Американская писательница Мария Сюзанна Камминз (1827–1866) родилась в городе Салем, штат Массачусетс. Родители дали девочке классическое образование, старательно развивали ее рано проявившиеся литературные способности и всячески поощряли попытки попробовать свои силы в качестве писателя.

Первые свои рассказы Мария начала публиковать в периодических изданиях анонимно. Так же анонимно впервые был напечатан и первый роман писательницы под названием «Фонарщик» (1854). Однако скоро имя автора стало широко известно, и роман принес Марии неслыханную популярность: в течение первого года после выхода книги в свет было продано 70 000 экземпляров. «Фонарщик» стал бестселлером 1850-х годов, роман был переведен на шесть иностранных языков и стал известен не только в Америке, но и в Европе.

Когда книга впервые вышла в свет, начинающей писательнице было всего двадцать шесть лет…

Несмотря на феноменальный успех, жизнь и привычки Камминз не изменились: она продолжала много работать и посвящала все свободное время своим родным. Позднее были напечатаны еще три романа, также более или менее успешные. Они были приняты публикой с разной степенью теплоты, однако уже не стали столь же популярны, как «Фонарщик».

Камминз предприняла несколько длительных путешествий и с удовольствием публиковала заметки о них. Последнее турне пошатнуло здоровье писательницы, вскоре после возвращения домой 39-летняя Мария Сюзанна Камминз скончалась.

Роман «Фонарщик» — это сентиментальная история о жизни юной сироты Герти, душевная стойкость которой помогает ей подняться с глубин социального дна и разыскать своих родных.

Обыкновенно дети просыпаются при нежных звуках веселых голосов или от поцелуя матери, любящие руки которой помогают им одеться, в то время как они думают о предстоящем завтраке.

Но Герти разбудили грубые мужские голоса. Герти знала, что это пришли завтракать сын и жильцы Нэнси Грант.

Знала она и то, что если она хочет раздобыть что-нибудь поесть, надо успеть ухватить остатки их завтрака. Девочка тихо толкнула дверь. Та оказалась не заперта, и Герти прокралась по ступенькам. Когда мужчины, шумно разговаривая и ругаясь, вышли, она, робко озираясь, проскользнула в комнату.

— А, вот и ты, злой уродец! — приветствовала ее Нэнси Грант. — Избавь меня, пожалуйста, от своей кислой рожи! Поешь, если голодна, только не лезь мне под ноги, если не хочешь быть битой покрепче вчерашнего!

Герти, наскоро поев, закуталась в старый, рваный, доставшийся ей от матери платок, который служил ей в качестве шубы, и выбежала из дома, хотя руки и ноги у нее тут же закоченели от холода.

За домом, где жила Нэнси Грант, был дровяной двор, выходивший на реку. На этом дворе всегда собиралось много детей, и Герти легко могла бы найти себе друзей. Но она не ладила с детьми. Бедные, оборванные, в большинстве без родительского надзора, они все, однако, знали, что Герти еще более заброшена и презираема, чем они. Они часто видели, как ее били; каждый день слышали, что она уродлива и зла; они знали, что у нее не было ни родителей, ни своего угла. И как ни малы они были, дети сознавали свое превосходство над ней; отвергнутая всеми, Герти была для них предметом ненависти и презрения. Конечно, будь Герти с ними заодно, этого, может быть, и не было бы. Но пока была жива мать, она не позволяла девочке играть с ними. И после смерти матери Герти осталась в стороне. По правде говоря, она была так вспыльчива, так резка, что дети не любили и боялись ее. Однажды они собрались и сговорились дразнить и задирать ее. Однако Нэнси Грант, подошедшая как раз в тот момент, когда одна из девочек бросала в воду сорванные с ног Герти башмаки, надавала виновной затрещин и обратила ее товарищей в бегство. С тех пор Герти больше не носила башмаков. Но все-таки Нэнси Грант, по крайней мере в тот раз, выручила ее, дети с тех пор перестали ее мучить.

День был солнечный, но холодный.

В углу дровяного двора была огромная куча досок различной длины. Они были неровно сложены наподобие лестницы, что позволяло легко взобраться наверх. У вершины находилось углубление, образованное несколькими длинными досками и похожее на маленький сарай с видом на воду.

Это был приют Герти, место, откуда ее никогда не прогоняли.

Длинными летними днями бедная малютка подолгу сидела там одна со своими горестями, с мыслями о своем уродстве, которым ее ежедневно попрекали, и о несправедливости, жертвой которой она была. Иногда она плакала там целыми часами. Изредка (то есть когда ей удавалось никого не рассердить и избежать розги и заключения в темной комнате) она была веселее, и ей доставляло удовольствие следить за матросами, которые то работали на палубе большой шхуны, то плавали взад и вперед на маленькой лодочке. Солнышко грело так ласково, голоса матросов были так веселы, что бедная малютка на время забывала здесь свое горе.

Но лето кончилось; шхуна с матросами, к которым она так привыкла, ушла в море. Стало холодно и сыро, так что Герти пришлось несколько дней просидеть дома. Сегодня же она направилась прямо в свое убежище, и — какая радость! — солнышко еще раньше нее забралось на доски, высушило, нагрело их и светило так ярко и весело, что Герти и думать забыла о Нэнси, забыла, как она мерзла и как боялась наступающей долгой зимы. Мысли ее остановились на добром лице и ласковом голосе старого фонарщика. Припомнилось и его обещание что-нибудь ей принести. Он, наверное, не забыл об этом. Он такой добрый! А что же он может ей принести?.. Какое-нибудь лакомство? А вдруг башмаки? Но он, может быть, и не знает, что у нее нет башмаков…

И Герти решила пораньше сходить за молоком, чтобы не пропустить его прихода. День казался ей бесконечным. Наконец стемнело, и пришел фонарщик, Труман Флинт. Герти уже поджидала его. Старик запоздал и торопился. Он едва успел сказать Герти несколько ласковых слов и погладить ее по головке.

— Можно ли так бить ребенка! — промолвил он. — Ведь это случилось нечаянно, а не нарочно… А вот тебе и обещанный подарок! — сказал он, доставая что-то из кармана. — Береги его! Не обижай! Если он будет в мать, то ты наверняка его полюбишь! Прощай, малютка!..

И, взвалив на плечо свою лесенку, старик зашагал дальше, оставив Герти маленького серого, с белыми пятнами, котеночка.

Герти была так изумлена, увидев у себя в руках живого котенка, — подарок, который она меньше всего ожидала, — что несколько минут простояла без движения, не зная, что с ним делать. Кругом было множество кошек всевозможных цветов, которые, как и Герти, с запуганным видом шмыгали повсюду и часто прятались в кучах угля и дров. Герти часто сочувствовала им, но никогда не пыталась поймать кого-нибудь из них и взять домой, прекрасно понимая, что пища и кров, которые ей так неохотно давали, не распространились бы на ее любимца.

Сначала она хотела спустить котенка с рук — пусть бежит, куда хочет. Но он и не думал убегать, а крепко прижался к Герти, потом вскарабкался ей на шею и, тихонько мяукая, казалось, просил не бросать его. Эта ласка тронула Герти: она прижала котика к груди и обещала его любить, кормить и, главное, — прятать от Нэнси Грант.

Трудно передать, как она полюбила котенка! Неуравновешенный характер Герти до сих пор проявлялся только в гневе, упрямстве и даже в ненависти, но в глубине ее души таилась бездна нежности, только искавшая случая, чтобы проявить себя.

Теперь весь этот запас любви и заботы излился на котенка, который ласкался к ней и искал у нее защиты. Чем больше ей приходилось заботиться о нем, чем больше она за него боялась, тем сильнее любила. Герти держала его в своем убежище на дровяном дворе. Нашла где-то старую шляпу и в ней устроила котику постель. Уделяла ему часть своей скудной еды и делала для него то, чего никогда не сделала бы для себя: каждый вечер отливала немножко молока на ужин котенку. Долго ли было попасться и быть избитой!.. По ее представлениям, она должна была бояться только этого. Ведь ей ничего не говорили о добре и зле. Целыми часами она играла на складе со своим котенком. Она беседовала с ним, целовала его и называла ласковыми именами.

Когда же наступили холода, она не знала, что делать, как укрыть и себя, и котенка: взять его домой она боялась. Но больше ничего не придумаешь. Ей удавалось иногда прятать его под свою шаль и проносить на чердак, где она спала; в такие дни она напряженно следила за тем, чтобы дверь была заперта, и ей удавалось обмануть бдительность Нэнси. Раза два, правда, отчаянное маленькое животное удирало от нее и бросалось бегом по нижнему коридору и комнатам. Но в этом густонаселенном квартале было слишком много кошек, и Нэнси, ничего не подозревая, выпроваживила его метлой.

Может показаться странным, что Герти все время проводила в праздности. Почти все дети бедняков рано учатся быть полезными. Часто видишь на наших улицах, во дворах и у дверей домов множество маленьких созданий, согнувшихся под тяжестью большой вязанки дров, корзины, а порой и ребенка, о котором им поручено заботиться. Не раз мы жалели этих маленьких тружеников и вздыхали об их судьбе.

Но их существование было менее грустным, чем жизнь Герти, которой ничего не нужно было делать и которой поэтому не было знакомо чувство удовлетворения от принесенной кому-нибудь пользы. У Нэнси Грант не было маленьких детей. Сама она была очень деятельна, но никогда не старалась дать Герти работу, предпочитая поменьше видеть ее, так что кроме ежедневного хождения за молоком делать девочке было нечего.

Нэнси была шотландка, уже немолодая. Характер ее никогда не отличался мягкостью, а с наступлением старости сделался и вовсе несносным. Она всегда много работала, и жизнь казалась ей тяжким испытанием. Ее муж был плотником, но Нэнси создала такую невыносимую жизнь в доме, что он несколько лет назад ушел в море. Тогда она стала прачкой, взяла жильцов и могла бы свободно жить на заработанные деньги, если бы ее милый сынок не тратил львиную долю ее заработков на кутежи. Он мог быть хорошим работником, когда у него появлялось желание трудиться, но жизнь с матерью испортила его.

Уже месяц котенок жил у Герти, когда она вдруг сильно простудилась — оттого, что долго была на ветру и под дождем. Нэнси, опасаясь, что она серьезно захворает, а еще больше беспокоясь из-за связанных с болезнью ребенка хлопот, приказала ей сидеть дома и не выходить из комнаты, где топился камин. Герти сильно кашляла, и ей было очень приятно сидеть в тепле, но ее мучила мысль о котенке. Она боялась, как бы он не пропал, не умер бы с голоду, прежде чем она поправится и сможет позаботиться о нем. Котик мог бы пробраться к ней сюда, однако его весь день не было видно. Вечером, когда жильцы пришли ужинать, один из них нечаянно споткнулся обо что-то.

— Что за черт! — вскричал он. — Чуть не наступил на кошку! У вас, Нэнси, нынче и кошки водятся. А я думал, вы их терпеть не можете!

— Это не моя кошка, — возразила Нэнси, — прогоните ее!

Но котенок бросился в сторону, забился под стол, а потом, прошмыгнув между ногами ловивших его мужчин, вскочил на руки Герти, тревожно следившей за каждым его движением.

— Что это за кошка, Герти? — спросила Нэнси.

— Моя, — смело ответила девочка.

— Это еще что за новости? Кто тебе позволил держать кошек?

Девочка не решалась сказать, кто дал ей котенка: Нэнси и так была сердита на фонарщика за то, что он заступался за Герти. Девочка не умела лгать. Она промолчала и залилась слезами.

— Ну ладно, оставь ее, Нэнси, — сказал один из жильцов, — и давай нам скорее ужинать!

Нэнси стала собирать на стол, продолжая ворчать.

Как только закончился ужин, перед дверью остановился шарманщик. Мужчины вышли и присоединились к толпе, состоявшей главным образом из жильцов их дома, которых особенно забавляла танцующая под музыку обезьянка. Герти подошла к окну, чтобы поглядеть на это увлекательное зрелище. Восхищенная прыжками зверька, не отрывая от него глаз, она не заметила, как котенок выскользнул из ее рук и, запрыгнув на стол, набросился на остатки ужина. Вдруг она услышала сердитый окрик Нэнси и увидела, как та схватила котенка. Девочка вскочила и вцепилась в руку Нэнси, стараясь отнять своего любимца.

Нэнси грубо оттолкнула ее и швырнула котенка прямо в чан с горячей водой. Котенок недолго бился и вскоре затих.

Тогда Герти пришла в ярость. Она схватила стоявшее около дверей полено и запустила им в Нэнси. Она метила верно: полено попало прямо в голову женщины. Кровь потекла из раны, но Нэнси почти не заметила этого — так велик был ее гнев. Она набросилась на Герти, схватила ее за плечи и, открыв дверь на улицу, вышвырнула девочку на тротуар.

— Чтоб и духу твоего здесь больше не было, чертовка! — крикнула она, вернувшись в дом и оставив ребенка на улице в темную, холодную ночь.

Герти в криках изливала все свое горе и злобу. Она не рыдала, как обыкновенно делают дети, а испускала частые пронзительные вопли. Герти не думала о себе, о том, что она может замерзнуть… Нет, она думала только о единственном существе, которое она любила и которое погибло такой лютой смертью. Обессилев, она легла ничком у стены и не видела и не слышала ничего, что делалось вокруг.

Вдруг она почувствовала, что кто-то ее поднимает. Это был фонарщик. Узнав Герти, он начал расспрашивать, что с ней случилось. Но Герти только твердила: «Моя кошечка! О, моя кошечка!»

— Как, та, которую я тебе дал? Ты потеряла ее? Не стоит из-за этого плакать.

— Нет… Не потеряла… О! Бедная моя кошечка! — в отчаянии кричала девочка.

В то же самое время бедное дитя кашляло так сильно, что Труман испугался за нее. Старик не знал, как ее успокоить; он говорил, что она сильно заболеет, что ей надо идти домой.

— Нет, нет, она меня больше не пустит, — ответила Герти, — да я и сама не пойду!..

— Кто тебя не пустит? Твоя мать?

— Нэнси Грант.

— Кто такая Нэнси Грант?

— Злая женщина, которая утопила моего котеночка в кипятке!

— А где же твоя мать?

— У меня нет матери!..

— Чья же ты, моя бедная крошка?

— Ничья.

— У кого же ты живешь?

— Жила у Нэнси Грант, но я ее ненавижу! Я бросила полено ей в голову, и жаль, что не убила…

— Молчи, молчи. Нельзя так говорить. Постой, я потолкую с ней.

Фонарщик пошел к дому и хотел повести за собой Герти, но та сопротивлялась, да так энергично, что он вынужден был оставить ее на улице. Он вошел прямо в комнату, где Нэнси в этот момент перевязывала себе голову старым платком, и стал говорить, что надо взять ребенка с улицы, что девочка замерзнет.

— Пусть мерзнет! — ответила Нэнси. — С меня довольно! Это какое-то проклятие, какое-то дьявольское отродье! Удивляюсь, как я могла держать ее до сих пор. Надеюсь никогда больше ее не видеть. А что, по-вашему, я должна взять ее? За то, что она пробила мне голову?!

— Но куда же ей деваться? — сказал Труман. — Ведь в такой мороз она может замерзнуть и умереть.

— Да вам-то что за забота? Берите ее к себе, коли хотите, а я уж довольно терпела от нее! Пусть замерзает, мне это безразлично. Но не бойтесь: эти дети, которые появляются неизвестно откуда, не так-то легко погибают. Это дитя улицы, пусть город о ней и позаботится; и вы поступите разумнее, если пойдете своей дорогой и займетесь своими делами.

Труман не стал настаивать. Горящие гневом глаза Нэнси, ее угрожающий вид не предвещали ничего хорошего, и он предпочел благоразумно удалиться, прежде чем разразится буря.

Когда он вернулся, Герти уже не плакала.

— Ну, вот, — сказал он, — она не берет тебя.

— Какое счастье! — воскликнула девочка.

— Куда же ты пойдешь?

— Не знаю. Можно мне пойти за вами и смотреть, как вы будете зажигать фонари?

— А потом? Где ты будешь спать?

— Уж и не знаю. На улице, наверное. Буду смотреть на звезды. На улице не очень темно. Вот только холодно!..

— Холодно? Да ведь ты замерзнешь раньше, чем настанет утро.

— Что же тогда делать?

Труман со страхом смотрел на Герти. Он не мог оставить ее на улице, да еще в такой холод. Но что делать? Привести ее к себе? Он был беден и жил один.

Страшный приступ кашля, который в этот момент сотряс грудь ребенка, рассеял неуверенность старика. Взяв Герти за руку, он сказал ей:

— Идем со мной.

И Герти, не спрашивая куда, доверчиво пошла за ним.

Когда старик останавливался зажигать фонари, Герти смотрела на его работу с таким вниманием, как будто это было ее единственной целью. И только когда они повернули за угол и прошли еще некоторое время не останавливаясь, она спросила, куда они идут.

— Домой, — ответил Труман.

— И я с вами?

— И ты со мной. Вот мы уже и пришли.

Труман отворил калитку, и они вошли в узкий дворик, который тянулся вдоль приличного на вид двухэтажного дома. Они миновали несколько окон и, подойдя к маленькой двери с задней стороны дома, старик открыл ее и ввел девочку в свою комнату. Холод пробирал Герти до костей; от долгой ходьбы по тротуару ее босые ноги посинели.

Комната была нетоплена; в глаза невольно бросались грязь и беспорядок. Тру поспешил отнести свою лестницу и тряпку за перегородку, затем, вернувшись с охапкой дров, развел огонь в очаге. Через несколько минут пламя весело загудело, и комната быстро прогрелась. Подтащив к очагу старую деревянную скамью, фонарщик постелил на нее свой толстый, подбитый мехом плащ и, взяв маленькую Герти на руки, бережно посадил ее на это теплое и удобное ложе, а сам принялся готовить ужин. Старый холостяк, Труман все умел делать сам.

Когда чай был готов, он налил большую чашку, положил в нее много сахара, налил молока, вынул из маленького буфета краюшку хлеба, отрезал длинный ломоть и протянул девочке. Видно было, что она не привыкла к такой роскоши; Герти ела и пила с таким удовольствием, что Труман даже не притронулся к еде, а только с нежностью смотрел на свою гостью.

Труман Флинт в пятнадцать лет остался сиротой. Он брался за любую работу: был и разносчиком газет, и извозчиком, и пильщиком, и носильщиком. Прежде чем стать фонарщиком, он служил чернорабочим на большом складе у одного богатого, но очень хорошего человека. Однажды на работе его придавило тяжелым бочонком, и он чуть не умер. Долгое время его не надеялись спасти, а когда, наконец, опасность миновала, его здоровье восстанавливалось так медленно, что только через год он снова мог начать работать. Эта болезнь поглотила все его сбережения. Хозяин, не оставивший его в нужде, прислал хорошего доктора и заботился о том, чтобы за больным был должный уход. Но поправиться совсем Труман уже не смог. Тяжелая работа стала ему не под силу. И тогда-то хозяин, ставший для него добрым другом, устроил его на место фонарщика. Конечно, жалованье было маленькое, но Труман иногда имел посторонний заработок — он нанимался колоть дрова, сгребать снег.

Теперь это был коренастый старик лет шестидесяти, с простым добрым лицом. Жил он одиноко, и у него был только один друг — псаломщик в ближней церкви, такой же нелюдим, как и он сам.

Мы оставили Герти в тот момент, когда она заканчивала свой ужин. Теперь она лежит на широкой скамье и крепко спит под теплым одеялом; под головой у нее подушка. Тру сидит подле нее; он держит в своих грубых руках худенькие пальчики девочки и время от времени поправляет на ней одеяло. Герти тяжело дышит, нервно вскидывается и громко бредит. Тру слышит, как она умоляет: «О, не топите моего котенка! Не топите его!» Потом вдруг пугается и кричит: «Она поймает меня! Она схватит меня!» Или же просит трогательным, молящим голоском: «Добрый старичок, оставьте меня у себя, прошу вас!..»

Крупные слезы катятся из глаз Трумана Флинта и текут по его морщинистым щекам; он кладет голову на подушку, прижимает к своей щеке личико Герти и гладит рукой ее спутанные волосы.

— Поймать тебя? — шепчет он. — О нет! Ты останешься у меня, дорогая малютка, обещаю тебе. Ты одна на белом свете, я тоже один…

На следующее утро Герти проснулась в лихорадке; голова болела, все тело ныло. Оглядевшись, она увидела, что одна в комнате, но заметила яркий огонь в очаге и приготовления к завтраку.

Поначалу ей было трудно сообразить, где она. Но вспомнив произошедшее накануне, вспомнив о добром старом Трумане и о новом доме, который он дал ей, девочка просияла.

Она поднялась и подошла к окну, чтобы посмотреть, что делается во дворе. Вдруг голова у нее закружилась, в глазах потемнело, и Герти упала на пол.

Когда Труман вернулся, то очень испугался, найдя девочку без чувств. Он сразу понял, что́ с ней случилось. Еще ночью увидев, как сильно больна девочка, он не удивился тому, что она упала в обморок. Старик уложил ее в постель.

Три недели Герти пролежала в лихорадке между жизнью и смертью. Неуклюжий и неловкий, Труман ухаживал за ней, как самая нежная мать. Когда девочке было очень худо, он носил ее на руках и убаюкивал, как маленького ребенка.

Герти была само терпение. Иногда она не спала целыми ночами, страдая и от болезни, и от скуки, вызванной долгим лежанием, но — ни стона, ни звука! Она не хотела будить старика, спавшего рядом с ней на полу. А когда он брал ее на руки, Герти старалась не показать даже самой сильной боли; девочка делала вид, что ей лучше, что она спит, чтобы Труман положил ее и сам немного отдохнул. Ее маленькое сердце было полно любви и благодарности к доброму старику, и много времени Герти проводила в размышлениях о том, что́ она могла бы сделать для него, когда выздоровеет, и спрашивала себя, сможет ли быть полезной ему в чем-нибудь.

В первые дни болезни Труман, уходя, уговаривал девочку лежать смирно, а чтобы ей не вставать, оставлял поблизости все, что могло ей понадобиться.

У Герти начался бред, и она ничего уже не сознавала.

Однажды после долгого, спокойного сна девочка пришла в себя и увидела у постели женщину с шитьем. Герти приподнялась, и та тотчас же наклонилась к ней и стала уговаривать больную быть умницей и лежать смирно.

— А где же дядя Тру? — спросила Герти (так она называла старика).

— Он сейчас придет, дитя мое, — отвечала женщина. — Ну, что? Лучше тебе?

— О, гораздо лучше! Я долго спала?

— Очень долго. Ложись опять и лежи спокойно. Я дам тебе немного ромашки, тебе это будет полезно.

— А дядя Тру знает, что вы здесь?

— Конечно, знает. Это он меня позвал.

— Позвал? Но откуда же?

— Из моей комнаты; я живу в другой части дома.

— Мне кажется, вы очень добрая, — сказала Герти. — Почему же я не видела, как вы вошли?

— Ты была очень больна и никого не узнавала. Но теперь начнешь поправляться.

Добрая женщина приготовила отвар из ромашки и, напоив маленькую Герти, вновь принялась за шитье. Герти легла, повернулась к своей новой приятельнице и, устремив на нее свои большие черные глаза, смотрела, как та шьет.

— Ну-ка, — сказала соседка, — как ты думаешь, что я шью?

— Не знаю, — ответила Герти.

Тогда женщина расправила свою работу: это было ситцевое платьице для девочки.

— Какое хорошенькое платьице! — воскликнула Герти. — Это для вашей дочки?

— У меня нет дочки, у меня только мальчик, Вилли.

— Какое красивое имя! — сказала Герти. — А он добрый?

— Добрый? Это лучший мальчик в мире! И самый красивый, — прибавила женщина, бледное, болезненное лицо которой просияло от материнской гордости.

Герти отвернула голову, и лицо ее стало таким грустным, что соседка, приписывая это утомлению, подумала: больному ребенку надо отдохнуть. Она велела девочке закрыть глаза и постараться заснуть. Герти повиновалась и казалась погруженной в глубокий сон, когда тихо открылась дверь и вошел фонарщик.

— Как, миссис Салливан, вы еще здесь? — спросил он. — Я вам очень благодарен. Пришлось сегодня проходить дольше, чем предполагал. Как ребенок?

— Ей лучше, она пришла в себя. Думаю, что при хорошем уходе она скоро поправится. Да вот она и проснулась, — добавила соседка, увидев, что Герти открыла глаза.

Тру подошел к постели, погладил волосы Герти, уже подстриженные и аккуратно причесанные, пощупал пульс и утвердительно кивнул головой. Герти взяла его за руку и крепко сжала ее. Старик сел на край кровати и, глядя на работу миссис Салливан, сказал:

— Меня не удивит, если это новое платье понадобится ей раньше, чем мы надеялись. Я думаю, она скоро будет на ногах.

— Я тоже так думаю, — сказала миссис Салливан, — но не слишком торопитесь. Она была очень больна и еще долго будет слабенькой. Видели вы сегодня мисс Грэм?

— Как же, видел. Бедная, милая барышня! Уж она расспрашивала, расспрашивала. Дала мне вот эту коробочку мятных леденцов, говорит, хорошо для выздоравливающих.

— Ой, кажется, отец вернулся, — спохватилась миссис Салливан. — Надо пойти приготовить ему чай. До свидания, мистер Флинт! Я зайду вечером.

— До свидания, соседка. Спасибо вам!

В последующие дни, пока Герти выздоравливала, миссис Салливан часто сидела с работой у ее постели. Это была очень добрая женщина с кротким лицом. Однажды, когда Герти уже почти поправилась, девочка сидела на коленях Тру перед камином, тщательно завернутая в одеяло, и неожиданно заговорила о своей новой приятельнице. Вдруг, глядя старику в глаза, она спросила:

— А ты знаешь, дядя Тру, какой это девочке она шьет платье?

— А такой, которой нужно и платье, и много кое-чего еще, а то у нее одни лишь лохмотья. Не знаешь ли ты ее, Герти?

— Кажется, знаю! — отвечала Герти, склонив головку.

— А где же она?

— Не сидит ли она у тебя на коленях?

— А с чего же ты взяла, что миссис Салливан будет шить тебе платье?

— О! — воскликнула Герти. — Я этого никогда бы не подумала, но ты сам мне сказал…

— Ишь ты, плутовка! — сказал Труман, целуя ее. — Для тебя и есть. Целых два платья, да еще будут и чулки, и башмаки впридачу!

Герти широко открыла глаза, засмеялась и захлопала в ладоши. Труман тоже смеялся. Оба были счастливы.

— Дядя Труман, и все это она купила? Она богатая?

— Кто? Миссис Салливан? Нет… Все это купила мисс Грэм.

— Кто такая мисс Грэм?

— Это одна барышня, она добра как ангел. Я когда-нибудь расскажу тебе про нее. А теперь ты устала, пора спать.

Однажды в воскресенье Герти чувствовала себя значительно лучше, но так устала за день, что легла еще засветло и крепко проспала пару часов. Проснувшись, она увидела, что Труман не один, с ним был старик, гораздо старше фонарщика; он сидел по другую сторону камина и курил трубку. На нем был опрятный сюртук из грубой материи, старинного покроя; черты лица его были резкими, и ему, казалось, настолько же легко было говорить неприятные вещи, насколько трудно — приятные. Его губы постоянно складывались в саркастическую улыбку, и все лицо выражало глубокое разочарование, что говорило о характере старика мало хорошего.

Герти догадалась, что это мистер Купер, отец миссис Салливан, псаломщик из ближней церкви.

Семейные неприятности и материальные неудачи показали ему жизнь с дурной стороны, но в глубине его души сохранилось немало доброго. Труман хорошо знал соседа и любил выявлять его скрытые достоинства. Он ценил искренность и честность старика. Воскресными вечерами они часто сиживали вдвоем у камина и беседовали. Их дружеские отношения ничем не нарушались, хотя Труман был полной противоположностью старому Куперу. В тот вечер, о котором идет речь, они исчерпали уже несколько тем, а когда Герти проснулась, она услышала, что говорят о ней.

— Где вы ее подобрали? — спросил мистер Купер.

— У дверей Нэнси Грант, — ответил Тру. — Это та скверная тетка, против сына которой вы когда-то выступали в качестве свидетеля. Вы, несомненно, помните, как она вела себя в этом деле. Она угрожала местью всем, даже судье. Если бы вы знали, как она обращалась с этой бедняжкой! И ругала, и била, и, наконец, просто выгнала из дома…

— Ах, да! Я ее знаю. Меня удивило бы, если она была бы добра даже к своей родной дочери! Но, Тру, что же вы собираетесь делать с этим ребенком?

— Оставлю у себя, буду заботиться о ней.

Мистер Купер расхохотался.

— Вам кажется странным, — продолжал Труман, — что я в мои годы хочу взять на воспитание ребенка… Быть может, вы правы, но я объясню вам, как было дело. Она замерзла бы в ту ночь, о которой я вам говорю, если бы я не взял ее к себе, а потом умерла от болезни, если бы я не позаботился о ней с помощью вашей дочери. И вот я решил оставить ее у себя, беречь и, что бы ни случилось, делить с ней последний кусок хлеба. Я слишком рано узнал, господин Купер, что такое одиночество — без отца и без матери… Вы оглядываетесь вокруг и находите, что здесь нечего делить; это правда, но все же это приют, это свой угол, а это уже немало для того, кто никогда его не имел.

Купер с сомнением покачал головой и пробормотал что-то о детях, которые даже для своих родителей отнюдь не являются благословением.

Но ничто не могло поколебать решимости Трумана.

— Даже если бы я сам не решился в тот вечер оставить Герти у себя навсегда, Бог мне внушил это устами человека, которого я считаю ангелом. Вы знаете мисс Грэм? Бедная девушка! Если даже мир темен для нее, она сама делает его светлым для других. Она была так добра ко мне — со времени того самого несчастья, которое случилось со мной пятнадцать лет тому назад у ее отца. Я рассказал ей историю Герти, и не успел я закончить, как мы оба заплакали. Она дала мне денег, обещала помогать при любых затруднениях с ребенком и сказала: «Вы сделали то, что следовало сделать, Тру».

Труман так увлекся рассказом, что не заметил, как Герти встала, подошла к нему, устремив на него широко раскрытые глаза, и, стараясь не дышать, внимательно слушала его слова. Она тронула его за плечо, он протянул к ней руки. Герти бросилась к нему, спрятав лицо у него на груди и плача от радости.

— Я останусь у вас навсегда? — прерывающимся голосом спросила она.

— Да, да! — ответил Тру. — И пока я буду жив, ты будешь моей дочерью!..

Был ненастный вечер. Герти у окна поджидала возвращения Трумана. Она чисто одета, волосы причесаны, лицо и руки тщательно умыты. Девочка совсем поправилась. Хотя она все еще худенькая и бледная, но ее обычный несчастный вид уступил место счастливому и даже несколько гордому выражению. Возле нее на подоконнике лежала толстая и красивая кошка — мать ее несчастного любимца.

Послышался глухой шум в стене. Старый дом был очень удобен для крыс, и они временами устраивали в нем настоящие пиршества. Казалось, камин рушится. Герти не боялась, она слишком часто слышала этот шум у Нэн Грант. Но кошка насторожилась и была готова ринуться в бой. Наверное, ни одна боевая лошадь так не воодушевлялась при трубных звуках, как эта почтенная кошка, заслышавшая своих неприятелей.

— Сиди спокойно, кисонька, — сказала Герти, — оставь крыс в покое. Знаешь, надо быть умницей и ждать, пока придет дядя Тру.

Герти с гордостью оглядела комнату, затем влезла на подоконник, откуда можно было видеть двор и входящего фонарщика, но его еще не было.

Она взяла кошку на руки, оправила платье, с гордостью взглянула на свои чулки и башмаки и запаслась терпением.

Никогда еще старик так не запаздывал. Наконец — когда уже совсем стемнело — послышались его шаги. Но несмотря на все свое нетерпение Герти не бросилась бежать, как обычно, навстречу дяде, она ждала его, а когда услышала, что он вышел из чулана, где оставлял свою лестницу и тряпку, спряталась за дверь. Несомненно, она готовила ему какой-то сюрприз. Кошка, которая не была посвящена в тайну, выбежала навстречу Тру и стала тереться головой о ноги своего хозяина — это было ее обычное приветствие.

— Ну, что, усатая, — сказал Труман, погладив ее, — а где же моя девочка?

Тут из-за двери выпрыгнула Герти и, весело улыбаясь, предстала перед фонарщиком.

— Да какая же ты нарядная! — воскликнул Труман, поднимая ее на руки. — И кто же это тебя так причесал? Ну, ты теперь совсем хоть куда, просто красавица!

— Это миссис Салливан меня одела и причесала, а еще… Да что же, дядя, разве ты не видишь?

Труман окинул взором комнату. Его восхищение даже превзошло ожидания девочки. Да и немудрено: его квартира стала неузнаваемой.

До Герти ни одна женщина не хозяйничала здесь. Тру жил один и сам убирал или, вернее, не убирал вовсе. Редко когда и подметал-то, а чтобы хорошенько убрать — это ему, конечно, и в голову не приходило. Пыль и копоть покрывали стекла, и хотя в комнате было два окна, но они давали немного света. По углам висела паутина, под решеткой камина лежала куча пепла и мусора, мебель была расставлена как попало, а кровать, которую соорудил себе Тру за время болезни Герти, и разные вещи, необходимые больной, еще больше увеличили беспорядок.

А миссис Салливан была сама чистота. У нее в квартире все блестело, на ее скромном платье никогда не было ни пятнышка. Одежда отца и сына тоже всегда носила следы ее забот. Маленькая и худенькая, она была энергичнее многих сильных и здоровых и искренне жалела людей, лишенных домашнего ухода.

До болезни Герти она никогда не заглядывала к соседу. Но увидев, в каком хаосе он живет, она решила, как только Герти поправится, вместе с ней заняться уборкой и чисткой комнаты Трумана. Она всегда считала, что чистота и опрятность необходимы каждому человеку.

Однажды Герти стояла в коридоре и украдкой заглядывала сквозь полуоткрытую дверь в комнату миссис Салливан.

— Заходи, Герти, — сказала соседка, увидев ее, — не бойся, подойди ко мне. Посмотри, что я глажу, — это твое платье. Теперь все твои платья готовы. Ты рада, что у тебя все новое?

— О да, тетя. Все это будет храниться у меня?

— Конечно!

— Но куда же я их положу? В нашей комнате совсем нет места.

— Часть ты наденешь, а остальному мы уж как-нибудь найдем местечко.

— А какая у вас большая комната!

— Ваша комната точь-в-точь такая же.

— О, наша комната совсем не похожа на вашу! У вас тут нет постели, стулья стоят у стены, стол блестит, пол чистый, а камин совсем новый. И солнышко так хорошо светит в окна! А у нас так тесно… Сегодня дядя Тру чуть не упал, споткнувшись о щипцы. Говорит, повернуться негде!

— Где же эти щипцы лежали?

— Где-то на полу, тетя.

— Это для них не место. Если бы ваша комната была прибрана, она была бы такая же, как моя.

— А постели-то куда деть?

— Я уже думала об этом. У вас рядом с комнатой есть чуланчик. Там отлично поместятся кровать и стул, а то и два. Вот тебе и комната.

— Вот было бы чудесно-то! Тогда дядя Тру мог бы спать на своей кровати, а я там, на полу.

— Почему на полу? У меня есть кроватка, на которой спал Вилли, когда жил дома. Я дам ее тебе, а ты будешь все у себя держать в порядке.

— О, конечно! Вот только справлюсь ли? Ведь я ничего не умею…

— Тебя не учили, дитя мое! Но девочка в восемь лет может многое делать, если только она терпелива и старательна.

— Ну, а что именно?

— Ты могла бы каждый день подметать комнату, постилать постели, накрывать на стол, поджаривать хлеб к чаю, мыть тарелки. Кто-нибудь тебе всегда поможет. Поначалу будет трудно, но понемножку выучишься и станешь хорошей маленькой хозяйкой!

— О, я так хотела бы помогать дяде Тру!

— Сперва надо все прибрать и хорошенько вымыть. Если бы я была уверена, что мистер Флинт не будет против, я пригласила бы Кейти помочь нам; общими силами мы привели бы комнату в порядок.

— А кто эта Кейти?

— Это дочь соседки, Мак-Карти. Мистер Флинт колет им дрова и оказывает много разных услуг; за это они стирают ему белье, но они не могут оплатить и половины того, что он для них сделал. Кейти — хорошая девушка, она будет очень рада когда-нибудь поработать для него. Я спрошу ее.

— Она придет завтра?

— Может быть.

— Хорошо, если бы она пришла завтра. Завтра дядя Тру будет занят весь день: он будет перевозить уголь.

— Очень хорошо, я попрошу Кейти прийти завтра.

Кейти пришла. Комнату вымыли, выскоблили, все прибрали. Герти одели во все новое, а остальные ее вещи сложили в чемоданчик.

Конечно, помощь Герти была не такой уж большой, обошлись бы и без нее. Но она не подозревала об этом и старалась изо всех сил.

Герти показала Труману, как удобно расставили мебель и как просторно стало в комнате.

— Вот так раз! — только и смог сказать добрый старик.

Для Герти этот день — благодаря радости дядюшки Тру — остался памятным на всю жизнь: она впервые узнала счастье, которое дает сознание, что ты можешь порадовать кого-нибудь.

Труман уселся перед камином, который тоже был вычищен и блестел почти так же, как у миссис Салливан. Весело потирая озябшие руки и грея их перед огнем, он осматривал свое жилище и любовался Герти. По совету миссис Салливан девочка накрыла на стол и собиралась поджарить хлеб к ужину. На нижней полке шкафа уже стояла тарелка с аккуратно нарезанными ломтиками хлеба; на верхней полке была установлена вымытая и вычищенная посуда, и Герти, стоя на стуле, доставала оттуда чашки и блюдечки.

Труман, глядя на нее, думал: «Славная женщина, эта миссис Салливан! Как она это все хорошо устроила! А Герти! Это радость моя, мое истинное счастье!..»

В эту минуту кто-то быстро вошел в комнату.

— Дядя Тру, — сказал гость, — вот ваш пакет. Вы забыли о нем, и я тоже забыл бы; хорошо, мама увидела его на столе… Я был так рад, что пришел домой, что и не подумал о нем.

— Понятное дело! — сказал Тру. — Спасибо, Вилли, что принес его. А я все боялся его разбить.

— А что это, дядя Тру?

— Маленькая игрушка для Герти…

— Вилли! Вилли! — позвала миссис Салливан. — Ты пил чай, мой мальчик?

— Нет, мама, а ты?

— Давно уже. Но я тебе приготовлю.

— Не стоит, — отозвался Тру. — Оставайся здесь, Вилли.

— Мама! — крикнул Вилли. — Не беспокойся, я буду пить чай у дяди Тру! А теперь посмотрим, что в этом свертке, да и мне пора познакомиться с Герти. Где она? Она выздоровела?

— Да, да, она совсем поправилась, — ответил Тру. — Да куда же она делась?

— Ах! Вот она, за скамейкой. Что ж это она от меня спряталась?

— Я не знал, что она так застенчива. Ну-ну, глупенькая, — прибавил Тру, направляясь к девочке, — послушай, Герти, иди познакомься с Вилли. Это Вилли Салливан.

— Не хочу! — ответила Герти.

— Ты не хочешь видеть Вилли? Да ты не знаешь, что ты говоришь! Вилли — самый лучший мальчик на свете, и я уверен, что вы быстро станете большими друзьями.

— Он меня не будет любить, — сказала Герти, — я знаю.

— Это почему же? — перебил Вилли, подходя к углу, где пряталась Герти. — Я уверен, что полюблю тебя, как только увижу.

И, отняв ее руки от лица, весело сказал:

— Здравствуй, кузина Герти! Как поживаешь?

— Я тебе не кузина, — буркнула Герти.

— Как же не кузина? Труман мне дядя, тебе тоже, значит, ты мне — двоюродная сестра.

Герти не могла больше сопротивляться добрым словам и дружелюбному тону Вилли. Она позволила вытащить себя из своего угла и постепенно вывести на освещенную часть комнаты. По мере приближения к свету она пыталась освободить свои руки, чтобы снова закрыть лицо, но Вилли не давал. Он отвлек ее внимание пакетом, который еще не был развернут, пробудил в ней любопытство и так развлек ее, что через несколько минут Герти уже чувствовала себя вполне свободно.

— Что бы это могло быть? — говорил Вилли. — Что-то очень твердое… Сможешь угадать?

Герти тронула пакет, потом нетерпеливо посмотрела на Тру.

— Разверни его, Вилли, — сказал старик.

Вилли достал из кармана ножик, перерезал веревку и вынул гипсовую статуэтку, какие часто продаются в Америке. Статуэтка изображала молящегося ребенка, пророка Самуила.

— Какая прелесть! — радостно воскликнула Герти.

— Как это я не догадался? — сказал Вилли.

— А ты это уж видел? — спросила Герти.

— Не эту самую, но я видел сотни таких же!

— А я никогда не видела! Как она мне нравится! Дядя Тру, ты сказал, что это мне? Где ты ее взял?

— Она мне досталась случайно. Я зажигал на углу фонарь. Вижу, идет один из этих мальчишек, что продают такие фигурки, доску держит на голове. Я еще подумал, как это он ее не уронит. Вдруг — трах!.. Он задел доской за фонарный столб, все полетело… К счастью, большая часть угодила в сугроб, а что попало на тротуар, разбилось вдребезги. Мне стало жаль бедного мальчика; было поздно, и он, верно, мало продал, если у него осталось так много товара, и…

— И я знаю, что вы сделали, дядя Тру! Конечно, сейчас же бросили и лесенку, и фонарь и принялись помогать ему подбирать товар… — рассмеялся Вилли.

— И тут же получил награду! — перебил его Труман. — Когда всё собрали и установили, он снял шляпу и что-то сказал, но я не понял ни одного слова. Потом он настоял, чтобы я взял одну из статуэток. Я не хотел, потому что не знал, что с ней делать, как вдруг вспомнил, что она может порадовать Герти.

— О, дядя, я буду любить этого гипсового мальчика больше… Нет, не больше, а как моего котеночка, хотя тот был живой, а этот нет. А все же он такой хорошенький!

Труман, видя, что Герти занята подарком, оставил детей, а сам стал готовить чай.

— Ты его береги, Герти, не разбей! — сказал Вилли. — У нас была точь-в-точь такая статуэтка — пророк Самуил. Я нечаянно уронил ее, и она разбилась.

— Как ты его назвал? — спросила Герти.

— Самуилом.

— Что это значит — Самуил?

— Это имя ребенка, который здесь изображен.

— А почему он стоит на коленях?

— Он молится Богу.

Герти с недоумением рассматривала статуэтку и, казалось, была в большом затруднении.

— Боже мой, — сказал Вилли, — разве ты никогда не молишься?

— Никогда. А что такое Бог? Где он?

Вилли был поражен вопросами Герти. Он серьезно ответил:

— Бог на небесах, Герти.

— А небо — это там, где звезды? Хотелось бы мне побывать на небе!

— Если будешь доброй, попадешь на небо.

— Ну, тогда мне там не бывать! Я очень дурная. Нет никого на свете хуже меня!..

— Кто же тебе сказал, что ты такая дурная?

— Все. И Нэнси Грант, и другие.

— Нэнси Грант, у которой ты жила?

— Да, а ты откуда знаешь?

— Мне мама говорила. Она тебя ничему не учила и не посылала в школу?

Герти отрицательно покачала головой.

— Что же ты у нее делала?

— Ничего.

— И ничего не умеешь?

— Нет, умею. Умею поджаривать хлеб. Твоя мама мне показала.

Тут она вспомнила, что начала было поджаривать хлеб, да заболталась. Но все было уже готово, и дядя Тру подавал ужин.

— А я-то хотела сделать чай… — огорчилась Герти.

— Ну, не беда! — ответил старик. — Завтра ты все приготовишь.

У Герти на глазах выступили слезы; она очень расстроилась, но смолчала. Сели за ужин. Вилли так шутил и дурачился, что и Герти, забыв о том, что не она приготовила чай, от души смеялась, была весела и беззаботна. После чая она уселась рядом с Вилли и стала рассказывать ему, как она жила у Нэнси Грант. Не забыла рассказать и о своем котеночке. Дети, казалось, подружились. Сидя по другую сторону камина и покуривая трубку, Труман пристально смотрел на детей и внимательно слушал их болтовню.

Герти закончила свой рассказ и замолчала. Но вспомнив обо всем пережитом, она сжала кулачки и, размахивая руками, принялась бранить Нэнси Грант. Все самые грубые слова, какие она только слышала, полились из ее уст. Труман очень огорчился, он и представить не мог такую горечь и злобу в ребенке. Ему и в голову не приходило, что ее так трудно будет воспитывать. Глядя на сжатые кулачки, которыми она грозила Нэнси, призывая на ее голову всевозможные проклятия, он понял, что взял на себя тяжкий труд. Была минута, когда он даже несколько охладел к своей любимице. Вилли пытался остановить Герти, но напрасно: она не обращала на него внимания. Но мало-помалу злое выражение сошло с лица девочки, и когда Вилли, уходя, прощался с ней, она так ласково упрашивала его прийти снова, что мальчик сказал матери:

— Странная девочка! Правда, мама? Но я, кажется, полюбил ее.

Хотя и Герти, и Вилли оба жили в бедности, их жизнь сложилась по-разному. Читатель уже знает об испытаниях Герти: покинутая сирота, она не знала ни заботы, ни любви, которыми постоянно был окружен Вилли.

Муж миссис Салливан был сельским пастором. Он умер, оставив ее без всяких средств с грудным ребенком. Тогда миссис Салливан вернулась к отцу, и с тех пор они всегда жили вместе.

Они были бедны, но порядок и экономия помогали им избежать нужды. Вилли был гордостью матери, ее надеждой. Она трудилась не покладая рук, чтобы вырастить его здоровым и по возможности дать ему образование.

И трудно было бы не гордиться сыном, который, благодаря своей редкой красоте, милому характеру и ясному, живому уму, привлекал к себе даже посторонних людей. Вилли шел тринадцатый год, и в нем находили особый род привлекательности, несколько отличный от красоты мальчиков его возраста. Его высокий и широкий лоб, спокойный и ясный взгляд серых глаз, склад рта, мягкий и в то же время энергичный, правильные черты лица, румянец на щеках, говоривший о цветущем здоровье, — все в нем обещало, что в будущем он станет толковым и деятельным человеком. Нельзя было не полюбить его, проведя с ним хотя бы полчаса. Наделенный чутким сердцем и открытой душой, он был необычайно живым, но очень вежливым, особенно со старшими. Вообще это была натура, которая необъяснимым образом влекла к себе сердца.

Вилли был прилежен и старателен; до двенадцати лет он учился в школе. Несмотря на свою любовь к книгам и учению, Вилли всегда стремился работать, чтобы помочь семье. Когда ему исполнилось двенадцать, он поступил помощником к аптекарю. Жалованье было скромным, но все же это было большое подспорье для миссис Салливан.

Отсутствие Вилли заметно чувствовалось в доме. В течение недели мальчик разве что изредка забегал к матери повидаться. Зато в субботу он обязательно приходил и оставался на воскресенье. Для миссис Салливан это был двойной праздник.

Возвратившись в этот вечер домой, Вилли долго беседовал с матерью и дедом. Говорили о хозяине аптеки, о его семье, о делах магазина и о разных происшествиях. Миссис Салливан интересовалась всем, что так или иначе касалось мальчика; дед хотя и делал вид, что не слушает, но подчас тоже вставлял свое слово. И всегда с упреками: он не доверял людям, не верил в их искренность и честность.

Сегодня мистер Купер был более раздражителен, чем обычно, и, уходя спать, не смог удержаться, чтобы не заметить, что Герти принесет мистеру Флинту немало горя и он поступит глупо, если немедленно не отправит ее в приют.

Старик ушел. Вилли с матерью сидели молча. Вдруг Вилли воскликнул:

— Почему, мама, дедушка так ненавидит весь мир?

— Но он никого не ненавидит, Вилли.

— О! Да, конечно, я знаю! Я не это хотел сказать. Почему он не верит, что могут быть добрые люди?

— Не удивляйся, голубчик, — ответила миссис Салливан. — Дедушка был очень несчастлив, перенес много тяжких испытаний, поэтому он все видит в черном свете. Но не надо обращать на это внимания, Вилли. Будь хорошим, старайся добиться лучшего в жизни, и он будет гордиться тобой. Не сомневайся, что он очень доволен, когда слышит хорошее о тебе. Он возлагает большие надежды на твое будущее.

И в душе Вилли не осталось обиды на деда.

У Вилли с этих почти еще детских лет уже была определенная цель в жизни, и он умел идти к ней твердо и неуклонно. Дед был стар, мать — слабая женщина; оба смотрели на Вилли как на свою опору в старости.

И мальчик решил, что оправдает их надежды; он будет работать и обеспечивать стариков. Но это было дело будущего. А сейчас следовало заняться уроками. Закончив их, Вилли, как обычно, прочитал главу из Библии и отправился спать.

После ухода Вилли Герти долго молча рассматривала беленькую статуэтку и о чем-то думала.

Труман подошел к девочке и, взяв ее за подбородок, спросил:

— Ну, как тебе понравился Вилли? Умный мальчик, правда?

— Да, — ответила Герти.

— Хочешь с ним подружиться?

— Очень.

Но все ее внимание поглощал теперь маленький молящийся Самуил.

— Да, — рассеянно повторила Герти. — Дядя, — вдруг спросила она, — а зачем мой Самуил молится Богу? Вили говорит, что этого мальчика зовут Самуил и что он стоит на коленях, потому что молится Богу, который живет на небе. Я что-то не понимаю… А ты?

Труман взял статуэтку, повертел ее и сказал:

— Пожалуй, что и так. Ребенок молится, это верно. Но почему он назвал его Самуилом — не знаю.

— А зачем он молится, дядя Тру?

— Просит, чтобы Бог помог ему быть хорошим и добрым.

— Разве Бог может сделать нас хорошими?

— Конечно, ведь Бог всемогущ.

— Как же Он может нас слышать?

— Он видит и слышит все, что делается на свете.

Герти еще долго расспрашивала, но Труман смог ей ответить не на все вопросы: он просто никогда об этом не думал. Он веровал в Бога по-детски и поступал так, как подсказывала ему совесть. И, может быть, лучше других выполнял заповеди Христа. Герти должна была удовлетвориться тем, что Бог на небесах, что Он всемогущ и что молитва помогает людям быть хорошими и добрыми.

Было уже поздно.

Герти улеглась в своей новой спальне, но долго еще лежала с открытыми глазами. И здесь, как когда-то на чердаке у Нэнси Грант, возле ее постели было окно. Звезды ярко сияли. Глядя на них, она почувствовала прежнее желание узнать, кто зажег эти далекие огоньки.

И вот в ее голове внезапно мелькнула мысль: «Это же Бог зажег звезды! Как же Он должен быть велик!»

Герти встала с постели и подошла к окну; опустившись на колени, она сложила руки, как маленький Самуил, и подняла глаза к небу. Она ничего не говорила, ни о чем не просила. Сердце ее сильно билось. И каждая ее слеза, каждое биение ее сердца были молитвой. И Бог услышал и внял этой мольбе бедного ребенка, и благословение снизошло на эту душу.

На следующий день было воскресенье. Обычно Труман ходил в церковь вместе с семьей Купера, но так как у Герти еще не было теплого верхнего платья и она не могла пойти с ними, то и Труман на этот раз остался дома. Он закутал Герти в ее старый платок и повел гулять. После обеда Труман заснул, сидя у камина, а Герти играла с кошкой.

Вечером Вилли забежал проститься. Он очень спешил: хозяин был строг и любил, чтобы работники возвращались вовремя. Потом, по обыкновению, пришел мистер Купер. Посидев недолго, ушел и он. А Тру, увидев, что Герти уснула крепким сном на скамье, пожалел ее будить и уложил одетую.

Наутро, удивленная тем, что лежит в платье, она встала и побежала спросить Тру, как это получилось. Старик зажигал огонь в камине; получив ответы на свои многочисленные вопросы, Герти принялась убирать комнату и готовить завтрак.

Она вспоминала все советы миссис Салливан и следовала им. За несколько недель она научилась быть полезной. Недаром миссис Салливан думала, что из нее выйдет хорошая хозяйка. Конечно, ее помощь была не такой уж значительной, но все же она избавляла Тру от множества мелких хлопот, а ее маленькие ловкие ручки поддерживали чистоту в квартире, что составляло теперь гордость старика.

Иногда миссис Салливан приходила посмотреть на ее работу; она хвалила Герти и понемногу помогала ей. И ничто не доставляло ребенку большего удовольствия, чем возможность научиться чему-нибудь новому. Были, конечно, и неудачи. Однажды, поджаривая хлеб, она сожгла его; в другой раз разбила чайную чашку. Это стоило ей много слез, но так как Труман никогда не бранил ее, то она скоро утешилась, а потом привыкла и стала аккуратнее.

Кейти тоже не забывала ее и приходила иногда вымыть пол и сделать что-нибудь, что было не под силу ребенку. Таким образом, хозяйство Герти шло недурно, и она становилась все более полезной Труману.

Однажды в воскресенье Герти возвращалась из церкви с дядей Тру, мистером Купером и Вилли. Старики разговаривали о своих делах, а дети болтали между собой. Девочка расспрашивала о церкви, о службе, об игре на органе — все это было для нее ново.

Подходя к дому, Вилли спросил у Герти, смотрела ли она когда-нибудь, как Труман зажигает фонари.

— Смотрела, но давно. Я не ходила с того вечера, как дядя увел меня к себе, — ответила Герти. — Я бы очень хотела, но было холодно, и дядя Тру говорил, что я простужусь.

— Хочешь, пойдем сегодня вечером, — предложил Вилли. — Погода теплая, и, если дядя позволит, мы пойдем с ним. Я часто ходил. Это так весело! В окнах видишь людей, которые пьют чай или беседуют у огня…

— Я очень люблю смотреть, как зажигаются фонари! — перебила его Герти. — Они так славно освещают все вокруг! Давай догоним дядю и спросим.

— Нет, подожди, он разговаривает с дедушкой. Около дома спросим.

Но ему трудно было сдержать нетерпение Герти; не успели они подойти к дому, как она побежала вперед и выпросила у Трумана обещание взять ее с собой. Герти едва дождалась вечера, когда они с Вилли пошли вместе с Труманом зажигать фонари.

Сперва она только восхищенно смотрела на фонари, загоравшиеся один за другим, но когда они дошли до угла и очутились напротив большой аптеки, ее восторг перешел все границы. Хрустальные сосуды, наполненные разноцветными жидкостями, ярко сияли при свете ламп. А когда Вилли сказал, что аптека его хозяина почти такая же, она решила, что он должен быть очень счастлив. Дети замешкались, любуясь аптекой, и фонарщик ушел далеко вперед. Когда они догнали его, он зажигал фонари напротив богатых домов. Бо́льшая часть окон на улицу была закрыта, но на некоторых не было ставней, а занавеси еще не опустили. Они увидели в одной из гостиных красивый зажженный камин, вокруг которого собралась семья; дальше, в другом окне, зажгли блестящую люстру, и хотя в комнате никого не было, но мебель была так великолепна, что Герти радостно захлопала в ладоши. Вилли смог убедить ее отойти, только пообещав, что дальше есть такой же чудесный дом, где они, быть может, увидят очень милых детей.

— Откуда ты знаешь? — спросила она по дороге.

— Я не уверен, но прошлой зимой они всегда стояли у окна, когда приходил дядя Тру.

— А сколько их?

— Две девочки. Одна из них — с чудными волосами и таким кротким личиком! Она походила на восковую куклу, но гораздо красивее.

— Ах, как я хотела бы ее увидеть! — воскликнула Герти.

— Вот они! — сказал Вилли.

— Где?

— Вон, напротив, в этом большом каменном доме. Перейдем на ту сторону, будет лучше видно…

Тру еще не подошел. Это его ждали девочки в окне: не одна Герти любила смотреть, как зажигали фонари. Из освещенной комнаты ничего не было видно на улице, а Вилли и Герти, напротив, было очень удобно ее рассматривать.

Комната была роскошно обставлена; по всей вероятности, тут жили богатые люди. Огонь в камине и висячая лампа ярко освещали комнату. Мягкие ковры, драпировки, картины в золоченых рамах, огромные зеркала поразили Герти. Среди той бедности, в которой она жила с детства, она не видела ничего подобного. Девочка не могла наглядеться на стол, накрытый белоснежной скатертью и уставленный печеньем и пирожными, на блестящую сервировку. Какой-то господин уселся в кресле у огня; нарядная дама присматривала за горничной, накрывавшей на стол, а дети стояли у окна и смотрели на улицу. Это были прелестные девочки, особенно одна из них, по виду — ровесница Герти. Вьющиеся белокурые волосы падали на кружевной воротник, большие голубые глаза, розовые щечки — точно ангелочек. Герти не знала, как выразить свой восторг:

— Ах, какая хорошенькая девочка! А дама-то какая нарядная! Посмотри, Вилли, что это там, на столе? Вот вкусно-то должно быть! А какое там большое зеркало!

Тут подошел Труман.

Свет от фонаря осветил тротуар, и дети заметили Вилли и Герти. Не было слышно, что они говорили, но Герти поняла, что речь идет о ней. Ей это было неприятно, и она спряталась за фонарный столб. Уходя, она еще раз заглянула в окно, чтобы увидеть детей: они усаживались за стол, а горничная стала опускать шторы.

Герти взяла Вилли за руку, и они побежали догонять дядю Тру.

— Хотела бы ты жить в таком доме, Герти? — спросил Вилли.

— Конечно! — не задумываясь, ответила Герти.

— И я тоже, и я добьюсь этого!

— А как?

— Буду работать, разбогатею и куплю себе такой дом.

— Да ведь на это нужно кучу денег.

— Я и хочу заработать много денег. Хозяин этого дома приехал в Бостон без гроша. Если он сумел разбогатеть, почему же я не сумею?

— Как же он нажил столько денег?

— Не знаю. Да мало ли, как можно. Говорят, нужно счастье… А я думаю, что важнее умение.

— А знаешь, что бы я сделала, если бы была богата? — сказала Герти.

— Ну, что?

— Я бы купила дяде Труману кресло с мягкими подушками, потом завела бы много-много больших ламп и зажигала бы их, чтобы в комнате было светло, как днем!

— Ты так любишь свет, Герти?

— О, еще бы! — воскликнула девочка. — Я люблю звезды, люблю солнце, люблю фонари дяди Трумана…

Герти весело прыгала. Дети говорили о своем будущем и о том, как они разбогатеют.

Герти тоже стала мечтать, что она будет работать и заработает много денег. Вилли рассказывал, как хорошо и богато они будут жить с дедушкой, с его матерью и с дядей Труманом.

При повороте на другую улицу Герти вдруг остановилась и отказалась идти дальше.

— Ты устала? — спросил Вилли.

— Нет! Но дальше я не пойду!

— Почему же?

— Потому что… — Герти понизила голос и почти прошептала на ухо Вилли: — Там живет Нэнси Грант; вот ее дом, и я не могу дальше идти. Я боюсь!..

— О! — сказал Вилли, гордо вскинув голову. — Хотел бы я знать, чего ты боишься, если ты со мной! Пусть кто-нибудь только посмеет тебя тронуть! А дядя Тру? Смешно, право!..

Это убедило Герти, и ее страх пропал. По своей природе она вовсе не была робкой, и ей захотелось показать Вили свою бывшую мучительницу. Они подошли к дому. Нельзя было найти лучшего случая: стоя у открытого окна, Нэнси ссорилась с одной из соседок. Вся ее поза выражала гнев; ее лицо было обезображено злобой, и по нему можно было судить о характере этой женщины.

— Которая же из них Нэнси Грант? — спросил Вилли. — Вот эта высокая, с кофейником в руке?

— Да, — ответила Герти. — Она сейчас подерется с миссис Бирч. — Ведь она просто не может с кем-нибудь не подраться! Она нас не видит?

— Нет, не бойся. К тому же она слишком сердита. Пойдем дальше, не будем останавливаться.

Но Герти не двигалась с места. Уверенная в защите Вилли, она смотрела прямо на Нэнси; глаза ее сверкали, но не блеском радости и веселья, как раньше, а мрачным огнем ненависти, которую вид Нэнси вызвал с новой силой.

Вилли спешил домой; увидев, что Труман уже далеко, он пошел вперед, полагая, что Герти последует за ним.

— Идем, Герти, я не могу ждать; пора домой, — не оборачиваясь, позвал он.

Герти оглянулась и увидела, что осталась одна. Нагнувшись, она подняла с дороги камень и бросила его в окно. Стекло разлетелось вдребезги; раздался яростный крик; но Герти не стала дожидаться последствий своей проделки. Вне себя от страха, она пустилась бежать со всех ног, обогнала Вилли и остановилась только возле Трумана.

— Ты что там наделала? — подойдя, спросил Вилли.

Она пожала плечами, надулась и объявила, что сделала это нарочно.

Труман с Вилли переглянулись, но промолчали. Герти до самого дома больше не сказала ни слова.

Вилли пожелал у ворот им спокойной ночи, и, как всегда, они не видели его всю следующую неделю.

Однажды после полудня мистер Купер собрался в церковь, чтобы приготовить все необходимое к воскресной службе. Ему приходилось брать с собой множество разных вещей, которые могли ему понадобиться.

— Папа, — сказала миссис Салливан, — отчего бы вам не взять с собой маленькую Герти? Вам трудно все нести одному, она помогла бы вам.

— Ну, вот еще! Только будет мешать! — сердито буркнул мистер Купер. — Я и сам отнесу.

Но когда он взял в одну руку фонарь и ведро с углем, взвалил на плечо лесенку, а в другой рукой подхватил корзину с растопкой, то оказалось, что действительно остались еще молоток и большой сверток гвоздей.

Миссис Салливан попросила Герти пойти с ее отцом и помочь ему. Девочка взяла молоток и гвозди и весело пошла со стариком. Когда они дошли до церкви, мистер Купер сказал, что она может играть, как хочет, до ухода, только чтобы ничего не портить и не шуметь, и отправился по своим делам.

Сначала Герти стала рассматривать скамьи и все, что до сих пор не разглядела как следует, затем взобралась на кафедру и вообразила себя говорящей проповедь. Однако вскоре она заскучала, но тут органист, вошедший незаметно для нее, начал играть что-то тихое и очень красивое. Герти уселась на ступеньках кафедры и с удовольствием стала слушать певучие звуки органа. Через некоторое время большая дверь открылась, впуская двух посетителей, которые тут же привлекли внимание Герти.

Один, худощавый, маленького роста человек, с редкими седыми волосами, судя по одежде, был пастором. Во всей его наружности чувствовалось какое-то особенное спокойствие и кротость. Он вел под руку молодую даму лет двадцати пяти, немного ниже среднего роста и хорошо сложенную; черты лица у нее были тонкими и правильными. Одета и причесана она была просто и аккуратно. Она медленно шла по церкви, не поднимая глаз, и длинные ресницы почти касались щек. Посетители дошли до того места, где сидела Герти, но не заметили ее.

— Я очень рад, — говорил господин, — что вы любите игру на органе. Хотя я сам и не знаток, но слышал, что этот инструмент очень хорош и что Герман мастерски на нем играет.

— Я очень люблю музыку, — отвечала дама, — а эта вещь мне особенно нравится. Быть может, это настроение дополняет торжественный покой, который царит здесь. Я очень люблю пустую церковь, и вы были очень добры, что зашли ко мне. Как это вам пришло в голову?

— Я знал, в котором часу Герман будет играть, а когда увидел, какая вы бледная, то нашел, что вам не мешает прогуляться.

— Это правда, мне нужно гулять; но миссис Эллис была занята, а одна я не могу выходить.

— Я думаю, мистер Купер здесь. Надо поговорить с ним насчет освещения. Дни теперь такие короткие и так рано темнеет, что я хочу попросить его немного больше открыть жалюзи, иначе завтра я не смогу читать проповедь.

В эту минуту мистер Купер вошел в церковь. Увидев пастора, он подошел к нему и стал просить куда-то пойти с ним. Тот не решался, посматривая на даму, но все же сказал ей:

— Эмилия, мистер Купер просит меня пойти с ним к миссис Гласс. Это, правда, недалеко, но оставлять вас одну мне не хочется.

— Конечно, идите, — ответила Эмилия. — Я с удовольствием останусь здесь и послушаю музыку. Не торопитесь из-за меня, господин Арнольд.

Пастор довел Эмилию до стула, заботливо усадил ее и ушел с мистером Купером.

Никто не обратил внимания на Герти. Она сидела на верхних ступеньках кафедры, и ее совсем не было видно. Но когда дверь стукнула, она стала спускаться с лестницы. При первом ее движении дама вздрогнула и испуганно вскрикнула:

— Кто там?

— Я, — ответила Герти, глядя на даму, и подошла к ней.

У дамы был такой тихий, нежный голос, что она не боялась. Незнакомка положила руку на головку Герти и спросила:

— Кто ты такая?

— Я — Герти.

— Как ты сюда попала?

— Мистер Купер взял меня с собой, чтобы помочь ему кое-что нести.

— Сядь пока возле меня и поговорим. Где ты живешь?

— У дяди Тру. Он взял меня к себе, когда Нэнси Грант меня выгнала.

— Так это ты? Я слышала о тебе. Мистер Флинт мне рассказывал.

— Вы знаете дядю Тру?

— Очень хорошо.

— А как вас зовут?

— Эмилия Грэм.

— О, я вас знаю! — радостно воскликнула Герти. — Я вас знаю. Это вы упросили его взять меня. Вы подарили мне платья! Вы такая добрая, я вас очень люблю. О, как я вас люблю!

Восторженный тон Герти, по-видимому, тронул мисс Грэм. Она обняла девочку и молча привлекла ее к себе.

Теперь Герти видела ее совсем близко и смотрела на нее с недоумением. Наконец она заговорила.

— Вы хотите спать? — спросила она.

— Нет, почему ты так думаешь?

— Да у вас глаза закрыты.

— Они всегда закрыты, дитя мое.

— Всегда? Почему?

— Я слепая, Герти. Я ничего не вижу.

— И меня не видите?

— Нет, — сказала мисс Грэм.

— О, как хорошо! — с облегчением вздохнула Герти.

— Хорошо? — удивилась Эмилия.

— Я рада, что вы не можете меня видеть. Может быть, вы и полюбите меня.

— Значит, если бы я тебя видела, то не полюбила бы?

— Нет, я слишком безобразна! Я очень рада, что вы меня не видите…

— Но подумай, Герти, — перебила ее Эмилия. — Что бы ты сказала, если бы не могла видеть дневного света и вообще ничего-ничего вокруг себя?

— Так вы не видите ни солнца, ни звезд, ни неба, ни этой церкви? Для вас всегда ночь?

— Да, всегда, всегда ночь!..

Из глаз Герти вдруг полились слезы. Она так искренне огорчилась, что и Эмилия, давно примирившаяся со своей слепотой, вместе с ней горько заплакала.

— Успокойся! — сказала она наконец. — Не плачь! Я уже привыкла, и это не мешает мне быть счастливой.

— Ах, разве можно быть счастливой, живя во тьме? — воскликнула Герти. — Уж лучше бы вы все видели, хотя бы тогда и не полюбили меня. Разве вам никак нельзя открыть глаза?

— Нет, — со вздохом ответила Эмилия. — Поговорим лучше о тебе. Откуда ты взяла, что ты безобразна?

— Все так говорят, а ведь никто не любит некрасивых детей.

— Если это хорошие, добрые дети, то их любят, пусть даже они и некрасивы, — заметила Эмилия.

— Но я не добрая, — созналась Герти, — я очень злая.

— Если постараешься исправиться, все будут тебя любить. Ты знаешь, дядя Флинт очень любит свою девочку. Так что тебе нужно приложить все старания, чтобы он был тобой доволен.

Мисс Грэм много расспрашивала Герти о том, как она жила прежде. Печальная повесть девочки так заинтересовала Эмилию, что она не заметила, как прошло время и как ушел органист. Герти всегда легко поддавалась ласке. Приветливость Эмилии, ее тихий, ласковый голос покорили сердце девочки, и она доверчиво и охотно отвечала на все вопросы.

Эмилии Герти тоже понравилась; но она поняла, как мало на нее обращали внимания до сих пор и как необходимо ей хорошее воспитание. Между тем вернулся мистер Арнольд.

— Милая моя, — сказал он Эмилии, — вы, вероятно, подумали, что я забыл о вас; меня задержали дольше, чем я думал.

— А разве вы долго там пробыли? — ответила Эмилия. — Я и не заметила. У меня была интересная собеседница.

— Откуда же взялась эта крошка?

— Она была в церкви с мистером Купером. Разве он не пришел за ней?

— Купер? Нет, он пошел прямо домой. Верно, забыл о ребенке. Что же нам с ней делать?

— А далеко это? Не можем ли мы ее проводить?

— Да порядочно. И нам не по дороге. Вы устанете.

— Нет-нет, я не устану. Я хорошо отдохнула. Да и нельзя же отпустить ее одну. Я все равно буду беспокоиться.

У дверей дома, где жил Труман, Эмилия поцеловала девочку и простилась с ней; Герти потом всю ночь снилась эта славная, милая барышня.

Мисс Эмилия Грэм была очень доброй и сердечной девушкой. Собственное несчастье — потеря зрения — сделало ее еще более отзывчивой к страданиям других. Она никогда не отказывала в помощи тем, кто в ней нуждался. Она не забыла Герти и часто думала о ней. Не только горькая доля этого ребенка вызывала сочувствие; ее привлекала сама девочка. Ей вспоминалось, как доверчиво Герти отнеслась к ней в первую минуту их знакомства; как потом девочка искренне горевала, узнав, что она слепа, как старалась выразить ей свое участие.

Спустя несколько дней она попросила позвать Трумана и долго говорила с ним о Герти.

Между прочим, Эмилия спросила его, намерен ли он отправить девочку в школу.

— Уж, право, не знаю, — ответил фонарщик, — она такой странный ребенок, пожалуй, не поладит с другими детьми; да и мне будет без нее тоскливо, я так к ней привык.

Эмилия убеждала его, что Герти уже пора учиться, и чем раньше она начнет ходить в школу, тем легче ей будет ужиться с другими детьми.

— Это верно, мисс Эмилия. Если вы находите, что ее надо отдать в школу, я с ней поговорю.

— Непременно поговорите, Труман. — Я уверена, что ей там понравится, и дело пойдет на лад. Если нужно что из платья, я…

— О, нет, нет, мисс Эмилия, ничего не нужно! Благодаря вам у нее всего вдоволь…

— Хорошо. Но если что-нибудь понадобится, вы мне скажете. Вы ведь знаете, что мы взяли ее на воспитание вместе. К тому же мой отец считает себя вашим вечным должником за службу, которая обошлась вам так дорого. Не забудьте же, что мне всегда будет приятно сделать что-нибудь для Герти. И пришлите ее как-нибудь ко мне.

Труман горячо поблагодарил ее и обещал привести Герти.

Но когда через несколько дней они пришли, экономка сказала, что барышня больна и никого не принимает. Это их очень огорчило.

Эмилия действительно простудилась, долго пробыв в холодной пустой церкви, и захворала.

В субботу вечером, при Вилли, Труман завел речь о школе. Герти сперва и слушать не хотела, но Вилли настойчиво советовал ей поступить в школу. Когда же она узнала, что это также желание мисс Грэм, то решила начать ходить в школу прямо с будущей недели.

В понедельник Труман отвел Герти в школу; ее приняли, и она начала учиться. Когда в следующую субботу Вилли пришел домой, то прежде всего отправился к Труману: ему не терпелось узнать, как идут дела у Герти. Она сидела за столом; в руках у нее была азбука. Увидев его, девочка закричала:

— Вилли! Вилли! Послушай, как я читаю!

Она уже знала азбуку и умела прочесть по складам несколько слов. Вилли с удивлением узнал, что Герти охотно ходит в школу, что учительница и подруги ей нравятся и во время перемен ей очень весело. А он, по правде сказать, боялся, как бы у Герти не случилось с учительницей или с подругами какой-нибудь такой вспышки, какие у нее часто бывали. Но пока все шло прекрасно, и Герти была довольна и весела.

Вилли обещал помогать девочке, если что-то покажется ей трудным.

Так продолжалось недели две-три; Герти аккуратно ходила в школу и делала большие успехи. Каждую субботу Вилли проверял ее знания, помогал ей, поощрял ее. Он по-прежнему боялся за отношение Герти к другим девочкам, тем более что она уже не раз их бранила. Увы, его опасения вскоре оправдались.

Однажды в большую перемену дети играли во дворе школы. Вдруг Герти увидела Трумана, который проходил по улице со своей лесенкой на плече и жестянкой масла в руке.

Обрадовавшись, девочка бросилась за ним. Через несколько минут она вернулась, запыхавшаяся, но очень довольная неожиданной встречей. Некоторые девочки видели это и, когда она вернулась, спросили ее:

— Что это за старик?

— Это мой дядя Тру, — сказала Герти.

— Кто такой?

— Мой дядя, мистер Флинт, у которого я живу!

— Так вот ты чья! — сказала со смехом одна девочка. — Старого табачника… Вот уж!..

Нашлись и другие, которые подхватили эту злую насмешку, и прозвище «старый табачник» раздавалось со всех сторон.

Герти пришла в бешенство; сжав кулаки, она бросилась на детей. Ничего не видя перед собой, она била направо и налево, но ее враги, конечно, взяли верх и вытолкали ее со двора. Она во весь дух пустилась домой. По дороге она толкнула какую-то женщину, которая важно шла по тротуару, ведя под руку другую даму, гораздо меньше ростом.

— Ах ты, дрянь! — закричала высокая женщина. Но девочка еще быстрее понеслась к дому.

Там она забилась в угол за кроватью в комнате Трумана, уткнувшись в стену и закрыв лицо руками. Никого, даже миссис Салливан, не было дома, и она могла кричать, не стесняясь.

Вдруг стукнула калитка, и чьи-то незнакомые шаги приблизились к комнате мистера Флинта. Герти притихла. Постучали в дверь. Она молчала. Не дождавшись ответа, дверь отворили и вошли.

— Кажется, никого нет, — произнес громкий женский голос.

— Очень жаль, — отозвался другой, и Герти тут же узнала голос мисс Грэм.

— Я говорила, что незачем было идти, — продолжала миссис Эллис, та самая женщина, которую Герти испугала на улице.

— А я вовсе не жалею, что пришла, — возразила Эмилия. — Можете оставить меня здесь, пока сходите к вашей сестре. Наверное, мистер Флинт или девочка скоро вернутся.

— Но, мисс Эмилия, вы только что поправились, того гляди, опять простудитесь. Да и ваш отец будет недоволен.

— Нет, нет, миссис Эллис, здесь тепло. Доведите меня до кресла. Мне там будет удобно.

— Ну хорошо. Но я все же сначала растоплю камин.

Женщина разожгла уголь, не жалея растопки, и ушла только тогда, когда камин уже ярко пылал. Как только стукнула дверь за миссис Эллис, Герти перестала сдерживаться и, тяжело вздохнув, всхлипнула:

— О Господи!

— Как, Герти? Ты тут?

— Да.

— Подойди же сюда!

Девочка тут же встала и кинулась к ногам Эмилии; она спрятала лицо в складках платья и громко зарыдала. Все ее тело дрожало.

— Ну, что с тобой случилось? — спросила Эмилия.

Но Герти не смогла ответить; пришлось подождать, пока она немного успокоится.

Тогда Эмилия взяла девочку на колени, обняла ее и, отирая ей слезы, спросила, ходит ли она в школу.

— Ходила, — ответила Герти, — но больше не пойду.

— Почему же?

— Потому, — вскакивая, сердито воскликнула Герти, — что я ненавижу всех этих девчонок!..

— Герти!.. — прервала ее Эмилия. — Никогда не говори так, не надо никого ненавидеть.

— Почему?

— Потому что это плохо.

— Нет, это не плохо, и я их ненавижу! И Нэнси Грант ненавижу! И всегда буду ненавидеть! А вы разве никого не ненавидите?

— Никого!

— А кто-нибудь топил вашего котенка? Кто-нибудь называл вашего отца старым табачником? Если бы все это с вами случилось, вы бы тоже ненавидели этих людей, как и я!

— Герти, — строго ответила Эмилия, — ты же мне говорила, что хочешь постараться исправиться и заслужить, чтобы тебя любили. Если ты хочешь, чтобы тебе прощали и тебя любили, надо прощать обиды другим и любить их.

— Да, — ответила Герти.

— Так вот, если хочешь, чтобы прощали тебе, надо уметь прощать другим.

Герти молчала.

— Мисс Эмилия, — наконец сказала она глухим голосом, — я попытаюсь, но думаю, что из этого ничего не выйдет.

Мало-помалу по дыханию девочки Эмилия заметила, что та крепко уснула, утомленная пережитым волнением.

Когда вернулась миссис Эллис, она нашла Герти спящей на коленях Эмилии. Мисс Грэм попросила экономку переложить ребенка на постель. С удивлением всмотревшись в лицо девочки, та обернулась к Эмилии:

— Да ведь это девчонка, которая сегодня на улице чуть не сбила нас с ног!

Смешно было представить себе, чтобы восьмилетний ребенок мог сбить с ног такую крупную даму, как миссис Эллис. Но Эмилия промолчала.

Эта сцена произвела тяжелое впечатление на мисс Грэм. Никто лучше ее не мог понять, какую трудную жизнь сулил Герти ее необузданный нрав. Ночью она долго не спала, размышляя о том, как помочь девочке, и усердно моля Бога научить ее, как спасти несчастного ребенка.

В следующее воскресенье Герти сидела на скамеечке перед камином в комнате Эмилии. Она впилась глазами в лицо мисс Грэм и с благоговением слушала ее наставления и советы. Герти чувствовала, что Эмилия не похожа на других людей, что она гораздо лучше их, и невольно подчинялась ее влиянию.

И хотя Эмилия не видела задумчивого личика, обращенного к ней, но неподвижная поза ребенка и маленькая ручка, сжимавшая ее руку, говорили ей о том, что сказанные слова захватили внимание ребенка и принесут свои плоды.

После той схватки со «старшими» Герти не ходила в школу. Все увещевания Трумана ни к чему не привели. Герти ни за что не соглашалась идти в школу. Тогда за дело взялась Эмилия. Она ласково объясняла девочке, что хотя та и была обижена оскорблением, нанесенным ее приемному отцу, и не ходит в школу, чтобы не встречаться с обидчицами, между тем, зная, как хочется Труману, чтобы она ходила в школу, ей следовало исполнить его желание и тем самым доказать ему свою любовь.

Она говорила так убедительно, что Герти, наконец, обещала пойти на другой день в школу.

Мисс Грэм посоветовала, как держать себя с девочками, и обещала, что мистер Флинт пойдет с ней и извинится перед учительницей за ее отсутствие, и что в этом отношении у нее не будет неприятностей. На следующее утро Труман действительно повел Герти в школу. Попросив доложить о себе учительнице, он рассказал ей все, как было, и просил ее присмотреть за девочкой.

Мисс Браун была умной и сердечной женщиной. Она пристыдила девочек, которые своими нападками вывели Герти из себя, и взяла с них обещание больше ее не обижать. Вскоре Герти сошлась с тихими, скромными девочками одного с ней возраста. Они вместе играли на переменах, и никаких столкновений больше не было.

Герти всю зиму аккуратно посещала школу и делала быстрые успехи.

Прошла зима; наступила весна, а с ней — ясные, солнечные дни.

Окна и двери были раскрыты настежь; птички весело распевали. Герти стала такой веселой и так радостно бегала по дому, что дядя Труман говорил: девочка летает, как птичка.

Добрый старик любил Герти, как родную дочь. В хорошую погоду они усаживались рядом на скамью, и Герти читала ему вслух. Старый фонарщик внимательно слушал бесчисленные рассказы о маленьких девочках, которые никогда не лгали, или о мальчиках, которые никогда не шалили, или, еще чаще, о детях, которые смогли преодолеть свой характер. Опершись локтями о колени, Тру слушал эти детские рассказы, смеясь вместе с Герти, вместе с ней сочувствуя горестям маленьких героинь и радуясь торжеству правды, послушания и терпения.

Зная, какое сильное впечатление производит на детей чтение, Эмилия старательно выбирала книги для Герти.

Жизнь последней была теперь настолько спокойной и счастливой, насколько тревожной и безрадостной она была в прежние времена; полгода тому назад она была одна на свете, без покровителей, без друзей. Теперь у нее было много друзей, и она знала, что значит любовь, забота, ласка.

Она была счастлива всю неделю, но суббота и воскресенье были для нее, как и для миссис Салливан, особенными днями, настоящими праздниками, потому что в субботу приходил Вилли. Они вместе готовили уроки, гуляли, смеялись и играли. Никто лучше него не умел рассказывать, играть с ней, развлекать ее. Уже с понедельника Герти начинала считать, сколько дней осталось до субботы. Если в течение недели что-нибудь не ладилось, например, останавливались старые часы с кукушкой, что-то трудное встречалось в уроке или кто-нибудь обижал или огорчал ее, — Вилли умел все уладить. И Герти так же нетерпеливо ждала мальчика, как и его мать.

Послеобеденное время по воскресеньям Герти проводила в комнате Эмилии, слушая ее кроткий голос и незаметно для себя заряжаясь ее добротой. Мисс Грэм не читала ей нравоучений. Герти и не подозревала, что она ходит туда учиться; между тем слепая девушка мало-помалу зажгла свет в душе ребенка. И через много лет, когда доброта свила себе прочное гнездо в ее сердце, Герти, глядя в прошлое, чувствовала, что в эти воскресные дни, сидя у ног Эмилии, она получила первые искры этого бессмертного пламени, которое уже никогда не погаснет.

Весной Герти узнала, что мистер Грэм с дочерью собираются провести лето за городом, в шести милях от Бостона. Мистер Грэм всю зиму был занят своими делами, но едва наступало лето, его тянуло к природе. Все дела откладывались и заменялись работой в саду, уходом за растениями.

Эмилия обещала как-нибудь в хорошую погоду прислать за Герти. Девочка была в восторге от этого предложения, а когда побывала на даче, то целых три месяца не переставала вспоминать об этой поездке.

Дни стали длиннее, и Вилли часто мог отлучаться из аптеки домой на час-другой. Это было вознаграждением за отсутствие Эмилии, тем более что Вилли всегда умел развлечь и утешить Герти.

Был чудный вечер в конце апреля, когда Герти ходила прощаться с мисс Грэм перед ее отъездом в деревню. Вернувшись, она даже не зашла в комнату и горько плакала, стоя во дворе. В руках у нее были новая книга и новая грифельная доска, которые ей подарила на прощание Эмилия. Книгу она даже не развернула, а по доске ручьем текли слезы. Девочка была так поглощена своим горем, что не заметила, как подошел Вилли.

— Что же, Герти, так-то меня нынче встречают? Ни мамы, ни дедушки нет дома, а ты плачешь так, что я не вижу твоего лица из-за слез… Ну, полно, пожалуйста, перестань плакать!

— Вилли, — всхлипывая, ответила девочка, — ты знаешь, что мисс Эмилия уехала?

— Уехала? Куда?

— Очень далеко! Шесть миль отсюда! И на все лето!

— Шесть миль! Да, это действительно ужасно далеко! — расхохотался Вилли.

— Но я ведь больше не смогу видеться с ней!

— Ты увидишь ее будущей зимой.

— О, этого так долго ждать!

— А за что ты ее так любишь?

— Да ведь и она меня любит, хоть и не видит. А так, как она, кроме дяди Тру, меня никто не любит.

— Это невозможно. Она никогда не видела тебя и не может любить тебя так, как я, который видит тебя всегда; а я люблю тебя больше всех на свете после мамы.

Герти недоверчиво покачала головой.

— Не веришь? А я по дороге сюда всегда говорю себе: «Сегодня увижу Герти», а если что случится, то: «Я расскажу об этом Герти».

— Я не думала, что ты меня любишь.

— А почему?

— Потому что девочки говорят, что я самая безобразная в классе.

— Ну и что? — возразил Вилли. — Я уверен, что это просто глупые девчонки. Конечно, не сказать, что ты красавица. Но мне нет никакого дела до того, что говорят другие, — мне ты нравишься. Когда ты плачешь, я тоже готов плакать. Вчера Джордж Брэй побил свою сестренку за то, что она разорвала его змея; а я никогда не побил бы тебя, хоть бы ты все у меня переломала.

И они действительно любили друг друга, как ни различны были их натуры. Вилли был прилежен, терпелив, с ровным и спокойным характером, и все относились к нему с симпатией. Герти же была раздражительна, вспыльчива, резка, чрезвычайно обидчива.

И даже теперь ее любили лишь немногие, только те, кто знал ее очень близко.

За лето дети сошлись еще больше: Вилли заменил Герти Эмилию, хотя девочка не забывала своей покровительницы. Когда в октябре Эмилия вернулась, то была поражена успехами Герти за ее отсутствие. Уже прошлой зимой она иногда читала Эмилии вслух; теперь она стала читать гораздо лучше. Как для своего удовольствия, так и для пользы ребенка Эмилия просила ее приходить ежедневно, чтобы почитать часок. Герти была счастлива, что может хоть что-то сделать своей дорогой мисс, которая говорила об этом как о личном для нее одолжении. Отправляясь зажигать фонари, Труман отводил девочку к мисс Грэм, а на обратном пути заходил за ней.

Эмилия давала Герти не только детские книги.

Она видела, что девочка очень живая и способная, и чтение посерьезнее не могло повредить ей, а напротив, должно развить ее любознательность. Герти нравилось серьезное чтение, так как Эмилия объясняла ей все, чего она не понимала. Так она многое узнала.

Герти быстро продвигалась в своем развитии, и этим в огромной мере была обязана своим беседам с мисс Грэм и разговорам с Вилли. Как мы уже знаем, Вилли очень любил учение, и успехи Герти доставляли ему большое удовольствие. После двухлетней дружбы Вилли уже не был ребенком, ему шел пятнадцатый год, и страсть, которую Герти проявляла к учению, еще больше воодушевляла его. Ведь если десятилетняя девочка может сидеть за книжками после девяти часов вечера, пятнадцатилетнему юноше стыдно при ней тереть глаза и жаловаться на усталость.

К этому времени они начали вместе изучать французский язык.

Бывший учитель Вилли очень любил мальчика, который был у него лучшим учеником. Всякий раз, встречая его, он справлялся о том, что тот делает и продолжает ли заниматься.

Когда Вилли поступил на работу, учитель нашел, что у мальчика достаточно много свободного времени, и еще настойчивее советовал ему учиться дальше. Он и уговорил Вилли заняться французским, который мог ему пригодиться в жизни; он же дал Вилли и все необходимые учебники.

Само собой разумеется, что Герти не могла отстать от Вилли; у нее тоже возникло желание учиться французскому языку. Скоро выяснилось, что у нее большие способности к учебе, и она не уступала Вилли.

По вечерам в субботу Труман усаживался на скамью и сидел тихо, чтобы не мешать детям, а Вилли и Герти сидели, склонясь над книгой, и занимались переводами.

Работа шла дружно: Герти искала слова в словаре, а Вилли составлял фразы.

Итак, умственное развитие Герти быстро продвигалось вперед.

А как же шло ее нравственное развитие? Научилась ли она владеть собой, отличать добро от зла, правду от лжи?

Да, тяжелый труд, который мисс Грэм взяла на себя по отношению к заброшенному ребенку, не пропал даром; надо признать, что многое далось даже легче, чем можно было ожидать: характер Герти сделался прямым и благородным. Добром от нее можно было добиться всего; строгость же всегда ее только раздражала.

За эти два года Герти переродилась настолько, что Эмилия теперь не беспокоится за ее будущее, Труман гордится ею, миссис Салливан и даже старик Купер постоянно говорят, что Герти во всех отношениях изменилась к лучшему.

Однажды декабрьским вечером (это была третья зима, которую Герти проводила у Трумана Флинта) вошел Вилли с французскими книгами под мышкой. После обычного приветствия он воскликнул, бросив словарь и грамматику на стол:

— Герти, прежде чем сесть заниматься, я должен рассказать тебе самую смешную историю в мире. Это приключилось со мной сегодня. Я так хохотал дома, когда рассказывал маме!

— Я слышала, как вы смеялись, — ответила Герти, — и если бы я не была так занята, то непременно прибежала бы послушать. Ну, рассказывай скорей!

— А вот что, — начал Вилли. — Вы, вероятно, заметили, как утром все покрылось льдом. А как блестело! Когда солнечные лучи упали на большой вяз против нашей аптеки, мне казалось, что ничего красивее я в жизни не видал. Но это к рассказу не относится, разве только то, что тротуары были, как и все остальное, просто ослепительны.

— Я знаю, — прервала Герти, — я упала, когда шла в школу.

— Больно ударилась?

— Нет. Что же было дальше?

— Часов около одиннадцати стою я у дверей магазина и смотрю на прохожих и вдруг вижу: идет по улице самая смешная особа, какую только можно себе представить. Надо тебе сказать, на ней было что-то вроде платья, шелковое или атласное, черное, узкое-преузкое и отделанное рыжеватыми кружевами, которые некогда были, вероятно, черными, а теперь утратили цвет. Еще на ней был серый плащ, тоже шелковый; ты, вероятно, подумала бы, что он времен Ноева ковчега. Шляпу описать нельзя. Я могу только сказать, что она была вдвое больше всякой другой дамской шляпы, а к ней была привязана вуаль, которая спускалась чуть не до пят. Но замечательнее всего были очки. Я не видел ничего огромнее и ужаснее! Кроме того, она несла рабочий мешок, черный, шелковый, на котором были зигзагами нашиты лоскутки всевозможных цветов; носовой платок был пристегнут к мешку булавкой; и в такое время года, подумай только, на шнурочке болтался огромный веер из перьев, а в довершение всего — большой журнал, завязанный в платок! Боже! Я не могу без смеха вспомнить и половины того, что она несла, все это было пристегнуто большими желтыми булавками и общей кучей висело на левой руке вокруг мешка. И все-таки платье было в ней не самое смешное. Надо было видеть ее походку! Она казалась старой и слабой, и видно было, что ей очень трудно держаться на гололедице; несмотря на это на лице сияла такая улыбочка!.. Герти, жаль, что ты ее не видела, а то смеялась бы до сих пор.

— Какая-нибудь несчастная безумная? — спросил Тру.

— Нет, нет, — ответил Вилли, — просто большая оригиналка, но, я думаю, не сумасшедшая. Как раз напротив аптеки она поскользнулась и во весь рост растянулась на тротуаре. Я бросился к ней, испугавшись, что такое падение может убить это бедное маленькое создание. Мистер Брэй и какой-то покупатель выбежали за мной. Сначала она растерялась; мы перенесли ее в аптеку, и она через минуту-другую пришла в себя. Вы сказали «сумасшедшая», дядя Тру? О, ничего подобного! Она все прекрасно понимает, ручаюсь вам. Как только она открыла глаза и сообразила, что случилось, она стала искать свой рабочий мешок с его принадлежностями; все пересчитала, чтобы убедиться, что ничего не пропало, и с довольным видом покачала головой. Хороша сумасшедшая! Мистер Брэй налил в стакан укрепляющего и преподнес ей. Все грациозные ужимки и гримаски вернулись к ней, и когда мистер Брэй предложил старушке выпить, она отступила немного, сделав старинный реверанс, и вытянула вперед руки, чтобы выразить ужас, который внушало ей подобное предложение. Господин, который переносил даму, улыбнулся и сказал, что это ей не повредит. Тогда она быстро обернулась к нему, сделала еще один реверанс и ответила надорванным голосом: «Можете ли вы, сударь, честным словом благородного человека заверить меня, что это не опьяняющее лекарство?» Он с большим трудом удержался от смеха, но сказал ей, что она может быть спокойна. «В таком случае я рискну принять это питье, — милостиво согласилась дама, — оно довольно ароматно». Ей, видно, понравился также и вкус, потому что она выпила все до последней капли и поставила стакан.

Она уже оправилась и собиралась идти дальше, но ей было очень опасно идти одной по такой гололедице. Мистер Брэй, вероятно, был того же мнения, потому что он спросил, куда она идет. Она ответила, что шла в гости к госпоже такой-то, которая живет около бульвара. Я тронул за руку мистера Брэя и тихо сказал ему, что если он может минутку обойтись без меня, я пойду проводить ее. Он ответил, что я ему не понадоблюсь раньше, чем через час. Я предложил даме руку и сказал, что буду очень рад проводить ее. Надо было видеть ее в этот момент! Однако она взяла меня под руку, и мы отправились в путь. Наверное, мистер Брэй и другой господин очень смеялись, глядя на нас; но мне было жаль пожилую даму, и я не хотел, чтобы она упала еще раз. Все встречные останавливались и глядели на нас: мы были смешной парой. Она не только оперлась на мою руку, но ухватилась за нее обеими руками, так что я тащил ее, как корзину. Мне интересно было узнать, кто она такая.

— Ты знаешь, как ее зовут? — спросила Герти.

— Нет, — ответил Вилли, — она не захотела мне сказать. Я спросил ее, но она дребезжащим голоском ответила мне (тут Вилли расхохотался), что это тайна и что настоящий рыцарь должен сам узнать имя своей прекрасной дамы. О! Это было комичное приключение! Я спросил, сколько ей лет. Мама находит, что это было невежливо, но как бы там ни было, это единственная невежливость, которую я позволил себе, и дама сама могла бы это подтвердить.

— Сколько же ей лет?

— Шестнадцать!

— Да что ты, Вилли!

— Так, по крайней мере, она мне сказала! А верный и вежливый рыцарь должен верить своей красавице.

— Бедняжка! — сказал Тру. — Она, должно быть, впала в детство.

— Да нисколько, дядя Тру, — возразил Вилли. — Конечно, иногда, слушая ее бессмыслицы, можно предположить такое; но потом она начинает говорить вполне разумно. Она сказала, что премного мне обязана за внимание, которое я оказал ей, старой женщине. Придя на улицу Бэкона, мы встретили целый пансион молодых девушек, красивых, юных. Как только она издали их заметила, то решила, что я покину ее и пойду с ними. Но она затаила месть! И счастье для меня, что у меня не было подобного намерения, потому что это невозможно было бы выполнить. Некоторые останавливались и смотрели на нас с любопытством. Меня это нисколько не беспокоило, но дама думала, что мне это очень неприятно, и когда мы миновали девушек, она похвалила меня за мою «благосклонность» — это оказалось ее любимым выражением.

Вилли остановился, чтобы передохнуть. Тру похлопал его по плечу.

— Хороший мальчик, Вилли! — воскликнул он. — Славный парень! Он всегда уважает старость. Это очень хорошо, хотя твой дед уверяет, что теперь это уже не в моде.

— Я не знаю моды, дядя Тру, но мне всегда казалось, что любой человек обязан помочь пожилой леди, поскользнувшейся на льду…

— Вилли ко всем внимателен, — заметила Герти.

— Вилли герой, — смеясь, прибавил Тру. — Или же таким его представляют себе друзья…

— Я склоняюсь ко второму предположению. Но, Герти, нас ждет Карл XII, и надо заниматься. Может быть, такой случай еще не скоро представится, потому что мистер Брэй не совсем здоров сегодня; его лихорадит, и я обещал прийти в аптеку завтра после обеда. Если он расхворается, у меня будет слишком много дел, и я не смогу приходить домой.

— О! Будем надеяться, что мистер Брэй поправится! — в один голос сказали Тру и Герти.

— Это такой милый человек! — продолжал Тру.

— Он так добр к тебе, Вилли, — подхватила Герти.

Вилли тоже надеялся, что это было лишь легкое недомогание, но его надежда сменилась страхом, когда на следующий день он узнал, что хозяин не может подняться с постели и доктор нашел тревожные признаки.

Разыгрался тиф, и через несколько дней добрый аптекарь умер. Смерть мистера Брэя была для Вилли столь же ужасным, сколь и неожиданным ударом. Сначала он не понял всех ее последствий для своей судьбы, но вскоре аптека была закрыта, и вдова поспешила продать ее, чтобы как можно скорее уехать в деревню.

Таким образом, Вилли остался без места и, что еще хуже, без помощи и хорошей рекомендации мистера Брэя.

Он неплохо зарабатывал в последнее время и существенно помогал матери и деду, который теперь мог позволить себе немного отдохнуть. Мысль быть им в тягость хотя бы один день была нестерпима для мальчика с таким независимым и энергичным характером, как у Вилли, и он активно стал искать новое место.

Сперва, конечно, он обратился к другим аптекарям; но никому из них мальчик не был нужен. Целый день пропал даром; Вилли вернулся домой очень усталый.

Ну что ж! Если он не может заняться прежним делом, он возьмется за другое.

Но за что? Это был непростой вопрос. Вилли долго говорил с матерью. Она считала, что способности и образование позволяют ее сыну занять место, по крайней мере, не ниже того, которое он потерял.

Вилли думал так же, хотя и не был о себе такого уж высокого мнения. Однако если не будет того, чего ему хотелось бы, он готов взяться за что угодно.

Он вновь принялся за поиски, но у него не было рекомендаций и, соответственно, надежды на доверие к незнакомому столь молодому человеку.

Его попытки были безуспешны, и он приходил с каждым днем все более мрачным и удрученным. После каждой не удачи ему все тяжелее было видеть мать и деда. Озабоченное лицо матери обращалось к нему с такой надеждой, что он не решался огорчать ее рассказом о новых неудачах; дед же был уверен, что он ничего никогда не найдет, и Вилли мучило, что он не может доказать обратного. Через пару недель миссис Салливан перестала спрашивать сына о результатах его поисков, поняв, что эти расспросы мучительны для него, и ждала, пока он сам ей расскажет.

А бедный Вилли предпринял столько бесполезных попыток и получил столько оскорбительных отказов, сколько его бедная мать даже не могла себе представить…

Это было новое испытание, одно из самых тяжких для Вилли, но он мужественно переносил его. О самых тяжелых моментах борьбы он никому не говорил — ни своей обеспокоенной матери, ни раздраженному деду. Герти стала теперь его главным утешением. Только ей он рассказывал о всех неприятностях, и, несмотря на свой возраст, она прекрасно научилась его поддерживать. Всегда стараясь предполагать лучшее, всегда предсказывая ему успех на следующий день, она много сделала, чтобы сохранить в нем надежду и укрепить его решимость.

Ум Герти, наблюдательный и живой, был не по-детски проницателен; она быстро схватывала суть дела. Часто она давала прекрасные советы, которым Вилли охотно следовал.

Однажды им попалось объявление в газете, которое казалось подходящим для Вилли. Требовался мальчик лет пятнадцати, ловкий, способный и честный. Пробыв несколько лет в учении, он получал долю в деле хозяина и становился его компаньоном.

Это было не место, а клад. Герти сияла, отправляя своего друга по указанному адресу.

Хозяин, маленький человечек, с хитрым выражением лица и острым взглядом, послушал его некоторое время, потом задал целую кучу вопросов и поставил Вилли в очень неловкое положение, выразив сомнение относительно его способностей и честности. А в конце беседы заявил, что даже при самых лучших рекомендациях он не рискнул бы заключить договор с молодым человеком, если его родители не согласятся принять участие в деле и вложить на его имя небольшую сумму.

Такой тон вовсе не понравился Вилли; он догадался, что это просто мошенничество или что-то в этом роде.

Отчаяние овладело мальчиком. Он не решался показаться на глаза матери и прямо прошел к Труману. Был рождественский сочельник. Дома была одна Герти. Замирающее пламя камина и последние отблески вечерней зари слабо освещали комнату. Герти собиралась делать печенье к чаю. Она вышла из кладовой с чашкой муки в руках, когда Вилли бросил свою фуражку на скамью и сел, обхватив голову руками. Герти тотчас же поняла, что бедный мальчик потерпел новую неудачу. Безмолвный приход был так необычен для него, так странно было видеть его красивую голову склоненной под тяжестью горя и всю его фигуру, усталую и будто постаревшую, что Герти стало ясно, что его сердце готово разорваться. Отложив в сторону кружку и тихо подойдя к нему, она с беспокойством тронула его за руку. Дружеское прикосновение и сочувствующий взгляд оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения мальчика. Он уронил голову на стол; спустя мгновение раздались тяжелые рыдания, раздиравшие душу Герти. Она часто плакала, и это было естественно; но Вилли, всегда такой веселый и жизнерадостный!.. Она никогда не видела, чтобы он плакал, и не думала, что это возможно. Обняв его, она тихо сказала:

— Это ничего, Вилли, что ты не получил это место; я не думаю, чтобы оно было таким уж хорошим.

— Я тоже, — отозвался Вилли, приподняв голову, — но что же делать? Я не в силах ничего найти! Но не могу же я сидеть сложа руки!..

— Ну, нам приятно, что ты сидишь дома.

— И мне было очень приятно приходить домой, когда я служил у мистера Брэя и кое-что зарабатывал. Тогда я чувствовал, что все рады меня видеть.

— И теперь мы рады не меньше.

— Теперь не то, что раньше! — горько воскликнул Вилли. — Теперь мать постоянно смотрит на меня так, точно ждет, что я вот-вот скажу ей, что наконец нашел место. А дедушка — тот, кажется, и раньше считал, что я ни на что не годен!

— Но ведь ты не виноват, Вилли, что мистер Брэй умер. За что же тебя бранить?

— Да он и не бранит меня! Мне как раз было бы легче, если б меня бранили. А то сидит вечером в своем кресле, вздыхает и смотрит так, будто говорит: «Ничего, братец, из тебя не выйдет, я всегда это говорил».

— А я верю, что выйдет! — возразила Герти. — В один прекрасный день ты разбогатеешь. Вот он удивится!

— Герти! Ах, если бы я когда-нибудь разбогател, я непременно поделился бы с тобой… Но, — разочарованно прибавил он, — это не так просто, как я думал раньше…

Герти взяла его за руки.

— Послушай, Вилли, — сказала она, — не думай больше об этом. У каждого есть свое горе, и каждый его превозмогает. Быть может, через неделю тебе будет лучше, чем у мистера Брэя, и мы снова будем счастливы! А знаешь, — она решила переменить разговор, — знаешь, что сегодня вечером исполняется два года, как я здесь?

— Правда? Разве дядя Тру взял тебя к себе в сочельник?

— Конечно.

— Вот так штука! Значит, тебя привел сам Санта-Клаус!

Оказалось, что Герти ничего не знала о Санта-Клаусе, который приносит детям подарки на Рождество. Вилли начал рассказывать и постепенно увлекся.

Когда Герти увидела, что интересный рассказ разогнал его грусть, она принялась за свое печенье; глаза ее горели таким задорным огоньком, что Вилли, заметив это, воскликнул:

— О чем ты думаешь, Герти? Отчего у тебя стало такое лукавое личико?

— Я думаю, быть может, Санта-Клаус принесет тебе что-нибудь сегодня. И отведет тебя куда-нибудь на службу, где ты будешь хорошо зарабатывать.

— Только на него и остается надеяться, потому что если я не найду места к Новому году, не знаю, что со мной будет…

В эту минуту вошел Труман. Старик принес жирную индейку, подарок на Рождество от мисс Грэм. Герти она прислала книгу.

— А для Вилли, дядя, у тебя ничего нет? — спросила Герти.

— Как же, есть! Только боюсь, подарок-то неважный. Так, просто записочка!..

— Записочка? Мне? — удивленно воскликнул Вилли. — От кого же?

— Не знаю, — ответил Труман, роясь в своих карманах. — Я только повернул на нашу улицу, как встретил человека, который спросил, не знаю ли я, где живет миссис Салливан. Я ему указал дом, а когда он увидел, что я иду туда же, то попросил меня передать эту записочку мистеру Вильяму Салливану, — и он протянул Вилли записку.

Мальчик громко прочел:

«Р. X. Клинтон просит Вильяма Салливана быть у него в будущий четверг утром между 10 и 11 часами…»

— Что это значит? — спросил Вилли. — Я не знаю этого имени.

— Зато я хорошо знаю, — ответил Тру. — Он живет в том большом каменном доме… Это очень богатый человек, и тут адрес его конторы.

— Как? Отец тех красивых детей, которыми мы любовались вечером под их окном?

— Он самый.

— Для чего же я ему нужен?

— Для службы.

— Значит, это место! — воскликнула Герти. — Настоящее, хорошее место, и это Санта-Клаус тебе принес! Ведь я же говорила! О, Вилли, как я рада!..

Вилли не знал, радоваться ему или нет. Приглашение от незнакомого человека казалось ему в высшей степени странным, и он взял с друзей обещание пока ничего не говорить матери и деду.

На второй день Рождества Вилли отправился в назначенный час по указанному адресу. Мистер Клинтон, очень любезный и приветливый человек, принял его ласково, недолго расспрашивал и даже не потребовал аттестата. Сказал, что ему нужен мальчик при конторе, и предложил Вилли эту должность. Вилли ответил не сразу.

Предложение было очень заманчивым и много обещало в будущем. Но мистер Клинтон не упомянул о жалованье, а Вилли не мог работать без вознаграждения, что бы новое место ни сулило в будущем.

Увидев нерешительность мальчика, мистер Клинтон спросил:

— Быть может, мое предложение вам не подходит? Или же вы уже нашли другое место?

— О, нет, — ответил Вилли. — Вы очень добры, доверяя работу в конторе незнакомому человеку, и ваше предложение для меня столь же привлекательно, сколь и неожиданно; но до этого я служил у аптекаря и имел определенный заработок, необходимый для поддержки моей матери и деда. Я многим другим местам предпочел бы такую контору, как ваша, сударь, и я надеюсь, что был бы вам полезен. Я знаю также, что есть немало молодых людей, детей богатых родителей, которые были бы очень рады работать у вас без всякого вознаграждения. Я не могу надеяться на жалованье у вас раньше, чем через несколько лет. Конечно, к этому времени я буду с избытком вознагражден опытом и знаниями, которые приобрету в деле, но, к несчастью, сударь, мое положение не позволяет мне поступить как на такую службу, так и на учение в колледже.

Мистер Клинтон улыбнулся:

— Откуда, милый юноша, вы это знаете?

— Я слышал, сударь, от бывших школьных товарищей, которые теперь служат в больших торговых домах, что они не получают вознаграждения, и считаю это справедливым. По той же причине я должен был довольствоваться своим скромным местом в аптеке. Хотя это и не соответствовало моим вкусам, но давало, по крайней мере, возможность содержать себя и помогать матери-вдове и деду, который уже стар и беден.

— А кто ваш дедушка?

— Мистер Купер, псаломщик в церкви у мистера Арнольда.

— Купер? Да, да, я его знаю… Ну, так вот что: мы действительно не даем жалованья мальчикам при конторе, это совершенно верно, и тем не менее к нам охотно идут на службу. Но я слышал о вас хорошие отзывы и думаю, что буду доволен вами. Я дам вам то же жалованье, какое вы получали у мистера Брэя; если вы будете стараться, то потом и прибавлю… Так вот, если вы согласны, то с первого января можете приступить к работе.

Вилли поблагодарил мистера Клинтона и поспешил домой.

Старший конторщик, который присутствовал при этом разговоре, нашел, что Вилли слишком сухо поблагодарил хозяина. Но мистер Клинтон следил за выражением лица мальчика и понял, что тот просто не смог выразить свою признательность словами.

И ему припомнилось то далекое время, когда он сам пришел в Бостон искать работу, чтобы содержать свою мать. С тех пор прошло больше двадцати лет; старушка мать давно в могиле; на его лице пролегли морщины — следы трудов и забот, но как живо припомнилось ему то восторженное письмо, которое он послал матери, чтобы порадовать ее известием: после долгих неудач он наконец нашел место. Нет, он не счел Вилли неблагодарным. И недаром пробудились в нем эти далекие воспоминания!..

Ничто не сравнится с восторгом доброй миссис Салливан, когда она услышала эту чудесную новость. Мистер Купер и Герти радовались, но каждый по-своему: усталые глаза старика горели необычным для него огнем надежды, а девочка, как маленькая сестра, гордилась тем, что другие тоже оценили достоинства ее брата. Дядя Труман, похлопывая мальчика по плечу, приговаривал:

— Вот видишь, мистер Вилли, нечего было падать духом! Я ведь не раз говорил дедушке, что дело скоро опять пойдет на лад!

Кто рассказал мистеру Клинтону о Вилли, так и осталось неизвестным. Миссис Салливан перебрала всех своих знакомых, думала то на одного, то на другого, но так ничего и не решила.

Пришлось согласиться с Герти, что Вилли помог Санта-Клаус.

— Посмотри, Белла, — говорила одна молоденькая девушка другой, — вон опять та девочка, которую мы встречаем каждый день по дороге в школу. Мне она очень нравится. Посмотри, как она ласково говорит с этим старичком.

— Но, Китти, ты всегда любуешься тем, что все находят безобразным.

— Безобразным? — рассердилась Китти. — Наоборот, по-моему, она прелестна! Посмотри, когда они поравняются с нами, какой у нее кроткий взгляд, когда она говорит со стариком. Хотела бы я знать, что с ним. Как его рука дрожит! Та самая, которую поддерживает девушка…

— У нее очень красивые глаза, это правда, — согласилась Белла, — но в ней нет ничего особенного. И чего это она все время гуляет по улице с этим стариком; он едва-едва ходит, а ей солнце светит прямо в лицо. Я ни за что не стала бы так прогуливаться!

— О, Белла! — воскликнула Китти. — Как можно так говорить! Мне так жаль старичка!..

— Ну, — возразила Белла, — если начать всех жалеть, так больше ничего и делать не останется! Смотри, вот идет Вилли Салливан, папин конторщик. Я остановлю его и заговорю!..

Но Вилли шел очень быстро. Поравнявшись с девушками, он вежливо поклонился.

— С добрым утром, мисс Изабелла, мисс Китти, — поздоровался он и, прежде чем они успели произнести хоть слово, был уже далеко.

— Смотри, Белла, — заметила Китти, обернувшись, — он догнал старика и мою девочку. Смотри, смотри, он взял старика под руку, и они пошли втроем. Странно!..

— Ничего странного, просто, наверное, он с ними знаком. Пойдем скорей, а то опоздаем на урок.

Нетрудно угадать, что этот старик с девочкой были не кто иные, как Труман Флинт с Герти. Но теперь роли переменились: бедная, покинутая сиротка, которой он заменил и отца, и мать, стала его опорой и утешением.

У дядюшки Трумана случился удар, и он больше не может ходить один. Если он не гуляет под руку с Герти, то целыми днями сидит в своем кресле. Прошло почти пять лет с тех пор, как он взял к себе девочку; едва она успела подрасти и окрепнуть, как пришел ее черед поддерживать старика. С утра до ночи ходила она за ним, занималась хозяйством; Герти работала без устали и действительно сделалась отрадой его немощной старости, его последних дней…

Случилось это два месяца тому назад. Правда, уже раньше здоровье Трумана пошатнулось; он прихварывал, но мог еще работать. Но однажды утром Герти вошла к нему и очень удивилась, что он еще не встал. Она подошла к постели, заговорила с ним, но Труман не отвечал. В ужасе она кинулась к миссис Салливан.

Пришел доктор и сказал, что это паралич. Некоторое время боялись, что Труман не встанет. Однако он стал понемногу поправляться; к нему вернулась речь, и недели через две он уже мог с помощью Герти вставать.

Доктор советовал ему как можно больше двигаться. Поэтому каждое утро в хорошую погоду, пока еще не было жарко, Герти отправлялась с ним на прогулку. Заодно она обычно покупала все, что ей было нужно для хозяйства, чтобы потом не выходить и не оставлять Трумана одного.

В это утро Вилли догнал их и проводил до лавки, где Герти покупала провизию. Усадив Трумана, он отправился в свою контору, а Герти подошла к прилавку, чтобы взять, что нужно к обеду. Она отложила кусок мяса и только мельком взглянула на овощи: надо было быть экономной; нечего и думать о зеленом горошке, который так любил Труман.

— Сколько стоит мясо? — спросила она у мясника.

Сумма, которую он назвал, была так мала, что Герти показалось, будто он увидел содержимое ее кошелька и прочел ее мысли.

Протягивая ей сдачу, продавец нагнулся к ней через прилавок и тихонько спросил, какая пища рекомендована мистеру Флинту доктором.

— Ну, например, зеленый горошек ему можно? Я только что получил его из деревни и с удовольствием пришлю вам.

— Доктор сказал, можно все питательное, — ответила Герти.

— Я не сомневаюсь, что зеленый горошек доставит ему удовольствие.

— Я очень благодарна вам, — сказала Герти, — он страшно любит зеленый горошек.

— Отлично! Я пришлю вам, он очень хорош!

Мясник быстро отвернулся к другому покупателю, и Герти надеялась, что он не заметил, как она вспыхнула и что на глазах у нее выступили слезы.

Труман, у которого сохранился прекрасный аппетит, вкусно пообедал и заснул, сидя в своем кресле.

Когда он проснулся, Герти прыгала возле него и радостно кричала:

— Дядя Тру, мисс Эмилия пришла нас навестить!

— Благослови вас Бог, милая барышня! — поздоровался Тру, силясь приподняться и сделать несколько шагов ей навстречу.

— Не вставайте, пожалуйста, мистер Флинт, — сказала Эмилия, угадав его движение, — ведь вам это трудно. Дай мне стул, Герти, я сяду поближе к мистеру Флинту.

— Вот, мисс Эмилия, — промолвил Труман, — я уже не тот, каким вы знали меня раньше; похоже, мне недолго осталось жить…

— Я так огорчена, что ничего об этом не знала. Только сегодня Георг, наш кучер, увидел вас с Герти в лавке и, вернувшись на дачу, рассказал мне. Я уже побранила Герти, что она мне не написала.

Герти стояла у кресла Тру, лаская своими тонкими пальцами его седые волосы. Когда Эмилия упомянула ее имя, Тру повернул к ней голову. Сколько любви было в его взгляде! Герти потом никогда не забывала его…

— Ну зачем было вас беспокоить. Никакие доктора и сиделки не сделали бы для меня больше, чем это милое дитя. Когда пять лет тому назад я взял ее к себе, думал ли я, что так скоро свалюсь и буду нуждаться в ее помощи?

— О, дядя, голубчик! — воскликнула Герти. — Я все готова сделать, чтобы ты был снова здоров!

— Знаю, знаю, дитя мое. Но на все воля Божья… А уж вас, мисс Эмилия, — сказал он, помолчав, — мы оба должны благодарить. Я любил свою птичку, но был неразумен и мог бы испортить ее. Вы лучше знали, что хорошо и для нее, и для меня. Если бы кто-нибудь сказал мне шесть лет тому назад, что я стану беспомощным стариком, прикованным к креслу, не зная, кто прокормит меня и моего птенчика, я ответил бы, что никогда не перенесу такого горя. Но эта малютка сумела научить меня бодрости и терпению. Когда я в первый раз после удара смог заговорить и выразить свою мысль, я был так взволнован, думая о своем положении и нужде, которая ожидала Герти, что мне стало еще хуже. «Что мы будем делать? — говорил я. — Что с нами будет?» И тогда она шепнула мне на ухо: «Дядя Тру, Бог не покинет нас!» А когда, забыв ее слова, я снова спросил: «Кто же теперь накормит и оденет нас?» — она опять ответила: «Бог поможет нам». Когда же ночью, в тоске, думая о своем ребенке, я, забывшись, сказал вслух: «Кто позаботится о Герти, если я умру?», эта моя милая крошка, которую я считал спящей в ее постельке, положила голову рядом с моей и сказала: «Дядя Тру, когда меня выгнали на улицу темной ночью, и я никому не была нужна, и у меня не было ни родных, ни крова, вы пришли ко мне; теперь же, если я не умру вместе с вами, найдется еще кто-нибудь, кто позаботится обо мне». После этого, мисс Эмилия, я больше не отчаивался. Эти слова глубоко запали в мою душу и принесли ей мир. Я думал: если я буду жить и сохраню силы, Герти сможет еще долго ходить в школу и многому научиться, потому что у нее большие способности и охота к учению. Ведь это слабое дитя, и я не мог допустить мысли, что ей придется тяжелым трудом добывать себе кусок хлеба; мне кажется, она не создана для этого. Я питал надежду, что она вырастет и станет учительницей, как мисс Браун. И я перестал мучиться. Я знаю, что все к лучшему — как она сказала.

Когда он закончил, Герти, прятавшая лицо у него на плече, смело подняла голову.

— Дядя Тру, уверяю тебя, что я сумею делать любую работу. Миссис Салливан говорит, что я очень хорошо шью; я могу стать модисткой или портнихой, это не очень тяжелая работа.

— Мистер Флинт, — сказала Эмилия, — вы доверяете мне свое дитя? Если вы уйдете от нас, оставите ли вы ее у меня со спокойной душой?

— Мисс Эмилия! Вы спрашиваете, спокойно ли я оставлю ее у ангела?

— Не говорите так, — возразила Эмилия, — я знаю, что мой недуг и недостаток опыта не дают мне возможности воспитывать такого ребенка, как Герти. Но если вы одобряете воспитание, которое я уже дала ей, и если по доброте своей думаете обо мне лучше, чем я того заслуживаю, я убеждена, что вы тем более поверите в искренность моего желания быть ей полезной. Если для вас может быть утешением то, что после вашей смерти я с радостью возьму Герти к себе, буду следить за ее воспитанием и всю жизнь заботиться о ней, я даю вам торжественную клятву — при этих словах она положила свою руку на руку Тру — сделать это и все силы отдать на то, чтобы наша девочка была счастлива.

Первым движением Герти было броситься к Эмилии и обвить руками ее шею; но, увидев, что Тру плачет, как дитя, она воздержалась. Через минуту слабая голова старика лежала у нее на плече; рука Герти отирала его слезы.

Он так был далек от того, что предложила ему Эмилия, это казалось ему слишком яркой, несбыточной надеждой. Через минуту одна мысль усилила его сомнения.

— А мистер Грэм? Понравится ли ему это? Не стеснит ли его Герти?

— Отец сделает это для меня, — утешила его Эмилия. — Он знает, как я люблю Герти. И потом, она ведь может быть полезна и мне. Впрочем, я уверена, что вы, мистер Флинт, поправитесь и еще долго проживете, и говорю это лишь для того, чтобы успокоить вас.

— Где уже мне поправиться, милая барышня! — прошептал добрый старик. — Моя песенка спета, и скоро вам придется заменить меня. Я не забыл, что пережил, когда привел ее к себе; я боялся, что буду неспособен воспитать это созданьице, у меня не было средств. Но вы помните, мисс Эмилия, как вы сказали: «Вы хорошо сделали». И теперь, в свою очередь, я говорю вам: вы совершите доброе дело, и придет время, когда это дитя заплатит вам такой же любовью и привязанностью за все, что вы для нее сделали… Герти!

— Ее нет здесь, — сказала Эмилия, — я слышала, как она прошла в свою комнату.

— Бедная пташка! — сказал Труман. — Не любит она, когда я завожу разговоры о смерти. И как грустно мне думать, какое горе ее ждет! Хотел сказать ей, чтобы она не забывала, чем обязана вам, впрочем, думаю, она и сама знает… До свидания, дорогая барышня.

Георг ждал Эмилию у дверей, и она встала проститься.

— Если я вас больше не увижу, — продолжал фонарщик, — помните: вы принесли бедному старику столько счастья, что ему нечего больше желать в этом мире. Да будет с вами благословение умирающего и пожелание, чтобы в конце своих дней вы были так же счастливы, как он…

Вечером, когда Тру лег в постель, Герти читала ему, по обыкновению, Новый Завет. Когда она закончила, он подозвал ее поближе к себе.

Уже несколько дней подряд он перед сном просил ее прочесть его любимую молитву «о болящих».

Герти опустилась на колени и прочла молитву со всем усердием и благоговением.

— А теперь, дитя мое… Прочти мне еще молитву… об умирающих. Ведь она есть у тебя в молитвеннике?

Сердце у Герти болезненно ёкнуло. Да, у нее была эта чудная, трогательная молитва. Только где взять сил, чтобы прочесть ее? Но дядя Тру просил. Он хотел, чтоб она прочла эту молитву. Собравшись с духом, Герти начала…

По мере того, как она читала, ее волнение улеглось, и она благополучно дошла до конца. Раза два голос ее срывался, рыдания готовы были вырваться из ее груди. Но девочке удалось сдержать их, и слова лились мерно и ясно, так что дядя Труман и не подозревал, каких страданий это ей стоило.

Закончив молитву, Герти осталась стоять на коленях, зарывшись головой в одеяло. Старик положил руку на голову девочки.

— Ты ведь любишь мисс Эмилию?

— Да, очень люблю.

— И будешь ее слушаться, когда меня не станет?

— О! — вырвалось у Герти. — Дядя, не покидай меня! Я не смогу жить без тебя, дорогой дядя Тру! Я не переживу этого! Я не жила до того, как попала к тебе, и если ты умрешь, я хочу умереть с тобой!..

— Не надо желать этого, дорогое мое дитя! Ты молода, ты должна жить, чтобы делать добро людям, а я уже стар и только лишняя обуза для тебя…

— О, нет! Ты не обуза! Это я была всегда бременем для тебя…

— Дорогая птичка, поверь, ты всегда была радостью моего сердца. Единственное, что огорчает меня, так это то, что ты трудишься и сидишь подле меня, когда надо ходить в школу. Но… все мы не от себя зависим… И вот что я еще хотел сказать. Я чувствую, что скоро покину тебя, даже раньше, чем кажется. Сначала ты будешь плакать, ты будешь в большом горе, но мисс Эмилия возьмет тебя к себе и найдет для тебя слова утешения. Вилли тоже сделает все возможное, чтобы облегчить твою скорбь, и вскоре ты вновь улыбнешься. Долгое время, быть может, ты, Герти, будешь бременем для мисс Эмилии и доставишь ей много хлопот: тебя надо будет учить, одевать… Но я надеюсь, что ты будешь хорошей девочкой и станешь во всем слушаться мисс Эмилию. И со временем, быть может, когда вырастешь, ты сможешь сделать что-нибудь и для нее. Она слепая; пусть твои глаза будут ее глазами; она слаба, надо поддерживать ее, как ты поддерживаешь меня. Если тебе станет грустно и тяжело на душе — с каждым это временами бывает, — вспоминай своего дядю Тру, когда он говорил тебе: «Будь добра, моя птичка, и все окончится хорошо». Ну, не огорчайся; ложись спать, детка, а завтра мы совершим хорошую прогулку… Вилли пойдет с нами…

Из любви к дядюшке Тру Герти взяла себя в руки и легла спать, но долго не могла уснуть; наконец она погрузилась в тяжелый сон и проснулась поздно.

Ей снилось, что дядя Тру опять бодр и здоров, с блестящим взглядом и уверенным шагом, что она и Вилли веселы и счастливы.

А в то время, как она видела этот чудный сон, тихо пришел вестник смерти, и в ночной тишине, когда все спали, отлетела душа доброго старого Тру.

Прошло два месяца. Уже неделя как Герти живет в доме мистера Грэма.

Эмилии не удалось взять девочку к себе тотчас после смерти Трумана. Они еще жили на даче, а потом собирались ехать куда-то далеко, к родственникам. Везти с собой Герти было неловко, а оставлять ее одну им не хотелось. Правда, миссис Эллис оставалась, но экономка не любила детей, и Эмилия не знала, как все это уладить. Она очень жалела, что как раз в такое время ей приходится так далеко уезжать. Не зная, на что решиться, она поехала в город, к миссис Салливан.

Было воскресенье. Миссис Салливан стояла у окна и глядела на улицу, когда у ворот остановилась карета мисс Грэм. Она выбежала навстречу Эмилии, ввела ее в комнату и усадила. Она так жалела, что Герти не было дома: Вилли уговорил ее пойти погулять. Миссис Салливан рассказала Эмилии, в каком отчаянии была Герти, как ее ничем нельзя было утешить и как она боялась, что девочка заболеет с горя.

— Я не знала, что с ней делать, — говорила миссис Салливан. — Она все время сидела на скамеечке у кресла дяди Тру, положив голову на его подушку, и ее невозможно было даже заставить поесть. Когда я говорила с ней, она как будто не слышала меня; я знала, что ей полезна перемена обстановки, и старалась увести к себе, но она совершенно безучастно шла туда, куда я вела. Не знаю, что было бы, если бы не Вилли. Когда он дома, все как-то лучше: он берет ее на руки, уносит в другую комнату или во двор, и каким-нибудь способом ему удается отвлечь Герти. Он умеет заставить ее поесть, а по вечерам, когда приходит из конторы, уводит гулять. Вчера вечером они пошли очень далеко, и это, видно, принесло ей пользу — она вернулась почти бодрой, хотя и очень устала. Я уложила ее в своей комнате, и она проспала всю ночь, так что сегодня ей значительно лучше. Утром они опять ушли.

— Как я благодарна и Вильяму, и вам за заботы о Герти. Я обещала мистеру Флинту взять девочку к себе, когда его не станет, но только сегодня узнала о его смерти, — сказала Эмилия.

— О, мисс Грэм, мы так любим Гертруду и нам так ее жалко! Мы стараемся все сделать, чтобы ее утешить. Вилли относится к ней как к сестре. Да и дядя Труман был нам как родной…

Они поговорили еще некоторое время. В разговоре Эмилия узнала, что одна из кузин миссис Салливан, фермерша, пригласила их к себе недели на две на ферму, в двадцати милях от Бостона, а так как Вилли может взять положенный ему летний отпуск, они примут это приглашение.

Она говорила о Герти так, как будто и ее отъезд вместе с ними решен: ей полезно будет подышать свежим воздухом, побегать в поле и погулять в лесу после всего пережитого.

Эмилия, понимая, что Герти была желанным гостем, от души одобрила этот визит и условилась с миссис Салливан, что девочка останется под ее опекой до возвращения миссис Грэм в Бостон. Она вынуждена была уйти, не дожидаясь возвращения Герти, но поручила миссис Салливан передать ей свой сердечный привет и оставила необходимую сумму денег.

Итак, все уладилось, и Гертруда уехала с семьей Салливанов в деревню. Перемена места, здоровая пища, чистый воздух, а главное — приветливость и участие окружающих так хорошо повлияли на нее, что она успокоилась, посвежела и подчас была по-прежнему весела.

Вскоре после возвращения Салливанов Грэмы вернулись в город, и, как уже было сказано, почти неделю Герти жила у них.

— Ты все еще у окна, Герти? Что ты там делаешь?

— Я жду, пока зажгут огни, мисс Эмилия.

— Но сегодня не будут зажигать фонари, сейчас ведь лунные ночи.

— Я не о фонарях.

— А о чем же, дитя мое?

— Я говорю про звезды, мисс Эмилия. Если бы вы могли их видеть!

— Да, теперь осень, они должны ярко сиять.

— И сколько их! Все небо усеяно!..

— Помнится и я когда-то стояла у этого самого окна и любовалась звездами. Я их и теперь, кажется, вижу!..

— Я так люблю звезды! Особенно мою!..

— А которая же твоя?

— Вон та, что блестит над самой церковью. Мне кажется, что эта звезда горит для меня одной. Мне думается, что это дядя Тру зажигает ее каждый вечер. Он улыбается мне оттуда и говорит: «Смотри, Герти, это я зажег для тебя!» Дорогой мой дядя!.. Как вы думаете, мисс Эмилия, он меня и сейчас любит?

— Несомненно, душа моя. Я думаю, что если ты будешь брать с него пример и постараешься быть доброй и терпеливой, то память о нем, как эта звезда, осветит твой жизненный путь.

— Мисс Эмилия, я с ним была добра и терпелива, и я так же добра и терпелива с вами, но… Простите меня, но я не люблю миссис Эллис. Она всегда старается мучить меня, и тогда я становлюсь угрюмой, потом сержусь и сама не знаю, что говорю и делаю. Сегодня, например, я вовсе не хотела быть грубой с ней и не думала так сильно хлопать дверью; но как я могла сдержаться, мисс Эмилия! Ну как же, подумайте, вдруг она при мистере Грэме говорит, что я разорвала вчерашнюю газету, а это неправда!.. Я завернула ваши туфли в старую газету, а она, наверное, сама сожгла вчерашнюю, растапливая камин в кабинете. А мистер Грэм теперь будет думать, что это я.

— Я верю, Герти, что ты в этом не виновата. Но помни, дитя мое, что нет большой заслуги в том, чтобы пребывать в хорошем настроении, когда ничто нас не раздражает. Надо приучаться даже несправедливость переносить спокойно, не выходя из себя. Ты знаешь, что миссис Эллис давно в доме и привыкла все делать по-своему; она думает, что теперь у нее будут лишние заботы и неприятности. Что ж тут удивительного, если она сваливает на тебя, когда случится что-нибудь не так. Это женщина очень честная, добрая и внимательная, особенно ко мне. Отец тоже дорожит ей. Было бы очень грустно, если вы не уживетесь с ней.

— Я никому не хочу делать неприятности, а тем более вам, — горячо возразила девочка. — Я уйду куда-нибудь, где вы больше меня не увидите!

— Герти! — серьезным и грустным голосом остановила ее Эмилия. Она положила руки на плечи девочки и повернула ее лицом к себе. — Как, Гертруда, ты хочешь покинуть своего друга? Ты, значит, не любишь меня?

Выражение лица Эмилии было так трогательно, что гнев Гертруды моментально прошел. Она обхватила руками шею Эмилии и воскликнула:

— Нет, дорогая мисс Эмилия! Я не покину вас ни за что на свете! Из любви к вам я сделаю все, что вы захотите! Я больше никогда не буду сердиться на миссис Эллис.

— Нет, не из любви ко мне, Гертруда, — возразила Эмилия, — но из любви к себе самой. Еще несколько лет тому назад я не просила бы тебя быть любезной и снисходительной к особе, которую ты считаешь несправедливой по отношению к тебе. Но теперь, когда ты прекрасно знаешь, что хорошо, а что плохо, я думала, что ты научилась быть терпеливой даже в самых тяжелых случаях. Но не думай, Гертруда, что я, выговаривая тебе, не питаю надежды, что ты когда-нибудь станешь такой, какой я хотела бы тебя видеть. Я верю в тебя и надеюсь, что ты постараешься всегда вести себя хорошо, даже если тебе кто-то не нравится.

— Да, мисс Эмилия, я не буду ей возражать, когда она будет злиться на меня, даже если мне придется кусать губы, чтобы молчать.

Как раз в эту минуту в передней раздался сердитый голос:

— Что такое? Видеть мисс Флинт? Ну, так мисс Флинт в комнате мисс Эмилии! Не хватало еще, чтобы она стала принимать гостей!..

Гертруда покраснела до ушей, услышав сварливое замечание экономки.

Эмилия подошла к двери и открыла ее.

— Миссис Эллис!

— Что вам угодно, мисс Эмилия?

— Пришел кто-нибудь?

— Да, какой-то молодой человек спрашивает Гертруду. Кажется, молодой Салливан.

— Вилли! — радостно воскликнула девочка.

— Прими его внизу, Герти, — сказала Эмилия, — а потом вернешься сюда. Миссис Эллис, я хотела бы, чтобы вы немного убрались в моей комнате. Вы подберете у меня на ковре множество лоскутков: когда мисс Рэндольф подгоняет платье, она всегда оставляет массу обрезков.

Миссис Эллис собрала лоскутки, потом села на диван у камина и заговорила о Герти.

— Так как же, мисс Эмилия, что вы будете делать с этой девочкой? Отдадите в школу?

— Да, она будет ходить этой зимой к мистеру Уилсону.

— Как? Ведь это слишком дорогой пансион для такого ребенка!

— Да, дорогой, но я хочу, чтобы она получила хорошее образование, и отец не пожалеет на это денег. Он так же, как и я, думает, что если мы хотим сделать из нее учительницу, она сама должна быть хорошо образована. Я говорила с ним об этом в первый же вечер по нашем возвращении. Он разрешил мне устроить по-своему, и я хочу отдать ее в пансион мистера Уилсона. Она будет жить у нас. Я хочу, чтобы она жила при мне как можно дольше, потому что я ее люблю, а также потому, что она очень хрупкая и чувствительная. Смерть старика Флинта так тяжело отразилась на ней, что мы просто обязаны сделать ее счастливой. Не так ли, миссис Эллис?

— Да что же мне-то? Я знаю свои обязанности, — сухо ответила миссис Эллис. — Где же она будет спать?

— В комнатке в конце коридора.

— А куда же мне деть шкаф с бельем?

— Его можно поместить в прихожей между окнами; я думаю, он поместится.

— Да уж, больше негде, — проворчала миссис Эллис, с шумом выходя из комнаты. — Все вверх дном перевернули из-за этой нищенки…

Миссис Эллис была недовольна по многим причинам. Она давно уже была полновластной хозяйкой в доме Грэмов. Она была аккуратна и чистоплотна, привыкла к маленькой семье, и уже много лет на ее попечении не было детей. Поэтому Герти была в ее глазах непрошеной и неприятной гостьей, которая все делала плохо и нарушала ее любимые привычки. К тому же миссис Эллис, на самом деле вовсе не злая, имела предубеждение против низкого происхождения и кичилась своей родовитостью; она считала ниже своего достоинства прислуживать особе, стоящей не на ее уровне. Наконец, она видела в пришелице опасную соперницу, которая будет первенствовать в душе мисс Грэм, которая была для нее предметом постоянных забот из-за своей слепоты и слабого здоровья. И она любила ее настолько нежно, насколько позволял ее характер. Короче говоря, миссис Эллис была далека от расположения к Герти. Впрочем, и та не чувствовала к ней особой симпатии.

Эмилия одна в своей комнате. Мистер Грэм отправился на совет директоров банка. Миссис Эллис перебирает в столовой изюм. Гертруда сидит с Вилли в маленькой библиотеке на нижнем этаже. Эмилия, в залитой лунным светом, но для нее погруженной во мрак комнате, поглощена своими думами. Голова ее лежит на руке; всегда спокойное лицо грустно, вся ее поза выражает состояние тяжелой меланхолии. Чем дальше сменяются мысли и чем живее встают в памяти прошлые страдания, тем ниже склоняется ее голова, пока не падает на подушки; слезы медленно текут по пальцам девушки.

Вдруг чья-то рука тихо легла на ее плечо. Эмилия вздрогнула от неожиданности; она даже не слышала, как вошла Гертруда.

— Что с вами, мисс Эмилия? — спросила девочка. — Можно остаться? Или, может быть, вы хотите побыть одна?

В голосе Герти слышалась такая заботливость, что слепая привлекла ее к себе со словами:

— Да, конечно, останься со мной!

Но, обняв девочку, она почувствовала ее дрожь и прибавила:

— Да ты сама дрожишь! Что случилось?

Гертруда заплакала.

— О, мисс Эмилия! Когда я вошла, мне показалось, вы плачете, и я надеялась, что вы разрешите мне поплакать вместе с вами. Я так несчастна, что мне только это и остается!..

Волнение ребенка заставило Эмилию позабыть свое собственное. Мисс Грэм стала расспрашивать Герти, что ее так огорчило.

Оказывается, Вилли приходил сказать ей, что он уезжает, далеко-далеко, на край света, в Индию. Мистер Клинтон был заинтересован в каком-то торговом деле в Калькутте и предложил Вилли самые блестящие условия, только бы он поехал туда в качестве доверенного. Будущее, ожидавшее его в этом случае, было неизмеримо лучше, чем если бы он остался в Америке; жалованье с самого начала было такое, что хватало бы на жизнь и себе, и тем, кто все больше и больше зависит от его заработка. Поездка давала большие шансы на скорое повышение, и хотя юноша был очень привязан к родным и к родине, он без колебаний решился на то, что ему подсказывали долг и здравый смысл. Он принял предложение. Как ни тяжела была мысль о разлуке на пять лет, а может быть, и больше, он и вида не показывал и говорил об этом проекте с матерью и дедом весело и непринужденно.

— Мисс Эмилия, как я перенесу его отъезд? Как жить без Вилли? Он такой добрый, он так любит меня! Он всегда был для меня лучше брата; если бы не он, я не пережила бы смерти дяди Тру. Как же я могу отпустить его?

— Это очень тяжело, Гертруда, — ласково сказала Эмилия, — но ты должна думать только о выгоде и успехе Вилли.

— Я знаю, — ответила Герти, — но я так люблю Вилли! Мы так долго жили вместе, мы всегда были вдвоем и думали друг о друге. Он старше и всегда заботился обо мне. Вы не можете себе представить, какими мы были друзьями!

Девочка бессознательно задела больную струну в душе Эмилии.

— Не могу себе представить, Гертруда? — ответила она дрожащим голосом. — Увы! Я понимаю, как он дорог тебе, лучше, чем ты думаешь. У меня тоже…

Она вдруг умолкла, быстро поднялась, подошла к окну и прижала горячий лоб к замерзшему стеклу; затем, обернувшись к Гертруде, она сказала своим обычным, спокойным тоном:

— Дитя, ты не понимаешь, сколько утешений осталось тебе в твоем горе. Какое счастье для тебя, что Вилли едет в страну, откуда ты сможешь часто получать письма, куда ему смогут постоянно писать друзья!

— Да, — сказала Гертруда, — он обещает часто писать своей матери и мне.

— И потом, — продолжала Эмилия, — это говорит о хорошем мнении мистера Клинтона о Вилли. Ты должна радоваться тому, что случилось. Ведь мистер Клинтон должен испытывать к нему полное доверие, чтобы дать такое поручение. Это очень лестно для Вилли.

— Конечно, — согласилась Герти, — а я и не подумала об этом…

— Вам было так хорошо, вы расстаетесь такими друзьями! О, Гертруда, Гертруда, разлука не должна сильно огорчать тебя; в этом мире бывает значительно большее горе! Ну, успокойся, дорогое дитя! Настанет день, когда вы вновь увидитесь, и это будет щедрой наградой за разлуку.

При последних словах голос Эмилии дрогнул. Гертруда с изумлением смотрела на нее.

— Мисс Эмилия, — робко сказала она, — значит, у каждого есть свое горе?

— А ты сомневалась в этом, Гертруда?

— Мне это еще не приходило в голову. Я узнала, что у меня оно есть, но думала, что других оно миновало. Мне казалось, что все, кто богат, тот и счастлив. Вы хоть и не видите, но у вас всегда такое спокойное лицо, будто вас ничто не тревожит. А Вилли? Разве я когда-нибудь могла себе представить, что у него будет горе? А когда он был без места, то часто плакал; потом, когда умер дядя Тру, да и сегодня, когда он пришел сказать мне о своем отъезде, он едва мог говорить. А теперь и вы плачете, — значит, и у вас есть горе…

— Такова судьба всех людей, Гертруда; изменить этого мы не можем.

— Неужели же, мисс Эмилия, нет счастливых людей?

— Счастливы те, кто научился с покорностью переносить страдания; кто при самых тяжких испытаниях смиряется перед Богом и не ропщет.

— Это очень трудно, мисс Эмилия.

— Оттого и счастливых людей на свете мало. А Господь посылает утешение всем прибегающим к Нему с верою и любовью.

Слова слепой не пропали даром: душа Герти исполнилась неведомого до сих пор мира и спокойствия.

Вилли должен был торопиться с отъездом. На все приготовления в его распоряжении была всего одна неделя. Дел было много, и Герти помогала миссис Салливан. До отъезда Вилли она гостила у Салливанов, и каждый вечер после работы молодой человек проводил с ними.

Однажды он пришел в сумерки. Его матери и деда не было дома, а Гертруда заканчивала работу.

— Если ты не боишься озябнуть, — сказал Вилли, — пойдем, посидим у дверей, как мы сиживали прежде. Бог знает, придется ли нам когда-нибудь опять побыть здесь…

— О, Вилли, не говори так! В целом городе нет дома, который бы я любила так, как этот.

— Я тоже, Герти, люблю наш старый дом. Но, возможно, когда я вернусь через пять лет, его уже не будет. Жалко, конечно, но что же делать…

— Что же будет с твоей матерью и дедушкой, если этот дом снесут?

— Не знаю, Герти, что станется со всеми нами; но если им придется переехать, я надеюсь, что буду в состоянии нанять им квартиру получше. Конечно, меня беспокоит, что они останутся одни; мало ли что может случиться. Ты будешь беречь их, Герти? Да?

— Да чем же я могу им помочь?

— Многим. Я помню, как ты ухаживала за дядей Тру, и когда я подумаю, что дедушка или мама могут захворать, я всегда вспоминаю о тебе. Если с ними что-то случится, ты ведь не оставишь их?

— Конечно, Вилли, я сделаю все, что смогу…

— Спасибо, Герти. Пиши мне хотя бы раз в месяц. Я тоже буду тебе писать. Так ты не забудешь меня, Герти, когда я уеду, и будешь любить меня по-прежнему? Да?

— Я-то тебя не забуду, Вилли, а вот ты уедешь в далекие края, кругом будет все новое, ты и думать забудешь обо мне…

— Наоборот, Герти. Один, в чужой стране, я буду постоянно вспоминать тебя и маму.

В эту минуту пришел мистер Купер, и разговор прервался. Только в день отъезда, утром, пока миссис Салливан заканчивала укладку вещей, роняя на них слезы, а мистер Купер сидел с потухшей трубкой в руках, Вилли шепнул Герти, помогавшей ему укладывать книги:

— Помни, Герти, если любишь меня, береги маму и дедушку; ведь они и тебе почти такие же родные, как и мне.

Мистер Купер, который все еще не мог привыкнуть к мысли, что Вилли может добиться успеха, дал ему множество советов относительно опасности несбыточных надежд и несколько раз напомнил, что тот совсем не знает жизни.

Миссис Салливан дала сыну не так уж много наставлений. Она верила в прочность его воспитания и свои материнские советы изложила кратко:

— Оправдай, Вилли, надежды своей матери.

Вилли уехал. Как ни тяжело было миссис Салливан расстаться с сыном, никто не слышал от нее ни ропота, ни жалоб.

После отъезда Вильяма Гертруда окончательно поселилась в семье мистера Грэма. Она поступила в школу и до самой весны прилежно училась.

Эмилия по большей части сидела дома; Гертруда так и не сошлась близко ни с кем из своих подруг по школе, и вместе с Эмилией они много гуляли, читали и разговаривали. Благодаря живым и ярким описаниям девочки всего увиденного мисс Грэм постепенно возобновляла знакомство с внешним миром. Во всех благотворительных делах Эмилии Гертруда была ее спутницей или посланницей, и все, кто зависел от Грэмов, начиная с кухарки и кончая мальчиком, приходившим за корками хлеба, все полюбили юную девушку; все видели, что она умна, хвалили ее и охотно обращались к ней, называя ее «мисс Гертруда».

Миссис Эллис по-прежнему не любила Герти; но Гертруда была с ней неизменно вежлива, а Эмилия всеми силами старалась, чтобы между ними не случалось конфликтов.

Мистер Грэм сперва не обращал на Герти никакого внимания, но постепенно, увидев несколько раз, как тщательно сложена его газета, как вовремя появлялись очки, которые ему самому пришлось бы долго искать, он заключил, что Гертруда — внимательная девушка; а когда, взяв последний номер любимого «Земледельческого Вестника», он заметил, что его листы разрезаны и аккуратно сшиты, он решительно объявил, что она — умная девушка.

Гертруда часто навещала миссис Салливан. Приближалась весна, ждали известий от Вилли. Но Грэмы уже переехали на дачу, а письма все не было.

Вскоре после этого Гертруда отправила Вилли письмо; она рассказала ему, как ей живется, и о своем посещении миссис Салливан перед отъездом из Бостона.

Однажды Георг, вернувшись из Бостона, передал Герти, что миссис Салливан получила письмо от Вилли и просит девушку зайти к ней. Эмилия ничего не имела против, но лошадь была нужна мистеру Грэму.

— Так почему же ей не поехать на омнибусе? — сказала миссис Эллис.

Герти с благодарностью посмотрела на нее: в первый раз миссис Эллис с участием отнеслась к ней.

— Право, не знаю, удобно ли отправлять ее одну на омнибусе[1]? — усомнилась Эмилия.

— Ну, вот еще! Такую большую девочку!

— Вы думаете? И правда, я-то все считаю ее ребенком, а ведь она почти уже взрослая!

Гертруда была в восторге и весело отправилась в путь. Миссис Салливан и мистер Купер были здоровы и очень радовались, получив известия от Вилли.

Вилли описывал свои занятия, своих хозяев, расспрашивал о близких и о Герти.

Пообедав у миссис Салливан, Герти поспешила на станцию, чтобы не опоздать и вовремя вернуться домой. Усевшись в омнибус, она в ожидании отъезда рассматривала прохожих.

Время шло, и Герти уже думала, что других пассажиров не будет. Вдруг она услышала чей-то голос, но никого не было видно. Она подошла к дверце экипажа и увидела маленькую горбатую старушку.

Старушка старалась взобраться в экипаж и звала на помощь кондуктора.

Кондуктор ухватил ее под локоть и, впихнув внутрь, запер дверцу.

— Бог мой! — вскричала новая пассажирка, усаживаясь напротив Гертруды и принимаясь оправлять свою вуаль. — Я потеряла зонтик!

Она вскочила. В ту же минуту экипаж двинулся. От толчка старушка зашаталась и наверняка упала бы, если бы Гертруда не подхватила ее. Усадив пожилую леди, она сказала:

— Не беспокойтесь, мадам, вот ваш зонтик.

Огромный зонт был привязан к поясу дамы зеленой лентой и соскользнул со своего места, а ей показалось, что он потерян. Тут же Гертруда обнаружила множество других предметов, точно так же прилаженных к той же зеленой ленте. Тут были и ридикюль[2], и веер, и какие-то свертки.

Старушка скоро успокоилась и стала чувствовать себя как дома. Она сняла вуаль и шляпу и накрыла ее большим платком, чтобы защитить от пыли, затем взяла веер и стала им обмахиваться.

Гертруда, занятая собственными мыслями, разглядывала большое облако, надвигавшееся с запада, и не обращала внимания на спутницу, пока, вздрогнув от прикосновения, не услышала неожиданное восклицание:

— Моя милая барышня, не предвещают ли эти черные тучи грозу?

— Да, я думаю, скоро пойдет дождь, — отвечала Гертруда.

— Сегодня утром, когда я отправилась из дому, — продолжала старая дама, — солнце сияло, небо было лазурное; пернатые певцы изощрялись в своем пении, принимая участие во всеобщем ликовании, а теперь, прежде чем я вновь возвращусь в свое жилище, мое легкое кружевное украшение (она взглянула на подол своего платья) станет жертвой безжалостной грозы.

— Разве омнибус не проходит мимо вашего дома? — спросила Герти.

— О, нет! Он проходит на расстоянии полумили. Вы поставлены в лучшие условия, милая барышня?

— Нет, мадам, мне нужно пройти пешком от станции около мили.

Старая дама подвинулась к Гертруде и сказала самым жалобным тоном:

— Увы! Я трепещу за нежную белизну банта на вашей шляпке!

Между тем прибыли на станцию, и путешественницы вышли из кареты. Гертруда собиралась пуститься в путь, но старуха уцепилась за нее и упросила подождать, чтобы идти вместе, так как им было по дороге. Это сильно задержало движение, так как ее спутница еле передвигала ноги. Пошел дождь. Старуха раскрыла свой зонтик, и они обе укрылись под ним, но дождь полил как из ведра. Вдруг они услышали за собой быстрые шаги, и Гертруда, обернувшись, увидела догонявшего их Георга, кучера мистера Грэма.

— Мисс Гертруда, — кричал он, — вы промокнете до костей, надо поторопиться!

Он подхватил старушку, и они со всех ног пустились к стоявшему неподалеку домику.

Старушку звали мисс Пэтч, а этот домик принадлежал ей. Она едва пришла в себя и несколько минут не могла опомниться. Решили, что Гертруда останется у нее на часок, а Георг приедет за ней и отвезет домой.

Мисс Патти Пэтч жила в своем домике совсем одна, без прислуги. Здесь она поселилась недавно, а так как все ее родные и знакомые жили в Бостоне, то она постоянно ездила туда. Бедная мисс Патти была так ошеломлена случившимся, что Гертруде пришлось за ней ухаживать. Она взяла ключ и отперла комнаты, затем помогла хозяйке снять с себя бесчисленные чепчики, шали и вуали.

Успокоившись, мисс Патти оставила свою гостью, чтобы пойти переодеться.

Как только она вышла, Гертруда с любопытством стала осматривать комнату. Тут были старинные стулья, старые, вышитые шерстью, подушки, какие-то окаменелости и дешевые рыночные украшения наряду с изящными старинными вещами.

Когда старая дама вернулась, на ней было простое черное платье, которое шло ей гораздо больше, чем то нарядное, которое было на ней раньше. Она держала в руке большой стакан воды с мятными каплями и уговаривала Гертруду выпить их, уверяя, что это лучшее средство от простуды. Гертруда, с трудом удерживаясь от смеха, отказалась. Мисс Патти села и стала пить маленькими глотками, разговаривая с Гертрудой, которой временами казалось, что это вполне нормальная женщина, а временами — что она потеряла рассудок.

Гертруда произвела на мисс Патти очень хорошее впечатление. Старушка заявила, что уму ее гостьи могла бы позавидовать любая королева, что у нее походка газели и грациозные движения лебедя.

Когда Георг приехал за Гертрудой, мисс Пэтч была не на шутку огорчена и так любезно приглашала ее, что Гертруда обещала непременно прийти.

Хорошие известия о Вилли и забавное приключение в дороге развеселили Герти, и, приехав домой, она так легко и радостно взбежала по лестнице, как не бегала с самой смерти дяди Тру. Она бросилась в свою комнату, чтобы снять шляпу и переодеться, а затем идти к Эмилии.

У дверей она встретила горничную Бригиту со щеткой и метелкой. И узнала, что за время ее отсутствия убирались в ее комнате, где, по словам миссис Эллис, все было вверх дном — с тех пор, как там поселилась Гертруда.

Герти пришла в ужас при мысли, что в ее жилище хозяйничала миссис Эллис, и с тревогой оглядела свою комнату.

Когда Гертруда переехала в дом мистера Грэма, кроме чемодана с платьями и бельем она привезла с собой старую картонку, которую поставила в своей комнате. Когда переезжали на дачу, она захватила ее с собой. На даче не оказалось местечка, куда можно было бы спрятать картонку. Пришлось поставить ее в уголок за кроватью. Накануне своей поездки в город она еще раз рассматривала любимые вещицы, и все это было ей дорого, все навевало воспоминания. Как часто случалось ей всплакнуть, разбирая лежавшие там вещи! Тут была статуэтка, изображавшая Самуила, — первый подарок дяди Тру, его же трубки, почерневшие от дыма, и фонарь, который осветил ее мрачную детскую жизнь; старая меховая шапка, из-под которой он так приветливо улыбался ей. Несколько старых игрушек, книжки с картинками, подарок Вилли — корзиночка, которую он сделал ей из ореховой скорлупы, и другие мелочи… Кое-что было расставлено на камине.

Теперь же на камине ничего не было; картонка тоже исчезла. Догнав горничную, Герти стала ее расспрашивать. Оказалось, что статуэтку, трубки и фонарь выкинули в мусорную кучу, и они разбились вдребезги. Шапка, съеденная молью, была сожжена; остальные же вещи Бригита смела в камин, как приказала миссис Эллис. Гертруда отпустила Бригиту, ничего не сказав ей, но затем заперла дверь и, безутешно рыдая, бросилась на кровать.

«Вот почему, — думала она, — миссис Эллис так благожелательно отнеслась к моему отъезду в город! А я была настолько глупа, что вообразила, будто она хотела доставить мне удовольствие. А она просто хотела уничтожить мои сокровища!..»

Герти вскочила и бросилась к двери, но что-то удержало ее; она опять вернулась к кровати, опустилась, рыдая, на колени и закрыла лицо руками. Наконец встала, села у открытого окна и, опершись головой на руку, задумалась. Гроза прошла, и все кругом радостно сияло. Как раз напротив окна раскинулась яркая радуга; в ветвях дерева весело чирикали птички. Сильно пахло цветущей сиренью. Это спокойствие, разлившееся в природе, проникло и в душу Гертруды. Она поборола свою обиду, и светлая улыбка вновь показалась на ее лице. Она одержала величайшую в жизни победу — победу над собой.

Колокол, призывавший к вечернему чаю, вывел Герти из задумчивости. Она поспешно умылась, оправила волосы и спустилась в столовую, где застала одну миссис Эллис. Мистер Грэм задержался в городе, а Эмилия страдала мигренью. Гертруда пила чай вдвоем с миссис Эллис, которая, хотя и не знала, как дороги были для Герти все ее реликвии, прекрасно понимала, что сделала что-то нехорошее. Но Герти не выказала ни гнева, ни недовольства и даже не намекнула на произошедшее, тогда как миссис Эллис явно было не по себе.

На другой день кухарка, миссис Прим, заглянула в комнату Эмилии и сказала:

— Не могу найти мисс Гертруду, мисс Эмилия; я подобрала эту корзиночку возле мусорной ямы и знаю, что она будет рада получить ее обратно. Она совсем не испорчена.

— Какая корзиночка? — удивилась Эмилия.

Кухарка передала ей корзиночку из ореховой скорлупы и рассказала, как было уничтожено все, что хранилось у Гертруды. Кухарка считала, что так делать не следовало. Ей было очень жаль Герти. Она была в комнате рядом и слышала, как Гертруда расспрашивала Бригиту.

Тут Эмилия вспомнила, что вчера ей показалось, будто кто-то плакал в комнате Гертруды, но она думала, что это ей послышалось.

— Отнесите эту корзиночку Гертруде, — сказала она, — она в библиотеке, но не говорите, что рассказали мне об этом.

Напрасно Эмилия несколько дней ждала, что Гертруда поделится с ней своим огорчением: девочка уже научилась переносить горе не жалуясь.

Это был первый пример полного самообладания Гертруды. С этих пор ее умение владеть собой все более и более увеличивалось. Ей не было еще четырнадцати лет, но она выглядела почти взрослой. Работа в саду на чистом воздухе способствовала тому, что она росла здоровой. Ее цветник разросся на славу, и каждое утро за завтраком у прибора Эмилии лежал букетик свежих цветов.

Иногда она ходила навещать своего нового друга, мисс Патти Пэтч, которая всегда принимала ее очень приветливо. Мисс Патти делала искусственные цветы, а так как сад Гертруды предоставлял прекрасные модели, девочка редко приходила с пустыми руками. Правда, старой даме так плохо удавались имитации, что самая лучшая из ее работ казалась уродством. Но она была довольна, как и ее друзья, которым она приносила громадные букеты, приколотые к зеленой ленте ее пояса.

У мисс Патти было много друзей. Судя по множеству имен, которые она называла в разговоре, Гертруда заключила, что она знала весь Бостон. И правда, немного было людей с такими обширными знакомствами. Став в молодости мастерицей по ковровым изделиям, мисс Патти долгое время занималась своим ремеслом и работала, как она говорила, для первых домов города. Она была так наблюдательна, что в прежние времена о ней говорили, что мисс Пэтч имеет две пары ушей и еще пару глаз на затылке. В течение года она успевала обойти весь круг своих знакомых и со всеми поддерживала добрые отношения.

Эмилия, хорошо знавшая мисс Пэтч и даже часто дававшая ей работу, ничего не имела против визитов Гертруды. Иногда она даже сопровождала ее, потому что любила поразвлечься и комичный разговор мисс Пэтч забавлял ее так же, как и Герти. Правда, мисс Пэтч гораздо больше нравилась роль гостьи, чем хозяйки. Эмилия пригласила ее заходить, когда захочет, и старушка не заставила просить себя дважды.

Время шло. Целые дни Гертруда проводила с Эмилией, для которой она стала совершенно необходимой. Никто не умел так хорошо услужить ей и развлечь ее.

Но вдруг Эмилия заболела, и сразу все переменилось. В первый же раз, когда Гертруда хотела войти к ней, миссис Эллис грубо загородила ей дорогу. Напрасно бедная девочка со слезами упрашивала впустить ее: экономка объявила, что ей там нечего делать; когда Эмилия больна, она никого не выносит около себя, кроме миссис Эллис. Три дня Гертруда бродила как потерянная. Наконец однажды утром она увидела на лестнице кухарку, миссис Прим, которая несла наверх чай. Она попросила передать Эмилии только что срезанные, едва распустившиеся розы и спросить, нельзя ли ей войти, а сама осталась на кухне — ждать, пока вернется кухарка. Но кухарка принесла цветы обратно и бросила их на стол.

— Я вам не советую туда ходить, мисс Гертруда.

— Мисс Эмилия не взяла мои цветы? — расстроилась Гертруда.

— Да где уж там! Миссис Эллис выкинула мне их за дверь, да еще обругала, — говорит, мол, надо быть сумасшедшей, чтобы приносить цветы в комнату больной.

Гертруда ничего не могла делать — так ее беспокоило, не опасно ли больна Эмилия. Прошло две недели. Эмилия не поправлялась, и Гертруда не знала о ней ничего, кроме того, что миссис Эллис в ее присутствии сообщала иногда о больной мистеру Грэму. А он и так каждый день видел доктора, лечившего больную, и часто навещал дочь. Раза два она осмелилась обратиться к миссис Эллис, чтобы узнать о здоровье Эмилии, но каждый раз экономка отвечала: «Не надоедай мне, пожалуйста!»

Однажды Гертруда сидела в беседке. Она только что собрала семена и раскладывала их в пакетики. Вдруг послышались шаги, и в беседку вошел домашний доктор Грэмов, мистер Джереми.

— Что вы тут делаете? — резко спросил он. — Разбираете семена?

— Да, сэр, — ответила Гертруда, краснея под пристальным взглядом доктора.

— Я, кажется, где-то видел вас раньше?

— Вы меня видели у мистера Флинта.

— А, помню! Вы его дочка? А бедный Тру-то умер!.. Его все жалеют! Итак, вы — маленькая сиделка, которую я видел у него? Господи! Как дети растут!

— Доктор! — умоляющим тоном обратилась к нему Гертруда. — Скажите мне, пожалуйста, как здоровье мисс Эмилии?

— Да не очень хорошо.

— Она может умереть?

— Зачем ей умирать? Я этого не допущу, а вы мне поможете. Почему вы за ней не ухаживаете?

— Ах! — вскричала Гертруда. — Я так бы этого хотела, но миссис Эллис меня не пускает. Она говорит, что кроме нее там никто не нужен.

— Это ее не касается. Это мое дело, а мне вы нужны. Я скорее доверю больную вам, чем миссис Эллис. Она ничего не понимает. Пусть стряпает свои пироги и соусы. А вы ходите за больной. И завтра же принимайтесь!

— О, как я вам благодарна, доктор!

— Ладно, не спешите благодарить, сначала попробуйте. Ходить за больными — дело нелегкое. Чей это сад?

— Миссис Брюс.

— И это грушевое дерево тоже ее?

— Да, сэр.

— Честное слово, миссис Брюс, я отведаю ваших груш!

И с этими словами доктор, который, несмотря на свои шестьдесят пять лет, был силен и ловок, взобрался на каменную стену, отделявшую его от соседского сада, и, увлеченный собственной смелостью, одним прыжком очутился у подножия дерева.

Гертруда весело глядела на него. Она видела, как доктор чуть не упал, но ухватился обеими руками за толстый ствол. В этот самый момент из высокой травы медленно поднялась голова в бархатном берете, и молодой человек лет шестнадцати, приподнявшись на локте, принялся разглядывать неожиданного посетителя. Доктор, нимало не смущаясь, первым накинулся на молодого человека:

— Ты что это, лентяй, тут валяешься? Чтобы о тебя спотыкались честные люди?

— А где же здесь эти честные люди, сэр? — насмешливо ответил молодой человек.

— Ну хотя бы я и моя приятельница, — возразил доктор, указывая на Гертруду.

— Чем я могу вам служить?

— Да вот я забрался сюда, чтобы попробовать груши. Кстати, вы ведь выше меня и с помощью вашей палки легче управитесь с этим делом.

— Не смею отказаться, — пробормотал юноша, взял палку и, зацепив ею ветку, стал трясти дерево. Спелые плоды градом падали на землю. Доктор набил грушами карманы и снова перебрался через забор.

— Достаточно? — с иронией спросил молодой человек.

— О, да! И даже больше, чем надо.

— Я очень рад, — ответил юноша, снова небрежно растянувшись на траве.

— А ведь вы, я думаю, не на шутку утомились! — пошутил доктор. — Советую вам принять мой совет и хорошенько выспаться!

— Правда? — усмехнувшись, спросил молодой человек. — Спасибо за совет! Я так и сделаю!

Он опустился на траву и закрыл глаза. Доктор выложил свою добычу на скамейку и со смехом принялся угощать грушами Гертруду. Наконец он заметил, что ему пора отправляться домой.

— Уже половина пятого! — воскликнул он, поглядев на часы. — Через десять минут поезд отходит! Кто же отвезет меня на станцию? Где Георг?

— Он на лугу, убирает сено. Но лошадь стоит на дворе, запряженная. Я видела, как он ее привязал.

— Ну так довезите меня до станции!

— Я? Да я не умею править!

— Выучитесь! Я вам покажу! Вы не боитесь?

— Я? Нет. Но мистер Грэм…

— Не беспокойтесь. Ничего не случится.

Гертруда по природе была смелой девочкой. Раньше она никогда не правила, но так как она ничего не боялась, то прекрасно справилась со своей задачей. Потом она часто оказывала доктору эту услугу и вскоре научилась мастерски править.

Доктор Джереми исполнил свое обещание и потребовал, чтоб она ухаживала за больной. Он очень хвалил Гертруду, вспоминая, как умело она ходила за больным Труманом, и с удивлением спросил Эмилию, почему ее не пускали.

— Она боится заразиться, — ответила Эмилия.

— Не верьте этому, — возразил доктор.

— Вы думаете? — живо спросила Эмилия. — А миссис Эллис…

— Она солгала, — прервал ее доктор. — Герти хочет ухаживать за вами и сделает это лучше кого бы то ни было. Ведь уход несложный. Нужен только покой, которого вам не хватает при этой болтунье, что сидит здесь. Таким образом, я ей пропишу отставку, а вам пришлю Гертруду. Она тиха как мышка, и у нее есть голова на плечах.

Эмилия отлично знала, что Герти не может полностью заменить миссис Эллис, которая, при всех недостатках, прекрасно исполняла свои обязанности. Она постаралась устроить все к общему удовольствию. Гертруда заняла при Эмилии свое обычное место, не вытесняя миссис Эллис.

Когда ночью Эмилия просыпалась от тревожного сна, чья-то рука неизменно подносила ей освежающее питье; слыша громкий храп миссис Эллис, больная догадывалась, что не она подает ей лекарство. Кто так старательно обмахивал ее от мух в жаркие дни? Кто часами не уставал менять ей компрессы? Эмилия должна была признать, что доктор Джереми не ошибся в выборе сиделки.

Через две недели Эмилия уже могла вставать с постели, но еще не выходила из комнаты. Потом доктор стал требовать, чтобы она выходила на воздух, советовал кататься хотя бы раз в день.

— Это невозможно, — ответила Эмилия. — Георг очень занят; это будет неудобно.

— Тогда Гертруда будет править; она отлично с этим справляется.

— Гертруда, — улыбаясь, сказала Эмилия, — ты, кажется, сильно поднялась во мнении доктора. Он думает, что ты все умеешь. Ведь ты же никогда не правила.

— Что вы! Вот уже шесть недель, как она ежедневно возит меня на станцию, — возразил доктор.

— Не может быть!

Эмилия была изумлена: она не допускала мысли, что женщина может править лошадью. Но ее быстро разуверили, и скоро эти прогулки вошли в обыкновение. Иногда Эмилия брала с собой миссис Эллис; если же экономка была занята по хозяйству, они отправлялись вдвоем с Гертрудой. Здоровье Эмилии быстро поправлялось.

За это время Гертруда пару раз видела молодого лентяя, о которого споткнулся доктор Джереми, когда полез воровать груши.

Однажды, когда она работала в саду, он уселся на забор и разговорился: удивлялся, как много она работает, спросил о цветах, о докторе Джереми и, наконец, спросил, как ее зовут.

Герти покраснела. Она привыкла называть себя фамилией Флинт, и обычно это ее мало беспокоило. Но когда ей прямо задавали этот вопрос, она вспоминала, что, в сущности, не знала своей настоящей фамилии, и смущалась.

Эмилия пыталась отыскать Нэнси Грант, чтобы расспросить о подробностях детства Гертруды, но Нэнси съехала со старой квартиры, и уже несколько лет о ней не было ни слуху ни духу.

И на вопрос молодого человека она ответила, что скажет ему, как ее зовут, только узнав его имя.

— Я не скажу, и вашего добиваться не стану! — запальчиво ответил юноша и удалился, разбрасывая ногами упавшие в траву яблоки.

Был вечер после жаркого сентябрьского дня. Эмилия Грэм, утомленная духотой, сидела на террасе перед домом, с наслаждением вдыхая только что поднявшийся освежающий бриз. На западной стороне неба тянулась ярко-красная полоса — последний отсвет великолепного заката; первые лучи почти полной восходящей луны ложились на белое платье Эмилии.

Десять лет прошло с тех пор, как она встретилась в церкви с Гертрудой. Время мало изменило ее. То же ясное спокойствие и теперь отражалось на ее лице. Только самый тонкий наблюдатель мог бы подметить в нем немного больше движения и жизни, немного больше интереса к окружающему. Этим Эмилия была обязана Гертруде. Нежная дружба, неутомимая забота, а главное — умение живо передавать свои собственные впечатления пробудили в душе Эмилии множество почти исчезнувших представлений. Гертруда заменила слепой потерянное зрение.

В этот вечер Эмилия была грустна. Она часто склоняла голову, словно прислушиваясь, и вздрагивала каждый раз, как скрипнет дверь.

Но вот кто-то вышел из-за ограды сада и подошел к двери. Шаги такие легкие, что только чуткий слух слепой мог их различить.

Это наша старая знакомая, маленькая Герти; но узнать ее теперь очень трудно. Она выше Эмилии, стройна и хорошо сложена. У нее смуглый, но здоровый и свежий цвет лица. От быстрой ходьбы она раскраснелась. Шляпу Герти сняла, и ее чудные, хотя по-прежнему непослушные волосы слегка растрепались. Темные глаза уже не кажутся слишком большими. Ласковая улыбка играет на ее губах. Красавицей девушку назвать нельзя, но ее личико очень привлекательно, хотя сама она по-прежнему считает себя дурнушкой.

Увидев мисс Грэм, девушка подбежала к ней и, дружески обняв, повела ее в сад.

— Вот я и вернулась, Эмилия, — сказала она, укутывая слепую шалью. — Вы все время были одна?

— Почти что. Я страшно беспокоилась, как ты там бегаешь по городу в такую жару.

— Мне было не слишком жарко. А теперь-то как прохладно! И какая здесь прелесть после душного и пыльного города!

— Тебе нечего рассказать мне, Гертруда? — спросила Эмилия.

— Многое, но…

— Ты знаешь, что для меня это грустные вести, и не решаешься сообщить их, не правда ли?

— Я не настолько самонадеянна, дорогая Эмилия, чтобы думать, что это может вас опечалить; но со вчерашнего вечера, когда я передала вам слова мистера Уилсона и рассказала о своих намерениях, вы стали так грустны при мысли о предстоящей разлуке, что я усомнилась в разумности своих планов.

— А я, Гертруда, упрекала себя в том, что не сумела скрыть впечатления, произведенного твоими словами. Я не хочу, чтобы под моим влиянием ты изменила тому, что считаешь своим долгом. Мне, напротив, следовало одобрить твое решение.

— Дорогая Эмилия! — воскликнула Гертруда. — Я уверена: знай все, что происходит, вы убедились бы, что иначе поступить нельзя.

— Как? Что-то у миссис Салливан?

— Дела гораздо хуже, чем я вам говорила. Я и сама всего не знала. Сегодня я пробыла у нее весь день, так как мистер Уилсон задержал меня всего минут на пять; невозможно оставлять ее, такую слабую и болезненную, одну с мистером Купером, когда он в таком ужасном состоянии.

— И ты думаешь, что можешь ей помочь?

— Я уверена, милая Эмилия. Я прекрасно с ним лажу. Ведь он капризничает, как ребенок. Миссис Салливан делает все, что он хочет, не только из любви к нему, но и потому, что боится прекословить: он стал таким раздражительным. Она говорит, что у него появляются самые дикие фантазии. То он ночью собирается идти гулять, то настежь отворяет окна, а они ведь живут в нижнем этаже.

— Бедная женщина! Как же она с ним справляется?

— Да вот сегодня утром, когда я приехала, он вздумал растопить камин и навалил целую кучу угля — в такую-то жару! А миссис Салливан сидит и плачет. Ну что она с ним поделает?

— Ей надо бы иметь при нем здоровую женщину, а еще лучше мужчину, который смотрел бы за ним.

— Вот этого-то она и не хочет. Боится, что с ним будут грубо обращаться. К тому же ей неприятно было бы иметь у себя в доме постороннего человека — она так привыкла жить одна.

— Вот уж радость ей на новоселье! Странно только, что она раньше ничего не замечала. Ведь когда я была у них с тобой еще на старой квартире, мне уже тогда показалось, что старик не в своем уме.

— Я также видела кое-что, — согласилась Гертруда, — но ничего ей не говорила.

— Знаешь, Гертруда, я думаю, что это началось уже тогда, когда он потерял место.

— Конечно, он сразу страшно изменился и быстро одряхлел.

— Он, должно быть, очень стар?

— Еще бы! Миссис Салливан уже давно говорила мне, что ему восемьдесят.

— Неудивительно, что он впал в детство.

— Но мне очень жаль миссис Салливан, она меня сильно беспокоит.

— Конечно, все это грустно и тяжело.

— Если бы она еще была здорова, а то и ее здоровье неважно.

— Обращалась ли она к доктору?

— И слышать не хочет, говорит, пустяки. Уже только поэтому мне хотелось бы поскорее быть в Бостоне. Уж я бы устроила так, чтобы ее осмотрел доктор Джереми.

— Ты говоришь о жизни в Бостоне так, будто это решенное дело. Разве все уже устроилось?

— Ах, я ведь еще не рассказала вам о моем посещении мистера Уилсона! Я так ему благодарна! Он обещал дать мне место. Дядя Тру хотел, чтобы я была учительницей; это была его мечта. Как он был бы счастлив, если бы дожил! Не правда ли, милая Эмилия?

— Конечно. Только, пожалуй, он, как и я, нашел бы, что ты берешь на себя слишком много. Половину дня ты будешь занята в пансионе, а затем надо будет еще ухаживать за миссис Салливан и за стариком. Это очень трудно, дитя мое; я буду постоянно беспокоиться за тебя.

— Милая, дорогая Эмилия, не бойтесь за меня! Я здорова, и, право, у меня хватит сил на все! Единственное, чего я боюсь, — это оставить вас одну. Боюсь, чтобы вы не подумали, что я…

— Не бойся; я знаю, что ты меня любишь и не променяешь ни на кого. Ты считаешь себя обязанной помочь миссис Салливан; я это прекрасно понимаю. Но мне не хотелось бы, чтобы ты устраивалась на работу к мистеру Уилсону. Поживи у миссис Салливан, помоги ей; а когда придет время нашего отъезда, твои услуги, может быть, будут уже и не нужны. Тогда ты могла бы поехать с нами на юг, это было бы очень полезно для тебя.

— Но ведь это немыслимо, дорогая Эмилия! Я не могу жить за счет миссис Салливан. Ведь настоящей сиделкой все же я не буду, да миссис Салливан и не согласится, чтоб я исполняла все обязанности сиделки. Значит, делать все то, что я когда-то делала для дяди Тру, я не буду. И я только тогда смогу жить с ней, если получу место у мистера Уилсона.

— Конечно, для миссис Салливан лучше, если ты будешь с ней.

— Я надеюсь, что принесу ей больше пользы, чем кто-либо другой. Она меня любит. Да и старик слушается меня. Не знаю, чем это объяснить, но мне всегда удается уговорить его! При этом я для него как бы «сливаюсь» с Вилли. Конечно, он привык всегда видеть нас вместе. Да и миссис Салливан спокойнее смотрит в будущее, зная, что зимой я буду с ней. Она так радовалась этому, что я даже забыла, как тяжело мне будет расстаться с вами. Как подумаешь, что вы уедете так далеко и сколько времени пройдет, пока мы опять будем вместе, то…

И Гертруда горько заплакала.

Мисс Грэм нежно старалась утешить ее.

— Мне хорошо жилось с тобою, Герти, — говорила она, — и я буду скучать по тебе. Но я знаю, как ты любишь семью Салливанов и как ты обязана им. Знаю, что ты считаешь своим долгом помочь им и поэтому отказываешься от путешествия, которое доставило бы тебе массу удовольствий. Это доказывает, что моя Герти стала именно той честной и доброй девушкой, какой я и хотела ее видеть.

Незаметно они дошли до конца аллеи. Тут и нашла их горничная с сообщением, что в гостиной сидят миссис Брюс с сыном и желают их видеть.

— Ты купила ей пуговицы, Гертруда? — спросила Эмилия.

— Да, я нашла очень подходящие к ее платью. Вы передайте ей, что я исполнила ее поручение, но я сейчас не могу показываться.

— Меня проводит Кэти, а ты сможешь незаметно пройти в маленькую дверь. Я извинюсь за тебя перед миссис Брюс, а когда ты успокоишься, то выйдешь и сама все ей скажешь.

Когда спустя полчаса Гертруда пришла в гостиную, на ее лице не осталось и следа пережитого волнения. Миссис Брюс дружески кивнула девушке; ее сын встал, чтобы пододвинуть Гертруде стул, а мистер Грэм, указывая на кресло, ласково пригласил ее сесть. Но Гертруда, поздоровавшись, села у двери на террасу. Мистер Брюс тотчас же подошел к ней и завел разговор. Это был тот самый молодой человек, который несколько лет тому назад любил проводить время, растянувшись на траве в саду своей матери. Он недавно вернулся из Европы и, похоже, слишком много о себе воображал.

— Так вы провели в Бостоне весь день, мисс Флинт?

— Почти весь день.

— Страшная жара, не правда ли?

— Да, довольно жарко.

— Я тоже собирался в город, даже был на станции, но остался. Я не выношу жары. Конечно, знай я, что вы едете этим поездом, может быть, и рискнул бы — чтобы доставить себе удовольствие погулять с вами по городу.

— Не жалейте, что не поехали. Гулять все равно не пришлось бы. Я езжу в город по делам.

— А разве дела нельзя отложить?

— Конечно, иногда и можно, но на это должна быть уважительная причина.

Молодой человек прикусил губу.

— Вам на все нужна уважительная причина. А скажите, какая уважительная причина заставляет вас носить эту шляпу с широкими полями, в которой вы работаете в саду?

— Да очень простая — она защищает меня от солнца.

— Вот и неправда, мисс Гертруда! Вы ее носите потому, что она вам так идет, что ваши соседи недосыпают, чтобы встать пораньше и полюбоваться вами. Разве вас не мучит совесть, что я каждое утро встаю на заре и мокну от росы? Ведь я могу простудиться!..

— Прекрасно, если я в ответе за ваши ранние прогулки, то на будущее я вам их запрещаю.

— Это было бы слишком жестоко. А я-то еще учил вас садоводству…

В эту минуту к ним подошел мистер Грэм, который, услышав, что речь идет о садоводстве, не мог пропустить разговор на свою любимую тему.

А Гертруда села около миссис Брюс и заговорила с ней. Когда мужчины присоединились к ним, разговор сделался общим.

— Мистер Грэм, — говорила миссис Брюс, — Эмилия рассказывала мне о вашем предполагаемом путешествии. Я думаю, что вы будете очень довольны.

— Надеюсь. Для Эмилии ничего лучшего и желать нельзя. И для Гертруды это тоже будет большое удовольствие.

— Вы тоже едете, мисс Флинт?

— Конечно, — ответил за нее мистер Грэм.

— Это будет чудесно! — воскликнула миссис Брюс, обращаясь к Гертруде.

— Я действительно собиралась ехать с мистером и мисс Грэм, — ответила Гертруда, — и предвкушала много радости от этого путешествия, но я решила остаться на эту зиму в Бостоне.

— Что вы говорите, Гертруда? Вот новости! Но мы не можем без вас, я не хочу! — воскликнул мистер Грэм.

— Я и сама не ожидала этого, сэр, и не могла предупредить вас. Вы очень добры, намереваясь взять меня с собой. И мне очень хотелось бы поехать с вами. Но есть обстоятельства, в силу которых я должна от этого отказаться.

— Но вы нам нужны, Гертруда. И вы поедете с нами несмотря ни на что!

— Боюсь, это невозможно, — твердо ответила Гертруда.

— Но я так хочу! И так как вы находитесь под моей опекой, я вправе ожидать, что вы исполните мои требования.

Мистер Грэм разгорячился не на шутку.

— Изложите мне свои доводы, если они у вас имеются, — сердито сказал он.

— Я вам все объясню завтра.

— Я желаю узнать немедленно!

Миссис Брюс, увидев, что назревает гроза, предусмотрительно поднялась и стала прощаться. Мистер Грэм сдерживал свое раздражение до тех пор, пока она не ушла вместе с сыном; но как только за ними закрылась дверь, он воскликнул с неподдельным гневом:

— Что это значит? Я хлопочу, устраиваю дела, чтобы иметь возможность выехать на юг, хочу всем доставить удовольствие, и вдруг, когда все решено, перед самым отъездом Гертруда объявляет, что она остается! Не мешало бы сообщить мне, какие у нее для этого имеются причины.

Эмилия взялась сама объяснить отцу, какие обстоятельства заставили Гертруду отказаться от путешествия, и прибавила, что она вполне согласна с ней.

Мистер Грэм едва сдерживал досаду:

— Это значит, что Герти предпочла нам семью Салливанов, и ты ее поддерживаешь! Хотел бы я знать, что такого сделали для нее Салливаны и чем она обязана им — по сравнению со мной!

— Они всегда были добры к ней; а теперь, когда их постигло несчастье, она не считает себя вправе покинуть их. И я не удивляюсь этому.

— А меня это удивляет! Она взваливает на себя службу при пансионе мистера Уилсона и такую обузу, как этот старик Салливан, вместо того чтоб остаться с нами…

— Мистер Грэм, — горячо возразила Гертруда, — я не выбираю, где мне лучше; я делаю то, что считаю своим долгом.

— А почему вы считаете это своим долгом, скажите пожалуйста? Оттого, что вы жили с ними в одном доме? Или потому, что Вилли прислал вам верблюжий шарф, клетку каких-то неизвестных птиц и толстую пачку писем? И что же? За это вы должны все бросить и ходить за его родней, кто бы у них там ни захворал? А кому вы обязаны вашим образованием? Я ничего не жалел для вас!

— Сэр, — тихо, но с достоинством ответила Гертруда, — если благодеяния, которые вы оказали мне, могут быть оплачены моими услугами, то вы, разумеется, вправе требовать их от меня.

— Мне не нужны ваши услуги, миссис Эллис может делать для Эмилии и для меня все, что делаете вы. Но я люблю ваше общество и я нахожу, что это большая неблагодарность с вашей стороны — покинуть нас, как вы намереваетесь.

— Отец, — сказала Эмилия, — я думала, что давая Гертруде хорошее образование и воспитание, вы имели целью обеспечить ей независимое положение, а не ставить ее в зависимость от нас.

— Когда любишь людей, — возразил мистер Грэм, — зависимость не тяжела. Это дело чувства. Вы смо́трите на это дело только со своей точки зрения, вы обе против меня, и я не хочу больше об этом говорить!

С этими словами мистер Грэм ушел в свой кабинет, с шумом захлопнув за собой дверь, и больше уже не показывался.

Бедная Гертруда! Выходит, что она оскорбила человека, который был так добр, так великодушен к ней, который никогда раньше не говорил с ней резко. Напротив, он всегда был к ней ласков и снисходителен. И он назвал ее неблагодарной! Мистер Грэм, конечно, считал, что она злоупотребила его добротой, и решил, что Эмилия и он стоят у нее на втором плане.

Сама рассерженная не на шутку, Гертруда поспешила пожелать доброй ночи Эмилии, опечаленной не меньше ее, и, придя к себе в комнату, предалась грустным размышлениям, долго не дававшим ей уснуть.

Мистер Грэм всегда был добр и приветлив с Гертрудой. Сперва потому, что ее любила Эмилия; со временем он и сам привык к ней. Она, со своей стороны, всегда, чем только могла, старалась выразить ему свою благодарность. Но мистер Грэм, привыкший к всеобщему уважению и почету, принимал это как должное. Действительно, он воспитал Гертруду, дал ей хорошее образование; он к ней привык и не мог или, вернее, не хотел понять, что могло бы заставить Гертруду отказаться от путешествия.

В долгие часы бессонной ночи Гертруда со всех сторон рассмотрела и обдумала обстоятельства, в которых оказалась. Ее задело обращение мистера Грэма. Постепенно чувство обиды уступило место другим, еще более горьким мыслям.

«По какому праву, — думала она, — мистер Грэм так обращается со мной? Почему он говорит, что я должна ехать с ними, а о других моих друзьях говорит так, как будто, не будучи интересными для него, они должны быть ничем и для меня? Не думает ли он, что я за свое воспитание должна заплатить свободой, что я не имею права ничего сказать? Эмилия так не думает. Эмилия, которая любит меня и которой я в тысячу раз нужнее, чем мистеру Грэму, находит, что я вправе так поступить. Она одобряет мои планы. А моя торжественная клятва Вилли, — она что, тоже ничего не значит? Нет, со стороны мистера Грэма жестоко требовать, чтобы я оставалась при нем, и я очень рада, что освободилась от этой зависимости! Он не может лишить меня права свободного выбора!»

В Гертруде говорила гордость, но ее сердце чувствовало, что долго так продолжаться не может. Она привыкла смотреть на поступки других с такой чуткостью, о которой мечтала по отношению к себе, и вскоре на смену горечи явились более отрадные мысли.

«Быть может, — думала она, вспоминая последний разговор, — мистером Грэмом во всем этом руководили хорошие чувства? Может быть, он просто думает, что это будет мне не под силу. Он не знает, как велики мои обязательства в отношении Салливанов и до какой степени я нужна им. К тому же я не думала, что на меня так рассчитывали, готовясь к путешествию. Эмилия говорила мне об этих планах, но мистер Грэм мне ничего не сказал, и я не знала, что мой отказ будет встречен с таким негодованием. Если же он затеял это путешествие, чтобы доставить нам удовольствие, неудивительно, что он задет. Он считает себя вправе направлять мои поступки, потому что долгое время был моим опекуном. Он был бесконечно добр ко мне, совершенно чужой ему, и меня приводит в отчаяние мысль, что в его глазах я выгляжу неблагодарной. Но как же быть? Отказаться от места? Покинуть бедную миссис Салливан? Нет! Не могу! Мне очень жаль, что мистер Грэм будет думать, что я неблагодарна, но я обязана настоять на своем!..»

Только под утро Гертруде удалось задремать. Но все то, что лежало камнем на сердце, не давало ей покоя и во сне: то ей представлялось суровое лицо мистера Грэма, то ей снился грустный Вилли рядом с бледной, умирающей миссис Салливан. Измученная этими снами, она встала и до рассвета просидела у окна. Но решимость не изменила ей.

Только утром, перед завтраком, когда она собралась нажать дверную ручку столовой, ей показалось, что у нее не хватит духу встретиться лицом к лицу с мистером Грэмом; но это была лишь минута слабости. Она открыла дверь и вошла.

Мистер Грэм по обыкновению сидел в кресле, у стола; перед ним лежала газета. Уже года два Гертруда каждое утро читала ему газету вслух. Она подошла и поздоровалась. Мистер Грэм ответил ей вежливо, но сухо.

Она села и хотела взять газету; но он накрыл лист рукой.

— Я пришла прочесть газету, сэр, — сказала Гертруда.

— Мне ничего от вас не надо, пока вы вновь не будете относиться ко мне с уважением.

— Иначе как с уважением я и не могу относиться к вам, мистер Грэм.

— Хорошо уважение, нечего сказать! Впрочем, вы, может быть, одумались и осознали свои обязанности?

— Я сознаю их так же, как сознавала и вчера, сэр.

— Значит, вы остаетесь при своем? — воскликнул мистер Грэм, вставая с места.

— Мистер Грэм, если бы вы знали, в каком я положении, вы не упрекали бы меня. Я все рассказала Эмилии, и она…

— Не говорите мне, пожалуйста, об Эмилии! — прервал ее мистер Грэм, гневно шагая по комнате. — Попросите у нее голову, так она тут же и отдаст! Я лучше ее знаю, на что имею право, и я вам прямо говорю, мисс Гертруда Флинт, и говорю в последний раз, что если вы оставите мой дом, то мы разойдемся окончательно… И мы еще посмотрим, хорошо ли это будет для вас…

— Мне тяжело идти против вас, мистер Грэм, но…

— Тяжело! Оно и видно! Впрочем, не стоит больше об этом говорить. Можете поступать как вам угодно. Но помните одно: если вы уйдете, прошу больше на меня не рассчитывать. Устраивайтесь как хотите. Вы, должно быть, надеетесь, что ваш друг из Калькутты поспешит вам на помощь, но вы ошибаетесь. Он, наверное, давно и думать о вас забыл…

— Мистер Грэм, будьте уверены, что я ни на кого не рассчитываю. Я надеюсь прожить своим трудом.

— Похвальное намерение! — презрительно процедил сквозь зубы мистер Грэм. — Желаю, чтобы ничто не помешало вам выполнить его. Значит, дело решено?

Презрительный тон мистера Грэма не смог поколебать Гертруду; напротив, он придал ей решимости.

— Я ничего не могу изменить. Это мой долг, ради которого я жертвую своим счастьем и тем, что для меня еще дороже, — вашим расположением.

Последние слова Гертруды не дошли до ушей мистера Грэма. Он был так взбешен, что даже не дал ей договорить, а схватил колокольчик и поднял звон на весь дом.

Прибежала с завтраком испуганная Кэти, поспешно вошла Эмилия в сопровождении миссис Эллис.

За завтраком никто не сказал ни слова, но миссис Эллис поняла, что произошло что-то серьезное.

Эмилии и Гертруде было не по себе, зато мистер Грэм позавтракал с обычным аппетитом. Закончив, он обратился к миссис Эллис с просьбой сопровождать его и Эмилию в предстоящем путешествии. Мисс Эллис, впервые услышавшая об этом плане, с большим удовольствием приняла предложение и с подобострастием засыпала хозяина вопросами о маршруте и продолжительности вояжа. Эмилия молча сидела над своей чашкой, а Гертруда спрашивала себя, неужели весь этот разговор затеян только для того, чтобы обидеть ее.

После завтрака Эмилия ушла к себе; за ней последовала и Гертруда. Она рассказала, что произошло между ней и мистером Грэмом.

При таком отношении мистера Грэма самое лучшее для нее было уйти как можно скорее.

— К тому же, — прибавила она, — я теперь больше нужна миссис Салливан.

Эмилия была полностью согласна с ней.

Гертруда принялась укладывать свои вещи, а Эмилия, сидя рядом, давала ей советы на будущее.

— Если бы вы могли писать мне, дорогая Эмилия, во время вашего долгого отсутствия, это было бы большим утешением для меня! — воскликнула Гертруда.

— С помощью миссис Эллис я буду по возможности держать тебя в курсе нашего путешествия. Но даже если ты редко будешь получать мои письма, знай, что я все время думаю о тебе.

Днем Гертруда пришла к миссис Эллис и удивила ее, сообщив, что пришла проститься. Гертруда пожелала ей всего наилучшего и попросила писать ей. Экономка долго не соглашалась, переводя разговор то на платье, то на белье, которое надо взять с собой. Но Гертруда, терпеливо отвечая на ее вопросы, упорно возвращалась к своей просьбе и, наконец, получила обещание писать, но нечасто, так как миссис Эллис уже несколько лет не вела ни с кем переписки.

Перед отъездом Гертруда поднялась в кабинет мистера Грэма в надежде проститься с ним по-дружески. Но он только кивнул головой и сухо сказал:

— Прощайте.

Девушка вышла от него со слезами на глазах: никогда до сих пор она не видела от мистера Грэма такого холодного обращения.

Совсем иначе ее встретили на кухне.

— Благослови вас Бог, дорогая барышня! — говорила миссис Прим. — Пусто будет в доме без вас. Да ничего не поделаешь… Если уж вам нужно ехать, то хоть плачь, хоть нет — слезами не поможешь. А мы с Кэти будем скучать без вас!..

— Правда, мисс Гертруда, — подхватила ирландка Кэти, — и мы желаем вам самого большого счастья. Я думаю, что для вас утешением будет то, что вы уносите наши добрые пожелания и благословения.

— Спасибо, — ответила Гертруда, тронутая их добротой. — Заходите ко мне, когда будете в Бостоне. До свидания. Я буду ждать.

Их прощальные слова шли от сердца; они были с ней, пока она не вышла, и слышались еще, когда уже отъехала увозившая ее карета.

Прошло два месяца с тех пор, как Гертруда оставила дом мистера Грэма. Стоял ноябрь. Гертруда встала на рассвете и оделась. Помолившись, она прошла в соседнюю комнату, где еще спит миссис Салливан, растопила камин, затем спустилась на кухню и затопила печку. Эта просторная комната служила и столовой. Стол уже был накрыт, и все приготовлено к завтраку, когда, кутаясь в большой платок, вошла миссис Салливан, худая и бледная.

— Гертруда, — сказала она, — отчего ты не будишь меня? Вот уже которую неделю ты встаешь и принимаешься за дело, а я все еще сплю.

— Так и надо, милая тетя: я рано засыпаю с вечера и рано просыпаюсь, а вы спите плохо. К тому же я люблю готовить завтрак. Посмотрите, какой чудесный кофе! Выпейте-ка немножко, сегодня так холодно.

Миссис Салливан улыбнулась: она сама научила Гертруду варить кофе, так как у дяди Тру по утрам всегда пили чай.

— А теперь, — продолжала Гертруда, — садитесь в кресло, поближе к огню, потому что надо следить за кофейником, а я пойду помогу мистеру Куперу.

Скоро Гертруда вернулась, ведя под руку старика. Она пододвинула ему стул, помогла сесть, подвязала, как ребенку, салфетку и, наконец, подала завтрак.

Пока миссис Салливан разливала кофе, Гертруда очистила печеный картофель и яйцо и положила еду на тарелку перед мистером Купером.

Бедная миссис Салливан была так слаба, что почти не могла есть, и Гертруде стоило большого труда уговорить ее проглотить хоть что-нибудь. Теперь она поставила перед ней блюдо с поджаренными устрицами, которые выглядели так аппетитно, что больная решилась попробовать и съела их с удовольствием, которого уже давно не получала от еды.

Глядя на нее, Гертруда думала, что так изменить эту живую, деятельную женщину могла только какая-то серьезная болезнь. И она решила, не откладывая, сегодня же посоветоваться с доктором.

После завтрака надо было вымыть посуду, прибрать комнаты и заготовить все к обеду. Когда дела были закончены, она пошла к себе переодеться. Без четверти девять она вернулась на кухню и весело обратилась к сидевшему у огня старику:

— Ну, мистер Купер, разве вы не идете на стройку новой церкви? Мистер Миллер будет вас ждать; он вчера так мне и сказал.

Старик машинально встал и с помощью Гертруды оделся. Молча прошли они по улице до строящейся церкви. Это было прекрасное новое здание на месте старой церкви, где когда-то служил мистер Купер.

Здание еще не было закончено, и несколько мастеров занималась внутренней отделкой. Гертруда окликнула шедшего перед ними рабочего. Обернувшись, он подошел и поздоровался.

— С добрым утром, мисс Флинт. Как ваше здоровье? Какое чудесное утро! А, и мистер Купер здесь! Хорошо сделали, что пришли. Идемте со мной, я покажу вам, что изменилось после вашего последнего визита. Мне интересно ваше мнение.

Гертруда отвела его в сторону и просила проводить мистера Купера до дома, когда он пойдет обедать.

— Непременно, мисс Флинт, уж вы не беспокойтесь!

Устроив старика, Гертруда поспешила в пансион. Теперь она была спокойна: мистер Купер на все утро в хороших руках.

Мистер Миллер, который помогал Гертруде опекать старика, когда-то работал у мистера Грэма. Однажды Гертруда позаботилась о его больном ребенке, и он не забыл этого. Встретив его на стройке, Гертруда подумала, что посещение будущей церкви может развлечь мистера Купера, и, договорившись с мистером Миллером, стала приводить сюда старика и оставлять его на попечение каменщика. Из благодарности к Гертруде мистер Миллер помог ей убедить старика, что он нужен на стройке, чтобы наблюдать за рабочими. Иногда она заходила за ним по дороге из пансиона, а иногда каменщик провожал его домой.

С тех пор как Гертруда жила у миссис Салливан, с мистером Купером произошла значительная перемена. Он стал спокойнее, послушнее, почти не раздражался и часто имел вполне довольный вид. Кроме того, присутствие Гертруды на некоторое время как будто улучшило состояние здоровья миссис Салливан. Но в течение последних дней ее все возрастающая слабость и несколько обмороков обеспокоили Гертруду. Она твердо решила зайти к доктору Джереми и попросить его навестить больную.

В пансионе дела у Гертруды шли прекрасно; директор не мог нахвалиться своей новой учительницей.

В этот день ей пришлось задержаться дольше обычного; было уже два часа, когда она позвонила у подъезда доктора Джереми. Служанка знала Гертруду; она сказала, что доктор собирается обедать.

Доктор грелся у огня в своем кабинете. Увидев девушку, он пошел ей навстречу, дружески протягивая обе руки.

— Гертруда Флинт! Какими судьбами? Очень рад вас видеть, дитя мое, и хотел бы знать, почему вы раньше не приходили.

Гертруда объяснила, что живет у друзей, из которых один очень стар, а другая больна; к тому же она много времени занята в пансионе, и ей просто некогда ходить по гостям.

— Это не оправдание, — заметил доктор. — И уж теперь-то мы вас без обеда не отпустим!

Он подошел к лестнице и крикнул наверх:

— Миссис Джерри! Иди скорей обедать! Да не забудь надеть нарядный чепец — у нас гости!

Несмотря на уверения Гертруды, что она не может задержаться, что она страшно торопится, доктор настоял, чтобы она осталась обедать.

— Один час не имеет значения, — добавил он. — Вы должны отобедать с нами, а потом я пойду с вами, куда хотите; мы поедем в моей карете, и вы наверстаете потерянное время.

Между тем вошла докторша. Дружески обнимая Гертруду, она глазами искала других гостей. Наконец, с упреком взглянув на доктора, она сказала:

— А ты, доктор, опять соврал! Где же твои гости?

— Да кого ж тебе еще надо, миссис Джерри? Кажется, трудно представить более редкую гостью!

— Так-то оно так! Гертруда совсем нас забыла! Но зачем же было мне надевать мой нарядный чепец? Она меня и так любит, а какой на мне чепец — ей все равно! Ведь так, Герти? А теперь снимай скорее пальто и шляпу и будем обедать.

Вначале за столом говорили об обыденных вещах; вдруг доктор положил вилку и нож и залился неудержимым, почти до слез, смехом. Гертруда вопросительно посмотрела на него, а миссис Джереми сказала:

— Герти, вот уже неделя, как его охватывают приступы бешеного смеха, вот как теперь. Сначала я тоже удивлялась, но должна признаться, что до сих пор не могу понять, что такого смешного произошло между ним и Грэмом.

— Ну что ты, жена? Неужели ты не знаешь, что я хочу сказать? Ха-ха-ха! — снова засмеялся доктор, слегка похлопав Гертруду по плечу. — Я с удовольствием узнал, что он, наконец, получил разумный отпор, причем с той стороны, откуда меньше всего ожидал!

Гертруда с изумлением взглянула на него, поняв, что он прекрасно осведомлен о произошедшей между ней и мистером Грэмом размолвке.

Доктор, все еще смеясь, продолжал:

— Вы удивляетесь, что мне это известно. Я расскажу, откуда. Отчасти — от самого Грэма. Меня больше всего забавляет его старание приукрасить свое положение и убедить меня, что он победил, тогда как я прекрасно знаю, что в конечном счете он потерпел поражение!

— Доктор Джереми, — перебила его Гертруда, — я надеюсь, что…

— Не прерывайте меня, я считаю вас благоразумной девушкой, знающей свои обязанности, что бы там ни говорили Грэм или кто другой. Однажды, месяца два тому назад, — вы лучше знаете, когда именно это могло быть, — меня позвали к заболевшему ребенку мистера Уилсона. В разговоре со мной он сообщил, что принял вас в свой пансион в качестве учительницы. Это меня не удивило: я знал, что Эмилия намеревалась сделать вас учительницей, и я был очень рад, что вы нашли такое хорошее место. Выхожу от Уилсона и встречаю Грэма; он рассказывает мне о своих планах на зиму.

«А что, Гертруда Флинт не поедет с вами?» — спрашиваю я.

«Гертруда? — отвечает он. — Конечно, поедет».

«Вы в этом уверены? Вы приглашали ее?»

«Нет, — говорит он, — но это ничего не значит; я знаю, что она обязательно поедет. Не всякой девушке в ее положении выпадает на долю такое счастье».

Признаюсь, Герти, я был неприятно задет его тоном и ответил ему в его же стиле:

«А я сомневаюсь, что она примет ваше предложение».

Это его взорвало, и он произнес целую речь. Я не могу вспоминать ее без смеха, особенно когда думаю о результатах. Я не сумею передать его слова. Но, Гертруда, послушать его, так не только немыслимо, чтобы вы воспротивились его желаниям, но даже я, всего лишь предполагая такую возможность, являюсь коварным изменником! Конечно, я ему не сказал о том, что слышал у Уилсона; но мне очень любопытно было узнать, чем все это закончится. Раза два-три я собирался с женой поехать к Эмилии, но врач никогда не может располагать своим временем, и мне всегда что-нибудь мешало. Наконец однажды, в воскресенье, я услышал из кухни голос миссис Прим — у нас служит ее племянница — и спустился, чтобы расспросить ее. Она и рассказала мне всю правду.

Дня через два встречаю Грэма.

«А! Когда же вы уезжаете?»

«Завтра», — отвечает он.

«Значит, я не смогу увидеться с дамами. Очень жаль. Передайте, пожалуйста, — говорю, — мисс Гертруде…»

«Гертруда? Я не знаю, где она», — ответил он чрезвычайно сухо.

«Как, — воскликнул я, выражая крайнее удивление, — она ушла от вас?»

«Да!»

«И она посмела, — я процитировал его собственные слова, — проявить к вам так мало уважения, позволила себе так издеваться над вашим достоинством?»

«Доктор Джереми, — воскликнул он, — я больше не желаю слышать об этой особе; она проявила такую неблагодарность, которая может сравниться только с ее глупостью!»

«Послушайте, мистер Грэм, — заметил я, — что касается неблагодарности, не говорили ли вы мне сами, что оказываете ей большую милость, беря ее с собой? Что же до глупости, то, по-вашему, желание создать себе независимое положение — глупость? Но мне только досадно за вас и Эмилию: вам будет трудно без Герти».

«Нам не нужно вашего сочувствия по поводу того, что не составляет для нас потери», — заявил он.

«Да? Разве? — удивился я. — Я подумал иначе, увидев ваше раздражение по этому поводу».

«Миссис Эллис едет с нами», — сказал он.

«Ну что ж, она очаровательная женщина», — ответил я.

Грэм, очевидно, был оскорблен, так как знал, что я терпеть не могу миссис Эллис.

— Вы лучше сделали бы, доктор, — заметила миссис Джереми, — если бы не задевали больного места этого славного человека.

— Я защищал Гертруду, моя дорогая.

— А Гертруде это вовсе и не нужно. Я уверена, что она любит и уважает мистера Грэма.

— Да, — согласилась Гертруда, — мистер Грэм был всегда добр и приветлив со мной.

— Пока вы не пожелали сделать что-то по-своему, — подхватил доктор.

— Мои желания очень редко расходились с его намерениями.

— А когда это случалось?

— Я всегда подчинялась ему — за исключением последнего инцидента, когда у меня появились новые и весьма серьезные обязанности.

— И я полагаю, — заключила миссис Джереми, — что вам было очень неприятно его недовольство. Но поговорим о другом. Я хотела бы знать, как вы устроились, Герти, где вы живете и нравится ли вам место учительницы.

Гертруда ответила на все ее вопросы. А доктор, услышав, что миссис Салливан была большим другом дядюшки Тру и Гертруды, когда он лечил старика, с интересом стал расспрашивать о ее здоровье.

Понимая, что Гертруда торопится, ее не стали дольше удерживать. Пообещав вскоре снова прийти, она уехала с доктором.

— Я придумала, доктор, — сказала Гертруда, когда они подъезжали к дому, — как нам действовать, чтобы не испугать миссис Салливан.

— Что же может ее испугать? — удивился доктор.

— Вы сами, если она узнает, что вы врач. Самое лучшее, если вы представитесь просто моим хорошим знакомым и скажете, что проводили меня по случаю скверной погоды.

— Ну, что ж! Давайте играть комедию. Режиссер труппы — Гертруда Флинт, неизвестный — доктор Джереми. Я готов. Что же мне сказать больной?

— Вы умнее меня, доктор, и я полностью доверяю вам. Вы сможете определить ее болезнь, а потом осторожно, постепенно открыть, кто вы на самом деле.

— Прекрасно. Я просто представлюсь любопытным человеком, который очень любит расспрашивать. Я выдержу свою роль.

Они вышли из кареты. Когда открылась дверь, им навстречу поднялась со своего кресла миссис Салливан, явно чем-то очень обеспокоенная; она едва выслушала Гертруду, когда та представляла ей своего знакомого, и взволнованно спросила, не привела ли она мистера Купера.

— А разве его нет дома? — спросила Гертруда, стараясь выглядеть спокойной, хотя это известие ее сильно встревожило.

Успокоив миссис Салливан тем, что она поручила старика мистеру Миллеру, человеку вполне надежному, Гертруда отправилась на поиски. Опасаясь, как бы миссис Салливан не стало плохо от волнения, она попросила доктора не уходить до ее возвращения.

Погода была ужасная. Снег бил в лицо. Добежав до церкви, Гертруда увидела, что мистера Купера там нет и почти все рабочие уже разошлись. Но Миллер был еще на месте, и от него она узнала, что каменщик не смог уговорить старика идти домой и потому повел его к себе; но он думал, что его уже давно уговорили вернуться домой и кто-нибудь из детей проводил его.

Значит, старик, наверное, и до сих пор там. С трудом добравшись до квартиры Миллеров, Гертруда постучала у дверей, но никто не показывался; тогда она вошла. Из кухни раздавался шум нескольких голосов, и Гертруда, решив, что ее не услышат, рискнула зайти туда. При виде незнакомки дети разбежались и попрятались по углам. Миссис Миллер, сконфуженная царившим на кухне беспорядком, начала было извиняться, но тут Герти увидела мистера Купера, сидевшего у камина с опущенной по обыкновению головой. Девушка подошла и хотела заговорить с ним, как вдруг ее внимание отвлекло необычное зрелище. На узкой кровати, прямо напротив двери, лежала больная женщина. Как только показалась Гертруда, она впилась в нее взглядом, приподнялась на постели и, вытянув руки, как будто желая отогнать видение, испустила пронзительный крик.

Невозможно было не узнать этот голос и это лицо. Гертруда, побледневшая и дрожащая, почувствовала, как в ней поднимается что-то вроде давно забытого ужаса: она узнала в больной Нэнси Грант!

— Вон! Вон отсюда! — закричала Нэнси, когда Гертруда после некоторого колебания подошла ближе.

Гертруда остановилась; увидев блуждающий взгляд и злобное выражение лица Нэнси, она боялась еще больше ее разозлить.

— Что ты, тетя Нэнси! — ласково сказала миссис Миллер. — Это же мисс Флинт, добрейшая душа!

— Нет! — выкрикнула Нэнси. — Я ее хорошо знаю!

Миссис Миллер отвела Гертруду в сторонку и заговорила шепотом, в то время как Нэнси, опершись на локоть, стала беспокойно оглядываться. Гертруда узнала от миссис Миллер, что она племянница Бена Гранта; долгие годы она ничего не слышала ни о нем, ни о его жене. Но несколько дней тому назад к ней пришла Нэнси, нищая и больная.

— Я, конечно, не могла выгнать ее, — продолжала она, — но, как видите, я не в состоянии и держать ее у себя. Мне очень неприятно, что она здесь, в кухне. К тому же дети шумят, от этого ей еще хуже, и я боюсь, что несчастная старуха просто не встанет.

— Есть у вас наверху какая-нибудь комнатка, без которой вы можете обойтись?

— Есть комната нашей Дженни. Она у нас хорошая девушка и даже сама предлагала мне поместить там тетю Нэнси, а самой спать с детьми. Да ведь тогда надо будет и ту комнату топить, а это лишний расход. Я и положила ее тут, думала дня на два, а ей все хуже и хуже, да еще мне кажется, что и голова у нее не в порядке.

— Ей нужен покой, — сказала Гертруда. — Будьте так добры, поместите Нэнси в комнате Дженни; я заплачу за топливо и приглашу к ней доктора.

Миссис Миллер принялась было ее благодарить, но Гертруда остановила ее:

— Не благодарите меня, миссис Миллер; я давно знаю Нэнси и хотела бы помочь ей.

Миссис Миллер очень удивилась, но объяснять было бы слишком долго, а Гертруда торопилась.

Но ей все же хотелось поговорить с Нэнси. Она смело подошла к постели, невзирая на дикий и угрожающий взгляд устремленных на нее глаз.

— Нэнси, — сказала она, — вы узнаете меня?

— Да, да, — шепотом ответила Нэнси, не переводя дыхания, — зачем ты пришла сюда?

— Чтобы помочь вам.

Нэнси, глядя по-прежнему недоверчиво, спросила дрожащим голосом:

— А вы видели Герти? Где она?

— Она здорова, — удивленно ответила Гертруда.

Оказывается, больная не узнала ее!

— Она говорила, что прощает вас, что сочувствует вашим страданиям и хочет помочь вам поправиться.

— Правда? — прошептала больная. — Так вы меня не убьете?

— Убью? Вас? О, нет, мы надеемся помочь и вылечить вас.

Тут подошла миссис Миллер с чаем. Гертруда взяла из ее рук чашку и сама стала поить Нэнси. Больная пила, не переставая исподлобья смотреть на Герти. Затем она откинулась на подушки и забормотала что-то, упоминая имя своего сына Стивена. Видя, что ее мысли приняли иное направление, Гертруда отошла от кровати со словами:

— До свидания, я еще приду навестить вас!

— Вы не сделаете мне зла? — приподнимаясь, воскликнула Нэнси.

— Нет, напротив, я принесу вам что-нибудь приятное.

— Только не приводите Герти, я не хочу ее видеть!

— Я приду одна, — ответила Гертруда.

Нэнси улеглась, не спуская глаз с Гертруды, пока та не вышла вместе с мистером Купером.

Между тем доктор Джереми сидел у камина, положив ноги на решетку, и чувствовал себя как дома; казалось, он здесь не для того, чтобы дождаться Гертруду, а для собственного удовольствия. Они беседовали с миссис Салливан о маленьком провинциальном городке, где оба провели несколько лет в детстве. И робкая, застенчивая женщина чувствовала себя с доктором совершенно свободно. К приходу Гертруды доктор был уже вполне осведомлен о болезни миссис Салливан. И когда она ушла в соседнюю комнату за сухой одеждой для отца, он сказал Гертруде:

— Эта женщина очень больна.

— Да?

— Я уверен, — серьезно ответил он. — Жаль, что я не видел ее месяца три назад.

— Разве она так давно заболела?

— Да, да, и даже еще гораздо раньше. Боюсь, что медицина теперь бессильна.

— Доктор, — с отчаянием в голосе сказала Гертруда, — неужели вы хотите сказать, что тетя скоро умрет и покинет меня и своего бедного отца, так и не повидавшись с Вилли? О! Я не думала, что ее положение так опасно!

— Не отчаивайтесь, Гертруда, — мягко сказал доктор. — Я не собирался пугать вас. Она может прожить еще некоторое время. Через несколько дней я поближе познакомлюсь с ее болезнью. Но вы ведь и сами можете заболеть. Не в состоянии ли миссис Салливан нанять сиделку или хотя бы прислугу? Она сказала, что у нее никого нет.

— Думаю, что сможет. Сын достаточно присылает ей; я знаю, что она никогда не тратит всего, что получает.

— В таком случае вы должны уговорить ее взять кого-нибудь вам в помощь. Если вы не сделаете этого, я возьму расходы на себя.

— Я поговорю с ней, — сказала Гертруда. — Я и сама уже чувствую необходимость в этом, но миссис Салливан так боится чужих людей в своем доме, что я не решаюсь сказать ей.

— Ну, это фантазии! Она привыкнет к прислуге.

Когда миссис Салливан вернулась, Гертруда рассказала о своей встрече с Нэнси Грант и попросила доктора, который знал историю ее детства и часто слышал о Нэнси, побывать у нее.

— Это будет благотворительный визит, потому что Нэнси, скорее всего, без гроша.

— Ничего, — ответил доктор, — если надо, я схожу к ней сегодня же, а завтра заеду сюда, чтобы сообщить, как она, и выслушать окончание вашего рассказа. Но Гертруда, дитя мое, пойдите, смените обувь, если сами не хотите расхвораться!

Миссис Салливан была в восторге от доктора Джереми, и когда он вышел, стала его расхваливать, хотя вообще-то недолюбливала людей его профессии.

— Как он не похож на других врачей, — сказала она, — как он добр и любезен! Я могла говорить с ним о своем здоровье так же свободно, как с тобой.

После ужина мистер Купер отправился спать, а миссис Салливан, лежа на своем диване, наслаждалась редкими минутами, когда она оставалась наедине с Гертрудой. Вопреки опасениям, она согласилась нанять прислугу. Гертруда посоветовала ей взять Дженни Миллер, и было решено поговорить с ней завтра утром.

Десять часов. В доме тихо. Мистер Купер крепко спит. Миссис Салливан также уснула, приняв лекарство, прописанное доктором Джереми. Одна Гертруда не спит. Она заперла двери, прибралась в квартире и теперь может немного почитать, помечтать и помолиться. Положение ее не из легких. Ей предстоят тяжелые испытания, на ней лежит огромная ответственность. Но совесть ее спокойна: она сделала все, что могла.

Наступили каникулы, во время которых Гертруде было легче справляться со своими многочисленными обязанностями. Дженни Миллер согласилась пойти к ним в услужение; ей не слишком нравилось жить вдали от семьи, но она не могла ответить отказом Гертруде, которая так много сделала для ее родителей. Она была чистоплотна, сообразительна и вскоре смогла заменить миссис Салливан во всех работах по дому. Это дало Гертруде возможность чаще посещать Нэнси, болезнь которой проходила самый опасный период и требовала много хлопот.

Она просиживала ночи у постели больной, которая, несмотря на жар и беспамятство, перестала пугаться присутствия девушки. В бреду Нэнси часто упоминала имя Герти: то она говорила с ней, то ей казалось, что это мать Герти пришла узнать, что Нэнси сделала с ее ребенком. Тогда она доходила до крайнего возбуждения. Постоянные уверения Гертруды и все ее старания облегчить страдания больной убедили Нэнси, что мать девочки, перед которой она была виновата, нашла свою Герти живой и здоровой и не знала о тех мучениях, которым ее подвергали.

В последнюю ночь перед смертью Нэнси особенно сильно металась и бредила. И часто повторяла имя Герти. Гертруда прислушивалась. Она все надеялась, что в бессвязной речи умирающей ей удастся уловить хоть что-нибудь о своей семье.

Вдруг Нэнси, обращаясь к кому-то, громко вскрикнула:

— Стив! Стив! Отдай мне часы! А куда ты дел кольца? Ведь с меня спросят! Что же я скажу?

Затем, неожиданно дрогнувшим голосом, она прошептала:

— Нет, нет, Стив, не бойся, я не скажу! Никогда, никогда!

Внезапно ее взгляд упал на Гертруду; дрожь пробежала по ее телу, и, на минуту придя в себя, она воскликнула:

— Ты слышала? Ты скажешь? Берегись, если скажешь!..

Она поднялась было, но, обессиленная, без чувств грохнулась навзничь. Гертруда в ужасе бросилась за Миллерами. Испугавшись, что ее присутствие слишком раздражает умирающую, она оставила их у постели, а сама ушла в другой конец квартиры, чтобы немного успокоиться. Через час миссис Миллер подошла к ней и сказала, что Нэнси лежит без движения и еле дышит. На рассвете миссис Миллер объявила ей, что Нэнси скончалась.

Не прошло и трех недель со дня смерти Нэнси Грант, как и Пол Купер тихо уснул вечным сном…

Герти очень тосковала по Эмилии, от которой не поступало никаких известий. За все время было только одно письмо от миссис Эллис из Гаваны. Грэмы жили там в отеле, который был заселен приезжими из Бостона, Нью-Йорка и других северных городов.

«Не могу сказать, — писала миссис Эллис, — чтобы путешествие было особенно приятным. Я более всего желала бы поскорее возвратиться живой и здоровой домой, причем не только для себя, но и для Эмилии. Удобств здесь нет никаких; в целом доме не найдешь ни ковра, ни камина, хотя по утрам бывает очень холодно.

В этом же отеле живет одна вдова со своим братом и двумя племянницами. Дама эта страшно задается и любит, чтобы за ней ухаживали. Мистер Грэм устраивает для нее прогулки — то верхом, то в экипаже. Смешно смотреть, право! Человеку под семьдесят! Эмилия, конечно, молчит, но я знаю, что ей здесь не нравится, и ей тоже хотелось бы поскорее вернуться в Бостон.

Я так хочу домой, но очень боюсь этого ужасного парохода. По дороге сюда я чуть не умерла от морской болезни, не знаю, что будет со мной на обратном пути».

Гертруда часто писала Эмилии; но так как ее письма обязательно проходили через руки миссис Эллис, она не могла писать с той откровенностью, с какой привыкла делиться с Эмилией всем, что было у нее на душе.

Из Индии приходили вести от Вильяма Салливана. Удачливый в делах, счастливый в разлуке тем, что его любимые спокойно пользуются плодами его трудов, он в своих письмах передавал наполнявшую его радость.

Однажды вечером, спустя несколько недель после смерти мистера Купера, Гертруда сидела с распечатанным письмом в руках. Судя по множеству марок на конверте, легко было понять, откуда оно пришло. В третий раз она читала его миссис Салливан, которая уже не вставала с постели. Письмо было полно самых блестящих надежд. И сердце Гертруды сжималось, когда она перечитывала то место, где Вилли писал, с каким нетерпением ждет минуты, когда ему удастся обнять свою милую, дорогую мамочку.

Опасения доктора оправдались; миссис Салливан буквально таяла на глазах. Но Гертруда не знала, сознает ли она свое положение: больная никогда не говорила об этом.

Когда Гертруда дочитала письмо, миссис Салливан несколько минут лежала молча. Затем, открыв глаза, спокойно сказала:

— Гертруда, ведь мне уже не увидеть моего Вилли! Ты напишешь, что я тебе продиктую? Я хочу сама приготовить моего сына к горю, которое его ожидает. Нельзя терять времени; у меня, может быть, скоро не хватит сил говорить. Ведь в последнем письме, где ты писала ему о болезни и смерти дедушки, ты не упоминала ничего, что могло бы встревожить его на мой счет?

— Нет, тетя.

— Тогда пора известить бедного мальчика. Ты ведь сама хорошо это знаешь, — добавила она, глядя на Гертруду, которая села на край кровати и убрала волосы с лица больной.

— Да, Герти, — продолжала она, — скоро Господь призовет меня к себе… Знаю, что на то Его святая воля… А как хочется мне обнять сына, в котором было все мое счастье на земле… Почитай мне, дитя мое, что-нибудь, что смирило бы мою душу… Знаю, что грешу, что должна благодарить Бога, который вместо сына послал мне такую добрую, любящую дочь!..

Гертруда взяла Евангелие и открыла его наудачу; она попала на предсмертную молитву Спасителя в Гефсиманском саду. Что могло быть более подходящим в такой момент?

Слова Евангелия сделали свое дело. Когда Герти закончила, миссис Салливан, казалось, молилась вместе со Спасителем. Лицо ее было спокойно. Через полчаса Гертруда нашла ее спящей.

Когда больная проснулась, была уже ночь.

— О, Гертруда! Какой я видела дивный сон! — сказала она. — Мне снилось, что я лечу. И звезды так ярко, ярко горят. Лечу я плавно, будто плыву. Подо мной лежал большой, красивый город — с колокольнями, башнями, памятниками и веселыми толпами людей. Подлетев ближе, я стала различать их лица, и в одном из них увидела Вилли; вскоре я убедилась, что не ошиблась. Он казался старше — в сравнении с тем, каким мы его видели в последний раз, и был такой, каким рисовало его мое воображение по его собственным описаниям. Я последовала за ним по улицам города и вошла в огромное здание, расположенное в самом центре. Мы миновали много роскошных комнат, затем попали в столовую, где был накрыт стол, уставленный бутылками, стаканами и остатками такого десерта, какого мне никогда не приходилось видеть. Несколько молодых людей сидели за столом; все были хорошо одеты, некоторые были красивы, и вид их вначале очаровал меня; но я обладала странным даром читать в сердцах и обнаруживать все дурное, что в них было. У одного из них было подвижное, умное лицо и вид талантливого человека; он и был таким на самом деле; но весь его талант и вся ловкость были направлены на то, чтобы обманывать неразумных людей, а в глубине его кармана лежала пара фальшивых игральных костей.

Второй развлекал все общество своим остроумием, но я увидела в нем любовь к пьянству, которая скоро поглотит его и уничтожит все его достоинства.

Было еще много других, и все вели более или менее беспорядочную жизнь, но вид у них был оживленный, радостный, и Вилли, глядя на них, испытывал удовольствие и влечение к ним.

Один из этих людей предложил ему место за столом, и все наперебой стали приглашать его. Он сел, и тот, что сидел справа, протянул ему стакан с вином. После некоторого колебания Вилли взял его и хотел поднести к губам, но я тронула его за плечо. Он оглянулся, увидел меня, и стакан, выскользнув из его руки, разбился на тысячу кусков. Я сделала сыну знак; он встал и пошел за мной. Веселая компания громко звала его; один даже взял его за руку, чтобы удержать, но Вилли освободился, и мы вышли. У выхода тот, который первым привлек мое внимание и которого я считала опаснее всех, вышел из боковой комнаты и, подойдя к Вилли, прошептал ему на ухо несколько слов. Мой сын обернулся и уже готов был пойти за ним, но я стала прямо против него и сделала ему знаки головой и рукой. Он перестал колебаться, освободился от соблазнителя, вышел за дверь и раньше меня спустился по лестнице. Я, кажется, двигалась очень быстро, потому что вскоре оказалась впереди него, указывая ему путь по извилистым, запруженным прохожими улицам. У нас было много приключений; каждый раз на пути встречались ловушки, в которые попадали неосторожные. Не раз мои знаки спасали сына от опасности, которой он не избежал бы без меня. Иногда я теряла его из виду и должна была возвращаться. Иногда толпа разделяла нас, и он терял дорогу или сам останавливался, чтобы посмотреть на забавы этого веселого народа и даже принять в них участие. Всегда, однако, он слушал мой голос, и мы продолжали путь вместе.

Но, в конце концов, на одной ярко освещенной улице (уже была ночь) я увидела, что сына нет со мной. Целый час искала я его по улицам, звала, но никто не отвечал. Наконец я развернула крылья и, высоко взлетев над многолюдным городом, окинула взглядом все его улицы в надежде отыскать сына.

И я нашла его. В богато убранном, ярко освещенном зале, среди веселой толпы я увидела Вилли. Под руку с ним шла молодая женщина чудной красоты, но в душе она была высокомерна и бессердечна. Она ценила только красоту Вилли — все остальное для нее не существовало. Я спустилась в толпу и опять тронула сына за плечо. Он оглянулся, но красавица заговорила с ним, и, очарованный, он не видел и не слышал ничего кругом. Тогда я схватила его на руки и снова полетела, унося с собой. Чем выше мы поднимались, тем меньше и меньше становился мой сын и, наконец, на моих руках оказался ребенок, его кудрявая головка покоилась у меня на груди. Мы стремительно летели над землей и морем и опустились только на зеленом холмике под тенью густых деревьев, где я увидела мою милую маленькую Герти. Тогда я сложила свою ношу к ее ногам и… проснулась.

Это знаменательный сон, Герти! Мне теперь ясны неисповедимые пути Провидения. Оставшись в живых, я не могла бы удалить Вилли от всевозможных искушений и всяческого зла. Душа же матери будет всесильной. Одна мысль о том, что мать с небес следит за каждым его шагом, уже предохранит его от опасностей и заблуждений. Теперь я могу сказать: «Да будет воля твоя, Господи!»

С тех пор и до самой смерти, которая последовала через месяц, миссис Салливан сохраняла поразительно ясную голову и спокойное настроение. Тоска по Вилли больше не мучила ее. Письмо, которое она продиктовала, было полно веры в него. Она напоминала сыну свои первые наставления. Она просила, стоя на краю могилы, чтобы ее влияние не уменьшалось, а наоборот, увеличивалось, чтобы он всегда чувствовал ее незримые советы, которые в будущем позволят ему одолеть любые беды и невзгоды.

Когда, закончив и сложив письмо, Гертруда отправилась на урок, миссис Салливан, уже едва владея пером, сделала к нему приписку, в которой благодарила Гертруду за все ее заботы. «Пока в сердце твоем, — писала она, — будет жить память о матери и дедушке, не забывай, чем мы были обязаны этой благородной девушке».

Миссис Салливан постепенно теряла силы, причем так незаметно, что, несмотря на явный ход болезни, ее смерть наступила неожиданно для Гертруды.

И однажды ночью, без чьей-либо помощи, в присутствии одной только Дженни Гертруда приняла последний вздох миссис Салливан.

— Тебе не страшно видеть, как я умираю, Герти? — спросила она за полчаса до смерти.

— Нет, — ответила девушка.

— Тогда поверни меня к себе, чтобы твое лицо, дорогое мое дитя, было последним, на чем остановится мой взгляд.

Ее желание было исполнено; она умерла, держа Герти за руку и нежно глядя на нее.

Все тревоги и заботы последних месяцев не обошлись для Гертруды даром. Она была измучена — и нравственно, и физически. Несколько недель после смерти миссис Салливан доктор Джереми боялся за здоровье Гертруды, и не напрасно — она действительно слегла. Но кризис миновал, опасные симптомы исчезли, и она, хотя была еще слабой и бледной, вернулась к своим занятиям и начала искать другую квартиру.

Миссис Джереми сначала обиделась, когда Гертруда ответила отказом на ее приглашение поселиться у них и жить, сколько захочется. Сам доктор сказал тоном, не допускающим возражений:

— Гертруда, переезжайте прямо к нам, и без рассуждений!

Девушка даже опасалась, что при такой слабости ее могут увезти силой. Но, отдав Дженни распоряжение уложить вещи Гертруды, запереть квартиру и возвращаться к родителям, доктор все же дал Герти время подумать и изложить причины, по которым она отказывается от его великодушного предложения. Однако ее доводы не удовлетворили доктора и его жену.

— К чему ей независимое положение? Она будет вполне свободна у нас, а ее общество доставит нам такое удовольствие, что она не должна колебаться. Разве она не видит, что оказывает нам услугу, а вовсе не обязывает нас?

Наконец Гертруда была вынуждена привести последний аргумент, который имел наибольшее влияние на ее решение и должен был, по ее мнению, убедить доктора.

— Доктор, — сказала она, — вам известно, что произошло между мной и мистером Грэмом. Вы знаете, что он был против того, чтобы я ушла от них; он думал, что я не в состоянии жить своим трудом, что мне придется опять сесть кому-нибудь на шею. Жалованья, которое я получаю у мистера Уилсона, мне вполне достаточно, и я хочу, когда мистер Грэм вернется, доказать ему, что могу жить без посторонней помощи.

— Ах, так! Значит, Грэм воображал, что без его помощи вы будете нищенствовать? Это на него похоже!

— Нет, — возразила Гертруда, — он просто смотрел на меня как на ребенка и упустил из вида, что, получив хорошее образование, я тем самым защищена от нужды.

— Понимаю, понимаю. Он думал, что вы не выдержите и сочтете за счастье вернуться к нему! Так-так!..

— Может быть, он так и не думал, — сказала миссис Джереми, — а просто был сердит и сам не знал, что говорит. Я думаю, он давно уже забыл об этом. А Гертруда из гордости стоит на своем.

— Дорогая, — заметил доктор, — за такую гордость надо уважать, и я вполне понимаю Гертруду. Не будем больше приставать к ней. Пусть наймет где-нибудь комнату, а нас лишь почаще навещает. Излишне говорить, что в случае болезни или какого-нибудь несчастья двери нашего дома для нее всегда открыты.

— А я не совсем согласна, милая Гертруда, — прибавила миссис Джереми. — Делайте, как знаете, как вам лучше, я вмешиваться не буду. Но на одном я настаиваю: вы должны сегодня же оставить этот дом, который напоминает вам столько грустного, и пожить у нас, пока полностью не поправитесь.

На это Гертруда охотно согласилась. Благодаря попечениям миссис Джереми и искусству доктора силы быстро вернулись к ней.

Все знакомые наперебой предлагали ей свои услуги. У миссис Арнольд была сестра, вдова, которая сдавала комнаты молодым девушкам. Хотя Гертруда не знала ее, но много о ней слышала и надеялась через жену пастора устроиться у этой дамы уютно и недорого. И действительно, у миссис Уоррен оказалась свободной чудесная просторная комната. Миссис Арнольд горячо порекомендовала Гертруду и договорилась о цене.

Миссис Салливан завещала Герти всю обстановку, часть которой была куплена по настоянию Вилли. Пока девушка гостила у доктора, миссис Арнольд с двумя старшими дочерьми организовала перевозку мебели и обустройство Гертруды на новом месте. А для нее было большим облегчением, что ей не пришлось участвовать в этом. И все же сердце девушки сжалось, когда, войдя в первый раз в свою новую комнату, она увидела вещи умершей. Но скоро Герти почувствовала благодарность к окружающим, которые так заботились о ней, и поняла, что ей было бы грешно жаловаться на свое одиночество.

В первый же день своего пребывания у миссис Уоррен, войдя вечером в столовую, Гертруда, не ожидавшая встретить знакомых, очень удивилась, увидев Фанни Брюс.

Мать и брат девочки отправились путешествовать, а ее оставили на зиму в Бостоне, пансионеркой у миссис Уоррен. Фанни, девочка лет двенадцати-тринадцати, видела Гертруду у Грэмов, брала у нее книги и иногда забегала посоветоваться насчет какого-нибудь рукоделья.

Фанни была очень доброй девочкой, но мать мало обращала на нее внимания, поскольку больше была привязана к сыну. Часто она отправлялась с ним путешествовать, а Фанни оставляла в каком-нибудь пансионе. Чувство покинутого ребенка, о котором родная мать не слишком беспокоится, девочку очень угнетало. Она привыкла, что никто не интересуется ее успехами и не заботится о том, чтобы она была счастлива.

Гертруде стало жалко девочку. Часто, хотя ей и хотелось побыть одной и отдохнуть, она приглашала Фанни к себе в комнату. Нередко она забывала собственное горе, стараясь развлечь свою юную приятельницу.

Весь март был ненастным, и девочка почти каждый вечер проводила в комнате Гертруды; живой, часто забавный разговор с Фанни отвлекал девушку от собственных грустных мыслей и заставлял забывать одиночество. Постепенно Герти поняла истину пророческих слов дяди Тру: «В том, что она будет делать для счастья других, она найдет свое собственное».

Наступил апрель, а известий от Эмилии все не было. Гертруда страдала от того, что не могла излить ей свое горе, найти у нее утешение, ободрение и поддержку. Ей хотелось рассказать, как часто зимой ей недоставало теплого прикосновения руки Эмилии, которая так ласково ложилась на ее голову, как ей хотелось слышать милый голос подруги и наставницы. Вначале Гертруда писала регулярно, но теперь она даже не знала, куда писать, так что со смертью миссис Салливан переписка между ней и путешественниками прервалась.

Однажды вечером, сидя у окна, она думала о тех, кого так любила и кого отделяли от нее далекое расстояние или смерть. Неожиданно ее позвали вниз: пришли мистер Арнольд и его дочь Анна.

После обычных приветствий мисс Арнольд обратилась к Гертруде:

— Вы, конечно, знаете новость, Гертруда?

— Нет.

— Как? — удивился мистер Арнольд. — Вы не знаете, что мистер Грэм женился?

Гертруда изменилась в лице.

— Мистер Грэм женился? Вы серьезно, мистер Арнольд? Когда? На ком?

— На вдове Ольбрук, сестре мистера Клинтона; она была в Гаване с компанией, которая приехала с севера, и Грэмы там с ней встретились.

— Но почему же вы, Гертруда, ничего об этом не знаете? — спросила мисс Арнольд. — Это было во всех газетах!

— Последние дни я не читала газет.

— А мисс Грэм, наверное, из-за своей слепоты не может вам писать, — сказала Анна. — Но я думала, что мистер Грэм сам вас известит.

Гертруда промолчала, а затем спросила:

— Вы знаете миссис Ольбрук?

— Немного, — ответил мистер Арнольд. — Я видел ее иногда у мистера Клинтона. Это красивая женщина, которая любит роскошь и удовольствия.

— А я видела ее довольно часто, — добавила Анна. — Она груба, шумлива и заносчива. В ней есть все, чтобы сделать Эмилию несчастной…

Мистер Арнольд с упреком взглянул на дочь.

— Анна, — сказал он, — ты уверена в том, что говоришь?

— Белла Клинтон для меня авторитет, отец. Так она в школе говорила о своей тетке.

— И что, Изабелла так обрисовала свою тетку?

— Наоборот, она всегда восхваляла ее, но мне никогда не нравилось то, что она о ней говорила.

— Не будем осуждать ее, пока не узнаем ближе, — кротко сказал мистер Арнольд.

— А об Эмилии вы ничего не знаете? Скоро они вернутся?

— Не знаю. В газетах помещено только объявление о свадьбе. А вам они давно не писали?

— Да, давно. Жена мистера Грэма, вероятно, и есть та самая дама, о которой мне писала миссис Эллис.

Разговор перешел на другие темы, но Гертруда больше ни о чем не могла думать. От необходимости ответить на какой-то вопрос, которого она даже не слышала, ее, к счастью, избавил неожиданный приход мистера и миссис Джереми. Доктор держал в руке письмо на имя Гертруды, надписанное почерком мистера Грэма. Передавая его, он воскликнул, потирая руки:

— Наконец-то мы узнаем правду об этой загадочной истории!

Все с нетерпением ждали, когда Гертруда прочтет письмо.

Девушка сорвала печать.

С большим любопытством Гертруда развернула письмо мистера Грэма. Ей казалось, что ему было неловко писать ей. Сохранит ли он прежний суровый и высокопарный тон или снизойдет до объяснений и извинений? Если бы она лучше знала его, то поняла бы, что он не извиняется ни при каких обстоятельствах, поскольку он из тех людей, которые никогда не считают себя виноватыми. Письмо гласило:

Свет от лампы падал прямо на лицо Гертруды, и доктор Джереми заметил, как оно вспыхнуло, когда она читала письмо мистера Грэма. Он понял, что ее самолюбие задето, и, как только пастор с дочерью ушли, спросил, что же пишет ей Грэм.

— Он приглашает меня ехать с ними в Европу, — ответила Гертруда.

— В самом деле? — насмешливо переспросил доктор. — И он воображает, что вы тут же все бросите, соберетесь и поедете?

— А как ты думаешь, Герти? Поехать? — поинтересовалась миссис Джереми.

— Было бы просто безумием ехать со старым самодуром, да еще в обществе высокомерной барыни и двух ее модниц-племянниц. Воображаю, каково было бы Гертруде!

— Но, доктор, ты забываешь об Эмилии!

— Ну, а что Эмилия? Эмилия, бесспорно, ангел, она никого не обидит; но что это теперь значит? Я думаю, ей и самой-то несладко придется от новой родни!

— Значит, тем более мое место при ней, чтобы постоять за нее в случае необходимости, — сказала Гертруда.

— Так что, ты решаешь ехать? — еще раз спросила миссис Джереми.

— Да, только мои обязанности в отношении миссис Салливан и ее отца могли заставить меня покинуть Эмилию. Но они закончились, и теперь, когда я снова могу быть ей полезной и если она хочет, чтобы я вернулась, я не должна колебаться ни минуты. Я отчетливо вижу из письма миссис Эллис, что Эмилия несчастна, и постараюсь сделать для нее все, что смогу.

— Должна сказать, что с твоей стороны это жертва…

— Еще бы не жертва! — перебил жену доктор. — Отказаться от любимого занятия, от добрых знакомых, а главное — от того, к чему она так горячо стремилась, — от самостоятельной жизни!..

— Нет, доктор, — с живостью ответила Гертруда, — никогда то, что я делаю для Эмилии, не следует считать жертвой: для меня это величайшее наслаждение!

— Для Гертруды всегда радость делать добро, — заметила миссис Джереми.

— О, нет! — возразила Гертруда. — Мои желания не всегда совпадали с необходимостью, но в данном случае — другое дело. Меня приводит в ужас мысль, что за всеми одолжениями, которые принимают только от близких, любимых людей, Эмилии придется обращаться к посторонним. Долгие годы мы жили одной жизнью, и когда страдала одна из нас, страдала и другая. Я должна ехать к ней, иначе и быть не может!

— Мне хотелось бы, — пробормотал доктор, — чтобы вашу жертву хоть немного оценили. Но этот Грэм будет думать, что оказывает вам величайшую милость тем, что опять берет к себе. Он пишет вам как какой-нибудь нищей. Кстати, он ведь не в первый раз делает такие вещи. Вы еще далеко не все знаете о нем… — Затем он добавил несколько громче:

— Он хотя бы извиняется перед вами за свою грубость?

— Не думаю, чтобы он считал нужным делать это, — ответила Гертруда.

— Ну, конечно! А все-таки жалко, что вам опять придется попасть к нему. Но вы, Гертруда, прекрасный друг, и нам, миссис Джерри, надо сохранить эту дружбу. Быть может, когда-нибудь нам еще придется ею воспользоваться.

— Я всегда буду готова откликнуться на любой ваш призыв, — горячо отозвалась Гертруда. — Если и есть человек, который в долгу у окружающих, так это я. Я часто слышала, что людей упрекают в эгоизме и бесчувственности; но я этого не встречала, для меня расточали такие сокровища любви, каких не видела ни одна сирота.

— Гертруда, — растроганно промолвила миссис Джереми, — если Эмилия сделала вас такой, какая вы есть, она действительно имеет на вас большие права.

— О, да! Эмилия впервые показала мне разницу между добром и злом.

— И увидела пышные плоды того, что посеяла в вашей душе, — заключил доктор Джереми. — Но согласится ли мистер Уилсон отпустить вас?

— Я надеюсь, — ответила Гертруда. — Мне неприятно просить его об этом, он был слишком добр ко мне, а я и так уже пропустила две недели зимой; но так как до летних каникул осталось уже немного, я думаю, что он сможет заменить меня. Завтра же поговорю с ним.

Было решено, что Гертруда выедет через неделю. Миссис Джереми деятельно принялась помогать Гертруде. Всю ее мебель перенесли на чердак к доктору.

Мистер Уилсон очень сожалел, что ему приходится расставаться со своей лучшей учительницей. Фанни Брюс ходила с опухшими от слез глазами. Доктор с женой взяли с Гертруды слово писать им, а они будут пересылать ей письма Вилли.

Через две недели миссис Эллис вернулась в Бостон и привезла известие, что Гертруда благополучно добралась до Нью-Йорка, а еще неделю спустя миссис Джереми получила от нее письмо, извещавшее о скором отъезде Грэмов. Но каково было ее удивление, когда почти вслед за этим письмом она получила другое, следующего содержания:

В дачном доме мистера Грэма была роскошная веранда, каких теперь уже не строят, — широкая, просторная, с двумя входами. Даже в жаркие летние дни здесь было прохладно. Веранда была любимым местом семьи, особенно по утрам, когда солнечные лучи туда еще не проникали, а тенистый двор и выходящая на дорогу аллея представляли великолепную перспективу.

В яркое июньское утро там удобно расположились Изабелла Клинтон и ее двоюродная сестра Китти Рэй.

Изабелла сидела в глубоком удобном кресле, и хотя в руках у нее было какое-то вышивание, она просто лениво глядела на дорогу. Это была красивая девушка, высокая, стройная, с нежным цветом лица, голубыми глазами и роскошными белокурыми волосами, падавшими на спину волнистыми локонами. Прелестная девочка, которой Гертруда любовалась, когда та, опершись на подоконник, смотрела в окно, как старый Тру зажигал фонари, выросла в столь же очаровательную девушку. Ее редкая красота и ослепительные наряды вызывали всеобщее восхищение.

Рано лишившаяся матери и оставленная на попечение прислуги, постоянно внушавшей ей, как она хороша собой, по выходе из пансиона девушка была отдана под опеку тетки, которая отнюдь не старалась избавить ее от привычки к самолюбованию, так что теперь было видно, что богатая и красивая мисс Клинтон прекрасно знает, как ей идет ее небрежная поза.

Китти Рэй сидела рядом на низкой табуретке. Она была полной противоположностью Изабелле Клинтон. Насколько Изабелла была самоуверенна, высокомерна и горда, настолько Китти была проста и приветлива. Изабелла знала, что она красива, и требовала поклонения своей красоте. Китти желала, чтобы ее любили, и достигала этого. Она была слишком рассеянна, чтобы всегда быть благоразумной и вежливой, но ей охотно прощали эти недочеты. Хотя Китти и была достаточно богата, она не слишком заботилась о своих нарядах.

Сидя на веранде возле Изабеллы, она куталась в накидку и уверяла, что замерзает и готова пойти погреться на кухню, только боится встретить там «дракона» в образе миссис Эллис.

— Я не понимаю, — говорила она, — если тебе захотелось сидеть на улице, почему не сесть около задней двери, где греет солнышко? Ах, да! Я забыла, ты боишься загореть.

— Я? — ответила Белла. — Я боюсь этого не больше, чем ты, но уверена, что у меня никогда не будет ни загара, ни веснушек.

— О, конечно, но твоя кожа становится красной, а это тебе страшно не идет.

— Я не потому выбрала это место, я просто люблю смотреть на прохожих. Смотри-ка, кто это там идет?

Китти приподнялась и посмотрела в указанном направлении.

— Да ведь это Гертруда!

Действительно, Гертруда в сопровождении своего старого знакомого, мистера Брюса, как раз подходила к дому. Взглянув наверх, она приветливо улыбнулась Китти, которая дружески кивала ей головой. Мистер Брюс был так занят Гертрудой, что не заметил барышень. Передавая Гертруде ее сверток, он сказал:

— Я с вами не пойду; что за удовольствие вести разговор с незнакомыми людьми! Скажите лучше, вы по-прежнему работаете в саду по утрам?

— Нет, — отвечала Гертруда, — от моего садика не осталось и следов.

— Как! — вскричал молодой человек. — Неужели ваши гости позволили себе… Он не договорил и, подняв глаза, увидел Беллу и Китти. Мистер Брюс сейчас же узнал их, так как они встречались в Новом Орлеане. Пришлось подняться и пожелать им доброго утра, хотя у него не было ни малейшего желания возобновлять знакомство. Барышни, напротив, очень ему обрадовались и завязали оживленный разговор.

Гертруда прошла в комнату Эмилии, дверь в которую для нее всегда была открыта, и стала рассказывать ей о своей утренней прогулке по деревне и о том, как исполнила ее поручение, когда в дверь просунулась голова миссис Эллис.

— Вернулась Гертруда? — спросила она с отчаянием в голосе. — Ах, вы уже здесь! Что же вам сказала миссис Вилкинс относительно земляники?

Гертруда поспешила ее успокоить, сообщив, что она купила землянику и ее сейчас пришлют.

— Ну, слава Богу! — с облегчением вздохнула миссис Эллис. — Я просто измучилась с обедом!

Она шумно опустилась на диван и, тяжело вздыхая, принялась жаловаться:

— Если бы вы знали, Эмилия, сколько мне пришлось гладить сегодня для миссис Грэм и ее племянниц! И как им не стыдно! Они такие богатые, а не могут отдать белье прачке! Я сама должна была взяться за утюг. Но ведь правду говорит миссис Прим: нельзя делать сразу тридцать шесть дел. Я должна была разговаривать с мясником, делать пудинг и бланманже, а кроме того, у меня были страшные неприятности: я забыла сказать, чтобы оставили ягоды! Миссис Вилкинс еще не успела послать землянику на рынок, когда вы пришли, Гертруда?

— Едва-едва захватила; приди я на несколько минут позже — не застала бы.

— Вот счастье-то! И не знаю уж, что бы я делала, если бы вы не достали земляники! И так до обеда всех дел не переделаешь! Миссис Грэм ничего не смыслит в хозяйстве. Приедет из Бостона и ждет, что тут все сделается само собой!

В эту минуту миссис Прим позвала экономку: мальчик принес землянику, но перебрать ее не успели.

— Это ужасно! — воскликнула миссис Эллис. — Хотела бы я знать, кто теперь будет с этим возиться? Кэт занята, а у меня и так дел по горло.

— Не беспокойтесь, я помогу, — сказала Гертруда, спускаясь за ней по лестнице.

— Нет, дорогая барышня, — возразила миссис Прим, — вы себе руки испачкаете.

— Ну, так что ж? Руки не перчатки, их можно вымыть.

Гертруда села в столовой и принялась за работу.

Между тем Белла и Китти болтали с мистером Брюсом. Но мистер Брюс был рассеян и каждую минуту поглядывал на дверь — не идет ли Гертруда. Наконец, потеряв терпение, он собрался уходить, но тут у калитки показалась Фанни. Она уже намеревалась стремглав влететь в дом, но брат загородил ей дорогу и что-то прошептал на ухо.

— Кто эта маленькая дикарка? — спросила Китти, когда Фанни убежала.

— Моя сестра, — небрежно ответил Бен Брюс.

— Правда? — продолжала Китти. — Хорошенькая девочка.

— А по-моему, так она просто дурнушка, — процедил сквозь зубы Бен.

Фанни выбежала из дома, остановилась у лестницы и без церемоний крикнула:

— Она говорит, что не может прийти, она занята!

— Кто? — спросила Китти, поймав Фанни и удерживая ее.

— Мисс Флинт.

— Что же она там делает? — продолжала допрашивать Китти.

— Перебирает землянику.

— А теперь ты куда идешь? — спросил брат.

— Иду наверх за птичками мисс Флинт. Их надо выставить на солнце, — крикнула Фанни, взбегая по лестнице.

Когда она спустилась вниз, у нее в руках была клетка с птичками, которых Вилли прислал Гертруде из Калькутты.

— Какие прелестные птички! — восхитилась Китти. — Откуда они у мисс Гертруды?

— Эти птички из Индии, их прислал ей мистер Салливан.

— Кто же это — мистер Салливан?

— Ее хороший знакомый. Он ей часто пишет.

— Какой мистер Салливан? — спросила Белла. — Как его зовут?

— Кажется, Вильям. Мисс Эмилия не называет птичек иначе, как крошки Вилли.

— Белла! — вскричала Китти. — Это твой Салливан!

— Бог знает, что ты говоришь, Китти, — отозвалась Белла. — Мистер Салливан — младший компаньон моего отца и я давным-давно его не видела.

— А во сне-то все-таки видишь! — заметила Китти.

— Вы видите мистера Салливана во сне? — воскликнула Фанни, пристально глядя на Беллу. — Сейчас пойду, спрошу, видит ли его во сне мисс Гертруда.

— Пойдемте вместе, — предложила Китти.

Они пробежали по коридору, отворили дверь в столовую и вместе, в один голос спросили Гертруду, не видит ли она во сне мистера Салливана.

Гертруда спокойно ответила, что, конечно, ей случается видеть его во сне, и, в свою очередь, спросила, зачем им понадобилось справляться об этом.

— Да вот, мы слышали, что еще кое-кто видит мистера Салливана во сне!

Когда они вернулись, Белла дулась, а мистер Брюс не мог скрыть своей досады. Скоро он распрощался; Белла ушла наверх, а Китти осталась с Фанни наедине.

Ей нравился Бен, и она мечтала ближе познакомиться с ним. Она усадила Фанни возле себя, обняла ее и стала расспрашивать, давно ли Гертруда знакома с ними.

Фанни охотно отвечала на все вопросы.

— А ваш брат давно знаком с Гертрудой?

— Кажется, давно.

— А что он шептал вам на ухо?

— Просил передать мисс Гертруде, что просит ее прийти поскорее и что ему скучно ждать.

Китти нахмурилась.

В это время Гертруда прошла по коридору: она несла ягоды на ледник.

— Мисс Флинт, — крикнула ей Фанни, — а теперь вы готовы?

— А что вы будете делать? — спросила Китти.

— Читать «Гамлета». Мисс Гертруда читает вслух мисс Эмилии, и мне тоже позволили слушать. Когда я читаю сама, то ничего не понимаю, а когда слушаю мисс Гертруду, мне все ясно. Она прекрасно читает.

Фанни ушла, а Китти, оставшись одна, растянулась на диване и скоро задремала. Тут и застала ее тетка, вернувшаяся из города.

— Китти! — воскликнула она, дергая девушку за руку. — Ты еще не одета! Сейчас подадут обед! Иди скорее и оденься. Брала бы пример с Беллы!

Китти, потягиваясь и зевая, отправилась наверх.

Поправляя волосы перед зеркалом, Китти сказала кузине:

— Знаешь, Белла, мне кажется, что та девочка, которую мы, помнишь, всегда встречали по дороге в школу, под руку с больным стариком, и есть Гертруда Флинт.

— Я тоже так думаю.

— А почему?

— Потому что она знакома с Вильямом Салливаном.

— И ты ничего не сказала?

— Да мне-то что за дело? Ведь это ты и еще кое-кто заняты ею.

— Кто это «еще кое-кто»?

— Да хотя бы мистер Брюс. Не видишь разве, что он влюблен в нее?

— Вряд ли ему годится в жены бедная девушка; я думаю, что ему нужна веселая, светская жена.

— Как, например, Китти Рэй?

— Как это глупо, Белла! Будто нельзя просто что-то сказать. Очень мне нужен этот Бен Брюс!

— Нужен ли он тебе — не знаю, знаю только, что на твоем месте я не стала бы так расстраиваться. Вот и к обеду звонят, опять ты опоздаешь!

В тот же вечер Гертруда и Эмилия сидели у окна. Солнце садилось среди причудливых облаков, ярко освещенных лучами заката. Постепенно заря угасла, краски побледнели, и скоро лишь тонкая золотая кайма указывала то место на горизонте, где скрылось солнце. На небе начали зажигаться звезды.

А внизу, в гостиной, собралось большое общество.

Вечерний ветерок доносил оттуда в комнату Эмилии веселый разговор и взрывы смеха.

— Ты бы пошла вниз, Гертруда, — сказала Эмилия, — Там, кажется, весело. А я люблю, когда ты бываешь среди молодежи.

— Нет, Эмилия, я лучше останусь с вами. Я ведь почти никого там не знаю.

Но в это время пришла Кэт и сказала, что миссис Брюс желает видеть мисс Эмилию.

— Надо пойти, — сказала слепая. — Идем, Гертруда!

Но Гертруда предпочла остаться наверху, и Эмилия спустилась одна.

В дверь опять позвонили. На этот раз супруги Джереми спрашивали Гертруду.

Когда девушка вошла в гостиную, там было полно гостей. Поскольку она вошла последней, все невольно обратили на нее внимание.

Белла и Китти следили за ней с любопытством, стараясь уловить в ней смущение и неловкость, но Гертруда легко и свободно прошла через всю гостиную туда, где сидела миссис Джереми. Дружески поздоровавшись с ней, она обернулась и поискала глазами доктора.

Он сидел возле окна, разговаривая с Фанни Брюс. Миссис Брюс приветливо кивнула Гертруде с другого конца гостиной, а мистер Брюс, сидевший среди барышень и молодых людей, предложил ей свое место.

— Благодарю вас, — ответила Гертруда, — но мне надо видеть доктора… Не беспокойтесь, я пройду к нему.

Доктор Джереми поднялся навстречу Гертруде и усадил ее на свое место рядом с Фанни.

К величайшему изумлению всех знавших Бена, он взял свой стул и, поставив против Гертруды, предложил его доктору. Такого уважения к пожилому человеку он прежде никогда не выказывал.

— Это дочь мистера Грэма? — спросила у Изабеллы сидевшая возле нее молодая дама.

— О, нет, — ответила Белла, — это воспитанница мисс Грэм. Ее фамилия Флинт.

— Она очень изящна, — вмешался в разговор блестящий поручик. — Не правда ли, она очень хороша, особенно когда улыбается? — обратился он к Бену Брюсу.

Бен, разумеется, находил ее бесспорно привлекательной. Он пробрался на террасу и, стоя у открытого окна, возле которого сидели Гертруда, доктор и Фанни, принялся беседовать с ними. Доктор острил и смешил дам. Китти скоро тоже присоединилась к ним. Разговор шел о чем-то, чего Китти никак не могла понять. Упоминались какая-то бархатная шапочка и послеобеденный сон на траве; звучали шутливые намеки на старую грушу и на ловушки для воров. Китти стало неловко, но Гертруда усадила ее рядом и сказала:

— Доктор Джереми вспоминает, как мы с ним воровали груши в саду миссис Брюс, а мистер Бен нас накрыл.

— Наверное, вы хотите сказать, что это мы накрыли мистера Бена! — засмеялся доктор. — Если бы не мы, он спал бы до сих пор!

— Действительно, — сказал молодой человек, — встреча с вами стоила мне многих бессонных часов. Как жаль, мисс Гертруда, что вы перестали работать в саду!..

Гертруда ответила, что новый садовник не любит, когда вмешиваются в его дела.

В эту минуту миссис Джереми подошла проститься и, обращаясь к доктору, сказала:

— Доктор Джерри, ты отдал Гертруде письмо?

— Боже мой! — воскликнул доктор. — Чуть было не забыл!.. — он полез в карман и вытащил конверт, сплошь покрытый почтовыми марками.

— Посмотрите, Герти, сразу видно, что из Калькутты! Трудно ошибиться!

Гертруда поблагодарила и взяла письмо. Как ни приятно ей было получить его, она знала, что письмо может быть печальным: Вилли уже знал о смерти матери.

Проводив доктора и его жену, Гертруда собралась отправиться в свою комнату, но мистер Брюс поджидал ее у лестницы.

— Неужели это такое важное письмо, что из-за него вы лишаете целое общество вашего присутствия?

— Да, это письмо друга, от которого я с нетерпением жду известий, — серьезно ответила Гертруда. — Будьте так добры, извинитесь за меня перед вашей матушкой, если она спросит.

— О, мисс Гертруда, вас так редко удается видеть! В какое же время вас удобнее застать?

— Я постоянно очень занята. До свидания, мистер Брюс. Я не хочу лишать вас общества барышень.

И Гертруда пошла к себе, оставив мистера Бена в растерянности.

Опасения Гертруды не оправдались: письмо Вильяма было гораздо спокойнее по сравнению с предыдущим, написанным по получении известия о смерти матери. Горечь первых дней уже улеглась. Большая часть письма была посвящена выражению признательности Гертруде, которая своей любовью и заботой скрасила последние дни его родных. Он просил Бога вознаградить ее за такую преданность и самоотверженность. Письмо заканчивалось так:

«Теперь у меня осталась одна ты, Герти. Все мои надежды, все мои труды — для тебя одной. Дай Бог нам поскорее увидеться!»

Долго просидела Гертруда, вспоминая о прошлом, о счастливых днях, прожитых с дядей Тру, о дружбе с Вилли, об их разлуке.

Шумно расходившиеся гости вывели ее из задумчивости.

Под самым ее окном миссис Грэм прощалась с Брюсами.

— Не забудьте, — говорила она, — мы обедаем в два часа. Мисс Фанни, надеюсь, и вы придете, отправимся все вместе!

Очевидно, это было приглашение. Гертруда снова задумалась, но на этот раз о настоящем.

Сегодня ухаживания мистера Брюса были настойчивее обычного. Гертруде это не нравилось, и все его комплименты она обращала в шутку, понимая, что для него это просто пустое препровождение времени.

Мистер Брюс, со своей стороны, был задет равнодушием Гертруды. Его самолюбие страдало, и он решил во что бы то ни стало добиться своего. Но вместе с тем незаметно для самого себя он все больше и больше увлекался ею; ему хватало ума заметить, что Гертруда стоит неизмеримо выше большей части молодых девушек ее лет.

Надежды Гертруды на то, что ухаживания Брюса прекратятся после долгой разлуки, не оправдались. Это встревожило девушку; она решила по возможности избегать Бена.

На следующий день мистер Грэм около полудня вернулся из Бостона. Усевшись на террасе, он развернул газету и, передав ее Китти, попросил прочитать ему последние новости.

— Что же тут читать? — недовольно спросила Китти.

— Передовую статью, пожалуйста!

Китти начала читать.

— Не так быстро, пожалуйста, — остановил ее мистер Грэм. — Я ничего не успеваю понять.

Тогда Китти стала так тянуть, что он снова остановил ее и попросил передать газету кузине.

Белла взяла газету из рук нахмуренной Китти и дочитала статью, повторяя некоторые фразы по нескольку раз.

— Мне продолжать, сэр? — спросила она, дойдя до конца.

— Да, пожалуйста, про пароходство.

Но тут дело пошло хуже: технические морские термины давались девушке с трудом.

Мистер Грэм проворчал что-то весьма нелестное и почти вырвал у нее из рук газету.

— Где Гертруда? Вот ее можно слушать с удовольствием! Потрудитесь ее позвать, Китти!

Китти нехотя отправилась за Гертрудой.

Гертруда удивилась. С тех пор как она оставила дом мистера Грэма, он ни разу не просил ее читать ему газеты. Она спустилась вниз, взяла газету и, ни о чем не спрашивая, прочла все статьи одну за другой — в том порядке, как любил мистер Грэм. Старик сидел, откинувшись на спинку кресла и положив больную ногу на диван. Когда Белла и Китти ушли, он добродушно сказал:

— Не напоминает ли это вам былые дни, Герти?

Под конец чтения он, как всегда, закрыл глаза и, всхрапывая, заснул.

Гертруда, отложив газету, уже собралась потихоньку уйти к себе, но в этот момент в дверях показался мистер Брюс. Он пристально смотрел на нее, и на его губах играла самоуверенная улыбка.

— Как хороши эти розы! Не правда ли, мисс Гертруда? — игриво сказал он, поздоровавшись с девушкой.

— Очень хороши, — шепотом ответила Гертруда, боясь разбудить мистера Грэма.

— И мне они казались прелестными, но по сравнению с вами они ничто!

Не обращая на него внимания, Гертруда встала со словами:

— Я пойду, скажу барышням, что вы здесь.

Но молодой человек загородил ей дорогу.

— О, нет, пожалуйста, не уходите, я вовсе не желаю их видеть!

Как ни досадно было Гертруде, но пришлось вернуться. Она достала шитье и принялась за работу.

— Мисс Гертруда, — начал Бен, — доставьте мне удовольствие, вколите эти цветы в ваши волосы.

— Очень вам благодарна, — ответила Гертруда, — эти розы очень красивые, но я не привыкла носить цветы в волосах.

— Вы не хотите взять мои цветы?

— Почему же? Но лучше я поставлю их в вазу в гостиной, где все смогут любоваться ими.

— Я не предназначал свои цветы «всем», — с досадой сказал Бен. — Если вы не хотите их носить, я предложу цветы той, кто с удовольствием примет мой подарок.

— Где Фанни? — спросила Гертруда, стараясь сменить тему разговора. — Ее сегодня не видно.

— Я не знаю.

Несколько минут они сидели молча.

— Как прилежно вы работаете! — снова начал он. — Но вы не хотите даже смотреть на меня и едва отвечаете на мои вопросы, а я ведь только для вас и пришел!

— Вы, кажется, пришли по приглашению миссис Грэм?

— Да, и чтобы получить это приглашение, целый час должен был ухаживать за Китти!

— Ну, что ж, Китти — очень милая девушка.

— И ей гораздо легче угодить, чем вам. А я за одну вашу улыбку…

— А! — быстро перебила его Гертруда. — Вот к нам идет наша милая старушка! Позвольте мне пройти, мистер Брюс.

— Да не бегите! — сказал Бен. — Пока эта старушка доберется до дома, полчаса пройдет.

— Это моя старая знакомая, — возразила Гертруда, — надо ее встретить.

Мисс Патти Пэтч с трудом брела через двор. Она очень обрадовалась, увидев Гертруду. Поговорив несколько минут во дворе, они прошли наверх, а мистер Брюс, обманутый в своих ожиданиях, направился в сад разыскивать Китти.

Бен Брюс был твердо уверен, что богатство и положение в свете — это сила. Ему и в голову не приходило, что Гертруда может отказать ему, если он предложит ей стать его женой. Сколько молодых девушек, богатых и знатных, благосклонно принимали его ухаживания! Стоит ему захотеть, и любая пойдет за него замуж. Но ему надо было во что бы то ни стало добиться уважения и любви Гертруды. И он решил приударить за Китти Рэй, чтобы вызвать ревность Гертруды.

Миссис Грэм, ее племянницы, мистер Брюс, Фанни и новый знакомый, поручик Осборн, собравшись перед обедом в гостиной, с интересом прислушивались к веселому смеху, который доносился сверху, из комнаты Эмилии. Китти несколько раз выбегала в коридор послушать, что там такое делается; наконец она прибежала сказать, что Гертруда спускается по лестнице с какой-то колдуньей.

В эту минуту Гертруда ввела в гостиную мисс Патти Пэтч, которая направилась к миссис Грэм и, остановившись перед ней, сделала глубокий реверанс.

— Как ваше здоровье, мадам? — поздоровалась миссис Грэм, с удивлением глядя на мисс Пэтч.

— Если не ошибаюсь, вы новая хозяйка дома? — спросила в ответ мисс Пэтч.

Миссис Грэм ответила утвердительно.

— Внешность величественная! — заметила мисс Патти. Затем, обернувшись к Белле, которая спряталась за гардину, она воскликнула:

— Да это мисс Изабелла! Боже милостивый! Как же вы выросли и похорошели!

Белла узнала мисс Пэтч, как только она вошла, но нелепая гордость заставляла ее краснеть за это знакомство, и она охотно сделала бы вид, что не знает гостью, если бы Китти не воскликнула:

— А! Мисс Пэтч, откуда вы?

— Мисс Кэтрин? — восторженно воскликнула та, взяв Китти за руки. — Вы узнали меня? Да будет благословенна ваша память, которая не отвергла старого друга!

— Как же, я сразу узнала вас! Поверьте, вас не так легко забыть. Белла, неужели ты не помнишь мисс Пэтч? Ведь я у вас с ней познакомилась.

— Ах да, это она! — Белла сделала вид, что только сейчас узнала мисс Пэтч.

— Боюсь, — прошептала мисс Патти, обращаясь к Китти, но таким громким шепотом, что его услышали все, — что у нее слишком гордое сердце.

Затем она повернулась к молодым людям и прибавила:

— Да тут, смотрю, и женишки уже наготове? За кем же они ухаживают, мисс Кэтрин, за вами или за ней?

Китти расхохоталась:

— О, конечно же за мной, мисс Патти! И тот и другой!

Мисс Патти обвела глазами зал и, не найдя мистера Грэма, подошла к его жене и спросила:

— Где же ваш супруг, сударыня?

Миссис Грэм ответила, что ее муж скоро придет, и пригласила мисс Пэтч присесть.

— Нет, сударыня, благодарю вас; я любознательна и, с вашего разрешения, хочу осмотреть дом. Я люблю современные интерьеры.

Она начала рассматривать картины, но вдруг обернулась к Гертруде и спросила ее тем же тоном:

— Гертруда, голубушка, а что они сделали с первой женой?

Гертруда удивилась и не нашлась что ответить, но мисс Пэтч поправилась:

— О, я говорю о портрете, я прекрасно знаю, что оригинал давно уже скончался, но где же портрет другой миссис Грэм? Если память мне не изменяет, он висел на этом месте.

Гертруда что-то тихо ответила, но мисс Пэтч продолжала вслух:

— На чердаке? О, да! Это естественно, все новое стирает старые воспоминания…

За обедом Гертруда села между Эмилией и мисс Патти, и все ее внимание было посвящено соседкам — к великой досаде мистера Брюса: все его старания пропали даром.

Время от времени какое-нибудь замечание мисс Пэтч развлекало всех и вызывало то смех, который она и желала вызвать, то неистовый, быть может, несколько неприличный, но непреодолимый хохот. Мистер Грэм обращался с мисс Патти изысканно вежливо, а миссис Грэм, которая, при своих хороших манерах, очень любила посмеяться, всячески старалась вызвать старую барышню на разговор. Мисс Патти знала всех и часто делала забавные замечания. Наконец мистер Грэм заставил ее заговорить о себе и о своей уединенной жизни, а Фанни Брюс, ее соседка по столу, спросила, почему она не вышла замуж.

— Ах, милая барышня, — ответила старушка, — все мы ждем своего часа, и я еще могу выйти.

— И очень хорошо сделаете, — поддержал тему мистер Грэм. — Пока у вас есть состояние, мисс Пэтч, надо бы с кем-нибудь поделиться.

Мистер Грэм знал ее слабую струнку.

— Увы! У меня лишь малая доля сокровищ мира, — возразила мисс Пэтч, — и я не так уже молода, как раньше, но я одобряю замужество, и у меня уже есть на примете один молодой человек.

— Молодой человек! — расхохоталась Фанни Брюс.

— Да, мисс Франсуаза. Я восхищаюсь молодостью и всем современным. О, я цепляюсь за жизнь!

— Конечно, — сказал мистер Грэм, — потому что теперь вы не знаете, кому завещать свое имущество. Разве вот оставите деньги Гертруде, она найдет им хорошее применение.

— Да, мне надо будет об этом подумать, — согласилась мисс Пэтч. — Мысль, что мои скромные сбережения будут растрачены, ужасает меня.

— Мисс Пэтч, — спросил мистер Грэм, — а что стало с семьей генерала Пэтча?

— Все умерли, — живо ответила мисс Патти, — все умерли. Я совершила паломничество на могилу этой ветви моей семьи. Это было печальное и трогательное зрелище, — продолжала она уже с грустью в голосе. — Среди зеленого газона, окруженного железной решеткой, возвышается роскошный мавзолей из белого мрамора, в котором они все покоятся, он чист, как алебастр, и на нем начертаны стихи: «Пэтч».

— Какие стихи? — переспросила миссис Грэм, которой показалось, что она не расслышала.

— «Пэтч», сударыня, «Пэтч» — и больше ничего!

Несмотря на всю торжественность разговора всех начал душить смех, и миссис Грэм, увидев, что Фанни и Китти уже не могут сдерживаться, отодвинула стул и встала, за ней последовали остальные; все вышли на террасу. Гертруда хотела уйти, но мисс Патти и Фанни Брюс силой заставили ее остаться, а миссис Грэм, которая никогда не пропускала послеобеденного сна, удалилась к себе.

Интерес к мисс Патти был так велик, что все, прекратив разговоры, стали прислушиваться к тому, что говорила старая барышня.

Скоро речь зашла о модах и нарядах, — это были любимые темы мисс Патти. Наговорившись вдоволь о своей любви к прекрасному в этой области, она решительно встала и, подойдя к Белле (единственной из всей компании, которая, казалось, избегала ее), стала ощупывать материю ее платья, а потом попросила девушку встать, чтобы иметь возможность посмотреть фасон. Она сказала, что опишет своим молодым приятельницам ее изысканный туалет, чем доставит им истинное наслаждение.

Белла с негодованием отказалась исполнить ее просьбу и отряхнула платье, как будто прикосновение старушки запятнало его.

— Встань, Белла, — вполголоса сказала Китти, — и не будь такой надутой.

— Почему ты сама не встанешь? — возразила Белла. — Покажи ей свой наряд, чтобы им воспользовались какие-нибудь ее знакомые.

— Она меня об этом не просила, но я с удовольствием встану, если она захочет взглянуть на меня. Мисс Патти, — продолжала Китти, весело покрутившись перед ней, — можете сколько угодно рассматривать мое платье и даже снять с него выкройку, если хотите, я буду очень польщена такой честью.

Платье Китти, не особенно следившей за своими нарядами, на этот раз действительно было красиво и достойно внимания, и мисс Патти внимательно рассмотрела его со всех сторон.

Но когда она собралась опять сесть на свое место, Фанни, переглянувшись с Беллой, слегка отодвинула стул. К счастью, Гертруда заметила это и успела подхватить старушку, которая иначе могла бы серьезно ушибиться. Сконфуженная Фанни вскочила и впопыхах наступила на больную ногу мистера Грэма, который вскрикнул от боли.

— Фанни, — прикрикнул на нее брат, — когда ты научишься вежливости?

— А от кого мне научиться, — дерзко ответила Фанни, — не от тебя ли?

Бен прикусил язык и промолчал, а мисс Пэтч, успевшая прийти в себя, заметила:

— О, вежливость — великое качество! И как редко встречается! Я только одну истинно вежливую особу и знаю — это мой друг Гертруда Флинт!

Это замечание многим не понравилось.

Белла презрительно усмехнулась.

— Вы не находите, — обратилась она к своему соседу, — что у мисс Нобль очень хорошие манеры?

— О ком ты говоришь, — переспросила Китти, — о мисс Нобль?

— Да, мисс Нобль и другие…

— Конечно, — согласился мистер Брюс. — Слышала, Фанни? Бери пример с мисс Нобль.

— Я ее не знаю, — возразила Фанни, — а потому предпочитаю брать пример с мисс Флинт. Мисс Гертруда, — прибавила она серьезно, и той показалось, что в ее тоне прозвучало раскаяние за проделку со старой барышней, — как мне научиться быть вежливой?

— Вы помните, — тихо спросила Гертруда, бросив на Фанни выразительный взгляд, — что говорил вам учитель музыки, когда вы спросили, как научиться играть выразительно? То же самое правило подходит и для вежливости.

Фанни покраснела.

— А какое это правило? — заинтересовался мистер Грэм.

— Я спросила мистера Германа, — ответила девочка, — и он мне ответил, что надо развивать свою душу и укреплять в ней хорошие качества.

— Это несомненно справедливо, — сказала мисс Патти. — Если уважаемое общество позволит, я расскажу один случай, где истинная вежливость получила достойную награду. Несколько лет тому назад, — продолжала старая дама, — в холодный зимний день, одна старушка (звали ее мисс Патти Пэтч) вышла из дома, чтоб отправиться по приглашению достопочтенного мистера Клинтона, отца мисс Изабеллы, вот этой прелестной барышни. Солнце ярко сияло, и все деревья блестели тысячами алмазов от покрывавшего их инея, зато тротуары были страшно скользкими. Я поскользнулась и упала. Меня подняли и отнесли в аптеку, где мне оказали помощь. Со страхом я двинулась дальше, но вряд ли благополучно добралась бы до места, если бы меня не догнал молодой рыцарь, который взял меня под руку и проводил до самого дома, куда я шла. А это было нелегко, поверьте мне, милые барышни. Прохожие останавливались, а он спокойно шел, поддерживая сгорбленную старушку, Патти Пэтч. Ему было все равно, что прохожие оглядываются с улыбкой, что на него посматривают хорошенькие барышни, подсмеиваются молодые щеголи. Он ничем не смущался! И как он был приветлив! Он распрощался со мной только у дверей мистера Клинтона. Не думаю, чтобы он хотел покорить мое сердце, но он его покорил — это точно; я и теперь часто вспоминаю о нем.

— И в этом-то и состояла его награда? — съязвила Китти.

— Нет, мисс Катерина. Наградой ему послужила удачная карьера.

— А как же это вышло? — спросила Фанни.

— Мистер и миссис Клинтон были очень любезны со мной. Я рассказала им о своем приключении и расхвалила милого молодого человека. Мистеру Клинтону его поступок очень понравился. Он обещал иметь его в виду и, представьте, сдержал слово. Сперва он определил его к себе конторщиком, а позднее назначил на более ответственную должность. В настоящее время он уже является компаньоном мистера Клинтона. Мисс Изабелла, вы порадовали бы меня, сообщив, что́ вы знаете о Вильяме Салливане.

— Он, кажется, здоров, — нахмурясь, ответила Изабелла.

— О, это вам расскажет Гертруда! — перебила ее Фанни. — Она знает все, что касается мистера Салливана.

Все взгляды обратились на Гертруду, которая стояла, опершись о кресло Эмилии, и с блестящими глазами, покраснев от удовольствия, слушала рассказ мисс Патти. Старая дама обернулась к ней, удивленная тем, что Гертруда знает ее молодого рыцаря. Гертруда подошла к мисс Пэтч и ответила на все ее вопросы — спокойно, не смущаясь, но так тихо, что другие, кто не знал Вилли и не интересовался им, перестали их слушать.

Гертруда вкратце рассказала мисс Пэтч, какое удивление вызвал его первый шаг к нынешнему благосостоянию, как они перебирали всё, что могли, чтобы додуматься, кто посоветовал мистеру Клинтону взять Вилли, и как все, наконец, приписали это Санта-Клаусу.

Мисс Пэтч так позабавил этот рассказ, что она смеялась не меньше, чем общество, собравшееся на балконе, которое очень смешили шутки Фанни и Китти. Мисс Пэтч попросила Гертруду передать Вильяму, когда она будет ему писать, привет и наилучшие пожелания.

Как раз в это время вошла миссис Грэм, отдохнувшая и в свежем туалете.

— Как, вы все еще здесь! Я думала, что вы затеяли какое-нибудь гуляние в лесу. Китти, ведь ты же предполагала устроить прогулку в Сансет-Хилл.

— Я только что предложила, но Белла находит, что слишком жарко.

— Скоро посвежеет, — возразила миссис Грэм, — и я думаю, что вам следовало бы отправиться в путь.

— А кто знает дорогу? — спросила Китти.

Никто не ответил, что очень удивило Гертруду: ей было известно, что мистер Брюс прекрасно знает местность. Но она промолчала.

У Эмилии начиналась головная боль, и Гертруда, заметив это, предложила ей пойти к себе в комнату. В тот момент, когда она закрывала за собой дверь, Фанни крикнула ей с лестницы:

— Мисс Гертруда, а вы разве не пойдете с нами?

— Нет, — ответила та, — сегодня не могу.

— Тогда я тоже не пойду, — сказала Фанни. — Почему вы не идете, миссис Гертруда?

— Я пройдусь с Эмилией. Вы можете пойти с нами, если хотите, но я думаю, что вы получите больше удовольствия в Сансет-Хилле.

В это время внизу тихо совещались; кто-то сказал, что Гертруда хорошо знает лесную тропинку. Белла была против того, чтобы приглашали Гертруду. Китти тоже не знала, на что решиться, опасаясь, что мистер Брюс променяет ее общество на общество Гертруды; поручик Осборн не желал идти против Беллы, а мистер Брюс молчал: он понимал, что без Гертруды не обойдутся. И в конце концов Китти была послана за Гертрудой с поручением передать, что ее просят показать дорогу в лесу.

Гертруда отказалась от прогулки в лес, извиняясь тем, что она должна погулять с Эмилией, но та, решив, что прогулка доставит удовольствие ее подруге, вмешалась в разговор и попросила ее принять приглашение, и так как Китти уверяла, что иначе им придется отказаться от экскурсии. Гертруда согласилась. Она собралась в несколько минут, но никак не могла найти свою шляпу, которую повесила на обычном месте.

— Что ты ищешь? — спросила Эмилия, услышав, как Гертруда несколько раз открывала и закрывала шкаф.

— Мою шляпу, но я ее не нахожу. Я, кажется, опять буду вынуждена одолжить ваш садовый капор[3]. Я скоро начну думать, что он мой, — я его надеваю чаще, чем вы, — сказала она, весело побежав догонять компанию.

Фанни ждала ее; остальные прошли вперед и уже исчезли из вида.

— Герти, — окликнула ее Эмилия, — ты надела толстые башмаки? Знаешь, как сыро на лугу за фермой?

Герти надела прочную обувь, но, опасаясь за других, она спросила миссис Грэм, какая обувь у Беллы и Китти: не промочили бы они ног. Миссис Грэм не знала и не могла решить, что делать, так как они уже ушли довольно далеко.

— У меня есть легкие галоши, — сказала Гертруда, — я их захвачу с собой. Мы с Фанни постараемся их догнать.

Белла и мистер Осборн шли медленно, и девушки скоро поравнялись с ними, а мистер Брюс и Китти будто нарочно убежали вперед. На самом деле Китти действительно боялась, что Гертруда отобьет у нее мистера Брюса. Они уже миновали ферму Торнтона; только одно поле отделяло их от болотистого луга. Хотя он был покрыт зеленой травой, но посередине располагалась трясина, по которой нельзя пройти даже в высоких сапогах; надо было пробираться вдоль стены, идущей по меже. Гертруда и Фанни запыхались, догоняя передовую пару. В то время как они проходили ферму, миссис Торнтон показалась на пороге и заговорила с Гертрудой: на ферме кто-то заболел. Предвидя, что ее задержат на несколько минут, девушка попросила Фанни побежать вперед — предупредить брата и Китти об опасности луга и попросить их подождать остальных. Но как ни спешила Фанни, она все же пришла слишком поздно. Они миновали уже половину луга и шли очень уверенно, потому что мистер Брюс выбрал правильный путь, по единственной проходимой тропинке вдоль стены. Подоспевшая Гертруда поняла, что он действительно прекрасно знает местность.

Изабелла и Осборн долго не нагоняли их, и нетерпеливая Фанни уже начала просить Гертруду оставить их на произвол судьбы. Наконец они показались из-за угла фермы. Белла шла не торопясь, хотя видела, что ее ждут.

— Что это вы захромали, мисс Клинтон? — крикнула ей Фанни.

— Почему ты так решила? — спросила Белла.

— Вы идете так медленно, будто у вас ноги болят, — с издевкой ответила Фанни.

Белла не удостоила ее ответом и, гордо подняв голову, ступила на сырой луг и прошла мимо Гертруды, даже не взглянув на нее. Но Гертруда, казалось, не заметила ее высокомерия и предостерегла девушку:

— Не ходите прямо, там болото!

— Как? — воскликнула Белла, глядя на свои тонкие туфельки. — Зачем же вы ведете нас по такой ужасной дороге? Я не могу пройти!

— Ну так и ступайте назад! — вспылила Фанни.

Гертруда тоже вспыхнула, но сдержалась.

— Не я предложила эту прогулку, — спокойно заметила она. — Но миссис Грэм боялась, что у вас тонкие башмаки, так я принесла вам галоши.

Белла взяла их, даже не поблагодарив, и только спросила:

— Чьи они?

— Мои, — ответила Гертруда.

— Я, наверное, не смогу их надеть, — сквозь зубы процедила Белла, — они будут слишком велики.

— Позвольте! — сказал ее спутник и, взяв одну из галош, нагнулся, чтобы надеть на ногу Беллы, но ему это никак не удавалось, потому что галоша была слишком мала.

Нетерпеливая Белла нагнулась сама, чтобы натянуть ее, и так дернула галошу, что порвала ремешок, но смогла всунуть только часть стопы.

Пока Белла стояла нагнувшись, Фанни обратила внимание на ее шляпу с широкими полями, в которой она тут же признала шляпу Гертруды. Такую нарядную шляпу Гертруда никогда и не решилась бы купить, но мистер Грэм сам приобрел и подарил ее взамен старого садового капора Гертруды, на который он нечаянно сел.

Гертруда носила ее на прогулках, а потом вешала в шкафу в передней, где Белла нашла ее и недолго думая присвоила. Фанни видела эту шляпу у Гертруды, когда та еще жила у миссис Уоррен, и однажды даже получила разрешение надеть ее, чтобы исполнить какую-то роль в шараде. Но так как девочка не слышала, что Гертруда говорила Эмилии, она страшно удивилась, увидев эту шляпу на голове у Беллы. Стоя за спиной последней, она знаками стала показывать на шляпу Гертруде и знаками же изобразила желание сорвать ее с головы мисс Клинтон и передать законной владелице.

Гертруда едва удерживалась от смеха; она погрозила Фанни пальцем, знаком попросила ее успокоиться и, пряча свое улыбающееся лицо под широким капором, взяла ее за руку и прошла вперед.

— Зачем ты меня смешишь, Фанни, — сказала она. — Если бы мисс Клинтон заметила, она обиделась бы.

— Она не смеет надевать вашу шляпу и не будет ее носить!

— Почему? Она ей очень идет, и пусть себе носит. Не надо говорить ей, что это моя шляпа.

Фанни промолчала, но по ее глазам было видно, что она что-то замышляет.

Дойдя до полянки, они увидели мистера Брюса и Китти. Бен смотрел куда-то в сторону, а Китти украшала его шляпу венком из зелени. Когда подошли Гертруда и Фанни, он рассыпался в благодарностях Китти, которая краснела и улыбалась: она все принимала за чистую монету!..

— Мисс Гертруда, давайте поищем сосновых шишек, — предложила Фанни. — Я буду делать из них корзинки.

— Их много вон в той части леса, — сказала Гертруда.

— Так пойдем туда, мы успеем вернуться к тому времени, как придет Белла.

Гертруда согласилась и отправилась с Фанни в лес, повесив свою и ее шляпы на ближайшую ветку. Они отошли уже довольно далеко, когда Фанни собрала уже целую кучу шишек; теперь она не знала, как их отнести.

— Я вернусь, — сказала она, — и попрошу у Бена платок, а если он не даст, сложу их в свою шляпу.

Гертруда осталась ждать, а Фанни убежала.

Когда она прибежала к тому месту, где остались Китти и Бен, она услышала несколько голосов и смех: подошли Белла и Осборн, и что-то там их очень забавляло. Подкравшись поближе, Фанни увидела, что Белла держит в руке белый капор Гертруды; она вывернула его, придав вид старушечьего чепца, украсила каким-то бурьяном и пристегнула булавками носовой платок наподобие вуали. Все это было действительно очень смешно. Потом, надев свое изделие на палку, она спросила:

— Кто хочет купить подвенечную шляпу мисс Флинт?

Фанни одним прыжком очутилась между ними.

Китти на ходу схватила ее за платье и со смехом крикнула:

— А вот и Фанни! А где же Гертруда?

— В сосновом лесу. Я сейчас тоже вернусь туда, она послала меня за своей шляпой, потому что там очень печет солнце.

— Вот она, ее парижская шляпа! — хохотала Белла. — Передайте ей, пожалуйста, и кланяйтесь от меня!

— Нет, — возразила Фанни, — это не ее шляпа, это капор мисс Эмилии… Вот ее шляпа! — выкрикнула она и сорвала с Беллы нарядную шляпу, которую только что очень одобрила веселая компания.

Глаза Беллы сверкнули гневом.

— Как ты смеешь, дерзкая девчонка! — закричала она. — Отдай сейчас же!

— Как бы не так! — дерзко ответила Фанни. — Это шляпа Гертруды. Она ее искала-искала, думала, что она пропала или ее украли… Она будет очень рада, что шляпа нашлась. Я пойду и отнесу ей. Я думаю, — сказала она, обернувшись через плечо, — что мисс Эмилия ничего не будет иметь против, если вы наденете ее капор, но так, чтобы поберечь его и не испортить.

Пока Белла не знала, как скрыть свою досаду; пока Китти и мистер Брюс громко хохотали, а поручик Осборн исподтишка усмехался, подошла Гертруда, которая слышала слова Фанни.

— Мисс Клинтон, — сказала Гертруда, подавая ей шляпу, — мне очень жаль, что Фанни нагрубила вам. Я не посылала ее ни за шляпой, ни за капором, и я буду очень рада, если вы будете надевать мою шляпу каждый раз, как вам захочется.

— Мне эта шляпа не нужна, — гордо возразила Белла, — я и не подозревала, что она ваша.

— Я знаю. Но надеюсь, что это не помешает вам воспользоваться ею сегодня.

Не настаивая больше, Гертруда предложила взобраться на вершину холма. Надо было торопиться, чтобы вернуться до заката, и она двинулась вперед в сопровождении Фанни, которая усердно снимала с осмеянного капора Эмилии все «украшения». Белла повязала голову вышитым платочком, а мистер Брюс повесил оставленную шляпу на руку.

Белла весь вечер была не в духе, но остальные восторгались прогулкой. Уже в сумерках они достигли фермы, у которой Гертруда рассталась с компанией и зашла навестить больного. Она не позволила Фанни идти с ней, опасаясь, что болезнь может быть заразной.

Пробыв около часа на ферме, Гертруда торопливо направилась домой. Недалеко от дома ее вдруг остановил мистер Брюс; по-видимому, он поджидал ее.

Было темно, и Гертруда не сразу узнала его; от неожиданности она вздрогнула.

— Мисс Гертруда, — сказал он, — надеюсь, вы не боитесь меня?

— Ничуть! — ответила она. — Но я не знала, кто это.

Он предложил ей руку. Она была рада, что не одна в такой темноте; к тому же его внимание к Китти рассеяло ее опасения.

— Я очень доволен сегодняшней прогулкой, — начал он. — Мисс Китти — очень приятная собеседница.

— Да, — согласилась Гертруда, — она такая живая.

— Мне кажется, вы скучали с Фанни. Мне очень хотелось побыть с вами, но трудно было отойти от мисс Рэй, — такой интересный был у нас разговор.

— Я не скучала с Фанни.

— Знаете, мы завтра едем кататься. Мисс Рэй рассчитывает, что я приглашу ее ехать со мной. А если бы я выбрал вас, мисс Гертруда?

— Я вам очень благодарна, но я обещала мисс Эмилии поехать кататься с ней.

— Правда? Ну, тогда мисс Китти с удовольствием поедет со мной.

Они уже подошли к дому.

— Так вы не хотите ехать со мной? — повторил Бен, не выпуская руки Гертруды из своей.

— Не могу, — ответила она.

— Могли бы, если бы захотели! — с досадой возразил он. — Не хотите, так я приглашу мисс Китти.

И мистер Брюс направился к сидевшей у окна Китти, а Гертруда поднялась наверх к Эмилии.

На другой день Китти действительно поехала с мистером Брюсом. В другом экипаже разместились миссис Грэм, миссис Брюс, Белла и поручик. Эмилия с Гертрудой, как и было решено раньше, поехали кататься в другую сторону.

Прошло несколько недель. Наступила невыносимая жара, и от прогулок пришлось отказаться; к тому же все знакомые разъехались. Духота и скука донимали Беллу; она постоянно была не в духе и раздражалась из-за каждого пустяка.

Зато Китти была счастлива. Мистер Брюс не уехал и по-прежнему часто бывал у них в доме. Он твердо преследовал свою цель и рассыпался в любезностях перед Китти, когда поблизости была Гертруда или когда он мог предположить, что это дойдет до нее. Не раз он намекал Герти, что стоит ей захотеть, и она займет в его сердце место Китти. Гертруда была слишком умна, чтобы не разгадать его намерений, и не раз давала ему понять, насколько низкой и бессердечной она считает его игру. Но Китти…

Гертруда любила и жалела простодушную девушку, которая ничего не замечала и которой грозило жестокое разочарование, так как она относилась к ухаживаниям мистера Брюса вполне серьезно. Увлеченная своим чувством, Китти совсем забыла, что еще недавно считала мистера Брюса чуть ли не женихом Гертруды. Теперь же она поверяла ей все свои надежды и опасения. Резвая, беззаботная Китти временами становилась задумчивой и часто всматривалась в лицо мистера Брюса, словно желая уловить в нем ответ на мучившие ее вопросы.

Ее разговоры с Гертрудой всегда сводились к мистеру Брюсу, к его достоинствам и любезности. Если Гертруда, пользуясь случаем, предостерегала ее от излишней доверчивости, Китти печалилась и старалась оправдать слова и поступки молодого человека.

Холодная вежливость, с которой Гертруда постоянно относилась к мистеру Брюсу, раздражала его. Привыкнув жить, не задумываясь ни над чем, исполняя исключительно свои желания и прихоти, он поступал осознанно. Не слишком умный, он ставил выше всего свое богатство и знатность, и отношение Гертруды задевало его самолюбие.

Несомненно, Гертруда, бедная девушка, не смеет надеяться стать его женой и потому старается держаться подальше. А он не может больше выносить ее сурового тона. Это выводит его из себя. И хоть бы она была красива — и того нет! Разве ее можно сравнить с Беллой Клинтон или даже с Китти? Но есть в ней какая-то необъяснимая прелесть… Пусть она ему и не пара — он легко мог бы жениться на богатой девушке из высшего круга, — но он не может жить без Гертруды!..

Итак, Бен решился и стал искать случая объясниться, но Гертруда, как нарочно, проводила все время с Эмилией.

Однажды миссис Грэм с племянницами и миссис Брюс с семьей были приглашены на вечер к общим знакомым, жившим в пяти милях от них. Подруга Изабеллы и Кити выходила замуж, и обеим очень хотелось попасть на этот вечер. Сборы и выбор нарядов расшевелили даже Беллу. Были вынуты из шкафов все праздничные платья, чтобы выбрать такое, которое ей больше всего к лицу; стоя у большого зеркала, она примеряла одно за другим и была так хороша в каждом, что трудно было сказать, какое лучше.

Напрасно Китти просила ее посоветовать, что надеть ей самой. Белле было не до нее, и Китти, поняв, что тут толку не добьешься, побежала к Гертруде.

Гертруда сидела в своей комнате и читала.

— Гертруда, — сказала Китти, — что мне надеть сегодня вечером? Я пробовала посоветоваться с Беллой, но когда она занята своим туалетом, она даже не слышит моих вопросов. Она ужасная кокетка!

— А ей кто же советует? — спросила Гертруда.

— Никто, но у нее такой хороший вкус, а у меня — ни малейшего! Скажите, Гертруда, что мне надеть на вечер?

— Я меньше всего могу вам быть полезной. Я никогда не бывала на подобных вечерах.

— Ну так что же? Я не боюсь следовать вашим советам, потому что все ваши платья вам очень идут. Даже ваше простое ситцевое платье так изящно! И кстати, кто следит за гардеробом мисс Эмилии? Кто выбирает ей платья?

— В последнее время я, но…

— Я так и думала! — воскликнула Китти. — Это благодаря вам она так хорошо одевается.

— Вы ошибаетесь; я никогда не видела Эмилию одетой лучше, чем в нашу первую встречу, и ее красота не искусственная… Этим она обязана только самой себе.

— О, я знаю! Она прекрасна и носит красивые вещи с таким изяществом…

— Она одевается просто, но со вкусом. Я слышала, что после того, как она потеряла зрение, Эмилия долгое время не обращала внимания на свою внешность, но, нечаянно узнав, что это еще больше огорчает ее отца, она с помощью миссис Эллис начала стараться угождать ему в этом отношении. Но вы заметили, Китти, она никогда не носит ничего яркого, бросающегося в глаза.

— Да, правда… Но, Гертруда, разве она не всегда была слепой?

— Нет, в шестнадцать лет у нее были великолепные глаза, и она видела так же, как вы.

— Что же с ней случилось? Вы никогда у нее не спрашивали?

— Нет.

— Как это странно!

— Я знаю, что она не любит об этом говорить.

— Но вам она сказала бы.

— Если бы она хотела рассказать мне, то и без моих расспросов сделала бы это.

Китти не отрываясь смотрела на Гертруду, пораженная такой редкой чуткостью; она инстинктивно любовалась скромностью, на которую искренне не считала себя способной.

— Но мы забыли про ваш наряд, — с улыбкой напомнила Гертруда, заметив растерянность Китти.

— Ах, да! Я чуть не позабыла, зачем пришла, — спохватилась девушка. — Что же мы выберем — легкую или тяжелую материю, розовую или белую?

— Что наденет Изабелла?

— Голубое. Это ее любимый цвет, но мне он не идет.

— В таком случае идем, Китти, мы пересмотрим в вашей комнате все платья и выберем лучшее.

Остановились на летнем белом платье из легкой материи, но все цветы, которые были у Китти, к нему не подходили.

— Я не могу приколоть ни один из этих цветов, они ужасны рядом с цветами Изабеллы… Ах! — воскликнула она, бросив взгляд на коробку, стоявшую на столе. — Вот то, чего мне хотелось бы! Изабелла! Где ты достала такую чудную гвоздику?

— Китти, — сердито закричала Изабелла, — не трогай мои цветы, ты их испортишь!

Она вырвала цветы у нее из рук, положила в коробку, открыла ящик комода, спрятала цветы и положила ключ в карман; Гертруда смотрела на нее с удивлением, смешанным с негодованием.

— Китти, — сказала она, — если хотите, я сплету вам венок из живых цветов.

— Правда, Гертруда! О, это будет прелестно! Это мне больше всего нравится! А теперь, Изабелла, можешь сколько угодно прятать свои украшения! Как жаль, что тебе нельзя надеть все сразу!

Верная своему обещанию, Гертруда собрала все лучшее в саду и сплела изящный веночек для Китти. И когда Китти, с помощью Гертруды старательно одетая и причесанная, вышла, чтобы сесть в карету с миссис Брюс, Белла кинула на нее завистливый взгляд.

Дождавшись, пока все собрались и разместились в экипажах, Гертруда пошла наверх. Эмилии нездоровилось. С некоторых пор она чаще стала страдать головными болями. Тогда она не выносила шума и оставалась в своей комнате. В этот вечер головная боль мучила ее сильнее обычного, и Гертруда убедила ее лечь в постель и постараться заснуть, а сама села возле нее. Действительно, Эмилия скоро заснула. Тогда Гертруда потихоньку встала и сошла вниз, захватив из своей комнаты книгу.

В гостиной было пусто и прохладно. Но ей не хотелось читать. Вечер был чудный, и она села у двери на террасу.

Окружающая тишина располагала к раздумьям. Вдруг в комнате послышались шаги. Девушка вздрогнула от неожиданности: перед ней стоял мистер Брюс.

— Вы не поехали на вечер? — удивилась она.

— Какой интерес может иметь для меня вечер, на котором нет вас, мисс Гертруда?

Гертруда молчала.

— Вы не верите? — продолжал он. — Как же мне убедить вас, что я говорю совершенно серьезно? Прошу вас выслушать меня…

— С условием, что вы будете говорить искренне, без пустых слов, которые мне крайне неприятны.

— Но я решился, я серьезно решился, Гертруда, и давно ищу случая поговорить с вами. Я буду говорить прямо и надеюсь, что и вы, наконец, дадите мне благоприятный ответ. Пусть говорят что угодно, пусть удивляются, что я собираюсь взять в жены девушку без средств и без семьи. Я пренебрегаю всем и хочу назвать вас своей, что бы ни говорили в свете. На что же богатство, если нельзя поступать, как нравится? Вы ничем не хуже других, и если ничего не имеете против моего предложения, то будем считать дело решенным.

Он хотел взять ее за руку, но Гертруда отшатнулась. Лицо ее горело, глаза сверкали.

— Скажите, пожалуйста, чем я вызвала такую самонадеянность, что вы даже не интересуетесь моим мнением на этот счет?

— Простите, если я слишком понадеялся на вашу благосклонность, — пролепетал мистер Брюс. — Я думал, что вы отдаляетесь от меня, не зная, насколько серьезны мои намерения. Теперь я высказал все, и мое счастье в ваших руках…

Эти слова смягчили Гертруду. «Он просто глуп», — подумала она.

Она сердечно поблагодарила мистера Брюса за честь, которую он оказал ей, предлагая стать его женой, но твердо заявила, что не чувствует к нему ничего, кроме обычного интереса к человеку, которого давно знает и которому искренне желает всего наилучшего.

Но все ее старания смягчить свой отказ и по возможности пощадить самолюбие мистера Брюса ни к чему не привели.

— Гертруда, — сказал он, — не советую вам играть со мной. Я не стану унижаться и упрашивать вас, но вы забываете, что бедным учительницам не каждый день предлагают такие партии, и вы сами потом пожалеете.

Это было уже оскорбление. Гертруда задрожала от возмущения, но, хотя голос ее срывался, она ответила достаточно спокойно:

— Если бы даже моя совесть позволила мне польститься на деньги, мистер Брюс, то выйти замуж без любви я не могу.

Она была уже у двери, когда мистер Брюс остановил ее и схватил за руку.

— Вы, может быть, думаете, что я действительно люблю Китти? Клянусь, что я ни одной минуты не переставал любить вас, а ухаживал за ней только для того, чтобы заставить вас ревновать. Я видел, что нравлюсь ей, но разве я мог променять вас на эту глупенькую девочку!..

— Опомнитесь! — в гневе воскликнула Гертруда. — Подумайте, что вы говорите! Вы обманули кроткую, любящую девушку; она верила вашим словам. А вы обманули ее…

— Вы слишком строги, Гертруда, и забываете, что я поступал так из любви к вам…

— Что ж, если вы думали завоевать мою любовь таким способом…

— Но неужели нельзя поухаживать за девушкой?..

— Не знаю, как смотрит на это Китти, но, по-моему, вы не имели права так с ней поступать.

Бен молча пошел было к двери, но вдруг вернулся.

— Придет время, — сказал он, — когда эти романтические идеи у вас испарятся; вы вспомните этот вечер и пожалеете!

С этими словами он вышел, и было слышно, как за ним с шумом захлопнулась входная дверь.

Гертруда осталась одна. Девушка с трудом сдерживала охватившее ее возмущение. Немного успокоившись, она постаралась привести в порядок свои мысли и чувства. Вдруг какой-то слабый звук вывел ее из задумчивости. Гертруда прислушалась. Звук повторился; он был похож на приглушенный плач. Испуганная девушка вошла в комнату и на широком диване за гардиной обнаружила несчастную Китти Рэй, которая сидела, или, вернее, полулежала, зарывшись головой в подушки. Платье ее было измято, цветы поблекли и едва держались в волосах, а все тело вздрагивало от рыданий. Она все слышала.

Гертруда окликнула ее; Китти вскочила и спрятала лицо у нее на груди. Гертруда, ласково обнимая и целуя, усадила бедную девушку рядом с собой. Китти не могла произнести ни слова, а только судорожно цеплялась за Гертруду. Прошло не меньше часа, пока Китти немного успокоилась. Тогда Гертруда увела ее в свою комнату и уложила в постель: здесь она была достаточно далеко от Изабеллы, которая непременно стала бы приставать к ней с расспросами и насмешками. Ласки Гертруды помогли Китти заснуть и на время забыть свое горе.

Но Гертруда не могла спать. Она была так расстроена, что сон бежал от нее.

Было уже за полночь, когда приехали миссис Грэм с племянницей, и Гертруда спустилась сказать им, что Китти спит у нее в комнате. Но когда она вернулась, Китти сидела на постели, протирая глаза и вспоминая случившееся.

— О, Гертруда! — воскликнула она, снова заливаясь слезами. — Я видела во сне… мистера Брюса!.. Кто бы мог подумать, что он такой…

— Не стоит плакать о нем, дорогая. Забудьте и постарайтесь снова заснуть.

— Да, хорошо вам говорить! Вас-то он любит, а я… — рыдала Китти, спрятав голову в подушки.

Гертруда подошла к ней и, погладив по голове, как ребенка, продолжала:

— А вы, Китти, тоже не должны дарить свою любовь тому, кто ее недостоин. Не думайте больше о нем.

— И хотела бы, да не могу! Я такая глупая!.. Правду он говорил…

— Так надо доказать ему, что это неправда. Надо дать ему понять, что как ни добра и ни кротка Китти Рэй, она не верит больше его словам и знает им цену.

— Гертруда, дорогая, вы мне поможете? Вы мой лучший друг!.. Вы заступились за меня… Можно мне приходить к вам, когда мне будет тяжело?

Вместо ответа Гертруда горячо обняла и поцеловала ее.

— Дорогая моя, — сказала она, — нельзя любить тех, кого не уважаешь. Вы скоро забудете все это и снова будете счастливы.

Китти уверяла, что счастье для нее больше уже невозможно, но Гертруда была убеждена, что глубокого чувства у Китти не было. Она боялась только одного — сумеет ли юная девушка сохранить свое достоинство перед мистером Брюсом, хватит ли у нее на это силы воли. И как бы она не выдала себя перед теткой и Изабеллой: они могли зло посмеяться над ее неудавшимся романом.

Но, к счастью, ее опасения оказались излишними. Мистер Брюс перестал бывать в их доме, а через несколько дней куда-то надолго уехал.

Это всех удивило, и бедную Китти часто расспрашивали, почему мистер Брюс так внезапно уехал? Она ему отказала? Или они поссорились? Из-за чего?

Миссис Грэм и Изабелла знали, что Китти в последнюю минуту отказалась ехать на вечер, потому что ей сказали, что мистера Брюса там не будет; потом они узнали от нее, что он был вечером в доме мистера Грэма, и заключили, что между ними произошло какое-то недоразумение. Изабелла отлично знала, как Китти была увлечена мистером Брюсом. Казалось бы, из деликатности ей следовало избегать даже намека на это. Но бессердечная Изабелла говорила только об исчезнувшем мистере Брюсе.

Гертруда искренне жалела бедную Китти и старалась сделать все, что от нее зависело, чтобы занять и развлечь ее. Мисс Эмилия, когда была здорова, не чуждалась людей, особенно тех, кому ее общество могло быть приятно или полезно. Даже шаловливая Фанни часто засиживалась у нее в комнате, где всегда встречала и любовь, и ласку. И Китти, раньше веселая и радостная, а теперь грустная и задумчивая, находила у нее сочувствие. Эмилия всегда была готова приласкать и утешить обманутую девушку.

Часто, измученная бестактностью Изабеллы, Китти бросалась разыскивать Гертруду, и если нигде ее не находила, то печальное личико девушки просовывалось в полуотворенную дверь комнаты мисс Грэм, и Эмилия неизменно говорила своим кротким голосом:

— Я слышу, это Китти; заходите, душечка, мы очень рады, что вы пришли посидеть с нами.

И Китти усаживалась рядом с Гертрудой и проводила целые часы, то занимаясь под ее руководством рукоделием, то слушая чтение, то просто беседуя с Эмилией. Скоро благотворное влияние Эмилии сказалось и на ней. Трудно было не поддаться обаянию этой девушки. Видя, как терпеливо она переносит свои болезни и несчастья, Китти больше не жаловалась на свое горе, которое уже начинало ей казаться таким мелким и ничтожным.

Гертруда самоотверженно заботилась о Китти, которая привязалась к ней всей душой, и не подозревала о зависти и злобе, которые возбуждала этим в других. Изабелла, никогда не любившая Гертруду, только ждала случая, чтобы представить ее в глазах миссис Грэм в невыгодном свете.

Изабеллу раздражало, что все поступки Гертруды шли вразрез с ее собственными; кроме того, она не могла простить ей, что молодой человек, теперь уже компаньон ее отца, который так ей нравился, предпочел Гертруду и поддерживал с ней дружеские отношения.

При каждом удобном случае она старалась восстановить против нее миссис Грэм.

Когда Белла стала замечать, что Китти отдаляется от нее и все больше сближается с Гертрудой, то окончательно разозлилась. Она высказала миссис Грэм подозрение, что Гертруда из личных расчетов поссорила Китти с мистером Брюсом.

Миссис Грэм это показалось вполне правдоподобным.

— Китти так бесхарактерна, — сказала она, — а мисс Флинт, очевидно, имеет на нее большое влияние.

И они снова стали выпытывать у Китти, что сделала Гертруда, чтобы удалить от нее мистера Брюса. Китти с негодованием отвергала любые подозрения об участии Гертруды, но наотрез отказывалась объяснить, что произошло в тот вечер.

Эта скрытность еще больше восстановила миссис Грэм и Беллу против Герти; строя различные догадки и предположения, они, уже не стесняясь, стали демонстрировать Гертруде свое недовольство.

И хотя Гертруда ни в чем не зависела от них, но, живя в одном доме, нетрудно найти повод для различных нападок. Никто, кроме Гертруды, не выдержал бы этих постоянных придирок. Она никогда и не надеялась на расположение миссис Грэм или Изабеллы, и когда они открыто стали выражать свою неприязнь, она старалась владеть собой и терпеливо переносить их уколы.

Но этим дело не ограничилось; ей готовились еще более тяжкие испытания.

Поняв, что все их выходки не приносят желаемого результата, Изабелла и миссис Грэм решили сменить тактику: они начали вымещать свою злобу на бедной Эмилии.

Надо было иметь очень черствое сердце, чтобы обижать Эмилию, всегда такую кроткую и деликатную. Да и случай для этого представлялся нечасто: вследствие своей слепоты она всегда держалась несколько отстраненно. Кроме того, и Гертруда не допустила бы ни малейшей дерзости по отношению к Эмилии.

Таким образом, приходилось действовать исподтишка.

Мистера Грэма не было дома: его вызвали по делам в Нью-Йорк. Присутствие супруга обычно сдерживало миссис Грэм, прекрасно знавшую, как нежно и глубоко он любит свою дочь и как важны для него покой и комфорт Эмилии. Его любовь, его внимание к дочери, а также преданность, которую проявляли по отношению к ней все обитатели дома, постепенно стали для миссис Грэм предметом острой зависти. Она ждала только повода, чтобы начать свои действия против бедной падчерицы.

Незадолго перед возвращением мужа миссис Грэм сидела вдвоем с Изабеллой; они старались убить долгие часы жаркого дня тем, что сплетничали обо всех своих знакомых. В это время принесли письмо от мистера Грэма. Пробежав его наскоро глазами, миссис Грэм обрадованно воскликнула:

— Хорошие вести для нас, дитя мое!

И она прочла вслух:

«Скучное дело, вызвавшее меня, почти закончено, и исход его очень благоприятен для моих планов и желаний. Я не вижу теперь никаких помех для нашего путешествия в Европу, которое может быть назначено на вторую половину будущего месяца; поэтому девицам следует начать готовиться. Передайте Эмилии, чтобы она не жалела расходов на себя и Гертруду».

— Он так говорит о мисс Флинт, — с насмешкой сказала Изабелла, — как будто она принадлежит к его семье. Я не вижу большого удовольствия в путешествии по Европе со слепой девицей и этой ее несносной компаньонкой; не понимаю, почему мистер Грэм вздумал тащить их с собой.

— Я с удовольствием оставила бы их дома, — поддержала ее миссис Грэм, — это было бы хорошим наказанием для Гертруды. Но оставить Эмилию! Грэм скорее поедет без правой руки.

— Уж если я когда-нибудь выйду замуж, то уж точно не за вдовца со слепой дочерью, да еще такой, которую все обожают и которой все прислуживают!

— Прислуживать ей дело Гертруды, на то ее и держат…

— В том-то и беда! Слепой нужна прислуга, а у нее в прислугах такая, видите ли, важная особа, которая отбивает у ваших племянниц женихов и ссорит их между собой!

— Что же я могу с этим поделать, Белла? Не могу же я ее прогнать.

— А вы бы рассказали об этом мистеру Грэму.

— Конечно, — задумчиво промолвила миссис Грэм, — надо будет рассказать ему о ее выходках. Муж очень удивится, что мистер Брюс перестал у нас бывать. Он думал, что это будет недурная партия для Китти.

В этот момент Изабеллу позвали в гостиную — к ней кто-то пришел, а тетка осталась одна, и мысли ее были не слишком благоприятны для Гертруды.

В то время как Белла спускалась в гостиную, стараясь придать своему лицу самое приятное выражение, чтобы принять гостей, которых на самом деле ей вовсе не хотелось видеть, Гертруда поднималась по черной лестнице из кухни, неся в руках белое батистовое платье и целый ворох только что выглаженных вышитых воротничков и манжет. Лицо ее покраснело; она казалась очень усталой. Придя к себе в комнату, она положила белье на кровать и села у окна. Тут в полуоткрытую дверь заглянула миссис Прим и, увидев Гертруду в таком состоянии, замерла от удивления. А затем, взглянув на кровать, воскликнула с негодованием:

— Что я вижу, мисс Гертруда! Да ведь вы сами все это гладили!

Гертруда улыбнулась, но ничего не ответила.

— Ну нет! Это уже слишком! — воскликнула добрая женщина. — Вы работали в раскаленной кухне, в самую жару, тогда как мы все отдыхали! Я уверена, что если бы мисс Эмилия знала об этом, она ни за что в жизни не надела бы белого платья!

— Едва ли его можно надеть, — сказала Гертруда. — Я не умею гладить, и мне это было очень трудно.

— Наоборот, оно превосходно выглажено, мисс Гертруда. Но зачем же вы делаете работу Бригиты?

— У нее всегда так много дел, — Гертруда уклонилась от прямого ответа, — а мне не мешает немного поучиться. Это никогда не лишнее, миссис Прим.

— Но не в такое же пекло, как сегодня! И вообще я должна сказать, времена сильно изменились, если родная дочь мистера Грэма, которая всегда была первой в доме, теперь не имеет права на услуги из-за того, что есть кое-кто поважнее! Бригите надо бы быть поумнее и не слушать этих выскочек, когда ей говорят — как вчера миссис Грэм, — чтобы она оставила это тряпье, потому что есть дела посерьезнее. Наша Кэти так никогда не поступила бы. Но я не буду я, если не расскажу мисс Эмилии, что теперь в доме делается. Если ее любимые платья нельзя стирать дома, да и ваши, кстати, тоже, — что ж, придется отдавать их на сторону. Денег на это хватит, и пусть они лучше тратятся на настоящих барышень! Но я не могу видеть это безобразие! Сейчас же пойду и расскажу мисс Эмилии.

— Вы не сделаете этого, миссис Прим, я очень прошу вас, — твердо сказала Гертруда. — Подумайте, как больно будет Эмилии узнать, что миссис Грэм плохо к ней относится. Я предпочитаю каждый день гладить или делать что угодно для Эмилии, только бы не дать ей ни малейшей возможности даже заподозрить, что кто-то может не любить ее.

Миссис Прим колебалась.

— Мисс Гертруда, — сказала она, — мне казалось, что сильнее меня никто не любит нашу дорогую барышню. Но теперь я начинаю думать, что вы любите ее еще больше. Я не говорила бы всего этого, если бы не думала также и о вас; вы здесь с самого детства, мы всегда так вас уважали, и я не могу видеть, как эти люди с вами обращаются.

— Я знаю, миссис Прим, вы любите и Эмилию, и меня; и надеюсь, что из любви к нам обеим вы никому не скажете ни слова об этих домашних мелочах. Мы сделаем, что можем, чтобы оградить мисс Грэм от любых неприятностей, а о себе не будем беспокоиться; если меня сейчас не так балуют, как я привыкла, самое лучшее — не обращать внимания; не надо делать из мухи слона!

— Да благословит вас Господь, мисс Гертруда! Эти женщины счастливы, что имеют дело с вами; не всякая их стерпела бы. Слава Богу, мне они нечасто попадаются! Я прямо дала понять миссис Грэм, что не терплю, когда вмешиваются в мои дела. Мне очень неприятно видеть, как обращаются с моими хозяйками, но если вы этого хотите, Гертруда, я, насколько смогу, придержу свой язык…

И миссис Прим удалилась, что-то бормоча сквозь зубы.

Гертруда расчесывала перед зеркалом свои роскошные волосы, когда в дверь тихонько постучали, и к ней вошла миссис Эллис.

— Как же так, Гертруда, — растерянно промолвила она, — я никогда не думала, что дойдет до такого!

— Что случилось? — спросила Гертруда.

— А то, что наши комнаты понадобились, и нас выгоняют вон!

— Кого?

— Да сперва вас, а потом, должно быть, и меня…

Гертруда вспыхнула, но не сказала ни слова, а миссис Эллис рассказала ей, что велено приготовить ее комнату для каких-то гостей, которых ожидают завтра, причем хозяйка даже не сочла нужным предупредить об этом Гертруду. Миссис Грэм, казалось, была так уверена, что Эмилии не доставит ничего, кроме удовольствия, если Герти поместится в ее комнате, что миссис Эллис решила, что об этом договорились заранее.

Глубоко оскорбленная и возмущенная не столько за себя, сколько за Эмилию, Гертруда на некоторое время задумалась. Потом она спросила миссис Эллис, сказали ли об этом Эмилии. И когда та ответила отрицательно, Гертруда попросила и не говорить.

— Мне ведь очень часто приходится ночевать в комнате Эмилии, — сказала она, — и если вы согласитесь поставить в вашей комнате мой письменный стол и пустите иногда переночевать на кушетке, то все уладится и Эмилия ничего не узнает.

Миссис Эллис согласилась. Она сделалась очень мирной и уступчивой за последние месяцы. И теперь она не только не воспротивилась, но даже предложила Гертруде помочь ей перенести платья, книги и рабочий стол.

Причиной ее любезности отчасти было и то, что Гертруда тоже принадлежала к «партии обиженных», к которой миссис Эллис причисляла Эмилию, миссис Прим и себя. Тем сильнее было ее негодование против миссис Грэм и Изабеллы.

— Они все это делают нарочно, — сказала она. — Иногда я благодарю Бога, что Эмилия слепая; ей было бы очень тяжело видеть все, что происходит. Вчера за обедом эта нахалка Изабелла уселась на ваше место рядом с Эмилией. Сесть-то села, а нет того, чтобы прислужить мисс Грэм! А та так тихо и кротко просит ее передать масло и не подозревает, почему она брошена на произвол судьбы. Я все видела из буфетной! Сердце просто кровью обливается!.. А белье Эмилии! Лежит-лежит, пока, наконец, не соблаговолят приказать его выгладить! Скоро, пожалуй, и стирать на нее не позволят! И сказать-то некому, лучше уж молчать. Убирались бы они поскорей в свою Европу и оставили бы нас здесь в покое. Ведь вам не хочется ехать, не правда ли, Гертруда?

— Придется, если Эмилия поедет.

— В таком случае, вы добрее меня. Я не дала бы себя так мучить — даже из любви к ней.

Несмотря на уступчивость Гертруды, ее положение с каждым днем становилось все тяжелее, и скоро его уже стало невозможно скрывать от Эмилии. Китти с негодованием говорила о грубости и дерзости тетки и Изабеллы. Но помочь Эмилии, защитить ее и Гертруду она, конечно, не могла.

На Гертруду теперь смотрели только как на приживалку, а на Эмилию — как на досадную обузу.

Дело зашло так далеко, что миссис Грэм, наконец, стала подумывать, как бы из всего этого выпутаться: скоро должен был вернуться мистер Грэм. Миссис Грэм отлично понимала, что муж не станет смотреть на вещи ее глазами. Она настолько хорошо владела собой, что всегда умела вовремя остановиться, не дожидаясь его неудовольствия.

Когда его не было, она и сама не стеснялась, и Белле позволяла жить по своему вкусу, глядя сквозь пальцы на нарушение самых простых правил вежливости.

Теперь пора было прекратить все эти притеснения. На ее несчастье, она не успела этого сделать, так как мистер Грэм вернулся, не предупредив о своем приезде.

Он появился поздно вечером. Погода изменилась, заметно посвежело. Окна и двери на террасу были закрыты, но в гостиной горел яркий свет. Мистер Грэм догадался, что в доме гости. Ему стало досадно. Была суббота, а он любил, чтобы канун воскресенья проходил в тишине. К тому же с дороги у него сильно болела голова.

Миновав гостиную, он прошел в библиотеку, а затем в столовую; там было холодно и пусто.

Он поднялся по лестнице, прошел через несколько комнат; везде царил страшный беспорядок. Наконец он дошел до комнаты Эмилии. Тихонько открыв дверь, он заглянул внутрь. В камине весело трещали дрова; на кушетке у огня сидела Эмилия. Возле нее на стуле устроилась Гертруда. Белые занавеси, уютная обстановка, сладкий запах цветов, стоящих на столе, милые, ясные черты Эмилии и радостное выражение лица Гертруды, когда, подняв глаза, она встретила его приветливый взгляд, — все это составляло такой контраст со всем остальным в доме, что старик остро почувствовал, как близки и дороги ему эти девушки. Он расцеловал дочь, ласково поздоровался с Гертрудой и, опустившись в кресло, которое она ему придвинула, воскликнул:

— Слава Богу, детки, как здесь у вас хорошо! Здесь чувствуешь себя дома! А что делается внизу? По какому случаю все в доме вверх дном?

Эмилия объяснила ему, что в доме гостят приезжие, знакомые миссис Грэм и Изабеллы.

— Ну, значит, суматоха! — сердито проворчал мистер Грэм.

Гертруда предложила ему чаю. Он ответил, что устал и с удовольствием выпил бы. Гертруда пошла вниз распорядиться.

— Не говорите никому, Герти, что я приехал, — сказал мистер Грэм, когда она выходила из комнаты, — пусть хоть сегодня дадут мне покой.

Пока Гертруда возилась с чаем, мистер Грэм спросил Эмилию, готовятся ли они к путешествию, и очень удивился, узнав, что ей ничего не передавали и она даже не слышала об этом.

По поручению Гертруды ему подали ужин и, закусив, он вернулся в комнату Эмилии и спросил вечернюю газету.

Гертруда встала, чтобы принести ее.

— Позвоните! — с раздражением приказал мистер Грэм: он уже за ужином заметил, что никто не явился на звонок Гертруды, и хотел выяснить, в чем дело.

Гертруда позвонила несколько раз; никто не приходил. Наконец она услышала в коридоре шаги Бригиты. Приотворив дверь, она окликнула ее:

— Пожалуйста, Бригита, сходите за вечерней газетой и принесите ее в комнату мисс Эмилии.

Бригита скоро вернулась с ответом, что газету получить нельзя, так как ее читает мисс Изабелла.

Мистер Грэм нахмурился. Он был взбешен.

— Кто смеет так отвечать на просьбу моей дочери! Это что еще за новости! Гертруда, пойдите, пожалуйста, сами и скажите этой дерзкой девчонке, что газету требую я!

Гертруда вошла в гостиную и шепотом обратилась к Белле, которая, покраснев, тут же отдала газету: она боялась мистера Грэма. Когда Изабелла сообщила тетке о его приезде, та тоже почувствовала себя крайне неловко. Она рассчитывала увидеть мужа раньше, чем он встретится с Эмилией.

Но теперь было поздно. Она не торопилась встретиться с ним, но все же постаралась спровадить своих гостей пораньше и пошла к мужу.

Он был не в духе, однако она сумела не рассердить его еще больше, избегая любых тем, которые могли быть ему неприятны.

Но его благодушное настроение продержалось недолго.

На следующий день отправились в церковь. Мистер Грэм, как всегда, вел Эмилию под руку на ее обычное место. Вдруг он нахмурился: на месте Эмилии сидела Изабелла.

Миссис Грэм, шедшая позади, напрасно делала глазами знаки своей племяннице: Изабелла была не настолько сообразительна, чтобы понять, что от нее требовалось. Мистер Грэм без всяких разговоров взял ее за руку, заставил встать и усадил Эмилию. Многие из сидевших на соседних скамьях насмешливо улыбались: всем было известно, что Эмилия уже много лет имела свое определенное место, которое в последнее время заняла Изабелла. Теперь она была оскорблена, и кроткая Эмилия, наверное, огорчилась бы, если бы узнала, как за нее отомстили. Но все ее мысли были обращены к Богу, и ее мало задевало нарушение ее прав.

Не прошло и недели со дня приезда мистера Грэма, как ему стало совершенно ясно, какие отношения сложились между миссис Грэм и Изабеллой с одной стороны и остальными членами семьи — с другой. Он знал, что Эмилия жаловаться не станет; знал также, насколько Гертруда привязана к Эмилии, и за это любил и еще больше уважал ее.

Поэтому неудивительно, что, когда миссис Грэм старалась настроить мужа против его воспитанницы, мистер Грэм пропускал все мимо ушей. Он знал Гертруду с детства. Она всегда отличалась сердечностью, и он не верил рассказам жены. По его мнению, было очень хорошо, что Китти и мистер Брюс разошлись: Бен был шалопай, и из него не могло выйти порядочного мужа. А Китти за последнее время стала гораздо серьезнее; если это влияние Гертруды, то чем ближе они сойдутся, тем лучше.

Такой отпор приводил миссис Грэм в отчаяние.

— Ничего и слушать не хочет, — говорила она Изабелле. — Стоит на своем. Видно, придется тащить их с собой в Европу.

Какова же была ее радость, когда через несколько дней она узнала, что обе девушки по желанию мисс Грэм остаются дома.

Эмилия призналась отцу, что эта поездка не сулит ей ничего приятного, а Гертруде пришлось бы терпеть постоянные придирки. Эмилия замечала и прекрасно понимала все, что делалось вокруг нее, и ничто из того, что происходило летом, от нее не укрылось. Она совершенно верно угадала отношение Гертруды к мистеру Брюсу, а также и то, какую роль сыграла во всем этом Китти. Гертруда ничего об этом не говорила, зато Китти простосердечно многое ей поверяла. Кроме того, кое-что она узнала от миссис Эллис и миссис Прим.

Миссис Грэм с Изабеллой тоже перестали считать своим долгом молчать и доводили домашние дрязги до сведения Эмилии. Она никак не выражала свое недовольство, но приняла все меры, чтобы оградить Гертруду от тяжелого труда.

Эмилии было нелегко добиться согласия отца, но он не мог не понять, что это было, возможно, единственное средство всех примирить, и покорился необходимости на долгое время расстаться с дочерью.

И вообще, путешествие представляло большие трудности для незрячей Эмилии, в особенности, когда рядом не было Гертруды. В этом мистер Грэм убедился еще во время их последней поездки. Не мог он не сознавать и того, что привычки и вкусы его дочери разительно отличались от вкусов его новой жены и ее племянниц.

И он решил уступить желанию Эмилии.

Было решено, что Эмилия с Гертрудой поселятся на зиму в пансионе миссис Уоррен. Сам же мистер Грэм с женой и ее племянницами отправятся на пароходе в Гавр. В Европе к ним должны будут присоединиться мистер и миссис Клинтон. Дом был заперт. Миссис Эллис поехала погостить и отдохнуть у родных, а миссис Прим поступила кухаркой в дом миссис Уоррен. Хотя она частенько и ворчала, что у нее здесь много работы, но все же была рада, что осталась при своих милых барышнях. Гертруда стала по-прежнему давать уроки в учебном заведении мистера Уилсона. В обществе близких друзей зима прошла незаметно. Много читали, гуляли, посещали лекции, концерты, музеи.

Надо было видеть их перед каким-нибудь художественным произведением. Эмилия сидит тихо, внимательно вслушиваясь в слова Гертруды. У Гертруды глаза горят, лицо оживлено: она описывает сюжет статуи или картины и передает, как выражена художником его идея; ничто не забыто, ничто не ускользает от ее внимания: и группировка фигур, и выражение лиц, и колорит пейзажа, и впечатление, которое производит на нее работа в целом. Увлекаясь, она забывает обо всем окружающем, а в уме слепой встают образы и представления, которые, может быть, не так уж далеки от действительности. Зато ее внутренняя жизнь так богата, что ее высказывания во многом помогают Гертруде. Так они дополняют друг друга и по-своему вполне счастливы.

Не были забыты и бедные: кто бы ни обращался к ним в нужде или в горе, всегда встречал их сочувствие и помощь. Зима сменилась весной, а они и не думали уезжать из города: им было хорошо.

Однако к весне Эмилия начала прихварывать, и доктор Джереми потребовал, чтобы они переехали на дачу или куда-нибудь на побережье.

Пришлось распрощаться с тихой жизнью в пансионе и провести несколько недель на берегу моря. Но здоровье мисс Грэм не поправлялось, она становилась все слабее и порой чувствовала себя настолько утомленной, что даже не могла гулять; нервы ее совсем расстроились.

Кроме недомогания Эмилии, Гертруду огорчало долгое молчание Вилли: уже три месяца от него не было писем. Чем это объяснить? Но она старалась не думать об этом, чтобы не отвлекаться от забот об Эмилии, которая все более серьезно в них нуждалась.

Доктор часто навещал свою любимую пациентку. Видя, что улучшения нет, он посоветовал снова перебраться в город и временно поселиться у него, где больной будет не хуже чем в отеле и она все время будет под его наблюдением. Если же недели через две Эмилии не станет лучше, то он к этому времени постарается освободиться и сможет сопровождать ее куда угодно.

Эмилии очень не хотелось переезжать: она боялась стеснить миссис Джереми.

— Пожалуйста, даже не говорите об этом, мисс Грэм! Ведь мы не первый день знакомы. Приезжайте завтра, я вас встречу. До свидания! — доктор взял свою шляпу и откланялся.

Гертруда вышла вслед за ним.

— Я вижу, доктор, что вы находите Эмилию больной.

— Как же ей быть здоровой? Волны шумят, дети кричат; этого вполне достаточно, чтобы вымотать все ее силы. Я этого не допущу! Это неподходящее место; перевезите ее завтра же, я жду.

— Дети не всегда кричат так, как сегодня, — улыбаясь, ответила Гертруда, — а что касается моря, то Эмилия очень любит шум волн. Она может слушать их целыми часами.

— Я так и знал! Это ей не годится: шум моря навевает на нее беспричинную грусть. Итак, привезите ее в Бостон.

Они прогостили у доктора целых три недели, пока, наконец, он не освободился, чтобы поехать с ними куда-нибудь, отдохнуть и развлечься.

Здоровье Эмилии настолько поправилось, что она с удовольствием думала о поездке и радовалась за Гертруду, которой тоже было бы полезно прокатиться: за последнее время она заметно похудела и побледнела.

Впрочем, с тех пор как Эмилия стала поправляться, и Гертруда оживилась, повеселела и стала активно готовиться к поездке.

Первым делом они отправились в Нью-Йорк. Пробыли там один день; жара и пыль были невыносимы, так что дамы целый день просидели в отеле. Один доктор не боялся жары и разъезжал по городу с визитами к своим коллегам. Вечером коллеги сошлись у него в гостинице, и до поздней ночи у них шел веселый разговор. Все это были люди уже пожилые, которым было что вспомнить и порассказать друг другу. Вспоминая свою молодость, они оживились и снова помолодели.

Доктор Джереми был их любимым товарищем, и дамы, в особенности Гертруда, с восторгом слушали, как все хвалили его. О миссис Джереми нечего и говорить: она сияла от удовольствия.

Среди присутствующих был доктор Грейсворт из Филадельфии, давний ученик доктора Джереми. Он был очень доволен, узнав, что на следующий день они все вместе поедут пароходом по Гудзону и, значит, встретятся; он вез своих дочерей к бабушке в Саратогу на все лето и хотел познакомить их с Эмилией и Гертрудой.

Было уже за полночь, когда гости разошлись.

Гертруда, возбужденная веселым обществом и оживленным разговором, совсем забыла о том, что пора спать. Она так долго делилась своими впечатлениями, что Эмилия в конце концов отказалась ее слушать. Волей-неволей пришлось лечь в постель и замолчать. Скоро она крепко уснула. Эмилия же до утра ни на минуту не сомкнула глаз.

В шесть часов она разбудила Гертруду. Обычно бывало наоборот. Увидев у своей постели уже одетую мисс Грэм, Гертруда в первую минуту испугалась.

— Шесть часов, Герти, — сказала Эмилия, — а в семь уже отходит пароход.

— Как я заспалась! — воскликнула Гертруда. — Какая погода сегодня?

— Погода прекрасная, — ответила Эмилия, — но так жарко, что я закрыла ставни.

Гертруда вскочила и поспешно принялась одеваться.

В такой ранний час народа в столовой было немного: кроме семьи доктора, еще два семейства и несколько деловых людей, которые, быстро позавтракав, разошлись. Из оставшихся за столом Гертруде бросился в глаза один джентльмен; она успела хорошо разглядеть его, хотя доктор Джереми дал ей на завтрак всего десять минут.

Этот господин сидел недалеко от них и небрежно помешивал ложечкой в чашке. Он закончил завтрак, но не спешил и еще до прихода Гертруды вызвал неудовольствие миссис Джереми тем, что более внимательно, чем следовало, по ее мнению, разглядывал их компанию.

— Пожалуйста, — обратилась она к доктору, — пошли лакея, чтобы он предложил ему что-нибудь; я не выношу, когда на меня смотрят во время еды.

— Да он смотрит вовсе не на тебя, а на Эмилию.

В этот момент пришла Гертруда, извинившись за опоздание; старики залюбовались ее нежным румянцем и блеском больших черных глаз. Сосед тоже перевел свой взгляд на ее юное выразительное и оживленное лицо.

Не успела она сесть, как тотчас же заметила, что стала предметом его внимания. Это смутило девушку, и она была очень рада, когда через несколько минут господин уронил ложку, потом быстро встал и вышел.

Это был человек намного выше среднего роста, тонкий, стройный; держался он изящно и с достоинством. Резкие черты лица и сжатые губы выдавали сильную волю.

Но самым поразительным в его наружности были волосы — сильно поседевшие и почти белые на висках, создававшие резкий контраст с юношеским блеском глаз, свободной и легкой походкой; седые волосы не старили, а наоборот, еще больше подчеркивали его молодость.

— Какой странный тип! — воскликнула миссис Джереми, когда он ушел.

— Сколько ему может быть лет? — спросил доктор.

— Около пятидесяти, — предположила миссис Джереми.

— Лет тридцать, — определила Гертруда.

Они ответили одновременно.

— Разница большая, — заметила Эмилия. — Доктор, разрешите вы этот вопрос.

— Невозможно. Я не рискую определить его возраст без ошибки лет на десять. Моя жена, конечно, дала ему слишком много, а Гертруда слишком мало, но мне ясно одно: не старость посеребрила его волосы.

В этот момент желающих отправляться на пароходе предупредили, чтобы они были готовы, и поневоле пришлось прекратить разговор о возрасте путешественника.

Не успели дамы занять места в каюте и разместить багаж, как доктор позвал их наверх, уверяя, что иначе они прозевают самые лучшие виды.

Пока миссис Джереми убеждала доктора надеть соломенную шляпу, пока Гертруда укутывала шалью Эмилию, так как было ветрено, времени прошло немало, и когда они, наконец, поднялись на палубу, все сидячие места уже были заняты и доктору пришлось отправиться добывать стулья.

Миссис Джереми предлагала вернуться в каюту, где так удобно сидеть на диванах.

— И кому мы здесь нужны? — ворчала она. — Стоишь на глазах у людей, которые втихомолку над тобой посмеиваются: мы, мол, сидим, а ты постой! Посмотрите, Эмилия, как все на нас пялятся.

Миссис Джереми никак не могла привыкнуть к мысли, что Эмилия не может видеть. Но Гертруда не забывала этого; она обняла Эмилию за талию, чтобы поддержать, если у нее от качки закружится голова, и эта группа из двух девушек действительно привлекла всеобщее внимание.

Одна, высокая и стройная, в расцвете молодости и красоты, заботливо охраняла другую — хрупкую, маленькую, слепую, которая доверчиво оперлась на нее.

— Я думаю, что здесь, в тени, лучше, чем внизу, в каюте, — сказала Эмилия. — Ведь вы тоже любите бывать на воздухе, когда прохладно.

— Так-то оно так, — ответила докторша, — но…

На их разговор обернулся какой-то господин, сидевший к ним спиной; он быстро вскочил и подошел к ним. Это был доктор Грейсворт. Поздоровавшись, он предложил свое место миссис Джереми. В ту же самую минуту другой господин, которого они до сих пор не заметили в толпе, встал и подвинул свой стул Эмилии. Гертруда узнала в нем незнакомца, который заинтересовал их за завтраком. Она, покраснев, поблагодарила его и усадила Эмилию.

Доктор Грейсворт представил им своих дочерей. Барышни были милы и хорошо воспитаны. Старшая, очень умная и развитая девушка, только что вернулась с отцом из Европы. Гертруде понравилось их сердечное отношение к Эмилии.

Доктор Грейсворт быстро нашел места для всех, так что когда, наконец, явился доктор Джереми с единственным стулом, который он смог раздобыть, ему оставалось только воспользоваться им самому. Как только он уселся на свой с таким трудом доставшийся ему стул, к нему тут же вернулась его обычная веселость.

Вскоре Гертруда и барышни Грейсворт сошлись уже настолько, что со временем могли бы подружиться. Гертруда нелегко сближалась с людьми, и хотя она всегда была вежлива и любезна, попасть в число ее друзей было трудно.

Зато их интересы становились для нее дороги, и ради них она готова была пожертвовать своим личным счастьем. Возможно, Эллен Грейсворт угадала эту черту характера Гертруды и искала ее дружбы.

Они весело разговаривали и восторгались окружающими видами.

Вдруг младшая мисс Грейсворт, Нетта, потихоньку сказала сестре:

— Эллен, позови мистера Филипса и представь его мисс Флинт. Посмотри, как он скучает в одиночестве.

Гертруда взглянула туда, куда смотрела Нетта, и узнала давешнего незнакомца: он медленно шагал по палубе, вид у него был печальный и расстроенный.

— Он за целый час ни разу не подошел к нам, — продолжала Нетта, — вероятно, опять хандрит.

— Надеюсь, что не мы ему помешали, — сказала Гертруда.

— О, конечно нет, — ответила Эллен. — Хотя мы не так давно знакомы, но я уже успела заметить, что у мистера Филипса много странностей, и нисколько не обижаюсь на него. А все же я хотела бы, чтоб он подошел; я познакомила бы его с вами, мисс Флинт.

— Он вам не понравится, — заметила Нетта.

— Вот уж нехорошо с твоей стороны настраивать мисс Флинт против моего друга! — возразила Эллен. — Вы ее не слушайте, — обратилась она к Гертруде. — Я его знаю гораздо больше, чем она, и он мне нравится. Моя сестренка не любит людей со странностями, а надо признать, что мистер Филипс — большой чудак. Но я уверена, что вы во многом сошлись бы с ним. Нетта вчера первый раз увидела мистера Филипса и почему-то сразу невзлюбила его, а мы с отцом провели с ним все время плавания из Ливерпуля. В начале путешествия он захворал, и отец познакомился с ним как с пациентом. Сегодня я очень удивилась, увидев его на пароходе: вчера он и не собирался ехать.

За минуту перед тем, как пароход остановился в Вест-Пойнте, Гертруда увидела, что доктора Джереми и Грейсворт подошли к незнакомцу и вступили с ним в разговор.

В Вест-Пойнте Гертруда простилась с новыми подругами, надеясь вновь увидеться в Саратоге.

В Вест-Пойнте провели всего одну ночь. Жара становилась невыносимой и дурно влияла на Эмилию. Поэтому доктор спешил добраться до Катскилла, лежащего в горах, где было значительно прохладнее.

Вечером, при свете луны, Гертруда увидела Вест-Пойнт во всей его красе. Перед глазами Гертруды, стоявшей с Эмилией у окна, расстилалась роскошная панорама реки и ее пышных берегов. Она была так хороша лунной ночью, что казалась восторженному уму Гертруды отражением рая — так здесь было тихо и красиво.

На другой день рано утром они опять сели на пароход и продолжили свой путь. Пассажиров было множество; шум и толкотня на палубе утомили Эмилию. Увидев, как она побледнела, Гертруда предложила спуститься в каюту, где Эмилия могла бы полежать. Но та не согласилась, не желая лишать Гертруду удовольствия.

— Для меня сейчас не существует красоты природы, — сказала Гертруда, — я вижу только ваше утомленное лицо. Пожалуйста, сделайте мне одолжение, сойдем вниз, и вы ляжете.

— Вы собираетесь вниз? — воскликнула мисс Джереми. — Что касается меня, то я буду этому очень рада. В каюте ничем не хуже, а через окно мы сможем все видеть, не так ли, дорогая?

Она снова забыла, что Эмилия ничего не видит…

— Вам действительно так больше нравится? — спросила Эмилия.

— Конечно, — ответила миссис Джереми тоном, не допускающим сомнений в ее искренности.

— В таком случае, если ты пообещаешь мне остаться здесь, Гертруда, я пойду вниз с миссис Джереми.

Гертруда проводила их, чтобы самой удостовериться, насколько удобно будет Эмилии. Когда Эмилия улеглась на диване в тихой пустой каюте, миссис Джереми стала настаивать, чтобы Гертруда вернулась наверх, обещая, что она сама присмотрит за больной.

Успокоившись по поводу Эмилии, Гертруда весело взбежала по трапу и чуть не наткнулась на того самого высокого господина, который пропустил ее вперед и раскланялся. Гертруда узнала мистера Филипса и ответила на его поклон, удивляясь, каким образом он опять очутился на одном пароходе с ними. Она была уверена, что в Вест-Пойнте его не было; стало быть, он сел в Ньюбурге, где пароход останавливался, пока она была внизу. Девушка добралась до своего места на корме и стала любоваться живописными видами. Кто-то подошел к ней; решив, что это доктор Джереми, Гертруда обратилась к нему с каким-то вопросом, но, подняв глаза, смутилась: перед ней стоял мистер Филипс. Она быстро отвернулась, но незнакомец заговорил с ней:

— Здравствуйте, мисс! Нам снова с вами по пути. Не желаете ли воспользоваться моим путеводителем?

Он протянул ей маленькую книжку с картой реки и ее берегов. Гертруда поблагодарила и развернула карту. Мистер Филипс несколько минут стоял молча, облокотившись на борт и рассеянно глядя в пространство. Затем он обернулся к девушке:

— Вам нравится эта местность?

— Чрезвычайно.

— Вы ничего подобного еще не видели.

— А вам это все уже знакомо, — ответила Гертруда, тем же тоном — не вопроса, а утверждения.

Он улыбнулся. Улыбка была странной: от нее его лицо стало еще красивее, но в то же время еще печальнее.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

Перемена в его лице смутила Гертруду, она не нашлась что ответить и промолчала.

— А ведь вы ошибаетесь, — продолжал мистер Филипс. — Я первый раз в этих краях и вижу все это впервые, но я так давно скитаюсь по свету, что уже не могу так восторгаться красивыми видами, как вы, — прибавил он, глядя ей прямо в глаза.

Заметив, что его пристальный взгляд еще больше смущает девушку, он отвернулся, и какая-то тень легла на его лицо. Это не укрылось от Гертруды, но вдруг ее смущение исчезло, и осталось только сочувствие к этому человеку.

Он взял свободный стул и сел рядом с ней. Разговор начался с красивых пейзажей, разворачивавшихся перед ними, а потом перешел на путешествия. Где только он не бывал! Каких приключений не испытал! Он описывал свои странствия живо и художественно; чуткая натура Гертруды горячо воспринимала новые впечатления. Она так увлеклась, что уже не смущалась, когда взгляд его черных глаз останавливался на ее лице.

Доктор Джереми, отыскав наконец свою любимицу, застал ее в такой оживленной беседе, что вытаращил глаза и пробормотал:

— Чудеса, право!

Гертруда не заметила, как подошел доктор; она обернулась на его слова и покраснела: доктор, конечно, мог удивиться, что она так свободно разговаривает с незнакомым человеком. Но по отношению к собеседнику у нее уже не осталось былой неловкости. Наоборот, она чувствовала к нему полное доверие.

Мистер Филипс встал, поздоровался с доктором, с которым его познакомили накануне, и спокойно сказал:

— Представьте меня, пожалуйста, барышне; мы уже давно беседуем, но до сих пор не знаем, как называть друг друга.

Доктор Джереми исполнил обычную формальность; мистер Филипс протянул Гертруде руку и таким добрым взглядом посмотрел на нее, что она доверчиво протянула свою. Задержав на мгновение ее руку, он сказал:

— Не бойтесь меня, когда мы снова увидимся.

Раздался звонок к обеду, и все трое спустились в столовую.

Доктор подшучивал над Гертрудой и ее седовласым кавалером, настойчиво утверждая, — хотя никто с ним и не спорил, — что он еще молод и красив, а волосы, мол, всегда можно выкрасить в какой угодно цвет.

В Катскилле была такая давка и суматоха, что и более привычные к путешествиям люди, чем доктор, могли бы потерять голову. Остановка здесь такая короткая, что пассажиры, теснясь и толкаясь, едва успевают сойти с парохода, а багаж просто швыряют с борта на пристань.

Эмилия, и без того уже утомленная и нервная, робко жалась к Гертруде. Миссис Джереми пересчитывала чемоданы и сундуки, а выведенный из себя доктор громко протестовал против пароходных порядков и портового начальства.

На набережной стояли кареты для желающих подняться в горы.

Мистер Филипс быстро усадил в одну из них Эмилию с Гертрудой, после чего направился к доктору, чтобы проводить его и миссис Джереми туда, где уже сидели барышни; вскоре все тронулись в путь.

Солнце сильно припекало. После переезда по воде, где жару смягчал легкий ветерок, ехать по пыльной дороге было невыносимо. Все с облегчением вздохнули, когда добрались, наконец, до леса, где начинался самый крутой подъем. Мужчины вышли из экипажей; к ним присоединилась и Гертруда. Местность делалась все живописнее, и девушке уже давно не сиделось в карете. Усталости она не боялась.

Пройдя две-три мили, они остановились; дорога делала крутой поворот, и отсюда открывался восхитительный вид на окрестности. Экипажи остались далеко позади. Тишина ничем не нарушалась. Наслаждаясь спокойным величием природы, Гертруда и доктор были невольно охвачены каким-то торжественным настроением.

— Действительно очаровательная местность! — раздался вдруг чей-то голос.

Это было так неожиданно, что оба вздрогнули.

За выступом скалы, у которой стояла Гертруда, они увидели мистера Филипса, раскинувшегося на траве; его красивые волнистые полуседые волосы были небрежно откинуты назад, открывая широкий умный лоб.

— Вы опередили нас, сэр, — удивился доктор.

— Да, я давно иду пешком: экипажи еле двигаются, и я теряю терпение.

При этих словах он протянул Гертруде чудный букет цветов, которые он, видимо, нарвал по дороге.

Вид у него был рассеянный, и он разговаривал с доктором, как будто не замечая девушку; ей не удалось даже поблагодарить его.

Пошли дальше. Мистер Филипс вел с доктором оживленный разговор: о чем бы доктор ни завел речь, все было более или менее знакомо его собеседнику. Гертруда только посмеивалась, глядя, как ее старый друг благодушно потирает руки, что было у него признаком полного удовольствия. Прислушиваясь к разговору, она то приходила к заключению, что их новый знакомый — ботаник, то ей казалось, что он геолог, но когда он заговорил о море как истинный моряк, о торговых делах как опытный негоциант[4], а о Париже — как светский человек, она окончательно запуталась.

Между тем экипажи нагнали их; все разместились по-прежнему, а через час уже добрались до вершины и остановились около горной гостиницы. Их немедленно проводили в лучшие комнаты. Когда Гертруда, стоя с Эмилией у окна, услышала шумные протесты некоторых из их спутников, которым не удалось получить удобных комнат, она удивилась удаче доктора Джереми, которому здесь почему-то оказывали явное предпочтение.

Эмилия, очень утомленная, попросила подать себе ужин в комнату; Гертруда ужинала с ней. Они не спускались в гостиную в этот вечер и рано легли спать.

Последнее, что услышала Гертруда засыпая, был голос доктора, который крикнул, проходя мимо ее комнаты:

— Постарайтесь, Герти, встать вовремя, чтобы увидеть восход солнца!

Но они оба пропустили рассвет: никто из них не знал, что солнце встает так рано. Когда Гертруда вскочила с кровати, в окно врывался уже целый сноп света, и ей представилось такое зрелище, что она не пожалела о том, что проспала так долго.

От края горной террасы, на которой стоял отель, вплоть до самого горизонта, насколько хватало глаз, простиралось море белых, как снег, облаков. Нижняя часть горы была окутана густым туманом, а на ее вершине ярко светило солнце, искрясь в белоснежных облаках, которые слегка струились, как волны; вверху сияло темно-голубое небо, а по лесистым уступам зеленели дубы, ели и клены; пение птиц оглашало воздух. Гертруда долго любовалась невиданным зрелищем, потом быстро оделась и вышла на площадку перед домом. Кругом ни души, ни звука; торжественная тишина придавала этому волшебному виду еще большую величавость. Гертруда не могла насмотреться.

Наконец она услышала шаги и, обернувшись, увидела доктора и миссис Джереми. Доктор, живой и веселый, тащил за собой заспанную жену.

— Какая прелесть, Герти! — кричал доктор, потирая руки. — Я и не ожидал ничего подобного!

— Да, действительно красиво, — сказала миссис Джереми, протирая глаза и оглядываясь кругом, — но, по-моему, что теперь, что двумя часами позже — совершенно все равно, и незачем было поднимать меня ни свет ни заря!

В эту минуту она заметила, что доктор увлекся до того, что подошел к самому краю площадки, круто обрывавшейся вниз.

— Ради Бога, не подходи так близко к краю! С ума ты сошел, что ли? Пугаешь меня до смерти! Ты упадешь и сломаешь себе шею!

Но доктор был глух к ее предостережениям. Бедная докторша в отчаянии стала умолять Гертруду увести куда-нибудь ее мужа, который иначе точно скатится в пропасть.

— Не пойти ли нам посмотреть, куда ведет эта тропинка? — ласково сказала Гертруда, приходя на помощь встревоженной пожилой даме.

— Давайте, — согласилась миссис Джереми, — чудесная тенистая дорожка! Иди-ка сюда, доктор, пойдем направо.

Доктор взглянул в указанном направлении.

— А! — сказал он. — Это та дорожка, про которую в отеле говорили, что она ведет к сосновой роще. Пойдем, посмотрим, что там такое.

Гертруда пошла вперед, за ней миссис Джереми, а позади всех доктор. Тропинка была узенькая, и идти можно было только гуськом. Подъем был так крут, что, не дойдя и до половины, миссис Джереми запыхалась от жары и усталости и объявила, что дальше идти она не в состоянии.

Но, поощряемая мужем и Гертрудой, она решилась сделать еще одну попытку. Они уже прошли некоторое расстояние, когда Гертруда, ушедшая немного вперед, услышала слабый вскрик и обернулась. Доктор хохотал от всей души, а у его жены было крайне растерянное лицо; она пыталась пройти мимо него, чтобы спуститься обратно, и звала с собой Гертруду.

— Что случилось? — спросила Гертруда.

— А то, что вся гора кишит гремучими змеями, и они нас всех покусают!

— Нет, нет, Герти, — со смехом сказал доктор. — Я рассказал ей, что прошлым летом здесь убили гремучую змею, и она воспользовалась случаем, чтобы вырваться.

— Это ничего не значит, — возразила добрая женщина, тоже смеясь, несмотря на свой страх. — Если есть одна, могут быть и другие, и я больше не останусь тут ни минуты!

Волей-неволей доктору пришлось проводить жену, но он обещал Гертруде скоро вернуться и пойти с ней на вершину. Подождав несколько минут, Гертруда решила идти дальше одна.

Сначала она огляделась, нет ли и вправду поблизости гремучей змеи, но тропинка была так утоптана, что она тут же успокоилась: раз по ней часто ходят люди, значит, здесь безопасно. Вскоре все ее внимание было поглощено красотой окружающей местности. С трудом поднимаясь все выше и выше, она добралась до новой площадки, поросшей деревьями. Девушка присела у подножия гигантской сосны, сняла шляпу и, полной грудью вдыхая свежий горный воздух, снова предалась мыслям, от которых ее отвлекли доктор и миссис Джереми.

Но не прошло и минуты, как вдруг какой-то шум заставил ее вздрогнуть; она вспомнила о гремучих змеях и вскочила, но, оглянувшись, увидела в нескольких шагах от себя лежащего человека, который, казалось, спал. По шляпе с полями и по седым волосам она узнала мистера Филипса. Он действительно спал, положив голову на руку. На лице его лежал отпечаток скорби; видно было, что и во сне что-то угнетало его.

Глубокая жалость наполнила сердце Гертруды, на глаза навернулись слезы…

В эту минуту, точно почувствовав ее присутствие, мистер Филипс открыл глаза и встретил полный слез взгляд смущенной девушки.

— Дитя мое, вы плачете? — с тревогой спросил он. — Неужели из-за меня вы пролили эту слезу?

Гертруда промолчала.

— Думаю, что да, — продолжал он, — и всем сердцем благословляю вас за это. Но в будущем не плачьте над чужим человеком; у вас будет достаточно своего горя, когда доживете до моих лет.

— Если бы я до сих пор не знала горя, я не могла бы сочувствовать другому. Если бы я не плакала так часто над собой, то не могла бы плакать над другими.

— Но вы счастливы?

— Да.

— Есть люди, которые легко забывают прошлое.

— Но я не из них.

— Детские горести развеиваются одной улыбкой, а вы ведь еще почти дитя.

— Я никогда не была ребенком, — ответила Гертруда.

— Странная девушка! — пробормотал Филипс. — Хотите поговорить со мной немного? Садитесь.

Гертруда села рядом с ним под утесом.

— Вы, наверное, никогда не знали горя?

— Я? — воскликнула Гертруда. — Еще как часто!

— Но недолго?

— О! Я помню целые годы, когда я не только не знала счастья, но и не мечтала о нем!

— А что вы думаете о тех людях, которые никогда не видят счастья?

— Таких людей я жалею и хотела бы помочь им.

— Чем же вы можете им помочь?

— Могу молиться о них, чтобы Бог их утешил, — сказала Гертруда.

— А если утешения нет, если тяжелые тучи нависли над ними?

— Над тучами всегда светит солнце…

— Возможно. Но ведь оно не светит сквозь тучи.

— Трудно подниматься на вершину горы, но кто взобрался, тот оказался выше туч, — ответила Гертруда. — Он знает, что вверху сияет солнце, и будет, не теряя надежды, ждать, пока его лучи рассеют окружающий мрак. Смотрите, смотрите! — радостно вскрикнула она. — Облака расходятся, и скоро вся долина будет залита солнцем!

Действительно, море облаков внизу, казалось, таяло, и в тумане уже вырисовывалось подножие горы. Но не этим зрелищем любовался мистер Филипс: он с восторгом смотрел на молодую девушку.

— Продолжайте! — сказал он. — Расскажите мне о любви и сострадании, хотя вряд ли все эти бессердечные создания стоят любви!

— Вы не любите людей? — спросила она просто.

— Не люблю, — так же просто ответил мистер Филипс.

— И я когда-то ненавидела их, — задумчиво промолвила Гертруда.

— И, может быть, еще будете ненавидеть.

— Нет, это невозможно; человечество оказалось доброй матерью для несчастной сиротки, и теперь я люблю его.

— Люди были добры к вам? — с живостью спросил мистер Филипс. — Неужели бездушные чужие люди заслужили вашу любовь?

— Бездушные?! — со слезами на глазах воскликнула Гертруда. — О, если бы вы знали моего дядю Трумана и мою милую Эмилию, вы бы иначе судили о людях!

— Ну, так расскажите мне о них, — тихо попросил он.

— Что же о них рассказать? Один был стар и беден; другая слепа… Но им я обязана тем, что мне, покинутому ребенку, которого все обижали, теперь улыбается весь мир, все кажется прекрасным, светлым и ясным.

— И с тех пор ваше счастье так безмятежно? У вас не было ни тревог, ни переживаний?

— Я не то хотела сказать. У меня было немало огорчений. Во-первых, умер дядя Труман, потом одни мои друзья умерли, другие должны были далеко уехать… И теперь еще бывает немало грустных, тяжелых минут, много забот…

— Отчего же вы всегда кажетесь такой счастливой и веселой?

Гертруда улыбнулась в ответ; кинув взгляд вниз, на долину, она мягко сказала:

— Я вижу у ног зияющую пропасть, но опираюсь на спасительный утес!

Гертруда говорила правду: у нее действительно было немало причин тревожиться. Во-первых, ее пугала болезнь Эмилии, во-вторых, мучила мысль, что Вилли Салливан ее забыл. Уже несколько месяцев не приходило писем из Индии, а последнее полученное ею письмо было всего в несколько строк. На нее часто нападала тоска, и она искала утешение в молитве.

Подошедший доктор дружески поздоровался с мистером Филипсом, который, прекрасно владея собой, сумел преодолеть свое грустное настроение и, подстраиваясь под тон доктора, принялся весело болтать.

К завтраку он не пришел, а за обедом сидел далеко от компании доктора.

Вечером он вышел на площадку, где сидели Гертруда и мисс Грэм. Только что прошел сильный дождь, и на небе сияла яркая радуга. Гертруде хотелось, чтобы мистер Филипс присоединился к ним и поговорил с Эмилией. Она надеялась, что беседа с Эмилией успокоит его мятежную душу. Но она ждала напрасно: он не подошел, а направился вверх по той дорожке, где они были утром. К ночи он не вернулся в отель.

Они пробыли в отеле еще два дня. Горный воздух благотворно подействовал на Эмилию, она даже стала выходить на небольшие прогулки. А Гертруда с доктором предпринимали дальние походы.

Мистера Филипса не было видно, он исчез. Когда доктор справился о нем, хозяин отеля сказал, что мистер Филипс ушел в понедельник рано утром, спустившись с горы пешком.

Доктор был удивлен и огорчен, потому что ему очень понравился новый знакомый.

— Ну, ничего, Герти, — сказал он, вскоре снова придя в благодушное настроение, — я уверен, что мы еще встретим его, когда меньше всего будем этого ожидать.

Из Катскилла доктор Джереми направился в Саратогу. В разгар сезона в городе был огромный наплыв публики, и непредусмотрительный путешественник, предварительно не заказавший комнаты, не мог и надеяться найти жилье.

— Где вы думаете остановиться? — спросил доктора один знакомый на вокзале.

— В гостинице «Конгресс».

— Вас там ждут?

— Нет; кто же нас может ждать?

— Хозяин. Если вы не заказали комнаты, вы ничего не найдете, потому что гостиницы набиты битком.

— Ну что ж, будем надеяться, — равнодушно ответил доктор.

Но скоро выяснилось, что все отели действительно заполнены.

— Что ж делать? — сказал доктор, подходя к дамам. — Пожалуй, придется сесть на первый же поезд и ехать назад. Не ночевать же на улице!

— Карету, сэр! — кричал извозчик.

— Угодно карету? — приставал другой. — Возьмите карет у, сэр!

— Да на что она мне! — рассердился доктор. — Куда ехать-то, когда у вас все занято, и подвалы и чердаки!

— Послушайте, сэр, — сказал один из извозчиков. — Все отели действительно заняты, но вам могут предложить квартиру вне отеля.

— Вне отеля! — разозлился доктор. — Я хочу не «вне», а «внутри» отеля. От какой гостиницы ваша карета?

— От отеля «Конгресс».

— Ну хорошо, подавайте. Но учтите, что если мы не найдем мест в отеле, вы будете возить нас, пока мы не найдем квартиру.

Дамы с трудом уместились в тесной карете; доктор уселся рядом с кучером.

В гостинице, как и следовало ожидать, не осталось ни одного свободного уголка. Но, стараясь все же как-то разместить гостей, конторщик сказал, что, возможно, ближе к вечеру даст им комнату в соседнем доме.

— А! Вот что, значит, называется «помещением вне отеля»? Но со мной дамы, мне надо устроить их сейчас же!

— Доктор Джереми! — раздался вдруг звонкий голосок Нетты Грейсворт, которая спускалась по лестнице вместе со своей бабушкой. — Как ваше здоровье? А мисс Грэм и мисс Флинт с вами? Вы надолго?

Доктор поспешил раскланяться с миссис Грейсворт, которую он знал лет тридцать тому назад, и не успел еще ответить Нетте, как к нему подошел хозяин отеля.

— Вы доктор Джереми? — спросил он. — Извините, пожалуйста, я не знал вас лично. Вам оставлены комнаты; сию минуту они будут готовы. Уже два дня, как они освободились и ждут вас.

— Как же так? Я не заказывал комнат!

— Наверное, кто-то из ваших знакомых позаботился об этом, и хорошо сделал, тем более что с вами дамы.

Доктор от души поблагодарил неизвестного друга и побежал сообщить радостную новость своим дамам.

Помещение оказалось прекрасным и в высшей степени удобным.

— Однако нам повезло, — сказала миссис Джереми, окидывая взглядом свою комнату и номер Эмилии и Гертруды. — Кто говорил, что люди здесь дерутся из-за помещений?

Доктор, уходивший распорядиться насчет багажа, как раз вернулся. Услышав последние слова жены, он с таинственным видом приложил палец к губам и тихо сказал:

— Это недоразумение. Комнаты, похоже, приготовлены не для нас. Конечно, когда приедут настоящие хозяева, нас попросят вон, но пока мы можем ими пользоваться.

Но никто не явился, и скоро они так там освоились, что даже рискнули попросить сменить комнату Эмилии на другую, на первом этаже, где находилась столовая, чтобы избавить больную от необходимости спускаться и подниматься по лестнице.

Не успели Гертруда с Эмилией переодеться к чаю, как в дверь постучали. Гертруда открыла и впустила Эллен Грейсворт, которая, живо поздоровавшись с ней, вдруг замялась и остановилась на пороге.

— Я боюсь, что вы сочтете меня навязчивой, — сказала она, — но Нетта сообщила мне, что вы здесь, а потом, неожиданно узнав от горничной, что вы поместились рядом со мной, я не смогла удержаться, чтобы не забежать мимоходом и не сказать, как я рада вас видеть!

Гертруда и Эмилия в свою очередь выразили удовольствие по этому поводу, поблагодарили Эллен за то, что она отбросила всякие церемонии, и пригласили ее зайти и посидеть с ними, пока гонг не позовет к чаю. Она вошла, уселась на ближайшем чемодане и стала расспрашивать об их путешествии и о здоровье Эмилии со времени их разлуки в Вест-Пойнте.

Между прочим Гертруда рассказала о встрече с мистером Филипсом.

— Правда? — воскликнула мисс Грейсворт. — Да он, кажется, вездесущий! Дня два тому назад он был в Саратоге и сидел напротив меня за обедом, но с тех пор я его не видела. А вы с ним познакомились, мисс Грэм?

— Нет, и очень сожалею об этом, — ответила Эмилия. — Как Герти ни старалась, ей это не удалось.

— Значит, он вам понравился! — сказала Эллен Гертруде. — Я была в этом уверена!

Девушки стали вспоминать мистера Филипса, его ум и начитанность, его печальное выражение лица. Не забыли и о его вспыльчивости. Эллен рассказала, как однажды, кажется, в Нью-Йорке, она видела его таким сердитым, что сама испугалась. Он разозлился на лакея за пренебрежительное отношение к двум простым женщинам, похоже, крестьянкам, которые чувствовали себя очень неловко, а главное, забыли заранее дать лакею на чай, и поэтому им ничего не подали, пока все остальные не кончили обедать.

— Я не удивляюсь, что это могло вывести из себя мистера Филипса, — сказала Гертруда. — Впрочем, такое может случиться и с Эмилией, и со мной. Доктор, кстати, тоже того мнения, что платить заранее — значит развращать прислугу, и он никогда не дает на чай до обеда.

— И бабушка тоже, но нам никогда не приходилось жаловаться. Лакеи ведь сразу видят, с кем имеют дело, — поддержала ее мисс Грейсворт.

Снова раздался стук в дверь; на этот раз пришла Нетта Грейсворт со словами:

— Я услышала голос Эллен и решила, что мне можно зайти. Я пришла в отчаяние, — прибавила она, поздоровавшись с Эмилией и Гертрудой, — когда узнала, что пока я уже целых полчаса караулю у дверей гостиной, чтобы первой вас увидеть, она преспокойно сидит здесь и рассказывает вам местные новости.

— Я не все рассказала, — перебила ее Эллен, — осталось и на твою долю.

— Она рассказывала о Фоксах и Коксах?

— Ни слова! — ответила Гертруда.

— А о том, как мы испугались на пароходе?

— Нет.

— А о том, что мистер Филипс в Саратоге?

— Об этом она сказала.

— Правда? А говорила ли она, что он занимал эту комнату, а так как перегородка тут тонкая и у нас все слышно, а он всю ночь ходил, то я не могла заснуть и на другой день лежала с мигренью?

— Этого она не рассказывала.

Раздались удары гонга, и все отправились в столовую.

Саратога — оригинальный курорт. В разгар сезона здесь царит невообразимая смесь народностей, лиц, одежд, профессий, званий и состояний. Самые роскошные модные костюмы соседствуют с более чем скромной одеждой. Знаменитые ученые, артисты, поэты, аристократы, богачи, красавицы смешиваются в пеструю толпу. Цель у всех одна — отдохнуть и развлечься. Все радостны, все довольны, и веселая толпа движется по улицам во всех направлениях — пешком, верхом и в экипажах.

Для Гертруды все это ново и необычно. И хотя в отеле «Конгресс» было сравнительно тихо, там все же можно было получить представление об обществе, которое съезжалось в Саратогу.

Миссис Грейсворт была из старинного дворянского рода. Аристократка до мозга костей, она и теперь еще собирала вокруг себя светских людей, многие из которых уже составили себе имя.

Она, впрочем, умела быть и приветливой, хотя с первого взгляда казалась гордой и неприступной. Бедная миссис Джереми вначале просто боялась этой важной дамы. Но миссис Грейсворт сумела сгладить эту неловкость и скоро сделалась ее постоянной собеседницей.

Однажды, когда Джереми уже неделю жили в Саратоге, Эмилия и Гертруда выходили из столовой. Вдруг их нагнала Нетта Грейсворт и, взяв Гертруду под руку, со своей обычной веселостью воскликнула:

— Мисс Флинт, я скоро с вами поссорюсь!

— Правда? — удивилась Гертруда. — По какой же причине?

— Из ревности!

— Я надеюсь, — улыбаясь, сказала Эмилия, — что Гертруда никоим образом не воспрепятствует вашему счастью.

— Нет, она препятствует! — ответила Нетта. — Она разрушила все — мою гордость, мое счастье, мое утешение!

— Расскажите мне, — предложила Эмилия, — и я обещаю принять вашу сторону.

— Сомневаюсь, — возразила Нетта. — Я не уверена, что вы не ее соучастница в этом деле. Но все же я изложу вам свою жалобу. Вы не замечаете, как она всецело захватила внимание одной важной особы? Не замечаете, что лакей Питер все свое внимание перенес только на нее? Я не могу ничего получить за столом, прежде чем не получит мисс Флинт! Я даже решила попросить папу сменить место за столом. Не потому, что меня так волнует мое питание, а потому что оскорблено мое самолюбие. Несколько дней тому назад я была любимицей Питера и всегда была уверена, что мне подадут мои любимые блюда. А теперь все совсем по-другому, а еще я сегодня вечером видела, как он подал ей блюдо клубники, хотя он знает, что я ее безумно люблю, а мне пренебрежительно подвинул тарелку с брусникой, как будто хотел сказать: «Для вас, мисс, хороша будет и брусника!»

— Я действительно заметила, что лакеи здесь очень предупредительны к нам, — сказала Эмилия. — Так вы полагаете, что Гертруда подкупила их?

— Она уверяет, что нет, — ответила Нетта. — Вы ведь говорили, Гертруда, что ни доктор, ни кто другой из вас никогда ничего не давали Питеру?

— Конечно; их внимание добровольно, и я приписываю его мисс Эмилии и их желанию угодить ей.

— Нет, это не то, — не сдавалась Нетта. — Это, несомненно, колдовство! Вы прибегли к черной магии, Гертруда, и я сегодня же предупрежу об этом Питера!

Они прошли в гостиную, где миссис Грейсворт беседовала с миссис Джереми. Эллен только что вместе с отцом вернулась из поездки по окрестностям и разговаривала с ним и с неким господином по фамилии Петранкорт, только что приехавшим из Нью-Йорка. Эмилия, Гертруда и Нетта разместились около старушек, и разговор стал общим. В другом конце гостиной играли дети. Они так шумели, что миссис Грейсворт с неудовольствием оглядывалась на них: этот шум мешал ей слушать, что говорила ее соседка. Скоро и Гертруда обратила внимание на детей.

— Идите, идите, поиграйте с детьми! — засмеялась Нетта. — Я вижу, вам этого до смерти хочется!

— Да, мне действительно очень хочется прекратить эту игру! — воскликнула Гертруда.

Человек шесть богато разодетых детей собрались вокруг вновь прибывшей девочки. Никого из старших рядом не было, и они приставали к бедной девочке и дразнили ее.

Малютка была в трауре. Ее черное платье было измято, нижняя юбка висела из-под платья, и было видно, что присмотреть за ней некому.

Когда Гертруда обратила на них внимание, девочка была окружена другими детьми и с испугом смотрела по сторонам, как бы собираясь убежать, но ее не выпускали и продолжали приставать с расспросами, которые каждый раз вызывали у детей взрыв хохота. Сама же она готова была расплакаться.

Напомнила ли эта сцена Гертруде ее собственное невеселое детство или просто вызвала в ней чувство сострадания, но она вскочила с места и отправилась выручать бедную девочку, воскликнув:

— Нельзя же позволить так мучить ребенка!

Это невольно обратило на нее всеобщее внимание.

— Что такое, Нетта? — спросила миссис Грейсворт. — Куда это пошла Гертруда?

— Она пошла спасать эту странную девочку, бабушка.

— Ту, которая так шумит?

— Шумит не она, но шум-то, кажется, из-за нее.

— Как мило держится Гертруда, — заметила миссис Грейсворт.

— А главное, — сказал доктор Грейсворт, — она в высшей степени естественна и совершенно не старается обратить на себя внимание.

— Правда, нельзя сказать, что она красивая.

— Мне она нравится, а если хотите знать мнение настоящего знатока, спросите мистера Петранкорта — ему нет равных по этой части.

— Спрошу при первом же удобном случае; сейчас он сидит слишком близко к этой слепой даме.

— Это, кажется, тетушка мисс Флинт?

— Это ее подруга, а не тетушка.

— У мисс Флинт весьма своеобразная красота, — продолжала миссис Грейсворт. — Взгляните на нее, когда она оживлена или чем-то заинтересована: вся душа светится в ее глазах!

Тут мистер Петранкорт, услышав последние слова, проследил за взглядом миссис Грейсворт.

— Вы говорите об этой девушке, у которой такие чудные черные глаза и великолепные волосы? — спросил он. — Я уже обратил на нее внимание.

— Да, это она говорит с тем ребенком в трауре.

В эту минуту подошел доктор Джереми.

— А мы все любуемся мисс Флинт, — сказала миссис Грейсворт. — Удивительно милая девушка…

Если разговор заходил на эту тему, доктор не знал удержу. Он еще долго распространялся бы о достоинствах Гертруды, если бы Эмилия не шепнула ему что-то.

— Простите, дорогая Эмилия, — сказал он, — я и не заметил, что вы здесь. Верно, верно! Я расхваливаю ее публично, а это неправильно! Но ведь мы здесь все свои люди…

Он с беспокойством окинул взглядом присутствующих, подозрительно покосился на чету Петранкортов и наконец остановил взор на ком-то, кто стоял за стулом Эллен Грейсворт. Эллен обернулась и, к своему удивлению, очутилась лицом к лицу с мистером Филипсом.

Но прежде чем еще кто-нибудь успел заметить его, он проскользнул на террасу и быстро удалился.

Гертруда передала обиженную девочку няне, которая наконец пришла за ней, и присоединилась к своей компании; в это время общее внимание было обращено на только что вошедшую молодую, роскошно одетую особу. Оглядев зал и поискав кого-то глазами, девушка направилась к миссис Петранкорт. Гертруда сразу узнала Изабеллу Клинтон, которая прошла мимо, не заметив ни ее, ни Эмилии. Она села рядом с миссис Петранкорт, и обе завели оживленный разговор, во время которого Изабелла не двинулась с места и не взглянула в ту сторону, где сидела группа доктора Джереми. Даже собравшись уходить, она, наверное, не заметила бы их присутствия, если бы доктор Грейсворт, разговаривая с Гертрудой, не назвал ее «мисс Флинт». Услышав это имя, Изабелла повернула голову и, встретив взгляд Гертруды, кинула мимоходом:

— А! Здравствуйте!

Изабелла сделала вид, что они едва знакомы, и равнодушно посмотрела на Эмилию.

— Какая красивая! — сказала Нетта, обращаясь к миссис Петранкорт. — Кто она?

Миссис Петранкорт рассказала, что они вместе путешествовали по Швейцарии, затем встретились в Париже, где все сходили с ума от ее красоты.

— Она только что приехала вместе с отцом. Говорят, она и здесь вскружила всем головы, и у нее целая толпа поклонников.

— Еще бы! — добавил мистер Петранкорт. — Всем известно, что она очень богата.

Эмилия, разговаривавшая с Эллен Грейсворт, спросила у Гертруды:

— О ком говорят, об Изабелле Клинтон?

— Да, — ответил доктор Джереми, — и это, по-моему, самая грубая девушка в мире.

Эмилия ничего не сказала. Ее не удивило, что Клинтоны вернулись, потому что они отделились от Грэмов почти в самом начале путешествия. Но она не знала, где они находятся.

Каждое утро Гертруда и доктор были одними из первых у источника. Доктор находил, что минеральная вода полезнее всего в ранний утренний час, а так как Гертруда всегда вставала рано и любила гулять до завтрака, то они вместе ходили к источнику. Когда они возвращались, миссис Джереми и Эмилия еще только просыпались.

На следующее утро они по обыкновению отправились к источнику. Гертруда, чтобы доставить удовольствие доктору, обрекла себя на мучение и выпила целый стакан отвратительной воды. После того как доктор допил свой седьмой стакан, они стали медленно прогуливаться подальше от источника, где обыкновенно толпилась отдыхающая публика.

Они отошли уже довольно далеко, когда доктор спохватился, что при нем нет его трости. Он подумал, что она осталась у источника, и решил вернуться за ней, а потом догнать свою спутницу.

Гертруда медленно пошла вперед и скоро углубилась в свои мысли.

В одном месте тропинка круто сворачивала; из-за поворота навстречу Гертруде вышла молодая девушка под руку с кавалером.

Большая соломенная шляпа почти скрывала черты лица мужчины, но в даме Гертруда сразу узнала Беллу Клинтон. Было ясно, что Белла тоже узнала ее, но сделала вид, что не заметила; она все время упорно смотрела то в землю, то на своего спутника. Чувствуя себя свободной от необходимости раскланиваться, Гертруда перевела взгляд на молодого человека. В этот самый момент он поднял голову и посмотрел на нее своими большими серыми глазами, но с таким выражением, с каким смотрят на посторонних; потом, обратившись к своей спутнице, он что-то сказал ей.

Они отошли на некоторое расстояние, а Гертруда осталась на месте, не в силах двинуться дальше. Ее сердце билось изо всех сил. Она узнала этот взгляд и этот голос. Да и могла ли она забыть их?

Это он! Бежать за ним, остановить его? Она сделала шаг, но опять остановилась. Самые противоречивые чувства нахлынули на нее…

Закрыв лицо руками, она прислонилась к дереву.

Это был Вилли, Вилли Салливан, без всякого сомнения! Но не тот, прежний, который любил ее. Эти шесть лет жизни на Востоке, поездки, заботы, опасности сильно изменили его. Лицо загорело и возмужало. Взгляд стал строже, выражение лица серьезнее.

Но прежние черты лица сохранились. Тот же широкий открытый лоб, та же линия рта, указывающая на твердую волю и в то же время на мягкость характера, — все это осталось без перемен.

— Он меня не узнал! — эта мысль надрывала сердце Гертруды. Способность рассуждать покинула ее. Девушке и в голову не приходило, что когда он уехал, она была ребенком, и, конечно, сильно изменилась с тех пор.

Будь они детьми, как прежде, она тут же догнала бы его и напомнила о себе. Но теперь Гертруда уже не могла так поступить. Впрочем, вскоре у нее появились и другие соображения. Каким образом Вилли очутился здесь вместе с Изабеллой Клинтон? Почему он не разыскал прежде всего Гертруду, единственную — как она думала — близкую и любящую душу, которая осталась у него в родной стране? Почему он не написал, не предупредил ее о своем приезде? Как объяснить и его молчание, и это пребывание на курорте? Почему он сначала не побывал в родном городе, не повидался со своей приемной сестрой?

Все эти вопросы и сомнения нахлынули разом, и Гертруда залилась слезами.

Бедная девочка! Эта случайная встреча была так не похожа на ту, которую она себе представляла и которой так ждала! Все эти шесть лет она мечтала о его возвращении и столько раз пережила в своем воображении их первое свидание!

Она забыла обо всем, кроме терзавшей ее душу горечи. Опершись на дерево, она беззвучно рыдала, и крупные слезы струились между ее тонкими пальчиками.

Послышались шаги: кто-то шел в ее сторону. Боясь, что ее увидят и заметят, как она расстроена, Гертруда опустила вуаль и быстро отошла в сторону.

Слезы застилали ей глаза; она шла, пошатываясь, не разбирая дороги.

Вдруг над самым ее ухом раздался резкий свисток. Она даже не смогла сразу сообразить, где она и что с ней; в ту же минуту чья-то сильная рука схватила ее и отдернула назад. Прежде чем она поняла, что произошло, перед ней со страшной скоростью промчалась вагонетка с двумя пассажирами. Еще шаг, и девушка оказалась бы на рельсах и попала под колеса. Когда она опомнилась, кто-то все еще придерживал ее. Тут она наконец осознала, какой опасности подвергалась, и обернулась в поисках того, кому была обязана своим спасением.

Мистер Филипс — а это был он — смотрел на нее с нежностью и состраданием.

— Бедное дитя, — сказал он, взяв ее под руку, — вы очень испугались? Присядьте здесь.

Он собрался подвести ее к стоявшей неподалеку скамейке, но она покачала головой и знаком показала, что хочет вернуться в гостиницу. Пережитое волнение лишило ее способности говорить, а добрый взгляд и ласковый голос Филипса только усилили ее замешательство.

Мистер Филипс понял, что ей не до разговоров, и они молча дошли до отеля. Только расставаясь с ней, он сказал:

— Не могу ли я помочь вам, мисс Флинт?

Гертруда взглянула на него. По его лицу она увидела, что он понимает ее состояние. В ее полных слез глазах засветилась благодарность.

— Нет, но я вам очень благодарна, вы так добры… — с трудом вымолвила она и быстро скрылась за дверью.

А он еще долго неподвижно стоял на одном месте и смотрел ей вслед.

Первой мыслью Гертруды было скрыть от своих друзей, а в особенности от мисс Грэм это новое горе. Несомненно, она нашла бы у Эмилии и сочувствие, и утешение; но она не хотела унижать Вилли в ее глазах. Почти все, что было известно Эмилии о Вилли, она знала от Гертруды; самолюбие не позволяло девушке рассказать, что после стольких лет разлуки он встретил ее на прогулке в Саратоге и равнодушно прошел мимо.

Немного успокоившись, она стала думать, что, возможно, Вилли был в Бостоне, что он тщетно искал там своего друга детства, а узнав, что Гертруда в Саратоге, специально приехал сюда, чтобы повидать ее. Ей теперь показалось вполне вероятным и то, что с первого взгляда он мог не узнать ее. Но луч надежды угас при воспоминании о письме, полученном накануне от миссис Эллис, которая жила теперь в доме доктора Джереми; она обязательно упомянула бы, если бы Вилли спрашивал о ней. Оставалось еще последнее предположение, что Вилли приехал в Бостон после того, как письмо было отправлено, что он совсем недавно прибыл в Саратогу и не успел узнать, где она живет. И хотя его прогулка с мисс Клинтон противоречила этой мысли, но она цеплялась за нее, надеясь, что Вилли все же придет к ней в гостиницу.

Ей было очень трудно оставаться настолько спокойной, чтобы обмануть чуткую Эмилию, которая всегда замечала малейшие перемены в ее настроении. Гертруда собрала все свои силы и, войдя в комнату, весело пожелала Эмилии доброго утра.

Мисс Грэм никогда не забывала об ответственности, которая лежала на ней по отношению к Гертруде, и постоянно опасалась, что не сможет уследить за девушкой; поэтому она всегда внимательно и чутко прислушивалась ко всему, что могло иметь отношение к Гертруде. Трудно было ожидать, чтобы девушке удалось полностью овладеть собой и ничем не выдать того, что перевернуло ей всю душу. Ведь тот, кто был ей близок, как родной, стал чужим; у него были уже другие связи, другие интересы. Нельзя было надеяться, что время не повлияет на их отношения. А между тем надо было не подать вида, что случилось что-то ужасное; этого требовала ее гордость.

Как обычно, она помогла Эмилии одеться. Глаза Гертруды были заплаканы, но ведь Эмилия не могла этого видеть, а когда они спустились к завтраку, слез уже не было.

Но тут ее ожидало новое испытание. Доктор Джереми, найдя свою трость, пошел догонять ее, но не смог найти. Теперь он принялся допрашивать Гертруду, где она была и почему сбежала от него. А тут еще Нетта Грейсворт, от которой ничего не могло укрыться, стала в своей шутливой манере рассказывать, как высокий и красивый молодой человек, проводив свою даму, битый час стоял и смотрел ей вслед, и как она боялась, что эта жестокая дама превратила его в каменную статую.

— Гертруда, душа моя, что вы сделали этому бедному молодому человеку?

— Решительно ничего, — ответила Гертруда. — Он спас меня от опасности попасть под поезд, а потом проводил домой.

Гертруда говорила серьезно, ей было не до шуток. Но доктор не заметил, как она расстроена, и продолжал подсмеиваться:

— Да, да, прямо как в романах!.. Неминуемая опасность, неожиданная помощь, ниспосланная свыше, затем прогулка вдвоем, подальше от старика-доктора, который, будь он тут, конечно, оказался бы лишним! Понимаю, понимаю!..

Бедная Гертруда, смущаясь все больше и больше, едва смогла пробормотать какое-то возражение.

Эллен пристально смотрела на нее. Эмилия встревожилась, и Нетта, испугавшись, не зашла ли она слишком далеко, поскорее увела ее в столовую. Есть Гертруда не могла. Наконец завтрак закончился, и она поспешила удалиться вместе с Эмилией в свою комнату.

Утро прошло; о Вилли не было никаких известий. Каждый раз, когда кто-нибудь из прислуги проходил по коридору, сердце Гертруды тревожно замирало. Но никто не приходил, никто ее не спрашивал. От долгих переживаний у нее разболелась голова. Она через силу, но так же старательно, как всегда, оделась к обеду. Увы, слишком яркий румянец на щеках и лихорадочный блеск в ее глазах привлекли внимание не только мистера Филипса, который, хотя и сидел довольно далеко, не переставал все время наблюдать за ней.

После обеда, усадив Эмилию в гостиной вместе с миссис Грейсворт, Гертруда зашла в свою комнату. На столе она обнаружила чудный букет редких цветов. На ее вопрос горничная ответила, что ей передали этот букет для мисс Флинт. Нетрудно было угадать, от кого он и чье сочувствие выражалось в этом подарке. Гертруда невольно почувствовала, что ей легче перенести сострадание мистера Филипса, чем кого-либо другого.

Она поставила цветы в воду и вернулась в гостиную. Там она тихо просидела, пока общество не разошлось: одни отправились кататься, другие пошли отдохнуть после обеда.

Вечером барышни Грейсворт приглашали Гертруду пойти с ними и с Петранкортами на концерт. Но она решительно отказалась.

День прошел; Вилли не показывался. По всей вероятности, они скоро снова встретятся, но, может быть, иначе, сердечнее? А пока она не знала, как себя держать. Гертруда решила ждать.

Так как большинство постояльцев отеля отправились на концерт, в гостиной было почти пусто — к большому облегчению для Гертруды: она была расстроена, и у нее невыносимо болела голова.

Эмилия разговаривала с одним пастором; миссис Грейсворт беседовала с доктором Джереми, миссис Джереми дремала под шумок, а Гертруда, решив, что ее отсутствия не заметят, вышла на террасу.

Стояла чудная лунная ночь. В холле ей повстречался мистер Филипс.

— Почему вы не пошли на концерт? — спросил он.

— У меня болит голова.

— Я это видел за обедом. Но теперь вам лучше?

— Нисколько.

— Давайте погуляем по террасе. Вам станет легче.

Она согласилась, и мало-помалу они разговорились.

Мистер Филипс рассказал ей массу смешных случаев и, наконец, спросил ее, не находит ли она странным, что такие толпы народа съезжаются сюда в поисках развлечений.

— Что же в этом странного, — возразила Гертруда, — если они действительно находят в этом удовольствие?

— Да много ли таких, кто действительно находит здесь развлечение? Большая часть уезжает, как и приехали — несчастными, остальные — недовольными.

— Вы думаете? А мне казалось, что эта курортная публика тем и хороша, что среди нее видишь много веселых, радостных лиц.

— Да, но только на первый взгляд. А присмотритесь хорошенько и увидите, что тот, кто сегодня кажется счастливым, назавтра уже далеко не таков. Да вот взять хотя бы вас: вчера у вас было такое сияющее лицо, а сегодня у него уже совсем другое выражение.

Он заметил, как при этих словах дрогнула опиравшаяся на него рука девушки и опустились ее глаза, и прибавил:

— Будем надеяться, что радость скоро вернется. Я знаю, что вы добры и снисходительны к людям и видите во всем только хорошее. Я готов верить вам… А вот и наши возвращаются с концерта. Пойдемте им навстречу.

Все были в восторге и жалели, что Гертруды не было с ними.

— Альбони была неподражаема, но вам, похоже, было гораздо приятнее сидеть дома, — шепнула ей неугомонная Нетта. — Мисс Клинтон тоже была на концерте; она просто восхитительна. Около нее целая толпа поклонников! А вы не заметили, — обратилась она к миссис Петранкорт, — что один из них пользуется ее особой благосклонностью? Это такой красивый, высокий молодой человек, вместе с которым она пришла, а он вскоре ушел.

— Тот, — уточнила Эллен, — который снова пришел под конец концерта?

— Да, — подтвердила Нетта, — он дождался, пока Альбони кончит петь, а потом подошел к мисс Клинтон и что-то сказал ей. Она сейчас же встала, и они вышли.

— Уж будто не могли дождаться конца! — сказала Эллен.

— Ну, наверное, мисс Клинтон предпочитает прогулку с мистером Салливаном самой лучшей музыке в свете, — заметил мистер Петранкорт.

— Почему? — спросила Нетта.

— Да ведь они, говорят, жених и невеста.

— Говорят, это решено, — добавила миссис Петранкорт. — Сегодня вечером я тоже об этом слышала.

Гертруда, наверное, упала бы, если бы мистер Филипс не держал ее крепко под руку; он один почувствовал, как она задрожала, остальные ничего не подозревали. Никто кроме него не заметил ее смертельной бледности. Еще несколько минут, и она не смогла бы больше сдерживаться, но мистер Филипс пришел ей на помощь: он разговаривал за нее и делал вид, что они спокойно продолжают свою прогулку.

— Мистер Салливан! — воскликнул он. — Так я его знаю! Мисс Гертруда, надо рассказать вам, как мы с ним познакомились.

И мистер Филипс рассказал ей, как несколько лет назад он путешествовал по Аравии, и мистер Салливан помог ему отбить нападение бедуинов. Закончив свой рассказ, он увидел, что все общество уже разошлось. Тогда он остановился и подвел Гертруду к стоящему поблизости креслу.

— Сядьте, — сказал он, — я принесу вам стакан воды.

Он закутал ее в накидку и быстро удалился.

Как благодарна была ему Гертруда за деликатность и тактичность, с которой он дал ей время прийти в себя и успокоиться! Он знал, что одной ей легче будет собраться с силами.

Когда он вернулся, она уже овладела собой. Тогда он посоветовал ей вернуться в комнату и проводил ее до дверей. Здесь он на минуту остановился и, пристально глядя на нее, сказал:

— Мисс Гертруда, вы учили меня верить людям, а я посоветую вам: не будьте слишком доверчивы. Не верьте ничему, если у вас нет доказательств, и, главное, помните, что на курортные сплетни не стоит обращать внимания. Спокойной ночи!

Эти слова глубоко запали в сердце Гертруды. Они показались ей пророческими.

Кому же можно доверять, если не Вилли, которого она знает с детства? Разве в каждом письме за все долгое время разлуки он не говорил ей о своей привязанности к ней? Все его мысли о будущем были всегда нераздельно связаны с ней. После смерти миссис Салливан Вилли писал, что теперь, когда не стало его близких, все его будущее принадлежит ей. И после этого думать, что он ей изменил? Не может этого быть! Она решила ждать — в твердой уверенности, что скоро все объяснится.

С этой мыслью она подняла голову и взглянула на небо. Луны не было, и весь небосвод сиял звездами. Гертруда с детства любила звездные ночи; взор ее устремился как раз на ту звезду, которую она особенно любила, которую, как она думала в детстве, дядя Труман зажигает только для нее. И как в детстве, так и теперь ей казалось, что она слышит любимую поговорку доброго старика: «Не унывай, пташка! Перемелется — мука будет!..»

Она настолько ободрилась, что вернулась в гостиную за Эмилией и весело пожелала всем спокойной ночи. Когда она легла в постель, ее волнение совсем утихло, и она спокойно уснула.

Но на утро тоска вернулась. Она отказалась от прогулки с доктором, сказав, что ей нездоровится. Как ей хотелось бы уехать из Саратоги! Как хорошо дома, где на тебя не смотрят постоянно десятки любопытных глаз!

Вошел доктор с письмами и с улыбкой сказал:

— Для вас, Герти, нет ничего; но вот письмо для Эмилии, а это — почти одно и то же.

Письмо было от мистера Грэма; оно должно было определить срок их дальнейшего пребывания в Саратоге. К их удивлению, мистер Грэм был уже в Нью-Йорке и хотел, чтобы они завтра же приехали туда. Довольная, что скоро увидит отца, Эмилия стала торопиться с отъездом.

До самого обеда они оставались у себя; Гертруда собирала и укладывала вещи. Насколько накануне она волновалась, что Вилли не появляется, настолько сегодня она опасалась, как бы он не пришел: пусть лучше они увидятся в Бостоне.

Поэтому ей было очень приятно, когда мистер Филипс предложил после обеда поехать к озеру. Эмилия останется с миссис Джереми, а для Герти это будет удобный случай избежать встречи с Вилли.

Они уже около часа гуляли по берегу озера. Эллен и доктор Грейсворт встретили каких-то знакомых и начали партию в крокет. Мистер Филипс и Гертруда отказались играть.

Они любовались зеркальной поверхностью озера. Лучи заходящего солнца, скользя по водному пространству, окрашивали его в розоватый тон и, искрясь в легкой зыби, придавали ландшафту волшебный вид.

Вдруг на этом дивном фоне появились две фигуры. Им не было видно мистера Филипса с Гертрудой, а те видели и слышали все.

По лицу Гертруды разлилась смертельная бледность: она узнала Вилли Салливана и Изабеллу Клинтон.

— Неужели мое отсутствие будет так заметно для вас? — донесся до нее голос Изабеллы.

— Как же я мог бы его не заметить? — с упреком возразил молодой человек. — Кто же сможет заменить вас?

— Но ведь это всего на два дня.

— Иногда и два дня могут показаться вечностью…

— Вы останетесь здесь до моего возвращения?

Он обернулся, в его тоне послышалась укоризна:

— Разве в этом могут быть сомнения?

Слушая этот разговор, Гертруда словно окаменела.

Глядя на ее изменившееся лицо, на ее застывшие черты, мистер Филипс тревожно спросил:

— Что с вами, Гертруда? Ради Бога, скажите, что случилось?

Но она не слышала его. Он взял ее руку; она была холодна и безжизненна.

— Гертруда, — сказал мистер Филипс, — доверьтесь мне. Что сделали вам эти люди? Если этот молодой человек оскорбил вас, клянусь Богом, он ответит за это!

Эти слова заставили Гертруду прийти в себя.

— Нет, нет! — быстро заговорила она. — Он меня не оскорблял! Оставим это… Мне уже лучше! Не надо об этом говорить…

Она с беспокойством посмотрела в ту сторону, где находились играющие. Затем встала и предложила вернуться домой. Мистер Филипс молча пошел за ней.

Экипаж оставался на горе, и надо было подняться вверх. На половине пути их догнали мистер Грейсворт с Эллен, и через несколько минут экипаж уже катил к Саратоге.

Весь вечер Гертруда сохраняла спокойствие, но вид ее был так необычен, что еще доро́гой доктор Грейсворт спрашивал, не больна ли она, а мистер Филипс озабоченно посматривал на нее. Даже в голосе девушки слышались какие-то непривычные ноты, так что при первых же ее словах Эмилия тревожно спросила:

— Что с тобой, деточка?

Но Гертруда ответила, что чувствует себя отлично. Мисс Грэм, хотя больше не допрашивала ее, тем не менее поняла, что с ней случилось что-то неприятное. Вечер провели как всегда; со всеми простились, а с Грейсвортами решено было еще раз увидеться утром.

Настала ночь; все стихло. Эмилия, казалось, крепко спала. Только теперь, оставшись сама с собой наедине, Гертруда наконец дала волю своим чувствам, и ее страдания вылились целым потоком слез. Спрятав голову в подушках, она рыдала так, что, казалось, грудь ее вот-вот разорвется, но эти слезы облегчали ее изболевшееся сердце. Много она испытала горя, но все это было ничто в сравнении с новым неожиданным ударом судьбы. Все, чем она жила, на что надеялась, — все пропало! Кто же теперь поддержит ее? Кто поможет советом?

Вилли любит другую!

И она плакала, как плачут те, чье сердце разбито и к прошлому нет возврата…

Когда слез не стало, она нетвердым шагом подошла к окну. Ночная свежесть приятно освежила ее. Невольно глаза девушки вновь обратились к звездам. И опять ей припомнилось детство, когда звезды так ласково мигали ей, будто приговаривая: «Герти! Бедная, маленькая Герти!» Это воспоминание растрогало ее, и она тихонько опустилась на колени, устремив глаза к небу и сложив руки в молитве. Выражение покорности разлилось по лицу Гертруды, душа нашла утешение в единении с Богом…

Чья-то рука легла на ее голову. Она обернулась и увидела перед собой Эмилию. Испуганная рыданиями Гертруды, она давно уже стояла рядом.

— Гертруда, — сказала она с грустью, — ты страдаешь и скрываешь это от меня! Почему ты избегаешь меня, Гертруда?

Она обняла девушку и прижала ее голову к своей груди.

— Скажи мне, что тебя огорчает, дитя мое! — ласково попросила Эмилия.

И Гертруда поведала ей свое горе.

Эмилия плакала, слушая ее; прижав ее к своей груди, она сказала:

— Душа моя, мы можем плакать вместе, но все-таки, поверь мне, твое горе гораздо легче моего!

И в эту же ночь Гертруда узнала печальную историю, которая двадцать лет тому назад омрачила юные годы мисс Грэм и превратила всю ее последующую жизнь в сплошную ночь.

— Я была моложе тебя, Гертруда, когда меня постигло это несчастье, — начала Эмилия. — Матери я не знала: она умерла при моем рождении. Отец вскоре снова женился. Его вторая жена была прекрасная женщина. Я всегда встречала с ее стороны только любовь и заботу. Как сейчас вижу ее: она была высокого роста, с кротким и добрым, но всегда печальным лицом. Здоровье у нее было неважное, она часто хворала. Она была вдова, и у нее был сын, который стал моим другом. Как часто, когда ты рассказывала мне о своей дружбе с Вилли, мне вспоминался этот товарищ моего детства. Как мы сдружились! Он всегда руководил мной, он знал, чего хотел, и уже в те годы отличался твердой волей. Но бывали минуты, когда мой друг прибегал ко мне и у меня искал защиты и поддержки. Ему часто нужен был посредник между ним и моим отцом. Мать любила сына до безумия, но мой отец был с ним всегда строг и суров.

Суровое отношение отца к мальчику приносило много горя его матери. Помню, как она старалась скрыть его проступки и как часто учила меня, как упросить за него отца. Из любви ко мне отец часто прощал ребенку его выходки. Ты на себе испытала, как отец нетерпим, когда что-нибудь не по нему. Моя мачеха была бедной женщиной; после первого замужества она осталась без средств и оказалась в полной материальной зависимости от моего отца. Это всегда было поводом для тяжких оскорблений самолюбия мальчика, который с детства отличался гордым характером. Любая подачка из рук отчима казалась ему страшным унижением, а отец не понимал этого и упрекал мальчика в неблагодарности. Пока жива была мать, мы существовали более или менее мирно; мне шел уже шестнадцатый год, когда она заболела и умерла. В последнюю ночь она позвала меня к себе и уже холодеющими губами прошептала:

«Эмилия, я умираю… Прошу тебя… Не покидай моего сына… Будь ему, как была… Ангелом-хранителем…»

— Видит Бог, я так хотела исполнить ее просьбу! — прибавила Эмилия. По щекам ее текли слезы.

— Сыну моей мачехи было тогда около восемнадцати лет, — продолжала она. — После ее смерти мы, конечно, сошлись еще ближе. Все свободное время мы проводили вместе. Отец часто уезжал по делам, а если и был дома, то запирался в библиотеке, предоставляя нам заниматься чем вздумается. Я училась и много читала, а он всегда помогал мне, как тебе — Вилли. Но его столкновения с отцом продолжались.

Прошло около шести месяцев, и мы стали замечать, что отец старается пресечь дружеские отношения между мной и его пасынком. В дом в качестве экономки была взята миссис Эллис. Очевидно, он хотел разорвать существовавшую между нами привязанность, которая могла со временем перейти в более глубокое чувство, а этого отец не мог допустить, так как молодой человек отнюдь не пользовался его симпатией. Это привело к тому, что мы стали видеться украдкой. Несомненно, это был лишь протест против тирании отца. Он наблюдал за нами, ничем не проявляя своих намерений. Я даже думаю, что отец желал незаметно удалить юношу, воспользовавшись случаем, — например, послать его в качестве представителя торгового дома за границу или куда-нибудь в отдаленную часть Соединенных Штатов. Пока он сдерживал свое неудовольствие, не желая огорчать меня.

Но, к несчастью, прежде чем отец привел в исполнение свое намерение, обстоятельства сложились так, что погубили обоих молодых людей.

Голос рассказчицы прервался, она склонилась на плечо Гертруды и горько зарыдала.

— Дорогая Эмилия, — попросила Гертруда, — не говорите дальше. Не будите из-за меня воспоминания о прошлых несчастьях.

— Прошлые! — встрепенулась Эмилия, утирая слезы. — Разве они когда-нибудь были для меня прошлыми? Я никогда не забывала этих минут. Мне немного осталось рассказывать.

Она продолжала тихо, почти шепотом:

— Я заболела. Миссис Эллис, которую я не любила, считая ее шпионкой, ухаживала за мной день и ночь с такой заботой, с такой преданностью, какой я не ожидала, и благодаря ее уходу и лечению доктора Джереми я через несколько недель стала поправляться. Однажды — уже начав вставать с постели — я вышла в библиотеку отца, которая находилась рядом с моей комнатой. Я прилегла на диван. Миссис Эллис заглянула ко мне и, уходя за чем-то по хозяйству, придвинула к дивану столик с лекарствами. Был июньский вечер; в окно было видно, как заходит солнце. Мне было скучно. За все шесть недель я не видела никого, кроме миссис Эллис. Иногда ко мне заглядывал отец. И вдруг — представь себе мою радость — в комнату вошел мой друг, которому запретили меня навещать на все время моей болезни. Мы спешили наговориться.

Стемнело. Вдруг в библиотеку вошел отец, быстро подошел к нам и, скрестив руки на груди, гневно и презрительно поглядел на пасынка. Тот встал со своего места и посмотрел на отчима гордо и вызывающе.

Трудно описать то, что произошло потом. Среди прочего отец бросил своему пасынку обвинение в том, что тот подделал подпись, чтобы добыть крупную сумму денег.

Я смутно помню все, что произошло вслед за этим, но некоторые подробности до сих пор встают в моем воображении — как последнее, что я видела на земле.

Отец стоял спиной к свету, и я не видела его лица. Но тот, другой, был ярко освещен последними лучами заходящего солнца, и его черты врезались мне в память. Гордо откинув голову, он сжал кулаки и крепко стиснул зубы. Он не мог говорить, тогда как отец осыпал его суровыми и оскорбительными упреками.

Вдруг юноша сделал шаг вперед и поднял руку. Хотел ли он призвать небо в свидетели своей невиновности в том, в чем его обвиняли; хотел ли ударить своего обидчика — я не смогла понять. Я бросилась между ними, умоляя их прекратить ссору, но сил у меня не хватило; я вскрикнула и упала без чувств.

Он бросился ко мне… Протянул руку, чтобы взять одеколон, который стоял на столике. Там было несколько склянок. И впопыхах он нечаянно схватил ту, в которой была какая-то кислота. Она была крепко заткнута, он торопился. Вырвал пробку и нечаянно плеснул…

— Вам в глаза!.. — вне себя от ужаса вскричала Гертруда.

Эмилия только кивнула головой.

— Бедная Эмилия! Несчастный юноша!..

— О да, несчастный! — горячо сказала Эмилия. — Его надо пожалеть: его участь была самой печальной из нас двоих.

— Что же с ним сталось?

— Отец выгнал его из дома и заявил, что не хочет его больше знать. И неудивительно, ведь он стал виновником слепоты его дочери!

— И вы никогда ничего о нем не слышали?

— Спустя много времени я узнала от доктора, что он отправился в Южную Америку. Это известие меня приободрило. Состояние моих глаз несколько улучшилось, и доктор Джереми начал надеяться, что ему удастся вернуть мне зрение. Прошло немало времени. Мой друг доктор разузнал его адрес. С помощью миссис Эллис я написала ему письмо, умоляла его вернуться. Но Бог судил иначе… Он умер от лихорадки, которая не щадит чужестранцев, умер один, в чужой земле, без родных, без друзей… Никому до него не было дела, он был всем чужой… Узнав об этом, я столько плакала, что всякая надежда восстановить мое зрение исчезла навсегда!..

Эмилия смолкла. Гертруда обняла ее, и они долго сидели, прижавшись друг к другу. Общее горе связало их сильнее прежнего.

— Можешь себе представить, Гертруда, — продолжала Эмилия, — что за жизнь наступила для меня. Вместо жизни, полной радостей и веселья, я видела впереди одну только долгую, беспросветную ночь. Я доходила до отчаяния, когда познакомилась с мистером Арнольдом. Он сумел просветить мою душу светом веры, указал мне путь в этом мире.

Слушая грустную повесть Эмилии, Гертруда почти забыла о своем горе; она чувствовала в сердце такую глубину любви, такую бездну веры и надежды, которые посещают нас только в часы печали.

Мистер Грэм писал, что встретит их на пристани в Нью-Йорке. Поэтому доктор Джереми решил, что проводит их только до Олбани, где они сядут на пароход, а сам с женой отправится по железной дороге прямо в Бостон. Миссис Джереми торопилась домой и не имела ни малейшего желания ехать по такой жаре в Нью-Йорк.

— До свидания, Герти, — сказал доктор, прощаясь. — Почему-то вы теперь не так веселы, как раньше. Постарайтесь исправиться к нашей встрече в Бостоне!

За несколько минут до последнего свистка появилась веселая компания молодежи, которая сопровождала мисс Клинтон. Со всех сторон раздавались шутки и громкий смех. Но вдруг все стихло: подошел Вильям Салливан. В руках у него был саквояж и толстый плед. Он с грустным видом прошел мимо Гертруды, быстро опустившей вуаль, подошел к Изабелле и сложил свою ношу на стоявший возле нее стул. Раздался звонок, и он едва успел сказать мисс Клинтон несколько слов. Уже уходя, он скороговоркой произнес:

— Так, значит, если вы постараетесь вернуться в четверг, до тех пор я потерплю.

Пароход уже тронулся, когда какой-то господин высокого роста, все время стоявший на пристани, к всеобщему ужасу зрителей смело перепрыгнул расстояние, уже отделявшее пристань от борта парохода. Затем, удалившись в мужскую каюту, он улегся на диван, вынул из кармана книгу и принялся читать.

Когда пароход шел уже полным ходом и все вокруг более или менее стихло, Эмилия шепотом сказала Гертруде:

— Я слышала голос Изабеллы Клинтон.

— Да, — подтвердила Гертруда, — она здесь.

— Она нас видела?

— Думаю, да.

— Может быть, миссис Грэм вызвала ее в Нью-Йорк?

— Очень может быть.

Время шло. Отплыли уже на довольно большое расстояние; пароход двигался быстро, даже слишком быстро, как показалось Гертруде.

Сначала она сидела в раздумье, почти не обращая внимания на прекрасные виды, которыми раньше так восхищалась. Теперь она только следила за пенистыми волнами, которые с плеском разбегались в стороны; постепенно у нее появились тревожные мысли, которые вызвали опасения — и за себя, и в первую очередь за Эмилию.

Еще когда они только отчалили, их пароход уже не раз то перегонял, то отставал от другого судна, шедшего в том же направлении; раз-другой они даже чуть было не столкнулись.

Распространился слух, что это своего рода состязание в скорости.

Некоторые смельчаки с интересом следили за этим соревнованием. Но большинство относилось к нему с тревогой и негодованием. У пристаней или не останавливались вовсе, или так спешили, что чуть ли не спихивали пассажиров, рискуя их покалечить; багаж швыряли как попало.

Около полудня волнение пассажиров возросло до такой степени, что никакие заверения капитана об отсутствии опасности не могли их успокоить.

Гертруда сидела рядом с Эмилией, со страхом прислушиваясь к тревожным разговорам.

Эмилия своим чутким слухом давно уловила тревожное настроение публики; она сидела спокойно, но была очень бледна. Время от времени она спрашивала Гертруду, где находится тот пароход, столкновения с которым все опасались. Наконец их пароход далеко опередил соперника. Все вздохнули с облегчением. Кто взялся за газету, кто вернулся к прерванному разговору. В толпе, окружавшей Изабеллу Клинтон, снова послышался веселый смех.

Эмилия все еще была бледна и, видимо, сильно устала.

— Спустимся в каюту, — сказала Гертруда, — опасность миновала. В дамской каюте есть диваны, и вы сможете отдохнуть.

Мисс Грэм согласилась. Через несколько минут она уже лежала на удобном диване в углу каюты. В столовую они не пошли, хотя все было уже спокойно и пассажиры шумно размещались там в ожидании обеда.

Гертруда вынула из корзинки припасенную провизию, но не знала, что можно предложить Эмилии: у них с собой оказалось лишь несколько сухих ломтиков языка и черствый хлеб.

В это время дверь вдруг отворилась и вошел лакей, неся на большом подносе обед, который он осторожно поставил на ближайшей стол и вежливо спросил, не прикажут ли чего еще.

— Это не для нас, — сказала Гертруда, — вы, вероятно, ошиблись.

— Извините, мисс; мне ясно было сказано: «Для слепой дамы и для молодой мисс, которая ее сопровождает». Прикажете еще что-нибудь?

— Ешь, Гертруда, — сказала Эмилия, — это, похоже, действительно для нас.

— Но кто же мог позаботиться об этом?

— Может быть, буфетчик сжалился над нашей слабостью и прислал сюда обед, увидев, что нас нет в столовой. Поешь, пока не остыло!

Гертруда не хотела есть; она только выбрала кое-что для Эмилии.

Возвратившись за посудой, лакей был огорчен тем, что они так мало поели. Гертруда вынула кошелек и, дав ему на чай, спросила, сколько с них причитается.

— Господин уже заплатил, — ответил лакей.

— Какой господин? — удивленно спросила Гертруда.

Но он не успел ответить, потому что в дверях появился другой лакей и сделал знак первому, который, подхватив поднос, моментально скрылся.

Эмилия и Гертруда приписали все это предусмотрительности доктора Джереми, и на долю старика выпали незаслуженные похвалы.

После обеда Эмилия снова прилегла, а Гертруда сидела, оберегая ее сон. Эмилия проспала долго: ведь всю предыдущую ночь она провела без сна. Проснувшись, она спросила, который час.

— Скоро будет четверть четвертого, — ответила Гертруда, посмотрев на часы.

— Так мы уже недалеко от Нью-Йорка, — сказала Эмилия, — где мы находимся?

Гертруда точно не знала; она вышла посмотреть.

У лестницы, ведущей на палубу, она услышала какой-то шум. Пока она поднималась по трапу, ее толкали со всех сторон; люди бежали куда-то с испуганными лицами. Уже выйдя на палубу, она увидела бледного, запыхавшегося человека, который кричал:

— Пожар! Горим!

Поднялась невообразимая суматоха, послышались стоны и крики; всеми овладело отчаяние. Кто-то звал на помощь; даже самые отважные теряли присутствие духа, понимая весь ужас положения.

Повсюду царили страх и смятение.

В самой середине судна, где от раскаленной в сумасшедшей гонке машины загорелись сухие доски, поднималось зловещее пламя; огненные языки взмывали высоко вверх.

Гертруда бросилась по лестнице, чтобы вернуться к Эмилии. Но вдруг две сильные руки подхватили ее, удерживая на палубе, и знакомый голос произнес:

— Гертруда, дитя мое, дочь моя дорогая! Не бойся, я не дам тебе погибнуть!

— Нет, нет, мистер Филипс, — закричала она. — Пустите меня! Надо спасать Эмилию!

— Где она?

— Она там, в каюте! Пустите меня к ней!

Он огляделся вокруг и сказал:

— Успокойся, дитя мое! Я спасу вас обеих.

И бросился в каюту.

Эмилия стояла на коленях, сложив руки и откинув голову: она молилась, с покорностью ожидая смерти. Когда мистер Филипс собрался поднять ее, она стала умолять его оставить ее и спасти Гертруду. Медлить было нельзя. Мистер Филипс подхватил ее на руки и вынес из каюты; Гертруда пошла за ними.

— Только бы добраться до носа парохода, — говорил он сдавленным голосом, — там мы спасены!

Но пробраться на нос нечего было и думать: дорогу преграждала стена пламени.

— Боже, — вскричал мистер Филипс, — поздно! Назад!

Они с трудом пробрались обратно в большую каюту.

До пожара пароход направлялся к берегу, но когда появился огонь, он налетел на скалу и разбился. Поэтому нос судна находился достаточно близко к берегу, и оттуда пассажиры легко могли спастись. Но те, кто находился на корме, оставались во власти двух одинаково грозных стихий.

Вернувшись в каюту, мистер Филипс выбил оконную раму и, выбравшись на борт, привлек к себе Эмилию с Гертрудой. Над окном висели канаты. Он схватил один из них и крепко привязал к борту.

— Гертруда, — сказал он, — я вынесу Эмилию на берег. Если огонь дойдет сюда, держитесь за веревку; наденьте на шею вашу синюю вуаль: это будет мне знаком, куда плыть. Я скоро вернусь!

— Нет, нет! — воскликнула Эмилия. — Пусть Гертруда будет первой!

— Тише, Эмилия, мы будем обе спасены, — спокойно ответила Гертруда.

— Держитесь крепче за мое плечо, Эмилия, — сказал мистер Филипс, не обращая внимания на ее протесты. Он снова взял ее на руки; Гертруда услышала, как они бросились в воду.

В этот самый момент кто-то обхватил ее сзади. Обернувшись, она увидела Изабеллу Клинтон; на коленях, обезумев от ужаса, она так вцепилась в Гертруду, что обе не могли двинуться с места, и кричала страшным голосом:

— О, Гертруда, Гертруда, спасите меня!

Гертруда хотела поднять ее, но не смогла. Не пытаясь спасаться сама, Белла в панике прятала голову в складках платья Гертруды, как будто защищаясь от огня, и чем ближе подходил огонь, тем крепче прижималась она к Гертруде, умоляя спасти ее.

Изабелла судорожно сжимала Гертруду, так что та ничего не могла предпринять для ее спасения; о себе Гертруда даже не думала.

Она посмотрела в окно и с радостью увидела, что мистер Филипс плывет обратно. Он доставил Эмилию на лодку и возвращался за Гертрудой.

Пламя уже так близко подошло к ним, что Гертруда ощущала его жар; обе девушки задыхались от дыма.

Тогда у Гертруды мелькнула мысль: мистер Филипс уже близко, и он спасет Изабеллу! Вилли любит ее, он будет оплакивать ее смерть…

— Мисс Клинтон, — сказала она строго, — встаньте! Делайте, что я скажу, и вы будете спасены.

Изабелла вздрогнула, но не пошевелилась.

Гертруда нагнулась и, отрывая от себя вцепившиеся в нее руки Беллы, прикрикнула еще строже:

— Изабелла, если вы сделаете, что я приказываю, через пять минут вы будете спасены; если же вы так и останетесь стоять, мы сгорим обе. Немедленно поднимайтесь и слушайте меня!

Изабелла с трудом поднялась и, глядя в спокойное лицо Гертруды, сказала дрожащим голосом:

— Что надо делать? Я попробую…

— Видите этого человека, который плывет сюда?

— Да.

— Он сейчас будет здесь. Держитесь крепко за эту веревку, а я потихоньку спущу вас в воду. Но подождите! — и, сняв свою синюю вуаль, она обвязала ей шею Изабеллы и набросила ей на голову.

Мистер Филипс был уже близко.

— Скорей, скорей, — кричала Гертруда, — или будет поздно!

Изабелла схватила веревку, но близость воды так же пугала ее, как и огонь.

Только новый язык пламени, ворвавшийся в окно, заставил ее поспешить; с помощью Гертруды она спустилась вниз по веревке. Мистер Филипс подоспел как раз вовремя: измученная, она уже не в силах была удерживать канат.

Гертруда больше не могла следить за ними. Огонь настигал ее; она задыхалась в черном дыму. Еще секунда, и огонь охватит ее. Нельзя больше медлить и колебаться. Она схватила веревку, по которой спустилась Изабелла, и бросилась за борт горящего судна. В тот миг, когда ее ноги коснулись холодной поверхности воды, огромное колесо тонущего корабля последний раз провернулось, и поднятые им пенистые волны унесли с собой легкое тело Гертруды.

На даче мистера Грэма царит спокойствие.

Хозяин устал и от путешествия, и от пережитых за последние дни волнений. Он гуляет по аллеям своего сада, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть, как подросло любимое деревце или какой-нибудь редкий кустарник. На лице его так и светится удовольствие от сознания, что он снова дома.

Эмилия и Гертруда тоже наслаждаются тишиной и покоем.

Да, Гертруда дома, она спасена из пучины, которая чуть было не поглотила ее. Когда ее унесло течением, она сразу потеряла сознание; только много позже, придя в себя после долгой борьбы между жизнью и смертью, девушка узнала, что ее вытащили из воды незнакомые люди, пришедшие на помощь пострадавшим.

Гертруда ничего не помнила. С той минуты, как кинулась в воду, держась за канат, и до тех пор, как открыла глаза и увидела склонившееся над ней встревоженное лицо Эмилии, она была без сознания.

Через несколько часов после этого ужасного происшествия мистер Грэм прибыл на место катастрофы, а на другой день они втроем отправились домой.

Старое поместье выглядит так же приветливо, как и раньше, когда Герти ребенком приезжала сюда к мисс Грэм. Вековые вязы окружают лужайку перед домом. Широкая, усыпанная песком аллея ведет к калитке; там она делится: направо ведет в рощу, налево — в питомник персиковых деревьев. А вот и старое-престарое дерево с плотно обвившей его козьей жимолостью; вот беседка, небольшой пруд, фонтан и цветник. Все это ей хорошо знакомо, здесь она чувствует себя как дома.

Одинокая птичка прыгает по дорожке, а потом, взлетев на крышу беседки, вертит головкой во все стороны — ищет, не уцелела ли где-нибудь лакомая вишня; целая семья белок, любимиц Гертруды, снует вверх и вниз по дереву с орехами в зубах, запасаясь на зиму.

Старый дом дышит миром и уютом. Дверь отворена настежь; кресло мистера Грэма стоит на обычном месте; птички — любимицы Гертруды — весело порхают в своей большой клетке, подвешенной над дверью. Старая собака спокойно греется на солнце: никто ее не прогонит. В гостиной масса цветов.

Эмилия все еще не может оправиться после аварии на реке. Она сидит у себя, бледная, с тревожным выражением лица. Всякий раз, когда отворяется дверь, она вздрагивает, ее лицо вспыхивает.

Гертруда пытается развлечь ее чтением, но Эмилия ежеминутно прерывает ее вопросами о пожаре на пароходе, о том, кто и как спас их от смерти. Даже общество Гертруды тяготит ее. Она хочет побыть одна. Гертруда чувствует это и уходит в свою комнату. Оставшись одна, Эмилия заливается слезами и долго безутешно рыдает.

Как только Гертруда садится за работу у себя в комнате, является миссис Эллис. Она плотно притворяет дверь, садится и заводит разговор о том впечатлении, какое произвел на Эмилию этот пожар.

— Она совсем расстроена, — твердит экономка, — и Бог знает, чем это кончится. Да и то сказать: чего было таскать ее по курортам! Она такая слабенькая, ей самое лучшее — сидеть дома.

Все эти разговоры еще больше расстраивают Гертруду.

К счастью, миссис Эллис вызывают на кухню, и Гертруда остается наедине со своими тяжелыми думами.

Опять кто-то стучит в дверь.

Посыльный принес письмо!..

Первая мысль, что оно от Вилли. Но нет… Почерк ей совершенно незнаком. С дрожью в руках она распечатывает письмо и читает:

Слезы сочувствия выступили на глазах Гертруды, но она не понимала смысла прочтенного письма.

Несколько минут она смотрела в пространство, потом бросилась с письмом к Эмилии, но у самой двери остановилась. Эмилия и без того слишком тяжело переживала последствия страшных событий; ее нельзя волновать…

Гертруда вернулась к себе и снова прочла письмо, стараясь вникнуть в его смысл. Сомневаться в том, что письмо написано мистером Филипсом, было невозможно. У нее в ушах до сих пор стояли слова, вырвавшиеся у него в минуту опасности: «Дитя мое, дочь моя дорогая!» Ее сердце замирало от счастья при мысли, что этот незнакомец, так самоотверженно подвергавший себя риску, чтобы спасти ее и Эмилию, был ее отцом.

Придя в сознание, она первым делом спросила о господине, который спас Эмилию и Изабеллу. Но он бесследно исчез, а потом за ними приехал мистер Грэм, и они должны были вернуться домой.

Таинственное письмо взволновало Гертруду; она снова и снова перечитывала его. Наконец, взяв лист бумаги, она села за ответ.

Был вечер. В одном из лучших отелей Нью-Йорка, в роскошно меблированной комнате, у стола, положив голову на руки, в глубокой задумчивости сидел Филипп Амори, уже знакомый нам как мистер Филипс.

Уже больше часа просидел он в таком положении, только изредка отбрасывая седые волосы с пылающего лба. Какой-то звук вывел его из задумчивости; он вскочил, выпрямился и принялся широкими шагами ходить по комнате.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Он хотел крикнуть, что не принимает, но в дверях уже стоял Вильям Салливан.

— Извините, мистер Филипс, — сказал он. — Я, кажется, помешал вам.

— Пустяки! — возразил мистер Амори. — Садитесь, пожалуйста.

Вилли сел на предложенный ему стул.

— А вы очень изменились, сэр, — сказал он.

— Да, — рассеянно ответил Филипп.

— Вы нездоровы?

— Я совершенно здоров, — сухо перебил его мистер Амори, а затем прибавил: — А давно мы с вами не виделись. Я не забыл, что обязан вам за помощь против вероломных арабов. Позвольте мне еще раз поблагодарить вас.

Вилли улыбнулся:

— Я пришел к вам не за тем, чтобы получить благодарность, а чтобы выразить ее вам.

— За что? — резко спросил Филипп. — Вам не за что благодарить меня.

— Родные и друзья Изабеллы Клинтон никогда и ничем не будут в состоянии выразить вам свою признательность.

— Вы ошибаетесь, мистер Салливан; в этом случае я не заслуживаю ни малейшей благодарности.

— Вы спасли ей жизнь.

— Положим. Но я не намеревался ее спасать. Мисс Клинтон обязана своим спасением великодушию девушки, которую я хотел снять с пылающего парохода. Она пожертвовала своей жизнью, и я даже не подозревал, что вынес на берег другую.

— Но она не погибла? — воскликнул Вилли.

— Нет, каким-то чудом она спасена. Ее и надо благодарить за спасение мисс Клинтон.

— Но кто же она?

— Я ничего не могу вам сказать, — отрезал мистер Амори, — с тех пор я ее не видел…

Было ясно, что этот разговор ему неприятен.

Вилли удивился резкому тону и волнению мистера Амори. Но, помолчав несколько минут, он прибавил:

— Хотя вы, мистер Филипс, и отказываетесь от благодарности за спасение мисс Клинтон, все же вы являетесь, хоть и ненамеренно, ее спасителем. Мистер Клинтон, отец девушки, просил меня передать вам, что, сохранив ему дочь, вы несомненно продлили его жизнь, так как при его болезни он не перенес бы этой потери. Пока жив, он будет ежеминутно просить Бога послать вам и вашим близким счастье, какое только возможно на этом свете.

Слеза блеснула в глазах мистера Амори, но, поборов свое волнение, он возразил:

— Я не могу сомневаться в искренности слов мистера Клинтона, но ведь вы не только от его имени приносите мне благодарность, мой молодой друг, а и от себя так же. Не так ли?

Вилли явно был удивлен этим вопросом, но без колебаний ответил:

— Конечно, сэр; как один из друзей семейства Клинтонов, я вам безгранично обязан. Здоровье мистера Клинтона расстроено, и он не пережил бы смерти любимой дочери.

— А знаете ли вы, мистер Салливан, что в Саратоге ходили слухи, будто мисс Клинтон — ваша невеста?

Большие серые глаза Вилли пристально смотрели на мистера Амори, его лицо выражало недоумение.

— Это недоразумение! — воскликнул он. — И было бы в высшей степени досадно, если эти слухи дойдут до мисс Клинтон. Это будет ей крайне неприятно.

— Почему же это могло быть ей так уж неприятно? Вы слишком скромны! Я уверен, что и отец, и дочь с радостью согласятся.

— Мистер Филипс, — ответил Вилли. — Я уже говорил вам, что мистер Клинтон сильно болен. Он овдовел, его дочь и сестра слишком заняты собой. Мне же приходится часто бывать у него по делам. Отсюда, вероятно, и выводят заключение, что он благоволит ко мне, но это еще не значит, что он выдает за меня дочь. И притом у нее такая толпа поклонников, что было бы слишком самонадеянно полагать…

— Ну, ну, ну! — вскричал Филипп, дружески похлопывая молодого человека по плечу. — Скромность — прекрасное качество! А позвольте вам напомнить, кто был тот молодой человек, на общество которого мисс Клинтон променяла и пение Альбони, и восторженные улыбки, и льстивые речи толпы поклонников? Вот вам, голубчик, и курортные сплетни! А все же, скажу вам, будущее — в ваших руках! Говорят, вы правая рука мистера Клинтона, и если не добьетесь того, чтобы и дочь не могла обходиться без вас, то пеняйте на себя!

Вилли засмеялся:

— Если бы я действительно собирался польститься на богатую партию, то, наверное, пришел бы за советом к вам, но все эти блестящие перспективы, которые вы рисуете, не для меня.

— Не думаю. Вы получили хорошее образование, а ваши способности уже составили вам репутацию недюжинного бизнесмена. Все это прекрасно, но понадобится еще много времени и труда, чтобы достичь такого положения в обществе, какое вам сразу доставила бы женитьба на мисс Клинтон. А ведь, кроме того, она удивительно красива…

Мистер Амори замолчал, пристально глядя в глаза Вилли и стараясь уловить впечатление, произведенное его словами.

Но Вилли был невозмутим.

— Мистер Филипс, — твердо сказал он, — я сознательно посвятил лучшие годы моей юности работе вдали от родных и друзей, причем, разумеется, небескорыстно: у меня были свои стремления и надежды, но не те, которые вы предполагаете. Я ценю и положение, и богатство, и знатность, а тем более — прелесть красоты и взаимной любви. Но хоть я и молод, но достаточно знаю жизнь, чтобы не увлекаться внешностью, а искать более прочных привязанностей.

— Каких же, например?

— Я хочу создать настоящую семью — с той, с кем я привык делить и радость, и горе. Год назад кроме нее у меня еще были близкие родственники, но Бог не судил нам свидеться… Впрочем, эти подробности вам, наверное, безразличны и неинтересны…

— Почему же? — перебил его мистер Амори. — Пожалуйста, продолжайте. Я полагаю, что заслужил ваше доверие своими советами. Говорите со мной как с другом. Меня все это очень интересует.

— Давно не приходилось мне откровенно говорить о себе, — сказал Вилли. — Но если вас интересует, как я думаю устроить свою жизнь, то у меня нет причин скрывать это. Я рано познакомился с нуждой. Я жил с матерью и с дедом. Мать была слаба и болезненна, дед был стар и не имел ничего, кроме скудного жалованья. Несмотря на это, на мое воспитание не жалели ничего. И я рано понял, что обязан вознаградить их за заботы и лишения. Я поступил на службу и начал работать, чтобы помогать семье. Мне пришлось пережить немало тяжелых минут, когда случилось остаться без места… Но, наконец, счастье улыбнулось мне: я получил такую работу, что моего жалованья с избытком хватало на всех; моя семья была обеспечена. По делам фирмы мне пришлось уехать в Индию и провести там шесть долгих лет, усиленно работая, чтобы со временем обеспечить полное благополучие матери, которую я боготворил. Я обязан ей всем, что есть во мне самого лучшего. Но Бог, повторю, судил иначе… Я уже мечтал о возвращении на родину, когда внезапно получил известие о смерти деда, а вслед затем — и матери. Я остался один на свете, и у меня не было бы цели в жизни, не будь той, любовь к которой будет жить во мне, пока я существую на земле.

— Кто же она? — взволнованно спросил мистер Амори.

— Эта девушка — круглая сирота, — ответил Вилли, — без средств, и не такая уж красивая, но с таким благородным характером и такой чистой душой, что любая красота меркнет перед ней.

Мистер Амори слушал внимательно, не проронив ни слова.

Вилли продолжал:

— В том же доме, где жила моя мать, снимал комнату старик-фонарщик. Он жил бедно, но был человек в высшей степени добрый. Однажды вечером, вернувшись домой с работы, он привел с собой маленькую девочку, которую подобрал на улице: злая женщина, у которой та жила, выкинула ее из дома в темную морозную ночь. Девочка была больной и слабой. Впрочем, благодаря уходу и заботам дяди Трумана и моей матери она поправилась. Правда, ее упрямство, ее вспыльчивый, необузданный характер приносили множество неприятностей.

Очутившись в другой среде, окруженная любовью и лаской, девочка буквально переродилась.

Вначале я полюбил ее просто из жалости, но по мере того как она развивалась, мы сблизились как товарищи: вместе учились, вместе делили радость и горе. Если раньше я был только участником ее игр и учения, то потом нашел в ней разумную советницу.

А как она любила своего приемного отца! Когда старика разбил паралич, как она ухаживала за ним! Своей заботой, ежеминутным уходом она, сама еще ребенок, отплатила ему за все его хлопоты с ней в раннем детстве. Зайдешь, бывало, вечером в их комнату — справиться, не нужно ли чего, и увидишь, как она, бедняжка, сидит у постели старика, держит его за руку и ласково говорит что-то, а если ему не спится — читает Библию.

Но, несмотря на ее заботы, старый дядя Труман умер. Это было незадолго до моего отъезда в Индию. Я старался утешить и развлечь нашу маленькую Герти. Она должна была перейти жить к одной даме, которая принимала в ней участие еще при жизни дяди Трумана. Перед отъездом я поручил Герти беречь мать и деда, и она свято исполнила мою просьбу.

Она не остановилась даже перед размолвкой с мистером Грэмом — отцом ее воспитательницы — и переселилась к моей матери, когда та заболела, чтобы всецело посвятить себя уходу за ней и за стариком.

Ребенком я любил ее как сестру; теперь меня влечет к ней другое чувство, которое не уйдет никогда.

Мистер Амори терпеливо выслушал до конца.

— Конечно, — сказал он, — ваша привязанность к ней делает вам честь. Положим, не всякая пошла бы на это, но молодому человеку, начинающему свою карьеру, нельзя так увлекаться и связывать себя с девушкой, не обладающей ни богатством, ни красотой, только из-за того, что она близка вам по воспоминаниям, как подруга детства. Разве вы уже обещали жениться на ней?

— Об этом еще не было речи, — ответил Вилли.

— Ну, так послушайте меня. Не поступайте опрометчиво. Ведь вы шесть лет ее не видели. Кто знает, какие перемены могли произойти в ней за это время. Подумайте, какова будет роль этой бедной сиротки, этой учительницы среди бездушного большого света…

— Я вам не говорил, что она была учительницей! — быстро перебил его Вилли. — Откуда вы это знаете?

Мистер Амори понял, что невольно выдал себя, но не подал виду и спокойно ответил:

— Говоря по правде, мистер Салливан, я видел эту девушку со стариком доктором.

— С доктором Джереми?

— Да. Как-то я встретил доктора Джереми, и с ним была Гертруда Флинт. Он мне рассказал о ней кое-что; все это рекомендует ее с самой лучшей стороны. Впрочем, я ведь предостерегаю вас от неравного брака не по отношению именно к ней, а вообще…

Вилли внимательно следил за выражением лица собеседника и ждал, что он скажет дальше. Мистер Амори продолжал:

— Да, так вот, эта Герти, как я и говорил, будет для вас большой обузой: она не создана для большого света. Я руководствуюсь простым здравым смыслом, советуя вам хорошенько все взвесить и обдумать, прежде чем решиться на такой важный шаг, от которого будет зависеть счастье вас обоих.

— Я верю, сэр, — ответил Вилли, — что все доводы, которые вы привели, весьма разумны. Я ценю вашу искренность и очень благодарен вам за доброе отношение. Но я докажу вам, что действую отнюдь не опрометчиво. Не скрою, мое желание разбогатеть было не лишено честолюбия: я знал, что богатство даст мне доступ в высший круг общества. Благодаря мистеру Клинтону я попал в этот круг раньше, чем ожидал. Когда весной мы приехали в Париж, моя близость к его семье и его дружеское расположение сразу открыли мне все двери. Его здоровье не позволяло ему участвовать в развлечениях дочери; поэтому мне приходилось сопровождать мисс Клинтон, которая страстно любит светскую жизнь. Я был опьянен. Все льстило моему тщеславию. Оглядываясь назад, я часто удивляюсь, как я мог устоять против тех искушений, которые подстерегали меня со всех сторон. Должно быть, воспоминание о матери сдерживало меня и не давало пропасть. Чем ближе я узнавал жизнь и нравы большого света, тем яснее понимал многое, чего сперва просто не замечал. Меня поражали его суетность и пустота. Я видел, что под внешним лоском, под утонченной вежливостью нередко кроется невежество, безнравственность и лицемерие.

— Вы очень проницательны, — заметил мистер Амори, — и для меня удивительны такие взгляды у молодого человека. Надо много наблюдать, многое испытать в жизни, чтобы прийти к таким заключениям.

— Да, разумеется, это явилось не вдруг, — согласился Вилли. — Я начал замечать ложный блеск этого круга только тогда, когда рассеялся туман, застилавший мне глаза. Кто знает, может быть, несмотря на воспоминание о той, которая неизменно жила в моем сердце, я увлекся бы какой-нибудь из прелестных девушек, с которыми приходилось сталкиваться в свете. Но из всех женщин, которых я знал более или менее близко, ни одна не могла сравниться с ней. Ее ум, самоотверженная, любящая натура — все это де лает ее способной дать счастье тому, с кем она свяжет свою жизнь. Вы ошибаетесь, полагая, что Гертруда может оказаться помехой для того, кто изберет ее подругой жизни. Вы говорите, что у нее нет средств, что она бедна, — пусть так. Но у нее золотое сердце!

Вы так красноречиво распространяетесь о женской красоте. Не знаю, какова теперь Гертруда. Когда я уехал, она была ребенком. Говорили, что со временем она станет недурна. Но я совершенно не обращал на ее внешность внимания! Я любил эту милую рожицу, большие глаза, светившиеся умом, подвижные черты. Конечно, за шесть лет она, наверное, сильно изменилась; но я надеюсь, что время не унесло того, что я больше всего ценю в ней. Моя любовь относится к ее внутренним качествам, каких я не встречал больше ни в ком. Я ищу домашней семейной жизни, тихой и счастливой. Жизни с подругой, которая будет мне по душе, которая станет мне помощницей, с которой мы пойдем рука об руку навстречу любым невзгодам, поддерживая друг друга нравственно и сливаясь друг с другом душой.

— А та, которую вы так любите, вы в ней уверены?.. — с трудом вымолвил мистер Амори и остановился на полуслове.

— Нет, — серьезно ответил Вилли. — Я не уверен, что мои надежды сбудутся. Ведь вполне может быть, что Гертруда и думать забыла обо мне… Мне будет тяжело это пережить. Но любить ее я не перестану!.. С тех пор как я вернулся в Америку, я всей душой стремился увидеть ее. Пока мне это не удалось. Но завтра же я поспешу к ней!

Он протянул руку, которую мистер Амори горячо пожал; прощание было сердечнее, чем встреча.

— Прощайте, — сказал Филипп, — и поверьте, что я искренне желаю вам успеха.

«Странный человек! — думал Вилли, возвращаясь в свой отель. — Как он сердечно пожал мою руку, когда я уходил! Как он дружески простился со мной, несмотря на то, что встретились мы далеко не по-приятельски. К тому же я весь вечер настойчиво отвергал все его советы…»

— Мисс Гертруда! — воскликнула миссис Прим, отворяя дверь. — Господи помилуй! Этого недоставало! Никак вы сами снимаете занавески у миссис Грэм. Охота вам, мисс Гертруда! Ведь они приедут не раньше, чем через две недели, и миссис Эллис успела бы все сделать сама!

— Да мне нечего делать, миссис Прим.

Гертруда подняла глаза на старую кухарку и приветливо прибавила:

— А ведь приятно снова очутиться у себя дома, не правда ли?

— Еще бы! — охотно согласилась миссис Прим. — И по правде сказать, я часто думаю, как славно было бы, если бы никого больше и не прибавилось…

Гертруда улыбнулась:

— Да, сейчас здесь так, как было раньше, давным-давно, когда я приехала сюда первый раз маленькой девочкой…

— Боже милостивый! Да вы и теперь еще ребенок! Ради Бога, мисс Гертруда, не думайте, что вы стареете. Надо считать себя молодой — и никогда не состаришься! Посмотрите, к примеру, на мисс Патти Пэтч…

— А я, кстати, как раз хотела спросить о ней, — сказала Гертруда, снова принимаясь за занавески. — Как она? Жива, здорова?

— И жива, и здорова, и умирать не собирается. Я и шла вам сказать: булочник просил передать, что мисс Патти хочет как можно скорее вас увидеть. Но, по-моему, мисс Гертруда, спешить нечего, успеется. Вам нужно еще немного отдохнуть, а то вы не слишком хорошо выглядите.

— Она просит меня прийти? Бедная старушка! Непременно пойду после обеда; вы не беспокойтесь, миссис Прим, я совершенно здорова.

Сомнения и неизвестность так измучили Гертруду, что она обрадовалась случаю немного развлечься.

Мисс Патти сидела у камина, скрючившись от ревматических болей. Она от души обрадовалась Гертруде и закидала ее вопросами, особенно о жизни в Саратоге, о последних модах и общественных развлечениях.

— А как же, душечка, насчет жениха? Неужели никого не нашлось по душе? — спросила она, когда Гертруда терпеливо рассказала ей все, что интересовало пожилую даму. — А право же, жаль! Не потому, конечно, что уходит время, — вы еще так молоды, — но как приятно делить жизнь с человеком, которого любишь! Да, а так ведь — сколько приходится переносить неприятностей! Я не задумываясь улетела бы куда-нибудь, только чтобы быть подальше от моих родственников. Я уже думала, что отделалась от них навсегда, но в этом году они открыли мое убежище.

— Я не знала, что у вас есть родственники; но, похоже, чувства у них далеко не родственные.

— О! — воскликнула мисс Пэтч. — Я благодарю судьбу, что они не носят мое имя: они недостойны его, так они низки и грубы! Их три брата, и один хуже другого. Старший приходит ко мне, чтобы запугать меня; держит себя высокомерно и называет меня «тетушкой», по-видимому, заявляя таким образом о своем родстве. Он воображает себя моим наследником! Двое других просто босяки! И Бог с ними! Пусть и остаются кем были! Вы меня понимаете, мисс Гертруда, вы девушка умная, и я хочу просить вас оказать мне услугу, о которой прежде и не думала. Я звала вас, чтобы написать завещание.

Голос старушки дрожал, она, казалось, была так растрогана, что Гертруде стало ее жалко. Она сказала, что готова исполнить ее желание.

К величайшему удивлению Гертруды, мисс Патти прекрасно знала форму завещания и сама продиктовала его Гертруде. Затем оно было должным образом засвидетельствовано и запечатано. Своим наследником мисс Пэтч назначила Вильяма Салливана.

К чести Вилли следует сказать, что он впоследствии не пожелал воспользоваться довольно значительным капиталом мисс Патти, а распределил его между ее беднейшими родственниками.

Гертруда провозилась часа два, пока закончила завещание и смогла отправиться домой. Небо было покрыто тучами, шел мелкий дождь; впрочем, идти было не так уж далеко, и ее лишь слегка намочило. Но это не укрылось от Эмилии.

— Твое платье промокло, душа моя, — сказала она. — Пойди в гостиную и обсушись у камина. Я спущусь только к чаю. А отец там, и будет тебе очень рад — он с самого обеда сидит в одиночестве.

Мистер Грэм расположился у ярко горевшего камина; он что-то читал, иногда задремывая. Гертруда села было рядом с ним на низком табурете, но пламя камина было слишком горячо, и она перешла на диван в другом конце комнаты.

Не успела она сесть, как позвонили.

Вошел Вилли.

Гертруда встала; она дрожала так, что не могла сделать ни шагу. Вилли подошел, внимательно посмотрел на Гертруду, поклонился и после минутного колебания спросил:

— Мисс Флинт… здесь?

Щеки Гертруды вспыхнули; она не смогла произнести ни слова.

Но краска ее выдала. Вилли узнал свою подругу.

— Герти! Неужели это ты?.. — воскликнул он, ласково взяв ее за руку.

Неподдельная радость, с которой он произнес эти слова, сразу успокоила ее. Перед ней был Вилли, прежний Вилли, ее друг, товарищ ее детских игр, и она нашла в себе силы прошептать:

— О, Вилли, наконец-то ты вернулся! Как я рада тебя видеть!

Их голоса разбудили мистера Грэма; он обернулся и встал.

Вилли оставил руку девушки и подошел к нему.

— Мистер Салливан, — сказала Гертруда, представляя его.

Поздоровавшись, все трое сели; но разговор не вязался: чувствовалась общая неловкость.

Оба не могли решить, с чего начать разговор, а присутствие мистера Грэма только осложняло дело. Наконец Вилли нашелся первым:

— Я едва узнал тебя, Гертруда, или, если честно, совсем не узнал.

— Ты тоже очень изменился, Вилли…

— Климат Индии сильно меняет людей, — ответил Вилли. — Но трудно представить, чтобы я изменился настолько, насколько изменилась ты. Ведь когда я уезжал, ты была еще совсем ребенком.

— Когда ты уехал из Калькутты? — спросила она.

— В конце февраля. Весну я провел в Париже.

— Ты не писал мне об этом, — дрогнувшим голосом заметила Гертруда.

— Я со дня на день собирался уезжать оттуда и хотел сделать тебе сюрприз.

Она почувствовала, что не сумела достаточно ясно выразить свое удивление, и поспешила добавить:

— Я беспокоилась и сердилась. Но я очень рада, что наконец вижу тебя, Вилли!

— Ну, думаю, не так, как я, — сказал он, понизив голос. — Чем больше я гляжу на тебя, тем больше вижу свою прежнюю Герти. И начинаю думать, что мне следовало предупредить тебя о своем приезде.

— Нет, — улыбнувшись, возразила Гертруда, — я люблю сюрпризы. Разве ты забыл?

Манеры Вилли совершенно не изменились, он говорил так же ласково и сердечно, как прежде.

Как раз в эту минуту птички в клетке, подвешенной к окну, возле которого сидел Вилли, принялись чирикать. Он взглянул вверх.

— Это твои птички, — сказала Гертруда.

— Все живы и здоровы?

— Все.

— Ты, значит, хорошо их берегла. Они нежные и редко выживают.

— Я их очень люблю…

— Как здоровье мисс Грэм? — спросил Вилли.

Гертруда ответила, что Эмилия еще не оправилась от потрясения, вызванного недавней катастрофой.

Зашла речь о крушении; Гертруда умолчала о том, что была в числе пассажиров погибшего судна. Вилли строго осудил беспорядки в пароходстве и преступную небрежность капитанов, которая привела к таким трагическим последствиям. У него тоже были знакомые на этом пароходе, но он не знал, что и мисс Грэм была там. Разговор становился все более непринужденным.

Речь шла о жизни в Калькутте, о парижских новостях, о педагогической деятельности Гертруды, но о том, что лежало на сердце у обоих, не было сказано ни слова.

Присутствие мистера Грэма мешало им говорить вполне откровенно.

Вошел лакей и доложил, что чай подан. Мистер Грэм встал с места; поднялся и Вилли. Мистер Грэм холодно пригласил его остаться; Гертруда тоже попросила не уходить, но Вилли решительно отказался, и она поняла, что его задел холодный прием мистера Грэма.

Старик вообще не любил молодежь; кроме того, он не забыл, что Гертруда покинула их из-за семьи Вилли, и это воспоминание не могло не сказаться на его отношении к гостю.

Гертруда проводила своего друга до дверей. Дождь прошел, но гудел сильный ветер, и становилось холодно. Вилли, взяв руки девушки, взглянул на нее, как будто хотел что-то сказать, но, увидев, что она избегает его взгляда, грустно пробормотал:

— До свидания, — и, пообещав приехать завтра, быстро вышел.

А Гертруда смотрела ему вслед, пока стук колес экипажа не дал ей знать, что он уехал. Тогда она убежала в свою комнату.

Ей хотелось побыть одной…

Как ни храбро она выдержала первое свидание, которого так ждала и так боялась, Гертруда чувствовала, что самое трудное еще впереди, и мужество готово было ее покинуть. Если бы Вилли сильно изменился, она могла бы разлюбить его. Но он вернулся таким, каким был: та же прямота, то же благородство, та же приветливость. Это тот Вилли, которого она знала и любила. Он ничего не забыл, вплоть до мельчайших подробностей их далекого детства.

Кто-то тихо постучал в дверь.

Думая, что ее пришли звать к чаю, она, не вставая с постели, сказала:

— Бригита, это ты? Я не хочу ужинать.

— Я не затем, барышня, я принесла вам письмо.

Гертруда одним прыжком вскочила с кровати и открыла дверь.

— Какой-то мальчик дал мне его и удрал, — сказала Бригита, передавая ей пакет.

Гертруда распечатала конверт, вынула несколько густо исписанных листков и начала жадно читать.

Вот содержание письма.

«Моя милая дочь, мое милое, дорогое дитя!

Моя дочь, моя добрая, нежная дочь!

Теперь, когда твои собственные слова успокоили меня относительно самого главного, а именно, что мое имя не было запятнано в твоих глазах и ты не осудила отца, я поведаю тебе историю моей жизни и докажу, что ты моя дочь, и ты поверишь мне, полюбишь и, может быть, не откажешь мне в доверии, которого меня несправедливо лишили.

Я не скрою ничего, как это ни тяжело для меня.

Мистер Грэм — мой отчим. Связанный таким образом с теми, кто так дорог тебе, я все же несу их проклятие, потому что не только моя рука (о, не презирай меня, Гертруда!) погрузила в вечный мрак несчастную Эмилию, но помимо этого ужасного несчастья я был еще обвинен и в бесчестном поступке. Живя под тяжестью этого проклятия, безнадежно осужденный, я все же невиновен. Ты поймешь это, если поверишь моему рассказу.

Природа наделила меня строптивым характером, а воспитание только усугубило его. Я был кумиром моей слабохарактерной матери; за ее любовь я вечно благословляю ее память, но у нее не было воли обуздать и подчинить себе своевольный и неуравновешенный характер сына. Я не был ни злым, ни испорченным, и хотя и дома, и среди товарищей я любил главенствовать, у меня было много друзей. Моя мать вновь вышла замуж, и вскоре я с горечью почувствовал, в какие цепи собирается заковать меня мистер Грэм, ее муж. Если бы он обращался со мной ласково, по-человечески, если бы он старался завоевать мою любовь (а это было совсем не трудно, потому что по своей горячности я был склонен и к сильной привязанности, и к глубокой благодарности), он мог бы оказать огромное влияние на мой неустановившийся характер.

Но он обращался со мной сдержанно и холодно. Он с пренебрежением оттолкнул мои лучшие побуждения, когда по настоянию матери я назвал его отцом. Но, отвергнув это звание, он пользовался его преимуществами, оскорбляя меня этим на каждом шагу и настраивая против себя.

Два факта усиливали мою неприязнь к отчиму: я знал, что всецело материально завишу от его милости, а ненависть ко мне мистера Грэма, оказывается, объяснялась старинной враждой его с моим отцом.

Но как ни сильна была борьба в моем сердце, власть мистера Грэма оказалась сильнее; я был еще ребенком, к тому же я не мог оставаться глухим к мольбам матери, которая умоляла меня из любви к ней покориться. Редко, только в случаях особенной несправедливости, я бунтовал открыто. Так проходили годы. И хотя моя любовь к мистеру Грэму не увеличивалась, но привычка, интерес к наукам и приобретенное умение владеть собой постепенно сделали мою жизнь более или менее сносной.

К тому же моя привязанность к Эмилии и ее отношение ко мне вознаграждали меня за все неприятности. Я любил ее не потому, что она была всегда моей заступницей пред отцом, и не потому, что она подчинялась моим желаниям и во всем помогала мне, но потому, что наши характеры были как будто созданы один для другого; чем старше мы становились, тем теснее была наша дружба, и только варварская рука могла разорвать ее.

Умерла мать. Против своего желания я служил тогда в торговом доме мистера Грэма и продолжал жить в его семье. Но вдруг и без всякой видимой причины мистер Грэм повел себя со мной так жестоко, что моя гордость восстала; нравственные пытки, которым он подвергал меня, доводили меня до бешенства. Он хотел отнять у меня единственное утешение — Эмилию. Не буду рассказывать здесь ни о его побуждениях, ни о тех средствах, которые он употреблял; скажу только, что все это превратило мою антипатию к нему в сильнейшую ненависть, а мое безотчетное неповиновение — в открытую и решительную борьбу.

Вместо того чтобы подчиниться этой тирании, я все время изыскивал способы видеться с Эмилией и пользовался любым случаем, чтобы даже в присутствии отца говорить ей о своем желании никогда не расставаться с ней.

Эмилия заболела, и целых шесть недель я не видел ее. Как только она поправилась, я стал искать возможность повидаться с ней и, наконец, такой случай представился. Мы около часа сидели и разговаривали в библиотеке, когда вошел мистер Грэм — с таким лицом, какого я никогда не забуду. Мне казалось, что я подготовлен к любым последствиям его появления, но то, что случилось, было для меня полной неожиданностью.

Я думал, что он обвинит меня в неподчинении его воле, которую он неоднократно выражал, и открыто выразит свое желание воздвигнуть барьер между Эмилией и мной, и готов был ему возражать. Но, накинувшись на меня с градом самых грубых обвинений, он, среди прочего, посмел обвинить меня в мошенничестве — в подделке подписи.

До этого я был только сильно раздражен, но теперь, охваченный бешенством, я поднял руку, и не знаю, что я мог сделать, если бы душераздирающий крик Эмилии не отрезвил меня. Я обернулся и увидел, что она без чувств лежит на диване.

Забыв все и только осознав, в какое состояние повергла ее эта сцена, я бросился к ней на помощь; рядом стоял столик, а на нем было несколько склянок. Я схватил то, что мне показалось просто освежающим, и в волнении пролил содержимое на лицо Эмилии. Не знаю, что это была за жидкость и для чего ее использовала миссис Эллис, но действие ее было моментальным. Я совершил непоправимое!

Эмилия как безумная заметалась по комнате и, наконец, забилась в угол. Я бежал за ней, испытывая не менее ужасную муку; но она отталкивала меня с дикими криками. Мистер Грэм, на время парализованный этой сценой, с бешенством накинулся на меня. Вместо того чтобы помочь мне поднять бедную Эмилию и хоть немного сжалиться надо мной, он возобновил поток своих оскорблений и стал обвинять меня в убийстве дочери. Он выгнал меня из дома со словами, которые и теперь еще звучат в моих ушах. Убитый горем, я не мог и не хотел противиться этому изгнанию.

Какую ужасную ночь я провел! Как мне передать свои страдания? Я шел куда-то с пылающей головой, в каком-то полубреду, тщетно стараясь собрать свои мысли. Но когда начало светать, я понял необходимость принять какое-то решение и составить план на будущее.

Все, что было у меня, — деньги, одежда и несколько ценных вещей, память о матери, — все осталось в моей комнате. Я решил еще хоть раз вернуться туда и пусть даже ценой самой страшной ярости мистера Грэма получить хоть какие-нибудь сведения об Эмилии. Но уже около дома я почувствовал, что не смею войти. Мистер Грэм, исчерпав все словесные оскорбления, пригрозил употребить силу, если я когда-нибудь перешагну порог его дома. Мне не хотелось драться с человеком, который и без того был жестоко наказан. Я решил никогда не попадаться ему на глаза. Но мне надо было увидеть Эмилию или хотя бы узнать, в каком она состоянии. Для этого надо было дождаться ночи.

Целый день я слонялся без всякой цели, со жгучей тоской в груди, даже не думая о пище. Часы казались мне бесконечными, и этот день был равен целому году страданий.

Наконец настала ночь, черная, туманная. Густая мгла окутывала весь город, и только подойдя совсем близко, я увидел дом мистера Грэма. Заметив карету доктора, я понял, что мистер Грэм дома, и не вошел.

Сквозь стекла входной двери я видел, как миссис Эллис несколько раз поднималась и спускалась по лестнице. Скоро показался доктор Джереми; он медленно шел в сопровождении мистера Грэма. Доктор собирался выйти, но его задержал мой отчим; судя по сильнейшей тревоге, которую выражало его лицо, он расспрашивал о здоровье дочери. Доктор стоял спиной ко мне, и его ответ я мог только угадать по лицу собеседника. Мистер Грэм, и так усталый и растерянный, с каждым словом доктора становился все более печальным и подавленным.

Этого было для меня достаточно, чтобы понять, что несчастье непоправимо. И я чувствовал, что главный виновник — я, и несчастный отец не мог проклинать меня больше, чем я сам проклинал себя. Но я не мог забыть и тех его слов, которые довели меня до такого состояния, что сам не знал, что делаю.

После отъезда доктора отчим вышел из дому. Когда при свете фонаря я увидел, что выражение горя на лице его уступило место обычному — спокойному и высокомерному, и понял, что он не ощущает такого раскаяния, какое грызло меня, я перестал жалеть его.

Когда мистер Грэм свернул за угол, я подкрался к дому, открыл дверь и вошел. Было тихо. В нижних комнатах не было никого. Я бесшумно поднялся по лестнице и проник в маленькую комнатку в конце коридора, смежную с комнатой Эмилии. Я долго простоял там; ниоткуда не доносилось ни звука. Наконец, боясь, что вернется мистер Грэм, я решил пройти в свою комнату на втором этаже, взять свои вещи, потом спуститься в кухню и справиться у миссис Прим об Эмилии. Это была милейшая женщина, и я был уверен, что она не прогонит меня.

Первая часть моего плана была выполнена, и я спускался по черной лестнице к миссис Прим, когда неожиданно встретил миссис Эллис; она шла из кухни с чашкой в руке. Эта женщина всего несколько недель жила в доме; мистер Грэм нанял ее, чтобы шпионить за мной, и я не выносил ее. Она прекрасно знала все подробности происшествия и была свидетельницей моего изгнания. Увидев меня, она вскрикнула, выронила чашку и хотела бежать, как от дикого зверя.

Я преградил ей путь и заставил остановиться и выслушать меня. Но я не успел сказать ни слова.

— Вы хотите выжечь мне глаза, как ей, злодей? — закричала она.

— Где Эмилия? Пустите меня к ней.

— К ней? Негодяй! Нет, вы и так достаточно заставили ее страдать. Пожалейте ее и оставьте в покое!

— Что вы хотите сказать? — воскликнул я, схватив ее за руку и тряхнув изо всех сил, потому что ее слова жгли мое сердце, как раскаленное железо.

— Я хочу сказать, что Эмилия никого больше не увидит, а если бы и увидела, так вы были бы последним, кого ей хотелось бы видеть.

— Значит, она ненавидит меня?

— Ненавидит ли она вас? О да!.. И даже больше: она не может найти слов для выражения своей ненависти! В минуты страданий она говорит: «Жестокий! Злой!» Она дрожит при звуке вашего имени, и его запрещено произносить при ней.

Больше я не стал слушать и убежал. Этот момент решил мою участь. Гром грянул и раздавил меня. Надежда, счастье, удача, доброе имя — все потеряно… Оставался последний луч во мраке — Эмилия, единственная, в кого я верил. С этой утратой уходила моя молодость, моя вера, моя жизнь. Я был ничто на этой земле; теперь мне было безразлично, куда идти и что со мной станет…

С тех пор я стал другим человеком. До того дня моей мечтой было стать благодетелем людей; теперь я видел в них врагов, с которыми надо неустанно сражаться.

Не знаю, каким путем я шел из дома мистера Грэма. Я не помню ни одной улицы, хотя все они были мне знакомы.

Один раз сознание вернулось ко мне, и я понял, что оказался на набережной; помню, что я ощущал непреодолимое желание одним прыжком найти забвение в темных водах реки.

Простая случайность помешала мне.

Мое внимание привлек плеск весел; я увидел лодочку, которая причалила к тому месту, где я стоял; на набережной послышались торопливые шаги и, обернувшись, я увидел при свете луны здоровенного моряка; он нес под мышкой свою морскую куртку, а в руках — потрепанный саквояж. У него было добродушное лицо, и, проходя мимо, он дружески похлопал меня по плечу и весело воскликнул: «Ну что, а не поехать ли и тебе с нами?»

Сам не знаю, как это вышло, но я согласился. Он пристально посмотрел мне в лицо, окинул взглядом мой костюм и, ни о чем не расспрашивая, — ни о том, кто я такой и есть ли у меня средства заплатить за проезд, со смехом крикнул: «Тогда милости просим в лодку!»

Очевидно, он думал, что я шучу. Но я прыгнул в лодку и через несколько минут очутился на небольшом корабле. Мне было решительно все равно, куда он идет. Через два дня я узнал, что мы шли в Рио-де-Жанейро.

На пароходе была еще одна пассажирка, Люси Грэй, дочь капитана. В первые дни я почти не замечал ее и, может быть, до конца пути не обратил бы внимания на этого полуребенка, если бы мое странное поведение не побудило ее действовать так, что я сначала удивился, а потом заинтересовался. Мой беспокойный вид, постоянно тревожное состояние духа, отвращение к пище, безразличное отношение ко всему происходящему вокруг крайне изумили ее и возбудили в ней сострадание. Вначале она решила, что я ненормальный, и держала себя со мной соответственно. Она садилась напротив и целый час могла рассматривать мое лицо, даже не подозревая, что я тоже глядел на нее, а потом уходила с глубоким вздохом. Иногда она приносила мне что-нибудь вкусное и просила съесть; тронутый ее вниманием, я охотнее принимал пищу из ее рук. Кончилось тем, что она стала заботиться обо мне. Но когда я стал спокойнее, когда волнение перешло в меланхолию, которая все же была не так ужасна, как лихорадочное возбуждение первых дней, она стала сдержаннее. А когда я наконец овладел собой и смог принимать участие в общей жизни, Люси начала держаться от меня подальше, и для того чтобы сказать ей что-нибудь, я должен был ее искать. Она явно избегала меня.

Как-то дурная погода загнала меня в каюту, где Люси обычно сидела и читала. Мы часто бывали там вместе, тем более что капитан Грэй (тот самый моряк, который пригласил меня), был этим доволен. Этот добряк не меньше дочери огорчался, глядя на меня, и думал, что эти беседы разгонят мою грусть.

Робость Люси понемногу исчезла, и постепенно я перестал быть для нее чужим. Мы разговаривали, или, вернее, она говорила со мной свободно; несмотря на ее любопытство, я упорно молчал о себе. Но она все же делала попытки развлечь меня и с наивной откровенностью рассказала мне почти все о своей жизни. Иногда я слушал ее внимательно, но случалось, что, погруженный в горестные воспоминания, я забывал о ее присутствии.

До четырнадцати лет она жила с матерью в маленьком домике на мысе Код. Их семейный очаг лишь изредка оживлялся присутствием отца. Когда он приезжал, они отправлялись в соседний город, где стоял его пароход, и там проводили несколько недель беззаботного счастья; потом возвращались домой, опечаленные отъездом веселого капитана, и начинали считать месяцы и недели до его возвращения.

Люси рассказала мне о смерти своей матери, о горе, которое она пережила, и о том, как плакал отец, когда вернулся из плавания. С тех пор она постоянно жила на пароходе, и в бурю, когда капитан стоял на посту, а она оставалась одна в каюте и слушала завывание ветра и перекаты сердитых волн, девочка чувствовала себя несчастной и одинокой.

Слезы стояли у нее в глазах, когда она говорила об этом, и я с сочувствием смотрел на нее, как на сестру, посланную судьбой.

Однако я стал таким нелюдимым, что шутки капитана и веселый, музыкальный смех его дочери задевали меня как личное оскорбление. Но и она тоже вдруг становилась серьезной и даже печальной, когда видела скорбь на моем лице.

Дитя мое, я должен описать тебе множество событий за долгие годы. Поэтому мне придется только кратко излагать факты. И я не стану описывать ужасную бурю, длившуюся два дня и одну ночь, во время которой бедная Люси почти обезумела от страха. Но я, равнодушный к опасностям и к бушующей стихии, в свою очередь имел возможность ободрять и поддерживать ее. Этот случай, как и многие другие за наше долгое путешествие, внушил ей большое доверие ко мне, но впоследствии это стоило мне тяжелых испытаний…»

«Капитан Грей умер. Оставалась неделя пути до места назначения, когда он тяжело заболел; за три дня до того, как мы бросили якорь в Рио-де-Жанейро, добрый моряк скончался. Мы вместе с Люси ухаживали за больным. Я закрыл глаза покойному и унес его бесчувственную дочь на другой конец парохода. Мои дружеские слова привели ее в себя, но когда она осознала свое одиночество, то впала в еще более тяжелое состояние. Капитан Грей не оставил никаких распоряжений относительно дочери, да это было и не нужно, как показало состояние его дел. Бедная Люси не напрасно предавалась отчаянию. Она осталась без родных, без денег и приближалась к чужому берегу, где сироте не было приюта. Мы похоронили ее отца в волнах; исполнив эту печальную обязанность, я подошел к Люси с целью попытаться объяснить ей ее положение и поговорить о будущем. Мы приближались к порту, и через несколько часов должны были покинуть пароход. Она слушала меня, но ничего не отвечала.

Тогда я сказал, что должен покинуть ее, и спросил, что она собирается делать. Вместо ответа Люси зарыдала. Я утешал ее как мог.

Прерывающимся голосом она стала молить меня о жалости. С детской простотой она просила не покидать ее; говорила, что она одна на свете, что на берегу она окажется среди чужих людей, умоляла не дать ей пропасть в одиночестве.

Что делать? Жизнь моя не имела цели. Оба мы были сиротами и оба несчастны. Я нашел человека, которому моя жизнь может быть полезной. И хотя я мог спасти ее только от нужды, но это было лучше, чем то, что могло ожидать ее без меня.

Единственным свидетелем нашей свадьбы, которая состоялась через несколько часов после нашего разговора, был старый, закаленный в бурях матрос, знавший и любивший Люси с детства. Имя его, быть может, тебе знакомо: его звали Бен Грант. Но его преданность Люси и погубила ее, как ты узнаешь позже.

С большим трудом я нашел работу у человека, который неожиданно оказался старинным другом моего отца. Он согласился взять меня к себе в контору; иногда он посылал меня в другие города. Служба была постоянная и выгодная; мы перестали нуждаться.

Доброта и веселый нрав даже в нужде не покидали Люси. Она была как цветок, выросший на могиле моих надежд. Но он был рано отнят у меня…

Через два месяца после твоего рождения, дитя мое, и еще раньше, чем ты научилась узнавать отца, я был послан в один из отдаленных от Рио городов. Я аккуратно писал, но мне кажется, что ни одно мое письмо не было получено. Дела забросили меня еще дальше. Спустя месяц я заболел свирепствовавшей в той местности желтой лихорадкой и несколько недель провел между жизнью и смертью. Но страдания мои были ничто в сравнении с тем беспокойством, которое я испытывал, думая о Люси и о тебе. Я рисовал себе всевозможные ужасы, но ни один из них не был ужаснее действительности, которая ожидала меня, когда после болезни я отправился в Рио — без денег, изнуренный, едва прикрытый лохмотьями. Я пришел в свой дом. Он был пуст. Мне посоветовали уехать из этой местности, так как эпидемия той самой болезни, которой переболел я, почти опустошила всю округу. О жене и ребенке никто ничего не мог мне сказать. Я побежал в то ужасное место, где складывали трупы неизвестных, но среди этих полуразложившихся останков я не смог узнать любимых лиц. Целыми неделями скитался я по городу в надежде, что кто-нибудь скажет мне, где Люси, но ни одна живая душа не слышала, что с ней сталось. Я ходил по улицам и по набережной, разыскивая Бена Гранта, которому я поручил тебя с матерью, когда уезжал, но и о нем никто ничего не знал.

Первой моей мыслью было то, что Люси, так долго не получая известий, справится обо мне у хозяина, и, найдя свою квартиру пустой, я прежде всего отправился к нему. Но он тоже пал жертвой эпидемии. Контора была закрыта, дело ликвидировано. Я продолжал свои поиски до тех пор, пока не угасла последняя надежда. Убедившись наконец, что рок продолжает преследовать меня, я сел на пароход и покинул страну, о которой остались такие ужасные воспоминания.

С этих пор начались мои скитания — без конца и без отдыха, и в них прошла вся последующая жизнь. Я объехал, считай, весь свет. Пустыня мне так же хорошо знакома, как и любой город; я знаю дикаря так же, как и цивилизованного человека, и из всего виденного заключил только одно: что мира нет нигде.

Один раз я посетил места своего детства. Неузнанный, незамеченный, я увидел лицо Эмилии, довольное и счастливое, несмотря на слепоту. У камина сидела юная девушка с книгой в руке. Я не понял тогда, что влекло меня к ней и почему мне было так приятно смотреть на нее. Не знаю, быть может, безумное желание войти, назвать себя, умолять Эмилию простить меня, услышать от нее слово прощения и взяло бы верх над страхом, но в это время вошел мистер Грэм, холодный и надменный, как всегда. С минуту я смотрел на него, потом скрылся и на следующий день уехал очень далеко.

Много раз мне хорошо удавались различные предприятия; это приносило мне временную независимость, и я мог предпринимать дорогие путешествия. Но я никогда не старался разбогатеть. Да и что мне было делать с деньгами? Однако случай принес мне богатство, которого я не искал.

Проведя целый год в прериях Запада с приключениями, которые показались бы тебе невероятными, я продолжал свой путь по этим землям — исключительно с целью удовлетворить свою потребность в скитаниях. В конце концов я очутился в краях, которые называли обетованной страной, но которые для многих эмигрантов стали страной обмана и разорения. А я, не искавший золота, был осыпан им. Я одним из первых открыл россыпи. На все заработанные деньги я купил обширный участок земли, не предполагая, что это пустое поле вскоре превратится в богатый город.

Однако это случилось, и я без труда приобрел огромное богатство.

Это было еще не все. Счастливый случай помог мне открыть такую жемчужину, в сравнении с которой ничто и вся Калифорния, и другие золотые россыпи.

Настал голод, за ним болезни и мор. Люди падали на дорогах, те люди, которые, стремясь собрать обильную жатву, не находили и колоса.

Несмотря на неприязнь, которую возбуждали во мне эти люди, я не мог не помогать тем, кто встречался на моем пути, и был за это вознагражден.

Как-то к моей палатке подполз несчастный — в лохмотьях, чуть живой, и умирающим голосом попросил подаяния. Я взял его в мое тесное жилище и постарался помочь ему. Он страдал от голода больше, чем от болезни, и, удовлетворив голод, стал очень грубо относиться ко мне и к моему гостеприимству. Через несколько дней он окреп. Желая отделаться от него, так как он стал казаться мне подозрительным, я предложил ему оставить меня и дал денег, чтобы он мог добраться до ближайших копей и устроиться там на работу. Но ему это не понравилось; он попросил позволения остаться до следующего утра — под предлогом, что скоро ночь, а у него нет крова.

Я, ничего не подозревая, не протестовал. В полночь (у меня чуткий сон) я проснулся и увидел, что мой жилец ограбил меня и собрался бежать. Мало того: когда я схватил его, он был готов убить меня. Но благодаря своей силе и ловкости я обезоружил его. Тогда он стал ползать у моих ног и молить о пощаде. Это его спасло: я позабыл о преступлении гостя и вернул ему свободу взамен этого сокровища.

По моему приказанию он вернул мне украденное золото. При этом из его карманов среди золотых монет к моим ногам упала драгоценность, которая была мне дороже похищенного золота.

Это было обыкновенное кольцо, некогда принадлежавшее моему отцу; до своего второго брака с мистером Грэмом моя мать носила его, потом отдала мне. Я всегда хранил его как самое дорогое наследство и в числе немногих других вещей унес из дома отчима. Я оставил его вместе с часами и другими ценностями Люси, когда уезжал из Рио, и оно теперь для меня было голосом из могилы. Я с волнением спросил своего пленника, где он взял кольцо, но вор упорно молчал. Только мое обещание освободить его от наказания, если расскажет, вырвало у него признание.

Человек этот был Стивен Грант, сын моего старого друга Бена. Он слышал от отца обо всех злоключениях твоей матери. Из его рассказа я понял, что честный, но недоверчивый Бен объяснял мое долгое отсутствие тем, что я решил покинуть семью. Бедное дитя, для которого мое прошлое было тайной, а многое в моем поведении необъяснимо, разделяло страхи и подозрения старого матроса. Она справлялась у моего хозяина, но тот, зная, что я заболел, не хотел огорчать ее и отвечал на ее вопросы так неопределенно, что подозрения Люси укрепились. Уезжать из дома она не хотела, все еще надеясь, что я вернусь, и жила там до тех пор, пока не начала свирепствовать ужасная эпидемия. К этому времени сила и бодрость изменили ей, и Бен, все больше и больше убеждаясь, что наивная Люси покинута, уговорил ее распродать все оставшееся имущество и бежать из зараженной местности, пока не поздно. И она уехала в Бостон на том судне, где Бен служил матросом.

Здесь, в Бостоне, в доме Нэнси Грант и закончилось печальное существование твоей матери. А ты, Гертруда, стала жить у жестокой женщины, которая с удовольствием прогнала бы тебя, если бы не боялась, что ее преступление обнаружится. Это была бессовестная кража, совершенная Нэнси и ее сыном у твоей матери. Нэнси воспользовалась краденым; часть драгоценностей сын продал и забрал деньги, а то, что ему понравилось, оставил себе.

Старое кольцо, которое теперь у меня, последовало бы за другими вещами, если бы не показалось ему слишком малоценным. Однако оно, хотя и временно, спасло вора от наказания. Я же не знал тогда, станет ли оно для меня ключом к счастью или самым ужасным проклятием. Я расспросил Стивена о тебе. У него не было больше причин скрывать правду, и он сказал, что ты жила у Трумана Флинта, а что было позже, не знает. Он знал только, что тебя приютил фонарщик…

Этого было достаточно. Я горел желанием найти свою дочь и поспешил возвратиться в Бостон. Мне нетрудно было напасть на след твоего благодетеля (хотя его уже давно не было в живых), потому что он пользовался очень хорошей репутацией. Я справился о его приемной дочери; девочку тоже не забыли в том квартале, где протекло ее детство.

Но, увы! В то время как я восхищенно слушал похвалы своей дочери, меня как гром поразили слова: “В настоящее время ее взяла на воспитание Эмилия Грэм, слепая барышня”.

Я направился в знакомую контору, и мне сказали, что вся семья Грэмов (и ты тоже) провела зиму в Париже, а теперь находится в Германии. Я сел на пароход и поехал в Ливерпуль, оттуда — в Баден-Баден.

При первом же случае я постарался познакомиться с миссис Грэм. Вскоре я узнал от нее, что вы с Эмилией остались в Бостоне и живете у доктора Джереми.

Я тотчас же уехал обратно и пришел к дому Джереми. Там с виду было пусто, и рабочий, который что-то чинил в доме, сказал, что хозяева уехали; он не мог сказать мне, куда именно, и предложил справиться у слуг. Я храбро позвонил. Ко мне вышла миссис Эллис, та самая женщина, которая двадцать лет назад сказала мне те ужасные слова, мой страшный приговор. Она спокойно выдержала мой испытующий взгляд, и я понял, что она не узнала меня.

Она сообщила мне, что Джереми уехали в Нью-Йорк и возвратятся не раньше, чем через две-три недели.

Ничто не могло быть благоприятнее этого обстоятельства. Я мог присоединиться к вам в путешествии и познакомиться в качестве случайного спутника.

Своей свободой действий я обязан слепоте Эмилии; я мог подходить к вам и даже бывать в вашем обществе. Эмилия не могла меня видеть, а доктор считал умершим. Но все же я боялся говорить в ее присутствии: она могла узнать мой голос. И только когда смерть смотрела нам в глаза, я не смог больше скрываться и заговорил.

Теперь ты должна понять, почему в течение этих недель я так внимательно прислушивался к твоим словам и оценивал твои действия; я старался по твоему лицу читать твои сокровенные мысли.

Особенно в тот день, когда я увидел тебя в горе, мне мучительно хотелось открыться тебе. Не раз я готов был потерять власть над собой, если бы не боялся Эмилии, великодушной ко всем, кроме меня. Я не мог примириться с мыслью, что после признания я из друга превращусь в ненавистного отца. Я предпочитал издали заботиться о своем ребенке.

Я молчал до того страшного часа, когда я невольно выдал свою тайну.

Сможешь ли ты полюбить меня, Гертруда? Я не хочу лишать тебя дома, где ты выросла, и не хочу отнимать у Эмилии ребенка, который ей дорог так же, как и мне. Единственное, чего ищет мое измученное сердце, — твоего обещания, что ты по крайней мере постараешься полюбить своего отца.

И я жду этого с тревогой и надеждой в старой беседке прямо напротив твоего окна».

Прочитав эту рукопись, Гертруда вскочила; листки рассыпались по полу. Через секунду ее уже не было в комнате. Она стремительно сбежала по лестнице, миновала переднюю и, прыгая через мокрые от росы грядки, помчалась в беседку, где ждал мистер Амори. Она кинулась ему на шею и, дав полную свободу долго сдерживаемым чувствам, разразилась слезами. Отец крепко прижал ее к своей груди и постарался успокоить:

— Ну, ну, дитя мое, перестань, ты пугаешь меня…

Гертруда подняла голову и улыбнулась сквозь слезы; изгнанник, долгие годы не видевший дружеской улыбки, почувствовал, как согревается его одинокое сердце.

— Ты полюбишь меня? — наконец произнес он прерывистым шепотом.

— Да я уже люблю вас! — горячо ответила Гертруда, снова обнимая и целуя отца.

При этих словах он опустил голову; по его лицу текли счастливые слезы.

Гертруда взяла его за руку; ее голос прозвучал твердо и решительно:

— Идем…

— Куда? — с удивлением спросил он.

— К Эмилии.

Он в ужасе отступил:

— Не могу…

— Но она ждет вас! Она плачет и молит Бога о том, чтобы вы вернулись.

— Эмилия? Да ты не знаешь, что говоришь, дитя мое…

— Нет-нет, отец, это вы ошибаетесь. Эмилия вовсе не ненавидит вас, и этого никогда не было. Идем! Она сама расскажет вам, из-за какой роковой ошибки вы оба так долго и сильно страдали. Она все эти годы думала, что вас нет в живых…

В большой гостиной, с ее старинной мебелью, было очень уютно. В камине горел огонь. Свечи слабо освещали комнату, и причудливые тени скользили по стенам и по потолку.

Эмилия сидела у огня; пламя ярко освещало ее лицо.

Она пребывала в глубокой задумчивости и только изредка, когда порыв ветра ударял в окно, поднимала голову, как будто прислушиваясь.

Вдруг лай собаки заставил ее вздрогнуть. Послышались шаги… Эмилия испуганно вскочила; когда появились Гертруда и мистер Амори, она походила скорее на изваяние, чем на живое существо.

Гертруда выскользнула за дверь. Мистер Амори взял Эмилию за руки, опустился перед ней на колени и тихо-тихо назвал ее по имени.

Слепая опустила руку ему на голову и прошептала:

— Филипп! Неужели ты вернулся? Неужели это не сон?..

Проводя рукой по лицу и волосам Филиппа, она, казалось, хотела угадать, какие перемены произошли в нем с годами.

Немного успокоившись, Эмилия рассказала ему о своих надеждах, страхах, отчаянии. Филипп, в свою очередь, рассказал ей о своей жизни, о приключениях и испытаниях, о безвременной смерти Люси. Слезы текли из глаз Эмилии и капали на его руку, которую она держала в своей. Но когда она узнала, что та, которую она с такой любовью воспитала, — дочь Филиппа, ее сердце наполнилось благодарностью судьбе…

— Если бы я могла, Филипп, любить ее сильнее, то полюбила бы еще больше — из-за тебя и ее несчастной матери.

— Так ты, значит, прощаешь меня, Эмилия? — спросил Филипп.

— Филипп! — с упреком воскликнула Эмилия. — Неужели ты мог подумать, что я хоть на минуту, хоть в глубине души, обвиняла тебя?

— Но ты не говоришь о том, чего я никогда в жизни не забуду. Когда ты так ужасно страдала, ты не могла простить того, чья рука причинила тебе столько горя!

— О, Филипп, никогда, даже в минуты ужаснейших мук, я не обвиняла тебя. Мое сердце восставало против несправедливости отца, но в нем никогда не было никакой обиды на тебя!

— Значит, эта женщина солгала, когда сказала, что ты дрожишь при звуке моего имени?

— Если я и дрожала, Филипп, то только от ужаса из-за той несправедливости, которая обрушилась на тебя.

— Боже! — воскликнул Филипп. — Как же зло она меня обманула!

— Не надо так думать. Миссис Эллис тогда была чужой среди нас и не знала тебя. Если бы ты видел, как потом, когда пришло известие о твоей смерти, она убивалась и страдала, сознавая, что отчасти стала причиной твоего бегства, ты понял бы, что, несмотря на внешнюю суровость, у нее доброе сердце. Но теперь все это можно забыть!

Неожиданно открылась дверь и в гостиную вошел мистер Грэм.

Он взглянул на дочь, ожидая, что она представит его гостю. Но Эмилия молчала, а лицо Филиппа было невозмутимо.

Мистер Грэм направился к незнакомцу, но, встретив острый взгляд его орлиных глаз, остановился; он покачнулся, протянул руку, как будто пытаясь схватиться за что-то, и чуть не упал, но Филипп успел пододвинуть ему кресло.

Не было произнесено ни слова.

Наконец мистер Грэм, не отрывавший глаз от лица пасынка, воскликнул:

— Господи! Филипп Амори!

— Да, отец, — воскликнула Эмилия, взяв старика за руку, — это Филипп! Тот, кого мы считали умершим, вернулся к нам живым и здоровым!

Мистер Грэм встал и, опираясь на плечо дочери, подошел к Филиппу, стоявшему неподвижно, со скрещенными на груди руками: он не принял протянутой ему стариком руки.

Мистер Грэм обернулся к Эмилии и с горечью воскликнул:

— Я не могу порицать его! Я так виноват перед ним!..

— О да! — воскликнул Филипп. — Вы были более чем неправы! Вы погубили мою юность, разбили жизнь и запятнали мое честное имя!

Голова мистера Грэма склонялась все ниже и ниже под тяжестью его упреков.

— Нет, Филипп, нет, — возразил он. — Настоящий виновник был найден раньше, чем узнали, что я подозревал вас.

— Вы, значит, признаете, что это была ошибка?

— Да, да! Виноватым оказался мой главный конторщик. Это вскоре открылось, но, к несчастью, было уже поздно: вы исчезли. Согласитесь, что моя ошибка легко объяснима: этот человек двадцать лет служил у меня, и я верил в его честность.

— Ну, конечно, — возразил Филипп, — обвинение обязательно должно было пасть на меня…

— Я был неправ, Филипп, — ответил мистер Грэм, — но для этого у меня были свои причины… А теперь пожмем друг другу руки и забудем прошлое!

На этот раз Филипп не отказался, но рукопожатие его было холодно.

Мистер Грэм стал расспрашивать Филиппа о его жизни, и было видно, что он искренне интересуется судьбой пасынка.

Когда речь зашла о дошедшем до них слухе о его смерти, Филипп сообразил, что это было как раз в то время, когда он лежал в лихорадке и когда его хозяин сам потерял надежду на выздоровление Филиппа. Самое сильное впечатление на мистера Грэма произвело то обстоятельство, что девушка, воспитанная в его доме, оказалась дочерью Филиппа.

Уходя к себе в библиотеку, он несколько раз повторил:

— Какое удивительное совпадение!

Как только он вышел, тихонько открылась другая дверь, и Гертруда осторожно заглянула в гостиную.

Отец обнял одной рукой ее, а другой Эмилию и долго не отпускал их…

Было уже около полуночи, когда мистер Амори встал, чтобы проститься. Эмилия упрашивала его остаться, но он отказался.

— Филипп, — на прощание сказала Эмилия, — ты так и не помирился с моим отцом? Но ведь ты простишь его?

Помолчав немного, он ответил:

— Я прощу его, дорогая Эмилия. Со временем…

Гертруда проводила отца до дверей и пару минут постояла, глядя ему вслед; луна светила тускло, и вскоре его высокая фигура скрылась в ночной тьме.

Дядя Труман был похоронен на сельском кладбище в окрестностях города. От дачи мистера Грэма до этого кладбища было мили полторы, не более. Здесь же в одной ограде были похоронены и мистер Купер, и миссис Салливан.

На этих могилах Гертруда пролила немало слез; каждую годовщину она украшала их свежими венками.

В это утро, почти через неделю после описанных событий, она вновь отправилась на кладбище, и всю дорогу ее не покидали грустные мысли о Вилли.

За эти дни Вилли был у нее дважды, но с каждым его визитом все больше ощущалась неловкость. Несколько раз Вилли пытался поговорить откровенно, но Гертруда избегала этого. Ей было неприятно вспоминать, как она увидела его в Саратоге с Изабеллой Клинтон, тогда как была уверена, что после возвращения он первым делом придет к ней. Она объясняла это себе только тем, что старая дружба больше не существовала для него. Гертруда уже стала тяготиться этими свиданиями. Огорчало ее и то, что Вилли не чувствовал себя счастливым, и она горячо жалела друга своего детства.

Скоро показались высокие сосны, росшие у входа на кладбище. Она шла по главной аллее, медленно поднимаясь на взгорок. Казалось, здесь было тише, чем обычно. Ни звука кругом, только изредка прощебечет птичка… Среди этой торжественной тишины ею овладело то печальное и возвышенное настроение, которое охватывает нас при воспоминании об умерших близких.

Она свернула на боковую дорожку, прошла по узкой тропинке и очутилась у огороженного участка, где покоились ее друзья.

Место было тенистое и уединенное, с одной стороны укрытое выступом горы; с другой стороны столетний дуб простер над ним свои густые ветви. Простенькая железная решетка заросла посаженным Гертрудой плющом.

Девушка присела на камень у могилы дяди Трумана и несколько минут сидела задумавшись; затем встала, открыв корзинку, высыпала на траву цветы и принялась плести венок. Когда он был готов, она положила его на могилку старого Тру; оставшиеся цветы легли на два других надгробия. Потом Гертруда достала лопаточку и принялась выпалывать сорную траву и окапывать украшавшие могилы растения.

Закончив работу, она присела отдохнуть и снова задумалась; мысли вереницей сменяли одна другую. В тот день сравнялось девять лет со дня смерти дяди Трумана, но он стоял перед ней как живой. Эти воспоминания снова навели ее на мысль о том, кто был неразрывно связан с этими светлыми днями. Она так была поглощена своими мыслями, что невольно воскликнула вслух:

— Дорогой дядя, голубчик, вот мы вместе с тобой, только Вилли уже нет с нами!

— О, Гертруда! — раздался рядом знакомый голос. — Разве Вилли виноват в этом?

Она вздрогнула и обернулась; перед ней стоял тот, о ком она все время думала.

— Герти, скажи, почему ты разлюбила меня?

В ответ она только заплакала.

— В чем моя вина? — горячо продолжал он. — Чем я заслужил это? Неужели в твоем сердце не осталось хоть маленького уголка для друга твоего детства?

— Вилли! — воскликнула Гертруда. — Что ты говоришь?

— Разве ты не знала, что я люблю тебя? Не из-за тебя ли я терпел и тоску разлуки, и тяжелый, часто непосильный труд? Я надеялся, что впереди меня ждет счастье с тобой!

— Вилли, — перебила его Гертруда, — честно ли с твоей стороны так говорить? Разве ты забыл…

— Нет! — с жаром ответил он. — Я не забыл, что насильно мил не будешь. Я не буду стоять у тебя на дороге. Я уеду, но помни, что где бы я ни был, я не забуду тебя, и что бы ни случилось, ты всегда найдешь во мне друга!

— Вилли, — удивилась Гертруда, — но ведь ты изменяешь Изабелле! Что же мне думать о тебе?

— Мисс Клинтон! Значит, и до тебя дошел этот слух, и ты поверила этой сплетне!

— Сплетне? О, Вилли! — вскричала Гертруда. — Ты хочешь сказать, чтобы я не верила своим ушам и глазам? Я все знаю! Не скрывай от меня ничего, Вилли, скажи мне правду! Неужели я не сто́ю твоего доверия?

— Я не понимаю тебя, Гертруда. Если бы ты могла заглянуть в мое сердце, то увидела бы, что оно принадлежит одной тебе. А насчет мисс Клинтон твои глаза и уши обманули тебя…

— Нет, Вилли! А как же твои ухаживания за ней, твоя грусть при ее отъезде и нетерпение в ожидании ее возвращения? Когда ты говорил, что эти несколько дней покажутся тебе вечностью?..

— Постой! — прервал ее Вилли, — откуда ты все это знаешь?

— Откуда? Так ведь я увидела тебя в первый раз не в гостиной мистера Грэма! В парке в Саратоге, на берегу озера, на пароходе, шедшем в Олбани — я всюду видела тебя вместе с Изабеллой. Ты не узнавал меня, а я слышала твои слова, которые заставили меня поверить в то, что я считала невозможным…

— Послушай, Гертруда, — серьезно сказал Вилли. — Здесь лежит моя мать, которая учила меня быть правдивым и честным. Так пусть она будет порукой, что я скажу тебе только правду. Дай же мне объяснить, как все это было. Я был очень огорчен отъездом мисс Клинтон из Нью-Йорка; я старался отговорить ее от этой поездки и убеждал ее вернуться как можно скорее. Ты, наверное, не знаешь, что ее старик-отец, который любит ее без памяти и готов на любые жертвы, лишь бы ей хорошо жилось, был в то время при смерти. Меня возмущало равнодушие, с которым она покидала его, оставляя на руки чужих людей. Не мог же и я бросить его — человека, которому я столь многим обязан, которого я искренне люблю и уважаю. Что же удивительного в том, что я действительно с нетерпением ждал ее возвращения к отцу, потому что спешил туда, где ожидал более приветливого, более ласкового приема. И что же? Какой же прием я встретил?

— Но теперь ты знаешь причину, — ответила Гертруда, улыбаясь сквозь слезы.

— Так значит, никакой другой причины нет! — радостно воскликнул Вилли.

И тут же они в первый раз признались друг другу, как их детская дружба с годами переросла в более глубокое чувство, как их любовь окрепла в разлуке и что теперь она обещает им счастье на долгие годы.

— Но, Герти, — сказал Вилли, когда они уже собрались уходить, — как ты могла подумать, что я променяю тебя на Изабеллу Клинтон! Ты говоришь, она красавица, — пусть так. Но разве красота — это все? Одной красоты для счастья мало. Изабелла горда и бездушна. Ей скучно было сидеть дома и ухаживать за больным отцом; ей нужны были развлечения, поклонники… Теперь, когда мы снова вместе и уже никогда не расстанемся, — я так счастлив, Герти! Жаль только, что нельзя поделиться этим счастьем с теми, кто так любил нас обоих!

Солнце уже низко стояло на небе; его косые лучи пробивались между деревьями, и длинные тени ложились на дорогу, когда Гертруда и Вилли вышли из ворот кладбища.

Лошадь давно уже нетерпеливо фыркала; она за считанные минуты домчала их до места.

Подъезжая к дому, Гертруда сразу поняла, что произошло что-то необычное. Парадная дверь была открыта настежь, всюду мелькали огни, и пламя от камина, топившегося в гостиной, играло на стеклах окон. А когда они подъехали ближе, то увидели, что прихожая завалена сундуками и чемоданами: вернулась миссис Грэм.

Конечно, для Гертруды это нашествие было некстати, особенно теперь, когда ей хотелось представить Вилли как своего жениха Эмилии и своему отцу; ей не терпелось поделиться с ними своим счастьем.

Вилли в восемь часов обязательно должен был быть в Бостоне; он тотчас уехал в город, а Гертруда, не успев отворить калитку, сразу очутилась в объятиях Фанни Брюс. Та слышала о крушении, и они впервые виделись после этого. Гертруда спросила у нее, приехала ли миссис Грэм.

— Все, все приехали! И миссис Грэм, и Китти, и Изабелла, и еще маленькая девочка, и больной господин… Кажется, мистер Клинтон. Был и еще один господин, только он уехал.

— Кто же это?

— О! Такой высокий, с черными глазами и важным видом; очень красивый, только седой, как старик… Он не с ними приехал. Когда я пришла, он уже был здесь, а потом уехал.

Они дошли до дома, и Гертруда, отворив дверь, услышала голос миссис Грэм:

— И подумать только, что там были и вы, и наша Изабелла! Бедняжка! Она до сих пор не может опомниться! И Гертруда тоже там была! Говорят, она замечательно себя держала…

Она обернулась: в комнату входила Гертруда. Миссис Грэм подбежала к ней и горячо расцеловала.

— Ах! — воскликнула она. — Надо последовать примеру девочек и пойти стряхнуть с себя всю эту пыль. Где Бригита? Я хотела, чтобы она отнесла наверх мои вещи.

— Я помогу вам, — сказала Гертруда, взяв дорожный мешок, и пошла рядом с миссис Грэм. Она накинула на руку шарф, который валялся на полу, а на ходу поддерживала накидку, сползавшую с плеч миссис Грэм.

На первой площадке к ней бросилась Китти и сердечно расцеловала.

Наверху к ним вышла Изабелла, чем-то очень недовольная. Но, увидев Гертруду, она почти ласково обняла ее.

— Я очень рада видеть вас, — сказала она, — хотя не могу глядеть на вас без содрогания: вы напоминаете мне тот ужасный день, когда мы обе чуть не погибли. Как мы все-таки счастливо отделались, когда столько народа погибло в волнах! Я до сих пор все еще поражаюсь вашему спокойствию, Гертруда… Но не будем больше говорить об этом, мне и думать-то страшно! — она передернула плечами, а потом ее лицо приобрело свое обычное недовольное выражение.

— Китти, я думала, что ты принесешь воды, — сказала она Китти, которая только что поднялась с чемоданом тетки.

— Дайте мне кувшин, — предложила Гертруда, — мне все равно надо спуститься, и я пришлю вам воду с Бригитой.

— Благодарю, — сказала Белла.

— Нет, нет, Гертруда, я сама сбегаю! — крикнула Кити, но Гертруда уже ушла.

Миссис Эллис была возмущена.

— Подумать только, — воскликнула экономка, — приехать впятером, даже не предупредив! Дома ничего нет, ни пирожков, ни ветчины… А с дороги всем только подавай!..

— Ну, если они голодны с дороги, миссис Эллис, то поедят и солонины, и сухарей, и простого печенья, — успокоила ее Гертруда. — Дайте-ка мне ключи и не волнуйтесь, все обойдется.

Стол был накрыт, и всего оказалось вдоволь. Миссис Эллис с гордостью осмотрела столовую и, встретив сияющие глаза и веселую улыбку девушки, воскликнула:

— Глядя на вас, Гертруда, можно подумать, что вы не нарадуетесь их приезду!

Гертруда промолчала, продолжая доставать салфетки из буфета.

В эту минуту в дверях показалась Китти; она вела за руку девочку.

Китти с улыбкой подошла к Гертруде, обняла и прошептала ей на ухо:

— Я так счастлива, Гертруда!

Она засмеялась, затем расплакалась, а в промежутке между тем и другим успела рассказать Гертруде, что она теперь невеста, а девочка — племянница ее жениха, сирота, которую он любит как дочь.

— И знаете, Гертруда, я так вам обязана!

— Мне? — удивилась Гертруда.

— Да, вам. Прежде я была пустой и ветреной, а после знакомства с вами я стала серьезнее. Разве иначе он полюбил бы меня и счел бы, что я смогу заменить мать этой девочке, этой маленькой Грейс?

Она нежно взглянула на ребенка.

— Можете себе представить, Гертруда, такую ветреницу, как я, — женой священника?

Гертруда от души пожелала ей счастья.

Пока они разговаривали, маленькая Грейс, которая все время держала Китти за руку, потихоньку просунула другую ручку в руку Гертруды. Тогда и Гертруда пристально взглянула на нее и очень удивилась, узнав в ней девочку, которую она выручила от насмешек избалованных детей в зале отеля «Конгресс».

К чаю все собрались, стало шумно и весело. Молодежь сгрудилась в уголке, подальше от камина; у огня остались только мистер Клинтон и мистер Грэм; миссис Грэм и Эмилия сидели рядом на диване.

В другом углу у стола Гертруда и Китти рассматривали альбом с видами Европы, который привез мистер Грэм. На коленях у Китти сидела маленькая Грейс, а Фанни пристроилась к Гертруде.

Вдруг открылась дверь, и вошли мистер Амори и Вилли.

Все удивились, увидев их вместе, как старых знакомых. Мистер Грэм представил Филиппа мистеру Клинтону (не упомянув, однако, о том, кем он ему приходится) и собирался представить его жене, но это оказалось излишним, так как она не забыла их встречи в Баден-Бадене.

Вилли был знаком со всеми, кроме Эмилии. Когда он подошел поздороваться с мистером Клинтоном, тот о чем-то тихо спросил его. Получив утвердительный ответ, он взял за руку Изабеллу и, подойдя к мистеру Амори, громко сказал дрожащим голосом:

— Мистер Салливан сообщил мне, что вы спасли мою дочь…

В это время в комнату вошла Гертруда с газетой для мистера Грэма.

Мистер Амори обнял ее и сказал, подводя к мистеру Клинтону:

— Вот кто спас жизнь вашей дочери, сэр. Правда, я вынес мисс Клинтон на берег, но я был уверен, что спасаю свою дочь, и даже не подозревал, что она добровольно уступила вашей последнюю возможность спастись от гибели.

— О, Гертруда! — воскликнула Изабелла. — Я и не знала… Я никогда не думала…

— Как вашу дочь? — перебила Изабеллу миссис Грэм, обращаясь к мистеру Амори.

— Да, мою дочь, — ответил Филипп, — мою дочь, которая, по счастью, наконец возвращена мне… И которую я, ее отец, отдаю молодому человеку, достойному ее, — продолжал он, соединив руки Вилли и Гертруды.

На минуту все смолкло.

Затем мистер Грэм встал, сердечно пожал руки жениха и невесты и поспешно удалился в библиотеку, его обычное убежище от всяческих волнений.

— Гертруда, вы помолвлены с Вилли? О, как я рада! Как я рада! — закричала Фанни, кружась по комнате.

— И я рада! — подхватила Грейс, встав на носочки, чтобы поцеловать Гертруду.

Тогда поднялся мистер Клинтон и сказал растроганным голосом:

— Я счастлив, что Гертруда нашла себе награду в любви человека, которому каждый отец может без опасения вверить судьбу своей дочери!

Такие переживания не прошли даром для бедного старика; он почувствовал себя неважно. Вилли заботливо проводил его в кабинет и оставался с ним, пока старику не стало легче; затем вернулся к остальному обществу. Его подвели к Эмилии и представили. Она поздравила его и пожелала счастья.

И долго еще они говорили о прошлом, о счастливом настоящем и о надеждах на будущее…

В тридцати милях от Бостона среди живописной местности, на берегу маленького озера стоял старинный дом. Это имение некогда принадлежало деду Филиппа Амори, но отец вынужден был продать его.

Давним желанием Филиппа было выкупить его и привести в порядок. Теперь, когда он был богат, он поспешил осуществить свою мечту.

Грэмы вернулись в свой дом в Бостоне. Эмилия без Гертруды чувствовала себя осиротевшей.

И вот однажды к ней явился Филипп, взял ее за руку и сказал:

— Вам эта обстановка не годится, Эмилия. Вы здесь одиноки, так же как и я на моей ферме. Мы любим друг друга, как любили в молодые годы. Зачем же нам жить врозь? Я думаю, что вы, дорогая Эмилия, не откажете составить радость и счастье старого друга.

Но Эмилия в ответ покачала головой:

— Нет, нет, Филипп, не говорите об этом. Подумайте, как я слаба и беспомощна.

— Здоровье ваше поправляется, Эмилия, да и не мой ли долг заставить вас забыть все пережитое?

— Хорошо, Филипп, пусть будет по-вашему.

И когда зазеленела трава, расцвели цветы и запели птицы, Эмилия перебралась жить к Филиппу. Миссис Эллис поступила к ним на службу — смотреть за домом и за фермой. Миссис Прим тоже просила взять ее кухаркой, но Эмилия уговорила ее остаться.

— Как же мы все покинем отца, миссис Прим? Кто же станет поджаривать ему сухарики и следить, чтобы топился камин в библиотеке, как он любит?

А что же мистер Филипс — счастлив ли он наконец?

Да, он счастлив. Он нашел все, чего можно желать на этой земле.

Он глубоко осознает и ценит свое счастье.

— Герти, — сказал Вили, стоя у окна, — подойди сюда, посмотри, какой чудный вечер!

Это было уже в Бостоне. Снег покрывал землю; было холодно, на небе мерцали звезды. Луна поднималась над старым, почерневшим домом — тем самым, который Гертруда и Вилли видели в детстве, когда, сидя рядом на ступеньках квартиры Салливанов, ждали восхода луны.

Гертруда оперлась на плечо Вили; оба молчали, но мысли у обоих были одни и те же: им вспоминалось прошлое.

В эту минуту фонарщик прошел по улице, и как бы одним мановением руки зажег яркий свет в фонарях, стоящих по краям тротуара.

— Работа дяди Трумана была потруднее, — вздохнув, сказала Гертруда. — С тех пор многое изменилось…

— Правда, — сказал Вилли, оглядывая свою квартиру, где было так тепло, так светло и уютно. — Жаль, что он не может видеть все это и радоваться вместе с нами!

Слеза скатилась по щеке Гертруды; прижавшись к Вилли, она указала ему на яркую звезду; это была та самая звездочка, глядя на которую — давным-давно, на старом чердаке Нэнси Грант, — она впервые задумалась, а потом всегда искала в ней улыбку доброго старика.

— Милый дядя Тру, — сказала она, — твой огонек зажжен, и свет его не угаснет на земле…

О́мнибус (от лат. omnibus — для всех) — общественный транспорт второй половины XIX века; многоместная (15–20 мест) повозка на конной тяге; предшественник автобуса.

Ридикю́ль — дамская сумочка.

Ка́пор — женский головной убор, соединяющий в себе черты чепца и шляпы, с завязывающимися под подбородком лентами.

Негоциа́нт — торговец, купец, коммерсант.