотрудничал с партизанами. Он рассказывал, как после освобождения Крыма написал свою первую диссертацию по лесоводству, но ее украл человек, старый член партии, бывший в то время директором.
Николай Семенович написал еще одну, долго работал, а теперь вот потерял зрение.
Ничего, зато благодаря ему все крымские леса на склонах гор укреплены террасами.
Меня, похоже, он не видел и почти не слышал, поскольку я говорил мало. Я рассказывал об отце и других армянах, живших на Урале.
— Отец работает шофером в тайге. Недавно он получил новую машину, его фотография десять лет не сходит с районной доски почёта. Уважаемый человек, а когда-то его называли предателем.
Николай Семенович не знал моего отца. Но он хорошо помнил, что армянских партизан репрессировали сразу после освобождения Крыма. А как они воевали, он знал точно.
— Я был на открытии памятника Гургену в Белогорске, — вспомнил старик.
Он одобрительно кивал головой, когда я говорил об отце.
Спать меня оставили на веранде, на старом диване. Я долго лежал в темноте, осмысливая услышанное от стариков, и призывал Бога помочь мне. Чтобы найти выход из положения, в которое я попал.
И вдруг я услышал тихие, но тяжелые шаги. На веранду вышел Николай Семенович — я это понял по высокому росту человека, сутулости и рукам, которыми он осторожно шарил воздух впереди себя. Но дом, понятно, был ему хорошо знаком. Он медленно подошел к дивану, на котором я лежал.
— Спишь? — спросил он.
— Нет, — ответил я — и привстал.
Старик нащупал край дивана и осторожно присел на него. Он держал голову так, будто смотрел в открытое окно веранды, откуда шла легкая прохлада ночи.
— Хотел сказать тебе два слова, — сказал он, — но так, чтобы никто не слышал… Дело в том, что война, особенно партизанская, всегда оставляет много загадок, порой просто неразрешимых… Оболгать можно любого. И героем можно выйти за счет других. Очень осторожно надо работать с этим материалом. Поэтому хочу дать тебе совет: не берись ты за это дело, по крайней мере — сейчас. У меня хорошие отношения с Уваровым, мы старые товарищи. Но поверь мне — очень многое он излагает предвзято, а бывает — и просто врет. Он «подставит» тебя, а ты поможешь делу неправому… Подумай, не отвечай мне.
Старик встал и ушел так же тихо, как пришел.
Я смотрел в открытое окно: передо мной в темнеющее небо поднимался старый ливанский кедр, свидетель былых подвигов и преступлений.
На этом попытка создания моей первой книги закончилась. Когда Уваров был на работе, я собрал вещи и уехал. Я ничего и никому не объяснял, даже Варваре Федоровне, с которой просто тепло попрощался. Возможно, она поняла всё сама. Много позднее я, со сносками на автора, включил часть воспоминаний Уварова в свое автобиографическое повествование «Пролом», ставшее приложением к роману «Территория Бога».
Свободно и честно я мог написать только про себя. Поэтому, вернувшись в Пермь, я приступил к повести, которая сегодня известна как «Сибирский верлибр». Я писал про личную войну, которую вел в армии против своих сослуживцев.
Я писал «Сибирский верлибр», еще не представляя, что началось в стране и чем все это кончится. Писал для того, чтобы набрать определенную духовную высоту, очистить себя от того, что было вокруг. О публикации не думал. Может быть, только ощущал наступление другого времени — и это ощущение меня вдохновляло. Я решил написать компактную и стильную вещь, сознательно ограничивая себя в объеме, чтобы отработать собственный язык. Переписывал страницы по много раз, добиваясь совершенства так, как я себе это представлял в то время. И кажется, остался доволен своей работой навсегда. Повесть вышла в 1990 году. До публикации моей следующей книги было 16 лет.
За это время я успел поработать во всех, наверное, пермских газетах и получить разные журналистские премии. Но не этого мне хотелось. Я рвался к крупной прозе. При этом отдавал себе отчет, что фэнтези, детективы, исторические драмы, популярные с того времени до нынешнего, есть разновидность соцреализма, поскольку являются ответом на крупный социальный заказ власти, реализуемый издательским бизнесом. Заблуждаться, как заблуждались миллионы, мне не хотелось.
Потом были другие армейские повести — «По периметру особого режима» и «Последний побег», повесть «День рождения мастера» и роман «Территория Бога». И в каждом тексте — противостояние, похожее на вечную войну. После этого я начал работать над романом «Дети победителей».
Речь в нем идет о событиях, происходивших в стране и в Перми во время Первой Чеченской войны, ставшей крушением последних надежд российских демократов. Именно она стала главной гуманитарной катастрофой 1990-х годов, приведшей страну к авторитарному режиму. Я пытался понять исторические истоки той войны, но не уверен, что мне это удалось. Наверное, в романе главное в другом, в том, что человечество вообще не должно воспринимать войну как легитимный исторический путь — только как преступный. Чума должна быть уничтожена. Иначе нам никогда не вырваться из этого адского круга.
Юрий Иванович АСЛАНЬЯН
Родился в 1955 году в городе Красновишерске Пермской области. После школы служил во внутренних войсках МВД СССР, в Сибири.
В 1975 году поступил на филологический факультет Пермского государственного университета.
После окончания учебы пять лет работал социологом на машиностроительном заводе им. В. И. Ленина.
С началом перестройки перешел в прессу — был корреспондентом газет «Уральская стройка», «Большая Кама», «Шанс», «Досуг», «Молодая гвардия», «Пермские новости», «Звезда». Работал ответственным секретарем газеты «Личное дело» и главным редактором медиагруппы «Пермский обозреватель».
С 1992 года Юрий Асланьян является членом Союза российских писателей. С 1996 года — член Союза журналистов РФ.
В то время он пишет острые социальные и экологические материалы, портретные очерки и журналистские расследования.
Стихи публиковал в журналах «Смена», «Огонек», «Юность», «Воин России», «Дети Ра», «День и ночь», «Урал», в альманахах «Приют неизвестных поэтов», «Самиздат века», «Молчание тишины» и других.
В 1997 году Юрий Асланьян получил областную журналистскую премию им. А. Гайдара. В 1998 году он стал лауреатом экологической премии «Белый медведь».
В 2001 году — лауреат областной премии «Экология. Человек года». Награжден орденом Ф. Достоевского II степени.
Юрий Асланьян является автором книг «Сибирский верлибр», «Территория Бога», «Последний побег», «Печорский тракт» и «Пчелиная королева».
Сибирский верлибр: Повесть. — Пермь: Пермское книжное издательство, 1990. — 56 с.
Территория Бога: Роман-расследование. — Пермь: Книжная площадь, 2006. — 416 с. — («Тайны Перми Великой»).
Последний побег: Повести. — Пермь: Книжная площадь, 2007. — 278 с.
Территория Бога: Роман-расследование. — Пермь: «Продюсерский центр «Июль-медиа», 2009. — 421 с. — («Пермь как текст»).
Печорский тракт: Поэтическая книга. — Пермь: Издательство АНО «Странник» — ООО «Студия «ЗЁБРА», 2010. — 208 с.
Пчелиная королева: Роман. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 2012. — 327 с.