В галактических далях, на планете Маск, молодой горец по имени Джубал Дроуд покидает отчий дом, чтобы попытать счастья. Находчивость и отвага позволяют Джубалу войти в число доверенных лиц влиятельного аристократа, Нэя Д’Эвера, и тот поручает ему роль межпланетного экономического шпиона. Джубал пытается заслужить расположение Миэльтруды, надменной и прекрасной дочери Д’Эвера, и становится соперником и врагом неразборчивого в средствах честолюбца, Рамуса Имфа. Изменив внешность, Джубал следует за Рамусом на другую планету и находит доказательства связей Рамуса с межпланетным картелем, стремящимся извлекать незаконную прибыль на Маске. Продолжая преследовать Рамуса, Джубал настигает его среди ваэлей — странного народа, поклоняющегося разумным деревьям. Именно деревьям суждено решить, чем закончится поединок Джубала с Рамусом…
1.0 — создание fb2;
2.0 - вычитка, устранение ошибок сканирования, оптимизация картинок, добавление задней обложки, обработка скриптами - Игорь Жмирко
Русский перевод Александра Фета
MACK: ТЭЙРИ
Published by agreement with the author and the author's agents, The Lotts Agency, Ltd.
Переводчик выражает благодарность Джеку Вэнсу (автору), Игорю Борисенко, Инне Ослон и многим другим за полезные пояснения, замечания и советы.
Восточные[1] пределы Ойкумены граничат с примечательным вкраплением пустоты, Большой Дырой. В этой галактической глуши почти никто никогда не бывает — ни космических торговцев, ни скитальцев там ничто не прельщает. За Большой Дырой мерцает Зангвильский Риф: волнистая полоса редких звезд зловещей репутации. Не удивительно, что окрестности Большой Дыры пустынны.
В глубине Большой Дыры горит звезда, Мора. В систему Моры входит своего рода астрономическая достопримечательность — небесное тело, состоящее из Маска и Ская, двух планет-близнецов примерно одинаковой массы, вальсирующих по орбите громоздкими эпициклами.
Скай и Маек населены. Никто не знает, сколько человеческих волн мигрантов пересекли бездну Большой Дыры, чтобы осесть на планетах Моры — возможно, не больше двух. В последнюю очередь прибыл контингент из четырнадцати кораблей догматических отказников с планеты Диософеды, обнаруживших на Маске и на Скае народ необычайной древности: сайданийцев, уже настолько отступивших от экуменического прототипа Homo gaea, что их относят к отдельному виду Homo тога.
Зангвильский Риф преградил путь отказникам, и четырнадцать звездолетов опустились на Маек. Новоприбывшие изгнали сайданийцев из обширной страны, нареченной ими «Тэйри» в честь Эйу-са Тарио, толкователя истинной Догмы. Команда тринадцатого корабля не признавала принцип троебожественности Эйуса Тарио; отступников изгнали в Глентлин, суровый скалистый край на полуострове у западных границ Тэйри. «Неискупимые» с четырнадцатого корабля отвергали и Догму как таковую, и «превозвышенность» Эйуса Тарио в частности — им запретили приземляться в Тэйри. Звездолет неискупимых, атакованный, судя по всему, парой космических шлюпок отказников, разбился в горах Дохобея и больше в скрижалях истории не упоминается.
«Двенадцать команд» разделили Тэйри на дюжину округов и сформировали государство в строгом соответствии с «Догматическими предписаниями». Диософеда, исходный мир отказников, стал образцом всего, чего следовало избегать. На Диософеде преобладала шумная городская жизнь — в Тэйри поощрялись буколические поселки и разрозненные фермы. Диософиды контролировали стихийные процессы, предпочитая искусственные среды обитания — тариоты посвятили себя сохранению естественных ландшафтов и применению материалов натурального происхождения. Диософиды легкомысленны, циничны, склонны к неуважению властей, гоняются за новинками и сенсациями, довольствуясь поверхностными, фальшивыми заменителями переживаний. Тариоты присягнули идеалам долга, простоты и умеренности, уважения к общественному положению.
Приспосабливаясь к недружелюбной природе Глентлина, отступники с тринадцатого корабля обособились от остальных тариотов — их потомков мало-помалу стали называть «глинтами». У глинтов и тариотов развились карикатурные представления друг о друге. В Тэйри слово «глинт» связывалось с понятиями хамства, неотесанности, необузданности. С точки зрения глинта быть тариотом значило быть человеком двуличным, скрытным и утонченным до извращенности.
Многие глинты занялись плаванием по Пространному океану. Со временем моряки выработали концепцию океанского национализма. Другие — главным образом кланы, населявшие верховья рек в Маркативных горах — превратились в разбойников, разорявших склады и торговые посты Айзеделя, Свейнджа и даже Гви-стель-Амета в поисках утвари, инструментов, тканей и прочего добра. Тариоты не остались в долгу, напустив на Глентлин сайданийских наемников (так называемых «перруптеров»), но глинтов удалось усмирить лишь три столетия спустя, после чего Глентлин по существу стал тринадцатым округом Тэйри.
Без перемен не обошлось и в других областях Маска. Неискупимые, выжившие при крушении четырнадцатого корабля, заявили о себе в лице потомков — ваэлей из Уэлласа и различных племен Дохобея. Сайданийцев, вынужденных довольствоваться дикими просторами Верхнего и Нижнего Джанада, прозвали «джанами». Джаны упорствовали в приверженности не поддающимся уразумению древним обычаям. Вытесненные с лучших земель планеты, они не испытывали к победителям ни любопытства, ни озлобления. Таким же безразличием отличались и сайданийцы Ская.
Шли столетия, медлительно сменялись эпохи сонного благополучия и вялого недовольства. Догматические устои отказников смягчились; теперь Тэйри пестрела множеством региональных характеров и тщательно подчеркиваемых контрастов. Вопреки традиционным запретам иные поселки разрослись, причем крупнейшим городом оказался Визрод на берегу залива Тенистерле. Тем временем умножалось и сельское население — до тех пор, пока лишним людям не пришлось искать заработок в чужих краях. Поиски нередко оставались тщетными. Взрослевшие молодые люди, как горожане, так и селяне, не находили достаточного выхода своей энергии. Натолкнувшись на наружную стену, их воображение повернуло внутрь — «Закон о чуждых влияниях» начинал вызывать раздражение.
Как осенней дымкой, страна подернулась горьковато-приторным ощущением недомогания, людьми овладевали противоречивые влечения — наслаждение пасторальным покоем, ностальгия и еще живые догматические доктрины не вязались со всепроникающей умственной затхлостью и духовной клаустрофобией. Появились мечтатели, помышлявшие об эмиграции. Изредка небольшим группам смельчаков удавалось совершить этот трагически необратимый шаг — о них больше никто никогда не слышал.
Брожение умов вызывалось еще одним тревожным влиянием — ходили слухи о тайной организации «пансайданийских байнадаров», по-видимому посвятивших себя идее изгнания тариотов с Маска. Байнадары ставили в тупик ответственных должностных лиц, так как ни джаны, ни скайские сайданийцы не проявляли склонности к плетению интриг. Кто, в таком случае, подстрекал байнадаров? Кто формулировал их планы, поддерживал в них боевой дух? Подобные вопросы изрядно отягощали умы сотрудников тариотских разведывательных служб, но никакой осмысленной информации им добыть не удавалось.
Распространяясь на запад, Маркативные горы, отделяющие Тэйри от Джанада, выступают в Пространный океан почти бесплодным Глентлинским полуостровом, дающим пропитание немногочисленному населению, с учетом скудости ресурсов не менее плотному, однако, чем тариотское.
На северо-западной оконечности Глентлина, где нагорье Ледоколов, сужаясь, переходит в мыс Стрещения, находятся поместья клана Дроудов, принадлежавшие Бейруту, патриарху по праву первородства, то есть дроуду клана Дроудов. Согласно действовавшим в Тэйри неумолимым законам о распоряжении имуществом, рано или поздно владения Бейрута должен был унаследовать его старший сын Трюэ. Младшему же сыну, Джубалу, будущее не внушало оптимизма.
Тем не менее, наделенный от природы крепким здоровьем и уверенностью в себе, Джубал приятно провел детские годы, оживленные еженедельными пирами Бейрута, развлекавшего родню из клана Дроудов и праздновавшего сладостную мимолетность бытия. Застолье нередко принимало буйный характер, веселье гостей граничило с дерзостью. Однажды кто-то из шутников зашел в проказах слишком далеко. Бейрут осушил бутыль вина и упал на пол в судорогах. Брат его Вайдро немедленно влил Бейруту в глотку смесь растительного масла с сахаром и принялся энергично разминать ему живот. Отравленного вырвало — к несчастью на бесценный джанский ковер[2], с тех пор красовавшийся темно-желтым пятном.
Вайдро попробовал кончиком языка каплю вина из бутыли Бейрута и тут же выплюнул. Он не высказал никаких замечаний — в них не было нужды.
Несколько недель Бейрут страдал желудочными коликами, а бледность его прошла только через год. Все сходились в том, что шутка с ядом переходила границы любого разумного определения юмора. Кто позволил себе столь безответственную выходку?
Среди пировавших в тот день была ближайшая родня Бейрута — его супруга Войра, Трюэ с молодой женой Зонной и дочерьми Мерлией и Теоделью, а также Джубал. Кроме них присутствовали Вайдро, Кадмус офф-Дроуд (незаконнорожденный сын Бейрута от девушки-тариотки из клана Каргов, проводившей Яр[3] на мысу Стрещения) и четверо горцев-Дроудов, в их числе некий Раке, известный бесшабашностью и непристойным нравом. Раке наотрез отрицал свою причастность к возмутительной проделке, но его протесты сочувствия не вызывали. Впоследствии Раке вернулся к цитадели Дроудов лишь однажды, чтобы участвовать в событиях еще более судьбоносных.
С тех пор Бейрут пировал редко, да и веселья прежнего уже не было. Предводитель Дроудов стал чахнуть и лысеть. Через три года после отравления он умер. На похороны явился Кадмус офф-Дроуд в компании визродского горожанина лукавой наружности, по имени Зохрей Карг, назвавшегося генеалогом и арбитром по спорным делам о наследствах. Тело Бейрута еще не возложили на погребальный костер, когда Кадмус выступил вперед и объявил себя дроудом клана Дроудов по праву первородства. Взобравшись на помост для сожжения усопшего, чтобы его все видели и слышали, Зохрей Карг поддержал притязание Кадмуса, ссылаясь на несколько прецедентов. Трюэ и Джубал застыли, онемев от такой наглости, но Вайдро, сохранивший невозмутимое спокойствие, подал знак кое-кому из родичей. Кадмуса и Зохрея схватили и вытолкали, причем Кадмус упирался, грозя кулаком и выкрикивая проклятия. Так же, как пресловутый Раке Дроуд, Кадмус впоследствии вернулся в цитадель Дроудов лишь однажды.
Дроудом рода Дроудов стал Трюэ, а Джубалу пришлось серьезно задуматься о будущем. Возможности не вдохновляли. От перспективы изнурительного труда на тариотских фабриках он решительно отказался, хотя прилежные, пунктуальные работники время от времени добивались относительного благополучия. Будучи глинтом, Джубал не мог надеяться на карьеру в воздушном патруле или в милиции. В Космический флот и в Благотворительную службу[4] принимали только высокородных отпрысков тариотских кланов — этот путь был закрыт. Для приобретения пользовавшихся спросом профессиональных навыков требовались годы прилежной учебы. Кроме того, практикующие специалисты нередко страдали психологическими нарушениями, вызванными особенностями ремесла. Джубал мог остаться в поместье Дроудов управляющим, доверенным помощником главы семейства или, на худой конец, рыболовом. Жизнь в лоне родного клана была не лишена удобств, но шла вразрез с самолюбивыми надеждами. Джубал мог плавать по Пространному океану на фелуке океанских националов[5] или сделать окончательный и бесповоротный шаг в неизвестность — эмигрировать.[6]
Возможное не удовлетворяло, приемлемое не представлялось возможным. Нетерпеливый и подавленный, Джубал решил начать свой Яр.
Из цитадели Дроудов он вышел по извилистой дороге, поднимавшейся мимо Пяти водопадов по ущелью Морозных ключей на нагорье Ледоколов, где немного погодя начинался округ Айзедель, а оттуда спустился долиной реки Гриф в Тиссано на океанском берегу. Там он помог местным жителям чинить подмости дощатого настила, тянувшегося над приливной равниной[7] на расставленных крест-накрест пятнадцатиметровых сваях и соединявшего береговую возвышенность с Черноскальным островом.
Джубал продолжал путь на восток по Пространному взморью, просеивая граблями пляжный песок и сжигая прибитые волнами плавник и сухие водоросли. Удалившись от моря, он долго бродил по округу Крой, подравнивая садовыми ножницами живые изгороди и выдергивая с корнями попадавшуюся на пастбищах седую поросль. Из Зейма Джубал отправился на юг, чтобы обойти стороной Визрод, и немало потрудился в селениях Древодруна и Фьямета. В Чилиане он очистил от ветвей и распилил поваленные бурей стволы пряного дерева, после чего продал чурбаны скупщику ценных пород. По дороге через Атандер Джубал целый месяц работал в лесу, избавляя деревья от сапрофитов и насекомых-вредителей. Еще один месяц он чинил дороги Пурпурного Дола, а затем, поднимаясь на юг по предгорьям Сильвиоло, вышел на Верхнюю тропу.
Здесь он остановился, в нерешительности глядя то налево, то направо. К востоку простирались виноградники Дорфо, где можно было бродяжничать еще полгода. На западе тропа карабкалась под самые вершины Маркативных гор и возвращалась в Глентлин параллельно джанадской границе. Хмурый и притихший, Джубал, будто почуяв осенний ветер старости, повернул лицом к закату.
Дорога вела его в страну белых доломитовых утесов, отражавших фиолетовое небо безмятежных озер, лесов тирса, киля и диакапра. Джубал не торопился, выравнивая и укрепляя осыпавшуюся местами тропу, вырубая поросли вездесущего чертополоха, собирая и сжигая охапки валежника. По ночам, опасаясь горных сланов и ядовитых бесов, он спал на постоялых дворах,[8] где нередко оказывался единственным гостем.
Подрабатывая по пути через южные окраины Керкадцо и Лукана, Джубал оказался в Свейндже. Теперь только Айзедель отделял его от родного Глентлина — вольному бродяжничеству подходил конец. Неторопливость и задумчивость Джубала удвоились. Проходя по деревне Айво, он заглянул в трактир «Дикая ягода». Хозяин, содержавший также деревенскую гостиницу, хлопотал в трапезной: карикатурно удлиненный персонаж, будто вышедший из кривого зеркала. Впечатление вытянутости усугублялось жестким хохлом, торчавшим из прорези в цилиндре на голове.
Джубал пояснил, что хотел бы остановиться на ночь. Трактирщик указал на коридор: «В комнате для ранних пташек уже прибрано. Обед после второго удара гонга. В таверне обслуживают, пока не стемнеет». Тощий верзила оценивающе взглянул на коротко подстриженную светло-серую шевелюру Джубала, не любившего прятать голову от солнца и ветра: «А ты у нас, как я посмотрю, глинт — что само по себе не грех, если ты возьмешь на себя труд не ввязываться в споры по любому поводу и не приставать к каждому встречному-поперечному, предлагая соревноваться в храбрости и ловкости».
«У вас странное представление о глинтах», — заметил Джубал.
«Напротив, самое справедливое! — возразил трактирщик. — Не успел рта раскрыть, а ретивое уже взыграло. Знаю я вас, горцев!»
«Я не намерен ни с кем состязаться, не интересуюсь политикой и даже пью умеренно, — успокоил его Джубал. — Я устал и отправлюсь спать сразу после ужина».
Хозяин одобрительно кивнул: «Другой на моем месте подумал бы: «До чего занудный тип!» Только не я! У нас только что побывал инспектор. Он соизволил найти на кухне таракана, и мне осточертели нравоучительные тирады». Трактирщик налил кружку эля, поставил ее перед Джубалом и не преминул наполнить еще одну для себя: «Полезно для нервов!» Энергично обратив лицо к потолку, содержатель заведения опрокинул кружку над широко открытым ртом. Джубал смотрел, как зачарованный: впалые щеки не дрогнули, жилистая шея не проявила никаких признаков глотательных движений — эль исчез во мгновение ока, как если бы его выплеснули в отхожее место. Пустая кружка вернулась на прилавок, а огорченный трактирщик вернулся к изучению внешности молодого постояльца: «Яр не дает покоя?»
«Уже давно, осталось недолго».
«Эх! А я бы снова пустился бродить — были бы ноги молодые! Увы, юность не вечна. Есть какие-нибудь новости, что слышно?»
«Ничего особенного. В Лерлоке жалуются на жаркое лето и скудные дожди».
«Такова извращенная природа вещей! А у нас на прошлой неделе разверзлись хляби небесные — все арыки размыло. Что еще?»
«Под Фаниэлем слан[9] зарубил топором двух женщин. Он бежал в Джанад — когда я проходил мимо, на тропе кровь еще не высохла».
«Опасные у нас места, до границы рукой подать, — хозяин строго поднял указательный палец. — Всего десять километров! Тревожные слухи каждый день. Джанов в двадцать раз больше, чем нас. Ты об этом когда-нибудь задумывался? Если они все сразу одичают, что тогда? Дня не пройдет, как от каждого тариота на Маске останутся одни потроха! Ненависти джанам не занимать. Пусть их напускная любезность тебя не обманывает».
«Джаны только слушаются, — пожал плечами Джубал. — Они неспособны руководить».
«Взгляни-ка вон туда! — трактирщик указал на чудовищный полумесяц Ская, не помещавшийся в открытом двустворчатом окне. — Там их руководители! Там у них звездолеты, приземляются у самой границы. По-моему, это наглая провокация».
«Звездолеты? — удивился Джубал. — Вы их видели?»
«Мой джан говорит, что видел».
«Джаны врут почем зря».
«Так-то оно так, но не всегда и не обо всем. Не спорю, их басни бессвязны и легкомысленны, но придумать историю про звездолет у них не хватило бы воображения».
«Мы не можем контролировать сайданийцев. Если им приспичило наведываться в Джанад, кто и как им помешает?»
«О безопасности Тэйри должны заботиться служители народа, — отвечал трактирщик, — а они не приходят ко мне за советом. Еще эля? Или ты уже проголодался?»
Джубал поужинал и, не находя достойных внимания развлечений, улегся в постель.
Утро обещало прохладный безоблачный день. Выйдя из гостиницы, Джубал стал подниматься в горную страну сверкающих белоснежных утесов и свежего ветра, напоенного ароматом влажного тирса и дымкой луговых испарений. В трех километрах к западу от Айво, на южном склоне горы Кардун, тропа, сметенная оползнем, обрывалась.
Джубал осмотрел обрыв, оценил размеры разрушений и вернулся в Айво. Там он нанял трех джанов, позаимствовал инструменты у хозяина комиссионной лавки, вернулся на склон Кардуна и принялся за работу.
Предстояло решить непростую задачу. Сложенную из необтесанных камней подпорную стенку, больше двадцати метров в длину и от полутора до трех с половиной метров в высоту, унесло метров на сто вниз и разбросало по крутой ложбине. Джубал поручил джанам вырубить в склоне основание для новой стенки, а сам срубил четыре стройных тирса и соорудил из стволов грубо сколоченную подъемную стрелу, нависавшую над ложбиной. Закончив подготовку фундамента, все четверо стали затаскивать камни вверх по склону и начали новую кладку.
Прошло семнадцать дней. Они уложили две тысячи камней — каждый требовалось обвязать, поднять на канате, перенести к тропе, поворачивая стрелу, плотно подогнать и закрепить утрамбованной землей. На рассвете восемнадцатого дня повеяло холодом. Тяжелые грозовые тучи ползли с востока, постепенно заслоняя Скай — огромный туманно-черный шар, подернутый накипью собственных облаков. Космологические представления джанов, хитроумные и даже в чем-то проницательные, существенно менялись в зависимости от обстоятельств. Те или иные знамения нередко возбуждали в них непостижимую реакцию.
Этим утром джаны не выходили из хижин. Подождав минут десять у гостиницы, Джубал спустился к подножию холма, где пришлые поденщики устроили нечто вроде постоянного табора. Чтобы свести к минимуму простои, вызванные притворными недугами и капризами, он нарочно нанял трех джанов из разных жилищ[10], и теперь ходил от хижины к хижине, колотя по низким крышам деревянным шестом и вызывая работников по имени. Через некоторое время те нехотя выкарабкались наружу и последовали за ним, ворча и жалуясь, вверх по тропе. По их мнению, день не предвещал ничего хорошего — в лучшем случае они рисковали простудиться, промокнув под дождем.
Мало-помалу тучи затянули полнеба, ударяя по вершинам гор, как выпущенными когтями, короткими лиловыми молниями. Ветер стонал в расщелинах подоблачных утесов горы Кардун. Три джана работали нервно и мало, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы хмуро полюбоваться грозой. Джубал и сам беспокоился — никогда не следовало пренебрегать предчувствиями джанов.
За час до полудня завывания ветра внезапно смолкли — горы замерли, объятые неестественной тишиной. Снова джаны разогнули спины и стояли, прислушиваясь. Джубал не слышал ни звука и спросил ближайшего работника: «Что такое?»
«Ничего, хозяин, ничего».
Джубал осторожно спустился по склону туда, где кончался оползень, обвязал очередной камень петлями каната. Канат не натягивался — Джубал поднял голову. Джаны стояли и слушали, внимательно обратив к небу похожие пропорционально-красивые лица. Откуда-то донеслось странное пульсирующее гудение, настолько низкое, что оно воспринималось скорее как дрожь, нежели как звук. Джубал тоже смотрел в затянутое дымкой небо, но не сумел ничего разглядеть. Звук становился все тише и скоро исчез.
Канат натянулся — джаны налегли на ворот с внезапным приливом энергии.
Наступил полдень. Сафалаэль, младший из джанов, заварил чай; все четверо закусили в тени под большим валуном. По альпийским лугам поднимался туман, обволакивавший ложбину и моросивший мелким дождем. Джаны молчаливо обменялись знаками на «языке пальцев». Когда Джубал снова приступил к работе, они колебались, но, будучи втроем, не могли согласовать побуждения и принялись понуро подгонять камни к незаконченной кладке.
Джубал снова спустился к нижнему краю оползня, затянул петли на камне и подал сигнал, чтобы его начали поднимать. Канат не натягивался. Взглянув наверх, Джубал заметил, что джаны стоят в прежних позах благоговейного внимания к атмосферным явлениям. Набрав в грудь воздуха, чтобы прокричать приказ, Джубал сдержал раздражение, выдохнул и тоже прислушался.
С запада приближалось мерное позвякивание бубенцов и низкое ухающее пение в такт торопливой поступи — так пели, чтобы шагать в ногу, совершавшие марш-бросок вооруженные отряды джанов.
Из-за поворота тропы появился тариот на одноколесном эрцикле, а за ним бегущие трусцой джаны-перруптеры — наемники-одиночки. Перруптеры двигались короткой колонной, восемь человек в длину, четыре в ширину. Тариот ехал, надменно выпрямившись — человек впечатляющей внешности с большими выпуклыми глазами, гордо сжатым ртом и курчавыми, как полоски каракуля, торчащими усами. На нем были черный китель, серые вельветовые брюки и черная шляпа с широкими, слегка загнутыми вверх полями. Он не носил кульбрасов[11] — тем не менее, его манера одеваться и поза позволяли предположить принадлежность к одной из высших каст. Тариот явно торопился, не обращая внимания на усталость пыхтевшего и потевшего эскорта.
Джубал в замешательстве смотрел на подступающий отряд: откуда они взялись? Тропа вела в Глентлин, нигде не соединяясь с дорогами равнинного Айзеделя.
Подъехав к обрыву, эрциклист резко затормозил и досадливо взмахнул рукой. Внезапно осознав, что его разглядывают три работника-джана и стоящий ниже горец, он надвинул на лоб широкополую шляпу и отвернулся. «В высшей степени подозрительно!» — подумал Джубал. Тариот не хотел, чтобы его узнали. В то же время он очень спешил и, судя по всему, собирался проехать вдоль незаконченного, ненадежного сооружения.
Джубал закричал, чтобы предупредить его: «Стойте! Дорога обвалится! Обойдите по северному склону!»
Незнакомец, слишком капризный или самонадеянный, сделал вид, что не слышит. Он тронулся с места — эрцикл покатился по неровной тропинке, протоптанной носившими камни джанами. Перруптеры двинулись за предводителем плечом к плечу, четверо в ряд. Джубал испуганно вскрикнул: «Куда вы? Стена обрушится!»
Покосившись на Джубала, тариот продолжил опасный путь — колесо эрцикла нерешительно колебалось, то и дело соскальзывая к наружному краю подпорной стенки. Первые ряды перруптеров, упорно топавших строем, уже обвалили несколько камней, стремительно прыгавших вниз по склону. Перебегая с места на место и уворачиваясь, Джубал вопил: «Идиот! Вернись, будь ты проклят! Я на тебя ордер выпишу!»
Перруптеры маршировали, сбиваясь в кучу и напирая друг на друга там, где временная тропа сужалась. Эрциклист что-то буркнул через плечо, поехал быстрее. Перруптеры побежали тяжелой мелкой трусцой — вся незаконченная стена осела и рухнула, рассыпавшись шумным потоком, хлынувшим вниз по ложбине. Джубал упал, сбитый с ног ударами камней. Закрывая голову руками, он сжался в комок и кувырком покатился вместе с оползнем. С треском свалившись в кусты с небольшого обрыва, он лихорадочно вскарабкался под козырек скалы.
Тариот, уже выехавший на неповрежденную тропу с другой стороны обрыва, остановил эрцикл и с суровым неодобрением воззрился на новое разрушение, после чего поправил шляпу, отвернулся и продолжил путь на восток. Перруптеры тоже выбрались на тропу и поспешили за ним — вся процессия исчезла за крутым поворотом.
Убедившись в том, что работать в ближайшее время больше не придется, три джана вернулись в табор. Через час Джубал, покрытый кровоточащими ссадинами, с переломанными ребрами, беспомощно висящей рукой и треснувшей ключицей, выполз на тропу. Передохнув несколько минут, он заставил себя встать и побрел, шатаясь, в сторону Айво.
Со временем Джубал поправился и снова пустился на запад Верхней тропой. Проходя по склону горы Кардун, он провел десять минут в созерцании нового облицованного контрфорса на месте оползня, после чего поспешил в направлении Глентлина. Под вечер, совершив непродолжительную вылазку на юг, в Джанад, он переночевал в поселке Мурген и на следующее утро уже очутился в родных краях.
В доме Дроудов его возвращению обрадовались. Трюэ уговаривал Джубала остаться в поместье управляющим и блюстителем нравов: «Мы построим новый мол в бухте Балласа и добротный дом на лугах Стрещения! Что может быть лучше?»
«Нет ничего лучше, — согласился Джубал. — И все же… я не нахожу себе места. За всю жизнь я еще ничего не сделал».
«Как известно, охота к перемене мест исцеляется утомительным трудом. Чего ты хочешь? Во что бы то ни стало заставить потомков помнить твое имя? Тщеславие!»
«Согласен. Я тщеславен и опрометчив. Я не хуже любого другого, но нуждаюсь в обосновании самомнения — хотя бы для того, чтобы жить в мире с самим собой».
«Все это замечательно, — не сдавался Трюэ, — но куда ты пойдешь, чем займешься? Ты знаешь не хуже меня, как трудно приходится тому, кто не родился в привилегированном положении — к каждому яблоку в этом мире тянутся двадцать жадных рук. Не забывай также, что ты глинт, а это обстоятельство трудно назвать преимуществом в стране, где власть в руках тариотов».
«Ты безусловно прав. Но я отказываюсь сдаваться без боя — прежде, чем брошу вызов этому миру и попробую, на что способен. Ты же не можешь мне отказать в праве на такую попытку? Кроме того, мои мысли заняты еще одним делом».
«Не дает покоя таинственный эрциклист? Забудь сумасшедшего! Пусть его накажет кто-нибудь другой».
Джубал только всхрапнул, упрямо мотая головой: «От одной мысли об этом мерзавце у меня кровь кипит и зубы скрипят! Он не сумасшедший. Не остановлюсь, пока не вручу ему подписанный ордер».
«Рискованная затея. Что, если арбитры вынесут решение в его пользу?»
«Маловероятно. Могу привести трех свидетелей и предъявить вещественное доказательство, еще более неопровержимое. Ему не уйти от правосудия!»
«Глупо растрачивать силы, предаваясь страстям. Подумай о зеленых лугах Стрещения, об утесах, водопадах и лесах — это наша земля, земля Дроудов! Здесь ты найдешь достойное поприще. К чему непомерные амбиции, к чему подлые интриги, судебное крючкотворство, тайные западни Визрода?»
«Дай мне время! Гнев нужно утолить. Поживем, увидим».
Трюэ воздел руки к небу и собирался продолжить спор, но в этот момент объявили о прибытии посетителя: «У ворот человек, называющий себя Зохреем Каргом».
«Карг? Зохрей Карг? — задумчиво пробормотал Трюэ. — Где-то я слышал это имя…»
«Мать Кадмуса офф-Дроуда была из рода Каргов».
«Что ж, приведите его. Посмотрим, что ему нужно».
Показался Зохрей Карг — сутяга-тариот, в прошлом году настаивавший на справедливости притязаний Кадмуса офф-Дроуда. На этот раз он заявил с порога, что приехал в качестве посредника и что его интересуют деловые переговоры, а не вопросы первородства. С подозрением покосившись на Джубала, он обратился к Трюэ: «Если не возражаете, лучше было бы побеседовать наедине».
«Джубал — мой брат, — отвечал Трюэ. — Мне от него нечего скрывать».
«Как вам угодно, — сказал Зохрей Карг. — Перейду к делу без лишних слов. Может быть, вы не забыли, что я пытался представлять интересы вашего несчастного единокровного брата?»
«Я хорошо помню обстоятельства, в которых мы встретились, и удивлен тем, что вижу вас снова».
Зохрей продолжал любезным, мягким тоном: «В тот раз мне удалось познакомиться с владениями Дроудов, и полученные сведения позволили мне предоставить рекомендации высокородному клиенту — разумеется, Кадмус офф-Дроуд тут ни при чем. Мой клиент желает приобрести живописное поместье. Я обратил его внимание на расположенный в прибрежной северной части вашего имения перешеек с полуостровом, именуемый мысом Стрещения. Мне поручено начать соответствующие переговоры».
Трюэ не верил своим ушам: «Вы просите меня продать мыс Стрещения?»
«Такова сущность предложения».
«Продать — кому?»
«Мой клиент предпочитает не предавать гласности свое имя».
Трюэ забыл о вежливости и рассмеялся: «Не продам и стоптанный башмак тому, кого я не знаю!»
Зохрея Карга это замечание нисколько не обескуражило: «Разумная точка зрения. Но я обязан воззвать к вашему снисхождению и долготерпению. Не раскрывая никаких тайн, я заверяю вас, что мой клиент — отпрыск одной из благороднейших семей Тэйри. Заключить с ним сделку было бы для вас большой честью».
«Разве у него нет своих поместий? — вмешался Джубал. — Что ему нужно на мысу Стрещения?»
«Он ищет уединения. Насколько я понимаю, именно этот мыс наилучшим образом соответствует его намерениям».
Трюэ поднялся на ноги: «Телефонный разговор позволил бы вам не подвергаться тяготам путешествия. Мыс Стрещения я не продам. Не уступлю ни пяди земли моих предков».
Карг не вставал: «Со мной значительная сумма денег. Я уполномочен внести щедрый первый взнос».
«Мыс Стрещения не продается, — раздраженно отозвался Трюэ. — И не поступит в продажу никогда».
Карг неохотно расстался с креслом: «Очень сожалею о вашем решении. Надеюсь, вы передумаете».
Трюэ только покачал головой, и Зохрей Карг удалился.
Уже через час Карг позвонил в цитадель Дроудов. «Я советовался с клиентом, — сообщил он. — Мой поручитель предпочел бы приобрести землю, но согласен на аренду — если удастся выговорить приемлемые условия».
«Ответ прежний, — сказал Трюэ. — Вашему клиенту придется искать уединения в других краях».
«Но он совершенно очарован мысом Стрещения!» Зохрей Карг помолчал и задумчиво добавил: «Отказ от сотрудничества с таким человеком может оказаться серьезной ошибкой. Он очень влиятелен. Его дружба была бы ценным приобретением, а навлекать на себя его немилость опасно».
Предводителю клана Дроудов пришлось затратить некоторое время, чтобы переварить это замечание. Наконец он произнес:
Зохрей Карг будто не расслышал: «Арендный договор был бы для вас, по-видимому, самым выгодным вариантом. Право собственности остается за вами, и в то же время вы получаете солидный доход. Важнее всего, разумеется, пойти навстречу пожеланиям арендатора, а не рисковать, пытаясь препятствовать сильным мира сего».
Трюэ больше не сдерживался: «Вы осмеливаетесь мне угрожать? Скажите спасибо изобретателю телефона!»
«Я всего лишь обрисовал фактическое положение вещей».
«Будьте любезны назвать вашего клиента по имени! Хотел бы я знать, посмеет ли он угрожать мне без посредников».
Ответа не было — Карг решил не продолжать разговор.
Тянулись дни, прошла неделя. Трюэ сделал несколько язвительных замечаний в адрес Зохрея Карга и его клиента, а также обсудил с Джубалом строительство нового волнолома и шлюзов в бухте Балласа. Джубал уже почти готов был согласиться на участие в проекте, но его удерживало некое не поддающееся определению чувство. Яр кончился, влечение к странствиям должно было быть утолено — в самом деле, бесцельно бродяжничать ему больше не хотелось. Мучительное воспоминание о событиях под горой Кардун неотвязно преследовало его — в первую очередь Джубал намеревался восстановить справедливость. За решительностью его, однако, скрывалась щемящая растерянность: ну хорошо, справедливость восторжествует — и что дальше?
Может быть Вайдро, брат его покойного отца, человек с бурным и в какой-то мере темным прошлым, мог что-нибудь посоветовать? В свое время Вайдро побывал в самых удаленных и труднодоступных уголках Маска, а теперь жил, как опальный вельможа, на охотничьей даче, некогда принадлежавшей цимбару вымершего рода Цимбаров. «Если даже Вайдро не намекнет на существование достойных внимания возможностей, останется полагаться исключительно на себя», — решил Джубал.
Воспользовавшись старым эрциклом Трюэ, Джубал проехал почти пятьдесят километров по лесам низкорослого эбена и высокого тонкоствольного тирса, по каменистым альпийским лугам и темным лощинам, мало-помалу поднимаясь к подножию горы Эйрзе, и наконец прибыл к укоренившемуся на плече крутого склона старому темному дому Вайдро — беспорядочному деревянному строению с высокой остроконечной крышей.
Вайдро, хмурый пожилой человек плотного телосложения, не тративший попусту ни слов, ни движений, вышел навстречу Джубалу и провел его на тенистую террасу. Там они уселись в легкие плетеные кресла; горничная джанского происхождения принесла им серебряный поднос с графином вина и блюдом сухого печенья. Пригубив вино из бокала, Вайдро откинулся на спинку кресла. Глаза его изучали лицо Джубала из-под полуопущенных век: «Яр изменил тебя больше, чем я ожидал».
«Я постарел на год, спору нет».
«Как тебе понравилось в Тэйри?»
«Приятные, благополучные края. Тариоты пьют сладкие вина, их девушки очаровательны. Не побывал я только в Дорфо, да и Визрод навещать не хотелось. Уничтожил тысячи кустов чертополоха, просеял гектары пляжного песка. Построил каменную стену под горой Кардун».
«А теперь, вернувшись из дальних странствий, что собираешься делать?»
«Трудный вопрос, — Джубал наклонял бокал то к себе, то от себя, наблюдая за шелковым блеском дрожащей поверхности вина. — Я достаточно разобрался в жизни тариотов, чтобы понять, чем я
Едва заметно улыбнувшись, Вайдро кивнул: «Без привилегий принадлежность к высокой касте не давала бы никаких преимуществ».
«Понимаю, — отозвался Джубал, — но смириться с этим не могу. Нам дана только одна жизнь, и я хочу совершить все, на что способен».
«Не желающему плыть по течению приходится идти против течения — так устроено любое общество. Чтобы занять место под солнцем, заранее отведенное Варесту, Имфу или Ламфери, одной решимости недостаточно. Необходимо проявить редкие способности. У тебя они есть?»
«Даже если особых талантов у меня нет, я могу предложить энергию, откровенность и прямоту!»
Вайдро поморщился: «Зачем же? Именно эти качества, как правило, не требуются».
«Среди тариотов они, по меньшей мере, привлекут внимание новизной».
«А тебе не приходит в голову, что эти черты характера могли не пройти испытание жизнью? Энергия? Откровенность? И то, и другое вызывает насмешки или преследования, в зависимости от обстоятельств. Откровенность могут позволить себе только сильные мира сего — те, кому нечего и некого бояться».
Джубал принужденно улыбнулся: «Я мог бы притвориться человеком влиятельным и обеспеченным».
«И чего, в таком случае, стоит твоя хваленая откровенность? Налей себе еще вина. Поздравляю тебя с двоедушием!»
«Но я почти не шучу! — упорствовал Джубал. — В Визроде каждый настаивает на своих привилегиях, требует признания от других. Я родился глинтом — как я добьюсь успеха, если мои притязания будут уступать притязаниям других?»
«В принципе это не лишено смысла. На практике… впрочем, кто знает? Когда ты отправляешься в Визрод?»
«У меня есть еще одно дело. Был бы очень благодарен за совет».
Вайдро снова наполнил бокалы: «Большинству советов грош цена».
«Ты не раз ходил по Верхней тропе и, наверное, бывал в деревне Айво. В трех километрах к западу от Айво тропа огибает гору Кардун…»
Пока Вайдро слушал, его отрешенная благожелательность сменилась сосредоточенным вниманием. Он строго сказал: «Тебе повезло».
«Повезло? Едва остался в живых! Конечно, могло быть и хуже…»
«Тебе не терпится сделать карьеру. У тебя появился серьезный шанс — если ты научишься не лезть на рожон со своей откровенностью».
«Будь добр, объясни, в чем дело».
«Завтра же ты полетишь в Визрод на «Голубом диске» и передашь мое письмо одному из самых могущественных людей в Тэйри — Нэю Д'Эверу. Письмо должно быть вручено только ему лично и как можно скорее. В нем будет сказано, что ты мой племянник, желающий устроиться на службу, и что у тебя есть новости исключительной важности. Ничего не сообщай Д’Эверу, пока он не подтвердит официально, что устроит тебя на подходящую должность».
Джубал смотрел на Вайдро с почтением, граничившим с ужасом: «Что тебя связывает с визродскими магнатами?»
«Случайные обстоятельства. Не следует о них распространяться. Что касается прямоты и откровенности, постарайся пользоваться этими достоинствами как можно экономнее. Не уступай преимуществ! Если у тебя есть то, что нужно другим, запрашивай самую высокую цену! Ты — глинт, и вынужден так или иначе компенсировать невыгодное происхождение. Нэй Д’Эвер не отличается ни благосклонностью, ни щедростью. Не жди от него ни прямоты, ни откровенности — хотя с бесполезными людьми он в выражениях не стесняется. Если ты не сможешь его контролировать, то окажешься в его власти. Он не знает, что такое благодарность. С другой стороны, он не мстителен и не тратит время на сведение старых счетов. Не доверяй ему ни в чем! Если сумеешь правильно себя поставить, твое будущее обеспечено».
«Сделаю все, что смогу», — пообещал Джубал.
Визрод расположился на берегах залива Тенистерле — город без кричащих красок, застроенный разностильными особняками с узкими фронтонами неправильной формы. Парадная набережная огибала залив; остальные важнейшие бульвары, окаймленные плотными рядами эбенов, муаров и деодаров, сходились к Траванскому скверу — средоточию тариотского могущества. Лесистая коса Чам полумесяцем отгораживала залив от океана и соединялась с континентальным мысом Суль массивным молом с двумя приливными шлюзами.
Мора уже два часа как взошла, когда «Голубой диск» приземлился на Визродском аэровокзале. Проходя по станционному залу, Джубал запер пару саквояжей в ячейке камеры хранения, после чего вышел на привокзальную площадь. Пассажиров ожидала дюжина наемных экипажей. На козлах, чопорно выпрямившись, восседали извозчики в черных мундирах с большими бронзовыми пуговицами на эполетах — мундиры, стянутые в талии, расходились в плечах и бедрах подобно скрипичной деке.
Джубал подошел к ближайшему кебу. Водитель лениво отдал честь: «Куда прикажете?»
«К особняку Д’Эверов, будьте любезны».
«Даже так? — извозчик задумчиво оценил костюм Джубала. — Как знаете. Залезайте».
Уязвленный Джубал уселся в кабине. В свое время он намеревался одеться по визродской моде — до тех пор приходилось довольствоваться горской одеждой, крепкой, чистой и удобной, хотя и непритязательной.
Экипаж покатился по Сульской дороге к Подъему, откуда в прохладно-прозрачном утреннем воздухе открылся вид на весь Визрод — мириады пересекающихся прямых и углов, образующих серые, черные, бледно-сиреневые и белые формы, оттененные подернутыми дымкой штрихами мелких деталей. Вокруг Траванского сквера теснились правительственные здания, пылавшие отражениями солнца в окнах. На спокойных волнах залива Тенистерле покачивалась дюжина национальных фелук.
Спустившись к Парадной набережной, извозчик поехал вдоль берега на восток мимо портовых гостиниц и таверн. Набережная кончилась — водитель направился вверх по Полукольцу, свернул налево и подъехал вдоль пологой возвышенности Чама к каменной арке ворот с чугунным изображением двуглавого крылатого змея — гербом Д’Эверов.
Внутренняя аллея вилась среди деодаров и родоподов, мимо декоративных насыпей и клумб, заросших пурпурными ромашками, белоснежными колоколосьями, алыми огнелистами. Показался особняк Д’Эверов — высокое строение из серого камня с огромными окнами, застекленными сотнями фасетчатых панелей, и многоскатной крышей, делившей верхнюю часть фронтона на дюжину отдельных мансард с круто торчащими коньками и многогранными эркерами.
Кеб остановился. Джубал вышел и задержался, чтобы рассмотреть здание. Извозчик показал пальцем: «Парадное крыльцо напротив. Хотя вам, конечно, подобает пройти к боковому входу — туда ведет тропинка через кусты, не потеряетесь».
Джубал холодно обернулся: «Ваши замечания возмутительны!»
«Возмущайтесь на здоровье. Заплатите четвертак, и я избавлю вас от своего присутствия».
Когда экипаж удалился, Джубал возобновил изучение дома Д’Эверов — бесспорно, особняк внушал почтение. Игнорируя окольную тропу, Джубал взошел по широким ступеням, пересек веранду и приблизился к узкой, высокой двустворчатой двери, украшенной литыми чугунными розетками, повторявшими мотив крылатого змея. Дверь приоткрылась — ее заслонил швейцар в темно-зеленой ливрее: «Да? Вы с каким поручением?»
«Я хотел бы говорить с Нэем Д’Эвером».
«Их высокоблагородие[12] не принимают случайных посетителей».
Джубал оттеснил лакея и прошел в величественный шестиугольный вестибюль. Судя по всему, Нэй Д’Эвер проводил дни в изысканной обстановке и не мог пожаловаться на недостаток средств. На полу красовался двух- или трехжизненный джанский ковер потрясающей работы, будто светившийся изнутри глубокими, но не кричащими тонами. В соседние помещения вели просторные сводчатые проходы, с внутреннего балкона второго этажа спускалась широкая лестница.
Не замедлил явиться мажордом, вежливо, но холодно спросивший: «Что вам угодно?»
«У меня дело к его превосходительству Нэю Д'Эверу. Потрудитесь объявить, что его хочет видеть достопочтенный Джубал Дроуд».
«Это невозможно. Не могу ли я передать сообщение?»
«Будьте добры, известите его превосходительство о том, что я привез срочное письмо. Оно может быть вручено только ему лично».
По лестнице спускалась стройная, довольно высокая молодая женщина с высокомерно-безразличным лицом. Джубалу никогда еще не приходилось видеть таких красавиц. Чуть глянцевые светлые волосы с темнеющими промежутками прядей гладкой волной ниспадали к шее и распускались по плечам. На ней были белые брюки в обтяжку, свободная серая блуза и модная воздушная шаль из белого пуха, прикрывавшая плечи. Незнакомка, казалось, не замечала Джубала: «Что такое, Фланиш? Какое-нибудь затруднение?»
«Никакого затруднения, леди Миэльтруда. Этот господин привез сообщение для его превосходительства».
«Так возьми его и положи на стол в библиотеке. И вызови карету».
«Насколько я понимаю, речь идет о срочной депеше, которая может быть передана только лично в руки его превосходительства», — уточнил Фланиш.
Миэльтруда соблаговолила взглянуть на Джубала — глазами, удивительно лишенными всякого выражения: «Его превосходительство заседает в Парларии. Депеша не может подождать?»
Джубал ответил столь же спокойно и холодно: «Об этом может судить только Нэй Д’Эвер».
Слегка раздосадованная, Миэльтруда вскинула голову — ее шевелюра заволновалась светлыми и темными переливами: «Тогда лучше поезжайте со мной. Я собираюсь в Парларий и могу устроить аудиенцию».
Джубал отвесил церемонный полупоклон: «Удачная мысль». Подняв глаза, он обнаружил, однако, что слова его были обращены к удалявшейся спине молодой особы. С усилием сохраняя невозмутимость, Джубал последовал за ней на террасу и спустился к небольшой черной самоходной карете, поджидавшей у крыльца. Вступив на подножку, Миэльтруда поднялась в салон. Джубал тоже вошел и сел рядом с ней. Высокомерная блондинка сперва напряглась, но потом обреченно пожала плечами. Джубал понял, что ему предназначалось место на козлах рядом с шофером, и смог изобразить ледяную улыбку. Его амбиции внезапно кристаллизовались, он принял окончательное решение. Да, он сделает блестящую карьеру, преодолеет препятствия, превзойдет соперников силой характера и заставит тех, кто привлекает его внимание — например, изумительное существо, сидевшее с ним в карете — обращать внимание на него!
Самоходный экипаж передвигался по сложному маршруту среди лесистых холмов, мимо мшистых каменных стен и высоких живых изгородей из переливчатых кустов искромета. Ветерок из приоткрытого окна нес запахи влажной растительности — муара, древесной фиалки, гелиотропа — чем-то напоминавшие о древнем благополучии и зажиточном покое. Карета затормозила у высокого старинного особняка. Из открывшихся ворот выбежала девушка с каштановыми волосами. Дверь кареты открылась, подножка опустилась. Уже поднимаясь внутрь, резвая шатенка заметила Джубала и опешила: «Мы, кажется, не одни? Это кто такой?»
Миэльтруда взглянула на Джубала так, будто видела его впервые: «Какой-то курьер. У него депеша для отца». Она обернулась к Джубалу: «Откровенно говоря, вам следовало бы ехать с шофером».
«Вы заблуждаетесь, — отозвался Джубал. — Мне подобает ехать именно здесь».
Девушка с каштановыми волосами забралась в карету: «Ладно, неважно».
Миэльтруда капризно ворчала: «Мы собрались на официальный прием — а он, по-моему, глинт».
«Я высокородный глинт, — сказал Джубал. — Ваше беспокойство безосновательно». Он постучал шоферу: «Поехали!»
Девушки удивленно воззрились на нахала, пожали плечами и больше не обращали на него внимания. Карета катилась вниз по склону к центру города. Подруги болтали о пустяках, упоминая имена и события, Джубалу неизвестные.
Брюнетку звали Сьюной. Она казалась Джубалу чрезвычайно привлекательной и значительно более дружелюбной и легкомысленной, нежели ледяная Миэльтруда. Заколдованный, Джубал изучал лицо Сьюны — лоб, полузакрытый кудрявыми локонами, большие раскосые глаза, широкие скулы, чуть впалые щеки, изящно заостренный подбородок. «Впечатлительного молодого человека, — думал Джубал, — это лицо… эти обворожительно противоречивые мимолетные выражения… могли бы свести с ума». Сьюна не умела игнорировать попутчика-горца так нарочито, как это удавалось Миэльтруде, и время от времени бросала на него быстрый взгляд — видимо, присутствие глинта в экипаже ее не слишком задевало.
Девушки много говорили о некоем Рамусе, знакомом им обеим, и о предстоящем банкете. Миэльтруду это событие мало волновало — она только смеялась, когда Сьюна укоряла ее. «В конце концов, — сказала Миэльтруда, — торжество может и не состояться. Об этих вещах невозможно судить заранее».
«Конечно, будет банкет! — заявила Сьюна. — Рамус сам занимался приготовлениями».
«Его могут не призвать. Результат не гарантирован».
Сьюна с беспокойством впилась глазами в лицо подруги: «Ты знаешь, как повернутся события?»
«Отец говорит, что де Кворс и Мнейодес не поручатся».
Джубал чувствовал, что легкомыслие испарилось — Миэльтруда играла со Сьюной в кошки-мышки.
«Остаются Анжелюк и твой отец — а для утверждения кандидатуры нужен только один голос».
«Верно».
«Тогда в чем ты сомневаешься? Твой отец поручится, разве не так?»
«Надо полагать. Иначе почему бы он поставил меня в двусмысленное положение?»
«Значит, все будет в порядке», — уверенно заключила Сьюна.
Миэльтруда отвернулась к окну, скользнув взглядом по Джубалу, будто он был спинкой сиденья.
Через некоторое время Сьюна снова тихо заговорила: «Делается столько омерзительных вещей… Тебе это известно лучше, чем мне».
«Мир таков, каким мы его создали».
«В нашем мире тесно и скучно, — вынесла приговор Сьюна. — Он нуждается в перестройке. Рамус часто об этом напоминает».
«Маек далек от совершенства, не спорю».
«Именно поэтому Рамуса должны призвать!»
Карете, подъехавшей к Траванскому скверу, пришлось остановиться — Парларий[13] окружила плотная толпа. Водитель наклонился к переговорной прорези: «Стоит ли пытаться ехать дальше, леди Миэльтруда? Нас могут надолго задержать».
Глядя на кишащую людьми улицу, Миэльтруда тихо выругалась: «Придется идти — а то не успеем поговорить с отцом».
Джубал соскочил на мостовую и приготовился галантно помочь девушкам выйти. Миэльтруда и Сьюна взглянули на него, высоко подняв брови, как если бы он встал на руки или проделал какой-нибудь другой цирковой трюк. Покинув карету с другой стороны, подруги направились к Парларию через Траванский сквер. Толпа затрудняла продвижение — девушки юрко лавировали, стараясь быстрее добраться до входа. Джубал, с застывшей на лице полуулыбкой, еле поспевал за ними.
Оказавшись у Парлария, Миэльтруда и Сьюна прошли к боковому входу, обозначенному стилизованными чугунными изображениями приготовившегося к прыжку фера, дохобейского сленджа, грифона, рыбы с четырьмя плавниками и двуглавого крылатого змея (гербами кланов пяти служителей народа — соответственно, Мнейодесов, Имфов, де Кворсов, Анжелюков и Д’Эверов). Два стражника в черных униформах с красновато-лиловыми полосками отдали честь Миэльтруде и Сьюне, но преградили дорогу Джубалу, скрестив церемониальные алебарды.
«Пропустите, — вмешалась Миэльтруда. — Это курьер с депешей, к моему отцу».
Стражники подняли алебарды, Джубал вошел. Девушки вприпрыжку бежали по коридору, и Джубалу ничего не оставалось, как припустить за ними трусцой, что казалось ему унизительным. Они свернули в салон, устланный темно-зеленым плюшевым ковром и освещенный зеленым стеклянным куполом. У длинного белого мраморного стола с закусками и напитками стояли и чинно беседовали человек двенадцать, мужчины и женщины в традиционных парадных одеждах. Поискав глазами среди присутствующих, Миэльтруда обратилась к пожилому человеку, ответившему учтивым жестом и наклоном головы. Миэльтруда подала знак Джубалу: «Где письмо? Я отнесу его отцу — он в фамильной ложе».
«Невозможно, — отрезал Джубал. — Мне неизвестно, насколько вам можно доверять».
Сьюна рассмеялась. Миэльтруда уставилась на нее без всякого выражения, отсутствующим взглядом — Сьюна перестала смеяться. Блондинка сказала Джубалу: «Тогда пойдемте. Может быть, мы его еще застанем».
Она быстро пошла по коридору, задержалась и приказала Джубалу торопиться величественным поворотом головы, на мгновение заставившим ее бледные волосы разлететься подобно юбке кружащейся танцовщицы. Миэльтруда прикоснулась к замку — дверь отодвинулась, и все трое зашли в обшитую деревянными панелями ложу, откуда открывался вид на огромный зал, уже набитый до отказа магнатами Тэйри, их родственниками и друзьями. Разговоры, приглушенные смешки и сдержанные восклицания создавали почти музыкальное журчание, похожее на шум небольшого водопада. В воздухе угадывались запахи цветочных масел из Уэлласа, полированного дерева, тканей и кожаной обивки, испарения тел трех тысяч магнатов и их супруг, их нюхательных порошков, косметических паст, саше, ароматических пастилок.
На подиум, метрах в пятнадцати от ложи, всходил стройный бледный человек в черно-белой мантии. Миэльтруда помахала ему рукой, но он не заметил. Блондинка подозвала Джубала: «Вот его превосходительство. Если у вас неотложное дело исключительной важности, отнесите ему депешу. В противном случае вам придется ждать до окончания церемонии».
Джубал оказался в трудном положении. Вайдро советовал не действовать опрометчиво, использовать любую ситуацию с выгодой для себя. Нэй Д’Эвер был занят и явно неспособен обсуждать будущее Джубала в духе неторопливой сосредоточенности, полезной для достижения оптимальных результатов. Джубал задумчиво отозвался: «Я подожду». Посмотрев вокруг себя и не находя в ложе отдельного кресла, он присел на длинную скамью с фиолетовыми подушками.
Неприятно пораженная Миэльтруда что-то прошептала Сьюне — обе девушки обернулись, глядя на Джубала. Плохо скрываемое веселье подруги раздражало Миэльтруду необычайно. Плотно поджав губы, блондинка раздраженно уселась на противоположном конце скамьи.
Из-под купола раздался мягкий вибрирующий звон. На подиум взошли еще трое. Все четверо сели в кресла за столешницами из черного дерева с чугунными эмблемами — грифоном, фером, рыбой и двуглавым крылатым змеем. Возбужденное бормотание смолкло, в зале наступила почти осязаемая тишина.
К передней балюстраде подиума вышел предвозвестник Парлария. Широко воздев руки, он принялся декламировать нараспев: «Магнаты Тэйри, мы понесли потерю! Ушел из жизни один из величайших. Мудрость его долгие годы служила нам путеводной звездой, щедрость его была целебным бальзамом и благословением для нуждающихся. О нем безутешно скорбят все тариоты. Великий соборователь естественносущных обрядов произнесет надгробную хвалу: да вознесется монический спектр усопшего сияющей стезей просвещенного неведения! Преподобный соборователь, мы внемлем».
Великий соборователь появился на балконе над подиумом. В одной руке его была хрустальная держава, символизировавшая космос, в другой — сиренево-белоснежное соцветие лулады, напоминавшее о скоротечности бытия.
Согласно древним предписаниям, ритуал продолжался ровно двадцать три минуты. Соборователь провозглашал еретические постулаты, аудитория отвечала правоверными песнопениями-опровержениями. Наконец голоса первосвященника и паствы воодушевленно слились в восходящем гимне, приветствующем растворение усопшего в Рассеянном Спектре Спектров.[14]
Затем великий соборователь возложил себе на голову черно-белую митру и произнес Семь Слов. Воздев соцветие лулады и державу, жрец отступил в тень за балконом.
Предвозвестник Парлария вернулся на подиум и продолжил декламацию: «И вновь я говорю о клане Имфов! Еще не увяли лепестки лулады на могиле, еще не развязались узлы скорби. Но вопреки удару судьбы Имфы не отказываются от беззаветного служения стране. Снова они жертвуют лучшим, благороднейшим из своих сынов! Кто сегодняшний кандидат? Человек, способный внести весомый вклад, достойный представитель касты. Он сознательно выбирает жребий служителя — одинокое бремя неблагодарного труда, бесконечные часы сомнений и поиска, молитв и творческих озарений. Нет, он не отступит, не дрогнет! Я говорю, конечно, о Рамусе Имфе. Ныне он предстанет перед здравствующими трибунами, чтобы поведать о своих стремлениях и надеждах. Долг служителей — оценить достоинства кандидата, его мужество, рвение и прозорливость».
Предвозвестник сделал паузу, шагнул вперед, торжественно поднял указательный палец: «Поистине, непогрешимы лишь туманные вихри Невыразимой Сути! Следовательно, чтобы занять вакантное место пятого служителя, Рамусу Имфу достаточно единоличного призвания. Если же мнения всех четырех здравствующих трибунов сойдутся в том, что сегодняшняя кандидатура омрачена каким-либо изъяном, пусть даже несущественным, бремя сие возложат на другого, более достойного отпрыска Имфов. Служители погружены в глубокое раздумье. Уже сейчас они взвешивают «за» и «против». Уже сейчас они спрашивают себя: «Достоин ли Рамус Имф стать пятым служителем народа?» Или они вынуждены будут с сожалением настаивать на выдвижении еще более безупречной кандидатуры? Предстань перед Советом служителей, Рамус Имф! Назовись, поясни свои принципы и побуждения, выслушай решения трибунов!»
Из центрального прохода под ложами вышли три человека — один чуть впереди и двое, в ритуальных одеждах, справа и слева от него. Они шествовали медленной церемониальной поступью так, как это делалось с незапамятных времен — за коротким шагом одной ноги следовал длинный шаг другой. Приблизившись к возвышению, сопровождающие застыли в позах почтения и трепета.
Первый, Рамус Имф, решительно поднялся на подиум. Повернувшись к притихшей аудитории, он молчал примерно минуту, неподвижно глядя вдаль — впечатляющая фигура, высокая, непреклонная, величественно красивая. Безукоризненный наряд его соответствовал скорее моде, нежели традиции. Темно-желтые панталоны без единой морщинки погружались в черные сапоги, отороченные серебряной филигранью. На отвороте сливово-красного камзола красовалась чугунная фигурка дохобейского сленджа Имфов — других кульбрасов он не носил. Фалды туго обтягивающего плечи, но широко открытого на груди черного сюртука свободно развевались. Высокий черный дафф[15] подчеркивал благородство и без того величавой персоны. Черные кудри, выбивавшиеся из-под полей даффа, обрамляли обширный лоб, ноздри горбатого носа гордо раздувались, широко расставленные черные глаза блестели, как стеклянные, уголки полных чувственных губ опустились.
Рамус стоял не далее, чем в пятнадцати метрах от Джубала, изучавшего внешность кандидата с величайшим вниманием: невероятное стечение обстоятельств!
В зале никто не бормотал и не шаркал ногами, никто даже на кашлял. Джубал, сидевший на краю подушки, напряженно наклонился вперед. Миэльтруда и Сьюна тоже застыли, завороженно глядя на Рамуса, но лица их отражали разные эмоции. Служители народа неподвижно сидели за столешницами, как каменные статуи — глаза их смотрели в пространство, их чувства невозможно было угадать.
Рамус Имф повернулся лицом к Совету. Два поручителя, сопровождавшие кандидата, выпрямились и произнесли в унисон: «Мы из клана Имфов, высшей касты. Перед вами Рамус Имф, наш первоизбранник, лучший из лучших. Мы ходатайствуем о его призвании на службу народу».
«Ходатайство учтено, — отозвался Нэй Д'Эвер, отныне старший из служителей. — Рамус Имф, нас известили о вашем присутствии».
Поручители провозгласили, снова в унисон: «Кандидат изложит свои принципы. Внемлите и судите!» Одновременно развернувшись на каблуках, они промаршировали к левому и правому углам подиума.
Нэй Д’Эвер, стройный пожилой человек с ухоженной серебристой шевелюрой, серебристо-серыми глазами и тонкими, иронически кривящимися губами, произнес: «Мы благодарны клану Имфов за жертвы, принесенные во имя общего блага — сперва трагически погиб один из нас, Рохад, теперь родовитый Рамус спешит восполнить потерю. Да будет известно, что стать членом Совета пятерых непросто! Рассмотрение кандидатуры — не пустая формальность. Судьба Тэйри в наших руках, мы обязаны принимать правильные решения. Поэтому я предлагаю кандидату изложить свои взгляды так, чтобы мы могли подвергнуть их всесторонней оценке».
«Глубокоуважаемые служители! — заговорил Рамус Имф. — С нетерпением жду возможности приложить все мои способности к решению проблем, стоящих перед страной. Игнорировать эти проблемы больше невозможно — они требуют безотлагательного внимания. Я готов полностью посвятить себя их устранению! Благополучию Тэйри угрожает катастрофа!»
Младший служитель, Амбиш де Кворс — крупный мужчина с тяжелой челюстью и выдающимся животом — не замедлил прервать его: «Мы служим народу. Кроме того, мы представляем интересы благородных семей Визрода, то есть имеем дело с реальностью, а не с педантичными абстракциями. Мы давно знаем друг друга, каждому из нас хорошо известно, чем занимались в прошлом другие, чью сторону они занимали, когда возникали конфликты, и чего им удалось добиться. Некоторые предлагают дерзкие, беспрецедентные методы изменения существующих условий — я бы назвал их даже опрометчивыми и безответственными. Каково ваше мнение по этому вопросу?»
Миэльтруда вздохнула и пренебрежительно повела рукой, будто отмахнувшись от назойливой мухи: «Амбиш, несносный тиран! Вечно прет напролом, как валун, сползающий по леднику!»
Сьюна с горячностью отозвалась: «Линаика рассказывала о его привычках — представить себе невозможно! Каждый день придерживается одного и того же расписания с точностью до секунды. И навязывает свой невыносимый режим Линаике — чтобы во всем, видите ли, был порядок!»
«Сомневаюсь, что он поддержит Рамуса», — с сухой издевкой обронила Миэльтруда.
«Пренеприятнейший субъект! — вынесла приговор Сьюна. — Все равно, какая разница? Твой отец проголосует «за», и дело в шляпе».
«Если отец всерьез задумал сыграть свадьбу, почему бы он стал вставлять Рамусу палки в колеса?»
Рот Сьюны странно покривился, щека дернулась: «Послушаем, что он скажет».
«Грядущее загадочно, — говорил Рамус Имф. — Дорога в будущее усеяна препятствиями, а забывать о препятствиях часто опаснее, чем их преодолевать. Как избежать опасностей? Необходимо применять наилучшие известные средства. Разрешите мне пояснить свою точку зрения следующим образом: если некто пытается справиться с задачей «А» и убеждается в том, что метод «Б» не позволяет найти решение, становится ясно, что следует испробовать метод «В», а если и он окажется бесполезен, требуется найти другое средство, еще более радикальное».
«Что, если применение средств «В», «Г» и «Д», даже если оно позволит решить задачу «А», приведет к возникновению новых проблем, более многочисленных и трудноразрешимых, чем первоначальная?» — спросил Амбиш де Кворс.
«Наш долг состоит в том, чтобы учесть все возможные последствия и рассчитать приемлемый уровень риска», — не смутился Рамус.
«Позволю себе выразиться откровенно, — поднял голову Амбиш. — Вам не удалось заслужить репутацию человека терпеливого. Государственный деятель не должен безотчетно поддаваться влечению к нетрадиционным концепциям только потому, что они отличаются новизной. По моему мнению, задача первостепенной важности состоит в обеспечении соблюдения традиций. Предположим, новым членом Совета пятерых станет реформатор, поддерживающий поспешные и радикальные преобразования. В руках такого человека сосредоточится огромная власть. Будучи моложе остальных служителей, он может их пережить и воспользоваться правом единогласно поддерживать новые кандидатуры с тем, чтобы принципиально изменить политику Совета и предпочитаемую его членами систему ценностей. В связи с этим я хотел бы, чтобы вакантное место занял человек старше вас, уже продемонстрировавший благоразумие и сдержанность. Я не могу призвать вас на службу, хотя и не испытываю к вам никакой личной неприязни».
Рамус Имф принужденно поклонился. Усмехнувшись, Миэльтруда заметила: «Характер у Рамуса взрывоопасный, это правда. Амбиш не придумывает воображаемые жупелы».
У Сьюны от волнения перехватило дыхание: «Теперь, как никогда, ему нужно сохранять спокойствие. Рамус, Рамус, не подведи самого себя!»
Рамус Имф был олицетворением спокойствия: «Сожалею о том, что вы не смогли распознать во мне предусмотрительность, которой вы придаете такое значение. Разумеется, я не согласен с вашей оценкой».
«Ха! — сказала Миэльтруда. — Претендуя на предусмотрительность, он не добьется утверждения. Кто ему поверит?»
Почти привставшая Сьюна опустилась на скамью и слегка опустила голову: «Рамус иногда увлекается и не считается с фактами».
Отвернувшись от де Кворса, Рамус Имф обратился к трем другим служителям: «Я надеялся на единодушное призвание. Увы, мои надежды не оправдались. Факт остается фактом — мы живем в странные времена. Общеизвестно, что перемены не за горами. Тягостное напряжение чувствуется в воздухе и подавляет наш дух — подавляет тем сильнее, чем решительнее мы игнорируем признаки приближения грозы. Я предлагаю подвергнуть этот вопрос открытому обсуждению и досконально в нем разобраться. Почему нас отпугивает перспектива гласности? Уверен, что опытные, здравомыслящие, благородные люди способны взять на себя такую ответственность. Я готов приложить все свои знания и навыки, каковы бы они ни были, — тут Рамус жестом дал понять, что не придает себе слишком большого значения, — во имя всеобщего благоденствия».
«Неправильный подход, — пробормотала Миэльтруда. — Он и впрямь бестактен и опрометчив, Амбиш его видел насквозь».
«Напыщенный старый тюфяк! Но подожди, другие не так упрямы».
Джубал почувствовал настоятельную необходимость высказаться: «Рамус Имф никогда не станет служителем народа, могу вас заверить!»
Девушки резко обернулись к нему — одновременно взметнулись темно-каштановые кудри и бледно-шелковые локоны. Сьюна не сдержалась и презрительно хмыкнула. Миэльтруда улыбнулась с холодностью каменного изваяния и, беспечно махнув рукой, вернулась к созерцанию подиума: «Мнейодес никогда не призовет Им-фа. В их клане не забывают старых обид».
Майрус Мнейодес, дряхлый тощий старик, был третьим среди служителей по старшинству, определявшемуся сроком пребывания в должности. Он говорил с трудом, сиплым голосом: «Идея реформы приходила в голову многим — следовательно, мы должны рассматривать перемены как неизбежность и смириться с неизбежностью. Такова, в сущности, ваша позиция. Чепуха, совершеннейшая чепуха! Людьми часто овладевают страсти, зависть, жажда власти — значит ли это, что мы должны потворствовать их порывам, утверждая поправки, узаконивающие распущенность? Законы продиктованы мудростью веков, нам не пристало их менять. Вместо того, чтобы гнуться, как тростник, под ветром перемен, мы обязаны проявить твердость и нейтрализовать влияния, побуждающие нас двигаться в опасном направлении».
Рамус Имф выслушал старика с доброжелательным терпением: «Замечания убеленного сединами служителя убедительны, даже если они не соответствуют действительности. Упомянутые мною перемены — не каприз и не мода, а их причины — не плод воображения. Ситуация более чем серьезна. Вспомните о перенаселении. Пахотные земли истощены, монотонные радости сельской жизни приелись, скука и безысходность развращают народ. Перемены неизбежны — кто знает, куда они приведут, если мы сегодня же не начнем их контролировать? Контроль! Этим словом все сказано. Мы должны обуздать стихийный процесс, оседлать его, направить его энергию в полезное русло».
Землистое морщинистое лицо Мнейодеса темнело по мере того, как Рамус излагал свои доводы, и в конце концов приобрело оттенок влажной глины: «Наш долг — обуздать перемены, спору нет! Необходимо подавить невоздержанную плодовитость низших сословий. Новизна сама по себе — не благо. Напротив, чаще всего радикальные перемены приводят к катастрофам. Вы убеждаете нас сойти с проторенного пути и спешить в неизвестность по бездорожью. Зачем? Ваши цели непонятны — подозреваю, что за бескорыстным энтузиазмом скрывается другой, хитроумный и не столь идеалистический план. Я не призову вас на службу!»
Сьюна наклонилась к подруге: «Циничный старый хрыч! Почему бы ему не признать во всеуслышание, что любому Мнейодесу приятно унижение любого Имфа?»
Миэльтруда пожала плечами: «Ничьи слова нельзя принимать за чистую монету, в том числе слова самого Рамуса».
«И твои тоже?» — пробормотала Сьюна.
«Иногда я сама не знаю».
Рамус Имф отвесил Мнейодесу подчеркнуто вежливый поклон: «Сожалею, что не убедил благородного Майруса в своем благонравии. Полагаю, однако, что источник недоразумения кроется в моем происхождении, а не в моем мировоззрении».
Старый Мнейодес не соблаговолил ответить.
Повернувшись к Сьюне, Миэльтруда тихо сказала: «От Мнейодеса и де Кворса отец ничего другого и не ожидал. Но даже он не знает, как проголосует Анжелюк».
«Что, если Анжелюк подведет?»
«Трудно сказать. Отец со мной не откровенничает».
«Кто его знает лучше тебя?»
«Гадать бесполезно. Иногда он дает мне поручения — я их выполняю, но выяснять его подспудные мотивы даже не пытаюсь».
Рамус Имф снова обратился к служителям: «Я не случайно употребил слово «недоразумение». В конце концов, говоря о реформе, я не имею в виду вредные новшества. Изощрения и тонкости — проклятие нашей древней цивилизации. Если должны произойти перемены, я хотел бы возвращения к простоте, к догматическому благонравию».
Миэльтруда качала головой со смешанным чувством восхищения и порицания: «Что я слышу? Самый изощренный из интриганов рассуждает о простоте и благонравии!»
«Бедняга Рамус переволновался и хватается за каждую соломинку. Смотри, как злорадствует гнусный Амбиш!»
«Забудь об Амбише, он уже высказался. Что скажет Анжелюк? Вот в чем вопрос!»
Ньюптрас Анжелюк, высокий блондин с блуждающими глазами, будто неспособными сосредоточиться на собеседнике или каком-то определенном предмете, прислушивался к предшествовавшему обмену мнениями с отчужденной улыбкой полного замешательства. Анжелюк говорил с особым вниманием к дикции, подчеркивая волнообразно меняющуюся высоту тона и выделяя отдельные слова: «Третье заключение, само собой, играет решающую роль. Тем не менее, несмотря на ясность и недвусмысленность моих представлений, с ними не согласуются ни утверждение, ни отвержение кандидатуры… Хм. Необходимо проникнуть в самую сущность вопроса, проникнуть глубоко и непредвзято… Склоняюсь к тому мнению, что мы, в качестве уполномоченных блюстителей преуспеяния нашего благословенного края, должны объединять в себе все, пусть даже противоречивые человеческие достоинства. Каждый из нас обязан, если можно так выразиться, одновременно играть на дюжине инструментов в величественном оркестре, исполняющем симфонию современной жизни… Таким образом, будучи готовы ко всевозможным превратностям судьбы и проявляя гибкость представлений о настоящем и будущем, мы хорошо вооружены, как доблестные бойцы, способные в любое время отразить любого врага… Хм. Я аплодирую Рамусу Имфу, восхищен его стилем! Поистине клан Имфов выдвинул лучшего из лучших! Тем не менее…» Наступила задумчивая пауза.
Миэльтруда почти беззвучно, презрительно смеялась, Сьюна безутешно сгорбилась на скамье.
«Он откажет», — пообещала Миэльтруда.
«Не приду к нему на бал-маскарад!» — заявила Сьюна.
«…Я спрашиваю себя: не будет ли столь ответственный пост скорее препятствием, нежели преимуществом для столь динамичной личности? Вот где безусловно требуется тщательно взвесить все обстоятельства и методично, последовательно распознать, уточнить и проанализировать все относящиеся к делу факторы. Рамус Имф, само собой, стремится посвятить жизнь процветанию Тэйри. Возможно, он сумеет наилучшим образом служить стране в той области, где его разнообразные и выдающиеся способности смогут проявиться в полной мере — не здесь, в водовороте обобщенных, расплывчатых понятий, но, допустим, на не менее важном посту морского знаменателя…[16] Спешу добавить, что я не рассматриваю отрицательно деликатность воспитания и утонченность мышления как таковые, напротив — разве не эти качества создают самый непреодолимый барьер между благородным сословием и выскочками, спешащими напролом, руководствуясь исключительно самомнением? Рамус Имф заслуживает самых несдержанных комплиментов, я желаю ему всего наилучшего и не сомневаюсь, что его ждет блестящая карьера. С некоторым колебанием, однако, на этот раз я воздержусь от утверждения его кандидатуры».
Рамус опустил голову — казалось, он внимательно изучает ковер. Наконец он встрепенулся, но прежде, чем он успел что-нибудь сказать, прозвучал удар гонга, и предвозвестник воззвал к публике: «Настало время перерыва! Кандидат желает отдохнуть в приемной, а четыре служителя продолжат нелегкие размышления».
Повернувшись на каблуках, Рамус Имф направился в приемную в компании помрачневших поручителей.
Амбиш де Кворс и Майрус Мнейодес отошли в сторону и тихо разговаривали. Ньюптрас Анжелюк отправился засвидетельствовать почтение группе магнатов в ложе слева от подиума. Нэй Д’Эвер остался в кресле.
Миэльтруда усмехнулась: «Деликатный Ньюптрас ловко увернулся. Теперь все шишки повалятся на уважаемого папочку».
«Терпеть не могу Анжелюка! Как поступит твой отец?»
«Призовет Рамуса — как еще? Зачем ему выставлять меня на посмешище?»
«Ну, уж над тобой-то никто смеяться не станет».
«Не знаю, не знаю…»
Джубал снова высказался: «Рамус Имф недостоин занимать высокие должности. Во-первых, он расфуфыренный бахвал. Во-вторых, он негодяй, каких мало!»
Сьюна чуть не подавилась от смеха: «Подумать только, поразительная проницательность! К счастью, именно благодаря этим качествам Рамус неотразим!»
Миэльтруда мрачно улыбнулась: «Я о вас забыла. Подождите минутку, я вызову Нэя Д'Эвера, и вы отдадите ему депешу».
Джубал нахмурился: «Не спешите. Депеша может подождать, пока…» Но Миэльтруда уже звала отца. Тот поднялся и подошел к ложе — изящный человек с невозмутимо благородной осанкой, серебристой проседью и яркими водянисто-серыми глазами. Чуть прикоснувшись пальцами к плечу Миэльтруды и руке Сьюны, он оценивающе взглянул на Джубала: «Наслаждаетесь зрелищем провала Имфов?»
«Вовсе нет! — воскликнула Сьюна. — Бедный Рамус! Вы его не покинете, правда?»
По лицу Д'Эвера скользнула мимолетная улыбка: «На меня оказывают давление. Ожидалось, что Ньюптрас поддержит его. Вместо этого он решил умилостивить Мнейодесов, он чего-то хочет от Майруса. Что ж, в конце концов все это не так уж важно».
«Неважно для всех, кроме Рамуса, — заметила Миэльтруда. — Впрочем, если ты настаиваешь на своем плане, для меня это тоже имеет значение».
«Посмотрим, посмотрим! — беспечно обронил Д'Эвер. — Все меняется так быстро, что за событиями трудно уследить, не говоря уже об их понимании. Что касается Рамуса, призвание на службу помогло бы, так сказать, держать его от греха подальше. А это что за субъект?»
«Курьер. Ворвался к нам в приемную со срочным письмом или сообщением, так я и решила взять его с собой».
Нэй Д'Эвер рассматривал Джубала с легким удивлением: «Я не ждал никаких курьеров. Где сообщение?»
Джубал нехотя привстал: «Может быть, после окончания церемонии…»
«Сообщение, будьте добры!»
Джубал передал бежевый конверт.
Брезгливо вскинув брови, Нэй Д'Эвер сломал печать, развернул письмо и стал читать вслух: «Тем, кого это касается: податель сего, мой племянник, нуждается в устройстве на работу…»
Д'Эвер больше не читал. Подняв глаза, он угрожающе остановил их на лице Джубала: «Что вас сюда привело?»
«Мой дядя сказал вручить это лично вам».
Сьюна зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться на весь зал, но отчаянные меры не помогали — сдавленные приступы смеха прорывались сквозь сердоликовые полукольца, украшавшие тонкие пальчики. Миэльтруда опалила Джубала лаконично сверкнувшим взором, потом осуждающе покосилась на Сьюну, наконец справившуюся с припадком веселья. Снова наклонившись к отцу, Миэльтруда произнесла: «Он глинт».
Продолжая в упор смотреть на Джубала, Нэй Д'Эвер отозвался нарочито небрежно: «Глинт вы или нет, вам должно быть известно, что прошения такого рода не приносят, как визитную карточку на званый ужин». Он вернул Джубалу письмо и конверт: «Подайте заявление в Бюро общественного трудоустройства при управлении Парлария, и вам посоветуют, к кому и когда можно будет обратиться».
Джубал сумел неловко поклониться: «Мне поручили передать письмо вам и никому другому, что я и сделал. По-видимому, произошла ошибка — письмо будет уничтожено. Существует, однако, другой вопрос, в отличие от моих личных интересов безотлагательно требующий вашего внимания. О поддержке кандидатуры Рамуса Имфа не может быть речи».
«Неужели?» — спросил Д'Эвер голосом, лишенным всякого выражения.
Миэльтруда скучала невыразимо: «Папа, прогони его. Нам нужно обсудить праздничные приготовления».
«Всего два слова наедине, — упорствовал Джубал, отходя от девушек в угол между стеной ложи и балюстрадой, отгораживавшей ее от зала. — Будьте добры, подойдите сюда».
Нэй Д'Эвер взвесил ситуацию и решил, что пара шагов ничему не повредит. Он приблизился к Джубалу. Девушки наблюдали — Миэльтруда с презрительным отвращением, Сьюна с откровенным изумлением. Наклонившись к собеседнику, Джубал что-то тихо сказал. Нэй Д'Эвер заметно напрягся, лицо его застыло.
«Что такое? Что он говорит? — еле слышно беспокоилась Сьюна. — Колдует над твоим отцом, как строхан![17] Смотри, у глинта глаза горят!»
«Редкостный наглец».
Из-под купола прозвучал вибрирующий сигнал гонга. Нэй Д'Эвер еще давал Джубалу какие-то указания и даже, судя по всему, был раздосадован необходимостью закончить разговор. Не обращая внимания на энергичные жесты дочери, он вернулся на подиум и занял свое место.
Подруги сидели выпрямившись, неподвижно глядя перед собой. Раньше девушки просто не замечали Джубала — теперь его игнорировали его так, будто он издавал тошнотворный запах.
Когда предвозвестник закончил ритуальные восклицания, Рамус Имф снова выступил вперед. Предвозвестник обратился к нему: «Три служителя, благосклонно воздержавшись, не возложили на плечи кандидата тяжелое, возможно непосильное бремя. Окончательный выбор сделает четвертый и старший — Нэй Д’Эвер. Ему, как никому другому, известны преимущества претендента, слово остается за ним. Теперь кандидат может обратиться к старшему служителю с любыми приличествующими случаю замечаниями».
Не забыв отвесить поклон публике, Рамус Имф повернулся к Нэю Д’Эверу. Ничто не омрачало его непринужденную самоуверенность: «Нет необходимости подробно останавливаться на атрибутах совершенного служителя народа. Некоторые из наших трибунов уже олицетворяют те или иные добродетели — предусмотрительность Амбиша непоколебима, Майрус знаменит бережливостью и умеренностью, Ньюптрас столь же известен чувствительностью и разборчивостью. Но только в Нэе Д'Эвере все эти элементы совмещаются и получают полное воплощение. Если меня призовут, я надеюсь успешно подражать методам этого благородного руководителя, чтобы его вдохновенное, с моей точки зрения, служение обществу нашло достойного продолжателя. Способен ли я стать его учеником и преемником? Нэю Д'Эверу, почтившему меня личным расположением, это известно. Уверен, что справедливость его решения будет соответствовать безупречности его репутации. Больше я ничего не ожидаю и не заслуживаю». Закончив, Рамус высоко поднял голову и стоял в ожидании.
Нэй Д'Эвер ответил негромко, напряженным, но ясным голосом: «Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств мне вряд ли удастся приблизиться к той степени совершенства, какую мне приписывает Рамус Имф. Он сам отличается бесспорным благородством происхождения и выдающимися достоинствами — мы не можем позволить себе не найти его талантам плодотворное применение. Длительное, нелегкое размышление побуждает меня заключить, что Рамус Имф сможет лучше всего послужить нам и народу в новой, особой должности чрезвычайного советника — в должности, требующей приложения всех его разносторонних дарований. Если бы я призвал Рамуса Имфа на службу народу, тем самым я ограничил бы сферу его деятельности, лишив его практических возможностей исполнительной власти. Я этого не сделаю.
Рамус Имф гораздо полезнее для нас в качестве доверенного консультанта, с его помощью мы сможем видеть и слышать то, что ускользает от нашего утомленного внимания. Говоря от имени всех служителей народа, я выражаю Рамусу Имфу огромную благодарность за то, что он почтил нас своим присутствием».
Челюсть Рамуса отвисла. Некоторое время после того, как Д’Эвер кончил говорить, он не двигался, потом отвесил требуемый церемониальный поклон, повернулся на каблуках и быстро сошел с возвышения — полы его черного сюртука яростно взметнулись. Предвозвестник обратился к залу с прощальным словом. Великий соборователь благословил присутствующих с балкона.
Миэльтруда и Сьюна обмякли, пораженные происшедшим. Озарив Джубала гневным взглядом, Сьюна пробормотала: «Что такое он сказал твоему отцу?»
Блондинка язвительно предложила: «Почему бы тебе не спросить его самого?»
Поколебавшись, Сьюна все же повернулась к Джубалу: «Ну ладно. Что вы наговорили Нэю Д'Эверу?»
«Объяснил, какого мнения о Рамусе Имфе я придерживаюсь и почему. Господин Д'Эвер предпочел последовать моему совету, — вежливо ответил Джубал. — Покорнейше прошу прощения, дела вынуждают меня удалиться».
Девушки мрачно проводили его глазами. Вскоре к ним присоединился Д’Эвер. Оглядевшись по сторонам, он не нашел Джубала в ложе и поинтересовался: «Куда делся глинт?»
«Ушел. Разве он уже не наделал достаточно вреда? По меньшей мере, из-за него не состоится банкет».
«Он не просил ничего передать? Почему его не задержали? Неважно, завтра его найдут. А теперь, дорогие мои, позвольте строго предупредить вас обеих! — Нэй Д’Эвер поочередно остановил на каждой из насупившихся подруг пристальный взор блестящих серебристых глаз. — Не обсуждайте сегодняшние дела ни с кем, особенно с теми из ваших друзей, кто был так или иначе заинтересован в исходе голосования».
Сьюна огорченно опустила уголки губ — она казалась подавленной, уничтоженной. Миэльтруда отделалась ледяным пожатием плеч и отвернулась: «Я в замешательстве. Не понимаю того, что видела и слышала. А когда я чего-то не понимаю, меня не тянет об этом рассуждать».
«В таком случае, — кивнул Нэй Д’Эвер, — в дополнительных наставлениях нет нужды».
Джубал Дроуд выскочил из Парлария, как из палаты для прокаженных. Сжав зубы и широко раскрыв глаза, он перебежал через сквер и нырнул в лабиринт извилистых улочек, затененных нависающими крышами и балконами. Стоявший в зените громадный полумесяц Ская гнался за ним по узким просветам городских ущелий.
Джубал спешил вперед размашистыми шагами — слепой, глухой ко всему, не разбирая дороги. Встречные отскакивали, чтобы не столкнуться с ним, и оборачивались вслед. Очередная улица внезапно закончилась небольшой треугольной площадью. Джубал остановился, некоторое время стоял в растерянности, потом подошел к скамье и сел…
Нэй Д’Эвер! Изворотливый, полный тайн, скользкий и противный, как ядовитый горный бес. Откровения Джубала нарушили его планы. Тем лучше! К сожалению, причиненное неудобство могло быть недостаточно серьезным. Две девушки? Джубал резко выдохнул сквозь зубы, произведя шипящий, почти свистящий звук. Бледный золотистый шелк, каштановые кудри! Умопомрачительные красавицы! Миэльтруда — отстраненная, трезвая. Сьюна — податливая, но пренебрежительная, проницательная, но увлекающаяся. Странно, что обе — по-видимому, с одинаковым рвением — поддерживали кандидатуру проходимца Рамуса. Не может же он быть любовником обеих! Хотя, кто знает… Возможно, подруги забавлялись модными эротическими новинками — о визродских нравах ходили отвратительные слухи.
Мысли Джубала вернулись к Рамусу Имфу. С ним он еще не рассчитался. Он ему еще покажет! Джубал угрожающе оскалился. Добропорядочная матрона, вязавшая на скамье напротив, быстро поднялась и ушла. Джубал нахмурился ей вслед: это еще что? В проклятом Визроде глинтов за людей не считают? Визрод, пропади он пропадом! Джубал с отвращением зарычал.
Визрод — столица, куда он прибыл с наивными надеждами на будущее! Джубал вынул из-за пазухи послание Вайдро. Нэй Д’Эвер даже не дочитал его. Джубал бросил письмо на землю, но тут же поспешно подобрал, опасаясь быть задержанным за несоблюдение чистоты, и засунул глубоко в карман. Прекрасные мечты не стоили ни гроша. Что делать? Податься в Бюро общественного трудоустройства? Вернуться в Глентлин, заняться постройками в бухте Бал-ласа?
Джубал беспокойно нагибался, распрямлялся, ерзал на скамье. Жизнь внезапно показалась ему безвкусной, лишенной всякого смысла. Озираясь, как затравленный зверь, он впервые заметил, что окружен фасадами почтенных лавок и магазинов. Каждое заведение ревниво претендовало на узко специализированную монополию.
Джубал неприязненно изучал витрины. В трехэтажном пассаже предлагались студни, желе, засахаренные фрукты, сушеные пикули, сотни разнообразных консервов. В другой лавке торговали джанскими кружевами, в следующих — акустическими усилителями, чертежными принадлежностями, столовым серебром и ножами, бестиариями, глобусами старой Земли, сонниками. В большинстве своем это были небольшие предприятия, основанные не менее трехсот-четырехсот лет тому назад, а два или три заведения почтенной древности уже превратились в общественные учреждения. Визрод! Небольшой город на полузабытой планете в центре Большой Дыры, но для тариотов — средоточие разумной жизни… Джубал медленно поднялся на ноги. Определив стороны света по величине угла между Морой и Скаем, он двинулся примерно в направлении залива Тенистерле.
Но Визрод, город таинственный и сложный, снова унизил Джубала. Горец бродил взад и вперед по пересекавшимся под всевозможными углами улицам и тупикам, выходя на почти безлюдные маленькие площади, спускаясь и поднимаясь по истоптанным ступеням узких лестниц-переулков. Просторный бульвар, вплотную обрамленный высокими многоэтажными домами, неожиданно упирался в фасад Дворца поминовений. В конце концов Джубал остановил кеб и потребовал, чтобы его отвезли на Парадную набережную. «Набережная в двух шагах, — заметил извозчик, оглядывая Джубала с головы до ног. — Почему не пройти пешком?»
«Запутался я в вашем проклятом лабиринте, — признался Джубал. — Отвезите меня на берег залива, в какой-нибудь приличный отель, где можно дышать морским ветром».
«Такому, как вы, гостиница «Кораблекрушение» подойдет как нельзя лучше».
«Пусть будет «Кораблекрушение», поехали», — печально вздохнул Джубал.
Экипаж прогромыхал по Парадной набережной к гостеприимно-неряшливому строению, спрятавшемуся под тенистыми кронами трех старых сыродалей, с длинной верандой, обращенной к заливу, и таверной, где подавали эль, вино, устричный пунш и жареную рыбу для желающих подкрепиться — такова была гостиница «Кораблекрушение».
Джубалу отвели комнату с выходом посреди веранды. В таверне он рассеянно покончил с парой рыбных котлет и кружкой пива, после чего мрачно поднялся на веранду.
У двери, ведущей в номер, его ждал высокий молодой человек, со скучающим видом наматывавший на палец цепочку небольшого кульбраса. Стройный, томный, в высшей степени элегантный незнакомец всей своей внешностью демонстрировал умудренность жизнью и привычку вращаться в сферах, недоступных непосвященным.
Джубал задержался, чтобы оценить ситуацию. Пристав-убийца? Вряд ли. Еще не прошло достаточно времени для оформления бумаг.
Молодой человек безразлично наблюдал за Джубалом. Когда тот подошел к двери, незнакомец спросил: «Джубал Дроуд?»
«Что вам нужно?»
«Его превосходительство Нэй Д’Эвер желает, чтобы вы явились в его ведомство в Парларии завтра утром, с наступлением четвертого часа».
В уме Джубала взорвался электрический разряд холодной ярости: «А ему что нужно?»
«На этот счет ничего не могу сказать».
«Если ему не терпится поболтать, пусть навестит меня здесь. У меня к нему нет никаких дел».
Молодой человек взглянул на Джубала с бесстрастным любопытством, но даже не пожал плечами: «Вы слышали, что я сказал». Он повернулся, чтобы уйти.
«Вы, по-видимому, меня не поняли, — задержал его Джубал. — Мы с Д’Эвером в расчете. Я ему ничем не обязан, и он мне ничего не должен. Если ему что-то от меня нужно, он приходит ко мне. Если мне что-нибудь потребуется от него, я приду к нему. Будьте добры, разъясните господину Д’Эверу положение вещей».
Посыльный сухо улыбнулся: «С наступлением четвертого часа в Парларии». С этими словами он ушел.
«Опишите обстоятельства точно и подробно», — откинувшись на спинку кресла, Нэй Д’Эвер остановил прозрачный взор на Джубале, пытавшемся во что бы то ни стало сохранить достоинство и отвечавшем столь же спокойным пытливым взглядом. Увещевания, ирония, горячность были бы в равной степени бессмысленны. Джубал отреагировал на указание нарочито бесстрастным тоном: «Мне почти нечего добавить к тому, что я уже рассказал».
«Тем не менее, я хотел бы выслушать подробный отчет».
Джубал на минуту задумался: «Я провел в лечебнице Айво три недели, не вставая с койки. За это время я успел изучить карту окрестностей. Зачем человек — как теперь известно, Рамус Имф — путешествовал таким необычным способом в столь отдаленном пограничном районе? Карта подсказала возможную причину. Верхняя тропа вела в Глентлин по дикому высокогорью, но в девяти километрах от Айво был постоялый двор с трактиром «Заоблачная роща». Я позвонил туда из лечебницы — там не видели ни Рамуса Имфа, ни его эрцикл, ни перруптеров. Таким образом, Рамус выехал на тропу где-то между горой Кардун и трактиром «Заоблачная роща». В Айзеделе тропа вьется по обрывистым склонам над поросшими лесом ложбинами. Там нет дорог. Зато с джанадского плоскогорья в нескольких местах на тропу можно выехать без труда. Я решил, что мой духовный должник[18] выехал на Верхнюю тропу с джанадской территории. Но чем такой человек, как он, занимался в Маркативных горах по ту сторону границы? На этот вопрос я ответить не мог.
Когда меня выписали из лечебницы, я направился по Верхней тропе на запад. Под горой Кардун тропу уже отремонтировали — путь был свободен. Дальше я шел очень медленно, изучая состояние обочины и надеясь найти место, где Рамус Имф выехал на тропу. Я нашел это место всего лишь в трех километрах к западу, обогнув гору. Следы трудно было заметить — Рамус пытался их замести — но я все равно их нашел. Следы вели налево через джанадскую границу, на том участке оказавшуюся меньше, чем в километре от тропы. Загадочное обстоятельство, возбудившее мое любопытство.
Я шел по следам альпийскими лугами, вниз по долине. Как я уже сказал, это дикие места, там никого нет. Я не знал, куда могли завести следы, и опасался бродить по Джанаду в одиночку — с собой у меня не было никакого оружия, кроме глинтского клинка. Я решил идти не больше двух часов, чтобы вернуться в «Заоблачную рощу» до захода солнца. Колея, оставленная эрциклом, была отчетливо видна. Она спускалась по широкой долине, огибала лес и обрывалась на лугу, заросшем стеблезубом и неприкаянной травой. Я обошел весь луг кругом — дальше следов не было. Невероятно! Как человек уехал на эрцикле, если он ниоткуда не приезжал? Я обыскал этот луг вдоль и поперек. В самой середине его обнаружились несколько проплешин, где неприкаянная трава была примята чем-то тяжелым. Между проплешинами трава пожелтела и высохла. Не приземлился ли на лугу звездолет? Я вспомнил звуки, раздававшиеся утром того дня, когда на тропе появился Рамус, и уже почти не сомневался: Рамус Имф спустился на луг с трапа космического корабля. Он побывал на другой планете и вернулся».
«Он мог встречать прибывший корабль», — заметил Нэй Д’Эвер.
«Колея покидала луг. Другой колеи не было».
«А перруптеры? На них были униформы?»
«Бурые мундиры, черные шаровары. Я заглянул в справочники; такая форма нигде не упоминается».
«Будьте добры, продолжайте».
«Я тщательно обыскал место приземления, будучи убежден, что пассажиром звездолета был никто иной, как Рамус Имф».
«Разумное предположение», — кивнул Д'Эвер.
«Потом я подумал, что перруптеры могли не знать точное время прибытия Рамуса — в таком случае они должны были где-то его ждать. Побродив по ближайшему лесу, я нашел поляну, где стояли лагерем перруптеры. Более того, я нашел яму, куда они свалили отбросы. Но дело шло к вечеру. Вернувшись по следам на Верхнюю тропу, я заночевал в «Заоблачной роще»».
Нэй Д’Эвер смотрел в окно на Траванский сквер. Разглядывая безмятежное лицо, чем-то напоминавшее лисью морду с непомерно разросшимся черепом, Джубал пытался угадать, улыбнется ли ему удача.
Д’Эвер повернулся к Джубалу: «Все остается по-прежнему».
«Как насчет Рамуса? Его надлежит отдать под суд за нарушение Закона о чуждых влияниях!»
«Как правило, мы так и поступаем. Но в тех случаях, когда подозреваемый ведет себя необычно, мы интересуемся характером его деятельности и притворяемся, что не замечаем незначительные проступки, чтобы выявить сообщников и получить общее представление о происходящем. Если можно так выразиться, когда рыба начинает клевать, мы не торопимся наматывать леску. Но для вас все это несущественно».
«Напротив, Рамус Имф — мой кровный должник!»
«Он не согласился бы с таким взглядом на вещи. Он в ярости, в бешенстве — нарушены все его планы».
«Какое мне дело до его планов? Рамус нанес мне увечья, а я всего лишь не допустил, чтобы ему оказали незаслуженную честь».
«Видите ли, Рамус ценит показные знаки внимания гораздо больше, чем сотню таких жизней, как ваша».
«У меня другая система ценностей».
Нэй Д’Эвер ответил решительным жестом — аудиенция была закончена. Он пододвинул к Джубалу лежавший на столе конверт: «Вознаграждение за ваши услуги. В Визроде нет вакантных должностей. Возвращайтесь в Глентлин, займитесь чем-нибудь полезным. От души желаю вам удачи».
Джубал поднялся на ноги: «Вас интересует, куда Рамус летал на звездолете?»
Д’Эвер отозвался с неожиданным беспокойством: «Почему вы спрашиваете?»
«Просто из любопытства. Мне нетрудно было бы узнать, где он проводил время».
«Неужели? Каким образом?»
«Этого я не могу сказать, пока не будут удовлетворены некоторые условия».
Нэй Д’Эвер откинулся на спинку кресла: «О каких условиях идет речь?»
«Об обстоятельствах сугубо личного свойства. Вас они не касаются — в конце концов мы не друзья и даже не давние знакомые».
«Верно, — вздохнул Нэй Д'Эвер. — Тем не менее, мне придется вас выслушать». Жестом он пригласил Джубала сесть: «Пожалуйста, время не ждет».
Джубал снова уселся: «Возможно, я чрезмерно щепетилен, но наши отношения развиваются не столь гармонично, как хотелось бы. Я привез вам письмо, а вы отказались его прочесть».
«Пустяки. Давайте не будем портить друг другу настроение взаимными упреками и тщетными сожалениями».
«Я не в силах заставить вас испытывать ко мне дружеские чувства, но вправе требовать, чтобы мне оказывали уважение».
«Молодой человек! — чуть приподнял голову Нэй Д’Эвер. — Насколько я могу судить, в уважении вам никто не отказывал».
«Ваше внимание к моим интересам отличается исключительной сдержанностью».
«У каждого своя манера вести дела».
«Превосходно — будем считать, что моя судьба вам не безразлична. В таком случае, могу ли я нанести визит вашей дочери?»
Брови Д’Эвера взметнулись: «Такая встреча была бы в высшей степени неудобна — тем более, что Миэльтруда собиралась выйти замуж за Рамуса Имфа».
«Собиралась?»
Д’Эвер пожал плечами: «Обстоятельства изменились. Кто знает, что произойдет? Но мы достигли какого-то взаимопонимания. Я оказываю вам подобающее уважение, но вы не можете наносить визиты леди Миэльтруде. У вас, надо полагать, есть другие условия?»
«Разумеется. Я приехал в Визрод, рассчитывая устроиться на службу. С этой целью я вручил вам рекомендательное письмо. На этот раз прошу вас отнестись к нему достаточно внимательно».
«Хорошо», — Нэй Д’Эвер небрежно протянул руку, Джубал вложил в нее письмо.
Пробежав глазами несколько строк, Д’Эвер медленно поднял голову: «За вас поручился Вайдро — Ржавый Призрак. Почему вы не сказали сразу? Впрочем, неважно». Служитель народа вздохнул: «Видимо, придется что-то для вас сделать — хотя вы уже восстановили против себя всех, с кем успели встретиться в столице. Поймите, с просьбами устроить родственников на теплое местечко ко мне обращаются по двадцать раз в день. Ладно, подыщу вам подходящую работу — но не более того».
«Сколько я буду получать? Будут ли у меня возможности для продвижения по службе?»
«Заработок будет достаточный, а ваша карьера будет зависеть от ваших способностей. Могу только положить ей начало. Еще какие-нибудь условия? Нет? Тогда давайте поговорим о Рамусе Имфе».
«С удовольствием. Вы хотите знать, куда он летал. Могу ли я поинтересоваться, почему вас это беспокоит?»
Нэй Д'Эвер выпрямился в кресле и сухо произнес: «Я согласился устроить вас на службу — по необходимости в одном из подчиненных мне ведомств. В качестве частного лица я терпел ваши достаточно оскорбительные претензии. Теперь я ваш официальный руководитель, и вы обязаны демонстрировать предписываемую правилами и традицией почтительность. Впредь потрудитесь выполнять мои указания, держите язык за зубами и попытайтесь перенять у окружающих хотя бы самые элементарные навыки цивилизованного поведения. Итак, без дальнейших отступлений, расскажите мне все, что знаете».
«Закончив расследование на месте приземления звездолета, — ответил Джубал, — я продолжил поиски в лесу, где, как я уже упомянул, обнаружились следы ночевки отряда перруптеров, в том числе полузаполненная и присыпанная землей яма для отходов. Таким образом подтвердилась моя первая догадка.
Когда Рамус Имф покусился на мою жизнь, он был одет как высокородный тариот. Я спросил себя: неужели Рамус щеголял в тариотском наряде, находясь на корабле и на другой планете? Не разумнее было бы предположить, что встречавшие Рамуса перруптеры передали ему одежду местного покроя? Если так, что стало с его инопланетным костюмом? Назовем это догадкой номер два.
Сопоставив две догадки, я сделал наиболее вероятный вывод и раскопал яму с отбросами. В ней я нашел сверток с одеждой необычного покроя. Возвращаясь из Джанада в Тэйри, я взял этот сверток с собой».
Нэй Д'Эвер издал тихий торжествующе-иронический возглас — как впоследствии понял Джубал, единственный знак одобрения, существовавший в эмоциональном лексиконе вельможного министра.
«Где этот костюм теперь?»
«Я спрятал его неподалеку».
Д'Эвер нагнулся к металлической сетке переговорного устройства: «Пришлите Эйванта».
Распрямившись, он продолжал: «Ваша должность — младший помощник санитарного инспектора в Третьем отделении Коммерческого управления. Вашим начальником будет Эйвант Дасдьюк. Он разъяснит ваши обязанности. В Третьем отделении продвижение по службе целиком и полностью зависит от Эйванта. Если вы добьетесь успеха, с благодарностями обращайтесь к нему».
Через много лет, вспомнив эти слова, Джубал устало усмехнулся.
В кабинет вошел долговязый молодой человек, вечером предыдущего дня передавший Джубалу приказ явиться к Нэю Д'Эверу.
«Джубал Дроуд согласился занять должность в Третьем отделении, — поведал ему Д'Эвер. — Проинструктируйте его. Но прежде всего я хотел бы, чтобы вы сопроводили его в известное ему место поблизости, где он передаст вам на хранение некий сверток. Принесите мне этот сверток немедленно».
Эйвант молча вышел. Джубал колебался.
Нэй Д’Эвер отвернулся и погрузился в чтение брошюры. Джубал последовал за Эйвантом Дасдьюком.
Визродские кебы славились по всей стране. Похожие на катафалки вездесущие темные колымаги, узкие и высокие, переваливались по мостовым на непропорционально маленьких, близко посаженных колесах, опасно кренясь на поворотах. Днем они роились на бульварах подобно нелепым гигантским насекомым, а по ночам сломя голову носились во мраке, заметные лишь благодаря тусклым габаритным огням.
В таком экипаже Джубал и Эйвант Дасдьюк отправились в аэропорт. Они ехали молча — Дасдьюк предпочитал не говорить лишнего. Джубал не мог не завидовать надменной самоуверенности спутника, державшегося так, как если бы безошибочность суждений по любым доступным воображению вопросам была его естественным, врожденным правом, как если бы ничто не могло привести его в замешательство или вызвать у него сомнения.
Тем не менее, начальственные размышления Эйванта носили вполне практический характер. Дождавшись удобного момента, он покосился на Джубала: «Какой вам присвоили чин?»
«Младшего помощника инспектора».
Эйвант поморщился, недоуменно качая головой: «Инспекторов у нас хоть отбавляй. Как вы ухитрились пролезть без очереди? Ума не приложу». Выдержав паузу, Эйвант задумчиво добавил: «Третье отделение — не для слабонервных».
Джубал осмелился вежливо спросить: «В чем будут состоять мои обязанности?»
«Придется перераспределить наряды, — неожиданно резко, деловым тоном отозвался Эйвант. — Главным образом мы занимаемся инспекцией постоялых дворов — проверяем чистоту помещений, свежесть продуктов, вежливость обслуживания. Вы пройдете предварительный инструктаж, после чего сразу приступите к работе — практический опыт незаменим. Предупреждаю, повышения в должности приходится ждать годами».
Джубал тяжело вздохнул. Не на такую службу он рассчитывал. Любая работа лучше, чем никакая? Может быть. Не обязательно.
Эйвант небрежно полюбопытствовал: «За каким свертком мы едем?»
Нэй Д’Эвер не давал на этот счет недвусмысленных указаний, но сама природа вещей требовала исключительной предусмотрительности. С другой стороны, Джубал не горел желанием восстанавливать против себя непосредственного начальника и ответил почти без задержки: «Думаю, что в свертке какая-то ткань, скорее всего одежда». В этом Эйванту в любом случае предстояло убедиться своими глазами.
«Одежда? Чья одежда?»
«Насколько мне известно, именно этот вопрос интересует Нэя Д'Эвера. Вы уже дослужились до старшего инспектора?»
«Разумеется», — обронил Эйвант и нехотя продолжил: «Не слишком престижная профессия. В столице у Дасдьюков нет влиятельных покровителей. Мы из Древодруна».
«Чем занимаются в Первом и Втором отделениях?»
«Первому поручено обеспечение безопасности на промышленных предприятиях. Второе отделение контролирует цены и качество продукции. Четвертое — палата мер и весов. Пятое занимается оценкой имущества. Шестое отделение, само собой — внутренняя полиция Тэйри. На нас свалили самую неблагодарную работу».
«Почему же вы решили делать карьеру в Третьем отделении?»
«Тот же вопрос можно задать и вам».
В этом случае у Джубала не было причин что-либо скрывать: «Мне не предложили ничего лучшего».
Эйвант смотрел на плывущий за окном пригородный пейзаж. Помолчав, он сдержанно заметил: «В нашей профессии есть свои преимущества. Инспектор путешествует по стране, встречается с самыми разными людьми».
«А заработок?»
«Поначалу вы будете получать семнадцать тольдеков в неделю, плюс командировочные — на дорожные расходы».
«Семнадцать тольдеков? Нищенский оклад!»
«Наш бюджет невелик. Чтобы сводить концы с концами, младшему персоналу приходится затягивать пояса».
Джубал огорченно откинулся на спинку сиденья. Конечно! Д'Эвер упомянул «достаточный заработок», а не «щедрое вознаграждение». В Визроде такими нюансами пренебрегать нельзя.
«Сколько получает старший помощник инспектора?»
«Двадцать девять тольдеков в неделю».
«А если я дослужусь наконец до инспектора?»
«Сможете зарабатывать сорок-пятьдесят тольдеков. Многое зависит от человека, а не от должности».
Они прибыли к зданию аэровокзала на мысу Суль. Джубал достал сверток из камеры хранения и вручил его Эйванту. Оба вернулись в город. Кеб спустился с холма и выехал на Парадную набережную. У гостиницы «Кораблекрушение» Джубал решил выйти. Эйвант Дасдьюк не преминул напомнить: «Завтра явитесь в комнату № 95 к первому часу утра. Вашим обучением займется заместитель старшего инспектора».
Кеб загромыхал дальше по Парадной набережной. Подойдя к балюстраде, Джубал долго смотрел на залив Тенистерле. Открывался шлюз — на спокойную гладь внутренней бухты выскользнула красивая фелука[19] с темно-лиловыми бортами, движимая двумя ярко-оранжевыми воздушными змеями-парусами… Семнадцать тольдеков в неделю! Обучение славным традициям проверки нужников и грязного белья… Младший помощник инспектора постоялых дворов Джубал Дроуд, прилежный и почтительный служака, имеет честь засвидетельствовать почтение леди Миэльтруде Д'Эвер…
Эйвант Дасдьюк вошел в кабинет Нэя Д'Эвера через потайную дверь. Д'Эвер распечатал сверток и разложил его содержимое на столе.
Перед ними были четыре предмета одежды. Во-первых, кирпично-красная куртка неслыханного покроя, широкая и свободная в плечах, но узкая в талии. Во-вторых, брюки в вертикальную канареечно-желтую и серебряную полоску, мешковато-просторные в бедрах и коленях. В-третьих, глянцевые темно-зеленые кожаные ботинки со щегольскими отворотами, прикрывавшими лодыжку, с удлиненными острыми носками и подошвой с двумя упругими дисками под пяткой и под опорными суставами пальцев ног. В четвертых, темно-красная вельветовая шляпа с загнутыми вверх полями и хитроумными складками, украшенная сбоку бантом из желтых лент.
«Узнаёте костюм?» — спросил Нэй Д'Эвер.
«Видел что-то подобное в архивах. Не припомню, придется уточнить».
«Так одевался Рамус Имф, когда летал на другую планету».
«Откуда это известно?»
«Показания глинта. В них трудно сомневаться».
Эйвант с отвращением разглядывал одежду: «Скай, надо полагать, исключается?»
Нэй Д’Эвер слегка улыбнулся: «Не могу себе представить Рамуса Имфа в компании байнадаров. Нет. Он летал гораздо дальше».
«Странно».
«Очень странно. О заурядной контрабанде не может быть и речи. Так или иначе, наше дело — выяснить, что он затевает. Установите слежку».
«Как прикажете».
Д’Эвер указал на инопланетную одежду: «Поговорите с техниками, постарайтесь что-нибудь узнать. Мы, тариоты — закоснелые провинциалы. Возможно, изоляция дает неоценимые преимущества, но мы практически ничего не знаем о Вселенной. Настало время устранить это упущение».
«Наш бюджет недостаточен. Потребуется гораздо больше средств».
«Верно. С деньгами туго. Попробуй объясни такие расходы Майрусу! Придется подумать. Ну что, как вам нравится ваш новый инспектор?»
«Глинт? Кажется, он достаточно умен и умеет промолчать, когда нужно. Сомневаюсь, однако, сумеет ли он проявить требуемую бесстрастную безотказность», — Эйвант намекал на одно из редких энергичных заявлений Д’Эвера, как-то провозгласившего: «Третье отделение — моя послушная машина. Ее человеческие компоненты должны функционировать с бесстрастной безотказностью!»
Нэй Д’Эвер посоветовал: «Обращайтесь с ним осторожно. Используйте его там, где эмоциональная мотивация может служить положительным фактором».
Джубал Дроуд слонялся по Парадной набережной. Вечерело — небо приобрело сливово-фиолетовый оттенок. Заходивший Скай навис над горизонтом огромным серебряным серпом. По набережной сновали темные силуэты прохожих, погруженных в свои неведомые думы.
Облокотившись на балюстраду, Джубал созерцал залив Тенистерле. Семнадцать тольдеков в неделю за поиски блох и просмотр жалобных книг. Осязаемые, но умеренные преимущества: легкая жизнь в поездках по округам Тэйри, сытные обеды, хорошее вино, стыдливые дары владельцев постоялых дворов… Но с мечтами приходилось прощаться. Перспектива примкнуть к океанским националам тоже не сулила осуществления надежд. Эмигрировать, поселиться в другом мире? Джубал поднял к небу тревожный, испытующий взгляд. В сумеречной пустоте мерцала только наклонная волнистая гирлянда звезд Зангвильского Рифа, наполовину заслоненная горбом Ская.
Джубал выпрямился, отступил на шаг от балюстрады. «Я чувствую себя стариком», — думал он. Опустив плечи, он поплелся по Парадной набережной к гостинице «Кораблекрушение» и зашел в таверну. Усевшись на скамью подальше от входа, он заказал бутыль водянистого фруктового вина. Получая семнадцать тольдеков в неделю, приходилось разбираться в ценах и довольствоваться чем-нибудь подешевле. В том случае, конечно, если он согласится занять должность, предложенную вельможным воплощением щедрости и великодушия, его превосходительством Нэем Д’Эвером.
Джубал мрачно разглядывал других посетителей, пытаясь угадать характер их занятий. Двое завсегдатаев неопределенного возраста, коротенькие и пухлые, были, по-видимому, зажиточными мастеровыми или продавцами. Они болтали, хихикали и подталкивали друг друга локтями, как шаловливые дети. Встретившись глазами с язвительным взглядом Джубала, один из них вдруг замолчал, чем-то встревоженный. Он что-то пробормотал приятелю — оба украдкой покосились на Джубала. Сгорбившись на табуретах за стойкой, лавочники стали говорить тише.
Джубал отвернулся. Рядом стоял человек совсем из другого теста — верзила с обветренным лицом в темном трико в обтяжку и высоком черном даффе. Его бледная, вытянутая, унылая физиономия наводила на мысль об одержимости тайными проектами. Плечи и руки бугрились мышцами, под темной материей трико угадывались узловатые, жилистые ноги. Землекоп или грузчик? «Скорее всего ремесленник — выносливый умелец, недавно переживший утрату», — решил Джубал.
За соседним столом сидел мужчина в выцветшей серой блузе, ужинавший гуляшом с хлебом и зеленым луком. «Национал, — подумал Джубал, — тертый калач». В шевелюре моряка — жесткой щетине мышастого оттенка — красовались небольшие проплешины, оставшиеся, очевидно, от ударов, ободравших кожу. Кривой, сплющенный нос тоже свидетельствовал о драчливости. Тем не менее, движения национала отличались неторопливой беспечностью, а в глазах не светилось ничего, кроме спокойного интереса к происходящему.
Джубал подождал, пока моряк выскребал остатки гуляша куском хлеба, после чего взял бутыль с бокалом и подошел к его столу: «Не возражаете, если я нарушу ваше одиночество?»
«Не стесняйтесь».
«Насколько я понимаю, вы — национал?»
«Допустим. Вы что-то имеете против?»
«Ровным счетом ничего».
«Я владелец и капитан «Кланша», посудины у причала неподалеку. Меня зовут Шрак».
«Я— Джубал, младший брат дроуда глентлинских Дроудов. Хотел бы попросить у вас совета».
Шрак гостеприимно развел руками: «Говорят, совет национала не стоит воплей птицы какару. Что могу, то посоветую. Спрашивайте, раз приспичило».
Джубал знаком попросил официантку принести еще вина: «Я в затруднении. Будучи глинтом безупречно благородного происхождения, я не нахожу себе применения в Визроде. Мне предложили должность инспектора нужников, получающего семнадцать тольдеков в неделю. Само собой, я предпочел бы сделать более блестящую карьеру».
Шрак принял бокал вина из рук официантки: «Семнадцать монет — незавидный доход для знатного щеголя. Даже я, простой моряк, зарабатываю почти половину этой суммы».
«Передо мной три очевидные возможности, — продолжал Джубал. — Я могу податься в националы. Могу эмигрировать. Наконец, я могу подчиниться обстоятельствам и служить инспектором».
Моряк отхлебнул вина и, откинувшись на спинку стула, направил туманный взор в потолок: «Можно смело утверждать, что выбор любого из трех путей повлечет за собой характерный ряд последствий. Но человек, незнакомый с конкретной ситуацией, полагается исключительно на воображение. Его предсказания неопределенны, его представления о действительности искажены обманчивыми надеждами. Опыт — единственный источник мудрости, если умение жить позволительно называть «мудростью». Короче говоря, я могу давать советы только в отношении мореплавания. Для того, чтобы точно оценить другие альтернативы, вам следует побеседовать с инспектором нужников и с эмигрантом».
«Благодаря редкому стечению обстоятельств я знаком с таким инспектором и даже повстречался с одним эмигрантом-возвращенцем, — отозвался Джубал, — но не рассчитываю получить от них достоверную информацию, особенно в случае эмигранта. Еще вина?»
«С удовольствием! Но позвольте мне позаботиться о следующем этапе нашего совещания», — капитан Шрак разъяснил официантке свои пожелания, после чего принял прежнюю расслабленную позу: «Как и вам, мне когда-то пришлось делать трудный выбор. В общем и в целом я не жалею о принятом решении. Я повидал чудные виды и пережил потрясения, недоступные воображению самого проницательного, образованного горожанина. «Кланш» — мой дом, другого жилища мне не нужно. Я дорожу каждой планкой моего судна — хотя, не спорю, жизнь на волнах беспокойнее жизни на своей земле, в коттедже на лугу у ручья, орошающего фруктовый сад. Я работал на суше, я работал в море. Что лучше? Что хуже? Не могу сказать».
«Будьте добры, продолжайте, — приподнял руку Джубал. — Ваши замечания имеют самое непосредственное отношение к моим проблемам».
«Четырнадцать раз я проплыл вокруг света по Пространному океану — гостил на Беспечных островах, заходил в порты Большого Морка, ждал прилива в лагунах Призрачных атоллов. Я менял мед на мускус, торгуя с дохобейскими оборотнями. Я поднялся под парусами вверх по течению реки Свал до селения Рунцзе в Дальнем Джанаде. На глинистых отмелях Рунцзе, в сумерках затмения[20], девятнадцать байнадаров пытались забить меня острыми кольями. Я возил товары в Виэри на западном берегу Базана, в Топольд на Буйном море, в Земнокаменную Заводь Уэлласа. За пригоршню драгоценного адза полоумная ваэльская дриада отвела меня к говорящему дереву — впоследствии ее посадили…»
«Посадили?»
«В землю. Таково наказание у ваэлей. На мой взгляд, они самый странный народ на Маске, да и не только на Маске — пожалуй, во всей Ойкумене. Говорят, ваэли произошли от грешной команды четырнадцатого корабля и шайки отколовшихся джанов».
«Я слышал сходные предположения, но меня они не убедили».
Шрак кивнул: «Соитие людей Ойкумены с джанами не дает потомства, каждый это знает на собственном опыте. И все же, они могли пользоваться особыми снадобьями — кому известна вся правда? Я намерен скоро навестить Земнокаменную Заводь хотя бы только для того, чтобы отведать ромового пунша в кабаке «Море по колено»».
«Вам не нужен помощник-новичок?»
«Обращаетесь не по адресу, юнга. Я застрял в порту — так же, как и вы. Не могу поднять паруса, пока не разберусь с парой долговых исков. Вместо того, чтобы наниматься матросом и гнуть спину за миску каши и место в гамаке, откладывайте свои семнадцать тольдеков, пока не сможете купить парусник».
«Сколько стоит приличное судно?»
«Не меньше пяти тысяч тольдеков».
«Ого! Откладывая в копилку последние гроши, я успею состариться!»
«Найдите дополнительный источник доходов».
«Легко сказать!»
«Разбогатеть может каждый. Главное — не упустить подходящую возможность и выжать ее досуха».
«Передо мной такие возможности еще ни разу не открывались».
«Все так говорят, — Шрак поднялся на ноги. — Мне пора возвращаться на борт. Заметив с набережной темные иллюминаторы, иные пройдохи могут сделать вывод, что им предоставилась одна из возможностей, о которых мы только что говорили. Спокойной ночи — желаю вам удачи!»
«Спокойной ночи, капитан».
Шрак удалился. Джубал сидел, погрузившись в невеселые думы. Два толстеньких лавочника ужинали заливной лакей-рыбой необычайных размеров. Жилистый верзила с вытянутой физиономией беседовал с плотным субъектом в темно-бордовом квате[21]. В таверне появились новые посетители — три молодых головореза в вычурных нарядах и пара старух, шумно дувших в оловянные кружки с горячим пряным пивом.
Никто из окружающих не заинтересовал Джубала. Он уплатил по счету и вышел из заведения.
Задержавшись у выхода, Джубал слышал тихий плеск волн под набережной. Скай скрылся за горизонтом — небо зияло глубокой тьмой. Только над косой Чам еще мерцал обрывок цепочки редких звезд Зангвильского Рифа.
Джубал медленно шел по безлюдной веранде. На мгновение сноп тусклого света озарил его спину — дверь таверны открылась и закрылась. Сзади послышались твердые, размеренные шаги. На бледном фоне отраженных мостовой вечерних фонарей появилась пара силуэтов — один высокий и узкий, другой приземистый и широкий. Джубал поспешил к двери своего номера и достал ключ, но обнаружил, что в замочную скважину плотно вставлена заглушка. Когда он выдернул заглушку и вставил ключ, за его плечами уже стояли двое.
Старательно выговаривая слова, верзила произнес: «Я обращаюсь к Джубалу Дроуду из Глентлина?»
«Кто бы я ни был, я не намерен удостоверять мою личность каждому встречному. Вы нашли неподходящее время для знакомства».
Голос верзилы почти не изменился, но Джубал уловил в нем призвук саркастического веселья: «Уважаемый, мы соблюдаем общепринятые правила. Меня зовут Дзыба. Мой коллега довольствуется профессиональной кличкой «Прохруст». Мы представляем Акционерное общество пунктуального воздаяния. Получив надлежащим образом подписанный и заверенный печатью ордер, мы уполномочены безотлагательно осуществить в отношении вашей персоны[22] акт «неопровержимо заслуженного чрезвычайного возмездия»».
Джубал старался сохранять спокойствие и уверенность: «Предъявите ордер».
Прохруст достал из-за пазухи лист пергаментной бумаги. Взяв его, Джубал начал заходить к себе в комнату. Дзыба попытался следовать за ним, но Джубал грубо оттолкнул его. Прохруст, тем временем, успел просунуть ногу между дверью и притолокой.
Джубал прочел написанное на листе, прижимая дверь спиной. Он обвинялся в «безответственной, бессовестной, оскорбительной и необоснованной клевете, распространяемой с целью подрыва репутации его превосходительства Рамуса Имфа». Документ был скреплен подписью истца, «Миэльтруды Д'Эвер, помолвленной с вышеупомянутым Рамусом Имфом».
«И в чем заключается акт чрезвычайного возмездия?» — поинтересовался Джубал через щель, образованную ботинком Прохруста.
«Мы обязаны сделать инъекцию гипераса, — объяснил Дзыба,— препарата, повышающего чувствительность нервных рецепторов и временно парализующего мускулатуру языка и гортани. Затем предписано двадцатиминутное купание в теплом растворе герндайка, кожного раздражителя. В последнюю очередь предусмотрена обработка конечностей костоломом в тринадцати местах».
«Наказание неправомочно. Я протестую и подам апелляцию, — заявил Джубал. — Арбитр объявит ваш ордер недействительным — уберите ногу и дайте закрыть дверь».
«Все формальности соблюдены от вашего имени. Обратите внимание на заключение арбитра в нижней части листа».
Джубал обнаружил надпись под красной сургучной печатью: «В праве на апелляцию с возмущением отказано. Приговор обжалованию не подлежит. Да восторжествует справедливость!»
Под заключением стояла подпись: «Дельгас Имф, верховный арбитр Визрода».
«Арбитр — из рода Имфов! Он покровительствует Рамусу!» — прохрипел Джубал.
«Эти вопросы не входят в нашу компетенцию. А теперь, господин Дроуд, позвольте нам войти».
«Ни в коем случае. Отойдите, или поплатитесь жизнью!»
Сиплый бас Дзыбы твердил с монотонной настырностью: «В высшей степени неблагоразумно с вашей стороны, господин Дроуд, употреблять такие выражения. Мы люди простые и выполняем свои обязанности, не более того».
Пока он говорил, Джубал заметил тихое шипение — из-под двери показался наконечник шланга, испускавший туманную струйку газа.
Джубал бросился через комнату к окну, но снаружи его закрывала крепкая дощатая панель, преграждавшая путь к отступлению.
Рука Дзыбы легла ему на плечо: «Уважаемый, мы опытные специалисты. Пройдемте».
Джубал ударил Дзыбу в живот — с тем же успехом можно было колотить кулаком по стволу дерева. Прохруст схватил его за руки и заложил их ему за спину. Джубала выволокли из номера и провели по веранде, бережно поддерживая и стискивая справа и слева. Они спускались на темный пляж под набережной. Джубал вырывался и пинался. Дзыба надел ему на лицо тугой намордник с металлическими шипами, глубоко загибавшимися в рот. Теперь Джубал не мог сопротивляться, не рискуя раскрошить себе зубы.
Трое прошли метров пятьдесят и остановились под плотной купой берегового остролиста, закрывавшей пляж от Парадной набережной. Прохруст зажег бледно-синий потайной фонарь — Джубал увидел трехметровый ржавый бак, полузаполненный мутно-радужной маслянистой жидкостью. В песке торчала метровая чугунная дубина — костолом.
Дзыба обратился к Джубалу: «Вы можете раздеться или не раздеваться, по своему усмотрению. Опыт показывает, что купание в одежде причиняет дополнительные неудобства — раздраженная кожа болезненно реагирует на любое прикосновение. Но прежде всего — инъекция гипераса. Не напрягайтесь…» Джубал почувствовал укол иглы-пипетки. По коже, от головы до пяток, пробежала горячая пощипывающая волна.
Приблизился Прохруст: «Эти кандалы, уважаемый, не позволят вам причинять себе вред, болтая руками и ногами. Полезнейшее приспособление. Так вы предпочитаете раздеться или нет?»
Джубал на мгновение обмяк, будто начиная падать, и вырвался из хватки Дзыбы, налетев плечом на Прохруста. Тот, вынужденный отступить на шаг, наткнулся на край вкопанного в песок ржавого бака и плюхнулся спиной в мутную жидкость, издавшую вязкий чмокающий звук. Его рев, полный страха и гнева, быстро превратился в сдавленный визг.
Дзыба поймал Джубала: «Очень нехорошо с вашей стороны, уважаемый, очень нехорошо! Мой коллега выполняет свой долг, обеспечивая соблюдение законов, а вы нанесли ему травму. Не удивлюсь, если он тоже потребует выписать ордер на ваше имя!»
Какое-то время оба стояли неподвижно — Дзыба крепко держал Джубала за руки, вывернутые за спину. Они наблюдали за Прохрустом, пытавшимся выбраться из скользкого бака. Тот несколько раз падал в пыточную ванну, но в конце концов перевалился через край и теперь корчился на песке.
«Герндайк — эффективное, сильнодействующее средство, — прокомментировал Дзыба. — Бедняга Прохруст сам готовил раствор. Катаясь по песку, он только удваивает мучения. Прохруст!
Эй, Прохруст, послушай, что я говорю! Разденься, нырни в море! Так будет гораздо лучше».
Расслышал Прохруст совет товарища или нет, но убийца пополз, не раздеваясь, к прибойной полосе и откатился в воду, не переставая ругаться и выть тонким детским голоском.
«Не повезло Прохрусту! — сокрушался Дзыба. — Он серьезно пострадал. Что тут скажешь? В нашем деле приходится рисковать. Тем не менее, я возмущен вашим отношением к судебным исполнителям. Извольте раздеться или ложитесь в ванну как есть, мне все равно!»
Джубал изворачивался, толкался, пинался — кожа его горела, как обожженная, даже волосы казались раскаленной охапкой колючей проволоки. Дзыба держал его мертвой хваткой — руки онемели, растянутые плечевые суставы отзывались резкой болью. Голова кружилась, во рту пересохло — его, Джубала Дроуда, благородного глинта, окунут в ванну, как младенца?
Раздался глухой звук удара, сопровождаемый негромким восклицанием. Джубал почувствовал, что железная хватка ослабла, и упал лицом в песок. Снова удары, пыхтение, короткие яростные возгласы. Джубал тяжело приподнялся на четвереньки, обернулся. С достоинством невинно оскорбленного хищника спокойно усмехающийся Дзыба мастерски оборонялся от нападавшего незнакомца.
Пошатываясь, Джубал поднялся на ноги, схватил торчавший из песка костолом, высоко размахнулся и опустил его, целясь в затылок, но попал по плечу. Дзыба застонал. Джубал опять размахнулся и треснул его по голове. Дзыба упал. Джубал бил его снова и снова, изо всех сил.
Чьи-то руки оттащили его. Джубал узнал голос капитана Шрака: «Хватит. От него живого места не осталось — все кости переломаны».
Джубал выпустил дубину из рук и стоял, тяжело дыша: «Разве можно пытать человека, забивать до смерти — только за то, что он сказал правду?» Его высокий, истерический голос казался странным ему самому.
«Правда уязвляет гораздо сильнее лжи, — Шрак с уважением посмотрел на распростертую фигуру Дзыбы. — Своего рода талант. Никому еще не удавалось отмахиваться от меня, как от мухи».
Джубал повернулся к морю — где-то в темноте лихорадочно плескался и фыркал Прохруст. Джубал разразился сумасшедшим хохотом: «У Дзыбы переломаны кости, Прохруст окунулся в свое зелье, меня накачали гиперасом… Капитан, вы меня выручили. Я у вас в неоплатном долгу — называйте любую сумму».
Шрак крякнул: «Хорош бы я был, любуясь на то, как двое калечат одного. Уважение к себе тоже чего-то стоит. Помогите при случае другому так же, как я помог сегодня вам — и считайте, что долг уплачен».
Наклонившись, Джубал схватил валявшийся на песке лист пергаментной бумаги: «Тоже мне ордер! Арбитраж закончился, а меня даже не известили об иске! Потрясающая наглость!»
Шрак прочитал ордер при свете бледно-синего фонаря: «У вас опасные враги».
«Завтра узнаю, есть ли у меня друзья. Если нет, не нанимайте матроса раньше времени — лучше драить палубу «Кланша», чем выслуживаться у мерзавцев».
В голубом круге света появилось ужасное, окровавленное лицо. Дзыба пытался схватить Джубала за лодыжку, но правая рука его не слушалась — казалось, в ней было четыре сустава вместо двух.
«Аспид! — Джубал отскочил, как от змеи. — Тебе что, мало? Смотри, хребет переломаю!»
Дзыба напряженно промычал: «Я… обязан выполнить приказ».
«Незаконный приказ, ехидна ты болотная!»
«Ордер выправлен… по форме».
«Завтра увидим! У меня тоже есть связи». Гиперас приводил Джубала в неестественное возбуждение, ненависть срывалась с языка потоком слов: «Даже если ты не сдохнешь здесь, на берегу — на что я от души надеюсь — тебя уволят, и Прохруста твоего выгонят в шею, чтоб ему повылазило! Загорайте, пляжники!»
Джубал заковылял прочь — его ступни болели, как обожженные. Шрак попрощался с Дзыбой вежливым кивком и последовал за Джубалом. Они дошли по песку до того места, где Шрак вытащил на берег свой ялик. Впереди сквозь листву сыродалей уже проглядывали освещенные окна гостиницы. Приготовившись столкнуть ялик в воду, Шрак задержался, помолчал пару секунд и сказал: «Мне пришла в голову мысль — может быть, она окажется полезной в вашем положении».
«Говорите — мне пригодится любой совет».
«Сегодня вечером я рассуждал о том, как выгодно бывает не упустить неожиданно предоставившуюся возможность. Надеюсь, вы меня понимаете».
«Превосходно понимаю. Вы заставили меня взглянуть на происшедшее с новой точки зрения. Постараюсь что-нибудь придумать», — пообещал Джубал.
«Спокойной ночи — еще раз».
«Вам того же!»
Джубал доплелся до номера гостиницы, где все еще попахивало удушливым наркотическим газом. Джубал устало смотрел на забитое окно, но обойти гостиницу и отодрать доски у него не было сил. Осторожно раздеваясь, он испытывал такое ощущение, как будто отрывал от тела едкий липкий пластырь. Когда он улегся на койку, постельное белье казалось колючим, как щетина. В конце концов ему удалось забыться тяжелым сном — ночь прошла без дальнейших неожиданностей.
В половине третьего — через два с половиной часа после времени, указанного Эйвантом Дасдьюком — Джубал вышел из канцелярии Верховного суда и пересек площадь, направляясь к ветхой каменной массе Парлария. Мора, пышущий жаром фиолетово-белый шар в лиловом ореоле, слепила глаза на полпути к зениту. Скай еще не взошел — небо, по выражению тариотов, было «свободно».
Сверток с инопланетной одеждой принес Джубалу семнадцать тольдеков в неделю — он не сумел в полной мере воспользоваться преимуществом над Нэем Д'Эвером. Теперь Джубал был полон решимости проявить надлежащую твердость.
Он вошел в фойе Парлария — громадный зал с посеревшими от пыли стенами унылого коричневато-желтого цвета. Выстояв очереди к окнам, тянувшимся вдоль стен, граждане Визрода обсуждали дела с чиновниками — одни спокойно беседовали, другие яростно спорили. Выше, в промежутках над окнами, висели схемы, разъяснявшие расположение отделов Парлария. Джубал узнал, что Третье отделение Коммерческого бюро занимало северное крыло третьего этажа.
Поднявшись на эскалаторе, он оказался в восьмиугольном помещении. За полукруглым столом сидел строгий пожилой человек в черном квате строгого покроя. Одновременно выставив вперед подбородок и чуть наклонив голову, он внимательно рассмотрел Джубала с головы до ног и, по-видимому, составил неблагоприятное мнение: «Вы по какому делу?»
«Меня зовут Джубал Дроуд, я служу в этом отделе. Хотел бы…»
Чиновник бесцеремонно прервал его: «Вы не числитесь в списках.
Джубал холодно ответил: «Известите достопочтенного Эйванта Дасдьюка о том, что меня задерживает подчиненный».
Чиновник снова разглядел Джубала: «Вы заняты в Третьем отделении?»
«Именно так».
«В какой должности?»
«Младшего помощника инспектора».
Старикан насмешливо прокашлялся: «Ваше время не стоит выеденного яйца. Придется вам поучиться терпению и ждать, пока вас не вызовут — даже если о вас вспомнят через несколько часов».
Джубал поднял глаза к потолку: мелкие провокации нужно было игнорировать. Он сдержанно заметил: «Ваше мнение могут разделять не все. Будьте добры, сообщите Эйванту Дасдьюку о моем прибытии».
Чиновник включил переговорное устройство: «Да, господин Дасдьюк… Вас хочет видеть молодой человек…» Не выключая устройство, цербер поднял голову: «Как вас зовут?»
«Разве вы не слышали? Джубал Дроуд!»
«Джубал Дроуд — похоже, что глинт… Пропустить его?» — вопрос был задан с придыханием искреннего изумления. Последовало смирение с неизбежностью: «Как прикажете». Чиновник повернулся к Джубалу: «Голубая дверь — дальше до поперечного коридора. Поверните налево, пройдите до конца, позвоните».
Джубал прошествовал к голубой двери, отодвинувшейся при его приближении. Пройдя в образовавшийся проем, он очутился в широком коридоре с беленым арочным потолком и стенами, выкрашенными в казенно-зеленый цвет. Стены прерывались похожими на амбразуры нишами очень высоких и узких дверей — каприз давно забытого архитектора. Паркет трещал под ногами, в затхлом воздухе пахло чем-то едким и горьковатым, вроде старой олифы.
Коридор поворачивал под углом и соединялся с другим, поперечным. Джубал пошел налево и скоро оказался в тупике, украшенном особенно высокой и ветхой дверью. На двери висела табличка: «Бюро санитарной инспекции. Пользуйтесь звонком!»
Джубал нашел переключатель и некоторое время щелкал им без малейшего эффекта. Разозлившись, он стал стучать по двери и греметь засовом, почему-то размещенным снаружи. Наконец дверь приоткрылась — выглянула толстая старушка в шерстяном коричневом тюрбане: «Да, господин хороший, что вы тут расшумелись?»
«Я — Джубал Дроуд, меня назначили в Третье отделение.
«Тогда заходите!»
Джубал переступил через порог: «К вам исключительно трудно попасть».
«А как же! Ходят тут все кому не лень, жалобы носят ворохами — а мне что, ихними жалобами печку топить? До чего нудные люди, и все норовят болтать — болтать без конца, двумя словами обойтись не могут. Так мы и держимся подальше, жить-то надо? Вот, садитесь, здесь у нас приемная». Старушка громко проговорила в сетку устройства связи: «К вам Джубал Дроуд. Что ему сказать?».
Неразборчивый для ушей Джубала ответ вполне удовлетворил престарелую секретаршу. Она поманила Джубала пальцем и, пыхтя и свистя от напряжения, просеменила к двери с табличкой «Заместитель начальника бюро». Просунув голову в приоткрытую дверь, карга объявила нараспев: «Глинт явился!»
Кабинет Эйванта выглядел значительно приятнее приемной. Паркет был прикрыт выцветшим кристосорамским ковром в синюю и зеленую клетку разных оттенков. Гарнитур — эклектический набор антикварной мебели — состоял из стола с резными ножками из черного инга, обитой бледно-зеленым вельветом софы, столика поменьше с самоваром и пары кресел в стиле аляповатых тронов вождей Большого Морка.
Эйвант Дасдьюк, стоявший у противоположной стены, надменно взглянул на прибывшего и бесстрастно произнес: «Вы опоздали на три часа и не помните инструкций. Вам приказали явиться в комнату № 95 к первому часу утра».
«Я хорошо помню ваши инструкции, — ответил Джубал. — Мне пришлось ими пренебречь по весьма уважительной причине».
«Личного характера?»
«Разумеется».
«Хотел бы подчеркнуть, что выполнение должностных обязанностей не должно зависеть от соображений личного характера — никоим образом».
«Соображения «личного характера» в данном случае оказались важнее должностных обязанностей.
Эйвант приподнял брови: «Вы не воспринимаете критические замечания в духе плодотворного сотрудничества».
«Критические замечания должны быть основаны на понимании фактической ситуации. Автоматические выговоры в отсутствие такого понимания не способствуют плодотворному сотрудничеству».
«Мои бедные уши! — пробормотал Эйвант. — Чего только им не приходится выслушивать!» Заместитель начальника бюро лениво присел на край стола: «Ну хорошо. Изложите факты».
«Дело касается Нэя Д’Эвера, самым непосредственным образом. Согласно его указаниям, я обязан связываться с ним через вас, в связи с чем обращаюсь к вам».
Эйвант позволил себе слегка заинтересоваться: «Можете без опасений разъяснить мне ситуацию». Он тут же поднял руку, останавливая Джубала: «Да, да, я знаю. Я — никчемный, жалкий чинуша, а вы — гордый чистокровный глинт с самого крутого утеса на мысу Стрещения, снисходящий до заключения сделок только на высшем уровне. Тем не менее, в Визроде Нэй Д'Эвер недоступен, пока я не попрошу его уделить внимание тому или иному вопросу. Естественно, я не могу отвлекать его по первому требованию любого бродяги и голодранца. Поэтому потрудитесь объясниться».
Джубал уселся на вельветовую софу: «Вы пользуетесь безусловным доверием Д’Эвера?»
«В делах определенного сорта».
«Мое дело касается интимного круга друзей и родственников Д'Эвера. Когда мне удастся поговорить с ним наедине, он узнает, что вы настояли на обсуждении его личных интересов с вами».
Некоторое время лицо Эйванта ничего не выражало. Потом он улыбнулся, сел на стул и вытянул изящные длинные ноги, скрестив их на ковре: «Ваше поведение нелепо — даже для глинта. Вместо того, чтобы заслуживать благосклонное расположение начальства, как это делают все начинающие карьеру, вы дразните и запугиваете руководителя, от которого зависит любое продвижение по службе. Новизна такой тактики бесспорна. Напрашивается вопрос: приведет ли она к успеху? Должен признаться, меня начинает интересовать ваше будущее».
«Здесь и сегодня я представляю самого себя, — заявил Джубал. — В качестве служащего бюро я поговорю с вами как-нибудь в другой раз».
Эйвант откинул голову и расхохотался. На какой-то момент он перестал походить на самого себя: «Вы не понимаете самой элементарной вещи. Становясь служащим Третьего отделения, вы работаете в Третьем отделении ночью и днем, во сне и при смерти. А теперь, если вы это поняли, объясните, в чем дело».
Джубал больше не протестовал: «В сущности, дело вот в чем. Вчера вечером дочь Нэя Д'Эвера — я говорю о леди Миэльтруде — совершила серьезное преступление. Она выписала ордер на мое имя, обосновав его ложными показаниями, после чего немедленно, не известив меня, заручилась совершенно незаконным решением арбитра, скрепившего ордер печатью и подписью. В довершение всему Миэльтруда подослала ко мне пару головорезов, чтобы они меня пытали, а потом убили. Так как я — Джубал Дроуд, благородный и великодушный глинт, бандиты, вероятно, выживут, хотя им придется долго лечиться. Тем не менее, я далеко не удовлетворен. Необходимо покарать вопиющую несправедливость».
Эйвант тяжело вздохнул: «Во-первых, запомните: санитарный инспектор никогда не теряет присутствие духа. Во-вторых, таковы женщины, чего вы хотите? Вы унизили ее любимчика. В ярости она готова на все, чтобы унизить вас».
«Я не окунал Рамуса Имфа в чан с раздражителем кожи! Я не ломал руки и ноги Рамуса Имфа в тринадцати местах! Вы беретесь утверждать, что уголовная безответственность — не более чем каприз уязвленной любовницы?»
«Успокойтесь. Все можно уладить. Я аннулирую ордер — давайте его сюда».
Джубал передал ему лист пергаментной бумаги. Эйвант с суровым безразличием пробежал документ глазами: «Это не…» Он пригляделся, и его безразличие испарилось. Эйвант Дасдьюк уставился на Джубала: «Вы сошли с ума!»
Джубал, казалось, был озадачен: «Не понимаю, что вы имеете в виду».
«Я имею в виду, что ваши действия выходят за рамки любых разумных представлений!»
Джубал медленно покачал головой: «Вы не одобряете содержание этого документа?»
«Ни в коем случае!»
«Значит, вы не одобряете закон. По тариотским законам преступление нуждается в надлежащем наказании. Поэтому я выписал и заверил ордер, предписывающий наказание Миэльтруды Д'Эвер. Теперь я намерен известить ее отца с тем, чтобы он мог, по своему усмотрению, подать апелляцию арбитру».
«Одно из двух: вы либо безумец, либо идиот».
«Я санитарный инспектор. Вы вынудили меня разгласить факты, тщательно скрываемые семьей Д'Эверов. Теперь что вы предлагаете делать?»
«Обсудить это дело с Д'Эвером. Что еще?» С нарочито преувеличенной вежливостью Эйвант добавил: «Не желаете ли выпить чаю, пока вам приходится ждать?»
«Очень любезно с вашей стороны».
«Пустяки, будьте как дома». Эйвант прикоснулся к переключателю — боковая дверь кабинета отодвинулась. В проеме показалась молодая женщина, значительно более привлекательная, чем карга из общей приемной: «Я вас слушаю?»
«Будьте добры, принесите чаю этому господину. Он пережил крупные неприятности, ему нужно подкрепиться».
«Одну секунду».
Эйвант покинул помещение. Тут же вошла молодая секретарша с чашкой чая на блюдечке и небольшим подносом с пирожными: «Этого хватит?»
«Вполне», — отозвался Джубал. Секретарша исчезла.
Эйвант вернулся через пять минут. Его чело, обычно безоблачное, омрачила озабоченная морщина: «Нэй Д’Эвер желает с вами посоветоваться».
«Надо полагать».
«Каковы, в точности, ваши намерения?»
«Разве ордер составлен недостаточно ясно? Я хочу, чтобы стерву наказали».
«Вам не приходило в голову, что Нэй Д’Эвер — один из самых влиятельных людей в Тэйри?»
«Какое отношение это имеет к факту преступления? Если он честный человек, он сделает все возможное, чтобы оказать мне содействие».
«Посмотрим. Ну что же, пойдемте».
Эйвант и Джубал прошли по нескольким широким коридорам, выложенным трескучим паркетом, потом по узкому и темному коридору, откуда они поднялись на эскалаторе в вестибюль, ярко озаренный световыми колодцами с крестовыми сводами. Эйвант остановился у двери, покрытой блестящей пунцовой эмалью, и постучал. Дверь отодвинул не кто иной, как Нэй Д’Эвер. Войдя, Джубал оказался на ковре из синих, белых и черных неравнолучевых звезд под световым колодцем, сияющим сотнями граней. По сигналу начальника Эйвант вышел и закрыл за собой дверь.
Д’Эвер провел Джубала к скамье с мягкими сиденьями и пригласил его сесть, а сам решительно опустился в кресло, стоявшее поблизости: «Расскажите мне, подробно и без утайки: что произошло?»
Несдержанность и страстные упреки здесь были явно неуместны. Джубал перечислил события со всей возможной лаконичностью.
Нэй Д’Эвер не сводил с лица Джубала блестящие, как ртуть, глаза: «Зачем же вы выписали ордер? Какими побуждениями вы руководствуетесь?»
«Мною движут возмущение, обида и стремление к восстановлению справедливости».
«Вы не преминули показать ордер Эйванту Дасдьюку».
«У меня не было выбора. Дасдьюк хотел знать, почему мне нужно было вас видеть. Он настаивал».
«И для чего же, в самом деле, вы хотели со мной встретиться?»
«Чтобы вы могли решить, следует ли представлять мой ордер на утверждение арбитру».
«Я могу без труда устроить дело так, чтобы ордер попал в руки Дельгасу Имфу. Об этом вы не подумали?»
«Тем самым вы совершили бы непростительную ошибку».
«Почему же?»
«Дельгас Имф — пособник вашей дочери, утвердивший незаконный ордер. Я обнародую этот факт, и он не сможет отвертеться».
«Это выставит меня в невыгодном свете. С другой стороны, я могу приказать, чтобы вас незаметно убрали».
«Незаметно? Не получится. Я посвятил своего дядю, Вайдро, во все детали происходящего».
Нэй Д'Эвер пробежал глазами текст ордера, выписанного Джубалом: «Вы предписываете «двухлетнее исправительное рабство, сопровождающееся, по усмотрению истца, ежедневной поркой прутьями крысиной метелки в третьем часу пополудни»». Д'Эвер нахмурился: «Учитывая обстоятельства вчерашнего нападения, вы предлагаете неожиданно мягкое наказание».
«Достаточное. У Миэльтруды ветер в голове — она не думает о последствиях своих поступков и избалована до крайности. Кроме того, почему бы я стал восстанавливать вас против себя больше, чем этого требует правосудие?»
«Вообще, почему вы вознамерились непременно досадить мне тем или иным образом?» Д'Эвер помолчал, после чего задумчиво прибавил: «Мы еще не знаем, что по этому поводу скажет Миэльтруда. Откровенно говоря, меня ее поступок поражает несказанно… Да, любопытно, весьма любопытно. Так что же вы собираетесь делать со своим ордером? Требовать его исполнения?»
«Если ваша дочь не постеснялась выписать ордер на убийство, почему я не могу воззвать к правосудию?»
«У меня исполнение подобного ордера вызовет сильнейшее раздражение — вашей карьере придет конец».
«Какой карьере? Младшего помощника инспектора, получающего семнадцать тольдеков в неделю? Мне, так же как и вам, нет никакого дела до моей «карьеры». Тем не менее, будучи человеком разумным, я не предъявляю невыполнимых требований. В определенных обстоятельствах я мог бы…»
Нэй Д'Эвер находчиво прервал тираду Джубала: «Вы говорили о «правосудии». Я не осмелюсь вас унизить, предлагая вам более высокую должность или более значительный заработок. Придется найти иное решение проблемы».
Джубал нахмурился и через некоторое время спросил: «Вы собираетесь прибегнуть к арбитражу?»
«Разумеется, нет». Глядя в пространство, Нэй Д'Эвер постучал пальцами по подлокотнику кресла: «Я проведу расследование этого дела. Тем временем прошу вас задержать исполнение ордера».
«Вы не понимаете, в каком я положении! Приказ об убийстве, выписанный вашей дочерью, все еще действителен».
Д’Эвер прикоснулся к переключателю на стене: «Соедините меня с Акционерным обществом пунктуального воздаяния».
Быстрая последовательность аккордов возрастающей громкости оповестила об установлении связи. Из переговорного устройства раздался громогласный бас: «Кто вызывает общество воздаяния?»
«Его высокопревосходительство старший служитель народа Нэй Д'Эвер. Вчера вы приняли к исполнению поддельный ордер, якобы подписанный моей дочерью Миэльтрудой. Вы не отрицаете этот факт?»
Бас поднялся на полтона: «Действительно, мы получили такой ордер, ваше высокопревосходительство. Учитывая громкое имя подательницы иска, мы не подозревали подлога. Кто бы мог подумать?»
«Ордер подделан — это видно невооруженным глазом. Жертвой подлой выходки стал невинный человек».
«Невинный человек? Искалечивший двух агентов? Этот «невинный человек» — угроза правопорядку, устоям общества и всему живому на планете! Его необходимо остановить, пока не поздно. Соответствующий приказ получила четверка моих лучших специалистов».
«Кто отдал приказ?»
После продолжительного молчания бас робко поинтересовался: «Так ордер недействителен, ваше высокопревосходительство?»
«Конечно, и вам это известно лучше всех. Если агенты обработают Джубала Дроуда, я лично выпишу исполнительный приказ о роспуске вашей организации со взысканием убытков в тройном размере».
Бас превратился в баритон: «Я убежден, что совершил ошибку, ваше высокопревосходительство. Экстренная операция будет отменена».
«Убедитесь в том, что все агенты отозваны. Не должно быть никаких сомнений. Вы несете личную ответственность — и не надейтесь, что на этом дело закончится. Я не забуду к нему вернуться».
«Имейте сострадание, ваше высокопревосходительство! Я действовал, опираясь на репутацию и влияние вашего имени!»
«Вы меня оскорбляете!» — отрезал Нэй Д’Эвер и выключил устройство. Повернувшись к Джубалу с сардонической улыбкой, он пообещал: «Десница закона вас не коснется».
«Что будет с арбитром? Дельгас Имф останется магистратом?»
«Его махинациями займутся компетентные органы. Можете считать, что дело закрыто».
К своему огорчению Джубал обнаружил, что ему было нечего сказать. Каким-то невероятным образом он снова упустил преимущество. Джубал поднялся на ноги: «В таком случае мне ничего не остается, как заняться так называемой «карьерой». Я задержу исполнение ордера до тех пор, пока не будут выяснены все обстоятельства преступления».
«Рад слышать, что вы понимаете положение вещей», — сухо и неприязненно обронил Д'Эвер. Он прикоснулся к переключателю: «Эйванта Дасдьюка!»
Вошел Эйвант. Нэй Д'Эвер объявил: «Мы достигли взаимопонимания. Проведите Джубала Дроуда к инструктору, ему пора начать курс подготовки. Будем надеяться, что других перерывов в занятиях не будет, так как за пропущенную половину дня придется вычесть соответствующую часть его недельного оклада».
«Что?! — взревел Джубал. — Мои жалкие семнадцать тольдеков!»
Эйвант невозмутимо отозвался: «В Третьем отделении проводится четкая граница между официальными обязанностями и личной жизнью агентов. Ваше жалование начнут начислять с того момента, когда вы отрапортуете инструктору о прибытии на службу».
«Так тому и быть, — вздохнул Джубал. — Будьте любезны, покажите мне, как пройти к инструктору, пока я не задолжал Третьему отделению».
В затхлой аудитории, глубоко в лабиринте подвалов Парлария, Джубала наставляли два инструктора, люди среднего возраста и, на первый взгляд, неопределенной касты. Степенный Клейри был постарше. Вергас, жилистый нервный человечек с вечно бегающими глазами, предпочитал сложную прическу в стиле «плешивого растрепы» — с коротко подстриженным верхом, окруженным пучками волос, продетыми в несколько золотых бусин каждый.
Клейри разъяснял принципы проведения инспекций: «В сущности, работа простая. Просматриваете жалобную книгу, заглядываете в углы и закоулки, измеряете, взвешиваете, нюхаете. Возникнут сомнения — сверяйтесь с уставом. Время от времени говорите: «Нет, так не положено». Если содержатель постоялого двора достаточно почтителен, если нарушения незначительны и раньше владелец не получал предупреждений по тем же причинам, если он подает хорошее пиво и стелит чистые, мягкие постели — смело подписывайте лицензию. В противном случае протяните поперек входа широкую желтую ленту, скрепленную печатями, и, не обращая внимания на угрозы, мольбы и предлагаемые взятки, уезжайте на эрцикле в суровом молчании».
«Думаю, что на это моих способностей хватит, — заметил Джубал. — Где я возьму эрцикл?»
«Инспектору выдаются: транспортное средство, саквояж, дневная форма и вечерний костюм, а также нормативный устав. Я упомянул о взятках. Соблазняться опасно. Вымогательство — сомнительное утешение. Регулярный честный заработок, пусть даже какие-то двадцать четыре тольдека…»
«Семнадцать тольдеков!»
«…внушает, тем не менее, определенную уверенность. Владельцы постоялых дворов рано или поздно доносят на инспекторов-вымогателей. Таких штрафуют и унижают строгими выговорами. Даже если взяточник выходит сухим из воды, трактирщик его презирает и подает ему кислое ежевичное вино в дальнем углу таверны».
«Ни один прохиндей не посмеет сунуться к глинту с предложением подкупа!»
«Будем надеяться, — покачал головой Клейри. — Трактирщики, однако, красноречивый народ и стеснительностью не отличаются. Вот ваш устав. Запомните самое необходимое и всегда держите его под рукой, как воин — свой верный меч. Вот и все, по сути дела! Отныне вы младший помощник инспектора. Остается приобрести несколько дополнительных навыков. Их продемонстрирует Вергас».
Джубал облегченно вздохнул: «Я боялся, что инструктаж будет утомительным и скучным».
«Вовсе нет! В том, что касается дополнительных навыков, лучше всего начать с гимнастических упражнений».
На следующий день Вергас поведал Джубалу: «Мы обязаны подготовить вас к любым превратностям выездной работы. Поведение содержателей гостиниц зачастую непредсказуемо. Например, если инспектор обнаружит, что засорились сточные трубы или не одобрит кулинарные эксперименты повара — иногда достаточно сказать пару любезностей дочери хозяина — трактирщика охватывает параноидальное возбуждение, и добросовестному инспектору приходится постоять за себя. В таких ситуациях незаменимы несколько простых приемов обороны и ответного нападения. На протяжении веков наши предшественники разработали особую систему рукопашного боя, практически неизвестную в широких слоях населения. Например, попробуйте ударить меня в лицо. Нет, нет, размахнитесь как следует и врежьте!»
Через три недели Джубал пожаловался: «Я не подозревал, что от санитарного инспектора требуются ловкость акробата и беспринципность базарного шарлатана».
«Вы усвоили только самые азы, — укоризненно отозвался Вергас. — Предположим…» Инструктор осекся: он смотрел на входную дверь за спиной Джубала, выражение его лица поспешно изменилось: «Ваше превосходительство!»
Джубал обернулся — и получил крепкий пинок.
«Вот видите, — кивнул Варгас. — Инспектору ни в коем случае нельзя отвлекаться. Любимый трюк трактирщика — занимать инспектора разговорами за бутылкой чего-нибудь покрепче, пока поварята срочно подчищают кухню и выносят ведра с давно забытым мусором».
«Непременно учту это обстоятельство».
Вмешался Клейри: «Необходимо также развивать умственные способности. Мозг — незаменимый орган! Тот, кто не умеет в полной мере пользоваться его преимуществами, на всю жизнь остается младшим помощником санитарного инспектора. Мы подразделили упражнения на несколько категорий. В первую очередь внимание уделяется наблюдательности и бдительности. Во-вторых, тренируется память. Затем изучаются приемы, позволяющие правильно руководствоваться предчувствиями, выявляется склонность к рудиментарной телепатической связи и тому подобное. На четвертом этапе прививаются навыки притворства, маскировки и их разоблачения. На пятом практикуются методы убеждения и гипнотического внушения. Шестой этап посвящен теории и практике математической логики, индукции и дедукции. Таков объем предварительного курса, обязательный для младшего персонала, получающего семнадцать тольдеков в неделю. Который час? Половина третьего? Можно начать, не откладывая». Клейри обернулся ко входу — выражение его лица изменилось: «Ваше превосходительство…»
«Второй раз меня не проведешь!» — смекнул Джубал и вслух посоветовал: «Не обращайте внимания на старую обезьяну. Подождет до конца занятий, ничего у него не отвалится».
«Когда вы освободитесь, — сказал за его спиной Нэй Д’Эвер, — пожалуйста, зайдите ко мне. Нам нужно поговорить».
«Непременно, — ответил Джубал после короткой паузы. — По сути дела, мы можем поговорить хоть сейчас».
Покинув аудиторию, они поднялись в лифте на пятый этаж. Нэй Д'Эвер повел Джубала обходным путем по коридору со стенами, полом и потолком, выложенными белой керамической плиткой, перемежавшейся полосами матового металла. Над выходом в противоположном конце коридора зажглась метающая синяя лампа. Д'Эвер удовлетворенно кивнул: «В нашей одежде нет микрофонов или передатчиков».
Джубала чудеса полицейской техники скорее позабавили, нежели впечатлили: «Кому придет в голову нас подслушивать?»
«В высшей степени актуальный вопрос, — ответил Д'Эвер. — Могу сказать только одно: странные вещи происходят на нашей планете. По-вашему, Тэйри — безмятежная заводь, пасторальный рай? Вы глубоко заблуждаетесь».
Выйдя из выложенного белой плиткой коридора, он направился к своему кабинету и пропустил Джубала вперед: «Пожалуйста, садитесь».
Джубал опустился в кресло и вежливо ждал, пока Нэй Д'Эвер просматривал сообщения, скопившиеся на столе. Не обнаружив ничего срочного, всесильный служитель народа уделил внимание посетителю: «Итак, перейдем к делу».
«Насколько я понимаю, — начал Джубал, — вы проанализировали результаты расследования?»
Д'Эвер не понял: «Какого расследования?»
«Ваша дочь подписала незаконный ордер. Меня пытались убить. Вы забыли?»
Нэй Д'Эвер помолчал: «Ах, да. Вот вы о чем. Нет, это дело еще не закрыто. Я расспросил пару людей, но получил неоднозначные сведения. Откровенно говоря, меня занимали значительно более важные и неотложные дела». Заметив, что Джубал готов разразиться возмущенными протестами, Д'Эвер примирительно поднял руку: «Я все прекрасно понимаю. Об этом мы поговорим в другой раз».
«Прошло уже три недели!»
В голосе Д'Эвера появилась резкость: «Все будет улажено к вашему полному удовлетворению. А теперь слушайте меня внимательно. Как вы, наверное, уже догадались, Третье отделение — непростая организация. Некоторые инспекции можно назвать «санитарно-гигиеническими» только в самом широком понимании этого термина. Особые инспекции всегда проводятся тайно. Содержание нашего сегодняшнего разговора строго конфиденциально. Вы никогда никому не будете пересказывать того, что здесь узнаете — ни вкратце, ни в аллегорической форме. Это ясно?»
«Ясно».
«Возникла необходимость в проведении особой инспекции. Нужен находчивый, здравомыслящий и самоуверенный человек. Вам, по крайней мере, самоуверенности не занимать. Желаете взять это дело на себя?»
«За семнадцать тольдеков в неделю? Нет».
«За соответствующее вознаграждение».
«В таком случае я готов вас выслушать».
«Предлагаемое задание способно удовлетворить присущие вам, как всякому глинту, мстительные инстинкты. Насколько мне известно, вы еще не помирились с Рамусом Имфом?»
«С человеком, дважды покушавшимся на мою жизнь? Почему вы покрываете заговорщиков и не даете мне наказать виновных?»
«В данный момент нас интересует другая проблема. Слушайте! — Д'Эвер облокотился на стол и сплел бледные пальцы. — От вас мы впервые узнали о внепланетной деятельности Рамуса Имфа. У меня ваши сведения сразу возбудили глубокие подозрения. Я установил тщательную слежку за Рамусом.
На прошлой неделе Рамус Имф тайком вылетел из Визрода в Тиссано. Оттуда он проехал на эрцикле весь Айзедель, стараясь никому не попадаться на глаза. Неподалеку от Айво, в темный предрассветный час, Рамус пересек джанадскую границу. Мы не могли проследить за его дальнейшими перемещениями, но в близлежащем районе радар зарегистрировал отправление космического корабля.
Короче говоря, Рамус Имф снова упорхнул с Маска — по всей видимости, направляясь туда же, где побывал раньше. Найденную вами одежду внимательно изучили. Специалисты сделали вывод, что ее сшили или изготовили на известной нам планете в пределах Ойкумены. Что делать дальше? Вот в чем вопрос».
«Не возьмусь вам советовать».
«Мы могли бы допросить самого Рамуса, — продолжал Нэй Д'Эвер, — но элегантная простота такого решения омрачается двумя соображениями. Во-первых, Имфы — богатый и влиятельный клан. Я не хотел бы вступать с ними в открытый конфликт. И так уже приходится постоянно их ублажать. Во-вторых, допросив Рамуса, мы тем самым отрежем себе путь к получению дальнейшей и, возможно, гораздо более ценной информации. Поэтому я решил узнать как можно больше на месте — там, куда отправился Рамус. Вы достаточно компетентны, чтобы выполнить такое задание, и я поручаю его вам».
Открывшаяся перспектива превосходила самые смелые ожидания Джубала. Немного помолчав, он спросил: «Почему вы остановили выбор на мне?»
Нэй Д’Эвер сделал изящный жест рукой: «Ваши личные побуждения в данном случае совпадают с интересами бюро, вам уже известны основные обстоятельства дела, вы продемонстрировали врожденные наклонности сыщика и следопыта. Эти преимущества в некоторой степени компенсируют вашу неопытность. Кроме того, мы не хотели бы рисковать лучшими специалистами — их потеря, скажем так, причинила бы нам неудобства».
«Я не горю желанием приносить себя в жертву — не больше любого другого инспектора», — заметил Джубал.
«Вполне может быть, что задание вообще не связано с риском, — возразил Д'Эвер. — Вас, разумеется, подробно проинформируют и подготовят. С космическим и местным транспортом не будет проблем… Да, да, не беспокойтесь! Не забегайте вперед. Вы получите подходящее вознаграждение, все расходы оплачиваются дополнительно — да, дополнительно!»
«Какую сумму вы имеете в виду? Повышение оклада на три тольдека в неделю?»
«Конечно, нет. Ответственные должности не предоставляются так быстро и так легко. Я предлагаю единовременно выплачиваемую сумму — скажем, пятьсот тольдеков — после успешного завершения операции».
Джубал презрительно оскалился: «Даже если бы я свалял дурака и серьезно отнесся к вашему предложению, то настоял бы на изменении условий. Оплата не может зависеть от «успешности» операции. Пятьсот тольдеков следует заменить суммой в десять тысяч».
Нэй Д'Эвер отпрянул, его бледное лицо мрачно сосредоточилось: «Десять тысяч тольдеков? Любой тариот согласился бы заплатить за такое путешествие из своего кармана. Масштабы вашей алчности поистине грандиозны!»
«Что для вас какие-то десять тысяч? К тому же их выплатят из общественных средств. Задание явно связано с нешуточным риском. Вас мало интересует, погибну я или нет, а мне дорога моя шкура. Пошлите Эйванта Дасдьюка — он полетит за пятьсот тольдеков, я займу его место».
«Вам будут выплачены две тысячи тольдеков, — нараспев, не допускающим возражений тоном произнес Д'Эвер, — а также премиальные, если вы привезете ценную информацию — еще две тысячи и ни монеты больше. Таково мое щедрое, недвусмысленное и окончательное предложение. Принимайте его или возвращайтесь к инспекции нужников».
«Мне было бы легче согласиться на ваши условия, — упорствовал Джубал, — если бы вы расследовали то, другое дело. Мне нанесли ущерб по капризной, жестокой прихоти вашей дочери…»
«Вы делаете выводы, по всей вероятности не имеющие ничего общего с действительностью».
«По всей вероятности? Почему вы не докопались до правды?»
«Я уже сказал, что был занят другими делами. Если вас это так беспокоит, спросите Миэльтруду сами».
Джубал хрюкнул: «Где? Когда? Каким образом? Она откажется меня принять, а о каких-либо расспросах и речи нет».
«Мы разберемся в этой истории раз и навсегда, — решил Нэй Д'Эвер. — Приходите к нам сегодня вечером, перед заходом солнца. Представьтесь швейцару у бокового входа. Уверяю вас, леди Миэльтруда ответит на все вопросы».
Спрятавшись от уличной суеты в тенистой винной лавке, Джубал взвешивал невероятное предложение Нэя Д'Эвера. Постепенно у него в голове возникла мысль столь очевидная, столь естественная, столь чудовищная, что Джубалу, ошеломленному, пришлось присесть на скамью.
Прошел час, другой. Мора опускалась к горизонту. Джубал вернулся в меблированную комнату, арендованную им на одной из множества извилистых улочек за Парларием. С мрачной сосредоточенностью он переоделся в свой лучший, не слишком роскошный костюм. Из комода Джубал вынул матовый стальной клинок, врученный ему при посвящении в отроки и трижды обагренный кровью. Клинку было присвоено тайное имя «Саэрк» — «горный ветер». Необычно тяжелое оружие вырезали из слитка кристаллизованной стали, усиленной микроскопическими прожилками ковкого чугуна, и точно сбалансировали так, чтобы его можно было метать. Джубал взвесил клинок на ладони, прикрепил ножны к поясу на бедре, под полой, и вложил в них внушавший чувство безопасности увесистый Саэрк.
До захода Моры оставался еще час. Усевшись за стол, Джубал аккуратно написал несколько строк на листе бумаги, сложил документ вчетверо и засунул его в карман.
Времени почти не оставалось. Джубал спустился, вышел на улицу и подозвал кеб: «К дому Д’Эверов, вдоль Чама!»
Громыхая по лабиринту кривых переулков под высоко нависшими зазубренными карнизами, вверх по бульвару в холмы и дугой по лесистой косе Чама, гробообразный кеб подъехал к дому Д’Эвера. Джубал прошел под аркой портика и быстро поднялся по ступеням к величественному парадному входу. Двойные двери раздвинулись — ему навстречу спешил мажордом Фланиш. Узнав Джубала, он остановился: «Милостивый государь, на этот раз вы по какому делу?»
Джубал вступил в вестибюль, заставив мажордома потесниться: «Будьте добры, объявите его высокопревосходительству о моем прибытии. Меня ждут».
Фланиш колебался: «Как прикажете вас именовать?»
«Я — достопочтенный Джубал Дроуд. У вас что, память отшибло?»
Фланиш подозвал рукой швейцара, что-то прошептал тому на ухо. Возмущенно покосившись на Джубала, мажордом прошествовал прочь. Швейцар остался, прислонившись к стене, и ненавязчиво следил за каждым движением глинта.
Прошло пять минут. Появился Нэй Д’Эвер в сером домашнем вечернем костюме. Служитель народа смотрел на Джубала с плохо скрываемым раздражением: «Кажется, я просил вас пользоваться боковым входом?»
«Вам хорошо известно, что я глинт, — ответствовал Джубал. — Никакой уважающий себя глинт не пользуется черным ходом».
«Здесь Визрод, а не Глентлин. Каждый вынужден поступаться своими обычаями с учетом местных представлений о приличиях».
«Позвольте вам напомнить, — вежливо сказал Джубал, — что я пришел сюда, чтобы обсудить вопрос, имеющий самое непосредственное отношение к манерам и приличиям, а именно уголовное преступление, совершенное вашей дочерью. Это ей следовало бы пользоваться черным ходом, а не мне».
Нэй Д’Эвер резко провел ладонью по воздуху: «Пойдемте, положим конец достойному сожаления недоразумению. Фланиш, попросите леди Миэльтруду присоединиться к нам в малом салоне». Повернувшись к Джубалу, Д'Эвер прибавил: «Сюда, пожалуйста».
Он провел гостя в помещение, украшенное парой великолепных джанских гобеленов — тропических лесных пейзажей, сотканных из фиолетовых, зеленых и темно-красных нитей. Шаги приглушал белый пуховый ковер, на столешнице из желтоватой кости красовались две старинные джанские вазы.
Нэй Д'Эвер не садился и не приглашал сесть Джубала. Прошла минута. Д'Эвер беззаботно обронил: «Я привык к непринужденному общению — в моем положении приходится иметь дело с представителями всех каст. Но леди Миэльтруда весьма разборчива в том, что касается формальностей. Несоблюдение приличий может неблагоприятно отразиться на ее поведении — к вашему сведению».
У Джубала челюсть отвисла от изумления: «Неужели вы так и не поняли, что ваша дочь совершила тяжкое преступление? Как несоблюдение законов согласуется с соблюдением приличий?»
«Мы скоро услышим, что леди Миэльтруда думает по этому поводу. Подчеркиваю — она не станет отвечать, если сочтет ваши манеры неуместными».
«Может быть, в таком случае будет лучше, если задавать вопросы будете вы».
«Ни в коей мере! — возразил Нэй Д'Эвер. — Вам не терпится выяснить некоторые факты. Разумное стремление, не могу не признать. Но я здесь не для того, чтобы содействовать допросу».
«Как вам будет угодно».
«Пожалуйста, не опирайтесь на столешницу, — попросил Д'Эвер. — Это невероятно древний экспонат. Музейные редкости не терпят грубого обращения».
«Я всего лишь положил на нее руку, — возмущенно отозвался Джубал. — За кого вы меня принимаете?»
Нэй Д’Эвер безразлично пожал плечами и повернулся к входившей в салон Миэльтруде. На вельможной наследнице было длинное белое платье, ее бледные волосы спускались мягкими волнами из-под светло-голубого замшевого квата и чуть загибались к подбородку, обрамляя лицо. Игнорируя Джубала, она взглянула на отца с почти застенчивым выражением: «Ты просил меня придти?»
«Да, моя дорогая, требуется выяснить одно обстоятельство. Это Джубал Дроуд — ты его провела в Парларий».
«Его трудно забыть».
«Он полагает, что ему нанесен ущерб. Он ходатайствует о предоставлении возможности предложить твоему вниманию одно затруднение и надеется, что ты сможешь пролить свет на факты, тем самым избавив его от замешательства».
«От всей души желаю разрешения тяготящих его проблем и сделаю все, что в моих силах, но буду очень благодарна, если он проявит расторопность, потому что я ожидаю телефонного звонка».
«Очень любезно с твоей стороны. Джубал Дроуд, разъясните ваши затруднения».
Джубал слушал и не верил своим ушам, переводя взгляд с одного лица на другое. Он обратился к Д'Эверу: «Я чего-то не понял? Мы будем обсуждать этот вопрос в подобных выражениях?»
«Пожалуйста, объясните, что именно вызывает у вас недоумение».
Джубал не мог найти слов — он достал из-за пазухи незаконный ордер и показал его девушке: «Этот документ предписывает судебным исполнителям меня убить. Вы его подписали?»
Миэльтруда скользнула взглядом по листу пергаментной бумаги: «Припоминаю нечто подобное».
«Ордер выписан незаконно. Вы совершили преступление».
Миэльтруда выпустила документ из едва удерживавших его пальцев — бумага упала на ковер: «Что было, то прошло». Она повернулась к отцу: «Не думаю, что дальнейшее обсуждение будет кому-нибудь полезно».
Джубал настаивал: «Так вы признаёте, что оформили документ?»
«В настоящее время этот вопрос не имеет практического смысла. Рекомендую вам забыть о происшедшем, так будет лучше всего… Папа, ты останешься дома сегодня вечером? Нужно пересмотреть список гостей — утром его уже разошлют».
Джубал повернулся к Д’Эверу: «Милостивый государь, будьте любезны, разъясните вашей дочери, что речь идет не об одной из ее милых проказ. Пожалуйста, укажите на тот факт, что ей грозит наказание, так как я подал в суд соответствующий иск».
Нэй Д'Эвер немного поразмышлял: «Позвольте мне изложить одну гипотезу. Допустим, леди Миэльтруде предложили подписать документ, сославшись на то, что этого требует поддержка традиционных устоев общества, и леди Миэльтруда его подписала, не уделив ему больше внимания, чем, по ее мнению, он заслуживал».
Голос Джубала срывался от ярости: «И невинному человеку едва не переломали все кости, предварительно окунув его в чан с разъедающим кожу раствором? Этот невинный человек — я, благородный глинт высшей касты. Подлог и преднамеренное убийство выходят за рамки девичьих проказ!»
«Я буду в музыкальной гостиной, Сьюна уже там, — сказала Миэльтруда отцу. — Как только ты освободишься, нужно решить, кого и куда мы завтра рассадим».
«Конечно, моя дорогая».
Миэльтруда выпорхнула из салона. Джубал задумчиво поднял ордер с ковра.
«Ну вот, таким образом, — подвел итог Нэй Д’Эвер. — Давайте забудем об этой проделке и пройдем ко мне в библиотеку, защищенную от подслушивающих устройств. Нам нужно кое-что обсудить».
В библиотеке Д'Эвер предложил Джубалу занять кресло с прямой спинкой, а сам присел на край длинного стола, заваленного бумагами и газетами.
Джубал решительно уселся: «Насколько я понял, вы отказываетесь от арбитража? В таком случае мне будет нетрудно заверить ордер».
«Любезнейший, вы положительно одержимы навязчивой идеей! Почему вы не можете оставить в покое тему, давно набившую всем оскомину? Я не могу провести с вами весь вечер, а нам еще нужно обсудить ваше задание».
«Прелюбопытное заданьице! — с издевкой наклонил голову Джубал. — Вы не отдаете мне должное, принимая меня за идиота».
Нэй Д’Эвер сел в легкое плетеное кресло и, расположившись в нем поудобнее, разглядывал Джубала с бесстрастным клиническим интересом: «Вам предложили возможность выполнить задание, требующее недюжинных способностей, и заработать приличную сумму денег. Ваша реакция вызывает недоумение. Надеюсь, вы не пытаетесь выжать из меня больше денег?»
«Неужели? Какой заговор?»
«Вы вознамерились навсегда от меня избавиться, отправив меня на другую планету, чтобы не подвергнуться осмеянию в связи с позорным наказанием вашей преступной дочери. Какая мне польза от шести тысяч тольдеков, если деньги будут здесь, а я буду там?»
Нэй Д'Эвер иронически улыбнулся — он забавлялся: «Видимо, из вас так-таки получится компетентный инспектор. Вы искусный притворщик и входите в роль с легкостью прирожденного актера. По сравнению с вами я — наивный простак. Но в данном случае вы заблуждаетесь. Нет никакого заговора».
«Докажите, что это так».
Веселье Д’Эвера мгновенно сменилось презрением: «Как вы сами изволили выразиться, отдайте мне должное и не принимайте меня за идиота. Если бы вы на самом деле препятствовали моим планам, мне не потребовались бы сложные ухищрения, чтобы устранить препятствие. Вы живете в мире искаженных представлений».
Джубала возражение вельможи нисколько не убедило: «Громкие слова и завуалированные угрозы только подтверждают мою правоту — вы в самом деле хотите от меня избавиться».
Нэй Д'Эвер открыл ящик стола и достал пачку банкнот: «Вот доказательство, способное изменить ваше мнение. Две тысячи тольдеков». Он перебросил деньги в руки Джубала: «Полное вознаграждение составит четыре тысячи, а не шесть. Хотя бы по этому вопросу между нами не должно быть недоразумений».
Джубал пересчитал деньги: немалые деньги. Еще две тысячи, и скоро он сможет купить судно вроде «Кланша». «Две тысячи тольдеков — весомый аргумент, — согласился Джубал. — Пожалуйста, возьмите бумагу и перо и пишите под мою диктовку».
Нэй Д'Эвер даже не пошевелился: «Что вы намерены диктовать?»
«Напишете — узнаете».
«Говорите. Я сделаю акустическую запись и узнаю. Итак?»
Джубал вынул из кармана составленный накануне документ: «Прежде всего укажите место и дату… Затем: да будет известно всем, кто читает этот документ, что я, Нэй Д'Эвер, выполняя должностные обязанности старшего служителя народа тариотов, по собственному желанию заключаю настоящий договор с достопочтенным Джубалом Дроудом о выполнении Джубалом Дроудом опасного и сложного задания с целью обеспечения законности и во имя общественного блага. Согласно моим недвусмысленным инструкциям, выполняя это задание, Джубал Дроуд должен покинуть планету Маек, причем его отбытие на космическом корабле, по моему указу и под мою ответственность, не будет считаться нарушением законов Тэйри. Возвратившись на Маек по завершении операции, Джубал Дроуд сможет полноправно и беспрепятственно пользоваться подобающими ему привилегиями тариота и высокородного глинта. Я гарантирую Джубалу Дроуду безопасный и комфортабельный перелет на планету назначения и обратно. Я согласен уплатить ему сумму в размере шести тысяч тольдеков…»
«Четырех тысяч».
«…четырех тысяч тольдеков, каковая сумма будет вручена Джубалу Дроуду по его возвращении в Тэйри немедленно или по его первому требованию, по его усмотрению. Я подтверждаю, что Джубал Дроуд является моим личным агентом и представителем правительства Тэйри и торжественно клянусь защищать его невиновность и употребить все возможности, имеющиеся в моем распоряжении и в распоряжении моего ведомства с тем, чтобы не допустить предъявления Джубалу Дроуду каких-либо обвинений, связанных с выполнением вышеупомянутого задания, в частности обвинений в нарушении так называемого Закона о чуждых влияниях», — Джубал поднял голову. — Под этим текстом вы должны подписаться, скрепив подпись печатью, отпечатком большого пальца правой руки и тайной клятвой Д'Эверов, после чего документ должен быть заверен свидетелем».
Нэй Д'Эвер выключил диктофон: «Ваши условия нереальны. Если я подпишу такой документ и его, паче чаяния, опубликуют, клан Имфов сможет нанести мне ощутимый ущерб. Вы должны положиться на неписаный договор».
«Другими словами, я должен вам доверять».
«Именно так».
Джубал бросил на стол две тысячи тольдеков и поднялся на ноги: «Приятных снов, Нэй Д'Эвер».
«Один момент!» — Д'Эвер гладил бледный острый подбородок. Через некоторое время он спросил: «Если я подпишу документ, где вы будете его хранить?»
«В надежном месте».
«Где именно?»
«Это не касается никого, кроме меня».
Д'Эвер еще немного подумал — глаза его поблескивали стальными искрами. «Ничего не поделаешь, — вздохнул он, — придется уступить». Нагнувшись к переговорному устройству, он сказал: «Миэльтруда, дорогая моя…»
«Да, папа?»
«Я буду очень благодарен, если ты зайдешь ко мне в кабинет, возьмешь из ящика стола с табличкой «Гербовая бумага № 4» два листа пергаментной бумаги, перо и бутылек чернил с ярлыком «Для гербовых бумаг» и принесешь все это в библиотеку».
«Да, папа».
Уже через несколько секунд Миэльтруда появилась с принадлежностями, перечисленными ее отцом.
«Спасибо, моя дорогая, — кивнул Д'Эвер. — Пожалуйста, подожди минуту. Я хотел бы, чтобы ты заверила документ».
Джубал немедленно возмутился: «Она не только легкомысленна, но и недостойна доверия! Из уважения к отцу не стану выражаться более определенно. К тому же она разболтает все, что узнает — к полуночи о нашем договоре будут шептаться в каждой подворотне».
«Успокойтесь, — мягко посоветовал Д’Эвер. — Вы слишком суровы. Свидетель есть свидетель. Дочь моя, кого еще мы можем позвать?»
«У меня гостит Сьюна Мирцея, но она собралась уходить. Сходить за ней?»
«Две бесшабашные девчонки — и документ такой важности! — бушевал Джубал. — Еще чего! Я так и думал, вы затеяли какой-то подвох!»
«В таком случае придется обойтись без Сьюны», — сказал Нэй Д'Эвер. Он взял лист бумаги, перо и чернила: «Итак, прежде всего дата, место и время. Теперь текст договора».
Джубал закричал в отчаянии: «Одумайтесь, милостивый государь! Не в присутствии этой вертихвостки! Она лично заинтересована в моей гибели. Разве так можно?»
«Она кое-чему научилась на ошибках, — упорствовал Д'Эвер. — Впредь ей придется думать о последствиях своих поступков». Он включил проигрыватель диктофона. «Да будет известно всем, кто читает этот документ, — начал бубнить записанный голос Джубала, — что я, Нэй Д'Эвер, выполняя должностные обязанности…»
Нэй Д'Эвер кончил писать, проставил подпись и скрепил ее печатью. Не промолвив ни слова, Миэльтруда наклонилась и тоже подписалась.
Д'Эвер сложил документ, спрятал его в конверт и передал конверт Джубалу.
С подозрением взглянув на служителя народа и его дочь, глинт открыл конверт, вынул договор и стал его внимательно читать. «Общеизвестный трюк мошенников, — пояснил Джубал, — заключается в подмене конверта после подписания документа. Я должен убедиться, что вы не подсунули мне липу».
«Мне этот трюк неизвестен, — отозвался Нэй Д'Эвер. — Вы удовлетворены?»
«Где мои две тысячи тольдеков?»
«Берите. Банкноты настоящие. Приходите сюда завтра как можно раньше. Пройдите на кухню, Фланиш подаст вам завтрак».
Джубал пропустил оскорбление мимо ушей: «В котором часу вы собираетесь заняться делом?»
«В два часа после рассвета».
«Я буду здесь, когда пробьет два часа. Еще одно, последнее затруднение. Начиная с сегодняшнего дня я — ваш агент по особым поручениям и официальный представитель правительства. Мой постыдный заработок, семнадцать тольдеков в неделю, послужит предметом насмешек и надо мной, и над вами. Существенное увеличение оклада позволило бы исправить положение».
Д'Эвер устало вздохнул: «Вероятно, вы правы. Я поговорю с Эйвантом. Отныне вы получаете двадцать тольдеков. Фланиш! Проведите господина Дроуда к выходу».
«Сюда, пожалуйста», — пригласил выросший из-под земли мажордом.
«Я выйду так же, как пришел, с парадного крыльца!» — отрезал Джубал.
Приближался вечер. Скай еще не появился в сумеречном небе. Сад темнел, подсвеченный бледными «волшебными шарами» — белыми, голубыми, сиреневыми. Подъездная аллея дугой приближалась к арке входного портика, но Д'Эверы не позаботились вызвать кеб для Джубала.
Неважно. Джубал вынул из кармана пачку банкнот: две тысячи тольдеков. Он никогда еще не держал в руках таких денег. Кроме того, у него в кармане был договор с Нэем Д'Эвером — документ еще более драгоценный, чем банкноты. Джубал не спеша шел к парковым воротам.
Навстречу по аллее приближался кеб. Неужели Д'Эверы так-таки оказали услугу неприятному гостю?
Открылась входная дверь особняка. Кто-то уходил — изящное, томно движущееся создание в темно-зеленом плаще. Джубал узнал Сьюну Мирцею.
Сьюна подходила к кебу. Джубал вернулся к крыльцу и приблизился к ней: «Вы не подвезете меня в город?»
Сьюна не заметила его раньше — вздрогнув, она резко обернулась, потом насторожилась: «Что вы здесь делаете?»
«Мы обсуждали текущие дела с Нэем Д'Эвером. В каком-то смысле мы с ним компаньоны — Миэльтруда вам не говорила?»
Фонари озаряли лицо Сьюны мягким волшебным светом — тонкие черты подбородка и лба, пикантную кривизну чуть впалых щек. Что было у нее на уме? Во всяком случае, ничего простосердечного или прямодушного. Сьюна задумчиво промолвила: «Да, поезжайте со мной. Вам куда?»
«В центр».
«Нам по пути», — девушка поднялась в экипаж, Джубал за ней.
«Где вы живете?» — спросил Джубал, чтобы как-то завязать разговор.
«В Трепетной роще, на холмах. Самый старый район Визрода. Мирцеи — из касты Сетревантов, наш род древнее Иствантов и даже чистокровнее, хотя в последнее время Истванты выдвинулись и каждому дают об этом знать».
Джубал сидел, напряженно выпрямившись — он опасался подвоха. Сьюна, напротив, была себя в своей тарелке и, казалось, непринужденно болтала обо всем, что приходило в голову: «Это из-за вас в Парларии случился такой ужасный переполох?»
«Я сообщил Д'Эверу некоторые факты. Скандал вызвали эти факты. Но к Рамусу Имфу я не испытываю ни малейшего сочувствия — он негодяй».
«О, помилосердствуйте! — возмутилась Сьюна. — Разве можно так говорить о Рамусе? Рамус честолюбив и нелицеприятен, но при всем при том он человек галантный и умеет добиваться своего. Его можно было бы обвинить в беспринципности, но зачем же называть его негодяем?»
«Называйте его как хотите. Рамус и эта бледная немочь, Миэльтруда, вполне заслуживают друг друга».
«Их помолвка расторгнута. Его высокопревосходительство больше не нуждается в родственных связях с Рамусом Имфом. А Рамусу все равно — Миэльтруда не вызывала у него никаких чувств».
«Пожалуй, в этом я его понимаю».
Сьюна весело рассмеялась: «Вы несправедливы к Миэльтруде. Она не такая ледышка, какой притворяется. Для нее вся жизнь — игра. Иногда кажется, что она предпочла бы существовать в каком-то воображаемом мире выше облака ходячего. И вы знаете, она не так уж общительна, из нее слова не выдавишь».
«А вы?»
Кеб, громыхавший по одному из бульваров, затормозил у перекрестка. Заметив небольшое кафе, Джубал предложил: «Вы не хотели бы выйти здесь и выпить рюмку ликера или бокал вина?»
Покосившись на спутника, Сьюна ответила не сразу и будто через силу: «Мне нравится зеленое вино. Я не отказалась бы освежиться рюмкой «Баратры»».
Джубал остановил кеб. Они вышли и вернулись к уютному кафе. Сьюна выбрала столик за переплетенными лозами дендифера и застенчиво подняла капюшон, чтобы лицо оставалось в тени.
С безумной расточительностью Джубал заказал бутыль выдержанной «Баратры» первого урожая, стоившую ему дневного заработка. Прихлебывая вино, Сьюна рассеянно смотрела в окно на вечерний бульвар. Не найдя лучшего предлога продолжить беседу, Джубал сказал: «Итак, свадьба леди Миэльтруды и Рамуса Имфа не состоится. Она печалится по этому поводу?»
«Миэльтруду не поймешь. Она удивительно умеет скрывать свои мысли. Порой мне казалось, что Рамус ей безразличен, но в то же время она из кожи лезла, чтобы ему понравиться. Может быть, она просто любит поиграть в кошки-мышки, кто ее знает? Со мной она не откровенничает».
Джубал снова наполнил бокал собеседницы: «Со мной произошло нечто странное, внушающее серьезные опасения».
«Я думала, глинты ничего не боятся — или, по крайней мере, не показывают, что боятся».
Джубал глубоко вздохнул: «Вы помните, что произошло в Парларии?»
«Конечно. Как такое забудешь?»
«Вечером того же дня меня схватили судебные исполнители с ордером, предписывавшим исправительную пытку. Ордер, подписанный Миэльтрудой, был незаконно утвержден арбитром. Нэй Д'Эвер не прислушивается к моим жалобам — я намерен узнать всю подноготную».
«В этом нет, на самом деле, никакой тайны. Миэльтруда стыдится происшедшего. После того, как Рамуса отвергли, мы — Миэльтруда и я — встретились с ним в буфете Парлария. Миэльтруда упомянула о вашей роли в событиях, и Рамус пришел в ярость. Он заявил, что его оклеветали абсурдными измышлениями, и что вы заслуживаете хорошей порки — десяти, может быть двадцати ударов березовыми розгами. Миэльтруда развеселилась и заявила, что такое обращение собьет с вас, как она выразилась, «смехотворную глинтскую спесь». Рамус Имф сказал: «Рад, что мы сходимся во мнениях. Нам ничего не стоит сейчас же подняться в управление и выписать ордер. Но вы должны его подписать — мне не позволяет достоинство». Миэльтруда была в проказливом настроении, притворяясь дерзкой шалуньей. Она что-то пила и смеялась, крутя головой так, что волосы разлетались облаком. Когда Рамус принес бумагу, она беззаботно ее подмахнула, не глядя. Вот и все. Не судите Миэльтруду слишком строго — она флиртовала и не понимала, что делает».
«А вы понимаете, к чему могло привести ее баловство? Меня собирались накачать гиперасом, вымочить в растворе герндайка и оставить умирать ночью на пляже с костями, переломанными в тринадцати местах!»
«Что же случилось? Вы живы».
«Жив! Только благодаря счастливой случайности я сумел справиться с двумя исполнителями. Миэльтруду и Рамуса мне благодарить не за что».
Сьюна задумчиво заметила: «Рамус Имф безжалостен к врагам. Но с друзьями он бесконечно щедр».
«Таким образом, вы одобряете его поведение?»
Сьюна пожала плечами: «Рамус — энергичный, привлекательный мужчина. Поговорим о других вещах. Вы теперь выполняете поручения его высокопревосходительства? В каком качестве?»
«Мне предстоит опасное задание. Я с удовольствием обсудил бы его с вами, но обещал не распространяться».
«Как интересно! Так вы — тайный агент Третьего отделения?»
«Третьего отделения? Там я работаю инспектором постоялых дворов».
«Не скромничайте. Общеизвестно, что Третье отделение — тайное разведывательное бюро. Ваш начальник, конечно, Эйвант Дасдьюк? Романтика, да и только! Вам необычайно повезло! Говорят, агенты Третьего отделения не ходят на службу по расписанию и получают сотни тольдеков».
«Я еще не достиг столь привилегированного положения. В день выдачи зарплаты я получаю коротенький столбик медных монет».
«Его превосходительство знаменит бережливостью — как в отношении собственных денег, так и в отношении общественных средств. Никогда не говорите ему то, что я вам рассказала. Обещаете?»
«Обещаю. Вы можете мне доверять — безусловно».
Сьюна допила вино и поставила бокал на стол: «Мне нужно идти. Пожалуйста, остановите экипаж».
«Я провожу вас домой».
Сьюна прикоснулась пальцами к руке Джубала — вверх по руке пробежала нервная дрожь.
«Не забывайте, я из рода Мирцей. Увидев меня с таким человеком, как вы, мой отец будет очень волноваться».
«А вы? Вас тоже смущает то, что я — глинт?»
Сьюна замялась: «Будем откровенны. Здесь я не смущаюсь. Мне нравится быть в вашей компании. Я считаю, что вы — замечательный человек, и не ваша вина, что вы родились в Глентлине. Но в другой обстановке, когда за мной следят родители и друзья, мне не достает храбрости нарушать традиции».
«Но я смогу увидеть вас снова?»
«Да, но мы не можем встречаться на людях».
Джубал наклонился, сложил ладони Сьюны в своих руках: «Могу ли я надеяться на ваше благорасположение?»
Сьюна тихонько высвободилась: «Проезжает кеб — позовите его!»
Джубал остановил кеб и помог девушке в него подняться. Сердце его билось тяжелыми частыми ударами. Сьюна протянула ему руку: «Всего наилучшего, Джубал Дроуд».
«Когда я вас увижу снова?»
«Позвоните мне домой. Назовитесь Аладаром Цзанто. Никому не говорите, что мы друзья, а то у нас будут неприятности».
«Слушаюсь и повинуюсь!»
Кеб покатился по бульвару. Тусклый задний огонь пропал во мраке. Джубал повернулся и пешком направился к своему скромному жилищу.
Поднявшись в комнату, он бросил пачку на кровать: две тысячи тольдеков. Теперь он мог позволить себе приличный костюм, сшитый известным портным. Он мог одеваться так, как принято в Виз-роде. Он мог покупать вино «Баратра» и леденцы «Древняя пасека». Он мог сопровождать Сьюну Мирцею всюду, куда она пожелает пойти — хотя она была из рода Сетревантов, а он родился на горных лугах Глентлина.
Утром, точно в назначенное время, Джубал прибыл к особняку Д'Эверов. Двери раздвинулись — в проеме стоял Фланиш. «Получены точные указания, — решительно объявил мажордом. — Вас просят не пользоваться парадным входом. Потрудитесь пройти к боковой двери с правой стороны дома».
Джубал ответил коротким кивком. Настрочив записку на листке записной книжки, он вручил ее Фланишу: «Когда его превосходительство пожелает меня видеть, он может обратиться по этому адресу». Повернувшись на каблуках, Джубал направился к выездным воротам. Через минуту его догнал запыхавшийся швейцар: «Его высокопревосходительство примет вас немедленно».
Джубал вернулся к особняку и промаршировал внутрь с парадного крыльца. В вестибюле переминался с ноги на ногу старательно отводивший глаза Фланиш. За ним на площадке расходившейся крыльями лестницы стоял раздосадованный Нэй Д'Эвер: «Черт побери, Дроуд! Сколько мы будем играть в эти игры? У меня нет ни времени, ни желания потакать вашим капризам. Поймите раз и навсегда: здесь Визрод, а не Глентлин! Ведите себя так, как этого требует этикет».
«Вы имеете дело с благородным глинтом. Этикет требует, чтобы моей касте оказывалось должное почтение. Если вас это не устраивает, между нами не может быть никаких отношений».
«Хорошо, — холодно ответил Д'Эвер. — Будь по-вашему. Все это мелочи, пойдемте». Он провел Джубала в библиотеку и предложил ему кресло: «Слушайте внимательно. Если понадобится, я повторю, но вы должны научиться все запоминать с первого раза.
Вы отправляетесь на планету Эйзельбар — она в пределах Ойкумены, в созвездии Квин-Кункс по ту сторону Большой Дыры. Мы плохо представляем себе происходящее в других мирах. Мы даже не знаем толком, что делается на Скае. О системах Зангвильского Рифа вообще ничего не известно. В свое время я намерен восполнить этот пробел; соответствующая программа входит в наши планы. Теперь же, однако, корабль Космического флота высадит вас у развязки Фрынзе на планете Боссома. Оттуда пакетбот, совершающий еженедельные рейсы, доставит вас в Кийяш на Эйзельбаре.
Вам выдадут слитки палладия — их можно обменивать на валюту Ойкумены. Согласно документам вы — Невал Тибит, турист с планеты Фрайст. Эйзельбар постоянно посещают туристы, никто не станет заниматься проверкой вашего происхождения. Тем не менее, вам передадут имеющиеся у нас сведения о важнейших особенностях Фрайста и его обитателей.
Вы начнете расследование в Кийяше. Эйзели — своеобразный народ, их обычаи радикально отличаются от наших. Вы должны приспособиться к этим обычаям. На Эйзельбаре забудьте несносный бред о своем благородном происхождении. Вам придется наконец смириться с тем, что у других людей другие представления. Можете вы это понять или нет?»
«В случае необходимости я умею притворяться».
«В данном случае это необходимо. Более того, действуйте осторожно и держитесь как можно незаметнее. Если вы вспугнете Рамуса Имфа, мы потеряем всякое преимущество. Ни в каких обстоятельствах не позволяйте ему заметить, что за ним ведется слежка. Лучше прекратить расследование и уехать, чем провалить всю операцию. Это ясно?»
«Вполне».
«Насколько я помню, вы от меня уже слышали, что мы обнаружили не поддающиеся объяснению факты — не только таинственные, но и тревожные. Само собой, мы изучаем и пытаемся контролировать деятельность террористов-байнадаров. Увы, месяц тому назад мы потеряли трех лучших агентов, — Нэй Д’Эвер нервно улыбнулся Джубалу. — Именно поэтому, в частности, на Эйзельбар приходится посылать вас. Не могу больше ничего сказать о том, как разворачивается следствие, но Рамус Имф, по всей вероятности, связан с упомянутыми необъяснимыми фактами. Любая дополнительная информация окажется полезной.
Перейдем к тому, что мне известно об Эйзельбаре. Эта планета немного крупнее Маска. Ее посещают толпы туристов — туристическая индустрия там развита чрезвычайно. Эйзели общительны, но эгоцентричны. Никто ни от кого не ожидает откровенности, ее отсутствие воспринимается как должное. На Эйзельбаре господствует принцип всеобщего равноправия. Эйзели придают огромное значение учету и выполнению взаимных обязательств. Все делается за определенную цену, ничто не достается даром.
Ребенок, выросший в семье эйзелей, тем самым становится должником родителей. В конечном счете он обязан погасить «врожденный долг». Ублюдкам завидуют — у них нет врожденных долгов. Поимка беглых отпрысков, заявляющих, что они ублюдки, а потому свободны от врожденного долга — обычное дело на Эйзельбаре. Если это необходимо, взрослый потомок обязан содержать родителей. Тем не менее, если родители нуждаются в дорогостоящем лечении, страдают старческим слабоумием или по какой-либо иной причине создают невыносимое финансовое бремя, сын или дочь имеют право их безболезненно умертвить. Поэтому во всех слоях эйзельбарского общества финансовая независимость рассматривается как первая необходимость.
Экономика Эйзельбара основана на туризме и экспорте химических веществ. Поверхностные пески планеты населяет подвижная плесень — населяет настолько плотно, что дороги и тротуары в городах Эйзельбара строят на сваях, оберегая прохожих и транспорт от плесени, многие хищные виды которой ядовиты. Исключительно необычный метаболизм эйзельбарской подвижной плесени позволяет синтезировать вещества с молекулярным составом, невозможным с точки зрения химика, руководствующегося ортодоксальными научными взглядами. Некоторые из этих веществ служат в высшей степени эффективными катализаторами — они идут нарасхват, за них дают большие деньги.
Эйзели пользуются стандартным лексиконом Ойкумены. Краткий курс упражнений поможет вам избавиться от тариотского акцента, хотя эйзели, как правило, не обращают внимания на произношение. К туристам повсеместно относятся приветливо и с уважением, но только если они не воруют. Хищение собственности считается вопиющим, отвратительным преступлением. Собственность рассматривается как неотъемлемая и существенная часть бытия, квинтэссенция затраченных человеком сил и времени — следовательно, как жизненная сила. Помните: собственность равноценна жизни. На Эйзельбаре ничего не крадите, Джубал Дроуд!»
«Я никогда не брал того, что мне не принадлежит!»
«Как только вы закончите расследование, возвращайтесь на развязку Фрынзе, где, воспользовавшись условным сигналом, вы сможете вызвать корабль с Маска».
Джубал кивнул: «Понятно. В сущности, я должен выяснить все, что смогу, о махинациях Рамуса Имфа, не привлекая к себе внимания».
«Совершенно верно». Нэй Д'Эвер положил на стол карточку: «Поезжайте по этому адресу, вам примерят одежду. Должен заметить, что Эйзельбар — шумная планета. Звук считается незаменимым атрибутом существования; каждый эйзель носит с собой то или иное звуковоспроизводящее устройство, позволяющее выражать и контролировать эмоциональное состояние владельца. Одни используют психокинетические импульсы, другие тренируют мышечные рефлексы так, чтобы почти бессознательно приводить звуковое сопровождение — музыку, если хотите — в соответствие со своими нуждами. От туриста требуется лишь воспроизведение стандартных мелодий, выбираемых вручную.
Отношения полов на Эйзельбаре непринужденны — туристам предлагается эскорт по доступным ценам. Говорят, что кухня и удобства в эйзельбарских отелях устраивают самых требовательных гостей».
«Похоже на то, что Эйзельбар — мечта сибарита», — заметил Джубал.
«Очень дорогая мечта, — отозвался Д’Эвер. — Эйзели предпочитают высокие доходы, никто из них не соглашается работать за гроши. От вас потребуется строгая экономия. Ведите учетные записи любых, самых незначительных расходов. Принятая по всей Ойкумене стандартная единица расчета стоимости, СЕРС, примерно эквивалентна тольдеку по покупательной способности, так что вам нетрудно будет оценивать издержки. Есть вопросы?»
«Пока нет».
«Тогда наше совещание закончено. В дальнейшем вы получите дополнительные инструкции».
Джубал и Сьюна Мирцея закусывали в тенистом саду за деревенской гостиницей, километрах в тридцати к востоку от Визрода. На Сьюне было длинное бледно-зеленое платье, она перевязала волосы лентой того же цвета. Очарованный Джубал воскликнул: «Вы напоминаете фею Азолаис из Облачной страны или дриаду Заколдованного леса!»
«Только не называйте меня дриадой, — ворковала Сьюна. — Мне это напоминает о ваэлях, у них отвратительные обычаи».
«Когда я разбогатею, куплю быстроходную фелуку — мы поплывем под парусами к Беспечным островам по Фиолетовому морю! Мы можем посетить Уэллас и узнать всю правду про дриад».
«Нет уж, не поеду я в Уэллас. Я наслушалась невероятных историй про лесные чудеса и поклонение деревьям. Говорят, нынче отступники-ваэли еще неискупимее прежнего».
«Но вы поплывете со мной на Беспечные острова?»
Сьюна улыбнулась: «Если я скажу «нет», вы будете дуться. Если скажу «да», вы потеряете голову, вообразив невесть что. Как мне ответить?»
«Я не смирюсь с невозможностью!»
Сьюна рассеянно смотрела в сад: «К сожалению мир таков, каков он есть. Ничего от меня не ожидайте. Я и так едва набралась храбрости встретиться с вами здесь».
«Почему же вы пришли?»
Сьюна лукаво наморщила носик: «Такие вопросы не задают! Смиритесь с действительностью — все суета, все тщетно».
«В чем препятствие? Оно только у вас в воображении! Препятствия преодолимы!»
Сьюна качала головой с грустным, мечтательным выражением. Джубал обошел столик, сел рядом с ней: «Взгляните на меня».
Сьюна Мирцея подчинилась, полузакрыв глаза длинными ресницами. Джубал взмолился низким, серьезным голосом: «Скажите, что вы испытываете ко мне хоть какую-то симпатию!»
Сьюна отвернулась: «Нельзя предъявлять такие требования. Войдите в мое положение!»
«Я у ваших ног! Я заворожен, я пылаю страстью!» Обняв ее рукой за плечи, Джубал наклонился, чтобы поцеловать ее. Сьюна отпрянула, но почти сразу же игриво подставила лицо. Она подарила Джубалу поцелуй, но когда он осмелел и перешел к более пылким объятиям, соблазнительница пересела на другой конец скамьи: «Джубал Дроуд, опомнитесь! Вы готовы переступить черту — последствия такого шага необратимы».
«Зачем возвращаться?»
«Подумайте! Я — Сьюна из рода Мирцей, касты Сетревантов. У вас в Визроде неопределенный статус. Вы — тайный агент, ваша жизнь в постоянной опасности. Скоро вы отправитесь в далекий путь, полный превратностей судьбы. Я могу никогда вас не увидеть снова!»
Джубал хмыкнул: «Полагаю, Миэльтруда разболтала все подробности моего задания?»
«Конечно. Между нами нет секретов».
«И вы ей рассказали, что мы встречаемся?»
Сьюна отрицательно помотала головой: «Она просто не поймет. Боюсь, что Миэльтруда даже во сне неспособна забыть об условностях».
«Она еще увлечена Рамусом?»
«Сомневаюсь. О нем она почти не вспоминает. Рамус уехал за город, у него усадьба в прибрежных низинах Атандера. Он не показывается уже несколько недель».
«Притаился, как пещерный вульп, скрежеща зубами и замышляя новые гнусности!»
Сьюна весело смеялась: «Бедный Рамус! Вы на него клевещете. В глубине души он пылкий юноша, бурлящий романтическими мечтами».
«Пылкий юноша, бурлящий развращенными инстинктами и инфантильной жестокостью! Они с Миэльтрудой — два сапога пара. Могу представить себе, как они сговаривались в Парларии».
Джубал пропищал высокомерным фальцетом: «О, Рамус, я в отчаянии! Тебя отвергли! Несносный выскочка-глинт вывел тебя на чистую воду».
Рычащим басом: «Разбойник! Бездельник, голодранец! Я его проучу!»
Фальцетом: «Проучи его, Рамус! Мне не нравится его прическа. Он бросает сладострастные взгляды на Сьюну, а не на меня. Пусть его хорошенько вымочат в герндайке, пусть ему переломают кости в двадцати местах, он это заслужил! Впредь поостережется переступать дорогу таким, как мы, любимчикам высшего света!»
Басом: «Очаровательная мысль, моя дорогая! Позволь предложить одно усовершенствование, оно тебя позабавит. Прежде всего нужно взвинтить ему нервы гиперасом — тогда каждый укол, каждый удар покажутся ему в сто раз мучительнее!»
Фальцетом: «Прекрасная идея, Рамус, просто замечательная! Сделай одолжение, позволь мне подписать ордер».
Ухмыляясь, Джубал заглянул Сьюне в лицо: «Так оно было или не так?»
«Не совсем», — сказала Сьюна. Джубал не мог понять, веселилась она или злилась.
«Но похоже?»
Сьюна пожала плечами: «Зачем вспоминать? Все это в прошлом».
«Вы недооцениваете злопамятность глинтов».
Сьюна Мирцея воззрилась на него с недоумением: «Ваше настроение меняется быстрее узора на крыльях бабочки-притворщицы. Сначала вы клянетесь мне в страстном обожании, а в следующий момент бушуете от ненависти к несчастному Рамусу. Не могу сказать, что я польщена — не знаю, какое из ваших чувств сильнее и долговечнее».
«Прошу прощения! Мои мысли заняты только вами».
«И все же вам не терпится пересечь бездну Большой Дыры и совершать славные подвиги на чужбине, нисколько не беспокоясь о тех, кого вы оставите дома».
Джубал подумал: «У Миэльтруды в самом деле язык без костей!» Вслух он спросил: «Надо полагать, вам известно, куда именно я направляюсь?»
Сьюна мудро кивнула: «Говорят, эйзели — несдержанный народ, их девушки не умеют себя вести. Следует ли удивляться моей осторожности? Вы подружитесь с какой-нибудь нахальной особой, щеголяющей выдающимися грудями и упругими ягодицами. Эта бестия научит вас дюжине непристойных упражнений, а обо мне вы и вспоминать не будете».
«Поверьте мне! — воскликнул Джубал. — Мне такое даже в голову не приходило! Только одно создание повелевает всеми моими помыслами! Должен ли я называть ее имя?»
«Не утруждайте себя. Полагаю, ваше задание — тайна даже для меня, но по крайней мере я имею право знать, будете ли вы подвергаться опасности».
«Нет — надеюсь, что нет. Я буду заниматься только сбором информации».
«Что беспокоит тариотов на Эйзельбаре, в невообразимых глубинах космоса?»
«Мне поручили… расследовать деятельность нескольких лиц, способных нанести ущерб интересам Тэйри».
«Трудно поверить! Кто на далеком Эйзельбаре может угрожать нашей безопасности?»
Джубал нахмурился, взглянул на небо: «Мне запретили обсуждать этот вопрос. Конечно, вам уже известны многие факты…» Джубал колебался.
«Мне это неинтересно!» — заявила Сьюна. Пододвинувшись ближе к Джубалу, она подняла к нему лицо: «Вы не обязаны открывать мне служебные тайны».
Джубал медленно нагнулся — Сьюна не отвернулась, но через несколько секунд высвободилась из объятий, взглянула в сад и удивленно ахнула. Повернувшись в том же направлении, Джубал увидел шестерых посетителей, садившихся за стол.
«Меня заметят! — выдохнула Сьюна. — Плащ, где мой плащ?»
Джубал подал ей плащ. Сьюна накинула капюшон на голову: «Пока они заказывают закуски, нужно уходить. Это достопочтенный Тевиат, леди Нану и говорливая леди Диммис. Если меня увидят с вами… лучше об этом не думать. Пора! Пойдемте, быстрее! Идите так, чтобы я могла за вами прятаться».
Неузнанные, они вышли на дорогу. Не скрывая досады, Джубал проводил Сьюну к кебу: «Неужели так важно сохранять инкогнито? Мое общество никого не может унизить».
«Я все понимаю, — устало обронила Сьюна. — Вы — Джубал Дроуд, благородный глинт. Леди Диммис, однако, может сделать другие выводы. Мы должны быть осторожны».
Джубал ничего не сказал. Пока они возвращались в Визрод, в экипаже царило гнетущее молчание.
Наконец Сьюна попыталась уладить размолвку. Наклонившись к сидевшему напротив Джубалу, она взяла его за руку: «Пожалуйста, не огорчайтесь. Если я стану афишировать наши свидания, весь уклад моей жизни пойдет кувырком».
Джубал тяжело вздохнул: «Мне тоже нужно подумать об укладе жизни… хорошенько подумать».
Сьюна надменно вскинула голову: «Если вас одолевают сомнения, ваши прежние заверения были заведомо неискренними».
«Одно из другого не следует, — возразил Джубал. — Но в саду вы сделали одно верное замечание».
«Какое именно?»
«Так как я скоро уезжаю, мне не следует больше с вами видеться».
«Вас невозможно понять! То вы пылаете страстью, то холодны, как лед».
Кеб повернул на проспект Трепетной рощи и остановился у высокого старого особняка Мирцей. Джубал выскочил и помог Сьюне спуститься. Не сказав ни слова, она накинула капюшон и быстро пошла прочь. Джубал стоял у кеба и любовался удалявшейся элегантной фигурой. Заходя в подворотню, Сьюна обернулась — Джубал на мгновение увидел бледную тень лица. Потом она скрылась.
Пакетбот периферийной линии «Хизба» неподвижно повис в пространстве в полутора миллионах километров от Эйзельбара, ожидая разрешения на посадку в космическом порту Кийяша. Джубал Дроуд прогуливался по смотровой галерее, испытывая постоянное неудобство в костюме эйзеля — канареечном длиннополом пиджаке, тесном в плечах и расширяющемся к бедрам, алых туфлях, похожих на тапочки, и ярко-зеленом каче[23]. Над ним пылала гигантская желтая звезда, Бхутра. Фотоизбирательное стекло затемняло диск Бхутры и смягчало сияние ее короны; взору открывались лишь огромные протуберанцы — вьющиеся языки желтого пламени, вырывающиеся из черного круга.
Дождавшись приглашения диспетчера, «Хизба» двинулась в направлении Кийяша и скоро приземлилась.
Состав и давление атмосферы корабля давно привели в соответствие с местными условиями. Пассажиры потянулись цепочкой по трапу, прошли медицинское обследование, отметились в учетном отделе и высыпали в просторный зал космического вокзала.
Джубал задержался, чтобы придти в себя и сориентироваться. Острое ощущение «инопланетного шока» мешало сосредоточиться. Оттенки солнечного света, вкус воздуха и десятки других признаков, подсознательно тревоживших угрозой неизвестности, не оставляли сомнений в том, что он шел по поверхности другого мира.
Он стоял под куполом в форме усеченного конуса, образованным чередующимися сегментами зеленого и оранжевого стекла.[24]
Казалось, зал ожидания вибрировал от энергичного освещения. Мужчины и женщины всевозможных рас толпились у билетных касс, прибывали, уезжали, встречали друзей, родственников и деловых партнеров, собирались небольшими группами и болтали, сидели и ждали с отсутствующим видом. Джубала поражали незнакомые жесты, позы, интонации. Подобно оглушительному прибою набегали волны звуков — визгливые и гнусавые возгласы, шарканье подошв и шорох одежд, барабанный грохот, электрические завывания и монотонные ритмы тысяч накладывавшихся одно на другое музыкальных сопровождений, вырывавшихся из миниатюрных проигрывателей на плечах эйзелей.
Надпись горящими красно-желтыми буквами, имитировавшими размашистую рукописную вязь, гласила над широким порталом:
Как только Джубал приблизился к кольцу, навстречу с готовностью поднялась молодая женщина. Она поразительно олицетворяла представление Сьюны Мирцеи о населявших Эйзельбар представительницах прекрасного пола: высокое полногрудое создание, увенчанное копной рыжевато-медных кудрей, укрощенных резными орнаментальными шпильками из кроваво-красного гелиотропа. Верхнюю часть ее фигуры драпировала пунцовая сатиновая блуза с оборками розовых нитей. Бледно-желтые панталоны, плотно облегавшие нижнюю часть, грозили лопнуть при первом неосторожном движении. Ее «личное музыкальное сопровождение»[25] щебетало и повизгивало — бесшабашная синкопированная мелодия на фоне аккомпанемента, басовито хрюкавшего скрипучей волынкой. Создание расплылось в сердечной улыбке, показывая крупные белоснежные зубы: «Чем могу вас обязать, деловар?»[26]
«Не могли бы вы порекомендовать комфортабельный отель?»
«Мы не отдаем предпочтение тому или иному предприятию. Тем не менее… — пышное существо протянуло Джубалу брошюру. — Здесь вы найдете перечень аттестованных независимым агентством заведений, предоставляющих стол и ночлег. Можете быть уверены, что отели, обозначенные пятью золотыми улыбками, отличаются высочайшим качеством обслуживания».
Джубал просмотрел список: «Я ищу друга, приехавшего недели две тому назад. Как его найти?»
«В этом, деловар, ничем не могу вам помочь. У нас отдыхают тысячи гостей; мы делаем все, чтобы не нарушать их покой. Нельзя же следить за человеком — куда он поехал, чем занимается? Кому охота совать нос в чужие дела? Сами понимаете. В Кийяше каждый ведет себя так, как ему диктует воображение, никто никому не грозит пальцем, никто не шепчется за спиной».
«Превосходно! — одобрил Джубал. — Но все же я хотел бы найти приятеля».
«Спросите у общих знакомых или наведайтесь туда, где он чаще всего любит проводить время. Рано или поздно вы его встретите. Кийяш — город счастливых, дружелюбных людей. Если вам потребуется эскорт по вкусу, сотни специалистов круглосуточно ожидают вызова, — медноволосая сирена предложила Джубалу еще одну брошюру. — Широчайший ассортимент, сотни фотографий. Всего десять СЕРСов в день».
«Благодарю вас», — Джубал повернулся, чтобы уйти.
«Одну минуту, деловар! Мы забыли одно немаловажное обстоятельство. Позвольте с глубоким удовлетворением вручить вам музыкальную приставку. Она закрепляется на плече, вот так. С помощью этого рычажка выбирается любая из тщательно отобранных и запрограммированных тем — «Величавая осанка», «Непринужденная общительность», «Созерцательные мечты», «Песнь жаворонка», «Восприимчивость к новым идеям», «Гордое самоутверждение», «Капризная оригинальность», «Поиск понимания и любви», «Искры бодрости», «Сердечные соболезнования», «Триумф красоты» и так далее, на любой случай жизни. Вот переключатель времени суток: «Утро», «День», «Вечер», «Ночь». Здесь выбирается степень социального взаимодействия: «Одиночество», «Взаимовыгодное сотрудничество», «Эротическая близость», «Большая компания». Если вас интересует теория музыковедения, прочтите наше содержательное руководство для начинающих[27]». Пока служащая говорила, изменился ее «чотц» — личное музыкальное сопровождение. Теперь с ее плеча доносились вибрирующие аккорды с металлическим призвуком, сменявшиеся один за другим в настойчивом ритме и строгой логической последовательности, подчеркивая немаловажность и актуальность ее замечаний.
Джубал полистал музыковедческий справочник и вернулся к изучению списка отелей: «Смотрите-ка, один из отелей, «Гандольфо», награжден семью улыбками!»
«Верно. У них только номера-люкс».
«Вероятно, очень дорогие?»
«Все труднодоступное недешево».
«Мой приятель мог предпочесть именно этот отель».
«Поздравляю, у вас безукоризненно разборчивые друзья, — служащая прикоснулась к кнопке. — Экипаж подан, деловар. Будьте добры, пройдите в эту дверь».
Под портиком Джубала ждала небольшая машина, украшенная пылающей золотой звездой на алом фоне — эмблемой отеля «Гандольфо». Портье помог Джубалу сесть.
«А мой багаж?»
«Вы найдете его в отеле, деловар Тибит».
Плавно выскользнув из-под портика, экипаж увез почесывающего в затылке Джубала. Если никто ни за кем не следил и каждый делал, что хотел, откуда портье было известно, как зовут первого попавшегося приезжего?
Машина бесшумно неслась по проспекту Амплитуд — полусферическая крыша из фотоизбирательного стекла спасала пассажира от беспощадных солнечных лучей. Зонтичные пальмы, гигантские кружевники, бледно-голубые загзиги и белоствольные косматополи отбрасывали тени, по контрасту с ослепительно-желтым сиянием Бхутры казавшиеся почти темно-синими. Экипаж повернул на въездную аллею отеля «Гандольфо» — сооружения из пяти куполов и пяти ждависов,[28] увенчанных золотыми звездами в алых нимбах.
Машина остановилась у одного из куполов; уже спешивший к ней портье помог Джубалу выйти. С вежливой улыбкой портье включил музыкальную приставку на плече новоприбывшего, молниеносным движением пальцев переместив рычажок и переключатели. Джубала окружили звуки дневной вариации на тему «Величавая осанка», приличествующей одинокому путнику.
«Благодарю вас», — сказал опешивший Джубал.
«Не за что, деловар Тибит. Добро пожаловать!» — портье пригласил Джубала пройти ко входу по широкой прозрачной дорожке, приподнятой над поверхностью песка. На сухом «дне» под дорожкой переливалась с места на место и дрожала рябью знаменитая эйзельбарская подвижная плесень — четыре бесформенных черных полотнища в ярко-желтую крапинку.
Джубал задержался, чтобы полюбоваться: «Плесень опасна?»
«Опасна, деловар? Скажем так: целоваться с ней я не стал бы. Можно здорово обжечься».
«Всего лишь обжечься? Я слышал, эти твари смертельно ядовиты».
«У страха глаза велики, вам еще не то расскажут. Турист, не покидающий тротуары или надевающий сапоги-пескоходы, может ничего не бояться».
«А что, если я пройдусь по песку без сапог?»
«Не вздумайте. Невозможно отрицать, что такая прогулка может не повториться. Но зачем беспокоиться? Не сходите с тротуара, вот и все!»
«Допустим, я споткнусь и упаду в плесень особо зловредной разновидности. Что тогда?»
«Несомненно, это причинит вам неудобство. Опять же, не мне судить — я не знахарь и не токсиколог».
«Другими словами, я умру?»
«Вероятно. Ходят мрачные слухи. Тем не менее, мы стараемся не тревожить гостей по пустякам. Наши постояльцы, как правило, высоко себя ценят и не склонны шататься спьяну по задворкам незнакомого города».
Джубал зашел в вестибюль, где его приветствовали и поздравили с удачным выбором местопребывания: «Что пожелаете — номера люкс или обычные апартаменты? Может быть, просто спальню с ванной и садом?»
Вспомнив рекомендации Нэя Д'Эвера, Джубал попросил предоставить ему однокомнатный номер-спальню. Беззаботно тасуя в руках брошюры, полученные в туристическом справочном бюро, Джубал выронил на прилавок фотографию.
«А, это мой приятель, деловар Альдо! — сообщил он регистра-тору. — Если не ошибаюсь, он остановился здесь? Или уже уехал?»
«К сожалению, деловар Альдо среди наших гостей не значится».
«Само собой, так его зовут близкие друзья, — поспешил прибавить Джубал. — Здесь он, наверное, пользуется родовым именем. Человек впечатляющей внешности, не правда ли?»
«Несомненно! — наплечная приставка регистратора мурлыкнула льстивым мажорным арпеджио. — Но мне его лицо незнакомо. Вероятно, он выбрал другой отель».
«Серьезный промах с его стороны!»
«Не могу не согласиться».
Джубал поднялся в лифте к себе в номер с северной стороны ждависа, где немедленно выключил музыкальную приставку на плече. Он принял ванну, после чего, сверившись с иллюстрированным меню, появившимся на встроенном в стену плоском экране, выбрал обед, по стоимости в тольдеках соответствовавший половине его недельного заработка в Визроде.
Обед подали на садовой веранде под навесом серого светопреобразующего стекла, превращавшего слепящий диск Бхутры в концентрические кольца карминового красного, бледно-зеленого, желтовато-белого и купоросного лазоревого оттенков. Под черной тесьмой переплетенных лоз шелковяза открывался широкий вид на Кийяш — сверкающие шоссе на сваях, гигантские шары семидесятиметровых ждависов и убеленные снегами вершины Ририджинских гор вдали, дрожащие, как мираж.
Джубал роскошно пиршествовал, не испытывая ни малейших угрызений совести. За закусками и бокалом мутновато-бледного охлажденного вина, терпкого и пощипывающего язык, последовали салат из трав с деликатным вкусовым букетом, спиральные завитки печеного ароматного теста с тонкими, как хвоя, полосками мяса в крошках зеленого перца, жареная на рашпере небольшая птица, еще шипящая и брызжущая жиром на толстой зерновой лепешке с гарниром из кисло-сладких дынных колобков и, напоследок, парфе из пяти фруктово-сливочных шербетов. Джубал никогда еще не ел ничего столь восхитительного. Удобства номера-спальни с выходом в висячий сад порадовали бы самого требовательного визродского сибарита.
На веранде ждависа беспокойство Сьюны по поводу опасности задания казалось излишним. Тем не менее — как быть с Рамусом Имфом? Джубал не мог придумать простого, неутомительного способа обнаружить мошенника. Нельзя же было ходить из гостиницы в гостиницу, показывая персоналу фотографию! Служащий того отеля, где остановился Рамус, мог известить постояльца о желании «старого приятеля» с ним повидаться — катастрофа, фиаско! Ну хорошо, прибегнем к логике. Ясно, что Рамус прибыл не в качестве туриста, но с определенной целью. Значит, он не обязательно проводит время в развлекательных заведениях — скорее всего, Рамус завязал отношения с влиятельными лицами. Кто в Кийяше достаточно влиятелен? Богатые предприниматели.
Возможно, однако, что Эйзельбар для Рамуса — не более чем удобное место встречи, где он может обсуждать свои планы с любыми приезжими из далеких миров. В таком случае его следовало искать в отелях.
Самым очевидным источником информации было справочное бюро космического порта. Служащая пыталась отвертеться от расспросов, но центральное справочное бюро планеты не могло не связываться с туристическими агентствами, когда требовалось выяснить то или иное обстоятельство… Джубал пролистал брошюры и проспекты, посвященные местам паломничества туристов.
Он прочел описание «Ририджинского приюта», гнездившегося на вершине шестикилометрового утеса с видом на бескрайние снега и ледники, взбитые ветрами облака и острые, как бритва, зазубренные хребты. От Ририджинского приюта санная катальная дорога — монументальное сооружение — спускалась к курорту «Раздолье» у основания Ририджинского уступа. Сперва снежная колея вилась по эстакаде до ледника Бог-горы, где сани мчались вниз по крутому склону до Большого Виража. На вираже снежный покров часто выветривался, в связи с чем устроители развлечений возвели эстакаду с искусственной скользкой поверхностью. Разогнавшиеся сани неслись по ущелью реки Уш-Дикар, выныривая из тенистой теснины на мелькающие солнечными пропастями и короткими туннелями зигзагообразные траверсы Ноздреватого эскарпа и устремляясь вниз по головокружительному трубчатому серпентину. Предлагались три модели саней: «Высший класс», «Особые спортивные» и «Заслуженный отдых». В последних, полностью герметизированных санях туристы, наслаждаясь кондиционированным воздухом, обслуживались стюардом, подававшим напитки, и могли, если им наскучили горные пейзажи, смотреть кинофильмы на экранах, установленных в спинках кресел. В брошюре утверждалось, что безопасность спуска всех саней контролировалась электронным оборудованием, и что во всех санях непрерывно гремела «тщательно подобранная музыка, резонирующая с незабываемыми ощущениями отважных участников спуска».
В другом проспекте рекламировалась «Диадема Жреца» — группа озер в Великой Соленой пустыне, в трех тысячах километров к западу от Кийяша. Озера эти, последние следы древнего океана в исключительно богатом минералами районе, превратились в резервуары насыщенных растворов. В одном случае соли меди придали воде яркий прозрачно-голубой оттенок, в другом сульфиды ванадия и селена в сочетании со сложными сернистыми соединениями кремния окрасили воду в алый цвет, напоминающий разбавленную кровь. Третье озеро, благодаря усилиям искусных эйзельбарских химиков, завершало спектральный цикл, отсвечивая желтоватым светло-зеленым лоском. Посетители могли любоваться озерами, сидя в удобных сигарообразных прозрачных экипажах, безопасно скользящих по рельсовой дороге мимо гигантских кристаллических друз через драматически подсвеченные пещеры — под аккомпанемент пояснений экскурсовода на фоне не прекращающегося музыкального сопровождения. «Финалом экскурсии служит неповторимое, вызывающее всеобщее веселье представление, — говорилось в проспекте. — Группа «Девятнадцать наяд-бесстыдниц» исполнит подводный балет под аккорды незабываемой «жидкой музыки» (действительно звучащей из-под воды!), ритмично подчеркнутой волшебными визуальными эффектами».
Джубал прочел о «Райских садах», выращенных на стеклянных сваях над пустыней, где «изумленный турист, прогуливающийся по хрустальным дорожкам на безопасной высоте, может усмотреть не менее двухсот тысяч интереснейших ботанических и квазиботанических экспонатов, импортированных из далеких миров. Ощущая приятное утомление после познавательной прогулки, турист не преминет освежиться и отдохнуть в «Павильоне радостных неожиданностей», где очаровательные «Воплощения грации» подают изысканные блюда, одновременно исполняя забавные пантомимы. Прозрачные панели пола и стен павильона позволяют посетителям наблюдать за невероятными трюками местной «цирковой плесени», преследуемой кровожадными скалозубыми тиграми и уворачивающейся от стремительно вьющихся по песку смерчей».
Еще одна брошюра была посвящена плесенеперерабатывающим заводам:
«Наши пустыни богаты неисчерпаемым разнообразием странных созданий, в целом известных под наименованием «подвижной плесени». Ученые, внимательно изучающие эти организмы, относят их к нескольким заметно отличающимся отрядам и семействам. Тем не менее, всем разновидностям подвижной плесени свойствен исключительно необычный метаболизм, биохимические механизмы которого, во многом еще таинственные, слишком сложны, чтобы их можно было популярно разъяснить в нескольких словах.
Группы туристов, интересующихся процессами переработки плесени, посещают заводы в сопровождении всегда готовых поделиться энциклопедическими знаниями экскурсоводов, выработавших приятную, уникальную манеру пения технологических описаний под мелодичный аккомпанемент, придающий дополнительную остроту неожиданным научным концепциям.
После ознакомления с предприятием туристам демонстрируют впечатляющие, порой ошеломительные эффекты, возможные благодаря чудесным химическим веществам, произведенным нашей замечательной автохтонной фауной».
Из брошюр Джубал узнал о существовании Известибулярных пещер, где туристов, подвешенных на «троглодитронах», подвергали воздействию ошеломительных аттракционов под специально синтезированную музыку в модном стиле «клаустрофилис», комплекса меблированных иглу «Нежная буря» в тундре полуострова Харуга на дальнем севере, а также Великого Соленого океана с плавучими тропическими островками на струйно-реактивной тяге, перевозящими туристов, наслаждающихся захватывающими дух видами, от одного роскошного, охлажденного кондиционерами «Логова буканьеров» к другому.
Джубал отложил проспекты. Рамус Имф прилетел на Эйзельбар наслаждаться видами и аттракционами? Если нет, зачем?
Бхутра опустилась к западному горизонту — небо пылало лучезарным золотисто-оранжевым огнем. Джубал вернулся в спальню. Как вызванный заклинанием, появился человек в белой блузе, распространявший вокруг себя бойкий, звонкий «чотц»: «Деловар Тибит собирается на вечернюю прогулку? Не позволит ли он смазать ему волосы смягчающим бальзамом и завить их в популярном «дионисийском» стиле? Я мог бы также подобрать деловару подходящий парик, украшающий голову пышными кудрявыми локонами…»
«Благодарю вас, — отказался Джубал. — Моя прическа вполне отвечает моим потребностям».
«Серьги-наушники из полудрагоценных раковин? Ароматные жевательные таблетки?»
«Нет, ничего, спасибо».
Человек в белой блузе удалился — появилась молодая женщина в лоснящихся желтых шелковых брюках и облегающем корсаже из диагонально пересеченных лент: «Деловар устал. Рекомендую массаж, восстанавливающий мышечный тонус».
«Нет, благодарю вас!»
«А! В спальне тихо, тишина подавляет. Позвольте мне оживить обстановку музыкой», — массажистка подошла к спинке кровати, и номер задрожал от жизнеутверждающего шлягера.
Джубал повысил голос: «Благодарю вас! Но я как раз собирался уйти!»
«Если деловару потребуется эскорт очаровательной леди, ему стоит только нажать белую кнопку».
«Понятно. А зачем черная кнопка? Здесь еще красная и зеленая».
«Инструкции можно найти в руководстве на тумбочке».
«Я это учту».
Когда Джубал выходил из отеля, к нему поспешил портье: «Деловар забыл свой чотц!» Портье пробежался пальцами по музыкальной приставке на плече Джубала: «В такой спокойный вечер подойдет что-нибудь задумчивое… «Восприимчивость»: простое, но удачное сопровождение! Как вы думаете?»
«Почему бы нет?»
«Желаю вам приятно провести время, деловар Тибит!»
Джубал решил пройтись по бульвару. Время от времени мимо тихо проезжали персональные экипажи, но попадались и омнибусы. В каждом омнибусе ехала группа из сорока туристов, направлявшихся на тот или иной курорт, чтобы развлечься на славу. Джубал обратил внимание, что в любой группе было ровно сорок человек — не больше и не меньше.
Не обремененный никакими занятиями, Джубал внимательно вглядывался в лица, надеясь найти Рамуса Имфа среди посетителей уличных кафе, залов с игровыми автоматами, сувенирных ларьков, универсальных магазинов и парков с аттракционами, где плясали и хохотали клоуны. Невозможно было не заметить, что многие заведения были рассчитаны на обслуживание стандартных туристических групп — «модулей», как их здесь называли, по сорок человек в каждом.
Рамуса Имфа, конечно, ни в одной группе не было.
Разочарованный Джубал вернулся в отель «Гандольфо», изнуренный уличным музыкальным переполохом — его наплечная приставка наигрывала «Созерцательные мечты». Поднявшись в лифте к себе в номер, он тотчас же выключил «чотц», разделся, растянулся на кровати и уснул.
Джубал пошевелился, потянулся. Датчик, зарегистрировавший характерное движение, включил музыку — поднялись шторы, спальню залило ярким солнечным светом. Джубал принял душ и позавтракал. Он уже принял решение — во сне.
Единственную надежду на обнаружение Рамуса Имфа давало осторожное использование фотографии. Логика вещей подсказывала, что начать расспросы следовало в туристическом справочном бюро космического порта.
Выбрав «Песнь жаворонка» с помощью переключателя на плече, Джубал покинул отель и сел в экипаж, доставивший его по бульвару в рекламно-туристический центр.
Оказавшись под стеклянным куполом, он подождал возможности обратиться к молодой служащей, говорившей с ним после прилета. Слегка поколебавшись, она узнала его: «Добрый день, дело-вар! Надеюсь, вам у нас нравится?»
«В какой-то степени.
«Жаль! Нам не хотелось бы видеть унылые лица на улицах Кийяша. Ищите! Кто ищет, тот всегда найдет».
«Да-да. Поэтому я сюда и пришел, — Джубал бросил фотографию на кольцеобразный стол. — Если бы вы вспомнили, не приходилось ли вам отвечать на вопросы этого господина…»
Красотка с мимолетной улыбкой взглянула на фотопортрет: «Даже если бы я его узнала, деловар, правила запрещают нам разглашать сведения о приезжих».
«В таком случае позвольте спросить только об одном — вы его помните, он здесь был?»
«Раз уж вы настаиваете… кажется, я тут видела такого лихого усача. Запоминающийся тип».
«Не могли бы вы расспросить ваших коллег? Думаю, правила не запрещают служащим справочного бюро обмениваться информацией для внутреннего пользования».
«Так-то оно так… Что же, кому это повредит? Постойте-ка…» — медноволосая любительница хрюкающей музыки подошла к другой служащей справочного кольца, сразу заинтересовавшейся фотографией. Та кивнула и указала рукой на выставочные витрины напротив, но тут же повернулась и с подозрением посмотрела на Джубала. Женщины о чем-то серьезно поговорили, после чего красотка вернулась к Джубалу: «Начальница говорит, что я, конечно же, обозналась, и что мы ни в каких обстоятельствах не имеем права обсуждать дела одних клиентов с другими».
«Очень хорошо, — согласился Джубал. — Чрезвычайно вам благодарен за вежливое обслуживание». Отойдя от центрального справочного кольца, он направился к стойке продавца газет и журналов, где остановился и стал перелистывать какой-то красочный календарь.
Начальница справочного бюро узнала Рамуса Имфа! Пожилая женщина со впалыми щеками и крашеными красновато-коричневыми волосами, собранными в тяжелый узел на затылке, она не производила впечатление особы, склонной нарушать правила или проявлять благосклонность к незнакомым молодым людям.
Джубал прошелся вдоль витрин, тянувшихся по периметру зала, и заинтересовался коллекцией аметистовых брошей — на каждой были искусно вырезаны несущиеся по снежному склону сани с надписью «На память о Ририджине». Затем его внимание привлекла витрина с глазурованной волнистой керамикой, расписанной пестрыми узорами, имитировавшими окраску подвижной плесени. Рядом оказался прилавок парфюмера, предлагавшего цветочные масла из северных пустынь. Просматривая одну витрину за другой и задерживаясь у прилавков, Джубал постепенно приблизился к той части выставочных рядов, куда указала начальница справочного бюро, взглянув на фотографию Рамуса. Здесь интерес Джубала удвоился — что-то в окружавших его витринах привлекло внимание Рамуса Имфа.
По-видимому, в этом отделе демонстрировались образцы текстильной продукции — высоко ценившиеся эйзелями шелка с радужным отливом, сорочки с пейзажами и яркими надписями, небольшие декоративные вышивки с видами Ририджинских гор и стилизованными картами разноцветных озер Диадемы Жреца. Неужели Рамус Имф соблазнился и купил рубашку кричащей расцветки? Поблизости висела пара ковров, сотканных из мерцающих синих, лиловых, зеленых и черных нитей, образовывавших почти микроскопически точный рисунок. Джубал нагнулся поближе, пощупал ворс, пригляделся к едва заметным узелкам. Джанские ковры! Не шедевры, но достаточно дорогие ковры тонкой работы. Как они оказались в Кийяше? Надо полагать, дело не обошлось без Рамуса.
Джубал прошел немного дальше и притворился, что его очаровал набор косметических принадлежностей. Через некоторое время продавец, заметивший гипнотически завороженный взгляд Джубала, вышел из-за конторки: «Волшебные безделушки, не правда ли? Миниатюрные ларцы сформованы из призматического хрусталя, синтезированного здесь, в Кийяше. Больше нигде такого нет — его получают с помощью уникальных катализаторов. Всего девять СЕРСов».
Джубал издал неопределенный звук: «А эти рейтузы? Ошеломительная расцветка!»
«Они подчеркнут стройность вашей фигуры. Примерьте! Вам пойдет ярко-синий шелк в розовый горошек».
«Рейтузы тоже шьют в Кийяше?»
«Да, по большей части мы торгуем местными изделиями».
«Любопытно. Смотрите, какие изящные ковры! Местной работы?»
«Нет, это как раз импортный товар, с далекой планеты на краю Ойкумены. Тщательной выделки орнамент, хотя на мой вкус мрачноват, да и качество основы могло бы быть повыше».
«Вы меня удивляете. Я, конечно, не знаток, но мне показалось, что это редкостные экземпляры».
«Заметно исключительное внимание к деталям, не спорю, но эйзельбарские ковры лучше. У нас применяется прочная, упругая основа, насыщенная пузырьками воздуха — такой материал называется «изефлин». На основе печатается выбранный заказчиком узор или пейзаж. Наши ковры дешевы, долговечны, радуют глаз. Конечно, если вы собираете старинные вещи ручной работы…»
«Странные ковры. Как они сюда попали?»
«Их привез некий деловар Арфентейль, промышляющий импортом ковров. Я предупреждал его — он заломил слишком высокую цену. Какой турист разорится на антиквариат, если на память об Эйзельбаре можно купить, привезти домой и расстелить на полу дешевый, веселый, мягкий синтетический коврик? Но упрямец меня не слушал».
«Я коллекционирую редкости и не прочь приобрести такой ковер, если цена меня устроит».
«Арфентейль требует шестьсот СЕРСов за каждый».
«Что? Шестьсот, за выцветшую старую тряпку?» — Джубал прикидывал в уме. В Визроде такой ковер можно было купить тольдеков за триста. За тольдек давали примерно один СЕРС Ойкумены. Рамус пожадничал — даже контрабандные ковры не стоили в два раза больше. Джубал презрительно обронил: «В минуту безумной расточительности я согласился бы расстаться с двадцатью СЕРСами. Это все, что я могу себе позволить».
Продавец пожал плечами: «Деловар Арфентейль не предусмотрел никаких скидок».
«Посмотрим, посмотрим. Какой делец упустит возможность сбыть залежавшийся товар? Где его можно найти?»
«Не имею ни малейшего представления. Здесь он бывает редко и мне не докладывается».
«На что он рассчитывает? Давно у вас эти ковры?»
«Почти шесть месяцев. Они не привлекают особого интереса — а тех, кто спрашивает, отпугивает цена».
«Постараюсь найти Арфентейля. Вы случайно не знаете, в каком отеле он останавливается? Может быть, у него есть посредник, постоянный торговый представитель?»
«Боюсь, что ничем не могу вам помочь».
Джубал поспешил удалиться из туристического центра, опасаясь, что его поведение вызовет подозрения у начальницы справочного бюро — та уже недовольно поглядывала в его сторону.
Он занял столик в парковом кафе под раскидистой многоствольной ворсянкой. Полчаса Джубал сидел, размышляя, с графином винного пунша. Наконец-то: следы Рамуса Имфа! Найденные улики, однако, заставляли задавать не меньше вопросов, чем их отсутствие. Отпрыски клана Имфов никогда ни в чем не нуждались. Зачем благородный Рамус унижал свою касту, занимаясь контрабандной торговлей?
Джубал попросил официанта принести каталог торговых предприятий Кийяша и нашел раздел, озаглавленный «Покрытия полов: ковры, циновки, линолеум, изефлин». Если Рамус пробовал сбыть ковры через продавца одежды и косметики, надо полагать, он не обошел вниманием и торговцев коврами.
Расположившись в вызванном экипаже, Джубал ввел в адресный контроллер цифровой код первого предприятия из приготовленного списка. Машина бесшумно помчалась по бульвару. Откинувшись на спинку кресла, Джубал смотрел остановившимися глазами на мелькающий уличный пейзаж. Внезапно раздраженный лучезарной «Песнью жаворонка», он включил сопровождение под наименованием «Смелая авантюра».
Экипаж остановился у павильона под куполом зеленого стекла. На белой вывеске значилось оранжевыми буквами:
Несколько раз глубоко вздохнув, чтобы успокоить нервы, Джубал слегка увеличил громкость ритмично-напряженной «Смелой авантюры», вышел из экипажа, решительными шагами пересек тротуар и зашел в павильон.
В полупустом выставочном зале сиротливо стояли несколько модных кресел и торшеров. Приказчики, хлопотавшие в кабинках по периметру, демонстрировали голографические изображения интерьеров покупателям, предпочитавшим выбирать товары в магазине, а не у себя дома. На столах аккуратно разложили образцы материалов — фабрикоида, изефлина, металлита, склама изысканных расцветок и текстур. На наклонных, выгодно освещенных подставках красовались полуразвернутые широкие рулоны изощренно декорированного изефлина, а среди них — одинокий небольшой джанский ковер.
Внимательно осмотревшись, Джубал выбрал жертву — пухлого низенького субъекта, выделявшегося пирамидальной копной золотисто-каштановых кудрей. Его торжественный «чотц» отличался сложностью структуры — последовательности протяжных аккордов с плавающими задержаниями перемежались короткими всплесками настойчивых стаккато и тревожных трелей. Джубал спросил: «Насколько я понимаю, вы — главный управляющий?»
«Директор Клиффетц, к вашим услугам».
«Да, Арфентейль мне о вас говорил. Он хотел бы знать, сколько ковров вы хотели бы получить в следующей партии».
Клиффетц поднял брови, его водянистые голубые глаза выпучились: «Еще ковры? Я не в состоянии продать даже тот, что на выставке — узнав цену, покупатели меняются в лице и выбегают на улицу! Не прошло и десяти дней с тех пор, как я жаловался на это лично деловару Арфентейлю. Разве он не поставил вас в известность?»
«Он надеялся, что с тех пор ситуация могла измениться к лучшему. Кроме того, он уполномочил меня предложить вам скидку. Где-то здесь у меня был прейскурант…» Вынимая из кармана несколько бумаг, Джубал как бы невзначай наткнулся на фотографию: «А, вот и наш общий знакомый!» Он показал портрет Клиффетцу: «Или он уже сбрил усы, когда к вам заходил?»
Директор Клиффетц не интересовался фотографиями: «Нет, усов он не сбривал. Что касается нового прейскуранта…»
«Кажется, я оставил его в отеле. Если хотите, можете сами спросить Арфентейля. У вас, конечно, есть его здешний адрес?»
«Нет. Он о себе не распространяется, да и «чотц» у него чересчур самодовольный. По-моему, желания деловара Арфентейля превосходят его возможности».
«Неужели? Любопытное наблюдение. Знаете ли, мне это тоже приходило в голову».
Иронически приглашающим жестом директор Клиффетц указал Джубалу на внушительное здание на противоположной стороне бульвара: «Только очень состоятельные люди позволяют себе интересоваться услугами компании «Интерсоль». Но повадки деловара Арфентейля заставляют предположить, что он скорее выскочка, нежели богач».
Джубал доверительно наклонился к собеседнику: «Для тех, кто его хорошо знает, не секрет, что деловар Арфентейль происходит из семьи, попавшей в стеснительное финансовое положение. В детстве он привык к легкой, роскошной жизни, а теперь его притязания часто неосуществимы».
Клиффетц кивнул: «Как видите, я не ошибся. Мне приходится иметь дело с самыми разными людьми, я научился разбираться в характерах».
«Вашему опыту можно только позавидовать. Сколько Арфентейль хотел за свой ковер?»
«Четыреста СЕРСов. Подумать только! Замечательный изефлиновый ковер стоит в десять раз меньше. Кому какое дело до того, что ковры Арфентейля сотканы вручную? Каждую нить, видите ли, подолгу выбирают. Нити разных цветов — из четырех природных материалов. Ковер, понимаете ли, освящен заклинаниями шамана. Ну и что? Нога человека, ступающего на ковер, всего этого не знает и знать не хочет. Разве краски ярче от того, что они естественны? Наоборот! Смотрите, как весело переливается изефлин — прямо-таки светится изнутри! А на ковре ручной работы — мрачные лиловые символы на черном фоне».
«Кому что нравится, — пожал плечами Джубал. — Арфентейль ничего не говорил о своих планах?»
«Со мной он не откровенничал — хотя почему-то включил чотц «Друзья навеки», как только меня увидел».
«У него трудный характер, — согласился Джубал. — Я мог бы кое-что посоветовать, но только между нами. Не говорите Арфентейлю, откуда у вас эти сведения. В принципе лучше всего было бы, если бы он вообще не знал о нашем разговоре. Вы понимаете, что я имею в виду».
«Конечно».
«Тогда… Но прежде всего я должен знать, когда вы с ним увидитесь снова».
Директор Клиффетц задумчиво надул щеки: «Он не сказал ничего определенного. По сути дела, у меня возникло впечатление, что он потерял интерес к торговле коврами. Во время нашей первой встречи Арфентейль был полон энтузиазма, а теперь… не то чтобы он безразличен, но ведет себя так, будто его мысли заняты чем-то другим — по всей видимости, дорогими игрушками компании «Интерсоль». Так в чем же заключается ваш драгоценный совет?»
«Мне достоверно известно, что если вы попросите на двадцать процентов больше комиссионных, он уступит. Неохотно, само собой, но уступит — достаточно проявить твердость».
Клиффетц уныло кивнул: «Все это прекрасно и замечательно, но о каких комиссионных может идти речь, если я не могу сбыть товар? Цены должны быть конкурентоспособны. Если Арфентейль оценит свои ковры в сорок-пятьдесят СЕРСов, может быть, мне удастся сбыть один или два».
«Мне его причуды так же непонятны, как и вам. Он вообще ничего не говорил о том, что он собирается делать в ближайшее время?»
«Нет. Даже когда я спросил его, как ему понравился Эйзельбар, он ответил презрительным молчанием».
«Узнаю Арфентейля! Поверьте, мне было очень приятно с вами побеседовать. Прошу вас, однако, не упоминайте при нем о нашем разговоре, а то мне самому не видать комиссионных, как своих ушей!»
«Я все прекрасно понимаю».
«Тогда всего хорошего. Пожалуй, пойду загляну в контору «Интерсоля» — посмотрим, какими такими игрушками забавляется нынче деловар Арфентейль!»
Джубал вышел на бульвар, раскаленный желтым сиянием. Тротуар отбрасывал иссиня-черную полосу тени на песке под сваями — полотнища плесени переползали с места на место, поглощая нитевидные ростки мирофодов, служившие им основным источником пропитания. По колеблющимся полотнищам неторопливо сновали паразиты поменьше, перегрызавшие мохнатые ворсинки окаймлявшей плесень бахромы псевдоподий, сверлившие точечные отверстия в блестящей эпидерме и укоренявшиеся в них тонкими сосущими щупальцами. Джубал задержался на минуту, поражаясь разнообразию окраски плесени — бледно-зеленой с черной каймой, багрово-фиолетовой в белую крапинку, серой в оранжево-красную полоску. Подобрав у обочины окатыш насыпной гальки, Джубал бросил его вниз, на песок. Ближайшие особи метнулись к источнику сотрясения с неожиданной прытью, сомкнувшись плотным волнующимся кольцом. Некоторое время окатыш покачивался и даже перевернулся, но плесень не обнаружила в нем ничего привлекательного или полезного — полотнища расползлись в стороны.
Полуденный жар, ничем не напоминавший свежесть безоблачного дня на Маске, начинал подавлять Джубала. Безжалостный свет обжигал кожу, наполнял легкие душным сухим воздухом, слепил глаза — на лбу выступили крупные капли пота, шея тоже взмокла. Перейдя через улицу, Джубал быстро миновал декоративные насаждения черных кактусов и с облегчением остановился под сенью молочно-зеленого купола конторы «Интерсоля».
Сразу чувствовалось, что он оказался в обстановке, привычной для сильных мира сего. Роскошная мебель, обитая желтым плюшем, отражалась в прозрачном черном стекле пола, мерцавшего созвездиями ночного неба древней Земли. На широком низком столе выстроились десятка полтора моделей космических яхт, настенные видеопанели светились изображениями знаменитых городов Ойкумены. За столом сидел торговый посредник, перелистывавший рекламный каталог в замшевой обложке.
Посредник поднялся на ноги — еще не пожилой человек в респектабельном каштановом парике, горчично-охряном сюртуке с широкими фалдами и каштановых брюках. Его тихо мурлыкающее музыкальное сопровождение не отличалось обычной для эйзелей эгоистичной настойчивостью.
«Что прикажете, деловар?»
«Один хороший знакомый порекомендовал мне заглянуть к вам, а я как раз проезжал мимо».
«Рад слышать», — судя по манере посредника, радость его носила скорее формальный, нежели искренний характер. Многолетний опыт позволил ему мгновенно оценить состояние кошелька Джубала, и он не видел причины для радушных излияний: «Что именно вас интересует?»
«Может быть, вы познакомите меня с ассортиментом предлагаемой продукции?»
«Выставленные модели отражают этот ассортимент, хотя, конечно, мы всегда готовы выполнить специальный заказ. Вот яхта высшего класса, «Странник Магеллановых облаков». Носовая прогулочная палуба и кормовой бар с обзорным иллюминатором отделаны панелями из фотохромаста. Каюты на шестнадцать пассажиров, не считая помещений для шести членов экипажа. Двигатели: четыре динамо Фюрно, два субпространственных интертвиста фирмы «Трассекс», каждый с независимой системой коррекции, шесть посадочных гравитационных репульсоров Меунга. Интерьеры известных мастеров, декор безупречного качества. В комплект приборов управления входит пара взаимно контролирующих трансгалактических навигационных процессоров с предварительно запрограммированными координатами всех — я подчеркиваю, всех! — известных миров Ойкумены. Триста двадцать семь тысяч СЕРСов».
«Впечатляющие характеристики, — одобрил Джубал. — Боюсь, однако, что «Странник» мне не по карману».
Посредник, не ожидавший ничего другого, коротко кивнул: «Если можно так выразиться, на другом конце спектра — компактная модель «Телефлюкс» с кабиной на шесть пассажиров, рубкой навигатора и кухней стюарда. Отделка и декор из качественных материалов, технические характеристики тоже на уровне самых высоких стандартов. Цена — восемнадцать тысяч пятьсот СЕРСов. Между прочим, нам предложили перепродать «Межпланетного скакуна» класса «Девонт-кадет», всего за девять тысяч восемьсот».
Джубал притворился, что подсчитывает в уме сбережения: «Конечно, мои возможности не сравнить с ресурсами моего друга Арфентейля… Насколько я помню, он интересовался «Странником»?»
«Все интересуются «Странником». Не все могут его себе позволить. Коллега деловара Арфентейля, тем не менее, склонялся к покупке «Стрельца» — вот, посмотрите. Роскошная модель на двенадцать пассажиров, обслуживается экипажем из четырех человек».
«С кем приходил Арфентейль? С кем-нибудь из наших общих знакомых?»
«Не могу называть имен, но он, несомненно, крупный коммерсант». Посредник поинтересовался у Джубала несколько более дружелюбным тоном: «Каковы намерения деловара Арфентейля? Он подумывал о покупке «Хозяина космоса» в конторе «Бендль», но, уверяю вас, тем самым он допустил бы серьезный промах. Интерьеры и наружная отделка кораблей Бендля не идут ни в какое сравнение с нашими. Кроме того, давно известно, что их репульсоры марки «Вызов» часто отказывают. В конце концов, «Вызов» — всего лишь второсортное подражание оригинальной конструкции Меунга».
«По-моему, он собирался купить «Стрельца», хотя я его не видел уже больше недели. У вас случайно нет его нового адреса?»
«Разве он съехал из «Ширбзе-паласа»? Никакого другого адреса я не знаю».
«Странно. Я заходил туда вчера — мне сказали, что Арфентейль переехал. Скорее всего, тут какая-то неувязка. Кстати, я просил бы вас не сообщать ему, что я выбираю космическую яхту — Арфентейль человек заносчивый и может подумать, что я замахиваюсь не по чину. Хотя на самом деле я не отказался бы приобрести «Телефлюкс»».
«Вы правы — возможности чудесных и неожиданных открытий не зависят от стоимости корабля. Позвольте предложить вам брошюру с подробным описанием этой модели».
«Премного благодарен».
Довольный собой, Джубал отправился в экипаже к одному из парковых кафе на бульваре Меркантильных перспектив. Применив навыки расследования, способные заслужить одобрение самого Д'Эвера, он получил существенную информацию. Рамус Имф прибыл на Эйзельбар, представляясь торговцем коврами — какая нелепость! Даже Нэй Д'Эвер, наверное, соблаговолит улыбнуться. Истинные мотивы Рамуса уже можно было по меньшей мере подозревать — он возжелал завести себе космическую яхту. Звездолет нельзя купить на тольдеки, даже если забыть о том, что такая сделка представляла бы собой вопиющее нарушение тариотских законов.
Джубал плотно и дорого пообедал, чтобы отпраздновать свое достижение. Чотцы других посетителей кафе и официантов сливались в не слишком назойливый, уже почти привычный звуковой орнамент. Поездка на Эйзельбар оказалась не только плодотворной, но и приятной. В любом случае Джубалу доставляло удовольствие тратить деньги Нэя Д'Эвера. Сьюна Мирцея предчувствовала какую-то опасность? Абсурд! В Кийяше царили законность и порядок. Рамус Имф, человек несомненно беспринципный и несдержанный, все же неспособен был заявиться в номер Джубала в отеле «Гандольфо» с дубиной в руках и учинить кровавую баню…
Так ли уж неспособен?
Чепуха! Конечно, нет! Джубал решительно осушил бокал.
Включив на плече сопровождение «Искры бодрости», Джубал решил, что время почивать на лаврах еще не настало. Требовалось добыть более определенные сведения.
К тому времени, когда Джубал встал из-за стола, он уже остановил выбор на тактике, казавшейся наиболее целесообразной. Вернувшись в отель «Гандольфо», он переоделся в эйзельбарский вечерний костюм — синюю блузу, расширявшуюся колоколом в нижней части, облегающие оранжево-розовые рейтузы с черными оборками и широкий черный пояс. Позвонив из номера служителю-парикмахеру, Джубал попросил принести какой-нибудь подходящий парик. Ему на голову нахлобучили массивное сооружение, закрывавшее лоб, уши и шею светло-коричневыми кудрями с красноватым отливом.
Полюбовавшись на себя в зеркало, Джубал остался доволен изменением внешности. Спустившись на еще раскаленный бульвар, он прошествовал, моргая полуослепшими от солнечных лучей глазами, к телефону-автомату в ближайшем кафе.
Подходя к телефону, он подумал, что «Искры бодрости» — слишком задорный чотц, в связи с чем включил «Искреннюю откровенность» и только после этого нажал кнопку вызова: «Отель «Ширбзе-палас»!»
На экране появились улыбающаяся физиономия и взлохмаченные белокурые локоны миловидной телефонистки в приемной: «Отель «Ширбзе-палас» к вашим услугам!»
«Меня зовут Д'Арт, я представляю компанию «Экзотика под ногами», импортирующую ковры с далеких планет. Не могу ли я поговорить с деловаром Арфентейлем?»
«Одну минуту». Телефонистка спросила у кого-то за экраном: «Деловар Арфентейль еще здесь?»
Услышав ответ, она повернулась к Джубалу: «К сожалению, деловар Арфентейль больше не радует нас своим присутствием».
Джубал, оцепеневший было от напряжения, внезапно расслабился и огорченно полюбопытствовал: «Давно он уехал?»
«Шесть дней тому назад».
«Где его можно найти?»
«Деловар Арфентейль не оставил никаких указаний. Прошу прощения, но я не могу вам ничем помочь».
Джубал поблагодарил телефонистку и выключил аппарат. Выйдя на бульвар, он растерянно остановился, глядя то в одну, то в другую сторону. Струйки пота текли из-под парика по шее, музыкальная приставка на плече гремела в ушах бравым оптимистическим маршем. Заметив оказавшийся бессмысленным чотц, Джубал раздраженно включил «Торжественную гряду далеких облаков».
Зарегистрировав человека, стоящего у обочины, рядом притормозил экипаж. Джубал, от жары позабывший, где находится, забрался внутрь и резко приказал: «В отель «Гандольфо»!»
Машина послушно двинулась с места и сразу свернула на въездную аллею отеля. Сидя на краю кресла, Джубал смотрел перед собой невидящими глазами.
Экипаж стоял в тени — над головой нависли великолепные шары пяти ждависов отеля «Гандольфо». Очнувшись, Джубал тихо зарычал: «Он от меня так просто не уйдет! Новый адрес: отель «Ширбзе-палас»!»
Машина описала полукруг, вернулась на бульвар и поехала на запад к широкому трехъярусному куполу, из которого вырастали три ждависа с искривленными, как ветви кактуса, опорами — самый высокий молочно-голубого цвета, средний пыльно-бежевого оттенка и нижний, бледно-розовый. Две огромные черные зонтичные пальмы дугообразно наклонились, скрещиваясь над входом. Над ними покачивались, встревоженные порывом ветерка, разноцветные надувные буквы, образовывавшие надпись: «ШИРБЗЕ-ПАЛАС».
Выбравшись из экипажа, Джубал снова включил «Искреннюю откровенность» и деловито направился в отель.
За конторкой в обширном вестибюле скучали два регистратора — оба издавали умиротворенные вечерние мелодии.
«Деловар Сканет, Трансгалактическая служба меблировки космических яхт, — сухо представился Джубал. — У меня важные бумаги, их нужно передать деловару Арфентейлю при первой возможности. Могу я вам их доверить?»
Ближайший регистратор улыбнулся и покачал головой: «Вы можете оставить у нас бумаги, но деловар Арфентейль уже не числится нашим постояльцем. Мы не можем гарантировать, что он получит документы».
«Какая жалость! — Джубал с досадой хлопнул себя по бедру.
— Он настаивал, чтобы я привез договор! Разумеется, Арфентейль не оставил свой новый адрес? Вечно он задирает нос и не думает о других!»
Регистратор осторожно заметил: «Вы правы, деловар Арфентейль уехал, не сказав ни слова».
«Что ж, не моя ошибка — не мое дело, — пожал плечами Джубал. — Помяните мое слово, с кого-нибудь за это три шкуры спустят! Только не с меня. Арфентейль заявит, что оставил вам адрес. У него много друзей в высших кругах,[29] ему поверят». Джубал бросил на конторку конверт: «Дайте расписку о получении и снимите с меня ответственность».
Регистратор воздел руки к куполу и на шаг отошел от конторки: «Мы не можем принимать ценные документы на таких основаниях».
С мрачной усмешкой Джубал отодвинул конверт подальше от себя: «Деловар Арфентейль приказал доставить договор в отель «Ширбзе-палас». Рад, что смог выполнить его поручение. Как вам известно, деловар Арфентейль не отличается терпимостью и неразборчив в средствах, когда вымещает раздражение на окружающих. Вам придется каким-то образом передать ему бумаги».
«Невозможно! Он не сообщил, куда направляется. Вы не можете отрицать, что я должным образом поставил вас в известность».
«Не могу поверить, что вы не можете его найти. Наверняка с ним был кто-нибудь из местных знакомых — наведите справки».
Регистратор с сомнением взглянул на помощника: «Помнишь толстяка в платиновом парике? Арфентейль не отставал от него ни на шаг. Кто это такой? Говори, ты мне обязан!»[30]
Второй регистратор кивнул: «Нет безвозмездных благодеяний![31] Друг деловара Арфентейля — известный коммерсант, очень богатый человек. Приветствуя его, я не преминул обратиться к нему по имени, показывая, что в нашем отеле его знают и ценят. Это деловар Вольмер, владелец контрольного пакета акций туристического агентства «Радость народа». Деловар Арфентейль, насколько мне известно, отправился путешествовать, пользуясь услугами агентства Вольмера».
Музыкальное сопровождение главного регистратора таинственным образом изменилось — теперь у него с плеча звучало безмятежное, уверенное анданте: «У деловара Вольмера можно узнать, куда надлежит отправить ваши документы. Мы сделали все, что от нас зависит, наша ответственность исчерпана полностью и окончательно».
«Последую вашему совету», — коротко отозвался Джубал и покинул отель.
Снова он стоял под открытым небом. Казалось, Бхутра порождала пульсирующие языки пламени, обжигавшие бульвары Кийяша. Рядом притормозил экипаж — Джубал сел в машину: «В туристическое агентство «Радость народа»!»
Экипаж свернул на поперечную улицу и пересек по виадуку глубокую лощину с крутыми склонами. В сухой лощине не было ничего, кроме ловушек с ядовитой приманкой для дикой подвижной плесени и редкой поросли черного кактуса.
Улица закончилась площадью с фонтаном, бесшумно испускавшим высокие разноцветные струи вязкой жидкости. Площадь окружали десятки всевозможных представительств, каждое с надувной вывеской над куполом. Машина остановилась у стеклянного шатра, увенчанного плавающими в воздухе большими буквами «РАДОСТЬ НАРОДА». Ниже колыхалась надпись поменьше: «любые удовольствия на любой вкус».
Джубал вошел в прохладное помещение. За четырьмя прилавками служащие беседовали с клиентами. Другие туристы ждали, сидя на скамьях. Секретарша, ведущая прием посетителей, приветствовала Джубала: «Как вас зовут? Я извещу вас, когда подойдет ваша очередь».
«Меня зовут Дельк. Скажите, кто из присутствующих — дело-вар Вольмер?»
«Никто. Деловар Вольмер — владелец фирмы».
«Он у себя в кабинете?»
«Нет, деловар Вольмер здесь появляется редко. Для того, чтобы с ним встретиться, необходимо заранее назначить время приема».
«Спасибо».
Ожидая своей очереди, Джубал разглядывал панели с видеопейзажами рекламировавшихся экскурсий по планетам Двет и Зальмира, следующим после Эйзельбара в системе Бхутры. На Две-те группы по сорок человек совершали сафари по джунглям, болотам и саваннам в кондиционированных стеклянных омнибусах, днем изучая вблизи внешность и повадки странных и ужасных тварей, а по вечерам и ночью отдыхая в первоклассных тропических бунгало, где они дышали охлажденным и отфильтрованным воздухом, слушали приятную негромкую музыку, наслаждались превосходной кухней и посещали казино. Трехнедельная поездка по Зальмире включала посещение Черных Опаловых гор, экскурсию на подводной лодке по озеру Мейя и сплав по великой реке Оргобац на современных судах, рассчитанных на сорок пассажиров каждое, с остановками в построенных для туристов «туземных селениях», где, согласно заверениям агентства, «эйзельбарский персонал обеспечивал гостям всесторонний комфорт».
В конце концов подошла секретарша: «Прошу вас, деловар Дельк, наш специалист по развлечениям готов немедленно организовать исполнение любых ваших желаний».
Она подвела Джубала к прилавку, за которым сидел молодой человек с ничего не выражающим лицом — его отбеленные волосы нимбом окружали голову, как пух одуванчика. Молодой человек растянул губы в приятной улыбке и нажал кнопку, чтобы включить механизм кресла, заставивший его принять вежливое вертикальное положение: «Добрый день, деловар Дельк. Будьте добры, садитесь». Кресло снова опустилось, и он оказался в сидячем положении — таким образом техника избавляла служащего от необходимости сотни раз в день вскакивать на ноги, приветствуя клиентов.
««Радость народа» к вашим услугам. Нас не зря называют «специалистами по развлечениям» — мы действительно готовы предложить любые удовольствия на любой вкус. Что мы можем для вас сделать?»
«Я не уверен, что вы доставите мне удовольствие увидеть дело-вара Вольмера, — ответил Джубал. — Мне уже сообщили, что встретиться с ним почти невозможно».
«Да, Вольмер — занятый человек. Но, может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь вместо него?»
«Я собираюсь привезти на Эйзельбар членов моей конгрегации, но сперва хотел бы познакомиться с условиями обслуживания».
«Какова предполагаемая численность вашей группы?»
«Семьдесят пять, максимум восемьдесят душ».
«Два модуля. Очень удобно. Наши аттракционы, транспортные средства, рестораны и спальные корпуса рассчитаны на модули по сорок туристов в каждом, что позволяет максимально повысить эффективность обслуживания. Исключение составляют только виллы на реке Теменк и усадьбы «Счастливой долины» — в связи с особым характером которых клиенты подразделяются на другой основе».
«Так называемые «терапевтические курорты»?»
«Да, имеются в виду закрытые для случайных посетителей поместья, где клиентам предлагается беспрепятственно изучать, определять и, в некоторых случаях, решать их эротические проблемы. Каждая из вилл и усадеб специализируется в той или иной области этой обширной сферы обслуживания. Вот брошюра, разъясняющая самые интимные подробности терапевтического сервиса — прочтите ее на досуге».
«Благодарю вас. Кстати — прежде, чем мы перейдем к более важным делам — в отеле «Ширбзе-палас» я встретился с деловаром Арфентейлем, близким знакомым деловара Вольмера. Я был бы очень рад увидеть его снова, но забыл у него спросить, куда он едет».
«Э-э… как вы сказали, Арфентейль?»
«Да, известный в деловых кругах человек», — Джубал продемонстрировал фотографию.
«Кажется, именно этого клиента лично сопровождает деловар Вольмер. В настоящее время они на Зальмире».
«Где именно?»
«Этого я не могу сказать. Их расписание мне неизвестно. Когда прибывает ваша группа?»
«Примерно через полгода».
«Превосходно! Конечно, мы заказываем билеты любых галактических линий и организуем все перевозки и все виды обслуживания — от космодрома до космодрома. Теперь, откуда вылетает…»
«Прежде всего я хотел бы обсудить с деловаром Вольмером особые требования, предъявляемые моей конгрегацией. Может быть, я смогу его увидеть на Зальмире».
«Вы желаете посетить Зальмиру?»
«Почему бы нет? В интересах моей конгрегации, разумеется».
«Разумеется. Могу найти для вас место в модуле А-116. Отправление завтра».
Спускались розовато-лиловые сумерки, огромный Скай всходил на востоке. Джубал Дроуд спешил — почти бежал — по проезду Спрейда в Бассе, сомнительном и мрачном районе Визрода. Он держался в тени высоких узких фасадов, стараясь не показываться в открытых местах, обнаженных бледными лучами Ская. Проходя мимо телефонной будки, Джубал остановился, взглянул по сторонам, быстро зашел внутрь и закрыл за собой дверь. Нагнувшись к сетке микрофона, он произнес: «Дом Д'Эверов на косе Чам».
На экране появился двуглавый крылатый змей — эмблема Д'Эверов. Джубал чувствовал, что его внешность пристально изучают. Раздался сухой голос Фланиша: «Какова цель вашего вызова?»
«Немедленно соедините меня с Д'Эвером!» — Джубал оглянулся, заметив на улице какое-то движение.
«Его высокоблагородие занят весь вечер. Почему бы вам не явиться утром в управление Парлария?»
Тень неторопливо приближалась к будке — широкоплечая, громоздкая тень. Джубал напряженно приказал: «Сообщите Д'Эверу, что я звоню — быстро!»
«У вас срочное дело?»
«Конечно, срочное! Стал бы я тревожить его по пустякам?»
«Я упомяну о вашем вызове в присутствии его высокопревосходительства».
«Поторопитесь!»
Тень слегка задержалась, потом вступила в полосу отраженного Скаем света — на мгновение блеснули глаза, злобно мелькнуло лицо. Незнакомец прошел мимо. Пригнув голову, Джубал смотрел ему вслед.
Тянулись секунды. Джубал постукивал пальцами по оправе экрана.
Появилось лицо Нэя Д'Эвера: «Где вы?»
«В будке на проезде Спрейда».
«Приезжайте сейчас же».
«Рамус вернулся в Тэйри?»
«Да. Он у себя в поместье, в низинах Атандера».
«Боюсь, за мной следят».
«Вполне возможно. Устраните слежку или уйдите от нее, но приезжайте немедленно».
«Появился кеб. Остановить?»
«На проезде Спрейда, в это время? Лучше не стоит. Выйдите из будки, добегите до угла и спрячьтесь, пока он не проедет. После этого не задерживайтесь. Я вас жду».
«Вы приготовили три тысячи тольдеков?»
«Мы говорили о двух тысячах».
Джубал выскользнул из будки, прошел в глубокую тень и побежал, стараясь не шуметь.
Казалось, кеб поехал быстрее. Повернув за угол, Джубал спрятался в подворотне. Кеб, выезжавший из проезда Спрейда, направился в другую сторону.
Выйдя на улицу, Джубал продолжил бег на цыпочках. Вскоре повстречался другой кеб. Забравшись в высокую узкую кабину, он назвал адрес Д'Эвера.
По темным, обсаженным деревьями бульварам, вверх по склону холма и вдоль длинной косы Чам громыхал неуклюжий экипаж. Свернув на въездную аллею Д'Эверов, он остановился у портика.
Фланиш чуть приоткрыл дверь, поманил скрюченным пальцем. Джубал зашел в особняк и двинулся за мажордомом по коридору. Они прошли мимо гостиной, откуда доносились голоса и смех — заглянув на ходу в сводчатый проем, Джубал увидел группу оживленно сплетничавших молодых людей с хрустальными бокалами в руках — среди них была Сьюна Мирцея. Она подняла голову и, наверное, заметила Джубала, хотя смотрела немного в сторону и вдаль.
Нэй Д'Эвер ждал в библиотеке — перед ним на столе лежала сложенная пополам газета: «Ваши похождения общеизвестны. «Бесстрашный подвиг безымянного героя», надо же!»
«Мое имя не упомянуто? Никто меня не узнал?»
«Какое это имеет значение?»
Джубал давно уже решил, что в обществе Д'Эвера следовало внешне сохранять спокойствие, не уступающее наглому хладнокровию собеседника: «Хотелось бы знать, что именно случилось и почему. Короче говоря, кто сообщил мое имя и описал мою внешность? Трудно предположить, что произошла ошибка. Если нет, кто меня предал?»
«Любопытные вопросы, — отозвался Нэй Д'Эвер. — Опишите события, подробно».
«Подлетая к Визроду, я ощутил странную тревогу, подавленность. Вайдро, брат моего отца, учил меня никогда не пренебрегать предчувствиями. Не забывая о прелестях визродского гостеприимства, я насторожился. После посадки, заходя в аэровокзал, я приготовился к самому худшему — как оказалось, не зря. В зале ожидания, в стороне, стоял приземистый субъект в темно-синем квате. Он ничем не показывал, что интересуется моим прибытием, но двинулся за мной, как только я прошел к выходу. Оказавшись на улице, я остановился, будто поджидая кого-то. Субъект в синем квате вышел за мной, отступил в сторону на несколько шагов, развернулся и прицелился из пистолета. Я бросился на землю — выстрел поразил несчастного, проходившего за моей спиной. Прежде, чем убийца успел выстрелить снова, я метнул нож ему в шею».
«И поторопились, — проворчал Нэй Д'Эвер. — Следовало схватить его и выяснить, кто он такой».
«Неужели? По-вашему, я должен был подставить себя под второй выстрел? Вам следовало бы пройти курс оборонной тактики в вашем собственном учреждении. Так или иначе, я не хотел, чтобы меня узнали. Подобрав нож, я вытер его о сорочку стрелка — ему она больше не понадобится — и поспешил скрыться».
«В этом отношении, по меньшей мере, вы проявили такт, — Д'Эвер приподнял лежавшую перед ним газету. — Жертвой преступления стал Кансарт, высокородный магнат из рода Вэйгардов. Убийство поставило в тупик всех, кто знал Кансарта — никто не может объяснить, какими мотивами руководствовался стрелявший. Несколько случайных свидетелей, как выражается автор статьи… «воздали должное мужеству молодого человека, очевидно простолюдина неизвестного происхождения, но по некоторым признакам уроженца Глентлина. Юноша, сохранивший присутствие духа и действовавший с завидной сноровкой, вывел из строя продолжавшего целиться безумца, по сути дела прикончив его на месте. Скромно отказавшись выслушивать поздравления окружающих, молодой человек сразу удалился с места происшествия. Скорбящие родные и близкие спешат выразить благодарность неизвестному защитнику чести рода Вэйгардов»…» Нэй Д'Эвер брезгливо отодвинул газету указательным пальцем.
«Вопрос остается открытым, — упорствовал Джубал. — Кто организовал нападение? Еще важнее — от кого наемник узнал, когда и как я должен был вернуться?»
Нэй Д'Эвер поджал губы: «Вам полезно было бы научиться подвергать сомнению слишком очевидные, поверхностные выводы и отказаться от манеры задавать в лоб риторические вопросы, мешающие сосредоточиться на немаловажных, но не бросающихся в глаза обстоятельствах».
«Позвольте задать вопрос по-другому. Известно ли вам, кто замыслил покушение на мою жизнь?»
«Рамус Имф — таково было бы самое естественное предположение».
«Тогда какого черта… то есть, скажем так. Знаете ли вы, каким образом Рамусу стали известны место и дата моего прибытия в Визрод?»
«Кто-то ему сообщил».
«Кто?»
«У меня еще нет достоверных сведений. Оставим эту тему. В конце концов, дело второстепенной важности не должно…»
«Второстепенной важности? Только не для меня! Я решительно протестую!»
«Понятно. Отвлечемся, однако, на некоторое время и обсудим то, что вам удалось выяснить на Эйзельбаре. Насколько я понимаю, вы приехали не с пустыми руками?»
«Конечно, нет. В том, что касается второй причитающейся мне выплаты, судя по всему существует расхождение относительно того, составляет ли эта сумма две или три тысячи тольдеков…»
Д'Эвер небрежно прервал Джубала: «Сколько палладия вы привезли обратно?»
«По вашему выражению, это дело второстепенной важности».
Нэй Д'Эвер устало вынул из кармана конверт и бросил его Джубалу: «Две тысячи тольдеков».
Джубал быстро пересчитал банкноты: «Мои слова, несомненно, записываются диктофоном?»
Д'Эвер молча кивнул.
«Тогда придется выбирать выражения», — Джубал подождал, пока Фланиш, почти бесшумно вошедший с чаем и вафлями, ставил поднос на стол и выходил из библиотеки.
«Я прибыл в город Кийяш — замечательное в своем роде место, ничем не напоминающее Визрод. Эйзели — тоже весьма примечательный народ. Они полностью игнорируют происхождение и кастовую принадлежность. Статус незнакомца зависит только от того, насколько туго набит его кошелек. Прямолинейная система. Туземцы дружелюбны — даже, на мой взгляд, излишне общительны. Их музыкальный бедлам все еще звенит в ушах».
Нэй Д'Эвер, прихлебывавший чай, никак не комментировал наблюдения Джубала.
«Я снял номер в отеле «Гандольфо». Рамуса Имфа там не видели. Дальнейшие расспросы не давали результатов. Тем не менее, на выставке-продаже сувениров в здании космического порта, к своему изумлению, я обнаружил джанский ковер. Выяснилось, что Рамус, под именем «деловара Арфентейля», привез в Кийяш значительное число джанских ковров, намереваясь сбывать их туристам.
В этом предприятии, однако, он не добился заметного успеха — вероятно, потерпел полную неудачу. Возник вопрос: зачем было Рамусу Имфу, родовитому тариоту, торговать коврами в Кийяше? Другими словами, зачем богачу, не считающему тольдеки, понадобилась валюта Ойкумены?»
Джубал вопросительно взглянул на Д'Эвера: «Догадываетесь?»
Д'Эвер пожал плечами.
«Рамус возымел невероятные амбиции. Он хочет купить космическую яхту, а именно пассажирский звездолет типа «Стрелец»».
«Откуда это следует?»
«Небрежное замечание торговца коврами навело меня на мысль. Я посетил фирму, торгующую космическими яхтами, и осторожно навел справки».
Нэй Д'Эвер издал тихий торжествующий звук, знаменовавший одобрение: «Продолжайте».
«В конечном счете удалось найти отель, где останавливался Рамус, но к тому времени он уже съехал. Оказалось, что Рамус Имф обратился в туристическое агентство «Радость народа» и снова ускользнул — отправился в экскурсию по соседним планетам. Я решил догнать его и присоединился к группе из сорока человек, летевшей на Зальмиру. Таково было единственное возможное решение — эйзели не обслуживают туристов-одиночек, все их транспортные средства и гостиницы рассчитаны на «модули» по сорок туристов.
Я провел незабываемые в своем роде дни в компании тридцати девяти энергично веселившихся спутников, часто пьянствовавших и производивших оглушительный шум. Музыка звучала непрерывно. Непрерывно!»
«Рамус Имф позволил подвергнуть себя такому обращению?»
— с искренним изумлением спросил Д'Эвер.
«Судя по всему — хотя он отправился на Зальмиру в сопровождении некоего деловара Вольмера, владельца туристического агентства. Подозреваю, что Рамус надеется поставлять Вольмеру ковры или каким-то иным способом заработать на личный звездолет, заключая сделки с агентством «Радость народа»».
«Вам удалось встретить их на Зальмире?»
«Порядок обслуживания исключал всякую возможность встречи. Модули перевозят с места на место, один за другим. Я не мог оставить свою группу и присоединиться к группе Рамуса даже на самое непродолжительное время. Приходилось довольствоваться обрывками сведений, расспрашивая обслуживающий персонал. Ничего нового и существенного я на Зальмире не узнал. О Рамусе отзывались как о наблюдательном, заинтересованном экскурсией туристе. Он не подавал жалоб, не причинял убытки и даже, в отличие от многих других, не выкидывал мусор в окно омнибуса. Его, однако, считали заносчивым и недружелюбным попутчиком, некоторых оскорбляли его властные манеры. Эйзели не просто общительны — они убежденные сторонники всеобщего равноправия. По их мнению то, что нравится одному, должно устраивать всех».
Нэй Д'Эвер попытался скрыть улыбку: «Так вы не догнали Рамуса?»
Джубал жестом призвал собеседника к терпению: «Модуль А-116, получивший от моих назойливых спутников прозвище «Веселые бродяги», перевозили по Зальмире в так называемом омнибусе — просторной, вентилируемой охлажденным воздухом капсуле с продолговатым стеклянным куполом и системой стабилизации крена на поворотах, с баром, где продавали закуски и напитки, с телевизионными панелями и неизбежными «звуконаполнителями». Мы сплавлялись по реке Оргобац, каждый вечер останавливаясь в «туземном селении» на берегу, где нас развлекали представлениями, азартными играми, услугами массажисток и массажистов. Повсюду раздавали сувенирные фотографии. Мы посетили рощу железных деревьев, где каждому туристу позволили выгравировать свое имя на листе. Мы осмотрели селение Хрет-Хурд, где взаимовыгодно сосуществуют, не скрещиваясь, две расы аборигенов. Они терпят туристов, но отказываются исполнять за деньги экзотические танцы, совершать при посторонних «обряды плодородия» или демонстрировать чудесные исцеления, прославившие местных шаманов. «Веселые бродяги» сочли туземцев скучноватыми бестиями. Нас привезли на мыс Закатов — на берегу океана, название которого я уже забыл. Там нашей группе устроили карнавальный маскарад с участием платного «эскорта» и гала-банкет.
В конце концов мы вернулись в космический порт. Модуль Рамуса Имфа, «Перелетные синие птицы», уже ожидал прибытия межпланетного челнока. Естественно, я сразу занялся поисками Рамуса, но он таинственным образом исчез, отстал от группы где-то по пути. Даже познакомившись с деловаром Вольмером, я не смог ничего узнать — Вольмер отмалчивался и уклонялся от вопросов.
В Кийяше я снова устроился в отеле «Гандольфо», чтобы продумать план дальнейших действий. Как только я вселился в номер, меня навестили два господина, назвавшиеся работниками БУБ — Бюро умиротворения и безмятежности. Я поинтересовался: не являются ли они, по сути дела, полицейскими агентами? Они согласились с тем, что выполняют сходные функции — и принялись задавать вопросы.
Почему я постоянно представляюсь под вымышленным именем? Зачем мне столько разных имен? Почему я интересовался коврами, не говоря уже о космических яхтах? Зачем я хотел встретиться с деловаром Вольмером?
Агенты БУБ признали, что мои претензии не лишены оснований. Но, по их словам, именно для того, чтобы поддерживать атмосферу беззаботной безответственности, они вынуждены незаметно следить за каждым шагом каждого туриста.
Наша беседа приобрела философский характер. Как пояснили блюстители безмятежности, для системы всеобщего равноправия характерны порядок, спокойствие и добровольное стремление каждого ограничиваться приходящимися на его долю привилегиями. Меня заверили в том, что такое положение вещей не достигается автоматически, и что многие туристы смешивают несовместимые понятия свободы и вседозволенности. Так как БУБ не может осуществлять свои функции вслепую, возникает необходимость во всесторонней слежке и ведении подробных личных дел на каждого гражданина и туриста.
Будучи в некотором замешательстве, я спросил: «Как же быть с сексуальными «терапевтическими» курортами, где постояльцы предаются извращениям, «освобождаясь от запретов»? За ними тоже ведется непрерывная слежка?»
БУБисты подтвердили, что видеозапись ведется постоянно в каждом помещении и на открытом воздухе. С их точки зрения, «в конечном счете это идет на пользу законопослушному туристу, не подозревающему о наблюдении, в то время как безобразников и распоясавшихся шалунов можно укрощать несколькими способами, как только в этом возникает необходимость».
Изложив теоретические предпосылки, БУБисты вернулись к частностям, а именно к моему пребыванию в Кийяше. Их интересовало, почему я отказываюсь объяснить свое поведение.
Я возразил, что мое поведение не нуждается в объяснениях. Турист соскучился, стал придумывать себе имена. Невинный каприз, не более того.
БУБисты заявили, однако, что на Эйзельбаре такие туристы, как я, не нужны. Мне посоветовали покинуть планету прежде, чем я споткнусь на тротуаре и упаду в канаву, кишащую ядовитой плесенью. Мне дали понять, что такие инциденты нередко случаются с нарушителями общественного спокойствия — в частности с теми, кто пристает с расспросами к деловару Вольмеру.
Не сомневаясь в обоснованности их рекомендаций, я поспешил взять билет на первый звездолет, следовавший до развязки Фрынзе, и оттуда вернулся в Визрод».
Нэй Д'Эвер сказал размеренно и спокойно: «Должен признаться, вы привезли гораздо больше сведений, чем я ожидал. Обсудим происходящее, не упуская из виду ни одной детали».
«С удовольствием, — отозвался Джубал. — Но прежде всего вернемся к вопросу, вызывающему у меня особый интерес. Кто-то имеет доступ к информации о моих перемещениях, кто-то передает ее Рамусу Имфу».
«По всей видимости», — задумчиво согласился Д'Эвер.
«Почему это вас не беспокоит? Утечка информации — серьезное дело! Необходимо найти осведомителя и подвергнуть его — или ее — наказанию, соответствующему тяжести преступления».
«Разумная точка зрения, — сухо заметил Д'Эвер. — Тем не менее, я не всегда могу действовать так решительно, как хотелось бы. Имфы — чрезвычайно влиятельный клан. Боязнь нарушить деликатное равновесие сил связывает мне руки. Я не могу просто-напросто воздавать всем по справедливости, даже если бы я этого хотел».
«Даже если бы вы хотели? Почему нет?»
Нэй Д'Эвер холодно улыбнулся: «Потому что еще не выяснены все загадочные обстоятельства, окружающие Рамуса Имфа. Остающиеся нераскрытыми тайны могут оказаться самыми важными. Например: как Рамус летает на Эйзельбар и обратно? Наша разведка неоднократно сообщала о посадке на Скае космических кораблей, нигде не зарегистрированных. Нас эти необъяснимые звездолеты беспокоят гораздо больше грешков Рамуса. Рамус Имф сотрудничает с байнадарами? Заведомо абсурдный вывод! С другой стороны, Рамус где-то раздобыл джанские ковры, предлагаемые на продажу в Кийяше. Значит, он так-таки связан с Джанадом?»
«Почему бы не пригласить Рамуса на чашку чая и не предложить ему объяснить все эти загадки?»
«У вашей идеи есть бесспорное достоинство: она проста! — с наигранным почтением произнес Д'Эвер. — Признаюсь, мне это не приходило в голову. Как правило, я предпочитаю не нажимать на кнопки до тех пор, пока я не узнаю, к каким результатам это приводит». Служитель народа поднялся на ноги — он давал понять, что совещание закончено: «Завтра мы подробно проанализируем ваш отчет. А теперь…»
«Еще один вопрос. Я хотел бы знать, каковы с сегодняшнего дня мое служебное положение и заработная плата».
Нэй Д'Эвер погладил бледный подбородок: «Вам лучше не появляться на работе неделю-другую, пока не выяснятся все последствия вашей поездки. Третье отделение не может содержать агента, формально совершившего тяжкое преступление. Нам и так уже едва хватает средств».
«Но я не повинен ни в каком преступлении!» — ошеломленно воскликнул Джубал.
«Верно, но кто-нибудь, руководствуясь мстительными побуждениями, может обвинить вас в нарушении Закона о чуждых влияниях и представить доказательства вашего пребывания на другой планете».
«В таком случае я предъявлю подписанный вами документ, освобождающий меня от ответственности. Я действовал по поручению правительства».
«Несомненно. Тем не менее, зачем провоцировать бесполезные конфликты? Посмотрим, как сложится ситуация. Если никто не будет возражать против вашего присутствия в Визроде, не вижу, почему бы вы не могли продолжить выполнение прежних обязанностей».
«Начисление моей заработной платы, надеюсь, продолжится?»
Нэй Д'Эвер колебался: «Так обычно не делается». Заметив, что Джубал собирается протестовать, он поднял руку: «Но в вашем случае, думаю, можно сделать исключение».
«Насколько увеличится мой оклад?»
В голосе Д'Эвера появилась резкость: «Как я уже объяснял, вам придется смириться с перспективой продвижения по службе в установленном порядке. В настоящее время ваш заработок вполне достаточен для человека вашего происхождения и положения. Кстати, раз уж мы заговорили о деньгах, где неистраченный палладий?»
Нэй Д'Эвер бегло просмотрел записи: «Гм. Я вижу, вы ни в чем себя не ограничивали. Отель «Гандольфо», судя по ценам — храм сибаритской роскоши!»
«Лучший отель в Кийяше».
«Гм. «Аренда парика». Не понимаю. Зачем понадобился парик?»
«Требовалось изменить внешность».
«А вот еще статья расходов: «развлечения — пять фартингов». Это что такое?» — Д'Эвер смотрел на Джубала, высоко подняв брови.
«Я любовался в платный телескоп водопадами Горной Вуали на Зальмире. Пожалуй, эту сумму следовало занести в статью личных расходов».
Нэй Д'Эвер отложил отчет: «Займусь вашими расходами, когда будет время. На данный момент это все».
«Последний вопрос. Что, если покушения на мою жизнь продолжатся?»
«Вряд ли. Тем не менее, я посоветовал бы вам сменить место жительства или совершить многодневную пешую прогулку по лесистым предгорьям Гвистель-Амета».
Через четыре дня Нэй Д'Эвер вызвал Джубала в свое управление в Парларии. Он не стал тратить время на формальности: «Вам придется прервать каникулы. Появилась возможность использовать ваши способности, не компрометируя Третье отделение. Дело касается Рамуса Имфа. Посреди ночи он вылетел из Атандера на скипе. Его проследили до поселка Форлок в Глентлине».
«Это в горах, рядом с дачей Вайдро!»
«Совершенно верно. Рамус поселился на постоялом дворе Динтельсбелла под именем «Сердже Эстоп». Предлагаю вам навестить дядю. Допуская, что Рамусу известна ваша внешность, целесообразно ее изменить. Наденьте клуш[32], воспользуйтесь порошком, меняющим цвет лица, приклейте короткую черную бороду».
«Что дальше?»
«Меня интересует, чем занимается Рамус. Например, какие дела заставили его забраться в глентлинскую горную глушь?»
Джубал немного подумал: «Кажется, я никогда не рассказывал вам о поползновениях Рамуса Имфа в области скупки недвижимости. Они могут иметь какое-то отношение к его нынешней поездке. Могут и не иметь. Он пытался купить мыс Стрещения у клана Дроудов».
«Когда это было?»
Джубал изложил обстоятельства дела. Д'Эвер слушал с полным отсутствием выражения, как ящерица: «Вы должны были сообщить об этом раньше».
«Мне это не казалось достойным внимания».
«Любые факты достойны внимания». Нэй Д'Эвер включил настенный экран и вызвал карту Глентлина: «Покажите мне дом Дроудов и мыс Стрещения».
«Вот здесь — и здесь. Мыс Стрещения — крайняя северо-западная точка территории Тэйри».
Нэй Д'Эвер изучал карту: «Возможно, вы правы, и вся эта история не имеет значения. Тем не менее, вы полетите в Форлок на моем персональном скипе. Найдите Рамуса Имфа и выясните, что он там делает. Держитесь незаметно, избегайте личных контактов».
Сразу после захода Моры, когда небо еще хаотически переливалось пурпурными, светло-вишневыми, красными и синими сполохами, Джубал приблизился к постоялому двору Динтельсбелла на окраине Форлока. Войдя, он потребовал ночлега. Его провели в приятную комнату на мансарде под остроконечной крышей, с видом на долину Бушующих Вод. Джубал поужинал в почти опустевшем трактире, где его заинтересовало только отсутствие Рамуса Имфа. Позже, расспросив выпивох в местной таверне, он узнал, что Рамус покинул постоялый двор за несколько часов до прибытия Джубала, никому не сообщив, куда направляется. Судя по всему, Рамус вообще не разговаривал ни с кем в поселке, ограничившись несколькими необходимыми фразами.
Подойдя к телефону, Джубал вызвал горную дачу Вайдро. На экране возникло лицо его дяди, с недоумением разглядывавшее незнакомого загорелого бородача.
«Это я, Джубал. Пришлось загримироваться. Я звоню из Форлока».
«Что ты делаешь в Глентлине?» — голос Вайдро звучал сухо и напряженно.
«Нам нужно увидеться завтра утром — не могу ничего объяснять по телефону».
«Приходи сейчас же. Завтра мне нужно быть в цитадели Дроудов. Придется выехать затемно».
«Хорошо. Но почему такая спешка? Разве не удобнее было бы встретиться завтра?»
«Так ты ничего не слышал?»
«Нет. Что происходит?»
«Помнишь Кадмуса офф-Дроуда, притязавшего на первородство?»
«Прекрасно помню».
«Кадмус решил добиться своего. Он занял цитадель Дроудов с отрядом перруптеров. Он убил твоего брата Трюэ и провозгласил себя дроудом клана Дроудов».
«Кадмус умрет от моей руки».
«Тебе может не выпасть такая честь. Я известил родню. Много крови прольется в доме Дроудов».
«Я выхожу».
Времена междоусобиц среди глентлинских кланов давно миновали, но традиции не умерли — побуждения к кровной мести будоражили умы из поколения в поколение. Если Кадмус офф-Дроуд рассчитывал на то, что убийство старейшины вызовет лишь вялые формальные протесты, немедленное стечение возмущенной родни Дроудов, толпой окружившей цитадель, должно было отрезвить его подобно ведру ледяной воды, опрокинутому на голову.
Цитадель Дроудов располагалась неподалеку от реки Аллис, на горном лугу, окруженном крутыми лесистыми склонами.
События развивались быстро. Кадмус офф-Дроуд прибыл посреди ночи с отрядом перруптеров в масках[33] и принялся барабанить кулаком в дверь. Предъявив претензии открывшему дверь Трюэ и выслушав презрительный отказ, Кадмус застрелил дроуда, не успевшего схватиться за оружие. Еще несколько минут ушло на усмирение детей Трюэ — самые строптивые были умерщвлены. Кадмус полагал, что хорошо сделал свое дело, не теряя времени и денег.
Кадмус офф-Дроуд, человек скорее одержимый, нежели порочный, был на локоть выше большинства глинтов. Желтовато-серые локоны редких лохматых волос липли к увлажненному испариной обширному лбу Кадмуса, глаза его, пристально-неподвижные, как у дохлой рыбы, тускло блестели под хмурыми бровями. Огромные мясистые руки его болтались при ходьбе, будто подвешенные на цепях, колени торчали вперед — он стоял ссутулившись, не распрямляя ноги. На протяжении большей части своей жизни Кадмус мрачно размышлял о пустяковой случайности происхождения, возвысившей Трюэ, а его, Кадмуса, унизившей. Теперь Кадмус восстановил справедливость, уверенный в том, что действительность
В полдень, через несколько часов после захвата цитадели Даудов, вынужденный служить под страхом смерти камергер сообщил Кадмусу, что его вызывают по телефону. Приблизившись к экрану, Кадмус узнал каменное лицо Вайдро Дроуда: «Собирается весь клан. Выходи безоружный, навстречу судьбе. Попытка защищаться приведет к гибели невинных людей. Зачем приумножать смерть?»
Кадмус не сразу понял, о чем речь: «Я — дроуд Дроудов. Я занял место, принадлежащее мне по праву. Не поминай смерть».
«Ты — убийца. Клан разорвет тебя на куски».
«Пусть попробуют, — безразлично ответил Кадмус. — Думаешь, я не приготовился? Оружие у меня есть — столько, сколько нужно. У меня целая армия перруптеров — один умрет, другой его заменит».
«Родня спускается с гор десятками, дюжинами, сотнями, — настаивал Вайдро. — Завтра цитадель Дроудов будет окружена».
«Давайте, окружайте. Я захватил заложников — Зонну Дроуд с дочерьми».
«Где Бессель Дроуд?»
«Бессель на меня напал. Его домочадцы разрушили мой скип. Их пришлось убить. Я убью каждого, кто встанет на моем пути, и сожгу цитадель Дроудов! Не воображай, что я слаб и беззащитен — у меня есть средства, тебе недоступные и неизвестные. Если потребуется, по всей округе не останется в живых ни одного глинта! Я — Кадмус Дроуд, дроуд клана Дроудов. Тебе придется смириться с этим фактом».
Экран погас.
Вайдро и Джубал стояли в тени невысокого каменного дуба на склоне Расщепленной горы. В полукилометре от них, ниже по долине, молчала цитадель Дроудов.
Вайдро размышлял вслух: «У него порядка пятидесяти перруптеров. Кадмус прав. Атаковать опасно — потеряем сотню бойцов. Взять его измором тоже нельзя, погибнут заложники. Но у нас есть время, мы можем ждать. Что, по-твоему, произойдет, если мы будем ждать?»
«Кадмус потеряет терпение».
«Верно. Почувствует, что победа потеряла вкус. Кроме того, перруптеры начнут объединяться в «четверки», это неизбежно. Разделившись на группы, джаны станут бесполезными».
«Кадмус это поймет. Ему придется напасть, чтобы вырваться из окружения».
«Он угрожал. Сказал, что в горах не останется ни одного Дроуда».
«Пятьдесят перруптеров — не армия».
«Значит, у него где-то еще припасены перруптеры».
«Любой отряд, выступивший из Джанада и направляющийся к дому Дроудов, будет спускаться по ущелью Обри с перевала Пращуров. Кратчайший и единственный удобный путь».
«Нужно выслать разведчиков и устроить засады».
«Если, как я подозреваю, в этом деле замешан Рамус Имф, с ним тоже прибудет подкрепление, с той или с другой стороны. Не исключено, что по воздуху».
«Немедленно свяжись с Д’Эвером. Он интересуется махинациями Рамуса, не так ли?»
Добравшись до гостиницы «Скальное гнездо» в соседней долине, Джубал вызвал по телефону Нэя Д’Эвера и описал ему происходящее вокруг цитадели Дроудов.
Мысли Д’Эвера, казалось, были чем-то отвлечены — он слушал, почти не проявляя интереса: «Третье отделение не занимается умиротворением кланов. Это внутренние дела глинтов, решайте свои проблемы сами».
«Позвольте мне снова обратить ваше внимание на некоторые факты, — упорствовал Джубал. — Кадмус офф-Дроуд прилетел на скипе, ему не принадлежавшем. Этот скип выведен из строя. Кадмус ожидает прибытия подкреплений. Судя по всему, Рамус Имф обещал ему поддержку в обмен на мыс Стрещения».
Нэй Д’Эвер издал неопределенный звук, недовольно поморщился: «Надо полагать, «подкреплениями» вы называете отряды перруптеров из Джанада… Хорошо, мы вышлем патруль. Подкрепления не прибудут». Протянув руку к выключателю, Д’Эвер задержался, будто о чем-то вспомнив, и прибавил: «Постарайтесь взять Кадмуса живым».
«Это будет зависеть от обстоятельств».
Прошел день, прошла ночь, наступило утро. Как предсказывал Вайдро, родня Дроудов окружила цитадель. С каждым часом толпа увеличивалась — прибывали новые отряды с далеких пастбищ и ферм. С берегов бухты Балл ас привезли пару старинных синхропушек, когда-то охранявших приливные шлюзы. Покрытые вмятинами и ржавчиной, пушки все еще позволяли вести огонь очередями энергоимпульсов вдоль прицельных поляризующих лучей. Их установили на Северном и Гранатовом буграх, чтобы с обеих сторон контролировать дорогу, ведущую к цитадели Дроудов.
В полдень на одном из верхних балконов показалась массивная фигура Кадмуса офф-Дроуда. Нахмурив брови, он вглядывался куда-то направо, потом куда-то налево. Дико и неуклюже погрозив в пространство кулаком, Кадмус отступил в тень.
Примерно в четыре часа пополудни Джубал снова позвонил Д'Эверу и представил краткий отчет — краткий, потому что ему практически не о чем было рассказать. Снова у него возникло впечатление, что Д'Эвер почти не интересуется осадой. Служитель народа соблаговолил заметить, что Рамус Имф еще не появлялся ни в визродском дворце Имфов, ни в своей роскошной усадьбе «Гаис» в низинах Атандера. Как бы между прочим, перед самым окончанием беседы Д'Эвер поведал Джубалу, что патрульный торпедный аэробот обнаружил и уничтожил крупное формирование перруптеров, маршировавших по долине Большого Шома в направлении цитадели Дроудов.
Вайдро не скрывал торжества: «Кадмус в западне! Он не может ни отступить, ни вырваться. Вылазка превратится в бойню — его отряд не пройдет и двух шагов. А если он замешкается, джаны сформируют «четверки» и потеряют интерес ко всему, кроме еды и сна. Я позвоню ему снова, предложу сдаться».
Лицо Кадмуса офф-Дроуда, появившееся на экране, усталое и оскалившееся от нервного напряжения, походило на морду дохлого зубра, мумифицированную солнцем и ветром.
«Подкрепления не прибудут, — сказал Вайдро. — Тебе это известно?»
Кадмус молчал, уставившись на врага. Потом из его глотки донеслось сдавленное рычание, закончившееся словами: «Мне не нужны подкрепления. Я в своем праве и в своем доме. Никто меня отсюда не выгонит!»
«Нам некуда торопиться».
«Хотите взять измором? Первой умрет Зонна Дроуд, за ней — девчонки. Мы их сожрем и побросаем кости с балкона».
«Никто тебя измором брать не будет. Я тоже не лыком шит. Тебе суждено умереть, и умереть сегодня. Судьба неотвратима, как черный горб Ская, выползающий из-за горизонта! Но — Кадмус! Если ты хоть пальцем тронешь заложниц, ты будешь умирать долго и тяжело. Выбирай!»
Кадмус офф-Дроуд презрительно рявкнул: «Га! Когда взойдет Скай, я буду ставить условия, а не ты! Доживешь — увидишь!»
Экран внезапно погас.
Вайдро медленно обернулся: «Он бредит. Но у него еще есть козыри на руках. Он все еще ждет подмоги».
«Кадмус ждет Рамуса Имфа».
«Если Рамус с ним снюхался. Наверняка мы этого не знаем».
«Косвенные свидетельства достаточны».
«Может быть. В любом случае, Кадмуса можно поддержать только с воздуха. Придется следить за небом».
Перед заходом Моры тучи заволокли северную часть неба. Сгущавшиеся сумерки озарялись троившимися и четверившимися извилистыми зарницами. Часа через два тучи рассеялись — в небе стало темно и чисто. В полночь на востоке начала всходить выпуклая масса Ская.
Высоко над цитаделью Дроудов появился темный силуэт — сперва размытое пятнышко, потом быстро заходящий на посадку летательный аппарат.
Аппарат заметили. Вайдро переоборудовал единственный действующий прицел-дальномер синхропушки, изготовив что-то вроде датчика — еще до того, как пятно в небе приобрело четкие очертания, Вайдро поглядывал на бледно-розовый светлячок, спускавшийся по шкале дальномера.
Разбудив вздремнувшего Джубала толчком в плечо, старый горец показал пальцем в небо: «Взгляни-ка на перелетную птичку».
Аппарат садился бесшумно, но уверенно — на борту не знали, что гостям приготовили прием. С вершины Сливового бугра в небо вонзился световой сноп прожектора — над темным лугом блестящим силуэтом с резкими тенями вспыхнул большой скип, бронированный самодельными панелями детервана. Две синхропушки испустили тонкие зеленовато-желтые лучи вязко-леденцового оттенка. Вдоль тихо звенящих леденцовых лучей, как пузырьки в подсвеченных из темноты тонких трубках, понеслись одно за другим потрескивающие колечки-импульсы. Скип мгновенно превратился в фейерверк пылающих, падающих обломков.
«Не оправдались надежды Кадмуса, — покачал головой Джубал. — Подкрепление взорвалось».
«Он рассчитывал бежать на скипе, — задумчиво заметил Вайдро. — Теперь ему придется делать вылазку, другого выбора нет. Думаю, Кадмус испытает судьбу не позже, чем через полчаса».
«С такой же уверенностью можно предсказать, что они попробуют прорваться через сад к ближайшему склону, с тыльной стороны цитадели. От живой изгороди ершовника до зарослей рукой подать. Ночью в кустарнике всех не найдешь. Кто-нибудь доберется лесами до предгорий».
«Ты прав, туда они и бросятся. Пора готовиться».
Прошло полчаса — каждая минута тянулась с почти уловимой ухом вибрацией напряжения. В цитадели Дроудов, до сих пор молчаливой и черной, нервно засуетились появляющиеся и пропадающие огни. Среди холмов и под деревьями зашевелились тихо бормочущие, позвякивающие оружием тени.
Часть живой изгороди ершовника бесшумно отодвинулась назад и в сторону — обнажилась щетина тонких пеньков. Из образовавшегося проема, выставив перед собой щиты, побежали перруптеры. За ними спешил тяжеловесной поступью Кадмус офф-Дроуд с метровой абордажной саблей в одной руке и тяжелым многозарядным гробовиком в другой. Рядом виднелась фигура другого человека, одетого, как перруптеры, в черное, с черной боевой маской на лице, в черной широкополой шляпе, низко надвинутой на лоб.
Прожекторы озарили луг справа и слева. Послышались быстрые хлопки и лязг стреляющих и перезаряжающихся гробовиков. Повернув щиты, чтобы прикрыться сбоку, перруптеры упрямо бежали к зарослям кустарника. Стрелки находили промежутки между щитами — перруптеры падали, открывая новые зияющие бреши. Упорядоченная колонна внезапно превратилась в месиво дергающихся, лезущих одно через другое тел. Кадмус, не ожидавший, что его планы так легко разгадают, ревел, изрыгая проклятия. Горцы, продолжая вести огонь, начали выходить из-за прикрытий. Вайдро кричал: «Назад! Все назад! У них еще есть оружие!»
Кадмус остановился и повернулся, чтобы отступить в цитадель. Горцы, оставив всякую осторожность, спешили наперерез, стреляя на бегу. Вайдро хрипел сорвавшимся голосом: «Возьмите Кадмуса живьем! Живьем! Валите его, вяжите!»
Ослепленные прожекторами, пережившие шквальный огонь перруптеры прекратили попытки добраться до кустов и повернулись лицом к врагу, чтобы броситься в отчаянную атаку, но их немедленно уничтожили.
Кадмус бросил щит на землю. Вращая саблей над головой и потряхивая гробовиком, он пружинисто шагал по трупам, отгоняя горцев клинком, стреляя, крича.
«Не стреляйте! — продолжал вопить Ржавый Призрак. — Живьем возьмите!»
«А-а! — ревел в ответ Кадмус. — Слабо вам брать меня живьем! Трусливое отродье, ублюдки-Дроуды! Подходите! Отведайте острой стали!»
«Я здесь!» — сказал Джубал.
Кадмус навел на него тяжелый ствол: «Считай, что ты уже не здесь!»
Джубал бросил нож. Лезвие, сверкнувшее на мгновение в лучах прожектора, вонзилось Кадмусу в кисть. Гробовик выпал из онемевших пальцев. Кадмус нагнулся, пытаясь подобрать оружие. Горцы накинулись на него кишащей массой, как муравьи на гусеницу. Кадмус пошатнулся, свалился с низким возгласом, снова поднялся во весь рост, разбрасывая врагов. В руке у него опять был гробовик, он целился в Джубала. Вздохнув, Вайдро спустил курок — Кадмус сделал несколько непослушных шагов назад и упал на спину. У него во лбу зияла дыра.
«Жаль! — сказал Вайдро. — Но что было делать?»
Джубал подобрал нож и обернулся, чтобы найти на освещенном лугу фигуру в черной шляпе, но та уже скрылась в цитадели Дроудов. Всюду стояли тяжело дышащие горцы, глядевшие на трупы невидящими глазами.
Из тени в ослепительный круг света выступил человек в черной маске, державший высоко в поднятой руке — за лодыжки, вниз головой — хныкающую шестилетнюю девочку: Санкиту Дроуд. Другой рукой он приставил к лицу девочки лезвие кинжала. За ним вышли еще трое, прижимая к себе заложниц — Зонну Дроуд и двух ее дочерей, Мерлию и Теодель, восьми и десяти лет от роду.
Человек в маске неподвижно стоял в лучах прожекторов. Горцы в ужасе притихли.
Незнакомец звонко закричал: «Никто меня не задерживает! Я иду вперед — все расходятся по сторонам! Если вам дорога жизнь ваших женщин, освободите дорогу!»
Джубал медленно вышел вперед и остановился в трех метрах от бандита: «Ты меня знаешь?»
«Какое мне дело? Прочь, в сторону!»
«Я — Джубал Дроуд. Положи ребенка на землю и защищайся. Я дерусь только ножом. Выживешь — клянусь — получишь свободу».
«Я и так свободен!» — голос человека в маске звучал ясно, почти весело, он как будто пел. Бандит шагнул вперед. Джубал не уступил дорогу. Перекинув девочку через плечо, бандит схватил заложницу так, чтобы острие кинжала почти прикоснулось к ее глазу.
Что-то ярко блеснуло в лучах прожектора — брошенный со стороны нож пронесся мимо плеча Джубала, с лязгом ударился в металлический обруч боевой маски на шее бандита, упал на землю. Незнакомец ответил гневным возгласом, мышцы его напряглись, кинжал дрогнул в руке — девочка пронзительно взвизгнула и закричала во весь голос. Острие кинжала проткнуло ей глаз.
Джубал бросился вперед, но пара железных рук схватила его сзади за предплечья. Из-за спины послышался голос Вайдро: «Пусти его! Он ее убьет!»
«Он проткнул ей глаз!»
«Один глаз остался. Подожди. Мир тесен».
Человек в маске прошел мимо Джубала. Брезгливо выбирая путь среди кровоточащих тел, он скрылся в непроглядном мраке, а за ним три его молчаливых спутника. Никто не двинулся вслед.
Пламя взметнулось и заревело над цитаделью Дроудов. Джубал посмотрел на пожар минуту-другую, повернулся и ушел.
Мора невозмутимо взошла в положенное время. В полдень Джубал звонил Нэю Д'Эверу из гостиницы «Скальное гнездо».
«Кадмус офф-Дроуд мертв. Рамус Имф ускользнул».
«Вы опознали Рамуса?»
«Уверен, что это был он».
«Уверены? Или только подозреваете?»
«Почти не сомневаюсь — хотя на нем была маска».
«Другими словами, вам не удалось опознать его наверняка».
«Нет».
Немного помолчав, Д’Эвер заметил: «Теперь вы, насколько я понимаю, наследственный вождь Дроудов, предводитель клана — или как это у вас называется. Почему вы мрачнее тучи?»
Джубал не сводил глаз с неподвижного бледного лица: «Вы полагаете, что я должен радоваться смерти брата и уничтожению огнем родового гнезда моих предков?»
«Радоваться приобретению преимуществ вполне естественно».
«Я не приобрел преимуществ. Одни потери».
«Что ж, вам виднее. Будьте добры, опишите обстоятельства как можно подробнее».
«Рамус Имф привез Кадмуса офф-Дроуда к цитадели Дроудов на своем скипе. Они убили моего брата, но сын моего брата успел взорвать скип. Обломки машины разбросаны по лугу. Родня Дроудов сразу окружила цитадель — Рамус очутился в ловушке, в компании Кадмуса. Он вызвал подкрепление из Джанада, остановленное вашим патрулем. В отчаянии Рамус вызвал бронированный скип, рассчитывая сбежать. Мы уничтожили второй скип и прикончили Кадмуса. Рамус оказался в затруднительном положении. Ему пришлось воспользоваться заложницами — женой моего брата и ее дочерьми — чтобы вырваться из окружения».
«Каковы его дальнейшие действия — допуская, что это был Рамус?»
«Он спустился по реке Флант до Арраспа, оставил заложниц под утесами на берегу и взошел на борт национальной фелуки. Фелука вышла в море, порт назначения неизвестен».
«В общем и в целом вы задание выполнили, — сказал Нэй Д'Эвер. — Мы начинаем подозревать истинный характер деятельности Рамуса Имфа. Тем не менее, его побуждения все еще загадочны. Почему, например, Рамус настойчиво пытается приобрести мыс Стрещения? Находясь в Глентлине, вы можете внимательно проследить его перемещения. Попытайтесь найти им объяснение».
«Рамус бежал из Глентлина, и с ним ускользнули его побуждения, — возразил Джубал. — Здесь мы больше ничего не узнаем. Мне не терпится обсудить наши подозрения с Рамусом, лицом к лицу».
Д’Эвер вздохнул: «Поддаваться диким горским инстинктам в сложившейся ситуации совершенно неуместно. Вы стремитесь к бесполезному конфликту. По сути дела, теперь ваше присутствие в Визроде оказалось бы обременительным препятствием на пути к решению проблемы».
Продолжая сверлить глазами бледную физиономию всесильного служителя народа, Джубал сумел сдержаться и не повысил голос: «Каким образом мое присутствие может чему-либо воспрепятствовать?»
«События развиваются, расстановка сил меняется. В частности, Имфы узнали, что вы — эмигрант-возвращенец, и не прочь воспользоваться этим фактом, чтобы свести с вами счеты. Предпочел бы, чтобы вы оставались в Глентлине».
«Кто на меня донес?»
«Об этом можно только догадываться».
«Совершенно верно. Например, я догадываюсь, что о моей поездке в Кийяш знали только двое — вы и ваша дочь».
«Были и другие, — беззаботно отозвался Нэй Д’Эвер. — Не забывайте, что в операции участвовали офицеры Космического флота».
«Им не было известно, кто я такой».
«Распространение слухов и сплетен в таких делах практически неизбежно».
«И все же, так как Рамус Имф — тоже эмигрант-возвращенец, у них нет оснований предъявлять мне обвинения. Тем более, что я выполнял ваше поручение и нахожусь под вашей защитой».
Д’Эвер едва заметно улыбнулся: «Все не так просто. Вы возбудили ненависть и возмущение клана Имфов, самой знатной и влиятельной семьи в Визроде. Бросать вызов власть имущим всегда рискованно — если вы не можете противопоставить им авторитет столь же внушительной власти. Такова жизнь».
«Мой брат убит, мой дом сожжен — такова жизнь?»
«Что было, то прошло, — ответил Нэй Д’Эвер. — Последовательность событий необратима. Если вы не уверены в том, что можете навязать этой последовательности свою волю, лучше всего даже не пытаться».
Джубал медленно кивнул: «Не сомневаюсь, что так оно и есть».
Д'Эвер приготовился выключить телефон, но по обыкновению задержался, чтобы сказать еще несколько слов: «Маловероятно, но возможно, что к вам обратятся — Рамус Имф, его посредник или кто-нибудь еще — с предложением продать мыс Стрещения. Если это произойдет, известите меня без промедления».
«Не премину это сделать».
Рваные облака бежали по ночному небу, то пряча, то открывая гигантский яркий полумесяц Ская. Беспокойный прохладный воздух, напоенный ароматами садов — свежей листвы и влажной земли — окружал особняк Д'Эверов.
По аллее подъезжал старый разбитый кеб. Из колымаги выскочил темноволосый человек в роскошном белом костюме с бледнолиловыми узорами. На голове у него красовался черный кват с крупной аметистовой подвеской, с плеч спускалась короткая черная накидка. Пассажир приказал водителю ждать и длинными упругими шагами поднялся к главному входу.
Швейцар раздвинул высокие двери — на пороге появился Фланиш, проявлявший необычную даже для него нерешительность. Пристально вглядываясь в лицо прибывшего, интонацией голоса мажордом дал понять, что не имеет чести его знать: «Добрый вечер, достопочтенный…?»
«Будьте любезны сообщить его высокоблагородию о моем визите. Передайте, что я хотел бы посоветоваться с ним по неотложному делу».
«Сию минуту, сударь. Как прикажете вас величать?»
«Упомяните, что я имею отношение к человеку по имени Рамус Имф».
Фланиш удалился. Темноволосый гость ждал в вестибюле — полюбовался своим отражением в зеркальных панелях стен, подошел к резному столику, стал лениво перелистывать журнал.
Услышав шаги, он поднял глаза — по широкой парадной лестнице спускалась Миэльтруда в темно-синем жакете поверх вечернего белого платья. Ее бледные волосы украшал изящный серебряный обруч с огромными сапфирами, деликатностью небесно-голубого оттенка и яркостью не уступавшими глазам холеной наследницы. Заметив незнакомца, Миэльтруда задержалась — сперва безразлично скользнув по нему взглядом, потом пристально изучая его лицо с возрастающим замешательством.
Посетитель отвесил вежливый поклон: «Добрый вечер, леди Миэльтруда».
«Добрый вечер… Мы где-то встречались. Не могу припомнить, где именно».
«Наше знакомство было достаточно мимолетным».
«Странно все-таки… Мне кажется…»
Миэльтруда еще раз присмотрелась к элегантному собеседнику — и вдруг рассмеялась, будто отказываясь верить своим глазам: «Глинт!» Она продолжала смеяться: «Вас я не забыла, Джубал Дроуд!» Подходя к выходу, блондинка снова задержалась и оглянулась.
В боковых дверях первого этажа появился Нэй Д’Эвер, взиравший на Джубала спокойно, но вопросительно. Давясь от смеха, Миэльтруда подбежала к отцу и что-то пробормотала ему на ухо. Д’Эвер, очевидно, разделял мнение дочери — теперь он смотрел на гостя мрачновато-насмешливо: «Нельзя не признать, что вы предпочитаете впечатляющие наряды. Что вам нужно?»
«В прошлый раз, когда я приехал в Визрод, меня пытались убить, — холодно ответил Джубал. — Теперь, чтобы меня не узнали, приходится пробираться в город тайком и одеваться на манер ваших расфуфыренных лизоблюдов».
«Разве я не дал понять — недвусмысленно — что вам следует оставаться в Глентлине?»
«Я здесь по трем причинам: чтобы представить отчет, чтобы получить заработную плату и чтобы выполнить ваши инструкции».
«Явившись сюда, вы нарушили инструкции».
«Не совсем так. Вы поручили мне тщательно проследить перемещения Рамуса Имфа и выяснить, какими побуждениями он руководствуется».
«Исключительно в пределах Глентлина!»
«Таких указаний не было. Вы хотели, чтобы я провел расследование в Глентлине — я так и сделал. Следы Рамуса привели в Визрод».
«Возможно, я выразился недостаточно определенно. Рекомендую вам немедленно покинуть город. О заработной плате забудьте — в Третьем отделении вы больше не работаете».
«Почему?»
«Потому что Имфы объявили награду за вашу голову, и в настоящее время мне не нужны дополнительные затруднения».
«Рамус Имф убил моего брата, поджег мой дом и ослепил мою племянницу — для вас это ничего не значит?»
Нэй Д’Эвер скептически хмыкнул: «Дерзон Имф клянется, что Рамус уже в течение трех недель отдыхает на даче в Сарпентине. Вынужден верить ему на слово».
«Несмотря на доказательства обратного?»
«Какие доказательства?»
«Вы знаете, что Рамус взошел на борт корабля в Арраспе. Я провел в Визроде неделю и наводил справки. Мне удалось раздобыть любопытные сведения. Прежде всего, я нашел фелуку, подобравшую Рамуса. Капитан удостоверил его личность и засвидетельствовал, что я снял отпечатки пальцев Рамуса в его присутствии. В каюте было много отпечатков. Таким образом, у меня в руках неоспоримое доказательство участия Рамуса Имфа в нападении на цитадель Дроудов».
Нэй Д’Эвер снова хмыкнул, на этот раз разочарованно: «Бесполезные, несвоевременные хлопоты. Мне важно сохранять хорошие отношения с Имфами до тех пор, пока не выяснятся некоторые обстоятельства. Время действовать еще не наступило». Служитель народа прикоснулся к подбородку пальцем, блеснувшим кольцом с молочно-белым опалом: «Позвольте спросить — исключительно из праздного любопытства — что еще вам удалось узнать?»
Д’Эвер ответил непонимающим взглядом: «Разумеется, нет! Разве я не объяснил, как обстоят дела?»
«В таком случае я воспользуюсь полученной информацией по своему усмотрению. Вам она ни к чему».
Нэй Д’Эвер повел плечами, как капризный ребенок: «Если Имфы узнают о том, что вы в городе, вас привлекут к суду за возвращение из эмиграции».
«Ну и что? Вы подтвердите, что я находился в служебной командировке».
«И тем самым открою все свои карты? Ни в коем случае! Вам придется понести наказание — предупреждаю вас».
«Но вы не можете нарушить подписанный, засвидетельствованный договор!»
«Конечно, могу — и нарушу, если потребуется».
«Ваша подпись говорит сама за себя».
«Неужели? Вы перечитывали этот документ в последнее время?»
«Зачем его перечитывать? Я прекрасно помню все условия».
«Взгляните на него еще раз».
«Пожалуйста, нет ничего проще, — Джубал вынул из-за пазухи пачку бумаг и выбрал знакомый конверт. — Вот договор».
«Откройте конверт».
Недоуменно взглянув на Д'Эвера, Джубал сломал печать, вынул бумагу, развернул ее — и увидел девственно чистый лист. С сомнением заглянув в конверт, он больше ничего не нашел.
Нэй Д'Эвер вежливо пояснил: «Чернила испарились — вместе с ними испарились ваши особые полномочия. Вы должны были понимать, что я никогда не согласился бы подписать компрометирующую меня бумагу».
«Рад, что мы хорошо друг друга понимаем, — столь же вежливо ответил Джубал. — В тот же вечер я изготовил и заверил у нотариуса несколько экземпляров». Джубал выбрал из пачки еще один гербовый лист: «Вот заверенная копия. Договор остается в силе».
Опустив уголки губ, Нэй Д'Эвер внимательно изучил печать и подпись нотариуса: «Аргумент, заставляющий взглянуть на вещи с другой точки зрения. Дроуд, вы беспринципный, неразборчивый в средствах человек. Одну минуту — нужно подумать».
Миэльтруда, до сих пор с предвкушением прислушивавшаяся к разговору, махнула рукой: «Я опаздываю, мне пора. Фланиш! Карету!»
«Не торопись, дорогая моя, — остановил ее Д'Эвер. — Нужно кое-что обсудить. Возможно, потребуется новая тактика. Ты сегодня увидишься с нашей связной?»
«Да».
Нэй Д'Эвер оценивающе смотрел на Джубала, дыша чуть чаще обычного: «Вы живете на старой квартире?»
«Почему это вас интересует?»
«Неважно. Позвоните мне завтра — придется согласовать дальнейшие ходы. Сейчас я больше ничего не могу сказать».
«Как насчет заработной платы?»
«Вы ее получите».
«С учетом особых заслуг мне надлежит увеличить оклад — скажем, до сорока пяти тольдеков в неделю».
«Не вижу в этом ничего невозможного, — мягко ответил Нэй Д'Эвер. — Спокойной ночи».
Джубала не провожали ни швейцар, ни мажордом. Облака все еще блуждали по яркому полумесяцу Ская — гигантская луна то разгоралась, то тускнела, опьяняя Джубала щемящей тревогой. Он вспомнил, как Миэльтруда замерла, спускаясь по лестнице — ее мелодичный смех, ее взгляд, брошенный через плечо в зеркальном вестибюле. Он ненавидел безразличное двоедушие Д'Эвера и молчаливое попустительство его дочери.
Джубал смотрел на Скай. Его охватило чувство, не имеющее названия, никогда раньше не пробуждавшееся: горькое, сладостное томление, смешанное со страстью и безудержной решимостью. Зачем она — одна, единственная жизнь — если не пользоваться ею сполна?
Вместо того, чтобы уехать и заняться своими делами, Джубал подошел к ожидавшему его кебу, позвал водителя. Тот спустился.
«Я решил позабавить друзей. Вот десять тольдеков. Я займу ваше место — отправляйтесь в город и ждите меня в кафе «Гексаграмма» у Траванского сквера».
Извозчик покосился на Джубала, на десять тольдеков, снова на Джубала: «Как я доберусь до «Гексаграммы»?»
«Идите пешком, наймите кеб — как вам угодно».
«Вы разобьете машину!»
«Я очень осторожный человек, кеб будет в целости и сохранности».
«Десяти тольдеков явно недостаточно».
«Вот еще пять — ступайте!»
Часто оглядываясь, извозчик побрел к парковым воротам. Джубал подъехал к парадному крыльцу и принялся ждать.
Слух привыкал к тишине. Темный сад мало-помалу наполнялся осторожными звуками — пощелкиванием гиджитов в сырой рыхлой земле, потаенным журчанием фонтана и похожим на плеск фонтана, почти неуловимым шумом не слишком далекого города.
Прошло минут десять. По аллее подъезжала карета. Джубал поспешно преградил ей дорогу, размахивая руками: «Вызов отменяется! Сегодня нужен обычный городской кеб». Всучив водителю тольдек, Джубал прибавил: «Извините за беспокойство».
«Понятно, сударь, благодарю вас», — понимающе кивнул тот. Карета развернулась и уехала.
Джубал приподнял воротник накидки, надвинул на лоб черный кват. Взобравшись на скамью водителя, он сгорбился, то и дело поглядывая в тень под портиком.
Парадные двери раздвинулись — вышла Миэльтруда. Подбежав к кебу, она вспорхнула внутрь и села: «В дом Базенантов, за холмом Матиса!»
Из-под въездных ворот Джубал выехал на Среднюю дорогу, тянувшуюся вдоль косы Чам, но вместо того, чтобы продолжать путь в холмы, свернул сначала на Полукольцо, потом на Парадную набережную. Погруженная в размышления Миэльтруда довольно долго ничего не замечала, но в конце концов стала стучать по перегородке: «Вы не туда поехали! Мне нужно к Базенантам, за холмом Матиса!»
Джубал остановил машину и повернулся к Миэльтруде: «Мы едем туда, куда нужно».
«Джубал Дроуд! Глинт!»
«Собственной персоной. Будьте добры, не спорьте и не жалуйтесь, — Джубал предъявил Миэльтруде скрепленный печатью ордер. — Вы задержаны по обвинению в незаконном покушении на мою жизнь. Мой ордер никем не опротестован и не аннулирован. Он действителен и предписывает двухлетнее исправительное рабство, сопровождающееся, по усмотрению истца, ежедневной поркой прутьями крысиной метелки. На протяжении следующих двух лет вы будете выполнять мои указания. Сожалею о том, что вам придется пропустить вечеринку, но сегодня вечером — совсем недавно — я решил воспользоваться своим правом и взять вас под стражу. Промедление смерти подобно — в буквальном смысле слова, так как завтра меня должны были убить по приказу вашего отца. Скорее всего, вам это хорошо известно. Теперь приказ придется отменить».
Миэльтруда испуганно спросила: «Почему вы думаете, что вас приказано убить?»
Джубал усмехнулся: «Ваш высокоблагородный батюшка впервые согласился повысить мой оклад».
«Вы ошибаетесь! Он знает, что за вами охотятся Имфы. Зачем ему себя утруждать?»
«Так или иначе, — пожал плечами Джубал, — моя безвременная кончина входит в его планы. В мои планы она не входит. Поэтому трудно было бы найти более удачное время для предъявления ордера. Между прочим, вы с лихвой заслужили наказание».
«Вы в самом деле намерены подвергнуть меня такому обращению?»
«Разумеется. Закон есть закон».
«Было бы излишне напоминать, что в конечном счете вы больше проиграете, чем выиграете».
«Мне нечего терять».
«Вы еще живы».
«Все умирают в свое время — Дроуды, Имфы и Д’Эверы, смерть презирает сословные различия. Тем временем у вас будет возможность приобрести полезный опыт. Когда-нибудь вы меня поблагодарите».
Миэльтруда ничего не ответила.
«А теперь, если вы не желаете подвергаться лишнему унижению, будьте любезны, сядьте на пол, чтобы избавить меня от необходимости связывать вам руки и ноги, затыкать вам рот и так далее».
Миэльтруда попыталась выпрыгнуть из кеба. Джубал схватил ее и повалил на пол. Какое-то время они боролись. Борьба закончилась поражением слабого пола — тяжело дыша, Миэльтруда лежала на спине лицом к лицу с Джубалом, ее волосы растрепались. Джубал тоже тяжело дышал — ноздри его щекотал терпкий аромат цветочных духов.
Джубал медленно встал. Миэльтруда лежала тихо и, когда кеб снова поехал, не двинулась с места. Глядя вверх, в окно экипажа, она видела только черные кроны деревьев, проносившиеся на фоне Ская, и редкие отсветы уличных фонарей.
Кеб осторожно заехал в глухой, темный переулок и остановился. Миэльтруда услышала шепот спокойных мелких волн залива Тенистерле.
Джубал открыл дверь: «Выходите!»
Миэльтруда приподнялась, сидя на полу, и выбралась из кабины. Она знала, где находится — на берегу, недалеко от гостиницы «Кораблекрушение». Сзади тускло горели огни Визрода, озаренный Скаем залив переливался мелкими искрами, напротив тянулась длинная тень косы Чам.
«Сюда!»
Миэльтруда обернулась — если бы она сейчас закричала, кто-нибудь мог услышать и, по меньшей мере, вызвать ночной патруль. Но глинт, стоявший рядом, не допустил бы ничего подобного. Джубал взял ее за руку — прикосновение заставило девушку съежиться.
Они спустились на пляж. Джубал подобрал конец каната и стал тянуть его на себя, перебирая руками. Дрожащая от холода Миэльтруда молча стояла на песке. Послышался скрежет — Джубал вытащил на берег, кормой вперед, небольшой ялик. Жестом он приказал пленнице садиться. Брезгливо подобрав платье, Миэльтруда забралась в ялик. Джубал вытолкнул лодку на мелководье, вскочил на корму и, перебравшись на нос, стал тянуть еще один канат. Через некоторое время ялик причалил к борту пришвартованного к плавучим бочкам судна.
Подгоняемая Джубалом, Миэльтруда поднялась на палубу — подавленная и настороженная, она наконец полностью осознала серьезность происходившего.
Девушка внезапно бросилась к лееру и, несмотря на то, что в заливе водилась рыба-терка, вознамерилась броситься за борт. Джубал поймал ее за талию и оттащил назад: «Вы опять вознамерились нарушить закон! Ордер предусматривает два удара в день — колючими прутьями, оставляющими ожоги. Откажитесь от попыток бежать, если не хотите, чтобы вас раздели догола и выпороли».
Миэльтруда не могла найти слов, дрожа от стыда и ярости.
«Я командую этим судном, — Джубал радушно развел руками.
— Оно называется «Кланш». По меньшей мере какую-то часть исправительного срока вам придется отбыть на борту «Кланша»».
Миэльтруда, теперь уже в полном замешательстве, спросила, заикаясь: «Я думала, вы глинт. Вы национал? Как это может быть?»
«Судно зафрахтовано на деньги, уплаченные вашим отцом.
«Вы негодяй, мерзавец! Что вы себе позволяете? — с отчаянием воскликнула Миэльтруда. — Вас накажут!»
«Вы, безответственная преступница, смеете называть меня негодяем?»
Миэльтруда уже взяла себя в руки и надменно молчала.
«Могу обнадежить вас в одном отношении, — сурово произнес Джубал. — В моем обществе вы можете не опасаться посягательств на ваше целомудрие. В отличие от вас, вашего отца и вашего дружка Рамуса Имфа у меня есть принципы. В ближайшем будущем вы будете служить поварихой и горничной на борту «Клан-ша»».
«Покажите мне ордер».
«Поднимитесь в каюту на корме».
Изучив документ при свете ночного фонаря, Миэльтруда села в кресло из резного дохобейского сканиля: «Сколько вы хотите?»
Не повышая голос, Джубал спросил: «Сколько вы готовы заплатить?»
Девушка немного подумала: «За три тысячи тольдеков вы можете нанять двух горничных».
«Верно. А где же справедливость?»
Миэльтруда нетерпеливо отмахнулась: «Вернемся к действительности».
«Прекрасно — я надеялся, что рано или поздно вы сумеете вернуться к действительности. Посмотрите вокруг себя. Стол, кресло, койка, коврик на дощатом полу — не что иное, как действительность. С этим не может не согласиться даже ваш вельможный батюшка. Вы приговорены к наказанию за наглое пренебрежение страданиями другого человека и покушение на его жизнь. Приговор — действительность. Продолжая пренебрегать действительностью, вы заслужите порку».
Миэльтруда слушала с каменным лицом и ответила почти беззаботно: «Я не боюсь крысиной метелки, боль ничего не значит. Поработить меня никому не удастся. Никогда я не стану вашей горничной».
«В таком случае, — слегка поклонился Джубал, — вы останетесь под стражей до тех пор, пока не соблаговолите начать двухлетнее исправительное услужение. Не забудьте известить меня, когда настанет этот момент; с этого дня срок вашего наказания начнет уменьшаться».
Миэльтруда сидела, досадливо нахмурившись. «Она моложе, чем казалось, — думал Джубал, — значительно моложе Сьюны». Сьюна Мирцея теперь представлялась ему существом слишком плотским, ее чары — наигранными. Несомненно, весело провести час-другой в постели Сьюны было бы полезным упражнением, укрепляющим нервы и железы. Но стоять на борту фелуки плечом к плечу с Миэльтрудой, глядя на вздымающийся в ночное небо Скай, было бы упоительным переживанием, ради которого стоило жить долго и упорно. В ее присутствии даже подумать о порке было отвратительно.
Наконец пленница нарушила молчание: «Надо полагать, вы собираетесь выйти в море?»
«Вполне возможно».
«Поджали хвост и уносите ноги! — усмехнулась Миэльтруда. — Сколько красивых слов вы говорили, возмущаясь Рамусом! Тоже мне глинт».
Джубал сумел горько рассмеяться: «Да, я бегу — точнее, ухожу за горизонт под парусами. Благодаря вам и вашему отцу оставаться в Визроде для меня было бы самоубийством».
«Вы неспособны понять, какими побуждениями руководствуется мой отец».
«До сих пор мне удавалось предугадывать его решения. Кроме того, я не забыл о Рамусе — с ним я рассчитаюсь».
«Каким образом?»
«Еще не знаю. И не узнаю, пока не вернется капитан».
«Кто он, ваш капитан?»
«Владелец «Кланша». К рассвету он должен быть на борту. Теперь обратите внимание на эту кладовку. В ней темно, но достаточно просторно и удобно. Она вентилируется и надежно закрывается на замок. Будьте добры, залезьте внутрь. Мне нужно отправиться на берег, чтобы вернуть кеб и передать сообщение вашему отцу. Он с облегчением узнает, что вы в хороших руках. Полезайте в кладовку, без глупостей! Не бойтесь, я скоро вернусь».
Джубал вернулся через час. Открыв кладовку, он нашел Миэльтруду, сжавшуюся в углу и дико глядевшую на слепящий фонарь, как загнанное животное, ожидающее, что его сожрут.
«Выходите», — ворчливо пригласил Джубал. Ему пришлось взять ее за руку и поставить на ноги: «Ложитесь спать — сегодня, так и быть, уступлю вам койку».
Пленница без слов подошла к койке и села, наблюдая за Джубалом, передвигавшим кресло, чтобы загородить дверь каюты, и тушившим фонарь. Отвернувшись и приподняв колени на койку, несчастная Миэльтруда стала смотреть в иллюминатор на озаренный Скаем залив, отделенный от неба длинной черной полосой Чама. Ей казалось, что она видит огни в доме Д’Эверов — слезы навернулись у нее на глаза. Она обернулась было, чтобы воззвать к лучшим чувствам Джубала, но решительно сдержалась. Миэльтруда Д'Эвер не станет умолять какого-то глинта. Тем более глинта по имени Джубал Дроуд. Никогда!
Скай плыл по небу, постепенно прячась за выступами створчатых кормовых иллюминаторов, и скрылся за косой Чам. Ветер переменился — «Кланш», привязанный к швартовной бочке, тихо повернулся кормой к востоку.
Прошла ночь. Над восточным горизонтом появился серебристопурпурный глянец, постепенно разгоравшийся багровым пламенем. Взошла Мора. Что-то глухо стукнулось об остов «Кланша», с палубы послышались звуки чуть шаркающих шагов.
Миэльтруда приподнялась на койке, пробужденная внезапной надеждой. Кто-то уже поспешил к ней на выручку? Джубала в кресле не было. Пленница подбежала к двери — та не открывалась. Она выглянула в иллюминатор, обращенный к широкой палубе в средней части судна.
Высокий человек с угрюмым загорелым лицом, в выцветшей голубой тельняшке и свободных серых брюках, взобрался на борт, подошел к Джубалу, сидевшему на крышке трюмного люка, и устроился рядом. Миэльтруда узнала в нем океанского национала.
Шрак обратился к Джубалу: «Потчевал Торквассо в таверне «Шамбро» до рассвета. Бездонная бочка! Его не перепьешь. Торквассо предупреждали держать язык за зубами, но он презирает Рамуса и рассказал все, что знает. Его судно зафрахтовано на два месяца — это вам уже известно. Он оснастил «Фарверль», осталось только выпустить паруса. В полночь ему принесли депешу. У Торквассо извращенный характер. Весь вечер он жаловался — ему, видите ли, надоело торчать на якоре по прихоти Рамуса Имфа. Депеша огорчила его еще больше — в ней сказано, что он должен быть готов к отплытию в любую минуту. Естественно, Торквассо тут же вспомнил, что еще не опустошил все винные погреба Визрода. Когда я уходил, он продолжал восполнять упущенное».
«В депеше упоминался порт назначения?»
«Нет». Заметив движение, мелькнувшее за переплетом иллюминатора, Шрак заметил: «Вижу, вы уже взяли на борт пассажирку».
Джубала грызли сомнения — его пугало навеянное полным Скаем вчерашнее ночное безумие. Чувствуя себя глупо, он с вызовом заявил: «Я предъявил ордер и задержал преступницу».
«Дело ваше», — не возражал Шрак.
«Не уверен, что поступил наилучшим образом, но что сделано, то сделано. Теперь придется о ней заботиться».
«Нэй Д'Эвер здорово обидится. Вам, я смотрю, на это плевать».
Замечание моряка почему-то ободрило Джубала: «Д'Эвер сам меня обидел!»
«Что ж, увидим, чья возьмет. Между прочим, с набережной отчаливает ялик. Кажется, плывет к «Фарверлю»… Торквассо на задней скамье… нет, это не он! Торквассо в три раза толще. Ага, его ялик уже под кормой, капитан на борту».
Шрак и Джубал поднялись на квартердек «Кланша». Шрак достал макроскоп и принялся изучать плывших во втором ялике, потом передал прибор Джубалу.
«Рамус Имф!» — воскликнул Джубал.
«Он делает все, чтобы его не узнали».
«Меня ему не провести — Рамус не может не позировать, даже когда прячется. Расселся на мокрой скамье, как на троне… От него исходит какой-то окаянный дух!»
«Ну ладно, что теперь?»
Джубал провожал глазами скользивший по заливу ялик: «В принципе я все еще служу в Третьем отделении. Нэй Д'Эвер, несомненно, приказал бы мне следовать за Рамусом и выяснить, куда и зачем он направляется… Так мы и сделаем».
Шрак положил макроскоп в ящик: «Если вы хотите следовать за «Фарверлем», лучше выйти в море первыми, чтобы им труднее было заметить погоню».
Джубал побежал на носовую палубу и отдал швартовы. «Кланш» развернулся ленивым полукругом и двинулся к приливному шлюзу, беззвучно подгоняемый вспомогательным двигателем. Через двадцать минут фелука уже качалась на волнах Пространного океана. Шрак выпустил змеи-паруса, за кормой вспенилась расходящаяся струя — ив ней окончательно растворились надежды Миэльтруды на то, что Джубал образумится или промедлит до тех пор, пока ее отец не прикажет закрыть шлюзы залива Тени-Тенистерле
Рассветный ветер замер — Пространный океан тяжело вздымал пологие валы, бесконечной чередой катившиеся вокруг света. Поверхность моря лоснилась, как вязкий жидкий кристалл. Ближе смутных теней береговых холмов, раздробленных блестящей мозаикой струящихся, делящихся, сливающихся зеркал, на бледнофиолетовом небесном фоне танцевало слепящее пятно расплавленного лилово-белого металла — отражение Моры.
Шрак, стоявший босиком на мостике, изогнул змеи-паруса так, чтобы они ловили малейшие дуновения ветерка, изредка тревожившего штиль. Капитан уже сбросил береговую одежду — теперь на нем были только мешковатые черные штаны, не доходившие до колен, и черная шапочка набекрень. Джубал тоже снял блузу — рядом с торсом Шрака, оттенком напоминавшим мореный дуб, его кожа казалась бледной.
«Кланш» едва заметно дрейфовал к северу. «Дохлый бриз, — отметил Шрак. — Когда «Фарверль» выйдет из шлюза, мы будем достаточно близко, чтобы следить за их курсом, но уже достаточно далеко, чтобы не возбуждать подозрений Торквассо. А вот и он, легок на помине!»
Внешний приливный шлюз открылся — «Фарверль» выскользнул на океанский простор. Над фелукой взвились огромные паруса-змеи, розовые и светло-голубые. Тем временем поднялся слабый ветер, и «Фарверль» стал не спеша удаляться от берега.
Шрак смотрел в макроскоп: «Идет почти по ветру — один или два румба к ветру».
«Значит, куда?»
Капитан ткнул пальцем в карту: «Найдите сами».
Джубал наклонился над картой: «Дальше по курсу Дохобейское побережье к востоку от Уэлласа — если они не собираются посетить Буйное море».
«О нет, тогда Торквассо не выключал бы тягу в такой штиль и убрал бы паруса, чтобы его сносило к востоку. Думаю, ваш приятель распорядился плыть в Уэллас».
«Что Рамусу там понадобилось?»
«А что ему понадобилось бы в Дохобее или в Буйном море?»
«Верно». Джубал соскользнул по поручням трапа на главную палубу и резко отодвинул в сторону дверь большой каюты. Ми-Миэльтруда сидела в резном кресле из сканиля. Джубал глядел на нее, стоя в дверном проеме и пытаясь перебороть чувство вины и стыда. Каким жалким выглядело драгоценное воздушное создание, привыкшее к безукоризненной роскоши, в унизительной ловушке посреди океана! Вспомнив, однако, какую судьбу ему хотела уготовить Миэльтруда, Джубал рассердился и заставил себя проявить непреклонность. Войдя в каюту, он уселся напротив девушки на койке: «Зачем Рамус Имф плывет в Уэллас?»
Миэльтруда ответила с почти оскорбительным безразличием: «Националы не позволили бы ему лететь».
«Что ему там нужно?»
«Не имею ни малейшего понятия».
«Даже не догадываетесь?»
Миэльтруда проигнорировала вопрос: «Что вы намерены делать со мной?»
«Я уже объяснил».
«Мне хотелось бы связаться с отцом».
Джубал покачал головой: «С моей точки зрения это было бы непрактично».
Уголки губ Миэльтруды опустились: «Если я объясню интересующие вас обстоятельства, вы отвезете меня назад в Визрод?»
Джубал откинулся назад, прислонившись спиной к деревянной обшивке: «Вы можете как-то оправдать свои поступки?»
«Если потребуется».
«Я вас выслушаю, но ничего не обещаю взамен».
«Тогда слушайте. Как вам известно, мой отец руководит операциями Третьего отделения. Уже несколько лет до него доходят сведения о тайных перемещениях и приготовлениях неизвестного назначения.
Тем временем Рамус Имф тоже вел себя исключительно странно, и отец заинтересовался возможностью связи между двумя загадками. Для того, чтобы выяснить эту связь, он организовал постоянную тщательную слежку за Рамусом. Задавать вопросы было бы неосторожно, угрожать или применять насилие нельзя. Можно только осторожно подталкивать Рамуса в нужном направлении — например, отказав ему в должности служителя народа».
«И вы участвуете в этой интриге».
Миэльтруда сдержанно ответила: «Я вас не понимаю».
«Вы были помолвлены с Рамусом. Помолвка может быть результатом взаимной привязанности, расчета — или подспудной манипуляции».
«В том, что касается помолвки, манипуляция — неподходящее выражение».
«Тем не менее, учитывая известные обстоятельства, вполне применимое?»
«Допустим».
«И вы состряпали всю эту затею с незаконным ордером только для того, чтобы «манипуляция» выглядела убедительнее в глазах Рамуса?»
«Ничего я не стряпала. И никаких ордеров не подписывала».
«На ордере — ваша подпись».
«Неужели вы думаете, что я собственноручно подписала бы документ, предписывающий убить незнакомого мне человека? Даже если этот человек — глупец и невежа? Кто-то подписался моим именем, вот и все».
«Есть свидетель, опровергающий ваше заявление».
«Кто?»
«Особа, присутствовавшая при подписании ордера».
Миэльтруда ухом не повела: «Сьюна Мирцея — любовница Рамуса Имфа. Делает все, чего хочет Рамус, никаких принципов у нее нет. Сьюна подделала мою подпись — у нее склонность к таким проделкам, своего рода талант».
«Мне казалось, что Сьюна — ваша лучшая подруга».
«Терпеть ее не могу и давно бы от нее избавилась, если бы не отец. Он требует, чтобы я поддерживала с ней близкие отношения — ему нужно передавать Рамусу ложные сведения так, чтобы Рамус им полностью доверял. Я обязана легкомысленно выбалтывать Сьюне заранее приготовленные «секреты», а Сьюна обо всем докладывает Рамусу».
«Например о том, что я вернулся с Эйзельбара — чтобы меня можно было вовремя убрать».
«Эту информацию Имфам передали из Космического флота. Но вас еще не связали ни с Третьим отделением, ни с голосованием в Парларии. Так как мой отец не хочет и не может открыто противостоять Имфам, вам были предписаны пасторальные каникулы в Глентлине. К сожалению, Рамусу не терпелось прибрать к рукам мыс Стрещения, и вы снова ввязались в его дела».
«Зачем Рамусу мыс Стрещения?»
«Это одна из загадок».
«Пойдемте», — Джубал вывел Миэльтруду на палубу и поднялся вместе с ней на квартердек. В восьми километрах к северо-западу, под розовыми и голубыми парусами-змеями, наклонившимися над горизонтом, плыл «Фарверль». Шрак стоял на мостике — его зеленые и синие паруса обмякли и почти опустились, но он мало-помалу травил тросы, незаметно поворачивая вслед за фелукой Торквассо.
Джубал обратился к капитану: «Все тот же курс?»
«Прямиком к Земнокаменной Заводи — туда две недели ходу». Шрак ткнул большим пальцем в сторону Миэльтруды, отошедшей к гакаборту и тоскливо глядевшей в сторону Тэйри: «Как насчет нее?»
«Утверждает, что невиновна. Говорит, ее подпись на ордере подделали».
«На ее месте кто угодно говорил бы то же самое».
«Я ей поверил».
Шрак рассмеялся: «Почему же она только теперь запела эту песню?»
«По-видимому, высокомерие не позволяло ей пускаться в разъяснения».
«И что же, мы повернем назад?»
«Ни в коем случае. Рамус Имф важнее дочери Д'Эвера», — Джубал сделал несколько шагов к гакаборту. Ветер трепал волосы Миэльтруды, мелькавшие тенями и отливавшие темным золотом.
«Подойдите сюда, взгляните на карту», — позвал ее Джубал.
Девушка остановилась у наклонной панели экрана: «Да?»
«Вот Глентлин. На конце длинного полуострова — мыс Стрещения. Вот Уэллас. Что-нибудь замечаете?»
Миэльтруда пожала плечами: «Уэллас — прямо напротив мыса Стрещения. Мыс далеко выдается в Теснины с юга, Уэллас образует выступ с севера. Больше ничего не могу сказать».
«Не забывайте, что Рамус Имф предпринимал отчаянные попытки купить или захватить мыс Стрещения, а теперь плывет в Уэллас — как вы можете убедиться собственными глазами».
Миэльтруда внимательно посмотрела на далекие паруса-змеи «Фарверля»: «Вы должны вернуться в Визрод и известить моего отца».
«У меня нет никаких оснований доверять вашему отцу».
Девушка закусила губу: «Почему вы не выполняли его указания? С первой минуты, как только вы появились у нас в доме, вы ведете себя так, будто служитель народа — вы, а не он. Отец проявил необычайное терпение! Неудивительно, что вы потеряли его расположение. А теперь вы меня похитили — и отказываетесь вернуться даже после того, как я все объяснила!»
«Я предъявил ордер, будучи уверен в достоверности вашей подписи. Допустим, вы невиновны — в таком случае вы обязаны были сразу опротестовать поддельную подпись».
«Кто мог представить, что вы посмеете меня арестовать?»
«Пеняйте на себя».
Миэльтруда ничего не ответила.
Джубал указал на северо-запад: «Там паруса Рамуса Имфа — он снова отправился в путь с таинственной целью. Если бы ваш отец об этом знал, он повысил бы мне оклад и приказал бы мне преследовать Рамуса, не считаясь с вашими неудобствами».
«Возможно — не обязательно».
«Не могу отрицать, что цели вашего отца не совпадают с моими. Нэй Д’Эвер хочет, чтобы я наблюдал за Рамусом и вынюхивал его секреты. Я хочу привезти Рамуса в Визрод болтающимся в петле!»
Не находя слов, Миэльтруда отошла и облокотилась на гакаборт, с мрачным сомнением глядя в воду, кипящую за кормой.
Мора приближалась к зениту, ветер крепчал. Валы накатывались с востока, поднимая «Кланш» и проскальзывая под ним в бесконечной бесцельной гонке по океану, опоясывавшему планету. «Фарверль» почти исчез за горизонтом. Скай, всходивший над восточным горизонтом подобно пологой бледно-белой возвышенности, долго рос и расширялся, чтобы в конце концов занять добрую треть небосклона. Шрак чинил якорную лебедку. Миэльтруда удалилась в каюту. Джубал сидел на квартердеке, положив вытянутую руку на гакаборт. Через некоторое время пленница вышла из каюты и поднялась на квартердек. Бросив быстрый взгляд на Джубала, она обратила лицо к нагромождению высоких кучевых облаков, темневших на фоне нижней каймы Ская. Все еще в вечернем платье и бледно-голубых туфельках, девушка знала, что производит на палубе нелепое впечатление, но каким-то образом умудрялась сохранять достоинство.
Джубал подумал о Сьюне — о предательнице, обманщице Сьюне, соблазнявшей его, чтобы помочь любовнику. Каким дураком она его считала! Джубал задумчиво изучал изящную фигуру Миэльтруды - нет ли какой-то связи между женской привлекательностью и двоедушием?
Связь, несомненно, существовала. По словам самой Миэльтруды — если ее словам можно было верить — она уже обманывала Рамуса Имфа.
Казалось, пленница чувствовала давление взгляда Джубала. Она обернулась: «Я хотела бы знать, в каком положении буду находиться».
Джубал надолго задумался, хотя этот же вопрос занимал его мысли все утро: «Можно ли верить вашим объяснениям? Вот в чем вопрос».
«Я не привыкла к тому, чтобы в моих словах сомневались!»
«Пока вы не вернетесь домой, вам придется привыкнуть к самым разным вещам».
Теперь от холодного тона Миэльтруды положительно веяло морозом: «Таким образом, я нахожусь в заключении?»
«Нет, — отозвался Джубал, — не совсем».
«Вы согласны отменить свой ордер?»
«Э-э… нет. Пожалуй, что нет».
«Вы не имеете права меня задерживать, если обвинение недействительно!»
«Ваш отец не имел права подвергать мою жизнь неоправданному риску. Виноваты вы или нет, с вашей помощью мне удалось его наказать и тем самым восстановить справедливость».
«Даже если мой отец вас чем-то обидел, почему я должна быть козлом отпущения?»
«Козой отпущения… Гм. Видите ли, в Тэйри ваш отец почти всемогущ — у меня просто не было другого средства оказать на него давление».
«Другими словами, я — ваша заложница».
«Я вас задержал, я заставил вас подняться на борт этого судна. Я обязан доставить вас домой в целости и сохранности».
«Тогда поверните обратно и немедленно доставьте меня домой!»
«Вы хотите упустить Рамуса? Представьте, как разгневается ваш батюшка!»
Миэльтруда раздраженно отвернулась.
Близился вечер, Мора спускалась к горизонту. За час до заката с запада приблизилась стая крепостных рыб. Шрак сбросил чехол с судовой пушки и развернул орудие.
Одно из чудовищ проплыло метрах в тридцати от «Кланша» — его спинные башни, каждая с глазом и гарпуном, возвышались на два метра над планширом фелуки.
Крепостная рыба медленно обогнула судно, внимательно изучая независимо вращающимися глазами стоявшие на борту фигуры, после чего раздраженно, с плеском повернула прочь и присоединилась к удалявшейся стае.
Миэльтруда замерла на квартердеке, глядя в море. Джубал впервые заметил на ее лице оживление: интерес, ужас и — когда гигантская тварь решила плыть по своим делам — гримасу облегчения. Девушка спросила капитана: «Они нападают на суда?»
«Достаточно часто. Щупальце вытягивается на двадцать пять метров, протыкает человека гарпуном и резко сокращается. Еще немного, и пришлось бы пустить ее ко дну».
Визродская барышня соблаговолила торжественно обозреть морской горизонт: «Вам ежедневно приходится иметь дело с опасностями?»
«Того, кто всегда начеку, опасности не застают врасплох. Впрочем, у Дохобейских берегов беда может настигнуть любого, зарекаться не стану».
«Зачем же плавать в Дохобей?»
Шрак пожал плечами: «Плавая вокруг света, никогда не знаешь, в какой порт придется зайти. Да и выгодное это дело — в До-Дохобеехорошо платят за привозной товар. Главное не попадаться на глаза пиратам и держаться в стороне от рифов и подводных скал, не забывая про Скай — приливы там такие, что суда разбиваются в щепки».
Разглядывая волны, Миэльтруда неодобрительно хмурилась: «И вам не скучно плавать в одиночку?»
Моряк покачал головой: «Мировая скорбь[34] страшнее скуки. Человек стареет, океан не меняется. Бывает, плывет мимо корабль, а на борту никого. Кто-то думал, думал — и додумался».
«А вас мировая скорбь тоже мучает?»
«Только не в этом плавании!»
Миэльтруда покосилась на Джубала, но не высказала никаких замечаний. Помолчав, она указала рукой на горизонт: «Другой корабль уже исчез. Как вы за ним поспеете?»
«Торквассо взял курс на Земнокаменную Заводь. Мы идем туда же».
«Там можно посмотреть на ваэлей?»
«Если повезет. Они не любят показываться без повода».
«Говорят, неискупимость завела их в лабиринт диковинных заблуждений — они не выходят из леса, поклоняются деревьям… Говорят, их Великое Божество — бессмертное дерево, уходящее корнями во тьму времен».
«В баснях много правды. Каждый ваэль ухаживает за рощей деревьев-джиннов, посвящает им всю жизнь. Так же, как Тэйри, Уэллас страдает от перенаселения. Ваэлей немного, но джиннов невероятное количество. Они растут повсюду, ни на что другое просто не остается места. Ваэлям, само собой, приходится туго».
«Вы верите, что ваэли — помесь людей Ойкумены и джанов?»
«Чего не знаю, того не знаю. Иногда кажется, что они, скорее, породнились с деревьями. Один национал как-то изнасиловал ваэльскую девушку — так мне рассказывали. Вскоре после этого он покрылся зеленым мхом. Мох расцвел черными цветами, и он умер».
«А что стало с цветами? Появились какие-нибудь плоды или семена?»
«Никто не видел. Его фелуку пустили ко дну посреди океана».
«Кто живет у Земнокаменной Заводи?»
«Там что-то вроде городка — склады для менового товара, верфи вдоль берега. Ну, и конечно же, знаменитый кабак «Море по колено»».
«Туда плывет Рамус Имф?»
«Похоже на то».
«Что ему нужно в Уэлласе?»
«Может быть, он хочет купить фелуку?»
«Вряд ли».
«Больше там нечего делать. Ваэли не позволяют приезжим покидать городок у заводи».
«Странно, все это очень странно… Иногда мне кажется, что я сплю».
Мора заходила среди великолепия ярких темно-красных, вишневых и темно-синих тонов. Под конец она блеснула лучами оттенка шачана — соцветия, служившего джанам-ткачам источником чуть красноватой фиолетовой краски.
Понимая, что упрямый Джубал никогда не станет прислуживать Миэльтруде, а Миэльтруда скорее умрет с голоду, нежели потрудится себя накормить (о том, чтобы она готовила пищу для других, не могло быть и речи), Шрак философски направился в кубрик и приготовил рагу из тушеного мяса с травами. Спутники поужинали под светом фонаря на средней палубе, запивая мягким зеленым вином.
Ветер затих — «Кланш» тихо плыл вперед, движимый струями электреактов. На линии горизонта появилось мерцание мачтового огня «Фарверля». Шрак выключил питание, и «Кланш» превратился в бесшумную тень на волнах, озаренных призрачными лучами Ская. Ворча себе под нос, Джубал убрал и вымыл посуду. Когда он выбрался из кубрика, Миэльтруда сидела на скамье у гакаборта с бокалом вина в руке. Шрак стоял, прислонившись к нактоузу. Джубал налил себе кружку вина и разлегся на палубе.
Шрак рассказывал о жизни моряка-торговца: «По крайней мере, мне не тесно — а к безбрежным горизонтам человек привыкает. Плавать по океану не так скучно, как может показаться. Наоборот, я сказал бы, что жизнь на волнах разнообразна, временами потрясающе разнообразна — потом неделями руки трясутся. Как можно сравнить, к примеру, Джоргозо во льдах моря Заморозков со знойным Лингом, столицей Большого Морка? Или с тем же Визродом? К тому времени, когда фелука выходит из теснин пролива Тротго, уже начинаешь с тоской вспоминать о безмятежной беседе в таверне с видом на Тенистерле. Темные дела, однако, творятся в Визроде! Хуже, чем в Лахарго на Навлусском мысу. Неприятные открытия отрезвляют после самой беспечной выпивки. Не так давно, например, я обнаружил на пляже под Парадной набережной двух наемных убийц, собиравшихся хладнокровно пытать и прикончить Джубала Дроуда на основании незаконно оформленного и никем не опротестованного судебного приказа».
Рука Миэльтруды, державшая бокал, раздраженно дрогнула, но девушка ничего не сказала.
Шрак продолжал: «Два месяца в Визроде — более чем достаточно. Человеку со стороны не дано познать радости визродских интриг и заговоров. По сравнению с тариотами даже ваэли простодушны, как дети. Если я засиживаюсь в Тэйри, меня начинают одолевать мысли о бескрайних морях под облаками в бескрайнем небе, о зловещем штиле в сумерках затмения, о вершинах Беспечных островов, выглядывающих из-за горизонта. Даже в дохобейских салунах что-то есть, что-то неповторимое, вызывающее тоску в памяти. И снова я протискиваюсь через приливные шлюзы, и снова плыву на запад, всегда на запад. Кругосветное плавание под парусами утомительно — недаром наш океан зовут Пространным. Но по пути встречаются знакомые места и старые друзья. С каждой встречей старые друзья становятся старше, а знакомые места становятся немного чужими. Или, может быть, это я становлюсь чужим. Но опять я выхожу в море, бодро дует ветер, змеи-паруса плещутся высоко под солнцем, фелука взлетает и скатывается по склонам океанской зыби — я забываю бессонные ночи, омраченные светом Ская, я забываю даже Джоргозо во льдах моря Заморозков».
Миэльтруда капризно повела плечами: «Каждому свое. Никогда не отправилась бы в открытый океан по собственной воле».
«Скажите спасибо Джубалу Дроуду, — ухмыльнулся капитан. — Благодаря его смекалке и предприимчивости у вас есть возможность узнать много нового и поучительного».
«Благодаря его невероятной наглости и самонадеянности! У Джубала Дроуда нет чувства меры».
Сменялись сутки — восходы, полудни, закаты, ночи, озаренные фазами Ская, и ночи непроглядного мрака, подчеркнутого бледной полосой Зангвильского Рифа в свободном черном небе. «Фарверль» давно исчез за горизонтом и больше не появлялся. Шрака это обстоятельство нисколько не беспокоило — Джубалу оставалось только положиться на суждение капитана и допустить, что Рамус Имф мог направляться только в Земнокаменную Заводь. Миэльтруда надменно, не произнеся ни слова, приняла от Шрака пару коротких бриджей и тельняшку, и теперь ходила по палубе босиком. С Джубалом она не разговаривала, но, когда ей становилось скучно, снисходила до беседы с капитаном.
Каждый день, пока Мора стояла в зените, Шрак отмечал на карте следующую точку линии, соединявшей Визрод с Земнокаменной Заводью. Каждый раз отношение длины оставшегося пути к пройденному расстоянию уменьшалось, и однажды рано утром на севере показалась наконец темная полоса — берег Уэлласа.
Мало-помалу на фоне утреннего неба выросли высокие, сплошь поросшие лесом холмы. Других парусов на море не было. Единственным признаком присутствия людей на берегу служило сероватое перо стелившегося над водой дыма. Шрак указал на пару продолговатых мысов и протянувшуюся между ними цепочку каменистых островков: «Земнокаменная Заводь. Судоходный канал между островами называют Пучиницей. Мола в заводи нет, попасть в нее можно только с приливом. Двинемся вперед, когда вода начнет прибывать».
«Я думала, здесь будет город», — пожаловалась Миэльтруда.
«Поселок дальше, за мысом, где начинаются верфи. Дым поднимается от вечного огня под клееварочным котлом — он никогда не гаснет».
«Не вижу «Фарверль»».
«Фелука в заводи, на причале».
«Что, если Рамус Имф передумал и отправился куда-нибудь еще?»
«Через час узнаем».
«Кланш» приблизился к Пучинице. Поднимающийся прилив заполнил гавань, но между скалистыми островками еще струились и пенились вихри сильных течений. Шрак опустил паруса-змеи и, осторожно лавируя между сторожевыми утесами, завел судно в округлую, теперь уже спокойную заводь темно-синей воды, местами пестревшую зелеными пятнами подводных отмелей. За пляжем начинался Земнокаменный поселок, дальше виднелись верфи, где возвышались остовы и корпуса строившихся судов. В глубоководной части заводи от берега отходил длинный плавучий причал. Два судна стояли на якоре, третье замерло у причала. Шрак указал на третье судно: ««Фарверль»».
Джубал рассмотрел фелуку Рамуса в макроскоп: «На борту никого».
«Торквассо, само собой, уже в кабаке. Хлев посреди пляжа — это и есть «Море по колено». Что касается Рамуса Имфа, он, наверное, тоже выпивает. Больше здесь нечего делать. Не знаю, куда он торопился».
«И правда, что ему понадобилось в такой глуши? — пробормотала Миэльтруда. — Непонятно. Какая-то ошибка».
«А зачем ему понадобился мыс Стрещения? — вызывающе спросил Джубал. — Зачем ему понадобилось летать в Кийяш на планете Эйзельбар? Так или иначе, будьте добры, держитесь подальше, чтобы Рамус вас не узнал».
Миэльтруда недовольно отошла в тень под квартердеком.
«Кланш» приблизился к причалу — высокому сооружению из бревен, порожних цистерн и швартовных бочек, перевязанных тросами.
«Кланш» прикоснулся к бочкам — Джубал вскочил на причал и привязал швартовы. Ваэли, чинившие сети на берегу и переворачивавшие водоросли на сушильных рамах, взглянули на новоприбывших без всякого любопытства и вернулись к своим занятиям. Гибкие люди с бледной коричневатой кожей и мясистыми плоскими лицами, они не выделялись ни ростом, ни особенным телосложением, но кожа их то и дело отливала характерным для джанов метал-металлически-зеленым глянцем. Голову каждого ваэля украшала небольшая копна жестких черных волос, а одежду туземцам заменяли разноцветные полотнища, плотно обернутые вокруг бедер.
Миэльтруде стало скучно стоять в тени. Она начала подниматься по трапу на квартердек, но Джубал остановил ее: «Одну минуту!»
Из каюты на корме он принес полосатый красно-синий шарф и намотал его девушке на голову, пряча под шарфом ее локоны. Ухмыляясь, он оглядел ее с головы, увенчанной красно-синим тюрбаном, до босых ног в выцветших моряцких бриджах: «Теперь вас никто не узнает».
Миэльтруда холодно спросила: «Моя внешность настолько смехотворна?»
«Достаточно забавна для того, чтобы Рамус Имф, даже если он пройдет мимо по причалу, никогда не подумал, что встретил в заморских краях дочь Нэя Д'Эвера».
Миэльтруда презрительно фыркнула: «Лучше сами поостерегитесь — вас-то он узнает».
«Сомневаюсь. Рамус, как правило, не замечает окружающих. Тем не менее, рисковать не стоит».
Джубал вернулся в кормовую каюту. Миэльтруда обратилась к капитану: «А вам зачем ввязываться в эту историю?»
«Строго говоря, меня она не касается, — согласился Шрак. — Но если кому-то предстоит потерять арендную плату, предпочитаю, чтобы в убытке оказался Торквассо, а не я».
«Так что вы сойдете на берег?»
«Какой национал, оказавшись в Заводи, не заберется в «Море по колено»? Там уже заседает Торквассо, а с ним и Рамус Имф, надо полагать».
Джубал вышел на палубу в мешковатых серых бриджах и выцветшей розовой блузе, низко натянув на лоб серый колпак с помпоном. Он напоминал мрачного молодого головореза сомнительного происхождения. Шрак смерил его взглядом, не высказав никаких замечаний, и взобрался на причал. Джубал последовал за ним. Осмотревшись по сторонам, капитан прокричал Миэльтруде, сложив ладони рупором: «Поглядывайте на швартовы, когда начнется отлив! Если туго натянутся, стравите петлю-другую!»
Миэльтруда раздосадованно отвернулась. Вот как! Сами отправились пьянствовать, а ее оставили заниматься черной работой на судне, как какого-то юнгу! За кого ее принимают? Девушка обиженно посмотрела на спины двух мужчин, быстро шагавших по плавучим цистернам, после чего забралась на квартердек, откуда можно было обозревать все побережье. Джубал и Шрак направились к длинному приземистому строению за раскидистым деревом, бросавшим одинокую тень на песчаный пляж. Они задержались, чтобы посовещаться, обернулись в сторону «Кланша». Миэльтруда притворилась, что любуется заводью. Когда она снова взглянула на берег, Джубал и Шрак уже зашли в «Море по колено».
Нахмурившись, Миэльтруда присела на скамью у гакаборта. С ее точки зрения обстоятельства складывались более чем неудовлетворительно. Ее тюремщики почему-то считали, что она будет смирно и послушно оставаться на борту, хотя ее ничто не связывало — она могла действовать по своему усмотрению. Никто ее ни о чем не предупреждал и не заставлял давать обещания. Она не соглашалась ни на какие условия. Она могла сойти на берег и попросить убежища у ваэльских управляющих верфями. Она могла прибегнуть к помощи Рамуса Имфа — или даже отдать швартовы, переплыть океан в одиночку и вернуться в Тэйри!
Рассмотрев имеющиеся возможности, Миэльтруда решила, что все они достаточно непривлекательны. Раздраженно прислонившись спиной к гакаборту и вытянув ноги, она приняла позу, которую еще две недели тому назад сочла бы совершенно непозволительной. Напялив вульгарное тряпье и проведя две недели в компании вульгарных бродяг, она могла себе позволить такую вульгарность!
Краем глаза Миэльтруда наблюдала, однако, за кабаком. Намерения Джубала Дроуда ее не интересовали, но она надеялась, что ни один из ее спутников не попадет в гибельную западню. Шрак ей, пожалуй, нравился — несмотря на грубость манер, он умел не унижать ее достоинство. Даже Джубала она научилась как-то переносить. Представив себе, что Джубала или Шрака могут убить или искалечить, Миэльтруда почувствовала странный щемящий укол в груди. Насилие представлялось почти неизбежным. Она хорошо знала Рамуса Имфа — человека безжалостного и опрометчивого, не забывавшего обид. Возможность уничтожить Джубала Дроуда вызовет у него приступ мстительной радости…
Вспомнив о Рамусе, Миэльтруда с отвращением подернула плечами. Хитроумные интриги ее отца временами становились запутанными до нелепости и даже циничными. В частности, помолвка с Рамусом была исключительно каверзной и циничной проделкой. Рамус Имф, изворотливостью не уступавший Нэю Д’Эверу, всячески старался использовать ситуацию в свою пользу — и в то же время даже не подумал прервать скандальную связь с непристойной, отвратительной Сьюной. Каждый тянул Миэльтруду то в одну, то в другую сторону, дергая за ниточки, как тряпичную куклу, заставляя притворяться и лицемерить — неудивительно, что подруги считали ее прихотливой и чудаковатой. Что бы они сказали, увидев ее на борту «Кланша» в Земнокаменной Заводи? Представив себе изумленно-оскорбленные физиономии визродских модниц, Миэльтруда горько улыбнулась.
Шло время. Начинался отлив — причал опускался, влажные бревна скрипели. Швартовы не требовали внимания, так как фелука опускалась вместе с причалом, но Миэльтруда все равно их слегка ослабила, просто от скуки. Почему Джубал и Шрак не взяли ее с собой в «Море по колено»? Конечно, ее незамысловатый наряд мог не обмануть Рамуса Имфа — хотя Рамус, несомненно, меньше всего ожидал встретить в портовом кабаке Миэльтруду Д’Эвер.
В конце концов Джубал и Шрак вышли из кабака. Медленно прогулявшись к трапу, ведущему на причал, они остановились, оживленно разговаривая. Между ними явно возникло разногласие. Джубал настаивал на своем, Шрак неохотно уступил. Они разошлись — Джубал пошел дальше по берегу, а моряк направился по причалу к фелуке. Подойдя к «Кланшу», Шрак бегло осмотрел швартовы и спрыгнул на палубу.
Миэльтруда не могла сдерживать любопытство. Перегнувшись через ограждение квартердека, она спросила: «Вы нашли Рамуса?»
«Нет, по сути дела не нашли».
«А куда ушел Джубал Дроуд?»
«Пустился в безумное предприятие».
«У него положительная склонность к безумным предприятиям. Что он затеял на этот раз?»
«Позвольте мне сперва чем-нибудь перекусить — в «Море по колено» подают пальмовый пунш, вызывающий в желудке возмущение, грозящее революцией».
Захватив в кубрике хлеб и колбасу, капитан устроился на крышке трюмного люка: «Мы зашли в кабак, готовые ко всему, но внутри оказался только Торквассо. Рамуса там не было. Мы подсели к Торквассо, стали болтать. Торквассо полностью разочарован плаванием. Рамус Имф, по его мнению, невыносимый пассажир. Он зафрахтовал «Фарверль» за минимальную плату, а потом приказал погрузить на борт целый запас изысканных лакомств и вин исключительно для себя. По утрам он молчал и огрызался, но со временем, опорожнив бутыль-другую, становился разговорчив, призывал Торквассо к прилежности и преданности и сулил ему чин адмирала неслыханной флотилии, какой еще не было в истории океанской нации. Торквассо неизменно заявлял, что его вполне удовлетворяет «Фарверль», чем вызывал со стороны Рамуса изобретательные насмешки.
Когда они прибыли в Заводь, Рамус договорился встретиться в кабаке с главным управляющим местными верфями.
Торквассо зашел в «Море по колено», чтобы промочить горло, и видел, как Рамус спорил с управляющим за столом, отделенным перегородкой от общего зала. Рамус сначала предлагал, потом настаивал, потом уговаривал и, наконец, чем-то пригрозил. Это заставило управляющего пойти на какую-то уступку — Рамус воспринял ее, как должное, даже спасибо не сказал. После этого Рамус подозвал к себе Торквассо и сказал: «Здесь закончить дела мне не удастся. Управляющий не имеет достаточных полномочий. Придется ехать в место, называемое Дуррури. Вернусь через четыре дня — будьте готовы отплыть с приливом». Рамус сразу же куда-то ушел с управляющим, а Торквассо до сих пор торчит в «Море по колено», насасывается пуншем и возобновляет знакомство с кабацкими девками».
«Где Джубал Дроуд?»
«Пошел расспросить управляющего верфями».
«И что дальше?»
«Насколько я понимаю, будем ждать возвращения Рамуса».
«Четыре дня? Что тут делать четыре дня? Я устала глядеть на починку сетей и сушку водорослей!»
«В Заводи можно кое-чем развлечься, — возразил Шрак. — Если пойти вверх по улице от причала, можно выторговать на рынке аметист, сухие духи или заколдованные шлепанцы по сходной цене. Прогуливаясь за окраиной, иногда можно подсмотреть за ваэлем, танцующим в роще — волшебное зрелище при свете Ская! Сходите, полюбуйтесь на верфи. Там каждую планку отделывают вручную в строгом соответствии с воображаемыми чертежами, заученными наизусть. Обшивку приваривают к остову судна маэйсом, «эссенцией жизни». Маэйс хранят в бутылях черного стекла. Что такое маэйс? Кроме ваэлей, никто не знает. Когда ваэли проклинают фелуку, маэйс теряет клеящую силу посреди океана, обшивка и палуба превращаются в беспорядочную груду планок, а остов идет ко дну».
«Своевольная раса. В Визроде много рассказывают об их суевериях».
«На Маске нет народа, подобного ваэлям. Попробуйте спросить их что-нибудь о маэйсе. Услышите искренние, торжественные заявления, но ровным счетом ничего не узнаете. Принимая гостей, они согласны ухаживать за ними, как за детьми, расчесывать им волосы, потакать их прихотям. Если приезжий обижает кого-то из ваэлей или причиняет ему боль, они поют странные тихие гимны и оставляют гостя в замешательстве. Но выпытывать у ваэлей правду — все равно, что заставлять реку повернуть вспять».
Миэльтруда смотрела вдаль, на лесистые холмы за Земнокаменным поселком: «И Рамус Имф надеется заключить сделку с таким причудливым, неуступчивым племенем?»
«Не могу ничего сказать, потому что ничего не знаю о характере сделки. Ваэли влачат полуголодное существование — на всех участках с плодородной почвой они высаживают священные дере-деревья-джинны. Так, по их мнению, должно быть. Но у голодных людей не хватает сил подолгу танцевать в рощах. Если Рамус Имф предложит им пищу по вкусу, его выслушают с интересом».
Девушка раздраженно пожала плечами: «Я не стремлюсь расстраивать планы Рамуса Имфа — нам обоим это принесло бы только унижение. Джубалу Дроуду нет дела до того, как его затея отразится на мне. Он наивен и надоедлив».
Моряк поднялся на ноги, взглянул на причал, поискал глазами на берегу. Джубала нигде не было.
«Так что мы теперь будем делать?» — упорствовала Миэльтруда.
«Ждать».
Вечерело. Мора садилась за холмы в небе, оттенками напоминавшем спелую хурму и сливы. Кончился отлив, чуть было не осушивший Земнокаменную заводь, вода уже прибывала — Пучиница шумела, как горная речка.
Шрак начинал беспокоиться. Повернувшись к Миэльтруде, он язвительно произнес: «Если Джубал Дроуд вознамерился осушить все пуншевые котлы в «Море по колено» и утешить всех истомленных одиночеством потаскух, почему бы мне к нему не присоединиться? Работы хватит на двоих».
Миэльтруда воскликнула: «Опять вы меня здесь оставите на растерзание лоботрясам! Мне скучно, я не хочу сидеть одна в каюте!»
Шрак искоса смерил ее оценивающим взглядом: «Не считая Торквассо, лоботрясов в Земнокаменной Заводи нет. Но если уж вам так неймется, идите со мной — здесь фелуку никто не украдет. Торопитесь, скоро стемнеет».
«Я готова».
Как только они взобрались с палубы на причал, им встретился уже подходивший юный ваэль в красной головной повязке, украшенной двумя кисточками того же цвета, и в белом набедренном полотнище, напоминавшем юбку: «У меня сообщение для Шрака, капитана фелуки «Кланш»».
Шрак взял записку и поднял ее так, чтобы бумагу осветили тускнеющие лучи заката. Прочитав сообщение, он отдал записку Миэльтруде, с нарочито безразличным видом пробежавшей строки глазами. В записке говорилось:
Шрак спросил посыльного: «Когда тебе передали записку?»
«Днем».
«Почему ты не принес ее раньше?»
Юнец уже отходил шаг за шагом, почтительно, но рассеянно — в мыслях у него был сумеречный морской ветер: «Все, что нужно, было сделано».
«Где человек, передавший сообщение?»
«В пути. Его ждут в Дуррури — у нас это так называют».
«Где это, Дуррури?»
«За холмами, по ту сторону Оборощи».
«Ты можешь меня туда отвезти?»
«Не успеем, слишком далеко».
Удаляясь по причалу, юнец с улыбкой обернулся через плечо. Постепенно ускоряя шаги, он пустился бегом вприпрыжку, будто подстегиваемый безудержным торжеством, и скрылся в сумерках.
Шрак проворчал: «В любом случае придется зайти в «Море по колено»».
Джубал ехал в старинном скипе — таких в Тэйри давно уже не делали. Скип, направляемый и движимый какой-то незаметной системой, летел в глубокой тишине над самой лесной подстилкой. Листва над головой то заслоняла, то обнажала громадный полумесяц Ская. Время от времени то справа, то слева появлялись и исчезали колеблющиеся огни. Как-то раз между стволами проскользнула удаляющаяся фигура одинокого танцора.
Джубал откинулся на подушки. Он задремал, потом проснулся, с удивлением глядя на плывущие над ним кроны деревьев. Скай сиял высоко в небе. Джубал снова заснул. Проснувшись второй раз, он обнаружил, что небо уже сереет на востоке. На носу скипа, лицом к Джубалу, сидел по-турецки человек в белой головной повязке с тремя кисточками. Джубал приподнялся на локте. Человек тихо сказал: «Предстоит важное дело».
«Да, — ответил Джубал, — согласен».
«Ты не боишься?»
«Чего?»
«Заниматься важными делами».
Джубал поморгал, проверяя, не спит ли он: «У меня есть определенные опасения, это невозможно отрицать».
«Видишь ли, скоро состоится суд».
«Кого будут судить?»
«Тебя».
Джубал сел, провел пальцами по лбу: «Меня? Я не сделал ничего плохого».
«Не будь так уверен. В Дуррури громкие слова ничего не значат».
«Постараюсь не забыть ваш совет, — сухо отозвался Джубал. — Когда мы прибудем в Дуррури?»
«Сегодня, позже. Соберется конклав. К твоему делу мы относимся серьезно».
«Почему бы вы отнеслись к нему легкомысленно? Дело нешуточное».
«Что ты знаешь о серьезности? — с презрительным добродушием обронил ваэль. — Пришлые причиняют боль. Смотри, как скручиваются листья, когда мы пролетаем мимо. Смотри, как отшатываются ветви. Твой ум распространяет обжигающие — поджигательские — помыслы. Ты летишь сквозь Оборощу, словно огненный метеор».
Джубал вгляделся в лицо собеседника, подозревая, что тот спятил. Круглые глаза на круглом морщинистом лице, тусклые, как галька, безмятежно созерцали его из-под белой повязки с тремя кисточками.
«Даже когда я сплю?» — спросил Джубал.
«Во сне и наяву — научись сдерживать мысли, чтобы джинны не боялись пожара».
Джубал решил вести себя вежливо и не противоречить, чтобы не раздражать непредсказуемого спутника: «Я не прочь научиться сдерживать мысли — но мне, скорее всего, больше не придется ездить в Дуррури».
«Если в твоем сердце останется ложь, ты никогда не покинешь Дуррури».
Джубал уселся поудобнее, взглянул на восходящее солнце: «Я не намерен никого обманывать».
Молчание. Джубал огляделся — собеседник исчез. Джубал поднялся на колени, заглянул за борт. Скип летел метрах в шести-семи над землей. Горизонтальные полосы бледно-фиолетового солнечного света пробивались между стволами. Джубал никого не видел ни снизу, ни сверху… Загадочное обстоятельство. Игра воображения? Джубал вернулся на сиденье. Он не любил такие шутки, особенно когда еще толком не проснулся.
Мора поднималась по небосклону. Джубал позавтракал выданными ему сушеными фруктами, запивая сладким вином из тыквенной бутыли. Скип тихо летел на север, часто поворачивая и описывая дуги вдоль излучин лесного туннеля. Вокруг в очевидном беспорядке росли деревья-джинны. Время от времени Джубал замечал ориентировочную веху или столб, покрытый резным орнаментом. Иногда между деревьями было видно ваэлей, круживших среди стволов, жестикулировавших, прибиравших что-то на земле, совершавших омовения деревьев жидкостью из фарфоровых чаш.
Скип пролетел над прогалиной. Обернувшись, Джубал снова увидел человека в головной повязке с тремя кисточками, сидевшего на носу.
«Хотел бы я знать, как вы это делаете», — заметил Джубал.
«Тебе такое знание не пригодилось бы. Каждое мгновение происходит миллион событий, ускользающих от твоего сознания. Ты сомневаешься в моих словах?»
«Как я могу с вами спорить? — обиделся Джубал. — Я знаю только то, что могу узнать. Чего я не могу узнать, того я не знаю».
«Но ты хочешь узнать?»
«Узнать — что?»
«Неправильно поставленный вопрос. «Что» узнаёт каждый человек, он придумывает сам и вопреки себе. Можно узнать, «как». Иногда некоторые начинают догадываться, «почему». «Что» — всего лишь качество, отличающее тебя от Рамуса Имфа».
«Я совершенно вас не понимаю. Боюсь, меня чем-то опоили — или, может быть, я рехнулся?»
Человек на носу скипа безразлично отмахнулся: «Твое беспокойство легкоустранимо. Космос неоднороден. Множество различных сред занимают одно пространство. «Что», «как» и «почему» различны и неповторимы в каждой из сред. Все, что можно узнать в Уэлласе, ограничено нашей средой. То, что для нас — действительность, наши соседи считают суеверием».
«По крайней мере теперь я понимаю, почему ваэли заслужили репутацию необычайного народа».
«И ты не одобряешь нашу необычайность?»
«Сдается мне, что вы развлекаетесь за мой счет, показывая фокусы и предлагая головоломки!»
«Тебя это не оскорбляет?»
«Чтобы торжественной радости всегда было в избытке. Чтобы живые души джиннов преисполнились бодростью. Чтобы настоящее утверждалось, а не разрушалось, преобразуясь из прошлого в будущее».
«Тем не менее, чтобы танцевать, нужно что-то есть. Если все поля зарастут лесами, танцевать больше будет некому».
«Прошли безмятежные времена! — нараспев произнес человек на носу скипа. — Наступают перемены. Рамус Имф летит по Обо-роще, а ты, переполненный яростью, летишь за ним. Сегодня, до захода солнца, ты узнаешь свою судьбу».
Джубал нахмурился: «Кто вы?»
«Я — Миние».
«Что вам от меня нужно?»
Человек не ответил, и Джубал раздраженно отвернулся.
Когда он снова взглянул на нос скипа, человека там уже не было — как и ожидал Джубал.
Через лес, над прогалинами и зеркальными прудами летел беззвучный скип, потом по стране торчащих скал, вверх по сумрачной долине и, наконец, над обширным горным лугом. По небу бежали облака, почти задевая за тесную группу утесов, оставшихся от древней вулканической пробки.
Скип скользил над лугом — утесы высились над головой. Замедлившись, скип приземлился на поляне у рощи раскидистых деревьев с мощными стволами, по мнению Джубала напоминавших джинны, но относившихся к другой разновидности. Из глубины низкого каменного строения показался человек в белой головной повязке с тремя кисточками — Миние. С невозмутимостью спящего, допускающего любые причуды воображения, Джубал спустился на землю.
Миние знаком пригласил его внутрь: «Заходи, подкрепись».
Джубал вошел в тень под каменной крышей, часто моргая глазами, не привыкшими к полумраку. Миние подвел его к грубо сколоченному деревянному столу. На столе стояла миска с кашей.
«Ешь».
Джубал медленно пододвинул к столу табурет и уселся: «Где Рамус Имф?»
«Рядом, в месте, именуемом Зуль-Эрдур».
Джубал собрался было подняться, но Миние строго произнес: «Ешь! Помирись с собой. Приведи мысли в порядок. Под Сенью не сочувствуют злобствующим».
«Что делает Рамус Имф?»
«Объясняет, зачем явился в Уэллас».
Джубал отодвинул миску: «Как я могу опровергнуть то, чего не знаю?
«Повязка и мантия — на крючке».
Джубал завернулся в мантию, надел головную повязку. Не удовлетворившись этим, он натер лицо грязью и пеплом из очага, чтобы выглядеть темнокожим. Миние поманил его: «Иди за мной».
Они поднялись по крутой тропе между утесами и оказались на верхнем, центральном лугу. В стороне росла дюжина гигантских деревьев. Туман, змейками струившийся с утесов, клубился в листве их вершин. Джубал остановился, как вкопанный. Таких деревьев он никогда еще не видел. Каждое поражало самодостаточностью бытия — исполинское создание, проникнутое мудростью времен, деспотическое, неумолимое. В тени деревьев стояла дюжина ваэлей, наблюдавших за чем-то, чего Джубал еще не мог разглядеть.
«Перед тобой Сень», — еле слышно произнес Миние. Джубал не понял, о чем или о ком он говорил — о прохладной тени под деревьями, о ваэлях в тени или о самих деревьях? Может быть, обо всем вместе?
«Ты прибыл в Зуль-Эрдур, — продолжал Миние. — Перед тем, как ты его покинешь, свершится суд».
«Я здесь не для того, чтобы меня судили, — возразил Джубал. — Я пришел остановить Рамуса Имфа».
Миние знаком пригласил Джубала пройти под сень исполинских деревьев. Над щетиной горной луговой травы немного возвышалась отполированная временем площадка из маслянисто-плотного, как нефрит, серпентина. Здесь стоял Рамус Имф — рядом с массивным кряжистым стволом трехметрового диаметра.
Рамус был в черном костюме, в мягкой темно-зеленой шляпе с темно-красной вышивкой и черным пером. Он стоял, твердо выпрямившись, лицо его горело убеждением, голос самоуверенно звенел.
«Итак, вы уяснили себе сущность моего плана, — говорил Рамус. — На определенных участках вдоль побережья Уэлласа и еще в нескольких местах будут созданы торговые базы — то есть, другими словами, привилегированные коммерческие анклавы надлежащих размеров, причем гарантируется, что такие анклавы никогда не будут располагаться на плодородных землях. В пределах отведенных ей участков Ассоциация возведет склады, подсобные мастерские и, в той мере, в какой это потребуется, жилые помещения для служащих, коммивояжеров и прочих лиц, время от времени совершающих поездки. В таких анклавах ваши товары и услуги будут обмениваться на продукты питания и дефицитные в Уэлласе предметы первой необходимости. В прошлом ваэли тщательно избегали контактов с чужеземцами, стремясь уберечь неповторимые учреждения и традиции Уэлласа от посторонних влияний. Я понимаю и уважаю такое стремление! От ваэлей не потребуется ничего, кроме пассивного сотрудничества. Мы будем помогать друг другу в атмосфере взаимовыгодного товарищества и доверия. Больше мне нечего сказать — будьте добры, утвердите или отвергните мой план». Вежливо поклонившись присутствующим, Рамус Имф отошел к краю каменной площадки и ждал. Джубала поразило его самообладание — неужели величественный покой и неизъяснимая странность Зуль-Эрдура не внушали Рамусу благоговейного трепета или хотя бы почтения?
Миние стоял рядом с Рамусом у ствола Древнейшего дерева. Джубал вздрогнул от удивления — Миние только что был у него за спиной!
Миние сухо сказал: «Мы выслушали твои предложения с надеждой, ибо наши потребности велики. Заключив такой договор, ты мог бы не опасаться вероломства с нашей стороны — мы люди робкие и легко ранимые, не умеем притворяться и плохо приспосабливаемся к переменам. Поэтому, когда мы сравниваем добродетель и порок, наши суждения суровы. Беззащитность вынуждает нас принимать безжалостные, необратимые решения, исключающие всякую возможность катастрофы. Ты опытен и уверен в себе, от тебя мы ожидаем искренности — здесь, под Сенью, в Зуль-Эр-дуре, нет места лицемерию».
«Именно так!» — спокойно улыбаясь, подтвердил Рамус Имф. Взглянув на гигантское дерево за спиной Миние, Рамус поднял голову и присмотрелся к большому наплыву на стволе, метрах в семи над землей. На какую-то долю секунды в глазах Рамуса появилось выражение тревожной растерянности. Проследив направление его взгляда, Джубал обнаружил в замысловато искаженных извилинах коры некое подобие огромного человеческого лица. «Не может быть!» — подумал Джубал.
Рамус обратился к Миние тоном доброжелательного наставника: «К чему зловещие предостережения? Не разглагольствуя впустую и не обещая чудес, я просто-напросто представил предложения на ваше рассмотрение. Если вас они устраивают, утвердите их».
«Повторение слов не прибавляет им смысла», — ответил Миние. Он обвел присутствующих блуждающим взором: «Всем ясен характер предложенного договора?»
Чтобы заставить себя говорить, Джубалу потребовалось болезненное усилие: «Я хотел бы задать несколько вопросов».
Миние обратился к Рамусу: «Способен ли ты отвечать откровенно?»
«Разумеется! Спрашивайте!»
Миние повернулся к Джубалу — тот, будто влекомый против воли, подчинился беззвучному приказу и медленно подошел к основанию каменной площадки. Рамус Имф безучастно наблюдал за его приближением: «Задавайте любые вопросы».
«Вы просите разрешения начать коммерческие операции в Уэлласе?»
«Совершенно верно».
«Где именно?»
«В нескольких местах на побережье и, возможно, еще кое-где внутри страны. Площадь каждого анклава не будет превышать десяти акров. Я обязуюсь не занимать пригодные к земледелию участки и не посягать на священные рощи джиннов. Но в пределах отведенных территорий мне должна быть предоставлена полная свобода действий».
«Что вы называете полной свободой действий?»
«Я смогу беспрепятственно руководить предприятиями, не опасаясь конфликтов и ограничений».
«Какого рода коммерческие операции вы намерены осуществлять?»
«Прежде всего я намерен торговать. Ваэлям нужны зерно и растительное масло, инструменты и аппаратура, ткани и волокно. В новых факториях эти товары будут обмениваться на изделия и услуги ваэлей. Взаимовыгодный процесс».
«Таким образом, вы будете заниматься исключительно торговлей?»
«Торговлей, скупкой, предоставлением услуг, посредничеством — но только в пределах выделенных анклавов. Ничто не потревожит традиционный уклад жизни ваэлей, будет сделано все для того, чтобы постройки гармонировали с пейзажем. Это вполне согласуется с моими планами».
«Что еще вы собираетесь строить?»
Рамус Имф махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху: «Любые необходимые сооружения. Склады, транспортные депо, надлежащие жилые помещения».
«Разве такое строительство, даже в ограниченных масштабах, не нанесет ущерб девственному величию пейзажей Уэлласа?»
«Какой-то ущерб неизбежен, невозможно отрицать, — согласился Рамус. — Но минимальный, я подчеркиваю — минимальный! Никаких архитектурных излишеств не предусмотрено».
«Как насчет персонала?»
«По возможности мы будем нанимать на работу ваэлей. Если ваэли не смогут предоставлять все необходимые услуги, естественно, придется привозить служащих, имеющих соответствующий опыт».
«Вы упомянули «надлежащие жилые помещения». Какие именно помещения имеются в виду?»
Рамус Имф устремил задумчивый взор на горные луга Зуль-Эр-дура, потом с подозрением покосился на Джубала и быстро отвел глаза: «Жилые помещения — понятие, не требующее дополнительных разъяснений».
«Согласен. Но то, что представляется «надлежащим» мне, может оказаться недостаточным для вас. Вы собираетесь жить в палатке у стены склада?»
Рамус рассмеялся: «Ну что вы, в самом деле! И персоналу, и всем, кого мы будем обслуживать, будут предоставляться не только кров и пища, но и различные удобства, позволяющие отдыхать и вести полноценную жизнь».
«Кого вы будете обслуживать? Торговых агентов? Случайных посетителей? Любопытствующих, желающих познакомиться с достопримечательностями?»
«Всех, кто пожелает приехать — почему нет?»
«Вы согласны принимать гостей бесплатно? Щедрость может дорого обойтись».
Рамус Имф снова рассмеялся и покачал головой: «Я достаточно щедр, но не в такой степени! Нет, я собираюсь брать разумную плату за любые предоставляемые услуги».
«Значит, по существу, в каждом из выделенных «анклавов» вы намерены содержать гостиницу?»
«Можно выразиться и так, в самом широком смысле. Думаю, что вопрос исчерпан. У кого-нибудь еще есть вопросы? Если нет, я хотел бы…»
«Но я не закончил, — прервал его Джубал. — Было бы любопытно узнать, какого рода гостиницы будут строиться в Уэлласе».
«Не могу точно сказать, — развел руками Рамус. — Планы Ассоциации еще не разработаны настолько подробно».
«Я пытаюсь представить себе масштаб предполагаемых операций. Какова будет численность персонала на каждой из торговых баз?»
«На данном этапе ее невозможно оценить даже приблизительно».
«Где будут жить служащие-ваэли? Вы собираетесь нанимать приходящее местное население?»
«Надо полагать».
«Таким образом, в каждой гостинице будут постоянно находиться по меньшей мере несколько административных работников — скажем, шесть или восемь человек. Приемлемое допущение?»
Рамус Имф пожал плечами: «Я еще не делал расчетов».
«Сколько приезжих смогут останавливаться в каждой гостинице? Двенадцать человек?»
«Что-то в этом роде».
«Но, конечно же, не больше восемнадцати?»
«Окончательные сметы еще не утверждены. Несомненно, лучше планировать помещения с запасом, так, чтобы не возникало неудобств, связанных с переполнением».
«Но вы согласны с тем, что на каждой базе не должно быть больше восемнадцати приезжих одновременно?»
«Не обязательно! — раздраженно сказал Рамус. — Предпочел бы предусмотреть все возможности».
«Значит, не исключено, что на одной базе могут оказаться больше восемнадцати приезжих?»
«Не исключено».
«Что, если посетить анклав пожелает группа из пятидесяти человек?»
Рамус Имф улыбнулся: «Теперь вы просто берете цифры с потолка!»
«Меня интересует, как далеко заходят ваши планы. Условия вашего предложения весьма неопределенны и позволяют свободно интерпретировать договор».
Рамус на мгновение задумался: «Могу сказать только одно: я неисправимый оптимист. Мне свойственны широкие замыслы и далеко идущие планы».
«И все же вы намерены строить только самые необходимые сооружения».
«Конечно. Иногда, однако, широта представлений дает, в конечном счете, решающее преимущество».
«В любом случае, на какое количество приезжих будет рассчитана каждая гостиница?»
«Не могу точно сказать».
«Пятьдесят человек?»
«Возможно».
«Сто? Двести человек?»
«Говорить о сотнях приезжих преждевременно, — осторожно уклонился Рамус. — В первую очередь необходимо создать торговые базы как таковые».
«Но вы не исключаете в принципе возможности того, что в отдельной гостинице потребуется разместить не менее двухсот человек?»
«Повторяю: я оптимист, мечтатель! Я не исключаю никаких возможностей».
«Подумайте, однако. В настоящее время Уэллас посещают не более трех приезжих в месяц. Даже будучи неисправимым оптимистом, каким образом вы рассчитываете построить и содержать в Уэлласе шесть или восемь больших отелей, если спрос полностью отсутствует?»
«Путешественники — непредсказуемая публика. Люди спешат посетить новые места, где есть подходящие удобства, достопримечательности, красивые пейзажи. И не забывайте: туристы приезжают и уезжают, а их золото остается!»
«Откуда, по-вашему, возьмется столько туристов? Кто станет приезжать? Жители Дохобея и Джанада не испытывают особой охоты к перемене мест. Даже любопытствующих тариотов столько не наберется».
Рамус Имф начинал терять терпение: «Вам не кажется, что мы отклонились от обсуждаемого вопроса?»
«Вопросу об источниках потенциального дохода необходимо уделить самое пристальное внимание. Если вы предпочитаете не разглашать эту информацию…»
«Я ничего не скрываю. Но предпочитаю не тратить время на обсуждение второстепенных деталей».
«У нас достаточно времени. Никто не выражает нетерпения, все мы заинтересованы именно в деталях вашего плана. Например, каким образом будут приезжать и уезжать сотни путешественников? На фелуках националов?»
Рамус устало улыбнулся: «Раз уж мы занялись обсуждением гипотетической ситуации — разумеется, нет».
«Раз уж мы обсуждаем гипотетическую ситуацию — кто, в конечном счете, будет заниматься перевозкой туристов?»
«Ну, например, флот первоклассных современных судов, специально оборудованных с этой целью. Что в этом невозможного?»
«Что в этом невозможного? — повторил Джубал. — А что на это скажут националы? Разве они не запретят вам пользоваться океанскими трассами?»
Рамус Имф презрительно усмехнулся: «Абсурдная претензия с их стороны! Кучка отсталых мореходов на парусных суденышках не должна контролировать мировой океан. Ассоциация этого не допустит».
«Ассоциация организована вами?»
«Да. У меня много влиятельных друзей».
«Ваши друзья заинтересованы в планируемых коммерческих операциях?»
«Весьма заинтересованы. Они предоставят необходимый капитал».
«Не могли бы вы назвать других участников вашего синдиката?»
«Их имена вам ничего не скажут, — Рамусу явно не хотелось распространяться на эту тему, он дергал себя за пышный черный ус. — Ассоциация — энергичная группа предпринимателей с самыми серьезными намерениями, заверяю вас!»
«Я хотел бы больше узнать о вашем синдикате. Он базируется в Визроде?»
«Это коммерческая тайна, не подлежащая разглашению!»
Джубал с улыбкой покачал головой: «В сложившихся обстоятельствах никакую информацию, относящуюся к вашему проекту, нельзя считать секретной».
Неподвижное лицо Миние произнесло: «Под Сенью не должно быть тайн».
Рамус Имф взял себя в руки: «Как я уже сказал, мне нечего скрывать. Ассоциация базируется в Кийяше, на планете Эйзельбар. Ее участники — в высшей степени компетентные, опытные предприниматели, на этот счет не может быть никаких опасений. Эйзельбар ежегодно посещают миллионы туристов — их перевозка, их размещение в отелях и их развлечения организованы чрезвычайно эффективно».
«Эта информация заставляет взглянуть на ваше предложение с новой точки зрения», — заметил Джубал.
«На самом деле она ничего не меняет, — возразил Рамус. — Все мы заинтересованы в получении прибыли. Методы эйзелей проверены на практике, они достаточно прибыльны».
«По всей видимости, вы не собираетесь ограничивать масштаб операций исключительно Уэлласом?»
«Вы совершенно правы. Дохобей — очень перспективная страна, а Беспечные острова, можно сказать, идеально подходят для внедрения нашей программы».
«И вы решительно намерены внедрять свою программу, несмотря на сопротивление океанских националов? Тариоты, разумеется, тоже заявят протест».
Рамус Имф безразлично пожал плечами: «Что они могут сделать? Располагая современным оружием, мы можем принудить националов к подчинению и заткнуть рот тариотам».
«Мы? О ком вы говорите — об Ассоциации, о пансайданийских байнадарах или о ком-то еще?»
Рамус Имф молча смотрел на Джубала. Он испугался.
Джубал продолжал засыпать его вопросами: «Каковы побуждения ваших союзников? Они вам известны?»
Рамус выпалил: «Ты не ваэль! Где я тебя видел?»
«На Верхней тропе в Маркативных горах. В Парларии. У сожженной цитадели Дроудов».
Миние, стоявший почти вплотную к стволу Древнейшего дерева, сказал: «В дальнейшем обсуждении нет необходимости». Он повернулся к Джубалу, инстинктивно отступившему на шаг: «Возвращайся в Земнокаменную Заводь. Плыви обратно в Тэйри. Там ты сделаешь то, что суждено сделать».
Джубал указал на Рамуса Имфа: «Что станет с ним?»
«Необходимо, чтобы он покинул Уэллас. Здесь ему расти нельзя. Никоим образом не препятствуй его отъезду».
Джубал отвернулся и побрел усталыми шагами по горному лугу. Там, где тропа начинала спускаться между утесами, он оглянулся. Миние стоял у Древнейшего дерева, рассматривая Рамуса Имфа, беззвучно шевелившего губами подобно человеку, произносящему речь под водой. Снова Джубалу почудилось, что он видит фантастический сон. Где кончалась действительность, где начиналась галлюцинация? Дюжина мрачных фигур, молчавших под Сенью — где они? Их больше не было… Под Древнейшим деревом стоял Миние. Джубал взглянул на скрученные переплетения наплыва высоко на стволе, напоминавшие очертания человеческого лица, потом опустил глаза и сравнил их с чертами лица Миние. Медленно отвернувшись, Джубал начал спускаться по тропе, с трудом понимая, куда идет. Раздался приглушенный утесами хриплый возглас. Джубал остановился, прислушался — что это?
Возглас не повторился.
Горизонт опоясывала предрассветная фиолетовая полоса. На фоне утренней зари Скай казался огромным черным диском, негативным отражением еще невидимого солнца. Скип соскользнул в темную долину, напоенную ароматом увлажненных росой листьев, и прибыл к Земнокаменной Заводи как раз в тот момент, когда из-за горизонта блеснула Мора.
Здесь вставали рано — в кабаке «Море по колено» уже толпился народ. Джубал быстро прошел в общий зал, где ему подали горячий перечный отвар в высоком горшке. Выглянув в окно, он заметил, что вода в Земнокаменной Заводи стояла очень низко — кончался отлив. Перед пляжем обнажилась широкая блестящая полоса влажной глины, а в Пучинице дрожала спокойная, почти стоячая вода. «Кланш» бездействовал у причала. «Фарверля» в заводи не было.
Опрокинув горшок, Джубал допил бульон. Выйдя из кабака, он прошел по причалу к «Кланшу» и спрыгнул на палубу.
В первую очередь Джубал забрался в кубрик, заварил чай и подогрел котелок рагу. Вынеся котелок на среднюю палубу, Джубал сел и в два счета расправился с горячим варевом. В дверях каюты полубака появился Шрак. Налив себе кружку чая, капитан присоединился к Джубалу, сидевшему на крышке люка: «Вернулся, значит».
«Где Торквассо?»
«Вчера отдал швартовы».
«Плохие новости, — упавшим голосом отозвался Джубал. — Когда мы сможем поднять паруса?»
«Прилив только начинается. Не раньше полудня».
Из большой кормовой каюты вышла заспанная, растрепанная Миэльтруда. Бросив долгий взгляд на Джубала, она спросила: «Где Рамус Имф?»
«За холмами».
Миэльтруда подошла и тоже присела на крышку люка: «Что случилось?»
«Это долгая история. И она еще не закончилась», — Джубал налил себе еще кружку чая и рассказал о происшедшем в Дуррури.
Миэльтруда тихо ужаснулась: «Что с ним сделают?»
«Подозреваю, что ничего хорошего».
Некоторое время трое сидели в молчании.
«Хочу отсюда уехать, — сказала Миэльтруда. — В Уэлласе мне страшно».
«Я тоже не прочь смыться, пока не случилось что-нибудь еще», — согласился Джубал.
«Что еще может случиться?»
«Не знаю».
«Придется ждать прилива. В полдень поднимем паруса», — пообещал Шрак.
Какое-то время они сидели и смотрели на бурный поток воды, прорывавшийся в заводь через Пучиницу. Постанывая и поскрипывая, причал поднимался с приливом — недовольно подергивая швартовы, поднимался и «Кланш».
Джубал, смотревший в сторону берега, с досадой застонал: «В полдень будет слишком поздно!»
Из Земнокаменного поселка к причалу медленно спускались четверо — управляющий верфями, Рамус Имф и пара ваэлей угрюмой наружности. Они взошли на причал. Рамус шел неуверенно, как оглушенный, с трудом переступая с цистерны на цистерну.
Все четверо остановились у «Кланша». Джубал сразу подбежал к борту, протестующе размахивая руками: «Это не наш пассажир! Уходите!»
«Он тариот. Ты тоже тариот. Забирай его в Визрод», — ваэли столкнули Рамуса на палубу «Кланша», где он продолжал стоять, непонимающе уставившись куда-то в сторону.
«Мы не несем за него ответственности! — бушевал Джубал. — Везите его сами!»
«В Уэлласе ему расти нельзя».
«Мы его к вам не привозили! Мы не хотим, чтобы он оставался на борту!»
Управляющий верфями задумчиво посмотрел на Джубала, потом смерил взглядом «Кланш» от носа до кормы: «Ваше судно построено в Земнокаменной Заводи и склеено добротным маэйсом».
«Верно», — кивнул внезапно помрачневший Шрак.
«Хотите ли вы, чтобы ваше плавание хорошо закончилось?»
«Что можно ответить на такой вопрос? Разумеется, хотим!»
«Тогда отвезите Рамуса Имфа в Визрод».
«С удовольствием сделаю вам такое одолжение», — грустно сказал Шрак.
«Хорошенько свяжите его, ему нельзя много двигаться. Будьте особенно осторожны, когда прорастут почки — он начнет волноваться».
Ваэли вернулись в Земнокаменный поселок. Рамус стоял, как прежде, уставившись непонятно куда. Шрак первый заставил себя сдвинуться с места. С форпика он принес гибкий металлический трос, обвязал двойными петлями шею и талию Рамуса Имфа, а другой конец троса надежно прикрепил к мачте.
В полдень прилив достиг высшей отметки. «Кланш» вышел из Пучиницы под парусами и поплыл на юг через Пространный океан.
На второй день Рамус Имф пришел в себя. Сохраняя мертвое молчание, он осмотрелся и заметил стеснявшие его путы, вызвавшие у него замешательство и уныние. Глядя на Джубала, он постепенно узнал его, топнул ногой в приступе бессильной ярости. Когда из кормовой каюты появилась Миэльтруда, поднявшаяся на квартердек, он провожал ее глазами с изумлением, раскрыв рот. Но Рамус не сказал ни слова, не издал ни звука, будто полностью онемел. Проверив прочность металлического троса, он внимательно изучил хитроумное моряцкое крепление на мачте, после чего выпрямился и стал мрачно смотреть в горизонт. Шрак принес ему еду и питье. Рамус молча поглотил их. Не в силах преодолеть отвращение, Джубал оставался на квартердеке. Миэльтруда тоже замкнулась и молчала, игнорируя всех и каждого и проводя время на скамье у гакаборта.
На утро шестого дня Рамус стал беспокоиться. Он ходил на не-гнущихся ногах взад и вперед по крышке люка, насколько позволял трос, время от времени останавливаясь, чтобы почесать ноги и грудь. На восьмой день Рамус сорвал с себя рубашку, чтобы рассмотреть сыпь мелких черных пятен, появившуюся у него на коже.
«Кланш» торопился на юг. Огромные ходовые паруса-змеи туго напряглись под попутным ветром. Миэльтруда либо запиралась в кормовой кабине, либо сидела, обхватив руками колени, на скамье у гакаборта. Она изредка обменивалась парой слов с капитаном, а с Джубалом вообще не разговаривала. Только спускаясь по сходному трапу с квартердека, она не могла не замечать Рамуса Имфа. Джубал ненавязчиво наблюдал за ней. Он никогда не понимал, чем вызывались внезапные перемены настроения Миэльтруды, а теперь она вела себя еще загадочнее.
На десятый день Рамус Имф пришел в возбуждение. Он размахивал руками, бил себя кулаками по голому животу и расцарапывал ноги в тех местах, где темные пятна превратились в шишечки, похожие на твердые бородавки. Шрак развел в вине обезболивающие таблетки и подал это зелье Рамусу вместе с обедом. На несколько часов Рамус почти успокоился. Тем не менее, в полночь, когда взошел Скай, он стал шипеть сквозь зубы. Глядя вниз с квартердека, Джубал и Шрак видели, как Рамус с бессловесной мольбой протягивал руки к чудовищному бледному светилу.
На следующий день Рамус сорвал с себя всю оставшуюся одежду. Сквозь его кожу всюду пробивались почковидные узелки, отливавшие темно-зеленоватым металлическим глянцем. Шрак пытался снова дать ему обезболивающее средство, но обнаженный пленник стоял на крышке люка, игнорируя еду и питье. Под жаркими лучами солнца Рамус Имф застыл, тускло блестя неподвижными, ни на чем не сосредоточенными глазами.
Всю ночь на палубе царила тишина; с рассветом Рамус начал злобно, отчаянно хрипеть.
Взошла Мора, на палубу вышла Миэльтруда. Рамус Имф бешено рванулся к ней, как разъяренный зверь. Трос резко натянулся, Рамус упал спиной на палубу. Он тут же встал и выпрямился, очевидно не чувствуя боли. Миэльтруда поспешно вспорхнула по трапу на квартердек, после чего заставила себя оглянуться. Действительно, на Рамуса было тяжело смотреть. Волосы его выпадали, обнажая череп, бледная кожа приобрела пепельный зеленовато-серый оттенок, многочисленные почки превратились в черно-зеленые желуди. Миэльтруда потеряла самообладание — губы ее задрожали и покривились, по щекам потекли слезы. Девушка резко отвернулась, подбежала к гакаборту и скорчилась на скамье, зажмурив глаза и вцепившись руками себе в волосы.
Джубал и Шрак совещались, бормоча вполголоса. Джубал убеждал капитана в том, что сбросить Рамуса за борт было бы не чем иным, как актом милосердия.
«Для него — да, но не для нас, — стоял на своем капитан. — Управляющий велел отвезти его в Визрод».
«Управляющий далеко».
«Вы забыли Миние и ваше ночное путешествие?»
«Как они могут растворить клей, находясь на таком расстоянии?»
«Если бы я знал, я стал бы великим диктатором океанской нации!» — отрезал Шрак.
Джубал тяжело вздохнул: «Визрод так Визрод. Еще далеко?»
«Два дня и две ночи».
Оба искоса наблюдали за Рамусом. Джубал спросил: «Вы верите своим глазам?»
«Еще бы! — отозвался Шрак. — Чему доверять, как не своим глазам?»
Следующим утром Рамус Имф стоял на крышке люка, неподвижно выпрямившись. Его волосы полностью выпали, кожа на лысом черепе огрубела и сморщилась. Бросались в глаза и другие изменения. Нос Рамуса сплющился и раздался в стороны, глаза тонули в глубине твердеющих наростов на бровях и скулах. Некоторые почки вскрылись, обнажив волокнистые зеленые сердцевины.
Весь день прошел в молчании. Мора опустилась в океан за печальной вереницей облаков. Сгустились багрово-фиолетовые сумерки, наступила ночь. К отчаянно хрипящим вздохам Рамуса стали примешиваться странные дополнительные звуки — прерывистый писк и дрожащий тон, напоминавший флейту.
Миэльтруда вихрем выбежала из каюты, широко раскрыв глаза, и взлетела по трапу на квартердек, где плечом к плечу сидели Шрак и Джубал. Свет кормового фонаря резкими тенями подчеркивал ее впалые щеки и полуоткрытый рот. Она кричала: «Как вы можете! Он так страдает! Это ужасно, ужасно! Я сойду с ума от этих звуков!»
«Потерпите еще несколько часов, — прорычал Шрак. — Завтра мы прибываем в Визрод».
«К чему все это, к чему? Он больше не Рамус Имф, он… какая-то несчастная тварь, измученная пыткой! Никто не заслуживает такой участи!»
Джубал спросил упавшим голосом: «Что мы можем сделать? Убить его?»
«Дайте ему что-нибудь, какое-нибудь средство!»
«Я подмешивал обезболивающее ему в еду и в питье, — сказал Шрак. — Он ничего не ест и не пьет».
«Тогда убейте его!»
Джубал покачал головой: «Мы обязались отвезти его в Визрод. Боюсь, Миние прогневается».
«Вы боитесь Миние? Он за океаном!»
«Да, боюсь. Никакая храбрость тут не поможет».
«Что он может сделать?»
«Не хочу узнать».
«Просто невероятно!»
«Очень даже вероятно, — возразил Шрак. — Стоит ему захотеть — клей растворится». Моряк указал на темное, беспокойное море: «И все мы будем барахтаться среди волн, отгоняя пинками рыб-терок и присосух. Нет уж, как Миние решил, так оно и будет».
«Воистину!» — заунывно, но отчетливо прозвучало над палубой. Трое на квартердеке испуганно посмотрели друг на друга: кто это сказал? Штаг звонко бренчал на ветру — нервы сыграли с ними злую шутку.
Помолчав, Миэльтруда спросила притихшим голосом: «Когда мы приплывем в Визрод — что тогда?»
«Это уже зависит от вашего отца, — ответил Джубал. — Я звонил в Визрод, он нас встретит».
«Он знает, что я возвращаюсь?»
«Наверное, догадывается. Об этом я не стал с ним говорить».
Миэльтруда нахмурилась, глядя в темноту: «Я настолько ничтожное, всеми забытое существо, что вы даже не потрудились упомянуть мое имя?»
«Я вас арестовал — значит, несу за вас ответственность. Д'Эвер знает, что вы в безопасности».
«Я больше не намерена терпеть ваши смехотворные формальности!»
«Делайте, что хотите, — мрачно отозвался Джубал. — Я сам устал от всей этой истории. Считайте, что мой ордер недействителен».
Миэльтруда пыталась что-то сказать, не нашла слов, села и замолчала. По какой-то парадоксальной причине она ощутила волну теплых чувств — симпатии, привязанности, благодарности. Ей даже захотелось прикоснуться к Джубалу. Сделав непривычное движение рукой в воздухе, она так же внезапно сдержалась. Отвернувшись, Миэльтруда подивилась тайным побуждениям, повелевавшим людьми без их ведома.
Приглушенные ветром и плеском воды, звуки, доносившиеся со средней палубы, были едва различимы. Поежившись, девушка спросила: «Так когда мы прибудем?»
«Утром, ближе к полудню».
Миэльтруда нерешительно посидела еще немного, после чего спустилась с квартердека и направилась к себе в каюту, старательно отводя глаза от темной фигуры, застывшей на крышке трюмного люка.
Рассвет озарил все небо. На южном горизонте появилась темная расплывчатая полоса — Тэйри. Когда становится видно берег, пустота океана и неба ощущается еще острее. Мора поднималась по небосклону, и на берегу стали вырисовываться детали. Прямо на юге лесистая рука косы Чам обнимала залив Тенистерле — за ней виднелось сероватое пятно светлее леса: Визрод. «Кланш» с тяжеловесной решимостью преодолевал валы под всеми парусами. Джубал, Шрак и Миэльтруда смотрели в сторону берега, стоя на кормовом возвышении палубы. Все чувствовали себя подавленно, все молчали.
Глаза полурастительного существа на крышке люка уже покрылись темно-зеленой блестящей коркой. Рамус больше не мог пользоваться мышцами, он больше не производил звуки. Из почек на его теле проросли небольшие ярко-зеленые пучки — стимулируемые солнечным светом, они расправлялись, как бутоны.
«Кланш» прошел через шлюзы в залив Тенистерле и вскоре причалил, с опущенными парусами-змеями, к главному пирсу, где уже стояли Нэй Д’Эвер с Эйвантом Дасдьюком и еще несколько человек. Джубал бросил на берег швартовы, и «Кланш» успокоился. Миэльтруда спрыгнула на набережную, побежала к отцу. Дрожащим пальцем она указывала ему на Рамуса Имфа, уже полностью покрытого синевато-зеленой молодой листвой.
Джубал громко обратился к застывшему на палубе чудищу: «Рамус Имф! Ты меня слышишь?»
Чудище не проявило никаких признаков понимания. Глаза его, матовые проблески зеленого мрамора, едва заметные среди листвы, не двигались. Шрак вскочил на крышку люка, ослабил петли, отсоединил конец троса от мачты.
Ноги Рамуса Имфа дернулись. Маленькими частыми шажками он засеменил к сходням, шумя трясущейся листвой. В отчаянной спешке перевалившись на набережную, он распугал зевак, бросившихся во все стороны. Спотыкаясь, Рамус устремился шутовской трусцой к небольшому парку за прогулочной эспланадой, нашел клумбу с рыхлой землей и вступил в нее, поворачивая ступни направо и налево, пока они не зарылись во влажную землю по лодыжки. Предприняв последнее отчаянное усилие с натужным кряхтением и скрипучим стоном, Рамус поднял руки высоко над головой и вытянулся полускрученной статуей, будто пытаясь дотянуться до неба. В этом положении он неподвижно застыл. Листья, расправившиеся под полуденными лучами солнца, закрывали его лицо.
Послышался чей-то дрожащий нервный выдох. Эйвант Дасдьюк тихо выругался. Нэй Д’Эвер повернулся к Джубалу — его бледно-серебристые глаза, иногда казавшиеся задумчиво-мягкими, горели стальным огнем: «Не сомневаюсь, что вам есть о чем рассказать».
«Не вижу причин что-либо вам рассказывать».
«Прошу вас! — тихо сказал Нэй Д'Эвер. — Обойдемся без утомительной, неудобной для нас обоих перепалки. Мы теряем время».
«Как хотите, — пожал плечами Джубал. — Вынужден вам напомнить…»
«Да, да, да! Ваш статус, ваш драгоценный оклад!» — Д’Эвер говорил спокойно, скорее деловито, нежели язвительно. Он покосился на синевато-зеленое лиственное человекоподобное посреди клумбы: «Давайте поговорим в другом месте. Имфы скоро прибудут в полном составе. Изменение городского пейзажа вызовет у них, по меньшей мере, непреодолимое влечение к упражнениям в экстравагантной риторике. Продолжим обсуждение в моем особняке, где нас никто не потревожит».
«Должен ли я понимать вас таким образом, что…»
«Да, да! Все, что угодно. Только не здесь!»
Джубал мрачно кивнул: «Хорошо. Дайте мне пять минут — я закончу дела с моим приятелем, капитаном, и приеду к вам».
Чопорно выпрямившись, Нэй Д'Эвер ждал Джубала в вестибюле. От привычной высокомерной иронии служителя народа остались только следы. «В это время дня приятно беседовать в утренней гостиной, — произнес Д'Эвер. — Там мы могли бы спокойно обсудить наши дела».
«Не возражаю», — Джубал твердо решил не уступать Д'Эверу в непринужденности манер.
«Тогда прошу вас — сюда, будьте добры».
Пройдя по коридору с белой деревянной обшивкой стен, устланному трехжизненными джанскими коврами, сотканными из крашеной паутины, они вошли в помещение, выходившее окнами в старинный сад. Нэй Д'Эвер пригласил Джубала сесть в кресло из резного белого файола: «Не желаете ли подкрепиться? Может быть, предпочтете рюмку превосходного бурого ликера? Или лиственничной настойки?»
«Лиственничной, пожалуйста».
Д'Эвер налил настойку в крошечные кубки и, откинувшись на спинку кресла, смотрел на Джубала из-под полуопущенных век: «Вам удобно?» Д'Эвер пододвинул поднос ближе к Джубалу: «Эти пастилки восхитительны, их привозят с Базана. Может быть, еще немного настойки?»
«С удовольствием. Я истощен эмоционально и физически, мне приятно расслабиться. При этом, однако, я не утратил способность ясно мыслить».
«Нередко замечал в себе такое же состояние. Рад, что вы, по всей видимости, прекрасно себя чувствуете. Могу ли я поинтересоваться, каковы ваши планы на будущее?»
Джубал задумчиво погладил подбородок: «По этому поводу я не прочь был бы посоветоваться с вами. Считаете ли вы, что я мог бы сделать успешную карьеру в Третьем отделении?»
Нэй Д'Эвер тоже немного подумал: «По меньшей мере могу сказать следующее: ваша должность еще не занята никем другим».
«Меня никто не увольнял, — возразил Джубал. — Кстати — пока я не забыл — мне нужно получить заработную плату за все прошедшее время. Насколько я понимаю, обещанная мне ставка составляла сорок пять тольдеков в неделю».
«Припоминаю нечто в этом роде. Тем не менее…»
«Тем не менее, если мне будет предложено продолжать работать в Третьем отделении, мой оклад, надеюсь, будет повышен».
«Полно! Ваши надежды превышают наши возможности. Сорок пять тольдеков в неделю — более чем достаточное возмещение, по крайней мере в настоящее время!»
«Очень хорошо. Не стану торговаться из-за нескольких тольдеков. Полагаю, вы не откажетесь составить письменный договор? Будьте добры, воспользуйтесь моим пером. Кроме того, я позаботился принести бумагу — исключительно с этой целью».
Нэй Д'Эвер позволил себе усмехнуться: «На этот раз вам придется положиться на мою добросовестность. Не желаете ли обсудить обстоятельства, связанные с Рамусом Имфом?»
Джубал закончил рассказ. Несколько минут в утренней гостиной царила тишина — Нэй Д'Эвер, стоявший у окна, напряженно размышлял. Вернувшись в кресло, он вперил отливающие ртутным блеском глаза в лицо Джубала: «Какие выводы вы делаете из всего, что произошло?»
Джубал ответил не сразу: «С ваэлями шутки плохи, в этом я убедился. В высшей степени загадочный народ. У ваэлей много неотложных проблем, но их религиозные убеждения — если можно так выразиться — принуждают их только усугублять эти проблемы».
«Значит, вы считаете их убеждения непрактичными?»
Джубал пожал плечами: «Не вижу необходимости в таком количестве деревьев-джиннов — но я не ваэль, в том-то и дело. Может быть, они лучше знают, что им на самом деле нужно. Невозможно отрицать: они мыслят по-другому. Я все еще потрясен тем, что видел своими глазами. Вероятно, меня опоили, намеренно ввели в заблуждение гипнотическими трюками. Как еще объяснить необъяснимое? Ума не приложу».
«Многое нуждается в объяснении, — согласился Нэй Д'Эвер. — Помимо метафизических тайн, смущающих ваше воображение, есть несколько практических вопросов, решение которых может иметь существенное значение для понимания всей ситуации в целом. Например, что позволяло Рамусу Имфу надеяться на скорое усмирение восставших против его Ассоциации океанских националов? Не думаю, что поддержка туристического агентства «Радость народа» могла внушить такую уверенность! Каким образом он надеялся запугивать нас, тариотов? Кто мог предоставить ему столь внушительные средства принуждения?»
«Байнадары?» — с сомнением предположил Джубал.
«Вряд ли сайданийцы согласились бы помогать инопланетным финансистам, собравшимся заполонить Маек толпами туристов».
«Жаль, что мы не можем задать пару вопросов самому Рамусу,— посетовал Джубал. — Впрочем, деловар Вольмер жив и здоров — он несомненно что-то знает».
Нэй Д'Эвер кивнул: «Я как раз подумывал о возможности расследования его связей. Как вы смотрите…»
Джубал быстро поднял руку протестующим жестом: «Ради всего святого, не просите меня возвращаться на Эйзельбар! У меня до сих пор в ушах звенит от их «музыки». Пошлите Эйванта Дасдьюка, он справится».
«Эйванта? Я не могу без него обойтись. Кроме того, я начинаю ценить объективность ваших наблюдений, несмотря на их чрезмерную, с моей точки зрения, прямолинейность. На самом деле у меня уже есть для вас задание. На сегодня хватит. Вы устали и не в настроении выслушивать инструкции».
«Что правда, то правда. Но я обязан обсудить еще один вопрос. По вине Рамуса Имфа цитадель Дроудов лежит в развалинах. Так как Рамус отныне представляет собой садово-парковую скульптуру, не располагающую финансовыми средствами…»
Нэй Д'Эвер криво улыбнулся: «Не обманывайте себя! Рамус гораздо важнее, чем вы предполагаете. Клан Имфов еще сотворит из него кумира!»
«Что ж, мне придется требовать возмещения у Имфов!»
Некоторое время Д'Эвер не мог найти слов, даже чуть было не развел руками. Наконец он спросил: «Вам дорога жизнь?»
«Разумеется».
«Если вы предъявите подобное требование Имфам, доведенным до белого каления невозможностью выместить ярость, вас мгновенно убьют, а вашей кровью польют землю в клумбе, где растет Рамус!»
Джубал собрался было спорить, но Нэй Д'Эвер его не слушал: «Даже не думайте об этом! Завтра же отрапортуйте Эйванту Дасдьюку, он сообщит вам дальнейшие инструкции».
«Я получу плату за все прошедшее время?»
«Представьте счет Эйванту».
Джубал вышел из особняка Д'Эверов. Служитель народа вернулся к себе в кабинет, где к нему вскоре присоединилась Миэльтруда. Между ними состоялся продолжительный разговор.
«Какого ты мнения теперь о Джубале Дроуде? — спросил между прочим Нэй Д'Эвер. — Он все еще вызывает у тебя отвращение?»
Миэльтруда непочтительно повела плечами: «Джубал Дроуд упрям, нелицеприятен и нетерпелив. Иногда он ведет себя, как сумасброд, фанфарон и головорез! Все же, глинту это более или менее простительно… По сути дела, довольно приятный молодой человек».
«Рад слышать, что последнее обстоятельство не ускользнуло от твоего внимания», — сухо отозвался Нэй Д'Эвер.
Джубал договорился о встрече в популярном кафе-павильоне «Джиральдра», что на Парадной набережной. Теперь он сидел в кафе и ждал. Небо горело меланхолическим вечерним огнем. Под пеленой далеких туч блеснула коричневато-красная искра. Искра расплылась и исчезла — Мора закатилась за горизонт. На востоке, над темной косой Чам, вставал полный Скай. Весомую округлость планеты-близнеца подчеркивала слоистая расцветка — морозно-желтая ближе к северному полюсу, золотистая в экваториальной области, присыпанная растекающимися персиково-розовыми прожилками на крайнем юге.
Джубал взглянул на часы и поднялся на ноги. Вайдро был известен пунктуальностью. Действительно, на Парадной набережной, темный на фоне восходящего Ская, уже появился силуэт Ржавого Призрака.
Родственники похлопали друг друга двумя пальцами по правому плечу — так по традиции здоровались глинты. Вайдро заметил: «С тех пор, как мы виделись в последний раз, ты не сидел без дела».
«Плавание в Уэллас можно назвать познавательным. Кроме того, мне удалось частично свести счеты с Рамусом Имфом».
«Точное равновесие между преступлением и наказанием труднодостижимо, — благоразумно заметил Вайдро. — Ты считаешь, что в конечном счете остался в убытке?»
«От цитадели Дроудов осталось пепелище. Фамильные ценности, военные трофеи клана, исторические документы — все пропало! Я могу только отстроить цитадель заново. Может быть, лет через триста в доме Дроудов снова воцарится дух предков».
«Восстановление цитадели — честолюбивый замысел, требующий больших затрат. Где ты возьмешь такие деньги? У меня есть сбережения, но их хватило бы на оплату только какой-то части работ».
Джубал указал на косу Чам, по другую сторону залива Тени-Тенистерле«Там, на самой высокой террасе косы — дворец Гавела Имфа. Он и другие толстосумы из клана Имфов обязаны возместить ущерб. Нэй Д'Эвер считает, однако, что надеяться на это бесполезно».
«Я бы сказал, что Д'Эвер выражается очень сдержанно, — кивнул Вайдро. — Имфы опозорились, их клан служит предметом оскорбительных насмешек и сплетен. Любые претензии с твоей стороны встретят бешеный отпор».
«Скорее всего. Ты видел дерево?»
«Только издали. Там поставили ограду, чтобы зеваки не подходили слишком близко».
Джубал и Вайдро прошлись по Парадной набережной. Над ними висел громадный светящийся шар Ская.
«Говорят, рядом с деревом собираются возвести памятник или мавзолей», — нарушил молчание Вайдро.
Джубал крякнул: «Имфы пытаются изобразить Рамуса героем-мучеником, чуть ли не святым, не виновным ни в чем, кроме разве что избытка отваги. Им это сходит с рук потому, что большинство не имеет никакого представления о фактах».
«И каковы же факты? Признаюсь, мне любопытно было бы узнать».
«Могу предложить только мою версию событий и мои умозаключения, хотя они вряд ли далеки от истины. Рамус Имф был человек энергичный, полный амбиций, тщеславный и гордый — безусловно, храбрый. Возникает впечатление, что в Рамусе все эти качества нашли чрезмерное, преувеличенное выражение. Уверен, что он ощущал неудовлетворенность, стесненность жизненными обстоятельствами, прилагая все возможные усилия, чтобы эти обстоятельства изменить — невзирая на последствия. В частности, он хотел купить космическую яхту, чтобы беспрепятственно и комфортабельно посещать далекие миры. Такие яхты очень дороги, но Рамус разработал план извлечения больших доходов. Ваэли, однако, осудили его за безответственность и наказали по-своему».
«Невозможно отрицать, что дерево радует глаз, — возразил Вайдро. — Хотя бы в этом отношении Рамус может быть благодарен судьбе».
«Не забывай, что его разум, судя по всему, еще живет, заключенный в растительную оболочку — боюсь даже представить себя на его месте! Подумать только! Человек, поставивший все на карту, чтобы вырваться на волю, в звездные просторы, вынужден вести в буквальном смысле растительное существование, не двигаясь с места!»
«По-твоему, он руководствовался благородными побуждениями?»
Джубал нервно пожал плечами: «Я не отказался бы повидать чудеса Ойкумены и Запределья, если бы кто-нибудь подарил мне звездолет — «Странника Магеллановых облаков» или, на худой конец, «Стрельца». Может быть, я даже попробовал бы нажиться на контрабандной торговле джанскими коврами. Но Рамус Имф на этом не остановился — он пытался продать Маек туристическому агентству «Радость народа». Представь себе! Бесчисленные «модули» туристов разъезжают по всей планете! Отель-люкс с барами и борделями на мысу Стрещения!»
Джубал и Вайдро повернули к парку и подошли в сумерках к железной ограде, присоединившись к дюжине других гулявших по набережной горожан, задержавшихся посмотреть на пустившую корни, распустившуюся листвой знаменитость. У ограды, под фонарем, стоял высокий массивный ящик из белого алебастра с прорезью сверху и табличкой спереди. На табличке было написано:
«Картина похождений Рамуса, таким образом, будет отмыта, подкрашена и позолочена к вящей славе клана Имфов, — размышлял вслух Вайдро. — Полагаю, что Имфов устраивает такое решение проблемы, хотя в принципе оно унизительно для всех и каждого».
«Никто не испытывает ни малейшего стыда, — возразил Джубал. — Только что дородный пожилой господин бросил в ящик десять тольдеков».
«Абсурдная, безвыходная ситуация! Преступник Рамус становится народным героем».
Изящная фигура в темном плаще с капюшоном появилась из сумрачного переулка и приближалась к ограде торопливыми неуверенными шагами. В лучах Ская под капюшоном угадывалось лицо молодой женщины. Она подошла к ограде и некоторое время неподвижно стояла, опустив плечи и глядя на дерево. Отвернувшись с тихим стоном, женщина стала бросать нервными, дрожащими руками тольдек за тольдеком в прорезь алебастрового ящика. Заметив Джубала, она оцепенела.
«Ты! — взвыла она грудным, гулким от ярости голосом. — Явился любоваться на дело своих рук! Отомстил и злорадствуешь!»
«Уверяю вас, это не так! — вежливо ответил Джубал. — Вы неправильно истолковываете мои побуждения».
«Зачем еще тебе здесь быть?»
«На то есть важные причины личного характера».
«Ложь, бесстыдная ложь! Приходишь наслаждаться унижением того, кто неизмеримо выше тебя!»
«Вы судите о мире по перевернутому отражению», — сухо отозвался Джубал. Обратившись к Вайдро, он галантно указал рукой на почитательницу Рамуса: «Разреши представить тебе леди Сьюну Мирцею, в свое время составлявшую компанию Рамусу Имфу».
«Компанию? — голос Сьюны стал высоким и пронзительным. — Пошлое, безвкусное слово, подобающее такой посредственности, как ты!»
«Прошу прощения, — слегка поклонился Джубал. — Мне неизвестны подробности ваших взаимоотношений».
«Конечно, нет! Кто мог с нами сравниться? Тебе недоступно даже представление о настоящей страсти! Твой соперник и я, мы познавали вершины радости, мы творили чудеса! Тебе этого не понять. Теперь я знаю, почему ты здесь — ты пришел упиваться моим горем! Что же, смотри, упивайся всласть! — Сьюна откинула капюшон. — Доволен, ничтожество?»
«Леди Сьюна! — воскликнул Джубал. — Вы ошибаетесь, я не испытываю к вам никаких чувств, кроме жалости. Если вас так огорчает случившееся с Рамусом, рекомендую вам не приходить сюда».
«О, нет! Сюда я стану приходить всю жизнь, каждый день — когда воздвигнут мемориал, я первая припаду к святыне и благословлю ее поцелуем!» Сьюна повернулась к дереву: «Рамус, ты меня слышишь? Молю тебя, дай мне знать, что ты меня слышишь!»
Все трое молчали, глядя на дерево. Дерево безмолвствовало. Сьюна глухо застонала, отвернулась и убежала — быстро, спотыкаясь, прерывисто стуча каблуками.
«Особа мелодраматического темперамента, — поставил диагноз Вайдро. — Но ее скорбь, по-видимому, непритворна».
«Пожалуй. Как ты заметил, она выразила свои чувства полновесными тольдеками. Печально, что можно сказать! Мне ее жаль — несмотря на то, что она сыграла со мной злую шутку, и не одну». Джубал огляделся по сторонам — зеваки, любовавшиеся на дерево, давно ушли. У ограды парка не было никого, кроме него и Ржавого Призрака. Джубал достал из-за пазухи крепкий холщовый мешок. Подойдя к алебастровому ящику, он вынул из кармана ключ, открыл замок бронзовой дверцы в боковой панели ящика и сгреб накопившиеся монеты в мешок.
Вайдро наблюдал за процедурой опустошения ящика, иронически подняв брови: «Должен признаться, не ожидал такого поворота событий».
Джубал закрыл дверцу на замок и перекинул тяжело звякнувший мешок через плечо: «Неплохой улов для одного дня — тольдеков пятьсот-шестьсот, не меньше».
«Имфы наняли тебя инкассатором?»
«Имфы тут ни при чем, — ухмыльнулся Джубал. — То есть, конечно, многие из них бросают тольдеки в ящик. Сами того не зная, они платят за восстановление цитадели Дроудов».
«Значит, надпись на табличке сделал ты?»
«О, да!
Вайдро снова прочел текст таблички: «Способность правильно выбирать слова трудно переоценить».
«В конце концов, мы не знаем, о чем сейчас думает Рамус Имф. Может быть, он раскаивается и одобряет мою затею. Эй, Рамус! Чучело деревянное! Ты меня слышишь? Как по-твоему, я правильно поступил? На что следует потратить деньги?»
Дерево не подавало никаких признаков способности к осмысленному общению, хотя оба посетителя подождали несколько минут. Ночь выдалась тихая и безветренная — даже листья не дрожали.
Встряхивая мешок рукой, Джубал заставил монеты весело звенеть: «В свое время я сниму табличку и уберу ящик. А пока что пусть Имфы платят! Радуюсь каждому тольдеку! Не хочешь чего-нибудь выпить?»
«Это было бы очень своевременно и весьма кстати».
«Тогда пойдем в «Джиральдру».
«Прекрасная мысль! Пока мы живы, нужно почаще сидеть в лучах разноцветных огней, пробовать хорошие вина и говорить о приключениях, выпавших на нашу долю в далеких краях — потому что когда мы умрем, такой возможности больше не будет».
Два горца ушли по Парадной набережной и исчезли в ночи. Дерево осталось одно, озаренное мертвенными лучами Ская.
Printed in Germany by Amazon Distribution GmbH, Leipzig
Гениальный американский писатель, не только богатством языка и воображения, но и глубиной понимания человеческой природы превосходящий большинство современных авторов, Джек (Джон Холбрук) Вэнс родился 28 августа 1916 года в Сан-Франциско. Вэнс провел детство на скотоводческой ферме, рано оставил учебу в школе и несколько лет работал на строительстве, посыльным при отеле, на консервной фабрике и на дноуглубительном снаряде, после чего поступил в Университет штата Калифорния в Беркли, где получил диплом горного инженера, а также изучал физику, журналистику и английский язык; некоторое время он работал электриком в доках ВМФ США в Перл-Харборе на Гавайях (откуда вернулся в Сан-Франциско, чтобы учить японский язык, за два дня до нападения японцев).
На корабле американского торгового флота Вэнс написал свой первый рассказ. Мало-помалу его рассказы и повести начали издавать в журналах, но за них платили так мало, что Вэнсу приходилось несколько лет зарабатывать на жизнь плотницким ремеслом, В 1946 г. Вэнс встретил Норму Ингольд и женился на ней, В 1950-х годах они много путешествовали по Европе, а в 1960-х провели несколько месяцев на Таити, но главным образом жили в Окленде, в Калифорнии. Вэнс стал постоянно зарабатывать писательским трудом в конце 1940-х гг. Помимо множества известных книг и рассказов, написанных в свойственном только ему стиле сочетания детективно-приключенческой фантастики и социальной сатиры, Вэнс опубликовал ряд чисто детективных повестей, а также знаменитую трилогию «Лионесс» мастерский образец жанра «фэнтези». К старости Вэнс ослеп, но до последнего времени продолжал писать с помощью специализированной компьютерной системы. Джек Вэнс жил в небольшом старом доме на крутом склоне, в калифорнийских холмах Окленда.
ДЖЕК ВЭНС MACK: ТЭЙРИ
Общепринятые направления галактических координат определяются так же, как стороны света на любой планете. Направление вращения — восточное, противоположное — западное. Если мизинец правой руки указывает на восток, а ладонь обращена к центру Галактики, выставленный под прямым углом большой палец указывает на север. Юг противоположен северу. При этом направления «внутрь» и «наружу» соответствуют перемещению к центру и от центра Галактики.
Джаны ткут роскошные ковры, знаменитые исключительной детальностью орнамента, нередко достигающей полутора тысяч узелков на квадратный сантиметр. Ссылаясь на число жизней, затраченных ткачами на изготовление того или иного джанского ковра, его называют «пожизненным», «двухжизненным» и т. д.
Яр — беспечная пора, время перехода от юности к зрелости. С наступлением Яра юноши и девушки Тэйри и Глентлина становятся скитальцами, странствуя по всем тринадцати округам. Они передвигаются только пешком и ночуют на постоялых дворах или на открытом воздухе, в полях и на горных лугах. Скитаясь, они занимаются полезной работой, украшающей пейзаж — сажают деревья, чинят дороги и тропы, расчищают сухие заросли ежевики, выпалывая капкан-траву, пагубную седую поросль и чертополох. Если кто-то уклоняется от работы, лодыря замечают, и за ним, нередко на всю жизнь, остается прозвище «храус» («слабак», «мелочная душонка», «дезертир»).
Любовь мучительна и дружба крепка в эту пору, мучительнее и крепче, чем когда-либо. Воспоминания последних дней юности остаются навсегда — смеющиеся лица, красное вино в лучах походной лампы, звуки флейты и мандолины, ночи тихих потаенных слов, проведенные на склонах зеленых холмов под мерцающей в непроглядном мраке лентой звезд Зангвильского Рифа или под плывущим в небе циклопическим волшебным фонарем Ская. Скоро, слишком скоро проходит Яр — юность не возвращается никогда.
Благотворительная служба консультирует кводратов различных джанских территорий, ненавязчиво контролируя деятельность джанов и выявляя признаки пан-сайданийской агитации.
Мореплаватели Пространного океана провозгласили суверенную независимость всех морей, кроме береговых вод, и гордо именуют себя «гражданами Морской нации».
Закон о чуждых влияниях запрещает тариотам межпланетные полеты, не разрешает инопланетным жителям посещать Маек и возвращение эмигрантов не допускает в принципе.
Высота приливов Пространного океана, возмущаемых близкой массой Ская, достигает в среднем тринадцати метров. Мыс Коготь Грабанда, скалистая оконечность далеко выдающегося в океан Вероломного полуострова, создает естественный барьер, отражающий приливную волну к Беспечным островам, где она разбивается на множество потоков, непредсказуемо различающихся по скоростям течения. На другой стороне планеты, в проливе Тротто, такую же роль приливного волнолома играют Большой Морк и окружающие его мелкие острова. Если бы не эти преграды, приливная волна, бегущая по опоясывающему всю планету океану, достигала бы шестидесяти пяти метров в высоту.
Тариотские постоялые дворы по закону располагались на расстоянии не более десяти километров один от другого с тем, чтобы любой путник, припозднившийся по дороге, мог найти ночлег и пищу. Хозяева этих приятных, но сходных заведений поддерживали чистоту и порядок и предоставляли постояльцам необходимые удобства — отчасти благодаря бдительному контролю со стороны инспекторов из Коммерческого бюро.
Если миролюбивого и уступчивого джана вынуждают оставаться в одиночестве, любой пустяк может вызвать у него приступ безудержной ярости. Скрывшись в горах или в лесу, бешеный джан дичает и превращается в изобретательного садиста, «слана», совершающего одно зверское убийство за другим, пока его не уничтожат.
Сайданийцы Ская и джаны Маска относятся к виду Homo тога, неспособному давать потомство при скрещивании с человеком Ойкумены, Homo gaea (хотя ваэлей Уэлласа и некоторые племена Дохобея многие считают гибридными расами). Сайданийцы и джаны отличаются типично человеческими, выразительными чертами лица и грациозными пропорциями гибких тел. У них черные волосы и бледно-оливковая кожа, нередко отливающая тусклым металлическим блеском.
Темно-зеленые, иногда почти черные глаза джанов обычно не позволяют различить горизонтально удлиненные эллиптические зрачки. На Скае эта разновидность человека практически стабилизировалась благодаря неповторимой системе общественных императивов (так называемых «первичных принципов»). На Маске, где нашествие тариотов вызвало генетические возмущения, для джанов характерно большее разнообразие типов.
И джаны, и сайданийцы упорно придерживаются строго определенной иерархии социальных взаимоотношений. Все делается согласованно, в точном соответствии с общепринятыми и общеизвестными методами. Минимальное общественное образование джанов — группа из четырех индивидуумов, как правило двух мужчин и двух женщин, формирующих нечто вроде кооператива, ведущего совместное хозяйство. Каждый член такого кооператива состоит в «браке» с лицом противоположного пола из другого кооператива, хотя любому джану или сайданийцу свойственна склонность к неразборчивым мимолетным связям, которые изредка сопровождаются половыми актами, но по большей части ограничиваются выражениями взаимной привязанности, обменом подарками, внимательным уходом за прической и одеждой партнера и т. п. Таким образом, каждое «хозяйство» соединено узами брака с четырьмя другими кооперативами. Распространяясь в геометрической прогрессии, эти связи охватывают и объединяют все население Джанада.
Поведение джанов варьирует в зависимости от численности каждой конкретной группы. Никакой джан не может чувствовать себя беззаботно в группе, состоящей из менее чем четырех человек. В группе из трех джанов скоро начинают возникать трения, такие джаны становятся беспокойными, повышают друг на друга голос, не находят себе места и проявляют чрезмерное усердие, выполняя ту или иную работу. Два джана, остающиеся один на один в течение продолжительного времени, стимулируют друг друга настолько, что их отношения перерождаются в страсть или взаимную ненависть. Одинокий джан в отсутствие социальных ограничений теряет внутреннюю ориентацию и становится психически неустойчив, даже опасен.
Тариоты пользуются услугами групп работников-джанов, нередко многочисленных, руководствуясь следующими правилами.
Один джан, если его никто не погоняет, бесцельно проводит время.
Два джана обращают друг на друга слишком много внимания — либо ссорятся, либо предаются любовной неге. Между тем, работа стоит.
Три джана образуют эмоционально неуравновешенную группу. Они работают возбужденно и напряженно, вымещая избыток чувств, что не всегда положительно сказывается на результатах.
Четыре джана — стабильная группа. Они прилежно выполняют указания, но не слишком напрягаются и обеспокоены главным образом удобствами, а не производительностью.
Пять джанов — неустойчивое и взрывоопасное сочетание. Четверо довольно скоро формируют стабильный «кооператив», тогда как пятый, не принятый в «кооператив», становится мстительным, оскорбленным изгоем. Такой отверженный джан может превратиться в бешеного «слана».
Шесть джанов сразу делятся на стабильную «четверку» и двух любовников.
Семь джанов вступают в непредсказуемые, изменчивые отношения, сопровождающиеся всплесками противоречивых эмоций.
Восемь джанов, после существенных перестановок и замен, делений на заговорщические фракции, взаимных испытаний, попыток подкупа, обид и перепалок, образуют две устойчивые «четверки».
Перемены настроений джанов остаются загадкой для самых серьезных исследователей этой расы. Институт исследований Джанада в Визроде подготовил следующую сводку, предназначенную главным образом для тариотов, совершающих поездки в Джанад.
«Одинокий джан (такие встречаются редко), столкнувшись с одиноким тариотом, лишь иногда (в 4 % случаев) проявляет откровенную враждебность, но довольно часто (в 40 % случаев) тайно замышляет кражу или даже нападение, кончающееся убийством. Два джана, имеющие дело с одиноким тариотом, чаще всего (в 65 % случаев) сначала пристают к нему, предъявляя невыполнимые требования, но в конце концов нападают, вынуждая тариота участвовать в ряде постыдных и нелепых физиологических упражнений, выполняемых всеми тремя присутствующими и заканчивающихся смертью тариота. Два джана никогда не нападают на двух тариотов, по меньшей мере временно формируя некое напряженное подобие джанского «кооператива четверых» с участием тариотов. Три джана изредка (в 15 % случаев) нападают на одинокого тариота, почти никогда (в 98 % случаев) не нападают на пару тариотов и никогда не вступают в конфликт с тремя тариотами. Четверо джанов почти никогда (в 99 % случаев) не нападают на одинокого тариота, но несколько чаще (в 2 % случаев) совершают враждебные действия в отношении двух тариотов. «Четверка» джанов никогда не вступает в конфликт с тремя или четырьмя тариотами.
Приведенные выше статистические выкладки совершенно достоверны в отношении ситуаций, возникающих в отсутствие Ская на небе. Когда виден Скай, поведение джанов, с точки зрения тариота, становится полностью непредсказуемым — они подчиняются влияниям, неощутимым и непонятным для людей Ойкумены».
В заключение следует отметить, что, хотя в Джанаде кража — совершенно неизвестное явление, джан, находящийся в Тэйри, постоянно ведет себя, как прирожденный и неисправимый расхититель имущества. Сходным образом, в Джанаде джаны отличаются сексуальной умеренностью и сдержанностью, тогда как в Тэйри мужчины-тариоты беспорядочно совокупляются с джанскими девушками, не встречая никакого сопротивления, хотя джаны мужского пола никогда не совокупляются с женщинами-тариотками — этому препятствуют как взаимное отвращение, так и физиологическое несоответствие.
Кульбрас — личная эмблема, орнамент, табличка или другой знак отличия, отражающий принадлежность к какому-либо роду или к какой-либо касте.
Традиционные титулы и звания почти никогда не поддаются точному переводу, в связи с чем читателю предлагаются выражения, лишь приближенно передающие принятые в Тэйри формы обращения.
Парларий, законодательное собрание в Визроде, состоит из трех палат с различными подведомственными управлениями — Ландмута, представляющего низшие сословия и средний класс, Конвенции кланов и Совета пяти Служителей народа. «Парларием» называют также величественное старинное здание законодательного собрания у Траванского сквера.
Этот обряд и его толкования послужили причиной раскола между первоприбывшими (правоверными) командами двенадцати звездолетов и отступниками с тринадцатого корабля. Отвратительная ересь «неискупимых», потерпевших крушение на четырнадцатом звездолете, фундаментально противоречила истинной Догме. Потомки выживших членов экипажа четырнадцатого корабля, каким-то невероятным образом скрестившиеся с представителями Ношо тога, стали предками ваэльского населения Уэлласа.
Дафф: высокая шляпа в форме усеченного конуса от пятнадцати сантиметров до полуметра или даже шестидесяти сантиметров в высоту. Женщины, носящие этот головной убор, нередко оживляют его цветами, прикрепленными к тулье, каскадом сушеных перьев морского павлина или изощренными сооружениями из разноцветных лент. Мужской дафф, как правило, не нуждается в украшениях — только иногда на нем поблескивает едва заметный серебряный кульбрас.
Морской знаменатель: чиновник, контролирующий деятельность океанских националистов и, в случаях нарушения правил, определяющий меры наказания и следящий за их применением.
Строхан: мифическое существо, наделенное сверхъестественными чарами, в том числе властью над людьми, неспособными ни в чем ему отказать.
Вольный перевод термина «смайдаир», означающего человека, приобретающего «ману», т. е. нематериальное преимущество или возможности, за счет другого человека, что приводит к нарушению психологического баланса. Такой ущерб нередко признается обеими сторонами и добровольно компенсируется. В других случаях возмещение, необходимое для восстановления баланса, взимается принудительно и практически почти неотличимо от «возмездия», хотя между этими понятиями существует принципиальная разница.
Фелуками, плавающими по Пространному океану, управляют «океанские националы», объявившие весь Пространный океан своим суверенным владением и контролирующие все торговые трассы и пассажирские маршруты. Перелеты над океаном по воздуху строго запрещены — каждая фелука вооружена пушкой с автоматическим устройством захвата и сопровождения цели и бронебойными снарядами.
Националы, численностью не превышающие двадцати тысяч человек, не могли бы, по всей видимости, обеспечивать соблюдение своих требований, если бы не молчаливая поддержка Тэйри, откуда происходит большинство националов. По существу, океанских националов нередко рассматривают как особую касту тариотов.
Фелуки — небольшие суда, отличающиеся благородством осанки и изяществом пропорций — изготовляются ваэлями Уэлласа в Земнокаменной Заводи. В длину они могут достигать двадцати трех метров и движутся в основном под парусами-змеями. В экваториальных широтах Маска преобладают восточные ветры. Поэтому океанские националы, как правило, плывут по ветру, в западном направлении, из одного моря в другое, от одного порта к другому, совершая непрерывные кругосветные рейсы.
Сумерки затмения: когда Скай затмевает Мору, джаны проявляют беспокойство и время от времени совершают необычные и даже безрассудные действия. Байнадары, т. е. джаны Маска и сайданийцы Ская, намеренные изгнать тариотов, нередко нападают на чужеземцев в сумерках затмения.
Кват: плоский четырехугольный берет, иногда напоминающий не более чем квадратный кусок толстой ткани, зачастую утяжеленный подвесками по углам — небольшими шариками пирита, халцедона, киновари или серебра.
Тариотская система исправительных наказаний архаична и чрезвычайно сложна. Потерпевшая ущерб (первая) сторона заявляет о своих претензиях магистрату, иногда (но не обязательно) в присутствии защитника, представляющего нанесшую ущерб (вторую) сторону. Если магистрат считает, что претензии достаточно обоснованы, оформляется судебный приказ (ордер), причем первая сторона может применить предписанное наказание лично или нанять с этой целью одного или нескольких представителей. Первая сторона точно определяет действия, подлежащие наказанию, а также характер и размеры наказания, по своему усмотрению. Если вторая сторона считает наказание слишком суровым, дело представляется на рассмотрение арбитра. Если арбитр выносит решение в пользу первой стороны, размер наказания может быть увеличен (например, может быть наложен дополнительный штраф). Если арбитр выносит решение в пользу второй стороны, правительственный служащий подвергает первую сторону тому наказанию, которое она предусмотрела, вчиняя иск. Таким образом в большинстве случаев предотвращается определение и применение неразумных и чрезмерно жестоких мер наказания. Второй стороне предоставляется право пытаться избежать наказания, скрываясь от представителей первой стороны, но сопротивление с применением насилия запрещено во всех случаях, кроме тех, когда мерой наказания является смертная казнь. По этой причине агенты, осуществляющие наказание, никогда не заявляют, что намерены казнить наказуемого, хотя в некоторых случаях смерть становится неизбежным следствием предусмотренных исправительных мер.
Кач: мужской головной убор, широко распространенный на Эйзельбаре — плиссированная шляпа без полей, обычно надетая набекрень.
В связи с опасной интенсивностью излучения Бхутры эйзели проводят большую часть жизни под навесами и экранами, часто изготовленными из монохроматических стеклянных панелей. Долгие века в них вырабатывалась чувствительность к различным сочетаниям — «аккордам», если можно так выразиться — спектральных цветовых оттенков. Уважающий себя эйзель сразу различает компоненты смешанных потоков света, как опытный музыкант — отдельные тона и интервалы аккордов.
Применяемый авторами справочников приблизительный казенный перевод термина «чотц»: каждый эйзель окружает себя музыкой, долженствующей отражать его настроение или внушать идеализированное представление о его характере. Любопытно отметить, что эйзели не интересуются ни сочинением, ни исполнением музыки. Они редко поют или насвистывают мелодии, хотя иногда рефлексивно подергивают пальцами или притопывают в такт сопровождению. Способность играть на музыкальном инструменте — настолько редкое явление на Эйзельбаре, что оно рассматривается как эксцентричность, граничащая с психическим расстройством. «Личное музыкальное сопровождение» воспроизводится хитроумным механизмом, программируемым не музыкантами, а музыковедами.
Деловар: уважительное обращение к любому лицу на Эйзельбаре. В обществе эйзелей нет кастовых различий; статус отдельного человека определяется, по существу, его финансовым состоянием.
Ниже приводится выдержка из справочника для туристов — раздел под заголовком «Эйзельбарское музыковедение».
«Мы рады возможности посвятить несколько строк краткому анализу музыки для того, чтобы наши гости могли в полной мере оценить достоинства и преимущества отдыха на Эйзельбаре.
Начнем с прямого нападения на распространенное представление о так называемой «таинственной сущности» музыки. Каким образом последовательность шумов, независимо от чистоты вибрации или точности гармонических сочетаний, вызывает эмоциональную реакцию в человеческой душе? Шум как таковой, в конце концов, не имеет никакого смыслового содержания.
Рассмотрим два аспекта музыки — ее естественные физиологические аналоги и ее символику. Невозможно не заметить тот факт, что музыкальные темпы соответствуют диапазону физиологических ритмов, прежде всего частоты сокращений сердца. Музыкальные произведения, исполняемые в слишком быстрых или слишком медленных темпах, выходящих за пределы диапазона физиологических ритмов, немедленно воспринимаются как неестественные и натянутые. Лишь в редчайших случаях очень быстрые или очень медленные темпы соответствуют человеческой природе. Погребальная песнь есть сублимация горестных стонов. Джига подражает частому бодрому топоту ног.
Сходным образом, практический опыт показывает, что наиболее привлекательные или сильнодействующие музыкальные тембры напоминают органические процессы — человеческий голос, пение птиц, мычание скота. Гармонические выразительные средства, создающие напряжение с последующим его разрешением, также аналогичны напряжениям и разрешениям физиологического характера — например, подъему тяжелого груза с его последующим высвобождением, запору и последующему облегчению, страху наказания и радости, вызванной отменой наказания, жажде и утолению жажды, голоду и насыщению, эротическому томлению и его удовлетворению, накоплению кишечных газов и выпуску оных, утомлению жарой и нырянию в прохладный бассейн. Эйзельбарские музыковеды произвели исчерпывающий анализ всех этих процессов и безупречно компетентны в области синтеза наиболее эффективных тембров, темпов, крешендо и диминуэндо. Эйзель-барская музыка универсальна! Для того, чтобы уяснить себе содержание нашей музыки, не нужно быть шаманом или безумным поэтом. Все — богатые и бедные, интеллектуалы и тупицы — испытывают примерно одни и те же физиологические ощущения.
Музыкальная символика — более сложная дисциплина, требующая изучения процессов мышления и памяти.
Восприятие музыкальных символов начинается, когда младенец слышит колыбельную, напеваемую матерью.
В рамках каждой культуры используется характерный для этой культуры типичный набор музыкальных символов. Если слушатель утверждает, что он понимает или ценит музыку, относящуюся к чуждой слушателю культурной среде, можно смело считать такого слушателя, мягко выражаясь, идиотом или мошенником.
Тем не менее, когда широко распространенная культура (например, культура Ойкумены) оказывает длительное и повсеместное влияние на местную культуру, символики смешиваются таким образом, что слушатель с планеты А может в какой-то степени понимать музыкальные произведения, предназначенные для слушателей с планеты Б. Эйзельбарские музыковеды умело применяют музыкальную символику Ойкумены, обогащая ее, в разумных пределах, специфическими местными звуковыми идеограммами. В их распоряжении огромный ассортимент ладов, аккордов, мелодических оборотов и гармонических последовательностей, тщательно отсортированных по категориям, снабженных краткими описаниями и пронумерованных. Заложив теоретическую основу в соответствии с вышеизложенными принципами, музыковеды способны производить с помощью вычислительных синтезаторов замечательную, полезную и разнообразную эйзельбарскую музыку.
В древности люди дули в устройства из дерева и металла, стучали по резонаторам и вызывали скрип трением волокон по натянутым жилам, чтобы производить неравномерные, качественно несовершенные звуки. Даже сегодня в некоторых отдаленных, малоразвитых уголках Ойкумены еще практикуются такие варварские методы. Музыка, изготовленная примитивными средствами, неизбежно содержит случайные отклонения, включения и неточности, никогда не повторяется без непредусмотренных изменений и, следовательно, не поддается успешной рационализации независимо от опыта и объема знаний слушателя, пытающегося ее проанализировать. Изготовители такой музыки были и остаются позерами-эксгибиционистами, занимающимися бесплодным самолюбованием! Они возомнили себя «музыкальными аристократами»! Подобным амбициям, как и любым другим притязаниям на превосходство, нет места в системе всеобщего равноправия. Эйзельбарские музыковеды обучаются теоретическим принципам в атмосфере неукоснительной дисциплины. Благодаря мощным компьютерам и синтезаторам, позволяющим производить тончайшую настройку самых разнообразных параметров, они изготовляют эйзельбарскую музыку — музыку для всех и каждого, музыку для народа».
Ждавис: высокая башня, поддерживающая шар, где находятся номера постояльцев (если ждавис относится к гостинице) или квартиры (если сооружение возведено в жилом районе). Прототипом этих архитектурных достопримечательностей послужил, по-видимому, туземный мирофод с прямой стебленожкой и сферическим спорококоном.
Неточный перевод многозначного выражения, ссылки на «власть имущих», «знаменитостей», «тех, кому невозможно отказывать, не наживая крупные неприятности».
Традиционное требование, употребляемое исключительно по мере необходимости и вынуждающее заемщика предоставить точную информацию в счет погашаемой задолженности.
Традиционный ответ, обязывающий заимодавца сократить сумму долга пропорционально стоимости оказываемой услуги.
Клуш: облегающий голову остроконечный кожаный или фетровый колпак с наушниками, традиционный головной убор глентлинских горцев.
Лишенные общества соплеменников, обычно миролюбивые джаны становятся бродячими наемниками-одиночками. Когда таких одиночек нанимают в отряды перруптеров, от них требуют постоянного ношения масок, предотвращающего установление между рекрутами традиционных взаимоотношений, подрывающих боевую дисциплину.
Приблизительный перевод понятия «анхе», означающего острое ощущение тщетности бытия, приводящее к подавленности и отчаянию.