ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено! Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Влечение — забавная штука. Это химия, верно? Сначала все щелкает, хрустит, хлопает, смешиваясь в коктейль желания. И это такая опьяняющая смесь. Это трепет, волнение… возбуждение в чистом виде. Оно делает тебя легкомысленным. Заставляет чувствовать себя так, будто ты можешь пробежать марафон, взобраться на здание даже после преодоленных сорока километров.

А я, правда, ненавижу бегать.

Влечение может превратить обычных разумных мужчин и женщин в целеустремленных охотников, глупых дураков, а иногда и в счастливых любовников.

Когда чувства взаимны, большую часть времени все счастливы и занимаются своими радостными делами. Они мало кому мешают, это хорошо для них и бла-бла-бла.

Но порой влечение безответно, а иногда мы даже не признаем, что оно существует. Я буду отрицать его с пеной у рта, потому что другие няни и детские сиделки приближаются к трибунам и перешептываются.

Саймон подходит к краю бассейна, где у его дочки проходят уроки плаванья. Всеобщая реакция предсказуема, как часовой механизм. Рыжеволосая няня непокорных девочек-близнецов распускает волосы, брюнетка с кошачьими очками скрещивает свои загорелые стройные ноги, которые бесконечны, и маленькая австралийская няня с конским хвостом шелковистых черных волос ловит ртом воздух.

Все взгляды следуют за мужчиной, когда он проходит мимо самой глубокой части бассейна, и выглядит слишком великолепно, чтобы быть настоящим.

— Как тебе удается работать на него? — с придыханием шепчет мне австралийка с хвостом.

— На него легко работать, — говорю я, хотя знаю, что она спрашивает не об этом.

Настоящий вопрос идет следом, всплывая в хлорированном воздухе.

— Серьезно, — говорит длинноногая. Я завидую ей. Признаю это. Я — невысокая девушка, и хотела бы одолжить ее ноги. Я поменяла бы их на свою грудь, и это более чем честная сделка, потому что мне не хватает роста, и я могу компенсировать это моими девочками. — Как ты работаешь со всей этой сексуальностью? — продолжает она. — Если поискать в словаре определение «сексуального отца-одиночки», то можно найти там его фотографию.

Да.

Он такой.

Он — приз в лотерее свободных пап.

Потому что…

Метр девяносто. Широкие плечи. Плоский живот. Квадратный подбородок. Намек на щетину. Темно-русые волосы. Голубые глаза. И улыбка, от которой можно запросто раствориться в луже похоти.

О, и только представьте. Он еще и хорошо одет, а хорошо одетый мужчина — моя слабость. Темно-серые брюки, блестящие туфли и одна из тех рубашек, что сидят как влитые. Ну, знаете, такая, чья ткань просто проскальзывает под пояс брюк, и вы не можете не думать о том, похож ли его живот на стиральную доску, и можно ли на нем провести несколько тестов на твердость. Ради науки, разумеется.

Когда раздавали красоту, Саймон Треверс получил более чем одну дополнительную порцию. Этот мужчина украл чужую долю. И еще одну, и еще.

Но у него есть не только это. Я умираю, как хочу рассказать другим женщинам, что в нем есть нечто больше, чем кажется на первый взгляд. Гораздо больше.

Он милый, добрый, умный, забавный и хороший. Такой чертовски хороший. И как бонус добавьте ко всему этому то, что он — замечательный отец.

Только, если я попытаюсь рассказать им обо всех этих чертах, они узнают. Они выяснят правду, как по щелчку пальцев. Они увидят влечение, написанное на моем лице, и услышат его в моих словах.

Я не могу признаться, что чувствую к Саймону, потому что последние семь месяцев я забочусь о его пятилетней дочке. И я провела эти шесть месяцев, три недели и четыре дня, удерживая кошку от всей этой привлекательности, упаковав ее в аккуратную и герметичную сумку (Очевидно, что это метафора. При написании этой истории ни одна кошка не пострадала).

И всем математическим гениям мира понятно, что мне потребовалось три рабочих дня, чтобы влюбиться.

Ладно, признаю, что это совсем немного времени, но он просто такой симпатичный.

Это также означает, что каждый свой рабочий день я борюсь с желанием накинуться на него. Не то чтобы он когда-нибудь давал мне какой-то знак, что я ему интересна, поэтому назовем это увлечение безответным. Я научилась с этим жить. Я приняла это так же, как вы принимаете то, что вам необходим спрей от веснушек на носу, или что у вас вьющиеся волосы, которые никогда не станут прямыми. Я живу с этим, и, подобно веснушкам и кудряшкам, мне приходится иметь с этим дело, когда я прихожу на работу, когда ухожу с работы, и когда встречаю его в разных местах города, в том числе и здесь.

В украшенном дельфинами слитном купальнике дочка Саймона, Хейден, плещется в неглубокой части бассейна вместе с другими детьми и инструктором по плаванью. Когда она всплывает, то поднимает очки для плаванья вверх, замечая своего героя. Малышка светится, и ее улыбка такая же большая, как небо.

— Папочка! Посмотри, как я ныряю! — кричит она.

— Уже иду! — он огибает бассейн, и, проходя мимо, машет нам, пока мы приглядываем за детьми, и, будем откровенны, я строю ему глазки.

Затем его взгляд встречается с моим.

— Привет, Эбби, — говорит он с легкой улыбкой.

Мой пульс ускоряется, и я машу ему в ответ. Но не краснею. И не заикаюсь. Видите? Я живу с этим влечением. Я овладела искусством самоконтроля. И не показываю ничего сейчас, так как сегодня я возвращаю ему ребенка именно здесь.

— Привет.

Он кивает своим восторженным поклонницам.

— Здравствуйте, дамы.

И этого достаточно. Всего два слова от самого сексуального парня в округе, и все их сердца трепещут, пока они машут ему в ответ. Он подходит к краю бассейна, чтобы поздороваться со своей маленькой девочкой и быстро поцеловать ее в лоб.

Ага, его любовь к дочке делает его еще сексуальнее.

Длинноногая наклоняется вперед, похлопывает меня по плечу и говорит с невозмутимом видом:

— Нет, я совсем тебе не завидую. Ни капельки. Вообще.

Я качаю головой, пытаясь выбросить это из головы.

— Единственное, чему нужно завидовать, так это тому, что через два месяца я полностью погашу кредит за обучение, — говорю я с улыбкой.

Она прищуривается.

— Теперь я действительно тебя ненавижу.

Когда я бросаю взгляд на Саймона, то ненависть — самое далекое от моего разума слово. Слово из шести букв, которое теперь в моей голове — это работа.

Завтра вечером он будет работать допоздна. А это значит, что когда он придет домой, я смогу урвать пару минут с ним наедине. Я научилась ценить моменты, когда могу поговорить с ним, изучить его, узнать о нем больше. Моменты, когда есть только мы.

Это самое забавное во влечении.

Это может быть так мучительно, но вы все равно будете очень сильно этого ждать. Изысканный вид страданий.

Оно может привести к чему угодно, в том числе и к тому, что я с нетерпением жду завтрашнего вечера.

— Похоже, на ужин у нас сегодня белка, — говорит Эбби, когда я выхожу из спальни, завязывая на шее галстук цвета красного вина.

— Я упоминал, что он изобретательный шеф-повар, но я не уверен, что он настолько находчив, — поддразниваю я, когда вхожу на кухню. — К тому же, думаю, я говорил, что пытаюсь профинансировать бразильский ресторан, а не грызунов.

Она качает головой, и ее медового цвета волосы рассыпаются по плечам. Они длинные и блестящие, иногда она укладывает их во французскую косу, иногда в изворотливый пучок, иногда завязывает в конский хвост, а бывает оставляет их распущенными. Не то чтобы я уделял пристальное внимание ее волосам. Но скажу, что ее волосы были заколоты, когда она приехала ко мне домой этим утром, и что все, о чем я мог думать, это ее шея и кожа, и какой бы она была на вкус, если бы я провел губами вдоль ее шеи. Или, что вчера она собрала их в неряшливый хвостик, из-за чего выглядела еще моложе и привлекательнее. Или, как накануне, она провела рукой по своим волнистым волосам, и я не смог не задаться вопросом, действительно ли они такие мягкие на ощупь, как кажется.

Нет. Я не замечаю ни одной детали в Эбби Беккер. Совсем.

— А орлы. Ты уже забыл о них? — она указывает на экран своего iPad, когда я присоединяюсь к ней за кухонным столом, поправляя узел галстука.

— Я бы никогда не смог забыть про орлов, — говорю я, и это чистая правда. За последние пару дней я проверил их несколько раз, хотя большую часть времени за ними присматривала Эбби. Она немного одержима документальными фильмами о природе. Я не имею в виду одержимость в плохом смысле. Ей это интересно, и с тех пор, как Эбби стала заботиться о Хейден, пока я работаю, это стало интересовать еще и ее. На прошлой неделе Эбби обнаружила сайт с прямой трансляцией, которую ведет Американская ассоциация защиты белоголовых орлов, где показывают пару орлов, живущих на высоком тополе в государственном питомнике в Вашингтоне. Двое детенышей орлов вылупились несколько дней назад, и Эбби с Хейден регулярно включают трансляцию, чтобы понаблюдать, как мать ухаживает за этими крошечными птенцами и кормит их.

— Мистер Орел обычно приносит рыбу, но сегодня он принес для миссис Орел белку. Белка для орла, — говорит Эбби, и ее янтарные глаза сверкают от восторга.

— Должно быть, это особенная ночь. Ты ведь знаешь поговорку?

— Какую?

— Ничто не доказывает любовь сильнее, чем белка.

— Это полное и абсолютное доказательство его преданности, — смеясь, говорит она. — Я сделала скриншот, чтобы показать утром Хейден.

Глядя в планшет, я вижу, как огромный лысый орел кормит двух малышей, разрывая мясо когтями и клювом и бросая его в их голодные рты. Это смехотворно очаровательно, и в то же время очень круто. Хейден это понравится. Сегодня она рано легла спать. Вечерний урок плавания сделал свое дело, отправив ее в сонное царство раньше обычного.

— Ах, эта непревзойденная Мать-природа заставляет животных следовать своему инстинкту, — говорит Эбби, подпирая рукой подбородок, с удивлением в глазах наблюдая за вечерним пиршеством, развернувшимся на тополе. Я наклоняюсь ближе. Наши плечи находятся рядом, и между нами не так уж и много пространства. Нет, прямо сейчас не воплощаются в жизнь все мои мечты об Эбби, но я не могу отрицать, что чувство близости к ней граничит с возбуждением. Может быть, потому, что я одинок уже какое-то время. Может, потому, что она пахнет ванилью и солнечным светом. Но это, возможно, еще и потому, что я безумно ее хочу ровно на семь месяцев дольше, чем следовало бы.

Я, вроде как, почувствовал это в первый же день. Хотел бы я сказать иначе, но это правда. Мгновенное влечение. Проблема в том, что за все время, которое она провела в моем доме, с моей семьей, моим ребенком, это чувство превратилось в нечто большее, чем просто похоть.

В восхищение. Нежность. В нечто настоящее.

Оно превратилось именно в то, чего я не могу иметь.

Эбби стала для меня не просто няней моей дочки.

Если бы я мог закатить глаза сам на себя, я бы сделал это. Возможно, даже дал бы себе пинка. Но я не могу, поэтому просто сосредотачиваюсь на экране.

Мама-орлица бросает кусок еды сначала в клюв одного детеныша, а затем второго.

— Наверное, мы назовем это «беличьей доставкой изо рта в рот», и это довольно впечатляюще, — говорю я, потому что вы должны быть бессердечными, если не думаете, что это зрелище обворожительное. Когда пиршество заканчивается, большая птица подминает младенцев под себя, чтобы сохранить их в тепле. Я указываю на недоеденную часть обеда. — У них осталось вполне приличное количество мяса. Ей стоит сложить это все в контейнер для еды.

— Я уверена, что мистер Орел сейчас в магазине, и как раз занимается покупкой контейнеров. Важно, чтобы мясо оставалось свежим, — говорит Эбби с напускной серьезностью. А затем поворачивается ко мне. — Хочешь, чтобы я сказала тебе, когда они вернутся за добавкой?

— Конечно. Пожалуйста, пришли мне полный отчет о следующем кормлении орлят. — Я смотрю на свои наручные часы. — Мне пора на ужин. Вернусь к одиннадцати.

— Если тебе придется задержаться подольше, чтобы развлечь Габриэля, то не переживай, все нормально. У меня есть книга и итальянское приложение, которое нужно изучить, — говорит она, постукивая по своему iPad. Эбби уже говорит на четырех языках и учит пятый. Во время собеседования при приеме на работу она сказала мне, что свой первый год обучения в колледже провела в Барселоне, обучаясь по программе обмена студентами. Она росла, зная испанский, но хотела овладеть им в совершенстве, что и сделала. Она предложила научить Хейден некоторым основам, а сейчас моя дочь знает уже несколько фраз.

Это одно из многих преимуществ работы с кем-то, вроде Эбби.

— Я обязательно вернусь вовремя, — говорю я, потому что не хочу, чтобы ужин с новым самым популярным шеф-поваром длился вечно, и потому, что мне нужно быть внимательным ко времени Эбби. Она работает на меня целый день, так как у меня есть полная опека над моей дочерью.

Эбби хмурится, когда указывает пальцем на мою грудь.

— Ты же не собираешься надеть это, не так ли?

Ее тон дает понять, что правильным ответом будет «нет», но я не знаю, имеет ли она в виду белую рубашку или шелковый галстук.

— И какой же предмет моего гардероба вызвал твое недовольство?

— Галстук, — решительно говорит она. — Он не подходит.

— Почему, позволь спросить?

— Он слишком «уолл-стритский».

— Я работал на Уолл-стрит в течение десяти лет.

Она несколько раз кивает.

— Заметно. Этот галстук совершенно точно дает понять, что ты провел очень много времени в «Стандарт энд Пурс», — говорит она с ухмылкой. — Не похоже, что ты инвестор, который покинул Уолл-стрит, чтобы поддержать крутой ресторан. (Примеч. «Стандарт энд Пурс» (англ. Standard & Poor’s) — дочерняя компания американской корпорации McGraw-Hill, занимающаяся аналитическими исследованиями финансовых рынков).

И вот она, причина №547, почему я не могу избавиться от этой похоти. Потому что Эбби очень прямолинейная, и это, черт возьми, заводит. После фальшивости моей бывшей честность Эбби освежает и соблазняет.

— Тогда какой галстук мне следует надеть? — спрашиваю я, и на мгновение почти позволяю себе поверить, что я спрашиваю, как мужчина, жаждущий совета от женщины, с которой он встречается. Будто бы она собирается подойти поближе, снять с меня этот галстук и бросить его на диван. А потом просунуть руку под мою рубашку и сказать: «Пропусти ужин, лучше возьми меня».

И я забью на ужин в мгновение ока. Буду трахать ее всю ночь снова и снова, заставляя парить от удовольствия.

Но я не могу позволить так далеко оторваться от реальности.

Мы не пара. Мы не вместе. Она — двадцатишестилетняя няня моей дочери. Я — ее тридцатичетырехлетний работодатель. Эбби яркая и красивая, смешная и умная, и такая чертовски сексуальная, и она советует мне, как одеться, потому что она одна из самых честных и заботливых людей, которых я когда-либо встречал, и это не потому, что она играет в дочки-матери.

— Никакого галстука, — говорит она, осматривая мой наряд.

— Вообще? — спрашиваю я, и мне нравится, что она смотрит на меня, думает обо мне.

Она сжимает губы, привлекая мое внимание к ним — они блестящие и глянцевые. Она качает головой.

— Тебе больше не нужно быть парнем в галстуке. Кроме того, мне нравится, когда мужчины не носят галстук.

— Почему это?

Эбби пожимает плечами, и указывает на меня.

— Это говорит о доверии. О том, что ты такой классный, что тебе даже не нужен галстук.

Я прищуриваюсь, принимая добродушный вид.

— Парень. Парень без галстука, — говорю я своим лучшим сногсшибательным учтивым тоном в стиле Джеймса Бонда.

Она смеется.

— Отлично. Хотя я бы сказала, что тебе больше подходит образ Криса Хемсворта, — говорит она с легкой улыбкой. — Вы как две капли воды.

О, да.

Это комплимент.

И я с удовольствием его приму.

— На этой ноте я должен откланяться.

— Удачи сегодня, — говорит она оптимистично и весело. Ее взгляд встречается с моим, и несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза. Ни один из нас ничего не говорит. Я просто наслаждаюсь видом ее прекрасного лица.

Это великолепное неприкасаемое лицо.

Я повторяю это слово про себя. Неприкасаемая. Она для меня под запретом.

Ее тон становится мягче, когда она добавляет:

— И если орлы проголодаются, я пришлю тебе сообщение, Саймон.

Мое дыхание сбивается, когда я просто слышу, как она произносит мое имя. Я сглатываю и чувствую, что мое горло пересохло. Как я могу завестись настолько сильно лишь от мысли, что она может отправить мне сообщение о хищной птице? Конечно, я знаю ответ. Он так же стар, как и само время.

Я хочу ее.

Вхожу в комнату Хейден. Она крепко спит под одеялом, и ее непослушные каштановые волосы разметались по наволочке лавандового цвета. Я оставляю мягкий поцелуй на ее лбу и слегка касаюсь пальцами ее волос.

— Сладких снов, маленький дельфин.

Я выхожу, тихонько закрываю дверь и возвращаюсь в гостиную, по пути хватая свой телефон.

— Увидимся через несколько часов, — говорю я Эбби, устроившейся на диване со своим iPad.

— Увидимся позже, Парень. Парень без галстука, — говорит она и машет мне рукой со своего места, посреди мягких подушек. Она выглядит хорошо, свернувшись на диване — так, будто это место ее. Будто она моя, и собирается остаться на ночь.

Я хочу ударить себя прямо сейчас, потому что я ходячее клише — отец-одиночка, страстно желающий свою няню.

Стоя в зеркальном лифте, я качаю головой и бормочу:

— Возьми себя в руки, мужик.

Я, может быть, и хочу ее, но я слишком сильно уверен, что не могу ее получить. Об этом я напоминаю себе позже, когда получаю от нее смс.

Габриэль указывает на торт, созданный ангелами.

— На вкус он похож на сладкую подушку, тающую во рту, не так ли?

— На черничную подушку, — добавляю я, поскольку торт покрыт черникой и черничным соусом.

Он прижимает пальцы к губам и целует их.

— Словно ты дома у камина. Вот чего я хочу. Я хочу, чтобы посетители ресторана «Габриэлс он Кристофер» чувствовали это, — говорит он, поскольку уже выбрал место в Гринвич-Виллидж для нового ресторана, который хочет открыть — свой первый ресторан на Манхэттене, наступающий на пятки его дико успешным закусочным в Майями и Лос-Анджелесе. В нем течет итальянская и бразильская кровь, и все его творения — слияние обеих кухонь.

Он поворачивается к мужчинам из своей свиты и говорит что-то на французском, своем родном языке. Он говорит очень быстро, и мне хочется полностью понимать то, о чем он говорит, а не улавливать только слово то там, то тут, особенно когда его управляющий, с козлиной бородкой, спрашивает у меня что-то о вине. Эдуардо говорит пронзительно тихо, поэтому его вопрос, в основном, проходит мимо моих ушей. Габриэль вклинивается в разговор и повторяет то, что тот только что сказал.

— Конечно. Еще вина, — говорю я, пододвигая бокал ближе к нему, потому что «еще вина» всегда является правильным ответом в пищевом бизнесе. Ресторан, в котором мы ужинаем сегодня вечером, находится в нескольких кварталах от того, что он хочет открыть.

Габриэль наливает еще каберне, ставит бутылку на стол, а затем убирает свои длинные непослушные волосы с плеч. Этот человек — рок-звезда среди поваров, во всех смыслах этого слова. Эти волосы, татуировки, и, конечно же, талант. Что касается меня, то я очень хорошо умею кипятить воду и даже заказывать еду на дом, а еще я отлично разбираюсь в талантах. И Габриэль, несомненно, им обладает.

Беда в том, что после победы в популярном телевизионном кулинарном шоу почти каждый крупный ресторанный инвестор в городе так же, как и я, разнюхал о его таланте и захотел получить шанс, чтобы поддержать его первое заведение на Манхэттене. Тем более, что оно станет флагманом при расширении его бизнеса по производству посуды, кулинарных книг и многого другого. Вот почему в последние несколько недель я с головой зарылся в бумаги, разрабатывая предложение, которое, надеюсь, он выберет для расширения своего бизнеса.

Еще несколько минут мы болтаем о еде и Нью-Йорке.

— Манхэттен нуждается в вашем шарме, Габриэль, — говорю я, когда мой телефон легонько жужжит в кармане. Я не могу сейчас посмотреть, что там, так как хочу полностью сосредоточить свое внимание на них. Кроме того, если бы с Хейден что-нибудь случилось, то Эбби, скорее всего, позвонила бы, а не писала смс. — Нам очень не хватает стиля, присущего вам, не говоря уже о вашей смелости на кухне.

— Я начинаю переживать за ваш город, — говорит он, игриво сжимая губы.

— Вот именно. Но только представьте, как вы сможете осчастливить вкусовые рецепторы всех людей на Манхэттене.

Он откидывает голову назад и смеется.

— Я прямо слышу, как они скандируют «Габриэль», — говорит он, подражая целому ряду поклонников, зовущих его по имени. Дело в том, что у него есть поклонники, и не только потому, что он мастерски владеет сковородкой и ножом. Женщины стекаются к нему в ресторан и посещают все его мероприятия, и я не думаю, что это благодаря его рецепту лазаньи.

К тому времени, когда ужин подходит к концу, у меня есть предчувствие, что я смогу заключить эту сделку. Мы обошли стороной тему гонорара, но сегодня не время для этого. Кроме того, он знает мой послужной список, и что когда дело доходит до инвестиций, кроме моего большого опыта, я еще и обладаю впечатляющими возможностями.

Я съедаю последний кусочек торта, а затем откладываю вилку, оставляя десерт наполовину не тронутым.

— Это грех, — говорит он, прищурив глаза.

Я смеюсь.

— Так и есть. Моя дочь сказала бы мне, что в животе всегда найдется место для десерта.

Габриэль смотрит на кусочек торта на столе.

— Теперь в наказание за то, что вы не доели свой десерт, вы должны взять кусочек торта домой, для своей маленькой девочки.

Я принимаю серьезный вид.

— Наказание принято. И благодарю вас. Она будет в восторге.

— Сладости — путь к сердцу женщины, — добавляет он.

Эдуардо говорит что-то по-французски. Габриэль смеется и сразу же переводит мне все, указывая себе на грудь.

— Он говорит, не мой ли это девиз?

— А он ваш, Габриэль? — Я откидываюсь назад.

— Женщины, как известно, млеют от моего крем-брюле, — говорит он, смущенно пожав плечами.

Возьму-ка я еще один кусочек для Эбби.

Раньше я никогда не приносил домой десерт для взрослой женщины. Моя бывшая была одной из тех людей, кто против сахара, поэтому сладости всегда были под запретом. Я никогда не приносил ничего сладкого для Мириам. Она бы издевалась над нарушителем ее пунктика по поводу сладкого, рассказывая, сколько калорий в куске пирога, кусочке торта, пирожном.

На переполненном тротуаре, за пределами ресторана, мы желаем друг другу спокойной ночи. Я пожимаю руку Габриэлю, Эдуардо и другим, а затем ловлю такси и позволяю им уехать первыми. Я сажусь в следующее такси сразу же после них, и, наконец, проверяю свой телефон.

Я не буду искать в этом скрытый смысл. Хотя… эй, он принес мне десерт. Это одна из тех вещей, что делают парни, когда им нравится девушка, так ведь?

Когда я опускаю вилку в это неожиданное угощение, мысленно возвращаюсь к тому затяжному взгляду, каким он смотрел на меня, прежде чем ушел на ужин, и к тому, как он сказал «Для тебя». Восхитительная возможность зарождается во мне. Возможно, эта дорога не с односторонним движением, как я думала раньше. Возможно, только возможно, он тоже увлечен мной. Я двигаю тарелку на несколько сантиметров по столу и чувствую головокружение от этих новых мыслей, которые радостно прыгают в моей голове, подобно щенкам, бегающим по траве.

— Хочешь немного?

— Я думаю, что уже превысил возможный лимит потребления торта на сегодня, — говорит он.

Я размахиваю вилкой и поправляю его:

— Для торта не существует лимита. Мы с Харпер провели множество тестов и доказали это.

— Вы не смогли достичь предела?

Я качаю головой.

— Ни разу. Каждый кусочек, который ты съедаешь, повышает твой лимит еще на один укус.

Он поглаживает свой подбородок, будто обдумывая это.

— Значит, это подвижная цель? Лимит торта.

— Да. И мы тщательно изучили его, учитывая, что мы с тортом очень хорошие друзья. Вполне возможно, что нас разлучили при рождении, когда, лежащих в корзинках, выставили за порог «Куска торта».

Он знает мою подругу Харпер. Она — волшебница, и прошлой осенью он нанял ее выступать на пятом дне рождении Хейден. Тогда Харпер сказала мне, что слегка им увлечена, но это было до того, как она начала проводить больше времени с Ником. Теперь они безумно и всепоглощающе влюблены друг в друга. И это потрясающе.

Удивительно еще и то, что Саймон обратился к Харпер за советом по поводу няни. Он специально позвал ее выпить с ним кофе, чтобы попросить у нее рекомендации, потому что она хорошо ладит с детьми. Как раз этого он и хотел для Хейден, и поэтому нанял меня.

— Именно твоя любовь к сладостям воссоединила тебя с давно потерянной единокровной сестрой-волшебницей? — спрашивает он, прислонившись к кухонному островку.

— Это, и еще то, что мы учились вместе. — Я съедаю еще один маленький кусочек. Я наслаждаюсь ночными моментами, подобными этому. Мне нравится проводить время с его дочерью, но я также жажду этих кратких мгновений, когда она засыпает, и мы, взрослые, можем поговорить друг с другом.

— В колледже, верно? Предполагаю, что вы учились в разных школах, так как ты из Аризоны, а она отсюда.

Я киваю, впечатленная тем, что он помнит все детали, которыми я поделилась, а затем называю год, в котором мы окончили колледж. Он хмыкает и качает головой, а затем смеется.

— Что смешного?

— Это было всего четыре года назад. — Он указывает себе на грудь. — А я закончил колледж двенадцать лет назад.

Я откладываю вилку, кладу руки на стол и стреляю в него взглядом. Это одна из причин, почему мне нравится работать на Саймона. С ним я могу быть игривой. Я могу его дразнить. Он не мистер Серьезность в отличие от моего предыдущего работодателя.

— Я умею считать.

Подождите. Почему он заговорил про разницу в возрасте? Это любопытно. Может, потому, что уже поздно, или, может, потому, что он принес мне торт, или потому, что прошло уже много времени с того момента, когда я флиртовала в последний раз, но я решила продолжить блуждать по этому пути. Этот ряд вопросов похож на раздвижную дверь, приглашающую меня окунуться в новый способ взаимодействия с ним, который я тайно желаю.

Я пододвигаюсь ближе.

— И ты думаешь, что приобрел все знания мира за те восемь лет форы, что у тебя есть?

Он усмехается.

— Боже, нет. Иногда я думаю, что сейчас знаю меньше, чем тогда.

Я удивленно приподнимаю брови.

— Что ты имеешь в виду?

Он потирает рукой шею. Рукава рубашки закатаны, обнажая сильные, натренированные предплечья. В старшей школе он играл в футбол, а еще был баскетбольной звездой. Он один из немногих школьных спортсменов, который по-прежнему выглядит стройным и подтянутым в свои тридцать с небольшим. Его руки прекрасны. И я едва сдерживаю желание погладить эти предплечья, исследовать его бицепсы, крепко сжать плечи. На самом деле, на десерт я бы лучше отказалась от торта, и заказала бы себе одного очень сексуального отца-одиночку, если можно.

— Просто кое-что я мог бы сделать по-другому, — говорит он тихо, с сожалением. Его взгляд устремляется в сторону комнаты Хейден. — Но, в то же время, — говорит он, возвращая свое внимание ко мне, — я также думаю, что не изменил бы ни одной чертовой вещи.

— Понимаю, — тихо говорю я. — Прекрасно понимаю.

Он улыбается мне милой улыбочкой. Он не так много говорит о своей бывшей жене, но причину распада их брака понять не так уж и трудно. Мать Хейден связалась с кем-то с работы, и из-за молчания Саймона можно понять, что эти отношения наложили свой отпечаток на их брак.

Он никогда не называл Мириам неверной сукой, но, насколько мне известно, она такая и есть. Я встречалась с ней несколько раз, и она вполне искусно стреляла в меня презрительным взглядом и постоянно забывала мое имя. Она зовет меня Гэбби каждый раз, когда видит. Однако она — отличная мама, и прекрасно ладит с Хейден по выходным, которые они проводят вместе, и это все, о чем можно просить.

Но я не хочу продолжать о ней разговаривать, хоть даже и мельком.

— Как прошел твой ужин?

Пока я ем торт, Саймон рассказывает мне о своем вечере. Мне нравится слушать, как он говорит, сидя здесь, в тускло освещенном доме, когда время подходит к полуночи и слышатся слабые звуки Манхэттена, проскальзывающие сквозь окно.

— Габриэль очень общителен, и с ним легко разговаривать. Мы не обсуждали условия каких-либо потенциальных инвестиций, но хорошо поладили, — говорит Саймон, заканчивая рассказывать подробности своего ужина.

— Ты заключишь эту сделку, — с уверенностью говорю я.

Он выгибает бровь.

— Ты можешь видеть будущее?

— Разве я не указала это в своем резюме? В дополнении к моим удивительным языковым навыкам и таланту заботы о детях, я умею читать чайные листья. Этот навык все хотят видеть в своих… — Я замолкаю и впервые чувствую себя странно, когда говорю о своей работе. Няня. Возможно, это странно потому, что это первая ночь, когда я задержалась, чтобы поболтать со своим боссом так, будто мы — пара. Я спрашиваю его о деловом ужине, он приносит мне десерт, и мы переписываемся всю его дорогу до дома, но мы не пара.

— И чайные листья указывают на то, что Габриэль хочет мои деньги? — спрашивает Саймон.

— Совершенно верно. А как иначе? Ты знаешь толк в этом деле. Ты — кудесник. — Я знаю, что у него есть превосходное чутье, когда дело касается бизнеса. Я была свидетелем его таланта в действии, когда он принял пару телефонных звонков дома, и я знаю его послужной список. Этот мужчина всегда заключает сделки.

Я съедаю еще один кусочек торта, сотворенного ангелами. Тишина нарастает, и я думаю, но не уверена, что он наблюдает за тем, как я ем. Что его глаза следят за моими губами, когда я откусываю кусочек мягкого торта. Возможно, я это все выдумываю, но надежда согревает меня. Теплое нежное чувство распространяется по моим плечам, затем спускается к животу, и это снова происходит — один из тех моментов, когда наши взгляды встречаются. Этот взгляд вычеркивает все причины, почему наши отношения — плохая идея.

Потому что мое тело говорит, что мы бы идеально подошли друг другу.

Мое сердце сжимается, а по коже пробегают мурашки. Воздух между нами потрескивает. Я не могу отвести от него взгляд. Мне нравится, как он смотрит на меня и, кажется, он ищет моего одобрения.

Он скользит взглядом по моему лицу, а затем указывает на мой рот.

— У тебя…

— Что?

— Черничный соус, — говорит он хриплым низким голосом.

— Правда?

Я провожу рукой по губам, но он качает головой.

— Ты пропустила.

— Где?

Мои глаза следуют за его рукой. Он проводит большим пальцем по уголку моих губ. Его прикосновение длится меньше секунды, но оно вспышкой отражается в моей груди, и будто электрический разряд проносится по моей коже. Этот момент похож на разжигание спички, и теперь я горю. Все эти месяцы вожделения выходят на поверхность. Я хватаюсь за стол, надеваю сандалии и смотрю вниз.

Это глупо. Неразумно. Просто я увлеклась своим боссом. Позднее время сыграло со мной злую шутку, заставляя думать, что ночь — время возможностей.

На самом же деле, ночь создана для ошибок.

Когда я поднимаю голову, то вижу, что Саймон все еще смотрит на меня. Бабочки порхают в моем животе, и я дико желаю всего, что не могу получить. Я отчаянно хочу, желаю очутиться в его объятиях. Чтобы его тело прижималось к моему. Чтобы его губы исследовали мои. Руки прикасались к моим рукам, волосам, лицу.

Я хочу сказать что-нибудь, но не знаю, с чего начать, что прошептать, даже не знаю, как назвать эти секунды, что, казалось бы, близки к чему-то новому между нами. Наши взгляды направлены друг на друга, между нами полыхает огонь, и наша тяга — будто магнит. Я задерживаю дыхание. Если ни один из нас не произнесет ни слова, это не будет глупым риском. Если мы просто останемся здесь, существуя в этом моменте, мы можем притвориться, что между нами ничего нет.

Но это было бы ложью.

Это не безответные чувства. Они взаимны, горячи и наэлектризованы. Мужчина не сидит в темноте и не смотрит на женщину вот так, если не хочет чего-то большего. Не желая быть вместе.

Звуковой сигнал нарушает тишину. Он звучит незнакомо.

Затем я вспоминаю. Этот звук издает мой iPad.

Шум возвращает меня в реальность. Я хватаю планшет, но он скользит в моих руках, когда я пытаюсь восстановить связь с миром вокруг нас.

— Орлиная сигнализация, — шепчу я, указывая на устройство, хотя мой пульс все еще бешено колотится. — Я настроила систему оповещений на случай, если в гнезде есть активность.

— Так поздно?

— Уж как получится. — Я провожу пальцем по экрану и проверяю гнездо, транслируемое инфракрасными камерами, любезно установленной «ИглКам». (Примеч. EagleCam — компания, ведущая трансляцию жизни орлов в заповеднике). Но мама-птица просто поудобнее устраивается на своем месте, закрывая собой младенцев, прежде чем повернуть голову назад и зарыться ею в перья.

Вместе мы смотрим на экран. Вокруг царит полнейшая тишина, пока миссис Орел погружается в сон, а ветер шелестит между ветками ее дома, высоко над землей.

А я остро ощущаю пространство между нами. Как наши плечи почти соприкасаются. Как легкий вдох наполняет мои ноздри его ароматом — это чистый, древесный запах, который меня возбуждает. Как наше общение могло бы вылиться в нечто большее в одно мгновение. Я могла бы повернуть голову, и наши губы слились бы в поцелуе.

Простая мысль о его губах посылает в мою грудь вспышку тепла, которая как ртуть распространяется по моим венам. Держу пари, его поцелуи превосходны. Бьюсь об заклад, что расплавилась бы с головы до ног, если бы когда-нибудь ощутила, как его язык скользит по моему, как его руки ласкают мои бедра и обнимают меня.

Кажется, будто это одна из тех ночей, когда мечты становятся реальностью.

Но, по мере того, как эта мысль обретает форму, внутри меня появляется еще один голос. Он говорит мне быть осторожной. Что я надолго здесь задержалась, и слишком медлю.

Я очень рискую, чего делать не должна. Мне очень сильно нужна эта работа, и нельзя пересекать черту.

— Я должна идти, — говорю я. — Спасибо за торт.

— Спасибо, что осталась.

— Это моя работа.

Он кивает несколько раз, будто понимает, что, да, это моя работа. Вот почему я здесь в его доме. Чтобы наблюдать за Хейден, а не мечтать о мужчине, который оплачивает мои счета.

К тому же, работа важна для меня. Если я ее потеряю, у меня не будет подушки, чтобы мягко приземлиться. У некоторых из моих друзей есть трастовые фонды, или они по-прежнему получают поддержку от родителей. У меня этого нет. С тех пор, как я окончила колледж, я обеспечиваю себя сама. Мои родители щедры, и если бы они могли помочь, то непременно бы это сделали, но они упорно работают — папа менеджером в банке, а мама продает недвижимость в Финиксе. Они сосредоточены на том, чтобы отправить моих трех младших братьев в колледж. Они заплатили за большую часть моего обучения, а для остального я взяла кредит. Конечно, я бы могла жить где-то, где не так дорого, но лучшие рабочие места для человека с моими языковыми навыками находятся именно в таких городах, как Нью-Йорк. С помощью некоторых творческих решений мне удалось заставить Нью-Йорк работать на меня. Мне нужно, чтобы он работал на меня, потому что этот город — то место, где я могу процветать.

А это значит, что пришло время прочистить голову и крепко связать свое сердце, чтобы держать его под контролем. Я собираю свои вещи, и Саймон идет провожать меня к двери.

— Я вызвал для тебя «Убер». Машина должна ждать внизу. Черный «Ауди».

Мое сердце бешено бьется из-за этого внимательного жеста — заказа такси премиум класса.

Я и раньше работала допоздна. Саймону часто приходится ходить на ужины после того, как его дочь ложится спать, и он всегда вызывает мне «Убер» за свой счет. Я почти хочу предположить, что это кое-что значит, но мне также нравится мысль о том, что он — хороший парень, который хочет убедиться, что я вернусь домой с комфортом, целой и невредимой.

Хотя сегодня впервые я думаю, что он, возможно, тоже меня хочет.

Когда я возвращаюсь в свою квартиру, умываю лицо, снимаю цепочку с кулоном и укладываюсь в постель, и я не уверена, счастлива я или же чувствую сожаление от своего открытия. С одной стороны, если бы он не смотрел на меня так, как сегодня, если бы он не коснулся моих губ своим пальцем, у меня не было бы выбора, кроме как отпустить этот беспорядок чувств, кружащийся во мне.

С другой стороны, притяжение, возможно, только что стало взаимным, и от этого трудно отвернуться. Еще сложнее перестать вспоминать.

Когда проскальзываю под прохладные простыни, я представляю, как его руки поднимаются вверх по моей коже. Я вздыхаю, когда моя фантазия начинает бушевать, а пальцы перемещаются южнее. Затем они находят путь к местечку у меня между ног, и я представляю его, исследующего мое тело, как он проводит губами по моему плечу, шее, губам.

Я выгибаю спину, когда дрожь проходит по моему телу, зарождаясь в животе и поднимаясь к груди. Это опьяняет, и это так хорошо.

Мое дыхание ускоряется вместе с темпом ласк, и я представляю снова и снова, как бы я себя чувствовала, если бы он был здесь, возвышался надо мной. Я задыхаюсь, и этот звук превращается в протяжный стон, когда я представляю, как он опускается на меня своим твердым телом.

Он входит в меня, и я вздрагиваю. Я чувствую, как он движется во мне, и подхожу к краю. Затем я взрываюсь, и это чувство похоже на полет.

Вздрагивая, я выдыхаю его имя в темноту ночи.

Следующим утром я просыпаюсь от его сообщения, и вам будет трудно стереть улыбку с моего лица.

После урока испанского, который я провела этим утром в Верхнем Вест-Сайде, я встречаюсь с Харпер в кафе быстрого питания, чтобы пообедать. Она показывает мне свое помолвочное кольцо с огромным бриллиантом, и огранка «Принцесса» настолько же великолепна, как я и представляла. Несколько недель назад она обручилась, и они с Ником отправились в Италию, чтобы это отпраздновать, так что я впервые смогла его нормально рассмотреть.

— Ник — собственник, — шучу я, глядя на кольцо.

— Он именно такой. И не только потому, что тебе досталась моя квартира, когда я переехала к нему, — говорит она, подмигивая. Ее квартира — сделка века. Она принадлежит ее родителям, а цена за аренду смехотворна мала. Я безумно люблю Харпер и ее родителей за то, что сделали меня своим новым арендатором. И благодаря этому выбору жилья, переезд в Нью-Йорк стал для меня возможным.

— Я никогда бы не стала шутить об истинной любви, особенно, когда, благодаря ей, я получаю самую дешевую арендную плату на Манхэттене, — дразню я.

— И самая дешевая арендная плата в мире является самым большим признаком настоящей дружбы, — говорит Харпер, а затем вздыхает и расправляет плечи. — Но знаешь ли ты, какой второй по величине признак?

Я качаю головой.

— Неа. Но готова поспорить, ты собираешься мне это сказать.

Она откладывает свою ложку.

— Ты будешь одной из моих подружек невесты?

Я визжу.

Нет другого способа описать мою реакцию, кроме как настоящий пронзительный крик восторга. Я спрыгиваю с табурета у стойки и сжимаю ее в объятиях. Я где-то на сантиметров пятнадцать ниже, поэтому выгляжу, как коротышка рядом с ней.

— Так это «да», Эстер?

Я отпускаю ее, приглаживаю свою блузку и принимаю высокомерное выражение лица.

— Возможно. Зависит от того, каким будет платье.

Она усмехается.

— Оно ужасно. Я выбрала мятно-зеленое платье с оборками, желтым лифом и с рукавами-фонариками.

Я широко улыбаюсь.

— Значит, я буду похожа на пасху. Отлично!

Харпер пихает меня локтем и делает глоток своего чая.

— А если серьезно, то я хочу сделать черный основным цветом. Так что ты сможешь снова его надеть.

Я сжимаю ладони вместе, словно в молитве.

— Теперь вот это — самый большой признак дружбы.

— И раз уж черный цвет довольно сексуален, ты будешь выглядеть неимоверно горячо, и все одинокие мужчины падут к твоим ногам.

Я поднимаю обе руки высоко над головой.

— Господи, пусть на свадьбе Харпер польется дождь из сексуальных мужиков. — Я снова сажусь на стул. — И мой ответ: для меня неимоверная честь быть твоей подружкой невесты. А теперь расскажи мне о своих планах на свадьбу.

Поедая лапшу, она рассказывает мне о свадьбе своей мечты, и я наслаждаюсь каждой деталью. Когда мы выходим из кафе, она подхватывает меня под руку и говорит:

— Твоя очередь. Скажи мне кое-что. В своем классе испанского ты встретила каких-нибудь удивительно остроумных, ярких, добрых и красивых мужчин? Подожди. Нет. В парке. Ты нашла самого сексуального в городе мужчину-няню и собираешься родить от него самую очаровательную малышку по имени Энни?

Я смеюсь, когда мы пробираемся по переполненной улице.

— Потрясающе горячий гетеросексуальный мужчина-няня — словно красная панда. Редко встречается в дикой природе.

— Мне нравится, когда ты говоришь о зоологии. — Харпер убирает огненно-рыжую прядь со своей щеки. — Как насчет твоих занятий?

— Встретила ли я там красных панд? — выпаливаю я.

Она смеется.

— Ха. Там есть сексуальные парни?

В дополнение к курсам испанского языка я даю несколько уроков в корпорациях, которые помогают своим сотрудникам изучить больше языков для ведения международного бизнеса, а еще у меня есть несколько учеников, с которыми я занимаюсь персонально. Это хороший дополнительный заработок, даже несмотря на то, что няням и так хорошо платят. Но это Нью-Йорк. Юной леди требуется много денег для жизни здесь, даже несмотря на то, что она заключила превосходную сделку об аренде квартиры.

Мы останавливаемся на пешеходном переходе, когда загорается красный свет.

— У меня не было времени изучить свежее мясо на занятиях, — шучу я. — Поскольку, как ты уже знаешь, я пыталась научить их спрягать.

— Знаешь, как говорят: все начинается со спряжения. А затем это приводит к желаемому завершению.

Я закатываю глаза.

— Ты сумасшедшая. И настырная.

Она потирает руки, словно злодей из фильма, обдумывающий свой зловещий план.

— Но что, если ты нравишься одному из студентов? Ты была бы секси учительницей, а затем у тебя могли бы развиться запретные отношения с учеником, — говорит она шепотом, пока теплое солнце опаляет нас своими лучами.

— Не хочу тебя расстраивать, но я не думаю, что это запрещено, раз уж я учу взрослых.

Харпер щелкает пальцами.

— Проклятье. Что насчет Саймона?

Прямолинейность ее вопроса заставляет меня замедлить темп.

— А что насчет него? — отвечаю я, сохраняя спокойный тон. Я не хочу рассказывать, что мы подружились за просмотром «ИглКам». Крошечные хищные птицы совершенно очаровательны, и мне нравится беседовать с ним об орлах. Но если я скажу Харпер, что мы о них переписываемся, она все поймет, и мои неуместные чувства будут раскрыты. Я не уверена, что готова к этому.

— На работе все хорошо? — спрашивает она, потянув меня за руку, чтобы мы продолжили наш путь.

— Он — отличный босс. Очень непринужденный, спокойный и умный, и мы весело проводим вместе время. — И, черт возьми, я сказала слишком много. Я почти раскрыла себя.

Харпер резко тормозит на остановке возле закусочной. Оттуда доносится запах бекона, когда посетитель открывает дверь. Моя подруга тыкает меня в плечо и прищуривает свои голубые глаза, глядя на меня.

— Он тебе нравится, ведь так?

— Нет, — говорю я, громко смеясь, чтобы доказать, что не чувствую этого к нему. — Совсем нет.

Она скрещивает руки.

— Отрицание ни к чему тебя не приведет. И я это вижу.

— Как?

— Этот твой фальшивый смех для начала. И то, как ты описывала его черты характера своим «о-я-так-хочу-чтобы-он-был-моим» голосом.

Я пытаюсь отмахнуться от этого.

— А вот и нет, — отшучиваюсь я, но румянец, появляющийся на моих щеках, делает этот протест бессмысленным.

— А теперь и румянец на твоих щеках.

— Ладно, — говорю я с ворчанием. — Возможно, он мне немного нравится.

Она выгибает бровь.

— Немного?

— Хорошо, сильно, — признаюсь я.

Ее глаза загораются.

— Так и знала!

Облегчение неожиданно наполняет меня. Хорошо, что я призналась в том, что так долго держала в себе. Может быть, я хочу обсудить его. О, черт возьми, я всегда хочу говорить о нем.

— Думаешь, это смешно чувствовать что-то к своему боссу? — Я поднимаю руку, останавливая ее. — Подожди. Не отвечай. Я уже знаю. Это смешно.

Харпер обнимает меня.

— Я вовсе не думаю, что это смешно. Он — хороший парень, он без ума от своей дочери, гуляет с ней по городу, делает с ней всякие крутые вещи. Но ты знаешь это лучше меня. А еще я знаю, что прошлой осенью он решил найти кого-то, кто тоже будет делать крутые вещи вместе с ней. Кого-то, кто будет ходить в «Музей естественной истории» вместе с Хейден, а не писать смс своим подружкам-нянькам о том, что собирается делать после работы. Вот почему я посоветовала ему тебя. И я знаю, что эта работа важна для тебя, поэтому, чтобы ни случилось, будь осторожна, хорошо?

— Ты имеешь в виду всегда предохраняться? — говорю я с серьезным выражением лица.

Ее глаза почти выскакивают из орбит.

— Это не совсем то, что я имела в виду. Но да. Безусловно. — Она делает паузу, а затем продолжает серьезным тоном: — Но я имела в виду твое сердце.

— Я знаю, — мягко говорю я.

— Очень многое поставлено на карту. Вот почему я это говорю.

Я вздыхаю.

— Да, ты права. Я буду осторожна, обещаю.

Она указывает на меня.

— Увидимся в пятницу. Мы же по-прежнему собираемся пойти куда-нибудь?

Я киваю.

— Конечно. Только напиши мне время.

Подруга быстро обнимает меня, а затем убегает.

Я повторяю про себя ее предупреждение, пока иду к нему домой в Верхнем Ист-Сайде.

Будь осторожна.

Я медленно приближаюсь к его дому и вхожу в лифт. Когда нажимаю на кнопку его этажа, я кладу руку на свой живот и стараюсь успокоить буйство возбуждения в своем теле. Я осторожна, когда выхожу на его этаже и стучу в дверь, но дикая нервозность все-таки проносится сквозь меня.

Хейден открывает дверь, широко ее распахивая. Она обнимает меня за талию, почти повиснув на мне.

— Эбби! Присоединяйся к нашему чаепитию!

Она хватает меня за руку и тянет в гостиную, величественно указывая на свой голубой стол с динозаврами. Он сервирован для чаепития, и ее папа уже наслаждается чашечкой чая.

Я отчаянно пытаюсь не думать о том, как он коснулся моего лица прошлой ночью. Или как прислал мне смс сегодня утром. Или то, что он принес мне торт.

Но битва проиграна. Как я могу думать о чем-то другом, кроме сладких головокружительных мыслей, когда смотрю на него. Этот мужчина выглядит совершенно очаровательно, сидя за маленьким столиком: его колени высоко задраны, так как он сидит на крохотном стульчике и пьет чай со своей дочерью и игрушечным слоником.

Хейден хватает большой стул и ставит его рядом со мной. Я бросаю сумку, улыбаюсь Саймону и вливаюсь в вечеринку. Мое место за этим столом гораздо удобнее, чем у него.

— Хочешь еще персиково-малинового чая с кокосом и шоколадом? — спрашивает Хейден у слона.

Саймон поднимает серую игрушку и заставляет ее кивать.

— Да, пожалуйста. С медом, сахаром и сиропом, — говорит он низким голосом.

Хейден берет свой пластиковый чайничек и наливает чай для игрушки. Она поднимает чашку и смотрит на меня.

— Хочешь попробовать этот волшебный чай?

Я с энтузиазмом киваю.

— С радостью. Что делает этот волшебный чай?

Она шепчет, пока наливает мне чай:

— Твои волосы станут фиолетовыми.

Мои глаза округляются, и я хлопаю в ладоши.

— Я пришла на правильное чаепитие. Я как раз искала чай, который сможет это сделать.

Она вручает мне чашку, и я делаю воображаемый глоток. Потом провожу рукой по своим волнистым волосам, и Саймон притворяется удивленным.

— Это уже происходит. Я вижу фиолетовые пряди в твоих волосах.

Хейден стреляет в него красноречивым взглядом.

— Нет, папочка. Оказывается, она случайно выпила чай с радужным зельем, и как только ее волосы превратятся в радугу, гномы придут и украдут ее. — Она переводит свой взгляд на меня. — Эбби! Твои волосы окрашиваются во все цвета радуги!

Я открываю рот в форме буквы «О».

— Так будет всегда? — Я оглядываюсь, притворяясь, что ищу гномов. — Они придут за мной?

Хейден тут же наливает еще воображаемого чая.

— Нет, если ты быстро выпьешь противоядие, — говорит она и подталкивает ко мне чашку.

Я опустошаю ее за секунду.

— Мои волосы стали нормальными?

— Все в порядке, — заявляет она с улыбкой на лице.

— Фух. — Саймон проводит рукой по лбу. — Мы почти потеряли Эбби из-за гномов.

— Я так рада, что мы смогли спасти ее, — вторит Хейден с притворным облегчением.

Хейден продолжает угощать нас фиолетовым и черным печеньем (ненастоящим), неоновым тортом (также вымышленным), и, наконец, электрическим бисквитом (тоже не реальным). Все они очень вкусные.

— Что тебе понравилось больше всего? — спрашивает она у папы.

— Электрический бисквит, конечно, — отвечает он.

— Ты сможешь добавить его в меню ресторана Габриэля?

— Сделаю все возможное, чтобы обсудить это с ним.

Я улыбаюсь, слушая их разговор и ее интерпретации его работы. У них такие прекрасные отношения. Все так, как и должно быть, и легкость их разговора и игры завораживает. Это свидетельство того, как много он дарит ей, будучи отцом.

Хотя я и не хочу заводить детей в ближайшее время, но тот факт, что он превосходный отец… хорошо, я просто скажу: это очень сильно заводит. Когда я наблюдаю, как он общается со своей дочерью, то, как женщина, будто получаю передозировку мужской привлекательности. Саймон не один из тех отцов из ситкомов, которые становятся полнейшими шутами и не знают, что делать, когда его дочери нужно пописать или принять ванну, или надеть платье. Он не отец-одиночка, который нанял няню, потому что не может понять, как быть родителем.

Наоборот. Он это может. Он нанял меня потому, что занят работой, а не потому, что он один из тех идиотских отцов, которые забывают забрать своего ребенка из детского сада, как в плохой комедии, а потом несутся через весь город, чтобы встретить неодобрительный взгляд воспитателя. Саймон — полная противоположность этому. Он знает, как отвезти свою дочку к врачу, когда у нее лихорадка, и как купить ей одежду.

Боже мой, этот мужчина даже знает, как заплести ей волосы в косу.

Ну, в обычную косу. Не французскую. Возможно, это его ахиллесова пята.

Несколько недель назад я сказала Хейден, что если лечь спать с косичками, то утром ты проснешься с волнистыми волосами. Ей нравятся мои кудри и волнистые локоны, поэтому она просто умоляла его заплести ей волосы в косу. Хотя я была бы рада сказать, что научила его этому, но он уже знал все основы. Но когда Хейден следующей ночью попросила его заплести ей французскую косу, он повернулся ко мне, беспомощно пожимая плечами.

— Есть ли шанс, что ты покажешь мне, как заплести волосы моей дочери во французскую косу?

Он улыбался этой сладкой кривоватой улыбкой и смотрел полным надежды взглядом, что устоять было просто невозможно.

— И почему я думала, что ты никогда не спросишь? — Я показала ему, как заплести французскую косу, и, хорошо, ладно, может быть, в этот момент он был немного похож на отца из ситкома. Он не мог справиться с этим, как бы ни старался. Волосы Хейден были спутаны, мне пришлось прийти к нему на помощь и все исправить.

Итак, есть одна вещь, в которой он совсем плох. Никто не идеален.

Хейден доедает свое последнее вымышленное печенье и сжимает мою руку.

— Эбби, мы можем пойти сегодня в парк и поиграть в футбол?

— Конечно, — говорю я, когда мы встаем из-за стола и убираем все ее чайные принадлежности.

Саймон жестом указывает на свою рубашку и брюки, почти что извиняясь.

— Мне нужно идти. Встречи и все такое.

У него необычный рабочий день, но это нам даже на руку. Раз уж он часто опаздывает на ужины, то обычно он рядом с Хейден по утрам, чтобы отвезти ее в школу или на занятия. Сейчас же на дворе лето, и свое утро они проводят вместе, и я большинство дней прихожу не раньше двенадцати. Это хорошо и для меня тоже, потому что так у меня появляется время для репетиторства и преподавания по утрам.

После быстрых объятий с Хейден он прощается и уходит, закрывая за собой дверь.

Я глубоко вздыхаю от облегчения, когда он уходит. Я думала, что сегодня между нами возникнет неловкость, учитывая волнение и бабочек в груди, когда я приехала. Но, по-видимому, вчерашняя ночь была просто вспышкой, одним из тех моментов, когда есть напряжение и связь, но из этого так ничего и не выходит. Меня это устраивает. Между нами, возможно, и проскальзывают искры, но это не значит, что огонь обязательно вспыхнет.

Я провожу день с Хейден: пинаю футбольный мяч в парке, бегаю за ней вокруг детской площадки. Затем мы катаемся на карусели, и, наконец, останавливаемся у грузовичка с едой, покупаем хумус, питы и бутилированную воду на обед и, расслабляясь на скамейке в парке, болтаем об облаках, небе и деревьях.

Когда мы возвращаемся домой ранним вечером, я готовлю для нее ванну, а затем обязательно чищу свои зубы. После еды полезно чистить зубы, не так ли? Особенно если на обед был хумус. Я делаю это потому, что хочу, чтобы, когда ее папа придет домой через несколько минут, мое дыхание было свежим.

Даже если этот трепет в груди, когда я слышу, как отпирается дверь, может меня выдать.

Хейден засыпает за считанные секунды. У нее особый талант — уснуть сразу же, как только она ложится под одеяло. Время на часах чуть больше восьми вечера, и я должен отпустить Эбби домой, но я хочу украсть у нее несколько минут, чтобы узнать, как прошел их день. Один из моих любимых моментов работы с ней — слушать ее рассказ о том, чем они занимались весь день, о том, что они сделали, чему научилась Хейден и чем она наслаждалась, от новых испанских слов и до того, что ей понравилось, а что нет.

Но когда я направляюсь в гостиную, где Эбби собирает свою сумку, мой телефон звонит. Я смотрю на экран. Звонит бизнес-менеджер Габриэля, Эдуардо. Я отвечаю, подняв палец, чтобы дать знать Эбби, что скоро вернусь, и что хочу с ней поболтать.

Она садится на диван и включает свой iPad. По телефону на одном дыхании я рассказываю обо всех деталях, интересующих Эдуардо, и краем глаза замечаю, что Эбби переключается на «ИглКам». Ее лицо озаряется, когда она смотрит на снимок, сделанный чуть раньше, где мама-орел наблюдает за тем, как орлята пытаются устоять на своих шатких пушистых лапках. Я встаю за диваном и наклоняюсь ближе, наблюдая, как птенцы учатся быть большими птицами.

Орлята покрыты пушком серых перьев. Их окрас станет традиционным, с коричневым телом и белой головой, только когда им исполнится четыре года — я узнал это из исследований, которые проводил. Но их когти уже огромны. Это забавное зрелище — хищная птица, словно щенок с огромными лапами. Я имитирую собачий лай, и Эбби смеется.

Затем Эдуардо задает мне вопрос, наполовину по-английски, наполовину по-французски. Мои знания французского достаточно скудны и могут поставить меня в трудное положение, поэтому я увиливаю от ответа и предлагаю решить все вопросы завтра.

Эбби резко поднимает голову и смотрит на меня, раскрыв рот.

— Что? — шепчу я.

Она моргает, качает головой и шепчет в ответ:

— Ты только что спросил, не хочет ли он поплавать голышом этим летом.

Вот черт.

— Прошу прощения, — извиняюсь я перед смеющимся Эдуардо.

— Все нормально. Но я предпочитаю плавать голым в компании женщин, — сухо говорит он.

— Я тоже, — добавляю я.

После нескольких минут неловкой беседы, так как ему, похоже, не нравится говорить по-английски, а я, очевидно, слишком ужасен в общении на французском, мы договариваемся завтра снова созвониться. Повесив трубку, я плюхаюсь на соседний диван напротив Эбби. Ее губы искривлены так, будто она ждет удобного момента, чтобы засмеяться.

Я широко развожу руки.

— Что? В большинстве случаев плавать голышом это весело.

Она запускает в меня диванной подушкой, и я ловлю ее одной рукой.

— Но не с тем, с кем ты ведешь бизнес, — смеется она.

— Ладно. Тут ты, возможно, права. — Я выпрямляюсь и провожу рукой по волосам. — Итак, значит, ты говоришь по-французски?

— Да.

Это меня удивляет, и в то же самое время нет.

— Я знал, что ты говоришь по-испански и по-немецки, наряду с китайским, и то, что ты учишь итальянский, но не знал, что ты говоришь еще и по-французски. Ты упоминала, что изучаешь его, — говорю я, так как на собеседовании мы говорили о ее владении языками.

Она пожимает плечами и улыбается, словно маленький эльф.

— Тогда я его только учила. Сейчас я его знаю.

У меня отвисает челюсть.

— Знаешь? Ты выучила его за семь месяцев?

Она кивает.

— У меня была хорошая база знаний со времен школы и колледжа. Я взяла несколько онлайн-уроков, попрактиковалась с приложением, и бум. Теперь я его знаю.

— Это все, что тебе потребовалось?

Эбби с гордостью кивает.

— Я схватываю все очень быстро.

— Со скоростью гепарда.

Она сияет.

— Это мой коронный номер. Быстро изучать новые языки. Моя мама — испанка, а папа…

Я подпрыгиваю на месте.

— Немец. — Она широко улыбается и кивает. — Я знал это о твоих родителях. Ты уже говорила мне об этом. — Я не хочу, чтобы она подумала, что я забыл эту деталь. Женщины любят мужчин, которые умеют слушать. У меня, кажется, это отлично получается, и, я уверен, она это знает.

Она распушает свои светлые волосы.

— Цвет волос достался мне от папы. — Эбби указывает на свои карие глаза. — Глаза — от мамы. — Потом она поднимает взгляд вверх, будто смотрит на что-то высокое. — А вот рост? Понятия не имею, почему я получилась такая низкая. — Эбби пожимает плечами. — Оба моих родителя великаны, а мой рост едва достигает метра шестидесяти. Но знаешь, в чем плюс быть невысокой?

— Скажи мне, — говорю я, удобнее усаживаясь на диване и наслаждаясь тем, что мы… болтаем. Кроме того, она сантиметров на тридцать ниже меня, так что я понятия не имею, о чем она хочет мне сказать.

Эбби загибает пальцы.

— Для начала, много места для ног в самолетах. Плюс, у меня всегда спрашивают документы, что сильно льстит, и еще, я могу носить туфли на каблуках любой высоты, какой захочу. И некоторые большие рубашки можно надеть вместо платья.

Последнее меня веселит. Затем она говорит что-то по-французски. Я морщу лоб, и она тут же все переводит:

— Мал золотник да дорог.

О, как я хочу сказать кокетливый комментарий о том, что она хорошенькая, или пошлый комментарий о больших размерах, или, возможно, даже сказать что-то более пошлое об… оргазмах. Вместо этого я возвращаюсь к теме иностранных языков.

— Выучить французский с такой скоростью быстро даже для тебя. Мне потребовалось несколько лет в школе, чтобы выучить его.

Она делает вдох, а затем указывает на меня.

— Э-э, Саймон. Не хочу тебя огорчать, но я не думаю, что ты знаешь французский.

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

— Полагаю, я сильнее заржавел, чем думал. Мне кажется, что ребята Габриэля были бы более заинтересованы в деле, если бы я лучше говорил по-французски.

Эбби выгибает бровь.

— Ты действительно думаешь, что это может повлиять на сделку?

Я наклоняю голову, обдумывая ее вопрос, а затем киваю.

— Да, потому что это бы их впечатлило. Я бы выделялся среди других. Это бы показало им мою готовность вложить деньги в их исключительную… — я почти сказал «кухню», но вместо этого говорю, — в их jenesaisquoi (фр., черт знает что).

Она понимающе улыбается, а затем наклоняется вперед.

— Хочешь, я помогу тебе?

Больше времени с Эбби? Мне даже не нужно об этом думать, но я притворяюсь, что размышляю над этим, поглаживая свой подбородок.

— Хм-м. Ну, смотри. Я ужасен. Ты хороша. Мой ответ очевиден.

— Хорошо. Мне нравится преподавать. И я буду очень рада, что смогу тебе помочь.

Я даже не могу объяснить, насколько я рад, что буду ее учеником. Но я должен держать это в себе. Вместо этого я сосредотачиваюсь на деталях.

— Но я настаиваю на оплате.

Она усмехается.

— А я настаиваю, что не буду брать твоих денег.

— Ты не можешь учить меня бесплатно.

— Не думай, что это бесплатно. Это поможет мне отработать свои навыки преподавания. Честная сделка?

Заключение сделок — мой конек, поэтому я наседаю.

— Я действительно хочу платить тебе. Я ценю твое время, Эбби.

Эбби улыбается мне.

— Я знаю. Но предложение действительно, только если оно будет бесплатным. — Она игриво приподнимает бровь. — Либо да, либо нет.

Я качаю головой, впечатленный ее умением вести переговоры и тем, как она меня превзошла.

— Ты специалист по заключению сделок.

— Я жестко торгуюсь.

Это абсолютная правда.

— Да. Очень жестко, — говорю я, поддразнивая, хотя кое в чем я абсолютно серьезен.

— Хочешь начать сегодня? — говорит она нетерпеливо.

— Тебе не нужно быть где-то еще? — спрашиваю я. Затем, потому что не могу сдержаться, из моего рта вылетает: — Например, на свидании?

Я так нелепо выуживаю информацию, но мое желание это узнать перевешивает желание оставаться беспристрастным. К тому же, с появлением ребенка я признал свое поражение в погоне за крутостью.

Она громко смеется.

— Никаких свиданий ни сегодня. Ни вчера. Ни завтра.

Улыбка зарождается на моих губах, а затем становится шире, когда она добавляет:

— И завтра вечером его тоже не будет.

И это, дамы и господа, новости, заслуживающие внимания. Эбби совершенно свободна, и я вскидываю в воздух воображаемый кулак.

Не то чтобы я собирался позвать ее на свидание. Но, черт возьми, если я не могу ее получить, то она не должна достаться никому. Да, я знаю, это звучит несправедливо и властно. Пусть так. Внутри меня живет пещерный человек. Большую часть времени я могу его скрывать под накрахмаленными рубашками, пока живу в своем логове в Верхнем Ист-Сайде, но он здесь, и я не хочу, чтобы кто-то еще прикасался к его женщине.

— Хорошо, — говорю я прежде, чем могу остановиться.

Следующий час мы проводим на диване, и, в данный момент, моя жизнь прекрасна. Быть рядом с ней подобно глотку эндорфинов. Добавьте к этому то, что она терпеливая, веселая и сосредоточенная все время, пока мы работаем над французским языком, и вы получите меня, довольного жизнью человека. Плюс, я узнал несколько новых фраз, в том числе и то, как правильно произнести вопрос, который я хотел задать Эдуардо: «Может, придумаем новый план завтра?».

— Voulez-vous aménager un nouveau plan demain? — говорю я, и Эбби широко улыбается и хлопает в ладоши.

— Очень хорошо, — отвечает она мне по-французски с улыбкой на губах. — А еще ты можешь использовать слово «разработаем» вместо «придумаем». В целом, это прозвучало намного лучше, чем «voulez-vous nager nu dans l’été» (фр., не хочешь ли ты поплавать голышом этим летом).

Она повторяет мою первоначальную попытку с тем же акцентом, что был у меня, так что теперь мой вопрос превратился в одну большую оплошность.

Я кусаю губы и вытягиваю руки.

— Что посоветуешь?

— Никаких больше приглашений поплавать голышом, — говорит она, указывая на меня пальцем. — Кроме того, купание голышом слишком переоценено.

Мой слух обостряется. Так же, как напрягается другая часть тела, которая приподнимается под влиянием разговора о наготе.

— Почему ты так говоришь?

— Из-за… воды.

Я хмурюсь.

— Тебе не нравится вода?

Она смеется.

— Уверяю тебя, я обожаю воду. Просто я думаю, что это что-то вроде, ну, ты знаешь… — Ее тон внезапно становится застенчивым.

— Прелюдии? — подсказываю я, и я действительно не должен затрагивать это. Но все равно это делаю.

Эбби краснеет.

— Да.

— Так, значит, купание голышом, как прелюдия, слишком переоценена? Почему это? — спрашиваю я, потому что она уже пошла в том направлении, а я просто следую за ней.

Она приподнимает подбородок и говорит без стеснения:

— Потому что вода — не смазка.

Мои брови взлетают до линии роста волос. У нее есть греховная сторона. Святой ад, я так сильно хочу узнать получше эту ее сторону.

— Вероятно, ты права. Но есть и другие способы промокнуть в воде, — говорю я, прежде чем позволяю здравому смыслу взять под контроль свой язык. И мне лучше вернуть контроль, пока я, черт возьми, не дофлиртовался до страны «Пошлых и двусмысленных намеков», потому что не знаю, как вернуться оттуда, и захочу ли вообще возвращаться.

— Я не сомневаюсь, что есть способы получше, — говорит она с озорной улыбкой, и в ее тоне есть что-то дразнящее и соблазнительное. Я начинаю думать о том, что ей тоже нравится это танго. Я хотел бы вернуться во времени на час назад и поблагодарить себя за неправильное использование французского глагола «плавать» во время разговора по телефону.

— Но если купание голышом переоценено, то как насчет душа? — В моем голосе больше хрипотцы, чем прежде. Она должна это услышать. Она должна понимать, что мы играем в опасную игру.

Эбби прикусывает уголок своей нижней губы.

— Я думаю, что душ и некоторые виды деятельности в нем могут получить самый высокий рейтинг, — говорит она, ее глаза сфокусированы на мне. Моя кровь закипает, и я не могу думать ни о чем другом, кроме картинок, мелькающих в моей голове. Она в моем душе, вода стекает по ее обнаженному телу. Я присоединяюсь к ней в заполненной паром кабинке, прижимаю ее руки к стене, хватаю за бедра и делаю с ней все, что хочу.

— Я тоже так думаю, — хриплю я, и несколько слов, которые хочу добавить к своему заявлению, готовы сорваться с кончика моего языка.

С тобой.

Сейчас.

Давай проверим эту теорию.

Я с трудом сглатываю, сгораемый желанием сказать что-то двусмысленное. Каким-то образом я хватаюсь за нить реальности и вытаскиваю себя со скользкого пути.

— И, спасибо. Я благодарен тебе за урок, — говорю я по-французски.

Это срабатывает. Принуждение мозга к переводу слов вернуло меня к реальности.

Она тоже с легкостью возвращается.

— Отлично. Твои навыки французского намного лучше, чем навыки плетения французской косы, — дразнит она, закрывая свой iPad.

Я притворяюсь оскорбленным.

— Неправда. Я могу заплести французскую косу с закрытыми глазами.

Эбби качает головой.

— Почему-то я в этом сомневаюсь.

Каким-то образом я вызвал ее на дуэль, не понимая, что творю. У меня остается единственная возможность в этом случае — идти до конца.

— У тебя есть одна из тех ленточек для волос?

Она медленно кивает.

— Да, но… — Ее голос затихает. Затем она продолжает свою мысль: — Ты действительно научился плести французскую косу?

Я киваю.

— Хейден настаивала, — объясняю я, изучая ее лицо. Ее зрачки расширяются, и она моргает. Ах, черт возьми, своим комментарием я заставил ее насторожиться. — Мне не нужно это доказывать. Я просто пошутил, — говорю я, давая ей возможность выйти из игры. Мягкие и кокетливые комментарии — это одно, а вот руки в волосах — уже совсем другое дело.

Маленькая улыбка появляется на ее лице, когда она запускает руку в свою сумку и достает оттуда черную эластичную ленту для волос.

— Нет, я настаиваю. В прошлый раз ты был ужасен. Возьми это.

Она опускается на пол, пододвигается ближе ко мне и плечом подталкивает мое правое колено.

Ну, привет, скользкая дорожка. Забавно, что мы снова встретились так быстро.

Другое ее плечо упирается мне в колени. Тут не о чем больше думать — я широко расставляю ноги и позволяю ей устроиться между ними. Я сижу на диване, Эбби — на полу, и она ждет, когда же я, наконец, прикоснусь к ее волосам.

Пока я пялюсь на ее пышные светлые локоны, воздух ускользает из моих легких. На мгновение мне кажется, будто я парю в подвешенном состоянии, сгорая от желания. Будто это именно та черта, и мы ее пересекаем. Не тогда, когда я принес ей десерт или коснулся уголка ее губ, и не тогда, когда я смотрел на ее лицо дольше, чем следовало бы. И даже не тогда, когда отправлял ей сообщения о паре диких птиц, или когда комментировал душ и наготу.

А именно вот это.

Касаться ее волос.

Блядь, мне нравятся ее волосы.

Я вешаю ленту на свое запястье, а затем захватываю несколько прядей на ее макушке.

— Признаюсь, — тихо говорю я, — я смотрел несколько роликов на YouTube после того, как ты показала мне, как это делается.

Она откидывается назад, и я чувствую ее улыбку.

— Как я и сказала, докажи.

— Как раз этим и занимаюсь. — Я сосредотачиваюсь на том, чтобы разделить ее светлые волосы на пряди, пробегая по ним пальцами, словно расческой. Я поднимаю первую прядь и кладу ее поверх средней, затем левую, и захватываю новую прядь.

После того, как провалился на своем первом уроке плетения французской косы, я пообещал себе, что обязательно этому научусь. Мне не нравится быть не в состоянии овладеть какими-то базовыми навыками. Мужчина должен уметь заплетать волосы своей дочери в косы.

И волосы его женщины тоже.

— Как выглядит коса? — спрашивает Эбби с придыханием.

— Так, будто она заплетена мужчиной, который научился этому, просматривая ролики на YouTube, — отвечаю я.

Она смеется и наклоняется ко мне еще ближе. На секунду мои руки застывают. Мне кажется, будто я снова учусь в школе. Будто я увлечен девушкой, и не знаю, что делать дальше, куда идти, что сказать.

Но дело в том, что я знаю. Я просто не уверен. И я также знаю, чего хочу. Я ни капли в этом не сомневаюсь. Я хочу к ней прикоснуться, поцеловать ее, почувствовать, как ее тело прижимается к моему. Даже возможность прикоснуться к ней, как сейчас, опьяняет, и кровь приливает к моей голове. Волнистые волосы Эбби мягкие на ощупь, и кажутся невероятно восхитительными, скользя между моих пальцев. Я не могу думать ни о чем, кроме того, как зарываюсь руками в эти пряди, пока целую ее, касаюсь ее, и пока она движется подо мной.

И вот я представляю ее в кровати.

Да, это не в первый раз. И не в сотый тоже. Блядь, я представлял себе это бесчисленное количество раз, и этот образ великолепен. Ее мягкость, сладость, ее изгибы. Я вижу, как ее рот открывается, дыхание учащается, а руки кружат по моему телу. Я моргаю, пытаясь стереть эти образы из головы, но не сомневаюсь, они вернутся позже, после того, как она уйдет, и я останусь один под простынями.

Я продолжаю заплетать косу, изо всех сил стараясь сосредоточиться на своей задаче, когда опускаюсь ниже. Я смотрю на переплетение прядей, одной за другой, так, будто это поможет выкинуть остальные мысли из моей головы. Эбби наклоняет голову, обнажая небольшой участок шеи, и я шумно выдыхаю.

— Блядь, — бормочу я.

Она напрягается.

— Все в порядке?

Я закрываю глаза, останавливая свои видения, пошатываясь от желания.

— Да. Ты просто…

И замолкаю. Я не могу переступить черту. Не могу сказать этого. Не могу это сделать. Но, Боже мой, я так сильно мечтаю поцеловать ее шею. Хочу покрыть ее шею поцелуями, провести губами по коже, почувствовать, как она тает напротив меня. Хочу сделать с ней все то, что заставит ее колени подкоситься и сделает влажными трусики.

— Просто что? — спрашивает она, ее голос тихий и наполнен отчаянием, будто она хочет услышать ответ так же сильно, как я хочу дать ей его. Вероятность того, что она чувствует то же самое, посылает заряд энергии по всему моему телу.

— Просто у тебя хорошие волосы, — шепчу я, а затем хочу с силой себя пнуть.

«У тебя хорошие волосы?» — беззвучно произношу я, радуясь, что она не может меня видеть.

— Как и у тебя, — говорит она, волна тепла заполняет мое тело, и я позволяю ей унести меня дальше. Позволяю ей притянуть меня ближе. Я почти касаюсь ее волос, останавливаясь всего в несколько сантиметрах от нее, и вдыхаю ее запах. Тепло превращается в огонь, извиваясь и закручиваясь в моих жилах.

— А еще они хорошо пахнут, — хрипло говорю я. — Как кокос или что-то в этом роде.

— Это все мой шампунь, — отвечает Эбби шепотом, едва различимым в тишине моего дома. — Тебе нравится?

В моем горле пересохло. Я с трудом сглатываю и правдиво отвечаю:

— Я обожаю этот запах.

Я заплетаю оставшиеся пряди, хватаю ленту и завязываю ее на конце, заканчивая работу.

— Ну, как она выглядит?

Я провожу указательным пальцем по косе.

— Меня нельзя назвать стилистом, но, думаю, можно с полной уверенностью сказать, что я плету французские косы лучше, чем говорю на этом языке, — говорю я самокритично. Беззаботно смеясь, она поднимает руки и пробегает пальцами по моему творению.

Я блуждаю взглядом по ее рукам, по обнаженной коже, которая хорошо видна благодаря персикового цвета майке.

Сейчас я — похотливый старик, потому что все, что хочу сделать — это взять эту двадцатишестилетнюю женщину и сделать ее своей. Я хочу провести ладонями по ее рукам. Поднять ее, перевернуть и усадить к себе на колени, приказав оседлать меня. Затем зацеловать ее. И узнать, каковы ее губы на ощупь и вкус, и мягкая ли она настолько, насколько я себе представляю. Будет ли она таять в моих руках так же, как в моих фантазиях. Я хочу раздеть ее и придаться греху вместе с ней.

Я делаю глубокий вдох, и моя предательская рука берет надо мной верх и опускается на ее руку поверх волос.

Она ахает, и этот легкий звук самый удивительный и сексуальный, что я когда-либо слышал.

Я веду ее руку вниз по мягкой косе, так, будто лишь показываю свою работу. Будто я не пытаюсь найти способ коснуться ее и не отпускать, или не сгораю от желания прикасаться к ней повсюду. Я так сильно хочу большего с ней. Хочу всю ее.

Температура моей кожи поднимается на миллион градусов, когда я обхватываю своими пальцами ее и провожу нашими соединенными руками вдоль ее мягких волос. Клянусь, она затаила дыхание, пока мы проводим пальцами по ее косе, и ее реакция ободряет меня. Кончиками пальцев я прикасаюсь ее скуле. Я рискую и провожу ладонью вправо и влево по ее щеке, хотя и не должен этого делать. Но я не хочу останавливаться.

Эбби резко вздыхает, и когда я собираюсь скользнуть чуть дальше своими пальцами, она наклоняется ближе ко мне и шепчет:

— Да, теперь ты знаешь, как заплести волосы в косу.

В моем доме настолько тихо, и клянусь, я могу услышать вибрации между нами, летающие в воздухе, слегка переплетающиеся с возможностью, и это похоже на момент перед бурей, когда вы можете почувствовать, что небеса вот-вот разверзнутся. Я уверен, она тоже это ощущает. Я чувствую это в ее плечах рядом с моими ногами, в ее дыхании, словах.

Я уже на пределе. Напряжение между нами нарастает и скоро лопнет. Быть рядом с ней и не держать ее в своих объятиях — полнейшее безумие. Я хочу спросить ее, о чем она думает, и так ли взаимно это чувство, как я его ощущаю, когда она сидит между моих ног, а я прикасаюсь к ее волосам.

— Эбби, — говорю я, но затем резко обрываю себя.

Раздается звук шагов по паркетному полу.

Я отдергиваю руку, и Эбби в спешке срывается с места. Мое сердце бешено колотится, а кожа покрывается мурашками, когда я откидываюсь назад, на диванные подушки, увеличивая расстояние между нами.

Но Хейден даже не заходит в гостиную. Тихий звук воды говорит мне о том, что она просто встала выпить стакан воды в ванной.

Тем не менее, мой пульс громыхает так, будто мой собственный ребенок поймал меня за воровством.

Я встаю.

— Я лучше пойду и проверю ее. — Иду по коридору, направляясь в комнату маленькой девочки, и заглядываю внутрь. Она залезает под одеяло.

Легкая сонная улыбка появляется на ее лице.

— Спокойной ночи, папочка.

— Спокойной ночи, милая, — говорю я и подтягиваю ее фиолетовое одеяло выше. Она сбросит его посреди ночи. Но я все равно ее укрываю, а затем целую ее в маленькую теплую щечку.

Я отворачиваюсь от ее кровати, провожу рукой по волосам и вздыхаю, позволяя воздуху наполнить мои легкие. Я напоминаю себе, что не сделал ничего плохого. Я не пересек ни одной черты. Но мое сердце неумолимо бьется, и я прижимаю ладонь к дверной раме, позволяя своему пульсу успокоиться.

Тридцать секунд спустя я возвращаюсь в гостиную.

Эбби стоит и вешает сумку себе на плечо, разглаживает свой топ и слишком широко мне улыбается. Момент исчез, и эта превосходная возможность не просто пропала, она стерлась.

Ощущение пустоты укореняется в моей груди, но потом я говорю себе, что это к лучшему. Я не должен был прикасаться к няне своего ребенка. Не должен был флиртовать. Не должен был заплетать ее волосы. Мне слишком сильно нужно, чтобы она была в жизни Хейден. Я не могу рисковать этим просто потому, что чертовски сильно хочу ее.

Все становится действительно неудобно.

— Уже поздно. Мне пора идти, — мягко говорит она, и милая улыбка появляется на ее губах.

Я киваю.

— Но дай мне знать, если захочешь снова поработать над французским, — добавляет она, и это похоже на то, будто она бросает мне веревку.

Я хочу быть хорошим парнем, который не пересекает границы. Я хотел бы быть тем человеком, который может отказаться от ее предложения.

Но мне нужно улучшить свои навыки. Черт, если я не узнаю еще несколько слов, то в следующий раз, когда попытаюсь заговорить по-французски, я спрошу у Габриэля, не хочет ли он сделать колесо в военных ботинках или съесть взбитые сливки со стейка. Одной мысли об этом достаточно, чтобы ухватиться за другой конец веревки. Я киваю в сторону комнаты Хейден.

— В ближайшие несколько дней она будет со своей мамой, — говорю я, хотя Эбби и так об этом знает, так как в это время у нее будут выходные.

Ее тон звучит оптимистично, когда она говорит:

— Давай научим тебя французскому.

Я собираюсь спросить, когда она хочет встретиться в следующий раз, но она меня опережает.

— Может, мы могли бы встретиться в кофейне? Или в библиотеке?

Это такой же хороший ответ, как и любой другой. Он говорит все, что мне нужно знать. Здесь мы не встретимся. Господь знает, что сегодня здесь мы сделали уже достаточно. Это слишком опасно. Это огнеопасная зона, и, если мы встретимся здесь в следующий раз, кто-то из нас сгорит.

Мы будем в безопасности вдали от моего дома.

— Звучит как план. — Затем я усмехаюсь и повторяю эту фразу по-французски.

Она улыбается, ее глаза сияют, когда она говорит:

— Trèsbien (фр., очень хорошо).

Я провожаю ее к двери и держу ее открытой для нее.

— Спокойной ночи, Эбби. — Мой голос тише, чем обычно, но и грубее тоже.

Она смотрит на меня, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но затем просто сглатывает и говорит:

— Спокойной ночи, Саймон.

И, черт меня дери, если от этого мягкого сладкого голоса мое желание обладать ею не становится еще сильнее.

Но я отталкиваю его.

Когда она идет по коридору, локоны ее волос рассыпаются по спине. Она распустила косу, и я скучаю по ней больше, чем должен.

Этой ночью я принимаю первый холодный душ в моей жизни.

Я дрожу, стоя под водой, и холод проникает в мои кости. Мои зубы стучат, и я умираю от желания включить горячую воду и позволить теплой воде скользить по моему телу.

Но я сопротивляюсь.

Я остаюсь под холодным потоком, решив выиграть этот бой у своей похоти.

Вскоре холод поглощает все раскаленное желание, что было во мне.

Стратегия сработала. Я официально заявляю, что стала, словно эскимо, но достигла своей цели.

Я на сто процентов поборола свою похоть.

Дрожащими руками я выключаю кран, вытираюсь, а затем обматываю вокруг себя пушистое полотенце. После надеваю синюю футболку колледжа, принадлежавшую одному из моих братьев, и беру белое нижнее белье. Не самое красивое и кружевное. А уродливое из хлопка. Для критических дней. Сегодня не «кровавая неделя», но моя секс-миссия потерпела неудачу. Из глубины ящика я достаю старые тренировочные штаны. Боже, эти серые разводы от пота отвратительны. Я даже не знаю, почему до сих пор их не выкинула.

Я туго завязываю шнурок и со злостью смотрю на свои пальцы. Особенно на указательный, этого шаловливого сученыша.

Не надо. Даже не думай опускаться ниже пояса.

Вернувшись в самую маленькую ванную комнату в мире, я открываю шкафчик для лекарств и хватаю тюбик с маской для лица. Размазываю ее по своему лбу, носу и щекам — это все равно, что мазать глазурь на торт анти-похоть. Я вся покрыта светло-голубой слизью, которая слегка пахнет тофу и лимоном. Вполне возможно, я близка к наивысшему уровню отвратительности.

Отлично.

Закрывая тюбик, я оцениваю себя в зеркале. Моя работа поразительно эффективна. Я охлаждена, словно салат из морепродуктов, выгляжу, как новый член группы «БлюМэн», пахну, подобно вегетарианскому кафе, и одета, как мой брат. (Примеч. «БлюМэн» (англ. BlueMan Group) — нью-йоркская перформанс-группа, выступающая в сценическом образе «синих инопланетян»).

Миссия более чем выполнена.

Даже моя собственная рука не хочет трахать девушку в зеркале. Это победа, учитывая, что мой любимый в последние несколько недель ночной вид деятельности был связан с фантазиями о Саймоне. В моем мозгу есть прекрасная серия самых лучших гифок с его участием.

Но не сегодня.

Проскользнув под одеяло, я хватаю свой iPad и решаю немного попрактиковать итальянский. Но этот язык слишком заманчив. Он возвращает меня к нему. Провожу пальцем по иконке электронной читалки и быстро решаю, что это не лучшая идея, учитывая огромное количество любовных романов, смешанных с языковыми книгами.

Я нажимаю на «Пэинтрэст», и от нечего делать начинаю смотреть на изображения желтых плащей, так как это совсем не сексуально. Я вижу детей, которые водят хоровод, зонты в горошек и маленьких собачек в куртках во время дождя, и я определенно доказала свою теорию. Вода вовсе не смазка.

Мои руки остаются выше моей талии. Какая я молодец! Я преуспела в номинации «Удержи свои пальцы» в играх «Представь Босса» в олимпиаде «Сексуального воздержания».

— Эбби получает золотую медаль, — бормочу я, и затем засыпаю. Когда просыпаюсь, обнаруживаю, что моя наволочка покрыта голубыми пятнами, но я пережила ночь без мастурбации.

Я говорю себе, что сегодня новый день, и, когда я встречусь с Саймоном во второй половине дня, ничего не случится.

Этим утром я повторяю себе это снова и снова, пока еду на велосипеде в Центральный парк, чтобы немного потренироваться (поскольку я убеждена, что бег был изобретен в качестве пытки). Я говорю себе это опять, когда направляюсь на занятия по испанскому языку в офис консультанта по вопросам управления, и еще раз, когда сажусь в метро в центре города.

Я напоминаю себе это в очередной раз, когда приезжаю в «Кафе Житане» в районе Нолита, в маленький ресторанчик, в котором подают французские и марокканские блюда (Примеч. NoLita — район в нижнем Манхэттене). Но глубоко внутри я нервничаю так, как будто перебрала с кофеином. Нервозность течет по моим венам, потому что вчера ночью мы были у края пропасти и чуть не рухнули вниз. Я понятия не имею, чего ожидать сегодня, или вдруг терапия холодным душем работает только первые двенадцать часов. Возможно, сегодня утром мне следовало принять еще одну дозу, потому что я не знаю, что почувствую, когда увижу его.

Обернувшись, я получаю ответ. Он идет ко мне. Он на расстоянии десяти метров, и мой пульс ускоряется. Пять метров, и в моем горле пересыхает. Два шага, и мой желудок начинает выписывать пируэты.

Саймон восхитителен в своих джинсах и светло-голубой рубашке на пуговицах с короткими рукавами, в которой видны его мускулистые руки. Я бы сказала, что я девушка, обожающая руки, но на самом деле я девушка, которая любит все. Дайте мне крепкие руки, упругие ягодицы, красивый пресс, мускулистые ноги, великолепное лицо, добрые глаза и прекрасное сердце.

Я возьму всё.

В этом нет ничего плохого.

И у него все это есть.

— Привет, Саймон, — говорю я, и я впечатлена тем, что сказала эти два слова, не вскарабкавшись на него, словно на дерево.

— Привет, Эбби. — Его губы изгибаются в улыбке. — Может, займем столик?

— Мы можем занять столик или сесть за один из них, — говорю я, глупо улыбаясь. Это ужасная шутка. Но, эй, это сработало, ведь так?

— Я выберу столик, — говорит он, и мы выбираем столик на тротуаре.

Он выдвигает для меня стул. Это еще одно очко в его пользу — он вежлив. Но я уже знала, что он джентльмен. У меня нет шансов.

— Спасибо, — говорю я, присаживаясь и желая, чтобы орган в моей груди прекратил биться с бешеной скоростью. Сегодня днем не произойдет ничего непристойного.

Солнце яркое, небо голубое, и мы не останемся наедине. Хорошо. Встреча вне дома — идеальное противоядие для прошлой ночи. Это защита от всех тех дьявольских гормонов, которые угрожали разрушить меня вчера в темноте его дома. Здесь, при свете дня, в окружении нью-йоркцев, снующих по тротуару, меня не соблазнят. Хотя он и выглядит чертовски привлекательно.

— Я подумала, что это будет идеальным местом для работы над твоим французским, — говорю я, расправляя салфетку на коленях.

— Я слышал отличные отзывы об этом месте, но у меня не было возможности посетить его, так что так даже лучше. Тост из авокадо должен быть вполне неплох, так же, как и кускус с красным перцем и поджаренными кедровыми орехами, — говорит он, и я вздыхаю с облегчением, ведь появилось то, о чем мне не нужно думать — выбрать, что поесть.

Сражаться с желанием наброситься на него довольно сложно. Добавьте к этому попытки заказать еду, и мой мозг начнет клинить.

— Тогда давай это и закажем, — говорю я. После того, как мы делаем наш заказ, рыжеволосый официант спрашивает, не хотим ли мы вина.

Саймон ловит мой взгляд.

— Бокал белого?

Боже, да. Целую бутылку, пожалуйста, и воронку, чтобы я могла быстрее ее опустошить.

— Идеально.

Официант прочищает горло и тихо спрашивает:

— Могу ли я попросить ваши документы?

Саймон хохочет, глядя в сторону и прикрывая рот рукой. Я тоже смеюсь.

— Говорила же. — Я запускаю руку в сумку и показываю официанту свои документы.

Парень смотрит на них, а затем улыбается.

— Вы молодо выглядите, и это комплимент.

— Думаю, мои документы вам не нужны, — говорит Саймон, обращаясь к официанту.

Легкий румянец расползается по бледным щекам парня.

— Эм, — заикается он. — Если хотите, то можете показать их мне. Но это не обязательно, сэр.

Саймон качает головой и смеется.

— Нет, все в порядке, — говорит он, и парень уходит.

— На заметку: то, что я пью с тобой, ни капли не прибавило мне возраста в его глазах.

А затем до меня доходит, что я только что сказала. Я выпиваю с Саймоном. Я никогда не пила с ним раньше, так как была с его дочерью каждый раз, когда видела его. Впервые мы вдвоем за пределами его дома, без Хейден.

Понимание этого обрушивается на меня.

Это первый раз.

Мы в ресторане.

За столиком на двоих.

Попытайтесь так же, как и я, осознать, что во второй половине дня, когда на часах еще совсем невинное время, мы с ним сидим за столиком на двоих, заказываем вино и еду, и это отчетливо напоминает…

Неа.

Не буду об этом думать.

Не хочу об этом думать.

Потому что сейчас ничего непристойного произойти не может… не со мной, пьющей вино, хотя Саймон и выглядит великолепно, и мы далеко от его дома.

Ой-ой.

Это и есть все составляющие для идеального блюда под названием «Искушение».

Я заставляю себя зафиксировать в голове этот час с ним, как индивидуальное занятие, а не как свидание с человеком, которого я уже очень давно хочу.

Я достаю свой iPad, нажимаю на «Французские заметки» и говорю:

— Ну что ж, приступим.

Он кивает и улыбается мне, демонстрируя свои ровные белые зубы. На мгновение его взгляд встречается с моим.

— Учи меня, Эбби, — говорит Саймон, и все внутри меня сжимается, потому что он только что сделал эти три слова самыми сексуальными на свете.

Я — учитель, который хочет ученика.

И я облажалась.

Час спустя Саймон выучил несколько новых ключевых терминов, которые сможет использовать в беседе с бизнес менеджером Габриэля, и еще мы попрактиковали другие фразы, которые также будут ему полезны, например «условия контракта» и «возврат инвестиций».

— Ты быстро учишься, — замечаю я, и это правда. Хотя я и не ожидаю, что он сможет поддерживать долгие разговоры, однако новые слова Саймон схватывает налету. — У тебя, определенно, есть хорошая база знаний.

— Спасибо. Еще у меня хороший учитель, — говорит он и поднимает свой бокал вина, чокаясь с моим. — Выпьем за то, чтобы не приглашать своих бизнес-партнеров искупаться голышом.

— В точку. Моя цель — не дать тебе допустить еще больше словесных ошибок в будущем, — говорю я с улыбкой, прилагая все усилия, чтобы она оставалась непринужденной.

Саймон допивает свое вино и ставит бокал на стол.

— Замечательная цель. Как ты думаешь, сколько еще уроков мне потребуется, чтобы добиться этого?

Бесконечное множество. Столько, сколько мы сможем организовать, потому что этот последний час еды, выпивки, обеда и разговоров выглядел в точности, как свидание.

Ой. Я подумала об этом.

Я делаю еще один глоток из своего второго по счету бокала вина. Этот напиток помогает моим нервам успокоиться и сосредоточиться на французском.

— Еще немного, — говорю я, пожимая плечом.

Черт. Это был кокетливый жест. Я. Должна. Сдерживать. Свое. Желание. Накинуться. На. Саймона.

Он откидывается на спинку стула.

— Тогда мы должны запланировать экскурсию по всем французским кафе и ресторанам для наших занятий. — Он делает жест рукой, будто демонстрирует рекламный щит. — Еда и урок.

Да, звучит идеально. Своди меня поесть вкусной еды, и я научу тебя говорить на этом гребаном сексуальном языке, потому что ты так чертовски горячо говоришь «условия контракта» на французском.

— Звучит как отличный план, — говорю я, скрещивая ноги и судорожно обдумывая новую тему, которая будет более безопасной, чем болтовня о том, что мы будем делать. — Итак, как ты попал в ресторанный бизнес? Тебе просто надоело работать на Уолл-стрит?

Он хмыкает, а затем отвечает:

— У меня был хороший опыт работы с финансами, но это бездушный бизнес и потенциально всепоглощающий тоже. Я хотел уйти от этого, пока не стал бездушным и одержимым.

— Ты уже начал таким становиться?

— Я был на пути к этому, уже повернул в нужном направлении. Я слишком часто работал по ночам. До рождения Хейден это уж точно. — Он тяжело вздыхает, и его голос наполняется сожалением. — Возможно, даже после, — говорит он так, будто признается в чем-то тяжком.

— Ты был трудоголиком?

Саймон пожимает плечами и поджимает губы.

— Меня так называли.

Ему не нужно произносить эти слова вслух, чтобы я поняла, кто его так называл. Его бывшая жена. Мое сердце разрывается, и я бы очень хотела, чтобы у него никогда не было бывшей жены. Чтобы я могла взмахнуть волшебной палочкой, и она просто растворилась в воздухе. Но это ужасно несправедливое желание по отношению к Хейден. Пусть так, но это то, что я чувствую — желание стереть его историю. Забрать ту боль, что она ему причинила. Но, опять же, именно эта боль и привела его в мою жизнь. Это часть того, кем он есть — отец-одиночка, выполняющий большую часть работы по воспитанию дочери.

Я провожу пальцем по краю бокала, а затем встречаюсь с ним взглядом.

— Кто, по-твоему, ты сейчас? Трудоголик?

Он смотрит мне в глаза.

— А как ты думаешь? — Его вопрос пропитан беспокойством, и я уверена, он отчаянно надеется услышать «нет».

Говорить «нет» легко, потому что это правда. Саймон усердно работает, но я не думаю, что он отчаянно зависим от работы. Успокаивающая улыбка появляется на моих губах.

— Нет. Ты вовсе не трудоголик. А еще я думаю, что ты — отличный отец для Хейден.

Он отвечает мне, широко улыбаясь:

— Я не могу передать тебе, как сильно рад это слышать.

— Когда я наблюдаю за вами двумя, мое сердце наполняется теплом. Видеть вас вместе — самое милое зрелище в мире. Ты одержим ею, а она обожает тебя. — Он не может перестать улыбаться, а затем опускает взгляд, но улыбка не сходит с его лица. — Я смутила тебя, сказав это?

Саймон поднимает взгляд и качает головой. Его голубые глаза сияют.

— Нет. Ты меня не смутила. Ты меня осчастливила.

О, Боже. Вот черт. Мое сердце бешено стучит, неустанно напоминая мне, насколько сильно я глупа. Одно дело изгнать мысли о сексе из своей головы, но говорить о том, что делает его счастливым? Это намного опаснее, потому что теперь мое сердце возвращается в зону тоски. Этот разговор стал столь же рискованным, как и представлять то, как он расстегивает для меня свою рубашку.

И теперь я думаю о том, как Саймон раздевается. Отлично. Прежде чем растечься лужицей прямо на столе, я нажимаю на воображаемые тормоза и направляю машину в другую сторону.

Работа, работа, работа.

— Тогда скажи мне, раз финансы были бездушными, это значит, что ресторанный бизнес полон души?

Он проводит рукой по своим густым волосам и улыбается этой широкой улыбкой, которую я обожаю.

— Определенно. Великолепная еда, в конечном итоге, должна быть приготовлена с сердцем и душой, тебе так не кажется?

— Я не думала об этом раньше, но, полагаю, это имеет смысл.

— Еда — это процесс восприятия. Она может быть чувственной, и должна быть вкусной, верно? — спрашивает он, удерживая мой взгляд.

Мою кожу покалывает от напряжения. Разговор о его карьере — более безопасная тема.

— Конечно. Как и обед, что мы только что съели. Он был великолепным.

— Вот и я о том же. Еда, как эта, великолепная, аппетитная, такая вкусная, что глаза закатываются, должна исходить отсюда. — Он указывает на свою грудь. — Она должна рождаться от страсти. От художника внутри шеф-повара.

Улыбка появляется на моем лице. Его энтузиазм заразителен, и мое сопротивление его очарованию бесполезно. Теперь я с легкостью могу помахать белым флагом.

— Ты никогда не хотел готовить?

— Я ужасен на кухне. Но люблю хорошую еду и жажду инвестировать в нее, так что для меня это идеальное сочетание. Я хочу быть частью бизнеса, который люблю, и вкладываю в него то, в чем я хорош. Кроме того, так я могу проводить больше времени с Хейден. Хотя эта сделка и заняла больше времени, чем я планировал.

Я поднимаю руку, чтобы положить ее на его ладонь и успокоить. Сказать ему, что он все делает правильно, что нашел идеальный баланс между работой и воспитанием дочери. Но я останавливаюсь, кладу руку на стол, а затем отвечаю:

— Знаешь, я буду рада помочь, если потребуется. Я люблю тусоваться с Хейден.

— Ты уже делаешь очень много. И ты великолепно с ней обращаешься. Ты, должно быть, была невероятна со своими братьями.

— Они были моей маленькой стаей. А я была их альфой, — шучу я, хотя на самом деле это правда. — Я старшая из четырех детей и единственная девчонка, поэтому навыки воспитания детей пришли ко мне сами собой. Хотя я и была мини-лидером, чихуахуа среди немецких овчарок.

Саймон прищуривается так, будто оценивает меня, и жестом показывает «так себе».

— Отдай себе должное. Я бы сказал, что ты больше похожа на, — он постукивает по подбородку, — фокстерьера.

Черт возьми. Он только что сделал акцент на слове «привлекательная»? (Примеч.: в английском языке FoxTerrier пишется раздельно, и слово «Foх» можно перевести, как «Привлекательная девушка»).

Я краснею и пытаюсь придумать что-нибудь умное в ответ, когда приходит официант.

Я предлагаю заплатить, но Саймон качает головой и достает несколько хрустящих купюр.

— Ты готова?

Я киваю и встаю, хватая свою сумку.

Глядя на остатки нашей еды, меня одолевает разочарование. Время с ним подошло к концу. Мы позанимались, поболтали, теперь же пойдем в разные стороны. Я хорошо провела с ним время и не хочу, чтобы оно заканчивалось. Я хочу, чтобы остаток дня мы тоже провели вместе.

Мы отходим от кафе, и мне становится интересно, что он будет делать все оставшееся время, куда он ходит, когда не с дочерью. Саймон, вероятно, будет работать, но что, если он этого не сделает? Что, если он встретил кого-то? Прекрасную мать-одиночку, у которой тоже есть маленькая дочка? Эта мысль меня ужасает, и я уже хочу разобраться с этой неизвестной женщиной и сказать ей держаться от него, черт возьми, подальше.

Пока мы идем к метро, Саймон прочищает горло.

— В Трибеке есть театр. Там показывают документальные фильмы о природе в рамках кинофестиваля. — В его голосе я слышу нотки нервозности. Он поднимает руку и смотрит на часы. — Там показывают фильм о зебрах.

Затем он моргает и качает головой так, будто только что услышал сам себя.

— Вау. Разве это не прозвучало странно. — Слова продолжают срываться с его губ так, будто он никогда раньше не приглашал никого в кино.

Его неловкость согревает мое сердце. Он не встречается с другой женщиной. Он хочет больше времени провести со мной.

— Хочешь посмотреть фильм о зебрах? У меня свободна вторая половина дня…

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я беру его под руку и говорю «Да». Он хочет того же, что и я.

— Мне бы очень хотелось посмотреть фильм о зебрах.

Когда молодая зебра отдаляется от своей семьи, Эбби задерживает дыхание и сжимает мою руку.

Когда зебра убегает от льва, Эбби вонзает свои ногти в мой бицепс.

А когда зебра вновь воссоединяется со своими полосатыми друзьями и семьей, Эбби прижимает ладонь ко рту и поворачивается ко мне.

— Боже мой, — шепчет она сквозь пальцы.

Я подсчитываю в уме, насколько большой чек я должен отправить в «Фонд защиты зебр», потому что этот часовой документальный фильм оказался своего рода прелюдией.

Это лучше, чем пригласить женщину на фильм ужасов в надежде, что она прыгнет в твои объятия. Не то чтобы мне нравились фильмы ужасов, и не то чтобы я так уже делал. Но я понятия не имел, что история выживания зебры вызовет такую реакцию у Эбби, которая, кажется, каждой клеткой своего тела ощущает то, что происходит на экране.

Я просто хотел сделать для нее что-то приятное, раз уж она выделила время, чтобы помочь мне. Но, честно говоря, это не совсем так. Я не хотел с ней прощаться. Я и не подозревал, что документальный фильм о природе заставит ее сжимать мою руку в темном зале кинотеатра.

Пока идут титры, она говорит:

— Мое сердце все еще бьется со скоростью сто километров в час.

— Это быстрее, чем максимальная скорость зебры.

Она улыбается и переводит дух.

— Фильм был просто замечательный. Спасибо, что пригласил меня, — говорит она, и меня переполняет гордость. Мне нравится, что она хорошо провела время.

— Я очень рад, — говорю я, а затем опускаю взгляд к ее руке, по-прежнему обнимающей мой бицепс. Некоторые зрители уже прошли в проход, постепенно покидая затемненный зал.

— Господи, прости, — говорит она, отдергивая свою руку.

— По правде, я не возражал, — мягко говорю я. — Я рад, что моя рука могла быть полезной.

— Я и не думала, что во время фильма схватилась за твою руку, словно за спасательный круг.

А вот я был полностью осведомлен, и, честно говоря, это было моей любимой частью фильма.

— Просто я была так увлечена, — говорит она, пожимая плечами. — Думаю, теперь ты знаешь, почему мне так сильно нравятся орлы.

— Да. Но я понимал это и раньше.

Она наклоняет голову, а затем спрашивает:

— Да?

Я киваю.

— Ты сияешь, когда смотришь на них. Точно так же, когда говоришь о Музее Естественной Истории. Твои глаза блестят, — говорю я, указывая на эти великолепные янтарные глаза.

— Правда?

— Правда, Эбби. Это естественная часть тебя. Независимая от языков и твоего таланта общения с детьми. Это то, чем ты живешь. — Когда говорю это, я не перестаю беспокоиться о том, что наши отношения в реальной опасности, ведь мы говорим о том, кто мы, что мы любим и что делает нас счастливыми.

Возможно, это даже опаснее моих рук в ее волосах, или тайных прикосновений с намеком на большее. Опаснее, чем озорные комментарии о купании голышом и смазке. Возможно, это настоящее пламя — то, как я чувствую себя, сидя здесь, рядом с ней, когда наши колени почти касаются друг друга, локти лежат на одном подлокотнике, и мы смотрим друг другу в глаза.

Все остальные уже ушли, но мы не двигаемся.

Она облизывает губы, сглатывает и опускает глаза вниз. Затем подняв взгляд, Эбби тихо произносит:

— Ты прав, — говорит она, ее голос звучит уязвимо.

Но в то же время и приглашающе. Так, будто она хочет поговорить, узнать друг друга лучше.

Я склоняю голову.

— Почему тебе так нравятся шоу о диких животных?

Кажется, она обдумывает мой вопрос всего мгновение, а затем отвечает:

— По той же причине, по которой мне нравится работать с детьми. Это реально. Никакой фальши. Никакого притворства. Это, и еще потому, что дома я всегда была окружена дикими собаками. Три брата и все такое, — добавляет она с усмешкой.

Я улыбаюсь ей в ответ.

— Мне нравится это. Нет, я обожаю это. И именно по этой же причине мне понравилось, когда ты впервые показала мне «ИглКам», и я действительно наслаждался шоу. Мне не было интересно наблюдать за этим ранее. У меня даже в мыслях такого не было. Но теперь, благодаря тебе, я уделяю этому больше внимания, и мне действительно интересно смотреть на то, что реально.

Она с энтузиазмом кивает.

— Знал ли ты, что орлы могут спать с одним открытым глазом?

— Как мафиози?

— Именно! Я узнала, что у них однополушарный медленноволновый сон. Они могут спать и бодрствовать одновременно, — говорит она с сияющими глазами. — Они и вправду держат один глаз открытым и наблюдают за хищниками. Дельфины спят также.

Я медленно подмигиваю, демонстрируя ей один открытый глаз.

Она качает передо мной пальцем.

— Но ты не усыпил половину своего мозга.

— Нет, но я работаю над своим уникальным потенциалом.

Эбби смеется, а затем говорит:

— Видишь? В мире природы так много чудес, они настоящие и истинные.

Настоящие и истинные. Мне нравится звучание этих слов. Тем более, потому что притворство было единственным, что я получал от Мириам в течение последних нескольких лет нашего брака, особенно в последние месяцы, когда она закрутила роман с коллегой. Мне было очень больно, когда ее предательство всплыло наружу. Никто не хочет быть обманутым. Но я не был так опустошен, как думал. Я встретил ее сразу после колледжа, и мы долгое время то расставались, то снова сходились. Честно говоря, эмоционально я уже от нее отдалился, похоронив себя в работе, вместо того, чтобы столкнуться с реальностью и понять, что мы больше друг другу не подходим.

Возможно, именно поэтому, когда я увидел переписку между ней и тем парнем с ее работы, мне было так легко сказать те слова.

— Спишь с коллегой, Мириам? Попахивает клише.

— Работаешь так усердно, что игнорируешь свою жену? Попахивает клише, — съязвила она в ответ.

Ни один из нас не сражался за брак. Она была готова уйти. Я был готов ее отпустить. Сейчас, спустя несколько лет, я совсем по ней не скучаю. Я просто рад, что она больше не моя жена. Я не хочу притворства в отношениях.

Я хочу этой честности, открытости — этой реальности.

Именно из-за этого моим влечением к Эбби все сложнее управлять. Это все потому, что она такая, какая есть. Она не подделка. Не фальшивка. Она такая, черт возьми, настоящая, и я влюбляюсь в нее все сильнее и сильнее, и мне интересно, догадывается ли она об этом. Ведь не просто так я узнал время показа документального фильма о зебрах, и, мне кажется, то, что я запал на нее, слишком очевидно.

Но я сачковал достаточно долго. Мне нужно наверстать упущенное, чтобы посвятить свое внимание Хейден, которая вернется в понедельник утром и останется со мной на всю неделю, как обычно. Она проводит со мной большую часть времени, и в понедельник Мириам планирует привезти нашу дочь пораньше, чтобы улететь в столицу страны для решения деловых вопросов. Она — лоббист, и ее работа ей подходит, так как она любит делать жизни людей несчастными.

В зале зажигается свет. Билетер входит внутрь, чтобы собрать ведерка от попкорна и коробки от конфет.

Эбби встает, разглаживает свой желтый сарафан и берет сумочку.

— Спасибо, что взял меня в кино, — ласково говорит она, но я клянусь, что действительно услышал только «взял меня».

Боже, как же я хочу взять ее. Хочу пригласить ее на ужин. Хочу отвести ее в свою постель.

Она идет к проходу, и в течение нескольких секунд я сражаюсь со своей похотью. Я провожаю ее взглядом. Ее ноги гладкие и подтянутые, но не слишком мускулистые. Бьюсь об заклад, это будут восхитительные ощущения, когда она скрестит лодыжки у меня за спиной. Ее волосы скользят по спине, и я хочу пропустить их сквозь свои пальцы, и не во время плетения косы. И еще ее задница. Я думаю, нет, я уверен, что могу поклоняться ей. Покрыть поцелуями всю попу, затем развернуть Эбби, обхватить руками эти сочные ягодицы и рывком прижать к себе.

Блядь, теперь мой член как железный кол, и я с таким же успехом мог бы взять мегафон и объявить, что у меня для нее есть кое-что очень большое. В случае, если это не очевидно. Мы выходим в вестибюль, и я начинаю жалеть, что не купил коробку мятных конфет, чтобы скрыть выпирающий член в своих джинсах. А я ведь даже не люблю мяту.

Эбби этого не замечает или, может быть, просто ничего не говорит. Когда мы выходим на оживленную улицу, я быстро ловлю такси, и мы едем в центр города.

— Мы можем высадить тебя первой, — говорю я, так как она живет на западной стороне города, а я на восточной. Это значит, что мы едем к ее дому, а мне предстоит обратный путь через весь город. Нью-йоркцы никогда так не делают. Мы ненавидим объезжать весь город, но я с удовольствием приму эти неудобства ради того, чтобы побыть с ней несколько лишних минут. А затем меня осеняет.

— Стоп. Я даже не спросил, собираешься ли ты домой.

— Собираюсь. Но потом я снова уйду, — говорит она, когда такси внезапно останавливается на светофоре. С переднего сиденья доносятся тихие звуки радио, а водитель почти скрыт от нас стеклом.

— О, что же. Повеселись, — говорю я своим самым веселым тоном, и в этот момент я как никогда хорошо ощущаю барьер между нами. Она уходит, потому что ее свободное время полностью в ее власти. А я собираюсь провести пятничный вечер за работой, чтобы проводить каждое буднее утро со своим ребенком.

Я бы ничего не изменил. Моя дочь — любовь всей моей жизни. Но я также понимаю, что этот простой факт делает меня неправильным выбором для Эбби. Мое время ограничено. А о моем внимании я уже говорил.

— Повеселюсь, — говорит она. — Я встречусь с Харпер и Ником, а также со Спенсером и Шарлоттой. Мы будем играть в бильярд, хотя я в этом ужасна.

Я навостряю уши.

— Я потрясающе играю в бильярд, — говорю я, потому что это правда, и я не могу удержаться и не сказать эту новость. Может быть, потому, что хочу произвести на нее впечатление. Черт, я определенно хочу произвести на нее впечатление.

Эбби приподнимает брови.

— Правда?

— Взял пару уроков в колледже, как жульничать в бильярде.

У Эбби отвисает челюсть.

— Не может быть! Ты никогда мне этого не говорил!

Я небрежно пожимаю плечами, когда водитель ускоряется, пытаясь проскочить на желтый свет. Он перестраивается на соседнюю полосу, пытаясь влиться в поток.

— Разве я не похож на бильярдного жулика?

Эбби прищуривается, а затем хватается за ручки своей сумки, как будто это поможет ей удержаться, поскольку этот парень едет опаснее, чем следовало бы.

— Нет. Вовсе нет.

— Я играл по ночам и выигрывал немного денег в нескольких играх, — говорю я, широко улыбаясь, когда такси снова поворачивает, и мы заезжаем в Челси. Машина несется очень быстро, и Эбби упирается рукой в разделительное стекло, чтобы удержаться на месте.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Он немного агрессивен за рулем.

Я прочищаю горло и наклоняюсь вперед, чтобы поговорить с водителем через небольшое окно.

— Эй, мужик. Мы не торопимся, так что давай просто немного сбавим скорость.

Водитель ворчит что-то, что звучит как «Ладно», и я откидываюсь на кожаное сидение.

— Спасибо, — говорит Эбби с легкой улыбкой на губах. — Ты — мой герой.

О, черт. Эти слова. Ее губы. Взгляд. Я произношу первое, что приходит на ум:

— Я могу помочь тебе сыграть.

— Можешь?

Такси перестраивается на другую полосу, заставляя Эбби скользить и придвинуться ближе ко мне. Внезапно она оказывается всего в нескольких сантиметрах от меня, ее лицо рядом с моим, а рука на моем плече. Я не знаю, как это произошло, но мы снова перешли от простого разговора к чему-то большему.

Я облизываю губы, и мой взгляд медленно скользит к ее руке.

— Когда-нибудь я научу тебя. Я хороший наставник.

Она кивает и крепче сжимает пальцы.

— Бьюсь об заклад, так и есть.

— Я думал, ты мне не поверила.

— Нет, — тихо говорит она. — Я верю тебе.

И прямо сейчас мне абсолютно плевать на водителя, даже если он собирается гнать как сумасшедший. И мне определенно насрать, как мало времени и внимания у меня есть в запасе. Я почти не забочусь ни о чем, кроме того, чего хочет мое сердце и тело прямо сейчас.

Женщина, которая меня зацепила, держится сейчас за меня.

— Верь мне, — шепчу я, а затем поднимаю руку и аккуратно прикасаюсь к ее волосам.

Она наклоняется ближе, я пододвигаюсь к ней, а затем она хватается за воротник моей рубашки.

— Саймон, — шепчет она. Ее голос звучит отчаянно прекрасно, точно так же, как я чувствую себя рядом с ней.

Здесь не о чем больше думать.

Я сокращаю расстояние, наши лица почти соприкасаются. Я чувствую ее дыхание на себе. Кончиком носа дотрагиваюсь до ее, а затем склоняюсь к губам. Наши губы касаются друг друга, и кажется, будто мир, который был обычным, вдруг стал необыкновенным.

Ладонями я сжимаю ее щеки, когда углубляю поцелуй. Больше губ, больше языка, больше зубов. Больше Эбби.

Мое тело оживает. Сердце бьется, мозг горит, и я дико возбужден. Много ночей, ложась спать, я мечтал о таком голодном, безумном и неожиданном поцелуе. В моих пошлых мечтах поцелуи перерастали в нечто большее, и я прикасаюсь к ней, ощущаю ее…

Беру ее.

Но, черт возьми, поцелуя более чем достаточно, потому что это похоже на то, какими и должны быть поцелуи — ее рука, сжимающая мое плечо, мое лицо, наши ласкающие друг друга губы. Жар пульсирует во мне, и, наконец, я понимаю, что, черт возьми, женщина, которую я жажду, хочет меня с такой же силой.

Желтое такси катится по асфальту, и я теряюсь в поцелуе, о котором едва ли мог мечтать, и сейчас я не могу остановиться.

Этот мужчина умеет целоваться. Его губы такие вкусные, и он целует меня с нежностью и голодом, целует так, как меня еще никогда в жизни не целовали.

Этот поцелуй, вибрируя, распространяется по всему моему телу, так, будто в меня выстрелили жидкой похотью и, подобно золоту или серебру, она течет по моим венам. Саймон скользит своим языком по моему, и мне хочется схватить его, оседлать и выпить из него все жизненные силы, пусть даже это будет в этом сумасшедшем опасном такси.

Мне плевать, что он впервые поцеловал меня не на балконе под звездным небом и при свете луны. Этот поцелуй был неизбежен, особенно после последних нескольких ночей, всех этих дней и сегодняшней прогулки. Все шло именно к этому моменту, где Саймон целует меня с таким трепетом, что я хочу в нем раствориться. Я запускаю пальцы в его мягкие волосы, и мне не верится, что я на самом деле целуюсь с Саймоном Треверсом на заднем сидении такси после просмотра документального фильма о зебрах.

Хотела бы я сказать, что тревожные звоночки звучат в голове, сообщая, насколько рискованно целовать человека, на которого я работаю. Но все, что я слышу — это быстрое биение моего сердца.

Саймон проводит большим пальцем по моей щеке, и это легкое прикосновение посылает дрожь по моему телу. Каким-то образом я придвигаюсь еще ближе, прижимаясь грудью к его твердому телу. Он стонет. Это чувственный рык мужчины, звучащий почти как предупреждение. Но ни один из нас не обращает на это внимания. Мы просто не можем остановиться. Я чувствую себя сумасшедшей. Дикой и безрассудной.

Его руки на моем лице, в волосах и на затылке. Он полон страсти и желания. Из-за того, как его губы скользят по моим, как язык исследует мой рот, и, прежде всего, из-за того, как он держит меня, я сгораю от желания схватиться за его сильные плечи и оказаться под ним. Я хочу почувствовать, как он поднимает мои запястья над головой, сжимает их, а затем покрывает поцелуями все мое тело. Я хочу, чтобы его поцелуи опустились ниже, хочу выгнуться ему навстречу, тем самым призвав его исследовать мое тело всеми желанными ему способами.

Машина резко останавливается.

Внезапно мы отдаляемся друг от друга, но лишь слегка.

Оглядываясь, Саймон моргает и тяжело дышит. Мы в Колумбус-Серкл. Черт возьми. Не останавливаясь, мы целовались квартал за кварталом, но я уже скучаю по нему.

Я запускаю руку в его волосы.

— Мы не должны этого делать, — говорю я, хотя вряд ли это похоже на протест, когда мои пальцы скользят в его волосах.

Саймон закрывает глаза, но его рот приоткрыт и он порывисто дышит.

— Мы определенно не должны этого делать, — говорит он низким голосом, продолжая тяжело дышать от моих прикосновений.

— Ты — мой босс, — говорю я очевидное.

— Ты моя…

Что бы Саймон ни собирался сказать дальше, это теряется в потоке эмоций, когда он прижимается губами к моему лбу, проводит ими по моему лицу, векам, подбородку.

Моя кожа пылает. Я хочу раствориться в этом поцелуе.

— Не останавливайся, — шепчу я, когда его губы находят мои.

Он опускается к моей шее, и я наклоняю голову в сторону. Саймон оставляет дорожку из поцелуев по всей моей шее, и восхитительное сочетание его грубой щетины и мягких губ посылает волну желания к самому центру моего естества. Мое тело жаждет его, и мне понадобится новое слово для описания своего влечения, ведь то, что я чувствую к Саймону, нечто гораздо большее.

Это дикая жажда. Нужда. Это невозможно передать словами.

— Я не знаю, смогу ли остановиться, Эбби, — шепчет он, и мое имя, слетевшее с его губ, звучит изысканно и чувственно.

В нем я слышу его полную и настоящую потребность во мне, и это потрясающе, потому что мое сердце чувствует то же самое. Мое тело чувствует то же самое.

Его губы возвращаются к моим, и мы снова поддаемся желанию, которое нарастало между нами в течение последних нескольких месяцев. Я думала, что эти чувства только в моей голове. Но за последние несколько дней поняла, что мои чувства взаимны. Забавно, что как только мы покинули пределы его дома, нам потребовалась всего пара часов, чтобы превратить наше обучение в почти свидание за вином, разговорами и едой, а затем я вцепилась в него в темноте кинозала.

Боже мой, так вот о чем я думала, обнимая его во время фильма?

Об этом.

Я думала, что хочу этого.

Его колючая щетина царапает мою кожу, и мне нравится это ощущение. Я провожу ладонями по его рукам, сжимаю его бицепсы, такие твердые и сильные, и меня сразу переполняют образы и возможности. То, как я оказываюсь под ним. Эти сильные руки, возвышающиеся надо мной. Как я пробегаю руками по его мускулам, и как он входит в меня. Эти образы всплывают яркой сексуальной вспышкой.

Волна тепла проходит сквозь меня, располагаясь между моих ног, именно там, где он нужен мне сильнее всего. Этот мужчина не просто возбуждает меня. Он превращает меня в женщину, которая хочет, чтобы ее трахнули.

Саймон целует меня глубже, сильнее, грубее, так, будто отчаянно нуждается во мне. Боже, мне тоже нужен этот поцелуй. Я уже на пределе, и уверена, он тоже, судя по стонам, которые он издает, пожирая мои губы. Руками блуждает по моему телу, исследует талию, плечи и шею. Погружает ладонь в мои волосы, а пальцами плотно их сжимает. Это невероятно. Он властно удерживает мою голову, и я теряюсь в море ощущений.

Это больше, чем просто прикосновение, больше, чем просто поцелуй. Это похоже на заявление своих прав на меня — то, как его губы поглощают мои, как его руки удерживают мою голову. Я не могу им насытиться так же, как и он не может насытиться мной. Осознание этого поглощает меня. Это чарующе.

Я цепляюсь за него, забирая все, что он мне дает, позволяя ему целовать себя так, будто мир висит на волоске.

А затем я ударяюсь головой о подголовник.

— Ой, — бормочу я, когда такси сворачивает в переулок, и мы отдаляемся друг от друга. Этот водитель — чертов кайфоломщик.

— Такси, — мямлю я, когда перевожу дыхание. Смотрю в голубые глаза Саймона и вижу, как они сияют от желания. — Нелегко целоваться в такси.

— Но я готов продолжать пытаться, — говорит он с ухмылкой.

— Как великодушно с твоей стороны.

Он улыбается, а затем снова запускает руки в мои волосы и прижимается губами к моему лбу. Это так нежно и интимно, что заставляет меня желать его еще больше. Затем из-за того, что мое желание к нему на мгновение вытесняет все здравомыслие, я поднимаю голову и спрашиваю:

— Хочешь пойти сегодня с нами?

Саймон съеживается, как будто я сказала что-то отвратительное.

Черт. Я только что позвала его на свидание. Я идиотка мирового масштаба.

— Прости. Я просто подумала про бильярд. Ты сказал, что научишь меня. Но я уверена, у тебя сегодня еще куча дел.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но молчит, пока машина останавливается у обочины. Проводит рукой по своим волосам и вздыхает.

— Спасибо. Но я не думаю, что это хорошая идея.

Мое сердце падает вниз с громким стуком, и я отодвигаюсь от него.

— Верно, — говорю я, почти задыхаясь. Я делаю рукой неопределенный жест, словно этим могу стереть этот глупый и импульсивный момент, когда я позвала на свидание отца девочки, чьей няней являюсь. Он ни за что не захочет тусоваться со мной и моими друзьями. У него есть настоящая жизнь и реальные обязанности. Он только целует меня так, словно его жизнь зависит от этой похоти, а не от желания провести вечер с друзьями.

— Эбби, — говорит он, и его голос полон отчаяния, но то, что он хотел сказать дальше, прерывает водитель, опустивший стекло и озвучивший сумму поездки.

— Я позабочусь об этом. Мне еще нужно проехать через весь город, — говорит Саймон водителю, когда я вешаю свою сумочку на плечо.

Он смотрит на меня.

— Насчет сегодняшнего вечера. Это просто…

Саймон замолкает и указывает на окно.

Я следую за его взглядом. Мои друзья ждут меня на крыльце перед домом. Харпер и ее жених Ник прислонились к каменной стене —он обнимает ее, пока она смеется над тем, что он говорит. Я думала, что мы встречаемся через час, но, возможно, неправильно рассчитала время.

— Твои друзья здесь, — говорит Саймон напряженным голосом.

Харпер выпутывается из объятий Ника и машет мне. Я снова смотрю на Саймона, и он выглядит виноватым, хотя никто из них не видел, как мы целовались. Но очень быстро выражение его лица становится дружелюбным, когда он взмахом руки приветствует Харпер и Ника.

— Я должна идти.

— Эбби, — повторяет он так, будто собирается начать оправдываться.

Но я не знаю, что любой из нас должен сказать о том, что только что произошло. Вместо этого я направляю нас в более безопасную сторону.

— Увидимся… в понедельник. — Я приподнимаю подбородок, напоминая себе, что у меня есть работа. И какими бы ни были последние пятнадцать великолепных минут, они были временными. Словно вспышка. — Мы просто сосредоточимся на работе. Ведь так?

Саймон медленно кивает, словно обдумывает новый план.

— Работа, — говорит он так, будто никогда не слышал этого слова прежде. Затем его голос становится четким и решительным: — Да, работа.

— Притворись, что этого никогда не было, — добавляю я, потому что чем чаще я буду это повторять, тем быстрее мы сможем начать двигаться дальше и стереть из памяти эту ошибку.

— Ты действительно этого хочешь? — спрашивает он так, будто для него это важно.

Нет. Я хочу целовать тебя снова и снова, всю ночь напролет. Я хочу, чтобы ты отнес меня наверх, раздел меня и занялся со мной любовью с такой же страстью, с которой целовал меня. Отдавая все, что у тебя есть. Сердце, тело и душу.

— Я просто думаю… — Мой голос дрожит. Я не готова говорить об этом, когда мои самые сокровенные желания застряли в горле. — Я лучше пойду.

— Я понимаю. Спокойной ночи, Эбби, — говорит он, его голос звучит уязвленно. — Повеселись.

— Обязательно, — говорю я, надевая свою лучшую маску веселой и счастливой девушки.

Я вылезаю из машины, и оставляю позади самый лучший поцелуй в своей жизни.

Харпер выгибает бровь, медленно направляясь ко мне.

— Босс только что подбросил тебя домой?

— Я учу его французскому, — говорю я, когда звук отъезжающего такси разрезает воздух. Я фокусируюсь на этом моменте, на своей реальной жизни, которая не имеет никакого отношения к отцу девочки, о которой я забочусь. Поцелуй был одноразовым, и теперь мне нужно выбросить все лишние мысли из головы и вернуться к той, кто я есть. — Почему вы уже здесь?

Харпер широко улыбается.

— Мы были по соседству и решили узнать, не хочешь ли ты начать пораньше? Сегодня пятница, в конце концов.

Я стискиваю зубы, делаю глубокий вдох и ставлю день на перезагрузку.

— Тогда пошли, — говорю я, кивнув. — Мне нужен большой, нет, огромный бокал вина.

Харпер смеется и подхватывает меня под руку.

— Вино — это хорошо. Доставай свои документы, сладкая штучка.

Другой рукой она берет Ника за руку, и мы втроем направляемся в наш любимый бар, где я сосредоточусь на них, а не на своей запретной фантазии о Саймоне.

Вот моя настоящая жизнь, с моими друзьями. Они — моя семья здесь, в Нью-Йорке.

Притворись, что этого никогда не было.

Притворись, что этого никогда не было.

Притворись, что этого никогда не было.

Ее слова звучат в моей голове все выходные. Когда я рассматриваю все идеи и предложения деловых партнеров, когда отвечаю на письмо от Габриэля, когда тренируюсь в тренажерном зале, и когда встречаюсь со своей старшей сестрой Кристи за обедом в парке Грамерси, рядом с которым она живет.

Когда я слушаю рассказы сестры о ее бизнесе по дизайну одежды, я притворяюсь, что никогда не целовал Эбби. За закусками Кристи рассказывает о новых сделках с поставщиками, которые она заключила для своей новой коллекции, и я стараюсь стереть из памяти губы Эбби. Моя сестра говорит что-то о партнерстве, пока я мысленно возвращаюсь к тому, как эта женщина ответила на мой поцелуй, будто он был так же необходим, как еда или вода. Как будто это было так же неизбежно.

Мы набросились друг на друга, словно только что поняли, как сильно наше желание. Затем она просто растаяла в моих руках. Блядь, я умираю от желания еще раз почувствовать вкус ее губ.

Разочарование не совсем то, что я чувствую сейчас. Когда я сжимаю рукой заднюю часть своей шеи, Кристи бросает на меня стальной взгляд.

— Ты рассеян, Саймон, — говорит она то, что заметила своим зорким взглядом, которым обладают все старшие сестры.

Попался.

— Просто сейчас много чего происходит, — признаюсь я. — Расскажи мне еще раз о партнерстве.

Кристи выгибает бровь, а затем делает глоток своего мятного чая. Сегодня мы решили попробовать турецкую кухню.

— Не беспокойся обо мне. Это Мириам? Она ведет себя как полнейшая задница из-за опеки над Хейден?

Я сердито смотрю на нее.

— Не могла бы ты не использовать слово «задница» в том же предложении, что и имя моей дочери?

Она закатывает свои зеленые глаза.

— Ты такой раздражительный. Я говорила о твоей бывшей, а не о твоей милой девочке.

Я расслабляюсь.

— Я знаю. Прости. Мириам просто такая, какая есть, но ты же знаешь, что она хорошая мать. Она хорошо обращается с Хейден по выходным, и она ничего не имеет против нашей договоренности. — Я стараюсь быть с ней вежливым после развода. Ненавидеть бывших очень легко, но это пустая трата эмоций, а я не хочу тратить их на Мириам. Да, она усложняла мне жизнь в самом начале, но затем она легко согласилась на то, чтобы основным опекуном был я.

— Чертовски хорошо, что эта женщина обожает мою любимую племянницу, — говорит Кристи, защищая Хейден в своей яростной манере. Затем она поднимает кулаки. — Иначе мне придется вызвать на бой бывшую миссис Треверс.

Я смеюсь.

— Не забудь надеть перчатки.

— Справедливо. — Сестра понижает голос до шепота. — Но я, вероятно, всегда буду думать, что Мириам — настоящая задница.

На моем лице появляется легкая улыбка.

— Твое право.

— С бизнесом все хорошо?

— Хорошо, и даже очень, — говорю я, а затем с лихвой отплачиваю ей, рассказывая последние новости от Габриэля. — Он выбирает из нескольких инвесторов, поэтому мне нужно убедить его, что я — лучшая кандидатура. Я провожу свои исследования, а это занимает кучу времени. Тем более, что он хочет намного больше, чем просто открыть ресторан. У него грандиозные планы: линия посуды, книги рецептов, в общем, полный комплект.

— Звучит так, будто у тебя много работы. — Она протягивает руку через стол и кладет ее поверх моей. — Ты снова работаешь, не покладая рук?

Как я уже сказал, Кристи одарена высококачественными составляющими старшей сестры.

— Я в порядке, — говорю я, делая глоток воды, и жестом прошу принести нам счет.

— В порядке? Когда ты работал на Уолл-стрит, ты тоже говорил, что с тобой все в порядке. Но ты не был в порядке. Ты слишком много работал. Это убивало тебя.

— И я ушел, когда Хейден была еще совсем маленькой, так что все хорошо. Теперь, когда я изменил свой график и рабочую нагрузку, я провожу с ней гораздо больше времени, — говорю я, хотя у нее могут быть свои мысли на этот счет.

Поиск правильного баланса всегда был моей самой большой проблемой. И это до сих пор так, потому что работа была моей постоянной компаньонкой, в то время как брак летел ко всем чертям. Новая работа по инвестированию в ресторанный бизнес помогла мне пройти через развод. Она дала мне цель. Работа была надежной и постоянной, и мне больше не нужно было, чтобы кто-то прикрывал мне спину. Но в последнее время эта новая сделка с Габриэлем стала захватывать меня целиком.

— Хорошо, — говорит моя сестра, но ее тон ясно дает понять, что она мне не верит. — Предположим, что это все правда. Тогда почему ты сегодня сам не свой? Это просто работа, милый? — Она отпивает свой чай, а затем ставит чашку обратно на стол. — Или что-то другое?

Смутившись, я качаю головой.

— Ты слишком проницательна.

Она ухмыляется.

— Так и есть. Тебя раздражает это, не так ли? Моя сверхъестественная способность читать тебя?

— Ты и есть раздражение, — отвечая ей, я меняю тему разговора, но ничего не признаю. — И да, у меня есть кое-что на уме. Но это не задержится в моей голове надолго. Обещаю. Хорошо?

Сестра выгибает бровь.

— Хочешь поговорить об этом?

Я качаю головой.

— Нет. Тут не о чем беспокоиться.

— Я не могу не беспокоиться о своем младшем братике.

На какое-то время я задаюсь вопросом, чувствует ли Эбби то же самое к своим трем братьям. Беспокоится ли она об их сердцах, жизнях, об их выборе?

Официант приносит счет, и я благодарен ему за это отвлечение. Я не хочу говорить о том, почему я не в духе, потому что это глупо и бессмысленно, и мне жаль, что вчера, когда мы подъехали к дому Эбби, я не чувствовал себя таким же развратным стариком, как сейчас.

Видеть, как друзья ждут ее, было подобно пощечине реальности. У нее есть целая жизнь, которая полностью отличается от моей, и это не только из-за разницы в возрасте. С одной стороны, восьмилетняя разница вряд ли имеет большое значение. С другой стороны, речь идет не о годах, которые нас разделяют. Речь идет о ситуации. Мне так чертовски сильно хотелось согласиться на предложение потусоваться и поиграть в бильярд в пятницу вечером, но если бы мы пошли вместе, было бы мучительно ясно, что я там лишний. Отец-одиночка. Разведенный мужик. Работодатель, запавший на няню. Тот, кому она не принадлежит.

Конечно, Эбби любит работать с детьми, и она хорошо с ними справляется. Но есть разница между работой с детьми и ответственностью за одного из них.

Я не хочу тащить Эбби вниз со всем своим багажом, когда ее будущее яркое и удивительное, свободное от багажа, за исключением того, который она возьмет с собой в поездку в Прагу или в Вену, или в Токио. С ее духом, жаждущим приключений, я легко могу представить ее исследующей эти города. Я хочу, чтобы у нее была такая необременённая проблемами жизнь.

Я засовываю кредитную карту обратно в кошелек, прощаюсь с сестрой и направляюсь в свой офис. Однако, оказавшись там, я уверен, что побил свой собственный рекорд по отвлечениям. Потому что... Этот. Чертов. Поцелуй.

Ее вкус. Сладкое дыхание. Запах ее кожи. Я мечтал об этом. Теперь же у меня все это было, и это лучше, чем все эти грязные фантазии, поселившиеся в моей голове. Ее кожа, пахнущая кокосом. Грудь, прижатая к моей. То, как ее руки исследовали мои волосы, плечи, руки. Сексуальные легкие вздохи, которые Эбби издавала.

Я хныкаю.

Мне стыдно, что я — взрослый мужчина — хнычу.

Опустив голову, я прижимаюсь лбом к столу и несколько раз бьюсь им о столешницу. Не знаю, почему я решил, что смогу притвориться, будто этого никогда не было. Сказать эту ложь своему сердцу. Сказать эту ложь своему члену. Восставшему ублюдку не нравится тот факт, что Эбби вне досягаемости. Я, блядь, возбудился, сидя за своим столом в субботу вечером, и искушение позаботиться об этом сильном стояке прямо сейчас слишком велико.

Но даже если я хочу сгрести Эбби в свои объятия, отнести в свою спальню, раздеть, чтобы я мог трахнуть ее и заняться с ней любовью одновременно, я не могу пойти по этому пути. Вчера я мог перешагнуть эту черту, но мне нельзя делать это снова. Вот в чем смысл. Мы создаем границы, ломаем их и придерживаемся их.

Эту черту мне нужно сохранить.

Моя драгоценная, милая Хейден — причина, по которой я должен вести себя хорошо.

Я долго и упорно искал няню, чтобы сбалансировать свою работу и отцовство. Прошлой осенью я обошел все лучшие агентства Манхэттена, искал в интернете и просил рекомендаций у других родителей. Честно говоря, только когда я догадался позвать Харпер выпить со мной чашечку кофе во время планирования дня рождения Хейден и спросить у нее совета, я смог найти человека, которого хотел видеть рядом со своей девочкой. Харпер выдвинула идеальную кандидатуру. Эбби потрясающе обращается с моей дочерью, и Хейден обожает ее. Она не заменяет ей мать, и никогда не пыталась. Она просто великолепная няня. Она нужна мне в жизни именно в этой роли, а не в качестве любовницы.

А это значит…

Член, успокойся.

Мозг, держать оборону.

Этой ночью я не поддаюсь искушению. Не тогда, когда я один дома, и мысленно возвращаюсь в салон такси, мое тело хочет ее, а рука уже готова взять на себя управление сольным полетом. Черт возьми, у меня уже вошло в привычку дрочить, пока я думаю о ней. Может, это делает меня озабоченным. Значит, так тому и быть…

Но сегодня я буду хорошим.

Я хватаю пульт от телевизора и переключаю на какое-то военное шоу. Ах, бородатые мужчины в форме — самый лучший подавитель эрекции, а реконструкция Дня высадки десанта в Нормандии делает этот трюк еще приятнее.

Остаток вечера проходит без проблем. Я практикуюсь в произношении некоторых французских фраз, которые могут мне пригодиться в бизнесе. Пишу смс своему приятелю Тайлеру, насчет нашей встречи завтрашним утром, и узнаю последние новости бизнеса, которые пропустил.

Вот. Шаг за шагом. Выбросить Эбби из головы оказалось легко.

Но на следующий день, когда я проверяю «ИглКам» и вижу, как маленькие орлята пытаются взмахнуть крыльями, мое сопротивление вылетает в трубу. Мое сердце, зная, что ей это понравится, пропускает удар. Я не могу не поделиться с ней этим. Я делаю скриншот экрана и отправляю его Эбби.

Баскетбольный мяч летит по воздуху, подпрыгивает на ободке кольца и, вращаясь, проскальзывает вниз через сеть. Я поднимаю руки вверх в победном жесте.

— Плюс один в счет этого парня. — Большими пальцами я указываю на себя только потому, что это бесит Тайлера.

Мой друг неодобрительно качает головой.

— Счастливый ублюдок, — говорит он, хватая отскакивающий мяч.

Я приподнимаю брови и ухмыляюсь.

— Это вовсе не удача, ведь я смогу сделать это снова. — Я уже дважды забил трехочковый мяч в нашей игре один на один.

Сейчас семь утра воскресенья, и мы бросаем мяч в кольцо на баскетбольной площадке в Центральном парке так же, как и всегда, когда встречаемся здесь раз или два в неделю.

Отбивая мяч возле своих ног, Тайлер приподнимает подбородок.

— Ставлю сто долларов на то, что ты не сможешь повторить это в третий раз.

— Мне нравятся твои ставки. Это словно…подожди… — Я замолкаю, поглаживая свой подбородок, когда Тайлер прищуривает свои темные глаза, глядя на меня. Я поднимаю палец вверх. — Понял. Я знаю, на что это похоже.

— И на что же? — спрашивает он с преувеличенным раздражением.

Я притворяюсь, будто дергаю что-то с ветки дерева.

— Это как отщипнуть деньги, словно листик с дерева.

Он откидывает голову назад и смеется.

— Как скажешь. Но ты ни за что не забьешь еще один трехочковый. Будь ты даже Леброном Джеймсом. (Примеч. Лебро́н Рэймон Джеймс — американский профессиональный баскетболист, играющий на позиции легкого и тяжелого форварда за команду НБА «Кливленд Кавальерс»).

Я смеюсь.

— Мне не нужно быть королем. — Я возвращаюсь к исходной линии, и Тайлер лезет вон из кожи, пытаясь отбить мою атаку. Но я превосхожу его, благодаря длинным рукам и природным навыкам игры в баскетбол. Когда я бросаю мяч, он летит по воздуху и со свистом залетает прямо в корзину.

— Все, что мне нужно сделать — обойти твою защиту.

— Чтоб меня, — говорит Тайлер, наблюдая, как мяч отскакивает от бетона, а затем проводит рукой по своим темно-каштановым волосам.

Тайлер на пару лет моложе меня и работает адвокатом в сфере развлечений. Он известен своим дерзким подходом к сделкам и готовностью отстаивать интересы своих клиентов. Беда в том, что он должен был знать, что ставить против меня на баскетбольном корте — большая ошибка. Баскетбол легко мне дается. Так же, как и языки для…

— Что скажешь, если мы удвоим ставки на все игры «Янкиз» в этом году? — Я не очень азартен, но должен думать о чем угодно, кроме этой женщины.

Он притворно вонзает нож себе в грудь.

— Ударь меня в самое сердце, почему бы и нет? Ты же знаешь, что я хитрец. Я бы никогда не поставил на то, что нью-йоркская команда выиграет все игры сезона. Или вообще хоть что-нибудь, — говорит он с насмешкой.

Я потираю руки.

— Тогда доставай хрустящие купюры с Бенджамином Франклином. Не стесняйся добавить к этому щепотку унижения и немного злорадства, ведь отведать это придется тебе.

— Ты такой ублюдок, Треверс. Ты бы мог потратить эти деньги в стрип-клубе. — Он хватает мяч и зажимает его под рукой, когда мы уходим с площадки.

Я смеюсь и качаю головой.

— Ты же знаешь, существует стопроцентный шанс, что этого не произойдет, не так ли?

Тайлер хлопает меня по спине.

— Я знаю то, что это безопасная ставка.

— Это одна из тех вещей, что происходят, когда у тебя появляется дочь. Ты вряд ли сможешь когда-нибудь снова зайти в стрип-клуб. Если только не возьмешь с собой длинный плащ и не пойдешь туда, чтобы спасти ребенка друга или что-то в этом роде, — говорю я, пожимая плечами. На самом деле, я никогда не бывал в таких местах до брака, и это, конечно, не то место, которое я хочу посетить сейчас. Недавно меня приглашали на несколько мальчишников, но я отказался от части со стрип-клубом.

— Да, я понял. Тогда тебе нужно положить их в свою копилку, — говорит он, вынимая свой бумажник, доставая несколько купюр и протягивая мне.

Я беру их и поднимаю вверх.

— Ты хочешь их вернуть?

Он смеется.

— Конечно, да.

Я складываю купюры и засовываю их в трусы под своими спортивными шортами.

— А сейчас?

Тайлер съеживается.

— Если бы ты дал мне их сейчас, я бы их сжег.

Я смеюсь.

— Отлично. Я точно знаю, чем буду расплачиваться за покупку напитков в следующий раз, когда увижу твою жалкую задницу, — говорю я ему, поскольку мы всегда используем наш выигрыш только для покупки напитков или ужина при следующей встрече.

Когда мы приближаемся к тропинке на краю Центрального парка, Тайлер прочищает горло.

— Итак, что нового? Встретил кого-нибудь?

Я смотрю на него так, словно он сумасшедший.

— Не то чтобы я искал.

— Но ты и не не искал?

— Так по-адвокатски, — говорю я, смеясь. — Всегда переворачиваешь все вверх ногами.

Он поднимает руки в знак капитуляции.

— Я всего лишь использовал двойное отрицание. Но не стесняйся ответить на вопрос, если не хочешь безжалостного перекрестного допроса. Ты встретил кого-нибудь, пока не не искал?

Мы плетемся мимо утренних бегунов и велосипедистов, мчащихся по дорожке. Когда мы подходим к Пятой авеню, я вздыхаю и думаю: какого черта? Если я скажу об этом своей сестре, она захочет утешить меня, посоветовать что-то и вдобавок проведет меня через эту ситуацию с Эбби снова. Но не Тайлер. Учитывая, что парень нацелен на возвращение женщины, в которую безумно влюблен, и у него, кстати, есть шанс на успех, он точно поймет всю невероятность моей романтической ситуации.

— Есть кое-кто. Но я не могу ее получить. Скажи мне, что ты делаешь, когда хочешь кого-то, кого не можешь получить?

Он кивает и указывает на свой висок.

— Ответ на твой вопрос прямо здесь.

— Я знал, что могу рассчитывать на тебя. Так в чем твой секрет?

Тайлер поднимает правую руку и показывает всем известный жест мастурбации.

— Ты проводишь много ночей, познавая себя.

Я закатываю глаза.

— Серьезно? Это твой способ?

Он всматривается в руку и делает вид, что изучает ее.

— Моя линия жизни очень долгая и счастливая. Благодаря регулярному использованию ручного тормоза, — Когда мимо нас проносится автобус, Тайлер принимает более серьезный вид. — Кто она? Эта неприкасаемая женщина?

Я останавливаюсь на пешеходном переходе и поворачиваюсь к нему лицом. Нет смысла увиливать.

— Няня.

У него отвисает челюсть и округляются глаза.

— Не ожидал. Черт. Ты как Бен Аффлек.

Я возмущенно возражаю:

— Нет. Совсем не как Бен Аффлек. Он ведь изменял жене.

— Верно. — Тайлер щелкает пальцами. — «Звуки музыки». Отец и няня. Ну, технически, она была гувернанткой. (Примеч. «Звуки музыки» (англ. The Sound of Music) — фильм-мюзикл, снятый в 1965 году).

— А разве у него было не восемь детей? Ты пытаешься убить меня сейчас?

— Один. Восемь. Какая разница?

— В здравом смысле, чувак. В этом есть разница. Кроме того, с каких это пор ты так хорошо знаешь сюжет «Звуков музыки»?

— Я представляю директора Бродвейского возрождения, мудак, — говорит Тайлер, смеясь надо мной. — К тому же, даже если бы я этого не делал, нет ничего плохого в том, чтобы быть культурно просвещенным.

— Я никогда и не говорил иначе.

— Так вы двое?.. — спрашивает он, когда мы переходим улицу.

Я качаю головой, отвечая на его незаконченный вопрос.

— У нас был короткий…момент, — Хотя это вряд ли оправдывает ту поездку в такси. Это было кульминацией миллиона моментов.

— Впечатляет. Не думал, что ты способен на такое, Саймон.

— Так же, как и я.

— И ты собираешься отдалиться от нее?

— Да, наверное. — Я делаю глубокий вдох. — То, что я зашел так далеко, на самом деле плохо, ведь так? — спрашиваю я, и на этот раз это не пустая болтовня и не подтрунивание друг над другом. Я спрашиваю откровенно, нуждаясь в его честной оценке. По сути, Тайлер мой самый честный друг, который не станет мне врать.

— Все нормально. Учитывая, что ты не в положении Аффлека, а это не так уж и плохо. Если ты хочешь, чтобы она продолжала на тебя работать, то твоим не самым мудрым решением будут эти… моменты. — Он замедляет свой темп, когда мы достигаем квартала, в котором я живу. — Но ты это и так знаешь.

Я киваю.

— Знаю.

Мириам выдает короткое приветствие, приехав ко мне в понедельник утром. Она приоделась, ее темные волосы уложены в пучок в деловом стиле. Затем, будто внезапно вспомнила нашу договоренность не быть засранцами после развода, она спрашивает, улыбаясь:

— Как прошли выходные?

К чему этот вопрос? Только она понятия не имеет, какими они были, поэтому я отвечаю:

— Замечательно. Успел хорошо поработать. Вы двое повеселились?

Хейден смотрит на свою мать и отвечает за них обеих:

— Да! Как и всегда. И прямо сейчас мне нужно кое-что найти, но это секрет. — Она влетает в свою комнату, словно торнадо.

Мириам возится с застежкой на сумочке, давая понять, что готова к работе.

— Вернусь через неделю. Я встречаюсь с конгрессменами на севере штата, нам нужно обсудить много вопросов, но я должна быть дома вовремя, чтобы забрать ее в субботу вечером.

— Звучит, как план.

— Увидимся. Хорошей тебе недели. — Она поворачивается, чтобы уйти, а затем останавливается. — О, за эти выходные она чихнула несколько раз. — Жестом Мириам указывает на диван в гостиной. — Возможно, нужно почаще приглашать сюда горничную. Вся эта пыль только усугубит аллергию Хейден.

Я потираю рукой шею. Для начала, мой дом не грязный. Но это не относится к делу.

— У Хейден нет аллергии.

Мириам приподнимает подбородок.

— Ну, она могла бы быть. У меня же она есть.

— Значит, хорошо, что ты здесь не живешь, — говорю я, ухмыляясь.

— Тебе не обязательно быть таким.

— Если ты чувствуешь необходимость критиковать мой чистый дом, тогда да, обязательно. — Я вздыхаю. — Пожалуйста, давай просто будем цивилизованными людьми.

— Я была цивилизованной. Я пожелала тебе хорошей недели.

— Цивилизованность также означает отсутствие оскорблений в адрес моего дома.

Она смеется, а затем кивает.

— Ладно. Я просто беспокоилась о ней. Аллергия — это не шутки, и я не хочу, чтобы у нее были с этим проблемы.

— И я по-прежнему буду настороже и прослежу, чтобы у нашей дочери не было аллергии, — говорю я, хотя у Хейден никогда не было признаков аллергии.

— Спасибо. Хорошей недели, — говорит она, а затем уходит.

Я закрываю за ней дверь и защелкиваю замок — самый потрясающий звук на данный момент, отдаляющий ее от меня. Я направляюсь в комнату Хейден и вижу, как она свернулась над игрушечным сундуком и копается в нем. Неподдельная улыбка появляется на моем лице, пока я наблюдаю за ее поисками. Она победно вскрикивает, когда находит деревянный меч, а затем поворачивается и вызывает меня на дуэль.

— En garde! (фр., Защищайся).

Незамедлительно я хватаю точно такой же меч и встаю в позу, как в «Трех мушкетерах», и продолжаю фехтовать со своей дочерью в течение следующих пяти минут.

Когда она ударяет меня в живот, я падаю на пол и зажимаю рукой рану.

— О, нет! Мы должны спасти тебя, — говорит она, стоя на коленях возле меня.

— Спаси! Помоги! — взываю я, хватаясь за свою грудь.

— Не волнуйся. У меня есть пластырь.

— Поторопитесь, сестра. Пожалуйста, поторопитесь.

Она бросается к своему игрушечному сундуку, хватает белую пластмассовую аптечку для детей и достает пластырь «Хелло Китти».

— Это мой секретный запас, — шепчет она, а затем открывает упаковку и клеит пластырь на мою рубашку.

Я немедленно встаю и объявляю:

— Это чудо! Мне стало лучше.

Хейден вытирает рукой лоб.

— Я так волновалась. — А затем наклоняет голову. — Папочка, я думаю, что хочу взять несколько уроков фехтования.

Я выгибаю бровь и облокачиваюсь на спинку ее кровати.

— Да? Что тебя на это вдохновило?

— В эти выходные у мамы я смотрела «Кот в сапогах».

— Звучит, как отличная причина научиться фехтовать. Хочешь, чтобы я все разузнал? — Она взволнованно кивает, а затем я смотрю на свои часы. — Хорошо, сладкий горошек. Сейчас девять утра, мне нужно в офис только к часу дня. Хочешь сделать что-нибудь особенное перед обедом?

Она протягивает мне ногу в сандалии, показывая свои ногти. Лак для ногтей цвета розовой сладкой ваты облупился до мельчайших пятнышек.

— Мои ногти выглядят ужасно. Можно мне сделать педикюр?

— Да, но ты знаешь правило.

— Никакого черного или красного, — говорит она.

— Но ты можешь оторваться с пастельными тонами, — говорю я ей.

Она протягивает мне свою руку, и вот так, с ее маленькими пальчиками в моей большой ладони, мы направляемся в ее самый любимый салон в квартале. В «Дайси Нейлс» ее хорошо знают и относятся к ней, как к принцессе и постоянному клиенту, коим она и является.

Дейзи, владелица салона, дарит мне кривоватую улыбку, когда прядь темных волос падает на ее щеку.

— Вам тоже сделать педикюр, папочка Хейден?

Она так меня называет, и меня это утраивает.

— Нет, я пытаюсь сократить расходы.

— Педикюр может быть вам полезен, — игриво говорит она. Каждый раз, когда я здесь, она делает доблестную попытку усадить меня к себе в кресло.

— Правда? На эту тему проходит какое-то медицинское исследование?

— Многие мужчины в наши дни делают педикюр. Очень важно иметь красивые ноги, — говорит Дейзи, похлопывая по большому коричневому креслу, стоящему рядом с моей девочкой.

— Да, папочка. Сделай его! — кричит Хейден со своего места. — Твои ноги могут быть красивыми.

— Разве мои ноги уже не красивы? — Я шевелю пальцами в своих ботинках.

— Ну, давай, — кричит Хейден, улыбаясь.

Я качаю головой.

— Вы меня не уговорите. Сегодня никакого педикюра для меня.

— Тогда в следующий раз, — говорит Дейзи. — Я не остановлюсь, пока вы не окажетесь в моем кресле.

— Буду считать это предупреждением.

Остаток времени я провожу, корча смешные рожицы Хейден, тем самым удерживая на месте, пока ногти на ее ногах окрашивают в серебристый и фиолетовый цвета.

— Можно мне нарисовать цветок на больших пальцах ног? — спрашивает Хейден, пока Дейзи заканчивает покрывать лаком ее ногти.

— Ты вовремя ложилась спать, пока была у мамы?

— Я следовала всем правилам.

— И слушалась меня на прошлой неделе?

— Да.

— А слушалась ли ты Эбби, когда была с ней?

— Я всегда слушаюсь Эбби, — говорит она, и из-за того, как она произносит имя своей няни, мое сердце сжимается. Хейден произносит его со всей искренностью и любовью в своем голосе. Она обожает Эбби, а Эбби обожает ее.

Я потираю ладонью подбородок, и мне так сильно хочется не любить ту связь, что образовалась между ними.

— Тогда ты можешь нарисовать цветок.

После педикюра я веду Хейден на обед в ее любимую закусочную, где мы съедаем сэндвичи с курицей и картошкой фри, и тяжесть в моем желудке образуется не от еды, а от осознания, что настоящая игра начнется через тридцать минут, когда Эбби придет на работу.

Мы возвращаемся домой, и через несколько минут приходит Эбби.

Когда раздается стук в дверь, я начинаю глубоко дышать и направляюсь к двери, мои ноги еле двигаются, нервы на пределе, а глупое сердце бьется слишком сильно. Я как «шведский стол» противоборствующих эмоций — похоть, желание, сожаление и надежда, все эти чувства смешаны вместе и нарезаны соломкой.

Но когда я открываю дверь, одна единственная эмоция берет верх, а дыхание застревает в горле. Желание побеждает, и оно исходит не только от тела, но и от разума. Эбби такая красивая. Ее непослушные светлые волосы разбросаны по плечам, на ней надета оранжевая футболка с V-образным вырезом и свободная юбка с цветами. Как обычно на ней почти нет макияжа, и она выглядит достаточно хорошо, чтобы ее поцеловать.

Черт.

Я вернулся к тому, к чему не должен был возвращаться — к мыслям о том, чтобы прикоснуться к ней. О том, какими чертовски восхитительными были ее губы на вкус. Как она практически оседлала меня. Как она ощущалась в моих руках — так тепло и идеально, желая того, что я должен был ей дать.

— Рад тебя видеть, — говорю я, и мой голос звучит так, будто он с другой планеты.

Эбби широко улыбается. Слишком широко.

— Я тоже рада вас видеть, мистер Треверс.

Я вздрагиваю, когда она устанавливает дистанцию между нами, используя мою фамилию.

— Саймон. Никто не зовет меня мистером Треверсом, — мягко говорю я. Но, может быть, эта дистанция — всего лишь формальность, то, что ей нужно, чтобы справиться с моим проступком.

Она кивает, а затем протягивает руки к Хейден, которая врезается в них, крепко ее обнимая.

— Что ты хочешь поделать сегодня, сумасшедшая девчушка? Потому что у меня есть кое-какие дикие идеи.

— О, скажи мне, скажи мне, скажи мне, — говорит Хейден, подпрыгивая вверх-вниз.

Эбби не смотрит на меня. Ее взгляд устремлен на мою дочь, когда она делится с ней своими планами на день.

В отличие от меня, у нее, похоже, нет никаких проблем с тем, чтобы притвориться, что того поцелуя никогда не было, и это словно удар невидимым кулаком в живот. Это больнее, чем я ожидал, хотя и предвидел это в течение нескольких последних дней.

После нашего исследования как вызывающих, так и традиционных укромных уголков Чайна-тауна, Хейден засыпает в считанные секунды, как только ее голова касается подушки. Я прижимаюсь легким поцелуем к ее непослушным волосам и укрываю темно-бордовым одеялом для сна. Ее обычное одеяло сейчас в прачечной.

Когда я опускаю мягкий материал на ее плечи, вспоминаю слова Саймона, которые он сказал мне однажды, когда я рылась в шкафу для белья в поисках одеяла для сна.

— Почему этот термин существует?

— Какой именно?

— Одеяло для сна. Я не понимаю, — сказал тогда он, почесывая голову. — Оно меньше, чем обычное одеяло. Значит ли это, что во сне ты уменьшаешься?

Я засмеялась.

— Конечно. Научно доказано, что мы становимся меньше во время послеобеденного сна.

Он просиял.

— Так я и знал.

Покидая комнату Хейден, я улыбаюсь, вспоминая этот момент. Его наблюдение позабавило меня тогда, и сейчас оно произвело на меня тот же эффект.

Мы всегда легко понимали друг друга. Всегда ладили. Конечно, он мой босс. На нем лежит большая ответственность, и он подписывает мои зарплатные чеки, но наши отношения никогда не были похожи на рабочие.

Мы шутим. Дразним друг друга. Мы разговариваем.

Он всегда казался мне… другом, несмотря на то, что я влюблена в него. Но, тем не менее, он друг.

И я хочу убедиться, что мы снова сможем стать друзьями. Не просто начальником и сотрудником, а друзьями… друзьями, обсуждающими одеяла.

Закрыв дверь, я тихо прохожу по ковру, достаю телефон из своей сумочки и ставлю будильник через сорок пять минут. Если позволю Хейден проспать слишком долго, она не сможет уснуть ночью, но она устала, так как мы много ходили пешком, ели булочки с лапшой, гуляли по причудливым бутикам, поедая печенье с предсказанием.

В магазине безделушек, где было полно украшенных вышивкой курток, вентиляторов и других мелочей, она вежливо попросила меня купить ей одну из тех красных и золотых кошек, что непрерывно машут лапой, так что я купила одну для нее, а затем и для ее подруги Мэдисон, которая живет на третьем этаже. Затем она захотела подарить папе бамбуковое дерево, чтобы оно принесло ему удачу при заключении новой сделки.

Когда я расплачивалась за покупки, мое сердце наполнилось странным сочетанием вины, стыда, и, как ни странно, волнения от покупки чего-то для Саймона, хоть фактически это и было от его дочери. Самый опасный орган в моей груди кричал маленькой девочке: «Твой отец потрясающий, и я без ума от него».

А затем мой мозг, словно насмехаясь, сказал: «Не будь дурой. Прекрати фантазировать о папе этой девочки».

Мужчина, по которому я схожу с ума, отец этой прелестной, милой, смелой, замечательной девочки. Я хочу, чтобы она была в моей жизни, и мне нужна эта работа.

Это должно упростить мое сопротивление его чарам.

Должно.

Откидываясь на подушки на диване шоколадного цвета, я нажимаю на иконку сообщений на экране, чтобы найти одно от Харпер.

— Где Хейден? — Мой голос дрожит.

Саймон заходит на кухню.

— Она внизу у Мэдисон. Они уличили хороший момент, чтобы посмотреть эпизод какого-то шоу, где лошади превращаются в фей с магическими силами, подобно греческим богам.

Я скептически выгибаю бровь.

Он пожимает плечами.

— Для меня это тоже не имеет смысла, но им нравится, и, кажется, она совсем не устала, так что… — Он кладет руку на кухонный островок. Мы, может быть, в двух или трех шагах друг от друга, и воздух между нами стал густым от напряжения. С бегемотами и жирафами. Это потрясающе мило.

Или, может, это всего лишь в моей голове.

Или это мои нервы, пробегая по моей коже, мчатся со скоростью света в моей крови.

— Думаю, мне пора идти. Я закончила уборку. — Мой голос звучит сдавленно, и я знаю, это потому, что я сейчас в полном беспорядке.

— Эбби, — говорит он низким, но твердым голосом.

Я сглатываю.

— Да?

— Я хочу поговорить с тобой о том дне. — Его тон кажется серьезным.

И внезапно вес моей ошибки тяжким грузом ощущается на моих плечах.

— Ты увольняешь меня? — выпаливаю я.

— Что?

— Мне жаль, — говорю я, и дикое чувство тревоги снова поглощает меня. — Я люблю эту работу, и люблю работать с Хейден, и я не хотела подвергать ее опасности…

Целуя тебя. Прикасаясь к тебе. Шепча твое имя, пока ты целовал меня в такси, и не мог бы ты сделать это снова?

Саймон подходит ближе, и я чувствую, как внутри все сжимается.

— Ты ничего не ставила под угрозу. Я не собираюсь тебя увольнять. — Его голубые глаза сосредоточены на моих. — Надеюсь, я не доставил тебе неудобств. Ты так хороша в том, что делаешь, и я ценю тебя. Ты отлично ладишь с Хейден, и я не хочу все испортить. Прости, что пересек черту.

Я качаю головой.

— Все в порядке, я тоже пересекла черту.

Он облизывает губы.

— И я очень ценю то, что ты пригласила меня провести время с твоими друзьями. Я хотел пойти, но не хотел портить тебе вечер. Я не хотел ставить тебя в неловкое положение.

Улыбка появляется на моих губах, потому что мое сердце начинает парить. Я думала, что он мне отказывает. На самом же деле, он думал обо мне.

— Ты бы ничего не испортил.

— Нет?

— Нет. — Я прислушиваюсь к совету Харпер, чтобы поговорить с ним. — Я хотела, чтобы ты пошел.

Мое дыхание учащается, и волоски на руках встают дыбом. Мы так близки друг другу сейчас: наши слова, наши голоса, тела. Все во мне тянется к нему.

— Я рад, — шепчет он.

— И ты не заставляешь меня чувствовать себя неловко. Клянусь.

Саймон ничего не говорит в ответ. Просто кивает. Я прикусываю губу. Моя спина прижата к раковине, а он стоит так близко, что я чувствую его запах. Слабый аромат его мыла опьяняет меня. Он, должно быть, пошел в спортзал после работы и принял там душ, и, Боже, теперь я представляю, как он стоит голым в душе, намыливая свое сильное тело. Я вся горю.

— То, что произошло в такси, было… — он делает паузу, словно подыскивая подходящее слово, — сумасшествием. — Но то, как он говорит это полным тоски голосом, показывает мне, что это сумасшествие не в плохом смысле. Это звучит как…

— Сумасшедше хорошо, — говорю я.

Саймон кивает.

— Очень хорошо, — шепчет он, приближаясь ко мне.

Он смотрит на меня, и его глаза полны тепла. Я выдыхаю, и мои губы слегка открываются. Теперь он смотрит на мой рот, и мое тело начинает пылать.

Мы набрасываемся друг на друга.

Его руки в моих волосах, губы сминают мои. Я провожу ладонями вверх по его рубашке и обхватываю шею. Прижимаю Саймона ближе к себе, и его твердое сильное тело идеально совпадает с моим. Его стояк прижимается к моему животу, и осознание того, что он уже тверд, распаляет меня еще больше. Искры проходят по моей коже, когда я понимаю, насколько он тверд. Бог мой, я хочу его. Хочу чувствовать, как он скользит внутри меня, хочу принять его в свое тело. Хочу, чтобы он знал, что делает со мной, что я так же возбуждена, как и он, и что я не могу перестать целовать его.

Большими ладонями он обхватывает мою голову, и я стону ему в рот. Мне нравится, насколько он больше меня — выше, шире, сильнее. Он воплощает в себе каждое мое первобытное желание. Я хочу, чтобы этот мужчина поглотил меня. Хочу быть под ним, хочу прижаться к нему, почувствовать вес его тела на себе.

Его губы требуют все больше и больше моих поцелуев. Больше стонов, больше вздохов. Когда я выгибаюсь ему навстречу, он грубо и хрипло стонет.

Затем разрывает поцелуй.

— Это плохо, — говорит Саймон решительно и тяжело дыша. Но после он не кажется таким уверенным. — Это ведь плохо?

— Да, — быстро отвечаю я. — Плохо, но так хорошо.

— Боже, это так хорошо, — шепчет он, а затем снова начинает пожирать мои губы. Я убираю руки от его шеи, провожу ими вниз по груди, исследую контуры его грудной клетки, а затем пресса. Я задыхаюсь. Он такой твердый, такой сильный, и я хочу сорвать с него рубашку и прочертить пальцами каждую линию его пресса.

Он склоняет голову к моей шее и ведет дорожку из поцелуев к ключице, дергая вниз мою блузку. Руками я пробираюсь к его заднице и хватаю его за попу, прижимая ближе к себе. Давая ему понять, где именно в нем нуждаюсь. Между своих ног. Но я слишком низкая.

Саймон очень сообразительный. Через секунду он поднимает меня вверх и усаживает на столешницу, я раздвигаю для него ноги, и он устраивается между ними. Глубокое и сильное желание почувствовать его пульсирует между моих бедер. Я трусь об него, так как похоть сильнее меня.

Он тяжело дышит и говорит, задыхаясь:

— Ты потрясающе ощущаешься.

— Как и ты. — А затем, потому что набралась наглости, я говорю: — Я так возбуждена.

— Да? — Он выгибает бровь, словно просит меня доказать это.

Я хочу, чтобы он сделал что-нибудь с этой томительной болью между моих ног. Хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Я в отчаянии. Я отпускаю его восхитительную твердую задницу и тянусь к его руке, запутанной в моих волосах. Подношу его руку к своему животу, кладу ее на блузку, а затем осторожно направляю вниз.

Саймон закрывает глаза и стонет.

— Эбби, — бормочет он, опуская ладонь ниже, к поясу моей юбки.

— Да, — говорю я, давая ему понять, что не хочу, чтобы он останавливался.

Его плечи поднимаются и опускаются, пока рука движется ниже по моему бедру, а затем пальцами он начинает поднимать подол моей юбки.

— Все хорошо?

Мне нравится, что он спрашивает. Мне нравится, что он волнуется. Но больше всего мне нравится то, что он все равно ко мне прикоснется.

— Да. Более чем. Я хочу этого. Я хочу тебя.

— Боже, я так сильно тебя хочу, — говорит он со стоном, пока ладонью осторожно поднимается по моему бедру. Саймон в нескольких сантиметрах от моего центра, и у него перехватывает дыхание, когда он приближается к моим трусикам. — Ты такая мокрая, — говорит он, даже не прикоснувшись ко мне.

На моем лице появляется крошечная ухмылка.

— Это со мной делаешь ты. — А затем добавляю: — Ты — самая лучшая смазка.

Саймон тихо посмеивается.

— Лучше, чем вода. — Затем его глаза темнеют. — Моя прекрасная Эбби. Позволь мне позаботиться о тебе, — говорит он, удерживая мой взгляд, и я киваю несколько раз, давая ему свое согласие снова и снова.

Он сжимает мое бедро. Другой рукой скользит по хлопковой ткани моих трусиков, уже влажных насквозь.

— Чертовски мокрая, — шепчет он.

Я прижимаюсь к его пальцам, желая контакта, нуждаясь в прикосновениях. Он отвечает на мои мольбы, проскальзывая пальцами под мое нижнее белье, а затем проводит ими по всей моей влажности.

Я вскрикиваю.

Он стонет.

Наша одновременная реакция просто идеальна. Мы так синхронны. Я потираюсь о его руку, пока он гладит меня.

Саймон рисует круги там, где я хочу этого больше всего, и я издаю стоны, вздыхаю, бормочу. Мои слова становятся серией из «О, Боже», «Пожалуйста» и многого другого, в то время как он целует мою шею и ухо.

— Мне нравится к тебе прикасаться, — рычит он.

— А мне к тебе, — бормочу я, прижимая его ближе, желая почувствовать его твердый член. Он прижимается своим стояком к моему бедру и толкается в него неспешными движениями, пока рукой творит восхитительную магию между моих ног. Я раскачиваюсь от его прикосновений, и мое дыхание учащается. Он погружает в меня один палец, затем еще один, и я чуть ли не кричу от удовольствия.

— О, Боже, Боже, Боже, — мычу я, пока он трахает меня своими пальцами, засовывая их глубоко в меня, потирая клитор, пока сам целует мою шею и шепчет сладкие слова мне на ухо.

Я думал об этом так много раз.

Так сильно тебя хочу.

Мечтал заставить тебя кончить.

Удовольствие от его слов вонзает в меня свои когти. Все внутри меня сжимается, пока я объезжаю его руку.

— Да, — стонет он. — Я так сильно хочу, чтобы ты кончила.

Стоны и вздохи слетают с моих губ, когда мое зрение расплывается, и напряжение во мне достигает нового максимума. Затем все взрывается, разлетаясь на миллион крошечных фейерверков, пока я прижимаюсь к его руке.

Выкрикивая его имя. Задыхаясь, словно дикарка. Крепко держась за этого мужчину.

Когда, наконец, открываю глаза, я вижу, что Саймон улыбается, глядя на меня.

— Ты такая красивая, когда кончаешь.

Я улыбаюсь ему в ответ. Понятия не имею, что с нами происходит, но мы оба, очевидно, наслаждаемся этим моментом.

Я делаю глубокий вдох и дотрагиваюсь рукой до его стояка через ткань брюк, обхватывая его ладонью.

— У нас есть время? Можно мне?..

Он смотрит на часы.

— Я должен забрать ее через десять минут, — говорит Саймон, и прежде, чем успевает сказать что-то еще, я расстегиваю ширинку, и ладонью проникаю внутрь его брюк, чувствуя эрекцию через боксеры. Он горячий и большой, и мой рот наполняется слюной, когда я провожу рукой по всей его длине.

Саймон вздрагивает, когда я прикасаюсь к нему через ткань. Мне нравится, какой он твердый, но этого недостаточно. Мне нужно почувствовать его полностью — кожа к коже. Я запускаю пальцы в его трусы и обхватываю член рукой, а затем мы оба громко стонем. Думаю, мой стон даже громче, чем тогда, когда кончала, потому что член Саймона толстый и длинный, и ему чертовски сильно нравится, что я его трогаю. Звуки, которые Саймон издает, пока я его глажу, очень сексуальные — низкие хриплые мужские стоны удовольствия.

— Эбби, — стонет он, закрывая глаза и толкаясь в мою руку.

Я лукаво улыбаюсь, пока он меня не видит. Я так чертовски сильно рада, что он потерялся во мне так же, как и я в нем. Саймон толкается вперед, а я провожу рукой вверх-вниз по его твердой длине, наслаждаясь тем, какой он шелковистый и гладкий.

— Я хочу попробовать тебя, — говорю я, и при этом вовсе не шепчу. Я не бормочу. Я смела и уверена, потому что именно так я отношусь к человеку, которого хочу.

Он открывает глаза. Они блестят и полны похоти. И как раз в тот момент, когда я уверена, что Саймон сейчас спустит до пола свои брюки, чтобы я попробовала его, он качает готовой и обхватывает ладонями мои щеки.

— Я умираю от желания попробовать тебя. Не могу перестать думать об этом. Ты позволишь мне? Только попробовать, а потом…

Я не знаю, что будет потом, но не могу отказать ему в этой просьбе. Не после того, как он об этом попросил. Не после того, как мои трусики стали еще более влажными от его слов. Ночью, когда я останусь одна в своей постели, мои бедра распахнутся, пока я буду мечтать о его губах.

— Да.

Осторожно он поднимает меня со столешницы и ставит на ноги. Затем опускается на колени на пол своей кухни, поднимает мою юбку вверх к талии и опускает трусики вниз к лодыжкам. Я снимаю их. Я должна быть осторожна, но эндорфины завладели моим мозгом. Я состою исключительно из своего плотского желания.

— Такая чертовски красивая, — восхищенно говорит он. Саймон проводит руками вверх по моим обнаженным ногам, целуя их с таким почтением, что я хочу кричать от удовольствия. Этот мужчина превосходный. Он потрясающий. Невероятный. И он целует меня там, где я хочу этого больше всего.

Мой мир тотчас замирает, когда его язык скользит по мне. Колени подкашиваются, и он обхватывает их руками, удерживая меня, когда я хватаюсь за его голову, запуская пальцы в его густые волосы.

— Саймон, — задыхаясь, стону я, пока он ласкает меня языком.

Я горю и пылаю от этого райского удовольствия, от того, как он лижет, сосет, целует. Он тоже не молчит. Он стонет и бормочет, пока поглощает меня, и эти звуки посылают новую волну удовольствия по моему телу.

— Ты такая вкусная, что я не могу остановиться, — бормочет он, возвращаясь к моему влажному центру, прижимая меня к себе, облизывая клитор и целуя меня, пока мой мир выворачивается наизнанку от удовольствия.

Я хватаюсь за его волосы, притягиваю ближе и покачиваюсь на его лице, пока не достигаю вершины снова, улетая, когда кончаю еще раз. Я не сдерживаюсь. Я громкая и дикая, и крепко сжимаю его голову, пока волны экстаза не опустошают меня.

Вскоре он поднимается с колен и обнимает меня.

— Я так давно хотел это сделать.

— Позволь мне тоже попробовать тебя, — говорю я, сексуально мурлыча.

С его губ срывается стон.

— Не думай, что я не хочу этого. Это очень соблазнительное предложение. Но мне нужно спуститься вниз через две минуты.

— Вероятно, мне не хватит времени, чтобы взорвать твой разум, — игриво говорю я.

Он улыбается мне сладкой сексуальной ухмылкой.

— Несправедливо, что ты так и не кончил, — говорю я.

Саймон оставляет поцелуй на моем лбу.

— Все абсолютно справедливо, раз уж я заставил тебя кончить дважды, — затем он вздыхает, и его голос наполняется тоской. — Что мне с тобой делать?

— Я не знаю. Не имею ни малейшего понятия. — Но через минуту он должен забрать свою дочь, поэтому я отхожу от него. — Тебе нужно забрать Хейден, а я должна идти.

— Погорим позже?

Я киваю, а затем он уходит. Я привожу себя в порядок, надеваю трусики и спешу улизнуть с места работы — смываюсь от двух эпичных оргазмов, любезно подаренных мне моим боссом.

Рядом с которым я становлюсь безумной.

В ту ночь я ложусь на свою кровать поверх покрывала, и в моей голове пусто, в ней больше нет ответов. Моя дочь крепко спит, и я хватаю ручку с тумбочки и кручу ее между большим и указательным пальцами взад и вперед.

Потом откладываю ее, тянусь к своему телефону и провожу указательным пальцем по экрану, чтобы разблокировать его. Делаю резкий вдох и отбрасываю его на кровать. Кладу руки за голову, пытаясь забыть ту часть дня, проведенную с Эбби, и стараюсь сфокусироваться. В этом деле каждый неправильный шаг чреват последствиями.

Я рискую ее работой.

Рискую причинить Хейден боль.

Лишить Хейден той, которую она обожает.

Стать ходячим клише.

Мне становится не по себе, когда это слово эхом повторяется в моей голове.

Клише.

Так я называл Мириам, когда она изменяла мне с коллегой. Тогда я много работал. А теперь, несмотря на то, что я отказался от заключения множества сделок, я все еще могу успешно вести переговоры и заключать самые выгодные из них. Я умею превращать небольшую пачку денег в горшочек с золотом. Я способен вынюхать возможности и также хорошо могу почувствовать неприятности.

Но прямо сейчас я не могу решить, какой путь рискованнее, потому что с каждой секундой, проведенной с Эбби, я все больше хочу получить всю ее. Каждый смешок, каждый комментарий — все, что она говорит и делает. Чем больше я получаю Эбби, тем больше я ее хочу.

Сдаваясь, я тянусь за телефоном.

Может, если бы я был сильнее, я бы поговорил об этом с Кристи или Тайлером. Я бы составил список плюсов и минусов, как с бизнес-планом.

Но это не гребаный бизнес. Это мое сердце, и этот чертов неугомонный орган хочет ее. Другие органы тоже. Когда я нажимаю на ее имя в списке своих контактов, я прихожу к выводу, что, возможно, она, именно тот единственный человек, с которым мне нужно поговорить. Потому что сегодня вечером я понял кое-что — эта связь между нами реальна, и она огнеопасна. С каждым разом она вспыхивает с новой силой.

Я начинаю с простого приветствия.

Это похоже на ломку.

Следующее утро я провожу с Хейден, отвожу ее на экскурсию в «Открытую книгу», наш любимый книжный магазин в Верхнем Вест-Сайде. Затем, во время обеда, она решает попробовать чесночный картофель фри, несмотря на мое предупреждение, что чеснок ей не друг. Но мы все должны учиться на собственных ошибках.

Когда мы возвращаемся домой, мне даже не нужно говорить ей: «Я же тебе говорил». Она начинает полномасштабную войну со своим дыханием при помощи клубничной зубной пасты.

Эбби приходит, пока Хейден еще в ванной. Мы здороваемся. Целомудренно. Но мне не стыдно признать, что у меня внутри все переворачивается при одном только взгляде на нее. Эта женщина — великолепная, и она отпадно выглядит в сарафане. Тот, что на ней сегодня, светло-голубого цвета. Тонкий летний персиковый свитер накинут на ее плечи.

— Как прошел твой урок испанского этим утром? Этот новый студент все еще выносит тебе мозг? — спрашиваю я, когда она кладет свою сумочку на журнальный столик.

Эбби удивленно склоняет голову.

— Ты знал, что сегодня у меня занятие по испанскому?

Я оттягиваю мочку своего уха.

— Да. Я хороший слушатель. И ты рассказывала мне о новом парне, который настаивает, что Гугл-переводчик — это все, что ему нужно.

Ладно, признаюсь. Я пытаюсь произвести на нее впечатление.

Судя по благодарной улыбке, мне это удалось.

— Да, — говорит она, закатывая глаза. — Работодатель отправил его учиться, но сам он думал, что ему это не нужно. Пока я не рассказала ему о Фестивале ростков.

Я потираю руки.

— Расскажи мне о фестивале.

Она осматривает гостиную.

— Где Хейден?

— Проводит полную дезинфекцию своих зубов. На обед у нее был чеснок.

Эбби морщит нос.

— Ненавижу чеснок. Однажды я попыталась подать петицию, чтобы его убрали.

— Убрали с… лица земли?

— Да. Мне было четырнадцать, и я была идеалисткой. Я поцеловала мальчика после того, как поела чесночной пиццы, и он сказал, что мое дыхание отвратительно. Поэтому я запустила онлайн-петицию.

Это просто восхитительно.

— Против мальчика? Или против овоща?

— Против овоща, конечно же.

— Ты получила хоть какие-нибудь подписи?

Она энергично кивает.

— Боже мой, собралась довольно большая анти-чесночная группа. Оказывается, огромное количество людей по всему миру считает, что чеснок — проклятье природы. Так же, как и кабачки, — она вздрагивает. — Нет никаких причин для существования кабачков. Ну, или их огромной версии, когда кто-то выращивает их в саду, а потом они становятся слишком большими.

Уголки моих губ поднимаются в улыбке.

— Ты — идеальная женщина. Я тоже верю в необходимость уничтожения чеснока и гигантских кабачков.

Эбби улыбается мне в ответ. И да, это просто чеснок и слишком большой овощ, но в этом есть нечто особенное. Это признание того, что у нас есть много общего, как в мелочах, так и в чем-то большем.

Я делаю жест рукой, намекая, что хочу услышать продолжение истории.

— Фестиваль. Мы говорили о нем. Продолжай.

Она осматривает коридор, а затем понижает голос:

— Я рассказала ему историю фестиваля в Галийском городе на северо-западе Испании. Подразумевалось, что это будет праздник ростков, но на самом деле, благодаря Гугл-переводчику, этот маленький город разрекламировал его совсем под другим названием. Вместо этого городок пригласил всех своих жителей и гостей на… — Эбби делает паузу, собирается с духом, а затем говорит, — …фестиваль клитора.

Я громко смеюсь, а затем принимаю серьезный вид.

— Не могу утверждать, что отказался бы от посещения такого фестиваля. Ну, если бы ты меня на него пригласила.

— В любом случае, на фестивале проводят дегустацию и награждение лучших ростков, — говорит она, акцентируя внимание на последних словах. — Согласно рекламе, клитор (росток) — один из типичных продуктов галийской кухни, а также звезда местной гастрономии.

Я ухмыляюсь.

— Я всегда думал, что клитор должен быть звездой любого шоу.

Эбби хлопает меня по руке.

— Видишь? Тебе, вероятно, понравится Гугл-переводчик.

Я качаю головой.

— Никогда. Особенно, когда у меня есть такой учитель, как ты. Кстати, понял ли студент ценность преподавателя после твоей лекции о клиторе?

Эбби смеется.

— Я верю, что он избрал верный путь.

Разговор о клиторах прекращается, когда Хейден выбегает из своей комнаты, мчась по коридору. Она останавливается у моих ног, поднимает голову и выдыхает.

— Намного лучше, — говорю я ей, а затем оставляю двух моих самых любимых людей в этом мире, когда направляюсь в офис.

Вернувшись домой, я прощаюсь с Эбби.

Целомудренно.

Но успеваю прошептать ей на ухо:

— Я бы поцеловал тебя, даже если бы на вкус ты была, как чеснок.

Она дрожит, а затем уходит.

Эбби

На следующий день Хейден решает, что хочет учить французский, так же, как и ее отец. Пока мы бродим по городу, я учу ее, как по-французски будут «качели», «магазин» и «печенье с шоколадной крошкой».

Ближе к вечеру мы садимся в метро и направляемся в ресторан на Кристофер-стрит, в котором Саймон встречается с братом-близнецом Ника для составления сметы. Саймон попросил меня привезти сюда Хейден, так как чуть позже он планирует сводить ее в кино в Челси. (Примеч. Челси — район Нью-Йорка).

Самое смешное, что когда он сказал мне об этом, я чуть не спросила, могу ли я присоединиться к ним. Я поняла, что хочу пойти в кино с ними, купить ведерко с попкорном и случайно коснуться руки Саймона, когда мы одновременно потянемся за ним.

Мой желудок выписывает пируэты от одной только мысли об этом. Я крепче сжимаю маленькую ручку Хейден, фокусируясь на ней, а не на ее отце.

Это не так уж и просто.

Это очень тяжело.

Но я награждаю себя золотой медалью, когда не думаю о Саймоне, преодолевая последний оставшийся квартал.

Когда мы добираемся до ресторана, и я открываю дверь, Хейден влетает внутрь и обнимает своего отца.

— Папочка! Сегодня мой урок был таким веселым! Эбби учит меня французскому, так же, как и тебя! Bonjour! (фр., здравствуй).

— Bonsoir, machérie, — говорит он и берет ее на руки, а мое сердце трепещет, когда он говорит с ней по-французски. — Я думаю, что это здорово, сладкий горошек. Расскажешь мне об этом побольше, когда я закончу?

Хейден кивает и смачно целует его в щеку, а затем прижимается ближе. Взмывать — весьма подходящий глагол в данной ситуации, потому что мое проклятое сердце взлетает в стратосферу, когда он поворачивается и смотрит на меня.

Я перестаю дышать.

Его глаза блестят так, будто у него есть секрет. Будто у нас есть секрет. И это правда. Мы скрываем то, как мы относимся друг к другу. Даже со всем этим пространством между нами, и людьми, окружающими нас, я клянусь, что я единственная, кого он видит.

— Привет, Эбби, — говорит он, и я слышу что-то новое в его голосе. Что-то сильное и мягкое. Будто я именно тот человек, помимо его маленькой принцессы, которого он хочет видеть больше всего в конце своего рабочего дня.

— Привет, — говорю я, и в этом одном слове, из-за того, как оно слетает с моих губ, он должен услышать, что я чувствую то же самое.

Направляясь к двери, я чувствую на себе его взгляд. Именно там я его и хочу. Я хочу, чтобы он смотрел на меня, тосковал по мне, влюблялся в меня.

Ведь я от него без ума.

Саймон

В белых бриджах и слишком большой фехтовальной куртке Хейден встает в позицию «к бою» и начинает махать своим мечом.

Я наклоняюсь вперед и упираюсь ладонями в колени, пристально наблюдая. Эбби привела Хейден в фехтовальный клуб, и я пораньше ушел с работы, чтобы встретиться с ними. Она не вундеркинд фехтования. Но делает все возможное, чтобы не отставать на своем первом уроке.

После того, как Хейден попадает в грудь своего инструктора, он подбадривает ее. Она поворачивается ко мне, ее глаза загораются и ищут одобрения.

— Отличная работа, — кричит Эбби, а затем машет рукой моей девочке.

— Так держать, — вторю я, а затем Хейден снова концентрируется на уроке.

— Она отлично проводит время, — говорит Эбби, подталкивая меня плечом.

— Так и есть. Думаешь, она захочет продолжать заниматься этим?

Эбби слегка пожимает плечами.

— Кто знает. Она любит пробовать новое, и это хорошо.

— Я вижу, как она тестирует каждый вид спорта. И каждый всего по одному разу. Она захочет заняться скалолазанием, затем играть на пианино, а после кататься на коньках.

Эбби поднимает указательный палец.

— Дальше будет каратэ, потом балет, затем саксофон. Ей также придется попробовать петь.

— Давай не будет забывать про гимнастику и оригами. Возможно, она откроет клуб оригами в детском саду.

— Это очень на нее похоже.

Я поворачиваюсь к Эбби лицом, и мое сердце начинает биться с бешеной скоростью. Улыбка Эбби широкая и красивая, и мы сидим рядом, говорим о моем ребенке, и мы оба понимаем, совершенно точно и ясно, что моя дочь растет. Я не могу думать ни о каком другом месте, где бы предпочел быть. Эта женщина пробралась в мое сердце, просто будучи самой собой. Честно говоря, я не знаю, смогу ли ее отпустить.

— Она должна попробовать все, — говорит Эбби, ее голос смягчается и становится тише.

— Чтобы узнать, что ей нравится.

Эбби кивает.

— Чтобы узнать, что она полюбит, — мягко добавляет она, продолжая смотреть мне в глаза.

— Она определенно влюбится во что-то, — говорю я и чувствую, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Например, полюбит языки.

— Или рестораны.

— Или что-то совсем другое.

— Или кого-нибудь когда-нибудь.

Звук удара металла о металл окружает нас, я наклоняюсь ближе к Эбби и мягко говорю возле ее уха:

— Я не могу перестать влюбляться в тебя.

Она дрожит и на мгновение закрывает глаза. А когда снова открывает, смотрит на меня и говорит:

— Я тоже не могу, Саймон.

То, как она говорит мое имя, сладко и отчаянно, пронизывает меня. Я бессилен перед ней. И перестаю с этим бороться.

Нет, я не целую ее в фехтовальном клубе во время урока.

— А у меня запланирован ужин с Габриэлем и его парнями. Хочешь пойти со мной?

— Потому что ты учишь французский недостаточно быстро? — игриво спрашивает она.

— Да, — говорю я с усмешкой. — Но мне бы также понравилась твоя компания.

— Заедешь за мной перед ужином?

Я киваю.

— Да.

— Я ела потрясающую паэлью в Испании, — говорю я Габриэлю, сидя рядом с ним в его великолепной квартире, где он приготовил для нас ужин.

Он закатывает глаза от удовольствия.

— Ради нее можно умереть. И самая лучшая — в Барселоне.

— Но я уверена, что вы можете приготовить ее еще вкуснее, — говорю я с вызовом.

Он смеется, и его смех соответствует его личности — глубокий, жизнерадостный, искренний. Я понимаю, почему Саймон хочет работать с ним. Габриэль очаровательный и удивительно талантливый, а ужин, который он приготовил для нас, божественен — потрясающий красный окунь и ризотто, а также слегка приправленный жареный артишок.

Его партнеры расслаблены, и Саймон был прав насчет них. Они предпочитают говорить по-французски. Именно это мы и делаем, хотя Габриэль говорит и по-испански, и когда я разговариваю с ним, мы легко переходим с одного языка на другой.

—Значит, вы учили испанский заграницей? — спрашивает он.

Я качаю головой, разрезая кусок рыбы, и нож проскальзывает по нему, как по маслу.

— Моя мама родом из Испании, поэтому я неплохо знала язык еще с детства, но в этом году овладела им в достаточной степени, чтобы начать преподавать. А что насчет вас? — спрашиваю я и подношу кусочек рыбы ко рту.

Он говорит, что вырос двуязычным, говорил по-французски и по-португальски, но затем, в школе, освоил английский, а испанский выучил в путешествиях.

— Это практичный язык, который необходимо знать, если ты работаешь в пищевом бизнесе, — говорит он, поднимая бокал вина.

— Да, подозреваю, что так и есть, — говорю я и ловлю на себе взгляд Саймона, который сидит рядом со мной и беседует с коллегами Габриэля. За столом мы сидим ввосьмером. Большую часть ужина он держит все под контролем, но, время от времени, я вмешиваюсь и перевожу несколько фраз для него. Когда я это делаю, он одаривает меня самой милой улыбкой на свете, от которой я просто таю.

Хотя, вероятно, все, что он делает, оказывает на меня такое влияние.

Но сегодня, после двух бокалов вина, его влияние на меня, возможно, даже больше.

Когда Эдуардо задает вопрос о структуре сделки, морщинка на лбу Саймона говорит мне, что он не понимает ни единого слова, поэтому я присоединяюсь к разговору и перевожу для него.

— Спасибо, — мягко говорит он мне, а затем отвечает мужчине с козлиной бородкой.

Пока они разговаривают, я возвращаюсь к беседе с шеф-поваром.

Габриэль жестом указывает на Саймона и говорит тихо, почти шепотом:

— Вы подходите друг другу.

— Вы так думаете?

— Да. Вы — идеальная команда.

Легкий румянец окрашивает мои щеки.

— Спасибо.

— Как долго вы работаете вместе? Потому что несколько недель назад его французский был намного хуже. Вы ему помогли с этим?

Я лучезарно улыбаюсь и киваю.

— Да.

— Ему повезло, что у него есть такой хороший учитель. К тому же, такой очаровательный, — говорит он, а затем широко улыбается.

Мы болтаем о путешествиях и еде, а затем о лучших винах в мире. Несколько минут спустя у меня перехватывает дыхание, когда рука прижимается к моему бедру. Рука Саймона. Он даже не скользит ею по моей ноге, она просто лежит, пока он разговаривает. Я не знаю, является ли это одной из тех вещей, которые он делает машинально, или он сделал это намеренно. Но я знаю, что мне безумно нравится, когда он ко мне прикасается.

Габриэль поднимает бокал вина.

— За хорошую еду!

Эдуардо кивает.

— За хорошие сделки! — А затем встречается со мной взглядом и ждет моего хода.

— За хорошие совпадения! — Я поворачиваюсь к Саймону.

— За всех вас, — говорит он, и когда остальные гости присоединяются к нам со своими тостами, Саймон скользит рукой вверх по моей ноге на пару сантиметров, и я почти падаю в обморок прямо за столом.

Мне нравится, как сильно я ему нужна. Мне нравится, как сильно он хочет меня. Мне нравится то, как он со мной разговаривает. Мне нравится, как он выглядит сегодня в своих серых брюках, светло-голубой рубашке и без галстука.

Мне нравится все в сегодняшнем вечере, включая вино и компанию, и, в том числе, как сильно я хочу, чтобы этот ужин закончился, чтобы все, что произойдет дальше, поскорее началось.

Дверь лифта в доме Габриэля закрывается с мягким свистом. Мы только что со всеми попрощались, и теперь одни. Саймон жмет на кнопку вестибюля, а затем ловит мой взгляд.

— Ужин был восхитительным.

— Так и было, и я рад, что ты была здесь со мной. Спасибо тебе.

— Мне было в удовольствие, — говорю я, приглаживая пальцами юбку моего черного платья с тонкими бретельками длиной до колен.

Саймон подходит ближе, пока лифт спускается вниз. Затем еще ближе, когда тянется к моей руке и проводит пальцами по голой коже. Мурашки пробегают вслед за его пальцами, и я дрожу.

Я с трудом сглатываю, мои глаза остаются сфокусированными на нем все это время.

— Как ты думаешь, мы справились с подвигом проявления силы? — спрашиваю я, и мой голос пронизан страстью, которая струится по мне каждую секунду, что он смотрит на меня так, как будто я исполняю каждое его желание.

— Ну, я не сорвал с тебя одежду, — говорит он с кривой усмешкой. Его глаза сверкают, когда он меняет направление движения пальцев, поднимаясь вверх по моей руке.

— А жаль.

Он поднимает руку к моему лицу и проводит пальцем по щеке. Я придвигаюсь ближе к нему и удовлетворенно вздыхаю. Я чувствую, как свечусь изнутри, и в моем мире сейчас все ярко и красиво.

— Эбби, — говорит он полным нежности голосом.

— Да?

Свободной рукой он указывает на меня, а затем на себя.

— Что между нами происходит?

Мое сердце сжимается, а кожа нагревается до уровня сверхновой звезды. Я знаю, о чем он спрашивает. Знаю, к чему он клонит. Я хочу, чтобы он сказал это первым.

— Я думаю, ты знаешь, — шепчу я.

Он кивает и прижимается легким поцелуем к моим губам. От этого секундного кусочка поцелуя я загораюсь. Все мое тело дрожит. Саймон отстраняется и смотрит на меня, и в каждой клетке моего тела загораются огоньки. Я словно фейерверк, и сейчас взорвусь ярко-красными лучами света. Если он скажет то, что я думаю…

Саймон обхватывает пальцами мой подбородок, когда лифт замедляется, приближаясь к вестибюлю.

— Я знаю.

Мое тело загорается надеждой.

— Тогда скажи мне, — говорю я, и мой голос оголен от чистой нужды.

— Скажу. Я скажу тебе, что со мной происходит. — Он замолкает, чтобы перевести дыхание и поймать мой взгляд. — Я влюблен в тебя.

И я падаю в обморок. Я таю. Взрываюсь. Я не знаю, хорошо ли сопротивлялась этому мужчине, но точно знаю, что больше не хочу этого делать. Я схожу по нему с ума. Обхватив руками его шею, я прижимаю его ближе к себе.

— Я так сильно в тебя влюблена.

— Я влюбился в тебя в день нашей первой встречи, — говорит он, и мое сердце взлетает над землей.

— Как и я в тебя.

Он охает, и это самый счастливый из звуков. Я уже сделала это. Я сделала этого мужчину невероятно счастливым. Я встаю на носочки и шепчу возле его уха:

— Ты отведешь меня к себе домой и займешься со мной любовью?

Дрожь проходит по его телу, и он отвечает самым сексуальным и голодным «Да» на свете.

Она входит в мою спальню, будто ей здесь и место.

Не потому, что она ведет себя так, будто живет здесь. А потому, что я ей принадлежу. Она забрала часть моего сердца, и теперь у меня есть шанс прикоснуться к ней самым интимным способом.

Это меня поражает.

То, как она пробегает пальцами по покрывалу на моей кровати, выбивает из меня весь воздух. Она здесь. В моей спальне. Эбби поворачивается и опускает сумочку на кровать, проводит рукой по лямке своего платья и дарит мне самый манящий взгляд на свете.

Будто говорит «Приди и возьми меня».

И я возьму. О, да, непременно.

— Позволь мне сделать это, — говорю я, преодолевая расстояние между нами и опуская тонкую бретельку ее платья вниз по плечу, обнажая ее нежную кожу. — Позволь мне раздеть тебя.

Я наклоняюсь к ней, целую ее, прижимаюсь губами к ее мягкой коже. Она мурлычет и вздыхает, запуская пальцы в мои волосы. Я провожу губами вдоль ее ключицы, слегка покусывая зубами, а затем целую тонкую шею. Эбби вытягивает шею, предоставляя мне лучший доступ. Поцелуями я поднимаюсь к ее уху, кусаю мочку и шепчу:

— Это похоже на сон.

Она обнимает меня рукой за шею.

— Это все реально. Уверяю тебя.

— Реально, — повторяю я. — У меня не было шанса противостоять тебе, Эбби. Как только ты вошла в мою дверь, началась моя битва с самим собой.

— Так же, как и у меня, клянусь, — говорит она, затаив дыхание.

Я опускаю вниз другую бретельку, затем завожу руки за ее спину и расстегиваю молнию.

— Я жаждал этого момента. Мечтал о нем, — говорю я, скользя бегунком вниз по металлическим зубчикам.

Эбби дрожит, ее дыхание сбивается, и это самый сладкий звук, который я когда-либо слышал. Мне не нужна музыка. Я не нуждаюсь в шуме. Я хочу слышать только ее вздохи, голос, дыхание, смешанные с отдаленным шумом ночного Нью-Йорка.

— Я тоже, — шепчет она, и ее дыхание обволакивает меня. — Ты даже не представляешь как.

— Нет. Еще как представляю. Потому что я, черт возьми, без ума от тебя. — Все мое тело горит от желания обладать ею. Мои кости вибрируют от необходимости прикоснуться к ней, взять ее, заполучить ее. Быть как можно ближе к этой женщине.

Я обрушиваюсь на ее губы поцелуем. Мой мозг сходит с ума, вены наполняются похотью от нашего контакта. Крепко целуя, я стягиваю ее платье к талии, по бедрам, а затем опускаю вниз, к ногам. Я ненадолго прерываю поцелуй, чтобы она смогла выйти из своего платья.

Пальцами Эбби пробегает по моей рубашке, хватает пуговицы, расстегивая их одну за другой. Вскоре она расстегивает до конца и раскрывает полы рубашки, проводит руками по моей груди, очерчивая контуры татуировки. Я все еще в одном мгновении от принятия сегодняшней грандиозной ночи.

Руки Эбби на моей обнаженной коже. Она прикасается ко мне. Она хочет, чтобы я занялся с ней любовью, и я сделаю это. Я собираюсь снять с нее оставшуюся одежду, уложить на свою кровать и войти в нее…

Блядь.

Реальность обрушивается на меня, разрушая всю магию этой ночи.

— У меня нет презервативов, — признаюсь я.

Эбби поигрывает бровями.

— Но есть у меня.

— Правда?

Она сексуально пожимает плечами.

— Я надеялась, что ты захочешь этого. И я не хотела гадать, успел ли ты ими запастись, так что взяла их с собой.

— Я их не храню, — говорю я, и нет необходимости добавлять что-то еще. Причина, почему их у меня нет, вполне очевидна.

Эбби тянется к сумочке, открывает ее и бросает пакетик на кровать.

— Всего один? — дразнюсь я, расстегивая ремень.

— У меня есть еще один. Если понадобится, — добавляет она, когда я снимаю обувь, а затем носки.

— О, он нам понадобится, — говорю я низким, командным голосом. — Одного раза с тобой будет недостаточно.

Я расстегиваю брюки и снимаю их, откидывая в сторону.

Она тяжело дышит, глядя на мои трусы-боксеры и очертания стояка. Ее глаза округляются, а взгляд затуманивается от вожделения. Хорошо. Мне нравится, как она на меня смотрит. Как облизывает губы. Ее глаза сияют желанием, и от одного только взгляда я становлюсь еще тверже.

Эбби протягивает руку и прижимает ее к моему члену. Я стону.

— Черт, Эбби, — бормочу я, пока она потирает меня ладонью. Ее прикосновения невероятны. Я вжимаюсь в ее ладонь. Затем отступаю, понимая, насколько сногсшибательно она выглядит стоя лишь в черном бюстгальтере и подходящих кружевных трусиках, которые я сниму с нее через считанные секунды. — Ты великолепно выглядишь в этом черном белье, но я умираю от желания снять с тебя все это.

Она поднимает руки к моей груди и шепчет:

— Раздень меня.

Я так и делаю. Расстегиваю лифчик, снимаю трусики, а потом любуюсь ее обнаженной красотой. Ее кремовой кожей, красивой грудью, мягким животом, бедрами, а затем, когда она опускается на мою кровать, любуюсь местечком между ее ног, желая провести там остаток ночи.

Я снимаю свои боксеры и забираюсь на нее сверху, соприкасаясь с ней кожа к коже. Она стонет и выгибается мне навстречу, и я могу войти в нее прямо сейчас. Но я хочу, чтобы она была дикой. Чтобы стала безрассудной. Хочу свести ее с ума от удовольствия. Опускаясь вниз по ее прекрасному телу, я целую ее грудь, живот и талию. Она сгибает ноги в коленях, а затем разводит их в стороны.

Вожделение струится по моим венам, когда я подхватываю ее бедра и раздвигаю их, а затем прижимаюсь лицом между ее ног.

Эбби всхлипывает, когда я щелкаю языком по ее сладкому центру. Мои глаза закатываются от восторга. Она восхитительна на вкус, и она моя. Полностью. Когда я целую и вылизываю ее влажность, она запускает пальцы в мои волосы и начинает двигаться вместе со мной, покачивая бедрами и выгибая спину.

Сначала с ее губ слетают всхлипы, а затем и мольба.

Еще, пожалуйста, Боже, еще.

Так хорошо.

Боже, как же хорошо.

Вскоре она становится более дикой, безумной, необузданной. Сильнее сжимает пальцами мою голову, бедрами толкается ближе к моему рту. Она повсюду, ее сладкий сок на моем подбородке, моих губах, и мне чертовски сильно нравится быть покрытым ею.

Так же сильно я люблю, как ее пальцы сильнее впиваются в мою голову, как она кричит, стонет, выкрикивает мое имя, как она кончает и взрывается на моих губах.

Я поднимаюсь вверх, покрывая поцелуями ее кожу. Добираюсь до ее лица, и она подтягивает меня ближе, прижимая свои губы к моим. Не разрывая поцелуй, я хватаю презерватив, разрываю обертку, а затем отстраняюсь, чтобы надеть его. Я не могу испортить эту часть. Нужно сделать все правильно.

Я смотрю на нее, такую теплую и светящуюся в моей постели, ее светлые волосы разметались по кровати, глаза мерцают, и я понимаю, что пропал. Я здесь, в своем доме, с этой замечательной женщиной, в которую безумно влюблен.

И она влюблена в меня.

Как мне могло так повезти?

Эбби обхватывает мою шею руками.

— Сейчас, — умоляет она.

— Какая нетерпеливая, — дразню я, а затем трусь головкой члена о ее влажность.

Черт возьми. Она потрясающе ощущается, и затем я поднимаю эту планку до божественности, когда толкаюсь в нее. Ее губы раскрываются, и она тихо стонет, пока я наполняю ее. Когда я полностью вхожу, она хватает меня за затылок и притягивает мое лицо ближе к своему.

— Привет, — шепчет она.

— И тебе привет, — говорю я, когда начинаю двигаться, поглаживать ее, а затем, отодвигаясь немного назад, позволяю ей почувствовать трение.

— Ощущения невероятные, — говорит она, не отрывая от меня взгляда. Она такая открытая, такая ранимая, такая честная.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда я принимаю все это. Нашу тесную связь. В темноте ночи. Эту женщину в моей постели.

— Я когда-нибудь говорил, как сильно люблю заставлять тебя кончать? — шепчу я, погружаясь в нее снова.

Мимолетная улыбка озаряет ее лицо.

— Нет. Скажи мне, — бормочет она.

Я опускаюсь на локти, и Эбби проводит ногтями по моим бицепсам, сжимая их.

Я вхожу глубже, наслаждаясь влажным теплом, уютным чувством, ее теснотой, тем, как она сжимается вокруг меня.

— Это мое новое любимое хобби. Доставлять тебе оргазмы, — говорю я со стоном.

Она впивается ногтями в мои руки и выгибается, отрывая спину от кровати.

— О, Боже, — стонет она, закрыв глаза. — У тебя так хорошо это получается.

— Потому что мне это нравится. Потому что я люблю пробовать тебя, — шепчу я ей в ухо. Я обхватываю руками ее бедра и вбиваюсь в нее. Наклон ее тела меняется, и она стонет еще громче. — Потому что я люблю заставлять тебя тонуть в удовольствии, — добавляю ее, продолжая свою оду ее оргазмам, пока трахаю ее. Она движется быстрее, подталкивая меня к точке наивысшего блаженства. Я подхватываю ее ритм, врезаюсь в ее бедра, увеличивая темп. Ее дыхание становится все громче и глубже, а ноги обхватывают мою талию.

— Боже, — стонет она.

Я прижимаюсь губами к ее шее, зарываюсь руками в ее волосы. Моя грудь прижата к ее груди, соприкасаясь кожа к коже.

— Потому что я безумно в тебя влюблен, — говорю я, и она взлетает до небес, впиваясь в меня пальцами. Выгибаясь. Стремясь ко мне.

Ее рот открывается, но она молчит, а затем красиво и громко взрывается, и разбивается на маленькие кусочки подо мной.

Мое собственное удовольствие не за горами. Оно на подходе, благодаря ее кульминации. У нее перехватывает дыхание. Глаза закрываются. Стоны превращаются в крики экстаза.

Это все, что мне нужно. Она все, чего я хочу. Я следую за ней к собственному удовольствию, и оно еще никогда не было таким превосходным, как с ней.

Наверное, кто-то где-то сказал, что в три утра нельзя принимать мудрые решения. Но я не согласна.

Когда Саймон обнимает меня, я спрашиваю:

— Так мы делаем это?

Мое сердце бьется быстрее, выдвигая аргументы в пользу этого скачка. После всех этих месяцев борьбы с нашими чувствами, я больше не хочу их скрывать. Я не слепа. Я не глупа. Я знаю о риске. Но это дикое счастье в моем сердце, когда я рядом с ним? Оно сильнее всех предупреждающих знаков.

— Не знаю, как сообщить тебе об этом, Эбби, — невозмутимо говорит он, — но мы уже сделали это. Дважды, на самом деле.

— Ты знаешь, что я имею в виду! — Я шутливо бью его по груди. Я упоминала, что у него фантастическое тело? На всякий случай, если нет, я скажу это еще раз. Этот мужчина поразителен, силен и мускулист. Его руки достойны поклонения. Пресс так и хочется облизать. А его задница заслуживает награды за твердость.

Саймон проводит носом по моим волосам, вдыхая их запах.

Я вздрагиваю.

— Не отвлекай меня от разговора.

— Это ты отвлекаешь меня, — шепчет он.

Лунный свет проникает сквозь жалюзи, заливая серебристым светом комнату.

— Я серьезно. Куда мы движемся?

Он нежно проводит рукой по моим волосам.

— А куда ты хочешь?

— Я не знаю. У меня нет ответа на вопрос, как все это работает. Но я все еще люблю тебя. — Меня пугает глубина моих чувств, но они реальны и истинны. Моя работа имеет значение, но и мое сердце тоже. С ним мое сердце переполнено от счастья.

Этот мужчина радует меня, и я имею в виду не только в постели. Он делает меня счастливой, и это не потому, что он заполняет пустоту в моей жизни. Не потому, что у меня было дерьмовое детство или плохой отец — у меня было хорошее детство и отличный отец. И это не потому, что у меня есть вереница бывших парней, которые относились ко мне ужасно. В моей жизни не было ничего такого. Я не поврежденный товар. Я — женщина, которая любит свою жизнь и обожает свою семью.

Саймон не заполняет пустоту. Он делает мою жизнь богаче.

Он прижимается носом к моей шее.

— Хорошо. Я был бы опустошен, если бы ты разлюбила меня после секса.

Я не могу не улыбнуться.

— Ну, я этого не разлюбила. Может быть, я влюбилась в тебя еще больше.

Он проводит рукой по моим ребрам.

— Так же, как и я, — шепчет он сексуальным голосом. Затем прочищает горло. На мгновение я напрягаюсь, но беспокойство сразу же пропадает, как только он начинает говорить.

— Я хочу понять это. Я хочу быть с тобой, и не хочу, чтобы ты потеряла работу. Я знаю, будет странно, если ты будешь работать на мою семью, если мы будем вместе, но для меня это нормально. Я хочу, чтобы ты была моей, Эбби. Может быть, я жадный ублюдок, но могу ли я заполучить тебя во всем?

Я подношу указательный палец к губам и принимаю задумчивый вид.

— Хм. Чтобы у меня была и работа, и парень? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Может быть, пришло наше время для чего-то хорошего.

— И это значит, что в следующий раз, когда я попрошу тебя поиграть в бильярд или боулинг со мной и моими друзьями, ты пойдешь?

Он быстро целует меня в губы.

— Да. Но одна из причин, по которой я уехал в том такси после нашего первого поцелуя, я не хотел тащить тебя вниз. Я парень с ребенком. Ты уверена, что тебе все равно?

Я закатываю глаза.

— Остановись. Прекрати говорить это. Твоя дочь не причина для расставания. Она часть того, почему я тебя люблю. И ты никогда не сможешь утащить меня вниз.

Саймон проводит своей рукой по моей.

— Тогда мы так и поступим. — Он задерживает дыхание. — Но это также означает, что я должен сказать об этом Хейден. — Это один из самых больших шагов, и мое сердце бьется быстрее в ожидании того, что он скажет дальше. — Очевидно, ей не нужно знать все. Ей всего пять лет. Но я хочу, чтобы в моей жизни ты была не только как ее няня, а это значит, что я не хочу скрывать то, что чувствую к тебе.

— Я не думаю, что способна скрывать свои чувства.

И затем, просто потому, что могу, и потому, что мы переступаем линию, которая больше не является чертой между нами, я целую его.

Теперь он мой.

Он принадлежит мне.

Утреннее солнце пробивается через окно, когда Саймон оставляет легкий поцелуй на моем лбу.

— Я пошел на пробежку. Поспи еще, любовь моя.

— Пробежка, — бормочу я с содроганием. — Я выбираю сон, — и возвращаюсь в мир блаженных сновидений.

Я просыпаюсь одна. Вытягиваю руки над головой, наслаждаясь новым днем и возможностью провести с Саймоном весь день — только мы вдвоем, и уже с качестве пары. Я смотрю на часы. Почти девять. Встаю с кровати и направляюсь в ванную комнату. Тут все белоснежное, но полотенца синие. Стильно и по-мужски одновременно. Душевая кабина огромна, по стандартам Манхэттена. Я включаю воду, позволяю ей нагреться, а затем захожу внутрь. Я использую его мыло и шампунь, пока моюсь, затем выключаю воду и оборачиваюсь пушистым полотенцем, а другим заворачиваю волосы.

На раковине я вижу зубную щетку, с прикрепленной к ней запиской: «Для тебя». Это вызывает огромную улыбку на моем лице, и после того, как чищу зубы и высушиваю волосы полотенцем, которое потом вешаю сушиться, я достаю из сумки ленту для волос. Затем проверяю свой телефон и вижу сообщение от него.

Я не повышаю голос, хотя и хочу этого. Но крики на Мириам ни к чему не приведут. Даже когда она снова набрасывается на меня после того, как Эбби уходит, а Хейден отправляется в свою комнату, чтобы спокойно поиграть.

Мириам выдвигает металлический стул на кухне, усаживается на него и качает головой так, будто она судья и так сильно разочаровалась во мне.

— Серьезно, Саймон? Трахать няню?

Я сгораю от гнева. Сжимая кулаки, я стараюсь говорить спокойно.

— Кто бы говорил.

Она надменно смеется.

— Я не спала с няней.

— Ты спала с коллегой, — говорю я, а затем, повернувшись, открываю холодильник и достаю бутылку с водой. Я наливаю воду в стакан, напоминая себе не вступать с ней в бой. В войну. Я опустошаю половину стакана, ставлю его на стол и поворачиваюсь к ней снова, спокойнее, чем несколько секунд назад.

— Но это уже в прошлом. И неважно, — спокойно говорю я, потому что не хочу ворошить прошлое и снова обсуждать то, что привело нас к разводу, когда Хейден было два года. Что я действительно хочу знать, так это почему она, черт возьми, пришла на день раньше. — Твой телефон не работает? Почему ты не написала мне, что придешь на день раньше и привезешь с собой Хейден?

— Разве ты не хочешь, чтобы твоя дочь проводила с тобой как можно больше времени? Господь знает, что ты боролся со мной за это при разводе.

Я смеюсь.

— Ты тоже этого хотела. Не притворяйся.

Она фыркает.

— Мне нужно улететь в Калифорнию сегодня вечером. Утром я написала тебе, что привезу ее.

— Я не видел сообщения от тебя.

— Ну, я уверена, что оно есть. Иди и проверь.

Я качаю головой.

— Это не важно.

— Почему нет? Кажется, ты сомневаешься во мне. Или ты не хочешь смотреть свои сообщения прямо сейчас, потому что в твоем телефоне могут быть снимки голой няни?

Мое сердце сжимается. Мне не нравится, что сейчас я должен защищать Эбби. Она не сделала ничего плохого.

— Я не собираюсь ловить наживку, Мириам. Я даже не знаю, зачем ты здесь. Ты привезла Хейден. Можешь уходить.

Мириам скрещивает руки на груди.

— Я здесь потому, что начинаю сомневаться в том, будет ли наше соглашение работать по-прежнему так же хорошо теперь, когда я знаю, что в твоем доме повсюду бегают голые шлюхи, открывающие дверь перед носом нашей малютки, которая скоро пойдет в детский сад.

Я дышу через ноздри, держа весь свой гнев внутри.

— Во-первых, она не шлюха. Во-вторых, она — няня Хейден. И, в-третьих, я могу встречаться с тем, с кем хочу, и мы оба знаем, что ни в каких документах не прописаны условия, говорящие об обратном.

— Но могли бы быть, — говорит она с шипением, и гадюка-лоббист, живущая в ней, поднимается на поверхность. Она знает, как бороться, и сейчас именно это она и делает. Это единственная причина, объясняющая ее реакцию. Но, опять же, я бы не хотел, чтобы нас с Хейден встречал ее голый кавалер, когда я привожу к ней дочь. Тем не менее, я не позволю ей превратить это в нечто большее.

Я встречаю ее холодный взгляд.

— Ты хочешь этого? Хочешь играть грязно? При разводе мы согласились, что сделаем все возможное, чтобы сохранить хорошие отношения ради дочери.

Мириам ничего не говорит, просто сверлит меня стальным взглядом. Я не позволю ей победить. Не отвечу на ее завуалированную атаку, которая предполагает, что я плохой родитель.

Она ошибается.

Она абсолютно не права.

Возможно, я влюбился в единственного человека, в которого не должен был, это всего лишь черта, которую я не должен был пересекать, если вдруг мы с Эбби не сможем справиться с этим. Это запрещено только если мы позволим себе верить в то, что делаем что-то не так. Что мы не можем быть вместе, или что мы совершили какое-то преступление.

И, да, черт возьми, возможно, это клише, что отец-одиночка влюбляется в няню. Но, черт, это точно не преступление. И в этом, конечно же, нет ничего плохого.

Если любовь к удивительной, яркой, талантливой, потрясающей женщине — клише, тогда я с удовольствием прикреплю этот знак на груди. Я — ходячее клише, и меня это вполне устраивает.

И я принимаю решение двигаться дальше. Чтобы избавиться от страхов, что сдерживали меня — страха линий и границ, и того, кого я должен любить, а кого нет. Любовь к Эбби — самое потрясающее чувство. Она делает меня чертовски счастливым.

— Чего ты улыбаешься? — спрашивает Мириам.

Я отмахиваюсь от нее.

— Я просто счастлив, — говорю я чистую правду. Даже несмотря на то, что я не знаю, где сейчас Эбби, и как она себя чувствует, или что думает Хейден, я знаю, что могу решить все это. И пусть Мириам продолжает бросаться завуалированными угрозами, я знаю, что они ничего не стоят.

Чем больше я буду позволять себе чувствовать вину и стыд, тем сильнее будет власть страхов надо мной. Но чем скорее я приму эту гребаную чушь с клише, тем счастливее буду, а это значит, что я смогу стать лучшим отцом для Хейден.

Эбби делает меня счастливым. Эбби делает меня лучше. Эбби удовлетворяет меня так, как может только настоящая женщина. Я просто должен убедиться, что она знает, что мы разберемся с этим.

Мириам тяжело вздыхает.

— Значит, ты можешь убедиться в том, что твоя няня знает: дверь нужно открывать одетой? В противном случае, в следующий раз я не буду столь снисходительна к тому, что происходит перед юными впечатлительными глазами.

Я расправляю плечи и киваю. Не потому, что согласен с ней, а потому, что с этим легче справиться, когда тебя распирает от радости.

— Да, — говорю я, а затем провожаю ее к двери. — До свидания, Мириам.

Теперь пришло время разобраться с тем, что мне нужно сказать двум самым важным людям в моей жизни.

Начиная с самого маленького человечка.

Жених Харпер почесывает подбородок и озадаченно смотрит на меня.

— В чем дело, Ник? — допытывается Харпер, ударив ладонью по столу. — Говори. Очевидно же, что ты хочешь что-то сказать.

Он качает головой, отмахиваясь от вопроса Харпер, и делает еще один глоток своего холодного шоколадного латте сидя здесь, в «Куске торта», где Харпер и я были разделены при рождении. Торт, в котором я прокладываю туннель вилкой, размером с мою голову. Не судите меня. Кто бы не съел торт после того, как бывшая жена любимого мужчины увидела ее голой и выставила на посмешище? И ребенок тоже. Давайте не будем забывать о стыде, что я ощутила от своего парада в костюме «в чем мать родила».

Я съеживаюсь, откусывая кусочек немецкого шоколадного торта.

— У тебя что-то на уме, — говорит Харпер Нику. — И учитывая, что ты единственный парень за столом, тебе нужно сейчас же нам все рассказать.

Я позвонила Харпер сразу же, как только вышла из квартиры, попросив о срочной встрече, и за последние десять минут я рассказала им все. Это слишком большая чаша унижения, чтобы валяться где-то в одиночестве. Мне нужна компания. Позарез.

— Скажи это. Скажи нам, — молю я Ника.

— Честно, — говорит он, проводя рукой по волосам, — я просто не могу понять, почему ты сначала не посмотрела в глазок?

Я зажмуриваюсь, но слышу, как Харпер бьет его.

— Что? Это вполне логичный вопрос, — говорит он ей.

Я открываю глаза и отвечаю:

— Саймон написал мне, что вернется через пять минут. Плюс он оставил свои ключи дома. Кроме того, Мириам не должна была привозить Хейден домой до завтра. Мне даже в голову не пришло, что это может быть она, — говорю я, вздыхая. — И, кроме всего прочего, я была взволнована. Я хотела сделать что-то…

— Бесстыжее, — подсказывает Харпер.

— Да. Бесстыжее. Пошлое. Соблазнительное. И мне, очевидно, действительно не помешало бы посмотреть в глазок. — Я вскидываю руки в воздух. — НО МНЕ НЕ ПРИШЛО ЭТО В ГОЛОВУ.

Ник поднимает руки в знак капитуляции.

— Вопрос снят.

Я виновато ему улыбаюсь.

— Прости. Дело не в тебе. Я не хотела повышать голос. Я просто чувствую себя глупо. Как если бы на меня повесили веб-камеру, чтобы посмотреть, как современная женщина совершает идиотские поступки ради новой глупой любви.

Харпер похлопывает меня по руке и посмеивается.

— Мы все делаем глупости, когда влюблены. — Она наклоняется к Нику. — Верно, детка?

Он кивает.

— Кроме меня. Я никогда не делаю глупостей. Я всегда абсолютно спокоен и уверен в себе.

— Да, — говорит Харпер, кивая с преувеличенным энтузиазмом. — Как в тот раз, когда ты ревновал к коту Спенсера, когда тот трогал мои сиськи?

Я притворяюсь шокированной.

— Харпер, ты позволила котику тебя облапать?

Она поигрывает бровями.

— Конечно да. — Она обнимает меня. — В любом случае, тебе не стоит слишком много об этом беспокоиться. Поживем и увидим, что же будет дальше.

— Ты права, но это утро было ужасным. То, как Мириам смотрела на меня, обращалась со мной… — Я содрогаюсь, когда вспоминаю ее холодность и жестокость. — Не могу поверить, что эта женщина — мать Хейден. Малышка буквально лучший ребенок на свете. Я люблю эту девчушку. Люблю и обожаю, но ее мать — ведьма.

Харпер ухмыляется так, будто у нее припрятан козырь в рукаве.

— Что?

Она смотрит на Ника, а затем на меня.

— Ты любишь его ребенка.

— И что? Я же ее няня.

— Ты любишь его ребенка. Ты любишь его, — подмечает Харпер. — И что бы ни происходило сейчас, как бы ни вела себя его бывшая, и как бы плохо ты себя ни чувствовала, ты во всем разберешься, потому что любишь их обоих. Он полон достоинств, и ты любишь его.

— Достоинство. Она сказала достоинство, — невозмутимо говорит Ник (Примеч.: имеется в виду мужское «достоинство»).

— Ты пошляк, — говорю я ему.

Он кивает.

— Ничего не могу с собой поделать. Я во всем вижу сексуальный подтекст. И хватаюсь за него. — Затем он приподнимает свои очки. — А теперь серьезно, Эбби. Тебе нравится этот парень. Тебе нравится его ребенок. Кому какое дело до того, что его бывшая видела твои сиськи? Ты должна пойти и взять то, что принадлежит тебе.

— Взять то, что принадлежит мне. — Я повторяю эту пламенную речь, позволяя его словам подтолкнуть меня к действию. Я поднимаю плечи и делаю глубокий вдох. Я — боец. И я возвращаюсь на ринг.

Я забираю то, что принадлежит мне.

Подняв мне самооценку, мы переходим от моих бед к разговору о новом телешоу Ника и о том, как они с Харпер живут вместе, и сможет ли Ник когда-нибудь победить ее в боулинг.

Но после того, как я прощаюсь со своими друзьями и окунаюсь в утреннюю толкучку Нью-Йорка, где люди пьют свой кофе, читают газеты, делают селфи и несутся сломя голову по улицам, моя уверенность исчезает.

Взять то, что принадлежит мне — легче сказать, чем сделать. Потому что на кон поставлено больше, чем просто моя гордость.

Я могу пережить удар по своей гордости. Могу абстрагироваться от самого неловкого момента. Этот утренний инцидент исчезнет в зеркале заднего вида наших отношений, когда мы пойдем дальше. Но кое-что большее, важное, весомое не исчезнет.

Как я могу продолжать работать на человека, которого люблю? Как брать у него деньги?

Оставаться няней Хейден казалось прекрасной идеей в три часа ночи, но тогда за меня думали гормоны, завладевшие мной. Они заставили меня поверить, что я смогу погнаться за двумя зайцами.

Сейчас, когда солнце поднялось выше, показав все синяки и царапины реальной жизни, я не думаю, что все будет так просто.

И не должно быть.

Правда в том, что я не знаю, как работать на него и любить одновременно. Это было легко до тех пор, пока мы не влюбились друг в друга. Сильно и безрассудно.

Но утренний инцидент подчеркнул нашу главную проблему.

Я работаю на мужчину, который видел меня голой.

В комнате Хейден я сажусь на пол и присоединяюсь к игре «Мой плюшевый слон умеет летать». Она сажает слона на пол и бросает на меня любопытный взгляд.

— Почему Эбби была голой?

Я отвечаю ей очень просто. Нет необходимости все усложнять.

— Она одевалась, дорогая. Она хотела открыть дверь в одежде. Я знаю, что она сожалеет.

Хейден пожимает плечами.

— Меня это не беспокоит. Но это было странно, — говорит она, сморщив носик.

Я убираю прядь непослушных волос с ее глаз, убеждаясь, что она смотрит на меня.

— С тобой все будет в порядке?

Она смеется.

— Да, папочка. Хочешь поиграть со мной?

Вот и все. В этом вся прелесть пяти лет. Она больше не сбита с толку. Но я знаю, что наш разговор еще не закончен. Та часть, которая имеет значение, еще даже не началась.

— Эй, сладкий горошек, — говорю я, хватая игрушечного жирафа, чтобы поиграть с ней в игру, как бы она ни называлась.

Хейден смотрит на меня своими большими невинными карими глазами и ждет.

— Что бы ты подумала, если бы я сказал тебе, что мне нравится Эбби?

Она начинает светиться, широкая улыбка появляется на ее лице.

— Она мне тоже нравится!

— Что, если она больше, чем просто нравится мне? Что, если я люблю ее? Ну, знаешь, как когда мужчина и женщина любят друг друга?

Ее глаза сияют.

— Я люблю Эбби! Ты любишь Эбби!

Она бросает слона прямо в свой игрушечный сундук и достает оттуда деревянный меч.

— Значит ли это, что вы оба сможете снова отвести меня на урок фехтования? Потому что мне очень понравилось, и я хочу продолжать этим заниматься.

Я улыбаюсь и хватаю ее за талию, крепко обнимая ее и деревянный меч тоже. Я люблю свою малышку.

— Надеюсь, сладкий горошек. Мне бы очень этого хотелось.

— Как насчет сегодня?

— Не думаю, что сегодня проводятся какие-либо уроки по фехтованию.

— А завтра?

— Посмотрим.

— Эбби может пойти с нами, раз она нравится тебе?

— Надеюсь, что сможет.

Я целую Хейден в лоб, а затем продолжаю устраивать бои между жирафом и слоном, пока мы оба не плюхаемся на ее фиолетовый ковер, громко смеясь.

Кое-что в жизни бывает очень простым.

После девяти вечера кто-то очень тихо стучит в дверь. Надеясь, что это Эбби, я поднимаюсь с дивана, мое сердце стучит с бешеной скоростью, когда я преодолеваю расстояние от гостиной до зеленой двери, чтобы открыть ее. Сегодня все прошло не так, как планировалось, и я не могу дождаться, чтобы рассказать ей, как легко прошел разговор с Хейден.

Когда я поворачиваю дверную ручку, один только взгляд на нее выбивает весь воздух из моей груди. На ней надеты обтягивающие белые джинсы и яркая симпатичная розовая майка с рисунком возле шеи. Серебряный кулон спадает на грудь.

Мои мысли сразу перескакивают на то, как этот кулон будет выглядеть, покоясь на сливочной коже в ложбинке ее груди, когда на ней не будет надето ничего, кроме этого.

— Хейден спит, — говорю я Эбби, чтобы она была в курсе.

Они кивает и, заходя внутрь, оставляет легкий поцелуй на моей щеке.

— Расскажи мне о сделке. Я умираю от желания все узнать.

Мне нравится, что она спрашивает об этом.

Я закрываю дверь позади нее, беру ее за руку и подвожу к дивану. Когда я сажусь рядом, наши колени соприкасаются.

— Он хочет открыть этот бизнес вместе со мной. Это значит, что я счастливый сукин сын, который даст ему денег, — говорю я, а затем смеюсь над этим заявлением. — На самом деле, всем будет управлять Габриэль.

— Он удивительно талантлив. Это мудрый выбор, Саймон. Для вас обоих. Вы, ребята, нашли друг друга. Ты — гений бизнеса, который ему нужен, чтобы уравновесить свою творческую душу.

Я улыбаюсь этому комплименту.

— Спасибо тебе. Не буду врать — я чертовски взволнован. Это именно та сделка, которую я хотел заключить. У него есть планы по развитию бизнеса. Есть свое видение, и я думаю, что он может стать настоящей звездой среди шеф-поваров.

— И ты станешь частью этого, — говорит она с гордостью в голосе и восхищением в глазах. Поддержка, которую она оказывает, согревает меня. Мне чертовски повезло получить шанс быть рядом с такой женщиной, как она.

— Ты предсказала это, — говорю я, напоминая ей о том, что она сказала после нашего с ним ужина.

Она пожимает плечами, будто это совсем неважно.

— У меня было хорошее предчувствие, и я верила в тебя.

— Ты же знаешь, что этого не случилось бы без тебя, Эбби. — Наблюдая за ней, я сжимаю ее руку. — Ты сыграла в этом огромную роль, научив меня правильным фразам, помогая мне в общении с ним. Ты была ключевой частью этого. — Я прикасаюсь губами к ее виску, щеке, губам. Она раскрывает их, и мое сердце почти выпрыгивает из груди. Я целую ее, медленно и нежно, наслаждаясь каждой секундой. Ее поцелуй олицетворяет все хорошее в мире.

— Прости за утренние неприятности, — говорит она, когда мы прерываем поцелуй. — Когда я открыла дверь для Мириам.

Качая головой, я прижимаю палец к ее губам.

— Не извиняйся, красавица. Тебе не за что извиняться.

Она легонько отталкивает мою руку.

— Я хочу сказать это, — говорит она уверенно, и ее твердый голос напоминает мне о том, что она не тряпка. — Мне нужно, чтобы ты понял, почему я это сделала. Я хотела удивить тебя. Я представляла, как ты открываешь дверь и видишь меня голой, и чувствуешь, что я — твой подарок.

Моя кожа нагревается, и миллион пошлых мыслей просачивается в мою голову.

— Ты — подарок, — мягко говорю я, потянувшись к ней, проводя рукой по ее светлым волосам. Она сексуально вздыхает, когда я прикасаюсь к ней, и этот звук — такое облегчение. Может быть, я волновался, что она испугается. Но Эбби не такая. Она крепкая. Сильная. И у нее есть сердце, которое хочет впустить меня вместе с моим багажом.

Она прижимает ладони к моей груди, слегка надавливая. Ее взгляд напряжен.

— Я и хочу быть для тебя подарком.

— Так и есть. Ты мой подарок. — Я наклоняю голову, изучая ее лицо, а затем немного отстраняюсь. — Почему мне кажется, что в этом заявлении есть «но»?

Она делает глубокий вдох и выпускает воздух обратно.

— Потому что оно есть.

Мое сердце сжимается. Черт. После вчерашнего вечера, после сегодняшнего, после всех этих месяцев я не хочу потерять ее.

— В чем дело? — спрашиваю я, со страхом в голосе.

Однако она не отпускает меня. Проводит ладонями по моей груди к плечам, затем к волосам. О, так уже лучше. Черт побери. Что бы ни случилось, мы сможем справиться с этим, пока ее руки будут на мне.

— Вот в чем дело… Я люблю тебя и люблю твою дочь, но я не думаю, что смогу продолжать на тебя работать.

Я хмурюсь.

— Почему? Я думал, мы обсудили это прошлой ночью? Что мы найдем способ, чтобы это сработало.

— Мы действительно говорили об этом. Ночью. После потрясающего секса, — говорит она, играя с кончиками моих волос. — Когда мы были удовлетворены и счастливы.

— Секс будет потрясающим и в следующий раз, поэтому будь готова к этому.

Она пробегает пальцами по моей шее, заставляя меня дрожать.

— Я знаю. Я знаю, что он будет невероятным.

— Боже, ты сводишь меня с ума каждым прикосновением. — Я практически рычу.

— Этого я и хочу, — говорит она, перемещая руки на мои плечи, а затем на предплечья. — Я хочу прикасаться к тебе вот так. Но, Саймон, я считаю, что неправильно быть одновременно твоей любовницей и сотрудником. Я не хочу так.

— Но… — говорю я, запинаясь. Мои мышцы напрягаются, и волнение проходит сквозь меня, даже несмотря на то, что она рисует круги на моих бицепсах. — Чего ты хочешь?

Эбби наклоняет голову, словно любопытная кошка.

— Разве ты не понимаешь?

— Нет. Объясни мне.

— Я хочу быть с тобой, глупый. Хочу запускать руки в твои волосы и ощущать твои руки. Я люблю тебя, и хочу ходить с тобой на ужин, в кино, отправлять тебе пошлые сообщения, принимать вместе душ и узнавать точно, насколько шикарным будет секс с тобой в душе. — Ее слова волнуют и возбуждают меня. А затем я просто таю, когда она говорит: — И я люблю твою дочь.

Она делает паузу, и затем добавляет:

— Но я не могу быть твоим сотрудником, и ты не можешь платить мне, если хочешь продолжать заниматься со мной любовью. Так что, если ты хочешь, чтобы я была в твоей жизни, то вот как ты сможешь меня заполучить: я буду твоей, и я буду с тобой, как твоя девушка, и с Хейден, как девушка ее отца. Но я не могу работать на тебя.

И, черт меня дери, если я не влюбился в нее сильнее в эту секунду. Мое сердце выпрыгивает из груди прямо ей в руки. Она чертовски щедрая и любящая. Я прижимаюсь поцелуем к ее лбу.

— Ты самая невероятная женщина, которую я когда-либо знал, но я не могу позволить тебе сделать это.

— Но ты не сможешь меня остановить.

— Я знаю. Это проблема. Я не могу помешать тебе уйти. Но это несправедливо. Несправедливо по отношению к тебе. — Это очень меня беспокоит. Между нами всегда был дисбаланс сил. Я был ее начальником. Она была моей сотрудницей. Но теперь, если она режет эту нить, чтобы принести жертву нам, как паре, власть еще больше и несправедливее наклоняется в мою сторону.

Она теряет свою работу. Ради меня.

— Это безумие. Я не хочу, чтобы ты осталась без работы. У меня достаточно денег. Я уже много чего сделал. Ты не должна терять свою работу.

— Все в порядке. Я найду другую и достаточно скоро, и я останусь, пока ты не найдешь кого-нибудь другого. Я не собираюсь оставлять в беде вас с Хейден. Но я не могу быть той, кем хочу, если буду работать на тебя, спать с тобой, проводить ночи в твоей постели. Я хочу делать это в качестве твоей девушки, быть парой.

Я прикасаюсь ладонями к ее щекам и теряюсь в этих прекрасных глазах.

— Я хочу делать все это с тобой. Но я не хочу, чтобы ты бросала работу. Я хочу заботиться о тебе.

Она улыбается, но качает головой.

— Я могу сама о себе позаботиться.

— Я знаю, что можешь. Твоя неукротимость и независимость — то, что я люблю в тебе. Но ты должна понять, что я хочу помочь.

Я не могу позволить Эбби нести это бремя. Но я также не знаю, как это исправить, и это сводит меня с ума. В течение нескольких секунд я обдумываю альтернативы в своей голове, а затем, как гром среди ясного неба, меня поражает очевидный ответ. Я знаю, что мне нужно сделать, и как исправить все для нее.

— Я не из тех мужчин, которые позволяют женщине, которую любят, совершить прыжок в одиночку.

— Хорошо, — медленно говорит она. — И что это значит?

— Ты доверяешь мне?

Эбби кивает.

— Я знаю, как заключать сделки. И у меня есть одна на примете. Дай мне немного времени поработать над ней.

Она возится с закатанными манжетами моей рубашки.

— Не могу дождаться момента, когда услышу, что у тебя на уме. — А затем она начинает играть с воротником. — Но я скажу вот что. Думаю, будет очень странно, если у тебя появится еще одна няня.

Я смеюсь.

Эбби права на этот счет. Но все будет в порядке, если я найму правильного человека.

Следующим утром в мой класс испанского входит новый студент.

Я удивленно его осматриваю, а затем киваю в знак приветствия. Его лицо знакомо, как и улыбка.

Он отвечает на вопросы, которые я задаю во время занятий. Он отвечает на них идеально.

Потому что он свободно говорит на этом языке.

В конце урока, когда остальные мои ученики расходятся, Габриэль подходит ко мне и протягивает руку.

— Так приятно снова видеть вас, Эбби.

— И вас, Габриэль, — говорю я, собирая свои записи к уроку и материалы. — Но я не думала, что вам необходим урок испанского.

Он пожимает плечами.

— Не нужен.

— Точно, — говорю я с усмешкой. — Так что привело вас сюда?

Он поглаживает подбородок.

— У моего нового инвестора возникла идея, которая, как я думаю, может быть довольно блестящей.

Я выгибаю бровь, когда закидываю ремешок своей сумки на плечо.

— Ваш новый инвестор довольно смышленый.

— Так и есть. И он напомнил мне, что все эти планы по развитию довольно хороши, но мне могут понадобиться уроки для моих сотрудников.

— И какие это будут уроки?

— Мне нужен кто-то, кто хорош в обучении, — говорит он, осматривая теперь уже пустой класс. — Кто-то, кто сможет помочь всем моим нынешнем и будущим сотрудникам свободно владеть языками, необходимыми для ведения бизнеса в многонациональной компании и моих ресторанах по всему миру.

Моя улыбка становится шире. У меня было чувство, что именно это и планировал сделать Саймон, используя свои навыки заключения сделок, чтобы сделать для меня что-то волшебное. Что-то на моих собственных условиях.

— Вот почему я пришел сюда сегодня. Чтобы убедиться, что вы так же хороши в преподавании, как я и подозревал.

— К какому выводу вы пришли?

— Что вы даже лучше, — говорит он, а затем наносит удар. — Я знаю, что вы проводите занятия и занимаетесь репетиторством, но я хотел бы предложить вам контракт на работу по преподаванию языков в моей компании, если вы сможете вписать ее в свой график.

Его взбудораженность заразительна. А предложение заманчиво. Это именно та работа, которую я люблю.

— Кажется, сейчас у меня появилось больше свободного времени, поэтому я хотела бы услышать подробности того, что вы имеете в виду.

Я выхожу из класса вместе с Габриэлем, мы идем выпить кофе и поговорить о его планах. Я, конечно, буду скучать по уходу за Хейден, но через несколько месяцев она пойдет в детский сад, и это кажется идеальной следующей работой для меня. Саймон, возможно, сыграл роль свахи, но я не сомневаюсь, что мои навыки и талант — то, что подтвердило сделку.

И мне это нравится.

Кроме того, я буду часто видеть Хейден и Саймона, но уже совершенно по-новому.

Саймон

Тем вечером Харпер делает вид, что карандаш входит в ее нос и выходит через ухо. Глаза Хейден округляются, и она начинает хлопать в ладоши.

— Еще раз! Еще раз! Сделай это еще раз и научи, пожалуйста!

Ник смеется со своего места на диване.

— Она никогда не раскрывает секреты своих фокусов.

— Он прав. Но я с удовольствием сделаю это снова.

Пока моя подруга-фокусница демонстрирует свою ловкость рук, я хватаю сумочку с кофейного столика. Между тем Ник рисует комикс про пирата по просьбе Хейден. Фокусница и карикатурист — я не могу придумать лучшей работы для пары своих друзей-нянек.

— Не позволяйте ей обмануть вас и заставить думать, что она может не ложиться спать допоздна, — говорит Саймон, обхватывая рукой маленькое плечо своей дочери. — Эта маленькая леди должна лечь спать в восемь часов.

Харпер подмигивает Хейден, а затем торжественно кивает Саймону.

— Я бы никогда так не поступила. Мы позаботимся о том, чтобы она легла спать вовремя, и убедимся, что она не съест ни ложечки шоколадно-мятного мороженого, которого у нас нет.

— У нас есть мороженое? Ты мне этого не говорила, — говорит Ник, поддразнивая Харпер.

— А как насчет «Скитлс»? — спрашивает Хейден. — Я люблю «Скитлс».

Харпер взмахивает рукой за ухом Хейден и достает оттуда маленькую пачку «Скитлс». Хейден хлопает, а Саймон пожимает плечами.

— Съешь весь сахар, который только захочешь, — говорит он своей малышке, а затем обращается к Харпер и Нику: — И вы, ребята, повеселитесь, когда она начнет бегать по стенам.

— Так и сделаем, — говорит Харпер.

Я была потрясена, когда Ник предложил посидеть с ребенком. Харпер поддержала его, а позже сказала мне:

— Я не хочу, чтобы ваши отношения с мистером Сексуальность зависели от того, когда его бывшая жена будет забирать ребенка. Если вы хотите устроить свидание в середине недели, то можете рассчитывать на нас, мы присмотрим за Хейден.

Это было простое предложение, от которого мы не смогли отказаться. Сестра Саймона, Кристи, тоже предложила побыть в роли няньки, и я уверена, что скоро мы прибегнем к ее помощи.

Саймон благодарит Харпер и Ника, и мне нравится, что он общается с моими друзьями и узнает их получше. Я хочу, чтобы он был частью моей «семьи» в Нью-Йорке.

Мы уходим и окунаемся в теплоту летней ночи по дороге в новый ресторан фьюжн-кухни на Парк Авеню, о котором рассказывал Эдуардо.

После ужина Саймон поднимает бокал и произносит тост сначала в мою честь, а затем в нашу.

Он прочищает горло.

— Я хочу тебе кое-что сказать. Это кое-что хорошее, клянусь, — добавляет он с той улыбкой, которую я обожаю.

Под столом я провожу носком своей черной туфли на высоком каблуке по его ноге.

— Лучше этому не быть чем-то плохим.

— Итак, — говорит он, ставит бокал с вином на стол и скрещивает пальцы. — Я нашел новую няню.

Мои глаза округляются.

— Уже? Ты даже не позволил телу остыть.

— Эй! Ты уволилась.

— Кого ты нашел? И как тебе удалось так быстро это сделать? Это Нью-Йорк. Нелегко найти хорошую няню, особенно если пытаешься заменить лучшую няню на свете, — говорю я, указывая на себя.

— Это правда. С тобой тяжело конкурировать.

— Итак, кто она?

Саймон делает глоток своего вина.

Я подпираю рукой подбородок и смотрю на него.

— Я жду.

Большим пальцем он указывает на себя.

Я хмурюсь в замешательстве.

— Ты смотришь на него, — говорит он.

У меня отвисает челюсть.

— Что?

Потянувшись через стол, он берет меня за руку и говорит:

— Помнишь, я говорил тебе, что работал слишком много?

Я киваю, вспоминая разговор во французском ресторанчике в день нашего первого поцелуя.

— Да.

Его голос становится тихим и уязвимым, когда он переплетает свои пальцы с моими.

— Я не хочу снова стать тем парнем. И я чувствую, что у меня есть шанс с тобой, Эбби. Сделать все по-другому. Стать лучшим человеком.

У меня в горле формируется комок.

— Ты уже удивительный человек. Ты не должен меняться ради меня.

Он крепче сжимает мою руку.

— Спасибо. Но я хочу кое-что изменить. Хочу быть уверен, что смогу быть таким человеком для тебя и моей дочери. Если я зароюсь в землю с головой, работая слишком много, это не пойдет на пользу никому. Я хочу быть рядом с вами обеими.

— Так ты никого не нанимаешь? Ты собираешься делать все сам? — Я наклоняю голову набок. — Я не понимаю. Это еще сложнее теперь, когда у тебя есть эта работа с Габриэлем. Кажется, теперь ты будешь занят еще больше.

— Так бы и было… если бы я был активным инвестором, — говорит он. — Но несколько дней назад я поговорил с Габриэлем и сказал, что предпочел бы вложить деньги, а затем взять на себя второстепенную роль. Я сказал, что хотел бы меньше времени уделять повседневной рутине, и он сказал, что может справиться с этими условиями. Я прослежу, чтобы у него были подходящие люди, чтобы выполнить все его планы, а затем отступлю на второй план. Кроме того, у него уже есть талантливые люди, работающие на него, — говорит он, наклоняя голову в мою сторону, — включая тебя.

— И он согласен с этим?

Саймон улыбается и кивает.

— Более чем. Плюс осенью Хейден начнет ходить в детский сад, так что пока она будет там, у меня будет несколько свободных часов в день, чтобы поработать над бизнесом Габриэля или над любой новой возможностью, которая появится на моем пути. Я все равно получу выгоду от того, что, как ожидаю, будет его самым успешным проектом, а он получит выгоду от моих инвестиций, и в обмен я получу кое-что бесценное, — говорит он, удерживая мой взгляд. — Время.

Слеза скользит по моей щеке. Я счастлива за него. За выбор, который он делает. За то, как хочет жить своей жизнью и воспитывать дочь.

— Мне это нравится, — мягко говорю я.

— Время — самый ценный и самый простой ресурс, который можно потратить впустую, если мы не будем осторожны. Мне повезло, потому что денег у меня более чем достаточно, чтобы оплачивать все счета. Теперь, выбрав этот путь, я могу проводить время с двумя моими самыми любимыми людьми на свете — тобой и Хейден. Мне не нужно нанимать кого-то, чтобы заменить тебя, потому что я хочу быть рядом со своей малышкой.

Как я могу не влюбиться в него еще больше? Тот факт, что он такой замечательный отец, всегда привлекал меня в нем. То, как он относится к своей дочери, совершенно очаровательно. Что я могу сказать? Я думала, что в нем мне нравится все, но оказалось, кое-что привлекает меня больше всего — то, как хорошо он заботится о своем ребенке. Это моя слабость. Некоторым женщинам нравятся руки, некоторые любят чувство юмора, а некоторые любят плохих парней.

Я? Меня привлекает этот удивительный, великолепный, красивый отец-одиночка. Я хочу зацеловать его по полусмерти, а затем обнять до хруста костей.

— Ты знаешь, что твоя любовь к дочери дико возбуждает?

Он расплывается в широкой улыбке.

— Ты чертовски сексуальная.

— Я серьезно, — говорю я. — Ты должен знать, что это одна из причин, почему я влюбилась в тебя. — Я кладу руку себе на грудь и чувствую, как трепещет сердце. — Вы с Хейден владеете моим сердцем.

— Спасибо, — шепчет Саймон

— И я не могу придумать никого более совершенного для этой работы.

— Хотя с тобой мне никогда не сравниться.

Я указываю на него пальцем.

— Эй, красавчик. Тебе и не нужно быть похожим на меня, хотя, думаю, в платье ты бы выглядел отпадно.

Саймон заливается смехом, поднимая руки вверх в знак капитуляции.

— Я не хочу надевать платье. Но не возражал бы снять его с тебя вместе с остальной одеждой.

Я осматриваю ресторан.

— В этом прекрасном заведении?

Он качает головой.

— Пойдем отсюда, красавица.

Саймон оплачивает счет и берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Его прикосновение собственническое, твердая хватка напоминает мне, насколько он силен, и эта сила меня возбуждает.

На улице он вызывает такси, и по дороге в мою крошечную квартиру мы целуемся, как сумасшедшие. Он запутывается пальцами в моих волосах, губами сминает мои. Затем начинает ласкать мою шею, и мое тело горит от желания к нему.

Вскоре, но недостаточно быстро, такси подъезжает к моему дому. Как только дверь моей квартиры закрывается, Саймон заключает меня в объятия. Мы судорожно разрываем пуговицы и молнии, раздеваемся и, спотыкаясь, подходим к дивану. Туфли летят прочь так же, как и носки, брюки, юбка, мой топ и его рубашка. Ладонями я исследую его грудь, твердые мышцы и руки, которых мне всегда будет мало.

— У нас есть только тридцать минут. Сиделкам нужно идти домой, — дразню я.

Саймон поигрывает бровями.

— Я многое могу с тобой сделать за эти тридцать минут, — говорит он, снимая с меня лифчик и трусики. Мы опускаемся на диван, оба голые, и он начинает целовать меня так, будто не может насытиться мной, в то время как пальцами проскальзывает ко мне между ног. Я стону, вздыхаю и мурлычу.

Я на небесах вместе с ним. Его прикосновения — все, о чем я когда-либо мечтала. Я хочу отдать ему свое тело, позволить взять меня, потому что он точно знает, что делать. Я покачиваю бедрами, пока он ласкает меня, прижимаясь губами к моей шее, плечам, груди.

Когда мои вздохи становятся громче, он стонет, прижимаясь своим твердым телом к моему, и я чувствую кожей его горячий и твердый член. Ощущая его возбуждение, я таю, и вскоре взрываюсь вокруг его пальцев, выкрикивая его имя.

Когда оргазм отпускает меня, я обхватываю его за плечи и притягиваю ближе, раскрывая ноги перед ним.

— Я хочу тебя. Нуждаюсь в тебе. Я скучала по тебе, — говорю я ему, потому что прошло уже несколько дней с тех пор, как мы были близки в последний раз. Я быстро поняла, что встречаться с отцом-одиночкой, означает постоянную нехватку времени, проведенного наедине. Я не буду говорить, что все идеально. Но скажу, что из-за этого хочу его еще больше.

Прямо сейчас я жажду его. Неимоверно.

— Я тоже скучал по тебе, — говорит он, обхватывая мои запястья и удерживая их над моей головой. Саймон трется головкой члена о мой входи, и я громко стону и выгибаюсь ему навстречу.

— Презерватив, — бормочет он. — Позволь мне взять его.

Я обнимаю ногами его за талию, не позволяя уйти, и качаю головой.

— Я на таблетках. Ты чист?

Он кивает.

— Да, и это все, что мне нужно знать.

Саймон входит в меня, и я отправляюсь в другой мир вместе с ним. Чистое, неподдельное удовольствие распространяется по моему телу, когда он занимается со мной любовью. Он удерживает мои руки над головой, и мне нравится, как он контролирует меня, берет меня, как двигается внутри меня и шепчет нежности мне на ухо.

Люблю тебя.

Ты нужна мне.

Я схожу по тебе с ума.

Затем его темп меняется так же, как и слова.

Блядь.

Такая горячая.

Такая тугая.

Я хочу, чтобы ты кончила.

Он толкается сильнее, быстрее, глубже, и это чистый, необузданный секс с мужчиной, которого я люблю, и все именно так, как мне этого хотелось. Саймон подводит меня к краю, раскаленное удовольствие поглощает мое тело, и я взрываюсь яркими огнями.

Через несколько секунд он следует за мной и стонет мое имя, кончая внутри меня.

Саймон тяжело дышит, а я счастливо вздыхаю. Я так чертовски счастлива. Я крепче его обнимаю, наслаждаясь приятным чувством.

Наша кожа покрыта потом, но я не хочу отстраняться от него. Вместо этого я запускаю пальцы в его волосы, целую его в щеку, веки, губы.

— Ты знал, что я встречаюсь с самым сексуальным Мэнни в Нью-Йорке? (Примеч. Мэнни — персональный мужчина-воспитатель).

Саймон заливается смехом так же, как и я. Он не просто Мэнни. Не просто отец-одиночка.

Он — лучший человек, которого я знаю.

Три месяца спустя

Чуть позже…