…Когда песня мертвых птиц пахла жженой бумагой, а губы директора жадно втягивали дым безвкусной сигары, в это время за ним внимательно наблюдали из экрана. Его изучали, как подопытную крысу, принимающую активное участие в чужом эксперименте: мужчину, сгорбившегося в кресле, директора психиатрической лечебницы, который молча курил и смотрел в сторону своего зрителя.

Да, именно там, у окна, за ним следили глаза. Невидимые, янтарного цвета глаза, с небольшим оттенком изумруда.

Изумрудно-янтарные, медовые, всепоглощающие глаза, которым было приятно наблюдать за этой странной фигурой в кресле, любящей тишину больше, чем женщин, за актером, который теперь исполнит главную роль по сценарию того, кто за ним смотрит с экрана. Можно даже сказать, что директор — марионетка в руках кукловода.

Но марионетка, абсолютно уверенная в том, что никаких нитей нет и что кукловод в равной степени может обменяться ролями с куклой. Охотник всегда может стать добычей сам.

Пока директору о Сомелье известно мало, он — добыча.

После того как директор сжег письма, он первым делом достал из тумбочки чистый лист бумаги и ручку. Переписал по памяти те строки из Ремарка — вторую подсказку Сомелье, данную им в письме:

«Я перестрою магазин под кафе. Светлые обои в цветочках, три музыканта. Пианино. В глубине бар. Дом расположен в благополучном квартале. Гардины и люстры приобрету. Ну и, конечно, квартирная плата с жильцов верхних этажей».

Директор запомнил самое главное, как ему казалось, и сразу же записал на бумагу, чтобы не забыть.

Сомелье — серийный убийца, от имени которого стыла кровь у всех жителей Европы. Каждая новость о нем — это еще одна смерть молодой девушки.

Он не убивал их, а всего-навсего целовал. Так он считал.

Директор хотел вспомнить, кто же такой Сомелье — пациент, которого он когда-то лично обследовал. Но сколько ни старался, все было напрасно. За время работы через него прошло несколько тысяч пациентов, и удержать в памяти всех было практически невозможно.

Директор сидел в темноте и курил, уставившись в точку перед собой. Ему мнилось, что он смотрит в глаза убийцы. И как оказалось — не зря.

Молодой мужчина двадцати трех — двадцати четырех лет глядел на директора из маленького экрана толстого старого телевизора восьмидесятых — девяностых годов. Знаете, такие ретроагрегаты, показывающие всего несколько каналов.

Он внимательно смотрел сначала на маленькую красную точку в комнате — на яркий жар сигары, вспыхивающий в тот момент, когда директор делал затяжку. Затем — на серый густой дым, который на некоторое время скрывал лицо директора от посторонних глаз. Хоть цвет радужки невозможно было разглядеть из-за плохого освещения, но Сомелье всем телом чувствовал, что глаза директора смотрят прямо в глаза ему.

Молодого человека охватило некое волнение, мимолетный трепет, может быть, даже страх или просто азарт от предстоящей встречи. Гладкое, без морщин, белое лицо человека с медовыми глазами излучало воодушевление, намертво застывшую эмоцию. Ему доставляло удовольствие следить за тем, кто мог сыграть с ним на равных и, возможно, даже сыграть вничью.

Такой молодой амбициозный игрок, у которого в силу своих немногих лет не случилось ни одного поражения, и этот факт доставлял ему удовольствие.

«Поражение — это дело времени», — сказал бы ему кто угодно, особенно тот, кто жил на свете вдвое дольше. Но молодой человек ответил бы сразу: «Поражение — это свойство души».

Сомелье с детства считал, что Господь обделил его этим свойством. Но так не считала его мать, а потому мальчик со стержнем внутри постоянно получал по голове тяжелой сильной рукой. Сомелье никогда не заблуждался по поводу того, что мужчина в этом мире сильный, а женщина слабая.

Мать Сомелье была самой сильной женщиной на всем белом свете, и если бы даже Атлант снизошел на землю и решил бы помериться силами с его матерью, то он, несомненно, отдал бы небо в руки этой женщины.

Мать, которая растит своих сыновей без мужчины, — это и отец, и мать, и Господь Бог. И если бы Сомелье однажды спросили, любил ли он эту женщину, он бы сказал, что со временем научился ее понимать, и с тех пор ему перестало быть больно от любого ее удара.

Ведь больно не когда бьют, а когда не понимаешь причины этого или причина недостаточно веска. Мальчишка с голубыми глазами (которые со временем приняли цвет изумруда, а затем изумруд утонул в меду) с раннего детства проявлял к своим сверстницам особый интерес.

Ему не хотелось с ними играть, он не получал того детского необходимого удовольствия, играя в прятки в заброшенном здании на окраине района, — он испытывал наслаждение, если случайно касался волос или кожи маленького веснушчатого существа противоположного пола.

Сомелье очень рано обнаружил в себе Мужчину, и когда однажды перед сном он поделился со своим братом историей о том, какое блаженство он испытывает, касаясь кожи девушек, то Миа уставился на него во все глаза и сказал, что это проделки сатаны. И нужно обо всем рассказать матери.

Но мать лечила сатану кнутом, и когда Миа втихаря сдал с потрохами свою девятилетнюю копию — с таким же цветом глаз, как и у него, но с другими душевными свойствами, — то женщина, будучи и матерью, и отцом, и преподобным пастырем, выбила из мальчишки всю его любовь к женскому полу.

В десять лет Сомелье даже боялся поднять глаза в сторону любой девушки в присутствии своей матери.

А вот брату он этого не простил. Он пронес это предательство через всю свою жизнь, но так и не смог его извинить. Он смеялся вместе с ним, он обсуждал с ним самые разные вещи и осторожно делился своими секретами, он покрывал его, когда тот только начинал курить, он любил его, как единственного мужчину в своей жизни, но за тот поступок он его не простил.

И даже смерть не оправдала предательство Миа. Можно, конечно же, любить предавших однажды людей. Любить можно, но извинить — никогда.

Сомелье не умел прощать. Он умел играть на скрипке, он умел ударить так, чтобы человек начал задыхаться и упал перед ним на пол, он умел касаться женщин, тайно, чтобы не знала об этом мать, он умел и курить, и пить алкоголь, но не пил и не курил, так как это не доставляло ему удовольствия, он умел выигрывать на турнирах по шахматах, на соревнованиях по рукопашному бою, но он не умел прощать.

Простить — значило извинить человеку его слабость. По мнению Сомелье, каждый человек, рожденный на этой земле, обязан быть сильным, а по факту всю свою минувшую юность ему хотелось стать сильнее своей матери, но даже навыки, приобретенные в рукопашном бою, оказались бессильны перед женщиной, удержавшей небо.

Возможно, небу и не нужно было, чтобы его держали, но сорокалетняя Ребекка, мать двоих сыновей-близнецов, истинно считала своим долгом быть сильной и все держать в своих руках. Юношеский мир Сомелье — это одноэтажный двухкомнатный дом, недалеко от местной речки и бесконечных зеленых лугов.

Небольшой домик на окраине города М, куда не добиралась городская суета и постоянный шум автомобилей. Там не было воя сирен, сигнализации машин, ругани продавцов и случайных прохожих. Это было место тишины и бесконечного уединения от всего внешнего мира.

Только луга, только речка, только дом на самом отшибе земли. Только брат, как две капли воды похожий на юного серийного убийцу, который когда-то давно был обыкновенным подростком — рыбаком, скрипачом и бойцом-шахматистом. Только мать! И никого больше.

Директор сидел в полутьме в своем кресле и больше не предавался мыслям. Он читал. Вчитываясь в каждое слово, в каждую букву тех строк из Ремарка, которые он переписал на лист по памяти.

«…магазин под кафе… Дом находится в благополучном квартале».

Благополучным в этом Богом забытом городе можно было считать только один квартал — Синьйон. И директор склонялся к тому, что Сомелье следует искать там.

Небольшой чистый район недалеко возле центра города. Все квартиры в новых современных постройках скуплены местной «элитой». На улицах этого квартала никогда не встретишь бездомную собаку, попрошайку или бомжей. Вся территория района под охраной.

Случайным прохожим там было делать нечего.

Перед тем как отправиться исследовать квартал Синьйон, директор решил позвонить офицеру Рено и попросить еще об одной встрече с доктором Стенли.

— Алло.

— Офицер Рено?

— Да. Что вам угодно, директор? Если вы по поводу мисс Лоры, то никаких новостей пока нет. Она словно в воздухе испарилась. Мы с группой проверили всех ее родственников и друзей, опросили всех соседей. Она не появлялась в этом городе с момента приезда в вашу клинику. Понимаете, к чему я клоню?

— Не совсем, — честно признался директор.

Конечно же, он осознавал, что они ее не найдут живой, разве только труп. Сомелье просто так ее не отпустит.

— Это больше становится похоже на похищение, тем более ее отец как-то уж очень по-настоящему переживает за свою дочь. Он мне житья не дает, звонит каждые полчаса. Вряд ли человек, который надежно спрятал свою дочь и знает, что с ней все в порядке, будет разыгрывать такой спектакль перед нами. Как вы считаете, директор?

— Я думаю, все возможно, офицер. Ничего однозначного по этому поводу сказать не могу.

— Вы сами нас натолкнули на мысль, что мисс Лора — убийца, а ее внезапное исчезновение — это всего-навсего хорошо спланированный побег, а теперь вы в этом не уверены, директор?

Офицер Рено как собака-ищейка обнюхивал сущность директора.

— Я мог ошибиться, офицер.

— Нам ваша ошибка может дорого обойтись. И вообще, с вами все в порядке? У вас какой-то подавленный голос.

— Не беспокойтесь, все как обычно, — соврал директор, так как «обычно» серийные убийцы не пишут директору откровенные письма на несколько страниц.

— Ладно. Что-то еще?

— Я хотел попросить вас дать мне еще одну встречу с доктором Стенли. С бывшим доктором Стенли, — поправил себя директор.

— А это зачем?

Офицер Рено был, как всегда, подозрителен и придирчив. Все ему требовалось знать.

— Я бы хотел еще раз взглянуть ему в глаза.

— Что? — удивился офицер. — Взглянуть в глаза? А разве вам было мало его глаз на протяжении всех лет, проведенных…

— Вы меня не поняли, офицер.

— Тогда объясните.

— Стенли — не убийца, офицер Рено. Это я могу вам сообщить предельно точно, проведя с этим человеком, можно сказать, взаперти много лет. Но он покрывает настоящего убийцу. Того человека, который убил Эриха Бэля и похитил мисс Лору из ее палаты. Чтобы покрывать преступника, а тем более оказывать ему содействие, — должна быть мотивация. И зная бывшего коллегу, который всю жизнь тщательно скрывает злость на других людей, носит ее в себе, перегнивая вместе со своей ненавистью к людям… этот старик просто так не стал бы своим почерком писать предсмертное письмо, оставлять следы на месте преступления и делать крайне не логичные для его типа темперамента вещи. Вот я и хочу разобраться, в чем дело, а для этого мне понадобится заглянуть Стенли в глаза.

— Ну, надо так надо, — наконец сдался офицер Рено, которому не так уж и нужна была эта минутная исповедь, а всего лишь — чтобы перед ним отчитались и раскрыли свои замыслы.

Интуиции у офицера Рено отродясь не имелось. И жил он всю жизнь так: что вижу, то и есть. Что слышу, то делю надвое. И никто из начальства его ни разу за это не упрекнул, так как мужчина всегда отличался преданностью своей работе и порядочностью.

Хоть и был всегда излишне дотошным.

— Завтра на пятнадцать ноль-ноль могу вам организовать встречу.

— Отлично, офицер. Благодарю вас, — посветлел директор, который всячески хотел пустить офицера на нужный след. Но тот, казалось, его даже не услышал. Ему не интересно, какая у старика может быть мотивация, чтобы повиноваться преступнику, как Господу Богу.

А мотивация могла быть только одна и, как всегда, она висела перед носом, но офицер Рено не хотел видеть. Он хотел еще сильнее начать давить на бедного старика, чтобы тот раскололся и взял всю вину на себя. Так ведь проще. А стоило всего лишь взглянуть на его семью, и офицер Рено наконец бы обнаружил ту недостающую деталь и, возможно, даже сделал бы верное заключение.

Директор не мог прямым текстом сказать: «Офицер, черт бы вас побрал. Мисс Лору похитил Сомелье, и доктора Стенли он завербовал тем, что забрал его молодую дочь».

Но если бы даже директор рискнул и сказал все именно так, то смерти мисс Лоры и мисс Стенли не миновать, а чтобы установить личность Сомелье, понадобится время.

И за это время из города М бесследно исчезнет один человек.

— Но я все не могу взять в толк, директор… — после небольшой паузы сказал офицер. — Зачем смотреть в глаза?

— Только бесстыдного человека, с хорошим актерским талантом и конченой самонадеянностью могут не выдать его глаза, всех остальных могут. Стенли относится к остальным, а потому я хочу задать ему несколько вопросов и проследить за его глазами.

— Так ведь у старика они бегают постоянно. Это бесполезно, директор, — с насмешкой сказал офицер. — Это уж, а не человек.

— Я знаю, но все равно попробую, офицер. Вас он знает меньше недели и видит только в погонах, меня он знает около пяти лет и видит как гнусное жалкое существо, занимающее не свою должность. Может быть, со мной он станет говорить как человек.

— Ну-ну. Как скажете. Приходите завтра, будет вам встреча и, кстати, директор, после зайдите ко мне в отдел есть один разговор. Не телефонный.

Сердце директора застучало немного быстрее прежнего, но он сразу же отогнал мысли о том, что офицер что-то мог заподозрить или даже узнать.

Он его вызвал совсем по другому поводу, который не имеет к Сомелье никакого отношения.

— Хорошо, — спокойно сказал директор и положил трубку.

Мужчина сдул со стола оставшийся от письма пепел и принялся за сигару.

Он снова смотрел в сторону убийцы, в сторону тех медово-изумрудных глаз, которых не видел.

Глаза серийного убийцы Сомелье, который навел страх на этот маленький, никому не нужный городок — это объектив маленькой черной камеры размером с обычную муху. Из-за того, что и шторы были того же черного цвета, что и камера, со своего места директор не мог увидеть глаз Сомелье.

И лишь докурив сигару, мужчина встал с кресла и подошел к окну, но не затем, чтобы найти эту камеру и выбросить ее на улицу, а для того, чтобы открыть створку и пустить в душную комнату немного воздуха.

Пусть Сомелье его видит, пусть он думает, что контролирует все.

Пусть думает, юноша, имеющий странную «любовь» к женщинам и в своей жизни не привыкший проигрывать, что сможет победить человека, который распорет брюхо льва и залезет в его шкуру, лишь бы это бедное животное вылечить.

Когда Сомелье исполнилось тринадцать лет (а точнее — Люку, сыну сорокатрехлетней Ребекки), то свои запертые чувства юноша решил направить не на женские фигуры, их ноги, бедра и грудь, а на создание птичьих крыльев.

Но только рукотворных.

Люк начал изучать физику, закрывшись от брата, от матери, от соседских мальчишек-сверстников, от школьных товарищей и учителей.

Он убегал после школы за луга к речке и изучал силу падения, массу и скорость. Люк был абсолютно уверен в том, что станет первым человеком на земле, который соорудит человеческие крылья и оставит незаменимый след в эволюции.

Юноша верил всем своим сердцем в то, что, летая с птицами в небе, можно найти с пернатыми общий язык и даже со временем изучить его полностью. В тринадцать лет, кроме близости с женщиной, для Люка не было больше ничего невозможного.

И чем старательней он пытался не думать о «прекрасном», тем сильнее начинал думать о рукотворных крыльях и мощи полета человеческого тела в воздухе.

Как-то раз Миа заметил, что Люк чем-то очень воодушевлен, что его нечто сильно беспокоит и гложет внутри. Он пытался выяснить, почему глаза брата горят, почему он вдруг начинает смеяться ни с того ни с сего, не объясняя причину этого смеха.

Почему он, когда делает работу по дому, например чистит картошку или рубит дрова, вдруг останавливается словно что-то вспоминает или выходит из какого-то транса, а затем как ни в чем не бывало продолжает заниматься делами.

Миа нужно было выяснить, не залез ли дьявол в его кожу снова.

— Почему ты перестал чистить, Люк? О чем ты только что вспомнил?

Миа уставился на своего брата-близнеца, которого отличить от него могла только мать, да и то не всегда: когда бывало выключали на улице фонари, под освещением горящей свечи своих детей Ребекка могла узнать только по голосу.

У Миа была родинка на правой лопатке, у Люка родимых пятен отродясь не имелось. Но Люк, по ее мнению, всегда был другим.

Как она когда-то выразилась: «Подвержен силам сатаны». Ребекка была убеждена, что виной тому женское начало, прорастающее в ее сыне.

— Разве я не могу о чем-то вспомнить, Миа? — перевел на брата свой мечтательный взгляд Люк.

— Можешь, но ты больно часто начал вспоминать о чем-то. Мне это не нравится.

— Это не нравится тебе или матери?

— Мне, — твердо заявил Миа. — Мать ни при чем.

— Понятно. Ты хочешь узнать, о чем я все время думаю?

— Да.

— А я тебе этого не скажу, Миа. Даже не проси, — улыбнулся Люк и продолжил чистить картошку для супа.

— Ты думаешь о женщинах? Снова представляешь себе, как занимаешься с ними… тем, чего нельзя произносить вслух! — Миа аж вскрикнул от запала, с которым произносил эту речь.

— Только пискни, я тебя здесь прирежу и твой язык сварю в супе вместо курицы. Твое трусливое вонючее тело я топором разрублю на части и утоплю в туалете, мать лишь по весне тебя найдет, когда будет прикапывать дерьмом огород.

Люк держал лезвие ножа у шеи своего брата. Глаза Миа налились слезами, он тихо хлюпнул носом, но не проронил ни слова.

Тринадцатилетний мальчик, который только что обмочил штаны, не хотел умирать так рано, а уж тем более мучить себя вопросом — о чем думает его брат.

Миа родился слабым духом, но с сильным желанием жить. У Люка получилось все наоборот. Он бы никогда не приставил этот нож к горлу своей матери, но не потому, что так неистово ее любил и относился к ней как к иконе, а потому что мать еще сильнее надавила бы своим горлом на лезвие.

В этой семье мужчины плакали, а женщина — никогда.

— Никто мне не запретит думать, Миа. Никто! Ты меня понял? Пусть мне не разрешат делать, пусть отрубят мои пальцы, пусть выколют глаза, чтобы я не смотрел на то, на что мне нельзя смотреть. Но мечтать мне никто не запретит! И если ты еще раз спросишь у меня, о чем я думаю, или выдвинешь на этот счет свои версии, то я тебя утоплю, когда мы пойдем на речку, и скажу, что ты утонул. Ты меня понял? Брат… — с какой-то неприязнью выговорил последнее слово Люк, в чьих руках находился нож и жизнь Миа.

— Я тебя понял, — сквозь слезы пробормотал тот. — Отпусти меня, пожалуйста, я никому ничего не скажу.

— Нет. Ты уже один раз зарекомендовал себя должным образом. Я тебе сейчас отрежу язык, чтобы ты больше не мог говорить обо мне, затем отпущу. А матери ты скажешь, что прокусил его сам, потому что хотел умереть.

— Ты больной, Люк! Я этого не скажу. Я тебя сам убью.

— Не убьешь, кишка тонка. Ты будешь всю жизнь плакать и терпеть, но никогда не воткнешь нож в мою спину. Ты бесхарактерный, Миа, и противный, как тряпка, которой только что помыли полы, а теперь противно брать ее в руки. Ты ничего мне не сделаешь за отрезанный язык, даже проглотив литр собственной крови. Думаешь, я не вижу, как тебя унижает Роберт из параллельного класса? Думаешь, я никогда не замечал того, как он тебя молотил ногами за школой на глазах у других парней и девушек? Я, по-твоему, слепой?

— Почему ты никогда не встал за меня, если все видел?

— А что с того? Встану я раз, встану я два. А на третий раз меня не окажется рядом — может, убегу из дома. Что ты будешь делать без меня? В Роберте скопится еще больше злости, и он тебя покалечит. Ты здоровый трус, который боится остаться калекой. Если я за тебя встану, это тебе не придаст уважения к себе!

— А может, и придаст. Откуда тебе знать? Может, я научусь драться, как ты, и смогу за себя постоять сам.

— Даже если ты научишься драться, Миа, это не сделает тебя сильнее. Колючий прут брать больнее, чем обыкновенный, без шипов. Но вместо того, чтобы его брать, — его начнут ломать в том месте, где шипов нет. Ты гибкий прут, Миа, и даже если ты получишь черный пояс по карате, это не спасет тебя от трусости. Кусок палки никогда не превратится в железо, ему не поможет ни карате, ни нож. Палка может со временем отрастить на себе шипы, но никогда она не сможет стать тем, чем не является.

— А чем ты лучше палки, Люк? — Миа даже под лезвием ножа начал становиться смелее, когда стали затрагивать его чувства.

— Я изначально родился проволокой. Такой тонкой, что любой деревянный прут окажется тверже и лучше. Но из железной тонюсенькой проволоки толстое железо сковать реальнее, чем из деревянной палки. Я никогда не расскажу матери, что ты делаешь каждую ночь под одеялом около пяти часов утра, но если однажды то же самое сделаю я, ты сдашь меня первым же делом. Я часто задавался вопросом — почему?

— И?.. — с дерзостью в голосе спросил Миа. Он больше не боялся нагретого лезвия ножа, он боялся ответа. Больше всего на свете в эту секунду Миа боялся услышать о себе правду.

— Ты хочешь заслужить любовь. — Люк сначала ослабил хватку, а затем и вовсе убрал нож от шеи брата и продолжил как ни в чем не бывало чистить картофель. — К моему сожалению, не мою.

— В каком смысле?

— В самом прямом, Миа. Ты слабый, а хромой пес всегда ищет защиты у хозяина, а не у другого пса. Который целее. Мы с тобой псы, и пусть у нас течет одинаковая кровь, но мы псы разной породы. Я никогда не стану выпрашивать любовь у матери. Но не потому, что я сильнее, что я из железа, а потому, что мать не умеет нас с тобой любить.

— Она умеет, Люк. Ты ошибаешься.

— Да, я видел несколько раз, как она гладила тебя по головке и целовала в ушко, но этого всего мне не нужно. Может быть, нужно тебе, а?

Миа покраснел, но ничего не сказал. Ведь в те редкие минуты, когда мать его гладила и целовала, ему казалось, что их не видит никто и это самая большая в его жизни тайна.

Миа всем юным сердцем верил, что мать любит его больше, чем брата.

Когда Люк дочистил картофель, то подошел к кувшину с водой и помыл руки.

— Мне нужно, чтобы она меня понимала, а не гладила и целовала, ясно? Она не умеет меня любить так, как нужно мне. Она прекрасно умеет, как нужно тебе, когда меня рядом нет. Но я ее за это не виню, ты не любимее, ты — слабее. И если эта женщина, которая нас кормит и стирает твои грязные трусы, так как свои я стираю уже давно сам, хоть раз меня обнимет и спросит, что у меня на душе, спросит по-настоящему, как друг, а не как церковь, то я ей все расскажу. Я ей во всем признаюсь, и, возможно, после этого я не буду ходить в школу с опущенной головой. Возможно, после этого я наконец перестану стыдиться своего взгляда на девушек, на женщин. Я перестану стыдиться себя. Тебе ясно, Миа?

Его брат понимающе качнул головой, но ничего не сказал.

— Но если ты разболтаешь обо всем, что я тебе только что сказал, матери, то готовься остаться без языка. А если еще пожалуешься, что я грозился тебя убить, — я тебя сегодня же ночью убью, утоплю в туалете, а затем уйду из дома навсегда. Клянусь тебе, Миа, что сделаю так, как я только что тебе сказал. И если ты хочешь проверить, насколько ценна моя клятва, то беги к матери сейчас же.

Миа не сделал и шагу.

— Не убивай меня, Люк. Я ей ничего не скажу, клянусь тебе. Я хочу, чтобы ты научил меня драться. Обещаю тебе, что стану железом, даже если изначально родился палкой.

— Не обещай такого. Это исключено, но попробовать выучить несколько движений тебе не повредит. Я видел, что твоя слабая сторона — это нос; Роберт постоянно бьет тебя в нос, чтобы у тебя началось кровотечение и ты перестал ставить защиту руками. Над этим стоит работать. Твоя слабая сторона — нос, а сильная — положение лежа. Ты можешь часами пролежать на земле, пока тебя колотят ногами, даже не соизволив встать и продолжить драться с разбитым носом. — Люк улыбнулся. — Ты, наверное, боишься крови, да?

— Ага. Когда я вижу кровь, у меня отключается голова, я перестаю соображать и теряю контроль.

Люк подошел к Миа и изо всей силы ударил его в нос. Брат упал на пол и начал закрывать правой рукой хлеставшую кровь.

Люк проникся уважением к брату за то, что тот не издал ни звука.

— Лежи и смотри на свою кровь.

— Да пошел ты.

— Смотри на кровь, Миа. Она красного цвета, похожа на крашеную воду, попробуй ее на вкус.

— Закройся…

— Соленая такая, это всего лишь соленая вода красного цвета. Не бойся крови, бойся удара в спину. Я тебе сломаю нос, может быть, кровь перестанет каждый раз хлестать рекой.

— Себе сломай.

— Вставай.

— Нет.

— Вставай, Миа. Не заставляй меня протягивать тебе руку.

— Пошел ты. Не встану.

— Если ты сейчас не встанешь, то я лягу возле тебя и лежа сломаю тебе нос. Ты этого хочешь?

— Собака… — процедил сквозь зубы Миа со слишком неистовой для него злостью. Люк аж удивился такой силе эмоций своего брата.

— Да, мы псы. Вставай же, дворняга-трус!

— Сам ты дворняга!

Миа быстро поднялся на ноги и накинулся изо всех своих сил на брата, но повалить его на пол не сумел. Однако Люк не стал одним ударом отправлять своего хилого, но разъяренного брата в нокаут, напротив — он решил не прикладывать никаких усилий. И то, как Миа набросился на Люка и в прямом смысле закружил его, было больше похоже на танец.

— Никогда не думал заняться вальсом? — добродушно улыбнулся львиным глазам Люк. Он не делал абсолютно ничего, всего лишь удерживал равновесие, чтобы им двоим не упасть.

— Я тебя убью…

— Так возьми и убей, нож на столе.

В тот же миг Люк резко опустил руки вниз, и Миа, потеряв равновесие, упал на пол. Люк тем временем отошел от брата поближе к двери.

— Нож на столе. Бери его в руки и убей меня. Может быть, тогда ты станешь хоть проволокой, а не будешь стеблем кустовой розы, которой еще пока не обрезали шипы. Ну же, бери нож, трухало, и убей своего обидчика!

Миа встал с колен и немедленно направился к миске с почищенным картофелем. Мать попросила Люка приготовить пюре, а сама ушла на озеро за рыбой.

— О, другое дело. Подходи, я не стану сопротивляться тебе, живой труп с радостью поплывет по течению реки.

— Ты — труп. — В глазах Миа было столько злости, столько презрения, столько самонадеянности. Словно в его руках сейчас находилась жизнь человека, который отнял у него все.

В эту секунду Миа представил себя и палачом, и судьей, и Господом Богом, но не убийцей. Не человеком с ножом.

— Давай подотри кровь с соплями и действуй.

— Только попробуй, — донесся пронзительный женский голос, в котором было столько льда, что сердце Люка застыло, а тело перестало шевелиться.

— Брось нож на пол и подойди ко мне. Быстро.

Миа не задумался ни на секунду, а сразу же выронил нож и быстро прошел мимо Люка к человеку, который стоял у двери.

Мать — не человек, мать — это мать. Но с недавних пор для Люка она стала человеком, а не Атлантом.

Темноволосая женщина, ростом не намного ниже своих сыновей, изо всех сил ударила Миа по лицу. Запеченную кровь на лице юноши смыло потоком свежей.

— Иди в спальню и становись в угол. Быстро. — Ее голос не дрогнул. Женщина не проявила ни одной эмоции, когда сказала Миа, что ему делать. Ее холодный и ровный тон был всегда беспрекословным.

А слова — истиной. Не подвергаемой сомнениям истиной. Такой истиной, как в Священном Писании.

Когда Миа убежал в комнату, женщина зашла на кухню и обратилась к спине Люка.

— Повернись.

Мальчик повернулся, но смотрел не на нее, а на пол. Даже сильный Люк, имевший коричневый пояс по карате и не боявшийся в этом мире практически ничего, не мог вынести сурового взгляда матери.

— В глаза смотри.

Люк посмотрел в черные ангельские глаза, которых страшился больше смерти. Губы юноши задрожали, но он тут же взял себя в руки и прикусил губу.

— Ты боец, да? Можешь ударить брата, разбить ему нос? Так ударь меня, чем я не такая, как он?

— Чем ты не такая, как я? — процедил сквозь зубы Люк, еле сдержав слезы.

Мальчик напряг изо всех сил кулаки, но не для того, чтобы напасть на свою мать, а рефлекторно, даже не заметив этого. Он так делал всегда, когда перед ним стоял соперник сильнее него.

— Ударил меня, — сказала женщина настолько холодным и ровным голосом, что Люк чуть не подавился от ее слов. А затем добавила: — Быстро.

— Нет, — выдавил из себя Люк и сразу закрыл глаза, ожидая удара в лицо. Но удара не последовало, и он поднял веки.

— Если сейчас ты не разобьешь мне нос, как разбил своему брату, то два с половиной года будешь стоять на соли каждый день. Три часа после школы и один перед сном. Ты меня услышал?

— Да. — Люк снова закрыл глаза и ослабил кулаки.

— Даю тебе десять секунд, чтобы это сделать. Время пошло.

Люк даже не сдвинулся с места, застыв после ее слов, как статуя. Он мог ей разбить нос, он мог взять с комода новый нож и всадить ей в горло, но он не мог ей сейчас признаться в том, что знает о ее тайной любви к своему брату.

Разбить матери нос — это значило смириться с тем, что он не такой, как они. Что не достоин ни понимания, ни любви, ни родства с этими близкими, но совершенно чужими людьми. Он не разбил ей нос, потому что в глубине души вымаливал у нее прощение за ее нелюбовь, за ее холод, за ее равнодушие.

Когда десять секунд прошли, женщина сдвинулась с места, прошла мимо Люка и достала из верхнего шкафчика пакет соли.

— Подойди и возьми. Сегодня перед сном начнешь.

Люк даже не пошевелился, продолжая стоять на месте и смотреть глубоко в себя или на воздух перед собой.

— Ты глухой?

— Я не глухой, — сказал Люк и подошел к матери за солью. — Я не глухой, мама, — повторил он, но теперь подавленным голосом, взял из ее рук соль и ушел в спальню.

Люк учился в одном классе вместе со своим братом, в отличие от Миа он никогда не был хорошистом и никогда не стремился сидеть за партой в первых рядах.

Ему было важно, чтобы его не выгнали из школы, лишь бы не расстроить этим мать. Люк сидел на уроках и думал о деревянных крыльях и о том, что этим прорывом в науке он позволит матери взглянуть на него совсем другими глазами. Взглянуть так, как она никогда на Люка не смотрела.

Возможно, в ее голосе даже проскользнет эмоция. А в глазах — луч света.

Люк считал себя самым отвратительным сыном на свете, но не самым плохим человеком. Он умел отличить человека в обществе от сына в семье. И, пожалуй, это и стало его спасением. Его чистым глотком воздуха и возможностью жить после смерти бессмертного и живого человека.

Зеленоглазый юноша, который в отличие от своего брата имел мечту, проектировал день за днем свои рукотворные крылья… К своему четырнадцатилетию он уже был намерен взлететь над землей.

Сначала он соорудил крылья из двух досок примерно одинаковой длины и ширины для каждой руки. Прибил на них железные петли-держатели для кисти руки и изгиба локтя.

С такими крыльями из обыкновенных досок Люк далеко не смог улететь, испытав свое птичье сооружение на обрыве над речкой.

На этот раз юноша отделался лишь синяком на правой ноге и немного ослабевшей верой в свою затею.

После возвращения домой Люк поужинал с семьей, затем, как обычно, отстоял свой срок на коленях у стены, закрыв глаза и думая о том, на каких крыльях удастся пролететь хоть несколько метров, продержаться в воздухе хотя бы две секунды. Две секунды — это много, этого достаточно вполне для первого раза.

Миа каждый раз, когда приходило время Люку становиться на соль, уходил из спальни. Брат считал, что именно он — причина ежедневной боли и унижения Люка, что в этом только его вина.

Миа было настолько неприятно смотреть на немое мучение своего брата, что он стыдился даже произносить вслух его имя или обращаться к нему за любой помощью.

Эта соль, впитанная в запеченную кровь коленей, отделила их друг от друга. Миа испытывал чувство стыда, вины и бессилия, Люк думал о рукотворных крыльях и был рад тому, что от этих раздумий его отвлекала только боль. И то она отвлекала лишь первые две недели, а затем прекратила и стала приятна, как нежное поглаживание. Как колкая ласка.

Но в этом всем было и хорошее — Миа наконец перестал бояться своей крови, и после того, как Роберт в очередной раз разбил ему нос, юноша, озлобившийся на мать, которая мучила его бедного брата, выплеснул всю свою боль и протест против жестокого мира в лицо попавшегося под руку Роберта.

После этого удара Миа перестали трогать в школе, и со временем Роберт даже стал его лучшим другом, пока их не разлучил выпуск из школы и разное течение судьбы.

Но это было потом, а сейчас Люк стоял на соли и думал о своей ошибке. Его тело слишком тяжелое для досок, нужно что-то другое, то, что могло бы распределить правильно вес его тела.

Когда «час на соли» прошел, Люк как ни в чем не бывало встал из угла, их священного места раскаяния и расплаты за свои грехи, стряхнул ладонью остатки соли, въевшиеся в рану, и ушел на улицу принимать вечерние водные процедуры.

Так как воды в их доме не было, они мылись и подмывались исключительно водой из колодца. В зимние и холодные дни — нагретой водой, в летние — холодной.

Мать вырастила их закаленными и не подверженными гриппам, простудам и насморкам, от которых постоянно лечились другие дети.

Слова Ребекки: «Медикаменты сейчас дороги, и болеть — это такая же роскошь, как носить золото. Дешевле не болеть». И ее дети были лишены такой роскоши, как болезнь.

На другом конце времени. Там, где двадцатитрехлетнего Люка называли Сомелье…

— Здравствуйте, Стенли, — поприветствовал директор сгорбленного старика, лицо которого не выражало совсем никаких эмоций. Ни протеста, ни борьбы, ни желания выбраться из этого гнилого места, называемого тюрьмой.

Старик был абсолютно сломленным и как никогда бесцветным. Он дал им высосать из себя все силы и перестал плыть против течения. Еще немного, и его дожмут. Еще совсем малость, и он возьмет на себя вину за убийство, которого не совершал.

Бывший главврач психиатрической больницы ничего не ответил только что вошедшему к нему человеку «с воли». Из того мира, где пахнет поздним летом и приближением осени. Где пахнет яблонями и поздними побитыми об асфальт яблоками, где пахнет бескрайним чистым небом, которое до этого момента для доктора Стенли никогда не пахло.

Где пахнет людьми, спешащими к себе домой, к своей семье, детям, котам или собакам. К тем, кто их дома ждет. От этих прохожих пахнет счастьем, которого у них никогда не отбирали. От них пахнет отсутствием горя, которого они не съели пуд.

И для всех остальных прохожих эти люди, идущие с работы, совершенно не пахнут, может, только табаком или парфюмом. Но если бы старика сейчас выпустили на волю, то они бы несомненно пахли для него, издавая цветочный нектарный аромат, которого Стенли был теперь лишен.

Даже на воле он бы стал себя чувствовать как в тюрьме, вдыхая запахи тех людей, которых дома верно ждут. Ждут те, кто дома…

Его дочь похитил убийца по прозвищу Сомелье. Старик сначала носил в своем старом закаменелом сердце надежду на ее спасение, а затем перестал себя мучить и сдался.

— Доктор Стенли, я пришел, чтобы помочь и себе, и вам.

Старик молча сидел у каменной стены, он слышал голос своего собеседника, но абсолютно никак на него не реагировал.

Директор понял, что разговорить старика в теперешней ситуации не так уж и просто, и вытащил из рукава туз. Мужчина всей душой надеялся, что глаз и ушей Сомелье в этой комнате нет, а иначе предупреждения может и не последовать.

Лишь последствия.

— Я все знаю, Стенли. О вас и о гвоздике, которую выкопал из земли сосед и унес из вашего сада.

После этих слов старик без промедления поднялся на ноги и повернулся лицом в сторону директора, но подходить к нему не стал.

— Есть ли смысл… — губы пожилого мужчины дрожали, но глаза были сухими, как песчаный берег, умытый солнцем. — Есть ли смысл думать, что гвоздика… Ммм…

— Да, — уверенно заявил директор, не дав собеседнику продолжить. — Если бы было по-другому, я бы с вами не говорил о цветах.

— Хорошо, очень хорошо, что вы все поняли. Вы умный, директор, хотя я всю свою жизнь считал вас тупым.

— Уверяю вас, Стенли, я ничего бы не понял, если бы мне все доходчиво не объяснил тот, кто выдумал пазл, а потому вам никто не запрещает и дальше считать меня тупым. Но я здесь не затем, чтобы выяснять ваши чувства ко мне. У меня мало времени. Мне нужен ваш шарф, водительские права вашей бывшей жены и школьный альбом вашей дочери. Пока все.

Директор попросил шарф и права — эти две абсолютно бесполезные вещи — только для того, чтобы сбить с нужного следа полицию, если сейчас идет прослушка их разговора.

Директор не хотел шутить с Сомелье, а потому решил подстраховаться.

— Подойдите ближе, директор, — тихим голосом сказал старик, стоявший у бетонной голой стены в конце комнаты.

Тюремная камера была маленькая — не больше пяти метров. Директор сделал четыре шага навстречу своему собеседнику и застыл на месте. Некогда уважаемый доктор психиатрической клиники с сорокалетним стажем работы, в свою очередь, шагнул к директору и прошептал ему на ухо:

— Улица Франческо Петрарки, дом тридцать шесть. Квартира двенадцать. Ключ в закрытом на замок почтовом ящике, его легко сломать. Берите все, что понадобится… Идите, директор. Храни вас Бог.

Такие громкие слова директор никогда бы не услышал от своего заместителя, не окажись тот в подобном положении — загнанным в угол.

Но директор не усомнился в искренности этих неуместных и чуждых для него слов.

— Прощайте, Стенли.

Мужчина в темном плаще, из-под которого выглядывал воротник белого халата, покинул тюремную камеру и направился в кабинет офицера Рено для «нетелефонного разговора».

— Доброе утро, офицер, — обратился директор к знакомому широкоплечему мужчине с сержантскими погонами, который сидел за своим укромным уголком сразу при входе в отдел. Помимо него в этой большой шумной комнате находилось еще одиннадцать офицеров.

Директор подсчитал количество присутствующих машинально, даже не задумавшись.

— Доброе утро, директор. Кофе будете?

— Нет, я не пью кофе.

— Чего так? — с дружеской насмешкой спросил офицер Рено.

— Не нравится напиток, о его вредности для здоровья речи не идет.

— А что тогда пьете? — спросил офицер Рено просто, чтобы спросить. Ему было плевать, что пьет директор, а чего не пьет.

— Черный чай с одной ложкой сахара.

— Ну, пусть будет так. Чая у меня, пожалуй, нет. Я вас вызвал вот по какому поводу… В общем, выяснились некие обстоятельства, и я бы хотел ими с вами поделиться.

Офицер сделал многообещающую паузу.

— Слушаю вас, офицер.

Рено буквально прощупывал сущность своего собеседника взглядом. Он, как всегда, был крайне подозрителен, недоверчив и стремился узнать все.

— А вам нечего мне сказать, директор?

Мужчина в плаще выдержал этот холодный испытывающий взгляд.

— Нет.

Офицер Рено еще несколько секунд пытался рассмотреть в глазах директора что-то свое, то, что могло бы ему дать нужный ответ на один из интересующих его вопросов.

Директор являлся для офицера тьмой, бездной, мраком. Плотным туманом черного цвета. Невозможно было увидеть ничего, как бы сильно офицер ни пытался заглянуть в него…

— Хорошо, — наконец сдался человек, подобный упертой ищейке, которая носом чувствует запах, но не может найти след.

— Выяснилось вот что: ваш пациент, Эрих Бэль, которого выбросили из окна собственной палаты…

Офицер снова сделал паузу, испытывая своего странного собеседника.

Директор на этой паузе сделал глубокий вдох, а совершить выдох оказалось не так просто, как он думал.

Мужчина медленно и тихо выдохнул носом, затем продолжил дышать ровно, как всегда.

Кажется, офицер ничего не заметил. Детектор лжи из офицера Рено был не очень. Как бы офицер ни пытался разглядеть истину, он видел абсолютно все, кроме самой истины.

— Что Эрих Бэль, офицер? Я вас внимательно слушаю.

— Это не Эрих Бэль, — сказал полицейский то, что директор ожидал услышать и был к этому готов.

К сожалению, актерский талант директора оставлял желать лучшего. Намного легче было играть дьявола, прибывшего за грешной душой семидесятилетней старухи, чем сыграть обыкновенное удивление от услышанного.

— А? Как не Эрих Бэль? А кто тогда?

— Этого мы не знаем, — медленно сказал офицер, не отводя пристального взгляда от директора. Что-то ему явно в нем не нравилось, он отчетливо что-то чувствовал, но не мог понять, что именно. — Но с девяностодевятипроцентной долей вероятности могу предположить, что это его брат-близнец. Один процент оставлю уникальнейшему случаю, что на белом свете был человек, который как две капли воды похож на убитого. Мать родная бы не различила эти две копии.

— Оригинала…

— Что? — переспросил офицер, попивая из своего бумажного стаканчика гадкий остывший эспрессо с земельным привкусом.

— Два оригинала, не копии, даже если люди в деталях похожи друг на друга. Но с чего вы взяли, что убитый не Эрих Бэль, офицер? Как такое возможно?

— Может быть, вы мне скажете, директор, как такое возможно?

— Представления не имею, офицер, — твердым и непоколебимым голосом сказал директор. Он больше не велся на стандартные уловки и делал вид, что не понимает абсолютно ничего. — Если вы меня позвали в игры играть или строить некие фантастические догадки, то, пожалуй, я вернусь к работе.

— Родимое пятно на лопатке. У Эриха Бэля его не было, — вдруг сказал офицер Рено, выбросив пустой стаканчик в черную пластмассовую корзину, стоявшую под столом.

— Что вы сказали? Родимое пятно?

— Именно. При изучении записи обследования лечащего врача Эриха Бэля выяснилось, что у молодого человека на теле не было родимых пятен. Самое интересное то, что в отчете патологоанатома сказано предельно ясно: на лопатке убитого обнаружено родимое пятно. И возникает вопрос — как такое может быть?

На сей раз директор более талантливо сыграл удивление, даже сам диву дался, как хорошо получилось.

— Вот это новости. Хм… Что я могу сказать — мистика, одним словом. Не понимаю ничего, офицер.

— Вы же не верите в мистику, директор. Насколько я помню, вы предпочитаете лишь голые факты.

— Конечно. Просто вырвалось… Очень неожиданное заявление, офицер. Итак, вы допросили лечащего врача Эриха Бэля?

— Да.

— Что вам удалось выяснить?

— Ничего нового, кроме того, что уже было в его записях. Доктор подтвердил, что родимых пятен на теле Эриха Бэля никогда не было. Я спросил у него, как родимое пятно могло появиться…

— Каков был его ответ, офицер?

— Он сказал, что есть только одно объяснение, и я с ним абсолютно согласен. Это не Эрих Бэль. Родимые пятна не могут возникать на теле мистическим образом; данное родимое пятно неизвестный человек носил на протяжении всей своей жизни.

— Верное заключение, офицер.

— Да. Я тоже в нем не сомневаюсь… Знаете, директор, что-то есть в этом деле странное. Даже немного пугающее. Вы не находите?

— Не находил. Хотя то, что вы сейчас мне сказали, повергло меня в сомнения.

— Вы какой-то нечеловечный, что ли… — снова пристально взглянув на плотно сбитую фигуру своего собеседника, сделал заключение офицер.

— Что вы имеете в виду?

— Забудьте. Хотел узнать ваше мнение по поводу родимого пятна. У вас есть какие-то соображения на этот счет или нет?

— Есть. Я абсолютно солидарен со своим коллегой, убитый не может быть Эрихом Бэлем в связи с новыми обстоятельствами. У меня есть стопроцентное предположение, что убитый — это брат-близнец пациента Эриха Бэля. Я не стану дарить даже одного процента возможному необъяснимому творению природы. Брат-близнец, точно. Вам стоить установить личность убитого, это несомненно осветит весь дальнейший путь.

— Вы правы сейчас, директор. Но то же самое я сказал вам, когда говорил, что думаю на этот счет. Рад, что вы разделяете мое же мнение. По поводу идентификации трупа — пока никаких результатов нет. Человек словно появился из воздуха. Он не городской, мы дали запрос по всей прилегающей округе, а результатов ноль. Видимо, человек приехал издалека. Этому может быть только такое объяснение.

— Понятно, — произнес директор и собрался прощаться с офицером. — Что-то еще?

— Нет, больше ничего. Не смею вас больше задерживать. Можете возвращаться к работе.

— А по поводу мисс Лоры есть какие-нибудь новости?

— Новостей нет. Она числится без вести пропавшей. И есть у меня чувство, что мы ее не найдем…

Любил офицер Рено разговаривать с собеседником загадками.

— Почему у вас такое чувство, офицер?

— Она не убийца, кажется мне, а жертва. Будем уповать, что она еще пока жива.

— Что вас заставило снять подозрения с нее, разрешите поинтересоваться?

— Понимаете, директор, она бы не стала играть на пианино с одной сломанной клавишей. Девушка очень себя любила, знаете, не такой эгоистичной и разрушительной любовью, от которой страдают все вокруг нее, а другой. Безвредной для окружающих, но при этом самой настоящей, надежной, как канаты. Не могла она играть на пианино без одной клавиши — это было для нее, как не помыться или как надеть грязное белье на чистое тело. И что самое странное, директор, да, зачастую самые чистоплотные люди совершают самые грязные убийства, но я чувствую, что она не убивала. Это лично мое мнение, моя кожа подсказывает так.

«Ваша кожа вам не врет, офицер, — мысленно сказал директор. — У вас отличный нюх, но слабое зрение. Слепая овчарка — хорошая овчарка. Однако минус в том, что как бы хорошо она ни чувствовала след — совсем непонятно, куда он ведет».

Директор ничего не сказал офицеру вслух, не сделал ему комплимент, но молча отдал дань уважения.

— До встречи, офицер.

— Еще увидимся, директор.

Человек в плаще перед своим уходом насчитал в комнате всего лишь семь человек вместе с офицером Рено, четыре офицера покинули помещение за время их разговора.

Люк и Миа родились зимой, двадцать восьмого февраля. Первым увидел свет Люк, а спустя тринадцать минут — Миа.

Муж Ребекки сбежал бесследно из дома, пока женщина лежала после родов в больнице со своими квакающими сыновьями.

Отец двух близнецов сбежал из дома Ребекки в своих кожаных армейских ботинках, в поношенной коричневой куртке, выдержавшей и летние дни, и февральские морозы, в своем сером зимнем свитере и меховых перчатках.

Кожаные отцовские перчатки, которые мужчина забыл в тот день, по очереди надевали Люк и Миа, когда подросли. Кстати, еще их отец украл у матери небольшие сбережения, бывшие некой «подушкой безопасности» после родов. Всякое может случиться, медикаменты всегда в цене.

Придя в себя и вновь обретя возможность воспринимать окружающий мир, Ребекка узнала, что ее муж уехал из города утренним рейсом двадцать восьмого февраля. В то утро, когда она родила.

Женщина сама никогда не заводила речь об отце в присутствии сыновей. Первый раз Люк спросил, где его папа, когда ему было всего два года, мальчик увидел на рынке, что другие дети ходят за руку не только с женщиной, но и с мужчиной, который выше этой женщины.

Люк поинтересовался: «Где мой большой папа?»

Женщина сказала, что отец был алкоголиком и, выпивши, утопился в речке, вот почему она держит своих детей за руку одна. Миа никогда не интересовался, где его отец, мать заменяла мальчишке всех. Но не Люку.

В четыре года состоялся уже более серьезный разговор, ребенок краем уха услышал, как соседка говорила матери, что видела их отца в этом городе совсем недавно. И Люк немедленно начал требовать объяснений от матери.

Ребекка сказала как есть. Всю голую и отвратительную правду, но все же эта правда была намного приятнее того, что отец Люка алкоголик и утопился спьяну в речке.

«Почему он ушел?» — спросил маленький человек, который стремился с ранних лет все на свете знать и понимать.

«Потому что предатель», — ответила мать, и они больше не возвращались к этому вопросу.

Миа с Люком в раннем детстве были очень ранимыми детьми, особенно Люк. Он оказался намного болезненнее Миа и все время жаловался матери по любому поводу.

Люка часто колотили соседские дети, так как никто его не понимал, ведь он был чрезмерно обидчивым и ранимым.

Ребекка говорила, что они с братом родились под знаком Рыб, а значит, их судьба уже давно предрешена. Также женщина не стеснялась упоминать и то, что Рыбы натуры слабые, обидчивые и мечтательные. Таких людей нужно всю жизнь нянчить и подтирать за ними зад, сами они этого сделать не могут — по словам женщины.

Люк поначалу смирился с тем, что он по гороскопу Рыбы и всю свою жизнь будет на всех обижаться и презирать этот жестокий мир. Чуть позже, когда Люк записался в шахматный кружок и узнал, что его учитель по шахматам — высокий сильный мужчина, твердый, словно выкованный из железа, и, что самое главное, обязательный — Скорпион по знаку зодиака (а своего учителя Люк уважал, как никого в жизни), то мальчик незамедлительно решил заново «переродиться».

После одного из шахматных занятий Люк вернулся домой и заявил матери, что он родился тридцатого октября, а не двадцать восьмого февраля, и отныне его знак зодиака Скорпион. Женщина долго смеялась над своим маленьким сыном-фантазером, который был не более чем обыкновенным клочком бумаги, который снесло бы при первом порыве ветра.

Над братом смеялся поначалу и Миа, но когда шестилетний Люк, «переродившийся» в этом мире заново под знаком Скорпиона, однажды пришел домой и заявил матери, что разбил голову своему однокласснику куском кирпича за то, что тот обозвал его дохляком, Ребекка взглянула на своего сына другими глазами.

Люк, как и сказал, праздновал свой день рождения каждый год тридцатого октября, а Миа двадцать восьмого февраля.

Ребекка начала опасаться перемен в своем сыне. Ведь Люк изменился до неузнаваемости, он больше ни на кого не обижался, а сразу ломал нос — ее болезненный и болтливый сын вдруг стал тихим и жилистым.

Никто не знал, что на уме у Люка. Но все знали, что лучше с ним не шутить. После того, как он начал делать серьезные успехи во всем, за что бы ни взялся — карате, шахматы, пинг-понг, Ребекка больше никогда не заводила разговор о Рыбах, но и о Скорпионах предпочитала помалкивать.

Однажды женщина пришла к учителю по шахматам, которым всегда восхищался Люк, и спросила без лишних прелюдий:

— Что вы сделали с моим сыном?

Мистер Рорк, ростом в два метра и два сантиметра, посмотрел на женщину сверху вниз и улыбнулся ей.

Мужчина был видным и даже, как говорили между собой женщины этого города, — завидным; многие дамы заглядывали мистеру Рорку в рот. Но не Ребекка. Для нее он был всего лишь двухметровой шпалой, которая испортила дурным примером ее послушного сына.

— Я ничего не сделал с вашим сыном. Просто Люк, миссис, однажды осознал, что он не рыба, не мясо, а мужчина. Вот и все! — спокойно и просто объяснил ей человек, который выглядел — в этом городке не самых высоких мужчин — великаном.

— Скорпион…

— Именно так, — с достоинством ответил мистер Рорк с улыбкой на лице.

— Тридцатое октября…

— Совершенно верно.

Ребекка плюнула в лицо своему собеседнику, но часть слюны до него не долетела.

Улыбка сошла с лица мужчины, он вытер рукой капли слюны с подбородка и уголка рта и взглянул на женщину с неким пониманием, пристально всматриваясь в ее глаза.

Он не сердился на нее за это, нет, он, скорее, сочувствовал ей.

— За что?

— За сына-Скорпиона.

— Вы и сами прекрасно знаете, как баркас назовешь, так он и поплывет. Зачем называть его плохо?

— Деревянная лодка и железный баркас — два разных судна, мистер Рорк. Это вы обязаны знать.

— Посмотрите на своего сына, миссис. В этом море деревянной лодкой я могу назвать только вас — не знаю, кто вы и как вас назвали. Сужу исключительно по вашим поступкам.

— Мои поступки — это моя ноша. Не ваша! — процедила сквозь зубы женщина.

— Конечно, — улыбнулся мистер Рорк. — Мое дело лишь показывать вам ношу, а нести ее — дело ваше.

— Да пошел ты.

— Плывите своей дорогой, миссис. И если хотите воочию увидеть железное судно, то обратите внимание на Люка. Более целеустремленного и отважного мужчины в своей жизни, кроме себя, разумеется, я не видел. Жаль, что он не мой сын, а ваш, — закончил свою речь мистер Рорк и ушел прочь.

— И мне жаль. — сказала ему в спину женщина.

Мистер Рорк, хоть и был мужчиной видным, но детей у него до сих пор не имелось, как и женщины. Только шахматы и маленькие мужчины, которых он воспитывал, как воспитали когда-то родители его самого.

— Я запрещаю тебе ходить на занятия по шахматам, — сказала своим непоколебимым голосом Ребекка, когда Люк вернулся со школы.

— Почему?

— Потому что шахматы — не твое. Закрыли тему.

— А что мое, мама?

— Слушать и делать, что я тебе говорю.

— Это не доставляет мне удовольствия.

— Что? — женщину аж затрясло от такого заявления.

— Мне не нравится слушать и выполнять то, что ты говоришь. Твоя жизнь скучна и неинтересна, я бы не хотел жить, как ты.

После этих слов женщина со всего размаха ударила Люка по лицу и рассекла ему верхнюю губу. Люку было больно, но он не заплакал. Он убедил себя, что не умеет плакать, особенно, когда больно внутри, а не снаружи.

В душе войны не меньше, войны, которую не видит никто.

Люк с сухими глазами ушел в комнату к брату, а Ребекка осталась на кухне и не смогла, в отличие от своего сына, удержать слез.

Люк поистине был самым сильным в этой семье. Мальчишкой, который мог удержать Атланта на своих плечах.

Покинув здание полиции, директор направился неспешным прогулочным шагом в сторону улицы Франческо Петрарки.

Эта улица находилась совсем недалеко от полиции, а потому оставленному там старику, наверное, было вдвойне гадко на душе от осознания того, что родной дом вот он, на расстоянии вытянутой руки от клетки, в которой его заперли.

Улица известного итальянского поэта находилась в тихом, спокойном районе города М. Не самые худшие края в этом городе, но и не самые лучшие.

Весь свой безмолвный путь директор проделал с мыслями: а не выглядел ли он подозрительным, не выболтал ли чего лишнего? И самое главное — понял ли офицер Рено, что директору что-то известно?

Мужчина в длинном плаще и черных кожаных ботинках на толстой подошве задавался вопросом: «Может быть, стоило расспросить более детально о выяснившихся фактах? Например, почему я не спросил, сравнили ли они группу крови Эриха Бэля с группой крови человека, который себя выдавал себя за него, то есть трупа».

Конечно же, полицейские не тупицы и задались этим вопросом в первую очередь. Но почему не поинтересовался он, директор? Не выглядело ли это странным?

Директора терзали догадки, они клевали его, как стервятники свою падшую добычу. А когда мужчина вышел на улицу Франческо Петрарки, то заметил странное пятиэтажное здание справа от него. Эта новостройка привлекла его в первую очередь тем, что еще буквально три месяца назад, когда он проходил по этой улице, — здания не было. Ни стройки, ни фундамента, лишь небольшая зеленая аллейка с двумя каруселями и тремя деревянными лавками.

Директор удивился факту, что новостройки в этом городе растут, как грибы в лесу. Еще недавно — пешая аллея, а сейчас — пятиэтажное серое здание, больше похожее на офисное, чем на жилое. Именно за этим самым зданием находился четырехэтажный австрийский дом старой постройки, в котором до недавнего времени жил его бывший коллега — доктор Стенли.

Директор зашел в просторный чистый подъезд с высокими потолками; этот дом был очень похож на его, вот только запах другой. Не пахло плесенью и подвальной сыростью в холле первого этажа, не было оплеванных подоконников, и стены дома не впитали в себя вонь от мочи самых случайных прохожих.

Дом был в разы приятнее и чище.

Мужчина сразу же направился к почтовым ящикам. Их оказалось всего шестнадцать штук. Директор достал из кармана небольшой, но тяжелый камень, который поднял возле дома, оглянулся, убеждаясь, что никого на этаже нет и никто не спускается по лестнице вниз, а затем одним ударом выбил дверцу ящика квартиры старика.

Мужчина прекрасно знал, что ящики в этих домах такие же старые, как сами дома, и большинство жильцов, особенно тех, что в возрасте, никогда не станут менять эти ящики на современные. На более новые.

А зачем? В этом городе люди не привыкли красть прессу и чужие письма. Но красть то, что ненадежно лежит в кармане пальто или брюк, или хотя бы улыбку на лице — это они всегда рады.

Нет, назвать город М преступным было бы ложью, но люди везде люди. И оттого, что город маленький, кражи в нем более громкие, чем, скажем, в мегаполисе или столице.

Двенадцатая квартира дома под номером тридцать шесть располагалась на последнем четвертом этаже здания. Директор открыл белую высокую дверь старым вытянутым ключом — судя по ключу, замок доктор Стенли не менял еще со времен покупки этого жилья.

Просторная трехкомнатная квартира. Директор закрыл за собой дверь на ключ, разулся на пороге и поставил свои ботинки к остальной обуви.

Полы в квартире были холодными, да и, собственно, от стен дуло холодом. Обжитое помещение с высокими четырехметровыми потолками для директора показалось неуютным и совсем непригодным для жизни. Но это дело вкуса.

Судя по фотографии на стене и женской обуви на полу в прихожей, в этой квартире, помимо самого Стенли, жила и его дочь. Вся квартира была насквозь пропитана запахом старости, таким ароматом, который часто исходит из шкафов пожилых людей. Запах старого армейского кителя или других вещей, которые давно отслужили свое, умерли и подобно трупу начали издавать неприятный смрад. Непонятно, зачем хранить в своем доме старые вещи, нет — годы, которые невозможно вернуть.

Директор бы не задумываясь избавился от всего, что давно умерло своей естественной смертью. Хотя мужчина, который сейчас аккуратно повесил свой плащ на вешалку, и не был человеком «продвинутым», современным, но от лишнего, по его мнению, всегда нужно избавляться.

При себе стоит оставлять только воспоминания, а не бессмысленные вещи, которые никогда не вернут утраченные драгоценные моменты.

Прихожая была не интересна директору — кроме вешалки, одиноко стоящей у входной двери, и зеркала напротив, больше не наблюдалось ничего достойного внимания. Еще фотография старика со своей дочерью. Мужчина даже не сомневался в том, что эта юная темноволосая девушка с маленькими глазками и есть плод любви доктора Стенли. Уж очень похожи.

Из прихожей можно было выйти в кухню, если свернуть налево, или в спальню, если пойти прямо. Мужчина, чувствовавший себя в этих холодных стенах незваным гостем, решил сначала исследовать спальню, а затем остальные комнаты.

Спальня была светлая в отличие от прихожей. Два арочных окна от пола до потолка; можно даже выйти на небольшой собственный балкончик. Балконы в австрийских домах — совсем не редкость, но для тех, кто был лишен этой маленькой приятности, собственный балкон считался предметом роскоши и поводом для мечтаний.

И это была женская спальня. Светлые обои, круглое большое зеркало у кровати, стоявшей около окна. На стенах висели фотографии той юной особы, которую директор увидел еще в прихожей. Белый полированный шкаф сразу при входе. Очень чистая и уютная комнатка. Здесь можно было жить и чувствовать себя как дома.

Арочные окна выходили на улицу Франческо Петрарки — внизу сновали прохожие и стояли припаркованные около дома автомобили. Шума, доносившегося с дороги, слышно не было. Хорошие надежные окна, хотя и деревянные.

Мужчина первым делом подошел к комоду, который притулился рядом со шкафом. Открыв выдвижные дверцы, директор понял, что в этом комоде хранятся только личные вещи девушки и ничего, кроме них.

Затем он подошел к окну и через неплотные снежные занавески посмотрел во двор. Замечательный вид на чистую, ухоженную улицу, по которой не часто ездят машины. Солнечная сторона. Мисс Стенли, несомненно, повезло с комнатой.

Мужчина думал, где обычно молодые люди хранят школьные альбомы, и начал свои поиски из выдвижного ящика у зеркала. Но и там, кроме черной расчески, маленького круглого зеркальца, помад и других женских аксессуаров, ничего интересного не обнаружил.

Директор продолжил поиски в маленькой домашней библиотеке девушки, а точнее — в высокой стопке самых различных книг, начиная с классики восемнадцатого века и заканчивая современными модными творениями с яркими обложками.

Тоже ничего любопытного, только книги. Директор оставил все как было и подошел к шкафу — пожалуй, единственному возможному месту в этой комнате, где мог храниться школьный альбом.

Но и в шкафу, кроме пяти пар туфель, трех пальто, двух курток и одной ветровки, больше ничего достойного внимания не оказалось. Мисс Стенли, наверное, разделяла с директором его мысль о воспоминаниях, а не накопленных вещах.

Еще раз мужчина в белом халате подошел к окну и выглянул во двор — поистине прекрасный вид. Первые опавшие листья на лобовом стекле легкового автомобиля, хмурые прохожие, спешащие по своим делам. Хорошая спокойная улочка, на которую хотелось смотреть из арочного окна комнаты, когда устаешь от людей и работы, даже от пения мертвых птиц. Можно было даже выйти на балкон с чашечкой черного чая, подышать свежим воздухом и подумать о вечном.

Директор был пленен комнатой мисс Стенли и не задумавшись обменял бы свою спальню на эту.

Гость еще немного постоял у окна, а затем услышал глухой шум из-за стены и мужской неразборчивый голос. Несмотря на толстые стены, слышимость в квартире была неплохой, наверное, девушка хорошо знала голоса своих соседей и все их семейные дела.

Директор покинул эту светлую комфортную комнату и направился в кухню. Кухня была небольшая — метров пять. Справа у окна стоял небольшой круглый стол. Деревянный и немного обшарпанный, как и стулья. На столе оказалась старая недоеденная яичница, которая пахла так отвратительно, что директору даже пришлось закрыть ладонью нос. Мужчина взял в руки тарелку и выбросил ее в мусорную корзину, стоявшую около белого невысокого холодильника. Это не очень помогло, вонь осталась, но была уже не такой омерзительной, когда из поля зрения пропал ее источник.

Судя по всему, эту яичницу не доела еще мисс Стенли, а старик, видимо, ходил все время голодным и весь в своих мыслях, даже не почувствовав запах протухших яиц.

У человека похитили самого близкого, оторвали от кожи родного ребенка, которого тот качал на руках и учил первым шагам, — для него, наверное, протухшая яичница не пахнет ничем или пахнет куда слабее, чем ржавый металл — запах горя.

Почему-то горе у директора всегда ассоциировалось с запахом двигателя автомобиля, с масляным гаражным запахом автомобильных запчастей и машинных масел.

Ему было двенадцать, когда однажды отец попросил его помочь разобраться с заглохшим двигателем. Будущая элита психиатрии с радостью ковырялась под капотом старого «опеля» вместе с отцом. Спустя какое-то время к ним подошла мать и обыденно, как ни в чем не бывало, сказала отцу, что заварила ему чай с лимоном и добавила туда одну ложку сахара.

Отец поблагодарил ее, и они с сыном продолжили искать поломку в двигателе. Через несколько минут в ушах мужчин раздался резкий и пронзительно-громкий звук выстрела.

Женщина застрелилась из пистолета мужа, который тот надежно хранил у себя в сейфе. Мать директора спокойно сидела на скамье во дворе около автомобиля, пила свой чай с лимоном и с двумя ложками сахара, а затем приставила ко рту дуло пистолета марки «Вальтер» и выпустила себе мозги через затылок.

И вот с того самого дня директор начал чувствовать запах ржавого двигателя с примесью масла, когда посторонние люди говорили ему о своем горе.

И если старик получил письмо от Сомелье в то самое утро, когда ел свою яичницу, с мыслями, почему его голубка-дочь не вернулась ни ночью, ни утром домой, то, несомненно, горе для доктора Стенли теперь будет пахнуть жареными яйцами и ничем другим.

На кухне, как и в прихожей, не было ничего интересного. Самая обыкновенная комнатка с обеденным столом, двумя стульями, холодильником и небольшим кухонным уголком возле холодильника.

Директор покинул кухню и вошел в спальню, которую занимал хозяин квартиры.

Эта большая светлая спальня была размером с комнату мисс Стенли, такая же просторная, наполненная дневным светом. Арочные окна, выход на тот же балкон, но в отличие от комнаты дочери у старика было менее уютно, если так можно выразиться.

Старый деревянный шкаф с прозрачным стеклом около кровати. Внутри находились листы благодарности, адресованные главврачу психиатрической клиники — доктору Стенли. Возле листов стоял некий старинный кубок, не то из золота, не то из меди или бронзы.

Кроме кубка в шкафчике обнаружился еще и добротный охотничий нож, впечатляющий своим размером и дизайном странно изогнутой рукояти. Держать такой нож в руке было бы как минимум непривычно, не говоря уже об удобстве.

За кроватью директор нашел небольшую тумбу, в которой хранились старые альбомы, еще со времени давней молодости старика, армейские часы, солдатские погоны и пряжка без ремня.

Вещи эти навевали фантазии — директор представлял, как низкорослый мужчина в очках, гордо, с ровной осанкой, топтал своими армейскими ботинками большой плац. Скорее всего, самым последним в своем отделении.

Нет, мужчина в белом халате не мог представить своего старшего коллегу доблестным и бесстрашным защитником родины. Кого угодно, но только не доктора Стенли.

В комнате старика пахло деревом и сыростью, в этой комнате директору было бы некомфортно остаться даже на одну ночь. Но затем мужчина, державший в руках черно-белые фотографии своего коллеги, вспомнил, как провел две ночи подряд на койке убитого пациента, а затем решил для себя, что если ему пришлось бы сидеть здесь ночь, то он это, конечно же, сделал бы без лишних возражений.

Школьный альбом мисс Стенли директор обнаружил в той же тумбе в самом низу, под небольшой стопкой альбомов хозяина комнаты.

Директор взял в руки альбом, на обложке которого было написано: «Выпускной» и указан год, также там разместилась большая цветная фотография дочери старика.

Мужчина, еще не отдернув занавес, за которым скрывалось лицо серийного убийцы и его мертвого брата, был готов к тому, что вступит в опасную схватку с молодым, но серьезным противником, который лишил жизни девятнадцать молодых девушек — а жизни еще двух находятся под угрозой.

Директор, пока не увидел юношеское лицо человека, представившегося несколько месяцев назад Эрихом Бэлем на пороге его лечебницы, был абсолютно готов к любым последствиям этой рискованной игры, этой схватки.

Где нет риска, там нет победы. Где нет опасности, там и храбрости нет.

Директор открыл альбом мисс Стенли, и если бы у него сейчас под рукой оказалась верная сладкая сигара, то он ни за что не отказался бы скрасить с ее помощью эти волнительные мгновения…

— Люк… Можно у тебя кое о чем спросить?

— Спрашивай.

Они плавали в речке в один солнечный июльский день. Вода была теплая, как чай. Мать стирала на больших камнях грязные вещи.

— Ты меня ненавидишь за соль?

— Нет. С чего ты взял, Миа?

— Так ведь ты каждый день страдаешь из-за меня. Ты, должно быть, про себя желаешь мне смерти.

— Я никогда никому не пожелаю смерти, говоря это про себя. Я могу пожелать смерти, только глядя в глаза.

— Почему тогда ты мне этого не говоришь?

— Я не виню тебя. Ты ошибаешься. Я становлюсь на соль не за тебя, а за самого себя и если было иначе — на соль ходил бы ты. Мать жестока, но справедлива. Я ударил слабого и не получил в ответ. Я не ударил сильного, а потому справедливо получил.

— Она сильнее тебя?

Люк повернулся в сторону сгорбленной женщины, которая натирала мылом его черные спортивные штаны.

— Если ты о силе, то нет. На моих соревнованиях выступают противники в разы сильнее нашей матери. Они бьют мощно и точно.

— А что тогда? — поинтересовался брат, который не против был оставаться тем, кто есть. Трусливой, но мечтательной Рыбой, которую можно было по-настоящему вывести из себя и вызвать на бой, лишь задев глубокие чувства.

— У нее сильнее слова, — без колебаний ответил юноша.

— Это так.

— Когда она говорит, то вкладывает точно такую же силу, какую вынимаю из солнечного сплетения и вкладываю в свой удар я. Получается, что она не знает приемы карате и рукопашного боя, но прекрасно знает, как сказать так, чтобы ты задохнулся от боли. Обычно после ее слов — как после удара под дых или в печень. Придти в себя трудно!

— Мать меня бьет словами слабее, чем тебя, — признался тайный любимец Ребекки.

— Это понятно. Она тебя бережет так, как я берегу то, о чем думаю.

— Ты думаешь о девушках? Признайся, Люк.

— Нет, я усилием воли заставил себя о них не думать. Мои мысли о другом…

— О чем же?

— Не твое дело.

— А чье?

— Только мое. А больше ничье!

— Ладно, ты думаешь, что я расскажу матери. Поэтому все от меня скрываешь.

— Я от тебя ничего не скрываю, Миа. Ты — предатель, и это факт. Думать о чем-то прекрасном, но не произносить мысль вслух — это не скрытность, а мечтания. Мы с тобой оба мечтатели, Миа, хотя ты Рыба, а я Скорпион. Только ты мечтаешь, предавая собственные мечты своим бездействием, а я мечтаю — воплощая их в жизнь.

— Ты не Скорпион… — вырвалось из ядовитых губ Миа, чувства которого затронули, обвинив его дважды в предательстве.

— А ты попробуй доказать мне обратное, братец! — спокойно, но твердо сказал Люк, его голос был полон смелости и достоинства. — Ты вспыхиваешь, как сено, стоит только чиркнуть спичкой по твоему эгоизму. Не по самолюбию, Миа, а эгоизму. Любить себя — это значит не давать другим испортить мнение о самом себе, это значит подобно льву знать себе истинную цену и все свои недостатки лучше врагов. Ты трус, а потому закрываешь глаза и уши на свои недостатки, словно их в тебе нет и их не видит никто.

— Хватит! — аж вскрикнул Миа от нахлынувшей на него правды.

— Открой широко глаза, трус и предатель, взгляни на себя в зеркало, возненавидь себя, а не обвиняй зеркало в своем уродстве. Прими себя убогим червем, а затем объяви себе войну и победи своего врага, как это сделал я. И только после этого поинтересуйся у меня, о чем я все время думаю, и я охотно с тобой поделюсь.

— Я ненавижу тебя, — процедил сквозь зубы Миа, в самом прямом смысле выплевав эти слова. В них было столько грязи, столько мерзости, столько болота…

— Ты ненавидишь себя, Миа, а не меня. Не бей кулаком по воде, в ней ты видишь собственное отражение. Бей себе в морду!

— Пошел ты.

— Не говори словами матери, Миа. Говори собственными словами.

— Тварь конченая…

Люк смотрел в налитые слезами глаза своего брата, павшего духом.

— Да, продолжай. Это ты! Это твои слова, иуда.

— Ты гнида, Люк. Ты падаль конченая. Ты вонючее дрефло. Я тебя ненавижу, тварь.

— Отлично. А теперь бей себя в морду.

Глаза Миа были безумными, сумасшедшими. Это был не Миа… а точнее самый настоящий он. Враг, паразит, демон, дьявол, иуда, предатель, дрочун и трус.

И Миа изо всей силы зарядил кулаком себе в нос. От этого удара он упал спиной на воду, а затем встал на ноги и вытер мокрой рукой кровь с лица.

— Отлично. Еще два десятка раз тебе придется умыть свое лицо кровью, потом будет легче.

— Честно?

— Клянусь тебе! Ты только не бросай это дело. Бей врага в морду всегда, не давай ему о говорить о тебе плохо, не позволяй ему управлять твоей жизнью. Ты не марионетка, Миа. Ты мужчина.

— Я мужчина, Люк, — повторил громко брат.

— Ага. А теперь подожди, пока кровь остановится, и пойдем к матери. Вижу, она заканчивает стирку. Скажешь ей, что неудачно нырнул и разбил нос об камень. Ясно?

— Ясно.

— Неплохой был удар, — улыбнулся Люк перед тем, как лечь на спину и поплавать, загорая под лучами палящего обеденного солнца. — Неплохой…

Директор сразу узнал Сомелье, нет, скорее не так, он не мог ошибиться в том, что один из этих двоих невысоких и худощавых юношей с одинаковым цветом глаз, волос, формой носа и подбородка — и есть серийный убийца Сомелье, который держал в страхе всю Европу.

Директор не смог определить по фотографии, кто из них кто, и не узнал ни в одном из этих юношей предполагаемого бывшего пациента. Возможно, ему нужно было увидеть снимки более ранние, где братьям по десять — двенадцать лет или еще меньше.

Нет, директор решительно не мог узнать в этих двух мужчинах пациента, которого он, по словам Сомелье, когда-то не вылечил.

В конце альбома на последней странице мужчина обнаружил имена всех одноклассников Маргарет Стенли. Его глаза быстро, но внимательно пробежались по этому списку, чтобы найти два мужских имени с одинаковой фамилией. И директор эти имена нашел.

Люк Миллер и Миа Миллер — вот те фигуры, имена которых нужны были директору. Теперь мужчина знал, в каком направлении стоит прокладывать свой дальнейший путь.

И первым делом он решил проверить все архивы лечебницы и найти историю болезни пациента Миллера.

Директор закрыл альбом и положил его отдельно на кровать, а в тумбу аккуратно сложил все остальные альбомы, армейские вещи в том виде, как они и лежали.

Перед тем как покинуть комнату, директор подошел к окну и посмотрел на балкон. С этой комнаты балкон был виден практически весь, на нем стоял небольшой круглый столик, один стул, пепельница и белая чашечка для эспрессо.

Мужчина вновь мысленно вернулся к своей сигаре, представив себе, как бы хорошо было сейчас ее пригубить, вдохнуть густой дым, нежно обволакивающий его горло, закрыть глаза и слушать любимую песню или даже шум одиноко проезжающего мимо автомобиля.

Чистый, уютный балкон, на котором хотелось провести время за чашечкой сладкого чая в компании незаменимой любовницы — его сигары.

Мисс Лора… Директор вспомнил светловолосую миниатюрную женщину, которая не могла играть на пианино с одной сломанной клавишей.

Милую, но отнюдь не беззащитную собеседницу, когда-то подвергшуюся немыслимым душевным и телесным страданиям. Наверное, больше душевным. Ведь куда больнее, когда ломают не руку, а дух.

Самое большое достоинство женщины — принадлежать только одному мужчине и хранить себя только для него одного.

И если мисс Лора — растоптанная орхидея (которая, лишившись себя, все еще дышит), то, даже находясь в непригодном для нормальной жизни состоянии, девушка все еще пахнет — как орхидея, а не как перегнивший цветок.

Мисс Лора поистине сильная птица. Даже узнав о том, что больше никогда в своей жизни не увидит неба, она нарисовала его по памяти на потолке своей запертой комнаты и стала жить под своим личным небом.

Девушка еще жива, директор верил в это всем своим существом, и чем ближе он подбирается к Сомелье, тем сильнее чувствует ее…

— Миа, перестань, — сказал Люк во тьме небольшой комнатки, в которой вместе с братом провел все свое счастливое детство. Счастливое, потому что он не знал другого. Детство для Сомелье, всю жизнь, когда он вспоминал о нем, пахло солнечными июльскими днями, зелеными лугами и речкой.

Кровать на мгновение перестала трястись. Миа замер от страха и не мог выдавить из себя ни одного слова. Двенадцатилетнему юноше было стыдно за то, что он позволял себе фантазировать о соседских девчонках, которые пахли совсем по-другому. Не так, как пах он, его брат Люк и мать.

Они пахли, как воск горящей свечи. Как воск, только слаще.

— Я тебе хочу дать совет. Попробуй в те секунды, когда тобою овладевают фантазии и ты не можешь ничего с собой поделать, не засовывать свои руки в штаны, а сконцентрироваться на чем-то другом. Что ты любишь, Миа, так сильно, как и свои тайные фантазии?

Брату было стыдно обсуждать с Люком такие темы. Если мать узнает, что он занимается этим грязным и отвратительным делом, то, несомненно, она отобьет ему руки и поставит на месяц в угол на соль. Пока дьявол не покинет его грешную душу.

Сложно было сказать, почему Ребекка была настолько категоричной и озлобленной в вещах, связанных с любовью или юношеским познанием своего тела и сути через сексуальные фантазии.

Женщина в душе презирала всех на свете мужчин, и те мужчины, которые остались жить с ней под одной крышей, получали презрение за весь мир. Ребекка была жестока по отношению к своим родным детям — по отношению к чужим людям и соседским детям она была куда человечнее и добрее.

— Ты не расскажешь матери?

Миа покраснел, но в темноте этого было не видно. Они с братом спали на одной кровати, и о всех тайных фантазиях брата Люку давно уже было известно.

— Я не предатель.

— Предатель я…

— Это твое дело, Миа. Я никогда не говорил матери ни правды, ни лжи про тебя за глаза.

— Мне нравится строить дома из спичек, но мне не хватает терпения.

— Я думал, что это одно из временных «дел всей твоей жизни», — улыбнулся Люк. За окном было темно, они спали с открытым окном под шум сверчков.

— Нет, я знаю, что у меня было много разных увлечений, которые сейчас совершенно неинтересны, но строить целые города из спичек — это другое. Но мне не хватает выдержки. Как только я склеиваю криво или получается в конечном счете не так, как я изначально планировал, — я ломаю все построенные дома, церкви и часовни и выбрасываю все в мусорное ведро. Ненавижу, когда что-то не получается.

— Я тоже. Но спички не виноваты в том, что у тебя кривые руки. Каждый раз когда надумаешь весь свой труд выбросить в мусор, подумай о том, что руки от этого ровнее не станут. И морда красивее не становится когда мы швыряем в порыве злости свои вещи, которые совсем не виноваты в том, что мы с тобой не те, кем бы нам хотелось быть. Вся твоя беда, братец, что ты убедил себя в том, что во всем происходящем в этой жизни с тобой виноват мир, а не ты. Каков мир, таков и ты. У злого человека вся вселенная будет думать лишь о том, как бы сделать этому человеку зло. Ты, например, чрезмерно обидчивый и плаксивый. Вот и жизнь всячески пытается тебя обидеть и заставить ужинать соплями. И поверь мне, Миа, кровь на вкус гораздо приятнее, чем зеленая гуща из носа. Лучше бей, чем плачь.

— Легко сказать.

— Легче сделать.

— Я не ты, Люк.

— Может быть, ты хуже меня.

— Что? — Миа аж удивился странному ответу брата, на которого можно было только равняться и чувствовать себя рядом дохлой псиной.

— Мать любит предателей, хотя сама бы никогда не предала. Я ее знаю.

— Что ты этим хочешь сказать, Люк?

— Она любит тебя и нашего отца любила. Мать ласкает тех, кто делает окружающим больно.

— Она одинаково любит меня и тебя, — категорично заявил юноша, который прекрасно знал, что это не так. Но он привык лгать и окружающим, и самому себе. На вещи, которые Миа не хотелось видеть, он смотрел сквозь толстые стекла темных очков или вовсе не смотрел в ту сторону.

— Ты сам знаешь, что это не так, — казалось, Люк начал злится. Его голос стал тверже и юноша пошел в атаку: — Перестань трогать свой член по ночам. Либо займись сексом с Вероникой, я знаю, ты не можешь на нее спокойно смотреть без дрожи в теле, либо бери в руки спички и строй свои чертовые города. А член свой не трогай. Ты всю свою мужскую энергию сжигаешь на свои фантазии, на жизнь ничего не остается. Ты, дохлый червяк, посмотри на себя! Это иллюзии, Миа, ты не ласкаешь Веронику, а дергаешь свой отросток.

Люк иногда был жесток, как и его мать. Но он хотел от этого избавиться, как от дурной и ненужной привычки, потому как всей душой не желал быть копией своей матери-тирана.

Миа ничего не ответил, а лишь затаил дыхание и на какое-то время перестал вовсе дышать. Брат в очередной раз сделал ему больно своей правдой.

Люк превращался в Скорпиона, сам того не замечая. Его правда становилась все ядовитее и болезненнее.

— Кто тебе такое сказал об энергии? Это правда?

— Правда, Миа. Об этом я узнал от мистера Рорка. Кстати, тебе тоже не помешало бы заняться шахматами и провести в его обществе некоторое время.

— Мне не интересны шахматы.

— Мне тоже. Но мне интересен мистер Рорк, а потому я изучаю шахматы. И не только изучаю, но и делаю успехи.

— Ты выпрашиваешь любовь у мистера Рорка?

— Да, — честно признался Люк. Юноша как-то мысленно пообещал не врать ни себе, ни другим. И теперь не нарушал свое обещание, какой бы отвратительной ни была правда. — Я становлюсь лучшим в группе лишь для того, чтобы он уделял мне больше времени.

Братья секунду помолчали, а затем Люк спросил у Миа:

— Мне вот интересно, а почему ты врешь?

Миа ничего не ответил.

— Не надоело ли тебе получать по морде в кредит? То есть совру я сейчас, а получу за правду потом, когда о ней узнают.

Его брат словно не услышал этого вопроса.

— Правда всегда всплывает наружу, как сам знаешь что. Ты не умнее других, но можешь оказаться сильнее, если перестанешь врать. Начни, например, с завтрашнего дня. Говори всем людям только голую правду, признайся наконец матери, что ее хрустальный сервиз не пропал, а ты его нечаянно задел локтем, и если мать за эту правду ударит тебя в нос, то с гордостью подними свой нос, вытри с него кровь и скажи ей в глаза, что ты прекрасен. Что ты сильнее своей трусости. Уверяю тебя, мать проникнется к тебе уважением, и ты станешь для нее источником еще большей любви. Тебе ведь нравится, когда тебя любят, я знаю.

— Всем это нравится.

— Если бы меня она любила, как тебя, то я бы испытывал омерзение. Я уже говорил об этом.

— Не испытывал бы, не ври, Люк. Просто она тебя никогда не обнимала, ты не знаешь эти ощущения. Словно все страхи рукой снимает.

— Я ничего не боюсь и не вру. Не смей меня больше обвинять во лжи, если я сказал, что мне было бы неприятно, если бы она гладила по голове и целовала в лоб, то так оно и есть. Мне нужно, чтобы она меня любила, а не выращивала во мне врага. Трудно убить в себе эгоиста, тебе не понять, Миа, ты слабак. Мне хотелось бы, чтобы мать сказала, что я для нее не чужой человек и ни в чем перед ней не провинился. Мне бы еще хотелось, чтобы она просила нас готовить и колоть дрова обоих, а не только меня одного. Спасибо хоть за то, что и тебя ставит на соль… Как видишь, мне не совсем нужна ее любовь, я сильный. Мне хватило бы с лихвой и того, что она перестала бы демонстрировать сочный и здоровенный кусок мяса, который она пихает тебе в морду, в то время, как я питаюсь лишь крошками сухаря.

— Хватит меня обзывать.

Похоже, из всего признания своего брата Миа услышал лишь слово «слабак», которое его и задело.

— Мы псы, Миа. Ты — жирный, трусливый пес, а я злой облезлый голодранец, который не боится ничего.

— Ты пес, Люк. И не строй из себя непонятно что, — вдруг прорезался сытый голосок жирного пса.

— Я строю из поломанного себя себя же. И буду строить до тех пор, пока не стану самым сильным и умным человеком в мире. Мы с тобой родились рыбами в одном и том же болоте. Но я тебе клянусь, что я больше не рыба и не воняю. Я тебе сейчас слово даю, что вылезу из этого болота и посмотрю на вас с матерью с другого берега.

— Что, в столицу надумал? А не заблудишься там?

— Не заблужусь. Я надумал не только в столицу, но и в другие не менее прекрасные города. Европа большая и красивая, на одном краю — речка и луга, на втором — вечные сугробы и снега. Я буду много путешествовать, Миа, и сам для себя решу жить в лете или в зиме.

— Ну-ну. Посмотрим.

— Смотри, Миа, мечтай, фантазируй, ври, тереби член по ночам, живи без энергии, ходи вялым и лови рыбу в речке, чтобы состряпать ужин себе и матери. Вот так я вижу твою жизнь, если ты не признаешься себе, кто ты, и не увидишь в зеркале врага.

— Пошел к черту, Люк. Мой единственный враг ты и твои больные нравоучения. Не знаешь, обо что почесать свой кулак, сильным стал очень? Повесь боксерскую грушу и колоти весь день. Может быть, тогда хоть станешь немного добрее.

— Жаль, что ты глухой, Миа. Спокойной ночи.

— Жаль, что ты мой брат, — ответил он Люку.

Люк ничего не сказал, а лишь предался приятным и нежным волнам своих теплых мечтаний. Он думал о птичьих крыльях, которые сделают из него сверхчеловека, а затем он окрылит и все человечество.

Даже предателя Миа…

Тему о своем отце братья Миллеры затронули, когда Ребекка отпустила их вдвоем в соседний маленький городок, еще меньше, чем город М. Это поселение, больше похожее на небольшую деревушку, славилось лишь своим большим гранитным карьером, в котором водилась крупная рыба.

Все рыбаки из соседних городков и деревушек приезжали на этот карьер рыбачить. Миа и Люк тоже довольно часто прикатывали в эти края на велосипедах, но только с матерью.

В этот раз Ребекка решила, что ее сыновья уже взрослые и могут отправиться на карьер сами, без ее постоянного надзора.

— Как думаешь, Люк, на червя будет клевать или будем запускать живца?

— Думаю, стоит сначала попробовать на червя. Я выкопал хороших, гнойных. Рыба не дура.

— Хорошо. Как скажешь.

Куда бы ни отправились братья вдвоем, Люк всегда чувствовал себя старшим и ответственным за брата. Миа, по всей видимости, смирился с тем, что он рыба и всем теперь нужно подтирать за ним зад, как неоднократно говорила мать.

Люк же, напротив, — не принимал подобных заявлений в свой адрес и свой зад позволил бы подтереть только самому себе и патологоанатому.

Миа жил как паразит. Он кочевал от одной суровой няньки к другой, и даже ему, жалкому двенадцатилетнему трусу, было неведомо, что значит быть любимым без всяких условностей.

Лишь за то, что ты есть! А не за то, что ты не делаешь ничего дурного и никогда не высказываешь своего мнения.

— А ты не думал, что будет, если к нам вернется отец? — спросил у брата Миа, когда они забросили свои удочки и молчаливо уставились на поплавки.

— Он не вернется.

— Почему ты так решил? А вдруг?

— Если бы хотел вернуться, то вернулся бы раньше. У трусов так принято — нагадить, заплакать, смыться, а затем сидеть и ждать, пока другие за тобой приберут.

— Ты имеешь в виду, что он нагадил нам?

— Ага.

— …

— Кстати, у вас с ним течет одна кровь. Ты сам сбежишь при первой же возможности после того, как нагадишь.

— Люк, перестань тыкать меня носом в лужу. Это было один раз и давно. Я бы больше так не поступил. Слышишь ты меня или нет, баран?

— Я не баран. Одного раза достаточно, чтобы знать, что тебе свойственно так поступать. И не задирайся, братец, кто знает, может, для других отец был отличным мужчиной и, возможно даже, спас ребенка из-под колес автомобиля или котенка вынес из горящего дома. Да что бы он другим ни сделал, тьфу на него! Своих детей и жену он предал, а там, на другом берегу, пусть живет хоть как Иисус. Мы с тобой знаем его, как Иуду. И я тебе зуб даю, Миа, что и отец, хоть выплевывает изо рта святую воду во время разговора, хоть совершает великие дела, как Иисус, но подходя к зеркалу — видит в отражении Иуду. И нас с тобой!

— Ты бы его ни за что не простил?

— А ты бы разве простил? — Люк уставился на брата злобным взглядом. По его настроению можно было сказать, что юноша не задумываясь ударит в нос своего брата, если тот скажет, что простил бы отца.

Но Миа выдержал этот тяжелый угрожающий взгляд и вроде даже не солгал.

— Не знаю. Он мне ничего не сделал плохого.

— А то, что юбка матери — твой дом, это ничего? Да юбка любой женщины для тебя, сопляка, будет родным домом…

Люк злился, и когда он злился, то в него вселялся зверь под названием «мать», которого он хотел в себе задушить и закопать в ту землю, где звери не выползают наружу, а сгнивают заживо.

Юноша прекрасно понимал, что духовно ему еще расти и расти, чтобы наконец встретиться с самым нужным и прекрасным человеком в этом мире. С собой! С собой настоящим, не таким, каким его сделала мать и выдавил из себя отец, а таким, каким его задумала изначально природа — юношей с чистой и восхитительной душой. Человеком слова, с добрым и чутким сердцем.

Как бы Люк ни старался выбраться из шкуры теперешнего себя, все равно он черствел, как сухарь материнской любви, небрежно брошенный ему в морду.

— …отец мог быть для тебя авторитетом, а я для тебя — никто. Пустое место, вечно бубнящее свою погань. Он мог бы дать тебе совет, и ты бы его принял. Ты бы смотрел на него, как на Господа Бога, и поступал бы так, как поступает он. Даже если бы он был говнюком, а ты нет. Отец — это важно, черт бы тебя побрал, Миа. У меня никогда не было отца, но у меня есть мистер Рорк, а у тебя никого нет. И мать не в счет, не тешь себя.

Люк жадно вдохнул воздух, ему внезапно стало душно и просто как-то не по себе.

— Мне действительно стоит ее обнять, мистер Рорк?

Люк спросил совета у единственного человека, мнение которого было для него авторитетным.

— И вообще… Мать в других семьях — это успокоение, послушание, доброе слово. А не дом, ремень и холод. Понимаешь?

Поплавок Люка уже трижды уходил под воду, но юноша этого не замечал. Его только что спросили об отце, и ему было что сказать…

— Я бы хотел взглянуть отцу в глаза. Не для того, чтобы его понять и найти оправдание, а для того, чтобы посмотреть, что он такое есть, и никогда этим не стать…

Отец для Люка был двумя черно-белыми фотографиями, на одной из которых он стоял рядом с матерью, но половина снимка была отрезана, так что не видно было ни рук, ни лица, ни других частей тела мужчины. А на другой — его отец был вырезан менее удачно, чем на первой. Мать отрезала все, но оставила на фотографии руку, белую длинную и костлявую руку с пятью пальцами, которая обнимала ее за плечи.

По всей видимости, отец был таким же худым, как и его сыновья. Мать всю жизнь была ни толстой, ни худой — нормальной. Другой матери юноши не знали. Отец для Люка был двумя кожаными перчатками, которые пахли старостью и шкафом.

Еще он жил в глазах его брата Миа, который постоянно врал. По мнению Люка, эта омерзительная и убогая черта характера досталась Миа от отца. Предатели и трусы всю свою жизнь лгут и никогда не вылезают из кредитов. Они оставляют близких людей в беде, плачут, жалеют мысленно себя и врут. И никогда не желают слышать о себе правду.

Эти ублюдки ненавидят правду, как одержимые бесами ненавидят святую воду, выплеснутую им в лицо.

И пусть Люк не был никогда преданным и яростным поклонником Всевышнего, не ходил каждое воскресенье с матерью в церковь и не заучивал наизусть большинство стихов из Ветхого Завета, но он прекрасно отличал на этом краю болота бесов от людей.

И всегда он выплескивал им в лицо воду, чтобы они не исцелялись, а всего лишь корчились от боли. Правдой невозможно вылечить того, кто одержим ложью, но ему можно сделать невыносимо больно.

Этот осиновый кол не убивает, не калечит и не исцеляет лгунов, он всего лишь орудие пытки. Недолгой, но болезненной.

По словам мистера Рорка, Люку невозможно было вылечить Миа. Ни ему, ни матери, ни даже авторитету-отцу, которого у Миа никогда не было.

Юноша мог только сам вылечить себя от этой болезни. Выбив себе все гнилые зубы, сломав уродский нос и пролив не один литр грязной крови.

Только возненавидев в себе врага, Люк мог его уничтожить. Через боль, через слезы, а самое главное — через осознание того, что он неидеален и несовершенен. Что он не прекрасный цветок, выросший на болоте среди мульчи, торфа и камней.

Мальчику стоило широко открыть глаза, вглядеться в свое отражение и уничтожить все, что он видит, не щадя своего гнева, вспыхнувшей ненависти и отвращения к собственному отражению, не жалея своих сил, направленных против себя.

Гигантскую и несокрушимую акулу — льва подводного мира, сражающуюся до последнего вздоха с косатками, лютую убийцу, созданную для того, чтобы убивать, может уничтожить маленький паразит-прилипала размером с человеческий ноготь, который селится в жабрах и съедает акулу по миллиметру в день на протяжении десятков лет, пока хищник не задохнется и не умрет от ежедневной постоянной боли.

Миа был облеплен самыми разными паразитами, он, как детеныш акулы, понимал, что ему трудно дышать, но не видел своих врагов.

И его брат Люк постоянно пытался познакомить Миа с этими прилипалами.

— У тебя клюет.

Люк перевел взгляд на поплавок, а затем резко потащил на себя. Рыба сорвалась с крючка.

— Нужно было плавнее, — заметил Миа, глядя, как брат наживляет на крючок огромного толстого червя, который дергался в его руке и пытался куда-то уползти.

— Знаю. Кстати, это из-за него мать так относится к нам.

— Что ты имеешь в виду?

— Она спускает свой пар на нас с тобой, потому что ей есть, что ему сказать. Мы, наверное, внешне похожи на него, раз в наших лицах она видит черты Иуды.

Люк по-прежнему сидел, уставившись на поплавок.

— Мать бьет нас за нашего отца? Но это же абсурд…

— Не всегда, часто мы заслуживаем этого сами, но иногда — да. Бывает, она долго смотрит на меня, а затем ее глаза наливаются презрением ко мне, словно я ей сделал что-то такое, за что меня невозможно простить. Словно я — ее главный враг. Мистер Рорк сказал мне, чтобы я ни за что ее не винил. Она в такие секунды видит не меня, а свой источник боли, который на меня очень внешне похож. Он сказал, чтобы я ни в коем случае в такие моменты не брал всю вину на себя. И ты не бери больше, Миа. Мы не виноваты в том, что на нас смотрят как на псов. Мы виноваты лишь в том, что после этого живем как псы.

— Я бы хотел познакомиться с мистером Рорком… Как думаешь, он примет меня к себе?

— Конечно. Он примет любого, кто пожелает обучиться шахматам. Стань лучшим в группе, и он станет уделять тебе много времени.

— А он нас с тобой различит?

— Я думаю, что только глухой и слепой нас с тобой не различит. Не сильно уж мы похожи внешне, Миа. Я намного красивее тебя. Да и голоса разные.

— Это я красивее тебя, Люк. Мать несколько раз говорила, что у меня красивые черты лица.

— Странная женщина, — улыбнулся горько Люк. — Смотрит на одного и того же человека, испытывает к нему лютую ненависть и презрение, но в то же время любуется его прелестью. И почему-то всегда в ее глазах я — убожество, а ты — прелесть. Хотя что в тебе есть прекрасного, Миа? Ты же…

— Может быть, я просто люблю ее и говорю ей об этом, Люк? Да, своей жалкой трусливой любовью, своими лживыми губами целую ее сухие и невкусные руки, лишь бы она на меня не злилась. Лишь бы только любила и не срывала на мне свою злость.

— Слабак… — Люк с отвращением плюнул в воду.

— Да, я слабак, но зато меня мать любит. А ты сильный, Люк, и тебя не любит никто…

Миа немного помолчал, а затем добавил:

— Потому что ты не умеешь признаваться в своей боли. Тебе больнее не меньше меня, но никто об этом не знает, кроме тебя одного! И пусть ты конченый кусок булыжника, которым можно разбить голову, но внутри-то никто не видит твоего огромного красного сердца, которое болит и колет. Которое бьется по-человечьи. Любят не трусов, не предателей, не лгунов, напрасно ты так считаешь, Люк. Любят тех, кто показывает место, где обитает их боль, а не закрывают ее в себе, как нечто постыдное. Мать меня любит потому, что я всегда скажу, где болит и почему плохо. Тебе она не дает своей нежности, потому что ты живешь так, будто можешь справиться без нее.

— У меня нет боли, — ответил юноша с медово-зелеными глазами, которые еще несколько лет назад были чисто зелеными, как хвойные леса, пустынные травяные луга за домом у речки, зеленые, как яблоки и листья ранних подснежников.

Сейчас же зеленые глаза остались только у Миа.

Люк смотрел на поплавок и молча стыдился своей громкой, ноющей боли. Ведь там, где болит, — место слабое, шаткое. Попав туда, можно поставить под угрозу разрушения всего себя.

А Люк долго и мучительно строил свой панцирь. И если кто-то по нему ударит, то, кроме перелома ноги, не добьется ничего.

— Я не как ты, — сказал Люк, но уже тише. Так как после этих слов к горлу подступил огромный, тяжелый комок, который застрял прямо в гландах и мешал нормально дышать.

Грудь, область солнечного сплетения и горло горели каким-то невидимым холодным пламенем. Он еле сдерживал свои слезы, застрявшие в глазных яблоках, слезы, которым он не давал выхода. Чтобы эту соленую водянистую боль не увидел его брат, Миа, чтобы тот никогда не смог упрекнуть Люка в том, что тот плакал и имеет слабое место в своей крепкой несокрушимой натуре.

Люку было больно оттого, что он, как и его скользкий брат-червь, также нуждался в материнской нежности. В грубых шершавых от мозолей и мужского труда руках матери, в ее добром, ласковом слове. В ее поцелуе… Даже в ее поцелуе, как бы он этого ни отрицал.

Ведь он в этом мире один. Ведь он один против всего мира. Один, загнанный в угол, обороняющийся разбитыми кулаками от какого-то невидимого врага…

Ни друга, ни брата, ни матери, ни отца. Только мистер Рорк, чужой мужчина, который проявил к нему чуть больше внимания, чем к остальным детям. И то, он это внимание заслужил семью победами подряд на городских турнирах по шахматам.

Люк обрастал грубой кожей своего кумира, а вот кости-то оставались прежними, сердце рыбье и душа.

Слезы рыбьи.

Люк не произнес ни слова, чтобы не вырвалось наружу нечто такое, что он не смог бы уже остановить и влить в себя обратно. Он держал свою дамбу, как титан, чтобы ее не прорвало, чтобы своей соленой и никому не нужной болью не затопить весь мир.

Миа обязательно воспользуется этим, весь и без того шаткий авторитет брата рухнет и сровняется с пеплом, землей. Миа, по мнению Люка, всю свою жизнь будет ходить с мыслью, что его брат на самом деле не скала, а жидкое море. Которое время от времени выходит из берегов…

— Признайся в своей боли, Люк. Тебе станет легче. — Миа давил на мозоли изо всех сил. Подобно скалящей зубы гиене, заметившей раненую, полусдохшую добычу, Миа смотрел на профиль брата. Но брат ни намеком не выдал, что он чувствует внутри.

Вместо этого Люк улыбнулся и повернул голову к брату.

— Ты бесхребетный червь. А я не такой, как ты! Запомни, Миа. Я не стану жрать труп своей матери только потому, что мне больше нечего жрать. Пусть ее нежность проявляется запеченной кровью у меня на коленях и обидами в горле, но я никогда не скажу, что мне печет колени и что она сидит костью в моем горле, которую невозможно сглотнуть.

— Она никогда не узнает об этом сама, — осторожно заметил Миа.

— Я не Иисус, чтобы вернуть зрение слепому.

— Ты ее сын. И если ты просто скажешь…

— Я ничего не скажу.

— Не говори. Мучайся. И называй меня червем… Почему-то у мистера Рорка ты смог выпросить любовь, а у родной матери нет.

— Мистер Рорк — чужой человек, тупица, он не обязан меня любить. Он меня не выблевывал. Он мною не гадил.

— Никто не обязан тебя любить… — сказал Миа тихо, но эти слова острым лезвием впились в горло гордого юноши. Правда делала ему больно, как и любому другому человеку на этой земле. Вот только он ее не боялся и не ставил блок против нее.

Люк всегда смотрел правде прямо в глаза, черные, огненные глаза, он никогда не опускал голову; и пусть эта чертова правда — святая вода молотила его так, как никогда не молотила мать, зато эта боль никогда не позволяла ему солгать.

Правда — это нож в сердце. Ложь — это окунуть голову в навоз.

Сколько ни отмывай потом волосы, они все равно будут вонять навозом. Сколько ни вытаскивай из сердца окровавленный кинжал — рана не смертельна, от нее не умрешь.

Директор сидел в своем темном кабинете, и если Сомелье сейчас за ним наблюдал с экрана, то увидеть он мог только неясную фигуру в кресле и красный жар сигары.

Мужчина курил и смотрел на закрытый альбом мисс Стенли, который он одолжил у старика на некоторое время. Получасом ранее директор поднял все архивы и обнаружил того единственного и таинственного пациента — тринадцатилетнего Люка Миллера, который попал в эту лечебницу не по собственной воле, а по воле своей матери Ребекки Миллер.

Директор вспоминал тот обыкновенный и заурядный случай, погружаясь в лабиринты своей памяти, пытаясь воссоздать всю картину полностью.

Люк Миллер… Тринадцатилетний юноша с зелеными глазами, который считал себя настоящим мужчиной и убеждал окружающих в том, что однажды ему удалось продержаться в воздухе чуть больше двух секунд…

— Здравствуйте, Люк, — поприветствовал доктор своего юного, болезненно худого пациента.

Несмотря на «тонкую кость», молодой человек выглядел очень уверенно и во время разговора всегда смотрел прямо в глаза.

— Здравствуйте, — поприветствовал он невысокого, плотного телосложения мужчину с короткой стрижкой, глаза которого внимательно изучали его.

Десять лет назад директор был практически такой же, как и сейчас. Вот только занимал должность обыкновенного психиатра и имел четыре подопечных, которым уделял большую часть своего времени.

Мужчина совершенно не изменился внешне, может быть, только кожа на лбу малость задеревенела и стало больше морщин. Глаза и точный пронзительный взгляд остались прежними.

— Я пришел, чтобы выяснить, зачем вы попытались вчера покончить с собой, — прямо и без лишних прелюдий сказал доктор своему пациенту, который внешне выглядел как ребенок.

— Я не пытался покончить с собой, доктор. Вы что-то напутали, — безразлично ответил юноша.

— Хорошо, может быть, и напутал. Тогда объясните мне, Люк, по какой причине вы лежите в этой лечебнице?

— Я бросился с обрыва, но не долетел до воды.

— Но ведь расстояние до воды было внушительным, Люк. Будь вы олимпийским прыгуном, то все равно бы не допрыгнули к воде. Вы это знаете и сами… Ваша мама мне сказала, что вы никогда не врете и не стоит ваши слова делить на два. Это, безусловно, облегчает мою задачу, но вот какая проблема, вы говорите, что хотели допрыгнуть до воды, но я, как человек прямой и прагматичный, не вижу, каким образом вам удалось бы добраться до воды, если расстояние от края обрыва и до берега речки было минимум пятнадцать метров.

Мужчина немного помолчал, а затем добавил:

— Из этого напрашивается только один очевидный вывод, что вы, молодой человек, сумасшедший, но не лгун. Или же наоборот! Лгун, но не сумасшедший. Кто же вы, Люк?

— Я ни тот, ни другой. Я человек, который точно уверен в том, что обязательно допрыгнет до берега, прыгая с края обрыва вновь и вновь. Учитывая все свои ошибки. У меня есть свои соображения насчет прыжка, и я не сумасшедший, доктор.

— Хорошо, Люк. Не хотелось вас причислять к сумасшедшим. Поделитесь со мной своими соображениями?

— Нет, не хочется.

— Ничего, держите их при себе. Но позвольте тогда задать вам другой вопрос. Почему вы, самонадеянный прыгун на фантастические расстояния, позволили матери воспринять свое падение как способ лишения жизни, а не как неудачную попытку прыжка? Она знает, что вы прыгаете с обрыва?

— Нет.

— Вы не сочли нужным посвятить ее в свое увлечение?

— Да.

— Если оценить по десятибалльной шкале, как хорошо вас знает мама, Люк, какой балл вы бы поставили?

— Ноль.

— Начиная с единицы, Люк, — уточнил быстро доктор.

— Ноль, — повторил юноша.

— От одного до десяти, Люк. — Доктор словно издевался над ним. Но на самом деле мужчина проверял его чувства к этой невысокой темноволосой женщине, которая привела своего сына в лечебницу и без лишних прелюдий заявила, что здесь ему самое место.

— Один, — наконец сдался маленький бунтарь.

— Хорошо. Это выяснили. Значит, вы пытались допрыгнуть до воды, верно?

— Не совсем так.

— А как?

— Я пытался до воды долететь, доктор… — честно признался юноша.

— Вот оно что. Вы пытались долететь. Прекрасно! Долететь на руках или на каких-либо рукотворных крыльях?

— Сначала на деревянных досках из забора, затем на пластиковых вставках для рук, затем уже на легкой фанере. Я решил сделать крылья практически невесомыми, мне казалось, что в этом суть. Взмах рук во время парения в воздухе был достаточно сильным для того, чтобы пролететь хоть немного, продержаться в воздухе всего несколько секунд, но это не помогло. Я упал вниз.

— Сколько раз вы падали, Люк, за все время?

— Больше двухсот пятидесяти раз. Я сбился со счета.

— Вы, наверное, весь в синяках. — подметил доктор.

— Нет, я почти всегда приземлялся на песок. Это в последний раз я упал на осколок стекла левой ногой, а затем споткнулся и ударился головой об маленький камень.

— Вы пролежали там до вечера, верно?

— Да, меня нашли рыбаки и отвели домой.

— Маму сильно огорчило ваше падение, Люк?

— Она не знала о падении, доктор. Она считала, что я решил убить себя таким глупым способом.

— А какой способ в этом деле, по-вашему, не глупый, Люк?

Юноша ответил сразу:

— Если бы я хотел свести счеты с жизнью, то залез бы на нашу местную башню, у нас есть одна постройка в лесу, что-то вроде старой каменной крепости, которую мы прозвали «башней» из-за того, что она похожа на настоящую башню и фигуру ладьи на шахматной доске. Я бы залез наверх и прыгнул головой вниз на бетон.

— Вы могли бы сломать себе шею, но остаться в живых. Метод-то не самый действенный.

— Исключено, доктор. Вы не видели ее. Там этажа четыре до земли. Я бы превратился в лепешку. — Люк немного помолчал, а затем добавил: — А какой, по-вашему, самый действенный метод?

Будущий директор этой лечебницы улыбнулся. Десять лет назад мужчина был как будто бы более человечным, чем сейчас. А может, он просто представил Люка в роли сына, которого у него никогда не было.

— Самый банальный, Люк, — вскрыть вены. Но не на руках, а на шее. Стоит перерезать сонную артерию, и приезд скорой помощи уже бесполезен. Если вы, конечно же, не передумаете умирать, не возьмете в руки толстую иглу и не зашьете себе ровными швами горло, глядя в зеркало. Не зашьете ведь, Люк?

Юноша побелел, но ничего не сказал. Мужчина понял, что Люк испытывает отвращение к крови.

Сколько бы Люк ни разбивал в своей жизни нос и сколько бы ни разбивали нос ему, он тешил себя мыслью, что кровь вкуснее, чем сопли. И что сильные мужчины не должны бояться крови.

Он считал мистера Рорка самым сильным мужчиной во всем мире и хотел слепить себя по его подобию.

— Не зашью. Не люблю кровь.

— Не любите, но смотрите на нее.

Директор заметил, что на некоторых участках тела, а именно — на левом локте, шее и правом кулаке, у парня были гематомы и ссадины. А на переносице давно запекшаяся кровь.

Мужчина сделал вывод, что Люк личность вспыльчивая и огненная. Но то, что он боялся крови и постоянно смотрел своему страху в глаза, удивило доктора больше всего.

Люди обычно избегают того, чего боятся. А не наоборот.

— Многие смотрят на то, что не любят.

— Вы правы. Скажите мне вот еще что, Люк, сколько времени вам удалось провести в воздухе за все двести пятьдесят попыток?

— Чуть больше двух секунд. Без четверти — три.

— Откуда такая точность?

— В воздухе секунды чувствуются сильнее, чем на земле. В воздухе одна секунда сопоставима с одной минутой на твердой почве.

— Значит, получается, что в воздухе вы пробыли без малого три минуты, если смотреть на это с земли?

— Не стройте из себя идиота, доктор. Я пробыл в воздухе чуть больше двух секунд, — категорично выпалил юноша в лицо своему старшему собеседнику.

Такое заявление в свой адрес ничуть не возмутило доктора.

— На какой попытке это произошло, вы не помните?

— На второй.

— И все двести пятьдесят раз вы пытались повторить свою вторую попытку? — с сомнением посмотрел доктор в глаза юноши, которые, как его убеждали, никогда не лгали.

— Ага.

— Откуда такая целеустремленность? Каким образом вы пролетели две секунды на второй попытке, Люк? Не поделитесь?

— Поделюсь, но только вы не поверите.

— Не стану убеждать вас в обратном, молодой человек, так как в фантастику я не верю. Но мне бы хотелось услышать.

— Я пролетел на своих руках, доктор, — с трепетом в груди произнес юноша. В эти слова он вложил столько силы, столько гордости за себя.

— Понятно, — безразлично ответил доктор.

— Вы не поверили.

— Нет.

— Почему?

— Я же сказал вам, Люк, — улыбнулся доктор. — Я не верю в фантастику.

— Вы, наверное, не верите в то, что из красного кирпича можно сотворить золотой самородок.

— Сотворите его передо мной, Люк, и я вам поверю.

— Я не стану ничего делать ради вас.

— Это нормально, — сказал обыденным голосом доктор. А затем спросил: — Насколько мне известно, у вас есть брат-близнец?

— Да. Миа.

— В каких отношениях вы с Миа по десятибалльной шкале?

Люк на этот раз глубоко задумался и ответил не сразу.

— Три… Нет, два!

— Он…

— Нет, все же два! — перебил доктора Люк. — Да, два.

— Хорошо, — сказал доктор, а затем продолжил: — Он похож на вас?

— Нет.

— Я не спросил внешне или внутренне.

— Никак не похож.

— Каков он — Миа? Что из себя представляет?

— Совсем ничего. Он самый обыкновенный.

— Не хотите давать ему оценку и характеристику? — заметил доктор.

— Не хочу.

— Почему? Ведь человека характеризуют его поступки. Почему вы не хотите его охарактеризовать, исходя из того, как он поступает?

— Это не ваше дело.

— Вы — мое дело, — на этот раз мужчина ответил строгим голосом. — А если вы с братом одной крови и из одного теста, то и он мое дело.

— Мы не из одного теста.

— Кто, кроме вас, еще так считает?

Люк задумался. А ведь и вправду. Так считает только он. Ни мать, ни сам Миа никогда не считали его кем-то особенным. Что бы он ни делал, как бы ни старался.

Ни грамоты, ни медали, ни выполнение всех указаний не делали его особенным. Лучше, чем брат. Лучше, чем все остальные.

Люк из кожи вон лез, чтобы быть самым уникальным и сильным. Но это не нужно было никому, кроме него одного.

— Никто. Меня не понимают.

— А вы себя понимаете, Люк?

— Да.

— Отлично. А не хотели бы вы объяснить вашей маме и брату, из какого теста вы сделаны? Не то, каким они вас знают и видят изо дня в день, а то, каковы вы есть на самом деле. Не хотели бы вы открыть им глаза?

Люк вспомнил о старом разговоре с Миа на карьере. Брат тоже ему тогда говорил, чтобы он рассказывал о том, что происходит внутри.

— Нет.

— Почему?

— Я не Иисус, чтобы возвращать слепым зрение.

— А кто Иисус? — ни с того ни с сего спросил директор, хотя логичнее было задать вопрос: «А кто же вы?»

Мужчина знал, кем хочет казаться его юный собеседник. Его больше волновал вопрос — кого он считает Иисусом.

— Отец. Он, наверное, подался в проповедники и поклоняется иконам.

— Зачем вы занимаетесь богохульством?

— Я занимаюсь отцехульством, доктор. К Богу у меня претензий нет.

— А какие претензии к отцу? Насколько мне известно, вы его не знаете. Он ушел из семьи, когда вы только родились.

— Верно, я не знаю его. Но даю ему характеристику, исходя из поступков, которые он совершил. Ведь так вы говорили, доктор?

— Да. Но почему тогда вы не можете охарактеризовать брата?

— Я дал ему слово, что никогда не скажу за глаза о нем ни хорошего, ни плохого. А мое слово…

— И вы его сдержите, Люк. А теперь ответьте мне, опять-таки по десятибалльной шкале, насколько ваш отец — Иисус?

— Что?

— Ну же.

— Ноль.

— От одного до десяти, — снова напомнил доктор.

— Ноль, — юноша вспыхивал, как бензин, к которому поднесли спичку.

— Один — минимальный балл, Люк.

— Ноль, доктор. Ноль!

— Хорошо.

Директор был доволен.

— Я хочу вас выписать незамедлительно, Люк.

— Почему? Я ведь только сегодня поступил. Вы не будете меня обследовать?

— Я понимаю ваше нежелание возвращаться в родной дом, где вас не понимают и считают самоубийцей, а не человеком-птицей, но моя работа — лечить по-настоящему больных людей.

— Я, по-вашему, здоров, доктор?

— Не совсем. Но с вашей проблемой можно жить и за забором. Обычно живут. Тем более что с этой проблемой вам жить комфортно.

— О какой проблеме вы говорите?

— У вас проблема только одна, Люк: вы не умеете прощать тех людей, которые однажды сделали вам больно. Вы научились чужим людям отвечать сразу, а на близких, тех, которые, по вашему мнению, — неприкосновенны, вы таите обиду и боль. Я вижу, вы лепите из себя что-то другое. То, чем вы не являетесь на самом деле. Простите маму за то, что она, божество, поступает как убожество. Скажите о ваших деревянных крыльях ей и не жалейте слез. Не пожалейте много слез. Ваша боль вас никогда не пожалеет. Простите своего отца, а хотя — можете не прощать. Знаете, Люк, вот вам двенадцать лет, а вам уже ходить тяжело по земле из-за ноши на спине. Что будет в двадцать? Вы надорвете себе спину или воткнете нож в сердце мамы, чтобы легче дышалось и боли в спине прошли?

— Я надорву спину.

— Почему?

— Потому что ради матери я прибивал на руки крылья.

— Я думал, ради себя. Мне казалось, вы хотели стать выше себя и своей природы.

— Ради других людей мы прибиваем к рукам деревянные доски, а ради нас самих мы питаемся отходами и гнием изо дня в день.

— Это не так, зеленоглазый юноша. Здесь ты оказался не прав. Вернее, ты мыслишь неправильно. Если ты и дальше станешь сооружать для других то, что им совершенно не нужно, то в конце концов поймешь, что израсходовал и свои душевные силы, и свои чувства. — Мужчина перешел со своим собеседником на «ты». Люк не был против.

— Слышал ли ты такое выражение — песня мертвых птиц?

— Нет.

— Как ты считаешь, что имеется в виду?

— Тишина.

— Правильно, Люк. Совершенно верно. Мертвые птицы петь не умеют. Я с самого детства слушаю эту волшебную песню и скажу тебе откровенно, что ничего прекраснее в этом мире я еще не слышал. Нас обоих связывают птицы. Меня влекут мертвые, тебя — живые. Хочу тебе посоветовать закрыть однажды глаза и найти свой правильный путь в тишине. Сбрось с себя деревянные доски, выброси все, что отягощает. Ты должен путешествовать всегда налегке.

Люк смотрел на короткостриженого мужчину и не понимал, зачем он ему все это говорит.

— Я на самом деле пролетел без малого три секунды, доктор.

— Я больше десяти лет исследую больных шизофренией, паранойей, психозом, нервными срывами, больных депрессией, затяжной депрессией, светобоязнью, боязнью тьмы и многими другими болезнями, о которых ты даже не знаешь. Но я никогда ранее не слышал о болезни, связанной с человеческим полетом в воздухе длиной в две и три четверти секунды ради своей матери. Это не болезнь, Люк. Твоей холодной матери нужно согреться в тепле. А не две деревянные доски, прибитые к руке, чтобы пробыть в воздухе несколько секунд.

— Я пробыл в воздухе без досок, доктор.

— Обними ее, Люк, и поплачь у нее на груди.

— Никогда.

— Я не нашел твоего сходства с камнем, Люк. Прощай, тебе здесь не место.

Доктор встал со стула и проводил своего юного пациента в коридор.

— Мне и вправду стоит ее обнять, мистер Рорк? — спросил Люк на следующий день после этого инцидента у единственного человека на земле, мнение которого было для него авторитетным.

— Да. Обними ее, Люк… — сказал юноше его кумир, рожденный тридцатого октября под знаком Скорпиона.

Директор вспомнил этого темноволосого и худощавого юношу, который убеждал его в том, что провел в воздухе две и три четверти секунды.

«А может быть, и вправду провел? Хотя какое это имеет сейчас значение…»

Мужчина сидел в своем кресле и смотрел в себя, глотая дым и вспоминая тот теплый летний день, когда он впервые встретился с серийным убийцей Сомелье.

Тринадцатилетний Люк Миллер, по мнению директора, был импульсивным и вспыльчивым. Тот, кто лишал молодых девушек жизни, не мог быть Люком Миллером, а точнее тем парнем, с которым он общался о деревянных крыльях.

Убийца был человеком расчетливым, уравновешенным и ни в коем случае — не импульсивным. Сомелье априори не мог быть таким человеком, который совершает необдуманные действия, исходя только из своих внезапных эмоций и чувств.

Значит, что-то сподвигло тринадцатилетнего Люка Миллера, который надежно скрывал свои чувства от родной матери и брата, разрушить себя снова.

И, возможно, после этого Люк создал Сомелье…

Это был небольшой кирпичный дом на самой окраине города М. Место оглушающей тишины; здесь у лугов птицы поют громче, чем в городе. В этом месте можно лишь наслаждаться пением живых птиц. Или же, как делал Люк Миллер, глядя завистливыми глазами в небо, — им подражать.

Директор спустился по каменным ступенькам во двор. Слева от дома стоял большой зеленый колодец и пустое ржавое ведро. За домом — собачья будка, уличный клозет из красного кирпича, а за ним большой пустынный огород, поросший сорняками.

За огородом виднелись зеленые луга, а за лугами — леса.

Поистине прекрасное место — решил для себя мужчина, доставая из правого кармана пальто сигару и зажигалку «Zippo».

Он чиркнул кремнем и сделал большую сладкую затяжку, выпуская дым в сторону нескончаемых пойменных лугов.

За спиной у директора по дороге проехал пожилой мужчина на велосипеде.

Директор докурил сигару, осмотрел полностью весь двор и сделал вывод, что Люк Миллер провел достойное детство в уединении с природой.

Директор тоже провел детство в частном доме, но его дом был намного меньше и не имел прилегающей к нему земли. Только место для гаража отцовского «опеля» и для маленькой деревянной скамьи, на которой застрелилась его мать, попивая свой сладкий чай.

Мужчина в длинном осеннем пальто вырос в городе, природа для него была чужда и несравненно прекрасна. Директор подошел к заброшенному, на первый взгляд, дому, пустующему уже много лет. Синие входные двери с облезлой краской были не в самом лучшем состоянии, если здесь кто-то и жил, то явно был обделен мужскими руками.

Гость надел белые перчатки, чтобы не оставить здесь своих отпечатков, а затем дернул за ручку двери, она была заперта. Директор осмотрелся вокруг. На бетонном пороге лежал черный шерстяной ковер. Мужчина заглянул под него, но ключа там не обнаружил.

«Куда еще можно было спрятать запасной ключ?» — Профессионал в области болезней человеческой души, как и любой другой человек в этом городе, знал, что некоторые хозяева домов, особенно тех домов, которые расположились за чертой города и находятся вдалеке от вечной нескончаемой суеты и выхлопных газов, оставляют запасной ключ где-то рядом, чтобы другой родственник или член их семьи мог воспользоваться им во время отсутствия хозяина.

Возле входной деревянной двери стояла небольшая тумба, рядом с которой лежала пара зимних сапог в не самом хорошем состоянии.

Директор присел и открыл ее, отодвинув в сторону сапоги. Чтобы заглянуть внутрь, мужчине понадобилось бы лечь на землю, так как тумба располагалась достаточно низко, где-то на уровне его коленей. Директор просунул свою большую руку в открытую дверцу, внутри было всего две полки; и среди банок с засохшими красками, которыми красят ставни, двери и заборы, он нащупал длинный холодный предмет, формой похожий на ключ.

Да, это оказался он. Тот самый запасной ключ, которым можно было отворить эту старую шаткую дверь.

Мужчина закрыл тумбу и поставил сапоги, как они стояли, затем поднялся и вставил длинный ключ в замочную скважину. Повернул два раза влево и открыл дверь.

Первым делом директор заметил небольшую веранду (на которой справа у окна стоял маленький диванчик с зеленым покрывалом, а также небольшой стол рядом с ним) и дверь, ведущую в остальные комнаты дома. Потолки были низкими, наверное, метра два. Директор мог запросто достать до них рукой, а если бы встал на носочки, то ударился бы головой.

Белый конверт, отправленный из психиатрической лечебницы Люком Миллером, а точнее — Люком от имени Эриха Бэля, лежал на столе в проходной кухне. Конверт был заляпан масляными пятнами, скорее всего, Миа Миллер в то время, как читал письмо, ел что-то жирное и держал бумагу сальными руками.

Директор двумя пальцами взял письмо (исписан был только один лист), лежавшее рядом со вскрытым белым конвертом около пустой железной тарелки. В тарелке болталась большая деревянная ложка.

«Здравствуй, Миа.

Тебе, наверное, не удастся забыть меня никогда. Тебе пишет тот, чей почерк ты выучил наизусть, зная так же точно, как и имя нашей погибшей матери, каждую мою закорючку.

Я приехал к себе домой после долгого и утомительного путешествия, которое помимо всего прочего принесло мне массу удовольствий. Одно из них — это случайные люди, попутчики, которые встретились на моем пути самым не случайным образом и оставили во мне много своего. Прекрасного своего, а иначе я бы не взял…

Ты знаешь, Миа, я скучал по тебе. Нет, не по тому дымящему паровозу, который нервно курил одну за другой, потому что считал вонючие дешевые сигареты тем, без чего не может жить. А по тому Миа, с которым мы вдвоем удили на речке, на озерах за городом, ездили на карьер за «деревней волков». Почему же мы с тобой ни разу не встречали волков в этой деревне? Думаешь, мать нас пугала? Я считаю, мы их не видели ни разу, так как были всегда вдвоем. По одному в «деревню волков» не ходят…

Миа, мой дорогой брат. Я счастлив, что ты стал самостоятельным и независимым ни от кого. Но мое сердце, как и твое, полно горя по матери. По самой нежной плетке на всем белом свете. Отец не приходил к тебе после похорон? Если придет, сообщи ему, пожалуйста, что он может спокойно жить! В раю и без него много других отцов, которых послали туда их брошенные и недообнятые дети. Пусть живет с миром. Я его простил.

А месяц назад я был у речки. Я не стал тебя беспокоить и требовать от твоих несчастных глаз слез для меня. Пусть твои раны заживают, пусть твоя душа вытерпит бурю, а затем станет сухой и пустынной, как пески Сахары.

Ты — живой человек, Миа. И я человек. Мы больше не псы. И если нас выблевали на этот свет, то, значит, мы были здесь нужны. Ты и я. Рыба и Скорпион! Рыба и Рыба. Пластилин и бетон. Ветер и огонь. Кстати, да. Ветром со временем стал ты. Ты прекрасен, Миа. Один из самых прекрасных людей, которых мне удалось повстречать на своем длинном и интересном пути.

Я сидел у речки и смотрел на камни, на которых мать стирала грязное белье. В основном наше. Я сидел и понимал, что эта речка — место, которое мне снится постоянно раз в семь дней или даже больше, — не мое. Здесь нет больше меня, здесь нет больше матери в своем старом поношенном платье абрикосового цвета — ей все было жалко его выбросить. Матери, которая все наше детство ходила в черном, словно черная и прокаженная вдова, скрючившаяся у этих самых камней, как старуха.

Как часто тебе снится мать, Миа? Мне не снилась ни разу с момента, как покинула эту речку и наш с тобой дом. Мне почему-то кажется, что она возвращается к тебе каждую ночь, гладит твои густые черные волосы и целует твои белые тонкие пальцы, смердящие табаком.

Если это так, передай ей мой привет. И если Ребекка не успела попасть в преисподнюю, то скажи ей, что это я встал на колени и пожелал для нее рая.

Приезжай ко мне, Миа. Мне хочется обнять тебя напоследок, перед тем, как призраку из пекла уехать и вернуться в свое тело на другом берегу болота.

Я смотрел на тебя в окно, ты теперь спишь в комнате матери и зажигаешь свечку перед сном. Неужели, повзрослев, ты начал бояться тьмы? Ты боишься ее, я знаю! Страшишься, что однажды откроешь в темноте глаза и увидишь перед собой мать. Или уже видел? Не кури больше в ее постели, не кури!

Я буду тебя ждать каждый день.

Твой брат, рожденный под знаком Скорпиона.

Обманутый скорпион, который презирал много лет в себе Скорпиона.

Дата и подпись.

Место, где можно найти пациента под именем Эрих Бэль».

Директор аккуратно вложил это письмо обратно в конверт и засунул его в левый пустой карман.

Кухня была маленькая, метров пять, не больше. Тусклый свет, от которого болели глаза, небольшой квадратный стол, на котором стояла пустая тарелка и лежало то самое письмо с конвертом. Белый старый холодильник, чуть ниже роста директора. Электрическая плита, верхние деревянные шкафчики и окно.

Кстати, канализации в доме не было. Семья Миллеров жила без воды.

Представив себе, как они все мылись в пластиковых ваннах или тазах, — директор ужаснулся.

Кухня вела в две проходные комнаты. Одна побольше, метров пятнадцать, другая поменьше — максимум метров восемь.

Первую, которая была чем-то вроде гостиной, судя по всему, занимала когда-то их мать Ребекка. Повсюду в рамках стояли фотографии ее сыновей. В комнате висело большое квадратное зеркало ростом с директора, возле него стояла швейная машинка «Zinger». Эти машинки одно время были у всех. Слева от зеркала располагалась большая двуспальная кровать, заправленная коричневым пледом, на котором лежала пачка самых дешевых в этом городе сигарет и стеклянная пепельница. Сразу за кроватью находились два больших окна, совершенно обыкновенной для частных домов конструкции; окна выходили на зеленые луга и леса. Красивый, живописный вид. Словно списанный с картины.

Среди всех фотографий, разместившихся на невысоком деревянном серванте, покрытом лаком каштанового цвета, на которых были в основном только Люк и Миа (и чаще всего — по отдельности), директор обнаружил еще один снимок. Можно сказать, неуместный здесь. На нем один из братьев Миллеров стоял в обнимку с голубоглазой красивой девушкой с длинными темными волосами.

Директор пока еще не отличал Люка от Миа, потому не мог сказать наверняка, кто же именно из братьев находился рядом с этой очаровательной особой, улыбающейся какой-то доброй лучезарной улыбкой. Директор аккуратно достал фотографию из рамки и посмотрел на обратную сторону.

Там было написано: «Люк и Моника. Осень и первая…»

Судя по снимку, молодым людям было по восемнадцать-девятнадцать лет.

Директор вставил фотографию обратно в рамку и поставил на место.

Еще раз беглым взглядом он оглядел эту комнату с желтыми обоями, и не найдя ничего любопытного, что можно было бы потрогать и досконально изучить, мужчина пошел в соседнее помещение. В ту небольшую темную спальню, в которой братья спали на одной кровати двенадцать лет…

— Мам…

Люк тихо постучался в комнату матери, когда Миа уснул и уже начал посапывать.

У нее горела лампа. Она не спала.

— Можно мне войти? — спросил юноша, медленно приоткрыв скрипучую дверь, чтобы не разбудить брата.

— Чего тебе, Люк?

Ребекка отложила в сторону книгу с мягкой обложкой и внимательно посмотрела на сына.

— Я хочу поговорить.

— Присаживайся на кровать. Я тебя слушаю.

Люк быстро подошел к кровати, сел на край и молча взглянул в черные глаза матери, не осмеливаясь произнести и слово.

Черные, как грязь из лужи, глаза смотрели на него с вопросом.

— Мам, я люблю тебя, — сказал подавленным и слабым голосом Люк. Эти слова ему дались с большим трудом.

С таким трудом, как если бы он сдвинул намертво въевшуюся в землю скалу на несколько метров. Или оторвал от земли этот самый дом своими тонкими костлявыми руками.

Другими словами, Люк поднял то, что, как ему все время казалось, невозможно было поднять.

— И я тебя люблю, Люк, — сказала холодным ровным голосом женщина, сохранив свои настоящие эмоции в тайне. Ребекка перевела взгляд в сторону, а затем снова посмотрела в медовые глаза своего сына.

— Ты лжешь, — сказал юноша спокойным и тихим голосом, рассматривая то один глаз матери, то другой. — Люди, когда врут, отводят потом глаза. Я не раз уже становился свидетелем лжи своего брата и знаю, когда он лжет, а когда говорит правду. Ты сейчас лжешь.

— Я люблю тебя, Люк. Ты ошибся. Я прямой человек и всегда скажу правду в лицо. За это и расплачиваюсь всю свою жизнь.

— Почему тогда ты отвернулась?

— Просто я не думала, что скажу тебе эти слова таким вот обычным, холодным вечером, читая книгу…

— А когда ты их хотела сказать?

— Очень хотела, Люк.

— Когда.

— Скоро.

— Твое «скоро» длится тринадцать лет?

— Нет, не больше одиннадцати, Люк. Когда ты был совсем маленьким, я тебе часто говорила о том, что люблю тебя. Это правда.

— Я не помню.

— Что не значит, что такого не было.

Это был разговор двух совершенно одинаковых людей. Одинаковых своим нутром и ощущением мира.

— Да, ты права.

— …

— Могла бы просто подойти и сказать. Когда я прихожу домой и становлюсь на соль. Тебе не больно оттого, что мои колени в крови?

— Больно.

— А почему ты тогда поступаешь так, будто тебе не больно?

— Я не умею по-другому, Люк.

Все слова этой женщины юноша никогда не делил на два, как и слова мистера Рорка. Это был второй концентрат правды в его жизни.

— Почему не умеешь?

— Потому что я такая, какая есть. Какой меня воспитали родители и те люди, которые встречались на моем жизненном пути.

— Плохие люди твои родители и те, кто тебе встречался.

— Какие есть. Других у меня не было.

— Я такой же, как ты… — с презрением в голосе сказал маленький тринадцатилетний мужчина, выросший без отца.

— Я знаю.

— А я хочу тебя искоренить из себя. Понимаешь?

— Понимаю… — затем женщина добавила: — Но пока это у тебя плохо получается.

— Главное, что я знаю своего врага в лицо. А плохо или нет мне удается его из себя выбивать, это дело такое. Я ведь бью.

— Я не сделала тебе ничего плохого, Люк.

— И ты в это веришь, мам?

— Да.

— Ты жестока. У меня от тебя мороз по коже.

— У меня от тебя тоже иногда.

— По-твоему, быть хладнокровной и абсолютно равнодушной к тем, кто нуждается в твоем тепле, — это не смертный грех?

— Нет.

— Быть Богом, но творить сатанинские вещи — это тоже…

— Я не Он. Не упоминай Господа без нужды, — строго сказала самая святая в мире женщина с дьявольскими глазами.

— А ты не поступай будто падшая.

Ребекка ничего не ответила на это заявление, но по-прежнему прямо смотрела в глаза своему сыну.

— Зачем ты сказал, что любишь меня? Кто тебя надоумил такое сделать?

— Я своей головы не имею разве? Или ощущений подкожных? Меня попросили это сделать три человека. Трое мужчин разного возраста и разных взглядов на жизнь. Но даже если бы меня попросил сам Всевышний, да простит Он меня за то, что я его упоминаю без особой нужды, но при этом я бы сам не чувствовал в себе этой любви, то ни за что бы этого не сделал.

— Похвально.

— Меня не нужно хвалить. Я не собака.

— С чего ты взял, что я считаю, что ты собака, Люк?

Юноша сначала ничего не ответил. Промолчал, а затем, спустя несколько секунд, добавил:

— Ощущения такие. Нужно заслужить твою любовь, как услужливая псина.

— Не стоит заслуживать моей любви. Я тебе ее отдам просто так, потому что во мне она есть.

— Так где же она? Покажи мне ее!

— Вот она.

Мать обняла своего сына, левое ухо Люка уткнулось прямо в сердце женщины — из груди доносились громкие быстрые удары. Несмотря на тихие, спокойные речи из ее холодных уст.

Мать была теплая, как зимний тяжелый бушлат отца, без дела пылившийся в шкафу до наступления морозов.

Люку все это время не хватало матери. До этих объятий юноша даже не подозревал, что теперь не сможет без них жить. Сейчас он прекрасно понимал своего трусливого брата — почему тот постоянно бегал тайком к матери, чтобы она его обнимала.

Это так много, когда тебя просто обнимают. Когда ты, самостоятельный и взрослый, чувствуешь себя слабым и нужным. Да, можно быть и слабым — если тебя постоянно обнимают.

В этот чудесный и редкий момент своей жизни Люк проникся пониманием по отношению к Миа.

— Когда ты вырастешь, я тебе кое-что расскажу, Люк.

— Что ты мне расскажешь? — спросил юноша, глаза которого на этот раз были мокрыми и чистыми. Не подозрительными, не выражающими презрение, а чистыми, словно их вымыли, смахнув всю грязь.

— Это секрет.

— Расскажи мне этот секрет сейчас же.

— Нет, — улыбнулась женщина. — Позже расскажу.

— Я буду рад твоему секрету или нет?

— Ты после него не сможешь жить как раньше, Люк.

— Что же это за тайна такая? Только любопытнее стало.

— Я обязательно тебе расскажу, а пока живи так, словно тебе осталось жить считаные дни.

— Это меня как-то изменит?

— Очень изменит, Люк. Ты больше никогда не будешь прежним. Клянусь тебе, так как знаю тебя, как себя.

— Меня ничего в этой жизни не изменит, мама, если я этого не захочу сам.

— Ошибаешься, Люк. Я тоже много раз обжигалась, считая, что могу держать в руках огонь.

— А ты могла бы мне рассказать эту тайну, если я открою тебе свою?

Юноша пошел на детскую хитрость.

— Нет, — улыбнулась женщина. — Моя тайна не сравнится с твоей.

— Откуда тебе знать, если я тебе о ней еще не рассказывал? Вдруг она окажется равной твоей?

— Просто знаю и все. Больше не проси меня, не расскажу.

— А когда я ее узнаю? Через одиннадцать лет, как узнал о твоей любви ко мне и что у тебя сердце быстрое и громкое, хоть говоришь ты тихо и медленно? Или ты унесешь эту тайну с собой в могилу?

— Я обязательно расскажу тебе, Люк. Слово даю.

— Хочу верить, что твое слово весит не меньше моего, — сказал юноша, по прежнему слушая стук сердца своей живой и теплой матери. Самую приятную песню.

— Может быть, и больше, Люк.

— …

Юноша просто застыл в объятиях и ничего не говорил. Так он просидел больше двадцати минут, руки Ребекки уже давно затекли. И женщина терпела самую приятную на свете боль.

— А я не пытался покончить с собой, — вдруг сказал Люк.

— Почему тогда ты бросился головой о камень?

— Я не бросался. Точнее не хотел этого. Мне хотелось просто повторить свой полет над обрывом, тогда он длился почти три секунды. По времени, проведенному в воздухе, — добавил юноша.

— Ты учился летать?

— Да. Сначала на деревянных крыльях из досок, а затем на собственных руках.

— Тебе удалось пролететь так долго на досках?

— Нет. На руках. — На этот раз Люк ответил просто, без гордости в голосе, так как не надеялся, что мать ему поверит.

— Это невероятно, Люк. Думаю, что у тебя обязательно получится повторить этот полет.

— Ты серьезно?

— Почему нет? Если получилось раз, значит, это не случайность. Получится и во второй раз.

— Я не буду больше пытаться.

— Почему?

— Мне незачем теперь.

— А зачем было нужно раньше, Люк?

— Чтобы доказать тебе, что я особенный и умею так, как не умеют другие.

Мать ничего не ответила, но Люк услышал, что ее сердце забилось сильнее после его слов.

— Я, наверное, пойду. У меня уже ноги затекли так сидеть. Да и Миа может нас увидеть. Он ведь твой любимчик, не выдержит такого предательства, — выдавил из себя каплю яда Люк перед тем, как уйти.

— Приходи, когда посчитаешь нужным.

— Может, и не приду больше, — сказал гордый юноша, но внутри прекрасно знал, что теперь будет приходить к матери практически каждую ночь, чтобы слушать удары ее сердца и греться.

Женщина ничего не ответила, а лишь отпустила его.

— Люк, постой…

Юноша остановился у двери и повернулся к матери.

— Что?

— Тебе бы хотелось смотреть на женщин?

— Да.

— Смотри. В этом греха нет.

— Греха нет во всем, что ты мне позволишь, мам. Спасибо.

— Доброй ночи, Люк.

— Доброй ночи.

Юноша тихо вернулся в свою кровать. Кажется, Миа все это время крепко спал и ни о чем не догадывался…

Директор вошел в квадратную комнату, по центру которой стояла широкая кровать, застеленная покрывалом молочного цвета.

Справа от нее, прямо у окна, в собранном виде стояло небольшое кресло-раскладушка, служившее хозяевам самым обыкновенным креслом.

Фотографий в этой комнате не было никаких. Почему-то дети не выставляют свои фотографии у всех на виду, в отличие от их родителей.

Мужчина внимательно осмотрел небольшую темную комнату с одним окном. На стене висел плакат группы «Beatles», на котором была изображена вся ливерпульская четверка.

«Юный Сомелье слушал “Beatles”», — проговорил про себя директор.

Ничего интересного невооруженным взглядом мужчина в комнате не обнаружил. Но справа около окна располагался один любопытный, по мнению директора, деревянный комод.

Мужчина открыл верхний ящик и вытащил оттуда два школьных альбома обоих братьев. Затем — армейский альбом Миа. Люк, по всей видимости, не служил. И еще — большую стопку грамот на имя Люка Миллера. За выигранные первенства по шахматам, рукопашному бою и карате.

Среди двадцати трех грамот не было ни одной, которая принадлежала Миа.

«Значит, характер есть», — мысленно прокомментировал директор, сложив грамоты в стопку и убрав их обратно в ящик.

В школьных альбомах не нашлось ничего интересного за одним-единственным исключением. На последней странице одноклассники оставляли свои пожелания владельцам альбомов, и Миа Миллеру написала мисс Стенли. Надпись была простой: «Прекрасному другу. От Маргарет». Ниже шла подпись юной мисс Стенли, отец которой гнил сейчас в тюремной камере.

Директор просмотрел все альбомы, а затем вернул их на свое место. Открыл второй ящик комода.

Две мятые рубашки. Одна белая, вторая синяя. Электрическая бритва. И пустая пачка из-под сигарет. Больше там не было ничего.

В третьем ящике директор обнаружил то, что никак не ожидал обнаружить в этом доме. А именно — письмо, адресованное ему.

На белом конверте было написано «От Эриха Бэля. Директору психиатрической клиники».

Мужчина аккуратно распечатал конверт и достал оттуда письмо. Исписанное с двух сторон незнакомым ему почерком. Это не был почерк мисс Лоры или Люка Миллера.

Письмо начиналось так:

«Привет от Ремарка, директор.

Я знаю, что отвлек вас от пения мертвых птиц.

Вы нашли это письмо, а значит, следуете верным путем. Единственным верным путем, директор. Любой другой путь приведет вас к могилам мисс Лоры и мисс Стенли.

Как вы уже догадались, вам пишет своей твердой рукой мисс Стенли — как странно, что она у нее не дрожит. Видимо, Маргарет меня не боится, в отличие от «бесстрашной» мисс Лоры…

Директор, в конце ящика лежит ключ от двери квартиры, в которой сейчас находятся мои пленницы. Вам, наверное, кажется, что они именно мои «пленницы» и я делаю с ними все, что мне вздумается.

Но это не так!

Я еще ни одной девушки не коснулся без ее разрешения. А это значит, что на их телах, в случае неверного пути, вы не найдете моих отпечатков.

Также вам не стоит тратить время на мысли о моем криминальном прошлом. Моя репутация безупречна, директор, как у призрака. Ни за какие дела я ни разу не был привлечен.

Оставляю для вас в этой комнате еще одну подсказку. К ней вас снова приведут строки из Ремарка. На этот раз — «Жизнь взаймы»:

«Она освободила коробку от ленты, сняла крышку и папиросную бумагу… и в то же мгновение бросила цветы вместе с коробкой на пол, словно это была крапива.

В коробке были белые орхидеи…»

Ну что же. Я дал вам целых три подсказки, где искать белые орхидеи. Поторопитесь, директор. Я бы советовал вам бежать, так как розовые тонкие губы мисс Лоры могут меня попросить выключить тот фильм, который она смотрит.

В первую очередь, я поцелую ее. Знайте об этом.

Ваш преданный зритель,

второстепенный герой вашего немого кино.

P.S.

Жизнь — это тридцать четыре часа с тех пор, как на лист прольется последняя капля чернил.

Жизнь — это пять литров крови, смерть подобна замерзшей реке.

Жизнь — это танец перед Вечностью. Смерть — это подошедший к концу фильм, за который никогда не дадут «Оскар».

Ад есть. В нем цветут цветы.

Все бесы ходят под Богом в раю.

До скорой встречи спустя пять литров крови.

Сомелье.

12:34 сегодняшнего дня».

Директор еще раз перечитал это письмо, затем аккуратно сложил его вдвое и положил обратно в конверт. А конверт засунул в левый карман, где лежало письмо от Эриха Бэля, адресованное Миа Миллеру.

Мужчина достал из правого кармана пальто новую сигару и закурил прямо в комнате. Хотя еще несколько минут назад он уговаривал себя выйти на улицу.

«Думаю, хозяева не будут против», — мысленно сказал директор и зажег сигару.

Мужчина прекрасно понял намек Сомелье. Спустя тридцать четыре часа с момента написания этого письма мисс Лора умрет при загадочных обстоятельствах, без единой раны на теле, и яда в организме женщины, конечно же, не обнаружат. Но никакой загадки в орудии убийства Сомелье, по мнению директора, не было. У мужчины с сигарой во рту имелось целых два соображения на этот счет, и одно из них должно оказаться верным.

«Тридцать четыре часа — это чуть больше суток».

Директор посмотрел на свои наручные часы. Было без пятнадцати семь, а значит, прошло уже шесть часов с того момента, когда «пролилась последняя капля чернил».

До смерти осталось двадцать восемь часов.

«Где же эта коробка орхидей?»

Директор с дымящейся сигарой в правой руке решил больше не терять ни минуты и начал поиски таинственной коробки…

Солнце припекало мокрую спину худого и костлявого юноши с каплями меда в глазах.

Он сидел на мокрых камнях около сгорбленной матери, которая на железной волнистой доске драила грязную одежду.

— О чем думаешь, Люк?

— Хорошо здесь, на солнце. Вода сегодня холодная.

— Уже конец августа. В эту пору вода всегда холодная. Остались последние дни до осени. Купайся, Люк, чтобы потом не жалеть.

— Жалеть не буду. Я уже достаточно накупался. На год вперед хватит. Еще немного, и у меня начнут расти жабры, — улыбнулся юноша.

— Люк…

— Что, мама?

Люк смотрел вдаль, где над речкой виднелся небольшой железный мост, по которому шел пожилой мужчина с удочкой в руках.

— Можешь больше не стоять на соли.

— Не могу. Но спасибо.

— Почему?

— Миа поймет, что ты стала ко мне нежна.

— Ты думаешь, он еще не понял?

— Думаю, нет.

— Он, по-твоему, глупый?

Люк улыбнулся и заслонил ладонью глаза, прикрываясь от лучей ослепительного солнца.

— Скорее, он не дальнозоркий… Близорукий. Вот!

— Близорукий… Мне кажется, ты его недооцениваешь. Может, он видит больше, чем ты.

— Не видит. Он ранимый и обидчивый. Кроме собственного веснушчатого носа и своих обидок, больше ничего вокруг себя не видит.

— А ты не обидчивый, Люк?

— Нет. Я был обидчивым раньше, но это мешало мне жить. Я вырвал обидчивость из своей кожи, как толстого, нажравшегося моей крови клеща. А затем я его раздавил, выпустив из него всю кровь.

— Этому тебя научил мистер Рорк?

— Он ничему меня не учил. В пустую, обдуваемую ветрами голову ничего полезного не засеешь, ты знаешь. Он говорил, а я делал. Вот и все.

— Он для тебя пример?

— Да.

— Что тебе больше всего нравится в нем?

— Его спокойствие, — даже не задумавшись, ответил Люк. — Сколько бы я ни заглядывал в его глаза, я видел в них только спокойствие и свое поражение. Этот человек не привык сдаваться и проигрывать. Я у него научился тому же. А скажи честно, мам, он тебе нравится? Я знаю, что многие женщины неравнодушны к нему и постоянно смотрят в его сторону, когда он чем-то отвлечен и не видит этого. А я вижу. Я много чего замечаю!

— Я знаю, Люк, — ответила мать, полоща постиранное белье под ручьем холодной воды. — Нет, он не в моем вкусе. Знаю, что видный мужчина и женщины на него засматриваются. Но он не мой человек, Люк.

— Откуда тебе знать, твой он человек или не твой, если ты с ним не проводила достаточно времени?

— Просто знаю, и все. Кстати, зачем Миа отпросился к нему на занятия? Ты его надоумил?

— Нет, я ему посоветовал. А он, как умный человек, последовал моему совету, — улыбнулся юноша, бездумно проводя рукой по своим торчащим ребрам и впалому животу.

— Отец тоже был дистрофиком? Да? — вдруг ни с того ни с сего поинтересовался Люк.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Просто хотелось узнать, в кого мы с Миа такие дистрофичные.

— Твой дед, мой отец, был такого же телосложения, как и ты.

— Дед Гарри?

— Да, он.

— А родители отца… Они…

— Хватит. Давай не будем, Люк.

— Почему?

— Давай сейчас просто закроем эту тему, а вернемся к ней, когда придет время. Хорошо?

— Это значит — никогда?

— Это значит — когда придет время, — как-то резко и холодно на этот раз сказала мать.

— Ладно, — безразличным голосом отозвался юноша. И они отправились домой. Корзину с чистым бельем нес Люк, который был выше своей матери уже на целую голову…

Коробку, оставленную ему Сомелье, директор нашел в комнате близнецов, чья юность прошла в этих темных и тесных стенах.

Она лежала на самом верху шкафа, стоявшего при входе в комнату. Мужчина достал ее без особых трудов, став ногами на стул, принесенный из кухни. Коробка оказалась сероватой, средних размеров.

Затем директор поставил ее на твердый, как земля, матрас и открыл…

Внутри лежал небольшой клочок светлых волос, похожих на волосы мисс Лоры, и мокрый камень с водорослями вытянутой формы, такие директор уже встречал ранее на местном галечном пляже. Кстати говоря, этот пляж с каменистым входом находился недалеко от района Синьйон. Того самого престижного квартала, в котором, по мнению директора, Сомелье удерживал девушек. Совпадение или нет?

«Спрятать двух взрослых девушек тяжелее, чем коробку шоколадных конфет», — подумал про себя директор и начал осматривать остальное содержимое этой серой картонной коробки.

Там еще лежал маленький флакон бирюзового цвета из-под женских духов. И крошечный клочок белой бумаги с надписью: «Наслаждайтесь…»

Директор не сразу брызнул в воздух содержимое флакона. Подумав, что там может оказаться ядовитая смесь и содержимое, по-хорошему, стоило бы сначала отправить на экспертизу.

Но мужчина рискнул…

Сначала он втянул в себя немного, всем нутром опасаясь фатального исхода, а затем полной грудью вдохнул знакомый ему аромат. Это был парфюм мисс Лоры. Аромат, который заставил директора затаить дыхание и вспомнить замечательные мгновения, проведенные в ее обществе.

«Со сломанной клавишей можно играть. Без одного пальца можно жить. Без одного зуба жевать. Без одного глаза видеть», — мысленно проговорил директор, вспоминая мисс Лору и представляя ее в десяток раз красивее и привлекательнее, чем она была на самом деле.

В нашей памяти прекрасные люди становятся божественными. Если бы можно было проявить на пленке свою память — это было бы лучшим признанием в своих чувствах человеку, о котором думаешь.

Люк Миллер, а вернее — Сомелье, не хотел директору смерти. Если бы он желал его убить, то сделал бы это сразу, еще когда «измерял» размер окна в его кабинете. Хотя бы тем громадным камнем на полу, которым он разбил окно. Очевидно, что молодой человек обладал внушительной силой, хоть с виду казался щуплым и болезненным.

Порода у него такая, как у деда по материнской линии. Тощий, но жилистый. Палка, о которую скорее сломаешь колено, чем переломишь ее на две части.

Больше ничего в коробке не было. Сомелье оставил директору флакон духов мисс Лоры для того, чтобы в случае своего поражения, директор мог наслаждаться этими духами.

Вспоминать, как она пахла. Когда была жива.

Мужчина еще раз глубоко затянулся своей верной сигарой, пепел отправился в мусорный бак — и сердце не вздрогнет, а затем директор принес из первой комнаты стеклянную пепельницу, лежавшую на кровати, и потушил сигару в ней.

Директор не понимал, зачем он позволил себе пустить мисс Лору туда, куда пускал сигару и воздух, без которого не мог жить. В те места, куда пускал любимую песню, хор скончавшихся хористов, туда, где «выращивал» свой каменный сад.

И если мисс Лора — это белая орхидея, которой суждено умереть через двадцать восемь часов, то его собственная человеческая жизнь теперь будет длиться ровно двадцать восемь часов и ни минутой больше.

Жизнь длиною в сутки и четыре часа.

Белые орхидеи цветут в аду. А бесы в это время ходят под Богом…

Много летних солнечных дней Миа и Люк проводили на чердаке своего дома. Там у них было что-то вроде мастерской.

Чердак братья поделили ровно на две части. Левое крыло занимал Люк, а правое Миа. У них даже имелась разделительная полоса, которую можно было пересекать лишь по разрешению одного из «владельцев» крыла.

Миа строил спичечные города и хранил их в своем личном уголке, а Люк аккуратно складывал в белую коробку клочки женских волос. Каждый клочок был подписан.

То, что Люк коллекционировал женские волосы, не было тайной. Об этом знала мать — она охотно поделилась своими волосами с сыном; об этом знал и Миа, который не мог понять, как такое занятие может доставлять удовольствие. Спичечные города были куда увлекательнее, чем женские волосы.

«Зачем их коллекционировать?» — каждый раз удивлялся брат.

«Потому что каждая женщина уникальна, Миа. Это, как коллекционировать виды растений. Я трогаю клочок волос и вспоминаю о женщине. В волосах содержится много информации. Женские пряди очень ценны, Миа. Потрогай! Вот это волосы матери, ты можешь дотронуться до них и сразу почувствуешь ее. Не самые приятные волосы, не стану спорить, но это больше для коллекции и контраста.

Теперь потрогай эти волнистые волосы. Это Жанин. Она красива, полна женской энергии, и все на свете хотят ею обладать. Поправлюсь, все на свете из нашего с тобой мира, Миа. Дотронься до них, и ты нежным ветром всколыхнешь в себе воспоминания о ней. Чувствуешь? То-то же! А говоришь, что я занимаюсь глупостью…

А вот это волосы Маргарет. Ха-ха! У тебя затрепетало внутри при одном только упоминании о ней, я все вижу. Тебе не нужны ее волосы, чтобы почувствовать ее в себе. Счастливчик! Не красней и не ври, я все знаю. Ты для меня самая нудная книга, которую мне, похоже, придется, дочитать до конца… А вот мне нужны ее волосы, чтобы вспомнить. Ведь я не ношу ее днями в себе, как ты.

Так, а это чьи? Мила. Кстати, ты тоже чувствуешь непонятную тревогу внутри, когда берешь в руки ее волосы? Нет? Значит, это только у меня такое чувство. Странное ощущение, словно предвкушение какой-то беды. Такая слякоть сразу на душе. Будто ведро с ледяной водой вылили на голову. Ладно. Может, пройдет…»

В один жаркий июньский день, когда юношам уже было по пятнадцать (вернее, пятнадцать исполнилось только Миа, так как Люк принципиально праздновал день своего рождения в октябре), на чердак по длинной деревянной лестнице поднялась Ребекка.

Мать решила открыть ржавый железный ящик с огромным замком, в котором была заперта ее тайна. Ребекка разбудила и выпустила темного проклятого страшного зверя. Имя которого — правда.

Женщина предпочитала держать ее до этого дня под надежным, неснимаемым запором. В самых толстых кандалах, какие только есть.

И в этот жаркий день, когда Ребекка поднялась наверх и принесла своим детям холодной воды из колодца, чтобы утолить их жажду, она облегчила свою душу, и ей стало легче.

— Миа, Люк. Присядьте на скамью! Мне нужно видеть ваши глаза.

Юноши послушно опустились на грязную, пыльную скамью, стоявшую на территории Люка.

— Мне нужно кое-что рассказать вам. Прошу выслушать меня до конца и не перебивать.

— Хорошо, — кивнули оба практически одновременно.

— Может, присядешь к нам? В ногах… — не договорил Люк.

— Я постою, — перебила его женщина.

Взрослые высокие парни с мужскими чертами лица и редкой щетиной на щеках замолчали и вопросительно посмотрели на мать.

— Что ты хочешь нам сказать? — спросил Люк, возвращая Ребекку к реальности.

Такое ощущение, что их мать мысленно находилась не здесь, хотя пристально всматривалась в глаза одного и другого.

— Как твои успехи, Миа? — спросила она неожиданно.

— В чем?

— Ты же вроде бы ходишь на шахматы с Люком.

— Да. Хожу. Для новичка даже очень неплохо играю, как говорит Люк.

— Это хорошо.

— Почему ты спросила?

— А ты Люк? Как твои успехи? — Будто не услышав вопроса, женщина перевела взгляд на второго сына.

Ее черные дьявольские глаза были сейчас какими-то несчастными и расстроенными.

— Хорошо. Я привык быть лучшим, мама.

— Это ты в себя, — с гордостью сказала женщина.

— Я знаю, спасибо.

— Из сорока тысяч человек в этом городе, Люк, ты решил выбрать в наставники своего отца.

После этих слов сердце Люка будто бы разорвалось от взрыва гранаты или атомной бомбы. Его сухие, самонадеянные глаза внезапно наполнились водой. Взгляд поник, а в горле моментально пересохло. Живот сжало с огромной силой.

Миа закрыл рот ладонью и начал неистово реветь. Он упал со скамьи и прижал ноги к груди. Теперь он ревел вслух. Ревел громко, но при этом не раздражал своего брата.

Люк ничего не слышал, ничего не видел вокруг. Юноша сидел в темной комнате на твердой тьме и слушал биение своего сердца. Сердце почему-то сильно покалывало. А живот болел, как от голода. Только боль была сильнее и пронзительнее.

— Я пойду, — сказал Люк тихо сам себе. Встал и переступил через своего брата, лежавшего прямо перед ним.

Мать внимательно наблюдала за каждым его шагом. Юноша подошел к выходу с чердака, но вместо того, чтобы развернуться спиной к небу и осторожно спуститься по лестнице вниз, он чуть было не пошел вперед по воздуху…

Мать изо всех сил схватила его за майку и не дала ему упасть. Она обняла его что было мочи и присела вместе с ним на пол. Люк молчал. Не проронив ни капли влаги. Не сказав ни слова.

Спустя несколько секунд он произнес:

— Я пойду. Отпусти.

И, как ни в чем не бывало, аккуратно спустился по деревянной лестнице и неспешным прогулочным шагом отправился в сторону речки.

На следующий день, ближе к обеду…

— Здравствуйте, мистер Рорк.

— Приветствую, Люк. Как успехи? Выглядишь что-то не очень…

Его наставник был, как всегда, энергичен и бодр. Теперь юноша смотрел на мужчину не как на своего учителя, а как на человека похожего телосложения. Люк смотрел на его густые брови и находил сходство со своими бровями. Глаза другие, губы другие, рост другой.

Все другое, кроме бровей, худобы и знака Скорпиона.

— Я ухожу навсегда. Прощайте.

— Что? — предательские лживые глаза выражали самое искреннее удивление на свете.

— Я смотрел на вас как на Иисуса, а вы смотрели в зеркало и видели в отражении Иуду… Горите в раю, мистер Рорк! — сказал Люк спокойным ровным голосом, как говорила его мать, вкладывая в свои тихие слова всю силу, ненависть и боль.

— Прости, Люк. Мне стоило тебе рассказать самому… — сказал Господь Бог, оправдываясь перед собственным сыном. Которого тысячу раз мог обнять, но не посчитал нужным это сделать.

— Горите в раю, — повторил юноша, теперь уже с презрением во взгляде. Он смотрел на падшего ангела, как на дохлого, вонючего пса. Покрытого трупными червями.

— В аду… — только и сказал мистер Рорк.

— В раю.

Люк последний раз в своей жизни посмотрел в глаза родного отца и ушел прочь.

Ребекка потеряла авторитет в глазах Люка. Она заперла свое достоинство в тот самый ржавый закрытый сундук, из которого однажды выпустила зверя.

Люк больше не повиновался ей. Не следовал слепо ее безоговорочным приказам, а прислушивался лишь к своим внутренним ощущениям. Плюнув на пьедестал, свергнув короля с его трона.

Он отправил мать в мир несостоявшихся родителей, недожженных домов, недописанных рукописей. Отправил ее прямиком в то место, которое намного хуже ада, и тем более рай не сравнится с теми бездыханными безлюдными краями. Где земля хранит следы текших когда-то давно рек, где высохшие канавы пустынны, немы и не имеют ничего в этом мире, кроме памяти.

Место, в котором сияет вечное солнце. И никогда не идут дожди. Там ветер — такая же редкость, как и завтрашний день.

— Поможешь мне сегодня донести белье с речки?

— Да, — безразлично ответил Люк, который смотрел на мешок соли и понимал, что больше никогда в своей жизни на нее не встанет.

— Может, поговорим?

— Нет. Это лишнее. Я помогу тебе донести белье.

— Хорошо.

Люк сидел на берегу реки, недалеко от больших камней, и молча смотрел на поплавок. Ему не очень хотелось сегодня рыбачить, но нужно было чем-то себя занять, пока мать стирает грязные вещи — свои и Миа.

С недавних пор Люк решил стирать свои вещи сам и даже вышел работать в вечернюю смену. Разнорабочим. Он брался за все. Разгружал песок и уголь, иногда — древесину.

Юноше хотелось иметь деньги, так как недавно, в ответ на его неожиданное хамство, Ребекка заявила, что вообще-то кормит его, обувает, одевает и даже стирает его грязное белье.

— Люк…

— Что?

— Подойди ко мне.

— Зачем?

— Подойди.

Юноша даже не сдвинулся с места, продолжая смотреть на неподвижный поплавок. На самом деле, рыба давно уже съела наживку, просто Люк не видел, как поплавок несколько раз уходил под воду. Точнее, ему сейчас не хотелось этого видеть.

— Тогда я сама подойду.

Женщина бросила белье на камни, разогнулась и с расправленными плечами направилась к юноше.

— Люк…

— Чего тебе?

— Поговори с отцом. Он же тебе ничего не сделал плохого… — сказала мать, не ведая того, повторив слова Миа.

— У меня нет отца.

— Поговори с мистером Рорком. Я не хочу его оправдывать, пойми меня правильно, Люк. Он ведь единственный значимый человек в твоей жизни. Он же Скорпион, как и ты…

— Не порть воздух при мне. Мне неприятно.

— Ты знаешь, что это ты в него такой. Такой, какой есть. Целеустремленный и отважный…

— Не порть воздух.

— Он сказал мне, что ты железное судно.

Юноша поднялся, обмотал леску и прошел мимо матери так, словно никого рядом не было. Поднял таз с чистым бельем и понес его к дому.

Мать волочилась за ним позади.

Перед тем как покинуть дом и отправиться на ночь глядя к городскому пляжу, исследуя окрестности района Синьйон, директор решил напоследок еще раз осмотреть первую комнату. Он мог чего-то не заметить, чего-то очень важного, по его мнению.

За окном уже стемнело, а небо было усеяно звездами. Если присмотреться, можно было увидеть замечательные бескрайние луга, которых директор был лишен в своем детстве, да и во взрослой жизни.

Город. Шумный, громкий город… А в этой забытой, никому не нужной глуши не стоял запах кофе, свежей выпечки, резкого парфюма случайного прохожего и сигаретного дыма…

Только чистый лесной воздух. Только жужжащие и наглые комары, присасывающиеся к любому открытому месту на коже. Только громкий звук сверчков и где-то далеко — вой голодных собак.

Здесь лучше песни мертвых птиц может быть только песня живых птиц. В этом месте не нужна концентрированная тишина, здесь «сад камней» лишний.

В этой местности все по-другому. Вплоть до времени. Сомелье дал директору фору, позволив ему одним глазком заглянуть в свое детство — в этой святыне уединения время шло намного медленнее, чем в городе. Мужчина посмотрел на часы и удивился тому, что прошло только шесть минут с тех пор, как он открыл серую коробку. Директор был уверен, что уже минимум полчаса прожиты зря.

Вернувшись в гостиную, мужчина начал еще раз осматривать, правда, теперь уже более тщательно, каждый угол этой комнаты. Внутри серванта он не обнаружил ничего ценного. Лишь старая записная книжка, в которую в основном записывались финансовые расходы и траты на жизнь, очки, лежавшие в черном футляре, и золотое ожерелье с большим изумрудом.

У директора возникло ощущение, что что-то отсюда просто выбросили. Скорее всего, после смерти матери Миа выкинул большую часть ее вещей, чтобы ничего в этом доме не могло ему напомнить о ней.

В доме не было ни одного женского платья, ни одной пары женской обуви, верхней одежды или головного убора. В шкафу на веранде директор обнаружил только мужские вещи: туфли сорок второго размера, пару кожаных перчаток, два галстука — серый и синий, два кожаных ремня и один бушлат.

И еще — картонную коробку из-под туфель, в которой, по всей видимости, лежала обувь. Но директор решил посмотреть, так, чисто из любопытства…

Это и была та самая ценная вещь, которую искал в доме мужчина. Без нее он не хотел покидать эти холодные, сырые стены, в которых вырос человек, лишивший жизни молодых и цветущих… недолюбленных, недообнятых…

В коробке из-под обуви директор обнаружил свежую цветную фотографию, на которой стоял один из братьев Миллеров, а рядом с ним — высокий и незнакомый директору человек. На обратной стороне была подпись: «Я и папа».

Вместе с фотографией в этой коробке лежала медаль, серебряная или железная, на ней была надпись «2». Второе место. Но неизвестно за что! Среди грамот Люка Миллера не было ни одной за второе место, из этого директор сделал вывод, что медаль принадлежала его брату Миа.

Итак, только медаль и цветная фотография с неизвестным высоким мужчиной, обозначенным как «отец». Больше ничего в коробке не было, но и эти находки директору показались чрезвычайно важными.

Мужчина думал, что братья Миллеры все свое детство росли без отца (так, по крайней мере, ему сообщил в письме Сомелье), а, оказывается, отец был и, судя по всему, жив и сейчас.

Это существенная зацепка, та самая недостающая деталь пазла. Теперь нужно в срочном порядке отыскать единственного на свете человека, который сможет рассказать о мертвых. Но где же этого человека найти? Без имени, фамилии и адреса. Город хоть и небольшой, но встретить отца Миллеров случайно на улице — что-то из разряда фантастики. Был только один вариант разыскать его по фотографии — привлечь к делу полицию. Не факт, что отец Миллеров носил с сыновьями одну фамилию. Мать запросто могла дать детям свою. Привлечь полицию к розыску этого высокого мужчины с голубыми глазами — значило навести полицейских на нужный след, а у офицера Рено был хороший нюх, и он бы обязательно сообразил что к чему.

Тайное исчезновение Миа Миллера, недавно вернувшегося со службы… Они бы сразу идентифицировали таинственного Эриха Бэля с родимым пятном на лопатке, который взялся будто бы из ниоткуда.

Нет, обращаться в полицию — последнее дело. Нужно было как-то по-другому выяснить, где можно найти отца Миллеров.

Спрашивать соседей — не вариант, ведь когда полиция найдет волчью нору, описание директора всплывет в этой истории первым же делом. И его прижмут к стенке, как и доктора Стенли.

Сопротивляться этому, а тем более — рассказать полиции всю правду, — значило бы своими руками лишить девушек жизни.

А как можно им помочь, находясь в тесной тюремной комнате, два на два? Никак! Потому директор решил не привлекать к себе внимания со стороны соседей Миллеров или просто случайных прохожих на улице.

Едва мужчина поставил коробку на место, положив себе в карман фотографию отца братьев Миллеров, как сзади донесся пронзительный и раздирающий душу скрип. Звук открывающейся двери. Кто-то стоял за спиной директора и разглядывал его…

— Руки вверх, — громко произнес мужской басистый голос. Сложно было определить возраст этого человека. Ему можно было дать как восемнадцать, так и пятьдесят.

— Только пошевелитесь, и вы труп!

Директор поднял руки, на которых были белые прозрачные перчатки, и застыл на месте. Действительно, он сейчас был больше похож на вора, чем на интеллигентного работника в области болезней человеческих душ.

— Кто такой? Что нужно в доме? Только дернитесь…

— Я директор местной психиатрической клиники, в которой десять лет назад проходил обследование Люк Миллер.

Директор подумал, что за спиной у него стоит отец Миллеров, который мог ежедневно приходить в этот дом, чтобы проверить — не вернулся ли его сын домой.

Это мог запросто быть и сосед, зашедший проверить, почему в доме вдруг загорелся свет. Соседи не видели Миа Миллера уже больше недели, могли и забеспокоиться по поводу его внезапного исчезновения.

Да, директор допустил грубую и непростительную ошибку, включив свет в доме, вернее было бы воспользоваться фонарем или свечой.

Но директор — обыкновенный человек, не детектив, да и фильмы про сыщиков никогда не смотрел. Откуда ему было знать, как правильно, если он делал это первый раз.

— Что вы здесь забыли? Медленно и без резких движений достаньте все, что лежит у вас карманах, и положите на пол. Если я сейчас не увижу на полу золотое ожерелье, то ударю рукояткой молотка по вашему затылку. А если обернетесь ко мне, получите в лоб молотком. Вы меня хорошо поняли?

— Да. Но ожерелье я не брал. Оно лежит в серванте на своем месте, можете пойти и проверить.

— Ну-ну.

— Я даю вам слово, что у меня в карманах нет ожерелья, я пришел за другим. Вы — отец Миллеров?

— Считаю до пяти, чтобы вы достали все. Советую вам поторопиться.

— Один…

Неизвестный не успел досчитать и до трех, как директор выложил на пол то, что было у него в карманах.

— Это все.

Вошедший взглянул на вещи. На полу лежали два белых конверта, зажигалка, цветная фотография, клочок волос, мокрый камень, маленький стеклянный флакон с туалетной водой и кожаный бумажник коричневого цвета.

— Чьи волосы и бумажник?

— Могу предположить, что волосы одной моей пациентки, которую недавно выписали. А бумажник принадлежит мне.

— Что в конвертах?

— Письма вашего сына.

Загадочный гость никак не отреагировал на это заявление.

— Что вы здесь делаете? Повторяю свой вопрос.

— Я ищу одного высокого мужчину с голубыми глазами. И, вероятно, я его нашел. Позвольте мне повернуться к вам лицом и все объяснить?

— Назовите сейчас хоть одну причину, по которой мне стоит выслушать ваши объяснения, а не вызвать полицию.

— Ваш сын мертв. Это, надеюсь, весомая причина, чтобы меня выслушать?

Человек, стоявший за спиной директора, ничего не ответил на это. Он молчал.

После своего заявления директор не решался заговорить с собеседником первым. Какая-то странная и даже пугающая тишина — словно его собеседник притаился и вот-вот нанесет удар ему в спину.

Но удара не последовало, равно как и любого постороннего звука. Только биение сердца директора, только шум сверчков. Такое чувство, что мужчина исчез…

— Позвольте мне обернуться.

Ответа не последовало. На веранде не происходило совсем ничего. Не было ни шевеления, ни шагов, ни дыхания за спиной.

Мужчина в пальто решил рискнуть и медленно обернулся, чтобы посмотреть, что происходит у него за спиной.

К большому удивлению директора, за спиной никого не было. Только открытая дверь, из которой доносился теплый вечерний ветер. Гостя словно след простыл.

Директор поднял с пола свои вещи, разложил их обратно по карманам пальто. Затем вышел с веранды, закрыл торчащим в замке ключом дверь и положил ключ на место.

Во дворе директор никого не обнаружил. Таинственный гость исчез так же внезапно, как и появился. У человека в перчатках было всего две догадки на счет того, кто это мог быть…

Несомненно, это был человек, знавший, что в серванте хранится золотое ожерелье. Значит — вряд ли любознательный сосед или посторонний человек с улицы.

Это мог быть только отец Миллеров. Или Сомелье.

Директор склонялся к тому, что за его спиной две минуты назад стоял убийца.

Осталось чуть больше двадцати семи часов, чтобы найти мисс Лору живой…

Люк не знал, кто он. В своем чистом и первоначальном виде. Не исписанный ни матерью, ни отцом, ни братом.

Какое у него было предназначение в этом мире, для чего его привели на этот свет… Нет, не выблевали — так как каждый раз, когда он считал, что его выблевали, он чувствовал себя ничтожным и никому не нужным ублюдком. Последствием несделанного аборта.

Люк перестал смотреть на вещи в черном цвете. Черный цвет — он как несмываемая с мира краска. Ты смотришь на красное яблоко, цветущий, пахнущий сад в начале июня, а видишь лишь свое убожество, свое отражение в луже после ночного теплого дождя.

Люк перестал винить себя в том, что мать обнимала его лишь тогда, когда он ее об этом просил, а до его поездки в психушку — не обнимала вовсе. Он перестал брать на себя ответственность за то, что отец вынул свой член из матери и убрал его обратно в штаны, а затем вымелся из ее жизни.

Юноша с цветом глаз цветущей липы перестал видеть в мистере Рорке мессию, снизошедшего на этот черный свет ради того, чтобы жить здесь вечно, жить делами своих лучших учеников. В числе которых был и он, Люк.

Взрослый семнадцатилетний мужчина, умеющий, несмотря на свою худобу, спокойно поднимать одной рукой вес до пятидесяти килограммов, а двумя — и целых девяносто, разочаровался во всем мире. Разуверившись в лживой матери, потеряв своего кумира.

Люку Миллеру больше не нужен был кумир. И когда он случайно встречал на центральных улицах города своего отца, проходившего мимо, то смотрел на него взглядом, полным презрения.

Он презирал Предателя, который выдал себя однажды за Свет. Отрицая родство с тем человеком, который его сотворил, Люк не отрицал в себе скорпиона. Сначала хотел, но затем понял, что не сможет быть подобием того, во что превращался его брат.

Миа, несмотря на озлобленность и категоричность Люка, сначала втайне встречался с отцом, а затем перестал скрывать свои чувства к нему и решил признаться во всем брату. Миа казалось, что так будет правильно. Сказать о тесном общении с родным отцом стоило в первую очередь для того, чтобы Люк не счел это изменой.

Предательство убивало Люка. А тех людей, которые его убивали, он не прощал никогда.

— Люк…

— Чего тебе?

Братья чистили рыбу, сидя во дворе на скамье. Мать сегодня должна была запечь рыбу на ужин.

— Я встречался с отцом, — быстро проговорил Миа и теперь, затаив дыхание, ждал реакцию Люка.

— Понятно…

Люк был полон безразличия. Он разрезал живот рыбы и вытащил оттуда кишки.

— Мы встречаемся с ним, Люк… Уже больше трех месяцев. Мне хотелось, чтобы ты это знал.

— Хорошо, теперь я знаю.

— Что с тобой, Люк?

— Может быть, дочистишь за меня? А? Здесь осталось всего три рыбины.

— Хорошо…

— Спасибо. Да, кстати, мне все равно, с кем ты встречаешься. Ты взрослый парень и не должен отчитываться за каждый свой шаг. Особенно передо мной.

— Да, ты прав. Я просто подумал, что это выглядит как предательство, что я к нему хожу, а тебе не говорил…

— Я у тебя не спрашивал, Миа. Если спрошу, будь добр, не ври. А так — занимайся, чем хочешь.

— Ладно. Спасибо. Как камень с души…

— У тебя не должно быть чужих камней. Своих еще наберется. В общем, дочисти рыбу. Я буду на лугу. Вернусь к ужину. Спасибо.

— Да не за что…

Люк помыл руки в тазу с чистой водой из колодца и отправился на луга.

Молодому человеку, прогуливавшемуся по берегу узкой и мутноватой реки, у которой он провел свое детство, было по-настоящему больно оттого, что его брат ходил к мистеру Рорку. Но он не мог воспротивиться их встречам, так как это была чужая жизнь. И Миа был вправе сам решить, стоит ему общаться с этим человеком или нет.

Всю свою недолгую, но странную жизнь Люк пытался сопротивляться ее течению и заставлял сопротивляться Миа. Но не теперь. Он просто остановился посредине реки, не зная, что правильнее — плыть по ней вперед или набраться сил и мужества для того, чтобы снова идти против течения.

Против течения не шел никто. Практически никто. Шел мистер Рорк, но он был не в счет.

Никто не хотел сопротивляться своей природе, своей судьбе. Никто не хотел выбраться из этого прекрасного болота и отправиться на другой берег. Здесь было хорошо всем, кроме Люка.

Тишина, полное уединение с природой, отшельничество. Сладкая грусть со вкусом спелых яблок, меда и вишен. Зеленая мутная река, которая только к восемнадцатому году жизни Люка перестала быть зеркально чистой и нести в себе некое волшебство.

Купание было святейшим ритуалом. Особенно купание под теплым летним дождем…

Люк вырос из этого края. Из этой глуши. Из этой лужи, в которой в ранние годы он видел небо и собственное отражение. Теперь в луже он находил только свое отражение и грязь.

Мистер Рорк — отец, отлично игравший в шахматы, но плохо в отцовство, — единственный на свете человек, которого Люк боготворил. Мать не боготворил, матери он поклонялся. А мистера Рорка считал сверхчеловеком. Существом, спустившимся на землю лишь за ним одним.

В душе Люка не было одиночества, была пустота. Он не знал, что ему делать с этой пустотой и безразличием ко всему. С этим несвойственным ему… равнодушием.

Юноше было плевать на все. Его больше не интересовало ничего, кроме вечернего заката и собственной глубокой внутренней дыры темного цвета.

Люку нужно было жить дальше, но непонятно, зачем и как. Мать говорила, что правда его сломает. И она оказалась права.

«Лишь бы не дожить до того дня, когда мистер Рорк припрется к нам домой, начнет плеваться передо мной своей жидкой убогостью, а в конечном итоге останется с нами жить», — подумал про себя Люк, болтая ногами в прохладной вечерней воде.

«Лишь бы сдохнуть раньше».

Городской пляж находился всего в двух кварталах от района Синьйон. Стояло позднее прохладное лето, поэтому уже никто не купался, да и не каждому по вкусу галечный заход в море. Впрочем, это было, конечно, не море, а небольшое городское водохранилище.

Оставалось всего двадцать шесть часов, а потому директор принял решение действовать без промедления.

Первым делом мужчина отправился исследовать знаменитый в округе «район толстых кошельков», имевший свой контрольно-пропускной пункт. Попасть на те священные земли было не так просто, как могло показаться на первый взгляд.

Здесь не годилось: «Я на минутку. Подышать воздухом». На это вежливо бы ответили: «Иди дыши в другом месте, пока дышится», — люди на охране строги и пропускают лишь по специальным пропускам.

Директору требовалась веская причина, чтобы попасть на закрытую территорию, и у него эта причина, к большому счастью, была…

— Добрый вечер.

— Добрый, — пухлый темноволосый мужчина лет тридцати с суровым «рабочим» взглядом осмотрел незнакомца с головы до ног. — Имеете пропуск?

— Нет.

— Что-то забыли здесь? Заблудились?

— Не совсем так. Я ищу одно место, а точнее — человека, который может в этом месте обитать.

— Понятно, — вздохнул устало охранник. — Ищите с миром этого человека где-нибудь еще, где не требуется пропуск. Всего доброго.

— Хорошо. Так и сделаю, — вежливо ответил директор, а затем добавил: — Кстати, может быть, действительно я ищу не там. Мне хотелось бы вам зачитать строки Ремарка, чтобы вы…

— Идите и читайте Ремарка в другом месте, а иначе я сейчас нажму на сигнальную кнопку, вызову полицию и сообщу о попытке вторжения на закрытую территорию. Вам нужны проблемы с полицией?

— Я думаю, никому не нужны проблемы с полицией. Но если вы вызовете полицию, то я с радостью подожду, пока приедет патруль, чтобы прочесть им строки из ремарковской «Триумфальной арки». Вызывайте, чего же вы ждете?

— Старик, тебе надо голову лечить.

Толстяку показалось, что мужчина в длинном пальто и начищенной обуви, с матовыми, неотрывно смотрящими на него глазами, годится ему в отцы.

— Мне сейчас нужно, чтобы вы сказали, есть ли на территории заведение, подходящее к моему описанию. Я предлагаю вам сто евро за ответ. Если это место находится на вашем участке, даю слово, что уйду отсюда немедленно. Я просто хочу заплатить вам за ответ «да» или «нет».

— Иди заплати лучше психиатру.

— Я и есть психиатр, — он достал из внутреннего кармана пластиковую карточку, на которой было его фото, имя и должность — директор психиатрической лечебницы города М.

Мужчина любезно вытянул эту карточку перед собой, приложив к стеклу КПП, чтобы охранник мог заметить только фото, но не успел прочесть должность и имя, а затем убрал ее от окошка и спрятал обратно во внутренний карман.

— Ну и дела… — охранник нервно потер свои жирные сальные волосы на затылке.

— Я перестрою магазин под кафе. Светлые обои в цветочках, три музыканта. Пианино. В глубине бар. Дом расположен в благополучном квартале. Гардины и люстры приобрету. Ну, и конечно, квартирная плата с жильцов верхних этажей… — каждое предложение мужчина выговаривал медленно и четко.

Охранник во все глаза уставился на собеседника, свалившегося ему на голову прямиком из сумасшедшего дома, но ни разу его не перебил.

Директор почти наизусть (за малым исключением) помнил эти строки из Ремарка.

— М-да… Есть такое кафе. Только обои вроде красные. Один музыкант, он же и пианист. Бар тоже имеется, но я вас туда не пропущу ни за какие деньги.

— Спасибо, — директор достал из кошелька сто евро и показал охраннику через стекло.

— Хочу расплатиться с вами за информацию.

— Не нужно, — с опаской в глазах сказал охранник. — Идите с миром, откуда пришли.

Толстяк смотрел на директора не как на психиатра, скорее, как на сбежавшего опасного психа. И уже думал нажать на красную кнопку…

Сработал «маятник». Он обычно всегда срабатывал, когда кто-то длительное время неотрывно смотрел директору в глаза. Если, конечно, директор его запускал.

«Маятник» был единственным для мужчины пропуском на эту территорию.

— Когда я досчитаю до одного, вы зайдете в свою спальню. Три… ваше тело немеет, вы закрываете глаза, ваши веки тяжелы и расслабленны. Вы опускаете голову, ваша шея расслабленна. Вы не чувствуете ни рук, ни пальцев, ни ног. Два… Вы лежите в невесомости. У вас нет мыслей. Невесомость приятна и тепла. Вы не думаете сейчас ни о чем. Только слушаете мой голос. Один… Вы входите в комнату!

Мужчина застыл, не сходя со стула, наклонил туловище и опустил голову вниз. Он будто внезапно уснул на рабочем месте.

— Какого цвета обои в вашей спальне?

— Белые. Мы с женой недавно их клеили.

— Кроме вас в комнате еще есть кто-нибудь?

— Нет. Я один. Жена уехала на выходные к матери.

Охранник находился сейчас в проекции своей спальни. Его тело оставалось на стуле, а мысленно он ходил по дому. Замечая каждую деталь интерьера комнаты. Вплоть до чашки с холодным утренним кофе, которую он мог оставить на столике у кровати. Вплоть до коричневых следов от этой чашки на столе. Вплоть до ощущения вкуса зубной пасты во рту. Мужчина полностью находился там. И если бы директор попросил охранника выпить тот остывший холодный кофе, он в самых точных деталях передал бы вкус кофе, его температуру и запах.

— Вы вернулись с работы, приняли душ. А теперь ложитесь в кровать. У вас завтра выходной, можете спать спокойно. Будильник выключен.

Если вас разбудят среди ночи, то вы не сможете вспомнить голос, который сейчас слышите. Спите…

Директор миновал пропускной пункт и прогулочным шагом направился на поиски того самого кафе, в глубине которого был бар и пианино.

Охранника, несомненно, разбудят. Либо его товарищи, либо телефонный звонок. В любом случае — это уже не беспокоило директора.

Он сразу заметил, что люди, выходящие из комплекса, не предъявляют пропуск, а проходят свободно. Пропуск нужен лишь для входа на территорию. Конечно, мужчина мог узнать директора, точнее не узнать, а задаться вопросом: «Где я его мог встречать?»

Но вспомнить все он сможет лишь через некоторое время, и этого времени директору будет достаточно, чтобы бесследно исчезнуть из района и больше никогда не попадаться охраннику на глаза.

Где находится роковое кафе, перестроенное недавно из магазина и украденное из ремарковских строк, директор узнал от молодой светловолосой девушки с темными глазами. Девушка была в роскошном белом платье, ее пальцы унизывали дорогие камни, а на открытой шее виднелось красивое ожерелье. Из серебра или белого золота. Директор больше склонялся к тому, что украшение из золота. Это был теплый безветренный вечер последних дней августа.

У директора оставалось двадцать шесть с половиной часов, чтобы разыскать мисс Лору.

Мужчина зашел в кафе, располагавшееся на первом коммерческом этаже одной из высоток. Внутри помещения было довольно шумно. В самом конце зала, прямо за барной стойкой стояло деревянное черное пианино, а за ним сидел мужчина в черном пиджаке. Можно было разглядеть лишь затылок короткостриженого худощавого брюнета, игравшего на инструменте Моцарта.

Все столики кафе были заняты. Основной контингент зала — молодые мужчины в первоклассных костюмах из дорогой ткани, улыбающиеся своим прекрасным дамам. Были и компании. Но только одна состояла из пяти человек. Двое мужчин и три девушки. Мужчины курили сигары, женщины тонкие слабые сигареты в изящном мундштуке. Все это выглядело пафосно и наигранно, по крайней мере в глазах директора, который не проводил тихие летние вечера в обществе местной «элиты». Или, вернее сказать, в обществе «толстых кошельков», выдающих себя за элиту.

Директор не презирал деньги, нет. Напротив, он любил, когда средств было больше, чем нужд. Деньги позволяли в этом городе (как, собственно, и в любом другом городе) чувствовать себя свободно. Идти с ровной осанкой и знать, что ты можешь позволить себе вкусный ужин в любом заведении в компании с чудесным собой. Знать, что ты не зависишь от низкосортной еды, от которой регулярные проблемы с пищеварением. Что нет нужды экономить и отказывать себе в чем-либо.

Директор относился к деньгам, можно сказать, спокойно и хорошо. И чем больше их у него было, тем больше он был спокоен.

Директор любил шелестящие и приятные на ощупь купюры ровной и тихой любовью, но никогда не возводил их в культ и не считал самым главным и важным атрибутом жизни.

Деньги — лишь средство, чтобы удовлетворить свои природные нужды. Так считал директор.

В этой просторной зале с багровыми ровными стенами пахло алкоголем, табаком, отнюдь не дешевым, запеченным мясом и, конечно же, весельем. Молодые люди смеялись, мужчины приглашали своих девушек на танец — за спиной у маэстро был небольшой танцпол.

Директор подошел к барной стойке, за которой стоял невысокий веснушчатый бармен с рыжими волосами, приветливо сверкая своими белоснежными зубами. Мужчина заказал себе виски со льдом и уселся на свободный высокий стул.

— Впервые здесь?

— Да. Я ищу одного человека.

Директор достал из кармана цветную фотографию одного из братьев Миллеров, стоявшего рядом с отцом.

По крайней мере, так было написано на фотографии.

— Не видели здесь этого человека? — директор ткнул пальцем в тощего юношу. Он полагал, что на фотографии не Сомелье, а его брат Миа. Но парни были похожи как две капли воды, а потому, если бармен и встречал кого-то из них, этого было более чем достаточно.

— Видел.

Директор почувствовал, как в левой части груди сильно застучало сердце.

— Где и когда?

— Ммм… Да только что. — Бармен почесал свою рыжую бороду. — Но не этого тощего парня, на которого вы указали пальцем, а того высокого, что с ним рядом.

— Что?

Директор никак не ожидал подобного заявления.

— Вы говорите, что видели его только что?

— Ну да.

— Где же он?

— Вот.

Бармен показал рукой на спину музыканта, который увлеченно стучал по клавишам.

— Это Генри Рорк. Наш пианист.

— Генри Рорк… — повторил про себя директор.

Он достал из кошелька хорошую и «весомую» купюру, которая красноречивее всех слов могла отблагодарить бармена, и положил ее на стойку. А сам тем временем сделал глоток из толстого стеклянного стакана.

— Спасибо, — довольные и жадные глаза бармена излучали благодарность.

— Когда он закончит играть?

— Через полчаса у него перерыв. Придет его сменщик.

— Отлично.

— Как виски?

— Как в первый раз, — улыбнулся довольно директор. Он был рад тому, что наконец нашел так называемого отца Миллеров.

Но совпадение ли это или Сомелье нарочно направил директора по ложному следу — вот что предстояло выяснить.

А пока у мужчины выдались свободные полчаса, чтобы насладиться живой музыкой, вкусом виски и своей неповторимой сигарой.

Через сорок минут, когда директор давно уже осушил свой виски, докурил сигару, которую приобрел у бармена за дополнительную плату, и даже переварил прекрасную музыку в своем пустом желудке, пианист наконец поднялся с места и ушел на антракт. Направился он к двери, которая находилась за пианино, скорее всего, там располагалась гардеробная.

— Генри Рорк, — крикнул в спину высокому человеку директор.

Пианист тут же остановился и обернулся к нему. Да, это, несомненно, был он. Голубоглазый человек с фотографии.

— Чем могу вам помочь? — Его глаза выражали удивление и непонимание.

Мужчина был практически ровесником директора. Может быть, старше на пять-шесть лет. Директор не дал бы ему больше пятидесяти.

— Вы отец Люка и Миа Миллеров?

— Да, а в чем дело?

— Ваша фамилия Миллер?

— Нет… Но я не стану отвечать на ваши вопросы, пока вы мне не объясните, кто вы и что вам нужно от меня, — категорично заявил он.

— Пойдемте, мистер Рорк. Там впереди гардеробная, верно я понял?

— Да, — не без грубости ответил тот.

— Там и поговорим в спокойной обстановке.

Мистер Рорк недоверчиво посмотрел на своего собеседника, который был ниже его на голову, и последовал с ним к двери.

— Я жду объяснений, — сказал мужчина, когда они вошли в гардеробную и уселись на стулья друг напротив друга.

— Вы так напряжены и нервны сейчас, потому что ваш сын пропал без вести.

— Что с Миа? Вы знаете, где он?

— Знаю. И охотно расскажу вам все, что мне стало известно, мистер Рорк. Но сначала ответьте на несколько моих вопросов.

— Вы из полиции?

— Нет.

Директор сделал небольшую паузу, а затем спросил:

— Вы были у дома Миллеров буквально полтора часа назад?

— Нет. Я играю здесь с шести. Моя смена заканчивается в десять. Я заходил сегодня в десять утра, но никого дома не обнаружил. Я каждый день прихожу.

— Почему вы не заявили в полицию об исчезновении Миа? — задал наконец директор вопрос, который тревожил его с того момента, как он узнал, что у братьев есть живой отец.

— Я хотел, но… Понимаете, Миа и Люк — ранимые дети. Их может задеть то, что никогда не заденет других. Они тонкокожие, хотя Люк все свое детство старался выглядеть грубым и сильным. Да, Люк… Он исчез бесследно пять лет назад, когда… В общем, это неважно. Я не пошел в полицию, так как Миа и Люк оба убегали из дома. Но Миа всегда возвращался, потому я и жду.

— Почему ушел из дома Люк? Что стало причиной его ухода?

— Я, — спокойно, с улыбкой ответил мистер Рорк.

— Вы пришли в семью, когда сыновья уже больше не нуждались в вас? — спросил директор прямо и бестактно.

— Да, вы совершенно правы. Я не нужен был тогда уже ни Люку, ни Миа, хотя Миа меня не отверг и даже позволил мне стать его другом.

— Как их мать отреагировала на то, что вы внезапно ворвались в их жизнь? Или у вас вспыхнули старые чувства?

— Вы ничего не знаете, — улыбнулся пианист. — Не вспыхнули никакие чувства у нас с Ребеккой. Она умерла от инфаркта, когда детям было по восемнадцать. Слабое сердце, знаете ли. По словам Миа, она никогда не жаловалась на сердце, хотя врачи сказали, что предвестники были. Понимаете, Ребекка считала, что болеть — дорого и дешевле терпеть. Вот и дотерпела…

— Получается, она умерла пять лет назад? — уточнил директор.

— Да, пять лет прошло с тех пор, как умерла Ребекка и ушел из дома Люк.

— Но вы сказали, что он ушел по вашей вине…

— Нет, я не совсем так сказал. Я помог организовать похороны, купил для Ребекки землю и гроб, а затем проявил человеческое желание взять детей под опеку, — мужчина снова улыбнулся, а затем добавил: — Люк сказал, чтобы я горел в раю. Ох, сколько его знаю, столько поражаюсь ему. Он почему-то был убежден, что мне в раю будет хуже, чем в аду. Это все звучит забавно и смешно, я знаю, но слышали бы вы, с какой ненавистью он желал мне гореть в раю… Кстати, мы были с ним когда-то хорошими друзьями, когда он еще не знал, кто я такой.

— Расскажите об этом.

— Я был энергичен и молод. Занимался с детьми шахматами. Знаете, я учил не играть фигурами, а думать, анализировать, сражаться, обманывать и побеждать. Те, кто просто передвигали фигуры с одной клетки на другую, сразу же вылетали с моих занятий. Кстати, я преподавал абсолютно бесплатно, у меня была другая хорошо оплачиваемая работа. Я — музыкант, служитель классики. А по совместительству — лучший шахматный игрок во всей округе. Во всяком случае, был им десять лет назад. Мне удавалось совмещать шахматы и музыку. Умное с прекрасным. Мужское с женским! Да, мне и вправду кажется, что страсть к музыке — это моя внутренняя женщина. А тяга к хитрости и победе — это мужская, сильная сторона. Да, вы скажете мне: «А как же Клаудио Аррау или Кристиан Цимерман — знаменитые пианисты нашего века, они, по-вашему, тоже с внутренней женщиной?» Я отвечу вам: «Не знаю».

Не знаю, что у них на душе, когда они играют. У меня на душе бывает радость, бывает колкая или сладкая приятная грусть, бывает, что накрывает любовь ко всему человечеству, а бывает, играю — и сердцем ненавижу весь мир во главе с собой. Я зачастую играю с улыбкой, когда в мою сторону смотрят. И со слезами, когда не видит никто… Мои дети пошли в меня… Тонкие, болезненные и худые. Мать у них — камень, конечно. Была.

— Вы говорили, что были с Люком друзьями.

— Да, достаточно долгое время. Где-то около пяти лет, может, больше. Он был лучшим у меня на занятиях. Лучшим моим учеником. Люк хотел быть похожим на меня. Воспитать в себе Скорпиона.

— Что значит «воспитать Скорпиона»?

— То и значит. Он как-то узнал, что я Скорпион по гороскопу, и решил себя переделать в Скорпиона. Он даже праздновал день рождения тридцатого октября, в один день со мной. Люк подражал мне во всем, считая меня своим героем.

— А потом он узнал, что вы его отец.

— Да, Ребекка им все рассказала. Люк явился ко мне на следующий день и сказал, что больше не придет на занятия. Еще он сказал, что я смотрю в зеркало и вижу Иуду, — мистер Рорк как-то странно улыбнулся.

— Видите?

— Ммм… Как вам сказать. Не прошло и дня, чтобы я не думал о своих сыновьях. Я их бросил, когда им был всего один день. А теперь мне и оставшихся лет не хватит, чтобы убедить их в том, что я — отец. С Миа проще, он мягкий. Люк ушел из дома пять лет назад. С тех пор его никто не видел. Может быть, он утопился в речке, а может, уехал в другой город искать свое место под солнцем. Но в наших краях после смерти матери ему было гадко… Нет, я не раскаиваюсь, что оставил мальчишек без отца. У меня были на то свои причины. Я хотел жить… Просто не сложилось как-то на любовном фронте после Ребекки. Вроде и женщинами окружен со всех сторон, а любви в сердце нет.

— Любовь надуманна, мистер Рорк. Если мужчине хорошо в жизни одному, то это не значит, что в «его сердце нет любви», как вы сказали.

— А что тогда значит, расскажите-ка мне?!

— То, что человек, которому хорошо с самим собой, — человек сильный. Семьи заводят из страха остаться не нужными никому. Вот и облекают свое паразитирование на другом человеке в «любовь». Быть нужным самому себе — это единственное и самое верное проявление любви как таковой.

— Да вы, я смотрю, старый невостребованный башмак, — засмеялся мистер Рорк. — Боже мой, да от вас женщины, наверное, бегут без одной туфли или босиком. Не обижайтесь, я шучу! Просто давно мне никто такого не говорил, да еще с таким серьезным видом.

Лицо директора оставалось сосредоточенным и напряженным. Ему сейчас было не до веселья.

— Мы отклонились от темы, — напомнил он строгим голосом.

— Что бы вы хотели услышать еще?

— «Белые орхидеи» — это вам ни о чем не говорит? Вернее, белые орхидеи в коробке…

— «Белые орхидеи» — название заброшенного магазина, который находится недалеко от дома Ребекки. Еще десяток лет назад его хотели переделать под кафе некие бизнесмены из соседнего городка, но им почему-то его не продали. Не знаю всей истории, не буду вра…

Директор вскочил со стула и уставился на своего собеседника, как голодный волк, учуявший запах раненого оленя.

«Вот, где Сомелье держит девушек». А «район толстых кошельков» — совсем не то место…

Просто Люк почему-то хотел, чтобы директор познакомился с его отцом.

— Где именно находится этот магазин, мистер Рорк?

— Знаете, где дом Ребекки?

— Да.

— Видели узкую каменистую тропу, которая ведет на луга? Она слева от дома, где-то в ста метрах.

— Да. Видел.

— Так вот, минуйте эту тропу, впереди слева увидите заброшенный двухэтажный дом из красного кирпича. Прямо за этим домом магазин.

— Спасибо.

Директор уже собрался уходить, но мистер Рорк схватил его за руку.

— Постойте. Был уговор. Вы сказали, что скажете мне, где и когда видели Миа.

— Я бы вам сейчас посоветовал отправиться прямиком в полицию на опознание человека под именем Эрих Бэль. Запомнили, мистер Рорк? Эрих Бэль.

— Кто это и какое отношение он имеет к Миа?

— Слушайте меня сейчас внимательно. Эрих Бэль имеет прямое отношение к вашему пропавшему сыну. Сделайте, как я вам говорю. У меня мало времени, мне нужно идти. Эрих Бэль, мистер Рорк. Скажите в участке, что хотите опознать Эриха Бэля…

Мужчина смотрел на него в недоумении. Он еще не понял, что происходит и зачем ему нужно кого-то опознавать.

Пианист ослабил захват, и директор медленно убрал свою руку, а затем молча покинул комнату. Мистер Рорк не знал, что Эрих Бэль — это его сын. Точнее, десятидневный холодный труп его сына.

Директор тем временем прошел через зал кафе — все места у барной стойки были уже заняты, а за инструментом сидел другой пианист. Тот самый сменщик мистера Рорка — светловолосый молодой человек тридцати лет. В белой наглаженной рубашке и синих брюках.

Охранник, как и предполагал директор, больше не спал. Непонятно, кто или что его разбудило, выдернуло из мягкой постели и забросило прямиком на этот пропускной пункт. Одно было известно точно, мужчина сидел на своем рабочем месте с довольно грустным видом и следил через стекло, чтобы входившие на территорию предъявляли пропуск, а выходившие — катились с миром.

Директор прошел через КПП спокойно, как ни в чем не бывало. Словно делал так уже тысячу раз. Охранник прищурил глаза, пытаясь вспомнить, где он мог видеть эту сутулую фигуру в пальто. Вроде бы совсем недавно…

Пока толстяк вспоминал, директор уже дошел до набережной пляжа, остановил проезжающее мимо такси и дал указание, куда ехать.

Оставалось чуть меньше двадцати пяти часов. И этого должно было хватить. Директор нашел наконец это кафе, которому не суждено было появиться на месте старого заброшенного магазина.

«Я перестрою магазин под кафе…» — не стоило воспринимать эти строки буквально. Это были всего лишь чьи-то фантазии. Никто ничего не перестроил. Никто не сделал в глубине кафе бар, не нанял троих музыкантов и не поставил в конце зала пианино. Не было в этом несбывшемся кафе и обоев в цветочек, не было ни люстр, ни гардин. Только пыль, грязь и мусор…

— Я перестрою магазин под кафе…

— Ты имеешь в виду «Белые орхидеи» старика Парсона? — поинтересовался у брата Миа, когда они отправились на карьер без разрешения матери.

Мать умерла чуть меньше месяца назад. Миа выплакал все слезы, которые у него были, а Люк не выплакал ничего.

Он с сухими глазами мыл мертвую мать, с сухими глазами опускал в яму гроб и с сухими глазами проходил потом мимо кухни, где на стуле висел ее домашний фартук, а на столе стояла ее белая чашка в горошек.

Люк почему-то не плакал, хотя ему было больно. Какая-то странная тупая боль, окутанная холодом.

— Да. Именно его. Я тут на днях начал читать Ремарка, и мне пришла в голову мысль открыть кафе прямо на нашей улице.

— Нет, это дурная затея, Люк. Он тебе не отдаст свой магазин ни за какие деньги. Это же конченый скряга. Сам знаешь, что уже приходили к нему раньше залетные «банкноты». К тому же на нашей улице глухо. У людей денег нет на кафе…

— Найдут люди деньги. У них денег нет на то, что им не нужно. Я предложу людям то, на что они обязательно найдут деньги. Это будет лучшее кафе во всем городе. А Парсону я отдам нашу землю у дома. Пусть забирает. Нам она не нужна.

— Эх, Люк! А ты меня называешь фантазером. Не возьмет он нашу землю… Кстати, отец сказал, что может забрать нас к себе в центр… Ну, жить постоянно у него.

— Пусть забирает тебя. Я остаюсь здесь. У меня не было отца восемнадцать лет, и теперь он нужен мне, как гитара скончавшемуся гитаристу. Забрать он может в центр. А как же… Променять родное болото на чужое. Интересно, где грязь лучше? И не пересказывай мне больше, что он там треплет. У него очень длинный язык на то, что касается всяких там переездов и трогательных слезливых речей. Ты спроси у него, где были его слезы, когда мать смотрела в мои глаза, а ненавидела в это время его. А я не понимал и принимал все в свой адрес. Ты спроси у него, Миа, спроси! Где он был, когда я наступил на ржавый гвоздь и корчился от боли. Ты спроси, кто учил меня держать молоток, отвертку и топор. Кто обучал…

— Хватит, Люк. Останови свою заевшую пластинку. Меня тоже всему обучала мать, но я его простил.

Миа достал из кармана пачку дешевых вонючих сигарет и закурил, дым летел прямо в лицо Люку.

— Перестань курить. От тебя смердит хуже, чем от конченого алкоголика.

Миа положил удочку и отошел от берега.

— Ты злой, Люк. Не умеешь никого прощать, оттого у тебя и слез нет.

— Ты злее меня, братец. Так как держишь возле себя врага и еще предлагаешь ему свою дружбу. У меня нет слез не потому, что я злой и бездушный, а потому что матери не помогут мои слезы. Сколько ни поливай засохший ирис, он уже не поднимется с земли. Я освободил наш дом от матери, ведь мы с тобой пока еще живы.

— Жестокий… Люк…

Миа жадно глотал дым и смотрел в спину брата. На его зеленых глазах выступили слезы (кстати, после смерти матери глаза у него стали будто немного светлее). Глаза Люка не поменяли свой цвет.

— Если ты еще раз впустишь в дом мистера Рорка, я выгоню тебя прочь, Миа. Клянусь тебе, что обратно ты больше не попадешь.

— Ты не можешь меня выгнать. Этот дом такой же твой, как и мой.

— Этот дом, Миа, — того, кто сильнее. И если уже на то пошло — того, кто любил мать.

— А я, по-твоему, ее не любил?

— Жевать зеленые сопли в ее присутствии и поддакивать по любому поводу и без повода — не значит любить. Любить — значит ненавидеть самого страшного врага того человека, которого ты любишь. Понял меня?

— Да пошел ты…

— Дождь скоро начнется. Пойду я. — Люк собрал свою удочку, посмотрел на брата, подкуривавшего новую сигарету, и ушел прочь.

Миа жадно курил и смотрел на серое облачное небо.

Люк загорелся идеей перестроить местный, давно не действующий магазин под кафе. И пришел к своему соседу, которому принадлежало это гниющее заведение.

Все в округе знали старика Парсона, он отличался чрезмерной жадностью, скупостью и дерзким словечком.

Люк Миллер постучал в дверь двухэтажного кирпичного дома, находившегося сразу за магазином.

— Чего тебе? — поприветствовал старик худого юношу с тонкими руками и ногами, который был выше его на две головы.

— Мне нужен ваш магазин, мистер Парсон. Я хочу его обменять на свою землю.

— На землю вместе с домом?

— Нет, только на землю.

— Разговор окончен, Миллер. Я готов обменять свой магазин только на твой дом вместе с землей. Клозетом я разрешу пользоваться, если надумаешь с братом ночевать под забором. А теперь пошел вон!

— Всего доброго, мистер Парсон.

— Чтоб ты сдох, ублюдок… — плюнул старик ему в спину.

Той же ночью Люк взял из дома канистру с бензином и направился во двор старика, спавшего сладким сном вместе со своим толстым жирным котом, который гадил везде, где только можно.

Ни детей, ни жены, ни собаки у мистера Парсона не имелось. Старик был совершенно никому не нужен. А ему тем более не нужен был никто. Он не ладил ни с кем из соседей, и многие люди, живущие на этой улице, были бы рады, если бы старик отошел к вечноцветущим розам.

Сначала Люк облил бензином сарай старика, особое внимание он уделил чердаку, который был полностью завален сушеным сеном. Парсон не так давно держал козу, но однажды ночью кто-то из местного населения перерезал козе глотку, пока рыжий кот слушал храп старика.

Парсона много раз предупреждали держать свой гадкий язык за зубами, но старик предпочел не изменять себе и не перерождаться на склоне лет в того, кем он никогда не был.

Убитую козу мистер Парсон незамедлительно привел в съедобный вид и ел, как ни в чем не бывало, целую неделю вместе со своим котом. Старик жалел лишь о том, что кот не будет больше пить молоко и, возможно, даже исхудает. Мужчина никогда не покупал молоко на рынке, так как на родного кота было жалко отдавать то, что было нажито когда-то кровью и потом.

А потому рыжий кот был абсолютно всеяден и жрал все, чем питался его хозяин. Он ел вишни, но только спелые, красные поздние яблоки, ранние почему-то не пришлись ему по вкусу. Синие медовые сливы — их он поедал с особым аппетитом; а еще ему нравились гроны черного налитого винограда.

Ходили слухи, что кот ел даже сырой лук, но, правда, делал это без особого аппетита.

Люк использовал всего полканистры бензина на сарай мистера Парсона, а оставшейся половиной обрызгал стены дома старика.

Юноша уже давно наблюдал за своим соседом. И знал, что один ключ от дома он хранит всегда при себе, а второй висит у него на гвозде в самом конце пустого ржавого вольера, в котором раньше жила собака. Которую, кстати говоря, отослали к розам немного раньше, чем козу. Ее отравили. Старик долго страдал по ней. Даже некоторое время выходил во двор с заряженным ружьем, и когда мимо его дома проходили соседи, старик говорил им: «Отправлю на тот свет любого, кто тронет моего кота. Богом клянусь, скоты».

После смерти собаки старик вроде немного смягчился и даже перестал желать соседям скорейшей мучительной смерти, проклинать их «убогий» род и называть «ублюдками», но счастье длилось недолго…

На кота мистера Парсона напала соседская собака, покусав этот толстый всеядный комок шерсти. Мистер Парсон застрелил собаку на месте и сказал хозяину «бешеного» пса, что пристрелит и его, если тот сунет свой нос на его территорию.

После этого инцидента соседи даже вызывали полицию из города, но те почему-то не привлекли старика к ответственности за убийство пса. С тех пор мистера Парсона обходили десятой дорогой, ни один человек не хотел иметь с ним никаких дел. На рынке никто из продавцов с ним не общался. Старик давал деньги, ему взамен молча давали товар и, чаще всего, самый свежий. Никто из продавцов не желал оказаться на месте пристреленного пса.

Спустя три недели кто-то из местных смельчаков перерезал глотку его козе…

С того времени, как отравили собаку мистера Парсона, его запасной ключ никто не охранял. Этим и воспользовался Люк.

Он тихо вошел в дом и разлил остаток бензина по веранде, кухне и по спальне, где храпел старик. Люк облил даже одеяло старика.

Кота, впрочем, в доме не было. Ему повезло — он остался ночевать на улице.

Люк поджег спичку и бросил ее на одеяло. Когда пламя охватило весь дом, молодой человек зажег вторую спичку у входа в сарай, который после убийства козы старик никогда не закрывал. Кто-то тогда сломал замок. А вешать новый мистер Парсон не счел нужным.

После того, как страшный пожар разбудил всех соседей на улице, Люк улегся в свою кровать и попытался уснуть с мыслями о будущем кафе.

Когда Миа на следующий день вернулся домой (он уже три дня подряд ночевал у мистера Рорка), то прямо спросил у брата:

— Ты поджег дом старика?

— Я.

Люк никогда никому не врал. Даже если бы этот вопрос задала ему полиция, он бы им ответил, как есть.

— Я тебя боюсь, Люк. Не хочу больше ночевать в одном доме с тобой…

— Тебе сейчас так выгодно, Миа. Говорить, что боишься меня, оправдывать себя за то, что ночуешь у него. Я двенадцать лет спал с тобой в одной кровати, и я тебя знаю. Тебе не страшно находиться со мной, ты просто жалкий трус. Каким был, таким и остался.

— Ты болен, Люк, и мне тебя жаль.

— Нет на свете страшнее болезни, чем трусость. Она страшнее инфаркта, так как терзает слабое существо изо дня в день, пока то не сдохнет.

Миа никак не отозвался, у него на глазах выступили слезы, губы дрожали.

— Мама была бы не рада видеть то, во что ты превращаешься, Люк…

— Не пугай меня матерью, она теперь слепа и нема.

— Я никому не скажу о Парсоне, Люк. Клянусь тебе. Но, пожалуйста, не говори больше со мной. Не говори мне ни слова. Ты для меня умер. Мне жаль…

Люк ничего ему не ответил, он просто молча вышел из дома и спустился по каменистой тропе к бесконечным зеленым лугам. Ему хотелось побыть наедине с собой. И если когда-то ради родной матери он не научился летать над землей, как птицы, то теперь для себя он обязан был построить кафе на месте заброшенного магазина…

Всем соседям было понятно, что старик Парсон «договорился». Не мог же он, в самом деле, поджечь свой сарай, облить бензином из канистры каждый угол собственного дома и как ни в чем не бывало лечь в постель спать. Ну не сумасшедший же он?

Никому не было дела до смерти Парсона. У старика не осталось родственников, которые могли бы его «по-человечески» похоронить, а потому соседи скинулись между собой небольшими деньгами, в том числе и Люк Миллер, и проводили покойного в последний путь.

— Собаке человеческая смерть, — сказал сосед, коренастый мужчина с трехдневной щетиной, который выделил на похороны достаточно щедрую сумму, особенно по меркам этой глуши. Именно его пса застрелил когда-то старик Парсон.

— Мда…

Много раз случалось, что Люк Миллер проходил мимо сгоревшего дома, и рыжий толстый кот смотрел на него странным взглядом прямо в упор. Словно говорил Люку: «Я все о тебе знаю».

Кота первое время прикармливали соседи. Носили ему еду, фрукты и овощи с огорода. Соседские дети даже баловали его творогом и молоком.

Потом этот огромный неповоротливый комок шерсти и блох взял под свою опеку Люк. Ему почему-то внезапно стало жалко животное, оставшееся без хозяина.

«Хозяев не выбирают, — подумал Люк, когда заносил на руках в дом своего нового питомца. — …Как и родителей», — так же мысленно добавил он.

Миа уже с месяц жил у мистера Рорка и редко приходил домой. Чаще всего — когда Люка не было дома.

Люк же проводил большую часть времени в магазине, который внезапно стал ничьим. Может быть, государственным. Но государство всячески закрывало глаза на эту «корь» (район у реки, считавшийся самым дешевым и менее всего востребованным среди покупателей недвижимости; городские называли это место Богом забытой глушью). Корь на чистом лице города.

Восемнадцатилетний юноша перенес в магазин свои вещи с чердака: одну небольшую коробку с коллекцией волос, пластинки и проигрыватель, который у них с Миа был общим, но Люк решил оставить его себе, так как предателям, по его мнению, не полагалась музыка.

К большому счастью, в магазине до сих пор не отключили электричество. Кто за это электричество платил, Люк не мог приложить ума.

Юноша навел там порядок, вынес все ненужное барахло: какие-то старые пыльные мешки со стеклом, сломанные деревянные стулья, давно сгнивший прилавок. Вычистил из зала всю землю, снял со стен пауков — и вроде бы стало приличнее.

Еще, конечно, не кафе. Но внутри пусто и наконец есть чем дышать.

Запах подвальной сырости и гнили пока чувствовался, однако уже можно было находиться там спокойно.

Это была большая свободная тридцатиметровая комната. На потолке висела одинокая маленькая лампа на старом ржавом проводе, которая грозила вот-вот свалиться на голову. У окна на стуле, принесенном из дома, стоял проигрыватель. Немного позже Люк хорошенько вымыл окно. «Со временем, когда будут свободные деньги, — думал он, — можно поменять стекла». А пока он приобрел на местной барахолке небольшой деревянный столик из дуба и к нему за бесценок забрал три стула.

Теперь помещение выглядело уже более или менее обжитым. Здесь можно было спокойно пить чай, кофе и даже, если угодно душе, — пиво или импортное виски. Местное нередко бывало гадостью.

Люк не увлекался алкоголем, но после смерти матери немного пил. А затем бросил так же внезапно, как начал. У Люка, несмотря ни на что, оставался стержень внутри.

В один из прохладных осенних деньков, когда опавшие листья хрустели под ногами, а вода в речке была ледяной, Люк пригласил в свою обитель уединения и тишины, а по совместительству — будущее кафе, лучшее в городе, одну приезжую девчонку. Моника забралась в эту глушь совершенно случайно, вместе со своими однокурсниками она отправилась на природу, и пока ее друзья веселились за бутылкой вина, Моника решила прогуляться к речке и встретила там Люка, сидевшего на больших холодных валунах, на которых когда-то мать стирала белье, а он помогал его доносить к дому.

— Здравствуйте. Вода холодная, да?

— Что?

Люк взглянул на длинноволосую девушку с темными волосами и светлыми, как капли осеннего дождя, глазами. Он взглянул на нее так, словно никогда не видел девушек вживую.

— Вода холодная. Наверное, не стоит мочить ноги.

— Если вы закаленная, можете пройтись по воде, — безразлично ответил Люк, продолжая смотреть на стремительное течение реки. Вокруг раздавался шум журчащей воды.

— Незакаленная. Я в этих краях впервые. Я живу там, за мостом — в городе. Там, где высотки и автомобили… Я заметила, что у вас здесь автомобили редкость. Боже мой, какая здесь тишина. Будто попала в другой мир, хотя живу недалеко.

— Все так говорят, когда впервые забираются сюда. Но здесь и помимо выхлопных газов отравы в воздухе полно, — сказал безрадостно Люк.

— Какой отравы?

— Да хотя бы взять соседей. Все всем нужно знать о тебе. Их телевизор — окно, выходящее в соседский огород. Там и драмы, и любовные истории, и даже боевики. Всякое здесь бывает.

— Вы местный, да?

— Я вырос в этих краях, — осторожно ответил Люк.

— Вы так сказали, словно не рады этому.

Люк промолчал, по-прежнему глядя на течение реки. Она пахла, как всегда, сырыми камнями, водорослями, рыбьей чешуей, но сейчас — еще и осенью.

Осень особенно прекрасна у речки. На этом одиноком дереве у камней можно даже повеситься от счастья.

— Как вас сюда занесло? — вдруг спросил Люк у своей собеседницы, стоявшей возле него, буквально в пяти шагах от камней.

— Я с одногруппниками выбралась на природу. Они давно уже расхваливали это место, вот я и решила посмотреть, что здесь может быть такого красивого.

— Увидели что-то красивое?

— Да… — как-то неуверенно сказала девушка, разглядывая воду. — Здесь красота другая. Совершенно другая.

— Я смотрю на эту речку уже восемнадцать лет и могу вам сказать, что и вода, и эти камни, на которых я сейчас сижу, и это дерево, похожее на виселицу, — они совершенно неизменны. Какими были десять, пятнадцать лет назад — такими и остались. Вы увидели эту красоту в первый раз и восхищаетесь ей безмерно. Для меня ваша «красота» самая банальная на свете. Я прихожу сюда не восхищаться, я прихожу сюда блевать. Только в последнее время нечем.

Блевать воздухом, скажу я вам, намного хуже, чем блевать неусваиваемым веществом. Когда отравился рыбой, хотя бы знаешь, как она выглядит, и начинаешь ее избегать; когда отравился своими одинаковыми буднями, каждым рассветом в шесть утра, каждой падающей с неба каплей, каждым лучом света, журчащей речкой и лугами, то не знаешь от чего именно тебе плохо. К горлу подступает тошнота, а выблевать отраву не можешь. Не выходит. Просто режущая боль, застрявшая в дыхательных путях, и все! Может быть, вы знаете, что это такое и как это вылечить? Обезболивающие таблетки не помогают, пробовал. Спиртное тоже, но на короткое время переставало тошнить.

— Вас чем-то расстроила жизнь?

— Как меня чем-то может расстроить жизнь, если каждый мускул моего лица напрямую подчиняется человеку, который находится рядом со мной?

— Не человеку он подчиняется, этот мускул, а вашему собственному отношению к человеку, находящемуся рядом, и к его поступкам. Не человек делает плохо, а вы реагируете плохо на его поступок. Можно мне присесть?

— Да как хотите.

Девушка растолковала этот ответ как знак согласия и присела к Люку на камни.

— Это что получается, если человек нагадил мне в душу, к тому же еще знатно надавал по морде…

— По лицу, — поправила его девушка. — Морда у животных. Вы ведь не животное, правда?

— По лицу… — повторил Люк, немного противясь своей собеседнице, он не любил, когда кто-то указывал ему, что делать, или поправлял его речь. — …То я, по-вашему, виноват в том, что составил плохое мнение о своем обидчике?

— По «морде», как вы выразились только что, никто в наше время просто так не получает. Только трусы и слабаки! Поэтому, если вы не причисляете себя к слабакам, а вас все-таки ударили, то вы должны в первую очередь подумать, за что могло вам так знатно прилететь.

— Меня не так-то легко ударить, если на то пошло, — сказал, выпрямив спину, Люк. — Погнется тот кулак, который пожалует в мою… физиономию, — исправил сам себя юноша.

— Я хотела сказать, что в большинстве своем мы идеализируем мир и хотим, чтобы все люди были такими, как мы. А это неправильно. Каждый человек — капитан своей души. Своей судьбы хозяин властный.

— Да вы прямо поэт! — улыбнулся юноша с медовыми глазами, в которых Моника разглядела не каплю пчелиного меда, а яркий огонь горящей свечи.

— Не я, — улыбнулась она. — Уильям Хенли. Это строки из стиха «Непокоренный».

— Отличные слова. А вы помните этот стих наизусть?

— Да.

— Могли бы зачитать его мне сейчас?

Девушка кивнула.

Мужчина, упивавшийся в этом мире лишь тишиной, а иногда еще — виски, вином и бренди, не знал наверняка, что его ожидает в этом проклятом, заброшенном месте. В этом несбывшемся кафе. В этом логове серийного убийцы, который лишал жизни своих жертв, не оставляя никаких следов. Который лишь «целовал» еще живые пульсирующие губы…

Это место оказалось не так просто обнаружить. Оно находилось сразу же за сгоревшим кирпичным домом, но из-за того, что здание было полностью увито засохшими листьями виноградника, оно становилось совершенно незаметным и спрятанным от чужих глаз.

Перед тем как войти внутрь, мужчина заметил в маленьком окне горящую свечу на деревянном столе.

Директор открыл дверь, она заскрипела, как и любая другая дверь, петли которой не сочли нужным смазать…

— Здесь кто-нибудь есть?

Пламя горящей свечи немного освещало комнату, директор осмотрелся, в комнате не было никого. Посередине стояло белое пианино, а на нем лежала женская ночная сорочка нежно-розового оттенка. Справа в конце комнаты, недалеко от окна размещался небольшой деревянный столик с тремя стульями. На нем громоздился проигрыватель, еще времен забытой молодости директора, а рядом валялись пластинки.

Больше ничего в комнате не было. Хотя нет. Еще под окном стояла белая чашка.

«Неужели это не то место? — подумал директор. — Не может такого быть…»

Мужчина подошел к пианино, достал из кармана перчатки и только затем дотронулся до ночной сорочки. Шелк, гладкий и приятный на ощупь шелк.

«Такую сорочку могла носить мисс Лора…»

Директор заметил, что первые три клавиши пианино были сломанными.

«Как на этом инструменте можно играть? Почему его не выбросили?»

— Здравствуйте, директор, — донеслось из-за спины. Мужчина резко обернулся. Если он и был, как считали многие, бездушным куском железа, то сейчас его мотор «заревел» как надо.

У двери стоял молодой худощавый человек, на вид не больше двадцати пяти лет. Ростом Сомелье оказался немного ниже директора, всего на два-три сантиметра. Молодой человек был одет в красивое длинное пальто, качеством куда лучше, чем пальто директора. Обувь начищена до блеска.

От него вкусно пахло. Приятный, мягкий парфюм, легкий аромат вишневых косточек. А еще — гладко выбритое лицо, уверенный взгляд и улыбка. Знаете, такая самонадеянная и надменная улыбка, присущая людям, которые не привыкли проигрывать.

— Люк Миллер. Сомелье…

— Именно так, директор.

— У меня осталось больше суток. Могу я увидеть мисс Лору и мисс Стенли?

— Нет, — улыбнулся молодой человек и сделал ровно один шаг навстречу директору. После чего застыл.

Мужчина с пепельными глазами хотел запустить «маятник», но ему не удалось. Сомелье не смотрел ему в глаза, он смотрел на его подбородок.

— Глаза бывают опаснее, чем черный пояс по карате. Вы меня вспомнили, директор?

— Деревянные крылья и три секунды без четверти…

— Именно так.

Молодой человек сделал еще один шаг навстречу, после чего снова застыл на месте.

— Хотите, я вам расскажу, как мне удалось пробыть в воздухе больше двух секунд? Все дело в вере, директор. Только в вере! Мой отец… Вы уже с ним знакомы, директор, это же он привел вас к орхидеям! В те времена, когда он еще был моим наставником — мистером Рорком, он однажды сказал мне такую вещь: если я смогу убедить себя в том, что пробуду в воздухе хотя бы две секунды, то, прыгая в очередной раз с обрыва, я несомненно упаду вниз… но после этого падения я буду жить с мыслями, что провел в воздухе две секунды. Понимаете?

— Физика, — сказал спокойным голосом директор. — Физика сильнее веры.

— Нет ничего сильнее веры! — ответил ему Сомелье. — Я убедил себя в том, что пробыл в воздухе три секунды без четверти. Оказывается, мне не нужны были деревянные крылья, чтобы совершить невозможное. Мне нужна была всего лишь вера. Ведь всю свою жизнь, директор, я воевал не с отцом, не с материнской нелюбовью, не с предательством брата, а с самим собой. Я — тот самый враг, которого я находил в каждом человеке, встречающемся на моем пути.

— Где мисс Лора и мисс Стенли? Они живы?

— Я лишил жизни обоих за три минуты до вашего прихода, директор.

В ноздри директора ударил запах машинного масла. После этих слов все тело мужчины окутало нечеловеческим холодом.

— Был уговор… — выдавил из себя директор.

— Был уговор, но я передумал. Шутку про скорпиона слыхали? Мне показалось, что самым большим мучением для мисс Лоры было не предвкушение скорой смерти, а игра на инструменте с тремя сломанными клавишами. Удивительный человек мисс Лора, — улыбнулся Сомелье.

— Вы понимаете, Люк, что игра окончена? Что вам не выбраться живым из этого города?

— Предложите мне альтернативу?

— Моя лечебница. Я вас спрячу там, где никто не станет искать. Отделение для буйных…

— Вы хотите меня вылечить, директор? Во второй раз?

— Я хочу поговорить с вами.

— Даже после того, как я убил вашу возлюбленную?

— Мое сердце не знает любви, Люк.

— Я говорил, как и вы. Любить или нет — это не дело химии, не последствие купидоновских стрел. А наш собственный с вами выбор. Мы в силах полюбить самое уродливое существо на всей планете и не чаять в нем души, находя его некрасивость и колкость чем-то удивительным и новым для себя. Другими словами, считать обыкновенное уродство еще одной формой красоты. Но не уродством! Любить красивых просто, когда ты сам красивый. Любить уродливых легче, когда ты красивый, и невыносимо, когда ты уродлив. А когда ты уродлив сам, то любить красивых — словно милостыню на паперти просить. К тому же, когда ты еще и не веришь в Бога. Поэтому, конечно, легче сказать: «Мое сердце не знает любви, Люк!»

— Вы считаете меня уродливым?

— Забудьте, директор. Я просто поделился с вами собственными наблюдениями. У меня было в жизни много женщин, и все проведенное с ними время я наблюдал за ними и за собой.

— …

— Мисс Лора полюбила уродливое существо и восприняла его дефекты как другую форму красоты. Девушка не могла играть с одной сломанной клавишей у себя в палате, но играла с тремя сломанными клавишами для того человека, который ей однажды сказал: «Он вас обязательно найдет. Я берегу ваши розовые красивые губы только для него». И она мне поверила, директор.

— Зачем вы ее убили?

— Что, по дочери мисс Стенли ничего не заболело, директор? «А чему же болеть, — скажете вы, — если мое сердце, не знающее любви, было привязано только к мисс Лоре…»

Молодой человек достал из кармана маленький, но тяжелый револьвер и выстрелил директору прямо в горло.

Тело мужчины грохнулось на пол, как мешок с песком.

— Нет, наверное, лучше остановить любящее сердце, чем остановить сердце того, кого любишь, — сказал Сомелье, перетаскивая труп директора к окну.

На том месте, где несколько минут назад стоял невысокий человек с серыми, как пепел сигары, глазами, располагался вход в погреб.

Молодой человек поднял небольшую деревянную дверцу, зафиксировал ее, а затем по деревянной лестнице спустился вниз и зажег лампу.

В этом небольшом погребе находились два маленьких телевизора, один из которых, если включить, транслировал бывшую палату мисс Лоры, а второй — кабинет директора.

Мисс Стенли была мертва чуть более пяти минут. Мисс Лора лежала рядом с ней, живая и невредимая, вот только глаза у нее были наполнены страхом, отчаяньем и болью.

Она все слышала, но ничего не могла сказать. Во рту у нее был кляп.

Молодой человек переступил через труп мисс Стенли, вытащил изо рта напуганной девушки кляп, развязал ей руки, а затем молча начал подниматься по лестнице наверх.

Девушка дрожала, по ее лицу текли слезы, она не знала, что ей делать сейчас.

Сомелье посмотрел на нее, стоя наверху.

— Вы свободны, мисс Лора. Уходите прямо сейчас.

— Спасибо… — сказала девушка, стуча зубами от смертельного холода.

Она начала медленно подниматься по лестнице, молодой человек взял ее руку и одним движением вытащил из погреба.

Первым делом девушка осмотрелась и увидела труп директора, лежащий у окна. Она закрыла рот рукой, но не заплакала.

— Вы меня не убьете?

— Нет. Только если вы меня об этом попросите сами.

— Не попрошу…

— Тогда уходите. Чего вы ждете?

— Я смогла выжить после того, как меня разорвали восемь ублюдков, Эрих. Почему я, по-твоему, должна сдохнуть из-за смерти того, кто меня даже никогда не целовал? Я сдам тебя полиции, ты понимаешь это?

— Вы таким образом просите меня вас убить, мисс Лора? — улыбнулся чистый и красивый человек, которого девушка когда-то отвергла.

— Нет. Я говорю, что выживу, а ты нет.

— В аду цветут орхидеи, мисс Лора. До встречи.

— Сдохни, ублюдок… — сказала девушка очень тихо, так, чтобы убийца не услышал ее. А затем повернулась к нему спиной и вышла из магазина.

Люк Миллер, Сомелье, Эрих Бэль — целых три человека в одном лице, и теперь убийце нужно было оставить только одно-единственное лицо.

Сначала он поджег магазин, затем дом, в котором вырос, а потом уехал на поезде из города. Сомелье ехал ночным поездом, на который купил билет еще два дня назад, он ехал в купе первого класса и разговаривал с незнакомым попутчиком, в приличном костюме и со старинной тростью в руках.

— Далеко едете? — спросил у него пожилой мужчина, который коллекционировал старые монеты.

— Далеко, — улыбнулся Сомелье. — Очень далеко.

— Поистине, счастливые люди едут далеко без вещей.

— Это точно, — ответил коллекционер женских душ и волос. — Самое важный багаж — здесь! — он постучал указательным пальцем по виску.

— Я тоже хотел бы уехать далеко. Вот только накопил за свою жизнь людей, которых не могу оставить…

— Соболезную, — сказал Сомелье и уставился на мерцающие огоньки фонарей.

— Это я вам соболезную, молодой человек, — ответил ему попутчик…

Перевод А. Курошевой.