За косыми струями ливня в ночной мгле едва угадывались островерхие крыши домов очередной деревни. Скакали весь день, и мои силы уже были на исходе. А еще этот зарядивший с полудня дождь!

Тяжелые тучи сделали ночь темной, но не чернее моих дум. Я снова и снова вспоминал трибунал. Судилище без шанса избежать смертного приговора или каторги… Четыре месяца назад Даман убил Вермана, а сегодня еще пятерых: Булеза, Гюга, Чекко, Дино и Лоиса. Пятерых моих людей, моих товарищей. А двоих обрек на худшее, чем смерть.

Даман и теперь вот Деспилье… Два человека, которые не знают, что Николас Гард жив. Жив и поэтому сполна расплатится по кровавому счету!

Мысли о мести долго не позволяли усталости взять верх. Но проклятый пепел! Я вымотался до предела. Грубая монашеская ряса и одежда под ней промокли под холодным осенним дождем до нитки. Деревенька вот-вот закончится, но обещанного Фоссом трактира с сухой постелью и горячим ужином не видать.

— Почти приехали, — произнес Оливер.

Это я и сам понял! За изгибом Северного такта в темноте показались ярко освещенные окна придорожного трактира. До ночлега рукой подать. Я почувствовал, что не могу избавиться от дурацкой блаженной улыбки.

— Давай за мной!

Фосс вдруг свернул с мощеного тракта на едва приметную дорожку, уходящую в густую рощу.

— Куда… — вырвалось у меня.

Оливер быстро скрылся в темноте среди деревьев. Мне не оставалось ничего иного, как пустить своего жеребца следом, пока Фосс не ускакал слишком далеко. Из-за низко нависающих ветвей ночь на проселочной дороге казалась гораздо непрогляднее, чем на тракте. Фосса и его коня почти не было видно, поэтому приходилось ориентироваться скорее по слуху, чем по зрению.

— Пол-лиги, и будет кров! — нарушив молчание, бодро выкрикнул Оливер.

— Большой или малой? — выдавил я, стараясь погасить вспышку злости. Конечно, он не устал! Не он же просидел месяц в королевской тюрьме!

— Что?

— Лиги большой или малой?

— Малой. Большая в чести лишь у моряков.

Не буду скрывать, стало чуточку легче. Господи, я сейчас вывалюсь из седла!..

— Добрейшие, отворяйте! — Возглас Фосса вырвал из незаметно подкравшегося сна. — Эй! Есть кто живой?

Дождь немного стих. Узкая дорога уперлась в высокий деревянный забор, какие часто встречаются у зажиточных крестьян: крепкий, на каменной кладке. Только раза в два выше, чем обычно. Перед массивными воротами на ветру качалась вывеска с изображением гуся и окорока, на двух семифутовых шестах ярко горели стеклянные фонари.

— Кампо, выпотроши тебя черти, проспишь всех постояльцев! — вновь загорланил Оливер и что было сил застучал кулаком по дубовой створке.

Под его натиском ворота наконец распахнулись. Слуги в длиннополых ливреях схватили жеребцов под уздцы и повели внутрь просторного двора, посреди которого гордо высился двухэтажный трактир. Именно гордо и именно высился, поскольку фасад постоялого двора не затерялся бы и среди самых дорогих кварталов больших городов и столиц.

Не дожидаясь, пока слуги заведут лошадей под навес перед крыльцом, Фосс спрыгнул на землю и с видом человека, не раз здесь бывавшего, уверено зашагал в трактир. Я не столь ловко соскочил с седла — лошади всегда были моим слабым местом — и последовал за ним.

Просторный, ярко освещенный холл, роскошный и практически пустой. На широких окнах с позолоченными рамами висели шелковые портьеры, под ногами пружинил мягкий ковер. Напротив входных дверей блестела покрытая лаком стойка. По обе стороны от нее вдоль стен располагались кабинки из красного дерева, отделанные толстой тканью: для тех, кто желал уединения. Все они были пусты, может, по причине позднего времени.

Из полутора дюжин столов, занимавших остальное пространство, накрыт оказался только ближний к камину, и то лишь для одной персоны. Немолодой господин заканчивал ужин. Характерная бородка клинышком выдавала в нем подданного огсбургской короны. Более не заметил никого. Будь я на месте хозяина сего заведения, ломал бы руки от подобного «наплыва» постояльцев.

Кстати, сам трактирщик, немолодой мужчина с проседью в волосах, дружески беседовал с Фоссом и расстроенным из-за отсутствия гостей почему-то не выглядел. Трактирщик обладал крупным телосложением, но не из-за полноты, а из-за дремавшей в нем силы. Даже сейчас, когда годы щедро посеребрили виски, на руках с закатанными по локоть рукавами играли тугие канаты мышц.

— Маргарет! — позвал он, когда я подошел ближе. — Проводи господина в его комнату.

Присев в реверансе, Маргарет, миловидная служанка в белоснежном чепчике и с накрахмаленным кружевным воротничком, пригласила подняться на второй этаж.

Николас Гард шагал по лестнице, обитой дорогим ковром, оставляя за собой лужи воды. Но, право слово, в то мгновение мне было совершенно наплевать на это. Как только представил, что сейчас попаду в теплую комнату с сухой и мягкой постелью, глаза начали слипаться, а ноги едва передвигались.

— Скоро поднимусь, — окликнул меня Фосс.

Ответить я не удосужился, мне и на него было глубоко наплевать.

— Ваш номер, сударь, — сказала служанка, отперла замок и протянула мне ключи. — Общий зал и две комнаты. Одну займете вы, другую ваш компаньон.

— Спасибо.

— Желаете чего-нибудь горячего?

Хотелось спать, но и перекусить я тоже был не прочь.

— Да, пожалуйста, в номер.

— Если позволите, через десять минут.

Когда Маргарет исчезла, я двинулся в спальню. Широкую кровать уже разостлали. Не помню, как скинул с себя промокшую одежду и, нырнув под одеяло, оказался в объятиях сна.

Мышастый неторопливо ступал по дороге, ведущей к гостинице мастера Кампо. В сумерках очертания деревьев выглядели размытыми. В эту осеннюю пору темнело быстро, а холодало еще быстрей. Пришпорив жеребца, я зябко повел плечами и посетовал на собственное легкомысленное желание с утра захватить с собой только легкий плащ.

За неделю, проведенную в трактире, я отоспался и отъелся как никогда. Дни выдались блаженные, почти райские. Почти, потому что угнетала неизвестность.

После памятной беседы в первый день Фосс не заговаривал о чем-либо серьезном, а если я начинал спрашивать, он или отмахивался, или находил новую тему для разговора. Оливера, кстати, не было в трактире уже два дня. Я же по совету хозяина таверны провел их в заведении матушки Соли. Нахваленные Кампо дамы свое дело знали, они и впрямь приехали из Лерпо.

Я тосковал по этому городу, в котором нашел новую семью. Старик сделал из меня едва ли не принца и самого заветного жениха купеческой столицы Большого Орнора. Но главное, он передал мне секреты ремесла и развил во мне пять тлеющих огоньков магии. Старик говорил, что я вор от рождения, во мне Звезда Харуза: пять воровских Даров.

Скучал ли я по Старику? Конечно! Я любил его. Главарь ночных крыс был легендой, большинство даже считало его вымышленной личностью, а он жил себе да посмеивался в ус. Лишь когда кто-то переходил дорогу его клану, Старик напоминал о себе. С ночными крысами предпочитали не связываться и многочисленные купеческие гильдии, и дожи города, и отбросы городского дна, которым сливали самую грязную и трудную работу особого толка. Пока не появился он… Кровь и песок! Прочь воспоминания!..

Обычно, когда в память врывались события того дня, что убил почти всех нас, я срывал знатный куш, и карета уносила последнего из ночных крыс подальше от теней прошлого.

Но не сейчас. Я обязан жизнью кому-то неизвестному и должен отработать долг. Бог воров Харуз, или демон, как называли его церковники, не простит, если я не заплачу по долгу крови. Однажды я нарушил клятву, и ночных крыс стерли в прах, как будто их и не было, да и прежнего Николаса Гарда не стало…

Огни гостиницы появились, как всегда, неожиданно.

Во дворе освещенного фонарями трактира переминалась с ноги на ногу немолодая женщина в поношенном платье, такие обычно носят фермерские жены. У ног женщины стояла большая корзина, доверху наполненная яблоками. Крестьянка робко пыталась обратить на себя внимание, но сновавшая туда-сюда прислуга Кампо совершенно не замечала ее.

— Почем товар?

Усталое лицо озарилось надеждой. Не дожидаясь, когда женщина назовет цену, я протянул три серебряные монеты из кошелька, что получил от Фосса «на расходы». Дрогнувшим голосом фермерша залепетала слова благодарности, неуклюже наполнила куль яблоками и протянула его мне. На эти деньги она дотянет до весны. Я заметил на пальце крестьянки кольцо вдовы и испытал жалость к ее детям. Фермерская доля тяжела, мне это ведомо не понаслышке.

Покинув седло, с удовольствием почувствовал под ногами землю.

Никогда не был мастаком в верховой езде. Мышастый, очевидно, чувствуя это, все время норовил досадить мне, и я надумал его подкупить. Седой и почти беззубый конюх Кампо прошепелявил однажды о слабости мышастого. Яблоки! Я показал жеребцу краснобокого красавца. Конь зло и с подозрением покосился на меня и чуть не откусил пальцы, затем требовательно посмотрел на куль яблок. Его фырканье стало довольным. Я дал мышастому еще яблоко, но сейчас жеребец отошел на второй план.

Как и ее госпожа, эта служанка была одета во все черное. Камеристка молча подошла к фермерше и, не произнеся ни звука, протянула монету. Не столь весомую, как моя, но для крестьянки и это было счастьем. Получив куль, служанка развернулась к гостинице. Глядя ей в спину, я вдруг почувствовал на себе чужой пристальный взгляд. Из окна второго этажа, отодвинув занавеску, смотрела она. Вся в черном, строгая и величественная, в такой же маске, как у горничной.

Она появилась в трактире три дня назад. Я заканчивал ужин, когда во двор вкатилась темно-серая крытая двуколка. Лицо возницы скрывал глубокий капюшон, он гораздо больше походил на мертвеца, чем на живого человека: в его скупых движениях не было ничего лишнего.

Расплывшись в широкой улыбке радушного трактирщика, Кампо поспешил во двор встречать новых гостей. Двуколка привезла двоих. Госпожа внимательно выслушала Кампо, что-то кратко ответила и протянула тугой кошель. Гостиничные слуги приняли у горничной багаж, карета укатила обратно в ночь, а новая постоялица и ее камеристка переступили порог «Гуся и окорока». Пропустив горничную вперед, госпожа на миг задержалась и сквозь прорези в маске окинула взглядом холл.

Я смотрел на нее как завороженный. Сначала взгляд притягивало ее платье из дорогого черного сукна, оно бросало открытый вызов моде своим мрачным цветом, полным отсутствием разрезов и высоким глухим воротом, а затем я понял, что от дамы в черном исходит какая-то сила, суть которой оставалась тайной. Это ощущалось явственно, и, наверное, не мной одним. Облик новой постоялицы не показался кому-то из прислуги и гостей неуместным или карнавальным — она была красива. Почему-то возникала уверенность в этом, несмотря на маску, плотную шаль на плечах, перчатки и сверхстрогое платье.

Сейчас незнакомка пристально смотрела на меня, словно ожидала чего-то. Я поглубже натянул широкополую шляпу и попытался сделать вид, что не заметил внимания к своей персоне, а когда снова глянул вверх, в окне никого не было.

Таинственная леди вызывала жгучий интерес. Утром встретил неизвестную на лестнице. Аромат ее духов манил к себе, как манит свет ночного мотылька. Я попробовал завести разговор, но она обожгла меня взглядом и обошла стороной, словно пустое место. А ее запах сказал, что она не только красива. Она еще и молода. Запах никогда не врет.

Я зло и протяжно выругался. Меня тянуло к юбке, будто зеленого юнца!

Внимание привлек нарастающий шум. Через несколько минут в просторный двор «Гуся и окорока» въехали четыре кареты без гербов и дюжина всадников. Вооруженные до зубов слуги напоминали бандитов.

Пребывание в трактире становилось занимательным. Показавшийся из гостиницы Кампо застыл на пороге в учтивой позе. Он не выглядел озабоченным: ребята у него крепкие и все знают, где припрятан верный клинок.

Каждый экипаж привез трех человек. Приехавшие сбились в кучу и принялись о чем-то таинственно шептаться. Мне стало смешно. Они тоже были в масках, шляпах и длиннополых плащах, как на карнавале в Цилирии. Настоящие заговорщики.

Вскоре неизвестные подозвали хозяина трактира, и после короткого разговора в руки трактирщика перетекло целое состояние. Да, репутация — вещь прибыльная.

Когда дюжина господ в плащах проследовала в гостиницу, я отвернулся. Не мог скрыть ухмылку. Я все еще улыбался, когда проходивший мимо заговорил, его голос я не спутал бы ни с одним другим. Красная маска скрывала Конрада Дамана.

Минуту я стоял в оцепенении, наблюдая сквозь окна, как в холле осматриваются двенадцать масок. Я размышлял, как поступить дальше, и не сразу заметил, что ладонь опустилась на эфес шпаги. Это отрезвило. Я вор, а не убийца, а месть нужно подавать холодной. Передав мышастого уставшему ждать помощнику конюха, я посильней натянул поля шляпы и двинул в гостиницу, не спуская глаз с красной маски. Никаких мыслей, что делать дальше, я не имел и, действуя по наитию, переступил порог гостиницы.

Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания и не поворачиваясь лицом к Даману, неспешно обогнул вновь прибывших. Я превратился в слух. Как же хотелось обострить его! Как мне не хватало магии воровского бога!

— Господа, — раздалось за спиной, — встретимся внизу, а пока у каждого есть час.

— Пожалуйста, ключи от ваших номеров, — произнес Кампо. — Пойдемте, я покажу.

Я поднимался по лестнице. Позади застучали подбитые каблуки дюжины пар сапог. Я должен был знать, где остановится вице-король!

Наш номер располагался в конце коридора, что оказалось очень кстати. Замешкавшись у своей двери, осторожно посмотрел через плечо, чтобы запомнить, где поселится красная маска. Номер Дамана располагался рядом, на противоположной стороне, и отлично просматривался через узкую щель незакрытой двери. Я не зажигал светильника, так что из коридора щель не заметят.

Я делал это сотни раз: ждал, затаившись в темноте. Ждал, сам не зная чего, но ждал. Коридор был тих и пуст. Я не спускал взгляда с двери в номер Дамана. Медленно протекли сначала пять минут, потом десять. Пятнадцать. Со стороны лестницы послышались шаги.

Наверх поднимался постоянно торчавший в холле огсбургец. Он потерял личину вечного благодушия и выглядел крайне сосредоточенным. Имперец сжимал под мышкой тугой саквояж. Огсбургец миновал свой номер и негромко постучался к Даману! Дверь открылась практически мгновенно, словно за ней нетерпеливо дожидались стука, и впустила гостя.

Спустя полминуты я стал действовать. Неслышным воровским шагом подошел к номеру вице-короля. За дверью шел разговор, но даже с почти орочьим слухом слов было не разобрать. Проклятая эльфийка! Нужна магия! Я едва сдерживался, чтобы не нарушить запреты «Гуся и окорока».

С замиранием сердца прислонился ухом к двери. Только бы никто не высунулся в коридор! Я мог услышать отдельные слова, только общий смысл разговора из них не прояснялся. Однако самое главное я не пропустил. Конрад Даман и имперец прощались. Я поспешно вернулся в свой номер.

Даман остался один, имперец спустился вниз, наверное, на свое привычное место, к элю и сарделькам, а я нетерпеливо теребил выуженную из рукава булавку и отсчитывал минуты до истечения часа.

…Двери распахнулись практически одновременно, и неизвестные в масках по одному или парами направились в холл трактира. Красная маска среди них!

Дверь номера Дамана и булавка! Булавка — вещь нехитрая, но не в руке опытного вора, тем более лучшего ученика Старика. Вчера любопытства ради опробовал ее на замке собственного номера. Ничего неожиданного не обнаружилось. В замке покоев Дамана тоже. Дверь тихо затворилась за моей спиной.

Здесь ничего примечательного, кроме пузатого, оббитого медью сундучка. На его крышке гномья резьба; значит, запорный механизм тоже гномий. Это могло существенно осложнить дело.

Я досадливо цокнул языком. Замок действительно сделан гномом, да не абы кем, а настоящим мастером. Такой замок без специальных инструментов не открыть, очень-очень немногие могли бы с ним совладать без помощи магии, с одной булавкой в руке. Но я лучший вор.

Внутри лежали десять щедро набитых кошелей и три бумаги.

Первой оказался королевский патент на назначение барона Конрада Дамана на должность генерал-губернатора Загорья, или, как еще именовали это северное графство, Арнийского Сумеречья. Да уж, не теплое вице-королевство у южных морей: до Запустения рукой подать, и население — горцы, вечно косящиеся на ревентольских монархов! Зато целая россыпь железных и серебряных рудников. Даман найдет где погреть руки.

Две другие бумаги скреплялись печатью с незнакомым гербом. Это интриговало. Сорвав печати, я ничуть не пожалел, что оставил Даману свидетельство своего визита. В первой подробно анализировались действия Конрада Дамана, шпиона и отступника. О! Он хороший шпион. Я покосился на кошели — работа Дамана оценивалась полновесными имперскими марками. Вторая бегло наставляла Дамана относительно новой должности генерал-губернатора Загорья. Конечно, с точки зрения имперских интересов; особенно подробно описывались способы связи с огсбургскими агентами.

Обе бумаги скреплялись подписью самого имперского канцлера. Высокого полета мошенник — барон Даман! Умудриться усидеть сразу на двух стульях! Да каких! Это его и погубит. Я спрятал обе бумаги во внутренний карман камзола. Они обязательно окажутся на столе арнийского короля. Жаль, не сейчас, сначала надо сделать дело моего спасителя, но Герард обязательно их прочитает. Это я себе пообещал.

Какое-то мгновение я рассматривал кошельки, потом и они перекочевали ко мне со стола. Приятная тяжесть, что ни говори. В деньгах сейчас нужды нет, но как лишний раз не насолить Даману? Тем паче золотые марки!

Вот и все. Неприятный сюрприз ожидает Конрада. С этой мыслью я вернулся к себе в номер. Бумаги и золото спрятал в шкаф и, натянув на глаза шляпу, спустился в холл.

Безумие! Я не отдавал себе отчета в собственных действиях. Мной овладело какое-то сумасшествие! Жажда мести затмила разум.

Маски уединились в кабинке, которая смогла вместить дюжину человек. Я нашел место за ближайшим столиком. Недалеко, но подозрений как будто ни у кого не вызвал и попросил легкого вина и мяса.

Без магии Харуза разговор масок угадывался с огромным трудом.

— …представляю новых членов нашего сообщества, — мне все же удалось разобрать слова, звучавшие за обитой тканью стеной, — граф Маркан, граф Донбери и барон Даман.

— Очень радостно, что граф Маркан и граф Донбери все-таки решились присоединиться к нашей партии. Голоса их фракций в парламенте очень нам нужны. — Заговоривший вторым обладал зрелым и сильным голосом, его уверенный тон выдавал предводителя. — Также приятно видеть барона Дамана. Жаль, что граф Деспилье не смог покинуть столицу…

— Граф Деспилье, а также я и наши товарищи воодушевлены известием о возвращении вашей светлости из ссылки. Старая перечница почила как нельзя более вовремя, — узнал я елейный голос Дамана.

Предводителю собравшихся, вероятно, не понравилось, что его столь бесцеремонно перебили.

— Деспилье действительно так полагает? — холодно поинтересовался он.

— Разумеется, ваша светлость.

— Странно слышать подобное от людей, которых вся столица записывала в фавориты старой королевы.

— Мы служили и служим не Марии Луизе, а арнийскому королевству. — Даман не растерялся и нашел что ответить. Однако прозвучало довольно фальшиво.

— Мы тоже служим королевству. Видит Господь, это правда. Объединив общие усилия наших сторонников, Арния вернет былые позиции в мире.

Даман снова попытался уверить его светлость в своей преданности.

— Не забывайте, барон, только общими усилиями удалось добиться вашего нового назначения. Мы очень рассчитываем на серебро Загорья.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Даман. — Я как раз хотел обсудить…

— Об этом позже, — осек Дамана предводитель. — Известия и слухи до провинции доходят с большим опозданием. Вы же все из столицы. Я хочу знать последние новости. Говорите, кому есть что сказать.

Дальнейший разговор напоминал военный совет.

— Что в парламенте?

— Палата общин бурлит. Она бесполезна и бестолкова, как всегда, но теперь к нашей фракции присоединятся голоса консерваторов графа Донбери и новых роялистов графа Маркана. Столь нужный нам закон пройдет.

— А в палате лордов, как я понимаю, проблем с ним не ожидается?

— Не ожидается, ваша светлость.

— Хорошо. Кстати, о палате лордов. У нас есть перевес в голосах пэров? Это к вопросу о новом адмирале флота.

— Сейчас пэров больше волнует, кто возглавит кабинет и когда он будет сформирован.

— И…

— Сегодня кандидатура лорда-мэра Ревентоля выглядит незыблемой. Король явно благоволит к нему. Тут мы бессильны.

— Проклятый Хартс, чертов выскочка, — зло прошипел предводитель заговорщиков. — Без кабинета влиять на молодого короля будет крайне затруднительно. Господа, нужно во что бы то ни стало подорвать доверие к Хартсу и его будущему кабинету.

— Но Хартс еще не премьер-министр, — возразил кто-то.

— Вы, барон, сомневаетесь, что это произойдет до конца месяца? Я лично — нет.

— Есть и хорошая новость. Новый кардинал и столичные клирики отделились от короля. Кардинал Антуан и его величество пока не показывают вида, что появились разногласия, однако я ручаюсь, что между ними сейчас бездна.

— В самом деле ручаетесь?

— Ручаюсь, ваша светлость. — Голос был тихим, и оттого ответ прозвучал неубедительно.

— Что ж, посмотрим, — произнес властный голос. — Антуан совсем не прост. Возможно, ссора с королем всего лишь интрига. Тем не менее его разрыв с государем произошел очень вовремя. Жаль старика Гудмунта, прежний кардинал был тих и безобиден.

— Нет худа без добра, ваша светлость.

— Вы правы, милорд. Через полгода Антуан поедет в Тиму для высочайшего утверждения нового сана. К тому времени он станет очень мешать нам здесь. Но он непременно уедет, а папа придержит его при себе.

— Папа хочет слишком много!

— Придется дать это папе. Королевству ни к чему новая конфронтация со священным престолом.

— Ваша светлость, очень многие недовольны уступками Тиме.

— И вы в их числе, граф?

— И я, ваша светлость.

— Думаю, что смогу убедить присутствующих в своей правоте, — произнесли в ответ. В прозвучавших словах не было никакой угрозы. Одна спокойная неколебимая уверенность. — Мне так же интересны новости о маршале королевства и герцоге Гриффиле.

— Со дня похорон королевы маршал практически не показывается на людях, а Гриффил, наоборот, с помпой вернулся в столицу после амнистии, объявленной всем ссыльным. Но через три дня почему-то отправился в свое родовое поместье.

— Довольно интригующе. Они ведут между собой переговоры?

— Нет, и это абсолютно достоверно.

— Уже радует. Необходимо подобрать к ним ключи, а если не получится, нужно нейтрализовать влияние обоих на двор и парламент. Все наши усилия необходимо сосредоточить на этой цели. Даже Хартс вторичен по сравнению с маршалом и герцогом.

За ширмой говорили еще долго, и я, никогда не интересовавшийся арнийской политикой, начал терять интерес к происходящему. По правде говоря, я совершенно запутался в омуте открывшихся мне интриг.

Понятно было только одно. Хоть Мария Луиза и слыла изрядной стервой, но за корону цеплялась крепко. Покойница железной хваткой держала парламент и душила малейшие поползновения дворцовых группировок в сторону ее власти. После ее кончины двор зашевелился, распался на старые и новые альянсы. Аристократия вгрызлась друг другу в глотки, началась схватка за ум и душу молодого короля.

Я размышлял, как в этой мутной воде доставить королю Герарду бумаги Дамана. Может быть, просто, по-воровски, проникнуть в покои арнийского монарха? Но не решит ли тогда король, что бумаги поддельные?

— Задумался, Христофер? Или вино в голову ударило?

Это был Фосс. В мятом плаще, невыспавшийся, с синяками под усталыми глазами.

— Пойдем, — продолжил Фосс, — время собирать камни.

Я молча последовал за Оливером. Меня охватило сильное волнение.

— Здесь Даман.

— Не только он, — мрачно ответил Фосс.

К этому времени окончательно стемнело. К экипажам масок прибавилась новая карета без гербов, только стояла она чуть поодаль. За ней в причудливой игре теней фыркали лошади каких-то вооруженных охранников. Фосс направился прямиком к прибывшему экипажу. Мы залезли внутрь.

— Монсеньор, — вырвалось у меня. — Ваше…

— Не нужно, Гард, — перебил меня кардинал Антуан. — Не время для формальностей.

Я все же поцеловал перстень арнийского первосвященника, надетый поверх багровой перчатки. Людям моей профессии негоже лишний раз гневить Бога Отца и Бога Сына.

— В трактире герцог Чезмур и компания, — сказал Оливер.

— Очень занимательно. — Кардинал даже подался вперед. — Их много?

— Кажется, здесь собрались все.

— Впрочем, так и должно быть, — сказал кардинал скорее себе. — Старому лису давно пора показать нос из ссылки. Многое отдал бы за то, чтобы знать, о чем они шепчутся.

Антуан задумчиво потеребил бородку.

— Вам, случайно, не удалось услышать разговор того многочисленного собрания?

Я отрицательно мотнул головой. Признаюсь, далось это с некоторым трудом. Антуана я видел второй раз в жизни, при близком знакомстве он тоже вызывал большую симпатию. Дело даже не в том, что кардинал спас меня от пуль. Его открытое лицо совсем еще нестарого человека и взгляд глубоких, очень проницательных глаз вызвали доверие. Только такому человеку мог служить Фосс, ему хотелось верить.

Тем не менее я соврал. Я обязан Антуану и, клянусь именем Харуза, сполна заплачу долг! Если только он не назовет чрезмерную цену, тогда я просто смоюсь. Но в любом случае влезать в дворцовые интриги желания у меня не было.

— Жаль. Очень жаль, — сказал Антуан. — Даст бог, их замыслы быстро всплывут на поверхность. Не так ли, Оливер?

— Так, монсеньор.

— Скажите, Град, — обратился ко мне кардинал, — что вы знаете об интронизации в сан первосвященника королевства?

Вопрос Антуана сбил с толку и показался неуместным, но я честно ответил общеизвестными истинами.

— В любом королевстве после смерти старого кардинала совет архиепископов выбирает нового. В Арнии в этом вопросе решающее слово имеет король. — Антуан смотрел на меня спокойным, очень проницательным взглядом. Я не понимал, зачем у меня выясняют то, что скажет и последняя столичная кухарка. — Потом новый кардинал отправляется в Тиму, где папа утверждает его в сане, а новый первосвященник королевства присягает целованием святого перстня Бога Сына.

— И что потом? — пытливо посмотрел на меня кардинал.

— Потом новый кардинал отвечает на дюжину вопросов папы о вере и свершениях церкви в королевстве. Затем отвечает на дюжину вопросов епископов Тимы и задает свои двенадцать вопросов.

— И никто не в силах лгать и лукавить, ибо святая сила перстня Бога Сына сего не позволяет, — подытожил мой рассказ Антуан и тяжело вздохнул.

Я решил, что кардинал вспомнил о, мягко говоря, натянутых отношениях между арнийской церковью и священным престолом. Скоро выяснилось, что я ошибся.

— Что скажете, Николас, — Антуан стиснул четки, — если узнаете, что святой перстень украли, а взамен подсунули искусную подделку?

Я не клирик. Не набожный прихожанин. Я вор.

— Вы хотите вновь украсть святой перстень и вернуть его в Тиму, и сделать это должен я.

— Да, Гард! — Глаза кардинала запылали. — Вы вновь украдете его и вернете матери-церкви. Только сначала отдадите мне. Через полгода я поеду в Тиму на утверждение моего сана. Перстень должен быть у меня! От этого выиграют священный престол, арнийская церковь и Арния.

— Согласен, — просто ответил я.

— Не все так просто. — В перчатках кардинала появилось Распятие в две ладони длиной. Из магической красной стали!

— Что это? — спросил я, хотя уже знал ответ. Клятвенный крест! Сейчас от меня потребуют произнесения клятвы, которая навсегда переплетется с моей судьбой, и если я нарушу ее… Об этом лучше не вспоминать. Однажды я отступил от клятвы, скрепленной магией клятвенного креста, и ночных крыс не стало…

— Поклянитесь, Гард, что вы будете делать все возможное и невозможное, чтобы принести перстень Бога Сына мне. — Кардинал протянул Распятие.

— Клянусь, — сорвалось с уст, когда в руке оказался крест. Я на мгновение ослеп, чтобы вновь обрести зрение после вспышки света, мелькнувшей только предо мной. Дьявол! Это она, магия клятвенного креста!

О Харуз! Что это было? Что я наделал! Достаточно всего одного слова! И оно прозвучало помимо моей воли! Как?.. Я обреченно вздохнул и вернул Распятие. Не знаю, что толкнуло произнести клятву, однако отныне я принадлежал кардиналу. Не требовалось даже повторять все слово в слово, да и саму клятву можно составить коряво… Это пустое, важен смысл. Магия сделает все сама.

После кивка кардинала заговорил Фосс:

— Награда будет щедрой. Золотом.

Оливер назвал цену, за какую можно купить короля! Только зачем мне золото, если так глупо положил жизнь на клятвенный крест? Я не смогу отказаться от данного обещания без чудовищных последствий для всего, что мне дорого. Пускай сейчас меня ничто не держит, нет ничего родного, только расплата все равно окажется чрезмерной. Магия найдет куда ударить побольней… Я могу идти к исполнению клятвы хоть всю жизнь, но при этом нельзя отойти в сторону, взять передышку. Только вперед!.. Кажется, кардинал что-то говорил…

— Вам известно об Ордене Грааля? — Антуан пытливо меня разглядывал. — В прошлом это самый могущественный и богатый орден. Рыцари Грааля почти не имели дел с церковниками. Долгих двести лет нельзя было сказать, что они истинно в лоне церкви.

Теперь я слушал очень внимательно, поскольку понимал, что моя жизнь вот-вот соприкоснется с историей почти забытого ордена.

— Однажды случилось то, к чему все шло. Рыцари Грааля сблизились с эльфами, замахнулись на саму матерь-церковь и были уничтожены. Все, до единого рыцаря, были преданы мечу, а слухи, что кто-то спасся и втайне возродил орден, чтобы отомстить, так и остались слухами. — Антуан неожиданно замолк, словно задумался, но вскоре продолжил: — Так думали все, в том числе и я. До недавнего времени.

Я падал в ту пропасть, куда канул древний орден.

— Осталось одно логово рыцарей. Последний оплот Ордена Грааля, где и таятся отступники. Пока еще таятся, — поправился Антуан. — Святой перстень там.

Мне вспомнились живучие жуткие байки о рыцарях Грааля.

— Туда вы и отправляетесь, Гард.

— Где их крепость?

— В Запустении.

— Глубоко внутри Запустения, — уточнил Фосс. — Далеко от его окраины. Незадолго до войны с Гвендаром эльфы позволили построить в своих владениях орденский форпост.

Это приговор!

Копыта лошадей застучали по мостику из серых досок. Канава со сточными водами под деревянным настилом, обозначавшая границу города, осталась позади. Норич больше походил на большую деревню, причем самую грязную из тех, что когда-либо попадались мне раньше.

— Что верно, то верно, — согласился с моими суждениями Фосс и хлестнул плетью по скрюченной руке нищенки, потянувшейся к его жеребцу.

Даже в дне пути от Ревентоля бродяги попадались часто, а мы находились в дороге уже неделю, и нищие превратились в привычную часть пейзажа. В окрестностях Норича, главного города самого удаленного от столицы графства, сновали целые стаи нищих. Несмотря на суровость законов.

Монаршие эдикты запрещали бродягам топтать городскую пыль и шататься по королевским трактам. Нарушители отлавливались драгунами. Те, которые попадались властям впервые, лишались уха, во второй раз — другого уха. На третий раз палач вырывал ноздри. Если горькая судьба снова сводила с шерифом, бедолага отправлялся на виселицу.

Правда, чем больше виселиц возводилось, тем бродяги становились многочисленнее, и сейчас я озаботился тем, чтобы не подпустить к нашим лошадям других оборванцев. В нескольких шагах от городских стражников, которые лениво переминались по ту сторону мостика, можно не опасаться за свою жизнь. Но только не за кошельки!

Фосс свирепо рыкнул и снова огрел нищенку по тощей руке, а я с демонстративной ленцой обнажил шпагу. Это в конце концов подействовало, и нас оставили в покое. Пришпорив коней, два всадника покинули Норич.

Через три малые лиги нищих на тракте поубавилось, но безносые и безухие среди них теперь встречались гораздо чаще. Двум вооруженным до зубов дворянам не стоило их опасаться. Мы и не опасались, как и они нас. Бродяги дрожали только перед красными мундирами драгун.

Я зябко поежился. Здесь, у подножия гор, путешествие верхом — не самое лучшее времяпрепровождение. Темные — теперь лишнее внимание ни к чему — шерстяные камзолы мелкопоместной знати и тяжелые, подбитые мехом плащи, как оказалось, плохо защищали от холода. Все из-за слишком частых дождей. Слишком частых для любого другого угла Большого Орнора, но не для самого северного арнийского графства по эту сторону Долгого хребта. Я уповал на скорое окончание нашей поездки. По словам Оливера, замок, куда мы держали путь, находился в двух часах езды.

Фосс только что закончил с очередным актом моего посвящения в дебри ревентольской политики. Слушал я его не слишком старательно, пропускал основную часть повествования мимо ушей и вникал только в главное. Молодой король и новый кардинал на деле являлись куда большими союзниками, чем демонстрировали на публике, и их внешний разлад был частью многоходовой игры. Не скажу, что эти рассказы утомляли, ведь в дороге заняться нечем. Но, когда бывший наемник сменил тему разговора, я почему-то обрадовался.

— Почти добрались, — сказал он.

Мы свернули с большого тракта на проселочную дорогу. По обеим сторонам тянулась дикая роща. Половина деревьев сбросила листву, серые мокрые стволы с голыми ветками навевали тоску. Через несколько дней уже ноябрь.

Фосс резко дернул поводья. Недалеко прогремел одинокий выстрел.

— Ты слышал?

Оливер кивнул и вытащил из седельной сумки один из четырех своих пистолей.

— Точно, стреляют, — произнес он, когда раздался второй выстрел.

— Может, охотник?

— Может, и охотник, — Оливер пустил жеребца легкой рысью, — но что-то подсказывает, там нужна помощь.

Я поскакал за Фоссом и тоже вытащил пистоль.

Через некоторое время послышались возбужденные крики и ругань. Две дюжины бродяг с палками и камнями в руках окружили карету. В паре десятков шагов от нее лежал возница с окровавленной головой. Над ним нависли двое нищих с хищными оскалами на грязных бородатых рожах. Раздался третий хлопок, и громила, дернувший на себя дверцу экипажа, осел наземь. Рядом с ним уже валялось окровавленное тело. Банда разразилась яростным ором и плотней обступила карету. Нас пока не увидели.

Фосс тихо выругался.

— Пригляди за кучером, — велел он.

Оливер бросил поводья, выхватил второй пистоль и, направляя лошадь ногами, помчался прямо на разбойничью толпу.

Нас заметили. Бродяги кинулись в стороны. Но не все. Тройка самых отчаянных ринулась навстречу Оливеру. Первый из них, наверное, не знал, что такое боевой конь, и был забит копытами; двое других, более ловких, решили наброситься с разных сторон. Один попытался схватить жеребца за уздцы, другой — стащить Фосса с седла. Массивная пуля сделала из его лица кашу, разбойник рухнул наземь без единого стона. Разрядив второй пистоль, Фосс избавился от другого нападавшего.

Бросив теперь уже бесполезные железяки, Оливер выхватил два других пистоля и широко раскинул руки.

— Ну, — крикнул он, — кто еще?

Разбойники заколебались, но ненадолго. Разделившись на несколько групп, они начали неспешно выползать на дорогу. Часть двинулась в мою сторону.

Я соскочил с мышастого, так как чувствовал себя в седле не столь уверенно, как бывший наемник, и также обнажил пистоли, направив оружие на ближайших бродяг. У моих ног лежал возница, он находился в беспамятстве и слабо постанывал.

— Сдавайтесь! — заорал лысый урод с выдранными ноздрями. — Все одно, всех не перестреляете.

Он держался в отдалении, но Фосс не промахнулся. Бродяга рухнул на колени, а потом уткнулся лицом в землю. Оливер стрелял в пах. Пуля не убила, но сделала из разбойника жутко вопящее существо, для которого мир превратился в боль. Чем сильней он кричал, тем меньше решимости оставалось на лицах бандитов.

Точку поставил я. Один из разбойников поднял с земли камень и осторожно, дабы никто не увидел, вынул из кармана ремень с петлей на конце. Такой пращей сняли кучера. Я выстрелил и достал новый пистоль. Убивал я не впервые, но на сей раз появилось нечто вроде сожаления.

Одно дело — забрать чью-то жизнь в горячке абордажного боя или пырнуть ножом на узкой ночной улице, чтобы грабитель не ударил первым. Совсем другое — убить, чтобы остудить чей-то пыл, хотя сейчас и не светский раут! Эти глупые сожаления вдруг сильно обозлили меня. Помянув дьявола, я принялся искать новую цель.

— Мы уходим, — послышался хриплый возглас из толпы разбойников. — Не стреляйте!

Косясь на нас, бандиты деловито обчистили своих мертвых товарищей. После, не церемонясь, подхватили на руки чуть поутихшего лысого и убрались с дороги. Скоро их спины скрылись за серыми деревьями. Теперь мы могли спрятать оружие.

Фосс слез с коня и зашагал к карете. Есть ли в ней кто-то живой, мы не знали, ибо пассажиры до сих пор себя не проявили. Я же наклонился к зашевелившемуся вознице и помог ему подняться на ноги. Что-то у него спрашивать сейчас было бесполезно. Кучер еще не вполне пришел в себя и смотрел на меня малоосмысленным взором.

Оливер заглянул внутрь экипажа и вдруг склонился в учтивом поклоне.

— Леди Кайлер! — донесся до меня его возглас. Какое-то время Оливер говорил что-то еще; я не мог разобрать, что именно. Потом Фосс залез в карету.

— Спасибо, сударь. Вы очень добры, — поблагодарил кучер. Я помог доковылять ему до экипажа и взобраться на козлы. Возница был еще очень слаб, но изъявил желание занять свое место. Он сказал, что карета везла племянницу арнийского кардинала и служанку. Сначала на дорогу выскочили двое оборванцев и бросились под копыта лошадей, что вынудило остановить коней, а после он ничего не помнит.

Я заглянул внутрь экипажа. Одно из сидений было залито кровью тяжело раненной и пребывавшей без сознания служанки. Девушка, которая располагалась напротив, не сводила с горничной взгляда. Кажется, она не пострадала. Алиса Кайлер сжимала в руках два пистоля. С виду далеко не такие массивные и угрожающие, как у Фосса, но для двух громил, чьи тела валялись у кареты, их хватило.

Передо мной предстала племянница Антуана Соша — совсем юная девушка с бледным отрешенным лицом и золотистыми локонами. Я вежливо поклонился, но далеко не сразу удостоился ответного кивка. Ее можно было понять.

— Как там? — спросил у меня Фосс.

— Тихо, — ответил я, — не думаю, что разбойники вернутся.

После напоминания о бандитах девушка вздрогнула и отложила разряженные пистоли в сторону, ее красивое лицо еще больше побелело. Бедняжка, она убила впервые.

— Ей лучше? — спросила Алиса. Столь тихо, что я едва разобрал слова.

— Не знаю, — признался Оливер. — Пуля попала под сердце. Вашу служанку нужно как можно скорей доставить в замок. Там есть лекарь с патентом на святую магию, он должен помочь.

Бывший наемник навис над горничной. Служанка тяжело и прерывисто дышала. Когда кучер упал с козел, лошади, перепуганные воплями банды, тянули экипаж еще три десятка шагов, пока вновь не были остановлены. Затем грянул первый выстрел. Главарь разбойников разрядил единственную в шайке аркебузу прямо в дверцу кареты, ранил горничную и через мгновение получил пулю от леди Кайлер.

Фосс только что закончил с перевязкой служанки, она потеряла слишком много крови. Я покачал головой: вряд ли поможет и святая магия, однако предпочел оставить свое мнение при себе.

— Нужно ехать, и как можно скорей, — повторил Оливер. — Давай в седло! А я поведу карету!

Спустя мгновение мы тронулись в путь; вернее, полетели так, словно за нами гналась сама смерть. Порой мне казалось, что карета леди Кайлер точно развалится на следующем ухабе или она сама высунется в окошко и потребует ехать медленнее. Но нет. Фосс только покрикивал на четверку лошадей и чаще поднимал хлыст. Сидящий рядом возница подгонял животных залихватским свистом. Я же шипел ругательства и старался удержаться на мышастом. Позади скакал конь Оливера, чьи поводья привязали к седлу моего жеребца.

Скоро показался небольшой замок из бурого камня. Кардинал содержал его в превосходном состоянии: на стенах не заметно следов осыпания, ров наполнен водой, а лес вокруг срублен. Редкая картина по нынешним временам, и она означала, что арнийский первосвященник не чурается трат на безопасность и, главное, имеет на это средства.

Охранники, вооруженные шпагами и аркебузами, пропустили Фосса без каких-либо вопросов. У подъемного моста и в самом замке стражников было много. Я еще раз подумал, что кардинал всецело придерживается известной поговорки: «Богу молись, а сам не плошай».

— У нас раненая! — крикнул Оливер, едва карета остановилась во внутреннем дворе замка. — Где лекарь?

Я в нерешительности замер на пороге, не зная, то ли войти в гостиную, то ли вернуться в свою комнату. У камина сидела леди Кайлер, на ее коленях лежали «Жития святых». Девушка смотрела на раскрытые страницы с тем выражением лица, какое бывает, когда книга — лишь повод для уединения и мысли витают где-то далеко-далеко.

Мы опоздали.

Два дня назад взмыленные лошади влетели в родовой замок Антуана Сош. Лекарь был у кареты уже через пару минут. Приставив ко лбу раненой ладонь, он сказал, что жизни в женщине осталось так мало, что любые носилки попросту убьют ее.

— Мне нужна вода и ваши молитвы во спасение, — произнес он и положил руки на рану служанки, чья грудь практически перестала вздыматься. Спустя три часа он выбрался из экипажа, побелевший и измотанный до предела. Фосс сказал, что это один из лучших лекарей Ревентоля, но все его искусство и патентованная лечебная магия оказались бессильны. Горничная умерла. Единственное, что смог сделать врачеватель, — это вернуть ей сознание за несколько мгновений до смерти. Она успела исповедаться и отошла в иной мир.

В этом крыле замка повсюду лежали мягкие ковры. Алиса Кайлер не услышала моих шагов. Она сидела боком к раскрытым дверям и глядела на огонь. Отчего-то вспомнилась соседская девчушка Катрин; из той, другой, забытой фермерской жизни. Мы дружили, я был по-детски влюблен в Катрин, как и все окрестные мальчишки. Однажды она куда-то пропала. Через три дня мы с ребятами случайно нашли Катрин. Та сидела на берегу пруда и задумчиво смотрела на воду. Тогда у нее умерла мать.

Но чужое внимание прервало воспоминания. Леди Кайлер чуть растерянно поглядела на меня, потом улыбнулась и, кивнув, пригласила к себе.

Усевшись в кресло напротив, я завел вежливую беседу.

О чем говорят малознакомые господа? Обычно о предыдущей встрече. Но, чтобы не бередить свежую рану, касаться этой темы не хотелось, посему для разговора оставался иной предмет. Мы заговорили о погоде, тем более что рассуждения о будущих или минувших дождях всегда находили живой отклик в Арнии.

Племянница кардинала оказалась весьма приятным собеседником. Она была из тех людей, с которыми легко находишь общий язык даже через несколько минут после знакомства. Приятно удивило, как быстро пропала моя скованность. Знаете, когда беседуешь с кем-то, похоронившим недавно близкого человека, волей-неволей переходишь на сочувственный лад, говоришь тише и ищешь такие слова, чтобы лишний раз не вызвать грусть. Сейчас же про это забылось. Алиса отлично владела своими чувствами. Именно владела, а не притворялась или лицемерила, как это часто бывает. Скоро разговор шел не только о погоде.

— …да, — рассмеялась она, — как же у него получилось?

Любимая байка Старика о сапожнике и городском судье неизменно пользовалась успехом.

— Видите ли, — я сделал важный вид, — ботинки-то были непростые.

— Ах, точно! — опять засмеялась Алиса, а я снова насладился видом чуть заметных ямочек на ее казавшемся невинным лице. Дивно красивом и не испорченном ни пороком, ни недугом, ни годами.

— Хотите еще один рассказ?

— Конечно! — Алиса радостно всплеснула ладошками. Искренний интерес, который загорелся в глазах племянницы Антуана, был чертовски приятен. — Только давайте не сейчас. Устроим верховую прогулку! А, Николас?

Не успев хорошенько познакомиться, мы уже договорились о совместной прогулке. Подобное крайне предосудительно для молодых людей, только меня это взволновало мало. Не потому, что вор Гард и Гард, в прошлом самый завидный жених Лерпо, являлись циниками, хотя это правда, а оттого, что я вовсе не строил далекоидущих планов и не собирался злоупотреблять доверием девушки. Я находился в замке Сош из-за долга перед кардиналом и собирался честно и сполна заплатить, но влезать в его дела больше, чем требовалось, желания не возникало. Да еще заводить какие-то шашни с его родственницей. Боже упаси!

Тем не менее я не собирался отказываться от идеи провести время с прекрасной собеседницей.

— Почему нет? — согласился я. — С удовольствием!

Рядом с Тихоней, невысокой кобылой леди Кайлер, мой жеребец выглядел настоящим гигантом. Поначалу я даже испытывал неловкость, смотря на Алису сверху вниз, но так увлекся общением, что неприятное чувство незаметно улетучилось.

— Я сирота. — Глаза Алисы погрустнели.

Девушка замолчала. Ее взор устремился на дальнюю рощицу с еще не облетевшей листвой, что желтела в лиге от стен замка Сош. Я тоже осекся, досадуя на свой дурацкий вопрос. Надо же так испортить настроение под конец прогулки! К счастью, Алиса изучала деревья недолго.

— Родители умерли, когда меня еще не отняли от груди кормилицы. Я совсем не помню их.

Едва леди Кайлер заговорила вновь, я попытался поймать ее взгляд, чтобы понять, насколько опечалил спутницу. Видимо, это было столь явно, что девушка ответила улыбкой. Мою вину простили.

— До двенадцати лет я воспитывалась при дяде.

Алиса вдруг внимательно посмотрела на меня.

— Знаете, Гард, он отнюдь не такой сухой и мрачный, как сплетничают в столице!

— Соглашусь с вами. Он вовсе не показался мне суровым кардиналом, каким должен быть глава арнийской церкви, — поспешил кивнуть я.

За два часа прогулки я успел увидеть леди Кайлер чуть рассерженной, тогда она выглядела еще очаровательней, как и сейчас. Но мне больше нравились ее теплота и доброта.

— Вы действительно так считаете? — Алиса нахмурилась и по-детски строго посмотрела на меня.

— Можете быть уверены в моих словах, — произнес я и испугался. Это прозвучало чересчур бравурно и цинично. Хорошо, что девушка ничего не заметила.

Удовлетворившись ответом и успокоившись, Алиса продолжила рассказывать о себе.

— У меня было счастливое детство. У дяди нет других наследников, и он искренне любит меня. Он мне больше чем отец, — говорила она, а я думал, что юная особа похожа на прекрасный цветок, что долго рос в теплице, да и будет еще там расти. Но что его ждет, когда исчезнет заботливый садовник? Я ненамного старше, моя жизнь вовсе не была чередой непрерывных страданий и лишений, однако за свои четверть века насмотрелся и пережил многое. — Как только исполнилось двенадцать, дядя отписал в Тиму, и в тамошнем пансионе для девиц благородного сословия нашлось место. О! Как же я не хотела ехать в Тиму! Я сожалела, что дядя Антуан столь влиятелен и смог устроить племянницу в девичий пансион при папском дворе.

— Не хотели в Тиму? Увидеть город апостолов — для многих предел мечтаний! А уж воспитываться при дворе папы…

— Грешна, — весело рассмеялась Алиса. — Винюсь и каюсь. Грешна. Я такая домоседка! И страсть как жду каникул!

— Не такая уж и домоседка. — Я тоже заулыбался. Смеялась леди Кайлер весьма заразительно. — Кто же предложил верховую прогулку?

— Я, — созналась Алиса. — А вы, Гард? Расскажите о себе!

Просьба ввела меня в некоторое замешательство. С чего начать и начинать ли вообще? Ну в самом деле, не распространяться же о воровском ремесле и судьбе перекати-поля? Не говорить же о пиратстве!

— Вы тоже из тех? — Алиса неожиданно сменила шутливый тон.

— Кого — тех? — не понял я.

— Тех, кого нанимает мой дядя. Ему нужны люди, знающие толк в особых делах, и они вовсе не ремесленники или купцы! У такого человека, как кардинал, много врагов, вокруг много интриг, а некоторые плетет он сам. Это неизбежно. — Алиса странным образом посерьезнела. — Для этого нужны люди с не самыми обычными умениями и талантами, которые не любят толковать о своем прошлом.

Я молчал. Что ей ответить? Признаться?

— Надеюсь, мои слова не задели вас! — теперь встрепенулась леди Кайлер. — Господин Фоссато тоже не очень жалует разговоры на данную тему. Но кто усомнится в его благородстве?

— Нет, что вы, — солгал я. В отличие от Фосса, чье ремесло наемника довольно честное, коли не предаешь, пока платят, мои воровские навыки нельзя назвать доблестными. Я начал злиться: и на Алису, и на себя. С чего вдруг меня стала заботить этичность ночной профессии?!

А ответ прост. Рядом с этой девушкой трудно было быть вором. Что за напасть ты наслал на меня, Харуз!

Повисла неловкая пауза. За несколько тягостных мгновений лошади закончили подъем на высокий холм. С него открывался прекрасный вид на замок и петляющую к главным воротам дорогу. Любуясь пейзажем, мы молчали, так как имелся удобный предлог.

— Экипаж, — нарушила тишину Алиса. — Кажется, это карета Антуана.

Это значило, что два лениво тянувшихся последних дня закончились. Теперь время пойдет в ином темпе.

К вечеру значительно похолодало. Там, за горами, в северной части старой Арнии, еще господствовала осень; в Загорье же ощущалось скорое приближение зимы. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами.

Холодный воздух пронял сразу, как только перевалили через Долгий хребет. Каменная гряда разделяла материк на две примерно равные половины. Южная часть горного массива состояла из высоких отвесных скал и была совершенно непригодна для жилья. Севернее скалы переходили в холмы. Эту часть гор и холмы с давних пор населяли многочисленные, враждующие между собой племена. Более развитые южане долго пытались покорить горцев, но раз за разом терпели неудачу. Пока не появился порох.

— Скоро выпадет снег, — сказал Фосс. — В этих краях он может пролежать все три зимних месяца и не растаять. Мне такое по душе, это лучше, чем вечная слякоть и сырость по ту сторону гор.

— Я читал, что раньше в эльфийских лесах снега не видели.

— Теперь он там есть, — мрачно заметил мой компаньон по походу в Запустение. Фосс сплюнул. Близкая встреча с проклятыми лесами и у него рождала совсем нерадужные мысли.

Королевский тракт вел наш небольшой караван с Таможенного перевала вниз. Горы мы уже практически миновали. Вокруг на холмах простирался лес, и ни одного поселения в округе. Зато деревья по обе стороны от дороги срублены на пятьдесят шагов от обочины.

— Чтоб никакая тварь не смогла подобраться незамеченной, — пояснил Оливер.

Я непроизвольно посмотрел в сторону низких пеньков и покрепче сжал рукоять клинка. Хорошо хоть тракт полон людей, навстречу часто попадались и одинокие путешественники, и длинные вереницы купеческих повозок. Из Арнии в Загорье вела единственная дорога.

Фосс сказал, что этот край присоединил к своим владениям дед нынешнего короля, покончив с вольницей диких горцев.

Дикими их считали и сейчас. По меньшей мере склонными к бунтам. Считали справедливо, так как мятежи или попытки оных предпринимались горцами с завидной регулярностью, поэтому Загорье являлось единственным графством, которое отделялось от остального королевства таможней. Горцам запрещалось посещать все остальные земли его величества Герарда V без «гостевого патента», что выдавался арнийскими чиновниками в столице Загорья.

В то же время самому распоследнему босяку здесь дозволялось ходить среди бела дня вооруженным до зубов. Арнийское Сумеречье являло собой место, опасное для людей, как и все другие земли на границе с Запустением. И, разумеется, оружный человек более склонен к бунту, чем бессловесный холоп.

Наша охрана осталась за таможней. Лишние глаза в таком деле не нужны, тем более что Загорье отличалось от юга почти полным отсутствием разбоя. Хотя, признаться, управляться с лошадьми вдвоем очень неудобно.

Мы везли мушкеты. Прошлой ночью, еще до таможни, я незаметно для других выяснил, что в ящиках. По моим подсчетам выходило, что в ящиках, которые везли лошади, лежало пятнадцать десятков стволов этого новейшего оружия.

Мушкеты появились недавно, от аркебуз их отличал больший калибр и новый ружейный замок, увеличивающий скорость стрельбы. Армии Большого Орнора еще не использовали мушкеты в заметных количествах. Цена каждого кусалась, и сто пятьдесят дорогих стволов в пересчете на серебро стоили целого состояния. Кому мы везли их, я не знал, и, по правде говоря, это меня мало волновало.

— Ты не задумывался, почему по ту сторону гор Запустение не тревожит людей? — спросил я.

— Церковники говорят, что дыхание Тьмы, — тон Фосса сделался одновременно и насмешливым, и пафосным, — останавливается их молитвами. А за горами обитают сплошь грешники-дикари да каторжане, и молитв святого братства на них не упасешься.

— Все это странно, — произнес я.

— Странно, — согласился бывший наемник, — но поразмышлять сможешь позже. Лошади опять сбиваются в кучу, мы должны добраться до крыши над головой засветло. Опасно, если ночь застанет в пути.

Растолкав уставших животных, мы продолжили путь.

Местность вокруг торгового пути постепенно становилась более обжитой. Распаханные поля и фермы встречались все чаще. Число путников на тракте тоже выросло, притом в разы. Мы приближались к большому городу. Рой сказал, что Бранд примерно в четырех лигах отсюда.

За широким перепаханным полем, которое рассекалось дорогой надвое, виднелся частокол очередной деревни. До заката осталось часа три.

— Что за столпотворение? — произнес Фосс, когда подъехали к селению.

До нас долетели звуки перепалки. Толпа крестьян обступила десяток крытых повозок. Размахивая руками, горцы громко спорили с возницами, одетыми в длиннополые старомодные кафтаны. Правда, я бы не стал говорить гномам в лицо, что их одежда не соответствует принятому нынче покрою.

Гномы, а это были именно они, широкоплечими глыбами стояли у своих телег. Рудники в их владениях изрядно истощились, особенно в Седых горах. После поражений прошлых лет им запрещалось осваивать новые месторождения. Конечно, не очень-то проконтролируешь, чем бородачи занимаются в своих глубинах, только все больше и больше гномьих купцов колесило по Сумеречью, скупая ценные металлы и железные слитки хорошего качества. Долгий хребет пересекали единицы из их расы. Бородатые скряги не желали платить непомерные, по их мнению, деньги за пребывание в южных краях. Поговаривали, что лишь Огсбурги не драли с гномов по три шкуры.

— Нет, нет и нет, почтеннейшие. — Громогласный бас старшего в торговой экспедиции гномов перекрыл шум толпы. — Мы чтим ваши обычаи, но наше дело совершенно не терпит отлагательств. Мы немедленно продолжим путь. Прошу вас, уважаемые, дайте дорогу нашим повозкам!

Гном еле сдерживал раздражение, однако ему все еще удавалось подбирать слова и не обрушивать на селян гору отборных ругательств. Кто знает, во что бы вылилась перепалка, случись она сейчас. В людских землях конфликты с местными почти всегда разрешаются не в пользу нелюди.

Крестьяне приметили наше приближение, и внимание большинства из них переключилось на караван лошадей с четырьмя всадниками во главе. Скоро мы подъехали вплотную к собравшейся толпе.

— Это не обычай, милсдарь! — бросил в лицо купца пожилой горец.

Добротное сукно, из которого была сшита одежда старика, выдавало в нем деревенского голову. Но благообразный облик портила козлиная бородка. Не чета гномьему богатству — бороде, опускавшейся густым покровом аж до ярко-зеленого кушака.

— Но, почтеннейший…

— Это закон! — взвизгнул горец и схватил гнома за грудки. — Скоро ночь! Или вы сейчас же пойдете с нами, или будете торчать здесь в своих клятых повозках до самого утра!

Гном побагровел. Десяток его товарищей потемнели лицами и схватились за торчащее за кушаками оружие. Селяне пока не увидели, но вот-вот заметят…

Намечавшееся смертоубийство пресек окрик Оливера:

— Что здесь происходит?

Все смолкли и уставились на Фосса.

Оставаясь в седле, Оливер навис над толпой властным изваянием. С прямой, как меч, спиной, глазами, стреляющими по сторонам молниями, и открытым лицом он, как никогда, походил на воина. Наряд торговца средней руки — невзрачный серый камзол и простой темный плащ — не портил впечатления. Ох, не простым наемником был в прошлом Фоссато; такому, как он, нельзя не довериться в бою.

— Что здесь происходит? — повторил Фосс угрожающе тихим голосом.

Толпа молчала.

— Вот, милсдарь, смотрите! — Голос деревенского головы нарушил тишину. Горец шмыгнул к стремени жеребца Оливера, пританцовывая от нетерпения.

— Куда смотреть? — склонился к нему Фосс.

Крестьянин непонимающе уставился на него, а потом встрепенулся и махнул рукой:

— Там!

Сельский люд расступился. За спинами крестьян на окровавленной простыне лежало тело немолодого человека. Мертвец был одет, вернее, раздет почти донага. Смерть настигла его во сне. Его убили, перерезав горло: шею покрывала корка спекшейся крови.

— Упырь у нас завелся, — сказал деревенский голова. — Третий мертвый с той поры, как четвертого дня схоронили конюха Тантина.

Толпа взволнованно колыхнулась.

— Думаете, это сделал вампир? — Я спешился и направился к мертвому телу. Видал перерезанные глотки и, думается, смогу отличить ножевую рану от следа, оставленного чем-нибудь иным. Может, и не вампир прикончил беднягу.

— Он, милсдарь. — Староста схватил меня за рукав и сразу же отпустил, снова указав на мертвеца: — Его дело!

Крестьяне тотчас все разом заговорили об упырях и старом конюхе, а Фоссато сделал мне предупреждающий знак. Оливер не желал, чтобы я подходил к мертвому ближе. Я остановился в двух шагах от трупа.

— Пока не стемнело, пока нечисть не набралась сил, нужно вскрыть могилу Тантина. — Голос сельского головы снова сорвался на крик. — Ее все одно уже раскопали! Ну же! Идемте! Вы, вы и вы.

Горец поочередно ткнул пальцем в мою сторону, в сторону Фосса и гномьего старшего. Хотя мы приковали к себе внимание почти всех селян, две дюжины крепких сельских молодцов по-прежнему окружали повозки торговцев, не позволяя им тронуться в путь.

— Сюда, милсдарь! Да скорее! Стемнеет скоро! — крикнул крестьянин гному. Тот засопел, но присоединился к Фоссу и Рою, которые направились к простыне с мертвецом.

Шрам остался с нашими лошадьми. Кони беспокойно фыркали, всеобщее возбуждение и напряжение начало передаваться и животным.

— Где ваш священник? — поинтересовался Оливер, разглядывая мертвеца. — Без него ничего не выйдет.

Только он и Акан сохраняли спокойствие в окружавшем нас гомоне. Рой даже довольно хмыкнул, поймав мой оценивающий взгляд, когда поравнялся с гномом. Толстяк не уступал ему в размахе плеч ни дюйма.

— Нет у нас святого отца. Но в соседнюю деревню уже послали, — поспешил уверить деревенский голова и добавил совсем тихо: — Наш-то спился давно.

— Нам надлежит присутствовать при вскрытии могилы, — заговорил Фосс, обращаясь к гному. С первых слов Оливера крестьянин одобрительно закивал. — Мы должны засвидетельствовать, что в земле действительно лежит упырь. Мы не здешние, мы не местные, и мы должны свидетельствовать непредвзято.

— Вот-вот! О том же толкуем с купцами уже битый час! — Горец кивнул козлиной бородкой на гнома.

Торговец глубоко вздохнул и собрался возразить в очередной раз, но не успел.

— Это закон, — надавил на него Фосс. — Закон графства.

— Закон, — подтвердил Акан. — Случайный путник должен свидетельствовать при всех случаях уничтожения нежити и нечисти в Загорье.

Я ожидал, что в ответ на этот довод крыть гному будет нечем. Тот метал взгляды то на Фоссато, то на Роя и мял толстыми пальцами свой кушак. На его бородатом лице явственно читалось, что плевать он хотел на законы графства, но выдать такое вслух гном не решался. В кругленькую сумму влетит.

— Едут! — выкрикнули из толпы.

Все обернулись на дорогу. К деревне рысью скакали шестеро всадников, на четверых из них алели мундиры королевских драгун. Гном обреченно поник.

— Будь по-вашему, — ворчливо произнес он. Первым среди драгунов ехал офицер, спор с ним мог привести к печальным результатам.

Двумя другими оказались посыльный из деревни и священник. По пути сюда их нагнали драгуны. Закон обязывал и военных свидетельствовать о вскрытии могилы. Как потом сказал Рой, одного офицера было бы предостаточно, но офицер велел и нам, торговцам, присутствовать на кладбище.

Упрямство купца с Седых гор взяло верх, и он снова попытался убедить всех оставить его в покое. Мол, повозки не успеют добраться до города затемно.

— Успеют, — отрезал подлейтенант. — Они могут отправляться туда прямо сейчас, а вы, почтеннейший, преспокойно догоните их в одиночку. Этой ночью на тракте будет полно войск, дорога станет неопасной.

Гном сдался.

— Война, господин подлейтенант? — учтиво спросил Оливер.

С момента появления офицера Фосс не демонстрировал свою харизму: лишнее внимание ни к чему. Теперь он просто торговец, знающий, где его место и где место подлейтенанта королевских драгун.

— Ну что вы, какая война! Просто гарнизон столицы покидает Бранд. Новый генерал-губернатор намерен немедленно навести порядок в Загорье и извести всю нечисть под корень. — Офицер состроил откровенно скептическую мину. — Для этого гарнизону Бранда следует рассредоточиться по графству. Во всех городках и крупных селах отныне будут размещены королевские войска.

Сельский голова озабоченно уставился на офицера. Брать на постой драгун или наемников никак не хотелось.

— Войскам приказано выступить немедля. Даже если стемнело, — продолжил драгун. — Чтобы скорее перебраться на новое место, а интенданты потом подтянут все необходимое.

Оливер и Акан отошли в сторону. После короткого разговора Рой направился к нашему каравану. Вместе со Шрамом он повел лошадей в столицу Загорья. Вслед за ними покатили повозки гномов, их старший оставил при себе двух помощников, наказав ждать его у дороги.

— Нам пора, — велел подлейтенант. — Святой отец зовет.

Кладбище располагалось недалеко: по другую сторону от деревни, за оврагом. На окраине погоста горел огромный костер.

Наверное, на кладбище собрались все жители деревни. Мамки держали на руках маленьких детей, а совсем уж немощные старики сидели на заранее расставленных лавках. Горцы вооружились короткими мечами и копьями, у многих имелись луки. За поясами самых зажиточных торчали пистоли.

Простыню с мертвецом положили рядом со свежевыкопанной могилой. Носильщики старались не прикасаться к трупу. В яме темнела крышка крашеного деревянного гроба. Под него уже просунули веревки, чтобы поднять наверх.

Священник встал над мертвым и, открыв молитвенник, принялся читать «За упокой», осеняя труп знамениями. Пространство вокруг вскрытой могилы наполнилось монотонным бормотанием. Горцы повторяли слова молитвы за священником.

Я поежился. Холодно и промозгло. В эту пору темнеет рано, и очень неуютно встречать вечер на кладбище посреди Сумеречья. Даже при большом скоплении людей.

— Кто-то ходит по крыше по ночам, — негромко сказал я. Мы с гномом и Фоссом стояли чуть поодаль от остальных.

— Знаю, — ответил Оливер и тихо выругался. Очень грязно. Набожность в бывшем наемнике отсутствовала напрочь.

Священник дал знак поднимать гроб. Молитва в его устах звучать не переставала ни на мгновение. Селяне замерли, наблюдая, как поднимается грубый деревянный ящик. Аккуратно, словно что-то опасное, его переместили на противоположный от мертвеца край разрытой могилы.

Святой отец подошел к гробу и, переведя дух, произнес:

— Вскрывайте!

Слова молитвы зазвучали вновь.

У меня в горле стоял ком. Губы пересохли.

Покойник лежал перевернутым, лицом ко дну гроба. Веревки на ногах и руках были разорваны.

Фосс выругался снова, теперь уже открыто. Однако этого никто не заметил. Крестьяне сначала хлынули к гробу, а потом попятились на несколько шагов назад. Кто-то крикнул об эльфийском проклятии, заплакали дети, и тут же запричитали бабы. Какого черта они пришли на погост семьями?! Деревенский голова пытался успокоить селян. Но голос потонул в общем гомоне. Его не слышали и не видели.

— Достаньте его, — дрогнувшим голосом произнес бледный священник, — и переверните.

Гном и мы вдруг оказались ближе всех к могиле вампира.

— Ну же! — Священник повернулся к нам. — Скоро стемнеет!

— Во имя всех богов Горы! — Гном осенил бороду знаком древних божеств своего племени. Их имена были едва ли не под запретом, но и священника, и окружающих это сейчас не волновало. Как и откровенно богохульные ругательства, сыпавшиеся из Фосса, словно из рваного мешка. О Харуз, помоги вору! Мое сердце бешено колотилось в груди.

Сзади раздался лязг металла. По приказу белого как полотно подлейтенанта драгуны торопливо заряжали аркебузы. Сам офицер держал в обеих руках по пистолю. Неожиданно это приободрило. Гном взял упыря за ноги, я и Фосс — за руки. Молитва священника зазвучала громче.

На лбу выступила испарина. Тело вампира было не окоченевшим, а теплым, как у живого! Мы положили упыря прямо перед святым отцом.

— Он не холодный, — прошептал Оливер. Наемник тоже заметил.

Я оглянулся. Из деревенских разбежалось больше половины, сейчас на кладбище остались только мужчины.

Священник подозвал старосту:

— Принесите вилы и найдите с десяток крепких парней. Да посмелее!

Снова зазвучала молитва, теперь уже короткая. Церковник трижды плеснул на вампира освященной водой и распорядился крепко держать широко раскинутые ноги и руки упыря, а горло придавить к земле двузубыми вилами.

Я думал, что мое сердце сейчас выпрыгнет, когда всем весом навалился на левое плечо вампира. Каждую конечность нежити удерживало по два человека. Оливер вонзил отполированные деревянные зубья вил глубоко в землю над горлом вампира.

— Молитесь! — Голос разнесся далеко над кладбищем. Горцы застыли немыми изваяниями. — Молитесь во имя Бога Отца и Бога Сына! Во имя надежды на спасение!

Подошедший к священнику крестьянин подал двухфутовый осиновый кол и деревянный молоток. Святой отец приставил кол к сердцу упыря.

— Во имя надежды на спасение! — что было сил закричал церковник и ударил молотком по осиновому колу. Дерево вошло в мертвую плоть на несколько дюймов. Хлынувшая кровь брызнула на лицо священника.

— Во имя Господа нашего!..

Вампир вдруг резко дернулся, туловище сильно выгнулось. Упырь едва не вырвал конечности из захвата державших его людей. Силы ему было не занимать, и, будь нас двое или трое, нежити удалось бы подняться. Вампир зашипел по-змеиному и замотал головой из стороны в сторону. Фосс давил вилами на шею нежити, не давая освободиться.

Удар молотка загнал осиновый кол в сердце вампира на четверть.

— Проклинаю тебя, исчадие ада! Изыди в преисподнюю! — Священник ударил молотком в третий раз.

Вампир перестал биться головой о землю. Оскалив рот с острыми желтыми клыками, упырь испустил долгий протяжный рык, полный злобы и тоски. Глаза без зрачков с почерневшими белками не отрывались от меня. Такого леденящего ужаса я не испытывал никогда. Вампир дернулся еще раз и затих.

— Держите его!

Священник достал кинжал с широким плоским лезвием. Неумело, пачкаясь в крови, церковник отделил голову упыря от тела.

— Теперь этого! — Священник махнул на ночную жертву. — Скорей! Солнце вот-вот зайдет.

Мы навалились на труп. Святой отец повторил обряд. На сей раз мертвый вел себя, как и положено мертвецу, но осиновый кол был забит, а голова отсечена.

— Тащите их в огонь, — велел священник деревенскому голове. Он был весь в крови, словно неумелый мясник, вид церковника внушал страх. Наша одежда тоже пострадала, было очень неприятно осознавать, что на тебе кровь нежити. — Спалите их дотла!

Крестьянин часто закивал и принялся отдавать распоряжения своим.

— Где еще двое уморенных вампиром?

— Так здесь же, святой отец, — засуетился деревенский голова и повел нас к двум свежим могильным холмикам.

— Вы не разрыли их, — со стоном произнес священник.

— Да как же… Да мы же… — Горец не знал, что сказать.

— Копайте, — устало произнес церковник.

На небе стемнело, а ночью копать могилы упырей не принято. Крестьяне растерянно смотрели на голову.

— Копайте! — напустился на них священник. — Или утром здесь появятся новые живые мертвецы!

Оливер невесело посмотрел на меня: все только начиналось. Два вампира ночью на кладбище — это слишком много даже для Сумеречья. Я непроизвольно проверил, на месте ли мое оружие. Два кинжала, два пистоля и бракемарт при мне. Фосс одобрительно крякнул и тоже осмотрел свое снаряжение.

— Жгите как можно больше факелов! Больше света! — командовал священник. — Разрывайте могилы по очереди. И пускай соберется как можно больше людей, от множества молитв их сила слабеет.

Крестьяне окружили две свежие могилы плотным кольцом. Десятки горящих факелов давали много света, и темнота отступила далеко за спины, но робеющие мужики никак не решались приступить к делу. Зазвучавшая молитва заставила наконец копать. Охрипшему голосу священника вторила крестьянская многоголосица. Скоро послышался стук металла о крышку гроба. Разрыв яму пошире, четверо смельчаков прыгнули вниз, чтобы поднять гроб.

Я задержал дыхание.

— Святая Матерь! — раздался снизу удивленный возглас.

Однако церковник отвлекаться не стал. Молитва не умолкала. Что там такое?

— Поднимайте, поднимайте! — торопливо велел голова.

Из ямы показалась голова рыжеволосого горца. Его лицо выглядело обескураженным, но отнюдь не испуганным. Крестьянин вылез наверх и принял деревянный ящик. Широкоплечий детина один втащил его к ногам священника.

— Очень легкий, — ровным голосом произнес рыжий. Дыхание крестьянина не выдавало в нем человека, только что ворочавшего тяжести.

— Поди ж ты, — пробормотал гном. — Неужто пуст? Я мешками и сам поворочал, и со стороны насмотрелся. Один человек гроб с телом так не подымет.

Слова гнома встретили тишиной.

— Сбивайте крышку, — велел священник.

Гроб был пуст.

Если пару минут назад казалось, что на кладбище стояла тишина, то теперь она сделалась продолжением черного ночного неба и тяжело опустилась на плечи каждому. Вампир на свободе, где-то здесь, рядом. Крестьянская толпа взорвалась криками и спорами, многие тут же поспешили к домашним.

Когда суматоха улеглась, рядом с могилой осталась едва ли пятая часть крестьян во главе с их старостой.

— Нужно выкопать второй гроб. — Он нерешительно обратился к священнику. Тот молча устало согласился.

Второй гроб подняли наверх очень быстро. Он также оказался пуст.

— Два кровососа разгуливают по округе, — констатировал Фосс. — Пошли, Гард, нам нужно нагонять наших. Да внимательней смотри по сторонам, эти твари могут быть где угодно.

Наемник не шутил.

— Почему ты не пустил меня осмотреть труп на дороге? — спросил я. Хотелось заговорить, чтобы сбросить напряжение! — По сравнению с откопанным первый мертвец совсем тихий.

— Не нужно подставляться лишний раз, — произнес Фосс.

— Погодите, почтеннейшие! — окликнул нас гном. — Вы же в Бранд направляетесь?

— Туда.

— Позвольте составить вам компанию. Со мной еще двое.

Фоссато не возражал. Я тем более. Впятером ехать по ночной дороге лучше, чем вдвоем.

Мы торопливо зашагали к деревне, однако быстро покинуть растревоженное и гудящее как улей селение не удалось. Староста нагнал нас, когда уже вскочили на лошадей. Пока не исполнены все формальности освидетельствования упырей во время обряда уничтожения нежити, отправляться нельзя. Горец тщательно вписывал наши имена, род занятий и цель путешествия по Загорью в «Деревенскую книгу».

Почерк у него был отменный, но как же медленно он писал! Еще пропустили вперед драгунского офицера. Куда нам, торгашам, до дворянина! Мы безропотно ждали, даже гном.

Наконец мы оказались свободны. Над миром стояла глубокая черная ночь. Пятеро всадников направились в неуютную темноту. Я поежился. Было страшно: все-таки во взбудораженной деревне нас окружало множество людей, свечи и факелы, а тут… Однако ни Фосс, ни гном ни в какую не желали дожидаться утра.

Мы скакали тесной группкой, напряженно вслушиваясь и всматриваясь во мглу. Какие-то звериные рыки неотступно следовали за нами. Огни деревни давно исчезли позади.

— Скорее! — Фосс пришпорил своего жеребца. Мы не отставали.

За нами кто-то бежал. Или что-то? Я потянулся к магии, обострил слух. За нашими спинами определенно раздавался топот. Мои спутники не могли ничего слышать, но я знал, что нас преследуют. Что там за тварь?! Я устал от страха за эту долгую ночь.

— Давайте поднажмем! — крикнул я.

Оливер обеспокоенно посмотрел на меня. Наемник прекрасно знал о моих воровских талантах. Догадался ли он о чем-то?

Теперь я различал за спиной не только топот. Сзади едва слышно заплакал ребенок. Откуда, дьявол побери, здесь ребенок?! И топот определенно догонял нас.

— Там! — крикнул один из помощников гнома. — Я видел там человека! Он стоял у деревьев!

Гном указывал куда-то в темноту позади нас. Не сговариваясь, мы пришпорили лошадей. Безумная скачка по ночному тракту продолжилась! Только бы животное подо мной не споткнулось, не упало! Или под кем-нибудь еще. Оставлять здесь живую душу — значит обрекать ее на смерть либо на что-то похуже.

Неожиданно впереди на дороге появился свет. Множество огней прогоняли ночную мглу. Это шла пехота, о которой говорил драгунский офицер. Мы устремились навстречу нашему спасению и едва не налетели на десяток всадников, двигавшихся впереди пехотинцев в полной тишине и темноте. Разведка!

Никогда бы не подумал, что буду рад отборной ругани в свой адрес!

Отряд не сильно большой, сотни две пикинеров. Наемники из Кантонов. Фоссато поведал, что их черно-желтые полосатые куртки стоят уважения. Флаг с тремя осами принадлежал одному из самых известных отрядов Большого Орнора. «Осиная дружина»! Вот уже пять лет они, несколько тысяч «ос», удерживали Арнийское Сумеречье в повиновении. Кроме нескольких сотен драгун, других королевских войск в Загорье не имелось. Не считать же надежной опорой короля стражу городков из местных горцев! Но четыре тысячи «ос» — этого вполне достаточно для спокойствия графства.

Злые из-за ночного марша солдаты громыхали коваными сапогами на юг и отпускали скабрезные шуточки про пятерку тупых торговцев, разгуливающих в ночи без мамочки. Да трое из них вообще гномские шлюхи! Каждый приличный человек знает, что у гномских баб растут бородищи до самой до той.

До моих спутников похабные слова солдат не доносились. Я же не собирался окорачивать шутников, не дурак переть против сотни рыл, да и не до того сейчас. Я явственно ощущал на себе разочарованный голодный взгляд. Преследователь нас едва не догнал.

Дальше до самого Бранда нам постоянно встречались новые и новые роты, шедшие на юг. Среди них были даже красные мундиры драгун.

— Кого же новый генерал-губернатор оставляет в городе? — подивился Фосс.

У самого Бранда разминулись с лучниками. Белая кость, как сказал Оливер, лучшая часть «Осиной дружины». Аркебузы и пушки давно грохотали по Орнору, но никакая аркебуза не сравнится в скорострельности и дальности поражения с пятифунтовым тисовым луком из Зеленых Кантонов. Аркебузу можно вручить любому лапотнику, и через неделю муштры из него получится годный стрелок. Ведь и прицеливаться не надо, заряжай да пали, куда капрал гавкнул, а луком нужно владеть с детства.

Кроме наемников и городской стражи, на окраине столицы Загорья уже почти никого не было. Мы прошли через ворота в деревянном частоколе на земляном валу и углубились в посад. Там распрощались с гномами и затем въехали за каменные стены самого города. Постоялый двор «У кота», куда направлялся наш караван, размещался в нижнем Бранде. Так здесь назывались купеческие кварталы на южной и восточной окраинах города.

Когда я устроился в чистой постели, на крыше раздались шаги. К дьяволу! Я уже почти привык, что кто-то разгуливает по ночам над головой. Сон пришел быстро.

Улица, петляя, шла вниз с небольшим уклоном. Бранд раскинулся на огромном пологом холме. Разросся город очень давно, задолго до появления в Загорье арнийских чиновников. Поэтому тут не было прямых улиц и площадей, очерченных в границах правильных форм, как в многочисленных Приютах. Оживленные проулки разбегались в разные стороны совершенно хаотично, и чем дальше от главных улиц и городских площадей, тем сильнее они сужались.

Все, как в других старинных городах Большого Орнора. Я ощущал себя как дома на этих тесных городских тропах.

Торговля в Загорье процветала, богател и главный город графства. Бранд очень напоминал мне Лерпо, сразу даже не скажешь, чем именно. Внешне этот город никак не походил на города Семиградья. Ни архитектурой домов-крепостей, таких же массивных, с тяжелыми ставнями на окнах и крытыми дворами, как во всем Загорье. Ни одеждой горожан. На юге больше красок и меньше меха, а кожи нет вовсе. Здесь же, на севере, преобладали куртки темных цветов из дубленой кожи, отделанные мехом. Причем подобным образом облачались не только горцы.

Бранд казался большим плавильным котлом, в котором смешались люди из всех возможных земель и мест. Вероятно, именно этим данный город, расположенный в опасном и неприветливом краю, напоминал мне Лерпо. Мою вторую родину, где о камни десятков причалов плещутся волны теплого и ласкового моря. Здесь также бойко торговали; на центральных улицах не стихал шум и гам. Народ толкался локтями, ругался, звенел монетами в кошелях. Рай для вора.

А ночью Бранд замирал, с тревогой прячась под крепкими крышами, и вдоль фонарей с наступлением темноты проходили лишь усиленные отряды стражи. Арбалетчики и пикинеры из дежурных караулов были единственными, кто решался выйти на улицу после заката солнца. Люди боялись, и отнюдь не работников ножа и топора. Ночной разбой в Бранде давно вымер, причем в прямом смысле этого слова. Вор или грабитель часто не доживали до утра, как и любой другой горожанин или гость города, который вздумал бы прятаться по подворотням. Три ночи, как прибыли в Бранд, и каждое утро слышали рассказы о новых жертвах упырей.

Местные осеняли себя знамениями и делились новостями. В последнее время вампиры как с цепи сорвались. По приказу епископа вскрыли все свежие могилы на городском кладбище и учинили трупам «вампирскую мессу», но упыри не унимались. Горожане кряхтели и снова осеняли себя знамениями. Горцы отличались искренней набожностью, чего давно не увидишь в южных королевствах.

Сумеречье накладывало на Бранд и другой отпечаток. Повсюду много нелюдей. Гномов из торговых экспедиций сновало столько, словно все их шахты истощились разом. Бородачам отвели целый квартал, куда в обязательном порядке селили всех пришлых с Бурых, Седых или Железных гор, как бы те косо ни глядели друг на друга из-за вековой вражды.

Еще больше в толпе шагало орков. В среднем они на полголовы выше людей. В Большом Орноре орков осталось немного, и все их малочисленные селения находились к северу от Долгого хребта. Племена орков изрядно проредили в стародавних войнах с южными королевствами, которые разделили между собой земли нынешнего Сумеречья.

С тех пор оркам отвели самые скудные наделы на границе с Запустением. Пересекать Долгий хребет этому племени запрещалось категорически. Разве что в клетках. Преступников-орков часто продавали на юг, в цирки или зоопарки. Южане всегда восторгались подобными «экспонатами». У меня это вызывало отвращение, близкое к тошноте.

По юности я однажды открыл клетки с орками в зверинце Лерпо, чтобы те смогли сбежать. Но лучше бы им оставаться за решетками: пойманных казнили на потеху публике с необыкновенной жестокостью.

Я не мог ответить тогда на вопрос, зачем вскрыл замки на орочьих клетках. Старик говорил, что во мне играет кровь их расы, но я точно знал, что нет более свирепых бойцов на пиратских кораблях, чем добравшиеся до Краба северные орки. С их бесшабашной боевой яростью не могли сравниться даже их вконец одичавшие собраться — орки из чащоб Зеленого Орнора.

Сумеречье давало оркам относительную свободу. Королевским чиновникам не было до них никакого дела, и, кабы те не нанимались в купеческую стражу или не занимались контрабандой, об их племени давно забыли бы. Орк не существует, пока не пересек горы, или не присоединился к мятежу, или не нарушил закон. Для местных бюрократов, разумеется.

Но на улице не заметить орка трудно. В гордых осанках и прямых взглядах ощущались звериная уверенность в своих силах и решимость принять любой вызов. Война и тяжкие потери пошли на пользу орочьей расе. В лишениях выжили только сильные духом и телом. Поэтому их старались не задевать и лишний раз не беспокоить. Любой конфликт с орком разрешался не в пользу последнего, как происходило и при столкновениях с гномами. Только стражу попробуй дождись — днем городская охрана не баловала своим присутствием, а вооруженный до зубов орк мог внезапно оказаться рядом.

Несколько раз мне встречались и эльфы. На каждого из них был надет ошейник с указанием имени хозяина. Во всем мире осталось совсем мало эльфов, и в любом краю их жизнь — это доля рабов. Встреченные мной в Бранде эльфы являли собой забитых жалких существ с потухшими безжизненными взорами. Бессмертие в ошейнике раба могли выдержать только окончательно поставившие на себе крест. Те, кто не в силах принять смерть от собственной руки. Орки стали железными, эльфы рассыпались в труху.

Глядя вслед поникшей сутулой фигуре с корзиной яблок на плече, я мысленно спрашивал себя: эта ли раса сотворила чудеса, о которых сегодня ходят легенды? Могли ли они пожертвовать собой и наложить на свои леса проклятие, родившее Запустение?

До Бранда мне довелось встретить только одну представительницу расы перворожденных. Слепую эльфийку в таверне Кампо. За три дня в столице Загорья я увидел еще нескольких, и все они смотрели на мир погасшими и безвольными взорами. А ведь еще недавно я хотел развлечься с эльфийкой, да хорошо, что не получилось. Женщина с пустотой вместо души удовольствия не доставит.

Акан рассказал, что город славится не только постоялыми дворами, но и публичными домами. В городе имелось целых два квартала с пикантными заведениями. С проститутками на любой вкус и кошелек и эльфийками для клиентов с самыми завышенными запросами.

Впрочем, в постель к перворожденной я не попал лишь по стечению обстоятельств. В публичном доме, который навестил по наводке Роя, мне досталась совершенно обычная куртизанка рода человеческого. Красивая, ухоженная — притон был не из дешевых, я всегда брезговал недорогими шлюхами, — но вовсе не эльфийка. Их там не оказалось.

Мой выбор чем-то неуловимо напоминал племянницу кардинала Антуана. В комнате с проституткой я представлял, что обнимаю Алису Кайлер, и мне это нравилось.

Все время после того, как мы покинули замок Сош, я испытывал смутное ощущение, что девушка где-то рядом. С удовольствием вспоминал дни, которые провел, общаясь с Алисой, и однажды поймал себя на том, что глупо улыбаюсь, думая о ней. Конечно, это не любовь, подобное случалось и раньше. Увлечение. Я никогда не противился новым романам, ведь небольшое амурное приключение делает жизнь краше.

Из-за угла показалась лавка портного, там должен быть мой готовый заказ. Я тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение. Снова преследовало чувство, что племянница Антуана где-то поблизости.

— Прошу прощения за беспокойство.

Служанка снова присела в реверансе и покинула номер, который занимали я и Фосс. В таверне «У кота» прислуга была вышколена, как в лучших столичных постоялых дворах. И это при том, что гостиница располагалась в нижнем Бранде, где селились купцы средней руки.

За окном быстро темнело. В нашей гостинице, помимо прочего, держали за правило проверять номера постояльцев на надежность внутренних запоров на ставнях, и слуги выполняли эту ежедневную обязанность добросовестно. Я едва не попался на странном для гостя таверны занятии, когда поднялся в номер после кружки эля и проверял оконные петли на скрип. Служанка вошла в комнату без стука. Чтобы скрыть собственный прокол, пришлось разыграть негодование и возмутиться визитом без предупреждения. Мой гнев вогнал молоденькую девчушку в краску, отчего та не заметила, как я спрятал в рукав камзола масленку.

Оставшись один, не поленился подойти к двери и запереть ее на ключ. Потом отворил ставни, чтобы тщательно смазать все петли маслом.

Закрыв окно, проверил пистоли и спрятал их под подушку на своей кровати. С серебряными пулями. Я собирался на охоту. Тварь, которая сидела на крыше, не давала мне покоя каждую ночь, она определенно крутилась около нас. Я не мог больше выступать в роли добычи для хищника, рано или поздно это существо нападет, и нападет в самый неожиданный момент. Пусть первой ударит ночная крыса.

С момента принятия решения покончить с гадиной мне стало почти безразлично, что или кого встречу наверху. Будь то вампир или еще кто-то, но вор, отмеченный Звездой Харуза, опасен для любого. Очень опасен. Магический слух, ночное зрение, бесшумный шаг и умение растворяться во тьме дают реальные шансы удавить любою нечисть. Клянусь именем воровского бога!

— А если придется замки вскрывать… — Я негромко усмехнулся и посмотрел на потолок. — Тем хуже для тебя!

Тварь не такая уж сильная и грозная, я был уверен в этом. Иначе давно проникла бы в комнату к спящим людям. Честно говоря, возникали большие сомнения, что это вампир: какой-то он нерешительный, слабый, что ли, однако лучше перестраховаться и иметь пистоли, заряженные серебром.

Я собирался выйти на крышу в час, когда таверна погрузится в тишину. Ни Фосс, ни кто-либо другой не знали о моих планах на сегодняшнюю ночь. Задача беречь вора до самого сердца Запустения вряд ли может согласоваться с попыткой прикончить тварь, что прячется над нашими головами. Как только Оливер уснет, я отворю окно и поднимусь наверх. Теперь петли не скрипнут, а затейливый карниз внешней стены таверны для меня что лестница. Либо я не вор.

На улице стемнело окончательно, но отходить ко сну было еще рано. Со спокойным и равнодушным видом я направился в обеденный зал таверны. Еще не очень поздно, но трапезная таверны «У кота» опустела наполовину. Хозяин заведения, дородный мужчина с пышными седыми бакенбардами, разочарованно мял свой белоснежный передник. Он весьма напоминал кота. Лоснящегося, сытого. Но не сегодня. Мастер Дольфин разочарованно махнул рукой и скрылся за дверью в кухню.

Страшные слухи о вампирах распугали добрую половину завсегдатаев постоялых дворов во всей округе. Ежедневная кровавая жатва упырей оказалась слишком обильной даже по меркам горожан Бранда. Люди с наступлением сумерек, за час-два до окончательного воцарения темноты, торопились в свои дома.

Но человек есть человек. Страх перед вампирами разогнал только половину гостей питейных заведений. Да и отчего не выпить, не посидеть, не поговорить, если снимаешь комнату в этой же таверне?

Бывший наемник откинулся на спинку лавки и с довольным видом набивал курительную трубку. Оливер пользовал табак исключительно из Кантонов. Фосс пребывал в одиночестве, хотя я отсутствовал совсем недолго. Ни Роя, ни Шрама, ни Морока. Тем лучше, удобный случай поговорить наедине.

— Когда мы выступаем? — Я устроился напротив наемника.

Оливер словно не заметил меня. Глядя в сторону, Фосс затянулся и выпустил три колечка. Весь его вид говорил, что я пристал с разговором не вовремя. В момент, когда хочется уйти от мыслей, терзающих каждый день, не очень-то расположен к разговорам, особенно если тебя только-только оставили в покое. Даже Оливер не железный и может позволить себе несколько минут блаженного ничегонеделания.

— Фосс, — раздраженно сказал я и попытался поймать его взгляд. — Мне кажется, меньше остальных о нашем походе знаю я. Но я не собираюсь идти в Запустение, как слепой и глухой!

— Ты готов нарушить свое слово? — У Оливера дернулась скула. Наемник вперил в меня свой пронзительный взгляд. Моя уловка удалась. Намек, что я могу отказаться от похода, должен был вывести его из равновесия. Я хотел получить от этого разговора больше, чем привычные фразы, мол, заберемся поглубже в проклятые эльфийские леса, а там видно будет. Я действительно не желал идти в неизвестность.

— Не в моих обычаях забирать данное ранее слово, я его сдержу. Но… — Я смотрел прямо в глаза Оливера и старался не отвести взгляда. Сделать это было, прямо скажем, очень непросто.

— Что «но»? — Наемник посмотрел в сторону, шумно выдохнул и выпустил изо рта табачный дым.

Я победил!

— Но я хочу знать о нашем походе все, что знаешь ты! Либо мы идем в Запустение вместе, либо я сам ищу способ рассчитаться с твоим Хозяином. — Я особо выделил два последних слова. Я блефовал. Ринуться в Запустение в одиночку — почти верное самоубийство, но вор никогда не должен идти на дело, не зная, как добраться до цели. Вор не должен отдавать свою судьбу в чьи-то руки. Я ночная крыса! Вор! А не марионетка, которую выкинут при первом удобном случае. Смолчи сейчас Оливер, и я бы уверился, что арнийский первосвященник отказал мне в праве на возвращение из Запустения.

— Мы выступаем через два дня. Столько нужно, чтобы Морок утром забрал полученный груз, доставил его своим людям и вернулся сюда. Потом мы идем с ним на север до родовой стоянки орка. — Оливер пыхнул дымом и грязно выругался. — Там мы пересаживаемся на лодки и на несколько дней углубляемся в леса. Идти будем по Черной речке, это быстрей и безопасней, чем по земле. Черная речка спускается с гор и поворачивает к Запустению как раз недалеко от стоянки Манрока.

Оливер говорил нехотя, и я никак не мог уловить, оправдались мои подозрения или нет. Но Фосс точно не собирался рассказывать мне этого раньше.

— Поплывем до Гнилого водопада. Спустимся вниз. Наша цель — добраться до места, где Черная впадает в Тарту. Когда-то по ней ходили корабли до эльфийской столицы. Что там сейчас, не знает никто. Кроме того, что именно там наша цель.

— Это все?

— Нет. Дальше Гнилого водопада никто не заходил. По старым картам от водопада до устья Черной речки расстояние в три раза большее, чем мы пройдем со дня входа в Запустение. Это если напрямик.

— Почему не зайти в Запустение сразу через Тарту? Из-за того, что нам придется огибать весь материк? — Я бы предпочел продлить наше путешествие в разы, зато добраться до великой эльфийской реки со стороны безопасных прибрежных морей. Лучше обогнуть полматерика и миновать половину стран Большого Орнора, чем один день идти через Запустение.

— Тарта слишком опасна в своем устье даже по меркам Запустения, — отрезал Фосс. — Теперь все. — Оливер поднялся. — Я — спать, — буркнул он. Состоявшийся разговор был решительно не по душе наемнику.

— Подожди! Антуан просил не сообщать мне маршрута?

Мгновение Оливер медлил с ответом:

— Он приказал мне не делать этого.

Наемник выглядел странно, я никогда не видел его таким. Он был и рассержен, и одновременно сбит с толку.

— Почему тогда ты рассказал?

Вместо ответа Фосс двинулся к лестнице на второй этаж. Когда я уже решил, что разговор окончен, Оливер, не оборачиваясь, бросил последнюю фразу:

— Не знаю.

Несколько долгих минут я переваривал беседу. Разговор с Фоссом показался мне откровенным, но ответа, на который я рассчитывал, по-прежнему не было. Не прояснилось, входит в планы Антуана мое возвращение из Запустения или нет. Возможно, кардинал не давал Оливеру указаний держать со мной ухо востро, иначе тот не откровенничал бы про маршрут. А может, это, наоборот, означает, что мне суждено остаться в Запустении, унеся все тайны экспедиции в могилу.

Только одно обстоятельство было явным. Прямой указ не раскрывать вору детали будущего похода означал, что Антуан не доверяет мне и полагает, что я могу сбежать до того, как наш отряд войдет в эльфийский лес. А раз не доверяет сейчас, то как верить вору, ночной крысе, потом, когда вор узнает гораздо больше тайн арнийского первосвященника?! Я остался при своих сомнениях.

Таверна потихоньку пустела. Люди отправлялись спать раньше обычного, слухи о разгулявшихся в последнее время упырях не способствовали долгим посиделкам. Вино и эль почему-то поглощались народом с меньшей охоткой. К полуночи гости в таверне «У кота» остались лишь за тремя столиками. Фосс поднялся наверх уже часа три назад. Пора!

По-воровски тихо, разве что открыл замок ключом, я проник в наш номер и замер у окна. Бывший наемник мирно спал, сверху также не раздавалось ни звука, только шумел ветер за окном. Обостренный магией слух не улавливал ничего подозрительного.

Я неспешно вооружился. Два пистоля, бракемарт в плотных ножнах, поясной кинжал, один засапожный нож и два метательных в рукавах. Черный плащ с глубоким капюшоном, маска на лице и перчатки сделали меня одним целым с темнотой.

Некоторые утверждают, что могут почувствовать во сне близкую опасность либо чужого человека, и просыпаются. Возможно, но только не в том случае, если рядом ночная крыса. Особенно когда она использует всю воровскую магию. Никто и никогда не проснется, если я крадусь рядом в ночной тьме. Николас Гард мог бы быть не только вором, но и убийцей.

Под мерный храп Оливера я отворил окно и, ухватившись за карниз, начал медленно подниматься наверх. Сердце бешено колотилось. Мне показалось, что на крыше прямо над головой раздался давешний шорох. Отсчитывая в голове секунды и обливаясь холодным потом, я подтягивался выше.

Время кажется вечностью, когда смерть близка и ничего не можешь предпринять для своей защиты. Беспомощность и уязвимость превращают каждое мгновение в бесконечно долгое. Но я наконец очутился на крыше и спрятался за большой плоской трубой. Я потянулся сразу ко всем воровским талантам, в ночной темноте магия Харуза делала меня сверхчеловеком. Я видел сквозь мглу очертания любых предметов, даже безлунной ночью, а слух помогал там, где магический взгляд гасили тени.

Все мои воровские таланты обострились до предела. На крыше находился я один. Я не шевелился, став частью тени дымоходной трубы. Ночь и магия слили меня с ночной мглой воедино. Я ждал. Мне казалось, что ждать придется недолго, и предчувствия не обманули.

На крыше появился кто-то еще. Или что-то. Несколько мгновений назад я понял, что не один: кожей ощущалось чужое присутствие. Трудно объяснить, как почувствовал появление кого-то другого, но теперь в ночи прятались двое.

Широкий поясной ремень успокаивающе отягощало оружие. Рука крепко сжала рукоять длинного двенадцатидюймового кинжала; другая легла на пистоль, снаряженный серебром. Моей целью, скорее всего, был не человек или кто-то иной из смертных рас Орнора. Противник ступил на крышу совершенно бесшумно. Я не видел ни движения, ни новой тени. Но он был здесь!

Я вжался спиной в кирпичную кладку дымохода и отмерял удары сердца, не шевелясь, дыша как можно медленней и тише. Ничего не происходило. Только усиливалась тревога и появились первые признаки страха. Слух не улавливал ничего. Видна была лишь часть крыши. Труба позади скрывала добрую треть кровли.

Выпрямившись во весь рост, я окинул взглядом крышу. За дымоходом никого! Но тварь, на которую я охотился, подкралась ближе. Взгляд буравил тени, я слышал только шум ветра и редкие звуки спящего города, а она сделала еще один невидимый шаг. Воровской нюх на опасность не оставлял сомнений. Я похолодел. Охотник превращался в дичь. Попытаться уйти, слившись с ночной мглой? Мне казалось, что это будет самым разумным… Со мной заговорил страх. Поддайся! Беги!..

Надо действовать, чтобы побороть панику! Чертыхнувшись, решительно направился к центру кровли. Теперь я не прятался. На самом верху было относительно пусто. Тварь не сможет приблизиться вплотную ко мне, не обнаружив себя. Я увижу ее за мгновение до хищного прыжка. Этого должного хватить, чтобы встретить ее ударом или выстрелом. Этого хватит!

Я обнажил бракемарт и положил один из двух пистолей в левую ладонь. Так стоял посреди крыши и ждал.

Сквозь тяжелые предзимние тучи пробился рваный лунный свет. Тень у трубы в двух десятках шагов от меня выпрямилась. Черная, как ночь, человеческая фигура оказалась безоружной. Ее очертания словно бы сливались с окружающей тенью, но руки отчетливо различались под еще не скрывшейся луной. Они были пусты. Тень подалась вперед.

Я выстрелил. Нажимая спусковой крючок, понял, что промахнулся. С невероятной быстротой тень кинулась ко мне по кромке крыши. Отбросив пистоль, метнул нож в смазанное черное пятно и прыгнул в сторону. Снова бросил нож, целясь в движение, пойманное боковым зрением. Развернулся и выставил пред собой бракемарт. Крыша была пуста.

Шорох сзади и сильнейший толчок в спину сбили с ног. Я покатился к краю кровли, грохоча клинком бракемарта по черепице. Я потерял ориентацию и стал совершенно беспомощным, пока катился вниз. Упершись боком в парапет кровли, вскочил на ноги и снова выкинул вперед клинок, целясь в горло тени. Та оказалась рядом!

На сей раз я не промахнулся. Но бракемарт пришлось откинуть в сторону, поскольку он угодил в ловушку щелкнувшей даги. Лезвие уперлось в основание одного из двух боковых раздвижных клинков фехтовального кинжала. Мой противник не нежить! Сквозь собственное сбившееся дыхание я услышал чужое. Взгляд поймал его глаза. Это спасло жизнь! Во вражеском взоре мелькнул сигнал об ударе! Вторым кинжалом мне целили под ребра.

Оставалось только прыгнуть с крыши. Я полетел спиной вниз. Каким-то образом удалось перегруппироваться и приземлиться на ноги, но потом я все же свалился на спину. Удар о мостовую словно выдернул все внутренности, а потом кое-как впихнул обратно. В глазах потемнело, дома вокруг меня качались, словно при морском шторме. Нужно встать!

Я поднялся и посмотрел на крышу. В следующее мгновение уже выстрелил по тени на краю кровли, но снова попал в пустоту.

— Проклятье! — вырвалось у меня. Мой противник скрылся за парапетом.

Послышались шум и гул голосов, они раздавались со всех сторон. Я поспешно стянул с лица черную маску и вогнал бракемарт в ножны. Скоро меня обступила невесть откуда взявшаяся толпа. Мир все еще шатался передо мной. Я оперся о фонарный столб, чтобы не упасть из-за подкашивающихся ног. Меня плотно окружали громко галдящие ночные постояльцы из нашей таверны и соседних гостиниц, кто-то из прислуги.

— …вышел прогуляться и увидел, как с крыши смотрит какая-то тварь. Тогда выстрелил в нее. — Я вдруг понял, что это звучит моя речь. Я как будто слышал себя со стороны, в голове шумело, было трудно сфокусировать взгляд.

— Прогуляться! — зарычал кто-то.

Справа от меня с налитыми бычьей злобой глазами стоял Джон. За нами маячила грузная фигура Акана; тот успокаивающе похлопывал по могучим плечам арнийца. Оливера я не заметил. Окна нашего номера выходили на противоположную сторону таверны. Когда прозвучали выстрелы, наемник спал и, должно быть, еще не спустился.

Шрам ругнулся и, взорвавшись, кинулся на меня. Я дернулся на шаг в сторону от столба, но уйти от удара не удалось. Огромный кулак крепко врезал мне по лицу, разбил губу и опрокинул на мостовую. В глазах снова потемнело.

— Какого!.. — процедил я, сплюнув на булыжники солоноватую кровь, и поднялся на ноги.

Рой и еще несколько человек повисли на яростно сопящем Шраме. Он смотрел на меня бешено вращающимися глазами, но ничего более не предпринимал. Либо просто не мог это сделать, поскольку был скручен навалившимся на него народом.

Чего не скажешь обо мне. В ушах все еще звенело, однако удар странным образом прояснил сознание. Я вперил взгляд в Джона. По моей челюсти текла кровь, внутри закипела мстительная злость.

— Отпустите его! — произнес я. — Мы сами разберемся!

— Немедленно прекратить! — сзади раздался громкий властный окрик. — Я сказал, немедленно прекратить! Или мигом окажетесь за решеткой! Бросить оружие!

Из-за проулка выскочили офицер городской стражи и десяток рядовых. Стражники почти бежали. На нас нацелились алебарды и тяжелые шпаги.

Я вынул из-за пояса оставшийся при мне разряженный пистоль, кинжал и, отстегнув ножны с бракемартом, положил все оружие на землю. Немного помешкав, простился и с засапожным ножом. Затем продемонстрировал ладони офицеру. Тот удостоверился, что мои руки пусты, и потребовал освободить Джона с предупреждением о необходимости подобающего поведения.

— Что здесь произошло? — требовательно спросил офицер.

На его плече светлел лейтенантский бант. Манера держаться явно говорила, что он происходил из дворян. Посеребренная кираса на мундире из дорогой ткани свидетельствовала не только о родовитости, но и о сегодняшнем благополучии его фамилии. Сочетание знатности и богатства в офицерской среде большая редкость, ведь мелкие дворянские фамилии, коих в Арнии большинство, давно разорились. Их отпрыскам остались только имя да скромное служивое жалованье.

— Господин лейтенант… — Я склонил голову в учтивом поклоне, как подобает законопослушному подданному короля Герарда, и изложил только что озвученное: увидел на крыше чью-то тень и выстрелил в нее.

Офицер слушал вполуха, то и дело поглядывая на небо. С туч срывались первые капли холодного осеннего дождя. Как только я закончил, последовал требовательный вопрос к Джону:

— Теперь вы. Что здесь случилось и почему вы напали?

У офицера были крупная фигура и щербины на большом лице, подходившем скорее для зажиточного мельника. Однако он подчеркнуто держался дворянских манер и обращался исключительно на «вы», чтобы сгладить впечатление от своей фермерской рожи.

Шрам угрюмо покосился в мою сторону. Присутствие стражи и накрапывающий дождь охладили его, сопение стало тише, но взгляд все еще буравил меня.

— Обознался, — прохрипел себе под нос Джон.

— Обознался?! — вскипел офицер. Его сытое лицо настолько побагровело от гнева, что это было заметно даже при неровном свете фонарей. — Обоих в комендатуру до выяснения!

Лейтенантская перчатка властно ткнула в сторону Шрама и затем указала на меня.

— Господин капитан! — Перед начальником стражи вдруг выплыла заискивающая физиономия Роя. — Позвольте мне…

— Лейтенант! — напыщенно перебил его офицер. Гнев быстро сменился ухмылкой. Очень самодовольно и оттого глупо, однако я попридержал свои мысли.

— Простите великодушно, господин лейтенант! Позвольте все объяснить… — подобострастно продолжил Акан. Роль просителя выглядела очень убедительно. Не хуже, чем образ тюремщика из королевской тюрьмы. Куда делся привычный, вечно благодушный толстяк? Теперь горец был заискивающим ничтожеством, каких любит доить всякий властный чин. Особенно из городской стражи и особенно только что повышенный просителем в звании. Акану бы в лицедеи податься!

Продолжая унижаться и переминаться с ноги на ногу, Рой уговаривал офицера ограничиться ордером об уплате штрафа. Когда горец, словно невзначай, переложил из одного кармана в другой пухлый кошелек, лейтенант снизошел до уговоров.

— Дождь пошел. Продолжим разбирательство под крышей, — констатировал офицер, велев смутьянам следовать за ним. Мы повиновались и в окружении стражников направились в наш трактир.

Каждый приличный постоялый двор в купеческом квартале имеет кабины, где уважаемые гости могут обсудить сделку без лишних ушей и глаз. Общий зал трактира «У кота» был разделен стенкой из полированного бруса. В меньшей части, которая составляла примерно четверть площади трапезной, располагались кабины. Офицер посадил меня рядом с собой в одной из них, а Джон и Рой устроились напротив. Рядовые стражники расселись по лавкам в общем помещении.

На темно-зеленое сукно стола лег небольшой лист желтой бумаги из городской типографии. Ордер на уплату штрафа, куда офицер должен был вписать имена возмутителей ночной тишины. Начался откровенный торг. Споря и одновременно лебезя, Акан постепенно выкладывал перед офицерским чином стопку серебряных монет.

— За беспокойство и чтобы сгладить недоразумение, — приговаривал каждый раз Рой, кладя еще одну монетку. Сколько он выложил серебра, я не считал, только постоянно косился на Джона. Тот отвечал мне мрачным взглядом. Какого дьявола он набросился на меня?

Посреди торга в кабинку заглянул Оливер, лицо наемника ничего не выражало. Снаружи раздавался гвалт, поднятый стражниками. Не сказав ни слова, Фосс поспешил удалиться. Его визит стоил Рою пары дополнительных монет.

Когда тревога господина лейтенанта за общественный порядок улеглась и утихла под слоем звонких кругляшей, он затребовал чернила и перо. После небольшой назидательной речи офицер начал долго, по буквам, заполнять ордер на штраф. Грамотности в нем было куда меньше, чем властной наглости и жадности. Лейтенант вписывал имена, которыми назвались я и Шрам. Вызванный сонный трактирщик подтвердил подлинность наших имен, других-то он и не знал, после чего удостоверил ордер свой подписью.

— Вот это с утра будет в комендатуре, — покончив с формальностями, сказал лоснящийся от довольства офицер и ткнул толстым пальцем в ордер. — А вам двоим завтра надлежит явиться туда же для уплаты штрафа.

Рой, Джон и я поднялись. Я встал с явным облегчением. Лавка оказалась очень жесткой, а господин лейтенант был малограмотной свиньей. Ему потребовался едва ли не час, чтобы заполнить ордер — вписать туда несколько слов. В общем зале гостей, кроме стражи, уже не наблюдалось. С явным нетерпением на лицах уставший трактирщик и две измотанные служанки ждали, когда мы закончим. К их разочарованию, лейтенант никуда не торопился:

— Мне подогретого вина, а моим людям эля.

Я поднимался по лестнице в свой номер. Позади грузно топал горец, разделяя своей широкой спиной меня и Шрама.

— Завтра с утра вместе с Оливером все обсудим, — буркнул Рой. — Это обоим ясно?

— Ясно, — произнес в сторону остывший арниец и молча направился к своей двери.

Я кивнул Рою и также двинулся к номеру. Кстати, где Фосс? Не мог же он снова лечь спать? Мрачное лицо бывшего наемника предвещало тягостный разговор. Щелкнув замком, зашел в номер. Свет от коридорного светильника падал сквозь дверной проем прямо на распахнутое окно. Фосс, не шевелясь, лежал на залитом кровью полу.

— Сюда! Помогите! — закричал я, метнувшись к Оливеру.

Бывший наемник, опрокинувшись навзничь, лежал без сознания у окна. Из узкой раны на горле в темную лужу под спиной Фоссато стекала кровь. Разрез с чуть рваными краями был отчетливо различим даже в полуосвещенном номере.

Я схватил руку Оливера, пытаясь найти пульс. Он еще был жив, пульс частый, но удары сердца едва прослушивались. Жизнь уходила с каждой каплей крови. Стащив скатерть со стола, я упал на колени перед Фоссом, смял угол толстой материи в импровизированный тампон и приложил к ране. Затем положил голову Оливера себе на колени. Нельзя допустить ток крови вверх и попадание в глотку, иначе он захлебнется.

По лестнице громыхали кованые сапоги. Первыми в номер влетели стражники и две служанки, потом Рой, хозяин таверны, Джон и лейтенант с вытянувшимся лицом. Комната наполнилась галдящим людом, показались другие постояльцы гостиницы. Я прокричал о чистых бинтах и поменял намокший кусок скатерти на новый. Поток крови уменьшился, но ненамного. Фосс умирал.

— Надо переложить его на кровать, — рядом присел покрасневший от волнения мастер Дольфин. — Скорей!

Джон и трое стражников перенесли Оливера на постель. Служанки положили кучу подушек под его спину, придав раненому сидячее положение. Хозяин таверны поправил голову Фоссато, так чтобы она наклонилась вниз. Рядом сквернословил Рой. Тяжело дыша, трактирщик отодвинул меня от бывшего наемника, неожиданно расторопными движениями, без суеты, перевязал горло чуть ниже раны и приложил к ней сложенные в трубочку бинты, поданные кем-то из прислуги. Кровотечение заметно уменьшилось. Законы графства обязывали хозяев гостиниц уметь оказывать врачебную помощь.

Я отошел к окну, чтобы перевести дух и глотнуть свежего воздуха. В забитом людьми номере становилось душно. Моя одежда пропиталась кровью, руки и лицо испачкались.

— Почему ставни открыты? — рядом появился Рой. От былого весельчака не осталось и следа. Джон, приблизившийся к нам, был не менее мрачен. Однако в мою сторону косо не смотрел.

— Не знаю, — сказал я. — Когда поднялся сюда, ставни были распахнуты.

Я описал первые мгновения после того, как обнаружил лежащего на спине Оливера. Мы переглянулись. Кто-то напал на него. Я был уверен, что это тот человек, с которым дрался на крыше, но не мог озвучить свое предположение. В комнате, полной народа, не до приватных разговоров.

Зачем темная фигура попыталась убить Фосса, и как она проникла в номер? Спина вдруг покрылась холодным потом. Это я оставил окно открытым, когда вылез наружу! Взгляд упал на лежащего без сознания Фоссато… Я выругался вполголоса.

По коридору вновь затопали солдатские сапоги. В сопровождении двух стражников в номер вошел священник в темно-коричневой рясе с красным крестом над сердцем, какую носили только инквизиторы.

— Отец Томас. — Трактирщик поспешно поклонился и отошел от Оливера.

Церковник не обращал никакого внимания на владельца гостиницы, словно того не существовало. Пожилой лысеющий мужчина с белой коротко остриженной бородкой внешне совсем не походил на представителя конгрегации Вселенской инквизиции. Он скорей напоминал доктора или мага-лекаря. Но отец Томас был именно инквизитором, позже я узнал его полное имя — Томас Велдон. Священник остановился у постели Оливера и пристально осмотрел раненого; впрочем, не прикасаясь к нему. Без прикладывания тканевых тампонов кровь снова обильно потекла из раны бывшего наемника.

Я дернулся, чтобы указать инквизитору на усилившееся кровотечение, но Рой предупредительно покачал головой.

Отец Томас задумчиво погладил бородку и, не сводя взора с Фоссато, пожелал, чтобы посторонние покинули комнату. Железные нотки в голосе инквизитора точно так же не соответствовали образу доброго доктора, как и темно-коричневая ряса самой грозной и страшной конгрегации матери-церкви.

После появления инквизитора число зевак в комнате поубавилось. Остались лишь несколько стражников, лейтенант, трактирщик с одной служанкой и наша троица.

— Вы сопровождали укушенного упырем?

Не вынес ли церковник приговор Оливеру, с ходу заявив об укусе вампира? Велдон оглядел меня, Роя и Шрама, уделив особое внимание моему окровавленному наряду. Его проницательный ледяной взгляд буравил насквозь, рядом с инквизитором становилось очень неуютно.

— Да, святой отец, — произнес Акан. — Мы — товарищи раненого…

— Хорошо, — перебил его инквизитор, — вы тоже останетесь здесь.

Церковник говорил приказным тоном, не терпящим возражений. Он снова повернулся к Фоссу. На сей раз инквизитор возложил ладони на голову бывшего наемника и принялся читать молитвы.

Я тихо ругнулся. Он же угробит его! Кровь молитвами не остановить! Нужно приложить бинты к ране. Когда шагнул вперед, тяжелая лапа Роя легла на плечо:

— Стой тихо!

Монотонное звучание молитвы заполнило комнату. Инквизитор не повышал голоса, но его речь будто охватила все пространство вокруг. Голос священника дрогнул, и он убрал руки от головы Фосса. Вместо раны на шее появился рубец шрама. Церковник оказался сильнейшим магом-врачевателем!

— Рана заживлена. Господь милосерден, укус не задел жизненно важных артерий, но дьявольская тварь сильно толкнула его. Падая, ваш друг ударился затылком о край столешницы и теперь в беспамятстве, — тоном опытного врачевателя произнес Велдон, подходя к нам. — Ныне его жизнь вне опасности. Вот душа…

Голос выдавал сильнейшую усталость, но взглядом инквизитор все так же давил на нас. Под личиной лекаря с седой бородкой скрывался человек, в черных глазах которого все остальные являлись закоренелыми грешниками.

— Кто обнаружил несчастного? — спросил священник.

— Его заметил я, святой отец.

— Тебе крайне повезло, сын мой. Его нашли очень вовремя, он потерял много крови. Сейчас без сознания, а мог бы уже и преставиться. Без исповеди!

Теперь Велдон смотрел только на меня. Говорил, что я вовремя обнаружил Фосса и тем самым спас ему жизнь, но за словами церковника отчетливо слышалось обвинение в мой адрес.

— Упырь укусил вашего товарища в шею, — продолжил инквизитор. — Вы понимаете, что это значит?

Рой хмурился, но молчал. Я посмотрел на Джона, у того проступил круглый желвак на правой щеке. Оба они выглядели так, словно видели у кровати Фоссато палача. У меня имелось что возразить церковнику, ведь я точно знал, что Оливера ранил не вампир, однако про это лучше было помолчать.

Священник повернулся к постели Оливера.

— С этой ночи он отдается на попечение церкви, — резюмировал отец Томас. — В аббатстве Маунт исцеляют души и спасают всех, кто пострадал от когтей и клыков нечисти. Сие чадо Господа найдет помощь и покой в том святом месте, как и все остальные.

Рой шумно засопел. Шрам тихо забубнил проклятья, его кулаки сжимались и разжимались. Но мы перестали существовать для инквизитора, он нас не замечал. Все его внимание переключилось на лежащего в беспамятстве Оливера.

— Господин лейтенант! — неожиданно для меня обратился священник. Сейчас в номере остались только мы, Велдон и офицер с несколькими солдатами. Все прочие исчезли, даже трактирщик.

— Да, святой отец. — Лейтенант услужливо вытянулся во фрунт. Вся его спесивость куда-то исчезла.

— Вы знаете, что должны делать.

— Да, святой отец, — повторил офицер и обратился к нам: — Господа, вынужден подвергнуть вас аресту.

Я растерянно посмотрел на Роя, а затем на офицера. Семеро стражников за его спиной решительно развернулись в нашу сторону, обнажив оружие.

— Слушайте его и без глупостей, — процедил Акан и уже громче произнес для присутствующих: — Мы, безусловно, подчинимся требованиям закона.

Под конвоем мы спустились вниз, словно преступники, только без цепей. В общем зале на лавках сидели солдаты, а у стойки трактирщика переговаривались еще два инквизитора. Один — молодой и длиннющий, второй — средних лет. Под рясой старшего проглядывало изрядное брюшко. Оба церковника разительно отличались от отца Томаса. У них тоже имелись крестные кресты, но взгляд не цеплялся за темно-коричневые одеяния и не возникало гнетущего ощущения угрозы.

Никого другого в обеденном зале не было: ни прислуги, ни постояльцев, ни хозяина гостиницы. Акана снова усадили напротив лейтенанта, а меня и Джона вывели из помещения. Я успел наскоро умыться в бадье с водой и смыть кровь.

На улице вокруг постоялого двора сновали стражники. Сколько же их сюда нагнали?

Офицер препоручил нас десятку солдат, те повели к городской тюрьме, а Рой задержался на постоялом дворе в обществе господина лейтенанта и наконец-то отыскавшегося в закутках гостиницы сонного мастера Дольфина. Требовалось составить опись сундуков и тюков арестованных, которые будут храниться в гостинице во время нашего заточения. Конечно, до тех пор, пока мы в состоянии платить за хранение, если срок оплаты истечет, а мы все еще будем под стражей и откажемся или не сможем оплачивать услуги, все имущество перейдет в собственность казны. Не окажись офицер столь медлительным при заполнении бумаг, нас бы отконвоировали в тюрьму втроем. Все сундуки успел забрать Морок, и, за исключением личных вещей, в номерах ничего не осталось.

Я и Джон молча передвигали ногами. Покинув взбудораженный и наполненный стражей гостиничный квартал, мы вступили на мостовые спящего ночного города. Улицы хорошо освещались, как и во всех городках Загорья, но повсюду было безлюдно. Лишь дважды повстречались другие наряды стражи. Постепенно светало.

Тюрьма размещалась в северной части города, за периметром внутреннего бастиона Бранда. Перед нами предстал приземистый старый замок, довольно значительный по занимаемой территории. Стены опоясывал неглубокий, как мне показалось, ров с водой, через который вел каменный мост.

Мы прошли через наполовину раскрытые ворота южной башни мимо дюжины зевающих пикинеров и повернули направо. Тюремное здание из грубого темного камня пристроилось к стене в западном крыле бастиона. Почти во всех окнах виднелись побуревшие от времени железные прутья. В противоположной стороне за казармами и складами стоял дворец генерал-губернатора Загорья. Я помнил, весьма интересные бумаги лежали в надежном месте. Однако сейчас мне было не до Конрада Дамана.

За тяжелыми двустворчатыми дверями тюрьмы, обитыми крашеными металлическими листами, находилось просторное квадратное помещение с двумя зарешеченными дверями справа и слева от входа и лестницами, ведущими вниз и вверх. Нас направили на второй этаж, где передали капралу с несвежим лицом, длинными черными усами и мешками под глазами. За его спиной на кушетках развалились четыре стражника, все они спали. Конвой ушел.

— Имена, — буркнул капрал, взял перо из заляпанной чернильницы и открыл толстую тетрадь. На нас он не смотрел, наши руки не были связаны, и мы вполне могли бы прибить подофицера и остальных спящих тюремщиков. Все непродолжительное время ареста с нами обходились сносно, а для меня даже непривычно учтиво. Ни лейтенант, ни его солдаты не позволили себе тычков, оскорблений и всего остального, что должен испытать каждый заключенный. Я все время поглядывал на Шрама и, пока были в таверне, на Роя. Если не считать мрачных физиономий, мои компаньоны вели себя абсолютно спокойно, и я решил не форсировать события.

Вероятно, арест спутников или близких родственников пострадавших от нечисти — в Загорье рядовое явление, требуется он для спокойной отправки выжившего в лапах дьявольской твари в это самое аббатство Маунт. Может быть, там просто клиника? Хотя вряд ли: Акан и Шрам восприняли сказанное инквизитором очень неспокойно. Нас арестовали, чтобы не сорвались и не помешали вывезти Фосса за город. Равнодушие же стражников легко объяснялось нашим положением. Мы были временно задержанные, а не преступники, которых легко обобрать до нитки, и никто слова не скажет. Нас даже не обыскивали.

— Следуйте за мной. — Гораздо сноровистее, чем давешний лейтенант, вписав названные нами имена в документ, вислоусый тюремщик встал из-за стола и направился в коридор, заворачивающий вправо.

Мы молча направились за ним. Сразу за поворотом коридора, плотно облепленного факелами и массивными дубовыми дверьми с небольшими окошечками, тюремщик остановился.

— Это ваша, — сказал он и лязгнул замком двери одной из камер. Мы вошли внутрь. — Жрачка и вода будут в полдень. Для нужника подойдет вон то ведро. Кто-то из вас вынесет его днем, когда доставят еду. И учтите, у нас приличное заведение, не чета тому, что внизу, в подвале.

Хохотнув без видимой причины, капрал захлопнул дверь и снова загремел замком.

Камера имела размеры семь шагов в длину и три в ширину. Высоко, под самым потолком, виднелось узкое окошко с решеткой, из него в камеру падал тусклый серый свет раннего утра. Было сухо. В четырех углах лежали кучки высушенной травы, что меня изрядно удивило. Ни сырости, ни прелости.

— Впрямь приличное заведение, — произнес я и устроился на соломе. Как же здорово растянуться! День был долгим, а трудная ночь — еще длиннее. Кучка приятно пахнущего сена казалась сейчас мягкой постелью.

В противоположном углу лег Джон. Я периодически поглядывал на него, памятуя о последней стычке, да и вообще… Но с момента, когда нашли потерявшего сознание Оливера, он не проявлял агрессии в мой адрес. Сейчас Шрам уставился в потолок и задумчиво жевал соломинку.

Очень хотелось спать, однако в голове все время крутились мысли о Фоссе. Беспокойство за бывшего наемника не удивляло, ведь совместное предприятие, в котором ты или пан, или пропал, сближает.

— Что будет с Фоссом? — спросил я. — Церковник говорил о каком-то аббатстве.

— Аббатство Маунт, — ответил Шрам и, в сердцах выругавшись, снова стал похожим на самого себя. — Проклятый пепел! Аббатство Маунт — что твоя тюрьма!

Арниец вскочил на ноги и принялся мерить камеру шагами, выплевывая ругательства. Я терпеливо ждал пояснений, не пытаясь успокоить взбешенного Шрама. С ним придется неопределенное время делить замкнутое пространство.

— Скоро четыре года, как я ошиваюсь в Загорье, — продолжил Джон, усевшись на свое место. — Порой доходили рассказы, как кого-нибудь из здешних или гостевых кусали упыри либо прочая нечисть. Кто был мертв, того упокаивали.

В груди появился холодный комок. Я вспомнил обряд упокоения деревенского вампира, его жуткие глаза с почерневшими белками без зрачков, забрызганного кровью сельского священника. Одно из самых страшных и неприятных воспоминаний за мои четверть века.

Шрам сплюнул и, найдя новую сухую соломинку, заговорил вновь:

— Кто жив, того отвозят в это аббатство. Я не слышал, чтобы из Маунта возвращались. Попасть туда — все одно что получить тюремный срок до конца дней.

— Нужно вытащить Оливера. Далеко до аббатства?

— Не знаю. Ждем Роя, — ответил Джон, покачиваясь и роняя крепкие ругательства про тюрьму, церковь, нечисть, эльфов, упырей и все треклятое Загорье вместе с Сумеречьем и Запустением. Он определенно не находил себе места из-за бездействия, покуда Оливер пребывал в цепких лапах инквизиции.

Я же буквально проваливался в сон. Ждем Роя, а сейчас спать. Пока он не появится в камере, предпринимать что-то бессмысленно. Засыпая, вдруг поймал на себе пристальный взгляд Шрама и даже сквозь тягучую дремоту понял, что он смотрит на меня как-то по-новому. Без обычной бычьей злобы.

Хорошо, не рассказал ему, что нападавший проник в комнату из-за меня…

После череды взрывов бастион погрузился в тишину. Мы замерли, вслушиваясь в происходящее за тюремным окном. Несколько мгновений не доносилось ни звука, а потом послышались возбужденные голоса, которые быстро переросли в громкий гул растревоженного человеческого муравейника. Кто-то постоянно требовал воды, перемежая ор отборными ругательствами.

— А ну-ка. — Рой встал на колено рядом с окном.

Шрам живо скинул сапоги и взобрался на спину горцу. Кряхтя и отдуваясь, раскрасневшийся Акан тяжело выпрямился.

— Что там? — спросил он.

— Дым. Похоже, пожар. У колодца рвет глотку офицер из драгун, остальные таскают воду.

— Что еще?

Вместо ответа арниец спрыгнул на пол.

— Больше ничего, — сказал он. — Видно из окна препаршиво.

Рой сделал глубокий вдох, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Семифутовый Джон весил изрядно.

— Давай, вор, действуй, — обратился ко мне толстяк.

Я легко вскрыл замок и осторожно приоткрыл дверь.

— Пусто.

Не сказать, что сердце бешено колотилось, но внутреннее напряжение определенно присутствовало. Трое безоружных шли на пятерых стражников, сон которых явно улетучился после недавнего грохота.

Сняли по паре факелов со стены и затушили огонь, чтобы свет не выдал, пока будем красться по тюрьме. С этими деревяшками в руках тихо двинулись дальше. Лучше, чем ничего. Открывать остальные камеры, чтобы толпа арестантов смела стражу, мы не стали. Скорее всего, там такие же случайные заключенные, как трое купцов из постоялого двора «У кота». Не сговариваясь, решили, что толку от них будет мало. Да и как-то тихо за дубовыми дверьми; возможно, нет никого.

Первым крался арниец. Достигнув поворота коридора, Джон заглянул за угол.

— И там пусто, — произнес он.

В помещении с кушетками и столом, где равнодушный ко всему капрал записывал наши имена, на самом деле не было ни души. У лестницы, ведущей вниз, обнаружились две прислоненные к стене алебарды с удлиненными остриями и четырьмя гранями. Шрам и Рой вооружились по-настоящему, и мы начали спускаться, стараясь ступать как можно тише.

— На первом этаже кто-то есть, — прошептал я за их спинами. Магический слух уловил чужой разговор. — Слов пока не разобрать.

У двери во двор бастиона переговаривались двое. Вислоусый капрал-тюремщик и один из стражников без чина. Подофицер уперся плечом в тяжелую створку полуоткрытой двери. Оба тюремщика наблюдали за суматохой во внутренней крепости Бранда.

Рой и Джон переглянулись и направили алебарды остриями вперед. Когда их заметили, до тюремщиков осталось несколько шагов. Остолбенев от неожиданности, стражники потеряли драгоценные мгновения, которые могли спасти им жизнь. Растерявшись, они не сообразили выскочить из здания тюрьмы. Капрал успел рыкнуть об ублюдках и неуклюже попытался обнажить шпагу, когда граненое острие, ударив в грудь, проткнуло его насквозь. С перекошенной физиономией арниец наблюдал, как капрал оседает на каменный пол, ухватившись двумя руками за древко алебарды.

Горец прикончил второго тюремщика, воткнув наконечник оружия под горло, отчего смерть наступила мгновенно. Стальное жало выскочило через затылок. Смертельный укус «Осиной дружины»! Той самой, что вывели из Бранда накануне нашего прибытия в город. Такой удар считался излюбленным приемом пехоты под черно-желтым полосатым знаменем.

Я с легким изумлением смотрел то на Роя, то на тело у его ног. Благодушный толстяк, к которому привык за последнее время, плохо соотносился с образом пехотинца. Тем более что он родом из Загорья, а не из Кантонов. Иноземцев редко принимали в ряды наемников из Зеленых Кантонов. Хотя совсем не обязательно, что он воевал именно в «Осиной дружине», возможно, в другом отряде, но, несомненно, Акану довелось сражаться в строю кантонцев. Наемники-пикинеры часто метят в горло, которое обычно не защищено даже у противника в доспехах, а в армиях остального Орнора, напротив, не практикуют обучение копейщиков излишествам на поле боя. Горец понял мой невысказанный вопрос, однако до пояснений не снизошел. Лишь отрезал:

— Не до разговоров.

Капрал все еще мучился. Он сполз на пол, изо рта текла темно-бурая струйка, взгляд уставился в пустоту. Окровавленные руки хватались за древко алебарды, оставляя кровавые борозды. Мне всегда претила бессмысленная смерть, я убивал, лишь защищаясь, и из-за этого не раз доводилось отказываться от настоящего «золотого дождя», когда появлялись особые предложения о работе. Много крови лилось и на корабле под Веселым Роджером, только флибустьерские дни вспоминались скорее как война, а не как морской разбой. Но там тоже не было убийств ради убийств.

— Надо было просто запереть их где-нибудь, — с упреком произнес я.

— Надо было. У тебя есть ключи и время на возню? — зло ответил Рой и набросился на арнийца: — Да прибей ты его!

Шрам вырвал из слабеющих рук капрала алебарду и как-то по-мясницки вогнал ее в смертельно раненного. Тюремщик дернулся и затих. Я смотрел на чертыхающегося Джона. Уголовник и бывший головорез-пират. Откуда же у него собачья преданность Фоссу?

Из темного проема у распахнутой решетчатой двери слева от лестницы послышались приглушенные голоса. Первым у входа в левое крыло тюрьмы оказался Рой. Грязное слово, слетевшее с его уст, не сулило нам ничего хорошего. В паре десятков шагов, на противоположном конце коридора, открылась деревянная дверь, и в нашу сторону небольшой толпой направились новые стражники. Нас заметили, но пока для тюремщиков мы не представляли никакого интереса. Побег арестантов и расправа над двумя их товарищами прошли без свидетелей.

Через несколько мгновений они дойдут сюда и увидят убитых. Нужно что-то срочно предпринять! Бежать, забаррикадироваться или принять бой: на троих у нас две алебарды и пара коротких оголенных шпаг заколотых стражников. Я лихорадочно оглянулся по сторонам. Каждая из пришедших в голову мыслей была хуже предыдущей. Наш шанс только в побеге, но на пятки сразу сядут озверевшие солдаты, вопящие на весь двор бастиона. Там и скрутят.

Рой с грохотом захлопнул решетчатую дверь. Не ожидавшие такого тюремщики застыли в дюжине шагов от нас.

— Что за… — Бас одного из них потонул в хохоте десяти мордоворотов. Стражники еще не поняли, что происходит.

— Алебарду! — заорал горец и, не дожидаясь ответа, выдернул оружие у Джона. Решетка двери запиралась навесным замком. Два кольца-проушины (каждое величиной с кулак), сквозь которые должна продеваться дужка замка, были пусты. Рой просунул оружейное древко в кольца и вжался спиной в стену на расстоянии двух вытянутых рук от коридора. Так, чтобы не удалось достать с той стороны. Стальной наконечник упирался в металлическое кольцо на двери острием секиры вверх, отчего за него было не ухватиться. Акан мертвой хваткой вцепился в древко, удерживая его в горизонтальном положении.

Посыпались ругань и угрозы. Кто-то дергал за прутья решетки. Вырвать алебарду из рук толстяка не удавалось. Мы их задержали, только надолго ли? Я посмотрел на пустой дверной проем, ведущий в правое крыло тюрьмы. Есть ли тут выход в левую половину здания? Да и, в конце концов, стражники попросту могут выскочить наружу через окна без железных прутьев и зайти сюда через центральный вход. Захотелось взвыть от досады! Рядом с затворившимися створками двойной двери у стены стоял прислоненный брус засова. Мы оставили двери не запертыми! Я ринулся туда, чтобы закрыть дверь, но резкий окрик Шрама заставил обернуться. Арниец кричал Рою.

— Дай сюда. — Шрам выхватил древко алебарды и плечом отодвинул горца. Потом Джон со странным выражением лица посмотрел на нас и отрывисто произнес: — Теперь… Бегите!

— Что? — вырвалось у меня. Он жертвует собой ради нашего шанса на побег? Громила и разбойник из баек, какие рассказывают за кружкой эля? Да только я не повторил бы его поступок.

— Бегите, — оскалился Джон. — Либо сдохнем все трое, либо только один из нас.

Толстяк не стал медлить и, хлопнув меня по спине, толкнул к выходу. Мы торопливо зашагали прочь. В голове образовалась какая-то каша, хотелось что-то сказать Шраму, но, кроме ругани, ничто не шло на язык. Я бросил взгляд на арнийца: в нашу сторону он не смотрел.

— Стой! — Акан задержал меня у самого выхода.

Мы перекинули через плечи перевязи шпаг и засунули клинки в ножны. Так меньше будем походить на беглых арестантов. Не оглядываясь, я и Рой вышли из тюрьмы.

Снаружи царил хаос. С ведрами в руках бегали солдаты и слуги, а у колодца по-прежнему надрывал глотку офицер в красном драгунском мундире. Других офицеров рядом не наблюдалось. Взгляд сам собой уперся в столб черного дыма, что поднимался впереди за казармами. На наше счастье, поднятый людьми гомон не позволял услышать крики тюремщиков внутри арестантского дома.

— Все-таки арсенал. Нужно спешить, — сказал Рой.

В нашем распоряжении имелось совсем немного времени, чтобы покинуть бастион. Надо было обойти пожар и покинуть укрепление через высокую четырехугольную башню с воротами. Путь шел мимо ревущего пламени, что конечно же на руку — не пристанут с ненужными расспросами. Я сглазил.

— Вы! Оба! — гаркнул офицер, когда мы поравнялись с колодцем, и в нескольких емких выражениях описал нашу биографию. — Почему без ведер?

У ног драгуна стояли три пустые деревянные бадьи. Он был очень высок, даже повыше Джона, и не менее широкоплеч. Офицер казался мне смутно знакомым.

— Чего вылупились! — Драгун снова накинулся на нас, перечисляя всех родственников до седьмого колена.

— Так даже лучше. — Рой взял одно ведро и протянул мне второе. Вокруг суетились, кричали и бегали десятки людей с ведрами. Мы растворились в общей суматохе. Я с трудом сохранял спокойствие у очереди к колодцу, куда велел стать офицер, чтобы наполнить бадьи. Все ждал, что из дверей двухэтажного здания с решетками на окнах выскочат разъяренные тюремщики. Однако Шрам все еще удерживал их внутри.

Перед нами у колодца стояли двое. Солдат и кузнечный подмастерье. Они набрали воду очень быстро, но время в бездействии и ожидании погони текло мучительно долго. Рядом сопел и переминался с ноги на ногу Рой.

— Ничего, — сказал он, когда рядом никого не осталось, — будем удирать с ведрами. Пожар за казармами, свернем за угол, а там и выход в город.

Вертя ручку колодезного ворота, я стрелял глазами то на тюрьму, то на офицера. Где встречал его раньше?

— Ну, давай, — бросил горец и устремился к гарнизонным казармам, за которыми поднимался столб черного дыма. Я торопливо двинул за ним. Хотелось бежать, только не получилось. Мы рисковали расплескать бадьи, а это точно привлекло бы внимание. Шли торопливым шагом, как и остальной народ с ведрами.

Толстяк скрылся за углом, а я в последний раз окинул взглядом тюрьму. Шрам по-прежнему не выпускал стражников. Повсюду носились десятки людей. Я облегченно выдохнул, потому что мы окончательно затерялись в толпе, над которой размахивал руками офицер в красном драгунском камзоле. Я вспомнил, где видел его. На постоялом дворе «Гусь и окорок», куда Оливер вывез меня с ревентольской площади Правосудия. Только тогда на офицере был синий гвардейский мундир. Ну да черти с ним!

Пожар уже распространился на приличную площадь. Огонь охватил четыре строения и грозил перекинуться на соседние. Отдельные языки пламени достигали высоты в три, а то и в четыре человеческих роста. Поблизости нестерпимо несло жаром. Мы подошли, насколько могли, и выплеснули воду. Результат как от комариного укуса.

— Считай, пороховых запасов в Бранде больше нет, — прикрываясь рукой от дыхания пожара, обронил Рой.

— Надо уходить. — Я был немногословен. Трудно сдержаться и не оглядываться. Я и не пытался и постоянно ждал окрика стражи.

Горец повел к южной башне бастиона, через которую нас конвоировали в тюрьму этой ночью. Створки ворот были открыты нараспашку. У выхода в город встречались два потока людей. Изо рва с водой под крепостной стеной к пламени тащили воду и потом снова возвращались. Мы беспрепятственно прошли под башней, тем более что и в наших руках были пустые деревянные бадьи, и очутились на городских улицах.

Взрыв на арсенале и пожар оказались настоящими подарками судьбы, нам неслыханно повезло. Кабы только не Джон… В душе появилось ощущение предательства. Я понимал, что Шрам сознательно пошел на жертву. Но мы несли потери, еще не вступив в Запустение.

Повсюду только и слышались разговоры о пожаре в бастионе. Черный дым поднимался высоко в небо и был виден из каждой конуры в Бранде. Лавочники, охотники, мастеровые, купцы говорили об одном: на арсенале жахнуло! В казармах! Нет, то дворец самого генерал-губернатора пылает!

Мы спешили в таверну «У кота». Не очень разумно, но иного варианта не имелось.

— Там деньги, оружие и лошади! — сказал Рой.

Если не считать двух шпаг, мы остались практически с голыми руками. Последние монеты Рой потратил на подкуп тюремной стражи, когда устраивал нам завтрак. Да и инквизиторов без лошадей не нагоним.

Скоро достигли Нижнего Бранда и гостиницы «У кота». Сказать, что мастер Дольфин смотрел на нас с удивлением, когда мы появились в его заведении, — не сказать ничего. Пока приближались к стойке, за которой он стоял, чтобы взять ключи от номера, владелец таверны изменился в лице. Было ясно, что он не желает неприятностей. Протянув Рою и мне ключи, трактирщик попытался скрыться на кухне.

— Добрейший! — Возглас толстяка остановил его на полпути. Когда Дольфин обернулся, натянув на лицо приветливую улыбку, Акан беззаботно попросил: — Вели подать нам через час мяса и пива, а после скажи седлать наших лошадей.

Кивнув, трактирщик удалился. Рой тихо проговорил:

— У нас считаные минуты. Сдается, Дольфин отправит весточку страже или даже отцу Томасу. Так, на всякий случай. Поэтому пускай думает, что мы застрянем здесь часа на два.

Я согласился с ним, волнение трактирщика сразу бросилось в глаза. Мы наполовину пересекли общий зал, полупустой в утренний час, когда в таверну вошли двое. Гном Барамуд и немой эльф Крик направились к нам.

— В бастионе пожар, — сказал гном после короткого приветствия. — Все городские ворота заперты.

Барамуд говорил так, словно знал о побеге из тюрьмы, у контрабандистов и прочих лихих людей нюх на такие вещи. Эльф скучающе рассматривал немногочисленных утренних посетителей, делая вид, что ему все безразлично. Хотя кто их, эльфов, разберет. Горец жестом пригласил сесть за ближайший столик.

— Знаешь, как выбраться из города? — спросил он.

Гном кивнул, но, прежде чем он ответил, я встрял в разговор:

— Мы здесь еще два часа. Потом отправляемся верхом. Вы в седлах?

Гном и эльф снова утвердительно кивнули.

— Буду в номере, — произнес я. Горец выглядел несколько обескураженным, но продолжать беседу тоже не стал.

— Ждите здесь, — сказал он Барамуду и вслед за мной последовал наверх.

В номере прибрали. Кровать Оливера заправили чистым бельем, следы крови на полу замыли. Ничто не напоминало о недавних событиях. Вещей бывшего наемника тоже нигде не было видно. На моей постели лежало оружие, с которым я отправился на ночную вылазку. Я поспешно прицепил к поясному ремню ножны, с удовольствием вогнал в них любимый бракемарт. Засунул за пояс кинжал, пистоль и спрятал под штаниной засапожный нож. Метательные ножи и второй пистоль, к сожалению, пропали во время стычки с загадочным противником. Рядом в сундуке кучкой лежали другие мои немногочисленные пожитки. Их придется оставить, чтобы не вызвать у хозяина лишней подозрительности. Хотя не помешают шляпа с большими круглыми полями, чуть опущенными вниз, и теплый шерстяной плащ. В карманы камзола перекочевали еще немного монет, пороховница и мешочек с пулями. Шпага тюремщика полетела на дно сундука.

В комнату без стука вошел Рой.

— Не доверяешь им? — без обиняков спросил он. Горская куртка, в Арнийском Сумеречье такая у каждого второго, была перетянута солдатской портупеей с парой кинжалов и тяжелым укороченным клинком с широким лезвием в потертых ножнах. За спиной торчала рукоять пистоля.

— Нет, — признался я. Трудно объяснить почему, но эльф и гном вызывали у меня сильное, просто кричащее чувство тревоги. К счастью, толстяк не стал докапываться до причин недоверия. Дорого было каждое мгновение.

— Потом об этом поговорим. Сейчас уходим, — сказал Рой. — Лошадей придется бросить. Берем только оружие и деньги.

— Сможешь вывести за стены?

Для меня не составляло труда уйти из города. Ночью я легко пересек бы укрепления. Но время таяло с каждым вздохом: к вечеру Фосс уже окажется в аббатстве. Горец пробормотал что-то невнятное, что, очевидно, должно было означать положительный ответ.

Я опасался, что Барамуд или Крик обнаружатся на втором этаже у наших дверей. К счастью, в коридоре было пусто. Рой направился к узкой лестнице, которая вела на кухню, минуя общий зал таверны. Она использовалась в основном горничными. Удача продолжала сопутствовать нам. Хозяина гостинцы на кухне не обнаружилось. Прислуга, конечно, очень удивилась, когда мы появились среди сковород и тарелок, но расспросов не последовало.

Мы выбрались наружу через черный ход, что вывел на узкую извилистую улицу. Не теряя даром драгоценные минуты, Рой направился в сторону крепостных стен. Мы условились, что он пойдет первым, а я за ним, опустив пониже поля шляпы.

Если ищут беглецов из тюрьмы, то двух, поэтому шли раздельно. Город жил обычной жизнью: торговался, ругался, сплетничал, множил слухи о пожаре на бастионе. В конце петляющей улочки навстречу протопало четыре стражника. Четыре алебардиста не представляли особой угрозы, да и днем в столице Загорья городская стража — явление редкое. Но направлялись они в сторону таверны «У кота».

Мысли постоянно возвращались к Джону. Нельзя оставлять его в когтях тюремщиков, воровской бог не терпит малодушия. Я пытался убедить себя, что мы обязательно вызволим Шрама, но понимал, что обещания эти — пустые. Арнийца, скорее всего, прикончат, прежде чем сможем вернуться в Бранд, освободив Фосса.

Молчание давило, и я заговорил о Шраме, когда остановились на перекрестке у телеги с конским навозом, дабы в двух словах перемолвиться о дальнейшем. Акан не на шутку разъярился и попросил заткнуться.

Наш постоялый двор размещался в Нижнем Бранде, части города, в большинстве своем состоявшей из постоялых дворов для купеческой братии. До крепостных стен рукой подать. Слова гнома, что Бранд наглухо заперт, не подтвердились. Из города можно было уйти по меньшей мере здесь.

У белой башни, из которой шла дорога на юго-восток, образовалась огромная очередь. Крестьяне, повозки, всадники. Поток желающих покинуть город медленно продвигался вперед после тщательного и потому неспешного обыска усиленным нарядом стражи.

Я поравнялся с Роем, тот стоял в хвосте людской вереницы и смотрел куда-то вперед.

— Жди тут, — произнес толстяк и направился к квадратному деревянному зданию, пристроенному к белой башне.

Рой уверенно зашел внутрь. Скоро он показался вновь, махнул мне рукой.

Когда я приблизился к Акану, из пристройки вывалился пяток стражников во главе с капралом. Подофицер с рябым от пережитой когда-то оспы лицом сразу высыпал серию ругательств о треклятом утре, а потом без предисловий обрушился на нас. Солдаты чуть ли не взашей начали толкать меня и Роя к городским воротам. Рой подмигнул, и я безропотно принял участие в спектакле изгнания из Бранда двух негодяев, от коих господину капралу давно житья нет.

— В следующий раз вперед ногами вынесут, — бросил напоследок старший стражник и довольно хрюкнул.

Продался Рою с потрохами, боров. Зато мы наконец покинули ставший смертельно опасным Бранд.

В посаде Рой повел на Конюшенную улицу. Нам были нужны лошади. Почти не торгуясь, горец купил двух скакунов. Хозяин конюшни, худой долговязый тип с козлиной бородкой, великодушно велел взнуздать их и не брать серебра за сбрую.

— И на том спасибо, — сказал Рой, когда мы вскочили в седла. — Денег у меня больше нет.

У деревянного частокола, что окружал посад и являлся первой линией укреплений, никакого столпотворения не оказалось. Пикинеры расслабленно стояли по обе стороны от ворот и не интересовались ничем, кроме привычной скромной мзды от путников, прибывших в город. На нас даже не взглянули.

Мы выехали на торговый тракт. Скакали по нему недолго, довольно скоро свернули на гораздо менее широкую полупустую дорогу.

— Путь проклятых, — назвал ее Рой.

Матерь-церковь учит о спасении души. Старик заставлял меня ходить на службу в кафедральный собор Лерпо почти каждое воскресенье. Я пробовал возражать, ведь в юном возрасте множество гораздо более интересных вещей, чем пребывание в храме. Спрашивал, зачем ночной крысе воцерковленность, о которой в соборе постоянно твердили святые отцы, и как совместить веру в Бога Отца и Бога Сына с почитанием Харуза? Лукаво улыбаясь, Старик пояснял, что без Харуза не будет его магии, и тут же задавал вопрос: как обстояло со спасением души в древние времена, когда люди и не слыхивали о Святой церкви? Я пытался ответить, но все, что приходило в голову, на поверку оказывалось очень неубедительным. Тогда Старик советовал воспринимать службы как часть образования, где вместо зубрежки книг — песнопения священников.

Истинным сыном матери-церкви я так и не стал. Нет, я не отрекался от Бога Отца или Бога Сына, не проклинал Священное писание, но моя жизнь проходила почти без молитв. Я редко вспоминал о Боге, гораздо чаще — о Харузе, а церковники называли его не иначе как демоном из преисподней. Церковь говорила, что упоминание дьявольских имен в мыслях или вслух равно общению с чертом. Души таких людей прокляты, как проклята падшая душа Люцифера и его присных демонов, вурдалаков, оборотней — всей нечистой силы. Но до встречи с отцом Томасом Велдоном инквизиторы мной не интересовались, а я мало кого посвящал в тайны воровской магии и уж совсем не произносил имени Харуза, если кто-нибудь был поблизости.

Впал ли я в смертный грех, обращаясь к воровской магии полузабытого бога из прошлых веков? Проклята ли моя душа? А души жертв вампиров или верных долгу и присяге ратников, чьи мечи унесли жизни десятков врагов? Я не мог ответить на эти вопросы и вряд ли когда-нибудь отыщу способ найти истину. Да и буду ли искать? Обычно жизнь не оставляет времени на высокие материи и толкает к приземленным решениям, чаще всего нужно быстро действовать и не ломать голову над устоявшимся порядком вещей.

В Загорье каждый знает, что укушенный вампиром или раненный когтями и клыками иной нежити обречен на превращение в упыря. Либо он найдет упокоение и обретет спасение своей проклятой души в лоне церкви, а лучше всего спасают души инквизиторы из аббатства Маунт.

Если судить по набожности горцев, позиции конгрегации Вселенской инквизиции в Сумеречье куда сильнее, чем в остальных частях Большого Орнора, не говоря о колониях. Инквизиторов боялись и ненавидели. Скорее по старой памяти, ведь уже сотню лет их окружала лишь кровавая слава былого, а дела нынешние были почти незаметны. Глупо отрицать людскую неприязнь к красным крестам, но только не к северу от Долгого хребта. За горами инквизиторов не воспринимали как неизбежное зло, у них действительно искали спасения душ несчастных родственников или товарищей. Даже Акан решительно отказывался предпринимать что-либо для вызволения Фосса, пока думал, что бывший наемник стал жертвой вампира.

«Проклятые души» доставлялись в аббатство Маунт, располагавшееся в дневном переходе на юго-восток от Бранда. Человек с проклятой душой никогда не возвращался из аббатства. Толстяк рассказывал, что ни родственникам, ни друзьям ни за какие деньги не дозволялось видеться с угодившим в Маунт.

Многие шли туда добровольно. Для меня это было абсолютно непостижимо. Трудно, даже невозможно представить, что по собственной воле можно отправиться в тюрьму до конца своих дней, а Рой говорил об этом совершенно спокойно. В словах толстяка даже послышалась толика благодарности, когда он упомянул, что инквизиторы иногда зовут родню на похороны упокоившихся в стенах аббатства. Горцы не понаслышке знали, что такое нежить, и проявляли полную покорность церкви.

Я изредка косился на Роя, пытаясь заглянуть в его душу. Поднимет ли он руку на церковников, когда дело дойдет до освобождения Оливера? Толстяк не проявлял малодушия, и я практически уверился в нем. Тем более что после долгой скачки в седле мне стало не до размышлений об Акане.

Рой купил двух жеребцов. Высокие крепкие кони спокойно выдержали трехчасовой бег рысью, чего не скажешь обо мне. Я спрыгнул на землю, едва лошадей пустили шагом, чтобы не загнать, и теперь с большим удовольствием шел пешком. Рой предпочел остаться в седле.

— Собрался на своих двоих всю дорогу оттопать? — ехидно кривясь, поинтересовался толстяк. Выглядел он свежо и бодро, не скажешь, что скачка доставила ему видимые неудобства. — Гляди, через час снова пустимся рысью. Кони как раз отдохнут.

Я выругался, что вызвало у Роя новый приступ веселья.

— Когда мы их нагоним? — спросил, перебивая смех горца. После столь долгой тряски в седле рожа у меня должна была быть кислой. Погоня — отнюдь не размеренный ход купеческого каравана. Спина и зад ужасно ныли, словно это я тащил на плечах коня, а не наоборот. — И много ли вооруженных головорезов сопровождает инквизиторов?

Рой посерьезнел:

— Какая будет охрана, не знаю. По времени расклад такой…

Он молчал, едва шевеля губами, и думал. Горец считал в уме.

— Ноябрь, считай, кончился. В пять часов пополудни стемнеет. К этому времени они должны прибыть в Маунт, — произнес Рой. — Мы покинули Бранд часов в десять. Через два или три часа нагоним.

— У нас почти не будет времени, чтобы укрыться где-нибудь до темноты.

— Продолжим ехать ночью. — Акан помрачнел.

Порыв осеннего ветра нагнал холода. Я поежился и плотней закутался в шерстяной плащ. Свинцовые тучи тяжело нависали над головами. В воздухе ощущалась зима; чувствовалось, что скоро пойдет снег, но лишь бы не сегодня. Без мороза дорога быстро превратится в грязевую кашу, мы увязнем и не сможем догнать инквизиторов. Хотя и без распутицы дела обстояли не лучшим образом. Мы встретим эту ночь под открытым небом, что в Загорье смертельно опасно.

Возможно, Рой был прав, когда говорил, что надо сначала все обдумать, а потом уже вытаскивать Фосса из стен аббатства, а не бросаться в погоню. День, два или даже месяц ничего не решат. Я хотел было сказать ему об этом, да оставил соображения при себе. Пустое. Нет смысла возвращаться. За спиной — поднятый на уши Бранд, там ищут двух беглецов. Потеряли Шрама и, как стало ясно теперь, опрометчиво кинулись в погоню. Мне казалось, что Рой думает в эти минуты о том же. Толстяк шептал сквернословия и хмуро смотрел на деревья.

Я невесело оглядывался на чащи по обе стороны от дороги. Лес из сосен и елей вперемешку с голыми березами и осинами вплотную подступал к узкой проселочной дороге в две колеи. Безветренная тишина. Я поймал себя на ощущении, что придавлен безысходностью.

Единственную дорогу, которая вела к аббатству, Акан назвал Путем проклятых. Практически безлюдная, она была полной противоположностью торговым трактам Загорья, вокруг которых чащу вырубали на десятки шагов. Там кипела жизнь, здесь мы оказались одни. Изредка наш путь пересекали такие же узкие дороги, иногда лесные тропы, и ни одного людского дома окрест.

— Куда отправимся, когда отобьем Фосса? — спросил я.

— К Манроку, как и уговаривались. Стоянка его рода к северо-востоку от здешних краев, на границе с Запустением. В семи днях пути от Бранда, если ехать на телеге. Там рядом имеется местечко «Дорнок». То ли большая деревня, то ли городок. Впрочем, не важно. — Бросив взгляд на небо, Рой принялся набивать табаком трубку с коротким, толстым, под стать себе, мундштуком. — Просто запомни это название. В Дорноке в любой таверне узнаешь, как добраться до Морока.

— Неделя пути, — пробормотал я, — и еще эту ночь пережить.

Перспектива провести ночь на лесной дороге беспокоила меня гораздо больше, чем нападение на инквизиторскую стражу. Краем глаза уловил движение слева от себя, это Рой непроизвольно проверил, как скользит в ножнах короткий горский меч.

— Крышу до глубокой ночи найдем. Места здесь не столь безлюдны, как кажется, — произнес спутник.

— Надеешься или знаешь?

— Знаю, — с уверенностью сказал толстяк, выпуская первое колечко дыма. — Как у всякого монастыря, вблизи аббатства Маунт множество сел и хуторов. Отыщем, где укрыться или даже переждать погоню. Слово старого контрабандиста!

Толстяк подмигнул и вдруг замурлыкал похабную песенку. Поди, не врет! Я немного успокоился. Темнота, которая к вечеру накроет округу, являлась самым слабым звеном в нашем, с позволения сказать, плане. Однако выясняется, что не столь уж плохи наши дела.

Я едва удержался от предложения снова пустить коней вскачь. Нужно скорей нагнать Фосса!

— В лес! — снова прокричал Рой. Отбросив поводья своего жеребца, толстяк ломанул к деревьям справа от дороги.

Эльф и гном остались на месте, и, глядя на них, я тоже замешкался. Барамуд тряс оружием в высоко поднятых лапищах, его раб опустошал колчан. Я зачарованно наблюдал, с какой потрясающей быстротой перворожденный стреляет по всадникам. Три из четырех стрел легли точно в цель. Эльф поразил двоих всадников и коня третьего, тот на подкосившихся ногах с ходу рухнул в дорожную пыль. Его наездник кубарем покатился вперед и угодил под копыта несшихся позади лошадей.

— В лес, уроды! В лес!

Рой ревел, не стесняясь в выражениях. Еще один конник получил стрелу. Лошади шли тяжело; это не ускользнуло даже от меня. Но они проскакали уже половину расстояния!

— В лес!

Я побежал сломя голову. Кони на полном скаку просто затопчут нас! Краем глаза уловил, что рядом несется эльф. Мы укрылись за деревьями на противоположной от Роя стороне дороги. Барамуд широким шагом шествовал к Акану. Он демонстративно не смотрел на приближающихся всадников. Кровь и песок! Чертово гномье упрямство! Он не успевает!

Через несколько ударов сердца лошади домчались. Гному не хватило одного шага, чтобы спрятаться за деревьями. Сразу пятеро стражников повернули к нему; трое из них, осадив коней, вскинули аркебузы. Грянули выстрелы, гнома толкнуло вперед. Барамуд упал на колено и, выронив секиру, схватился за ствол березы.

Двое спешились, в их руках блеснула сталь. Подойти ближе верхом мешали ветки. Однако добить Барамуда не удалось — навстречу с руганью выпрыгнул Рой.

Справа от меня раздался хруст ломающихся сучьев. Крик тоже выскочил из-за деревьев и сделал три шага к проселочной колее. Каждый шаг эльфа означал полет одной стрелы. Его стрелы вонзились в троих стражников с аркебузами, которые только что разрядили оружие в гнома. Все рухнули из седел. Но происходящего вокруг эльф не замечал. Тройка других стражников пустила коней на перворожденного; последний из прискакавших остановил коня много дальше и кружил у телеги с Оливером. Еще двое ждали чего-то вдалеке, у поворота дороги, где Крик и заметил погоню.

Я бросился вперед, чтобы прикрыть эльфа. Мысль, зачем мне это нужно, в голову не пришла. Кони двух стражников медленно разворачивались в нашу сторону, всадники достали аркебузы. Похолодев, я обнаружил, что на меня нацелили два ружейных ствола. Третий жеребец выглядел свежее и сразу вырвался вперед. Я в отчаянии метнул кинжал и под грохот стрельбы прыгнул в сторону.

Они промазали, я — нет! Кинжал воткнулся прямо между глаз лошади в паре шагов от Крика, который, натянув тетиву, выискивал удобный момент, чтобы стрельнуть в одного из двух противников Роя и не задеть толстяка. Ко всему, что происходило непосредственно вокруг, эльф был по-прежнему слеп и глух.

Наездника сраженной лошади придавила массивная туша. Я опустил бракемарт. Клинок убил его быстро. Мне удалось не смотреть в глаза обреченного, когда ударил под сердце. Так проще, я все же не мясник, чтобы легко забирать жизнь у поверженного беспомощного врага.

Вытащив из ножен второй кинжал, приготовился отразить атаку другого конного стражника, который с проклятьем отбросил разряженную аркебузу и, пришпорив кобылу, обнажил рейтшверт. Тяжелая шпага, даже скорее меч, отлично подходила для рубки пешего — излюбленный клинок огсбургских рейтаров.

Его лошадь не успела разогнаться, а он уже приблизился вплотную. Я без труда отступил в сторону и принял бракемартом падающий сверху рейтшверт. Затем, шагнув назад, поставил противника в невыгодное положение. Ему приходилось вытягиваться, потому что подпустить коня ближе не удавалось. Уставшее животное плохо слушалось наездника, и несколько попыток сблизиться успехом не увенчались. Каждый раз я делал шаг назад, держась от крупа лошади на расстоянии вытянутой руки, и легко отражал выпады стражника. Верховым он был плохим.

Второго из стрелявших по мне я сейчас не видел. Схватка перешла в противостояние с одним противником, что очень нехорошо, потому что в любой миг я мог пропустить удар в спину. Встретив в очередной раз рейтшверт, скользнул ближе к стременам и по рукоять вогнал кинжал в бедро стражника. Человек и лошадь закричали одновременно. Длинное лезвие пригвоздило ногу наездника к крупу кобылы. Я схватил лошадь под уздцы, чтобы самому не угодить под копыта раненого животного, чье тело била крупная дрожь.

Всадник выронил клинок и судорожно вцепился в рукоять кинжала. Он едва не выпал из седла, боль поглотила его целиком, и мне оставалось только прикончить растерявшегося врага. Я воткнул саблю в живот и выдернул кинжал из окровавленной плоти. Стражник упал; почуявшая свободу кобыла ринулась прочь.

Рой уже рубился один на один. Левой рукой! Правая безвольно висела, рукав куртки выше плеча взмок. Стражник, что доскакал до телеги, сидел на земле, прислонившись спиной к заднему колесу, он был ранен, из плеча торчало древко эльфийской стрелы. Сам Крик добивал последнего из находившихся в седле — вскочив на коня за спиной стражника, перворожденный несколько раз погрузил в его бока пару охотничьих ножей. Лук и пустой колчан лежали на пожухлой осенней траве.

Я поспешил к Акану. Его противник затравленно оглянулся и пропустил выпад короткого горского меча. Мы прикончили всех! Мы и стрелы эльфа! На лбу выступила обильная испарина, я взмок, меня иссушила жажда.

Послышался хлопок, потом еще один. Я равнодушно посмотрел на двух всадников, которые так и остались у поворота на Бранд. Трудно передать мое внутреннее состояние, только новые выстрелы казались чем-то неопасным, словно раздавались где-то далеко. Может быть, сыграла роль приглушенность пальбы или то, что стражники развернули коней и скрылись из виду.

— Рой, как ты? — окликнул я толстяка.

— Ничего, — ответил горец, приподняв плечо и согнув поврежденную руку в локте. Толстяк кривился от боли, но молчал. Рука двигалась и нестерпимых мучений не доставляла, значит, рана не должна быть серьезной.

— Что с гномом? — спросил я.

Барамуд с закрытыми глазами сидел на земле в нескольких шагах от нас, опершись спиной о дерево. Гном что-то неслышно бормотал. Жив, но не смертельное ли у него ранение? Мимо прошел эльф, вытирая пучком сухой травы красные разводы на ноже. Лицо Крика эмоций не выражало.

— Надо сделать перевязку. Тебе и гному.

Я нагнулся к убитому стражнику, чтобы отпороть рукав камзола и сделать из рубахи бинты. Меч Роя поразил его в грудь, и кровь правую руку мертвеца еще не залила. Одет он был в коричневую куртку городской стражи. Внимание привлекла черная траурная повязка выше локтя.

— Что это?

— Крысоловы. Их знак.

Я с удивлением воззрился на толстяка. Занятное известие для ночной крысы.

— Полсотни наемников при генерал-губернаторе, — пояснил Акан, — квартируют в казармах стражи и получают жалованье, но они не совсем стражники. Ловят беглых, иногда охотятся на контрабандистов, выполняют особые губернаторские поручения, когда не нужна огласка. Местных в крысоловы не набирают.

Я надрезал шов на рукаве мертвеца и потянул ткань в разные стороны. Нитки шва лопались с громким треском. Рубаха крысолова была в меру белой и чистой. Брезгливости не ощущал. Не первый и, полагаю, не последний убитый передо мной.

Я, как ни крути, вор, пират и попросту темная личность.

— Крысоловы — это личная гвардия загорских генерал-губернаторов, кормятся с губернаторской кухни, — продолжил толстяк, скидывая куртку. — С его же казны имеют половину жалованья. С недавних пор сидят на коште у Конрада Дамана, а сегодня, как видишь, кто-то вспомнил об их изначальном предназначении и направил за нами. Аж треть отряда!

Не думаю, что Даман узнал про меня и натравил своих крысолов. Просто в Бранде кто-то не поленился сопоставить очевидное и организовал погоню по наиболее вероятному маршруту беглецов либо вырвал сведения у Шрама. Я отогнал мысль о пытке. Для Джона лучшим исходом была бы быстрая смерть у дверей бастионной тюрьмы.

Ранение горца выглядело неопасным. Разрез длиной в палец хоть и был глубок, но скорее кровоточил и доставлял боль, чем представлял серьезную угрозу. Если только Рой не поймает гангрену.

— Кровь остановил, нужно найти мазь для ран. — Я перетянул руку горца выше пореза и забинтовал повреждение. — В повозке инквизиторов должно что-то быть.

— Точно, — толстяк, кряхтя, натянул куртку. Боль он испытывал серьезную, я недооценил тяжесть ранения, — и про Фосса мы подзабыли.

Прихватив меч и насвистывая песенку, Рой направился к телеге. Его нисколько не волновала смерть вокруг.

Крик склонился над гномом, тот бормотал на своем языке, взгляд Барамуда был каким-то осоловевшим. Перворожденный сорвал с плеч хозяина одежду. Могучий торс Барамуда покрывала бурая корка, крови он потерял изрядно.

— Подстрелили меня, песьи выродки, — прохрипел гном, поймав мой взгляд. — Есть у тебя что выпить? А то у него не допросишься.

Эльф с бесстрастным лицом заканчивал перевязку. В его наплечной сумке имелись и настоящие бинты, и мазь, толстый слой которой он намазал под белой льняной перевязью на лопатке, куда угодила пуля.

Я развел руками, впрочем, Барамуд не увидел этого, его взор помутнел и поплыл. Дьявол! Как же хочется пить. У одного из убитых нашлась полная фляжка эля. Я с наслаждением выдул половину, оставшееся влил в глотку Барамуда. Пил он с жадностью.

Потом вдвоем, я и эльф, тащили гнома до телеги. Тяжел же он! Словно гору на плечи взвалили. Барамуд пребывал в полубессознательном состоянии, но хотя бы самостоятельно переставлял ноги.

— Эй, Гард, сюда! — позвал горец. Его голос раздавался из-за тента.

— Сейчас!

Мы с большим трудом перевалили гнома на повозку к кучке соломы, где раньше сидели монашек и служка. Барамуд часто дышал, словно ему не хватало воздуха. Снизу доносились стоны раненого стражника. Дорога позади повозки напоминала место небольшого сражения: у тел убитых крысоловов фыркали четыре лошади. Остальные разбежались. Один из крысоловов снова протяжно застонал.

Обнажив нож, эльф опустился на корточки перед ним. Я уловил выражение лица Крика. Маска бесстрастности исчезла, он предвкушал убийство с видимым удовольствием.

На жизнь стражника наплевать, но как-то не по душе, когда человека режут, словно скот, пускай и врага. Крик поднял голову и улыбнулся. Красивый, с идеальными пропорциями лик и белоснежная улыбка, а в глазах смерть. Я отвернулся. Перворожденному есть за что убивать людей. Стон стражника оборвался.

Я залез на телегу и, отдернув полог серого тента, забрался внутрь. На меня смотрел осунувшийся бледный Оливер. С небольшой щетиной, что на свободе и в здравии для него было немыслимо, бывший наемник полулежал на носилках. Акан подбил под его спину одеяло и подушку. Второе одеяло прикрывало ноги. Фосс был одет в дорожную одежду, какую носил, когда добирались до Бранда. Рой примостился рядом.

— Рад тебя видеть, вор, — негромко произнес бывший наемник. Говорил он тихо. Заметно было, что Оливер крайне ослаб, слова давались ему с трудом, однако в глазах светилась прежняя несгибаемая воля.

Поприветствовав, я крепко пожал руку Фосса. Кажется, он действительно был рад меня видеть.

— Я рассказал, что произошло, — сообщил горец.

— Помню только, подошел к окну… — заговорил Оливер и замолчал, пытаясь отыскать в памяти картинку из прошлого.

Вздохнув, я снова поделился воспоминаниями о событиях, которые произошли в тот злополучный день в таверне «У кота». Рассказал о шорохе над головой и схватке с таинственным незнакомцем. Когда заговорил о противнике в черном, Оливер напрягся, словно поймал ниточку воспоминаний, но через несколько ударов сердца вновь откинулся на подушку.

— Нет, — признался он, — не получается что-нибудь вспомнить. Могу лишь сказать… Что-то привлекло мое внимание за ставнями гостиничного окна.

— Это я не закрыл их. — Мне было очень непросто произнести эти слова. Из-за моей авантюры Оливер едва не лишился жизни, и сейчас сил у него осталось, как у немощного старика.

— Нужно уходить отсюда, и как можно скорее. — Внешне Фосс не отреагировал на мое признание, за что я был крайне благодарен. Он сменил тему разговора, может быть потому, что уловил мое мрачное настроение. — Как скоро стемнеет?

Толстяк на мгновение высунулся наружу.

— Час у нас имеется, — сказал он и добавил: — Гном ранен.

— Рана серьезная? — спросил Фосс. Его глаза закрылись, силы отставляли бывшего наемника.

— Потерял много крови и передвигаться самостоятельно не сумеет, — пояснил я.

— Мы можем добраться туда на повозке? — Оливер с большим усилием разлепил глаза и обратился к горцу. Разговор давался ему с еще большим трудом.

— Теперь только телегой, — ответил Рой, — втроем двоих на носилках не утащим.

Очевидно, Акан собирался замести следы в лесу. Не скажу, что данный замысел мне понравился, уж лучше ехать по дороге, чем углубляться в чащу. Ночью в лесу не видно ни зги, а на проселке, то бишь на открытом месте, легче заметить опасность. Я даже порадовался, что будем уходить дорогой.

— Почему вы едва не накинулись друг на друга перед появлением стражников? — вдруг спросил Фосс.

— Тут тебе не отвечу. — Толстяк выглядел озадаченным. — Барамуд и Крик должны идти с нами в Запустение, они вызвались помочь с инквизиторами. Однако Николас не доверяет им. Мы покинули Бранд вдвоем, поначалу мне это было не по душе, но уж очень странно вели себя гном и эльф, когда нас нагнали. Мы чуть не выпустили друг другу кишки.

Фосс вопросительно посмотрел на меня.

— В них есть что-то ненастоящее. Не скажу, что именно меня настораживает, но я в самом деле не верю им. — Объяснить свою подозрительность было нелегко. У меня имелось только предчувствие, и более ничего.

— Да, только эльф положил половину крысоловов, — возразил Рой одновременно самому себе и мне. — Барамуд хорошо получил из аркебузы, сам двигаться не сможет. Эльф его не бросит и без нас гнома не утащит. Пока можно не беспокоиться на их счет.

— Надо собрать аркебузы и пороховой припас, — произнес я. — Не будут лишними.

Бывший наемник и горец согласились. Впрочем, мне было все равно, что они думают по этому поводу, я нутром чувствовал, что от погони мы не избавились. Двое крысоловов ускакали не в Бранд. Почти уверен, что мы перебили лишь авангард погони, который выбился вперед на более быстрых и выносливых конях.

Кряхтя и стараясь не задевать поврежденную руку, горец выбрался наружу, чтобы выяснить, что и как с Барамудом, и проверить упряжь и лошадей. Скоро стемнеет, нужно уходить. Фосс замолк, закрыл глаза и как будто уснул. Я последовал за Роем.

— Погоди, Гард, — неожиданно окликнул бывший наемник. Я обернулся. — Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты и Рой здесь, а я не в Маунте.

Оливер пристально смотрел на меня, почти не мигая. Что ему ответить?

— Мы и Джона вытащим, — сказал я. Слова вырвались сами собой, хотя я давно похоронил Шрама. Но, проклятый пепел, мы его не бросим! Если только Джон жив, я вытащу его из тюрьмы!

Откинув полог, я вылез из-под тента. Гном тихонько похрапывал. Скорее всего, эльф усыпил его чем-то из своей сумки. Крик бродил между трупов всадников — перворожденный собирал стрелы.

Рой возился с лошадьми, а я принялся собирать аркебузы. Мародерствовал, что называется. Стволы имелись у каждого из убитых. Две аркебузы оказались сильно повреждены и полетели в кусты. Я собирал оружие, срезал пороховницы и мешочки с пулями. Боеприпасы и аркебузы складывал за задним бортом повозки. Обыскивать мертвые тела, чтобы найти монеты, тоже не брезговал. Набралось изрядное количество медяков, немного серебра и даже один золотой руаль! Будут не лишними, раз Рой говорит, что мы на дне.

Когда тронулись в путь, уже смеркалось. На землю сразу опустился собачий холод! Хорошо, Рой додумался снять с крысоловов куртки. Не очень-то приятно накидывать на плечи окровавленную одежду с плеча мертвеца, но это лучше, чем мерзнуть. Выбирать не приходилось.

Я и эльф, задрав кусок серого тента вверх, разместились в задней части телеги. Гнома перенесли поближе к Фоссу. Барамуд все еще спал под неизвестным эльфийским наркотиком. Рой одной рукой правил лошадьми: эльф обработал его рану и сделал повязку через плечо. Позади к повозке попарно привязали четырех оседланных лошадей, одной из которых оказался жеребец толстяка.

Я заряжал два наших пистоля и аркебузы. Почти дюжина колесцовых кавалерийских аркебуз и целый арсенал припаса. Не сомневаюсь, они нам непременно понадобятся: или против ночных тварей, или чтобы бить по погоне. Крик одобрительно посмотрел на меня и, вернув на лицо маску равнодушия, уставился на лес справа от телеги.

Ехали мы медленно. С каждой минутой внутри нарастало напряжение. Я не мог понять причину — то ли шкурой ночной крысы чувствовал приближение крысоловов, то ли давила серость уходящего дня. Ночь близко!

Повозка свернула с дороги на Маунт. Проселок походил на Путь проклятых, часто шел прямыми отрезками, только без вырубки. Иногда ветки деревьев нависали над колеей.

Стемнело окончательно, уже час мы двигались при свете луны. Лес вокруг был тих. Ехали в полном молчании, под фырканье коней и скрип колес. Я вслушивался в темноту магией Харуза и не обманулся! Погоня шла по следу!

Эльф привстал и замер, он тоже уловил отзвук лошадиного топота.

— Крысоловы! — крикнул я, предупреждая об опасности. Рой ответил проклятьями.

Эльф уселся на прежнее место, положил рядом лук и первую стрелу, а я схватился за ближайший ствол.

Скоро каждый мог услышать приближающуюся погоню; похоже, там не один десяток всадников, а два или три. По нашему следу пустили весь отряд крысоловов!

— Рой! — позвал я. — Долго нам еще?

— Долго!

Я выругался. Будет бой. А вот и они! Теперь можно было увидеть факельное зарево над верхушками деревьев позади нас.

Когда первые крысоловы показались на дороге, до них оставалось с полсотни шагов. Нас они пока не заметили. Мы ехали без фонарей, а крысоловов слепил свет собственных факелов. Сбоку раздался звук спущенной тетивы. Я тоже выстрелил. Стрелы и пули скосили сразу нескольких всадников. Вопли! Ругань! Конское ржание! На землю упали факелы.

Я выстрелил еще дважды. Наобум. С той стороны мелькали тени, не разобрать, в кого целиться. Эльф ждал. Ответ последовал, когда дорожный изгиб скрыл повозку за деревьями. По нам выпустили целый залп! Прогреми он чуть раньше, повозка превратилась бы в решето.

Я лихорадочно оглядывался по сторонам! В следующий раз или бежим в лес, или получаем пули. Но мы не имели права бросить раненых, да и смерть от аркебузной пули могла оказаться милостью по сравнению с тем неизвестным, что скрывалось за деревьями. Бьюсь об заклад, что сейчас в темноте прячутся голодные и злые глаза.

Рой громко сквернословил. Он отчаянно пытался пустить вскачь лошадей, но выходило плохо. Мы поехали лишь немногим быстрей.

Лунный диск скрылся за тучами, ночь сделалась еще чернее. Я с благодарностью посмотрел на небо, помянув Бога Отца и Бога Сына. Беглецам тьма всегда кстати. Я мысленно возносил молитвенные слова, чередуя их с именем Харуза, бога-покровителя моего воровского ремесла. И Бог услышал меня! Расплата за святотатство наступила немедленно. Ветер неожиданно стих, и небеса разверзлись белыми снежными хлопьями.

Снег сыпал щедро. Земля покрылась белым за считаные минуты. Округу словно подсветили мягким неуловимым снежным светом, и сейчас мы были как на ладони! На дорогу высыпал десяток стражников. Тридцать шагов для конного — не расстояние. Однако они осадили лошадей.

— Все! Пригнитесь! — Мой голос утонул в грохоте стрельбы и диком конском ржании. Сразу три лошади из четырех позади телеги приняли на себя аркебузные выстрелы. Крайняя слева лежала, не шевелясь, две других бились в агонии. Жеребец Роя как будто не пострадал, он испуганно фыркал и пытался встать на дыбы, но мешала привязь. Повозка дернулась и остановилась.

Вслушался в себя — сердце бешено колотилось, но я был цел. Рядом вскочил эльф. Перворожденный скалился и таращил на меня глаза. Махнув рукой на умирающих животных, Крик поднял лук. Эльф начал новую жатву. С той стороны раздалась брань, дважды стрельнули. Но ринуться вперед, под смертоносные стрелы, никто не рискнул. Среди крысоловов возникла неразбериха, они пятились или пытались укрыться от лучника, а сзади напирали другие.

— Живы? — просипел Рой.

Я не ответил. Это было бы расточительностью и непозволительной роскошью: драгоценные секунды таяли с каждым мгновением. Я открыл пальбу по толпе людей и животных. Нажав на спусковой крючок в последний раз, выхватил кинжал и спрыгнул на снег. Вопреки моим опасениям, жижи под ногами не оказалось. Мы не зря мерзли — мороз прихватил землю, и колеса телеги не увязнут на раскисшей дороге. Теперь нужно сделать так, чтобы телега могла ехать.

Вторая из раненых лошадей затихла. Кобыла справа била передними копытами, стараясь подняться, но безуспешно. Я лихорадочно перерезал ремни, не отпускавшие телегу от мертвых животных. Все, теперь в повозку! Шум и крики позади переросли в какой-то хаос. Беспорядочно стреляли, только уже не в нашу сторону.

Что там, черт возьми, происходит? Крики людей доносились из-за деревьев, оттуда бежала дорожная колея. Еще выстрел… Другой! Я уставился на тела, легшие на снег от стрел Крика и моих аркебуз, и вдруг понял, что тени над ними не являются ни людьми, ни лошадьми! Бог Отец и Бог Сын!

На сей раз я взывал искренне! Попятился назад, не в силах отвести взгляда от дорожки звериных следов на снегу, которые появлялись из ниоткуда и бежали ко мне. Выхватил второй кинжал. Два стальных лезвия — это все, что имелось.

Удар сердца, и черная как ночь тень бросилась на меня. Она вынырнула из ниоткуда, из пустоты. Я выкинул вперед клинки и получил страшный удар в грудь, который вышиб дух и сознание.

Глаза разлепил с трудом. Я смотрел сквозь заиндевевшие ресницы на ночное, затянутое темным облачным покровом небо. Часто падали крупные снежинки, меня окутывали тишина и жуткий холод. Я лежал чуть на боку, припорошенный белой морозной мукой, спина упиралась в бугор.

Продрог до костей. Появилось ощущение, что холод сгустил кровь и та еле-еле течет по жилам. Нужно было двигаться, тело же хотело только одного — не шевелиться и спать. Покоя… Мысли расплывались и гасли, глаза снова закрылись.

Собравшись, тряхнул головой. Это помогло: я вновь смотрел на небо. Затем, сделав глубокий вдох, перевернулся на живот. Стало чуть легче, ко мне вернулась жизнь, пусть я по-прежнему почти не ощущал в себе сил, чтобы двигаться. Однако смог подняться.

От головокружения качнулся, едва не упал наземь. Я стоял, согнувшись и упирая руки в бедра, кончики пальцев кололо крохотными иголочками. Выпрямившись, растер лицо, размазывая снег под ладонями и разгоняя в сосудах кровь.

Наконец окончательно пришел в себя и даже немного согрелся. Пальцы ног и рук щипало, от холода хотелось то ли согнуться, то ли, наоборот, разогнуть спину, но я скинул с себя морозную сонливость, вернулась ясность. Похлопав по одежде, стряхнул с камзола снег и, стукнув пару раз зубами, завернулся в плащ. А еще не мешало бы отвлечься от мыслей о холоде: тогда стужа переносится легче.

Посмотрел на примятый снег, где очнулся несколько минут назад.

— Вот так да… — невольно пробормотал, усевшись на корточки и ощупывая бугор, о который опирался спиной.

Я принял за земляной нарост тушу крупного зверя. Медленно провел ладонью по темной жесткой шерсти. Под шкурой улавливался слабый след остывающего тепла. Зверь испустил дух недавно, тлеющая в нем жизнь согревала меня. Видимо, я пробыл без сознания недолго.

Обойдя тушу, посмотрел на морду мертвого зверя. Волк или что-то очень похожее на волка, только в два раза больше. Огромные клыки в оскаленной пасти также выглядели не по-волчьи длинными. Я непроизвольно дернул шеей и потянулся к воротнику; как оказалось, он разодран в клочья. Меня тащили за шкирку, как кутенка. Пальцы ощупывали шею. Удивительно, но я был цел, ни царапины.

Зверя убили, кто-то или что-то проломило ему голову, тем самым избавив меня от участи быть съеденным заживо. Стало не по себе. Нечто, убившее чудовище, могло быть рядом, вряд ли оно сражалось со зверем ради моего спасения. Может, чтобы отнять добычу? Меня? Я лихорадочно шарил по ремню замерзшими руками. Дьявол! Вспомнил, что ножны с бракемартом отстегнул еще в телеге и спрыгнул вниз с парой кинжалов. Должно быть, потерял их, когда эта чертова тварь кинулась на меня.

Я ощущал себя практически голым, беззащитным, беспомощным. Нужно отыскать кинжалы или любое другое оружие. И согреться! В сторону проселка вела уже почти засыпанная снегом колея — след, оставленный телом, когда зверь тащил меня к деревьям.

Пронзительный человеческий вопль разорвал ночную тишину. Кто-то кричал за поворотом дороги, где осталась бо́льшая часть крысоловов. Чужое отчаяние проняло сильнее холода, я оцепенел и слушал, крутя головой в разные стороны. Страх, как гусеница, заползал в душу. Так кричат только перед лицом лютой смерти. Вопль перешел в истошный визг и в один миг прервался.

Я побежал к трем холмикам у дороги, оставляя на снегу следы в два дюйма глубиной. Три растерзанные мертвые лошади лежали там же, где я видел их в последний раз. Трупы рвали клыками и когтями, снег вокруг был истоптан и залит кровью, в двух местах темнели куски вырванной плоти. Я вдыхал морозный воздух, перемешанный с запахом скотобойни, и убеждал себя, что вокруг только конская кровь. Ведь, кроме лошадей, тут никого не было.

Где же кинжалы? Я вспахивал ладонями снег и после каждого удара сердца ждал смертоносного рыка за спиной. Однако округа вновь погрузилась в тишину, лишь изредка в лесу поскрипывали деревья да собственное дыхание нарушало легшее на дорогу безмолвие.

Не найдя ничего, я выпрямился. Сердце немного успокоилось. Куда идти и что делать? Следы колес нашей повозки вперемежку с круглыми отпечатками лошадиных копыт уходили в ночь. Рой не мог угнать телегу слишком далеко, они должны остановиться и ждать меня, в конце концов! Но, чтобы идти за повозкой, нужно хоть что-то держать в руках. На случай встречи с местным зверьем.

Я направился к повороту на Бранд, где лежали мертвецы; те, кого прикончили стрелы эльфа и мои аркебузы. Шел крадучись, не по дороге, а у деревьев. На проселке я виден, как на пустом столе с белой скатертью. Ступал осторожно и тихо, магия воровского бога наполнила меня. Я видел сквозь мглу, я превратился в слух.

Добравшись до поворота дороги, нырнул под ель у обочины, чтобы укрыться от постороннего взгляда. Мертвых крысоловов здесь не было, только трупы их лошадей и отметины на снегу. Людей утащили по дороге. Туда, где кричали и куда требовалось идти. Нет, я не собирался лезть на рожон, но я должен был представлять, с чем мы столкнулись, и мне требовалось оружие! Я найду его там, где лежат мертвецы. Магия дала прилив сил и притупила страх.

Обогнув заросли, поспешно сделал несколько шагов назад. Под ветви и в темноту! О Харуз! Я потянулся к магии, сливаясь с мглой ночного леса. Картина, представшая в трех дюжинах шагов впереди, была достойна кисти безумного художника! Дьявольское пиршество в глубинах ада!

Восемь тварей терзали человеческое мясо. Мертвых крысоловов стащили в одно место на обочине дороги, и теперь волкообразные чудовища отрывали от трупов куски плоти, набивая человечиной свое нутро.

Язык не поворачивался назвать их волками. Мертвая тварь, что обнаружилась рядом со мной, весьма напоминала серого, но она была бездыханной и мало впечатлила меня. Эти же, в холке высотой с мастифов, с изогнутыми колесом спинами, совсем не походили на волков. В страшном безмолвии они разрывали крысоловов на куски: без звериного рыка, оскаленных клыков и стычек за лучшую часть добычи. Иногда окровавленное мясо кидалось под ноги ближайшего собрата, который с жадностью набрасывался на него. Мне было не понять, зачем они подкармливают друг друга, любой хищник ведет себя иначе.

Казалось, вижу жуткое сновидение, только эти твари находились здесь, предо мной, наяву. Одна из них даже испустила дух, ее тело согревало меня, но была ли в ней жизнь? Та жизнь, которая в груди у всех смертных? Этих существ породило нечто противоположное жизни, хотя их сердца тоже гнали по жилам теплую кровь. Я вспомнил о крике, который совсем недавно разорвал тишину. То был пронзительный вопль обреченного, узревшего пред собой оживший ночной кошмар.

Мысли о несчастном посеяли внутри ростки паники, меня охватил страх, захотелось бежать, прижимаясь к земле, скуля и не оглядываясь. Попытался совладать с собой и ненадолго утратил ощущение времени. Опустив голову, боролся с липким страхом. Сейчас требовалось только одно: сдержаться и не побежать! Я справился с собой, когда понял, что по-прежнему остаюсь на месте.

Я тянулся к магии воровского бога всем своим естеством. Мог слышать, как невозможно человеку; шагать, не издавая ни звука; видеть в ночи, сливаться с темнотой — но не раствориться перед лицом смертельной опасности, как бы ни хотелось этого сейчас! Хорошо хоть ветер дул в мою сторону, не тревожа пирующих тварей запахом живой добычи. Благодарение небесам! Я бесшумно, фут за футом, отходил вглубь леса, однако до опушки было все еще близко.

Очень близко! Сразу две твари-людоедки оторвались от мертвецов. Одна принялась вертеть мордой, а вторая высоко задрала нос, пытаясь уловить новый запах. Потом она направилась в мою сторону. Бог Отец и Бог Сын! Я неслышно зашептал слова молитвы, не шевелясь и как будто не дыша, чтобы ничем не выдать свое присутствие. Мое спасение в единении, слиянии с ночной тьмой.

На полпути до леса зверь буквально растаял в воздухе. Тварь обрела невидимость и приближалась ко мне, как тогда у повозки. Я видел следы лап, продавливающих снег, слышал сопение монстра. Да, да, тварь все-таки дышала, ее можно было убить! Только чем?

В двух футах от леса она остановилась. Я чувствовал, что адское существо водит носом вправо и влево. Моргнул, и дьявольский волк снова появился передо мной. В угольно-черных глазах пустота. В душе снова поселился ужас, это был взгляд смерти, такой же, как у вампира из деревни под Брандом. Никогда не чувствовал себя столь беспомощным… Один, без оружия, против стаи зверей-людоедов… Без шансов спастись, если заметят… В нескольких шагах от гибели.

Душу сковала безысходность, во мне снова все кричало: «Бежать!» Не знаю, как не бросился в чащу, ломая ветки. Но я стоял. Тварь тоже замерла напротив, бесконечно долгое время она разглядывала лес, пронзая меня взглядом насквозь. Она упорно всматривалась в чащу, как будто обладала злым и подозрительным разумом, но тень не выдала меня, а ветер все также дул в лицо, унося мой запах.

Тварь развернулась. Магия Харуза и ветер спасли меня. Зверь по-волчьи потрусил назад, а я разразился отменными ругательствами. В тот момент я не владел собой в полной мере, мысли пришли в полное смятение. Зато жив, в этот самый миг я остался жив!

Брошенный на кровавое и страшное пиршество взгляд заглушил возникшее ликование. Передо мной было все то же жуткое, дьявольское зрелище. Я наблюдал и изредка осторожно переминался с ноги на ногу, потеряв счет времени. Холод пронимал насквозь, но — не уйти.

Я окоченел. Нужно двигаться! Нужно что-то делать, иначе получу обморожение! Когда решимость вернулась ко мне, а может, от отчаяния притупилось чувство страха, ночные твари оставили мертвых и побежали в мою сторону. Сердце заколотилось. Все, кроме кричащего чувства опасности, ушло от меня, даже холод. Я удерживал магию и не сводил глаз со страшных существ.

Проклятый пепел! Я осел на снег, оперся спиной о древесный ствол. Твари пронеслись мимо и скрылись за поворотом дороги. Я сидел несколько минут с пустой головой, наслаждаясь ощущением уходящего страха. В горле пересохло. Зачерпнул ладонью снега и затолкал его в рот.

— Ну и трус же ты, Николас Гард, — проронил, поднимаясь на ноги. В жизни не испытывал большего страха. Откуда в них такая жуть? И, дьявол, как же я продрог!

С трудом передвигая ноги, выбрался из леса и поковылял к месту, где лежали останки крысоловов. Твари помчались по следу повозки с Роем, Фоссом, эльфом и Барамудом. Хотелось верить, что они не доберутся до уехавшей без меня телеги. Но кого я обманываю? Мне было достаточно того, что они просто убрались отсюда подальше!

Я стоял у первого трупа. Точнее, у того, что осталось от человека. Снег вокруг был темным, в морозном воздухе висел запах крови. Мертвых не обглодали до костей; создавалось впечатление, что их сознательно уродовали до неузнаваемости, словно у зверья имелся мясницкий умысел. Не буду описывать подробности, пускай те кошмарные воспоминания останутся со мной.

Поблизости ни одной конской туши, только люди. Я осматривал каждый труп, иногда рылся в вещах. Брезгливости или какого-нибудь чувства отторжения во мне не осталось, либо я просто ежесекундно, с каждым вздохом, накачивал себя безразличием. Делать новый шаг и наклоняться к мертвецам заставляло одно желание — выжить! Ради этого возможно многое.

Я искал не оружие, сейчас оно мало помогло бы, случись сражаться. Я замерз и обессилил, мне нужно было согреться. Заиндевевшие руки нащупали флягу. Нашел, и она была полна! Не могло не оказаться среди наемников такого, кто не припас бы в дорогу что-нибудь для согрева, тем паче зимой. Пальцы едва слушались, я долго возился, пытаясь отцепить флягу с чужого пояса. Наконец отнял у мертвеца приплюснутую с боков деревянную емкость. Боги, лишь бы не ошибся! Выдернул зубами пробку, в нос ударил запах дешевого бренди, но в эту ночь оно было желанней лучшего папского вина!

Когда опрокинул фляжку, горло обожгло, а я оскалился в радостной улыбке и пригубил еще. Внутрь полилась новая волна тепла. Опорожнив флягу наполовину, спрятал ее в карман камзола и оглянулся. Лунный свет озарял бойню, ложились причудливые тени, они делали окружавшую меня безумную картину еще мрачнее.

Стоя посреди дороги рядом с мертвецами, я слышал лишь ветер и треск покачивающихся деревьев. Бренди взбодрило и даже чуть согрело; жаль, что очень ненадолго. Я сделал еще несколько глотков и содрогнулся, однако прошибала не крепость напитка. Я снова бродил среди обглоданных останков и гнал мысли, что это люди, да без толку. Как ни храбрись, меня окружала жуть.

Я искал оружие. Тяжелая шпага из арсенала городской стражи, три кинжала и две укороченные колесцовые аркебузы с припасами отыскались быстро, железа вокруг было разбросано предостаточно. Теперь я не ощущал себя беспомощным и беззубым, а находка еще одной фляги с крепким пойлом даже воодушевила.

Фляжки и ружья сложил у кромки леса, где прятался от волкообразных тварей. Шпагу повесил на ремень, за который заткнул и кинжалы. Опять на несколько шагов углубился в лес с обнаруженным у крысоловов топором. Короткий столярный топор — это не топор лесоруба, но заготовить дрова смогу. Нужно согреться, я продрог до костей. Возможно, костер окажется смертельной ошибкой: огонь привлечет чужое внимание, которое будет стоить мне жизни, но и без огня не выжить.

Я рубил лес, не беспокоясь о шуме. Наплевать, я просто должен согреться! Натаскав сухих деревьев к аркебузам, принялся разводить огонь. Заготовка дров отняла последние силы, я взмок, и вскоре с мокрой спиной на морозе станет совсем худо. Пламя никак не занималось. Пришлось пожертвовать драгоценным бренди, чтобы запалить хворост. Я полил сухие ветки остатками из первой фляги и снова взялся за огниво. Огонь пыхнул в лицо, опалив брови, и весело схватился за ветки. Я блаженно протянул ладони к красным язычкам, ощущая, как от кончиков пальцев по телу пробежала волна живительного тепла.

Костер разгорелся большой. Я щедро подкидывал дрова, хмельной от пьянящего жара и початой второй флаги. Порою даже забывал, что именно краснеет у дороги в тридцати шагах от костра.

Согревшись, зарядил обе аркебузы. Одну положил недалеко от костра, вторую взял с собой, когда направился за новой порцией дров. Таскаться со снаряженным ружьем и волочить охапку сухих веток, прямо скажу, очень неудобно. Но, клянусь Харузом, за мной наблюдали. Я ощутил на себе чужой взгляд в первые мгновения, когда костер разгорелся в полную силу. Чей-то взор приклеился ко мне, выгнав из головы пьяный дурман. За мной наблюдал кто-то новый или скорее что-то новое; не знаю почему, но я был уверен, что это ночное существо не из числа зверей, которые растерзали крысоловов.

Меня обволокло чем-то вязким, я снова почувствовал страх. Рядом затаилась нежить. Пока она просто наблюдала из темноты за безумцем, что развел в ночи огонь. О Харуз, даю руку на отсечение, что взор, следивший за мной, был разумен, и это пугало еще сильней.

Торопливо вернувшись к костру, бросил на вытоптанный снег последнюю охапку нарубленных веток. До утра должно хватить. Подкинув в огонь пару увесистых дровенюк, как будто успокоился, сердце, приходя в норму, забилось реже. Взор почти отстал от меня, ослабел. Начало казаться, что пламя заслоняет от взгляда нежити, когда я рядом с костром.

Огонь! Встав на четвереньки, я начал торопливо выкладывать хворост вокруг костра. Получившийся круг загорелся моментально. Я не маг, не чернокнижник, но кто не слышал историй про защитный круг от нечистой силы? Я застыл спиной к костру, пытаясь понять, пропал чуждый взор или нет? Вроде бы ничего не чувствовал. Неужто пламенеющий круг отпугнул нечисть? Я не ощущал чьего-либо присутствия поблизости.

Выпрямился во весь рост. Трещали, лопались подсохшие в костре ветки. Со сталью на поясе и с аркебузой в руках я был готов бросить вызов сегодняшней ночи. За спиной горело живительно пламя, от которого шли тепло и свет.

С уст слетело ругательство. Свет костра, озарявший округу, делал тьму в дюжине шагов непроглядной, однако кое-что я углядел. Проклятый пепел! Там лежала вторая аркебуза, про которую я забыл в последнюю ходку за хворостом.

Не думая, шагнул за пределы выгорающего круга. В одно мгновение снова окунулся в страх и ночной кошмар. Оно совсем близко! Обнажив левой рукой шпагу, с пальцем на курке аркебузы, я ступал по снегу, оставляя позади спасительный огонь. Каждый шаг отдавался волной мурашек по коже. Нагнувшись за аркебузой, краем глаза уловил движение. Резко выпрямившись, крутанулся вокруг себя, но ничего подозрительного не обнаружил, даже с магическим зрением. И тем не менее кто-то или что-то было рядом.

Вогнав шпагу в ножны, я поднял вторую аркебузу и поспешил к костру. В руках по одному ружью, да выстрелить сейчас я мог бы только себе под ноги. Аркебуза — не пистоль, одной вытянутой рукой ее не поднять. Я был скован ношей, хотелось поскорей очутиться у костра. Когда до догорающего круга оставалось два широких шага, за моей спиной отчетливо хрустнула ветка и негромкий голос произнес:

— Иди сюда…

Я буквально впрыгнул внутрь созданной мной линии, бросив наземь левую аркебузу, вскинув правую на уровень глаз и одновременно разворачиваясь. Пот катился ручьем, спина взмокла. Я целился в маленькую девочку, с виду пяти-шести лет, которая куколкой застыла у линии огня. Летнее короткое платьице смотрелось совершенно дико на фоне снега. Голова была наклонена набок, словно она с любопытством смотрела на меня. Однако при этом девочка глядела исподлобья. Длинная темная челка, опускавшаяся до переносицы, и ночная тень скрывали ее глаза, чему я был безумно рад — взгляд нежити на детском личике нагнал бы жути. А предо мной стояла именно нежить. Лицо не выражало ни единой эмоции и было белее снега, это создание не могло оказаться маленькой потерявшейся девочкой.

У костра жарко. Я вытер рукавом взмокший лоб. Пот застилал глаза, я боялся моргнуть, чтобы не потерять ее из вида даже на одно краткое мгновение. В животе образовался сгусток страха, я физически ощущал его.

Девочка-нечисть качнулась вперед и замерла, наткнувшись на невидимую преграду. Она провела ладонью по незримой стене, что поднималась над догорающей, тлеющей линией хвороста. Вместо ногтей у нее росли маленькие черные когти; это было отчетливо видно.

— Иди сюда… — прошелестел голос. Звучал он скорее по-взрослому, а девочка как будто ничего не говорила, ее губы не шевелились. Вторая маленькая ручка тоже уткнулась в преграду. Голова нежити опустилась на грудь. Ступив влево, она начала обходить защитный круг, водя ладонями перед собой. Умершее существо искало брешь.

Покрепче перехватив цевье аркебузы, направил дуло вслед за ее движением. Выстрелить или нет? Я ждал.

— Иди сюда… — где-то внутри меня снова зазвучал призыв. Он не манил, не вносил сумятицу в разум, но мое сердце и без того колотилось сверх всякой меры. Я с нарастающим беспокойством на грани помешательства смотрел, как нежить приближается к выгоревшей части круга, где на снегу лежала черная полоса золы.

Я не успевал ни зажечь новый хворост, ни предпринять что-то еще!

Она дошла до сгоревшей кромки круга и остановилась, ощупывая барьер более тщательно, будто он был иного свойства.

— Изыди, — я произнес первые слова молитвы. Слова полились сами собой. — Изыди, демон! Заклинаю тебя именами Бога Отца и Бога Сына!

Нечисть вздрогнула, но продолжила движение. Не переставая молиться, я встал на колени. Никогда раньше не прибегал к молитвам так часто, как в Загорье, и молился я сейчас всей душой. Вор и пират мог бы поиронизировать на сей счет, но не в эту ночь оживших кошмаров.

Я молился, как никогда раньше. Аркебуза покоилась рядом, вместо нее в руках появилась шпага, которую держал навершием к небу. Эфес, гарда и клинок образовывали крест, который все время находился между мной и нежитью.

Так прошла ночь. Не смыкая глаз и молясь пересохшими губами, я поворачивался на коленях вслед за нежитью, что без устали, упрямо, брела вокруг незримой преграды. Не замолкая ни на мгновение, изредка подбрасывал в костер хворост, а из темноты слышались утробное рычание и чавканье. К мертвым крысоловам пришли падальщики. Я гнал мысли от них. Только бы не знать и не видеть, что еще появилось рядом со мной!

…И вдруг я понял, что сплю. Эта острая, как лезвие, мысль вырвала меня из дремы. Я вскочил на ноги, лихорадочно оглядываясь. Костер догорел. Меня окружали немой лес и серое раннее утро. Рядом никого.

В полном опустошении, без сил, я снова рухнул на колени, а потом на спину и тихо, с ноткой безумия, рассмеялся. Я лежал, не думая ни о чем, пока не услышал конское ржание.

Я устало поднялся, взял ближайшую аркебузу наперевес. Светало, и лошадь, которую услыхал, должна была быть именно лошадью. Обычной кобылой или жеребцом под седлом либо с хомутом на шее. Да после сегодняшней ночи… я бы ничему не удивился, в том числе и коню, что захочет сожрать меня с потрохами.

Над притихшей округой снова раздалось ржание. Лошадь находилась где-то рядом, за дорожным поворотом; там, где на меня напал зверь-невидимка. Я не спешил навстречу, сюда тоже никто не торопился. По прошествии, наверное, получаса подхватил второй ствол и направился на разведку.

Утром мороз ушел, воздух наполнился сыростью. Снег еще лежал ровным белым покрывалом, но земля под ногами начала раскисать. Я старался держаться в двух шагах от обочины дороги, здесь под снегом больше высохшей травы и меньше грязи, и избегал смотреть в сторону крысоловов. Не поднимая глаз, осенил знамением край проселка с разбросанными человеческими останками. Вполне вероятно, что их ужасная смерть спасла меня, когда молился внутри защитного круга. Нечисть в облике девочки не смогла проникнуть внутрь, но кто знает, остановились бы перед огнем другие монстры, чье жадное чавканье отчетливо доносилось до меня сквозь шепот молитвы. Я поежился. Просто им не был нужен еще один кусок мяса.

До поворота с десяток футов. Если там люди, что скажу, как объясню свое присутствие около бойни? Притом вооруженным до зубов! Я опять, как ночью, решил продвигаться вперед вдоль опушки. На мокром снегу виднелись мои собственные следы, оставленные прежде.

Людей на дороге не обнаружилось, чему в нынешних обстоятельствах я был даже рад. У припорошенных холмиков — трупов наших коней — стояла еще одна лошадь. Оседланная пегая кобыла с понуро опущенной головой. Сделав несколько шагов, я был встречен очередным, теперь уже приветственным ржанием. Тряся головой и фыркая, лошадь скорым шагом направилась прямиком ко мне.

Возбужденное животное била мелкая дрожь. Прислонив стволы к осине, я взял кобылу под уздцы и, тихо приговаривая, погладил по морде. Лошадь успокаивалась на глазах. Ночью тоже натерпелась лиха, но как будто была цела и не загнана. Она для меня что дар небес, на двух ногах далеко не уйти.

Успокоив лошадь, приступил к более тщательному осмотру. Простая добротная армейская упряжь, чуть припасов на пару дней в дороге и пустой чехол для аркебузы на деревянном каркасе, обтянутом кожей. Кобыла принадлежала кому-то из крысоловов. Я отвязал притороченный к седлу мешок с овсом. Торба была полна наполовину; как раз, чтобы покормить коня. Надев мешок на голову лошади, вскрыл другой, поменьше, который привязали к седлу с другого бока. Немного вяленого мяса, нарезанного продолговатыми полосками, и краюха ржаного хлеба — очень кстати. Я с удовольствием завтракал, изредка запивая маленькими глоточками бренди из второй фляги.

Когда нет мороза, под шерстяным плащом почти не холодно, только немного зябко. Недостаток тепла компенсировался бренди. С ветки на голову упала большая капля, я провел рукой по волосам. Не хватало капюшона на плаще или шляпы, которая осталась в укатившей повозке. Было очень влажно, казалось, скоро дорогу и лес затопит туманом. Тишина, окутавшая округу, скорее умиротворяла, чем нагоняла тревогу или тоску.

Когда с едой было покончено, снял с лошади торбу. Кобыла совершенно успокоилась и смирно стояла, опустив шею. Я тоже нагнулся, зачерпнул немного мокрого снега и положил в рот, от соленого мяса хотелось пить.

Куда направиться? Я размышлял над дальнейшими действиями, перезаряжая аркебузы: за ночь порох должен был отсыреть. Идею пуститься по следам инквизиторской телеги отмел сразу. Прежде чем нагоню их, туман съест колею в снегу, да и сам выпавший снег. У обочины уже темнели первые проплешины.

Как там говорил Рой? Идем на северо-восток к стоянке Манрока, что у местечка Дорнок? Я хорошо запомнил слова толстяка, только название городка ни о чем не говорило. Пожалуй, стоит вернуться в Бранд, чтобы оттуда добраться до цели. Это лучше, чем блуждать незнамо где, не представляя, куда ехать. Без денег, в конце концов! Не грабить же мне встречные хутора, а в большом городе я легко устроюсь и даже найду проводника, коль будет нужно.

Нисколько не беспокоило и наличие в столице Загорья стражи, которая после побега из тюрьмы арестантов и двух убитых надсмотрщиков всяко злее, чем в обычные дни; при том, что до города еще не дошли вести про отряд крысоловов. Но я ночная крыса и точно отыщу крысиные ходы в Бранд, там переведу дух и потом отправлюсь дальше. К тому же ищут пару беглецов, один из которых приметен лишним весом, а я буду один.

Есть еще одна причина для возвращения в Бранд. Это Джон Шрам. С ним не заладилось с первой встречи, но арниец не пожалел своей головы, чтобы Акан и я ушли. Теперь у меня новый долг, а Харуз не прощает неоплаченных обязательств. Шрама нужно выручать!

— В Бранд! — произнес я, устроившись в седле, ударил стременами по бокам кобылы, и та послушно тронулась в путь.

Минуя злосчастное место страшной смерти губернаторских наемников, смотрел только вперед. Внимание привлек торчавший из снега предмет с круглыми краями. Я даже спешился и не ошибся! Это была шляпа моего любимого фасона: с широкими круглыми полями. Следов крови на черной ткани не обнаружилось. Стряхнув снег, я немедленно взгромоздил ее на голову и вернулся в седло.

В плаще и шляпе чувствовал себя превосходно! Кожаные сапоги тоже не подвели, за все время ни разу не промокли. Недоставало перчаток, зато в чехле дремала заряженная аркебуза, другая, в руках, была перекинута через круп лошади, а поясной ремень приятно отягощала сталь.

Скрип цепей давил одновременно и на слух, и, как казалось, на мозг. Тележное колесо с дюжиной свечей, подвешенное к потолку двумя парами железных змей, медленно качалось из стороны в сторону, справа налево. Сразу двенадцать восковых свечей зажигались в большом зажиточном фермерском доме исключительно по большим праздникам, и то не каждый раз. Зажглись и этой ночью, когда огсбургские орки захватили подворье: чужое добро не жаль.

Огонек неровно горел лишь на одной свече, остальные потухли. Пламя качалось вместе с деревянным колесом, и неровный, слабый свет создавал причудливые, мрачные тени, что ложились на окровавленные стены и на пол. Я медленно озирался под мерный скрип над головой. Вокруг только бездыханные орки, фермерша и две ее дочки. Мертвецы застыли в причудливых позах, у каждого разорванное, залитое темным горло.

Вот она! В пяти шагах напротив стояла нечисть из леса. Маленькая девочка с черными как смоль волосами, наклоненной набок головкой и длинной челкой, под которой прятались глаза. Проклятый пепел!

Нечисть словно услышала мой мысленный вскрик! Девочка вздрогнула и, как тогда, подняла ладошку с когтями. Только на этот раз преграды на пути маленькой руки не появилось, окровавленные пальцы потянулись ко мне, не встречая незримого препятствия. Перепачканные кровью губы растянулись в улыбке, маленькая головка начала подниматься, чтобы поймать мой взгляд.

— Иди сюда!..

Шумно выдохнув, я вскочил с холодного пола. Глаза широко раскрыты, но ничего не видно, в яме по-прежнему царила кромешная темнота.

— Кровь и песок! — пробормотал я, чувствуя, как накатывает волна облегчения. Это был сон, всего лишь кошмарный сон. Я сидел на земляном полу и тяжело дышал.

— Приснилось чего? — раздался из темноты сонный голос.

Я промычал в ответ что-то утвердительное и представился именем, которым прикрывался еще со времен таверны «Гусь и окорок» у арнийской столицы:

— Христофер Бонн. Купец из Ревентоля.

— Ричард Тейвил. Барон острова Гонт и лейтенант королевской гвардии, — снова прозвучал из темноты бас офицера. — Да ты не тушуйся, я без предрассудков. Для меня что дворянин, что худого рода, все едино, из одного мяса слеплены.

Драгун негромко рассмеялся. Я же пытался понять, как вести себя с новым знакомцем. Можно ли быть с ним откровенным? Впрочем, побег через комнату, полную пирующих орков, чьи голоса все еще доносились сверху, был бы последним в моей жизни. Посему можно со спокойной душой отложить вопрос — доверять гвардейцу или нет. Интересно, сколько времени проспал?

— Послушай, Бонн. — Судя по шуршанию одежды, Ричард поднялся на ноги. — Здесь чертовски зябко! Давай прислонимся спинами друг к другу? — Драгун выругался и добавил: — К дьяволу все! Так хоть немного, но будет теплее.

— И то верно. Ладно, барон, только без рук! — Мне стало смешно. Первый раз ко мне жался мужик, и я не противился.

— Ха-ха! — Тейвил тоже рассмеялся, на сей раз в полную силу. В тесной яме его басовитый хохот звучал поистине раскатисто.

Грянул выстрел. Отголосок ружейного хлопка был едва слышен, но я мог ручаться, что не ошибся. Орочья кровь, текшая в моих жилах, внешне ничем не проявлялась, зато даровала острых слух. Где-то сверху точно стреляли!

— Тихо! — воскликнул я.

Драгун смолк. Орки наверху забегали, зазвучали возбужденные голоса, потом шум стих. Вероятно, все высыпали на улицу.

— Что там? — прошептал барон.

— Не знаю, но точно стрельба. Один выстрел!

— Может, кто из горцев пальнул из леса? — предположил Тейвил. — Орки и рейтары с местными не церемонились. Это и по здешней ферме видно, а люд в Загорье серый и упертый. Арния так и не смогла перековать горцев в добропорядочных и тихих подданных. Как говаривал наш майор, зело злопамятные.

— Ночью? Не думаю, — возразил я, вспоминая приснившийся кошмар и дорогу с мертвыми крысоловами. — Даже горцам ночная мгла не по зубам.

— Помяни мое слово, купец, они еще всыпят Огсбургам. Ох, не та житуха будет под Карлом, не то что с королем Герардом или его покойной матушкой Марией Луизой.

Ричард говорил искренне, но он арниец. У меня же были иные впечатления о верноподданническом отношении горцев к монархам по ту сторону хребта. Загорье как будто отложило мысли о сопротивлении арнийскому владычеству до лучших времен, но никаких теплых чувств к чужим чиновникам, солдатам да иным арнийским мундирам и чинам здесь не испытывали. Хотя и к Огсбургам пламенной любовью вряд ли воспылают, зря приход империи ознаменовался орочьими грабежами и убийствами.

Мы вслушивались, над головами долго раздавались лишь редкие шаги. Потом в дом ввалилась целая толпа. Против моих ожиданий нового гульбища не последовало, орки просто устраивались спать, размещаясь прямо на полу, и почти не шумели. Рядом, за спиной — мы все-таки прижались друг к другу — захрапел барон целого острова Гонт.

Что за остров такой? Это была последняя мысль, которая вертелась в голове, когда я заснул. Поджав колени и обхватив себя руками, чтобы согреться.

Солдаты в передниках из кожи оказались полковыми кузнецами. Пятеро широкоплечих огсбургских усачей повели нас к противоположному углу тюремного здания. Я шел не сопротивляясь — сейчас бесполезно дергаться, мне бы только темноты дождаться, — а Тейвил взбрыкнул. Драгун тут же получил пудовым кулачищем в живот. Гвардеец согнулся пополам, с сиплым звуком исторгнув из легких воздух. Два солдата заломили за спиной руки барону и, не давая распрямиться, в согнутом унизительном положении потащили его за мной. Ричард хрипел и был не в силах вздохнуть. Били точно в солнечное сплетение.

За углом тюрьмы расположилась походная кузня. У большого чурбана с наковальней стояли сколоченные из досок козлы, на которых размещались переносной горн и меха, рядом лежала груда цепей.

Когда поддали воздуха в полный раскаленных углей горн, меня подвели ближе. Я с нарастающей тревогой следил за приготовлениями огсбургцев. Худшие опасения оправдались: пришедшего в себя Тейвила и меня заточили в кандалы и сковали. Два железных браслета, ржавых, но крепких, одетых на ноги, соединялись цепью. Они позволяли делать неширокие шаги, не очень-то мешая движению, но меня тянуло взвыть! Там, где нужен кузнец, вор бессилен. Немощна и воровская магия!

Нас протолкнули через жидкую цепочку имперских рундаширов и арбалетчиков. Не сговариваясь, я и барон побрели к самому большому костру в центре загона для пленных. Вокруг звенело железо чужих цепей, бубнили проклятья и ругательства, кашляли и стонали. Нас окружали в основном раненые, большей частью драгуны и наемники из «Осиной дружины». У множества тяжелые раны, такие были обречены. На холоде, под открытым небом и без ухода многие из них не дотянут до завтрашнего утра, лекарей ведь нет. Вместо них, отпуская грехи, среди обреченных скользили священники. В своих темных сутанах они были словно десяток теней. Еще четверо сбились у левого костра. Инквизиторы! Темно-коричневые рясы с красными крестами над сердцем. Церковники что-то обсуждали.

Поспешно отвернулся от них. Встреча с инквизиторами совсем не нужна, особенно с отцом Томасом Велдоном, который являлся одним из четверых!

— Дьяволово отродье! — раздался рядом возбужденный возглас барона.

Он склонился к бледному немолодому мужчине в грязном кафтане, который еще несколько дней назад был весьма добротным и недешевым. Черно-желтые полосатые куртки наемников и красные мундиры драгун изредка разбавляла форма стражников и совсем чуть одежда обывателей Бранда, таковые тоже имелись среди пленных.

— Мастер Дреон. Хозяин гостиницы, где я пребывал на постое, — произнес Тейвил и осенил трактирщика знамением. Тот был мертв. — Как же он угодил сюда?

Я равнодушно пожал плечами, оставив офицера около покойника. Рядом слишком много живых мертвецов, чтобы сокрушаться над каждым умершим. Гремя цепью, продолжил протискиваться к костру. У огня было тесно, все, кто мог самостоятельно передвигаться, жались поближе к теплу. Ричард Тейвил потерялся где-то в толпе. Если судить по красным камзолам, здесь у драгуна много знакомцев.

Протянув руки к огню, размышлял, что же делать дальше. Ничего путного в голову не шло. Яркое солнце и голубое небо, столь редкие в последние предзимние дни, угнетали сильней, чем небеса, затянутые тучами. Небосвод словно насмехался над людским отчаянием.

Вокруг меня вдруг оживились, забухтели. Со стороны казарм приближалась процессия. Колонной по двое топали аркебузиры в посеребренных кирасах и шлемах, начищенных и ярко блестевших на солнце. Похоже, мне довелось лицезреть знаменитый «Серебряный полк»: отборные вояки из огсбургских ветеранов, последний резерв имперцев на поле боя и личная охрана августейших особ и военачальников. К нам пожаловала большая шишка, за спинами аркебузиров маячили несколько фигур в богатых одеждах.

— Чертовы «Серебряные», — зло процедил Тейвил, подтвердив мою догадку. Он снова появился около меня.

«Серебряные» встали широким полукругом перед оцеплением из мечников и стрелков. Блестящие латы, одинаковые отглаженные мундиры, ладно сшитые из дорогой ткани, и высокомерные лица демонстрировали превосходство имперской военной организации над арнийцами и их наемниками, израненными и грязными. Впрочем, рундаширы и арбалетчики, что стерегли пленников, недалеко ушли от поверженного противника.

Рядом послышалось перешептывание, люди еще интересовались тем, что происходит вокруг.

— Сызнова сам герцог Альбрехт пожаловал.

— Правда, что ль, он брат императора?

— Тебе не все ли равно, доходяга? Гляди, и Даман рядом, вот бы кому в глотку вцепиться!

Да, он был там. Важно тряс щеками по правую руку от высокомерного вельможи, вокруг которого почтительно порхали высокопоставленные офицеры. Герцог Альбрехт Огсбург и предатель Даман. Интересно, он все еще губернаторствует? Я сидел у костра всего в полусотне шагов от оцепления и прекрасно видел, как бегали глазки Конрада. Не очень-то ему по душе находиться перед солдатами короля Герарда, пусть они и скованы цепями.

После нескольких слов, сказанных герцогом Даману, тот шагнул вперед, чтобы сделать какое-то заявление. Поверх груди Конрада Дамана лежала орденская лента двух цветов: белого и желтого. Имперская награда нашла своего героя.

Заговорить Даман не успел. Неожиданно для меня прозвучали первые слова молебна. Отец Томас Велдон громко запел об упокоении усопших на поле брани, ему вторили другие инквизиторы. Герцог пренебрежительно скривился, Даман растерянно крутил головой, а какой-то генерал в камзоле с золоченым шитьем выкрикнул, чтобы прекратили немедленно.

Его не захотели слушать, пленные поворачивались лицом к Велдону и начинали молиться. Те, кто был в силах это сделать. Некоторые становились на колени. Взгляды огсбургцев уткнулись в затылки. Я зашептал слова, которые предназначались двуединому Богу, но небеса не могли меня услышать, донимало другое. Я осторожно оглянулся. Против моих ожиданий ни у одного из имперцев губы не шевелились, что очень странно. Подданные империи славились своей набожностью.

Я искоса глянул на Дамана. Вот он! Рукой подать. Но еще ближе сегодняшняя клятва. О Харуз! У меня снова появится неоплаченный долг — я сокрушенно посмотрел на кандалы — с этим не сбежишь. Хотел было дать себе еще один зарок, но после… потом. Когда буду на свободе. Лишь утешался мыслью, что крайне интересные бумаги Дамана спрятаны в надежном месте, они обязательно лягут на стол королю Арнии. Хотя после сдачи Загорья гнилой душонкой владельца писем не удивить, а тем более после того, как я перережу ему горло. Я непременно прикончу его! Однако содержимое бумаг перечеркнет планы больших и влиятельных людей в Ревентоле, которые заодно с Конрадом Даманом. Мне этого достаточно.

Песнопение закончилось. Отец Томас опустил сложенные в молитвенном жесте руки и с вызовом посмотрел на герцога Альбрехта, а затем перевел взгляд на Дамана. Взор инквизитора стал испепеляющим.

Когда бывший генерал-губернатор арнийского Загорья вновь выступил вперед с заготовленной речью, Велдон и его инквизиторы демонстративно повернулись к предателю и огсбургцам спиной. Отец Томас направился к тяжелораненым со словами благословения; изредка он клал на склонившуюся перед ним голову ладони и замирал. Целительская магия! Только сил инквизитора не хватит, чтобы помочь хотя бы каждому десятому из страждущих.

Конрад Даман все еще говорил, его унылая речь сводилась к призыву присягнуть императору Карлу и была мало кому интересна. Пленники не обращали на него внимания и копошились в огороженном квадрате так же, как и до появления блистательных кирас имперцев, словно бы тех и не было. Голодным, замерзшим, израненным людям огсбургцы опостылели. Здесь были только те, кто в безнадежной ситуации не сдался на милость захватчиков, они не собирались покоряться и сейчас.

Я бы назвал подобный выбор глупостью. Одно дело в бою сражаться до конца, другое — спасти свою шкуру, изобразив видимую лояльность новой власти, когда бой уже проигран. Будет же возможность удрать из покоренного графства или хотя бы затаиться, а так… Шансов у них нет! Сам бы я уже протискивался к имперцам, чтобы изъявить свою верность огсбургской короне, кабы не перспектива внезапно воскреснуть прямо перед поросячьими глазками изумленного Дамана. Меня останавливало лишь его присутствие, только он, а не какое-то глупое благородство. Для вора что Огсбургская империя, что Арнийское королевство — все едино. Тем паче что королю Герарду Пятому я не присягал, а Николаса Гарда и вовсе расстреляли во имя королевского правосудия.

Вот и получается, что сбежать не могу и единственный путь на свободу — это покорность императору Карлу. Я размышлял над тем, как поступить, чтобы избавиться от оков, когда по загону для пленных побежала рябь вялого возбуждения. Сюда сунулись четверо рундаширов и подофицер, который принял меня и Тейвила у орков. Подофицер определенно кого-то искал, он крутил головой и стрелял взглядом над головами пленных. Имперцы искали барона. Ему опять заломили руки и под басовитые проклятья потащили пред светлые герцогские очи. Подофицер остался тут, рядом со мной.

Бросив лейтенанта в двух шагах от Альбрехта Огсбурга, генералов и Дамана, солдаты вернулись. Кажется, они возвращались по мою душу… Проклятый пепел! Так и есть! Подофицер указал заостренной бородкой на мою закутанную в плащ фигуру. Пнув кованым сапогом для острастки, мне тоже заломили руки. Спустя четверть минуты я стоял перед важными огсбургцами, опустив голову. Кровь и песок! Мое положение стремительно менялось: от плохого к худшему!

— Он! Это он! — кричал Конрад. Хотя нет, более правильным будет сказать, что Даман вопил. — Герардова ищейка! Его прислали, чтобы следить за мной!

— Как видно, я прибыл сюда не зря, — с каменным лицом сказал Тейвил, когда Даман замолк, чтобы перевести дух. — Жаль, что оказался в Бранде слишком поздно.

Конрад Даман побагровел. Еще мгновение, и его снова разорвет поток истеричной желчной брани.

— Довольно, — отчеканил герцог.

— Ваша светлость, я всего лишь хотел… — попытался возразить Даман.

— Вы не услышали меня? — Герцог Альбрехт говорил с ноткой равнодушия в голосе, но в его глазах отчетливо мелькнуло раздражение. Когда Конрад Даман заткнулся, огсбургец перевел взор на лейтенанта.

— Это так? Вы посланы на север с… — Герцог замялся, подбирая нужное слово. Он изъяснялся на общем языке практически без акцента. — С тайной миссией?

Тейвил оставил обращенный к нему вопрос без ответа.

— Что ж, — после короткой паузы продолжил Альбрехт Огсбург, — у нас отыщутся те, кто поможет вам сделаться более сговорчивым. Уведите его!

Рундаширы повели барона прямиком к тюрьме. У входа в здание их нагнал кузнец, который принялся сбивать с ног Тейвила кандалы, однако ничего хорошего это ему не сулило.

Герцог Альбрехт заговорил с генералами на имперском наречии, Даман переминался с ноги на ногу в сторонке, а я обливался потом под шерстяным плащом. Про меня как будто забыли. Но нет, ненадолго. Меня толкнули и развернули лицом к герцогу и Даману.

Брат императора со скукой разглядывал мою небритую физиономию со ссадинами и синяками. Ну что за интерес допрашивать какого-то купца? Зато Даман превратился в большую толстую рыбу: таращил глаза и беззвучно открывал рот, силясь что-нибудь из себя выдавить. Экс-вице-король Заморской Арнии узнал меня с первого взгляда. Эх, лучше бы орки избили до неузнаваемости!

Альбрехт Огсбург заметил необычное поведение Дамана и теперь с гораздо большим любопытством смотрел меня. В свите герцога тоже не оставили без внимания происходящее, уж больно яркими пятнами пошел Конрад Даман.

— Ты, — наконец смог произнести Даман. — Живой!

— Да и ты, как погляжу, не издох.

Тирада, что последовала после этих слов, была достойна любого злачного места, какое только можно представить. Даман орал что есть мочи и даже попытался подступить ко мне, однако был остановлен одним из «серебряных». Кричал Даман без стеснения, на всю округу.

— Кто это? Вы знаете имя сего человека? — спросил герцог, как только Даман заглох на мгновение, чтобы достать платок.

Даман переводил маленькие глазки то на меня, то на имперца; постепенно он приходил в себя. Герцог терпеливо ждал, чего не скажешь о его свите. Высокопоставленные офицеры вовсю шептались позади Альбрехта Огсбурга и как будто насмехались над Даманом.

— Ваша светлость, — заговорил Даман, — это очень опасный преступник. Он вор, пират, убийца…

Конечно, Конрад загнул, назвав меня убийцей, но в целом мне было безразлично, что он плетет. Стало все равно, что произойдет со мной дальше; хуже, чем мог представить, точно не будет. Надо же так глупо попасться!

— …и надлежит четвертовать! — закончил свою речь Даман.

— Душа этого человека принадлежит церкви! Это дело церкви! — вдруг громогласно объявил отец Томас. Я и не заметил, как он очутился рядом с герцогом и теперь буравил меня взглядом. Его взор прожигал насквозь. Истинный инквизитор!

— Душа каждого из присутствующих здесь принадлежит империи! — Левый глаз герцога дернулся. Хорошее расположение духа и выдержка покинули его. Альбрехт Огсбург вплотную подошел к инквизитору и медленно проговорил: — А здесь я олицетворяю власть его императорского величества, и только мне решать, забрать эту душу либо поступить с ней иным образом.

Над окрестностями тюрьмы повисла гробовая тишина.

— Напоминаю вам, святой отец, о времени. Его величество Карл Первый милостиво даровал вам и вашим чадам три дня на раздумье. Готова ли инквизиция Северной марки…

— Инквизиция Арнийского Сумеречья! — Томас Велдон перебил Огсбурга своим железным голосом, от которого у обывателей Бранда тряслись коленки.

Герцог побледнел, но его пронял не страх, а ярость. Тем не менее, совладав с собой, он продолжил:

— Готова ли инквизиция… — Альбрехт старался говорить, избегая острых углов. — Готова ли инквизиция Бранда дать клятву верности его императорскому величеству?

Даже я был поражен: только что имперец предложил священнику подчиниться светской власти. Неслыханно! Церковь всегда стояла особняком от политических дрязг и войн. По меньшей мере матерь-церковь постоянно декларировала это. В любой стране духовенство подчинялось только папе — первосвященнику в Тиме и наместнику Бога Отца и Бога Сына в Орноре, но, видимо, в империи Огсбургов с недавних пор все обстояло иначе.

— Однажды я уже дал обет, — молвил отец Велдон. Он воспринял слова герцога очень спокойно. Скорее всего, слышал их не в первый раз. — Я давал обет двуединому Богу и матери-церкви. Новая клятва может быть только дьяволу!

Отец Томас Велдон невозмутимо сложил руки на груди и спокойно посмотрел в глаза Альбрехту Огсбургу. В лицо герцога, олицетворявшего власть его императорского величества, как он сам выразился, было брошено страшное оскорбление. Я покосился на троицу инквизиторов, сбившихся кучкой в дюжине шагов сзади, перед цепью оцепления. Они держались, стараясь сохранить невозмутимость, но церковникам было очень не по себе.

Герцог не выдержал взгляда черных глаз инквизитора. Он вернулся к своей свите, метнув через плечо подофицеру, притащившему меня и Тейвила:

— Этого тоже увести!

Кинув на меня злой мстительный взгляд, довольный Даман засеменил за имперцами.

— Я настаиваю! — Велдон сделал несколько шагов к огсбургцам, пока его путь не преградили двое «серебряных». — Он совершил тяжкий грех! Он не только сбежал из тюрьмы, но и помог проклятому избежать упокоения!

Герцог замер и спустя один удар сердца резко развернулся на каблуках. Пальцы правой руки его светлости тарабанили по эфесу шпаги.

— Я велел увести его. — Он все же справился с эмоциями и заговорил ровным тоном. — В каземат, где разберемся во всем, а ваше время, святой отец, истекает завтра.

Альбрехт Огсбург, его свита и аркебузиры ушли. Мне велели идти к полевой кузне, где солдаты не спеша и без суеты, которую демонстрировали перед высоким начальством, освободили от цепей. Я все время помышлял о бегстве, однако солнце светило ярко, кругом было полно имперцев. Я обреченно поплелся за подофицером, у которого снова появилась толстая тетрадь. За спиной на чужом наречии о чем-то спорили два конвойных рундашира.

Святой отец словно застыл на том самом месте, где спорил с герцогом Альбрехтом, сейчас он задумчиво провожал меня взглядом. Захотелось крикнуть, чтобы катился к чертям! В милость инквизиторов я не верил. Он не мог знать наверняка, что тот молоденький церковник был убит, да только людям в рясах с красным крестом над сердцем никогда не требовалось что-то доказывать, если они уже решили, как было на самом деле. Пытка — царица доказательств! Что у инквизиторов, что у любых других дознавателей.

Мы зашли в тюрьму. Просторное квадратное помещение с лестницами вниз и вверх и решетчатыми дверьми теперь не выглядело пустым. У стен появились заваленные бумагами столы. С писарями, глухими ко всему, кроме бесконечных чернильных строк. Никто даже не поднял головы, чтобы поглазеть на вошедших через дверные створки. Проклятый пепел! Я не строил иллюзий, мне грозили не удушающие бюрократические объятия, а старый добрый допрос с пристрастием. Как же так угораздило!

К моему удивлению, офицер отпустил рундаширов. Я стоял посреди квадратной комнаты со свободными руками. Под скрип гусиных перьев и чье-то покашливание полезли шальные мысли. Однако додуматься до какого-нибудь отчаянного плана я не успел. С лестницы, ведшей вниз, послышались грубые голоса. Когда показались головы стражников, я изумился гораздо сильней, чем несколько мгновений назад, — это были те же самые надзиратели, что и при арнийской власти. Вроде даже те, на кого мы напоролись, когда бежали из заточения вместе со Шрамом и Роем.

Подофицер кивнул четверке стражников. Двое из них опять заломили мне руки и повели вниз вслед за огсбургцем. Тюремщики… Таким все равно, кому служить.

В подземелье опустились на три лестничных пролета, каждый из которых означал новый уровень. Лестница спускалась дальше, а меня погнали по полутемному коридору третьего подземного этажа, освещенного редкими факелами. По обеим сторонам тянулись почерневшие от времени промасленные двери. До слуха донесся приглушенный вопль. Кровь и песок! За одной из дверей кого-то пытали. Скоро эта участь ждет и меня.

Героя из себя строить не стану, сделаю все, чтобы избежать пытки! Нужен всего лишь шанс, один маленький шанс, и я навсегда исчезну из Бранда!

Коридор расширился, перешел в полукруглую площадку с каморками без дверей. Там стояли столы, на которых играли в кости тюремщики, трое надзирателей дрыхли на кушетках. Всего десяток, тоже из прежних. Один из них едва не подпрыгнул, увидев меня. Торопливо нацепив пояс с кинжалами, увязался следом. Проклятье! Этот узнал!

Коридор снова сузился. Мы шли, пока голоса отдыхающих надсмотрщиков не затихли. Лязгнул замок, открыв очередную дверь. Небольшая камера освещалась подвешенным к низкому потолку фонарем, у стены был распят голый человек. Тейвила приковали к грубой кладке, широко разведя руки, что удерживались на стене широкими кольцами наподобие кандалов, прикрученными к камню. Ноги, наоборот, были сведены вместе и удерживались железной петлей над лодыжками. У шеи также блестело полукольцо. Барон мог кое-как шевельнуться, но не присесть или каким-то иным способом сменить позу. Ричард оказался беззащитен, его тело полностью раскрыли для внешнего воздействия. Слева от него блестели пустые цепи. Нетрудно догадаться, кому они предназначались.

— Жрать когда принесете? — с вызовом прорычал Тейвил, когда меня завели внутрь.

Подофицер не обратил на барона внимания, но двое стражников, чьи руки не удерживали меня, прорычали ругательства и принялись демонстративно закатывать рукава.

— Прекратить! — отрезал имперец. — Не про вашу честь!

Стражники переглянулись и отступили.

— Что? Сломались? — пробасил барон и плюнул в одного из них.

Тот состроил мрачную гримасу и дернулся было к арнийскому гвардейцу, но тут же с громкими ругательствами отскочил назад. Тейвил мочился, стараясь угодить на стражника. На сей раз неудачно.

— Прекратить! — снова прикрикнул огсбургец. Поднявшийся было гомон смолк.

— Твари!!! — снова прорычал арниец.

Подофицер словно бы и не слышал его. Только сказал коротко, на этот раз мне:

— Раздевайся.

Я полностью избавился от одежды. Когда меня заточили в железо рядом с Тейвилом, в душе появилась робкая надежда. Цепи замыкались замками, чьи щелчки означали, что их можно открыть. Магия вскрывает несложный запор и без помощи рук вора, это вопрос времени. Есть ли оно у меня?

К моему лицу приблизилась рожа оскалившегося в злобной гримасе тюремщика, что присоединился к конвою внизу:

— Подыхать тебе тут долго!

Я почувствовал жар. Он медленно подносил факел к моей груди. Возглас на огсбургском наречии одернул стражника.

— Хоть пальцем его тронешь, окажешься рядом! — пригрозил имперец.

Страх на лице тюремного надзирателя был неподдельным. Я мог бы мстительно порадоваться, если бы ужас тюремщика не сулил и мне нечто пугающее. До спазма в животе. Дьявол! Крики в коридоре леденили кровь.

— Все за мной!

Снова громыхнул замок. В холодной камере остались я, Тейвил и тусклый фонарь.

Я дрожал. В камере было холодно. Распятый, почти не имеющий возможности шевелиться, я замерзал. Стражники хлопнули дверью всего несколько минут назад, а тело уже покрылось гусиной кожей.

Ричард безбожно сквернословил; осекся, когда я чихнул.

— Тебя-то сюда за что, Христофер? — заговорил барон. — А? Купец?

— Я не купец. Я вор, а в прошлом еще и пират. Мое имя…

Договорить не удалось. Тейвил перебил нарочито громким и отчаянным смехом.

— Вор? — полюбопытствовал он, немного угомонившись. — Ну а я шпион!

Гвардеец снова зашелся в приступе притворного хохота. Тейвил не мог вести себя иначе перед лицом страшной смерти, не мог не храбриться. Мы оба знали, что из этой полутемной сырой камеры — десять шагов в длину и столько же в ширину — живыми не выйти. Никто не станет вырывать под пыткой чужие тайны, если рядом есть уши, обладатель коих, освободившись, унесет с собой услышанное.

Про себя я решил, что буду говорить все, что палач захочет услышать, буду лгать, лишь бы угодить ему. Погибать ни за что ни про что я не собирался. Однако, как ни горько это признавать, никакие слова отсюда не выведут, надежда лишь на магию. Нужно, чтобы барон заткнулся! Я не мог сосредоточиться и прикоснуться к талантам, дарованным воровским богом.

— Меня зовут Николас Гард, — торопливо продолжил я, дождавшись минуты, когда снова можно было говорить. Коротко представился, не забыл упомянуть про площадь Правосудия. Только приврал немного, исказив историю побега из королевской тюрьмы, дабы не проговориться про Запустение и не назвать некоторые имена.

Во взоре Тейвила читалось недоверие, но он слушал мой рассказ не перебивая. Я закончил и собрался было попросить его вести себя потише, но в коридоре за стеной раздались приглушенные голоса. Произошло то, чего я боялся. Дверь открылась и впустила галдящих тюремщиков, а значит, времени у меня не осталось. Чертыхаясь, две пары стражников втащили в нашу камеру тяжелый овальный стол, поставили его в дальнем углу. Кинув нам несколько дежурных угроз и оскорблений, тюремщики поспешно смылись. Даже не прикрыли за собой дверь!

— Кровь и песок! — пробормотал Ричард.

Я тоже чувствовал себя подавленно. Скоро начнется…

В коридоре послышался стук кованых каблуков. Дверь отворилась и впустила в камеру мужчину в черной монашеской рясе с накинутым на голову капюшоном. Священник или кто-то, облаченный по-церковному, нес два потертых длинных саквояжа.

Не обронив ни звука и как будто не взглянув на узников, незнакомец приблизился к столу, поставил на него обе сумы и вернулся к двери. В полнейшем безмолвии замок лязгнул очень громко. Все также демонстрируя отсутствие интереса к нашим персонам, монах опять подошел к столу. Шаги церковника отдавались в ушах цоканьем металла о каменные плиты.

Раскрыв саквояжи, монах принялся выкладывать на столешницу различные металлические предметы. Как-то раз довелось видеть принадлежности полкового хирурга. Вещи монаха были очень похожи на инструменты, какими отнимали ноги и руки у раненых солдат. Хотя какой он, к черту, монах! Справа сдавленно дышал драгун.

Изредка незнакомец поднимал до уровня глаз очередной предмет, извлекаемый из саквояжа, и вертел перед собой, словно любуясь. Мы тоже смотрели на жуткие металлические инструменты в руках монаха: движения церковника воздействовали завораживающе.

Я тянулся к воровской магии. Моему внутреннему взору никак не удавалось вскрыть устройство замка на плоских кольцах, которыми были прикованы к стене руки. Замок не должен быть сложным, магия сама вскроет его, однако я ничего не чувствовал. Вместе с магией приходит легкий прилив сил и эйфория, которые тают за несколько ударов сердца, растворившись внутри. Затем обычно появлялось нужное, к чему стремился всем своим естеством: ночное зрение, острый слух, бесшумный шаг, слияние с тьмой и возможность проникновения в устройство замка. Но только не сейчас! Я раз за разом натыкался на пустоту, когда искал дар Харуза.

Щелкнув механизмом, замыкающим саквояж слева от себя, церковник аккуратно поместил его под стол. Потом, повторив то же самое со второй сумой, монах развернулся и, не поднимая склоненной головы, сделал несколько шагов в нашу сторону. Остановился в двух футах от стены, как раз между нами, и кашлянул. Обыденное действо, но я вздрогнул: мне начало казаться, что перед нами не совсем человек.

Это был инквизитор — над сердцем вышит красный крест! Вот почему Велдон столь пристально следил за мной! Кого же он прислал? Конгрегация Вселенской инквизиции всегда славилась умением вести допросы с пристрастием, однако стоило инквизитору произнести первые слова, я понял, что ошибся. Человек в рясе с красным крестом не имел ничего общего с инквизиторами Бранда.

— Вы будете называть меня святым отцом, — заговорил монах. Его речь звучала правильно, но одновременно резала слух явным огсбургским акцентом. Имперец поднял руки, чтобы откинуть капюшон. Пальцы, высохшие, тонкие, как у мумии, медленно опустили ткань на плечи.

Я внутренне отпрянул. Голова без растительности, даже без бровей, и лицо, обтянутое желтоватой нездоровой кожей, с выпирающими скулами, серыми тонкими губами и глубоко посаженными глазами, создавали впечатление ожившего и заговорившего черепа. Особенно при тусклом свете единственного светильника, подвешенного под потолком за инквизитором.

Отступив на несколько шагов назад и упершись спиной в стену из грубо обтесанного камня, церковник сложил руки на груди и неспешно осмотрел Тейвила с ног до головы, скользя по нему колючим взглядом. Потом также оценивающе оглядел меня, отчего я занервничал. Никак не удавалось настроиться на нужный лад, нащупать ниточку, ведущую к воровской магии, но я с упорством и одновременно нарастающим чувством досады продолжал свои попытки. Я уже забыл, когда у меня не получалось прикоснуться к магии.

Монах вдруг спросил:

— Есть ли среди вас двоих чернокнижники?

Я замер, по телу снова пробежала дрожь, то ли от холода, то ли от вопроса инквизитора. Порадовался про себя скудному свету фонаря, скрывшему предательскую реакцию тела на странный вопрос церковника. Но может ли тот видеть меня насквозь?

— Оберст Даман, — продолжил инквизитор, — уверил, что этот уровень подземелья идеально защищен как от внешнего колдовского проникновения, так и от ворожбы внутри. Здесь черное волшебство не возымеет силы и…

Церковник замолчал на половине фразы. Он переводил взгляд с меня на Тейвила и назад. Губы чуть кривились, словно от брезгливости, но взгляд пылал опасным огнем. В его глазах отражались отблески костров инквизиции из прошлого Орнора. Весьма недалеко прошлого.

— …и любая магия доставит вам гораздо больше страданий, когда мы начнем, — закончил монах, улыбнувшись. Вернее, он полагал, что улыбается, на самом деле еще сильнее стал походить на говорящий череп. — Разумеется, если между нами возникнет недопонимание. Но, когда мы начнем понимать друг друга, его светлость герцог Альбрехт выслушает вас, тогда сможете рассчитывать на его милость и смерть. Вернее, то, что от вас останется, наконец дождется ухода в мир иной для встречи с Создателем.

Инквизитор продолжал улыбаться. Смотреть на него было невыносимо. Любая предсмертная маска из гипса выглядела бы гораздо более живой, чем лик нашего палача.

— Да пошел ты! — рыкнул барон.

Я поймал взгляд Ричарда, когда он посмотрел на меня. В нем смешались ненависть и отчаяние загнанного зверя.

— Оберст Даман предупреждал, — притворно вздохнул монах. При этом его глаза, не мигая, уставились на гвардейца. Ненадолго, но этого времени хватило, чтобы я поймал себя на малодушии. Я был рад, что Тейвил нарочно приковывает внимание инквизитора к себе, значит, пытка начнется с него, и у меня еще будет драгоценное время, чтобы подышать полной грудью или найти путь к магии. Если это вообще удастся!

Я запаниковал! Предо мной вставала стена! Неужели инквизитор не врет, и Даман сказал правду — окружающие стены на самом деле гасят магию? Помнится, в книгах о войнах с расами нелюдей встречались упоминания о защитных чарах, какие накладывали святые отцы на темницы для важных пленников. Только откуда Даману о том знать? Оберст Даман! Как ему в полковничьем чине, если он был генерал-губернатором? Я чуть не взвыл! Что за мысли в голове? Какое мне дело до предателя Конрада Дамана, если нет и не будет моей воровской магии, а значит, исчезает последний призрачный шанс на побег!

Инквизитор склонился к столу с приспособлениями для пыток. Он снова перебирал их, бормоча что-то неразборчивое себе под нос.

— Не поминай лихом, Христофер, — прошептал Ричард.

— Гард. Николас Гард.

— Пусть будет Гард.

Тейвил уронил голову на грудь. Его пересохшие губы произносили слова молитвы. Не хотелось верить, что он сломался, но я и сам был на грани отчаяния. Нам суждена мученическая смерть, и небо проявит неслыханную милость, если мы умрем быстро. Проклятый пепел! В отличие от Ричарда, я не мог вспомнить молитвы! Взывал к милости Бога Отца и Бога Сына, а в голове только сквернословия и богохульства. Небеса никогда не примут мою черную душу! Ей уготована дорога в ад!

Монах по-прежнему звенел железками.

За дверью послышались шаги. Я превратился в слух, моля двуединого Бога, чтобы шли к нам. Хотя бы это, Боже! Я готов был надеяться буквально на все, чем бы это ни оказалось, даже на чьи-то шаги! В дверь настойчиво забарабанили кулаком.

— Открывайте! — прогремел требовательный железный голос Велдона.

Монах в черной рясе не подал вида, что происходит что-то, стоящее внимания.

— Отворяй, тварь, — прошипел Тейвил. Его церковник услышал, он резко вскинул подбородок и уставился на барона змеиным немигающим взглядом.

— Открывайте! — снова забарабанил по дубовым доскам отец Томас. — Именем… У меня личное распоряжение его светлости насчет заключенных!

Упоминание герцога Альбрехта подействовало на имперца. Через несколько мгновений он открыл дверь, но при этом встал так, чтобы загородить вход в камеру.

— Отец Франс, — произнес Велдон. За его спиной стоял кто-то еще.

— Отец Томас, — ответил огсбургец, учтиво склонив голову, но не сдвинулся с места.

Ничуть не смутившись, Велдон шагнул вперед и едва не уткнулся своим носом-картошкой в ястребиный клюв имперца. Бросилось в глаза, что их рясы разных цветов: черная у отца Франса и коричневая у Томаса Велдона.

— Немедленно пропустите! Его светлость поручил принять исповедь у всех узников, которые захотят покаяться перед смертью. Вы, отец Франс, будете мне препятствовать?

Имперец неохотно отступил на два шага. Вслед за Велдоном в камеру зашли еще двое инквизиторов в коричневых рясах. Огромные, крепкие, широкоплечие. Монашеские рясы смотрелись на них чужеродно. Типичные трактирные вышибалы, даже выражение лиц соответствующее. Напускная маска равнодушия и глаза, не блещущие особым интеллектом.

— Братья из монастыря Маунт, — сказал Велдон, — отец Брендон и отец Джон.

— Зачем они здесь? — Рука инквизитора в черной рясе сжалась в кулак и непроизвольно дернулась к кресту, вышитому над сердцем. Его вывели из себя, хотя отец Франс почти смог сдержать всколыхнувшее душу раздражение.

— Они со мной, — то ли пояснил, то ли указал отец Томас.

Один из монахов аббатства для проклятых душ нес тугой сверток, который сейчас прислонил к стене, чтобы не мешал разобраться с дверным замком. Когда тяжелая дверь захлопнулась, второй громила в церковной рясе решительно направился к овальному столу и начал бесцеремонно копошиться в пыточных инструментах.

Всплеснув руками и зло обронив несколько слов на имперском наречии, огсбургец бросился к своему имуществу.

— Выходит, вы оба здесь, — несколько задумчиво сказал Велдон, приблизившись к нам. Его слова показались непонятными. Что значит — оба?

— Отец Томас, — смирено произнес Ричард, — я…

— Погодите, лейтенант, — перебил его священник. — Сначала мне хотелось бы узнать у вас обоих одну принципиальную вещь.

— Что? — непонимающе спросил Тейвил.

Пожалуй, я впервые наблюдал растерянность на физиономии барона, да и мне самому был не очень-то понятен поступок Велдона. Отец Томас слыл и на деле являлся весьма строгим ревнителем устоев матери-церкви. Немыслимо, чтобы он вот так бесцеремонно оборвал покаяние, тем паче у смертника.

Зашевелились подозрения. Не разыгрывают ли инквизиторы дешевый спектакль? Но мне было глубоко наплевать на драматургию церковников. Я хотел жить!

— Святой отец, что вы хотели узнать? — заговорил я. Сейчас его уши услышат все, что только пожелают. Я сыграю в их представлении, тем более что о моих настоящих тайнах Велдон даже примерно не ведает.

— Тебя зовут Николас Гард?

Начало разговора не слишком безобидное. У королевского правосудия к человеку с таким именем имеется немало вопросов, увы, не только в Арнии. Но в нынешней ситуации отпираться казалось бессмысленным, я согласно кивнул.

— Ты вор. — Отец Томас задумчиво почесал свою седую короткую бородку и сделался очень похожим на университетского профессора. — Даман уверяет, что еще и опасный разбойник, флибустьер. Словам предателя особой-то веры нет, да…

Велдон замолк, не договорив.

А в выражениях он не стесняется! Чего инквизитор хочет добиться? Или сказанное не уловка, святой отец говорит искренне? Священник подошел близко ко мне и уставился в глаза, наши переносицы почти соприкасались. Его взгляд беспокойно бегал, но оставлял то же тягостное ощущение, как в нашу первую встречу.

— Верить Конраду больше нельзя, — сказал отец Томас. — Да только ты уже сбегал из этой тюрьмы. Жить хочешь, Гард?

— Кто же не хочет, святой отец? — Неожиданно я понял, что слышу собственный хриплый голос. Словно со стороны и как будто чужой.

— А ты, лейтенант? — Инквизитор оставил меня и теперь буравил взглядом драгуна.

— Хочу!

— Верно ли говорят, что барон Ричард Тейвил прибыл сюда не просто из столицы, а из Тайной палаты?

Собственная палата тайных дел его королевского величества! Это если полностью произнести название сей особой канцелярии. Там служат королевские ищейки, которые суют нос во все мутные дела и оберегают монаршую особу от заговоров. Поговаривали, что все личные телохранители короля из них. В ревентольских кабаках байки о невероятной крутости дворян из Тайной палаты, чьи имена конечно же скрывали от публики, по популярности прочно занимали второе место после похабных анекдотов.

Тейвил не ответил. Велдон тоже молчал. Тишина продлилась несколько долгих томительных секунд, потом отец Томас начал мерить камеру шагами.

— Император Карл Первый — еретик! Почти два года назад имперская церковь присягнула на верность трону. Хотя нет. — Велдон яростно посмотрел на собрата в черной рясе. Губы имперца шевелились, глаза горели огнем, но он сохранял безмолвие. По обе стороны от иноземца в позах цепных псов застыли великаны отца Томаса. — Нет! Отступники дали клятву и служат даже не трону, а семье Огсбургов! Дьявольского отродья! Ибо сказано: богу — богово, а кесарю — кесарево!

— Забываешься! — выкрикнул отец Франс, сделав шаг вперед, но был остановлен. На его плечи легли пудовые ладони двух маунтских братьев. — «Дело церкви есть служба роду человеческому». Ты знаешь, отец Томас, кому сии слова принадлежат. Мы служим людям, а не папе в Тиме, ибо не важно, кто предстоятель нашей матери-церк…

— Довольно! Не смей причислять отступников и сброд к матери-церкви! — Звенящий внутренней силой голос Томаса Велдона оборвал имперца, как удар плети.

Велдон в обвиняющем жесте выставил руку в сторону инквизитора, тыча после каждой фразы указующим перстом в пол у ног отца Франса:

— Дело церкви — это бремя пред двуединым Богом! Дело церкви — жизнь и смерть ради спасения души каждого грешника! От последнего бродяги до королей и императоров! Дело церкви — это внутреннее разумение матери-церкви! Все остальное от лукавого! От сатаны! Он отец лжи, и вы польстились на его посулы!

Огсбургец стоял, закрыв глаза. Кончики его пальцев, выглядывающие из-под опущенных рукавов, дрожали. Но, когда отец Франс поднял веки, мне показалось, что вместо зрачков у него не просто огонь, а бушующее пламя. Велдон принял вызов и встретил немигающий взгляд имперца.

Я потерял счет времени, а они все сверлили друг друга глазами. Когда задумался, сколько прошло минут, отец Томас сдался. Выдержать почти змеиный взгляд Франса было нелегко даже ему. Инквизитор в черной рясе победно ухмыльнулся.

— В нашем храме, здесь, в Бранде, — Велдон посмотрел на нас; его голос был негромким, будто уставшим, — хранится частица Святого Креста, на котором гвендарские эльфы распяли Бога Сына. Мои братья в Загорье решили дать клятву, которую требует герцог Альбрехт. Временная и пустая клятва, ведь ее слова произнесут по принуждению. Иначе им посулили имперскую каторгу. Но братья будут ждать своего часа. Я же не позволю, чтобы святая реликвия досталась еретикам!

В следующее мгновение отец Томас сделал то, чего я совсем не ожидал. Он встал перед нами на колени!

— Молю вас спасти реликвию! Помогите мне добраться до Долгого хребта и переправить святыню в Арнию! Сделайте это! — Велдон поднялся. Он снова стал похож на самого себя, его речь опять зазвенела железом. — Я отпущу вам любые грехи. Даже убийство нашего юного брата и его слуги!

Последние слова были обращены ко мне, а я пораженно таращился на происходящее за спиной святого отца. Один из арнийских инквизиторов крепко удерживал отца Франса за локти, а другой душил накинутым на шею тонким шнуром. Теперь в выпученных глазах огсбургца не было огня, там застыл ужас. Все же он человек, как и все мы.

Когда отец Франс затих и обмяк, Велдон осенил его знамением и произнес:

— А сей грех нам простит Господь!

Мое сердце учащенно билось, я забыл о холоде и по-новому смотрел на церковника в облике доброго дедушки с истовой душой инквизитора из прошлого. Как и его убитый собрат, Велдон словно пришел из времен войн Святого Отмщения. Войн, которые почти стерли эльфов с лица Орнора. В этих людях пылала фанатичная вера. На наше счастье, их вера оказалась разной. Велдон был не менее опасен и только что доказал это, но он являлся последней соломинкой, которая могла послужить нашему спасению.

— Клянусь, что доставлю вас в Ревентоль. Вас и частицу Креста, — сказал я, осторожно отмеряя каждое слово. — Но сначала я должен исполнить другую клятву. Она дана раньше.

— Смеешь ставить условия? В твоем-то положении?

— Я поклялся, — упрямо произнес в ответ, — и мои слова скреплены клятвенным крестом. Сначала я иду в Запустение! Потом помогу вам! Или сдохну здесь!

Я не мог отказаться от своих обязательств перед кардиналом Антуаном. О них не позволит забыть расплата, что обязательно настигнет клятвопреступника.

Велдон закусил губу, ему-то было ведомо, что такое клятвенный крест. Долгие мучительные мгновения он думал, согласиться с моим условием или приказать своим головорезам задушить и меня. Но, право слово, это был не самый худший вариант по сравнению с обещаниями отца Франса. Как говорил имперец? «Тому, что от вас останется, даруют милостивую смерть».

— Хорошо, — решил инквизитор, — сначала мы пойдем в Запустение, потом за Долгий хребет.

Я не ослышался? Он тоже собирается в Запустение? Впрочем, мне все равно, куда намылился церковник. Я скажу то, что он хочет услышать, и это прозвучит искренне:

— Клянусь! Я сделаю все, чтобы реликвия попала в Ревентоль!

— И я клянусь! — это уже сказал Ричард Тейвил. — Я с вами до самого конца!

— Жаль, клятвенно креста у меня нет, — посетовал Велдон, но при этом удовлетворенно кивнул. На него тоже давили обстоятельства. Отец Томас скомандовал своим громилам, и те со знанием дела освободили меня и лейтенанта от оков.

— Следуем в капеллу святой Берты, — наставлял Велдон, пока Тейвил и я одевались.

В свертке у двери нашлась одежда двух монахов: домотканые штаны и рубахи, грубые ботинки и шерстяные рясы с красными крестами.

— До вас еще долго никому не будет дела. Пятерых инквизиторов до завтрашнего утра тоже никто не посмеет остановить. Что касается герцога Альбрехта, то он и не думал посылать меня сюда. Разумеется, рано или поздно мертвого отца Франса обнаружат. Тогда найдутся и те, которые вспомнят о визите троицы инквизиторов и о том, что святых отцов почему-то ушло больше, чем пришло, но это случится не сегодня. Посему спокойно и чинно шествуем к капелле. Она недалеко от губернаторского дворца, там я скажу, как поступать дальше, чтобы выбраться из города.

Я не возражал и вопросов не задавал, Тейвил также одевался без разговоров.

Скоро мы вышли из узилища. Все время, когда на пути встречались тюремные стражи, я подспудно ожидал окрика. Однако никто не посмел потревожить пятерых инквизиторов с самим отцом Томасом во главе. В отличие от остальных, Велдон нарочно шествовал, не прикрыв голову капюшоном. Его беспокоить — себе дороже. Похоже, это уяснили и огсбургцы, заполонившие бастион Бранда.

Вот и капелла святой Берты. Небольшая церковь при бастионе, невзрачное и старомодное строение. Проклятый пепел! Не думал, что когда-нибудь буду гореть желанием поскорее очутиться внутри маленькой церквушки!

В капелле нас ожидали двое.

— Отец Томас! — В дрожащем голосе немолодого инквизитора, что молился у каменного алтаря, отчетливо угадывалось облегчение. Он суетливо поднялся с колен и поспешил к Велдону, едва мы зашли внутрь.

Второй церковник, весьма тучный, с большой лысиной, вероятно, дремал на кафедре за алтарем: три стула с мягкими сиденьями стояли у иконы святой великомученицы Берты, изображенной в полный рост. Мне показалось, что он растерянно уставился на нас, еще не проснувшись окончательно, и теперь не в силах сообразить, что вокруг происходит.

Сзади с грохотом упал массивный деревянный брус. Один из головорезов отца Томаса уронил перекладину, которой собирался закрыть входную дверь капеллы. Громилы. Я не мог иначе воспринимать эту парочку в коричневых рясах, святых отцов Брендона и Джона.

— Отец Томас, — снова заговорил пожилой церковник. Когда он приблизился, стали заметны глубокие старческие морщины на лице. — Наконец-то вы здесь… — Старик осекся, взглянув на меня и Тейвила, и продолжил: — Вижу, что задуманное свершилось.

— Отец Франс не появлялся, — произнес второй инквизитор, подходя ближе.

— Больше он здесь не появится, — ответил Велдон. Он сказал это в своей манере, железным тоном, и осенил себя знамением.

Толстый монах смиренно кивнул и чуть повернул голову набок, ожидая от Велдона то ли указаний, то ли каких-то слов. Его мягкие пухлые щеки и лысина блестели от пота, казалось, что они отражают свет дюжины светильников, щедро развешанных под потолком маленькой церкви.

Дневной свет сюда не попадал. Четыре узких высоких окна закрывали наружные ставни и внутренние, темные, почти черные занавеси. Убранство капеллы отличалось скудостью. Сразу бросалась в глаза большая икона великомученицы за алтарем, слева от кафедры; еще несколько икон поменьше висели на отштукатуренных стенах. Напротив входа виднелся покрытый лаком крест шести или семи футов в длину. Если не считать двери слева от Распятия и двух рядов скамеек для прихожан, более в капелле ничего не было. Великомученица Берта раздала все свое огромное купеческое состояние бедноте, и все храмы, посвященные ей, отличались нарочитым аскетизмом.

В капелле было хорошо натоплено, даже жарко. Я наслаждался теплом и, с удовольствием вытянув ноги, уселся на ближайшую к себе скамью. Велдон смерил меня уничижительным взглядом, однако ничего не сказал. Остальные инквизиторы тоже смотрели на мою вольготную позу с явным неодобрением. Кроме отцов Брендона и Джона — те закрыли дверь и с ничего не выражающими физиономиями замерли по обе стороны от нее.

Я не обращал внимания на церковников, их шушуканье, и косые взгляды меня не задевали. Для них я вор и пират, и каким бы добропорядочным сыном матери-церкви ни предстал в дальнейшем, преступником и останусь, тем более что я плохой сын церкви. Ричард Тейвил, напротив, устроился на ближайшей к алтарю скамье, его губы шептали молитву.

— Все ли приготовлено?

— Да, отец Томас. — Толстый инквизитор вытер платком потный лоб. — Пойдемте. Я покажу.

Велдон и двое монахов, ожидавших нашего появления в капелле, скрылись за единственной дверью алтаря. Громилы по-прежнему подпирали плечами стену у входа в церковь. Нас, что ли, сторожат? Рясы смотрелись на них, как конская попона на собаке: нелепо и чужеродно.

Скоро показалась голова старого инквизитора.

— Господа, — обратился он ко мне и к Тейвилу, — прошу вас сюда!

За дверью находилась комната с гобеленами, на которых изображались сцены из житий святых, несколькими пустыми светильниками, закупоренным бочонком с фонарным маслом и тремя раскрытыми сундуками. Два из них были забиты одеждой, а третий, поменьше — оружием. Его тут на целую банду!

— Выбирайте, — молвил отец Томас. — Сейчас холодает, потому советую утеплиться. Оружие на вашей совести. Уходить из города будем ночью.

— Ночью? — переспросил барон.

— Ночью, — непреклонно заявил Велдон и вместе с остальными монахами покинул комнату со снаряжением.

Да уж, с заходом солнца наступает не самое приятное в Сумеречье время. Когда вспомнил ночь, проведенную на дороге к аббатству Маунт, все внутри передернулось от страха и отвращения. Но ночью, значит, ночью. Может быть, близость слуг двуединого Бога избавит нас от встречи с нечистью.

Цедя негромкие ругательства, офицер занялся сундуком с железками, его обуревали похожие мысли, а я начал перебирать одежду. Создавалось впечатление, что инквизиторы обчистили лавки нескольких портных средней руки. Нашлись чистое белье, льняная рубашка, теплый шерстяной камзол темно-зеленого цвета и штаны к нему, длинный шарф, перчатки, высокие ботфорты и, что особенно порадовало, черный зимний плащ и шляпа с круглыми полями. Тоже черная. Дурацкую медную бляху с неизвестным мне гербом, который портил новый головной убор, я тут же спорол.

Из оружия выбрал тяжелую шпагу и четыре пистоля, рядом с которыми лежала чуть потертая портупея с ременной перевязью. Два пистоля вешались на грудь, рукоятями от сердца, вторая пара крепилась на поясе по бокам. Кинжал и два метательных засапожных ножа дополнили снаряжение. Обвешавшись сталью, в привычных шляпе и плаще я почувствовал себя гораздо увереннее.

Барон нарядился примерно так же. Только его одежда была темно-коричневого тона, и пока Тейвил обходился без головного убора. Из оружия выбор Ричарда пал на укороченную аркебузу, пару короткоствольных пистолей, палаш и несколько кинжалов. Королевский драгун был в нем превыше всего.

Дополнив наряд подвесными походными пороховницами и поясными сумками с пулями, мы предстали перед инквизиторами. Тейвил что-то довольно мурлыкал себе под нос, он явно приободрился.

Томас Велдон удовлетворенно оглядел нас.

— Ваши наемники теперь смотрятся гораздо лучше, — елейно улыбаясь, произнес полный инквизитор и снова промокнул лоб платком.

Барон удивленно вскинул бровь, а я довольно хмыкнул. Роль наемника меня устраивала гораздо больше, чем необходимость благодарить инквизиторов до гроба. Наемник после сделанной работы свободен. А работу нам оплатили авансом — нашими же жизнями, это очень выгодная сделка.

— Мы можем быть свободны? — спросил у Велдона толстяк. Улыбка не сходила с его сытой физиономии, однако после ответа отца Томаса на лице тучного инквизитора проступил испуг.

— Нет, — произнес отец Томас, сделав знак Брендону и Джону. Старик и толстяк даже попятились, когда те сдвинулись с места, хотя два великана всего лишь направились в комнату со снаряжением. — Нет, — снова сказал Томас Велдон. — Вы не можете быть свободны. Потому что отправляетесь со мной.

— Что? — едва ли не одновременно воскликнули оба.

Толстяк закудахтал, возражая, а старик побелел до цвета собственной седины и изредка дополнял обильно потеющего брата, когда удавалось вставить несколько слов в его сумбурную речь. Со стороны все выглядело даже забавно.

— Хватит! Нам пришлось упокоить беспокойную душу отца Франса, — резко осек их Велдон.

— Мой бог!

— Отец Томас, вы действительно…

Если раньше два инквизитора выглядели испуганными, то сейчас их сковал настоящий ужас.

— Пришлось убить отца Франса, ибо иного выбора он нам не оставил. Будем молиться за упокой его грешной души.

— Но как же… — Старый инквизитор затрясся.

— Отец Самюэль, — приказным тоном сказал Велдон, — займитесь отцом Кригом. Помогите ему сесть и дайте воды.

Толстый монах посадил старика на ближайшую лавку и принес ему глиняную кружку с водой.

— Ричард! Николас! — позвал отец Томас. Он стоял у алтаря. — Подойдите сюда.

Как только мы приблизились, инквизитор велел сдвинуть верхнюю часть алтаря. Она, словно столешница, накрывала каменное углубление почти во всю площадь жертвенника. Кровь и песок! Тяжела же плита! Мы сдвинули ее наполовину, чтобы Велдон смог вытащить полированный, украшенный серебром и золотом деревянный ящичек с ремнем для ношения на плече.

— Ставьте назад.

Чертов монах! Каменная плита не рассчитана на то, чтобы ее ворочали вдвоем! Куда он дел своих громил?

— Смотрите, — произнес Велдон и поднял крышку ящика. — Частица Святого Креста!

— Эта она? — зачем-то спросил Тейвил. В его голосе слышалось благоговение.

Я же созерцал небольшую деревяшку в полторы ладони длиной, почерневшую от времени. Частица Святого Креста была искусно вставлена в золотой футляр в виде креста с изумрудами и рубинами. Доводилось воровать и более ценные вещи, конечно, если судить только по драгоценным камням и золоту. Я цинично разглядывал реликвию и держал свои мысли при себе, зато Велдон, толстяк, старик и Ричард почти перестали дышать.

— Святой отец! — взмолился гвардеец. — Дозвольте прикоснуться к святой частице!

Я, отвернувшись, отошел, чтобы никто не заметил моего равнодушия. Сделал вид, что просто подпустил толстяка и старика поближе к Томасу Велдону. Ночные крысы набожностью не славятся.

В молитвенный зал капеллы вернулись Джон и Брендон. Короткие мечи, горские куртки с нашитыми металлическими полосками и шаровары. Типичная купеческая стража арнийского Загорья. Один из них сжимал в руках аркебузу, такую же, как у Тейвила, второй нес арбалет. Не скажешь, что здоровяки — это переодетые инквизиторы. Хотя инквизиторы ли они?

— Вижу, все готовы, — произнес Велдон, закрывая ящичек с реликвией.

— Отец Томас, — старик схватил его за рукав, — может, мы все же…

— Нет, — резко перебил его главный из инквизиторов. Томас Велдон был в гневе. — Отец Криг, думаете, никто не расскажет, что вы принесли в капеллу святой Берты частицу Креста? Именно туда, куда по распоряжению отца Самюэля слуги притащили три странных сундука! Или, может быть, вас, отец Самюэль, никто не видел, когда вы вместе со слугами шли через весь бастион? А потом сюда, в эту же капеллу, явился отец Велдон, который разыскивал в тюрьме отца Франса!

Толстяк опустил плечи и понуро смотрел на носки собственных сапог.

— Как вы думаете, братья, сколько продержитесь под пытками имперцев? — безжалостно поинтересовался Томас Велдон.

— Они не посмеют… — Старик побледнел.

— Уверяю вас, отец Криг, они посмеют. Не далее как завтра вечером вы будете висеть на дыбе.

— Но… — сделал еще одну попытку возразить пожилой инквизитор.

— Я не позволю, чтобы герцог Альбрех узнал тайну капеллы святой Берты. В Бранде она ведома только нам троим, и вы идете со мной, — закрыл спор Велдон.

— Мы идем с вами, — обреченно произнес тучный монах и достал платок, чтобы вытереть проступивший на лбу пот.

Старик хотел что-то сказать, но после взгляда на отца Самюэля сдался и он.

— Благодарение небесам! Благоразумие восторжествовало! — сказал Велдон. — А теперь мы будем молиться!

Я заскрежетал зубами. На мой взгляд, не самый подходящий час для молитвы. За стенами церкви по-прежнему тысячи огсбургцев, в любой момент в дверь могут затарабанить кулаки имперских солдат.

— Все становитесь на колени и повторяйте за мной. Мне нужна сила молитвенного слова каждого из присутствующих здесь. Даже нерадивого слова!

Произнеся последнюю фразу, Томас Велдон покосился на меня. Иди к дьяволу, монах! Однако я тоже встал на колени в двух шагах от алтаря и забубнил молитву, присоединившись к нестройному хору других голосов. Когда молитва закончилась, раздался срежет. Пол под алтарем приподнялся и сместился к Распятию.

— Не устаю удивляться каждый раз, видя сие чудо, — прошептал старик.

Алтарь скрывал каменные ступени, которые вели в подвальное помещение. Надо полагать, это и есть тайна капеллы святой Берты. А Велдону подвластна не только лечебная волшба! Механизм, двигавший плиту под алтарем, должен приводиться в действие особой магией. Интересно, какие еще козыри припрятаны в рукаве отца Томаса?

— У нас не более десяти минут, — заговорил он. — Нужно перетащить вниз сундуки с одеждой и оружием и спуститься самим. Шевелись, Гард!

— Направо… Да, определенно, туда!

Мне послышалось сомнение в голосе толстого священника, оказалось, что не мне одному.

— Отец Самюэль, вы внимательно изучили знаки? — спросил Томас Велдон. — Направо?

В нашей маленькой процессии тучный инквизитор шел первым. Если поначалу отец Самюэль двигался уверенным шагом, то уже на третьей развилке пришлось ждать. Держа светильник у пухлой щеки, наш проводник долго вчитывался в вырезанные на камне письмена, то и дело прося стоявшего позади Брендона поднести и его фонарь поближе. На мой неискушенный взгляд, знаки на стене представляли собой узор из хаотично расположенных прямых и волнистых линий. В этом шифре и начал путаться хранитель архивов брандской инквизиции.

У пятой развилки отец Самюэль возился особенно долго. Четверть часа, не меньше. Это при том, что мы покинули наше тайное убежище в усыпальнице под капеллой не так давно. После оклика раздраженного промедлением Велдона толстяк проблеял, что не может найти указание, куда двигаться дальше. Пришлось возвращаться к предыдущему разветвлению подземного хода. И вот путь снова разделился, перед нами возникло сразу три темных прохода.

— Направо! — с куда большей уверенностью, чем пару мгновений назад, повторил отец Самюэль и свернул вбок.

Брендон поднял фонарь над плечом толстяка, чтобы дорога впереди освещалась лучше. Как же он не устает нести светильник в вытянутой руке? Второй громила шел следом, за ним отец Криг с третьим фонарем и Велдон с перекинутым через плечо ремнем дорожного ящика с частицей Святого Креста. У отца Крига имелись карманные часы с заводным механизмом, и он сообщал отцу Самюэлю, сколько минуло времени.

Я и Тейвил шли в хвосте, барон был последним. Он по-прежнему сжимал оголенный палаш и нес четвертый светильник. Я же вернул шпагу в ножны вскоре после начала движения. Опасения насчет похода в лабиринте не оправдались, я не чувствовал ни тревоги, ни страха. Да и дорогу в каменной кишке под улицами спящего города можно было назвать лабиринтом лишь с натяжкой. Она разделялась на два рукава всего семь раз, и лишь единожды, совсем недавно, мы очутились на перекрестке. Я постоянно запоминал повороты, которые выбирал тучный лысый инквизитор, и легко нашел бы дорогу назад. Это не лабиринт. Восемь поворотов за три часа пути!

Подземный ход шириной в три фута немного петлял. Двое из нас спокойно могли тут разминуться, когда это требовалось. Потолок нависал низко; в двух ладонях от головы самого высокого из нас, отца Брендона, уже темнел камень. Воздух был холодным и влажным, сверху часто капало. Однако в теплой одежде сырость не беспокоила.

Фонари хорошо освещали подземный ход. Не скажешь, что он заброшен или давно не использовался. Кладка пола, стен и потолка смотрелась добротно, крепко; на нашем маршруте не встретились ни завалы, преграждающие путь, ни боковые ответвления, ни ямы или большие трещины, которые пришлось бы перепрыгивать. Зато часто попадались убегающие во мрак крысы.

Шли, как на прогулке.

— Скоро спуск на один уровень ниже, — предупредил отец Самюэль. — Там глядите в оба, можно и шею свернуть.

— Вы тоже, — холодно произнес Велдон, — смотрите внимательней.

Толстяк обернулся. Он был возмущен и собирался резко ответить, но, поймав нечто во взгляде Томаса Велдона, тучный инквизитор сник и молча развернулся, чтобы продолжить путь.

Шли недолго. За очередным поворотом появилась новая развилка. Подземная дорога разделялась в девятый раз. Левый проход вел в кромешную темноту, а правый был перегорожен грудой земли вперемешку с камнями из тоннельной кладки. У подножия земляной кучи чернело темное пятно. Дыра в полу футов четырех в диаметре.

— Нам туда, — нерешительно произнес толстяк. — Когда путь за город, по коему мы сейчас идем, преградило завалом, в нашей библиотеке еще имелись подробные карты лабиринта. Тогда рассудили, что легче пробить ход вниз и обойти обрушившуюся часть пути, чем раскапывать завал.

— Чье это решение?

— Увы, отец Томас, это дела минувшего столетия. С тех пор прошло без малого шесть десятков лет, и…

— И имена наших братьев мне ничего не скажут, — перебил Велдон.

— Я не хотел говорить этого. — Отец Самюэль снова с вызовом посмотрел на Томаса и на сей раз нашел в себе смелость ответить на бесцеремонный тон. — Но, в самом деле, те имена вам почти неизвестны, только суть не в этом.

— В чем же?

— Ниже начинаются древние уровни. Вполне возможно, что их строили не люди. Бранд стоит на руинах…

— Оставьте подробности для ваших студиозусов. — Велдон снова не позволил договорить. Он был зол.

Отцы Томас и Самюэль явно не ладили между собой, это бросалось в глаза. И хоть толстяк побаивается Велдона, как и другой инквизитор, отец Криг, однако иногда позволял своему раздражению вырываться наружу. Впрочем, смелости толстяку хватило ненадолго. Сделав вид, что манеры Велдона не унижают его достоинства, отец Самюэль произнес делано спокойным голосом:

— Иногда с древних уровней не возвращаются.

Велдон взял у старика фонарь, подошел к краю пролома на нижний уровень и, встав на колени, опустил светильник.

— Здесь неглубоко, — сказал он поднимаясь. — Брендон, свети Джону, пока он будет спускаться, и лезь следом сам. Мы же, братья, помолимся.

Инквизиторы повиновались. Толстяк и старик сложили руки в молитвенном жесте и обратились к двуединому Богу. Брендон умостился на корточках у ямы с фонарем в руке, а второй громила, поплевав на ладони, обнажил два ножа и спрыгнул вниз.

— Купец.

Я с недоумением обернулся на шепот Тейвила. Со своей набожностью Ричард должен был взывать к небесам вместе с троицей инквизиторов, а не обращаться ко мне.

— За нами кто-то идет.

— Что? Ты уверен?

Ричард чертыхнулся и посмотрел в темноту за нашими спинами, за пределы освещенного пространства.

— Нет, не уверен, но уже дважды слышал, как кто-то кашлял. Еле слышно, но готов поклясться, что слух меня не подвел.

Приблизившись к темноте на полдюжины шагов, я потянулся к магии воровского бога. Барон настороженно глядел в непроглядный мрак, что скрыл стены, мимо которых мы только что прошли. Обнаженный палаш Тейвила был направлен в сторону темноты, Ричард подобрался, словно перед боем. Он был не на шутку встревожен. Однако мой обостренный магией слух ничего подозрительного не уловил.

Мне ничего не мешало. Смолкла даже молитва инквизиторов, они внимали наставлениям Велдона. До нас доносились обрывки слов о частице Святого Креста. Кажется, я уловил какой-то шорох, но это еще ничего не значило, скорее всего, крысы. А так… Тихо как в могиле.

Я покачал головой:

— Может, здесь есть вентиляционные шахты? Ты мог услышать кашель кого-то сверху, из города.

— Кровь и песок, Николас! Не знаю, может, ты и прав. Очень надеюсь, что это так.

— Тише!

Сделав еще пару шагов к темноте, я замер. Тейвил также застыл, не дыша. Несколько минут мы вслушивались в тишину — ничего.

— Эй, вы! — позвал толстяк. Он остался один у ведущего вниз провала. Остальные, похоже, спустились. — Вас долго ждать?

Когда мы подошли к отцу Самюэлю, тот по-бабьи поджал губы и проворчал о никудышных наемниках, которых еще и дожидаться нужно. Мы промолчали, мне было наплевать на толстяка, а лицо Тейвила эмоций не выражало. Наше равнодушие раздосадовало инквизитора: он был не прочь поскандалить и искал повода выместить недовольство отцом Томасом на двух наемниках. И отчего он полагает, что мы станем безропотно терпеть? Холодный взор Тейвила не сулил отцу Самюэлю ничего хорошего. Я бы не стал нарываться на пустом месте, поймав такой взгляд, какой сейчас был у драгуна, но инквизитор ничего не замечал.

Надувшись, церковник тряхнул пухлыми щеками и открыл рот, чтобы обрушиться на нас с новыми упреками, однако сказать что-либо не успел.

— Скоро там? — послышался снизу возглас Велдона.

Толстяк с досадой покосился сначала на нас, потом на провал и совершил то, чего я совсем не думал увидеть. Просто подошел к краю и, поджав ноги, прыгнул вниз. Без приготовлений и неуклюжих движений, какие можно было ожидать от весьма тучного человека. Словно в воду нырнул.

— Пошли, — озадаченно сказал Тейвил, он тоже удивился.

Под провалом обнаружилась земляная насыпь высотой по грудь взрослому человеку, прыгать было совсем невысоко.

— Давай ты, — произнес я, кивнув драгуну, а сам решил задержаться, чтобы еще раз вслушаться в подземную тишину. Когда Ричард сиганул вниз, все погрузилось в полный мрак. Света наверху не осталось.

Я снова превратился в слух и на сей раз кое-что услышал.

Шарканье. Кто-то по-стариковски передвигал ногами, шаркал подошвами о камни. Проклятый пепел! Кто-то или что-то совсем близко: очередной поворот подземного хода, после которого путь уходил на нижний уровень, находился шагах в пятидесяти от провала, а может, меньше. Чьи-то шаги отчетливо слышались уже без магии, но узреть приближающегося я не мог. В полной, беспросветной тьме дар Харуза бессилен.

Я снова почувствовал страх. Звук шагов то стихал, то через несколько ударов сердца звучал вновь. В дюжине шагов отчетливо послышался кашель. Надрывный звук вывел из оцепенения, я схватил пистоль и разрядил его. На одно мгновение туннель осветила вспышка выстрела.

Тоннель был пуст! Совершенно пуст, я успел разглядеть пространство перед собой и не увидел ничего, кроме камня стен, пола и потолка.

Послышались возбужденные голоса.

— Матерь Божья!

— Гард! Что это? Немедленно спускайся!

— Купец! Что там такое, дьявол тебя подери?

— Тихо! — вырвалось у меня. — Ничего не слышно!

Пятясь спиной к провалу, я вернул в кобуру на груди разряженный пистоль и выхватил новый. Обнажил шпагу и несколько раз махнул ею перед собой. Я пришел в смятение. Не видя существа, шаркающего в темноте, я не мог отразить его нападение.

Снизу замолкли, было в моем голосе нечто такое, что заставило их заткнуться. Я снова погрузился в тишину, и… Больше ничего: ни шарканья, ни кашля. Улавливал только собственное учащенное дыхание. Но ведь были же шаги, был этот чертов кашель! Нервы напряглись до предела, и когда вдруг снова раздалось шарканье, уже в пяти-шести шагах передо мной, выстрелил во второй раз.

Всполох дульного пламени опять озарил пустой коридор. Хватит испытывать судьбу! Я спрыгнул на земляную кучу. Правый каблук неудачно ступил на камешек, я потерял равновесие и кубарем скатился к ногам отца Томаса. Гвардеец и Брендон стояли рядом, вскинув аркебузы. Толстяк и старик за ними. Джон со взведенным арбалетом целил в темноту, сгущавшуюся за освещенным пятачком в нескольких футах от его фонаря.

— Что случилось? — Скривившись, Велдон разгонял ладонью клубы пыли, взметнувшиеся после моего падения.

— Не знаю, — признался я, поднимаясь. — Я слышал шаги и чей-то кашель, совсем рядом, но предо мной никого не было.

— Шаги? Кашель? — из-за спины барона высунулся отец Самюэль. — Вы точно это слышали?

— По-вашему, я похож на фантазера? — спросил, возвращая шпагу в ножны. Пистоль также занял свое место. Здесь, внизу, где светили фонари и находились вооруженные люди, стало спокойней.

Тучный инквизитор как будто не услышал меня:

— Плохо. Очень плохо. Нужно немедленно уходить, и чем скорее, тем лучше.

— Поясните, отец Самюэль! — потребовал Велдон.

— Точно не могу сказать. — Толстяк достал платок, чтобы вытереть покрывшийся испариной лоб, хотя под землей душно не было. — Никто точно не знает. Известно, что существует призрак, который называют «Духом старика» или «Шаркающим призраком». Если он окажется совсем рядом… — Толстяк вздрогнул. — Нужно немедленно уходить, — взмолился он. — От него можно убежать, призрак боится света, но свет пугает его не всегда. Необходимо как можно скорее уйти. Рядом с ним охватывает жуткий страх, человек теряет волю и уже не может ускользнуть.

— Тогда не будем мешкать, — распорядился Велдон. — Джон, ты впереди с фонарем. Отец Самюэль, вы за ним. Я и отец Криг следуем за вами. Брендон, наемники и три фонаря сзади.

Мы построились, как велел отец Томас. В сыром воздухе подземного хода чувствовалась нервозность. Толстяк и седой настоятель капеллы возбужденно шептались. Великан Джон, стоявший впереди, постоянно оглядывался. Напарник Джона старательно делал вид, что ему все безразлично, но бегающие глаза выдавали отнюдь не равнодушие. Я и Тейвил почти не сводили взглядов с черной дыры над земляной кучей. Пора уносить ноги, только почему стоим?

— Дайте пройти. — Отец Томас протиснулся между мной и стеной. Нижний уровень в ширину был заметно уже. Инквизитор взобрался на насыпь и громко произнес:

— Изгоняю тебя, дух нечистый, сила сатанинская, именем Бога Отца! Именем Бога Сына!

Велдон трижды по три раза осенил темный проем над головой, снова и снова повторяя заклятие против нежити. Потом, несмотря на робкий протест отца Самюэля, который попытался напомнить о призраке старика, в подземелье зазвучала молитва. Велдон отмахнулся от причитаний толстяка.

Отец Томас встал на колени, его руки сложились в молитвенном жесте, однако сверкающий фанатичной верой взор был далек от покорного умиротворения. Инквизитор стегнул нас взглядом, заставил опуститься на колени и вознести молитвы к небесам. Неистовому взгляду Томаса Велдона практически невозможно было противостоять, даже такому цинику, как я.

…Мы тронулись в путь. Накинутый на голову капюшон монашеской рясы отца Томаса качался в такт его шагам чуть впереди от сгорбленной фигуры Брендона. Передвигали ногами не мешкая, но без лишней суеты. Все успокоились. Тревожное ожидание, терзавшее меня, тоже ушло — Велдон ли изгнал духа, или он просто исчез от дыхания живых людей и теплого света фонарей, только напряжение отпустило.

Я внимательно смотрел на неровный каменный пол, испещренный паутиной трещин; часто попадались глубокие и довольно широкие. Иногда встречались ямки, угодив в которые по неосторожности можно было запросто вывихнуть или сломать ногу. Нижний уровень выглядел гораздо более древним и заброшенным, если можно так выразиться. В стенах и потолке нередко встречались выбоины. Булыжники из разрушенной кладки обычно валялись поблизости. Под каблуками скрипел песок. Некоторые боковые проходы оказались основательно погребены под завалами, чему я был даже рад. Тьма в неповрежденных ответвлениях будила тревогу. Казалось, что оттуда кто-то наблюдает за нами. Но — благодарение небесам! — ни кашля, ни шарканья сзади!

Впрочем, я согласился с шедшим за мной бароном, когда тот предложил понести мой фонарь.

— Заряди-ка свои пистоли, — сказал он. Снаряжать пистоли порохом и свинцом на ходу крайне неудобно, но Ричард говорил дело.

Я возился дольше, чем обычно. Гораздо дольше. К тому времени, когда закончил, мы пришли к очередному перекрестку с кучей грунта и камней прямо под пробоиной фута три на два в сводчатом потолке. Верхушка насыпи скрывалась во мраке дыры. Прежний уровень там.

Инквизиторы и парочка головорезов по очереди полезли наверх.

— Теперь ты. — Я указал на освещенный двумя поднятыми на следующий уровень фонарями проем. — Пойду последним.

— Пока тихо? — кивнув, спросил Ричард.

— Да, пока тихо. — Я поставил у ног фонарь.

Оставшись один, в заметно уменьшившемся круге освещенного пространства прикоснулся к магии Харуза. Сверху доносились голоса, но более ничего. Тишина. Поймав себя на том, что схватился за рукоять пистоля, нагнулся за светильником. От едва слышного кашля по коже пробежала дрожь. Кашель был далеко и едва различался, я мог решить, что это игра моего воображения, но магический слух поймал шарканье стариковских шагов. Клянусь!

Схватив фонарь, стрелой влетел на верхний уровень.

— Он там! — выпалил я. — Не очень близко, но там!

— Идти совсем немного, — упавшим голосом произнес тучный инквизитор.

— Так чего же ждем! — прорычал Велдон. — Отец Самюэль, вы впереди!

Мы почти побежали. Постоянно понукаемый Велдоном толстяк торопливо семенил во главе цепочки. Страх и паника едва не завладели нами. Я постоянно оглядывался, сжимая рукоять выхваченного из кобуры пистоля. Сзади пока было тихо. Проклятый пепел! Хотелось обмануть себя, убедить, что призрак остался на нижнем уровне!

— Это последний перекресток, почти дошли, — запыхавшись, сказал толстяк. Тучный монах склонился к очередным знакам на стене.

Его почти не было видно. Два фонаря из четырех погасли одновременно несколько минут назад. Масло кончилось, а бочонок с заправкой для светильников остался под капеллой. Толстяк уверил, что заправки хватит, и мы его послушали. Один еще горевший фонарь нес Джон, ступавший сразу за отцом Самюэлем. Второй находился у Тейвила.

— Матерь Божья! — зашептал отец Криг. — Прочти знаки получше, чтобы точно понять их. Иначе…

Старый монах не договорил, он не осмелился произнести вслух то, что сейчас засело у всех в головах. Вместо него сказал Томас Велдон:

— Вернувшись назад, мы отсюда уже не выйдем.

Инквизитор был прав. Либо заблудимся, когда потухнет последний фонарь, либо встретимся со злым шаркающим духом. Наши молитвы не слишком испугали призрака. Я не слышал его, но был уверен, что тот где-то поблизости.

— Сюда. — Толстяк повернул налево.

Мы прошли совсем немного, когда сзади раздался кашель. Его услышали все.

— Не останавливайтесь и молитесь! — воскликнул Велдон. — Молитесь в полный голос!

Погас третий фонарь. Сгустившаяся тьма откинула любые помыслы о спорах. Ричард передал свой светильник вперед, мы торопливо двинулись дальше. Воздух наполнился страхом, еще чуть-чуть, и запаникуем. Слабое шарканье позади уже не пропадало, оно отчетливо улавливалось и слышалось сквозь тяжелое дыхание, стук каблуков по вымощенному плитами полу и бормотание молитв. Когда дорога сворачивала и свет единственного фонаря скрывался, становилось непросто держать себя в руках.

— Еще немного, купец, — тихо подбадривал Ричард.

А шаги за спиной зазвучали чуточку ближе! Я приготовил второй пистоль. Туннель сузился, его ширина уменьшилась вдвое, теперь разминуться с кем-либо будет труднее. Мы шли еще полчаса. Хотелось бежать, и я бы побежал, если бы было куда. Все чаще возникало чувство, что призрак в нескольких шагах от нас, хотя шарканье и кашель больше не повторялись.

— Пришли, — с явным облегчением сказал отец Самюэль.

Коридор резко расширился, стены ушли в стороны и образовали полукруглую просторную площадку, которая заканчивалась широкими каменными ступеньками, уводящими наверх. Единственный оставшийся фонарь давал дрожащий неровный свет, масляный фитиль догорал; последние ступени растворялись в черной тени. Чем заканчивается подъем, было не различить. Мы сгрудились у ступеней на дне каменного колодца.

— Над нами холм. Ступени упираются в щит из сбитых досок. С той стороны он присыпан землей, — отдышавшись, пояснил тучный монах.

Сиплый кашель прозвучал всего в трех футах от нас.

— Посторонись! — Нервы Тейвила сдали. Драгун отодвинул меня плечом и разрядил аркебузу. В пустоту.

— Брендон! — загремел голос Велдона.

Наемник понял инквизитора без слов. Головорез понесся по ступенькам вверх и с разбега вышиб доски.

— Изыди, дьявола отродье! — Отец Томас выхватил из-под ворота рясы Распятие и направил его в темный проем туннеля, откуда мы вышли. Я выставил вперед обе руки с пистолями, ища в чернильном мраке подземного лабиринта намек на какое-либо движение.

— Все наверх! — закричал Ричард.

Старый отец Криг неуклюже заковылял по ступенькам. Отец Самюэль наседал ему на пятки. Джон пятился за ними спиной вперед, с мечом в одной руке и фонарем в другой. Когда он выскочил наружу, оставшиеся внизу оказались в кромешной тьме. Я потерял выдержку, когда показалось, что почувствовал движение воздуха перед собой, и разрядил сразу два пистоля. Но выстрелы, озарившие подземелье на краткое мгновение, опять вспороли пустоту.

— Святой отец, — снова закричал Тейвил. — Теперь вы!

Позади по каменным ступеням застучали каблуки. Велдон и Ричард поднимались. Я попятился за ними, как и Джон несколько секунд назад, в животе появился комок страха. Я чувствовал близость нежити рядом с собой, но не мог что-нибудь сделать. Не мог даже увидеть нечисть, только отступал к выходу из подземелья. Судорожно вставил пару пустых пистолей в петли кобуры на поясе и выдернул два заряженных.

Опять кашель, отчетливый и громкий, уже вплотную ко мне. Я снова выстрелил и, споткнувшись, едва не рухнул на ступени, но смог устоять. Делал шаг за шагом, тьма сгустилась перед моими глазами, стало казаться, что видны чьи-то очертания. Сколько до выхода? Я боялся оглянуться и не мог понять, сколько еще идти.

— Чтоб тебя! — в отчаянии сорвалось с уст. Я нажал на спусковой крючок. Дульное пламя осветило угольно черную фигуру у подножия ступеней. Нахлынула волна страха. Я зацепился каблуком за край ступени, упал и понял, что подняться уже не в силах. Липкий ужас сковал меня, я беспомощно выставил перед собой разряженное оружие.

Кто-то схватил меня под руки и потащил наверх, а в подземелье снова зазвучало церковное заклятие. Сыпя проклятиями вперемешку с цитатами из молитв, Тейвил выволок мое обмякшее тело под свет луны. Из темного проема в покрытом снегом холме показалась спина отца Томаса. Инквизитор держал перед собой раскрытый ящик с частицей Святого Креста. Голос церковника дрожал.

Мы поспешили убраться от холма на дюжину шагов. Все тяжело дышали. Страх понемногу отступал. Я испытывал подобный ужас лишь однажды, той ночью на дороге к аббатству Маунт.

Судя по бледным лицам моих спутников, хорошо различимым под светом луны, они тоже хлебнули страха.

— Шаркающий призрак убивает ужасом. — Отец Самюэль безвольно осел в сугроб. — Теперь я понимаю, что значили эти строчки.

Я бросил взгляд на черный проем в земле. Оттуда несло запахом смерти, но злой дух не мог покинуть подземелье. Оцепенение отпускало с каждым вздохом. Обернувшись, чтобы поблагодарить Тейвила и Велдона за спасение, я вдруг услышал:

— Иди сюда…

— Слышали? — Я, схватившись за эфес шпаги, оглядывал ночной лес. Знакомые слова жалили осиным укусом.

Отец Криг, располагавшийся ближе других, устало поинтересовался, что я имею в виду. Лицо Ричарда выражало недоумение, он покачал головой. Остальные как будто и не заметили моего возгласа. Томас Велдон держал перед собой раскрытый ящичек со священной реликвией и теперь уже негромко читал молитву. Отец Самюэль по-прежнему сидел на снегу с закрытыми глазами и молчал. Громилы о чем-то шушукалась в пяти шагах от толстяка.

— Голос, — произнес я. — Детский голос.

Перед мысленным взором предстала мертвая девочка с челкой, закрывающей глаза. Я содрогнулся: слишком живы были воспоминания о пережитом на Пути проклятых. Кошмар наяву, а потом был кошмар во сне, страшный сон, ставший реальностью на захваченной орками ферме. Пускай утром я не увидел того, что видел во сне, но упырь убил двух часовых.

— Нет, ничего не слышал, — сказал барон.

Изо рта Тейвила шел пар. На окрестности Бранда легла настоящая зима с крепким морозом и сыпучим снегом. Ветер едва дул, холод почти не ощущался. Чистое небо без туч было усеяно звездами. Лунный свет падал на белый снежный покров и рассеивался по округе, отчего лес из редко растущих деревьев хорошо просматривался.

Ричард помянул чертей вместе с их пеклом, проверил пару своих пистолей и принялся заряжать аркебузу. В Тейвиле странным образом сочетались солдафонские привычки и набожность; по меньшей мере внешняя. Гвардеец то и дело посматривал на темный проем в подземелье и после каждого взгляда цедил очередное ругательство. Он полагал, что мой слух уловил что-то подозрительное.

Последовав примеру Тейвила, я занялся своими пистолями. Неужели голос только почудился? Но ведь я отчетливо слышал его! Или нет? Непонимающе уставился на лес позади холма. Больше не было ощущения, что нечисть в облике маленькой девочки рядом. Пропал и страх, который крался за спиной в каменном туннеле.

— Пора, — сказал Томас Велдон. Инквизитор аккуратно перекинул через плечо ремень ящичка и с благоговением опустил ладонь на закрытую крышку.

— Святой отец, — произнес я. Первый снаряженный ствол занял свое место в кобуре на груди. — Давайте немного подождем. Мне нужно время, чтобы зарядить еще три пистоля, а ночь слишком опасна, чтобы проявлять беспечность.

— Гард, твоя стрельба призрака не остановила, но сила молитвенного слова изгнала нечистый дух. — Отец Томас смерил меня проникающим в нутро взглядом. — Молитва и святая реликвия с нами, мы выступаем без промедления. Ночь опасна лишь для тех, от кого отвернулся двуединый Бог.

— Я не сдвинусь с места до тех пор, пока оружие не будет готово. — Меня охватила злость.

Холодный тон церковника не предполагал возражений, он не сомневался, что все мы, и я в частности, покорно побредем туда, куда укажет его перст. Матерь-церковь — пастырь, а род человеческий — овны Божьи. Но я ночная крыса, а не раб Божий! Харуз тому свидетель!

— Ты поклялся, вор! — Последнее слово прозвучало в устах Велдона как оскорбление. — Или клятва вора ничего не стоит?

— Я поклялся, что доставлю Святой Крест в Ревентоль! Более — ничего! После захода солнца в Загорье слишком опасно, и, пока не приведу оружие в порядок, дальше не двинусь.

Лунного света хватило, чтобы узреть в глазах отца Томаса вспыхнувший костер Вселенской инквизиции. Его тяжелый взгляд встретился с моим, я принял вызов, мысленно понося церковника последними ругательствами. Так было легче выдержать давление инквизитора.

— Он прав, святой отец, — Тейвил встал между нами. Драгун, высокий и плечистый, отгородил меня от монаха. Барон снова удивил: набожность не мешала ему открыто перечить инквизитору.

Я смог опустить взгляд, не признав собственного поражения. Не уступить Велдону оказалось очень трудно, однако я должен был выдержать его натиск. Чтобы не превратиться в беспрекословного наемника, как Джон или Брендон.

Казалось, внимание Велдона сосредоточится на гвардейце, но инквизитор процитировал Священное писание:

— «Правда лишь в Боге. Другое мнимо».

Пускай говорит, что пожелает! Томас Велдон убрался, и, покуда хоть один пистоль остается без свинца, стою на месте! Я демонстративно повернулся спиной к инквизитору и принялся заправлять порохом ствол второго пистоля.

— Иди сюда…

Я вздрогнул, сердце заколотилось, ему стало тесно в груди. Медленно оглядел округу, не переставая работать шомполом. Никого, кроме нас, никто слышал голос упыря. Только я один. Велдон втолковывал что-то старику и толстяку. Ричард все так же подозрительно смотрел в сторону холма, перехватив аркебузу поудобней; он был напряжен, и только. От громил отца Томаса долетел приглушенный смех.

— Иди сюда…

Никто и ухом не повел, а я отчетливо слышал эту мерзкую тварь! Схожу с ума? Я вложил в кобуру второй пистоль и взялся за третий. Сумасшествие! Хотя бы и так, все лучше, чем неупокоенная душа и клыки вампира. Но буду наготове, буду ждать появления нечисти в любое мгновение.

— Иди сюда…

Нет, не морок, нечисть где-то рядом. Она играет со мной!

Третий пистоль. Толстяк в ярости скалил зубы на Тейвила. Драгун виновато пожал плечами, но ничего не предпринял, чтобы поторопить меня.

— Иди сюда…

Голос твари звучал ближе. Или только показалось? Не отвлекаясь более на компаньонов и ночной лес, я торопливо снаряжал последний пистоль. Нежить совсем близко.

— Будь настороже, — закончив с четвертым стволом, я негромко обратился к барону. На физиономии Ричарда появился немой вопрос, однако сейчас было не до подробностей, и я коротко добавил про нехорошие предчувствия.

— Ну наконец-то! — в один голос воскликнули святые отцы Криг и Самюэль, когда мы приблизились к тройке монахов.

Велдон скрестил руки на груди, его тяжелый взгляд искал мои глаза. Не желая вступать в новый спор с инквизитором, когда упырь совсем недалеко, я старательно избегал встречи с его испытующим взором. Нужно сказать о нежити, но будут ли они меня слушать? Однако я обязан предупредить.

— Святой отец, — я обратился к Велдону и опустил взгляд на истоптанный снег. — Возможно, нам предстоит встреча с новым дьявольским порождением. Прошу приказать всем держать оружие наготове, и, пожалуйста, сделайте так, чтобы ящичек с частицей Святого Креста был не заперт.

Толстяк набрал в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться возмущенной тирадой, но Велдон воздел к небесам указательный палец, и хранитель библиотеки заткнулся, так и не начав говорить. Старик молчал, с усталым безразличием наблюдая за происходящим. Ночной поход давался отцу Кригу с заметным трудом.

Велдон размышлял над услышанным. Когда я обратился к нему, старался говорить как можно более учтиво, дабы не задеть достоинство инквизитора своими просьбами, ведь их можно было принять за указания. Но хотел достучаться до инквизитора!

— Ты уверен, Гард?

— Более чем уверен, святой отец. Опасность приближается.

— Откуда тебе это ведомо?

— Не могу ответить, святой отец, — произнес, подняв глаза. Томас Велдон задумчиво смотрел на меня и, как показалось, не понимал, как поступить. — Но вы знаете о моем ремесле. Доверьтесь воровскому нюху.

После короткой паузы отец Томас произнес, оглядев каждого из нас:

— Благоразумие требует действовать с предельной осмотрительностью. Так мы и поступим, а сейчас пора двигаться дальше. Отец Самюэль, ведите нас, а то не успеем до рассвета.

Ответ Велдона оставил меня в недоумении: я так и не понял, внял инквизитор моим предостережениям или нет. В прошлый раз меня спасли круг, молитва и крест. Сейчас круга не будет, мы должны идти. Когда нечисть явится, в нашем распоряжении останется несколько мгновений, чтобы ее сдержать обычным оружием, а потом… Что потом? Я не мог предугадать, я знал лишь то, что у отца Велдона есть священная реликвия и что он предупрежден об опасности.

— Иди сюда…

Совсем рядом. Я взял по пистолю в обе руки. Помолиться бы, но не мог вспомнить слова молитвы. Я постоянно думал о ночи на Пути проклятых и крепче сжимал оружие. Да, тогда я взывал к небесам, молился. Почему же сейчас не делаю того же? Я шел вторым, сразу за широкой спиной толстого отца Самюэля, который пыхтел и время от времени ронял фразы о том, что наемники нынче чересчур себе на уме, слишком многое им позволено, в особенности глупые и вздорные предчувствия. Чертов монах! Слуга Божий на грешной земле, но весь его облик рождал неприятие даже мысли о молитве.

Мы ступали по невысоким сугробам, ломая белый покров и оставляя следы. Если на них наткнутся, искать беглецов будут недолго. Но нам оставалось только идти вперед. Судя по чуть расступившимся в стороны деревьям и кустам, мы вышли на лесную тропу.

— Иди сюда…

Очень близко. О следах на снегу можно будет побеспокоиться позже — после встречи с нежитью. Я ждал ее появления: минута сменялась минутой, прошел, наверное, час, а мы так и двигались по почти безветренному и тихому зимнему лесу.

— Иди сюда!

Восставшая из могилы мертвая девочка стояла в двух дюжинах шагов впереди. Ее головка чуть склонилась набок, длинная челка скрывала глаза, а летнее платьице казалось слишком тонким и коротким для морозной ночи. Кошмарное воспоминание о Пути проклятых ожило и предстало передо мной.

— Матерь Божья! — Отец Самюэль взвизгнул от неожиданности, споткнулся и сделал еще шаг, пока я не закричал:

— Стоять!

Позади кто-то произнес:

— Ребенок?

Кроме сдавленного возгласа, принадлежавшего непонятно кому, сзади не раздавалось ни звука. Вскинув пистоли и направив их на нежить, я сошел с тропы, дабы толстяк не загораживал упыря. Обернувшись и заметив поднятое оружие, инквизитор подскочил ко мне. Отец Самюэль широко раскинул рукава рясы, загородив обзор. Кровь и песок!

— Это же дитя! — жарко выпалил он. Подбородок тучного церковника трясся от негодования. Жуткая сущность девочки была известна лишь мне. — Как же так можно!

— Проклятье! Вы даже не представляете…

— Нет! Нет! И нет! — Отец Самюэль размахивал руками.

А я пытался не упустить нежить из вида. Дьявол! Она приблизилась. Я сделал шаг, потом полшага в сторону, чтобы отойти от толстяка, однако тот упрямо следовал за мной, закрывая от оружия девочку. Кровь и песок! Знал бы ты, что это за девочка, толстяк! Звеня железом, к нам подскочили Тейвил и Брендон, на их лицах сквозила растерянность, однако аркебузы также были нацелены на «ребенка». Я бросил взгляд через плечо. Джон тоже изготовил арбалет для стрельбы, он крутил головой по сторонам за спинами двух оставшихся инквизиторов, прикрывая их от нового нападения.

Упырь не двигался, словно застыл, только легкий сквозняк теребил платьице. Вид раздетой девочки в зимнем лесу наполнял сердце жалостью. Вместе с состраданием тучного инквизитора охватило безумие. Обнаружив еще двоих с оружием наперевес, он попятился спиной к упырю, повторяя одну и ту же фразу:

— Это же ребенок! Это же ребенок!..

— Иди сюда!

Я шагнул следом, но толстяк, спотыкаясь, быстрее двинулся назад. Он сейчас упадет!

— Стойте! — еле устояв на ногах, закричал обезумевший инквизитор, как только Тейвил и Брендон последовали за нами.

— Отец Самюэль! — заговорил я. — Подождите! Вы…

— Замолчите! — снова закричал толстяк. — Это же ребенок!..

После каждого моего шага он делал два, все время увеличивая дистанцию между нами. Я замер, чтобы инквизитор остановился, и хранитель библиотеки прекратил пятиться. Он шумно и тяжело дышал. Толстяк постоянно переводил взгляд то на меня, то на барона и Брендона. Они также остановились в нескольких шагах позади. Мертвая девочка медленно клонила голову на другой бок. До нее, по-прежнему отгороженной от меня тучным монахом, уже оставалось менее десяти шагов.

Чего же Велдон как воды в рот набрал? Я выругался про себя. Толстяк сделал еще шаг назад, а мертвая девочка с какой-то звериной грацией встала на четвереньки.

— Да оглянись ты! — не выдержал я.

— Отец Самюэль! Окститесь! Вспомните Господа нашего! — воскликнул Томас Велдон.

Он начал действовать, но слишком поздно. Едва тучный монах отступил еще на шаг, нечисть кошачьими прыжками понеслась к нему. Два аркебузных выстрела грянули одновременно, и оба прогремели в пустоту. Упырь вскочил на плечо отца Самюэля и, с видимой легкостью оторвав инквизитору голову, запустил ею в двух других церковников. Зарычав, тварь прыгнула ко мне. Тучное тело отца Самюэля грузно рухнуло наземь, залив снег темной кровью, хлещущей из разорванной шеи.

Тварь стояла в четырех или пяти футах от меня. Ее тонкие губы дрогнули в улыбке, маленькая ручонка сдвинула челку, и я увидел глаза — два почерневших белка без зрачков. В них смерть и мой страх!

— Получи! — сорвалось с уст вместе с выстрелом. Я тут же разрядил второй пистоль и, отбросив ставшие бесполезными железяки, потянулся ко второй паре пистолей.

Я попал дважды. Обе пули угодили точно в грудь упыря. После первого выстрела нечисть качнулась и широко расставила руки, а второй отбросил тварь на десять футов назад.

— Иди сюда! — Она поднялась и опять улыбнулась. Челка заслонила черные глаза.

Перешагнув через труп инквизитора, я выстрелил. Попал! Как и мгновение назад, пуля отбросила тварь на несколько шагов, только она снова поднялась. Платье на груди превратилось в лохмотья, но каких-либо повреждений на тельце нечисти не было.

— Иди сюда!

Обнажив шпагу, я выстрелил. Четвертая пуля угодила в снег рядом с маленьким вампиром. Зашипев, упырь оттолкнулся от земли и стрелой полетел ко мне. Я отпрыгнул и покатился, ожидая после каждого удара сердца, что в меня вопьются острые клыки. Дважды громыхнуло, послышалась ругань Тейвила. Он разрядил свои пистоли и, очевидно, снова промахнулся.

Вскочив на ноги, взмахнул шпагой перед собой, однако твари рядом не оказалось. Нежить вцепилась когтями в ствол невысокого дерева в паре десятков футов от меня. Неестественно вывернув шею, упырь наблюдал, как барон и двое головорезов Велдона осторожно приближаются к молодому дубу. Барон и Брендон с оголенными клинками, а Джон с арбалетом в руках. Два церковника склонились над ящичком с реликвией.

— Шире идем, — раздался голос Тейвила, пока еще сохранявшего самообладание. — Расступитесь!

Отбросив ненужный более пистоль и выхватив кинжал, я поспешил к ним. Страх притупился, уступив место боевому азарту. Сумасшествие! Вампира обычной сталью не прикончить и даже не остановить! Вся надежда на церковников и их реликвию! Я, как никогда раньше, жаждал услышать их молитву, но инквизиторы молчали.

Мы широким полукругом подступили к дереву, на котором сидел упырь. Брендон, Тейвил, Джон и я. Нечисть зашипела вновь, арбалет щелкнул, и короткая толстая стрела пригвоздила нежить к стволу.

— Отец Томас! — позвал драгун. — Мы…

Договорить Ричард не успел. Упырь выдернул стрелу, кинул ее под ноги барона и, оттолкнувшись от дуба, одним прыжком метнулся к Джону. Сбив бедолагу с ног, нечисть с утробным рычанием вгрызлась ему в горло. Джон упал на снег, он еще дергался, но уже был не жилец.

— Проклятье! — Я попятился. Внутри все кричало, что надо уносить отсюда ноги.

Упырь как будто забыл о нас. Маленькая тварь вцепилась в жертву. Прикрытая тонкой тканью спина открылась для моего удара, но я медлил, не решаясь подойти к нечисти.

Брендон отчаянно осенял себя знамением. Тейвил набрал полную ладонь снега и размазал его по лицу. Преодолевая себя, барон сделал шаг вперед, потом еще один, он буквально заставлял себя идти. Страх снова овладел нами. Из оцепенения вывел Велдон.

— Прижмите дьявольское отродье к земле! Не дайте ей двигаться! — В голосе инквизитора звучала сила. Он встал между мной и Тейвилом. Томас Велдон держал высоко над головой частицу Святого Креста.

Старый отец Криг, ступавший рядом с ним, белый, как собственная седина, нес в дрожащих руках какую-то флягу.

— Ну же! — закричал Велдон, когда тварь подняла голову и посмотрела на него. Отец Томас и Тейвил стояли за растерзанным Джоном. В это мгновение упырь не мог меня видеть.

Не сводя глаз с мертвой девочки, я прыгнул к вампиру, что было сил вогнал шпагу в его спину и отскочил на несколько шагов. Сталь вошла по эфес, пронзила упыря, мертвого Джона и воткнулась в стылую землю. Теперь почерневшие глаза терзали взглядом меня. Маленькая ручка потянулась к клинку. Наш металл упырю нипочем.

— Барон! — заревел Велдон.

Ричард Тейвил понял, что от него нужно. Его палаш также глубоко воткнулся в спину нечисти.

— Изыди! Заклинаю тебя именами Бога Отца и Бога Сына! — снова зазвучал сильный голос Велдона. Инквизиторы нависли над нежитью. Отец Томас держал реликвию над упырем и читал экзорцизмы, а старик лил из посеребренной фляги тонкую струйку вина. Так, чтобы темная жидкость падала на обломок Священного Креста и капала на нежить. — Изгоняю тебя, дух нечистый, сила сатанинская, именем Бога Отца! Именем Бога Сына! Повелевает тебе Бог не сметь более обманывать род человеческий, церковь Божию, преследовать, отторгать и развеивать, как пшеницу, избранных Божиих…

Мертвая девочка истошно завопила, жутко, не по-человечески. Она извивалась на теле своей жертвы, вертела головой и скребла когтями окровавленный снег. Но теперь ее руки не могли дотянуться до двух клинков.

— Руби! — хрипло закричал старик. — Руби голову!

Лицо Брендона исказилось ужасом, шатаясь, он подошел к монахам.

— Повелеваю тебе величием Бога Отца и жертвой Бога Сына, который ради спасения рода нашего, завистью твоею падшего, смирил Себя и был послушен до смерти…

— Руби! Именем Господа, руби! Вино заканчивается!

— Во имя надежды на спасение! — теперь закричал уже Брендон. Его короткий меч взметнулся к луне и обрушился на шею адской твари. Еще взмах и удар. Еще!

Голова упыря покатилась по окровавленному снегу. После воплей и криков на лесную тропу опустилась почти осязаемая тишина.

Осенив себя знамением, Ричард Тейвил наклонился, чтобы зачерпнуть медвежьей лапой снега. Он растирал физиономию уже не в первый раз и, похоже, не в последний. После этого нехитрого действия напряжение, давившее на офицера, чуть отпускало. Ночь выдалась очень непростой, и для двоих из нас — последней.

Хвала Господу! Светало! По восточной части неба неспешно разливалась синева. Я искренне помянул Бога Отца. Призрак из подземелья, упырь… Волей-неволей помянешь Создателя!

Тоже набрал снега, дабы последовать примеру Тейвила, но прежде ткнул губами в белую горку на ладони. Жуть как пересохло в горле. Снег таял во рту невкусно и холодно, но ничего другого, чтобы унять жажду, не было.

Мы сложили тела погибших под ветками старой ели. Две жертвы вампира и маленькая девочка. Тот самый вампир. Голову отца Самюэля положили на грудь монаха, а голову упыря — рядышком с маленьким тельцем. Ныне все они покоились с миром. Я осенил себя знамением.

Велдон читал молитву, что должна была быть произнесена трижды, и в эти мгновения она звучала в последний раз. Когда вторую молитву произносил отец Криг, Томас Велдон вложил в рот каждого из мертвецов Святое Распятие. Джону и отцу Самюэлю — их собственные нательные кресты, безымянной девочке с неупокоенной до сей ночи душой — крохотный серебряный крестик, принадлежавший то ли отцу Томасу, то ли отцу Кригу.

— Мы сделали все, что могли, — негромко сказал старик, едва молитва Велдона смолкла.

Сгорбившийся отец Криг опирался на посох, сделанный Брендоном из сушняка. Пожилой инквизитор качался от усталости, однако наотрез отказывался от любой помощи. Принял лишь палку, предложенную Брендоном. Лицо великана осунулось и посерело. Джон был его двоюродным братом.

— Да примет Господь их души, — произнес отец Томас. В его голосе впервые послышались нотки усталости. — Я передам, чтобы сюда пришли днем и довершили начатое. Их души не должны блуждать по лесу следующей ночью. А нам пора идти, да поскорей, до утра осталось совсем ничего, нужно добраться до убежища.

— Куда мы направляемся? — спросил Ричард.

— На хутор. Он уже много поколений принадлежит семье Андаров. Они лесники. Хозяин хутора будет рад приютить нас и… — Томас Велдон осекся, оборвав собственную мысль. Договаривать он явно не хотел. — Барон, вы идете первым.

Порой инквизитор говорил с драгуном учтиво и даже обращался к нему на «вы». Все же в Ричарде Тейвиле текла дворянская кровь, и он был не чета какому-то вору. Мной же Велдон все время норовил помыкать. Как мальчишкой. Да черт с ним! Гораздо больше беспокоил хуторянин, к которому мы шли. Не сдаст ли имперцам? Сможем ли мы вообще у него укрыться? Округа наводнена огсбургцами, непременно кто-то из них стал на постой на хуторе, и тут из заснеженного леса появляемся мы… План инквизитора будил нехорошие предчувствия. Ха! План! Разве его замысел можно назвать планом? Похоже, церковник хорошо обдумал только побег из тюрьмы да путь из города. Дальнейшее монах оставил на Божью волю.

Мы шли, я помалкивал, плюнув на свои опасения. Лишь выдернул из кобуры два пистоля, с ними спокойней. Я тоже устал и решил довериться благоразумию отца Томаса. Велдон явно не дурак, вряд ли он идет на хутор вслепую. Давно известно, что конгрегация Вселенской инквизиции располагает сетью людей особого толка. Видимо, хозяин хутора — один из них, а его усадьба — «с двойным дном». Там мы и заляжем. Лечь на дно, пока будут искать, — это лучшее, что можно придумать, или я не вор.

Тейвил двигался впереди, Велдон ступал за ним. Барон также нес в каждой руке по пистолю. Старый отец Криг шумно сопел за мной, однако не отставал. Замыкал шествие Брендон. Он перекинул за спину аркебузу драгуна, свое же ружье держал наготове. После встречи с упырем ничто не выглядело излишней предосторожностью.

Падали редкие белые хлопья. Слишком мало нового снега, чтобы скрыть следы. Провалы от наших сапог на белом насте скажут сами за себя. Здесь шли беглецы. Проклятый пепел! Добром дело не кончится!

Тропа вывела к очищенному от деревьев взгорку, внизу вился широкий торговый тракт с девственно чистым снежным покровом, изредка тронутым дорожками от звериных лап.

Половина небосвода посерела, вот-вот рассветет окончательно. Мы ступали по вырубке в два десятка шагов шириной. Дорога внизу пересекалась с другим, таким же широким путем, а лесная тропа повернула к заснеженным зарослям. Велдон велел остановиться. Инквизитор встал у обрыва, каменным выступом нависшего прямо над обочиной пустой дороги.

— Это здесь, — произнес он, указывая на противоположный край тракта. — Дуб висельников.

Старое дерево с раскидистыми ветками росло поодаль от леса. В Загорье вдоль основных дорог непременно тянулись вырубки. Низкие пеньки сопровождали путников по обе стороны от дороги. Обычно лес расчищался на тридцать — сорок шагов от края тракта, но иногда и более. Древний дуб топоры лесорубов обошли стороной.

— Почему он так называется?

— Потому и называется, что висели на нем пойманные на дороге лихие люди, грабители и воры, — ответил отец Томас, выделив последнее слово. Он полагал, что заденет мои чувства, и зря. Николас Гард давно знает, что такое быть вором, и не монаху о том судить.

Я зло выругался. Едва подумал о пустом выпаде отца Томаса, как вспомнились ревентольская Стена казней, пальба под восторженные вопли толпы и мои клятвы отомстить. Неисполненные клятвы. Нет, церковник не промахнулся, хоть и попал не туда, куда целил. Я снова как будто бежал от своей клятвы. До Конрада Дамана рукой подать, а я опять уходил.

Помрачнев, почти безучастно наблюдал, как Брендон, инквизиторы и Тейвил поочередно прыгали со взгорка вниз. Нехитрый замысел, но может сработать. Мы словно из воздуха появимся на тракте, где наши следы смешаются с другими. Утро сулит передвижение массы войск, патрулей и в конце концов поисковых команд по наши души по всем дорогам близ оккупированного Бранда.

— Купец! — позвал Ричард. — Заснул, что ли?

Встрепенувшись, последовал за ними. Прыгать пришлось с высоты человеческого роста. Ухнув после приземления, непроизвольно глянул на старика. Как он кости не переломал? Хотя сейчас Брендон поддерживал принявшего помощь отца Крига под локоть, пожилой инквизитор не выглядел таким изможденным, как у места гибели отца Самюэля и Джона.

Я посмотрел на возвышенность, с которой мы спустились. Низкая и плоская, сточенная временем почти до уровня земли скала. Давно заросшая, с обнажившимся голым камнем у перекрестка дорог. Ветер сметал снег у края скального выступа. Не видно ни тропы наверху, ни следов нашего пребывания.

Светало на глазах. Мы быстро двинулись по дороге, вышедшей к перекресту у старого дуба.

— Часто ли здесь висят грабители и воры? — спросил я у Томаса Велдона, надеясь услышать что-нибудь, что позволит уязвить церковника.

Лаконичный ответ разочаровал:

— Нет.

— После эльфийского проклятия в Загорье не оставляют мертвецов под открытом небом, — пояснил отец Криг. Он снова тяжело дышал, однако, влекомый под руку Брендоном, шел вровень с остальными.

Под открытым небом? Еще бы! В Сумеречье покойнику запросто взбредет в голову прогуляться под луной, а виселицы нужны как раз для острастки. Дабы повешенные поболтались на виду неделю-другую, а то и месяц. Но кому нужны мои измышления? Все смотрели только под ноги.

Не теряя драгоценное время на пустые разговоры, мы шли дальше.

Утро выдалось тихим, мороз ослабел, потянуло сыростью. Судьба благоволила к нам: оттепель уберет оставленные следы вместе со снегом, однако белый покров пока только намок. Мы спешили за Велдоном. Я ловил себя на мысли, что постоянно вслушиваюсь в безмолвие, окутавшее дорогу, даже потянулся к магии. Но улавливал только звук шагов по снегу, дыхание инквизиторов, Ричарда и Брендона.

— Сюда, — отец Томас свернул на дорожку, вильнувшую от тракта в лес.

На узкой дороге с трудом смогли бы разъехаться две крестьянские подводы. Деревья сразу подступили к обочине. Лес вокруг рос густой, стволы и кустарник теснились плотно. Рассвело окончательно, а ночью тут было бы очень не по себе. Только день для нас не менее опасен. Физиономия бредущего рядом Тейвила выражала явное беспокойство. Барон вспомнил орочьи разъезды, пробормотал что-то неразборчивое и сплюнул на снег.

Почти сразу, как только торговый тракт скрылся за деревьями, лес расступился. Теперь по левую руку от дороги потянулась череда полей. Обработанная земля под снежным одеялом уходила вдаль и растворялась в утренней дымке. Где-то поблизости должны находиться крупное село или усадьба лорда, а значит, и огсбургские гарнизоны.

— Как на ладони, — с досадой произнес я.

Барон разродился солдафонской бранью.

Велдон смерил нас холодным взглядом. Его задевало столь явное проявление сомнений в правильности выбранного им маршрута.

— Почти пришли, — сухо сказал он и махнул рукой куда-то вперед. — Хутор. Я его уже вижу.

Кажется, и впрямь что-то темнело.

— А вдруг там имперцы? — Я решил задать несколько вопросов, пока мы не оказались в глубине открытого пространства. В своем ли уме церковник? Куда он нас тащит?

— Нет там никого, — с уверенностью сказал Велдон.

— Откуда вам знать, святой отец?

Инквизитор опустил голову и глубоко вздохнул, намереваясь отчитать зазнавшегося вора.

— Слушайте отца Томаса, — в разговор вступил старый монах. Он слегка пошатывался и опирался на угрюмого Брендона.

— И все же, — поддержал меня Тейвил, хотя говорил он гораздо учтивей, — почему вы оставляете без внимания наши опасения?

— Хутор слишком мал, чтобы взять на постой даже десяток человек. — Велдон ожег взглядом. — Но там есть скрытый от посторонних глаз подпол, где мы и переждем. Хозяин хутора не просто лесник, его прошлое темно, но он крайне обязан матери-церкви и лично мне.

Я хмыкнул. Очевидно, на хуторе поживает старый контрабандист. Захотелось вставить несколько словечек про то, что прошлое не оставляет людей, чье ремесло схоже с воровским. Только смолчал, больно яростно Велдон на нас смотрел.

— Когда перестанут искать, Пол Губошлеп уведет нас от Бранда звериными тропами, — продолжил инквизитор. — Есть еще вопросы?

Так и чесалось спросить, чем бывший бандит обязан столь ревностному служителю церкви, как Томас Велдон, однако первым заговорил лейтенант.

— Пол Губошлеп, — медленно проговорил новое имя Ричард, словно запоминая. — Так зовут хозяина хутора?

— Да, — отрезал отец Томас, — и довольно с расспросами. Дорого каждое мгновение.

Инквизитор направился в сторону хутора, не удосужившись посмотреть, следуем ли мы за ним. Старый отец Криг заковылял следом с помощью громилы Брендона. Переглянувшись, я и барон двинулись за ними.

— Будем считать, что объяснениями отца Томаса мы удовлетворены, — обронил Ричард. Правда, невеселое выражение его морды говорило об обратном.

Темно-серое пятно постепенно вырастало в небольшой хутор у опушки леса. Ближе к постройкам лес, росший по правую руку от дороги, уходил в сторону и огибал строения в полусотне шагов от высокого забора, а сама дорога уходила дальше и скрывалась из вида, обходя деревья.

Подворье из серых бревен было срублено на здешний манер — с глухим высоким частоколом и общей крышей над домом и двором. Приближались мы к хутору настороженно. Раскрытые настежь ворота, печная труба без столба дыма и отсутствие намеков на жизнь за частоколом говорили об опасности. Особенно в Загорье и тем более после ночной поры.

Шли, растянувшись цепочкой из трех человек. Тейвил посередине, Брендон и я с боков. Несмотря на яростный протест барона, монахи ступали в двух шагах сзади и вновь шептали свои молитвы. Доводов, что безоружным к хутору соваться не след, они не услышали да и не хотели слышать. Брендон держал взведенную аркебузу и по обыкновению был молчалив как рыба. В руках Ричарда и у меня — по паре пистолей.

Я проклинал судьбу. Делая шаг за шагом, ждал, что за частоколом закричат, раздастся стрельба. Чувствовал себя солдатом на поле брани, отважно и глупо идущим на вражьи пули. Нет, это даже не морской бой, здесь нет борта, за которым можно укрыться от аркебузы. Мы приближались к забору, сердце колотилось все сильнее.

Однако хутор оказался пуст, в крытом просторном дворе ни души. Позвав Брендона, барон зашел в небольшой дом. Крыльцо располагалось напротив распахнутых ворот. Ступени из толстых досок поднимались к двери сеней — невысокой пристройки, смотревшей во двор парой маленьких окошек в локоть шириной и примерно в локоть высотой. Как во всяком скромном крестьянском хозяйстве, окна были затянуты бычьим пузырем. Ставни распахнуты.

Монахи остановились под левым окном, а я направился проверить две другие пристройки. В пустом коровнике пахло свежим навозом, но скотину отсюда увели. В наполовину забитом сеном сарае тоже никого. Я вернулся во двор. Тейвил был уже здесь, по его знаку Брендон занял место у ворот. Так, чтобы не высовываться и при этом держать дорогу и поля под приглядом. Как-то незаметно офицер начал прибирать к рукам руководство нашим маленьким отрядом. По меньшей мере я и инквизиторский громила сейчас слушали его команды.

— В доме бардак, все выпотрошено, — подвел итоги осмотра барон, засовывая оружие за пояс. — И никого. Печь едва теплая, хозяев нет. Хутор ограбили не далее как вчера. Что теперь, святой отец?

— Здесь жили лесник и девочка… Его дочка… Девочка… Девушка четырнадцати лет от роду… — сбивчиво произнес Велдон. Мне показалось, что инквизитор чрезвычайно взволнован.

— Нет никого, — повторил Тейвил. — Ни людей, ни следов крови. Вполне возможно, что они живы.

— С вашего позволения я поднимусь в дом, — тихо произнес старик. Он выглядел выжатым до предела. — Присяду там.

Я тоже намеревался пойти в дом. Чертовски хотелось есть, вдруг внутри найдется что-нибудь съестное?

— На дороге телега, — сообщил Брендон.

— Сколько людей? — вмиг подобрался Тейвил.

— Один.

— Кого там несет! — раздраженно воскликнул барон.

Один человек для нас не угроза, но лишние глаза не нужны. Ричард и Брендон пошли к воротам, офицер осторожно выглянул наружу. Я же направился в дом, куда вслед за стариком поднялся и отец Томас.

— Купец! — окликнул Тейвил. — Проследи, чтобы печь не затопили.

Кивнув, я вошел внутрь. В холодных сенях еще одна дверь, за ней большая комната — горница с печью и двумя распахнутыми плетеными дверцами в крохотные спаленки. На полу разбросан нехитрый крестьянский скарб: битая глиняная посуда, деревянные ложки и одежда. Все лавки и табуреты перевернуты; кроме одного, на котором у печи умостился отец Криг.

— Кто-то переворошил весь дом, — пробормотал я.

— Имперцы. — Томас Велдон приставил к печи еще один табурет, устраиваясь рядом со стариком. — Кто ж еще.

Стреляющие по дому глаза Велдона выдавали явное беспокойство. Похоже, он ожидал увидеть на хуторе совсем иную картину. Я положил ладонь на глиняную стену. Большая, покрытая побелкой печь практически остыла, но тепло еще держалось. Ричард прав: вчера тут топили.

— Ищи, Гард.

— Что? — Я с недоумением посмотрел на Велдона. — Чего искать?

— В доме есть потайной подвал. Несколько человек там спокойно укроются. Если вдруг…

— И?

— Ты вор. Вот и ищи.

Захотелось послать его куда подальше. Но сделал вид, что послушал церковника, и принялся с задумчивым видом бродить по дому. Я тоже устал. Я не стал спорить. Да, я вор, и для меня не найдется неприступного замка, но я не могу вскрыть того, чего предо мной нет.

Покосившись на Велдона, обнаружил, что тот на меня не смотрит. Закрыв глаза, инквизитор последовал примеру отца Крига: вытянул ноги и прислонился спиной к печи.

Если вдруг… Если вдруг… Ох и завел ты нас, инквизитор, непонятно куда. Спасибо, хоть из Бранда вывел. Так и хотелось сказать, что дальше как-нибудь сам управлюсь.

— Кто-то из крестьян, — хлопнув дверью, зашел Ричард, — выехал из-за поворота. Встал, кормит лошадь овсом.

— Бояться нечего? — открыл глаза Велдон.

— Нам нечего, — мрачно сказал драгун. — Ему тоже. Если проедет мимо…

В сенях загрохотали сапоги. Мгновение спустя ввалился Брендон с выпученными глазами.

— Рейтары! Скачут прямо сюда! Много!

— Кровь и песок! — зарычал Тейвил. — Сколько их?

— Больше двух десятков!

Велдон вскочил с табурета. Я впервые видел его столь растерянным, как сейчас. Два десятка имперских рейтаров — это приговор.

— Дьявол! — вырвалось у меня. Я лихорадочно оглядывался. Шутки кончились. Где же этот чертов подвал! Инквизитор завел в западню!

— Бежим! — тонким высоким голосом заверещал отец Криг. Старик вскочил с табурета и торопливо заковылял к сеням.

Всплеснув руками, Томас Велдон заметался по горнице в поисках ящичка с реликвией. Инквизитор потерял самообладание, потому как кожаный ремень от деревянной суммы по-прежнему был перекинут через его плечо.

— Стоять!

Тейвил толкнул седого монаха к стене, едва не сбил с ног. Отец Криг болезненно приложился о бревна, охнул и вновь дернулся к двери, пытаясь проскользнуть наружу. Разразившись бранью, барон, не церемонясь, поймал его за капюшон рясы и в следующий миг прижал к бревнам, надавив согнутой в локте рукой на грудь старика.

— Спокойно, — зашипел Ричард.

Отец Криг пялился на офицера и широко раскрывал рот, по-рыбьи хватая воздух. Сильнейший тычок выбил из него дух, какое-то время седому инквизитору не удавалось вздохнуть.

— Забываетесь! — В голосе Велдона зазвенела сталь. Отец Томас взял себя в руки и снова стал похож на самого себя. Монах с обликом доброго лекаря, проплешиной на голове, белой, коротко остриженной бородкой и пламенем во взоре. — Отпустите его! Нужно немедленно бежать!

Тейвил тряхнул головой и отступил от старика на шаг:

— Святой отец, сейчас поздно бежать. Нас заметят, поэтому остаемся здесь!

Упрямый взгляд драгуна столкнулся со взглядом инквизитора. Барон покраснел и шумно засопел.

— Ты и вор поклялись! Вы дали клятву следовать за мной, — напомнил Велдон, — а значит, подчиняться моему слову!

Я тихо выругался. Мы дали клятву совсем о другом. Я поклялся доставить частицу Святого Креста в Ревентоль. Всего лишь! Но церковник возомнил неизвестно что.

— Если выберемся из этой передряги, — произнес Тейвил, — то я как истинный сын матери-церкви…

Ржание лошадей послышалось совсем рядом.

— Как истинный сын матери-церкви, — повторил Ричард, — я буду внимать каждому вашему слову, святой отец. Однако нынче прошу слушаться меня.

Томас Велдон собрался возразить, он снова вперил неистовый взгляд в Тейвила и вдруг, совершенно неожиданно для меня, отступил.

— Делайте, что считаете нужным. Но реликвия не должна достаться еретикам! — Отец Томас судорожно вцепился в ремень ящичка.

— Благодарю. — Тейвил по-уставному кивнул. — Брендон, ты у двери! Я и Гард к окнам!

Громила Велдона подчинился драгуну беспрекословно. Было до сих пор неясно, является он простым наемником или имеет какое-то отношение к монахам-инквизиторам. Брендон казался спокойным и сосредоточенным; видать, не первая его заваруха, понимает, что выяснение отношений в эту минуту подобно смерти. Да и то, что Тейвил самовольно возглавил наш небольшой вооруженный отряд из трех человек, он принял как должное. Что говорить, если уверенность, сквозившая в каждом слове и движении Ричарда, заставила подчиниться даже Томаса Велдона! Я также вверил свою судьбу в руки драгуна, вести в бой должен кто-то один.

Наемник Велдона встал у выхода в сени, справа от распахнутой двери. Брендон прислонил аркебузу Тейвила к стене, свою взял в руки. Я же занял место у крохотного окошка, выходившего во внутренний двор хутора. У другого замер Ричард, попросив инквизиторов затаиться в углах горницы, по правую и левую руку от нас. Отец Криг делано негодовал, но хватило одного взгляда Велдона, чтобы старик смолк и послушно направился туда, куда указал драгун. Сам отец Томас спокойно прошествовал в угол рядом со мной. Он был чересчур спокоен.

Мое же сердце неистово колотилось, я крепко сжимал пистоли и ждал развязки. Второе пленение имперцами — плачевный итог, уж лучше пасть здесь! Да, я боялся пыток! Но я не трус! Я вор! Я флибустьер!

Я вспоминал Костяной Краб, Конрада Дамана и Вермана, Чекко, Лоиса, Дино… и других. Распалив себя, глянул на Велдона со смесью жалости и сожаления: его удел — молитвы, наш — бой.

— Теперь тише, — Тейвил поднес палец к губам, — ни звука!

Оконные проемы, затянутые воловьим пузырем, пропускали лишь свет. Ричард сделал кинжалом небольшой разрез, для наблюдения за происходящим во дворе. Я поступил так же.

В ворота въехали трое рейтаров. Имперцы явно были навеселе: смеялись и перекликались на огсбургском наречии, ехали, считай, без доспехов. Каждый из троицы всадников был облачен в шлем без забрала и кирасу. Наплечники и набедренники сняты.

— Позвольте, — едва слышно произнес Томас Велдон, приблизившись ко мне. Он хотел посмотреть во двор.

Ричард выпучил глаза и махал рукой, чтобы монах оставался на месте, да только инквизитор никак не желал внять ему. Я пожал плечами и подвинулся к другому краю окна, где проделал новое смотровое отверстие.

Через круп белого жеребца, ступившего в ворота первым, было перекинуто завернутое в холст тело. Женщина или девушка, и, скорее всего, живая. Когда двое других рейтаров покинули седла, один из них довольно хохотнул и хлопнул по месту, где должны были быть бедра. Кавалеристы стащили пленницу с коня и бросили в снег. Та молчала, не шевелилась. Возможно, я поспешил, решив, что она еще дышит.

— Неужели!.. — с жаром прошептал Велдон.

Я непонимающе уставился на него. Инквизитор неотрывно смотрел в крохотное отверстие в оконном пузыре. Побелевшие от натуги пальцы церковника с силой сжали нательный крест.

Спешившиеся рейтары вскочили на коней и убрались со двора. Третий принялся набивать трубку табаком. Пленницу, что ли, сторожит? Рейтар выглядел совершенно расслабленным. Имперец по-хозяйски обвел взором ферму и пустил первое дымное кольцо.

А за частоколом еще два десятка огсбургских рейтаров! Гомон, который они подняли, доносился в дом и без магии. Звякнула сталь, это Ричард наполовину обнажил палаш, тут же вернул его в ножны и снова вытащил из-за пояса пару короткоствольных пистолей. На мгновение драгуна пробрала дрожь, но на лице по-прежнему была маска уверенности и спокойствия. Я не мог уловить, охватил Тейвила азарт или это был случайный страх, какой любого пронимает перед схваткой, где или ты, или тебя.

Я боялся. Черт возьми, двадцать всадников в черных латах в двадцати шагах! Но я готовился драться и рвать им глотки! Не ради высоких идеалов, а просто чтобы завтра жил я, а не они. Кровь и песок! Угораздило же пойти прямо в западню! Я зло покосился на Велдона.

Раздался выстрел. Проклятый пепел! Что там? Рейтар во дворе встрепенулся, напрягся на миг. Снаружи раздался гогот двух десятков луженых кавалерийских глоток, и он вновь вальяжно уселся в седле.

Рейтар не обращал внимания на двор и избу, в которой мы затаились, что крайне безрассудно в только что оккупированном краю. Он либо безмерно глуп, либо сопротивление окончательно сломлено, либо его попросту не оказывали с должным упорством. Неспешно пыхая дымными колечками, кавалерист задумчиво трепал гриву своего жеребца. Имперец оживился лишь тогда, когда во двор въехали еще полдюжины всадников.

Трое из них были снаряжены весьма основательно. Почти полный рыцарский доспех: шлем с откинутым забралом, двойная кираса, полная защита рук, длинные набедренники с наколенниками и крепкие сапоги, усиленные стальными пластинами. Рейтшверт, кинжалы и несколько пистолей. На боку черного жеребца, ступавшего первым, приторочен чехол с аркебузой. Вороная масть жеребца — под стать доспеху наездника. Такие же черные, как и у остальных, латы, но щедро и с тонким вкусом отделанные серебром. Шлем украшен плюмажем. Не иначе как полковой оберст и пара рейтаров из штабного эскадрона.

Трое других облачились куда проще, почти так же, как первые, заехавшие во двор. Всадники чуть расступились, чтобы пропустить за частокол крестьянскую подводу. Просторный двор в один миг стал довольно тесным. Офицер и двое тяжеловооруженных всадников остановили коней у завернутой в холстину пленницы, почти загородив ее от нашего взора. Неприметная крестьянская телега с худой кобылой в упряжи замерла в шести-семи шагах от крыльца. Возница в высокой мятой шапке, горской куртке и шароварах слез с телеги и, обнажив голову, учтиво поклонился, что вызвало бурный смех имперцев. Громче всех над тщедушным невысоким мужичонкой хохотал офицер.

— Та самая телега, — произнес Тейвил, — что на дороге стояла.

Со двора послышался еще один залп гогота. Я посмотрел в миниатюрный разрез. Крестьянин все так же ломал шапку, а рейтары продолжали бурно веселиться. Да они все хмельные!

— Гард, — негромко позвал отец Томас, — это Пол Андар. Пол Губошлеп. — Губы инквизитора дрогнули. — Бог двуединый, волею Твоею и по благодати Твоей доверил Ты рабу Своему чадо. Молю Тебя, спаси и сохрани…

Церковник торопливо зашептал молитву о заступничестве и помощи детям. Я удивленно воззрился на него, решительно отказываясь понимать, что побудило инквизитора обратиться со столь неуместной в нашей ситуации просьбой к небесам. Велдон молился, опустив глаза к дощатому полу, и я не мог поймать его взгляд, чтобы найти в нем объяснение странного поведения церковника. Чертов монах! Я снова клял Томаса Велдона, и, наверное, не в последний раз. Слишком часто мотивы его поступков оказывались непонятными.

Гомон во дворе стих.

— Где моя дочь? — громко, с легкой хрипотцой, спросил Пол Андар.

Крестьянин по-прежнему мял в руке свою шапку, но вопрос задал требовательно и без страха. Я с невольным уважением посмотрел на сутулую фигуру лесника. Его голос как будто принадлежал другому человеку.

Рейтарский офицер поднял руку в кожаной коричневой перчатке, и новая волна бурного веселья заглохла в зародыше.

— Что? — спросил имперец, наигранно выставив вперед белую бородку, остриженную клинышком, по-огсбургски. Офицер находился в преклонных годах, но это не мешало ему уверенно держаться в седле, как и подобает любому дворянину.

— Где моя дочь? — снова произнес крестьянин, и опять без намека на страх.

— Ты как с его сиятельством говоришь? — Один из телохранителей поехал на лесника, доставая плеть.

А седой офицер-то графскую шпагу носит, точно полковник. Следовательно, два десятка рейтаров в его свите — совсем немного для военного времени. После падения Бранда минуло несколько дней, и имперцы уже ничего не опасались в окрестностях города. Получалось, что арнийские силы разгромлены в пух и прах, а Загорье и не думало оказывать сопротивление. Помрачневшее лицо Тейвила намекало на похожие думы.

— Остынь, Куно, — велел офицер.

— Но, оберст!

— Ты оглох? — с ноткой раздражения спросил полковник.

Рейтар унял свою прыть, и граф с издевкой обратился к горцу:

— Твоя дочь? Эта шлюха? Она здесь!

Офицер направил своего жеребца в обход крестьянина, открыв его взгляду пленницу. Пол тут же бросился к дочери, доставая из рукава нож. Под злой смех и похабные крики имперцев лесник начал резать веревки, опутавшие холстину.

Я ошибался, девушка была жива. Она вскочила на ноги, едва лесник покончил с путами, и, рыдая, кинулась ему на шею. Взлохмаченные золотистые волосы, из-под девичьего тулупа выглядывает разорванный подол юбки…

— Лили… — горько промолвил Велдон.

— Мне же обещали! — Крестьянин буквально трясся. Он был отчаянно, до безумия смел. — Ты же обещал!

— Забываешься, лапоть. — Теперь офицер заговорил с явной, нарочитой ленцой. За последнее время довелось увидеть и услышать немало огсбургцев благородных кровей, и почти все они изъяснялись на общем языке без акцента. — Не по чину мне с тобой говорить, но проявлю милость. До твоей шлюхи я и пальцем не дотронулся. Слово офицера и дворянина нерушимо! Как кремень! Но с несколькими из моих ребят она покувыркалась, и притом была очень довольна!

— Это ложь!

— Довольно! — отрезал имперец. — Где золото?

Лесник шепнул что-то дочери, и та, чуть ли не бегом, поспешила в дом. Офицер смотрел ей в спину с явным неодобрением, его злило, что пленница сейчас скроется из вида. Он дал своим людям знак. Куривший до сих пор рейтар спрыгнул с седла и, не вынимая мундштука изо рта, двинулся за девицей корявой походкой безлошадного кавалериста.

— Хватай ее, — тараща глаза, прошипел Тейвил.

Я покрепче сжал рукояти пистолей. Отсидеться незамеченными не вышло. Два десятка рейтаров и мы. На стороне имперцев численное превосходство, но они и не подозревают, что здесь враг, зато мы их видим. Я шумно выдохнул. Проклятье! Расклад все равно не в нашу пользу: их много и они отнюдь не мальчики для битья.

— Я вас попрошу… — заговорил Велдон.

— Тише!

— Но!..

В сенях скрипнула дверь, и инквизитор благоразумно заткнулся. Застыв слева от дверного косяка, барон обнажил палаш. Всхлипывая, девушка вошла в горницу и, прежде чем заметила что-нибудь подозрительное, оказалась в объятиях Брендона. Громила ловко схватил ее, зажал лапищей рот и оттащил в сторону. Она приглушенно пищала и трепыхалась, но вырваться не могла.

— Лили! — позвал отец Томас.

Увидав церковника, девушка замерла, ее заплаканные глаза округлились от изумления.

Скрипнув, наружная дверь впустила в дом громко сквернословящего рейтара.

— Где ты, маленькая дрянь? Куда спряталась! За волосы выволоку!

Он так и не понял, откуда пришла смерть, когда палаш Тейвила пронзил горло. Издав булькающий звук, рейтар рухнул на пороге жилой половины избы. Под выпавшую трубку потекла кровь.

— Тяжел же ты, — крякнул драгун, затаскивая вглубь горницы тело с остекленевшими глазами.

Я бросил взгляд во двор. Еще трое рейтаров спешились; те, что были налегке. Двое вывернули крестьянину руки, а третий крепко вмазал под солнечное сплетение.

— …и никакого железа! — Граф свесился к леснику. Его обуревала ярость. — Чтобы никакого железа в руках не было! Я сам тебе говорил это вчера!

У ног лесника валялся нож, которым тот разрезал веревки. Ответить крестьянин не мог. После удара перехватило дыхание, он отрывисто сопел. Офицер разглядывал его несколько минут. Беспомощный и жалкий вид хозяина хутора привел чувства в равновесие. Огсбургец выпрямился в седле и, поглаживая бородку, приказал:

— Пока не троньте. Подождем.

Мы тоже ждали. Томас Велдон как-то уж слишком по-отечески обнял девушку, почти неслышно рыдающую на его груди. Барон с сожалением смотрел на кровавый след на дощатом полу, а Брендон деловито вооружался пистолями рейтара. К сожалению, огсбургец снарядился сегодня легко, прихватил с собой только два пистоля. Но хоть так, теперь у каждого из нас по четыре ствола.

— Где золото? — спросил граф, как только лесник отдышался.

— В возке, — хрипло ответил Пол Губошлеп, — под сеном.

— Ты же помнишь уговор? Десять золотых, и за каждую отсутствующую монету я лично отрежу по одному пальцу твоей ненаглядной шлюхе. А может, так и сделать? Что скажешь, лапоть? Нужны шлюхам пальцы?

Имперцы опять зашлись в хохоте, только на этот раз крестьянин не дергался. По кивку офицера его отпустили.

— Все десять? — спросил граф, когда крестьянин протянул ему выуженный из-под соломы мешочек. — А шлюха твоя где? Тащите ее сюда! И Хрода нет! Шлюха опять под кобеля легла?

Снова гогот. Лесник склонил голову, теперь его трясло, кулаки крестьянина сжимались и разжимались. Он до безумия смел или просто безумец?

К дому направилась троица ухмыляющихся рейтаров.

— Брендон! За мной! — Тейвил нырнул в сени.

Я остался на своем месте, наблюдая, как рейтары беспечно идут к крыльцу. Отец Криг бубнил в своем углу молитву. Отец Томас заслонил собой дочку лесника и со странным выражением лица смотрел на меня. Я увидел в глазах инквизитора надежду.

В очередной раз скрипнули петли, и почти сразу же грянули два выстрела. Потом еще один и через секунду еще два. Я вспорол кинжалом бычий пузырь. Ругань, крики, храп, ржание лошадей. Сквозь пороховой дым, клубившийся над двором, угадывался силуэт упавшей на передние ноги лошади. Конь храпел и не мог подняться. Запряженная в телегу кобыла тоже умирала. Остальные лошади умчались вон, смешав с грязью закованное в черные латы тело. Второго рейтара и графа видно не было. Что у крыльца?

— Купец! — заорал Ричард. — Держи ворота!

Я выставил пару пистолей в окно, и, надо сказать, весьма вовремя! Во двор влетели сразу три всадника. Вздыбив коней, они разрядили пистоли. Я дважды пальнул в ответ. С крыльца тоже ответили двумя выстрелами. Заржав, две лошади начали заваливаться наземь. Наездник ближней к воротам кобылы был сражен, другой рейтар ловко покинул седло. Третий попытался вырваться, но был снят с коня аркебузным выстрелом. Стрелял лесник! Кровь и песок! Откуда у него ружье?

В следующее мгновение Пол Губошлеп прятался уже от рейтарских стволов. Оставшийся в одиночестве имперец разрядил по нему вторую пару своих пистолей.

— Гард! Сюда! — Тейвил рванул во двор с оголенным палашом и пистолем в левой руке.

Я обрушил в адрес драгуна проклятья, но тоже выскочил из дома! О Харуз! Перед крыльцом лежали три мертвых имперца, а на ступеньках, прижимая ладони к окровавленному животу, сгорбившись, сидел Брендон.

— Тащите в дом! — прокричал Ричард, наскочивший на рейтара. Зазвенела сталь.

Отбросив в сторону аркебузу, Пол ринулся к раненому, а я снова стрелял. Еще три рейтара ворвались внутрь. На сей раз пешие и с тонкими мечами в руках. Одного снял мой выстрел, двое других кинулись к Тейвилу, который атаковал огсбургца из предыдущей троицы.

Взревев медведем, барон намеренно пропустил вражеский выпад, подставив плечо под скользящий удар рейтшверта, и одновременно разрубил шею имперца палашом. Шагнув к рейтарам, что попытались взять его в клешни, Тейвил бросил в лицо одному из них оскорбление и тут же выстрелил. Имперец рухнул без единого звука.

Всего за несколько ударов сердца двое из троих были убиты, еще несколько имперцев пали раньше. Последний рейтар растерянно сделал шаг назад, однако нашел в себе мужество пойти в атаку!

— Купец! — снова заорал Тейвил, скрещивая палаш с мечом огсбургца. — Несите его в дом!

Я обхватил Брендона за грудь. Крестьянин поднял ноги, и мы потащили раненого в избу. Я поднимался по ступенькам спиной к дверям и с каждым вздохом ждал появление новых противников. Но слышал лишь ругань, конское ржание и отрывистые выкрики на огсбургском наречии с той стороны частокола.

Мы поднялись на последнюю ступеньку крыльца, а барон к этому времени прикончил рейтара. Я с неподдельным восхищением посмотрел на тяжело дышащего Тейвила, который спешил к нам. В бою он буквально подавлял натиском после первых же взмахов клинка. Ричард двигался безупречно. Великолепно! За считаные секунды отправил на тот свет двоих, отделавшись неглубоким порезом на плече! Неужели он и впрямь из Палаты тайных дел?

— Быстрее. — Барон стоял спиной к дверям, пока мы заносили Брендона в сени. Тейвил прикрывал нас с палашом в одной руке и кинжалом в другой. Только что он сделает, если новые рейтары начнут стрелять?

И выстрелы грохнули! Палили много, часто, по другую сторону частокола.

— Наши! — обнажив в улыбке кривые зубы, прохрипел Пол Губошлеп.

Хутор быстро занимался огнем. Пока барон и я под кувшин вина заканчивали принесенные Полом сыр и лук, дымные струйки, тянувшиеся к серому небу из окошек избы, превратились в языки пламени. В дюжине шагов от по-прежнему распахнутых створок ворот хорошо было видно, как огонь жадно взялся за потемневшее от времени дерево.

Ветер неожиданно сменил направление, и дым понесло к дороге перед подворьем. Туда, где разыгрался скоротечный жестокий бой.

Когда рейтары спешивались за частоколом, готовясь навалиться на избу всей своей железной массой, я попрощался с жизнью. Потому как времени на зарядку пистолей не оставалось, и мы могли встретить имперцев лишь со сталью в руках. Забаррикадироваться в доме лесника тоже не успевали; да и спаслись бы до первого факела. Крышу избы из широких досок устилала солома.

Однако имперцев атаковали. Вторжение Огсбургской империи у многих горцев породило личные счеты к войску его величества Карла Первого. Рейтары слишком поздно заметили вышедший из леса отряд из трех десятков человек. Горцы и пятеро служивых: трое королевских драгунов и два наемника в черно-желтых полосатых куртках. Как позже выяснилось, солдаты — остатки разбитого гарнизона Трунда, городка в дне пути на запад от Бранда.

Нападавшие были вооружены старыми фитильными аркебузами, арбалетами и луками. Из рейтаров не ушел никто. Неожиданный залп в спину отправил к праотцам половину столпившихся у ворот хутора имперцев и множество лошадей. Стрелы и арбалетные болты добили остальных.

Горцы пощадили только графа. Предводитель отряда велел брать его живьем. Плюмаж и дорогие доспехи, выделявшие оберста среди других кавалеристов, значительно упростили эту задачу. Как только охрану рейтарского полковника перебили, горцы взяли имперца в кольцо и потребовали бросить оружие. Огсбургец разразился бранью и кинулся в бой. Прежде чем графа свалили наземь, его рейтшверт сразил одного противника.

Полковник под охраной двух наемников сидел в грязи на обочине дороги со связанными за спиной руками. Прямо сейчас жизни имперца ничего не угрожало, но, схватив, его едва не прикончили. Разгоряченные боем и смертью своего, горцы жаждали мести. Имперца спасло вмешательство Губошлепа.

Пола Андара слушали, потому что предводителем напавших являлся именно он. Губошлеп меньше всего походил на старшего в отряде вооруженных мятежников — сутулый, с узкими плечами, растрепанными соломенными волосами, жидкой бородкой и большими отвислыми губами, благодаря которым получил свое прозвище, однако внешнее впечатление на сей раз оказалось обманчивым.

После того как короткий бой за пределами частокола стих и мы вышли из хутора вслед за Андаром, я поинтересовался у Велдона, не потому ли инквизитор тащился на этот хутор, что его хозяин подался в мятежники и даже сколотил свой отряд? Отец Томас посмотрел на меня несколько обескураженно и ответил, что об этом ему ничего не известно. Ненадолго задумавшись, пока лесник распоряжался снять с убитых латы, собрать оружие, припасы и поймать разбежавшихся лошадей, Велдон добавил, что Андар обязательно помог бы. Хозяин хутора — человек, коему можно доверять, его всегда отличали смелость и даже безрассудство.

Либо тень сумасшествия. Я подумал, что бросать в лицо оберста обвинения во лжи мог только безумец.

Хриплый и сильный голос Губошлепа, каким он сейчас поторапливал горцев, еще меньше вязался с наружностью лесника, чем его предводительство над мятежниками.

Рейтары нагрянули на хутор в первый день своего появления под столицей Загорья, вычистили почти все припасы и обрекли горца с дочуркой на голодную зиму. Второй раз черные кирасы появились вчера, на сей раз с самим оберстом во главе. Девчонку скрутили веревками, перебросили через седло полупьяного ефрейтора, полковник затребовал выкуп в десять золотых. Огромное состояние для лесника, тем паче что граф назначил срок в один день.

Когда Пол рассказывал Велдону о вчерашнем налете рейтаров, его голос дрогнул. Монеты нашлись, дочь ему вернули, только вот… Надругались. Ей всего пятнадцать весной исполнится. Отец Томас опустил взгляд и качал головой после каждого сказанного о девушке слова. Андар ткнул кулаком в сторону мертвецов! Она отомщена! Отец Томас возвел очи горе, что-то неслышно прошептал и благословил Пола Андара.

Людская месть есть смертный грех. Так сказано в Священном Писании. Только что Томас Велдон преступил Закон Божий. Мне-то плевать, а вот Тейвил таращился на инквизитора, разговаривавшего с лесником в дюжине шагов от нас, с неприкрытым изумлением.

Я раздраженно напомнил Ричарду про огсбурсгкого монаха, который собирался нас допрашивать. Его придушили, и этот, куда более тяжкий, грех тоже на совести Велдона. Тейвил пробубнил что-то неразборчивое в ответ и заткнулся. Дошло, видать. Тоже мне, волк в овечьей шкуре! Скольких сегодня палашом порубил, а про Бога вспоминает! Арниец, одним словом. В былые века ревентольские короли лили чужую кровь во имя веры, как никто другой.

Отец Томас и Андар еще долго что-то обсуждали, а я нашел взглядом дочь лесника. Закутавшись в пуховый платок из серой козьей шерсти, она наблюдала, как у частокола складывают тела в окровавленном исподнем. Горцы снимали с мертвецов почти все, не брезгуя верхней одеждой, не говоря уже о сапогах, латах, амуниции и оружии. Девчушка не сводила взгляда с убитых, ее губы дрожали, но Лилит, как звали дочь Андара, больше не плакала, ее покрасневшие глаза высохли. Жалко девочку, хлебнула вчера. Однако далеко не каждая пострадавшая от насильников может сказать, что все ее обидчики мертвы. Она непременно найдет утешение в этом обстоятельстве.

Томас Велдон читал молитву за упокой души над каждым из мертвых рейтаров, поочередно переходя от одного павшего к другому. Отец Криг находился близ укутанного в одеяла Брендона. Наемник был совсем плох. Кровотечение остановили быстро, помогла магия Велдона, но состояние раненого резко ухудшилось, он впал в беспамятство, хрипел и метался в жару.

Я и барон торопливо доедали нехитрую снедь; по всему видать, скоро уходим. Отряд Губошлепа слишком мал, чтобы чувствовать себя в безопасности в окрестностях Бранда, наводненных имперцами. Монахи же к предложенному Полом сыру так и не притронулись. Сначала служение, как сказал отец Томас.

Хвала Харузу! Чувством долга перед убитыми врагами я не обременен.

Звякнув оружием, к нам приблизились трое арнийцев. Гладко выбритые лица, в глазах блеск и эйфория после удачного боя, да и вообще драгуны смотрелись молодцевато, они были в полном порядке, чего не скажешь об их мундирах. Мятые и грязные.

— Господин лейтенант…

— Капрал Ливв? Приветствую!

Подофицер явно обрадовался тому, что лейтенант помнит его в лицо и по имени. Физиономии солдат вытянулись от изумления, когда Тейвил пожал каждому драгуну руку. Барон не чурался нижних чинов. Обменявшись приветствиями с военными, Ричард Тейвил спросил:

— Где вы стали? Даман вывел вашу роту из Бранда в числе последних.

Настроение драгунов в одно мгновение стало мрачным. Роль бывшего генерал-губернатора в падении Загорья теперь была очевидна почти каждому. Именно его приказы размазали арнийскую армию по графству тонким-претонким слоем. Красные мундиры с чувством помянули Конрада Дамана и всю его родню.

— Нас разместили южнее столицы, — сказал капрал. — В местечке Аймунт.

— Дрянной городишка, скажу я вам, господин лейтенант, — вставил солдат с большими закрученными усами.

— Верно, — подтвердил подофицер, — народ там неприветливый, хмурый. Ну да речь не о горцах. Уже через два дня нагрянули имперцы. Первыми появились орки, лес за городским валом буквально кишел ими. Капитан Олдвид, упокой, Господи, его душу, вывел роту на городскую площадь и объявил, что дикари взбунтовались. Мы начали строиться…

Подофицер замолк. Вместо него заговорил усач:

— Выйти за ворота не успели, господин лейтенант. Показалась огсбургская пехота, целый полк, а еще рейтары и пушки. Тогда самому тупому из нас стало понятно, что это вовсе не бунт.

— Взяли город с ходу, — продолжил капрал, — подкатили пушки, разнесли деревянные ворота и башню над ними в щепки. Потом принялись лупить по частоколу. Горожане попрятались по домам, а мы приняли бой.

— Долго держались?

— Нет, — проведя ладонью по лицу, произнес подофицер, — по приказу капитана Олдвида мы встретили имперцев в пешем строю, и они быстро смяли наши порядки. Что шпаги против алебард, будь они неладны!

— Первым погиб капитан Олдвид. Храбрости ему было не занимать.

— Лучше бы ума у ростовщиков занял, — выругался Тейвил.

Драгуны кивнули, как будто соглашаясь с ним, но промолчали. По воинским традициям нет чести в сплетнях с чужими о собственном командовании.

— А аркебузы?

— Стреляли, но едва успевали пальнуть. Имперская пехота вливалась в проломы, что твоя саранча.

— И орки! Они закидывали на частокол железные крючья с веревками, поднимались прямо на стену и били оттуда из луков.

Я перевел взгляд на мертвых рейтаров. Эти конкретные имперцы погибли зря, глупо, по беспечности. Однако выходило, что огсбургское вторжение не случайно, оно тщательно спланировано. Изменник Даман распылил арнийские силы, а подготовленные штурмовые группы огсбургцев с ходу взяли графство под контроль. Комбинация из артиллерии, тяжелой пехоты и орочьих стрелков оказалась весьма удачной. К тому же, если судить по собственному печальному опыту, граница округа Бранда быстро перекрылась разъездами из рейтаров и конных орков.

— Сколько смогло вырваться из города?

— Семнадцать, — произнес третий кавалерист, не открывавший до сих пор рта. Массивные скулы и выпирающая вперед челюсть делали его похожим на бульдога. — Думали пробираться к Долгому хребту. Да только чем дальше на юг, тем больше огсбургцев и их орков. К горам мы так и не пробились, потому как постоянно кружили по лесам, лишь бы не нарваться на имперцев.

— Получалось? — спросил Тейвил. По мере рассказа драгунов лицо Ричарда темнело, наливалось кровью.

— Получалось плохо и не всегда, господин лейтенант, — вновь заговорил капрал. — Вместо юга мы все время шли на север, к Бранду, и за несколько дней потеряли почти всех людей. Два дня назад нас осталось трое, а нынче мы в отряде Губошлепа.

— Что дальше? — спросил Тейвил.

— Дальше? Теперь мы с горцами. Будем мстить и пробиваться на север.

— Зачем? Что там, на севере?

— По слухам, к Дорноку стекаются все, кто собирается сражаться с огсбургцами. Будем воевать и ждать наших с юга. Король Герард так просто не сдаст Загорье!

Я навострил уши. Он назвал Дорнок. Не подвел ли меня слух?

— Дорнок? — решив убедиться в верности услышанного, я встрял в разговор. — Это город?

Трое драгун пожали плечами почти одновременно. Ответил мне солдат с бульдожьей мордой:

— Губошлеп сказал, что к северу от Дорнока только серебряные рудники, орочьи стоянки да Запустение, а по величине Дорнок будет с Аймунт.

Сравнение с Аймунтом мне ничего не говорило. Зато я узнал, куда горцы намереваются следовать, а значит, туда пойдем и мы: Велдон сказал, что уходим от Бранда с отрядом лесника. Наконец-то удача! В последнее время она улыбалась редко. Планы горцев совпали с моими! К тому же идти с отрядом Андара разумно: в Загорье ночью имеет значение, сколько вокруг вооруженных людей.

С громким треском обвалилась крыша избы. Языки пламени перекинулись на сараи. Люди уставились на погибающий в огне дом, где жили многие поколения семейства Андаров. Вокруг нас сгустилось безмолвие, нарушаемое только треском сгорающего дерева и карканьем воронья.

Хриплый возглас Губошлепа вывел из оцепенения. Пора уходить! Что верно, то верно. Я с беспокойством оглядел окрестности: пока тихо, в округе никого, кроме нас, но огсбургцы или их орки могли показаться в любое мгновение.

Горцы сумели завладеть девятью лошадьми имперцев, остальные разбежались или пали. Двух кобыл, рыжую и серую, отдали для Брендона: между ними подвесили носилки для раненого. Семерых животных навьючили трофеями и остатками припасов, вынесенных с хутора, а также нехитрым скарбом лесника и его дочери, который те взяли с собой. Через круп крайнего в импровизированном караване жеребца горцы перекинули своего погибшего.

С рейтарским полковником, кстати, наметились проблемы: огсбургец вздумал проявить геройство. Он наотрез отказывался вставать и идти. Схватив за козлиную бородку, Губошлеп выкрикивал ему в лицо угрозы. Граф мычал от боли, и только. Со связанными за спиной руками, в шерстяном камзоле с порванным у плеча рукавом, безоружный, с непокрытой головой. Несломленный.

Пол посмотрел на Велдона, словно искал поддержки. Монах устало пожал плечами. Лесник обернулся к имперцу, физиономия горца исказилась злобой. Он дважды вмазал по лицу пленника, разбил тому губы. С бородки имперца потекла вязкая кровь, но взгляд, поднятый на лесника, по-прежнему был полон надменного презрения.

— Бросьте его на лошадь! — раздраженно велел своим людям Губошлеп, пнув в сердцах по ботфорту полковника.

— Погодите! — Махнув горцам рукой, Тейвил тяжелыми шагами направился к графу.

А я снова посмотрел на поля и пустую дорогу. Пока еще пустую! Времени на возню с имперцем не было!

— Имя! — что было мочи заорал Ричард, наклонив покрасневшее от натужного крика лицо к пленнику. — Имя! Как зовут? Имя назови! Имя!

Тейвил ревел не переставая, потом, схватив имперца за плечи, начал трясти, как тряпичную куклу. Рядом с рослым лейтенантом стоявший на коленях граф выглядел щуплым подростком.

— Имя!

Да что он делает, дьявол его побери! На кой Тейвилу имя этого графа!

— Имя! Назови! Имя!

Барон сжал шею пленника своей медвежьей лапой, перестал трясти другой рукой. Он что, задушить его собрался?!

— Имя!

В правой руке Тейвила появился нож, одно движение — и лейтенант срезал огсбургцу мочку левого уха. От неожиданной боли граф отчаянно взвыл! По его левой щеке потекли струйки крови.

— Имя!

— Генрих Георг фон Геринген! — сдавленно ответил имперец.

— Поднимайся!

Граф покорно встал на ноги.

— Сам пойдешь? — вдруг негромко и совершенно спокойно спросил Тейвил.

— Пойду, — промычал имперец, затравленно, снизу вверх смотря на барона. Ричард был выше его на голову.

Тейвил потерял интерес к имперцу. Подойдя к отступившему от пленника Андару, лейтенант произнес:

— Он пойдет. Развяжите ему руки и дайте какую-нибудь тряпку, пусть приложит к уху. Сегодня он не сбежит.

Глядя на барона с явной опаской, Губошлеп поспешно кивнул. Тейвил сломал волю человека всего за дюжину ударов сердца. По меньшей мере до захода солнца имперец рыпаться не вздумает.

— Вино осталось, купец? — криво ухмыльнувшись, спросил барон.

— Увы, кончилось.

Я не мог разглядеть или почувствовать, что сейчас пряталось за улыбкой Ричарда, но в голове крутился прозвучавший в брандской темнице вопрос Велдона о Палате тайных дел.

Скоро, теперь уже без промедлений, мы тронулись в путь. Небеса благоволили нам — имперцы так и не появились. Примерно в двух лигах от хутора свернули на лесную тропу и, наверное, уже с час месили сапогами жижу из грязи, талой воды и лесного мусора. Мокрый снег наполнял лес сыростью.

Лошади шли в голове длинной цепи отряда горцев, чтобы меньше вязнуть на раскисшей тропе. Большая часть людей ступала следом, в том числе и мы с Тейвилом. Немного знобило, поэтому потуже завязал на шее шарф и посильнее натянул черную шляпу, чудом не потерявшуюся в передрягах. Тейвил тоже утеплился, накинув на голову капюшон плаща. Погода неуютная, и мы кутались, чтобы не зябнуть. Эх, в хорошую бы таверну сейчас, к теплому очагу, подогретому вину и тарелке с горячим мясом!

Впереди брел пленный огсбургец, его отделяли от барона две горские спины. Инквизиторов, Пола и его дочки не было видно, вероятно, они в начале колоны. Хотя нет, вру, вон отец Томас. Стоит, положив левую ладонь на свой драгоценный дорожный ящичек, ждет кого-то.

— Я жду тебя, Гард, — произнес церковник, когда мы поравнялись.

— Святой отец, я в вашем распоряжении, — не слишком учтиво буркнул в ответ. Чего ему надо? Усталость начала брать верх. Если надо идти, то хотелось бы идти молча.

— Нужно поговорить наедине, это важно. Подождем, пока все пройдут. — В голосе Томаса Велдона звучало волнение или только показалось?

Отряд прошел мимо, мы остались в дюжине шагов от ступавших последними наемников в полосатых куртках. Прежде чем начать говорить, инквизитор глубоко вздохнул. Он определенно был не в своей тарелке.

— Я назвал ее Лилит. Дабы всегда помнить о грехе, коему поддался.

— Кого ее?

— Дочь Андара. Только… — Слова давались Велдону с явным трудом. — Она не его дочь. Она моя дочь!

— А Губошлеп? — выпалил я. Вот так поворот!

— Это долгая история. — Велдон смотрел куда-то мимо меня. — Он воспитывает Лилит как собственное дитя и любит ее как свою, но речь не о том.

— О чем же? И вообще, зачем мне все это знать? — Я отступил от монаха на один фут. Во что он собирается меня впутать?

— Она пострадала. Ей очень тяжело. — Опустив взгляд, отец Томас цепко схватил меня обеими руками за локоть. — Отомсти за нее! Отомсти! Убей его!

Инквизитор буквально молил о мести, я ощутил шкурой поток отчаяния, хлынувший от отца Томаса. В нем боролись два начала: ненависть и любовь Божьего слуги.

— Кого убить?

Я попытался вырвать руку из хватки инквизитора, однако тот держался за меня, как за последнюю надежду на спасение. Но Велдон толкал себя на еще один смертный грех и тянул меня за собой.

Я вор, а не убийца. Мне неоднократно предлагали выполнить работу убийцы, и каждый раз я отказывался. Меня пытались купить, мне угрожали, но я снова и снова повторял: я вор, а не убийца! Да, моя душа давно отягощена грехами, моей жизни сопутствовало множество смертей, я часто убивал. Но лишь в бою, только в схватках на темных улочках ночных городов. Я убивал, чтобы не убили меня.

— Кого убить? — Я переспросил, так как Томас Велдон не отвечал.

— Имперца. Пленника. Он позволил своим солдатам…

— Нет!

— Почему? — Инквизитор поднял глаза, его взор пылал.

— Я не убийца. Я вор.

— А это имеет значение?

— Имеет.

— Ты должен!

— Нет! И потом, почему не Губошлеп?

— Он не может пойти против остальных. Они рассчитывают на выкуп.

Пламя во взгляде Велдона вдруг погасло. Он развернулся и побрел по тропе за караваном. Обескураженный резкой переменой в настроении церковника, я смотрел на его понурую фигуру.

— Да, так будет лучше, — не оборачиваясь, произнес отец Томас.

Я глядел на него и понимал одно. Томас Велдон — это загадка, которая мне не по зубам. Загорье знает его как истового служителя матери-церкви, каковым он предстал и предо мной. Почти идеальный инквизитор без зерна сомнений в вере. Но я уже видел, что он может приказать убить, и сейчас он снова просил о смерти… И еще дочь. У него есть дочь!

Чертов монах! Я снова сквернословил в адрес Велдона, и он того заслуживал.

К кому еще он обратится? Андар отпадает. Тейвил? Пожалуй, да, тот бы справился. Не знаю, согласится ли Ричард, но если мои подозрения о Тайной палате верны, подобное дело для него — сущий пустяк. Кого-либо другого инквизитор вряд ли подговорит, потому как это чревато оглаской, а у горцев, по утверждению Велдона, свои приземленные планы на тушку имперца. Что до меня, то судьба пленника не волновала совершенно. Это не моя война, и к рейтарскому полковнику личных счетов у меня нет.

Я поспешил нагнать удаляющийся отряд.

Шли по грязи весь день, почти без остановок, все-таки погоня нам грозила реально. Ближе к сумеркам скончался Брендон. Его похоронили уже после заката, за полуразрушенной оградой заброшенного деревенского кладбища, к которому вышла тропа.

— Остановимся здесь, — объявил отец Томас, указывая на рощу с могильными камнями под деревьями.

После разговора церковник избегал меня. Я также не горел желанием говорить с ним, но сейчас захотелось спросить, уверен ли Томас Велдон, что ночевка на кладбище не опасна? Однако горцы не проявляли какой-либо нервозности и спокойно устраивали лагерь. Вероятно, среди местных бытовало мнение, что у кладбища они в безопасности. Раз так, то и я успокоился. Тем более что Губошлеп разделил своих людей на три ночных дозора. Не два или три сторожа, а треть отряда заступит на часы во время отдыха. Мне и Тейвилу выпала третья смена.

Лагерь разместили на опушке между лесом и кладбищем. Горцы привязали лошадей к осинам и развели пять больших костров. Дров заготовили знатно.

Наскоро перекусив, я закутался в плащ и провалился в беспокойный сон…

От волчьего воя заледенела кровь. Проснувшись, вскочил с обнаженной шпагой в руке. Волки выли повсюду, их рев нагонял панику. Заржали испуганные лошади.

Ночевка тонула в густом тумане. Буквально в пяти-шести шагах от костра ничего не разобрать. Раздался человеческий вопль. Спустя два удара сердца преисполненный ужасом крик утонул в новом волчьем вое, за которым ударил резкий порыв ветра. В одно мгновение костры погасли. Стоянка погрузилась в полную темноту.

— Что за напасть, купец? — Из тумана вывалился Тейвил. Подтянув к поясу потертые армейские ножны, барон наполовину обнажил палаш.

Откликаться я не спешил. Дьявол тебя задери, Ричард! Если бы я сам знал!

Звериный вой вдруг смолк. Разом. Над лагерем повисла тишина. Нежданное безмолвие и густой туман предвещали людям беду. Зря стали на ночлег у кладбища. Зря пришли сюда. Ночь не для нас…

Я ругнулся, гоня прочь странные мысли. И панику! Страх скреб в душе. Оглянулся, чтобы спросить Тейвила о его ощущениях, но тот исчез. В этом чертовом тумане скоро не разгляжу носки собственных сапог. Проклятый пепел! Я потянулся к магии, однако и ночное зрение было бессильно.

Послышались беспокойное ржание лошадей, выкрики горцев. Словно голоса призраков, недоступных взорам смертных. Но то были живые, в их возбужденной перекличке тоже угадывался страх. Помянули Господа, и я уловил слова молитвы. Не инквизиторы, кто-то из горцев. Где церковники, я не знал.

— Кто орал? — послышался хриплый голос Андара. — Все на месте?

Слова лесника потонули в новой волне волчьего воя, зазвучавшего вокруг лагеря, и почти сразу же к звериному завыванию прибавились крики людей и лошадей. Лагерь атакован: кто-то или что-то проникло внутрь. Стоянка наполнилась воплями ничего не понимающих людей, руганью, беспорядочной стрельбой, волчьим воем и конским ржанием.

Кровь и песок! Кровь и песок! Я потерял самообладание и вертелся волчком на одном месте, выставив перед собой шпагу и не видя ничего, кроме белого тумана. Кровь и песок!

Желто-полосатая куртка мелькнула в окутавшей стоянку мари и исчезла. Мгновение спустя где-то там, куда шагнул наемник, прозвучал протяжный стон умирающего. Не думая, я ринулся на звук. Вперед толкнула неизвестность, покончить с ней — и уйдет липкий страх. Узреть опасность, да хоть бы и смерть! Но не крутиться слепым котенком в убивающем нас тумане!

Я обнаружил наемника, споткнувшись об него. Мертвец с вывалившимися наружу кишками уже не шевелился. Он умер быстро, не ведая, что его убило.

Из-под полей шляпы к виску потекла струйка пота, я облизнул сухие пересохшие губы. Каждый следующий вздох мог оказаться последним. Страшно, когда от смерти отделяет одно мгновение, но я никогда не чувствовал себя столь безнадежно беспомощным, как в эту ночь. В меня вселился уже не страх, а нечто большее, я был на грани.

Боковым зрением уловил какое-то движение. Обернувшись, выставил в сторону мелькнувшей тени пистолет и вздохнул с облегчением. В трех шагах налетели друг на друга два горца. Они поднимались, поносили один другого скверными словечками, но скорее для приличия, чем от ярости. Столкновение выбило из них безумие, охватившее всех.

Только в следующий миг… Из ниоткуда между горцами появился размытый черный силуэт; не показался из тумана, как бегающие в панике люди, а именно появился на одно краткое мгновение — чтобы взмахнуть руками, пронзить горцам шеи длинными кинжалами и также мгновенно исчезнуть!

— Матерь Божья!

Я даже не успел поднять пистоль для выстрела! Передо мной упали два новых трупа, и снова вокруг только туман, волчий вой да вопли людей.

— Харуз!

Теперь я вспомнил воровского бога! Дьявольщина, творящаяся на стоянке, мне знакома! Та самая тень, что шла по пятам с первых дней в Загорье, с ней я дрался на крыше брандской таверны, она напала на спящего Фосса, а теперь она вернулась!

Я отступал, не видя ничего, кроме стены тумана, и рубил широкими взмахами шпаги. Пистоль так и остался в руке неразряженным. Я не хотел стрелять вслепую, чтобы пуля не задела кого-то из своих, а значит, все еще умудрялся удерживать контроль над собой.

— Гард! Стой! Сзади!

Обернувшись, обнаружил массивные ветки, на которые едва не напоролся. Деревья сомкнулись стеной, а в паре шагов справа сопел лейтенант. Его плечи поднимались и опускались в такт тяжелому дыханию, в лапах — палаш и массивный кинжал. Тейвил пока не поддался животной панике, и вместе с ним шанс выбраться из передряги увеличился вдвое. Я был искренне рад, что нашел его.

— Ричард! Давай спина к спине!

Мы прикрыли друг друга. Я по-прежнему водил клинком перед собой, понимая, что тень, убившую на моих глазах сразу двоих, это не остановит. Но должен же я что-то делать!

— Что происходит, Гард? — послышался бас Тейвила. Он все еще не восстановил сбившееся дыхание.

— Не знаю. — Я сплюнул на землю вязкую слюну. — Сам не понимаю. Ты видел?

Что именно мог видеть барон, я не упомянул, но тот понял без лишних слов.

— Проклятье! Я видел ее! Черная фигура появилась и исчезла вновь, убив мельника.

Ричард Тейвил замолчал, мне добавить было нечего. Туман как будто отступил немного, крики людей и конское ржание прекратились, лишь вой все еще давил на уши. Меня прошиб холодный пот. Неужели остались только мы?

— Видишь кого-нибудь из горцев? — сквозь усилившийся волчий рев приходилось практически орать, иначе Тейвилу моих слов не разобрать.

— Нет.

— Что делать-то будем?

— Прорываться отсюда нужно!

— Куда?

— Куда угодно! Здесь или та нечисть прикончит, или волки.

Волки! Знать бы, волки воют в тумане или кто похуже; вспомнился Путь проклятых и твари, которые разорвали крысоловов.

— Надо уходить! — настаивал Тейвил.

Я медлил, тешил себя призрачной надеждой, что у нас будет одно мгновение, чтобы встретить тень сталью и свинцом, если она появится из тумана.

— Ну! — Ричард навис надо мной, заслонив собой обзор.

— Во имя надежды на спасение…

— Ну же! — давил драгун.

— Во имя Господа нашего!..

— Слышишь? — Я отодвинулся от офицера, вертя головой. Кажется, инквизиторы где-то рядом. Но не только они, воровской нюх чуял, что и смерть теперь ближе. — Тень идет сюда!

Вой зазвучал как-то приглушенно, а молитва, наоборот, стала громче; ее услышал и Тейвил. К нам приближались Томас Велдон и отец Криг. Первыми в тумане появились два огня. Шедший впереди огсбургец держал в вытянутых руках по факелу, веревки на его запястьях были разрезаны. За ним из тумана выступили оба инквизитора. Сильный голос отца Томаса подавлял молитву седого монаха. Старик плелся за Велдоном, устало опираясь на выструганный из молодого деревца посох. Замыкал шествие Пол Губошлеп со взведенным арбалетом. Двигались прямо на нас.

— Не прекращайте песнь, — велел старику отец Томас, когда они поравнялись с нами. Его руки покоились на крышке драгоценного ящичка, который висел спереди.

— …от всякого действа духов нечистых. Повели демонам отступить от душ…

— Вы оба, — констатировал Велдон, — живы. Нашли еще кого-то?

— Да, — сумрачно ответил Тейвил, — все мертвы.

— А Лилит? — с явной тревогой в голосе спросил лесник. — Видели ее?

Мы покачали головами. Я искоса посмотрел на Велдона. Про дочь он не спрашивал, однако осунувшееся лицо выдавало волнение.

— …от всякого искушения дьявольского, преподобно и праведно…

Рядом с монахами страх притупился. Молитва ли была тому причиной или пребывание близ священной реликвии, я не мог судить. Быть может, привыкли к несмолкающему волчьему вою, или просто присутствие людей отгоняло панику, но сердце перестало трепетать от ужаса.

Отчаянные вопли людей больше не доносились из тумана, звучала лишь молитва:

— …благословен и препрославлен…

Я поймал на себе взгляд имперца. Граф пристально рассматривал мое оружие, и мысль, которую он затаил в своем угрюмом взгляде, была недоброй. Однако мои подозрения оказались пустыми. Переключив внимание на Тейвила, полковник обратился к нему с умоляющими нотками в голосе:

— Милорд, я вижу в вас благородного человека, дворянина. Позвольте мне умереть с честью.

При первых словах пленника Пол ощерился и подобрался, словно собрался выпустить в него болт. Он быстро понял, о чем просит имперец, догадался и я. Отец Томас также с явным неодобрением наблюдал за происходящим, но после дневного разговора об убийстве пленника иного быть не могло. Старик смотрел под ноги, не отвлекаясь от чтения молитвы, а я со вновь нарастающей тревогой косился на туман. Тень приближалась!

— Что вам нужно? — нахмурился драгун. Похоже, только он один не уразумел, чего хочет имперец.

— Эту ночь нам не пережить, — торопливо заговорил граф. — Проявите милость, позвольте умереть Генриху фон Герингену с оружием в руках!

Имперец спешил сказать, пока не заткнули рот.

— Твое дело нести факелы и молчать, — зло зашипел Андар.

— Лейтенант, вы же не забыли, как именно заставили его вчера идти, — напомнил инквизитор.

— Я помню, — ответил Тейвил и протянул пленнику свой массивный кинжал.

Пока Губошлеп не опомнился, Геринген быстро перехватил оба факела левой рукой и, жадно схватив рукоять дрожащей правой, засунул кинжал за пояс.

— Благодарю, — опустив глаза, негромко произнес рейтар. — Я тоже помню и не забуду это.

Дьявол его подери! Что он имеет в виду? Будет помнить великодушный жест Ричарда или ждать случая, чтобы засадить в драгуна его же кинжал, мстя за отрезанную мочку уха?

— …в час Страшного Суда. Аминь.

Вой вдруг прекратился. Меня проняла дрожь, но вздрогнул я не от неожиданности, от очень нехорошего предчувствия. Остальные недоуменно переглядывались.

— Эй! — что было силы заорал своим хриплым голосом Губошлеп. — Есть кто живой?

В мертвой тишине не прозвучало ни отклика.

— Эй! — снова завопил Андар.

Опять тишина.

— Неужели остались только мы? — растерянно обронил старик.

— Это конец, — едва слышно прошептал Велдон и уже громче добавил: — Пойдемте, отец Криг. Наш долг найти каждого.

— Подождите!

Окутанная туманом лесная опушка изменилась. Мир вокруг нас стал иным, не таким, как мгновение назад. Но что именно переменилось? Тень? Она ближе, но еще не здесь. Что же? Я крутил головой, отчаянно пытаясь понять, что не так.

— Тишина, — промолвил Тейвил.

Конечно же! Теперь нас окутывал не только туман. Ночь смолка, полностью! Были слышны лишь наше дыхание и звон оружия. Неестественная тишина! Нас словно накрыло невидимым куполом, непроницаемым для любых звуков извне.

Монахи осеняли себя знамением. Тейвил взвел курок одного из своих короткоствольных пистолей. Имперец замер чуть поодаль, в двух футах от остальных, спиной к нам, по-прежнему уставив взгляд в землю. Облик обреченного на заклание: Андар приказал ему встать впереди, чтобы разгонять огнем факелов туман и первым встретить тень. Имперец не перечил и с внешней покорностью делал все, как требовал лесник, но Губошлеп не сводил с рейтара злого подозрительного взгляда и наводил арбалет на его спину.

Странно. Неужели Андар столь явно опасается кинжала в руках графа? Или… Нет, не думаю, что Велдон имел с ним разговор после нашей беседы и уговорил убить полковника. Инквизитор сам сказал, что горцы желают получить за имперца выкуп. Разве Губошлеп пойдет против воли всего отряда?

Размышления обозлили. Какое мне дело до Генриха фон Герингена, Томаса Велдона и Пола Андара! Пускай хоть глотки друг другу перегрызут!

— Мы должны найти остальных, — произнес отец Томас.

Инквизитор настоял, чтобы мы двинулись вперед, построившись своеобразным крестом, в середине которого шли монахи. Имперец впереди, я и барон по бокам, а замыкал импровизированный крест Губошлеп. Монах не удосужился объяснить, почему нужно идти именно таким порядком, но, по моим соображениям, это было разумно. Факелы немного, но разгоняли туман, а трое оружных прикрывали молившихся церковников. Прошлой ночью молитва доказала свою действенность, когда упокоили девочку-упыря, и священная реликвия тоже была с церковником. Я надеялся, что молитвенное слово и частица Святого Креста помогут и на сей раз.

— Двуединый Бог, избавь нас от пленения дьявольского…

В густом тумане была слышна только молитва и, как мне казалось, учащенное биение собственного сердца. Мы сделали шесть шагов, семь, восемь.

— О Небеса! Проклятье!

Богохульный возглас полковника сбил пение церковников. У ног имперца лежала очередная жертва сегодняшней ночи. Горец. Из его разорванного горла толчками бежала кровь. Он умер буквального мгновение назад, однако мы ничего не видели и не слышали. Туман скрывал все, гасил любые звуки, за пять-шесть шагов от факелов в руках Герингена ничего не было видно. Я почти не различал Тейвила и Андара!

А тень где-то здесь! Несколько ударов сердца назад этот горец был еще жив.

— Идем дальше, — дрогнувшим голосом сказал Велдон, — о его душе мы побеспокоимся позже. Продолжаем, отец Криг.

Молитва зазвучала вновь. Еще дюжина шагов, еще дважды имперец находил мертвецов, и каждый раз Андар хрипло рычал в его адрес. Дальше! Не мешкать! Вперед! Что накатило на лесника? Нервы как натянутые струны и без его озлобленных выкриков. Хотелось рявкнуть, чтобы он заткнулся, однако я боялся, что выдам себя. Но это глупо! Глупо! Тень рядом, и она знает, где любой из нас!

Имперец шел дальше, в мужестве ему не откажешь. Новый шаг… и мир пошатнулся. Качнуло, словно на палубе корабля в штормящем море. Снова завыли волки! Как близко! Земля под ногами опять поколебалась. Сильный резкий порыв ветра кинул в глаза лесной мусор, хлопок — и погасли факелы.

— Да чтоб тебя! — сквозь волчий рев и молитву прорвался крик Тейвила, и следом выстрел. — Она здесь!

Тень здесь!

Андар кинулся к монахам, прикрыл их спины. Снова выстрел! Это Ричард! Видеть его я уже не мог, но он стрелял, а значит, еще одно мгновение был жив!

— Вижу! — завопил Губошлеп и вскинул арбалет, но болт в туман не сорвался. Тень, которую заметил лесник, исчезла.

— Изыди. Изгоняю тебя!

Я скорее почувствовал, чем что-то увидел, и, крутанувшись влево, рубанул сталью воздух. Тень была там, в паре шагов. Размытый темный силуэт, который исчез так быстро, что я даже не успел направить на него свой пистоль. Кровь и песок! Она играет с нами. Кто следующий? Геринген? Кого она убьет первым? Я рванул к имперцу, надеясь выстрелить прежде, чем тень растворится после очередного появления.

Тень показалась снова, только на сей раз все выглядело иначе. Вместо размытого пятна — черная фигура с кинжалами в руках. Имперец попятился. Опустив голову в глубоком темном капюшоне, тень, как будто в замешательстве, разглядывала свое ставшее видимым тело. Магия, которая делала ее почти неуязвимой, вдруг исчезла рядом с имперцем.

Мгновение, которое нельзя упустить! Я выстрелил. Пуля угодила в плечо! Прыжок, и тяжелая шпага глубоко вонзилась в грудь черной фигуры. Пальцы, сжимавшие рукоять клинка, обагрила горячая кровь. Я убил неизвестного, и это не нечисть! Всхлипнув, к моим ногам упала закутанная в черное женщина.

Вой смолк. Туман таял буквально на глазах: черная душа убитой уносила его с собой.

— Сдохни! — С искаженным от ненависти лицом Пол Андар нацелил арбалет на графа.

Нет! Я снова выстрелил. Пуля размозжила леснику голову. Вскинув руки, он выронил взведенный арбалет и рухнул без единого звука. Еще один мертвец этой ночи.

— Отец!..

Закутавшись в платок из козьей шерсти, накинутый поверх домотканого женского кафтана, неровной шатающейся походкой приближалась Лилит.

— Отец! — теперь уже негромко проронила она из-под прижатой ко рту ладони, когда поравнялась со мной. Большие, широко раскрытые глаза на красивом правильном лице не смотрели в сторону убийцы Андара, хотя девушка прошла мимо на расстоянии вытянутой руки.

Сделав три глубоких вдоха, я попытался унять охватившее меня тревожное волнение. Хотелось произнести слова, которые оправдали бы мой поступок, но что я мог сказать Лилит? Я сразил Пола, чтобы он не выпустил болт в человека, отдавшего ее на утеху солдатне. Она стала бы слушать рассказы о том, что около огсбургца потеряла силу черная магия? Что исчезло колдовство, порожденное Запустением, до коего рукой подать и куда я иду? Смогу ли я объяснить, что теперь в Запустение пойдет и Генрих фон Геринген? По своей воле или нет, связанный или с оружием в руках, но он будет со мной! Я вцеплюсь в него мертвой хваткой и использую любой мало-мальски верный шанс вернуться из сердца проклятых эльфийских лесов, пускай даже призрачной надеждой на возвращение окажется человек, чей Дар гасит чужое волшебство. Не знаю, почему причислил черную тень к отродьям Запустения, но иначе откуда она могла взяться в Сумеречье?

Лилит остановилась у тела лесника.

— Отец, — снова произнесла она и подняла взор к Велдону. После вчерашнего разговора мне было не понять, обращалась она к убитому моей рукой Андару или к инквизитору. Глаза Томаса Велдона лучились отеческими чувствами, но лик монаха сохранял холодное спокойствие.

Присев рядом с мертвым, Лилит сложила его руки на груди, накрыла снятым с себя платком изувеченную массивной пистольной пулей голову. Девушка молчала, слез у нее не было. Лилит воспитывалась Андаром почти с рождения и для четырнадцатилетней девчонки держалась на удивление спокойно. Мне неведомо, каковы ее дочерние чувства к Полу, были ли они вообще, да и не мне о том судить. Однако в нескольких шагах от убийцы человека, воспитавшего ее и вырастившего, не побоявшегося взяться ради нее за оружие, она казалась чересчур спокойной.

Туман полностью растворился в ночном воздухе. Из темноты вылез кусочек луны, тучи рвались и уносились усилившимся восточным ветром, и ночная королева не стала откладывать, она показала себя в полной красе. Тропа, окраина леса и старое заброшенное кладбище сейчас хорошо проглядывались.

Деревья спящего зимнего леса качались и скрипели в двадцати шагах от нас. Инквизиторы, Лилит, Генрих, Ричард и я застыли. Каждый думал о своем. Мои мысли возвращались к горцам. Я ждал развязки, ведь убийство их предводителя не могло сойти с рук просто так.

Звякнуло железо. Граф отстегнул с пояса мертвого лесника ножны с коротким мечом, затем нагнулся к арбалету. Иллюзий по поводу своей судьбы Геринген не питал, более того, огсбургец собирался драться за свою жизнь. Мужественный человек!

Выругавшись, я вогнал шпагу в ножны, чтобы взвести курки на двух оставшихся заряженными пистолях. Схватка предстояла и мне.

— Идем, дочь моя. — Томас Велдон взял под руку Лилит, добавил: — И вы, отец Криг, пойдемте с нами.

Монахи и девушка ушли к деревьям, подальше отсюда.

Бросив на меня гневный взгляд, Тейвил торопливо последовал за ними.

— Отец Томас, — позвал Велдона драгун, — вы должны меня выслушать!

Однако Томас Велдон как будто не слышал барона.

— Благодарю вас, — чопорно произнес Генрих фон Геринген и изысканно поклонился.

Он был в грязном камзоле без пуговиц, и сейчас, когда нас окружали люди Губошлепа, убитого мной ради него, пленника, аристократические повадки выглядели неуместно. Зря я разрядил оружие в Андара. Граф и его Дар, наверное, дадут небольшой шанс вернуться из Запустения. Только туда еще требуется добраться, а пока нужно выпутаться из передряги, в которую я сам и влез.

— Оставьте свои манеры для них, — раздраженно огрызнулся я.

— Для них у меня есть немного стали, — осклабился граф. Кривая ухмылка и блеск глаз выдавали боевой запал. Да он отчаянный смельчак! Как и подобает настоящему кавалерийскому полковнику, но, выходит, отважный дурак! А я не лучше, раз выстрелил ради него! Я откровенно жалел, что убил Губошлепа.

Горцы приближались. Словно призраки, молчаливые, со скрытыми ночным полумраком лицами. В лунном свете окрестности хорошо просматривались. Я насчитал одиннадцать мертвых тел и темное пятно — черную фигуру, собравшую кровавую жатву этой ночью. Тринадцатым смерть забрала Пола Андара. Лошадей нигде не было, ни мертвых, ни живых.

За спиной послышались шаги и бубнеж из сплошных бранных словечек.

— Купец, это будет тебе дорого стоить!

— Я это никогда не забуду! — Ничего лучшего на ум не пришло. Я отсалютовал Тейвилу пистолем в правой руке и глупо улыбнулся. Я точно полоумный! Сначала этот поспешный выстрел, теперь радуюсь, что буду драться бок о бок с лейтенантом против кучи головорезов.

Обнажив палаш, Ричард Тейвил с вызовом посмотрел на горцев. Чуть более двух десятков, точней посчитать я не удосужился. Люди Андара встали тесным полукругом у поля, со стороны которого к лесной опушке и кладбищу тянулась приведшая сюда тропа. Половина крестьян держала луки.

Среди темных курток мелькнули красные мундиры. В гробовой тишине к нам присоединились двое драгун: солдат с бульдожьей челюстью и усач. Капрала Ливва с ними и среди столпившихся горцев не было, наемников тоже. Один из наемников как раз и оказался первым мертвецом, на которого я наткнулся в тумане. Вероятно, второй, как и драгунский подофицер, лежал где-то в грязи.

— Мы с вами, господин лейтенант!

Пятеро против двадцати — не самый плохой расклад, если учесть, что четверо из пятерых строевые армейцы, а противники сплошь из крестьян. Кабы только не десяток луков против двух пистолей и одного арбалета — тут соотношение явно не в нашу пользу.

Вперед выступил широкоплечий детина. Вчера я часто замечал его с лесником. Правая рука Андара и во многом полная противоположность Губошлепа — голос у него был по-бабски высоким и тонким:

— Нам нужны два ублюдка! Имперская собака и урод в шляпе! — Горец недвусмысленно указал на Герингена и меня. — Вард! Пайс! Вы с нами?

Вместо ответа усач повернулся к Тейвилу:

— Господин лейтенант, мы здесь, пока вы здесь. Мы с вами!

Слова драгуна дорогого стоили. Совсем немного офицеров, ради коих простые солдаты готовы положить собственные головы. Бульдог недобро покосился на меня: драгуны ввязались в схватку явно не ради моей персоны.

— Спасибо, — просто и без высокопарных слов произнес Ричард и крепко пожал солдатам руки.

— Меня кличете? — Я шагнул вперед. Близость боя щекотала нервы, толкала на дерзость. — Вот он я!

Толпа горцев взорвалась озлобленным ревом, еще мгновение — они ринутся на нас. Я вскинул пистоли на уровень переносицы. Двое первых, если сдвинутся хоть на шаг, получат по пуле! Горячка неминуемой схватки заполнила мое существо! Это безумие!

Широкоплечий крепыш, что взялся предводительствовать в отряде, вдруг развернулся к нам спиной и бросился к своим, широко размахивая руками. Я видел, как дернулся граф, он едва не разрядил арбалет в горца. Лицо имперца исказила гримаса остервенения. Близость неминуемого побоища затмила страх смерти и толкала меня и огсбургца в схватку!

— Гард! Гард! Уймись! — Передо мной вырос Тейвил, он буквально кинулся на пистоли. Его медвежьи лапы сомкнулись на моих запястьях, опуская оружие к земле. Тягаться с лейтенантом в силе я не мог.

— Какого черта?

— Не дергайся! Смотри сам!

Потрясая золотым Распятием в высоко воздетых руках, отец Томас ворвался в наполненное ненавистью и предчувствием крови пространство, отделяющее нас от горцев.

— Во имя Господа! Во имя Господа! — повторял инквизитор. Его громоподобный глас перекрывал многоголосый ор горцев. — Молитесь! Молитесь!

Церковника прикрывали с боков два драгуна с оголенными палашами. Тейвил перестраховывался, но кто бы упрекнул его в чрезмерной предусмотрительности?

Рев толпы постепенно стих. Отца Томаса знали не только в Бранде, про истового инквизитора слыхали в самых глухих уголках Загорья, и набожные горцы вняли увещеванию церковника. Окрестности заброшенного деревенского кладбища снова погрузились в ночную тишину.

— О Твоей защите просим… — В устах Томаса Велдона прозвучало начало очередной молитвы. Крестьянский отряд опустился на колени, осеняя себя знамениями. Простой люд повторял за монахом каждое святое слово.

Мы тоже встали на колени и погрузились в молитву. Я притворно играл роль добропорядочного сына матери-церкви. Чертов монах! В который раз не выходило думать о Велдоне как-то иначе. После каждого нового вздоха толика решимости покидала меня. Место пьянящего чувства азарта, предвкушения неминуемой скорой схватки, горячившей нутро, заняла апатия.

Когда молитва закончилась, я поднялся с равнодушием в сердце и мыслью, что, если прикончат, так тому и быть. А ведь пару минут назад рвался забрать с собой в могилу как можно больше горцев.

— Услышьте меня! — Старый отец Криг тоже был здесь, без посоха и малейших признаков уже привычной усталости. — Что полагается убийце по законам короны?

— Какого короля? — с ехидством прилетело из толпы. У старика не имелось даже намека на авторитет, каким среди простого народа пользовался отец Томас.

Однако седой инквизитор не смутился:

— Короля Герарда!

Горцы откровенно и глумливо загоготали:

— Был такой, да весь вышел! Нет больше в Загорье арнийской власти!

Оскорбления в адрес монарха, плоские и похабные шутки полились как из рога изобилия! Попытки нового предводителя отряда унять крестьян оказались пустыми, на него почти не обращали внимания. На арнийцев было больно смотреть, в особенности на Ричарда Тейвила. Они-то полагали, что горцы сколотили отряд из верноподданнических чувств. Трудно заподозрить барона в наивности, но он по-мальчишески свято хранил верность короне и ожидал подобного от других.

Вскоре я испугался, что хрупкое перемирие, отвоеванное инквизитором у судьбы, будет разрушено. Замешательство драгун сменилось неприкрытой яростью, все трое не скрывали охватившего их бешенства. В Арнии красные мундиры значат больше, чем форменные камзолы. Это уже не одно столетие опора королевской фамилии, и не было случая, чтобы драгуны изменили присяге.

— Дайте ему ответ! — Сильный голос Велдона вновь перекрыл гудение толпы. Прижав Распятие к груди, отец Томас застыл по правую руку от седого инквизитора. Теперь насмешки и ехидные замечания относились бы и к Томасу Велдону. Веселье горцев сделалось менее глумливым.

— Ну же! — требовательно воскликнул Велдон. Левая рука инквизитора покоилась на ящичке со святой реликвией. Последний резерв отца Томаса.

— За убийство — каторга на серебряных рудниках!

— Имперцы, поди, уже заправляют там. А к ним у нас дороги нет!

— Кончаем его!

Крики со стороны горцев вновь стали озлобленными. До меня вдруг дошло, почему они столь упорны в своей кровожадности. Они жаждут покончить с нами не только ради мести, они хотят отыграться за животный страх, пережитый этой ночью. Велдон, громогласно призывая к тишине, вскинул к небесам золотое Распятие. Его в очередной раз послушались, но долго ли монах сможет сдерживать толпу?

— Как поступали наши прадеды? Еще добрую сотню лет назад? Мы, горцы, — отец Криг сам родом из Загорья — любим вспоминать те старые времена. Какой спрос с убийцы был у наших дедов?

Повисла немая тишина. Я насчитал десять вздохов прежде, чем кто-то в толпе неуверенно произнес:

— Вергельд?

Оба монаха удовлетворенно кивнули.

— Вергельд, — продолжил отец Криг, — он самый. Мера серебром за убийство.

Толпа ухнула. Крестьянский люд прижимист и падок на деньги, они быстро смекнули, куда клонят инквизиторы, и затаили дыхание в ожидании предложения, что вот-вот озвучат монахи.

— Вы сами сказали, что власти арнийской короны в Загорье больше нет, — напомнил отец Криг, — а по древнему обычаю предков за взрослого мужчину отсчитывается столько серебряных монет, сколько зубов у него во рту.

Из людей Губошлепа никто не проронил ни звука, они молчали, значит, пока расклад был им не очень-то по душе.

— Он заплатит за двоих! Но вдесятеро больше! Золотом! Ручаюсь вам! — вмешался Велдон. — Это будет плата за двоих. За себя и за имперца!

Горцы разразились восторженным ревом. Сказанное отцом Томасом решило дело. Пятеро из толпы кинулись к мертвому телу бывшего вожака. Я отвернулся: противно смотреть, как торопливо зажгли факел и сколь бесцеремонно запрокинули голову Андара и разжали ножом рот, чтобы пересчитать зубы лесника.

Однако я благоразумно молчал. Инквизиторы в своем репертуаре — извернулись змеей и перевернули все с ног на голову, конечно, в свою пользу. Знать бы, зачем им еще и Генрих фон Геринген понадобился, ну да то не мое дело. Нужно поблагодарить святых отцов. Для такого вора, как я, отыскать золото труда не составит. Николас Гард, считай, вышел сухим из воды, погрузившись в нее по уши. Пускай только кто-нибудь из церковников укажет, из какого кармана вытащить золото. В лесу сотворить такое затруднительно.

Огсбургец и солдаты выглядели обескураженными и с удивлением смотрели на меня. Мой теперешний облик горожанина скромного достатка никак не вязался с целым состоянием, что пообещал инквизитор. Дворянин из разорившейся фамилии, за которого также можно было принять мою особу, тоже вряд ли нашел бы без малого три сотни золотых монет. Ричард Тейвил устало отмахнулся и занялся невесть где отыскавшейся трубкой. Лейтенант недобро косился на горцев. Хорошо хоть понимал, что отстаивать честь его величества сейчас не время. Глядя на Тейвила, солдаты тоже успокоились.

Однако размен крови на злато устраивал не всех.

— Подождите! — тонко воскликнул крепыш. Очевидно, его лицо налилось кровью от негодования: в ночном полумраке оно было совсем темным. — При вергельде последнее слово за родичами убитого. Где Лилит?

— Я здесь!

Девушка выступила из-под раскидистых веток старого дерева у кладбищенской ограды. Ее тонкие пальцы сжимали охотничий лук с натянутой тетивой. Стрела нацелилась мне в лицо, ее наконечник находился рядом, всего в двух дюжинах футов.

— Да будет так! — произнесла Лилит и спустила тетиву.

Я отпрянул. Тело отреагировало запоздало и дернулось уже после того, как стрела пролетела под полями шляпы. Дочь лесника чуть не подстрелила меня! Смерть просвистела рядом, наконечник стрелы едва не разрезал щеку.

С уст сорвалось отвратное ругательство в адрес лучницы, но тихое, едва слышное, себе под нос. Примолкшие горцы ждали развязки, и какой бы та ни получилась, мою сторону люди Андара не примут. А Лилит потянулась к висевшему за спиной колчану. За новой стрелой!

Дьявол! Что делать?! Стрелять в ответ? Я вовсе не хотел убивать девушку, но собственная шкура дороже. Признаться, меня охватила откровенная паника, не знаю, что бы произошло в следующие несколько мгновений, кабы не инквизиторы. Рясы монахов отгородили меня от нее.

— Довольно! — Велдон снова воздел золотое Распятие к небесам.

— Слушайте все! — вторил ему отец Криг. — Божий суд свершился! Только одна стрела могла быть выпущена в убийцу, и одна стрела минула его! Небеса не желают крови ради отмщения! Кровь не искупит его грех, но вина простится за нареченную цену!

Обычаи древней поры давно ушли из Орнора. Как будто никто и не знал о них, кроме книжных червей, но в набожном Загорье, верном оплоте матери-церкви, о законах предков не просто помнили, но знали в них толк. Отец Томас морщился после каждого произнесенного стариком слова. В былые времена сказанное означало костер для седого инквизитора. Да и для него тоже: Томас Велдон не вмешался, не помешал.

Лилит, не сводя с меня взгляда, сняла тетиву с лука и, вскинув оружие над головой, крикнула:

— Мести нет!

Люди Губошлепа одобрительно загудели, даже тонкоголосый крепыш. Злата жаждали все. Они окончательно приняли вергельд, и мне не придется платить за убийство Андара своей жизнью, а монеты — это пустяк.

Восточный край неба начал сереть. Светало. Я облегченно вздохнул — кровавая ночь подходила к концу — и направился за удалявшейся к деревьям девушкой. Необходимо поговорить с ней. Я должен убедиться, думает ли она на самом деле, что мести больше нет. Не очень-то хотелось оказаться подстреленным через несколько дней. Чтобы она ни сделала с моей персоной, горцы примут все, даже на золото плюнут. Я уверен в том. Но слова, какие нужно сказать Лилит, по-прежнему не шли в голову, и я остановился, обдумывая начало разговора. Стоит ли вообще говорить с ней о чем-либо?

— Где отродье преисподней?

Мои сомнения разрешились после громкого возгласа отца Томаса. Сначала тень, потом все остальное. Я отогнал от себя думы о разговоре с дочерью лесника, прикрываясь необходимостью узнать, что за дьявольское создание сеяло смерть среди нас.

Между людьми, столпившимися над мертвой тенью, пролегла незримая граница. Горцы сгрудились у ног закутанного в черные одежды тела. Мы, то есть я, драгуны во главе с Тейвилом и огсбургец, стали напротив. Инквизиторы и Лилит держались особняком, в нескольких шагах от тени. С полдюжины запаленных факелов хорошо освещали мертвую.

— Держите руки и ноги, — произнес Томас Велдон.

Теперь понятно, почему церковники расположились в стороне. Понимая, чем может грозить неупокоенный мертвец, монахи предпочли проявить благоразумие. Но и крестьяне тоже не дураки.

— Ну же! — В голосе отца Томаса появились знакомые железные нотки. — Хватайте!

Приказной тон инквизитора подействовал. Крепыш назвал несколько имен, и над мертвой тенью склонились четверо, кто потяжелее весом. Горцы нерешительно переглядывались. Велдону пришлось повторить свое требование несколько раз, прежде чем крепкие молодцы придавили ноги и руки тени к земле. Горцы очень боялись. Я тоже.

Вспомнилась деревня под Брандом, где сельский священник и деревенский сход вскрывали могилу упыря. До сих пор била дрожь, когда память рисовала глаза вампира с почерневшими белками, наполненные нечеловеческой ненавистью. Потом была девочка… Минуло всего семь ночей после того происшествия в деревне, где я впервые столкнулся с неупокоенным мертвецом, и теперь умершие всегда будут вызывать опаску. По меньшей мере здесь, около Запустения, где смерть еще не означает, что покойник не вцепится в глотку.

Я непроизвольно схватился за шпагу, выдвинув на два пальца клинок из ножен. Еще не рассвело, и очередная ночь в этих краях пока в своем страшном праве. Мне было действительно не по себе.

— Отец Криг, — продолжил Велдон, — с вас молитва. Кто-нибудь! Пригвоздите ее к земле! Бить мечом нужно в сердце.

Старый монах склонил седую голову и, молитвенно сложив ладони, забубнил новую молитву. Томас Велдон переводил тяжелый взгляд с одного лица на другое, неспешно откручивая крышку выуженной из рясы фляги. Та самая, отделанная серебром, из которой падало вино на девочку-упыря во время экзорцизма. Флягу вновь наполнили на хуторе Андара.

— У кого-нибудь есть меч на поясе и вера в сердце? — В очах инквизитора разгорался фанатичный огонь. — Лейтенант, может быть, у вас хватит смелости?

Обнажив палаш, Тейвил вогнал его в сердце черной нечисти. Я напряженно следил за взмахом клинка, ожидая, что тень вскинется после укола железа, изогнет спину и зашипит, но она не дернулась. Драгуны и граф Геринген шумно и с явным облегчением выдохнули — напряжение охватило не меня одного.

— Кровь Господа нашего. — Отец Томас трижды смочил свое золотое Распятие красным вином и трижды осенил тень знамением. — Поверните ей голову и освободите от капюшона.

Горцы и мы снова не шелохнулись.

— Гард! — Церковник обратился ко мне. Как и прежде, в общении со мной монах не придерживался уважительных манер. Ну да черт с ним. — Она твоей рукой сражена! Тебе и снимать тряпки с ее лица.

Логики в словах инквизитора я не нашел, зато почувствовал на себе испытывающие взгляды множества глаз. Если откажусь, то распишусь в трусости. Кровь и песок! Что за бред в голове? Какое мне дело, что подумают другие?

Однако я нагнулся к черной фигуре. Сердце учащенно билось, на лбу выступила испарина. Но мертвое тело было по-настоящему мертво. Я осторожно приподнял голову и снял с нее глубокий капюшон. Из-под черной бархатистой ткани выпали густые каштановые волосы. Я не ошибся, определив, что тень — женщина, когда услышал ее предсмертный вскрик.

Лицо закрывала маска, тоже из черной ткани с прорезями для глаз и рта.

— Снимай, — глухо произнес инквизитор. Он был напряжен.

Веревочки, при помощи которых маска держалась на лице, крепкими не выглядели, маску я попросту сорвал.

— Проклятье!

Я непроизвольно отпрянул. С обезображенного лица в небо смотрели выпученные глаза. Из полуоткрытого оскаленного рта выпирали белые зубы.

— Что с ней?

Томас Велдон положил Распятие на грудь мертвой и дотронулся кончиками пальцев до изувеченной плоти.

— Словно обожжена, — пробормотал он. — С такими ранами не живут. Губ и кожи почти нет, обуглились.

Прекратив чтение молитвы, старый монах присел рядом с Велдоном.

— Нежить? — спросил он.

— Не думаю, — покачал головой отец Томас. Его манера речи изменилась, стала походить на докторскую. Инквизитор надавил на скулу тени. — Видите? Под раной свежая кровь. Вероятнее всего, жизнь покинула ее этой ночью. После удара шпаги Гарда.

— А ожог? — Отец Криг по-стариковски вздохнул и поднялся. Усталость вновь завладела им, сгорбились узкие плечи.

— Колдовство, — ответил Томас Велдон. Он тоже поднялся. Золотое Распятие и фляга с вином перекочевали во внутренний карман рясы. — Ее лицо сожжено черной магией, чтобы никто не смог узнать в сем дьявольском создании свою знакомую. Рискну предположить, что эта ведьма из Бранда, и там она вела внешне добропорядочную жизнь.

— Но!..

— Увы, — перебил старика Велдон, — я все-таки полагаю, что она из столицы графства. В большом городе нетрудно затеряться.

Инквизитор рассуждал здраво, но он ошибался, именно с этой тенью я столкнулся на крыше брандской таверны. Той ночью она едва не убила Фосса, а слежка началась с первых дней в Загорье. Я чуть было не поведал инквизиторам о произошедшем, но вовремя придержал язык за зубами.

— В конгрегации ранее не фиксировались подобные случаи. — Отец Криг задумчиво почесал подбородок.

— По прибытии к нашим братьям мы непременно опишем случившееся в мельчайших подробностях, — уверил его Велдон.

— Доберемся ли к ним? — тихо произнес старик и снова присел рядом с мертвой. Инквизитор принялся осматривать ее дюйм за дюймом, стараясь запечатлеть малейшие детали для переноса сведений на бумагу. От них, сложенных в стопочки, аккуратно подшитых, и уберегла меня сдержанность. Пускай пишут свои отчеты без Николаса Гарда, лишнее внимание конгрегации Вселенской инквизиции еще никому не шло на пользу.

Томас Велдон велел крестьянам отпустить конечности мертвой и собрать всех покойников у кладбищенской ограды.

— Наш долг предать всех земле, — сказал инквизитор.

— Просыпайся.

Я очнулся от сна и растерянно уставился на Ричарда. Рассвело, а значит, я все-таки заснул. Это при том, что взгляд, следивший за стоянкой со стороны кладбища, не оставлял меня. Передав смену огсбургцу, держался какое-то время. Умостился у костра, закутавшись в плащ, с парой взведенных пистолей в руках, и приготовился ждать: то ли рассвета, то ли нового ночного нападения. Однако усталость взяла свое, я вырубился и проспал до утра.

Стоянка гудела растревоженным ульем. Горцы сворачивали лагерь, громко перекликались и выводили на тропу лошадей.

— Купец, тебя не добудишься. — Тейвил поправил пояс с палашом и кинжалами. Офицер выглядел бодро, свежо и даже умудрился сбрить щетину.

— Вор. — Я хрипло поправил его, непроизвольно проведя ладонью по своей небритой щеке. Во рту пересохло, я чувствовал себя разбитым, сон отдыха не принес. Поднимаясь, засунул пистоли в кобуру на груди. За ночь я так и не выпустил оружия.

Драгун заметил маневр, который совершили два ствола под моим плащом, и усмехнулся. Настроение у него было преотличное, а я направился прямиком к кладбищенской ограде. Нужно осмотреть могилу тени.

Ее хоронили первой. Могила в трех шагах от остальных выглядела ровно так же, как накануне. Небольшой холмик из серой земли без признаков того, что покойник выбрался наружу. Но дьявол! Чувства меня не обманывали! Ночью я собственной шкурой ощущал взгляд тени! А сейчас… Ясное небо, светит солнце, слышится гомон людских голосов и лошадиный храп. Трудно поверить, что при свете луны я ждал появления той, кого сразил вот этой рукой. Взглянул на пятерню и медленно свел пальцы в кулак, представляя, что давлю собственный страх. Кровь и песок! Самые жуткие россказни, какими пугают по ту сторону Долгого хребта, в Загорье, — всего лишь часть страшной обыденности. К черту все! Будь что будет, и да поможет вору Харуз!

Под каблуком хрустнула сухая ветка. Снова Тейвил.

— Пришел с нечистью проститься? — весело пробасил он.

— Она следила за лагерем. — Я поведал лейтенанту о своих ощущениях во время ночной стоянки.

Рассказ получился коротким, поскольку барону незачем знать, что тень идет за мной по пятам с первых дней в Загорье. Однако сказал достаточно, чтобы беспечное настроение Тейвила как рукой сняло. Он помрачнел и вспомнил мои предостережения в ту ночь, когда схватились с девочкой-упырем.

— Надо раскапывать могилу, — прорычал Тейвил.

— Пошли к отцу Томасу.

Инквизитор выслушал мой рассказ без какого-либо интереса.

— Мы упокоили порождение тьмы по всем канонам, — ответил церковник, — она не может восстать.

— Но…

— Нет времени, — отмахнулся Томас Велдон, — имперцы близко. Необходимо уходить.

— Святой отец, — произнес Тейвил. Лицо драгуна побагровело, говорил он едва ли не сквозь зубы. — Почему никто не сообщил, что огсбургцы рядом?

Барона задело, что его не поставили в известность. Он неизменно при близкой опасности брал на себя командование в нашем небольшом отряде. По меньшей мере ныне покойные Брендон и Джон подчинялись ему, когда дело доходило до боя.

— И что бы вы сделали против трех десятков рейтаров?

Тейвил замялся и замолк, но лишь на мгновение.

— Все одно, мне необходимо знать…

Томас Велдон не захотел его слушать.

— Лейтенант, они проскакали по дороге в двух лигах отсюда. Разумеется, это еще не значит, что опасность миновала. Времени нет. Надо уходить, и это все, что я могу сказать вам. — Инквизитор ткнул пальцем в сторону горцев, крутившихся у лошадей. — А если вам нужно знать что-то еще, спросите у них.

Окликнув отца Крига, беседовавшего с Лилит в некотором удалении от лагеря, Томас Велдон поспешил покинуть наше общество. После встречи с отрядом Губошлепа инквизитор перестал к нам благоволить.

Вскоре поредевший караван продолжил путь. Рой говорил, что Дорнок не так близко от Бранда — в семи днях неспешной езды на крестьянской подводе. Мы двигали на своих двоих, сквозь леса и по полузабытым тропам. К концу каждого дневного перехода хотелось упасть под ближайшим деревом и забыться. Особенно тяжелыми выдались первые три дня, но лучше так, чем нарваться на разъезд имперской кавалерии.

Старому отцу Кригу и Лилит повезло: они путешествовали в седле. Иначе седой инквизитор не выдержал бы заданного горцами темпа, да и дочка Велдона тоже. Отныне я именовал ее именно так, про себя, конечно. Перед каждым ночлегом, пока солнце еще светило на небе, Лилит упражнялась в стрельбе из лука. Наблюдал, как кучно ложатся ее стрелы, и у меня портилось настроение. В ту ночь, когда церковники заговорили о вергельде, стрела разминулась с моей головой вовсе не по воле случая, а потому, что так решила четырнадцатилетняя девица. Меня злило, что жизнь Николаса Гарда висела на кончике ее стрелы. В очередной раз, видя Лилит и вспоминая ночь на окраине заброшенного кладбища, я старался унять свое уязвленное самолюбие. Ладно хоть пересекался с Лилит нечасто — она тоже избегала встречи.

Как и ее отец. Настоящий отец. Томас Велдон теперь редко заговаривал со мной и Тейвилом. Куда чаще на очередном привале инквизитор изучал кольцо, снятое с пальца тени. Кроме нескольких ничем не примечательных кинжалов и этого кольца при ней ничего не было. Оружие схоронили вместе с мертвой. Кольцо же отец Томас взял себе, заявив о праве Вселенской инквизиции на всякий плод дьявольской магии. Объяснить магическую природу кольца монах не удосужился. Я мог выкрасть его у церковника, но, во-первых, мое любопытство было не столь уж сильным, а во-вторых, на кого падет подозрение при обнаружении пропажи?

Тейвил проявлял интерес к кольцу настойчивей. Он дважды пытался подговорить меня изъять кольцо. Чтобы посмотреть поближе и потом незаметно вернуть. Ричард отстал лишь тогда, когда я спросил, зачем оно Палате тайных дел.

После заброшенного погоста под открытым небом ночевали только однажды. Выяснилось, что одинокие хутора наподобие Андаровой фермы в здешних краях попадаются часто. По мере приближения к Дорноку барон и двое его солдат становились все мрачнее. Хозяева делились слухами, и выходило, что сопротивление в окрестностях Дорнока подавлено. Имперцы крепко вцепились в северо-восток графства. Приданные огсбургскому гарнизону в Дорноке орки несколько раз накрывали немногочисленные отряды селян, вздумавших взяться за оружие, и перебили всех до единого, а масштабное сопротивление огсбургскому вторжению так и не началось.

Настроение горцев в отряде тоже разительно изменилось. Больше никто не собирался бить имперцев. Для двадцати человек это дело гиблое. Только и назад дороги не было. Рассудили, что в родных краях кто-нибудь да сообщит новым властям об уходе соседа в лес. Но Загорье большое, и с золотом, что причитается за смерть Губошлепа, они всяко найдут, где пристроиться и переждать огсбургское лихолетье.

Драгуны Тейвила и он сам сыпали проклятьями в адрес малодушного мужичья, но втихую, и обсуждали дальнейшие планы, порой не замечая, что поблизости имперец. Огсбургец все время пребывал рядом, подле кого-то из драгунов или около меня, только держался особняком. Обычно его лицо выражало угрюмую отстраненность.

— Граф. — Улучив момент, когда оказались наедине, я решил откровенно поговорить с ним. — Ваша жизнь принадлежит мне.

Полковник бросил хворост в крохотный костерок, какой было позволительно разжечь. Мы разбили лагерь на дне глубокой балки с порослью из густого кустарника и кривых деревьев. До Дорнока несколько часов конной езды. К обеду я буду в городе, а сегодня наступает девятая ночь после бегства из брандской тюрьмы. Покачиваясь на корточках, огсбургец грел у костра руки и молча смотрел на огонь.

— Я помню об этом. Герингены всегда расплачиваются по своим долгам, — ответил он, дотронувшись до изувеченного лейтенантом уха. — И раз уж я в долгу, манерность между нами ни к чему.

— Добро, будем на ты, — продолжил я, раздумывая, как начать разговор о Загорье. — Мне нужно знать, прикроешь ли ты мою спину? Когда станет жарко.

— Не сомневайся, купец. — Имперец часто слышал, как звал меня Ричард. — Мне нечего терять, кроме чести. Я дворянин и офицер армии его императорского величества!

Вспомнился хутор Андара и пьяные рейтары Герингена, которые надругались над малолетней заложницей. Можно ли верить графу? Слишком уж вольной вышла его трактовка офицерского слова, данного Губошлепу!

На меня имперец по-прежнему не глядел. Говорил он ровным голосом, почти без эмоций. Трудно понять, думал ли он в действительности то, о чем говорил. Хорош же должник и невольный союзник! Я определенно не мог довериться ему. Следовательно, говорить о Запустении рано.

— Если будет нужда, твою спину я прикрою, Николас. Даже уплачу долг собственной жизнью, но против подданных империи сражаться не стану.

— А если мы поменяемся ролями и в плену окажусь я?

— Ты не умрешь. Ты это хотел спросить?

— Не совсем.

— Ты не умрешь, — повторил Генрих. — Но и только.

К костру приблизились драгуны. Разговор с графом закончился. Я спас ему жизнь, волею случая мы держались вместе, но я услышал совсем не то, что хотелось бы. Надеялся получить от имперца если не заверения в личной преданности, то уж точно искреннюю благодарность. Однако чувство долга у графа оказалось весьма своеобразным: будет нужда, положит голову, но в кандалы закует при первой же возможности. Был ли он полностью откровенен? Я не знал. Одно точно — доверять ему не стоило.

Тейвил принес корзину с сыром, сушеным мясом и большим кувшином вина. Надо отдать должное горцам, голодом нас не морили, делились добытой снедью по справедливости. Во время ужина стемнело окончательно. Мне выпало бодрствовать вторым. Соседи уже храпели, а я все ворочался на импровизированном ложе из еловых веток. Тень была здесь, я чувствовал на себе ее взор. Она находилась рядом каждую ночь, и каждая ночь проходила спокойно. Лишь однажды, когда за фермерским частоколом взвыли волки, отряд переполошился не на шутку. Волки не смолкали до утра, и люди почти не спали. Слишком свежи были воспоминания о той страшной ночи, которая отняла жизни у одиннадцати из нас, не считая Андара и тень. И это при том, что кроме меня, Тейвила и Велдона про воскрешение тени не ведал никто. Боюсь представить всеобщую тревогу, проведай остальные, что мертвая следует по пятам.

Для меня внимание тени стало едва ли не привычным. Послав ее к чертям, я заснул. Будь что будет, а отдых тоже необходим.

Мимо притихшего народа в Дорнок въезжал конный отряд имперцев. Огсбургские орки с гребнями волос на бритых черепах. Лошади, построенные по две в ряд, ступали шагом и образовывали длинный хвост из полусотни всадников.

— Спаси и сохрани! Спаси и сохрани! — шептала пожилая селянка. Женщина прижала к себе двух малолетних внуков и испуганно смотрела на орков; за седлами их коней на веревках болтались головы людей разных возрастов, стариков и детей, мужчин и женщин.

Проклятье! Кровь и песок! Дети! Я опустил взгляд, пряча лицо под широкими полями шляпы. Душу рвала ненависть. Хотелось забыть обо всем, вскинуть оружие и отправить на тот свет как можно больше проезжающих передо мной имперских шавок! Пускай убьют и меня! Но я стоял, вцепившись правой рукой в поводья, а другой схватившись за спрятанную под плащом рукоять пистоля. Я стоял и повторял про себя перечень оправданий своего бездействия. Жалкое я ничтожество!..

Николас Гард — вор. Морской разбойник. На мне кровь множества людей, и я никогда не преступал порога церкви для искреннего покаяния, только я не отниму жизнь у ребенка. Я грешник, но есть черта, которую не преступлю. Эти же ублюдки, покачиваясь на спинах лошадей, самодовольно пялились по сторонам, словно ища кого-нибудь, кто рискнет бросить им вызов. Народ молчал, сгорбившись от страха и стараясь лишний раз не шевелиться.

Несчастные погибли не в один день. Их казнили в разное время: и когда пал северо-восток Загорья, и совсем недавно. Выходит, именно эти орки держали в повиновении город и округу Дорнока. Мимо проезжали последние всадники, теперь я старался рассмотреть физиономию каждого из них. Колючие взгляды и нахальные ухмылки! Им нравились подавленность и страх людей, застывших по краям дороги. Проклятый пепел! Они убивали с удовольствием!

Жаль, не удалось разглядеть главаря этих выродков. Чутье подсказывало, что он совсем не прост. Плохо дело! Люди Губошлепа не сдюжат против них. Тех рейтаров, что перебили на хуторе Андаров, застигли врасплох, и не стоит обманываться. Эти же орки — настоящие ищейки, натасканные на таких, как наш малочисленный отряд.

Последний из наездников въехал на мост. Торг загудел и со стороны, наверное, снова выглядел обычной пригородной ярмаркой. Люди закопошились, вернулись к лавкам и сумам. Однако в движениях и взглядах сквозила нервозность. Кто-то был подавлен, другие, наоборот, зло огрызались друг на друга. Из места ярмарочного оживления, что для такой глуши почти как праздник, торг превратился в сборище озирающегося народа.

Принесенная орками тяжесть скоро отпустит селян, а я поспешил покинуть это человеческое болото, не дожидаясь смены настроения. Подкованные копыта моей кобылы застучали по деревянному мосту через узкую речушку. Я поерзал в седле, умостился чуть поудобней и, недобро ухмыльнувшись, скривил рожу. Буря внутри меня стихала. Верховая езда редко доставляет положительные эмоции, но не сейчас. Слишком уж не терпелось убраться с помрачневшей улицы.

Вал и стены поместья Уила Укила вблизи выглядели внушительно. Эти укрепления сдержали бы небольшое вражеское войско, а не только нечисть из Запустения. Над земляной насыпью возвышались горизонтальные ряды из посеревших от времени бревен. Сложенная из окрестного леса стена поднималась над валом на два человеческих роста. Над верхней частью бревенчатых стен нависала двухскатная крыша. Квадратные массивные башни с остроконечными кровлями выступали вперед, дабы обеспечить обстрел противника вдоль линии стен. Я заметил, что в башнях имелось по три бойницы для пушек: одна фронтальная и две фланговые.

Свой дом мастер Укила строил по военной науке. Подобное сооружение по сию сторону Долгого хребта могло стоить очень и очень кругленькую сумму. Инженер, выписанный в эту невообразимую дыру и руководивший постройкой, оказался знатоком своего дела. Его услуги стоили дорого, а значит, я ехал за золотом по адресу.

Дорожка, по которой ступала лошадь, вела к запертым двустворчатым воротам в самой большой из башен. Когда я пересек половину поля, отделявшего поместье от речушки, текущей вдоль дороги с торгом и трактирами, справа от ворот распахнулась калитка. Из крепости вышли двое.

— Почто приперся? — без предисловий выпалил один из них, едва я поравнялся с незнакомцами.

Одинаковые куртки из дубленой кожи и сабли на поясах выдавали в них головорезов Укила. Взлохмаченные волосы крикнувшего были белы, как у старика, но стражник все еще оставался крепким, его голос звучал совсем не по-старчески. Второй оказался значительно моложе, он сцепил руки на груди и ехидно поглядывал на прибывшего. Вблизи я угадал в нем орка.

— На кошт, — ответил я. — Здесь берут?

— А тебя возьмут?

Новый вопрос седого откровенно развеселил молодого орка. Меня ждала перепалка с остряком. Не сказать что злая, но заткнуть его придется.

— Возьмут. — Я откинул полы плаща, демонстрируя клинок и пистоли, чтобы соответствовать образу наемника, охочего до службы у богатого промышленника. — Веди!

Седой оценивающе осмотрел меня, пробежался цепким взором по оружию и обернулся к компаньону:

— Вести его к Томену?

Орк пожал плечами. Седой вновь воззрился на меня и несколько ударов сердца молча крутил длинный ус. Новую пакость рожал.

— Пошли, — произнес он.

Я даже растерялся. Настроившись на долгий обмен любезностями, не ожидал, что колкости седого иссякнут столь быстро.

— Ну? Заснул, что ли? Тогда пойдем, Корк, господин пока думает. Завтра выглянем, узнаем, что он решил.

Все же я поторопился с выводами, стражник не думал униматься. Да дьявол с ним! Спешившись, последовал за седым остряком и орком в крепость Уила Укила через проход, сделанный как будто специально для лошади без всадника. Орк закрыл калитку, и мы погрузились в сумрак, царивший в проходе башни: ни фонарей, ни факелов. Свет падал лишь сквозь распахнутые внутренние ворота.

Внутри форт также не отличался от небольшой крепости. Я полагал, что увижу роскошный особняк промышленника, но взору предстали казармы, конюшни, склады и какие-то срубы, назначения коих я не понял, а также большая учебная площадка с дюжиной наемников, размахивающих деревянными мечами. Других вояк видно не было. Между строениями сновали женщины: кухарки, посудомойки и прачки.

Под навесом у каморки, разместившейся справа от ворот, играли в кости восемь наемников. Вместе с седоголовым шутником и молодым орком они составляли сторожевой десяток у воротной башни. Пять аркебуз и столько же арбалетов мирно дремали, прислоненные к стене караулки. Орк взял у меня лошадь и сказал, что отведет животину в ближайшую конюшню, а седой велел следовать за ним.

Мы направились в сторону бревенчатой стены с редкими башнями, разделявшей внутреннее пространство крепости промышленника пополам. За ней на ветру качались голые верхушки деревьев и виднелись шпили каменного особняка. Дворец Уила Укила, куда я должен попасть нынешней ночью.

Седой задымил трубкой, избавив меня от своих убогих острот, и повел мимо ряда казарм. Дома здесь не прятались за частоколом, как это принято в Загорье. Очевидно, полагались на защиту крепостной стены. Но тяжелые ставни имелись на каждом окне.

Людей вокруг прибавилось. Первоначально мне казалось, что наемников в поместье совсем мало. Первое впечатление вышло обманчивым, но удивляло другое. По форту разлилась атмосфера расслабленного спокойствия, словно не заняли огсбургцы Дорнок и округу. Одинокого гостя тоже не посчитали угрозой, все мое оружие осталось при мне. Судя по всему, слухи о сговоре промышленника с имперцами не беспочвенны, его люди чувствовали себя в безопасности, и поместье спокойно спало по ночам. Тем хуже для сундуков Укила.

Нужно задержаться здесь до темноты, тихо выкрасть золото да сообразить, как поутру покинуть форт, не вызывая лишних подозрений и расспросов. Не думаю, что с этим возникнут трудности, если кражу не обнаружат.

Седой травился дешевым табаком. Поймав дым, я непроизвольно кашлянул, чем спровоцировал очередную порцию язвительных замечаний. Внутри росло раздражение, однако я смолчал, дабы не спровоцировать конфликт. Главное сейчас — устроиться на ночевку в поместье. Примут на службу к Укилу — считай, золото в кармане, но вряд ли шансы на вступление в ряды наемников промышленника возрастут, если сцеплюсь с одним из его головорезов.

— Пришли, — разочарованно буркнул стражник, не дождавшись моей реакции.

Мы остановились у сруба с широкими окнами и высоким крыльцом.

— Дом капитана Томена. Дальше сам.

Я шагнул на первую ступеньку, а седой наемник двинулся в обратном направлении. К воротам и игре в кости. Удивительная беспечность у стражи промышленника! Черт знает кого оставляют в одиночестве посреди крепости: так и наемного убийцу приведут прямиком к Уилу Укилу. Я мысленно потирал руки. Ночная прогулка к сундукам с золотом может оказаться проще, чем я ожидал. Организация охраны поместья хромает на обе ноги.

— Шляпу-то стащи!

Тут седой прав, головной убор я снял. Раз играю роль просителя, вид должен быть соответствующий. Дворянин может разговаривать с подлым сословием в шляпе или без оной, как заблагорассудится, и не имеет значения, в помещении он в этот момент или под открытым небом. Но сейчас я разорившийся дворянин. Как говаривали в арнидокских салонах для знати, нет более жалкого зрелища, чем лицо благородного происхождения, пребывающее в зависимости от черни. Множество твердолобых дворян по закостенелой привычке чурались признавать равными себе купцов и промышленников. Даже если сами жили впроголодь, что в наш век не редкость.

Я толкнул дверь в сени. Из-за нежданно возникших мыслей о сословиях вдруг понял, что капитан Томен происходит от сохи. Не знаю, почему так решил, но предчувствия не подвели.

Из сеней вошел в просторную, жарко натопленную комнату с лавками вдоль стен, двумя шкафами, двумя дверьми и парой заваленных бумагами столов. За одним из них разместился крупнотелый мужчина в распахнутой кожаной куртке местного покроя, отделанной по краям серым мехом. Уткнувшись в желтый лист, он что-то сосредоточенно читал, шевеля губами. Горский меч в ладных ножнах, отделанных серебром, прислоненный к стене, и брошенная на столешницу портупея с пистолем и кинжалом на ней позволили предположить в нем капитана наемников. Хотя облик мордатого субъекта как нельзя лучше подходил для старшего приказчика преуспевающего промышленника. Но не щуплый же старикашка, что скрипит пером за столом слева, командует охраной хозяина дорнокской округи?

— Милостивый государь, — начал я, подступив ближе, — позвольте…

— Что угодно? — Грузный человек оторвался от изучения бумаги и поднял ко мне красноватое лицо с крупными порами.

— Я ищу капитана Томена.

— Слушаю, — произнес горец. Водянистые глаза смотрели без всякого интереса. — Говори кратко и именно то, что нужно, да проваливай. В особенности если ищешь службу в сотне. У меня уйма хлопот и нет времени на болтовню, а мастер Укил не желает кормить лишние рты.

Я застыл в замешательстве, не зная, что сказать. Слова Томена спутали все карты: грубостью, которая в поместье, похоже, в порядке вещей, и недвусмысленным отлупом, что порушил мои замыслы.

— Но, может, мастеру Укилу нужен лишний клинок? — спросил я. Не лучшее продолжение разговора после сказанного, однако ничего другого в тот момент на ум не пришло. — Разрешите продемонстрировать мое владение…

— Все ясно, — сказал Томен и, устало вздохнув, вернулся к изучению бумаг, прибавив: — Мастеру Укилу и мне нет никакого дела до этой демонстрации. В Дорноке, он тут рядом, можно демонстрировать что хошь, а из поместья мастера — вон! И немедленно!

Последнее прозвучало чересчур громко.

— Но…

— Найди Сида, — велел писарю Томен.

Старичок юрко выскочил в сени, а я остался наедине с капитаном. Меня он словно не замечал — погрузился в разбор чернильных строк. Дьявол! Нелепо все вышло! Как же заночевать в поместье?

— Я бы хотел…

— Еще звук, — прорычал Томен, соизволив поднять разгневанный взор, — и я велю вышвырнуть тебя за ворота крепости вперед ногами.

Сукин сын! Слова не дает сказать! Я про себя разразился бранью, но вслух даже не мычал. Вперед ногами выносят лишь в одном случае, а капитан Томен вовсе не шутил. Не скажу, каким образом, но я почувствовал, что обещания этого человека не расходятся с делом. Потому он и капитан наемников, хотя не лучшим образом управляет вверенными людьми. У меня начал вырисовываться иной замысел.

В сенях скрипнули половицы. Писарь привел веснушчатого рыжего паренька с близко посаженными маленькими глазами.

— Сид, выпроводи господина за стены, — поручил Томен.

Парнишка шмыгнул сопливым носом и картавым голосом пригласил идти за ним.

— Ваша кобыла в старой конюшне, — бросил через плечо Сид. — Разнузданная.

Он топал впереди, а я смотрел ему в спину. Убью ли я его через несколько мгновений? Я должен остаться в поместье до темноты, и я найду способ сделать это. Рыжий парень вел в конюшню. Есть ли там лишние глаза? Ладонь легла на кинжал под плащом. Я вор, я не убийца, но если кто-то на моем пути оказывается преградой, рука не дрогнет. Тело затащу в какой-нибудь угол, закидаю соломой и затаюсь до полуночи.

— Конюх, поди, напился уже, а все разбежались. — Сид обернулся и выжидательно посмотрел на меня. — Токмо я тоже смогу оседлать лошадь. В подмастерьях хожу.

— Сколько?

— Совсем недорого, господин. — Помощник надравшегося конюха расплылся в улыбке, показал неровные зубы и двинулся дальше.

До конюшни почти дошли. Я буравил взглядом спину паренька, прикидывая, как его прикончить побыстрей. Чтобы меньше шумел. Но если его хватятся? Что, если его будут искать? Вокруг бродит куча народа. Вдруг кто-то вспомнит, что он зашел в конюшню с незнакомцем в шляпе и плаще?

— Послушай, Сид. — Я оглянулся. Рядом никого. — В дорнокских тавернах мест, доступных для моего кошелька, уже нет, а скоро ночь.

— Сколько же у вас в мошне? — осклабился рыжеволосый пройдоха. Он моментально смекнул, к чему я клоню.

— Один серебряный найдется. — Я, конечно, лгал. За один серебряный можно нанять сразу половину номеров в любой дорнокской таверне, и Сид мог бы легко меня раскусить. Но верх над разумом взяла старая добрая людская жадность.

— Годится. — Глаза паренька довольно заблестели, он снова растянул губы в улыбке. — Давайте за мной!

Дурачок. Капитан приказал совершенно иное, но алчность спасла парню жизнь.

Подмастерье нырнул в конюшню. Я последовал за ним. Сид стоял у начала прохода, разделявшего сруб на две части. Справа и слева размещались лошадиные стойла. Почти все они были заняты. Вон и моя кобыла.

Сид озирался, сейчас он походил на хорька.

— Никого, — произнес подмастерье. — Деньги вперед!

Я достал заготовленный серебреник. Подмастерье облизнул пересохшие губы.

— Вдобавок получишь пять медяков поутру, если приготовишь мою лошадь к рассвету. — Я не спешил отдавать монету, уговариваясь о новом раскладе. — И два сейчас. Хочу хорошенько набить живот. Уговор?

— Уговор, уговор, — закивал рыжий Сид.

Получив серебро, он приставил к отверстию в потолке лестницу.

— Сено там свежее, — сказал подмастерье, когда я поднимался наверх. — Снедь мигом принесу.

Сид не соврал, он быстро вернулся с корзинкой, накрытой белой тряпицей. Получив пару обещанных монет, довольный подмастерье убрался, а я остался наедине с ужином. Кувшин сносного вина, сыр, хлеб и кусок отварного мяса. Как я же я оголодал!

Втянув расшатанную лестницу на чердак, набросился на ужин.

Внизу похрапывали лошади. В сухом сене под крышей было тепло. Я удобно устроился, оперся плечом о деревянную балку. В целом неплохо. Конечно, есть риск, что подмастерье заложит меня, но что тогда со мной сделают? Просто вытолкнут за крепостные стены? Гораздо хуже, если обнаружат мертвого Сида, а потом найдут чужака. Да и пять медяков за лошадь поутру, надеюсь, заставят подмастерье придержать язык на замке.

Покончив с ужином, завернулся в плащ и стал ждать. Ночь уже скоро.

Лестница скрипела. Черт! Если растревожу лошадей, животные поднимут шум, который разбудит спящее поместье. Поэтому… тсс! Я спускался, укрытый черным плащом и мглой. Под перчатками чуть покалывало кончики пальцев. Скоро пройдет, такое изредка бывает, когда тянусь к магии. Ночное зрение и бесшумный шаг помогут выскользнуть из конюшни, не нарушив ночной тишины.

Что есть магия? Для меня это по сию пору загадка. Нет, конечно, я бы многое рассказал из прочитанного в бытность студиозусом: и то, что изложено в догмате о разрешенной ворожбе Пятого собора Тимы, и кое-что из полузапретных трудов. Но как магия наполняет меня? Не знаю. Я хочу видеть сквозь сгустившуюся черноту, и через несколько ударов сердца по жилам бежит волна тепла, с которой приходит ночное зрение. Примерно так же и с другими магическими талантами, дарованными Харузом.

Старик говаривал: «Ты вор, Николас, просто довольствуйся подарком судьбы». Ночное зрение, острый слух, бесшумный шаг, слияние с тьмой и способность к проникновению в устройства замков сделали из сопливого мальчишки лучшего среди ночных крыс. Да, я тот, кто я есть, и когда вор выходит на дело, философствования или нежданные воспоминания только во вред. Я погнал непрошеные думы прочь.

Подмастерье Сид конечно же запер конюшню. Сквозь щель меж воротных створок виднелась перекладина засова. Выставив наружу утяжеленной клинок шпаги, попытался поднять или переместить брус в сторону, но сдвинул перекладину только на палец вверх. Что-то держало ее на месте, скорее всего, навесной замок. Я посмотрел на темные очертания перекладины и закрыл глаза. Мысленный взор продолжил бег по деревяшке, посеревшей под дождями, и скоро уперся в железную скобу, прибитую к брусу парой ржавых гвоздей. Через нее и такую же изогнутую металлическую полосу на внешней стене сруба Сид продел дужку старого, побуревшего от времени амбарного замка. Ничего нового — перекладина и навесной замок. Однако я бы не вскрыл его без магии, находясь внутри конюшни.

Мысленный взор не только рисовал предо мной внешний вид замка, он проникал в само устройство. Я видел механизм, как если бы разобранный замок лежал прямо передо мной. Вот пружина, а здесь фиксатор дужки. Представил, как провернулись детали механизма, и с негромким стуком замок упал наземь. Магия открыла замок, однако сама она справлялась лишь с примитивными запорами. Например, с таким, каким Сид запер конюшню.

С более сложным механизмом, тем паче если к нему приложил руку гном, подобный фокус не прокатит. Но я все равно мог узреть, как устроен запорный механизм, а вору ничего другого не требуется. Иногда Дар Харуза натыкался на защитную магию. Тут уж как везло, я мог ничего не увидеть, но еще не встретилось замка, перед коим я спасовал. Может быть, воровская магия просто приносит удачу, только мне о том неведомо.

Проклятый пепел! Крадясь от сруба к срубу, уличил себя в том, что снова пустился в измышления. К дьяволу!

Небо, затянутое тучами, сделало ночь безлунной, а почти полное отсутствие даже легкого ветра — тихой. Отчего-то я не слышал ни одной собаки, которые так любят побрехать по ночам. Я прижимался к стене очередного дома. Излишняя предосторожность, на улице ведь ни души, но ночная крыса не вправе рисковать.

Поместье спало. Лишь из пары бревенчатых строений доносились голоса, там играли в кости и пьянствовали. И вон еще — по внешней стене прошли двое наемников с фонарями в руках. Скорее для показухи, потому как их маршрут лежал только между ближайших друг к другу башен. Возможно даже, что и не ради караула они выперлись на стену, кто их знает.

Беспечность стражников Укила поражала. Они и их хозяин не боялись ни людей, ни Запустения, а до него рукой подать. Я пожал плечами и двинулся дальше. Сделал шаг и замер… Кровь и песок!

Она здесь! Тень рядом! На мне чужой взор! Таращась во тьму, я медленно поворачивался, пытаясь услышать или увидеть хоть что-нибудь, что указало бы на присутствие тени. Но тщетно.

— Когда ж ты отвалишь от меня! — сорвалось с уст.

Вспыхнули злость и досада, или даже скорее намек на безнадегу. Пока еще слабую, но она уже вошла в душу. Я лично пронзил шпагой грудь тени; по клинку, что в ножнах на моем поясе, текла горячая кровь. Я видел, как ее предали земле, вогнав под сердце кол и отрубив голову. И она снова здесь! Смерть ее не брала, у меня же одна жизнь.

Я забубнил себе под нос. Отборная палубная брань принесла облегчение, разброд в мыслях ушел. Двинулся дальше к особняку Уила Укила. Тень здесь, но ее присутствие не может отменить моего визита к сундукам промышленника. Золото нужно как воздух, да и возвращение в конюшню от тени не убережет.

Процедив проклятье в адрес адского отродья, обнажив шпагу и кинжал, продолжил скользить вдоль срубов. В схватке с тенью буду как мышь против кошки, и лучше бы сжимать в ладонях по взведенному пистолю: пуля всяко быстрей любой нечисти. Но выстрелы поставят крест на планах позаимствовать у мастера Укила… Проклятый пепел! Кажется, она приблизилась!

Я облизнул пересохшие губы и оглянулся. Ни души! Магия Харуза не видит и не слышит ее. Только я-то знаю, что тень крадется за мной! Я снова один против нее, а нужно идти вперед, за золотом. Без него дороги из поместья Укила нет.

Тьма, верная союзница вора, привела к башне у внутренней стены. Сверху раздавались приглушенные голоса: там тоже играли в кости. Я застыл, в очередной раз вслушиваясь в тишину, но тень по-прежнему не давала обнаружить себя.

Стены в углах башни соединялись уложенными внахлест бревнами, которые выпирали от перекрестия более чем на фут. Что твоя лестница! Вогнав клинки в ножны, начал подъем. Я лез наверх по единственной башне внутреннего укрепления поместья, которая бодрствовала. Однако тень уже была за спиной, и не имелось времени, чтобы пробраться к другой. К тому же я не боялся быть замеченным стражей. В черном плаще, черной шляпе, слившись с тьмой магией воровского бога, я был почти неразличим на фоне темной стены.

Перемахнув на господскую половину поместья, затаился у большого раскидистого дуба. Особняк Укила окружал ухоженный парк. В зимнюю ночную пору голые ветки деревьев вызывали мрачные ассоциации, а днем тут, наверное, и в декабре недурственно: мощеные ровные дорожки, остриженные в виде разнообразных затейных фигур кустарники. И тишина, в которой слышен каждый шорох. Я оглянулся. Шпага и кинжал — наготове.

Что именно насторожило, понял не сразу. Тени рядом не было! Я больше не чувствовал ее! По виску сбежала струйка пота. Не исчезла ли тень, чтобы спустя миг вынырнуть из ниоткуда и вонзить в меня свои кинжалы? Или после того как выкарабкалась из могилы, у нее есть что-то более смертоносное?

Я крутил головой, прислонившись спиной к коре старого дуба. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Едва не запаниковал, но умиротворяющий парк так и остался непотревоженным. Словно бы и нет больше тени.

— Черт с тобой, — прошипел, уняв нарушенное дыхание.

В сотне шагов спал особняк Укила. Большое трехэтажное каменное здание с вычурной лепниной и тринадцатью шпилями, пронзающими небо. Вместо ставен все окна защищены изогнутыми металлическими решетками. Подобной витиеватой архитектурой не удивишь в южных столицах, но в Загорье особняк смотрелся чужеродно. От него веяло чем-то неестественным. Когда рассматривал дом, вдруг почувствовал настойчивое желание убраться прочь. Что за нерешительность! Ругнувшись, сплюнул и направился к малоприметной двери в правом крыле.

Невысокая дверь, скорее всего, предназначалась для слуг, а значит, по обычаю больших домов, никогда не затворялась. Я ошибся. Все-таки близость Запустения не могла не наложить отпечаток на местный быт. Дверь заперли, однако внутренний замок оказался столь же примитивным, что и навесной у конюшни. Магия легко вскрыла его, я даже не доставал приготовленные загодя булавки и нож.

Ступив на порог особняка, долго вслушивался в тишину, что оставил снаружи. Тени не было, но, думая об исчезновении нечисти, я нервничал все сильней. Лучше закрыть дверь на замок.

Длинный прямой коридор уходил от меня черным жерлом, в конце которого одиноко горел светильник из одной свечи. Я продвигался вперед на ощупь, почти не видя ничего перед собой. Магическое зрение помогает мало, когда нет хотя бы лунного света. В полной темноте, например в подвале, вовсе ничего не углядишь.

По обе стороны от меня часто попадались двери. Из-за некоторых слышался храп; то были комнаты прислуги. Я надеялся, что терзавший меня страх уймется рядом с живыми людьми. Но нет, хоть и глупо сие. Что они против воскресшей из могилы тени? Однако подсознательно хватался за эту мысль. Я боялся встречи с тенью, но не меньше тревожило ее исчезновение. Хотя еще вчера полагал, что привык к присутствию тени, ведь каждую ночь та появлялась у стоянок нашего отряда… Дурак.

Я почти ничего не различал в длинном коридоре, и каждый шорох сулил появление ночной спутницы. В горле стоял сухой ком, хотелось пить. В доме Укила мне было очень не по себе, в полной темноте ощущал себя каким-то беспомощным.

Но вот и свеча! Коридор закончился лестницей на второй этаж — к господским покоям. Переведя дух, я, наверное, в сотый раз за сегодняшнюю ночь вслушался в тишину: наверху тоже ни звука. Странный дом, очень странный. Почти не освещенный спящий особняк, хотя вряд ли сейчас сильно за полночь. Я много раз видел богатые дома и дворцы и не припомню, чтобы даже глубокой ночью спали абсолютно все их обитатели. На той же кухне обязательно должен кто-то возиться. Черт знает, где здесь кухня, но копошения прислуги не слыхать. Только храп за дверьми.

Необычный порядок заведен в доме Укила, да шут с ним, пускай правит челядью, как пожелает, мне нужно лишь его золото. Перехватив поудобней шпагу, я ступил на лестницу, которая вывела в большой зал с богатой мебелью и высокими окнами. Рядом с ними как будто дышалось легче.

Скоро миновал третью роскошную комнату словно бы вымершего особняка и снова вышел в коридор. Его правую стену разрезали еще большие окна, чем в предыдущих залах. Где же кабинет промышленника?

Опустив взгляд, чтобы поправить ременную перевязь на груди, где висели два из четырех моих пистолей, услышал впереди звук шагов. Я резко вскинув голову. По коже волной пробежали мурашки. В полусотне шагов в конце коридора кто-то стоял. Кто-то, кого я не успел разглядеть. Я моргнул, и коридор снова стал пустым.

— Что за…

Пальцы с силой сжали эфес шпаги. Что это было? Точно не тень, ее присутствие я бы не спутал ни с чем иным. Но тогда что или кто? Или мне уже мерещилось несуществующее? Я поспешил туда, где, как показалось, заметил темную фигуру, и не нашел ничего, что помогло бы ответить, привиделась та или нет.

Зато теперь я стоял перед большими двустворчатыми дверями, которые явно выделялись на фоне всех остальных. Искусный резчик изобразил на дереве сцены охоты на оленя и инкрустировал свою работу серебром. Ручки тоже из серебра. Осторожно надавил на одну из них — левая створка тихо подалась вперед, и я проскользнул внутрь.

Центральную часть огромной комнаты с изысканной мебелью, коврами и тиснеными обоями занимала широкая кровать с балдахином. Пустая, с наполовину слезшим на пол одеялом. Не хозяина ли этих перин наблюдал я минуту назад?

Через распахнутую балконную дверь тянуло свежим воздухом. В душе зашевелилось нехорошее предчувствие. Ночью в Загорье раскрытые окна сулили неприятности. Фоссу моя неосторожность едва не стоила жизни. Но где хозяин комнаты? Я метнулся к плотным занавесям, обрамлявшим выход на балкон, и заглянул за край тяжелой ткани. Никого.

Позади вдруг раздался отчетливый шорох. Я резко обернулся, выставив перед собой клинки. Но и теперь никого. Спальные покои все так же пусты. Кровь и песок! Я же отчетливо слышал, как что-то прошелестело по ворсу ковра. Замер, стараясь не дышать, и вслушивался в тишину, легшую на поместье и проникшую в особняк. Никого и ничего. Присутствия тени тоже не ощущалось, но надолго ли? Я закрыл решетку, отгородившую комнату от балкона, а затем и саму балконную дверь. После двух щелчков замка напряжение внутри несколько улеглось. Я снова осмотрелся.

В двух противоположных углах покоев темнели очертания еще двух дверей. За той, что проверил первой, скрывалась ванная комната, пустая, как и спальня. А другая вела в кабинет с книжными шкафами и большим бюро со стопкой бумаг на столешнице. Каждый документ был подписан Уилом Укилом. Я находился в его кабинете…

Снова шорох в спальне, и опять я никого не обнаружил. Проклятый пепел! Ну не мерещится же мне! Я обошел спальню, заглянул в каждый шкаф и даже под кровать. Ничего. Воображение у тебя разыгралось, Николас. Воображение… Но отчего же так муторно? Хотелось поскорей убраться из этого странного особняка, чтобы не вздрагивать от каждого шороха.

Только уходить без добычи нельзя. Я опять сунулся в кабинет. В бюро обязательно найдется золото, а с замками на дверцах лакированной тумбы уж как-нибудь справлюсь.

Золото я нашел. О Харуз! Тумба буквально ломилась от кошелей с золотом и серебром, и ни одного замка на бюро. Удивительно беспечный человек мастер Укил и не менее щедрый. Я набил карманы камзола кошелями, не тратя времени на пересчет монет в серых мешочках. Хапнул вдвое, а то и втрое больше, чем хотели получить люди Губошлепа.

Пора уходить! И как можно скорее! Воровское чутье толкало прочь из особняка.

Снова показалось, что в спальне раздался шорох. Нервишки-то шалят, мнится всякое.

Ну да дело сделано. До рассвета еще далеко, особняк и поместье спят, тень исчезла, и я убираюсь отсюда. В конюшню. После восхода солнца буду уже на пути в лагерь. Промышленник не сразу узнает, что обворован, — на вид кошелей в тумбе не убавилось. Поэтому покину поместье спокойно. Даже замурлыкал под нос какую-то дурацкую песенку.

Я аккуратно задвинул ящик бюро и вернулся в спальню. Из распахнутой балконной двери несло свежим холодным воздухом.

— Гость? В моем доме.

Посреди просторной комнаты у изголовья кровати стоял человек с длинными седыми волосами до плеч и вздернутым подбородком с клинышком белой бородки. Верхнюю половину лица скрывала тень.

— Или это вор?

В первые мгновения от неожиданности я утратил дар речи, на спине выступил холодный пот. Однако же человек в парчовом халате — это не вылезшая из могилы тень.

— Уил Укил? — поинтересовался я, чтобы отвлечь хозяина особняка вопросом и незаметно достать нож.

— К вашим услугам, милостивый господин.

— Мне нужно кое-что рассказать. — Я шагнул к нему. Лишь бы промышленник не успел поднять тревогу, а там сталь сделает свое дело. Не вовремя мастер Укил вернулся в свою спальню.

— Да ну? — Укил негромко рассмеялся и тоже шагнул навстречу.

Я вдруг увидел, как хозяин дома воспарил над полом на полфута и медленно поплыл в воздухе в мою сторону.

— Дьявол тебя подери! — Я попятился и уперся спиной в закрытую дверь кабинета.

— Он самый! — Укил картинно засмеялся, откинув назад седую голову, и полетел над паркетом прямо ко мне.

Я тоже мог бы посмеяться, потому что тварь, коей оказался хозяин особняка, вела себя как упырь из дешевого уличного представления. Но липкий пот, колотящееся сердце и сосущая пустота где-то в животе отнюдь не обрадовали меня. Я рванул вдоль стены, обогнул приблизившегося Укила и бросился к его кровати. Чтобы отгородиться ложем от промышленника.

— Поиграем? — Голос Укила изменился, зазвучал утробно, в его глазах мелькнул неестественный блеск.

Он поднялся еще на фут, повис в нескольких шагах от края кровати и не отрываясь смотрел на меня. Нижняя челюсть двигалась вправо и влево. Я услышал низкий звериный рык. Какая-то часть меня захотела пасть к ногам хищника. Заскулить… И пусть рвет горло, лишь бы…

— Сдохни! — хрипло выкрикнул я, разорвав паутину наваждения, и сорвал с груди два пистоля. С такого расстояния промахнуться невозможно! Я нажал на курки.

И ничего!

Пистоли только тихо щелкнули, слово незаряженные. Укил опять рассмеялся, теперь его смех походил скорее на рычание. Промышленник выбросил ко мне руку с открытой ладонью и скрюченными пальцами. В тот же миг невидимая сила вырвала оружие из моих рук и кинула пистоли к потолку.

— Матерь Божья!

Я вновь попятился и выставил перед собой кинжал рукояткой кверху, превратив его в импровизированное распятие. Прошептать молитву! Но нужные слова напрочь забылись. Я с леденящим ужасом наблюдал, как лицо Укила вытягивалось в звериную морду с оскалом острых клыков. Пальцы удлинились и стали кривыми когтями.

Сквозь низкий рык прорвалась человеческая речь:

— Не поможет!

Тварь рванула халат на груди, обнажив большое золотое Распятие на шее зверя.

Заскулить!.. Упасть к ногам! Пускай рвут клыки и когти!

Тряхнув головой, спрятал кинжал и вновь вскинул оружие. У меня еще пара стволов!

Чудовищная сила снова вырвала пистоли из рук, и я сам, покачнувшись, едва не рухнул на пол. Укил взмахнул лапой, словно отбрасывая что-то невидимое перед собой, и огромная кровать с дребезгом разбитого стекла и оглушительным грохотом вывалилась в парк. Потом тварь ткнула в мою сторону. Невидимый кулак ударил под грудь и отбросил к стене, впечатав меня в камень, словно тряпичную куклу.

Спальня поплыла перед глазами, я боролся с собой, чтобы не вырубиться, задыхался и пытался подняться. В ушах звучал смех вперемешку с хищным и голодным рычанием. Кажется, Укил не приближался, но мне оставались жалкие мгновения. Это конец! Я не мог сопротивляться этому чудовищу. Я даже не знал, что за тварь встретил в облике Уила Укила. Вампира? Или что?

Плевать! Я поднялся и выдернул из ножен шпагу. Качаясь, глядел в пол, не в силах поднять взора, но сделал шаг навстречу! К своей смерти!

Беги… Беги!

Сквозь шум в голове донесся чей-то крик: «Беги! Беги!»

Я сумел поднять голову. Между мной и Укилом, полуобернувшись, стояла она. Тень!

Фигура в черном как будто убедилась, что услышана, и полностью развернулась к зверю. В руках тени появились кинжалы.

«Беги!»

Я побежал. Вернее, кое-как заковылял, спотыкаясь и едва не падая на качающийся пол. Предметы вокруг меня и на моем пути едва различались, их очертания то расплывались, то становились четче. В ушах гудело, а позади яростно, озверело ревел Укил.

Вырвавшись из спальни, я побежал. Не зная куда — я потерял ориентацию, но бежал. Падал и тут же поднимался. Лишь бы унести ноги из проклятого дома!

Не заметив лестницы, кубарем скатился вниз. Встал на ноги, ощутил кровь на губах и опять побежал. Туда, где в распахнутой двери светил фонарь.

— Скорей! Сюда!

Я ввалился в комнату и упал лицом на жесткий ковер. Позади хлопнула дверь, и я погрузился в небытие.

Отворившаяся дверь впустила мою спасительницу. Сгорбленную маленькую старушку с высокой старомодной прической, какой она как будто хотела увеличить свой невеликий рост. С виду старушка казалась вдвое меньше любого взрослого человека.

Сейчас рассвет, а когда очнулся ночью от выплеснутой в лицо воды, рядом стояла миниатюрная седоволосая женщина в вязаном халате поверх ночной сорочки со стеклянным кувшином в одной руке и фонарем в другой. Она представилась Аделаидой Укил, старшей сестрой здешнего хозяина и чудовища. Причем именно так и назвалась: сестрой хозяина и чудовища. Аделаида Укил пообещала защиту и уверила, что в ее комнате безопасно. Дескать, сюда ее брат ни ногой, ни лапой, а людям, если пожалуют в ее покои, она как-нибудь укорот даст. Но о людях, мол, не стоит беспокоиться.

— Не принято у нас в доме по ночам шастать, — отмахнулась она, когда я усомнился, что поместье все еще спит после очередного рева, сотрясшего особняк.

Тем не менее в небольшую и уютно обставленную комнату старушки никто не ломился. Было тепло, даже жарко, помещение грела обложенная голубой плиткой печь. Я, обессиленный и безоружный, доверился своей спасительнице. При мне остались нож, пара кинжалов и пустые ножны. Шпагу потерял во время бега по шатающимся коридорам.

Постепенно пришел в себя. Где-то в глубине дома периодически ревел зверь. Старушка щебетала ничего не значащие фразы и поила меня горячим куриным бульоном, а едва за окном забрезжил рассвет, Аделаида Укил юрко выскочила из комнаты. Сказала только, что нужно забрать какие-то вещи. Следовало бы насторожиться, но не для того меня кормили наваристым бульоном, чтобы устроить пакость. Невесело усмехнувшись, я откинулся на резную спинку стула, вытянул ноги и решил ждать. Доверяться кому-либо неразумно, даже совсем глупо, но я не знал, что предпринять.

Рев зверя не мог не разбудить поместье, наверняка за пределами особняка только и ждут момента, чтобы схватить чужака. Старушка же обещала не только укрыть в своих покоях, но и вывести из усадьбы. До сих пор она не обманывала. По меньшей мере до наступления темноты я не собирался покидать это неожиданное убежище, я просто ждал ее, и вот Аделаида Укил вернулась.

Руки старушки сжимали большой сверток. Содержимое узла из плотной коричневой материи казалось почти неподъемным грузом для маленькой женщины.

— Сидит смотрит, — заворчала сестра промышленника. — Помоги же, олух!

Я вскочил со стула, услужливо склонился над старушкой, забрал тюк, внутри которого что-то характерно звякнуло.

— Что там, мистресс Укил?

Она настоятельно просила называть себя мистресс, поскольку мужланы не для нее и замужем она не была.

— Клади на стол и разворачивай. — Пожилая женщина отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и, положив ладонь на поясницу, заковыляла к креслу с клетчатым пледом.

В узле обнаружилось мое потерянное оружие: все четыре пистоля и шпага. Невероятно! Она вернула пистоли из покоев промышленника! Я окончательно поверил во все, что сказала мне Аделаида Укил. Она действительно способна защитить меня.

— Но как? — сорвалось с уст. Проверив стволы и убедившись, что каждый из них по-прежнему снаряжен для стрельбы, я всунул пистоли в кобуру. С оружием вернулась уверенность.

Вместо ответа послышались кряхтение и ворчание, я уловил только одно слово. Она пробубнила что-то про брата.

— Но почему вы помогаете мне, мистресс Укил? — вновь спросил я. — Вы толком и не знаете про меня ничего.

— Зато я знаю, что есть мой брат. — Голос старушки задрожал от волнения, голова закачалась. — Он связан с дьяволом! Да, он многое получил: огромное богатство, власть. Но мой милый маленький брат проклят! По ночам он превращается в чудовище! В зверя, которого ты видел. Он бродит по дому и поместью либо рыщет по округе, и горе тому, кто встретится на его пути.

Переведя дух, Аделаида Укил продолжила уже спокойно, обычным для нее ворчливым тоном:

— Но я молюсь за его душу каждый день и каждую ночь. Я одна у него, и пока я жива, мой брат не обратится в зверя окончательно. Моими молитвами хотя бы дурь в его башке не затмевает разум. Он все еще человек, когда превращается в зверя; я даже могу разговаривать с ним.

— А люди? Ваши люди догадываются?

— Наши?

Мистресс Укил слезла с кресла и, словно забыв про меня, направилась к шкафу у печи.

— Наши-то все знают, — сказала она, заварив себе пучок сушеной травы. — Спи ночью дома, и все будет хорошо. Зато тут, как у Бога за пазухой. — Старушка осенила себя знамением. — Твари из эльфийских лесов и те обходят поместье стороной.

— Неужели в окрестных деревнях и Дорноке ничего не заподозрили? — не поверил я.

Голова раскалывалась от вопросов. В кого он перекидывается? Оборотень? Но слишком уж силен. Я ругнулся про себя, вспомнив, как Уил Укил парил над полом и с помощью невидимой силы выхватывал из рук оружие. И почему тень стала между мной и зверем? Что это было? Тень прикрыла меня? Где тень сейчас?.. Вопросы, на которые нет ответов.

— Местные? — Мистресс Укил предложила мне варенье. — Может, кто и догадывается, но братец умеет гасить слухи, а если что случается, то списывают на Запустение. Идем. — Накинув на плечи горский пуховый платок из серой козьей шерсти, старушка выжидательно посмотрела на меня. — Ну, — нетерпеливо пробурчала она, — надумал тут поселиться?

Я последовал за ней. Дом Уила Укила пробуждался. На господском этаже сновали две служанки, протиравшие мебель, внизу бегали поварята. Где-то скворчало, гремели посудой: кухня тоже проснулась. Перед особняком мели сухую листву три дворника. Мистресс Укил попросила помочь — я подал ей руку, и мы неспешно спустились по широкой, отделанной мрамором лестнице. Мощеная дорожка направила нас от ступенек к башне напротив.

— Почему вы помогли мне?

Аделаида Укил фыркнула, не удосужившись пояснить, и мы продолжили идти к стене внутреннего укрепления, не говоря ни слова. Сначала я принял молчание за старческую вздорность, но на самом деле сестра промышленника просто выбилась из сил. Шли медленно, я поддерживал мистресс Укил под локоть: она прерывисто дышала. Сколько же ей лет? И как смогла дотащить узел с оружием до своей комнаты?

— Почему помогла? — Аделаида Укил подняла трясущуюся голову и со старческим брюзжанием продолжила, отвечая самой себе: — Я ведь уже говорила, олух ты эдакий, что молюсь за душу брата денно и нощно. Он проклят, но, может быть, лишняя жизнь, которую вырву из его лап, вернет его душу к Свету. Помолись за него, вор! Ради того, что я спасла тебя.

Старушка назвала меня вором. Я непроизвольно прикоснулся к карману камзола с тугими кошелями внутри. Меньше, чем нахватал из бюро промышленника, гораздо меньше. Убегая, растерял половину, но и того, что есть, хватит с лихвой. Старушка недолго гадала, кого укрыла в своей комнате.

— Эй, олух! — дернула меня за рукав Аделаида Укил. Она так и не спросила мое имя. Да и зачем, коль можно называть просто олухом? — Ты слышал меня?

— Непременно помолюсь, — сказал я. Молитва не для меня. Молюсь, только когда совсем прижмет, чаще вспоминаю Харуза и уж точно не стану молиться за дьявольского зверя. Но мне было жаль маленькую ворчливую старушку. Я обязательно помолюсь за нее.

Дворники мели, не обращая на нас ровно никакого внимания. Мы доковыляли до запертых ворот внутренней стены. На зов Аделаиды Укил из окованной железом двери воротной башни вывалились двое стражников с помятыми лицами. Как и садовая прислуга, они не испытывали к моей персоне никакого интереса.

— Слушаю вас, мистресс Укил, — склонив голову, сказал один из них. Я несколько удивился, услышав, с какой почтительностью он обратился к сестре хозяина поместья. При здешнем-то раздолбайстве!

— Это мой гость! — Аделаида Укил с нажимом произнесла последнее слово. — Ты проводи его из усадьбы, а ты помоги мне подняться в комнату.

Старушка легонько оттолкнула меня и шагнула ко второму стражнику. Я хотел поблагодарить ее, сказать что-то на прощанье. Однако Аделаида Укил лишь отмахнулась, бросив напоследок:

— Все! Иди! Иди-иди!

Моя маленькая сгорбленная спасительница побрела прочь. Никогда раньше я не был обязан жизнью столь слабому созданию. Бабушка — божий одуванчик. Это сказано про нее.

Позади послышалось сопение. Стражнику не терпелось спровадить меня куда подальше.

— Сначала к конюшне, — заявил я, — а дальше сам.

— Как скажете, господин, но я мог бы и за внешние ворота проводить. — Наемник для приличия пожал плечами и повел за внутреннюю стену.

Мы шли по просыпающемуся поместью. Он впереди, я за ним, молча. Людей вокруг было намного больше, чем ночью, зато у сруба с лошадьми ждал рыжеволосый Сид с приметной даже издали шевелюрой.

Доведя до конюшни, стражник быстро позабыл обо мне:

— Где конюх?

— Дрыхнет еще.

— Чертяка! Напомни ему, как проспится, про долг. Десятку должен уже седмицу. — Сплюнув с досады, стражник убрался восвояси.

— А вы мне тоже должны, — щурясь, произнес Сид.

— Они? — Я показал пять обещанных медяков. — Седлай кобылу!

Только вопреки моим ожиданиям рыжий подмастерье не рванул в конюшню за моей лошадью и своими медяками. Над ехидной улыбкой жадно блеснули поросячьи глазки. Пройдохой растет.

— Интересно, знает ли конюх, что сруб на ночь не запирается. — Я кивнул на снятую перекладину засова и лежащий рядом замок. Глаза Сида выросли до размеров куриных яиц. Надо же, не заметил.

Парня как ветром сдуло. Скоро я получил лошадь, он — монеты, а обворованное поместье выпустило вора за свои пределы. Странное место, странные обитатели, и хозяин тоже очень непростой. Я пустил кобылу в галоп, с облегчением оставляя усадьбу Укила за спиной.

Торговая улица перед дорнокским мостом также быстро скрылась из вида. Почти пустая из-за ранней по зимним меркам поры. Мчался я недолго. Скоро осадил животное и пустил шагом, так как продолжительное время держать галоп лошадь не сможет. Когда, на мой неискушенный взгляд, кобыла восстановила потраченные на быструю скачку силы, перешел на рысь. Чередуя легкий бег и шаг, вчера добрался от лесной стоянки до Дорнока за полдня.

Но тяжко же придется! Я поморщился. Опять в седле!..

Передо мной неспешно петлял тракт. С каждым часом на дороге прибавлялось путников, город всегда тянет к себе окрестный люд. Редкие имперские разъезды не обращали на одинокого всадника в черном никакого внимания, как и накануне. Я глазел на встречных. Перезарядил негаданно вернувшиеся пистоли. Пытался уснуть; говорят, в седле это легко. Но, чуть задремав, едва не сверзился под копыта собственной лошади. Дьявол! Голова налилась свинцом. Снова и снова думал о тени. Неужели она закрыла меня собой? И где тень сейчас?

Впереди послышались женские крики о помощи. От пустого нынче тракта вправо ответвлялась малоприметная дорожка. Кричали откуда-то из-за деревьев, куда уводила тропа. Не раздумывая, направил кобылу в лес. Зачем я это сделал? Наверное, устал, и воровская осторожность на время оставила последнего из ночных крыс наедине с обычными человеческими слабостями. Я поддался жалости и кинулся на помощь.

Дорожка вывела на поляну, усеянную опавшей листвой. У выпотрошенной крестьянской подводы лежал немолодой горец со связанными сзади руками. Его хорошо отделали, и ладно, если только кулаками. Рядом, упав на колени, рыдала и заламывала руки женщина, что изрядно веселило двух нависших над ней орков. Еще двое с сальными словечками оттаскивали от телеги девицу с растрепанными белокурыми волосами. В десяти шагах фыркали четыре жеребца нелюдей.

Те самые орки! За седлами висят человеческие головы!

Я поглубже натянул шляпу. Так, чтобы широкие поля спрятали верхнюю часть лица и глаза, и медленным шагом направил лошадь к убийцам. Запахнутые полы черного плаща укрыли все мое оружие и руки, сжавшие по пистолю. Орки, глумившиеся на рыдающей матерью, почуяли неладное.

— Эй! — окликнул один из них.

Поздно. Дважды грянул гром! Я стрелял практически в упор, и оба орка рухнули к ногам женщины, вскочившей с гримасой смертельного испуга на лице. Откинув разряженные стволы, схватился за вторую пару пистолей, нацелил оружие на двух других несостоявшихся насильников.

Отважное молодое дурачье! Забыв про свою добычу, орки бросились на меня, обнажив клинки. Еще два выстрела — и еще два мертвых орка.

Зачем я это сделал?

Над округой повисла гробовая тишина. Я спешился, чтобы подобрать брошенные стволы. Но сначала нужно помочь крестьянину. Когда перерезал путы стонавшего мужика, тишину разорвали новые крики. Обе женщины кинулись ко мне. Захлебываясь слезами и словами благодарности, они норовили поцеловать носки моих сапог!

— Заткнитесь! — прорычал раздраженно. Какого черта я все это творю?!

Удивительно, но крестьянки послушались. Сели наземь и тихонько заскулили, размазывая влагу на щеках. Наконец и побитый глава семейства смог подняться на ноги.

— Держи! — Я кинул ему один из кошелей с золотом. — Бросайте все. Сейчас же! Да уезжайте как можно быстрей и дальше отсюда.

Я крутанулся на каблуках, чтобы не слышать и не видеть спасенного семейства и поскорей влезть в седло. Однако уезжать было рано, один из орков подавал признаки жизни. Тот, что упал последним. Вытащив из сапога орка тяжелый нож, я вогнал сталь глубоко в глаз живучего гаденыша. Нелюдь дернулся и затих. Я добил его не из жалости, не ради прекращения страданий, а чтобы не вздумал выжить. Прикончил без ненависти, злобы и даже брезгливости. В душе была пустота. Все-таки я устал.

Не оборачиваясь, вскочил в седло и покинул место, где совершил очередной странный поступок этого странного дня. А может, все проще? Может быть, где-то наверху или внизу мне зачтется за мое сегодняшнее неожиданное и тоже странное спасение?

Но теперь появились шансы заполучить хвост из нескольких десятков жаждущих мести огсбургских ищеек. А… Проклятый пепел! К дьяволу все!

Через три часа я остановился у рощи, от которой вчера начался путь к Дорноку. Только я и пустой тракт. Меня должны были заметить и выйти навстречу.

Из леса показались люди.

— Как же я рад тебя видеть, Гард! — восторженно проревел толстяк.

На тракт вышли четверо: Акан Рой, человек Губошлепа и двое орков. Я непроизвольно натянул поводья и дернулся, чтобы схватиться за оружие. Но за толстяком ступали местные орки, наверняка из клана Манрока. Длинные волосы до плеч вместо бритых голов с гребнями волос ото лба до шеи.

Довольно ухмыляясь, я спрыгнул с лошади и обнялся с толстяком. Я искренне обрадовался, когда узрел Акана: он из числа немногих, кому можно доверить прикрыть спину. По меньшей мере пока не выкрадем перстень Бога Сына из замка Ордена Грааля.

Тяжелая лапа несколько раз хлопнула меня по плечам, чуть не сбила дыхание.

— Кровь и песок! Гард, ты живой!

— Как видишь. — Я криво улыбнулся, вспомнив о Шраме. — Только Джон…

— Знаю. — Акан помрачнел. — Отец Томас рассказал про него. Он исповедовал его перед казнью.

— Милсдарь Рой, — произнес стоявший рядом горец. Его вытянутое лицо напоминало ослиную морду. — Уходить надо. Не ровен час, имперцы на тракте покажутся.

Я согласно кивнул. Позади остались четыре застреленных огсбургских орка. Нужно поскорей скрыться в лесу. Впрочем, никто и не думал спорить. Мы без лишних слов убрались с тракта на звериную тропу, которая вчера вывела на дорогу к Дорноку.

— Акан, — окликнул я толстяка. Тот двигался впереди, в двух шагах от осломордого проводника, я следом, а орки сзади, чуть в отдалении, вели под уздцы кобылу. — Ты как здесь очутился?

— Сам же просил отца Томаса отыскать стоянку Морока.

Значит, нашли, и, раз толстяк ждал меня, до нее рукой подать.

— Далеко до вас от нашего лагеря? — спросил я. — Фосс там?

— Далековато. Сюда, к тракту, мы добрались с час назад. Сменили парней, ждавших тебя, да начали сами глядеть на дорогу. А Оливер в доме у Манрока отлеживается, слаб еще. Вот Барамуд и я полностью оклемались. Эльф мазал наши раны каким-то вонючим дерьмом, и зажили они быстро. Как на собаке.

— Ночевать у орков будем?

— Нет, — сказал Рой, — к темноте не успеем. До становища Манрока полдня добираться, а еще к вам попасть нужно.

Пока шли к лагерю, лес погрузился в сумерки. Нас, а вернее, меня уже ждали: кто-то из дозорных успел предупредить. Горцы, все, кто был в лагере, столпились в кучу позади отца Томаса и Лилит. Тейвил шевелил палкой в небольшом костерке у края стоянки, рядом сидел на корточках имперский полковник.

Девушка смотрела на меня с бесстрастным выражением лица. Лилит опиралась на длинный лук со снятой тетивой; прежний, охотничий, с которым она почти не расставалась, исчез, и теперь она обладала настоящим боевым оружием. Я решил, что кто-то из горцев отдал ей свой. Не иначе как инквизитор приложил к этому руку.

— Вернулся? — сухо произнес Томас. Показалось, что он не очень-то верит собственным глазам. В понимании монаха трудно найти вора, который держит слово. Может, и так, но клятвенный крест кардинала Антуана связал меня крепче железных оков, а без графа Герингена и фанатичного инквизитора с его священной реликвией в Запустение я соваться не собирался. Посему не мог не вернуться. Только где ящичек с реликвией? Впервые после побега из Бранда я увидел инквизитора без него.

— Золото? — раздался из толпы крестьян жадный возглас. — Золото принес?

Я выудил из кармана кошель с монетами, поднял его высоко над головой и бросил под ноги. Следом кинул остальные. Толпа возбужденно загудела!

— Тихо! — Возглас Томаса перекрыл гомон двух десятков глоток. Инквизитор дождался, когда замолкнет последний из крестьян, и продолжил: — Вергельд уплачен.

— Надо пересчитать… — робко возразил тонкоголосый крепыш, нынешний предводитель отряда.

— Так считайте и делите по своему усмотрению. — Инквизитор двинулся прочь.

— Святой отец. — Я догнал церковника.

— Чего тебе, вор?

— Где реликвия?

— Я отослал отца Крига вместе с ней.

— Отца Крига? — Только сейчас я понял, что в лагере нет старого монаха и двух драгунов.

— Господин лейтенант согласился, и его солдаты проводили отца Крига в безопасное место.

— Но куда? Почему? — сдавленно вдохнул я. Получается, я вернулся только ради Дара пленного имперца. Без реликвии шансы выбраться из проклятых лесов сильно уменьшились.

— Не твое дело, вор, где это безопасное место, — резко ответил инквизитор. — В последнее время слишком много косых взглядов да пересудов о том, что я ношу на плече.

— И что же, святой отец, отныне я свободен от данной клятвы? Более не требуется ничего переправлять в Арнию?

— Нет, от клятвы ты не освобожден. Ты по-прежнему должен помочь мне перебраться за Долгий хребет.

— После того, как вернемся из Запустения, — невесело поправил я монаха.

— Да, — на сей раз согласился он. — Как вернемся из Запустения.

К нам приблизилась Лилит.

— Они посчитали, — сказала она. — Золота даже больше, чем нужно.

— Вергельд уплачен. — Отец Томас посмотрел мне в глаза.

Я отвел взгляд. Состязаться с силой его взора не имел никакого желания. Я очень устал и просто направился к костру Тейвила и Герингена, где уже умостились Рой и двое орков. Тут было весело: толстяк достал объемную флягу и под нарочито напыщенные разглагольствования пустил крепкий напиток по кругу.

Акан угощал ромом. Чертовски неплохим ромом, надо сказать. Горячительное потекло в нутро, меня развезло. Я облокотился спиной о ближайшее дерево, глаза налились свинцом. И тень… Она снова рядом, но сейчас мне совершенно все равно, здесь она или нет… Только почему она защитила меня от зверя?..

Я погрузился в небытие.

— Алиса, — повторил я. — Что вы тут делаете?

Магия обострила слух, усилила зрение. В семи или восьми футах стояла темная фигура с надетым на голову капюшоном и черной маской на лице. Я вскинул два пистоля, но в тень не разрядил. Потому как голос принадлежал Алисе Кайлер — племяннице кардинала Антуана.

Она приблизилась на два шага. Левый пистоль задрожал. Проклятый пепел! Что, если предо мной не Алиса? Что, если это дьявольская уловка? По виску сбежала струйка пота.

— Не стреляй!

Дьявол! Но это ее голос! Она подошла, уперлась грудью в пару стволов. Тень медленно подняла руки и откинула капюшон, на плечи упали золотистые локоны. Затем она сняла маску. Алиса Кайлер!

— Кто ты или что ты такое? — сдавленно произнес я.

— Я люблю тебя, Николас.

Кровь и песок! Оружие опустилось, дула пистолей смотрели на землю, а я отступил на шаг назад. Дальше не мог, мешала бревенчатая стена.

— Что ты сказала?

— Я… я люблю тебя.

Она говорила взволнованно. Я непонимающе уставился на тень, превратившуюся в Алису Кайлер и признавшуюся в любви.

— Что происходит? — только и смог произнести я.

Тень сняла перчатку с правой руки, осторожно коснулась моей скулы и провела пальчиками по щеке. Затем поцеловала. Жарко, горячо, впившись губами в мои губы. Я утонул в ее поцелуе.

— Теперь слушай, — прошептала Алиса, отстранившись и чуть отойдя в сторону, чтобы видеть мои глаза. — Я действительно та, за кого себя выдаю. Алиса Кайлер, сирота и единственная племянница Антуана Сош. С двенадцати лет пребываю в Тиме в девичьем пансионе при папском дворе, и с четырнадцати лет моя жизнь и душа более не принадлежат мне.

Она произнесла избитую фразу, какую часто бросали бывшие воспитанницы пансионов благородных девиц, но в устах Алисы эти слова приобрели жуткий смысл:

— Пансион для девиц благородного сословия при дворе его святейшества на самом деле не совсем то, чем называется.

Тень, вернее, Алиса произнесла полное название самого известного дома для воспитанниц на всем Орноре. Здание этого пансиона примыкало к дворцу самого папы в Тиме. Я слушал и не понимал, что будет дальше. После поцелуя чувства пришли в полное смятение. Черт возьми! Она сказала, что любит меня? Но Алиса, милое создание, встреченное мной на дороге к замку Сош, оказалась жуткой тенью, что шла по пятам, оставляя позади себя кровавый след!

— Наш пансион — это место… — продолжив, Алиса тут же осеклась, отвела взгляд и зачем-то извинилась. — Прости, мне трудно говорить… Уже долгие годы шефом пансиона является епископ Лаззар Примас. Его слово — закон даже для матушки-настоятельницы. Лучшие воспитанницы получают стипендию, которую выплачивает Лаззар, и он лично курирует дальнейшую учебу и судьбу выбранных им девиц, устраивает их замужество. Всегда очень удачное. А еще епископ Лаззар часто беседует с воспитанницами, подолгу запершись в своем кабинете. В Тиме ходят неприличные слухи на сей счет, но лучше бы они оказались правдивыми…

Леди Кайлер произнесла последние слова с горечью. Даже в темноте было заметно, как она побледнела.

— Три года назад, после четырнадцатых именин, и я удостоилась стипендии Примаса. Скоро меня пригласили в его кабинет. Он находился там не один… — Слова давались ей с трудом. — Еще одиннадцать человек в монашеских рясах и матушка-настоятельница. Они окружили меня и… — Алиса вновь замолчала на мгновение. — Не помню, что случилось потом. Только знаю, что тогда произошло… Они обратили меня.

Часто доводилось слышать истории, которые любят называть страшными, — про несчастных, что были обращены и отданы на службу дьяволу против их воли. Для темного обряда непременно требуется тринадцать черных магов. Старая байка. Одна из множества, ходящих по ту сторону Долгого хребта, но за короткое время в Загорье я успел насмотреться на ожившие страшные истории.

— Что значит — обратили?

Алиса Кайлер посмотрела в сторону отрешенным взглядом:

— Ты ведь знаешь, что такое клятвенный крест?

Я нехотя кивнул. Но откуда ей ведомо, что я клялся на магическом кресте?

— Мы перевоплощаемся в избранных! — Взор девушки вдруг изменился. Она немигающе уставилась на меня, а вместо нее словно заговорил кто-то другой. — Мы избранные! Мы возвышаемся над смертными и бессмертными! Мы служим только Ему! Низверженному! Он грядущее! Он восторжествует!

— Ты служишь сатане, — негромко сказал ей. Я снова видел вместо Алисы тень.

— Слишком просто и неверно утверждать, что я служу ему. Низверженный — это не сатана.

Я вспомнил о Харузе. Церковники называли его демоном ада, а ночные крысы просто помнили о древнем воровском боге. Однако меня не заставляли служить древнему и почти забытому божеству против воли.

Взгляд Алисы прояснился, она снова стала походить на саму себя.

— В тот день я родилась заново и превратилась в кинжал маркизы Даон ди Регель. Она одна из высших сиятельных в Тиме. Избранные подчиняются сиятельным, мы не можем ослушаться их.

— Не понимаю.

— Вы называете их рыцарями Грааля. В их замок ты идешь за перстнем… — Леди Кайлер поморщилась и добавила: — За перстнем Бога Сына.

— Тебе многое известно, — сухо произнес я. Воры не любят, когда им рассказывают про их тайны.

— Про этот поход я знаю все, милый мой Николас. — Она прильнула ко мне и снова провела внешней стороной ладони по моей щеке. Горячий шепот Алисы будоражил кровь. — Сиятельным известно о замыслах Антуана, и мне велено остановить тебя.

— Кто же ты есть?

— Я ведь сказала. Я кинжал маркизы ди Регель, лучшая из ее кинжалов.

Кровь и песок! Я начал догадываться, что такое кинжалы сиятельных.

— Она сделала тебя тенью, убивающей в ночи, — молвил я, глядя в ее глаза сверху вниз. Девушка была ниже на полголовы.

— Убивать так сладко, — с мурлыканьем произнесла Алиса. — Сладко-пресладко…

Ее губы вновь нашли мои. Я целовал безжалостную убийцу, находящую в уничтожении своих жертв истинное удовольствие, и словно вкушал часть этого порочного греха. Я осознавал грех, но не мог оторваться от влажных губ златовласой убийцы.

— Я тоже убивал.

— Но ты не избранный. Ты не знаешь, что значит убивать, будучи избранной.

Девушка отступила на два шага, ее взгляд обвел меня с головы до ног. Проклятый пепел! Кто она? Сначала рассказывала о своей судьбе как будто с горечью. Но теперь ликовала, когда говорила, что существует только ради убийств. Алиса Кайлер… Я часто вспоминал племянницу кардинала после отбытия из замка Сош. После Бранда вспоминал все реже и даже почти забыл про нее, и вот она рядом. Целует, признается в любви, и меня тянет к ней, к ее губам.

— Ты здесь, чтобы убить меня? — После этого вопроса я должен был схватиться за оружие, но просто ждал ответа.

— Мне приказано остановить тебя.

— Кем?

— Про это я не поведаю.

— Но ты уже рассказала многое.

— Верно, и скажу еще больше.

— Почему ты рассказываешь о тайнах ордена?

Я не заметил, как перешел на ты. Сейчас это казалось естественным.

— Я свободна. Каждый избранный обретает настоящую свободу. Я по-прежнему человек.

— Но ты подчиняешься сиятельным.

— А ты подчиняешься своей клятве.

— Ты их покорная слуга! — не сдавался я.

— Ты раб Божий!

Я глубоко вздохнул. Она сказала, что все еще человек, но человеческое ли движет ею, если она называет убийства сладкими? Человеческое ли начало подчиняет ее велениям сиятельных? И человек ли любит меня?

— Я хочу помочь тебе! — произнес твердо.

Алиса улыбнулась, с нежностью посмотрела на меня. В ее облике сейчас не было ничего дьявольского.

— Николас, я люблю тебя, — повторила она. — Но сначала ты должен помочь самому себе. Не иди в Запустение! Уезжай за Долгий хребет, и однажды мы снова встретимся. Обещаю, что скоро.

— Моя клятва…

— Твоей клятвы больше нет. Антуан мертв!

Я потрясенно посмотрел на девушку в черном одеянии. Та самая жуткая тень. Я смотрел на сделавшееся вдруг бесстрастным лицо Алисы и боялся спросить о кардинале.

— Ты убила его?

Леди Кайлер кивнула. На сей раз она ничего не сказала о сладости убийства и отвела взгляд.

— Ты убила собственного дядю? Своего единственного родича?

— Так было велено. Но ты-то знаешь, его смерть сняла с тебя клятву. Ты свободен! Ты понимаешь это?

После известия о смерти Антуана Сош внутри меня образовалась непонятная пустота. О Харуз! Что происходит? Мне в общем-то плевать на кардинала, он мертв, и клятвы больше нет. Но я знал, что все равно пойду в Запустение. Почему?

Из-за нее? Она сказала, что любит меня, и после поцелуев во мне вспыхнула страсть. Только, черт возьми, не она тянет меня в проклятые леса! И люблю ли я стоящую предо мной девушку? Могу ли я полюбить убийцу в черной, сливающейся с ночной мглой, одежде? Нужна ли мне такая любовь?

— Ты слышишь меня, Николас? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю. Но…

Как задать следующий вопрос? Так, чтобы он прозвучал без резкости? Я боялся услышать ответ, но не мог не спросить.

— Сколько жизней ты отняла?

Алиса пристально посмотрела в мои глаза и тихо произнесла:

— Ты в самом деле хочешь узнать?

Я кивнул.

— Я избранная уже три года и давно сбилась со счета. Но это не важно. — Алиса вновь заулыбалась, только другой, не скромной, а какой-то хищной улыбкой, и положила руки мне на плечи.

— А что важно? — Во мне бушевало желание оттолкнуть ее, но одновременно я жаждал нового поцелуя.

— Ты мой!

— Но ты не принадлежишь себе.

— Я избранная, и я свободна!

— Ты убиваешь, когда тебе велят.

— Ты тоже убиваешь.

— Чтобы защититься!

— И я защищаю! Но не себя. Верь мне, Николас, и тогда ты узнаешь, что у кинжала сиятельных гораздо больше свободы, чем ты можешь вообразить.

— Верить тебе, Алиса? Тогда расскажи, как сиятельные проведали о замыслах Антуана.

— Хорошо. — Девушка на краткий миг прильнула к моим губам, заставив позабыть, кто она есть. — Я расскажу тебе, что знаю, чтобы ты верил мне. Хотя мне известно не столь уж и много. С чего начать?

— С какого времени ты следишь за мной?

— Помнишь даму в черном в таверне «Гусь и окорок»?

— Это была ты?

— Я. Мне приказали помешать планам Антуана. Я ждала его приезда и разговора, который он будет вести со своими людьми. Оливера Фоссато я знала в лицо и догадывалась, что ты делишь с ним номер неспроста. Однако после приезда кардинала и твоей клятвы мне велели остановить именно тебя, и каждый день я благодарю Низверженного, что не услышала тогда одного короткого слова: «Убить!» Я…

— Постой, — я перебил Алису, — кто стоит за тобой? Маркиза ди Регель? Как ты узнала о содержании моего разговора с Антуаном? Ведь в таверне Кампо невозможно следить или шпионить.

— Сколько вопросов, — улыбнулась леди Кайлер. — И снова ты спрашиваешь, кто повелевает мной, но я не отвечу. Даже не пытайся узнать. Но это не Даон ди Регель, она не покидает Тиму.

— И все же, как ты узнала о разговоре?

— Все проще, чем ты думаешь. Каждый, с кем ты разговариваешь, может являться сиятельным или избранным.

— Фосс? — Я покрылся холодным потом. При той беседе с покойным кардиналом присутствовал лишь Оливер.

— Нет, не он. Лека! Она избранная.

— Но… — Я попытался возразить, однако смолк. Что я мог сказать о слепой эльфийке?

— Великий господин наградил ее тремя Дарами. Хозяин таверны ведает лишь о двух: о том, что ее близость гасит чужое колдовство и что эльфийка чувствует, когда рядом пытаются шпионить. Но она в силах услышать любое слово, сказанное в таверне. Для этого ей нужно лишь запомнить голос нужного человека.

Умно. Я мысленно ругнулся. Выходит, шпионы ордена знают о содержании всех тайных переговоров, что ведутся в гостинице «Гусь и окорок». А перворожденная тоже неспроста появилась близ номера, где жили я и Фосс. Ей требовалось услышать мой голос. Я вспомнил, что использовал магию в таверне и прослушивал собрание масок, но эльфийка не выдала меня. Теперь понятно почему: чтобы не угодил в чужие руки. Вероятно, тогда Лека и Алиса еще не получили указания на мой счет.

— Лека появилась в окрестностях Ревентоля не случайно и так же не случайно поселилась у мастера Кампо. — Алиса словно подслушала мои рассуждения.

— Он тоже?

Девушка покачала головой.

— Не знаю. Я всего лишь кинжал.

Проклятый пепел! Она сказала, что она всего лишь убийца! В семнадцать лет быть убийцей, которая не помнит, скольких убила… Я чуть не оттолкнул ее от себя, но ведь ее душа в чужой власти. Ее обратили!

— А что же ты? Как тебе удавалось преследовать меня?

Алиса сняла вторую перчатку. Безымянный палец украшало кольцо. Точно такое отец Томас снял с руки мертвой тени.

— Тогда, в лесу… — Я по-настоящему испугался.

— Вы убили другую. — Алиса кровожадно ухмылялась. — Она тоже кинжал, но всегда была дурой и подставилась по-дурацки. Ее прислали поторопить меня.

— А туман?

— Ее колдовство.

— Я видел, как она появилась из ничего. Ты тоже шагнула из воздуха.

— Кольцо, — она подняла кисть с темным камнем на золоте, — в нем моя магия. Я могу укрыться облаком невидимости и преодолеть расстояния в дюжину раз быстрее, чем обычный смертный. Если я хочу кого-то догнать, время словно замедляется, пока я в пути и использую силу кольца.

— Оно делает тебя почти неуязвимой.

— Это не так. Когда становлюсь незримой, как будто превращаюсь в бесплотный дух. Я чувствую свое тело, могу потрогать свою одежду или оружие, которое при мне, но ничего из того, что окружает меня. Я не могу ухватиться за какой-нибудь предмет, пальцы проходят насквозь. И в то же время я не в силах пройти сквозь стену или запертую дверь, да и просто через обычный бурелом или другие преграды. Мир вокруг погружается в серые краски, нет ни дня, ни ночи, только вечные сумерки, какие бывают в самом их начале, когда окружающее еще хорошо различимо.

— Вот как ты появлялась из ниоткуда, — пробормотал я.

Нужное кольцо. Вору пригодится невидимость, пускай и при невозможности воздействовать на мир. Зато смогу добраться незамеченным до любой двери или замка, а там сниму кольцо и продолжу действовать по старинке. Очень скоро отец Томас не найдет кольцо убитой тени.

— Магия кольца доступна лишь избранным. — Алиса опять угадала, что у меня на уме. Девушка вновь коснулась моей щеки кончиками пальцев и, проведя ими вниз, дотронулась до уголка губ.

Скольких она убила этой самой рукой? Кольцо на безымянном пальце притягивало взор.

— Теперь понятно, как тень все время настигала меня.

— Я могла бы вовсе не следить за тобой и все равно знала бы, где ты находишься.

Вор внутри меня напрягся. Висеть на чьем-то крючке — верная смерть для ночной крысы. Это и сгубило нас, когда Старик опрометчиво связался с тем таинственным незнакомцем, который нанял буквально всех ночных крыс, чтобы в одну ночь обчистить дома тридцати главных богатеев Лерпо. Каждому из нас дали странный заказ. Мне, например, надо было добыть статуэтку Богоматери с Младенцем из дворца магистрата Дерлини, внутри коей якобы запечатали бумаги особой ценности для нашего нанимателя. Однако бумаг внутри не оказалось. Я сломал статуэтку, когда выбрался из ловушки в доме Дерлини.

Я ушел из западни один. Все остальные погибли, даже Старик… Паоло Дерлини прожил недолго, я убил его. Но трясущийся от страха магистрат так и не смог выдавить из себя хоть что-нибудь про человека в темной карете и бархатной маске, который арендовал левое крыло его дворца на одну ночь. Ту злополучную ночь… Следующей ночью Дерлини не сказал и о причинах, побудивших его сдать часть своего дома незнакомцу, который приготовил ловушку для вора. Покончив с насмерть перепуганным Дерлини, я уверился, что человек в маске, беседовавший с магистратом, и наниматель ночных крыс — это одно и то же лицо. Старик описывал его точно таким же образом, как и магистрат.

Незнакомец бесследно исчез. Я искал хоть какую-нибудь зацепку, чтобы выйти на него, но тщетно. Через полгода, когда смерть настигла последнего из тридцати богатейших людей Лерпо, я навсегда покинул город моего детства и юности… Я тоже убивал, и не так уж мало.

— Ты о чем-то задумался.

— Дело прошлого, — отмахнулся я.

Ночных крыс больше нет, и это моя вина. Я нарушил ту первую клятву.

Но как же быть с тенью, которая оказалась Алисой Кайлер? Разум требовал вонзить нож под ее ребро, однако я не мог воткнуть сталь в Алису.

— Наша встреча в замке Сош тоже не случайна, как и проведенное вместе время, — продолжила убийца, на сей раз застенчиво. — Мне нужно было всего чуточку тебя. Всего лишь оброненный с головы волос.

— Черное ведовство, — сказал я.

— Старое ведовство, — поправила Алиса. — Сиятельные помнят очень многое из прошлого, забытого сейчас. Раздобыв частицу тебя, я привязала к себе твой образ. С того дня я всегда знаю, далеко или близко Николас Гард и в каком направлении тебя искать. Только у этого колдовства имеется обратная сторона. Догадываешься какая?

Я покачал головой. Хотя…

— Я привязана к тебе. — Алиса подтвердила мою догадку. — Ты ощущаешь мое присутствие, когда я близко.

— Ты всегда знала, где меня искать, и всегда могла настигнуть, уйди я вперед, — сказал ей тихо. — Но зачем ты напала на Фосса?

Алиса задумалась на несколько мгновений.

— В ту ночь, — заговорила она после короткой паузы, — когда мы схватились на крыше гостиницы, я окончательно поняла, что не хочу убивать тебя. Не спрашивай почему, я и сама не знаю, как ты вошел в мое сердце.

Девушка мило улыбнулась, и наши губы снова сошлись в страстном поцелуе.

— Но я по-прежнему должна была остановить тебя. И сейчас должна!

Глаза Алисы вдруг опасно заблестели. Она не походила на племянницу кардинала. Та Алиса в замке Сош искусно притворялась, чтобы выдать себя за другую, и, признаться, я поверил ей. А сейчас меня обнимала жуткая убийца, может быть, и не человек в привычном понимании этого слова. Но она больше не прятала своего истинного лица, и я наслаждался ее близостью. Гораздо сильнее, чем в замке. Кто она после обращения? Что делается с душой обращенного? Я заметил, что настроение Алисы изменчиво, ее состояния разнятся, как огонь и лед. Она то робкая и милая, то слишком уж похожа на безжалостную убийцу.

Кровь и песок! Но меня тянет к ее губам! А любовь?.. Нет! Но это ничего не меняет!

— Когда ты упал с крыши, я снова затаилась, а чуть позже направилась к открытому окну вашего номера и услышала, что внутри кто-то есть. Магия кольца позволила подобраться к Фоссу незамеченной. Я оглушила его и перерезала горло. Особым ножом, который оставляет рваную рану, как от клыков зверя. Я полагала, что без Оливера ваш поход прекратится.

— Но он выжил.

— И я шла по твоему следу, как гончая.

— Твоих рук дело?

Алиса непонимающе посмотрела на меня.

— Дьявольские гончие! Ты наслала их?

— Нет. Я спасла тебя от них. Я была совсем близко, когда одна из них напала на тебя, и оттащила тебя в сторону, пока ты пребывал без сознания.

— Отогнала?

— Ночные дети не могут напасть на избранных.

— Ночные дети? — Я задал новый вопрос.

— Все, кого вы называете нечистью, отродьями Запустения и прочими тварями. Никто не смеет напасть на слуг Низверженного. Почти никто.

— Низверженный… — опять осторожно начал я, — это дьявол?

— О нет, милый мой Николас, — Алиса обворожительно улыбнулась, — не он. Сколько можно повторять, что он не сатана. Но ты можешь познать сущность Низверженного. — Глаза девушки загорелись фанатичным огнем. — Будь избранным!

Я решительно покачал головой. Я ждал града возражений и яростного фанатичного натиска, но огонь в очах Алисы мгновенно потух, едва я задал следующий вопрос:

— Та ночь с гончими… Зачем ты спасла меня от них и оставила в снегу? Чтобы я замерз и умер?

— И да, и нет, — простодушно ответила Кайлер. — В то время во мне еще боролись два противоположных начала: наказ остановить и чувства к тебе. Но я не могла сделать окончательного выбора. Я убила гончую, которая вернулась за добычей, и, положив тебя рядом с еще теплым телом зверя, доверила твою судьбу Низверженному, чтобы он решил, очнуться тебе или замерзнуть!

Алиса вновь прильнула ко мне и горячо зашептала на ухо:

— Он выбрал для тебя жизнь! Ты мой! Ты в его длани! Он хранит тебя! Когда Укил превратился в чудовище, я снова была рядом. Он всегда ведет меня!

Мне стало не по себе. Глупо бояться какого-то неизвестного Низверженного, но если тебя обнимает его слуга и шепчет, что ты в его руках? И это при том, что я точно знаю: слова Алисы не расходятся с делом, она убийца, она избранная и владеет черной магией, ее боятся жуткие создания из Запустения, и она говорит, что я в руках ее божества!

— А мертвая девочка?

— Нет, это твое собственное невезение.

Алиса беззаботно рассмеялась. Меня же проняла дрожь от воспоминаний о маленьком упыре с черной челкой на глазах. Но дьявол! Хватит прошлого!

— Так что же теперь?!

Лицо девушки сделалось серьезным:

— Уходи! Уезжай из Загорья! Забудь о Запустении! Твоей клятвы больше нет!

— И что потом?

— Потом я найду тебя!

— А если я не отступлюсь и пойду в ваше логово за кольцом?

— Зачем оно тебе? — Алиса посмотрела на меня со вспыхнувшей вдруг злостью.

— Ответь, что будет, если я не послушаю тебя?! — Мне захотелось схватить ее за плечи и сильно встряхнуть. Чтобы вытрясти все, что было в ней от убийцы.

— Я обязана остановить тебя, и я сделаю это! — выпалила она.

— Убьешь меня?

— Сначала я убью всех, кто будет вокруг тебя. Одного за другим, а потом и тебя. Да, тебя.

Мы разговаривали почти в полной темноте. Не слезы ли на ее глазах?

— Если вы забредете в лес слишком глубоко, я не смогу противиться приказу. Я убью и тебя.

Алиса опустила голову, ее плечи поникли. Она говорила правду.

— Откажись! — Девушка резко вскинулась, отпрянула на три фута. — Послушай меня!..

За углом вдруг раздались голоса:

— Эй! Гард! Ты там?

Толстяк Рой искал меня. Через несколько ударов сердца он окажется здесь, отсвет факельного огня уже виден у края бревенчатой стены.

— Откажись! — взмолилась Алиса. — Иначе тебе не жить! Ночные крысы однажды перешли ему дорогу! Он не Низверженный, но очень силен. Не иди к нему! Что ты сможешь один, если он покончил со всеми вами!

— Кто он? Алиса! Кто? — У меня перехватило дыхание, сердце заколотилось в бешеном ритме.

Алиса отвернулась, я потянулся, чтобы схватить ее за руку, но девушка исчезла. Растворилась в ночи в одно мгновение.

— Кто? Кто? — в отчаянии шептал я.

— Да вот же наш Николас! — радостно объявил Рой.

Уже навеселе. За толстяком шли двое орков, тоже выпившие. Укромное место наполнилось пьяным гоготом.

— Пошли, Гард, выпивка стынет! Тебя ждет!

Я последовал за ними. Акан и орки смеялись, что-то говорили, а я ступал словно во сне. В этом сне воздух стал вязким, давящим на плечи, приглушающим все звуки вокруг. Убеждая меня, Алиса вытащила из рукава последний козырь. Неужели она думала, что, упомянув о том, кто уничтожил ночных крыс, испугает последнего из них? О Харуз! Клянусь пред тобой своей бессмертной душой! Я найду логово этих сиятельных и того, кто уничтожил Старика и остальных!

Теперь я знаю, где он прячется! В сердце Запустения!

Еще вчера я мечтал забыть о Фоссе, Антуане Соше и перстне Бога Сына! Еще несколько минут назад я говорил Алисе, что пойду в Запустение исключительно из-за ослиного упрямства. Отныне все иначе! Ночные крысы будут отомщены!

Назад дороги нет! Впереди Запустение!

Запретная магия вернула дух убитого в остывшее тело. Положенный на дощатый пол посреди тускло освещенной комнаты мертвец открыл глаза, поднялся и повернул лицо к Нуроггу. Дабы ответить на вопросы командира дорнокской сотни орков.

В распоряжении Нурогга имелось немного времени в двести ударов сердца, но он вопрошал далеко не в первый раз. Он вызнал все, что хотел, и успел привязать к себе нить, ведущую к убийце. Каждый, кто отнимает чужую жизнь, оставляет отпечаток на душе убитого. Призраки не могут лгать, они расскажут вопрошающему все, что тот пожелает узнать, а ищущий сорвет и впитает в себя частичку черного пятна, проступающего в момент призыва по краям смертельной раны на мертвом теле.

Нурогг был и вопрошающим, и ищущим одновременно. Редкий Дар.

Время призыва истекло. Тело сидящего на полу мертвеца обмякло и рухнуло бы на дощатый пол, не придержи его Нурогг за плечи. Орк бережно опустил мертвого наземь.

— Спи с миром, — хрипло произнес он. Тяжело прощаться с младшим братом.

Когда Нурогг поднялся, чтобы выйти во двор, лицо орка сделалось каменным, не выражающим эмоций. Но взгляд сотника и мага по-прежнему выдавал его чувства. Нурогг жаждал мести! Взор Нурогга, высокого, крепко сбитого, в самом расцвете сил орка, стал свирепым.

Теперь он знает, как погибли четверо его разведчиков и где искать убийцу брата. Выйдя на крыльцо, орк втянул воздух широко расставленными ноздрями. Запах убийцы указывал на северо-восток. Ненастоящий запах, но магия предков показывала направление поиска. Он прячется где-то в лесах, в двух дневных переходах отсюда.

— Поднимай сотню с рассветом, — приказал Нурогг старшему десятнику. — Мы начинаем новую охоту.

Лилит тяжело, прерывисто дышала. Угнаться за лодками, идущими впереди по Черной речке, оказалось очень непросто. Мешал густой лес, но девушке все еще удавалось не отпустить суденышки далеко от себя и держать их в поле зрения.

Только сил почти не осталось. Лилит стиснула зубы и продолжила преследование. Деревья вокруг нее совершенно обычные, не скажешь, что она уже в Запустении. Сначала она старалась не выдавать себя лишними звуками и почти сразу же начала отставать. Тогда пришлось бежать, отбросив всякую осторожность.

Отец сокрушенно покачал бы головой, услышав, какой она подняла шум… Лилит споткнулась… Отец? Для нее не было тайной, что Пол не является ее родителем. Но как иначе называть человека, что воспитывал ее с младенчества?

Томас Велдон — вот ее настоящий отец. Он часто навещал ферму. Сколько себя помнила, Лилит знала, кем для нее приходится инквизитор, она любила и его. Она и его называла отцом.

Вчера снова спорила с ним, и он в очередной раз непреклонно заявил, что в Запустение она не пойдет. Внешне Лилит смирилась, но еще у могилы Пола Андара девушка поклялась, что никто больше не будет определять, как ей жить!

Покинуть деревню орков незамеченной труда не составило, там никому не было до нее никакого дела. Поначалу намеревалась идти за лодками до темноты и объявиться, когда маленький отряд пристанет к берегу на ночлег. Они заплывут далеко, и вряд ли кто-то станет возвращаться, чтобы доставить ее обратно на стоянку Манрока.

Она снова окажется рядом с отцом! А убийца Пола и огсбургец будут поблизости! Томас Велдон уговорил ее отказаться от мести, и поначалу она согласилась с его доводами, однако с каждым днем в Лилит росло желание всадить в Гарда стрелу! Но духа не хватало. Может быть, в Запустении она решится на месть? О! Как же она мечтала убить его! А потом прикончить имперского полковника! Ну почему она не решалась на это раньше?

Лилит прижалась спиной к шершавой коре старого дерева, чтобы перевести дух. Она не выдержит такого темпа до темноты. Нужно скорей нагнать лодки и жалобно позвать отца. Она очень устала, ей и притворяться не потребуется, чтобы его разжалобить.

Послышался шорох, как будто кто-то появился рядом, и сердце Лилит ушло в пятки. Она услышала:

— Что же ты, дурочка, не осталась у орков…

Пять каркасных лодок, обшитых крашеной берестяной корой, шли по Черной речке почти без помощи гребцов. Сильное течение само толкало лодки вперед, весла требовались, только чтобы выправить курс.

Движение получилось неспешным, со скоростью человека, идущего по берегу. Хотя нет, густой лес по обеим берегам сильно замедлил бы наш ход, следуй мы по суше вдоль русла реки. Но судьба наконец улыбнулась нам: поход в проклятые леса начался крайне необременительно — мы плыли. Снаряжение и припасы не отягощали плечи, а мы вольготно расположились в орочьих лодках.

Лес вплотную подступал к неширокой речке. От берега до берега футов тридцать, не больше. Иногда мне казалось, что за нами следят.

Я делил челнок с отцом Томасом и угрюмым орком из числа четырех нелюдей, отобранных Манроком для этого рискованного путешествия. Наша лодка шла в середине цепи из берестяных суденышек. Позади разрезал речные волны челнок с Криком, Барамудом и еще одним орком на борту.

Впереди — лодка Тейвила со связанным Герингеном и третьим манроковым орком. Имперец устроил бунт, узнав, что мы тащим его с собой в Запустение. Пришлось утихомиривать его силой, благо оружия у хмельного огсбургца в тот момент при себе не нашлось. Связанного графа с разбитым лицом и взглядом загнанного волка положили в лодку, как прочий груз. Я надеялся, что через несколько дней, когда доберемся до Гнилого водопада, до Герингена дойдет безысходность его положения и он вновь согласится стать нашим союзником. В одиночку выбраться из Запустения он все одно не сможет.

Первыми плыли Рой и Морок. Вместе с ними в лодке сидел еще один орк из тех, кого взял с собой Манрок. В лодке, шедшей последней, сидели пятеро орков. Они погонят челноки обратно, когда мы оставим их у Гнилого водопада. По прикидкам Фосса и Манрока, разрабатывавших план похода, к верхнему течению Черной речки мы вернемся уже налегке, и лодки не понадобятся.

Вернемся ли? Снова возникли мрачные мысли о перспективах похода в сердце Запустения. Но нынче я рвался туда сам. Там логово сиятельных и того, кто уничтожил Старика и остальных ночных крыс. Мне неведомо, кто он, но я отомщу. Либо он прикончит последнего из нас. Меня.

Никто из моих спутников не знал, что Антуан мертв. Скорее всего, эта новость поставила бы крест на походе за перстнем Бога Сына, и я оказался бы один на один с Запустением. В последние два дня я часто чувствовал себя подлецом: окружающие меня шли на верную смерть, а получалось, что зря. Чертово кольцо кардиналу уже точно не потребуется. Однако я не доберусь до замка в глубине Запустения в одиночку. Тут я иллюзий не имел.

Подло? Конечно, но мир несправедлив.

Также я надеялся вырвать из плена дьявольского обмана Алису Кайлер. Возможно, победив ее обращение, отдам долг Антуану. Как ни крути, я обязан ему жизнью, а по таким долгам нужно платить.

Что требуется, чтобы освободить Алису?.. Я представлял это в еще меньшей степени, чем то, как буду мстить. Но теперь у меня две цели в моей никому не нужной жизни…

Эх, приуныл ты, Николас Гард!

Я зачерпнул ладонью воды из реки и плеснул в лицо, чтобы смыть тоскливое наваждение.

Запустение — это не конец моей истории. Я еще увижу жаркое летнее солнце по ту сторону Долгого хребта и бирюзовые волны южных морей! Услышу смех на заполненных яркими красками улицах Семиградья! Навещу тех немногих людей, которые мне обрадуются.

Мы непременно встретимся вновь!