Эта нашумевшая в свое время история началась для графа Соколова памятным утром 8 апреля 1912 года.

На Большой Ордынке царило небывалое многолюдье. Здесь, под звон колоколов, заканчивалась торжественная служба. Освящали новый храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы при Марфо-Мариинской обители. Парчовые облачения духовных иерархов, военные мундиры с золотом эполет и орденов, важные сановники, роскошные дамы — все самое знатное и влиятельное Москвы и Петербурга собралось во дворе святой обители.

В центре этих событий была настоятельница обители — стройная сорокавосьмилетняя великая княгиня Елизавета Федоровна с красивым величественным лицом. Она, вопреки ложному мнению многих, приняла не монашеский постриг, но обет послушания. Всех поражало ее элегантное одеяние — длинное платье из грубой шерсти светло-жемчужного цвета, белый льняной платок, охватывавший лицо, — апостольник, большое белоснежное покрывало, спадавшее строгими складками, а на груди — кипарисовый восьмиконечный крест. По Москве ходил слух, что эскизы ее изысканного облачения выполнил знаменитый художник Михаил Нестеров.

Для людей близких Елизавета Федоровна была просто Эллой, по рождению принцессой Гессен-Дармштадтской, вдовой московского губернатора великого князя Сергея Александровича, убитого террористом Каляевым.

Минуло ровно два года, как состоялось посвящение великой княгини в настоятельницы устроенной ею обители милосердия. И вот новое торжество.

Среди самых почетных гостей был и граф Соколов. Именно к нему во время службы приблизилась девушка — одна из восемнадцати, тоже принявших обет служения, — и сообщила, что Елизавета Федоровна после чая просит графа заглянуть в ее келью:

— Есть приватный, весьма важный разговор. Разговор состоялся и весьма удивил сыщика. Прощаясь, он заверил:

— Обещаю вам, Елизавета Федоровна, что сделаю все возможное, все, что в силах моих.

Своих слов граф на ветер не бросал.

Ближе к вечеру в квартире Соколова раздался телефонный звонок. Гений сыска узнал голос московского губернатора Джунковского. Он был давним приятелем Соколова и однополчанином. Джунковский с улыбкой сказал:

— Давно мы хотим собраться вместе, отдохнуть за столом. Жизнь уходит, а мечта наша бледнеет…

Соколов немного помедлил, раздумывая. Он сказал:

— Нынче вечером я еду в Мытищи, в свою усадьбу… Владимир Федорович, приезжай, пожалуйста! Отдохнем в тиши.

Джунковский обрадовался:

— Вот и хорошо! Я приеду к тебе завтра к ужину. Только давай без оркестра и ливрейных слуг, попросту.

Владимир Федорович Джунковский — личность замечательная. Его отец был генерал-майором. Джунковский-младший получил образование в весьма привилегированном Пажеском корпусе. Служил в лейб-гвардии Преображенском полку (как некогда и Соколов). С декабря 1891 года был зачислен адъютантом московского генерал-губернатора Сергея Александровича. С августа 1908 года назначен московским губернатором.

Джунковский оказался на редкость толковым и трудолюбивым организатором, что на нашей земле случается не часто.

Его отношение к Соколову было самым сердечным, лаже восторженным. Однако на сей раз визит к другу имел некую подоплеку…

Знаменитый на всю Россию гений сыска граф Соколов сидел на террасе своей мытищинской усадьбы. Вечерело. Ясное солнце медленно садилось за дальним лесом. Его лучи преломлялись в цветных стеклах и фантастическими узорами ложились на белоснежную скатерть.

Джунковский прикатил на служебном авто. Губернатор был на редкость обаятельным человеком — крепкий в плечах, со спокойным и мужественным лицом, которое весьма красили пышные усы.

Прежде чем приступить к делу, говорили о вещах злободневных, но отвлеченных: о большевистской провокации на Ленских приисках, закончившейся грабежами, стрельбой и трупами; об очередном скандале в Государственной думе, который устроил известный Марков-2, крикнувший с трибуны: «Русский народ в его массе не желает стать рабом иудейского паразитного племени», за что был исключен на пятнадцать заседаний; о печальном известии — гибели «Титаника», шедшего в Нью-Йорк. Одной из жертв стал знаменитый скрипач Вениамин Казарин, в свое время помогавший раскрыть в Саратове гнездо террористов.

— И еще одна грустная новость, — вздохнул Джунковский и перекрестился. — Нынче утром скончался фон Вендрих.

— Тот самый, что был гласным Думы и твоим товарищем по должности председателя попечительства народной трезвости?

— Да, его кончина меня глубоко огорчила.

— Когда похороны?

— Послезавтра на Алексеевском кладбище.

— Я уважал Николая Карловича, обязательно приду проводить его. Прямо несчастные времена настали…

Джунковский долгим взором посмотрел на Соколова и согласно кивнул:

— У меня тоже с некоторых пор возникло ощущение: словно движется что-то страшное и неотвратимое, что сомнет нас, отнимет жизни и наши, и близких. Так все переменилось в мире с началом нынешнего столетия! Я прихожу в ужас при виде того, как русский человек бежит от Христа, как колеблется Россия.

Соколов согласился:

— Народ перестал бояться греха.

— И то дело, распутать которое тебя просит Элла, — еще одно подтверждение падения нравов. Подобное преступление еще совсем недавно было немыслимо… Это ведь я советовал Элле обратиться к тебе.

Соколов согласно кивнул:

— Да, я свое обещание выполню — займусь этим безобразным преступлением.

Джунковский вздохнул:

— Я дважды вызывал с докладом о ходе расследования казанского полицмейстера Васильева. Человек он вроде толковый, дело вроде бы нехитрое, но оно у них совсем застопорилось.

— Расскажи, Владимир Федорович, как все произошло?

Джунковский доел паровую осетрину, утер уста матерчатой салфеткой и, малыми глотками отпивая янтарное «Абрау-Дюрсо», начал излагать суть возмутительного происшествия.

— В семнадцати верстах к северу от Казани расположился Седьмиозерский монастырь. Тебе не приходилось бывать в сем удивительном уголке, Аполлинарий Николаевич?

— Господь не довел!

— Представь себе: гористое место покрыто прекрасными лесами, чистейшей воды прохладные озера, множество певчих птиц — рай, да и только! Лет триста назад инок Евфимий, пришедший из Устюга, водрузил тут крест, поставил себе келью и повел отшельническую жизнь.

— Как многократно случалось, к нему потянулся народ?

— Да, Аполлинарий Николаевич, прослышав о его строгой жизни, о нестяжании, о чудесах исцеления и прочих духовных достоинствах отшельника, сюда потянулись многие, искавшие спасения от грехов мира. Так возник храм во имя Вознесения Христова и святого мученика Иоанна Белградского. Вблизи храма поставили многочисленные кельи. В 1646 году основали Седьмиозерский Богородицкий монастырь. Сюда потекли богатые пожертвования. Возле монастыря возникла и слобода Седьмиозерная.

Соколов вопросительно поднял бровь:

— Весь этот любопытный исторический экскурс имеет отношение к нашей истории?

— Безусловно! Без него не понять всей трагедии случившегося. Дело в том, что Евфимий пожертвовал в монастырь чудотворную икону Смоленской Божией Матери, которую он некогда принес из Устюга. Пред иконою по молитвам стали свершаться удивительные чудеса: прозревали слепые, вставали со своих одров параличные, дурного поведения люди избавлялись от пьянства и других пороков, благодать поселялась в людских сердцах. Множество православного народа стало притекать в обитель, многократно возросли пожертвования. Но особую славу и всеобщее поклонение в масштабах, пожалуй, всей России седьмиозерская икона Смоленской Божией Матери получила в 1654 году.

Соколов обладал прекрасной памятью и был большим эрудитом. Он заметил:

— Как же, тогда посетила Россию страшная моровая язва. Были опустошены целые города и села.

— Верно! Появилась эпидемия и в Казани. Она истребила — страшно сказать! — сорок восемь тысяч жителей. Тогда, по совершении всенощного бдения и литургии, была поднята икона Смоленской Божией Матери. Возле нынешнего Кизического монастыря святыня была встречена гражданами, со слезами отчаяния молившими Владычицу о предстательстве за них. Икона была обнесена вокруг стен Казани. Моровая язва тут же утихла. Икона стала почитаться чудотворной. Уже в 1658 году здесь возник храм во имя этой иконы. Казанский митрополит Лаврентий II установил на вечные времена ежегодное принесение чудотворной иконы из Седьмиозерской пустыни в Казань и свершение крестного хода. В течение последующих веков чудотворная икона Смоленской Божией Матери творила немало замечательных чудес, стала предметом всеобщего поклонения. Из самых отдаленных уголков России к ней на поклон стекались паломники.

Соколов, с интересом слушавший эту историю, печально покачал головой:

— И вот теперь эта почитаемая святыня исчезла…

— Это кощунственное воровство произвело на прихожан, как и вообще на всех православных людей, самое удручающее впечатление. Прошли слухи, что это предвещает конец света и прочие ужасы. Среди простого народа начались волнения, многие перестали работать и ждут конца света. Вот почему, мой гениальный друг, прошу тебя еще раз — отыщи пропажу!

— На свете нет такого преступления, которое нельзя было бы раскрыть! — Соколов повторил мысль, в истинности которой не сомневался. — Давай, Владимир Федорович, прогуляемся перед чаем.

Накинув шинели, приятели вышли в старинный, хранивший следы былого великолепия парк: мраморные статуи возле пруда, барская усадьба, широкая аллея, вдоль которой стояли столетние сосны.

На западе только что село в огненных тучках солнце. На востоке небо мертвело, краски делались все гуще. Недвижный воздух заметно холодел.

Мягко пахло мокрой опавшей хвоей и сырой землей. Возле старинной барской усадьбы сторож Буня, в прошлом знаменитый на всю Россию взломщик сейфов, обновил клумбы — они теперь выделялись правильными кругами и прямоугольниками возделанной земли.

Где-то заржала лошадь, дружно заблеяли и враз смолкли овцы, далеко в деревне лаяли собаки, и звуки в вечерней тишине разносились на всю округу.

Соколов с легкой иронией спросил:

— Говоришь, этот Васильев из Казани — толковый сыщик? Тогда почему он не сумел отыскать воров?

Джунковский шутливо ответил:

— Если бы отыскали, то нынче великая княгиня не затрудняла бы своей просьбой тебя. Искали несколько месяцев, ведь кража произошла в начале января — на Крещение.

— Не понимаю, как можно не поймать похитителя? Наверняка оставил следы…

— Сторож клянется, что, когда закрывал церковь на ночь, икона оставалась на своем месте. Но утром ее уже не было, а замок открыли отмычкой. По некоторым сведениям, похитили икону старообрядцы. Якобы она писана в пятнадцатом веке.

Соколов, заложив руки за спину, медленно шел по упругой, засыпанной хвойными иглами дорожке. Он задумчиво сказал:

— Жаль, что после похищения прошло так много времени. Уверен, побывай мы с тобой на месте преступления сразу после похищения, икона уже давно была бы на своем месте. Да что о том теперь говорить! Важнее выяснить: с какой целью похищена святыня? А если старообрядцы тут ни при чем?

Джунковский уклончиво ответил:

— Случается, что опустившиеся типы совершают кражи из церквей. Они вскрывают кружки для пожертвований, крадут свечи, богослужебные книги. Тут причина ясна — корысть. Но куда они пойдут с чудотворной, знаменитой на всю Россию иконой?

Соколов решительно сказал:

— Не исключаю, что икону выкрали по заказу. Ты сам сказал: про икону Божией Матери из Седьмиозерска идет слава как недуги исцеляющую. Представь: в богатом доме тяжело болеет молодая, горячо любимая жена. Врачи сказали, что долго ей не вытянуть. Остается надеяться на чудо. Хозяин без особых хлопот находит человека, готового за двести или триста рублей похитить и доставить заказчику икону. Что тот и делает. И сейчас наводчик стоит на коленях перед чудотворной, замаливает свой грех и просит исцеления любимому человеку.

— Сомневаюсь! — Джунковский помотал головой. — В подобных случаях болящих и расслабленных привозят к иконе, ставят свечи, совершают службы о здравии.

— А если больной находится в Харькове, Киеве, Ревеле?

— Но во многих монастырях есть особо почитаемые, чудотворные иконы.

Соколов тут же возразил:

— А если организатор преступления родился в Казани и лишь той святыне доверяет особенно?

— Не исключаю, милый граф! Как одна из версий — прекрасно.

— Но готов предложить и другие. Например, икону похитил религиозный фанатик. Или враг православия. Или…

Джунковский рассмеялся:

— Одним словом, Аполлинарий Николаевич, версий много. Но ты, мой друг, прав: время ушло, так что найти будет очень трудно. Тебе следует ехать в Казань без промедления.

Еще в Москве Соколов познакомился с новейшим путеводителем по Казани. Поэтому, сойдя с поезда в этом древнем городе, он приказал извозчику — старому, почерневшему от солнца и ветров одноглазому татарину:

— Вези на Воскресенскую улицу, в гостиницу «Европейская»!

Татарин смахнул ладонью пыль с кожаной облезлой скамейки и прищурил единственное око:

— Зор эз ба? Большой дом на Воскресенской? Это нумера «Европейский».

Так Соколов узнал, что до Казани еще не дошли мудреные слова «гостиница», «отель». Здесь все называли «нумерами».

Гостиница оказалась отвратительной. Заплатив за люкс три рубля, Соколов получил две комнаты с аляповатой мебелью, спальню, где стояла широченная кровать под немыслимым балдахином, и душ.

Приняв душ и побрившись, Соколов немедля отправился к местному полицейскому начальству.

Полицмейстером оказался веселый красавец тамбур-мажорного роста Алексей Иванович Васильев.

Он влюбленно смотрел на Соколова, долго тряс его руку, приговаривая:

— Такая честь, такая радость! Не верится, самого Соколова вижу. Мне Джунковский о вас много говорил. Такая честь…

Сыщику сразу бросилась в глаза особенность: руки полицмейстера были грубыми, под ногтями въелась какая-то чернота, какая бывает у паровозных машинистов.

Когда Соколов объяснил цель своего приезда, лицо полицмейстера сделалось печально-задумчивым.

— Говорите, государь возмущен? — Пожал плечами. — Не понимаю! Какие-то сплошные, право, предрассудки. В наш просвещенный век — и нате вам, шум из-за чудотворной.

Как и ожидал Соколов, местные пинкертоны никаких серьезных следственных действий не предприняли. Даже за церковным сторожем не установили наблюдения.

Соколов долго слушал полицмейстера, важно рассуждавшего о «народной серости» и «диких предрассудках». Терпение его наконец иссякло. Гений сыска задумчиво покачал головой:

— Ты, Алексей Иванович, хоть имеешь чин седьмого класса — надворного советника, но напоминаешь мне наивного младенца. Кому нужны твои рассуждения? Государю, Елизавете Федоровне? Или тысячам православных, искренне верующих людей, к которым, кстати, я и себя причисляю? Я приехал с единственной целью: отыскать святыню. А ты толкуешь — «серые предрассудки».

Полицмейстер поерзал в кресле, глубоко вздохнул:

— Виноват, значения не придали! Думали: «Икон много, подумаешь, одна пропала!» А тут — до государя дошло, в газетах пишут. Тарарам какой-то! Впрочем, мы кое-что сделали. Вот, извольте взглянуть, Аполлинарий Николаевич, дело о похищении завели. — Полицмейстер влез в громадный сейф, достал папку. — Извольте видеть, кроме протокола допроса Фаддея Огрызкова…

— Кто такой?

— Сторож! Вот, кроме протокола этого изъяли и сохранили вещественное доказательство — замок, вскрытый отмычкой.

— Откуда такая уверенность — отмычка?

— А вот извольте взглянуть, в замке находится бородка. Это от воровской отмычки! А вот и фотографии места преступления — шесть штук.

Соколов внимательно оглядел «вещественные доказательства» и решительно заявил:

— Никакого взлома не было.

Полицмейстер Васильев ничего не возразил, лишь горестно вздохнул, заламывая длинные пальцы:

— Как это мы недоглядели? Нет, право, это ужасно. Соколов усмехнулся:

— А почему не споришь со мной? Обычно начинают возражать, приводить «доказательства» своей правоты.

Полицмейстер завел глаза к лепному потолку, на котором висела богатая золоченая люстра:

— С гением сыска может спорить только ограниченный человек… Я очень уважаю ваш талант, Аполлинарий Николаевич. Извольте видеть, у нас редко стоящие преступления совершаются, вот благодушие и появляется. Виноват, право!

Соколов рассмеялся:

— Нет, Алексей Иванович, ты точно — малое дитя в мундире! Мы сейчас поедем арестовывать и допрашивать сторожа Огрызкова. Возьми с собой писаря, двух полицейских для проведения обыска.

— Да, да! Фотографа тоже взять?

— Если только тебя сфотографировать на фоне церкви с замком в руках: фото повесишь на стене, дабы впредь не допускать подобных оплошностей. Сегодня фотограф не нужен. Нужны понятые.

— Этих найдем на месте. А ведь о стороже самые лестные отзывы: пьет лишь по большим праздникам, ни в чем дурном не замечен.

Соколов сказал:

— Этот вор по случаю. Кому-то очень понадобилась именно эта икона, сунули приличные деньги, соблазнили сторожа. И еще, Алексей Иванович, могу сделать два предсказания. Первое из области психологии: сторож пространно повторит свои показания почти слово в слово. Будет говорить больше, чем ему могло быть известно. В результате сам запутается в своих показаниях. И второе: сторож последние дни тратил большие деньги, приобретал пустяковые, ненужные вещи. Это станет серьезными уликами.

Полицмейстер мотнул головой, дескать, скоро убедимся: гений сыска Соколов всегда прав!

Когда вышли на улицу, полицмейстер вдруг сказал:

— Аполлинарий Николаевич, подождите минуту! Сейчас заведу… — И он отправился в большой хозяйственный двор, принадлежавший полиции и примыкавший к ее зданию.

Через минуту-другую Соколов понял причину, по какой руки полицмейстера имели пролетарский вид. Сначала в глубине двора раздалось жуткое тарахтение, потом громовые звуки, напоминавшие кашель больного бронхитом. И вот из ворот выкатился изящный автомобиль, покрашенный в два цвета: смолянисто-черный и слоновой кости. За руль, натянув на лицо очки и шлем, держался сам… полицмейстер. Рядом с ним на одном сиденье, обхватив друг друга, сидели какой-то скромный чиновник с облезлым портфелем, оказавшийся писарем, и средних лет с выгоревшими бровями полицейский. Еще один полицейский, с торчащими как палка усищами, стоял на подножке, вцепившись в дверцу:

Верх, по случаю хорошей погоды, был опущен. Авто лихо подрулило к Соколову. Стоявший на подножке полицейский, видимо загодя наученный, соскочил на землю и с торжественной подобострастностью распахнул перед гением сыска заднюю дверцу.

— Милости просим! — захлопнул за Соколовым дверцу и хотел было вновь забраться на подножку.

Соколов воспротивился:

— Садись рядом со мной!

Полицмейстер поморщился:

— Народ мне избалуете, Аполлинарий Николаевич! И с подножки не свалится, они у меня привычные. Так говорю, шельмецы?

— Так точно, ваше благородие! — дружно загалдели полицейские.

…Через мгновение впавший в кураж полицмейстер, желая показать свое бесстрашие, гнал по пыльной казанской дороге, пугая кур и прохожих, которые едва успевали выскакивать из-под колес. Стаи собак с бешеным лаем бросались на невиданное железное чудовище. Автомобиль аэропланом взлетал на ухабах. Полицмейстер, рискуя откусить себе язык, поворачивал голову и кричал Соколову:

— Американский! Марки «Студебеккер». Три тысячи пятьсот рублей отдал. Шесть цилиндров — сила! Стартер самый совершенный — электрический. Шофера не держу, сам люблю водить. — Резко крутанул руль, погрозил вслед какой-то старухе кулаком: — Куда, старая ведьма, лезешь! — и вновь добавил газу.

Семнадцать верст по ухабистой дороге пролетели молниеносно — минут за двадцать.

Тормоза издали скрежещущий звук, какой, возможно, издают в аду грешники, грызущие раскаленные сковороды, и автомобиль остановился возле кирпичных арочных ворот.

Писарь вывалился на дорогу, его мутило. Извиняющимся тоном сказал:

— Словно в бурю по морю, уболтало.

— Это у тебя, Расщупкин, малокровие! — наставительно заметил полицмейстер.

Тут же собралась ватага мальчишек. Усатый полицейский был оставлен для охраны транспортного средства. Он погрозил мальчишкам пальцем:

— Коли кто дотронется до авто, в полицию заберу! Угроза была страшной — мальчишки на минуту притихли.

Процессия вошла в ворота и у старинной невысокой церкви остановилась. Полицмейстер сказал:

— Извольте видеть, Аполлинарий Николаевич, замок, в котором осталась бородка от отмычки, висел вот тут. Сторож нашел его открытым. А, вот он, прохиндей, сам явился не запылился. Давай, Фаддей Огрызков, рассказывай господину полковнику, как дело было!

Соколов увидал крестьянского вида тщедушного мужичка, с жидкой, неопределенного цвета бородкой, выцветшими хитрющими глазками, в синей навыпуск шелковой рубахе. На коротких ногах блестели новой кожей сапоги. Мужичок содрал с головы круглую поярковую шляпу, завел глаза к небу, угодливо, словно по писаному, затараторил:

— Ваши благородия, извольте доложить всю истинную правду. — Мужичок помял в руках шляпу, набрал в легкие воздуху и быстро продолжил: — Вся история случая, когда жулики совершили взлом, началась на Крещение с обнаружения мною вскрытого замка. Утром, пробудившись, простите за извинение, по собственной нужде, я пошел взглянуть на порядок. Вдруг себе замечаю: замок валяется возле дверей, а двери оные в храм приоткрыты. У нас и до того были беспокойные слухи, что завелись жулики. Я, сейчас умереть, бросился, как положено, проверить: зачем замок сломан, а двери открыты? Как вошел в храм, так дух и замер: там повсюду в изобилии на полу валяются священные книги и иконы, со стен снятые. Вот чтобы сейчас мне умереть, так и валяются. Хорошо хоть, что стекла на киотах сохранились и все в целости. Думаю себе: что-то здесь нехорошо, кто-то, должно быть, набезобразил. И побежал я заявлять… А что чудотворную утащили эти жулики, чтобы пропасть им, это я уже позже прознал, когда следствие приехало и все иконы по местам развесили. А чудотворной на месте нет как нет. Все обшарили, чтоб сейчас мне умереть, а чудотворной не обнаружили. Это фулюганы безобразили, вот и припрятали. Надоть еще бы поискать, тогда, глядишь, и найдем.

Соколов сочувственно покачал головой:

— И впрямь несчастье! За такие, Фаддей, переживания тебе платят, поди, гроши?

Сторож обрадованно затрещал:

— Это вы, ваше благородие, человек умный и потому понимать можете. Служу денно и нощно. И убери, и протри, и подмети, да еще от жулья охраняй, и всего за три рубли в месяц. Одна эксплутация личности!

— А прохаря хорошие оторвал! Не жмут?

Сторож выставил ногу, покрутил ей и с некоторой гордостью произнес:

— Сапоги самый раз, со скрипом и сшиты по ноге!

Соколов прищурил глаз:

— Небось пятерку содрали?

Сторож замахал руками:

— «Пятерку»! За пятерку нынче и чихнуть не пожелают. Восемь рубликов не хотите?

— А еще чего приобрел? Ну, рубаху, это я сам вижу. А покрупней? Лошадку, скажем?

Сторож вдруг что-то смекнул, заметно побледнел, губы затряслись.

— Не-ет, лошадку не…

— Да и то, ты не пашешь, не жнешь — деньжата и без того водятся.

Вокруг стал собираться народ, шедший на богомолье. Соколов сказал:

— Что же ты нас на вольном ветре держишь? Приглашай в дом…

— Извольте, ваши благородия, милости прошу…

Около порога был набросан какой-то мусор. В сенях валялось пустое ведро, чугунки, мешок, чем-то набитый. В углу стояла широкая лавка. На высокой печи лежали какие-то тряпки и свешивалось лоскутное одеяло. Соколов подумал: «Господи, какая беспросветность! Такого и Сахалин не испугает, он уже себе сам создал каторжную жизнь».

Несмотря на теплую сухую погоду, окна были закрыты. Между окон лежала с зимы вата, на ней валялись дохлые мухи. В нос бил кислый, застоявшийся запах.

Полицмейстер строго сказал:

— Доставай икону, куда спрятал?

Сторож нахраписто возразил:

— Ищите, никакой иконы нет! Только что вот мои в красном углу. Если нужны вашим сиятельствам, можете, это, забирать. Ишь, «куда спрятал»!

Соколов приказал:

— Садись сюда, на скамейку! Гляди мне в глаза, отвечай и не ври: где взял деньги на новые сапоги?

Сторож быстро, как давно обдуманное, отвечал:

— Прислал брат, в деревне под Вологдой живет.

— Когда ты, Фаддей, готовил воровство, то плохо его продумал. Как жулики могли открыть замок, если бородка отломилась от отмычки и осталась в замке?

— Не могу знать! — Сторож потупил взгляд в пол. — Об том надо жулье спрашивать.

— А я знаю. Ты сначала открыл замок своим ключом, а уж потом засунул отмычку и отломил бородку.

Сторож упрямо помотал головой:

— Не могу знать! Не отламывал…

— Если воры влезли за чудотворной иконой, то зачем им понадобилось валить на пол книги и снимать со стен все иконы подряд?

— Не могу знать, сейчас умереть! Фулиганили, потому как жулики.

— Если бы ты служил в полиции, то хорошо бы знал, что неопытные похитители того, что сами охраняют, часто делают этот и подобные трюки. Например, измыслив кражу, злоумышленник хочет очевидней доказать, что сюда действительно забирались воры. С этой целью он с наивностью ребенка разбрасывает предметы и вообще производит беспорядок, какой не сделает ни один вор. Все это ты повторил в церкви. Признавайся, облегчи свою судьбу: где чудотворная икона Смоленской Божией Матери?

Сторож долго сопел, вздыхал и, наконец, выдавил:

— Не могу знать! Только на меня мораль пущаете…

Соколов рукой поднял за подбородок голову сторожа, сурово резанул его взглядом и строго сказал:

— Северное сияние любишь?

— Не могу знать…

Соколов изумился:

— Не знаешь?! Это большое упущение в твоей скудной жизни. Что делать, придется за казенный счет командировать тебя. Поедешь в Нерчинск любоваться красотою северного неба, а заодно кандалами бренчать и тачку катать.

В это время полицейский, делавший обыск, протянул Соколову два рубля мелочью и почтовую квитанцию:

— Спрятаны были, ваше сиятельство, под бумажкой в поставце!

Соколов взглянул на квитанцию, широко улыбнулся:

— Надо же, Фаддей, ты получаешь трешник в месяц, а своему братцу Ивану Огрызкову в деревню Хлюстово Вологодской губернии отправляешь денежный перевод — сто рублей. Деньги не шуточные! И чтобы никто из знакомых не узнал о переводе, нарочно едешь в Казань. А нам говорил, что тебе брат помогает.

Полицмейстер радостно хлопнул в ладоши:

— Вот, любезный воришка, ты и попался!

Сторож прогундосил:

— Сейчас умереть, ничего не знаю!

Полицмейстер возмутился:

— Ну, Огрызков, ты глупец и нахал! Тебя приперли к стене, а ты свое долдонишь: «Не знаю, не знаю…»

— Я деньги на дороге нашел — сто пятьдесят рублей.

— Сказки будешь рассказывать, лежа на нарах! — в тон гению сыска сказал полицмейстер. Вопросительно посмотрел на Соколова: — Куда его?

— В Ниццу, под пальмы на Лазурное побережье!

Полицмейстер расхохотался:

— В кутузку подлеца!

— Разумеется!

— А тут мы устроим основательный обыск, я пришлю полицейских…

— Бесполезно! Коли гужуется вовсю, стало быть, икону отдал, деньги получил. Похоже, что и впрямь сто пятьдесят рублей отвалили этому святотатцу.

Полицейский достал из кармана веревку, проворчал на сторожа:

— Повернись спиной, спеленаю тебя нежно, как младенца!

Полицмейстер махнул рукой:

— Не надо! Засунь его в багажник, а шину оттуда переложи в салон, на заднее сиденье. — Просяще посмотрел на Соколова: — Аполлинарий Николаевич, вы позволите вас пересадить вперед?

(Замечу, что более комфортными считались места на заднем сиденье.)

Соколов отвечал:

— Конечно, Алексей Иванович!

Полицейские стали запихивать несчастного в багажник.

Соколов решил сделать последнюю попытку:

— Признавайся, Фаддей, кому отдал икону? Скажи правду, тогда хоть и выпорю, зато отпущу на все четыре стороны…

Сторож тупо помотал головой:

— Воля ваша, только не могу знать!

Соколов не сдержался:

— Ну и болван! Неужели ты думаешь, что я не найду икону? Нет, право, башка твоя пустая.

Сторож ничего не ответил, лишь перекрестился и безропотно залез в полукруглый ящик, подтянул колени к груди.

Снаружи багажник закрыли висячим замком.

Когда отъезжали от монастырских ворот, подлетела на всем скаку коляска, запряженная парой. Из нее выскочил полицейский поручик. Он вытянулся перед полицмейстером:

— Господин полковник, вам пакет от Михаила Васильевича!

Полицмейстер разломил сургучную печать, вытащил прямоугольный плотный лист. Прочитал и с улыбкой обратился к Соколову:

— Наш губернатор Михаил Васильевич Стрижевский приглашает вас, Аполлинарий Николаевич, на званый ужин по поводу вашего прибытия! Ужин имеет быть в ресторане «Славянский базар», что на Большой Проломной улице. — Мечтательно потянулся. — Ух, гульнем нынче во всю ширь!

Как всякий приличный полицейский, он любил выпить в хорошей компании.

Вечером в «Славянском базаре» было весело, шумно, пьяно. Губернатором оказался полный здоровья, корпулентный генерал. Он приказал никого посторонних в зал и кабинеты не впускать. Зато высший свет Казани блистал во всей своей красе.

С румяного лица губернатора не сходила улыбка.

Вместе с Соколовым он стоял около входных дверей в зал и знакомил знатного гостя:

— Аполлинарий Николаевич, позвольте представить вам — камергер, действительный статский советник Сергей Сергеевич Толстой с супругою. Сергей Сергеевич — губернский предводитель дворянства.

Почтенный муж в лентах и звездах, сиявший громадной лысиной, важно наклонял голову:

— Очень рад…

— Председатель губернской земской управы Петр Иванович Геркен с супругою… Управляющий казенной палатой действительный статский советник Карл Александрович Штенгер с супругою… Инспектор тюремного отделения действительный статский советник Александр Никитич Рябчиков без супруги…

Соколов в силу своего гигантского роста на всех глядел сверху вниз, каждому улыбался, а у местных дам вызвал истинный переполох. Каждая из них с вожделением глядела на атлета-красавца и грешно вздыхала: «Господи, лучше одну ночь с графом Соколовым, чем всю жизнь с моим несчастным мужем!»

И дамы были совершенно правы: женская интуиция никогда не подводит!

Наконец все сели за громадный, поставленный буквой «П» стол. Он был украшен цветами, трещал от напитков и холодных закусок.

Шестеро лакеев (про слово «официант» здесь еще не слыхали) продолжали подносить бутылки дорогого вина, запотелые графинчики с водкой. Посреди стола жирно блестела глыба паюсной икры, нежно розовел балык. Янтарные лангусты лежали на большом блюде в оформлении зеленью.

Губернатор поднялся с бокалом шампанского. Все знали его страсть к произнесению утомительных тостов и доблестно терпели, как терпит пациент с раскрытым ртом, придя к дантисту.

Губернатор, испытывая наслаждение от торжественности момента и собственной значимости, произнес:

— Милостивые государыни и государи! Мне выпала высокая честь выразить вслух волнующие всех нас чувства. Но можно ли претендовать на исчерпывающее освещение достоинств лица, в честь которого мы собрались все тут? Уверен, что сделать сие нет возможности. Ибо нынче мы приветствуем гордость великой России, любимца государя императора Николая Александровича, гения своего нелегкого поприща Аполлинария Николаевича графа Соколова. — От избытка чувств голос губернатора перешел было на фальцет, но он справился с волнением и продолжал: — В этом зале собрались самые значительные люди губернии, самые очаровательные дамы. То есть люди самые просвещенные и житейски опытные. Мы умеем ценить достоинства людей. И в едином сердечном порыве позвольте сказать: за атлетическое ваше здоровье, за ваши успехи на благо великой империи, за ваше многолетие и беспредельное счастье, Аполлинарий Николаевич!

Все дружно грянули:

— Ура!

Раздался звон бокалов. Выпили с удовольствием.

Всем хотелось высказать любимцу государя, знаменитому сыщику свой восторг. Тосты следовали один за другим.

Губернатор, расчувствовавшись до слез, хотел обнять Соколова, но никак не решался. Он сказал ему:

— Граф, вы — настоящий герой! Про вас ходят легенды. Скажите, это правда, что вы раскрыли все до единого дела, которыми занимались?

— Правда.

— Неужели раскроете дело с похищением чудотворной?

— Обязательно!

— Вот это и есть совершенное чудо!

Супруга губернатора, дама со следами былой красоты на дебелом лице, затянутая в шелковое платье, готовое вот-вот треснуть по всем натянутым швам, набралась храбрости и обратилась к Соколову:

— Позвольте полюбопытствовать, Аполлинарий Николаевич, вы давно последний раз видели государя?

— Недели две назад я был в Царском Селе. Мы занимались с наследником гимнастикой.

Губернаторша выкатила глаза.

— Надо же! — Почти шепотом: — Правду говорят, что Григорий Распутин изнасиловал няню царских детей Марию Вишнякову?

Соколов улыбнулся:

— Не могу знать, ибо не присутствовал при этом волнующем умы событии. Слух, правда, ходит.

Губернатору не нравилось, что ему не дают поговорить со знаменитым гостем. Он отодвинул локтем супругу и обратился к Соколову:

— А как здоровье Петра Аркадьевича? Мы со Столыпиным бо-ольшие друзья!

— С Петром Аркадьевичем последний раз виделись в Зимнем дворце на Рождество.

— Скажите ему мой поклон!

Тем временем полицмейстер Васильев изрядно выпил, а в этом состоянии он делался несколько дидактичным и азартным в разговоре. Зная эту его особенность, губернатор приказал полицмейстеру сидеть в дальнем конце стола. Тот доблестно терпел. Но ему страстно хотелось поспорить с Соколовым, перед которым сейчас не ощущал страха. И чем больше он пил, тем это желание становилось неотступней. И вот наступил момент… Полицмейстер, подняв бокал, через весь зал двинулся к Соколову. Уже на подходе на весь зал сказал:

— Граф, а вы сегодня совершили ошибку. Я уверен, что этот несчастный сторож не виноват — ни в чем!

— Ну так нашел бы, Алексей Иванович, виновного! Времени у тебя было достаточно.

Полицмейстер, не слушая, продолжал речь, стоя в трех шагах от Соколова и заметно покачиваясь:

— Он слишком робок и глуп, чтобы украсть чудотворную икону. И ему она не нужна-с. Ну зачем она ему? В замке бородка отмычки? Ну и что? Тьфу! «Полицейский вестник» в каждом номере печатает подобные промашки неопытных воров? Вот-вот! У нас, граф, случай обратный. Похитители — люди хитрые, страсть какие хитрые. — Помотал головой. — Они все-все тщательно обдумали. Да-с! Замок, того, вскрыли, а потом нарочно отломили бородку. И с этой же целью раскидали по церкви иконы. Пусть, дескать, на сторожа думают. А то я бы да-авно его, того, под микитки и за эту, за решетку. У меня быстр-ро! Не забалуешь! Пр-равильно говорю, господа?

Соколов насмешливо спросил:

— Но откуда у сторожа деньги?

— Как — откуда? — округлил глаза полицмейстер. — Жулики нарочно подбросили. Сторож говорит правду. Вот столечко, — сделал щепоть, — не врет. Но, — поднял палец вверх, — из уважения к вам, граф, мы его отправим на каторгу. На десять лет! Правильно, господа?

Губернатор надул щеки:

— Пошел на место, оратор!

Полицмейстер в изумлении открыл рот.

Паузой воспользовался губернский предводитель. Он вскочил из-за стола, крикнул:

— Господа, предлагаю выпить за здоровье государя императора и отправить ему приветственную телеграмму от имени всех присутствующих!

По залу прокатилось дружное:

— Ур-ра! Телеграмму! Поздравление с грядущим столетием Бородинской битвы!

И в этот момент в тужурке с золотыми пуговицами появился почтальон. Отыскав глазами Соколова, он направился прямо к нему:

— Приятного аппетита! Простите за беспокойство. Вам, ваше сиятельство, правительственная телеграмма, — и протянул сиреневый бланк.

При слове «правительственная» все в зале замерло, перестало разговаривать, дышать, стучать вилками.

Соколов под десятками наведенных на него глаз распечатал телеграмму, прочитал, хмыкнул, но ни один мускул не дрогнул на лице сыщика.

Соколов за свою богатую приключениями жизнь пережил много различных ощущений, но подобное он чувствовал впервые: это было недоумение и оскорбленное самолюбие, замешанные на несправедливости. Он совершенно отчетливо определил для себя: сторож Огрызков — преступник, участник похищения православной святыни. И вот эта странная депеша…

Соколов свернул сиреневый бланк, убрал в карман. Повернулся к губернатору:

— Когда ближайший поезд на Москву?

— В шесть сорок пять утра. Что-нибудь случилось?

— Без меня в старой столице государственное устройство рушится. — Обратился к полицмейстеру: — Алексей Иванович, прикажи из тюрьмы выпустить сторожа. Получается, что ты прав…

Полицмейстер широко улыбнулся, многозначительно подмигнул губернатору и вдруг хлопнул себя по лбу:

— Ой, я забыл его вынуть из багажника! Небось перепачкал мне его, паскудник. Ну, да сам и вымоет.

Банкет продолжался.

События и впрямь приняли фантастический характер. В тот день, когда Соколов отправился в Казань, дежурный доложил Джунковскому:

— Находящийся под стражей за ряд вооруженных ограблений Леонид Кораблев подал прошение.

Джунковский недовольно поморщился:

— Мне зачем знать это?

— Кораблев просит о незамедлительной встрече с вами, Владимир Федорович…

— Что? А с царицей Клеопатрой он не желает встретиться?

— Нет, только с вами. Вот его прошение: «В газетах прописано про чудотворную из Казани, так это я ее умыкнул и знаю, где лежит. Следствию говорил я, что будто сжег чудотворную, а на самом деле нет, а следователь меня не слушал и в протокол не писал. Я говорил о том и тюремному священнику отцу Николаю, и его водили и показывали, но мною никто не интересуется. Я отдам вам, господин губернатор, чудотворную, только поклянитесь на распятии, что за это вы меня на все четыре стороны освободите и обещаете денег двадцать рублев. Руку к сему приложил Ленька Кораблев».

Джунковский сначала удивился, потом задумался. Он посмотрел на адъютанта:

— Я что, должен марать свой мундир, вступая в торговлю с этим типом?

Адъютант осторожно заметил:

— Но этот Кораблев заявил, что только вам, Владимир Федорович, он верит и вручит икону. Под условие освобождения… И пригрозил: «Коли губернатору икона не нужна, царю писать стану!»

— Что числится за ним?

— Три вооруженных нападения, один труп.

Джунковский задумчиво прошелся по кабинету. Встал у окна. Перед ним лежала оживленная Тверская улица с ее многочисленными пешеходами, пролетками, грузовыми подводами, красочными и аляповатыми вывесками. Не поворачиваясь, сказал:

— Пусть ко мне явится отец Николай Смирнов.

Часа через три, тяжело дыша, утирая пухлой ладонью с чела пот и оправляя на груди большой серебряный крест, в кабинете Джунковского появился отец Николай. Ему было чуть больше тридцати лет, телом он был грузен, лицом кругл и румян.

Джунковский начал без предисловий:

— Куда это вас водил заключенный Кораблев?

Священник, еще больше покраснев, потупил очи:

— Счел долгом, с риском для жизни своей, узнав, что чудотворный образ Смоленской Божией Матери падший грешник желает возвернуть, посетил конспиративную квартиру.

— Ну?! — Джунковский налился гневом.

— Если по порядку сказать, — заторопился отец Николай, — то оный затворник Кораблев смутил меня вяканьем, дескать, отдам чудотворную… потому как… на свободу желает. Мне корпусной дежурный передал, что Кораблев жаждет видеть меня. Я приказал доставить его в комнату свиданий. Тут он мне и глаголет: «Чудотворную, о которой в газетах пропечатано, я похитил!» Я увещевал его и стращал будущего судилища ужасами. И разбойник сотерзался страхом и рек: «В день субботний, в пору вечернюю, заходите в трактир Жолтикова, что наискось от входа в Миусское кладбище, спросите Ваньку Хлюста. Ваньке скажите, дескать, я приказал предъявить чудотворную. Он вас удовольствует». И взял с меня честное благородное слово, что наш уговор стану хранить в тайне. И еще пугал, что икону сожгут, коли на все злодеевы условия не согласимся.

— И что?

— Ревнуя об обретении чудотворной, я решился. Едва пришел в трактир и стал спрашивать Ваньку Хлюста, сразу же ко мне двое неизвестного вида мужчин подошли. Вывели меня на улицу, поставили в тихой подворотне. Молвят: «Чудотворная у нас на квартире поблизости. Не сомневайтесь, батюшка, в вашей безопасности, но позвольте, для порядку и чтобы вам не волноваться, повязку на глаза положить». Готовый на всякие скорби, аз, раб Божий, смиренно согласился. Наложили мне повязку, яко слепцу незрячему, усадили на какую-то пролетку, но вскорости выгрузили, спустили под руки по ступенькам и повязку сдернули. Узрел я воочию чудотворную икону Смоленской. Так и стоит перед моим умственным зраком: старинная, покоробленная, с углами обветшалыми, а в месте прикладывания — углубление пробитое.

— И как вы поступили?

— Осенил себя крестным знамением и приложился.

— Почему я об этой встрече узнаю от преступника?

— На другой день устным рапортом я подробно доложил о своем путешествии опасном господину тюремному инспектору, а тот, изрядно вас страшась, делу хода не дал.

Джунковский холодно сказал:

— Удивлен вашим легкомысленным поведением. Впредь такие шаги самостоятельно не предпринимайте, — и повернулся к дежурному: — Срочно отправьте Соколову в Казань от моего имени телеграмму: «Нахождение чудотворной установлено тчк Возвращайтесь срочно». Он здесь будет вести расследование.

— Слушаюсь!

Дежурный отправился выполнять приказ.

На склоне лет своих, в самых тягостных условиях большевизма, пережив тюремные заключения, Джунковский создал интереснейшие «Воспоминания». Они вышли в двух томах и увидели свет лишь в 1997 году. Джунковский, вспоминая историю с чудотворной иконой, писал: «Я высказал и тюремному инспектору, и священнику мое неудовольствие по этому поводу, находя недостойным для сана священника быть орудием шайки темных личностей… Я запретил отцу Николаю продолжать принимать какое-либо участие в этом деле. Зная же, что великая княгиня Елизавета Федоровна принимала очень близко к сердцу все дело о похищении иконы, я поехал ей доложить об этом случае. Великая княгиня полагала, что вполне возможно, что икона не была сожжена, а продана старообрядцам, как некоторые полагали, а потому придала значение показаниям Кораблева, который именно и утверждал это. Через некоторое время великая княгиня направила ко мне игуменью Казанского монастыря Варвару вместе с монахиней, очень хорошо знакомой с иконой, которая дала мне подробные сведения об иконе, размере ее, иконописи и т. д.».

Дело опять зашло в тупик.

Слух об исчезнувшей иконе получил громкую огласку. Многим хотелось отличиться в ее розыске.

Бывшие друзья Григория Распутина, а теперь злейшие завистники и враги — иеромонах Илиодор из Царицына и епископ Гермоген, сосланный в один из отдаленных монастырей, обратились с письменной просьбой к Джунковскому: «Многоуважаемый Владимир Федорович! Покорнейше просим устроить нам свидание с Кораблевым. Наша цель — отъять у злоумышленников православную святыню».

Джунковский разрешил свидание одному Илиодору. Тот, придя в камеру, убеждал Кораблева:

— Помогите, сударь, отыскать пропажу. В этом случае обещаю вам свое заступничество перед государем! И от себя лично пожертвую вам деньгами.

Преступник загадочно заводил глаза под потолок, что-то мычал невнятное, но дела не предлагал.

Илиодор пошел из тюрьмы прямиком к Джунковскому. Цинично заявил, осклабив зубы:

— Да что мы добиваемся этой иконы! Губернатор удивился:

— Как — что? Православная святыня! Народ ропщет…

— Вот я и говорю: поручите мне, я за хорошие деньги закажу копию — лучше прежней будет.

Джунковский от возмущения аж задохнулся:

— Как? Лучше прежней?

Он нажал кнопку электрического звонка. Вбежал дежурный:

— Вызывали, ваше превосходительство?

Джунковский ткнул пальцем:

— Спусти с лестницы этого типа в рясе. И чтобы впредь я его никогда тут не видел!

…Через мгновение приказ был в точности исполнен.

Как круги по воде от брошенного камня, так история пропавшей иконы обрастала новыми слухами. Сам государь стал требовать еженедельных докладов о ее розыске.

Преступник Кораблев вновь обратился с просьбой:

— Пусть губернатор выслушает меня! Только ему открою всю правду.

Джунковский вспоминал:

«Я приказал тогда доставить его ко мне в губернаторский дом с конвоем и принял с глазу на глаз, чтобы дать ему возможность высказаться совершенно откровенно. За время существования губернаторов это был первый случай, что арестант ссыльно-каторжного разряда, не отбывший лаже еще кандального срока, вошел в кабинет губернатора.

Кораблев мне рассказал целую историю, как икона была продана старообрядцам и что, по его сведениям, она в то время должна была находиться в селении Кимры Тверской губернии… Он говорил очень много, но связать все было трудно».

Джунковский сказал Соколову:

— Скоро ты напрямик займешься этим делом!

— Меня это мало бы трогало, — сказал сыщик, — если речь не шла бы о православной святыне и если бы я не дал слово Елизавете Федоровне.

И вдруг о Соколове словно забыли. Его по непонятной причине из дела поисков иконы исключили. И это казалось весьма странным.

Деятельный Джунковский был полностью погружен в свои дела — мелкие и крупные. Сначала участвовал в открытии выставки по воздухоплаванию в Техническом училище. При этом Джунковский мужественно поднялся в воздух на хрупком аппарате, который пилотировал Сергей Уточкин. В эти же дни пришлось организовывать приют для отбывших тюремное наказание и нуждавшихся в помощи. Этот приют открылся в деревне Лачикино Клинского уезда. И тут же пришлось срочно выехать в Петербург. Там чины лейб-гвардейского Преображенского полка в воспоминание двухсотлетия Полтавской битвы открыли памятник Петру I. Он был сооружен перед казармами на Кирочной улице. Присутствовал и сам государь. И почти в тот же день арестовали опасного убийцу Ивана Журавлева, и тут не обошлось без участия московского губернатора… Вскоре приспело открывать первый крестьянский приют близ станции Быково, закупать для него все необходимое.

Везде нужен был хозяйский глаз губернатора, его участие и заботы, а порой и вклад личных средств.

Жизнь была хлопотливой. Дело о похищенной иконе ушло как бы в тень.

Соколов встретился с Джунковским на кладбище Алексеевского монастыря, что на Верхней Красносельской. Хоронили фон Вендриха.

Отзвучали прощальные речи, гроб опустили в землю. Заплаканная жена, вся перетянутая черным платьем, священники в облачениях, равнодушно переговаривающиеся знакомые и сослуживцы усопшего двинулись к выходу по дорожке, усыпанной свежим желтым песком.

Джунковский взял под локоть Соколова. Он был одним из немногих, кого эта смерть глубоко опечалила. Всякие слова о бренности существования сейчас были бы пошлыми. Друзья миновали домик смотрителя и молча вышли из полукруглой кирпичной арки на Красносельскую.

Соколов вдруг спросил:

— Ну что, отыскали чудотворную икону?

Джунковский вздохнул:

— Ох, не до иконы теперь! Садись, Аполлинарий Николаевич, в авто, поехали ко мне. Я с тобой хочу посоветоваться в связи с двадцать восьмым мая… А потом поедем куда-нибудь вместе, пообедаем. Согласен?

Заметим, что 28 мая ожидалось прибытие в Первопрестольную государя с наследником цесаревичем и великими княжнами Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией Николаевнами. Принимались самые серьезные меры по обеспечению безопасности.

Автомобиль, фыркнув вонючим сизым газом, пугая лошадей, тащившихся на кондитерскую фабрику братьев Абрикосовых, рванул к центру города, на Тверскую.

Приехав к себе, Джунковский сразу попал в круговерть многочисленных и, как каждому просителю казавшихся, неотложных дел. Дежурный внес на рассмотрение и подпись кипу бумаг, в приемной томились посетители.

Соколову надоело ждать. Он нетерпеливо сказал:

— Ну, что с иконой?

Джунковский хлопнул себя по лбу:

— Ах да! Не сейчас, я тебе в свое время скажу. Столько дел, сам видишь! Я ведь не Синод, чтобы церковной утварью заниматься. Забудь, пожалуйста, про этого Кораблева и про эту икону. Договорились? — Резко перевел разговор на другую тему: — Я сейчас сделаю самые неотложные дела, и мы с тобой отправимся в трактир Егорова, будем слушать Вагнера на балалайках и есть любимых тобою копченых угрей.

Соколову стало ясно: губернатор что-то недоговаривает. Соколов произнес:

— Да, Владимир Федорович, это твое дело: искать пропажу или не искать.

Джунковский вздохнул:

— Половину дела мы сделали: преступник наказан.

Соколов усмехнулся:

— Если этот негодяй Кораблев и впрямь покусился на икону, то жизнь его не стоит веревки, на которую следовало бы вздернуть негодяя. Но я не очень уверен, что именно Кораблев причастен к пропаже. — Заметив на лице Джунковского неудовольствие, с расстановкой добавил: — Ну да ладно! Не стану говорить поперек батьки…

Джунковский рассмеялся:

— Правильно! Как это у Шекспира про дела, которые не снились и мудрецам?

…Через несколько минут они входили в знаменитый трактир Егорова, что располагался на Манежной плошали напротив «Национальной» гостиницы.

Черная икра была свежей и малосольной. В тот вечер она особенно хорошо шла под «Смирновскую № 21».

Казалось, что история с похищением православной святыни навсегда покрылась мраком неизвестности.

Наступил радостный для всех русских людей день — 28 мая 1912 года. В Москву прибыл государь со своей августейшей семьей. Сюда же приехали почти все особы императорского дома. Прибыли воинские эшелоны от гвардейских частей для участия в торжестве открытия памятника Александру III.

Около часу дня на Николаевский вокзал съехались все, кому надлежало первыми встретить государя. Народ, обожавший монарха, густой непрерывной толпой собрался по всему пути следования самодержца. Лома были украшены флагами и транспарантами.

На платформе в праздничных мундирах выстроился почетный караул от 1-го лейб-гренадерского Екатеринославского императора Александра I полка со знаменем и хором музыки на правом фланге.

Соколов стоял скрестив на груди руки, а его сосед — молодой, женоподобный красавчик Феликс Юсупов — рассказывал петербургские светские сплетни.

Вдруг Соколов заметил медленно идущую вдоль перрона великую княгиню Елизавету Федоровну. Соколов молча поклонился ей.

— Граф, — тихо произнесла Елизавета Федоровна, — вы не уважили мою просьбу. — Помедлила, исправилась: — Эта просьба всех истинно верующих православных людей. Ведь беда случилась на Крещение Господне. Столь долгий срок минул — и нет результата, увы.

И хотя она больше ничего не добавила, Соколов принял решение: «Отыщу, найду святыню!» Вслух лишь произнес:

— Хорошо, Елизавета Федоровна, я сделаю все от меня зависящее.

— Я буду молиться за вас, граф, — добавила она, протягивая руку для поцелуя. Рука была без перчатки.

Соколов обратил внимание на пальцы великой княгини: они были сильными, с широкими, загибающимися книзу ногтями.

Вдруг раздались голоса:

— Идет, идет!

Из-за поворота показалась медленно приближающаяся смолянисто-блестящая громада паровоза.

В тот же день, ближе к вечеру, завершив праздник встречи государя, Соколов отправился к Иверским воротам, в здание губернского правления. Здесь на первых двух этажах размещалось тюремное ведомство.

Соколов застал Хрулева в его кабинете. Это был тощий человек с высокой шеей, болтавшейся в воротнике мундира, как пестик в колоколе, с длинными клочковатыми бакенбардами и с той застывшей важностью на желтом лице, которая очень часто присутствует у людей недалеких, но самоуверенных.

Соколов сказал:

— Степан Степанович, четвертого мая был отправлен этапом в Орел ссыльнокаторжный Леонид Кораблев. Скажи, где он сейчас находится? В Орле?

Хрулева прямо-таки передернуло от этого обращения на «ты». Он вздернул острый подбородок.

— Позвольте полюбопытствовать, граф, на каком основании я должен отвечать на ваш вопрос? Если он требуется вам по служебным обстоятельствам, попрошу сделать официальный запрос, и моя канцелярия ответит вам письмом. Если этот вопрос, так сказать, частный, то я хочу ваших объяснений: почему этот арестант вас интересует? — Тонкие губы растянулись в ехидной улыбке. — Может, граф, он ваш родственник?

Соколов перегнулся вдруг через стол, ухватил ручищей чиновника за грудь, оторвал от стула. На пол посыпались желтые металлические пуговицы. Гений сыска уперся жестким взглядом в лицо чиновника и сквозь зубы сказал:

— Ты почему дерзишь? Я тебя, чиновничья шмакодявка, сейчас в окно вышвырну.

Хрулев смертельно побледнел, разинул рот, полный фарфоровых зубов, хотел позвать на помощь, но страх перехватил голос, и вышло лишь жалобное шипение:

— Отпуш-штите…

Соколов продолжал его удерживать, буравя стальным взглядом.

— Последний раз спрашиваю: где Леонид Кораблев?

Начальник тюремного ведомства согласно замотал головой:

— Да, да, все устроим…

Соколов разжал ручищу. Грозно переспросил:

— Ну, где?

Хрулев взял со стола бронзовый колокольчик, погремел им. В кабинет тут же заскочил какой-то угодливо согбенный чиновничий крючок:

— Слушаю, ваше превосходительство-с!

Слабым голосом Хрулев проговорил:

— Отыщи, братец, в картотеке ссыльнокаторжного Кораблева Леонида.

— Единый миг-с, ваше превосходительство.

Соколов молча подошел к высокому узкому окну. Моросил мелкий дождь. Намокшая булыжная мостовая блестела, словно антрацит. По ней перла людская толпа. Возле Иверских ворот стояли нищие и богомольцы. Торговцы с лотками шныряли в толпе.

Вошел чиновник с тощей папкой в руках. Согнулся пополам:

— Вот, тут и последнее секретное предписание-с…

Хрулев протянул Соколову лист бумаги.

На бумаге стоял гриф: «Главное тюремное управление». Соколов стал читать и изумляться: «Совершенно секретно. Спешно. Московскому губернатору. Вследствие личных объяснений с Вашим превосходительством по поводу ссыльнокаторжного арестанта Леонида Кораблева, дальнейшее пребывание которого в Московской центральной пересыльной тюрьме Вы, со своей стороны, также признавали бы вредным, имею честь уведомить Вас, что господин министр юстиции признал соответственным перевести названного арестанта в другое место заключения». Соколов покачал головой:

— Ну и стиль! Нет, это не Тургенев… Двух слов связать не умеют. Что дальше? «Ввиду изложенного Главное тюремное управление просит Ваше превосходительство сделать распоряжение о переводе Кораблева этапом 4 сего мая в ведение орловского губернатора для помещения в местную временную каторжную тюрьму. О предстоящем переводе Кораблев не должен быть предупрежден, и распоряжение это должно быть объявлено непосредственно перед отправкой и сдачей конвою на этап. Администрации Московской центральной пересыльной тюрьмы подвергнуть Кораблева перед сдачей конвою самому тщательному обыску и убедиться в исправном и прочном состоянии наложенных на него ножных и ручных оков, а также предупредить конвой о необходимости иметь за Кораблевым в пути самый бдительный надзор в предупреждение нападения на конвой и побега». И подпись: «Начальник Главного тюремного управления Хрулев». Удивительный документ!

Соколов вернул секретное предписание. Он был ошарашен непонятными ему закулисными играми. Спросил:

— Что еще в папке?

Чиновник вынул из папки плотный квадратный лист бумаги, доложил:

— Ваше превосходительство, Леонид Кораблев, православный, 1886 года рождения, арестован за грабежи и убийство второго января нынешнего, 1912 года. Осужден к четырнадцати годам каторги. В настоящее время находится в Орловской губернской тюрьме.

Соколов удивленно поднял бровь:

— Повтори: когда арестован?

— Второго января 1912 года.

Сыщик повернулся к Хрулеву:

— Степан Степанович, у тебя в этих формулярах ошибок не бывает? Точно ли второго января?

— Наверное! Но вы можете уточнить.

— Тогда позволь воспользоваться твоим телефонным аппаратом. — Соколов повертел рычаг — вызов станции, снял трубку: — Барышня, дайте мне номер 12–01.

Тут же послышался ответ:

— Соединяю с Центральной пересыльной тюрьмой.

Хрипловатый голос, в котором Соколов сразу же узнал давнего знакомца — начальника тюрьмы Колченко, ответил:

— Слушаю!

— Николай Федорович, у тебя содержался арестант Леонид Кораблев. Скажи-ка, он когда поступил к тебе?

— Одну минуту, документы открою. — В трубке раздалось шуршание бумаги. — Аполлинарий Николаевич, этот самый Кораблев был доставлен второго января 1912 года в четыре часа пятьдесят минут пополудни.

— Так, говоришь, второго января? — Насмешливо добавил: — Николай Федорович, ты меня сегодня порадовал.

— Чем, Аполлинарий Николаевич?

— Алкоголем от тебя не пахло.

Начальник тюрьмы вздохнул:

— Чем телефон и хорош. Но нас тоже понимать следует. У нас, как у могильщиков, без выпивки нельзя — нервы лопнут. Мы ведь, между прочим, тоже люди… Чужие страдания нас за душу порой берут.

Закончив телефонный разговор, сыщик сказал Хрулеву:

— Напиши отношение, чтобы мне разрешили встречу с Кораблевым. Интересно, как он мог похитить икону, если уже четыре дня находился под стражей?

Начальник тюремного ведомства на сей раз безропотно повиновался — протянул разрешение, хотя это можно было делать лишь с разрешения прокурора.

…Через два часа Соколов садился в железнодорожный вагон.

В Орле Соколов пробыл совсем недолго. Была глухая ночь, но он разбудил дежурного офицера:

— Срочно доставь арестанта Кораблева в камеру следователя.

Офицер, молоденький подпрапорщик, угодливо улыбнулся:

— Вовремя вы, господин полковник, спохватились! А то ведь Кораблева послезавтра этапом на Сахалин отправляем. То-то он все твердил: я, дескать, в дружбе со всем московским начальством. Меня, дескать, сам губернатор пивом и бутербродами угощает.

— Да врет он все!

Минут через пять явился невысокий, в тюремной робе молодой мужик с плутовскими цыганскими глазами, с лицом серого цвета, который бывает у всех, кто долго сидит в тюрьме, с длинными обезьяньими руками. Он хитро посмотрел на Соколова:

— Неужто и впрямь из Москвы за мной прибыли? А зачем отправляли? Коли слушали б меня, дело давно бы сделали… — затараторил арестант.

Соколов приказал:

— Сядь на стул. Ты украл чудотворную икону в Казани?

— Я самый. Денег дадите и на Сахалин обещаете не отправлять, так и передадут вам.

— Расскажи подробности преступления. Как проник в церковь, где висела чудотворная?

Кораблев завел глаза к потолку, заученным тоном начал:

— Это церковь женского монастыря, в семнадцати верстах от города Казани. Происшествие случилось как раз на второй день после Крещения. Когда закончилась служба, батюшка вышел из алтаря, я, того, прошмыгнул в этот самый алтарь, спрятался. Никто меня и не трехнулся. А утром рано пришел сторож, стал печь топить, двери оставил незапертыми, ну, я и дунул в них. А икону уже снял. Приехал в Москву, а меня тут и замели. По другому делу. Про икону я добровольно признался, учтите. Заплатите мне, я ее открою…

Соколов покачал головой:

— Какой же ты отпетый негодяй! Столько времени водил за нос занятых людей. Прикажу, чтобы на тебя двойные кандалы надели, а до самой отправки станут в карцере держать на воде. — Нажал на кнопку звонка. Вбежал надзиратель. — Отправь Кораблева в карцер, а про кандалы сам прикажу подпрапорщику…

Вдруг арестант упал на колени, дурашливо запричитал:

— Ваше благородие, простите! Во всем винюсь. Прочитал в газетах, что икону сперли, решил на себя взять. Подговорил дружков, они за нос полицию водили. Мечтал: денег дадут и отпустят, не вышло…

Соколов смилостивился:

— Надзиратель, двойные кандалы — отставить. Отведи арестанта в камеру…

— Спасибо, ваше благородие! — счастливым голосом крикнул арестант.

…Теперь путь Соколова вновь лежал в Казань.

История эта закончилась благополучно. Едва гений сыска с самым грозным видом стал допрашивать сторожа Огрызкова, тот повалился на колени, запричитал:

— Бес попутал! За всю жизнь нитки чужой не взял, а тут на икону святую покусился… Теперь все из рук валится. Корова сдохла. У брата дом сгорел, а в ем сто моих рублев. Себе ногу повредил, едва волочится. Сроду не болел, а теперь боли страшные в желудке, сохну, а есть не могу. Грех великий совершил! За то и страдаю.

— То, что угрызение совести почувствовал, это замечательно. Рассказывай по порядку, Фаддей. И сядь на стул. Ну, с чего все началось?

Сторож, судорожно глотая, выпил стакан воды и, чуть успокоившись, начал свою исповедь:

— О нашей чудотворной иконе Смоленской Божией Матери слава по всей России шла. На праздник Крещения поклониться чудотворной многие паломники съехались. Я стоял возле своей сторожки, как ко мне подошла важная дама, сама прямо краля, красоты большой. И одежды богатые, шляпа меховая, воротник шалью. Говорит: «Мужичок, окажи услугу. Я тебе на водку дам. У меня ноги наскрозь промерзли, боюсь, простужусь. Позвольте у вас погреться. Вот за услугу пять рублей». Сама прямо в руки сунула. Ну, я и соблазнился. Как в Евангелии сказано? «Придите трудящие и обремененные…» Провел в дом, я один живу. Печь была протоплена, дама бутылочку вина из большого ридикюля достала. Сладкое, отродясь не пил такого. Занавески задвинул плотней, чтоб кто гулянье наше не разглядел. Да и то, разговелись. Засиделись мы, хорошо так. И дама все ко мне ластится. Потом достает сто пятьдесят рублей. Я увидал, в глазах потемнело. Лама говорит: «Возьми, мужичок, все твое. Только принеси икону чудотворную…» — «Как же можно? Грех какой!» — «Никакого греха нет». — «Как же нет?» — «А так, что это тоже для доброго дела надо. Послал меня к тебе один знатный и богатый человек, который больше жизни иметь ее жаждет». — «Старообрядец, что ль?» Лама замялась, говорит: может, и старообрядец, да это к делу не относится. Дескать, народищу много всякого сейчас наехало. Мало ли кто забрал икону? Беда невелика. Я уже сомневаться в себе начал, да еще выпивши. Словно бес под ребро толкает: «Отдай, отдай!» А она меня подущает: «Ты сними замок, принеси сюда, я так устрою, что все подумают на жуликов. А в церкви все повали, словно чего искали». Пошел я как весь не в себе, не желаю, а ноги сами несут. Это, тьфу, нечистый меня толкал. — Перекрестился. — Открыл двери, осторожно снял образа, приложился и на пол рядышком положил. Замок, как дама приказывала, ей принес. Она засунула отмычку, говорит: «Крути, отмычка подпилена!» Я покрутил, бородка в замке и осталась. Дама икону взяла и сразу за дверь — шасть! Больше я ее не видел. Сколько времени прошло, а я все еще дрожу от страха и стыда, и прощения мне никогда не будет. И пойду прямиком в геенну огненную, жупелом огненным будут нечистые в мою харю тыкать…

Соколов, пригнув голову, прошелся по ветхой хибаре.

— Вспомни, может, дама еще чего сказала: с какой целью нужна икона?

— Не, с целью не говорила. Говорила, что в доброе место, там много старинных таких стоит.

Соколов заинтересовался.

— Много, говоришь?

— Лама так выразилась.

— Сколько лет даме?

— Свежая еще, может, тридцать?

— Какие приметы: рост, цвет волос, нос, глаза?

— Хорошие приметы, беленькая да нарядная, а вот говорит так, словно не наша, не русская. Слова не чисто произносит. Торопилась все, раза два повторила: «Как бы на поезд не опоздать!» Я за ней вышел, а на углу, саженях в тридцати от ворот, коляска ожидает. Села и покатила себе в удовольствие.

— Сколько времени было, когда дама уехала?

— Заутреня не начиналась, с нее весь шум начался, замок сорванный обнаружили и полицию вызвали.

Сыщик знал: почтовый поезд номер 9 на Москву отходит от вокзала в Казани в шесть часов сорок пять минут.

…Соколов не стал арестовывать несчастного сторожа. Не заглянув к местному начальству, он полетел в Москву. Для него многое прояснилось.

В Москву Соколов прибыл в четыре часа пополудни.

И уже на другой день с утра он вошел в кабинет губернатора Джунковского, держа в руках нечто завернутое в чистое покрывало. Положил это нечто на зеленое сукно стола и уперся взглядом в губернатора:

— Ну, догадался, что это такое?

На лице Джунковского было написано недоумение.

Соколов развернул покрывало. Изумленному взгляду губернатора предстала замечательного древнего письма и отличной сохранности чудотворная икона Смоленской Божией Матери. Он выдавил из себя:

— Неужто та самая?

— Та самая! — Перекрестился и приложился к иконе. — Благодарю тебя, Создатель, что ты сподобил меня отыскать эту святыню.

Джунковский с некоторым возмущением начал:

— Но как ты посмел… — осекся, перешел на другой тон: — Но как ты, граф, сумел отыскать?

Соколов счастливо рассмеялся:

— Факиры своих чудес не разоблачают. Но тебе по дружбе скажу. Ты, конечно, знаком с тайным советником Дмитрием Ульянинским, чиновником управления удельного округа?

— Разумеется!

— Он мой старый знакомец, собрат по библиофильской страсти. Вчера, вернувшись из Казани, я прямиком направился к нему на Ильинку. Ульянинский кроме редких книг собирает еще живопись и старинные иконы.

Мир настоящих коллекционеров узок. Все знакомы друг с другом. Быстро разносится весть о каком-нибудь счастливом редком приобретении. Ведь собирают не только себе на радость, но и другим на зависть: как не похвалиться новой находкой! А если знают двое, то, как известно, знает вся земля. Есть люди, одержимые манией коллекционирования. Истории криминалистики известно немало случаев, когда вроде бы самые добропорядочные граждане шли на страшные преступления — вплоть до убийств, — лишь бы завладеть предметом своей собирательской страсти.

Я без обиняков спросил Ульянинского: «Кто в Москве или Петербурге собирает старинные иконы? И может, в качестве агента, послать красивую даму, блондинку, говорящую, видимо, с акцентом?»

И Ульянинский тут же назвал мне имя крупного иностранного фабриканта, имеющего в Москве и России многочисленные концессии. И объяснил, что тот собирает старинную живопись — до шестнадцатого века. Включая русские иконы, в которых тоже видит всего лишь картины — не больше, ибо он сам иноверец. Эта лама, соотечественница фабриканта, много лет прожила в России, прекрасно владеет русским языком. Она то ли секретарь, то ли любовница фабриканта. А вероятней всего, и то и другое. Она недурно разбирается в живописи. Услыхав о древней иконе в отдаленном монастыре, нарочно из Москвы прикатила в Казань. Кто-то научил даму имитировать профессиональную кражу: сломать отмычку, разбросать книги и иконы. За это и она, и ее буржуй, надеюсь, поплатятся. Когда я пришел в дом фабриканта, меня не хотели допускать. — Соколов весело засмеялся. — Ты, Владимир Федорович, такое представить способен? Меня, на моей земле — и не пускать! Я подавил сопротивление глупых рабов, ввалился без доклада к фабриканту в кабинет. Тот вытащил револьвер и хотел стрелять. Пришлось объяснить, что у русских людей гостей так не принимают. В общем, немного дружески поговорил — результат на твоем столе и на его лице.

Соколов пристально наблюдал за Джунковским. Тот, несколько волнуясь, поднялся из-за стола, прошелся по кабинету. Остановившись возле Соколова, вздохнул:

— Увечья у фабриканта серьезные?

— До свадьбы заживут! — неопределенно ответил сыщик. — А вот кое-кому из его клевретов лечиться придется долго.

Джунковский обнял приятеля:

— Поделом им! У себя дома чихнуть боятся, а в Россию приедут и начинают из себя корежить!

— Шум подымать не будут, не сомневайся, Владимир Федорович.

— Мы тоже.

— Но прежде хочу знать, почему нельзя наказать похитителя?

— Ко мне заходил великий князь… — Джунковский назвал имя. — Он приятель этого иностранного фабриканта. Тот никак не ожидал столь громкого скандала.

Соколов кивнул:

— Конечно, где ему понять, что такое для русского человека икона? Из горящей избы первыми вытаскивают детей и иконы, а уж потом деньги и прочее. Ах, гнусные интриганы!

Джунковский продолжал:

— Фабрикант раскаялся, говорил, что дама втянула его в эту историю. Но икону возвращать не хотел. Взамен обещал ничего подобного впредь не допускать и в наказание отправить эту гризетку на родину.

— Я видел эту красавицу. Очень хороша собой. Сначала шипела, как кошка, а потом стала глазки строить. Скажи, Владимир Федорович, по какой причине ты приказал мне в спешном порядке покинуть Казань?

Джунковский улыбнулся:

— Едва ты отбыл из Москвы, как тут же объявился Кораблев. Он признался в похищении. Вот я и приказал отстучать тебе телеграмму.

— Зачем же ты, Владимир Федорович, дал разрешение на этапирование Кораблева? И даже от меня скрывал это?

— В том-то и дело, что я не давал его. Мне Хрулев сам с ужимками и извинениями заявил: «Ах, мы уже отправили этого ссыльнокаторжного! Ошибка вышла, виноваты».

Соколов фыркнул:

— Так ведь ты, Владимир Федорович, мог приказать, и этого типа вернули бы в тот же день.

— Уже не мог! Выяснилось, что Хрулеву высшее петербургское начальство приказало спровадить Кораблева. Думаю, это был министр МВД Макаров. Хрулев уже должен был бы бренчать кандалами на Сахалине. Но он не спешил на каторжный остров, прикидывался больным. И вот я сам получил указание: дело об иконе оставить втуне. Будто ничего не произошло. К сожалению, не мог тебе сказать правды. Сам был возмущен, но… плетью обуха не перешибешь. Сейчас в Европе накаляется обстановка. Зачем нам лишний скандал? Возьми мое авто и поезжай к Елизавете Федоровне, обрадуй ее. И попрошу тебя по-дружески: ни великой княгине, ни кому другому имени коллекционера-фабриканта не называй. И вообще об этой истории — ни слова. Обещаешь?

…В мемуарах губернатор Джунковский напишет, что ему «ничего не известно о дальнейшей судьбе пропавшей иконы».

Гений сыска граф Соколов готовился отбыть в Царское Село. 15 апреля 1913 года там имел быть пасхальный прием государя. Но в канун отъезда случилось дело евреев, как его окрестили журналисты. Хотя его точнее было назвать полицейским делом. Как бы то ни было, история эта прогремела на всю Россию и докатилась лаже до подножия престола, ибо для тех благословенных времен подобное преступление казалось совершенно необычным и чудовищным.

Заниматься этим делом пришлось гению сыска графу Соколову.

В канун Пасхи, верный привычке делать добрые дела, Соколов направился на Новослободскую улицу — в Центральную пересыльную тюрьму. Он желал поздравить заключенных со Светлым Христовым Воскресением. В коляске у него стояла громадная кастрюля с крашеными яйцами, которую между ног держал жандармский рядовой. Другой служивый поддерживал ящики с апельсинами и мандаринами, а еще лотки с пирожками и эклерами — подношения для несчастных сидельцев.

В сопровождении начальника тюрьмы Колченко сыщик обходил камеры. Солдаты таскали за собой ящики и лотки, третий, из надзирателей, — громадную кастрюлю, из которой граф доставал яйца и протягивал их в жадно тянувшиеся руки.

Потом заглянул в мастерские. Графу понравилась дружная, даже веселая работа заключенных в портняжной, переплетной, столярной, ткацкой, кузнечной мастерских. Побывал в прачечной, где все пропахло щелочью, а воздух был наполнен облаками пара.

Заключенные слыхали о знаменитом графе, улыбками отвечали на его поздравления, благодарили за подарки:

— Пошли и вам Господь всяческого утешения!

В переплетной Соколов похвалил мастеров:

— Прекрасно освоили дело! Работа по роскоши не уступает знаменитому Петцману. — Пообещал: — При случае пришлю вам заказ.

Наконец, перед самым отъездом заглянул в портняжную мастерскую — большую, нарочно приспособленную камеру.

Тут, в светло-желтых халатах, в коротких широких штанах, работали десятка два арестантов. Одни быстро строчили на швейных машинках «Зингер». Другие, поджав под себя ноги в мягких котах, действовали иглами. Пахло испражнениями, хлоркой и горем.

— Христос воскресе! — произнес Соколов.

Увидав начальство, несчастные, как положено, сразу же оставили свои работы, покорно вскакивая на пол. Они отозвались недружным хором:

— Воистину воскресе! — и с любопытством уставились на вошедших начальников.

Солдаты раздали остаток подарков и вышли в открытые двери в широкий коридор. Начальник тюрьмы Колченко начал строго выговаривать старосте, который вовремя не распорядился вымыть полы.

Соколов, с трудом перенося тяжелый воздух камеры, направился было за солдатами. Вдруг один из заключенных упал на колени перед Соколовым, молитвенно протянул руки:

— Ваше превосходительство, вы можете выслушать жалобу несчастного человека, который страдает совершенно напрасно?

Начальник тюрьмы Колченко с лицом искаженным злобою крикнул:

— Не приставай к начальству, Бродский! Я тебя закрою в карцер, посидишь на воде, жидовская морда! Такая наглая нация! Он, господин полковник, ссыльнокаторжного разряда. И все жалобы строчит: то прокурора требует, то в Сенат кляузы отправляет.

Соколов сказал:

— Встань, Бродский, и толком объясни, чего ты добиваешься?

Колченко опять вступил в разговор:

— Из Харькова его этапом пригнали, отсюда на Сибирь ждет наряда. И все пишет, пишет, дескать, непорядки в полиции. Да вы, Аполлинарий Николаевич, с любым из этой братии поговорите, так все будут долдонить, что их попусту посадили. Это уж дело обычное.

Соколов сказал:

— Федор Дмитриевич, отойди, я сам разберусь! А тебе, Бродский, приказано: встань и говори, чем недоволен?

Бродский оказался высоким, сутуловатым человеком годов тридцати. Густые, коротко подстриженные волосы жестко курчавились. Под нависшим мясистым носом черной мышью выделялись коротко подбритые усы. Большие круглые глаза с невыразимой печалью глядели на сыщика.

— Ваше превосходительство, не буду плакать вам в жилетку, хотя попал как карась на сковородку. И пусть сижу тут совсем напрасно. Но я хочу высказать про те дела, которые некрасиво творит полиция в Харькове. Почему никто даже не желает знать об том?

Другие заключенные уже окружили начальство, несколько голосов загалдели:

— Ваше благородие, вы послухайте Иосю! Он хотя еврей, но дело говорит. Потому как…

Соколов строго свел брови:

— Молчать, сам разберусь!

Все моментально замолкли, а у Бродского нижняя отвислая губа мелко задрожала.

Соколов спросил его:

— Какая статья?

За Бродского отвечал Колченко. Вопреки регулярным и обильным возлияниям, он обладал феноменальной и весьма специфической памятью: держал в голове содержание формуляров всех вверенных ему арестантов. И начальник тюрьмы, словно цирковой фокусник, любил блеснуть своей необыкновенной способностью. Он быстро, как по писаному, отвечал:

— Торговец города Харькова Иосиф Гиршевич Бродский, мещанин, тридцати одного года, по статье 1455 Уложения о наказаниях за умышленное убийство с целью ограбления приговорен к двенадцати годам каторжных работ.

Соколов сказал:

— Прикажи, Федор Дмитриевич, доставить Бродского в следственную камеру.

Соколов прошел знакомыми коридорами к следственным камерам. Дежурный надзиратель при виде знаменитого сыщика счастливо улыбнулся, угодливо ответил:

— Сюда, ваше сиятельство, в седьмую завели!

Бродский сидел, как положено, в дальнем углу на табуретке, ссутулившись, зажав коленями руки. Едва сыщик вошел в помещение, Бродский торопливо вскочил на ноги, окаменело замер.

Соколов кивнул на большой, обитый черной кожей диван с высокой спинкой, стоявший у стены возле канцелярского стола:

— Садись сюда, Иосиф! Кто тебя обидел, безвинного? Бродский осторожно опустился на краешек дивана.

Он явно волновался, несколько раз беззвучно открывал рот. Вдруг слова горохом посыпались из его брыластого рта:

— Ваше благородие, я имел превосходную жизнь и красивую жену Сарру, урожденную Сандлер. Ее папа Соломон — это суконно-торговое заведение: драп, трико, шевиот, бархат, атлас, люстрин и прочее. Папа умер в одиннадцатом году, и все это добро отошло к его единственной и ненаглядной дочери Сарре. Так я враз разбогател, стал торговать в трех лавках и думал, что всегда буду жить неплохо. Неужели не слыхали про папу Сандлера? Но про Сарру знают все, и не только на нашей улице. Доложу вам, ваше благородие, что моя Сарра самая красивая женщина, может, во всей губернии. Теперь я очень скучаю об ней. Бенэмонэс!

Соколов вдруг проявил знания древнееврейского языка. Он произнес:

— Можешь мне честное слово — бенэмонэс — не давать. Я и так верю в красоту твоей Сарры.

Бродский вдруг застонал:

— Чтобы чирьи завелись в головах моих врагов! Я лишился всего хорошего — и Сарры и лавок — безо всякой вины.

Отрешенно глядя в пол, он рассказывал сыщику, как его родители, фармацевты, годами дружили с семьей Сандлер, как сам он, Иосиф, сгорал от любви к Сарре. Когда той исполнилось шестнадцать лет, сыграли свадьбу.

— И все вышло из-за моей красавицы, из-за моей Сарры. — На глазах Бродского показались слезы. — Умный папа Соломон Сандлер говорил: «Из всех молочных блюд самое лучшее — жареная курица». Лучше бы я в тот день сломал ногу, когда позвал в гости начальника сыскного отделения Сычева. С этого случая в моей жизни наступил полный мрак, а впереди — двенадцать лет позорной каторги. И все началось с того, что Сычев увидал мою Сарру, когда я с ней стоял у своей лавки. Он вылупил на нее буркалы и облизался, словно кот на крынку со свежей сметаной. Ваше благородие, вы можете себе представить Иосю Бродского убийцей? Я сам себя убийцей даже в страшном сне видеть не могу. Однажды я вышел на крыльцо, а мой сосед Семен Кугельский зарезал курицу. Так я, бенэмонэс, едва не умер от страха и жалости. А этот Сычев, чтобы у него в мозгу завелись рыжие тараканы, так подстроил, что суд признал меня за убийцу. Вы позволите попить какой-нибудь воды?

— Я сделаю, Бродский, тебе праздник.

Соколов вызвал надзирателя, дал денег. Тот уже через несколько минут притащил в камеру корзину, в которой разносят заключенным передачи от родственников. Теперь в корзине стояло полдюжины запотелого пива в зеленовато-коричневых бутылках, на которых были отлиты не только инициалы владельца пивного завода Берникова, но лаже для заказов на дом номер телефона — 20. Красивая была жизнь в старой России!

Бродский выпил две бутылки пива и малость захмелел. Он задумчиво почесал подбородок:

— Это, ваше благородие, такая история, что трудно понять, с чего надо начинать. Наверное, начну с Кугельского. У него, уверяю вам, водилась копейка. Он держал пивное заведение с бесплатными солеными снетками. Народ словно совсем глупый. Ради этих пустяков — соленых снетков — пер к нему гурьбой. Да, Кугельский жил хорошо, пока не добрались до него полицейские.

— Арестовали? — Соколов весьма заинтересовался этой историей.

— Гораздо хуже! Как-то мне попался у ворот Кугельский. Он был зачем-то пьян и очень грустен. Я его спросил: «Что с тобой, Семен, плохого произошло?» Семен сказал: «Пойдем ко мне в трактир и еще выпьем». Я пошел. Когда мы выпили, он сказал такое, во что я поверил, ибо от некоторых евреев еще прежде слыхал подобное. — Просяще посмотрел на Соколова: — Вы позволите еще налить мне пива? Спасибо, пью опять за ваше драгоценное здоровье.

Бродский осушил залпом два бокала и захотел в туалет. Вернувшись, уже совершенно бойко продолжил:

— Кугельский сказал мне, что еще осенью был у него агент сыскного отделения Дросинский. Вы, ваше благородие, такого не знаете? И это очень хорошо. Поверьте мне, что это плохой человек, настоящий тип. И Дросинский приказал Кугельскому: «Теперь каждый месяц будешь платить в сыскное отделение оброк — пятьсот рублей! За то, что мы тебя охраняем. Я тебе сделаю удобство — сам буду приходить за деньгами. Об нашем разговоре молчи, потому как это государственный секрет. А сейчас прикажи в коляску ящик „Баварского” пива поставить — у меня именины». Еще бесплатно взял с витрины две бутылки «Перцовой» и уехал на извозчике. Кугельский расстроился, потому что первое число было уже через две недели. Точно в срок, словно киевский экспресс, прикатил Дросинский и стал требовать оброк. Кугельский клялся, что плохо с деньгами, и выложил двадцать рублей пятнадцать копеек. Дросинский взял, и Кугельский обрадовался. Но радовался он зря. Вечером того же дня, когда Кугельский возвращался с собственной супругой из театра, к нему подошли два типа, повалили на землю, изваляли новое драповое пальто и избили ногами, хотя супруга громко кричала полицию. Полиция не пришла, а хулиганы спокойно ушли.

— На другое утро Кугельский сам побежал к вымогателю и отдал семь рублей восемьдесят пять копеек?

Бродский с удивлением уставился на Соколова:

— Именно семь рублей и восемьдесят пять копеек. Таки вы знаете эту страшную историю?

Соколов неопределенно отвечал:

— Я знаю людей. И что было дальше?

— А дальше произошло — хуже не бывает. Сыскная полиция решила обложить этой самой пошлиной (холера ее возьми!) всех евреев-торговцев. Вы в такое можете верить? Но я говорю вам — бенэмонэс! Чтобы не возиться по отдельности с каждым торговцем-евреем, было приказано внести двести тысяч рублей. И добровольно отдать как годовую плату за нашу, смешно сказать, охрану. Можете мне поверить, ваше благородие, что до той поры никаких разбойников мы никогда не видали. У этих людей из полиции просто нет человечества, тьфу! Евреи, когда им совсем плохо, начинают разбегаться, если есть куда бежать. Многие из наших торговцев разбежались в чужие края, но сумма осталась прежней — двести тысяч, словно это два стакана семечек.

Уже совсем расстроившись от собственного рассказа, Бродский, не спрашивая позволения, выпил очередную бутылку пива, еще раз попросился в туалет, а вернувшись, продолжал:

— Тогда мы все, кому некуда было бежать, собрались в синагоге. Мы держали совет. Большинство евреев, особенно умных и старых, говорили: «Это все равно как потоп — не избежать! Надо найти двести тысяч и отдать их этим собакам…» То же самое сказал ребе Альтер. Но вдруг вскочил со своего места Семен Кугельский, словно не его валяли в новом пальто, отрез на который он покупал в моей лавке за восемнадцать рублей. Кугельский стал вопить: «Не дадим денег! Сегодня двести тысяч, завтра эти голодные шакалы опять потребуют двести, пока не разорят нас!» Старые евреи отвечали: «У вас нет чувства страха, потому что вы — молодые и глупые!» Грандиозный Кугельский в ответ орал: «У нас есть чувства, но нету денег!» Я молчал, потому что сомневался. Спорили так долго, что все охрипли. Но ребе Альтер сказал: «Если мы не можем все отсюда уходить и не хотим платить двести тысяч, то надо этих людей обхитрить».

Все удивились: «Как обхитрить? Мы очень хотим обхитрить!»

Ребе Альтер почесал свой выразительный нос, поднял вверх палец и сказал дельным голосом: «Мы должны задобрить полицейских хорошим отношением». — «Это что означает?» Все удивились еще больше.

Мудрый Альтер продолжал торжественно и негромко: «К синагоге есть разные пути. Можно идти через Екатерининскую улицу — это удобно — или, что намного хуже, через местечко Безлюдовку. Платить двести тысяч намного хуже, чем оставить деньги у себя. Надо приглашать этих людей в лавки и даже домой, угощать выпивкой и хорошей закуской, давать некоторые подарки. Это не насытит их алчность, но это даст нам время. А время все меняет. Если сверху летит камень, то не торопись ставить под него свою голову».

Все поразились мудрости Альтера и решили действовать по его плану, потому что этот план всем показался хорошим.

Соколов не выдержал, улыбнулся:

— Коварный план!

Бродский оживился:

— Конечно, вы смеетесь! И вы, ваше благородие, очень умный человек, хотя и полицейский. Я тоже теперь смеялся бы, если б не хотелось так плакать. Но тогда мы были наивными, как воробьи, которые пять минут назад вылезли из скорлупы. На другой день я встретил начальника харьковского сыскного отделения господина Сычева. Я сказал: «Милости прошу, ваше благородие, сделайте нынче же честь, зайдите к нам в гости! Доставьте радость откушать и выпить. Моя Сарра превосходно умеет делать кисло-сладкое мясо. Я приберег вам радостный сюрприз. Посмотрите на мой лапсердак. Вам может не нравиться фасон, но от материи вы глаз не оторвете. Из такого теперь в Париже модно шить. У меня для вам есть его на пальто — замечательный отрез цвета маренго».

Сычев согласился: «Приду!» — и потряс мне руку с такой силой, словно хотел оторвать ее вместе с рукавом.

Боже ты мой, чего только на стол мы не поставили, одних бутылок как на витрине у Фимы Смолина. Сычев много пил и хорошо закусывал. Отрез я отнес ему в коляску и еще обещал подарок ко дню рождения. Только смотрю, что Сычев глаз с Сарры не сводит, по мягкому месту — вот так! — рукой хлопнул, когда мимо шла. Такое нахальство, что моя Сарра сразу покраснела.

Соколов улыбнулся:

— Твоя Сарра и впрямь, видать, так хороша, что Сычеву голову вскружила!

— Это, конечно, приятно, но совершенно лишнее! Я все вытерпел, улыбался, потому как наш план начал осуществляться. Если я дружу с начальником сыска, кто посмеет деньги вымогать? Это я так думал, и думал совсем напрасно. Потому как уже через неделю, когда я с Саррой сидел за ужином, ко мне без всякого приглашения ввалился Дросинский, выпил водки две стопки, закусил тертой редькой с гусиным салом — Сарра готовит это изумительно! — и стал докучать: «Где наших двести тысяч? Стыдно, господа торговцы, посягать на чужие деньги. Мы, полицейские, получаем совсем маленькое жалованье, а вы посягаете. Если срочно не отдадите, то вас накажет Бог: начнут гореть ваши лавки, магазины и лаже дома. Нам вас очень жалко, но чем мы можем вам помочь?»

После таких неприятных обещаний Дросинский ушел, лаже не сказав «зай гезунд». Кому такие предсказания понравятся, я вас спрашиваю? Думаю, не понравятся никому. Я побежал утром в полицию, добился войти в кабинет Сычева. Тот изображает, что первый раз меня видит. Я объяснил про все безобразия, про плащ и ребра Кугельского. Сычев затопал ногами и заорал, как городовой на нищего: «Не может быть! В полиции служат исключительно честные люди, и вам, господин Бродский, все приснилось с пьяных глаз».

Что мне надо было делать? Надо было сказать «зай гезунд» и скорее бежать из этого разбойничьего вертепа. На свою погибель я этого не сделал, словно думал, что дождусь здесь чего хорошего. Но хорошее для бедного еврея бывает только на кладбище под могильной плитой. Я говорю это потому, что подполковник Сычев о чем-то задумался, посмотрел на меня хитрым глазом и сказал: «Хорошо, я вызову в этот кабинет Дросинского, буду его расспрашивать и тебе все скажу сегодня ближе к вечеру. Пусть твоя Сарра готовит фаршированную фиш».

Я побежал домой с той радостью, какую испытывает биржевик, заработавший миллион на бумагах и валюте. Я радовался, а мне надо было плакать. Я сказал Сарре:

— Этому Сычеву нужно сделать удовольствие, тогда нас никто не посмеет обидеть.

Когда я сказал эти слова, я думал одно, а Сарра все поняла так, как может понять только женщина, то есть вверх ногами.

Вечером Сарра застелила стол бархатной скатертью, которую она принесла в приданое, поставила угощение и надела почти новое шелковое платье с вырезом вот тут — на груди. Сычев пришел, выпивал, ласково, как влюбленный жених в чужую невесту, глядел на Сарру и пел: «Жид селедку запрягал в ситцевые дрожки и по улице скакал вроде папироски».

Стыдно сказать, Сарра улыбалась Сычеву, поправляла рукой грудь и подпевала эти безобразные песни.

Сычев ушел, не объяснив дела. Я стал ругать Сарру: «Вырази свою мысль, что ты начальнику сыска строила глазки и крутила широкими бедрами, будто ты не жена Бродского, а девица из заведения мадам Гофштейн? Ты жаждешь, чтобы я поседел от позора?»

Сарра мне возражала: «Сердце мое, Иосиф, не бросай черную тень на мою светлую репутацию. Ведь ты сам сказал, что мы должны Сычеву доставить удовольствие? Пусть его глаза восхищаются моими бедрами, но владеешь ими только ты один».

Я ничего не ответил, лишь сказал, что скоро пора спать.

На другой день я, как всегда, в семь утра ушел в лавки — без хозяйского взгляда приказчики упрут все, даже засов, на который двери закрывают. Я должен был прийти обедать в первом часу, но по делам — надо было взять накладные — зашел в десять. Я открыл дверь и очень изумился, услыхав посторонний мужской голос и веселый смех моей Сарры. Я прошел в гостиную и увидал неописуемую картину. Моя Сарра лежала на нашей кровати и весело хохотала, а подполковник Сычев щекотал лицо Сарры усами и стягивал с нее исподнее, которое в прошлом году две пары по рублю с полтиной я привез из Киева.

Глаза мои блуждали, и я готов был прикончить этих падших людей.

Пока я молчал и думал, Сычев, полный развратного нахальства, отстегнул шашку, положил ее на козетку из красного дерева и цыкнул на меня: «Зачем врываешься в дом? Уйди, пока я тебя не арестовал. Придешь через час».

Я возмутился и не стал разговаривать с этим типом. Я посмотрел на Сарру: «Зачем ты допускаешь такое?»

Сарра вздохнула, завела глаза к потолку и ничего не отвечала. Тогда я решил проучить жену. Я хлопнул дверями, пошел в трактир Бени Брайнина и не приходил домой до вечера. Все во мне клокотало. Я был готов рвать и метать. Я вернулся домой. Начальника сыска в моем ломе уже дух простыл. Сарра валялась на коленях, ломала руки и клялась всеми моими родственниками, что у нее ничего не было с этим циником Сычевым. «Но зачем же ты лежала на постели, а этот наглец отстегивал шашку?» — так кричал я на весь квартал, и любопытные сбегались к нашим воротам со всех соседних улиц.

Сарра возмутилась: «Так это ты сам, Иосиф, приказал доставить этому типу с шашкой удовольствие! Из-за тебя полицмейстер своими сапожищами измазал новую простыню в синий горошек, что тетушка Эсфирь подарила мне на праздник Ханука. И ты еще смеешь орать на меня, словно босяк на пожаре! Тем более что промеж мною и Сычевым ничего не было».

Я отвечал: «Если бы промеж тобою и им чего было, я тебя, любимая Сарра, растерзал бы на мелкие клочки, а этого Сычева вызвал на дуэль. А теперь давай помиримся…»

Сарра поджала губки: «Сначала проси прощения!»

Впрочем, ваше благородие, я не буду надоедать вам историей, как Сарра меня простила и мы помирились.

Но дальше началось полное нахальство со стороны подручного Сычева — агента Дросинского. Он стал холить ко мне домой так часто, словно любимый родственник. Он придрался к тому, что мой приказчик Мирон продавал в мануфактурной лавке три ящика с малагой, которые я получил от Семена Кугельского за два отреза на платья его жене Бейле. Кому какое, скажите, дело, что я продаю из своей лавки? Но этот Дросинский, чтобы у него на лоб глаза повылазили, говорил: «Отдай, Бродский, штраф три тысячи рублей!» Вы слыхали такое нахальство?

Как будто он просит три копейки! И когда я не отдал, потому что не было, мне подожгли ночью лавку. И после этого я был вынужден отдать. Это настоящий разбой, и не было от него спасения.

Соколов спросил:

— А за что тебя, Бродский, посадили в тюрьму? Бродский почесал тощим пальцем за ухом, посопел и уставился круглыми глазами на сыщика. И вдруг из этих глаз закапали крупные слезы. Дрогнувшим голосом арестант начал заключительную сцену своей драмы:

— Мы, харьковские евреи, все переругались между собой. И все это было потому, что одни говорили: «Давайте соберем двести тысяч, отдадим их в полицию, и пусть они подавятся нашими последними копейками!» Другие, и среди них был я, возражали: «Эти люди не подавятся. Они будут пить нашу кровь. Они станут вновь и вновь требовать денег еще». — «Но что делать? — спрашивали одни. — Нас много, они с нами не справятся. Давайте им будем обещать, но денег никогда двести тысяч не дадим».

Так продолжалось несколько недель. Я уже не знал, что делать, потому что Сычев стал ходить ко мне, как к самому себе. И все норовил прийти, когда я утром бываю в лавках. Мне об этом с гадким смехом говорили соседи, чтобы они сдохли. Я верил своей Сарре, но сказал: «Сарра, ты святая женщина, но больше не пускай в лом этого наглого Сычева».

Я даже позвал мастера, и тот поставил на дверь прочную задвижку. Но когда я приходил в неурочное время, двери были закрыты изнутри и мне их Сарра долго не открывала. Сычев вежливо со мной здоровался и уходил, оправляя шашку.

Я гневно кричал: «Ты зачем Сычеву открыла опять дверь?»

Сарра плакала и выламывала свои красивые руки: «Ты мне не веришь! Этот Сычев так стучал, что если я ему не открыла бы двери, то он разнес бы весь наш дом!»

Я сокрушался: «Уж лучше пустить в дом хищного тигра, чем этого нахального Сычева. Но что он опять тут делал?» — «Он пьет вино и читает газету. И тут, к счастью, приходишь ты, мой несравненный Иосиф!»

И Сарра начинала плакать еще сильнее, так что мое сердце рвалось на мелкие части.

Но зато от меня уже больше никто не требовал денег, и даже агент Дросинский прикладывал руку к козырьку, когда встречал меня на улице.

Но однажды, когда я застал Сычева у себя, он мне сказал: «Иося, ты хороший человек и ты должен меня выручить. У меня такие тяжелые времена, что мне срочно надо две тысячи рублей».

Я покачал печально головой: «Мне дешевле повеситься, чем достать такие громадные деньги». Сычев отвечал: «Повеситься всегда успеешь, но мне будет приятней, если ты дашь эти несчастные две тысячи и будешь жить долго. Тем более что через месяц я тебе отдам». — «Но как я должен дать, даже без расписки? А если, не приведи Господи, вы вдруг помрете (хотя живите сто лет!)?»

Сычев был уже сильно выпивши, поэтому опрометчиво сказал: «Но я, Бродский, тебе напишу расписку и еще заплачу за срочность громадный процент, прямо небывалый». — «Какой?» — «Двадцать процентов за месяц».

Это меняло дело. «Расписка никогда не мешает», — сказал я, и сказал это себе на голову.

Если бы знать наперед, чем мне эта расписка обернется! Мы, евреи, всегда даем в долг и всегда возвращаем в самый срок. И делаем это без всяких расписок. Но здесь был другой человек и совсем другой случай. В доме я никогда не держу больше денег, чем нужно сходить на базар. Поэтому я сказал: «Пожалуйста, приходите завтра в шесть вечера, составьте расписку по всей форме, и я лам эти деньги».

Я взял со своего счета в банке две тысячи, где они лежали под четыре процента, и отдал Сычеву, который выпил бутылку малаги урожая 1883 года, оставил расписку, сказал спасибо и ушел.

Самое простое на свете дело — дать в долг, но самое невероятное — получить обратно.

Прошел месяц-полтора, но долг Сычев не возвращал.

И вот я опять застал его в моем доме, когда он пил из моего буфета портвейн и его отстегнутая шашка лежала на козетке. Я сказал: «Срок прошел семнадцать дней назад. Я хочу иметь долг обратно».

Сычев хлопнул себя ладонью по ляжке, похожей на свиной окорок: «Совсем забыл! Конечно, скоро отдам».

Прошло еще два месяца, и я уже стал догадываться о плохом. Я ходил к Сычеву на службу, но меня не пускали даже на порог. Я тогда подождал у полицейской части. Когда Сычев вышел со службы, я ему сказал, что пойду к полицмейстеру, покажу ему расписку и все расскажу.

Сычев мне выразился: «Если, жидовская морда, будешь жаловаться, то я тебе устрою персональную Варфоломеевскую ночь».

Он стукнул меня кулаком в нос, сел в коляску и уехал.

Уже на другой день агент Дросинский обошел самых важных евреев. Не забыл вниманием и меня. И везде он говорил одно и то же: «Отдавайте двести тысяч! Иначе за ваши еврейские жизни полиция ручаться не может, и вы скоро все в этом убедитесь!»

Теперь мы собрались в нижнем помещении синагоги. Мы спрашивали у ребе Альтера, долго говорили и не знали, что делать. Я сказал, что своих две тысячи уже отдал Сычеву, и категорически у меня больше ничего нет. Пусть остальные евреи соберут деньги и отдадут, если хотят. Кугельский орал, что вообще не надо ничего давать.

Скажу, что Кугельский был очень смелый. Он даже городовым из своего околотка редко давал деньги, а на Сычева кричал прилюдно в городском саду: «Никаких двести тысяч не получите!»

В тот раз мы так и разошлись, ничего не договорившись. И тут такое горе: я вышел в двери вместе с Кугельским. Я сказал: «Семен, мы с тобой давно дружим. Пойдем ко мне домой и посидим».

Кугельский всегда любил спорить и делать наоборот. Он и тут возразил: «У тебя сидит Сарра, зачем мы будем волновать ее разговорами? Пойдем в трактир Брайнина, пропустим по рюмке водки и разойдемся по нашим домам в дружбе».

Мы пошли в трактир, пили много водки и еще больше спорили. Покойный Кугельский орал, что акции Восточносибирских чугуноплавильных заводов выгодней Харьковского банка взаимного кредита. Я возражал.

Кончилось тем, что мы хватали друг друга за лапсердаки, нетрезво обзывались и вообще вели себя шумно. Мне все это надоело. Я надел шляпу, отдал Бене Брайнину деньги за свою выпивку и пошел. На крыльце меня догнал Кугельский, просил прощения. Я вернулся в трактир, но лишь на минуту. Мы выпили по кружке пива, и теперь я уже окончательно ушел.

Бродский помолчал, повздыхал и продолжил:

— Утром меня разбудила Сарра. Она была в одной ночной рубахе и стонала: «Под окнами агент Дросинский и с ним много полицейских. Ты что, пьяница, натворил?» — «Ничего не творил. Правда, я поссорился с Кугельским. Отвори, Сарра, смело двери, ибо я ничего плохого не делал».

Когда я так наивно говорил, то забыл, что в России полицию бояться надо больше тем, кто ничего не делал, чем тем, кто делал.

Вошли полицейские и сказали, что я отравил вчера Кугельского и ограбил его.

Я думал, что все еще продолжается сон. «Как отравил?» — «Насмерть! — нахально улыбнулся Дросинский. — Куда дел награбленные деньги, часы, кольца?» — «Зачем вы говорите чепуху? — возмутился я. — Как можно убить человека из-за денег? Я этого не понимаю». — «Есть десять свидетелей, что ты, Иося, грозил его убить, когда он тебя утихомиривал в трактире. Отдавай награбленное сам, или мы найдем».

Я спокойно отвечал, хотя с этими босяками в форме нельзя быть спокойным: «Вы, господа полицейские, ошибаетесь. Я не мог отравить Кугельского. Мы свояки, друзья, да и яду ни разу в своих руках не держал. Я вчера ушел из трактира, Семен был не совсем трезвым, но вполне живым».

Тогда Дросинский, худший из всех евреев на свете, приказал: «Понятые — вперед. Начинаем обыск».

В это время пришел и сам Сычев. Он спросил на ухо: «Куда спрятал расписку?»

Я задумался: и впрямь, куда я положил ее? И не мог вспомнить. Я сказал: «Если вы, господин Сычев, принесли вернуть мне долг, то я получение выпишу вам на бланке приходного ордера. Только по вашим глазам я вижу, что вы хотите расписку, не отдавая денег».

Сычев опять сказал мне в ухо: «Отдавай расписку, иначе я тебе сделаю плохо!»

Я удивился: «Я сам не знаю, где она лежит. Куда-то сунул, не могу найти…»

Эти люди перерыли все деловые бумаги из моего письменного стола, выкинули на пол белье из ящиков, одежду из гардероба. Расписку они не нашли. Зато Дросинский, чтобы он сдох, веселым голосом заорал: «Господа понятые, смотрите сюда внимательно: вот серебряные часы фирмы „Павел Буре” на цепочке белого металла с пробой „84”, стало быть, тоже серебро. На ваших глазах вынимаю их из этой наволочки. Читайте сами, что написано на обороте: „Моему любимому сыну Семену Кугельскому к 16-летию. Папа Шмуел. 1.02.1903”», — и рассмеялся мне в лицо. — «Думал агента Дросинского провести, жид пархатый? Не вышло!»

Папа Дросинский был приличным человеком, на рынке содержал москательную лавку, а сын — выродок. Нынче это очень часто случается, когда у самых хороших родителей дети бывают просто ужасными.

Соколов внимательно посмотрел в глаза Бродского:

— Стало быть, тебе часы подложили?

Бродский окончательно разрыдался:

— Уверяю вам! Я часы не брал, у меня самого гораздо лучше, золотые. — Он посопел, почесал указательным пальцем волосатую макушку и горько вздохнул: — Если бы только эти несчастные часы! Дросинский поперся на кухню. И почти сразу заорал: «Глядите, вот коробочка с остатками мышьяка. Из нее ты, Бродский, насыпал Кугельскому. Признавайся, Иосиф, тебя мы приперли к стене!»

И тут же нашлись двое свидетелей, которые будто видели, как я сыпал страшный яд в пиво Кугельскому.

— И кто эти свидетели?

Бродский воздел к небесам руки:

— Боже, кто эти свидетели? Это не свидетели, а два уголовника, с которыми никто не пожелает встретиться на темной дороге. Фамилии их Годлевский и Ярошинский.

— А расписка обнаружилась?

— Сарра писала ко мне, что Сычев и Дросинский еще два раза приходили что-то искать, но уходили сердитые. Думаю, ваше благородие, что и прежде Сычев приходил вовсе не к Сарре, а искать расписку. Он с самого начала не собирался возвращать долг, поэтому и обещал невероятный процент.

Соколов сочувственным тоном сказал:

— В плохую историю ты, Иосиф, попал. Я тебе постараюсь помочь. Только ты мне скажи: куда ты столь хитро спрятал расписку? Если мы расписку найдем, то ты скоро ляжешь спать в родном доме под одним одеялом с Саррой.

Бродский ухватился за голову, его плечи затряслись в рыданиях.

— Господи, я и впрямь не понимаю, куда она делась.

— Ты на суде все рассказал?

Бродский застонал:

— Ваше благородие, будто вы не знаете российские суды! Разбойники милосердней. Судьи слушать меня не хотели, адвоката все время обрывали. — Бродский заплакал. — Зачем я не уехал за океан, как Дешалыты, Винники, Шмаровичи, Баткины и Керзнеры? Лучше родиться нищим одноглазым негром в Нью-Йорке, чем в России евреем…

Соколов философски утешил:

— Везде хорошо, где нас нет! — и заверил: — Я постараюсь, Бродский, тебе помочь.

Соколов прошел к начальнику тюрьмы Колченко, покрутил телефонный рычаг, снял трубку и приказал:

— Барышня, дай мне 4-77. — После паузы. — Але, это губернская тюремная инспекция? Захаров, ты? Запиши за мной ссыльнокаторжного Бродского Иосифа Гиршевича, он в Центральной пересыльной тюрьме. Не отправляй пока на этап. Отношение тебе пришлю.

Вечером Соколов отбыл в Петербург.

15 апреля состоялся пасхальный прием в Царском Селе. Вместе с лицами свиты Соколов принес поздравление их величествам. Государь соизволил христосоваться со знаменитым сыщиком-графом, преподнес раскрашенное яйцо, а также серебряную чарку с двуглавым орлом и надписью «Графу Ап. Соколову. Собственноручное пожалование Его Императорского Величества Николая Александровича. Пасха 1913 г.». Кроме того, государь просил сказать поклон отцу Аполлинария Николаевича, старому графу Соколову, бывшему члену Государственного совета.

На приеме присутствовал давний приятель сыщика — бывший градоначальник Москвы, а с января 1913 года товарищ (заместитель) министра МВД Джунковский. Друзья решили:

— По обычаю встретимся вечером в ресторане «Вена».

О знаменитом на весь Петербург ресторане «Вена» мне уже доводилось рассказывать. Все литературное, артистическое находило здесь приют.

Среди посетителей Соколов сразу же заметил Шаляпина, который сидел в компании вечно хмурого Горького и Леонида Андреева — жизнерадостного красавца с гривой иссиня-черных волос, пользовавшегося бешеным успехом у дам и курсисток. Шаляпин помахал рукой:

— Садитесь к нам, гении сыска!

Соколов отрицательно покачал головой:

— Не буду портить аппетит Алексею Максимовичу! Ведь опять начнем спорить…

С Горьким, который давно сблизился с Ульяновым-Лениным и помогал ему из своих громадных гонораров, у Соколова происходили постоянные стычки. Горький считал Ленина гением, который показывает путь к всенародному счастью, при этом, правда, оговариваясь, что всех буржуев, вероятней всего, придется уничтожить. Так что получалось, что счастье будет далеко не для всего народа.

Соколов, будучи лично знаком с главным большевиком, не отрицал его большого аналитического ума. Но, зная не понаслышке о тайных связях Ленина с германским правительством и планах подрыва изнутри России, полагал Владимира Ильича опасным смутьяном и террористом.

Во все стороны раскланиваясь со знакомыми, наши друзья прошли в Литераторский зал, сели на свое обычное место под образами.

Вышколенные, все коротко стриженные (ради гигиены!) лакеи быстро заставили стол холодными закусками. За всем следил сам владелец ресторана Иван Соколов, бывший лакей, трезвостью и бережливостью сумевший скопить изрядный капитал.

— Извольте попробовать икру черную — наисвежайшая. Вот-с, с горячим калачиком под водку — сплошной восторг чувств! Семга и балычок-с, как всегда, самые нежные, малосольные-с. А вот, Аполлинарий Николаевич, ваш любимый салат рыбный — паризьен. И точно, наслаждение райское! Раки провансаль — брюхо просаль, самые крупные-с.

Джунковский удивился:

— Точно, по размерам не раки — животные прямо.

Ресторатор продолжал:

— А это осетрина претаньер.

— А что рекомендуешь на горячие закуски? — спросил Соколов, плотоядно оглядывая стол. После дворцового разговления у графа целый день во рту крошки не было.

Ресторатор поманил лакеев:

— Роман, Казимир, чтоб на этом столе сей миг были во всей красе горячие закуски: тарталет из дичи, канапе бекас, омары и лангустины америкен, суфле из анчоусов, крокет де валяй перегурдин. — И к гостям, с низким поклоном: — А что из супов-с, ваши превосходительства, как изволите распорядиться? Вам, Владимир Федорович, по обыкновению, уху из стерляди с расстегаями?

Джунковский лениво проговорил:

— Нет, прикажи сделать солянку сборную мясную…

— В единый миг-с! А вам-с, Аполлинарий Николаевич, излюбленное-с — солянку из осетрины? А то еще есть борщ «Царский», рассольник с курицей «Принцесса Анна», лапша с потрошками…

Соколов махнул рукой:

— Хватит, Иван Григорьевич!

Ресторатор с настоятельной угодливостью продолжал:

— А на рыбное горячее от нашего заведения вашему столу, как всегда-с, «Граф Соколов» — стерлядь паровая на шампанском, фаршированная крабами, черной и красной икрой-с!

Лакей разлил по рюмкам из запотевшей бутылки смирновскую водку — «Столовое вино № 31».

— Приятного апетикса!

Джунковский поднялся:

— Первую, как заведено, за благополучие и процветание его императорского величества Николая Александровича!

Соколов крикнул:

— Ура, ура, ура!

Друзья с аппетитом выпили, закусили.

Малость насытившись, Соколов рассказал о нечаянной встрече в пересыльной тюрьме с Бродским. Джунковский жевал, внимательно поглядывал на сыщика. Утерев уста матерчатой салфеткой, спросил:

— Не врет ли? Точно ли оговорили этого Бродского?

— У меня создалось твердое убеждение, что это дело выдумали харьковские сыщики.

— Зачем им такой риск? А если бы разоблачили их?

— Риск им показался невеликим, Владимир Федорович. Действительно, сколько ни писал этот Бродский жалоб, на них даже ответы не пришли. Да и вообще неизвестно, вышли жалобы из стен тюрьмы или их выбросили в корзину с мусором? Да и кому нужны они, эти жалобы? Кассационная комиссия завалена ими. Не только опротестовывать решения суда — читать жалобы некогда. А тут страшное преступление: еврей отравил человека, лома у него обнаружили вещественные доказательства преступления — яд, украденные часы. Какие уж тут основания для протеста!

— С этим, Аполлинарий Николаевич, я согласен. Но ты не объяснил мне цель, какую преследовали харьковские пинкертоны, сажая в тюрьму якобы безвинного Бродского.

— Во-первых, запугать других, обложенных данью. Во-вторых, Сычев теперь может без помех посещать богатую красивую даму, оставшуюся до седых волос без компании с законным супругом. И не отдавать долг — две тысячи.

Джунковский отложил серебряный прибор, задумчиво побарабанил пальцами по краю стола.

— Даже не верится, что подобное возможно! — Заглянул в лицо сыщика. — Аполлинарий Николаевич, займись этим делом, раскрути его. Хотя… — опять постучал пальцами, — хотя думаю, что доказать невиновность Бродского будет ох как тяжело. Ведь все против него!

А главное, тебе придется состязаться в хитрости не с глупыми воришками, а с опытным, знающим все законные и противозаконные уловки начальником сыскной полиции. Возьми с собой толковых людей и выезжай в Харьков.

Соколов широко улыбнулся:

— Владимир Федорович, я поеду в Харьков один. Трудно? Но это лишь увеличивает мой азарт.

— Что ж! Выпьем за твой грядущий триумф, гений сыска. Поверь, буду молиться за тебя.

Друзья обнялись.

На эстраде знаменитый Василий Андреев дал знак, и «Великорусский оркестр» грянул «Боже, царя храни!». Зал дружно поднялся и запел:

Волшебный голос Шаляпина не затерялся в этом могучем хоре, звучал с небывалой мощью, трогая до слез чарующей прелестью.

Лакеи на громадном подносе в роскошном оформлении лангустами и зеленью несли крупные фаршированные стерляди — «Граф Соколов».

Поезд несся к губернскому городу Харькову. За окном мелькали тщательно возделанные поля, побеленные к Пасхе стены мазанок, стоящие на высоких местах церкви с золотыми куполами, цветущие сады, стада коров. И повсюду работящие крестьяне в самобытных, цветастых одеждах.

Сыщик тщательно обдумывал план действий. Вариантов было несколько. Соколов усмехнулся: «Никто в одиночку не вызвался бы распутывать такое дело! Местные пинкертоны сделают все, чтобы спрятать концы в воду. Страх перед наказанием заставит их пойти на крайние меры. Какие? Пока не ведаю. Впрочем, у меня есть преимущество — внезапность. Ведь этот Сычев с подручными никак не ожидает ни нового следствия, ни тем более моего приезда. Вот и схлестнемся, посмотрим, кто кого!»

Сыщик в предвкушении захватывающих событий улыбнулся и азартно потер ладоши.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда извергающий клубы шипящего пара, сотрясая голубой эфир короткими веселыми гудками, поезд последний раз лязгнул буферами и остановился на харьковском перроне.

Соколов ловко преодолел густую вокзальную толпу. Его чемодан тащил пахнувший чесноком и перегаром носильщик. Посапывая, он на ходу уговаривал:

— Барин, ежели в гостиницу, так лучше «Большой Московской» не бывает. Чтоб мне на этом месте треснуть! И езды — что рукой до…

Соколов вспомнил: путеводитель рекомендовал именно «Большую Московскую» как «самую дорогую, но весьма комфортабельную, с вежливой прислугой, с рестораном, в котором отличные повара».

Носильщик, оказавшись на широкой привокзальной площади, заорал:

— Ей, Пармен, давай сюды! — За каждого клиента он получал чаевые от владельцев гостиницы. — Позвольте, ваше благородие, поклажу в коляску водрузить.

И вас подсадить-с! Спасибо за денежную награду, пошли вам Святая Богородица того, чего хочется.

Соколов взял люкс — за пять рублей в сутки. Он сделал небольшую силовую гимнастику, принял душ, побрился и, по обычаю, тщательно одевшись, вышел на улицу.

Он держал путь к начальнику сыскного отделения.

Сычев оказался упитанным и веселым до развязности мужчиной сорока лет. Смолоду он служил в конной гвардии и даже достиг подполковничьего звания. Но потом у него произошла какая-то история с супругой командира полка. В результате всех этих романтических событий Сычев получил от командира по морде и увольнение с военной службы.

Вернувшись в родной Харьков, бывший конногвардеец нашел применение своей энергии в сыскной полиции. Вверенную ему территорию он рассматривал как поверженный вражеский город, в котором все принадлежит ему, Сычеву: и добро в лавках, и жены обывателей. И хотя по новой службе мундир и шашка ему были не положены, Сычев для пущей важности носил то и другое. По отношению к подчиненным и просителям он держался очень строго.

Увидав в своем кабинете Соколова, одетого в штатское платье и вошедшего без доклада дежурного, он раздул щеки и грозно выкрикнул:

— Кто р-разр-решил? Чего пр-решься без доклада? Соколов невозмутимо отвечал:

— Я на тебя, Сергей Фролович, без доклада еще и наручники нацеплю.

Сычев на мгновение остолбенел, но тут же выскочил из-за стола, сжимая кулаки и готовый броситься в драку. Однако, выяснив, что перед ним стоит порученец товарища министра, да к тому же сам знаменитый Соколов, осклабил зубастую пасть:

— Нет, в такое счастье верить невозможно! Вы, граф, простите мою горячность. Служба, сами знаете, беспокойная, каждая рвань норовит досадить. Виноват-с!

— Ничего, я не обиделся!

— Коллега, ваш приезд, как говорил покойный Гоголь, такая радость, прямо именины сердца!

И Сычев от полноты чувств собрался было хлопнуть гостя по плечу. Однако под леденящим взглядом Соколова рука повисла в воздухе. Сычев подергал себя за ус и крякнул.

— Оченно приятно! Эй, Фроленко, никого не пускать! — Повернулся к Соколову: — Разрешите, граф, величать вас по имени и отчеству?

— Разрешаю.

— Аполлинарий… э-э…

— Аполлинарий Николаевич!

— По доброму русскому обычаю, Аполлинарий Николаевич, позвольте распорядиться насчет обеда. — Сычев выразительно щелкнул себя пальцем по горлу. — Покушать после трудной дороги — дело разлюбезное.

— Не хлопочи…

Соколов с удовольствием заметил, что Сычев изрядно разволновался. Приезд столь важного гостя его явно встревожил: слишком много грехов водилось за начальником сыска, слишком много жалоб на него отправляли обыватели. Правда, приятель-почтмейстер такие жалобы в общей корреспонденции вылавливал и передавал Сычеву, но это никак не гарантировало спокойствия. Сычев судорожно налил и махом выпил стакан зельтерской воды. Взглянул из-под кустистых бровей:

— Аполлинарий Николаевич, вы где остановились? В «Большой Московской»? Если желаете, можно у меня дома. Места много, я человек одинокий! Служанка из себя, хе-хе, хоть на парижскую выставку.

— Не стоит беспокойства, Сергей Фролович. Служанка тебе пригодится для собственного употребления. Как процветаешь в богоспасаемом граде Харькове?

Сычев малость подумал и затараторил:

— Забот много! Покрасили фасад губернской тюрьмы, заставили самих заключенных. Ловко? Устроили в тюрьме мебельную мастерскую — плетеные кресла, парты для гимназий. Хотя это вовсе не наша прямая обязанность. — Сычев долго рассказывал про свои замечательные успехи, про местных жуликов, аферистов, фармазонов, про их исключительную хитрость. Наконец закончил: — Но мы, себя не жалея, без отдыха и сна преступников ловим.

Гений сыска молча уперся взглядом в Сычева.

Тот заерзал в кресле. На его физиономии ясно читалась мысль: «С чем приперся этот столичный ферт? Случайно? Или чего пронюхал? В любом случае следует задобрить».

Соколов насмешливо сказал:

— Наслышан про твои героические подвиги! Опасного убийцу Бродского на каторгу отправил.

Сычев запыхтел, как перестоявший под жаром самовар:

— Как же, очень опасный тип. Ничего святого нет у этого гнусного народца — отравить собственного товарища, ай-ай-ай! А вроде бы вполне обеспеченный, репутация солидная… Ну и нравы!

Соколов решил: «Тертый калач! От такого можно ждать любой каверзы».

Сычев вновь заговорил:

— Там история романтическая. Убитый, по фамилии Кугельский, имел амурную связь с Саррой, супругой Бродского. Убитого понять можно: Сарра очень хороша собой, нравов вовсе не ветхозаветных, — рассмеялся, — а самых передовых, эмансипированных. Бродский, когда прознал про измену, понятно, возмутился и на почве ревности его и того, отправил к праотцам.

Соколов иронично покачал головой:

— Ах, Отелло Харьковской губернии!

— На почве ревности многие преступления совершаются. Тут прочитал в «Полицейском вестнике» замечательную статью, автор пишет о преступниках «по страсти». Повышенное половое влечение часто толкает на преступления. Помню, у нас в полку… — На мгновение задумался, махнул рукой. — Впрочем, к делу это не относится. О чем говорить? Бродский сам во всем признался. И яд у него нашли. И часы Кугельского. Подлец, одним словом!

Соколов хитро прищурился:

— Стало быть, и ты, Сергей Фролович, был на волоске от смерти?

Сычев выпучил глаза:

— То есть?

— Ты ведь тоже пользуешься у Сарры успехом.

Сычев на мгновение смутился, зачмокал губами, но решил последнюю реплику пропустить мимо ушей. Он лишь с самым глубокомысленным видом повторил:

— История романтическая, да-с! Трудно в нее поверить, но двое свидетелей видели, как Бродский насыпал в пиво Кугельскому белый порошок, а сам после этого быстро ушел из трактира. Несчастный выпил пиво, вскоре начались резкие желудочные боли, изо рта пошла пена и — летальный исход.

Соколов вопросительно поднял бровь:

— Так как же Бродский мог похитить с мертвеца часы, если он ушел прежде, чем Кугельский умер?

Сычев невозмутимо продолжал:

— А может, он часы прежде взял — поносить, а отравил, чтобы не возвращать? Эх, Аполлинарий Николаевич, это такой народец ушлый, что его и не поймешь — пройдохи.

— Скажи, Сергей Фролович, зачем богатому человеку рисковать ради какого-то пустяка — часов?

Сычев помахал пальцем:

— Нет, Аполлинарий Николаевич, не знаете вы этих прохиндеев. Они чем богаче, тем жаднее. И потом, как я заметил — чувство ревности толкает на самые мерзкие поступки, на кровавые.

Соколов усмехнулся:

— Говоришь, двое свидетелей? И фамилии свидетелей — Годлевский и Ярошинский? Так?

Сычев не смутился, напористо ответил:

— Они самые, а что?

— Фигуры очень непристойные. Первый три раза сидел за воровство, второй отбыл семилетнюю каторгу за грабежи.

— Ну и что? У них неприязненных отношений с Бродским не было, их показания заслуживают доверия. Сам Бродский куда отвратительнее их обоих.

Соколов расхохотался:

— Но деньги у него ты не брезговал брать! Не ошибаюсь?

Сычев шумно задышал, раздул щеки:

— Какие деньги? Чтобы я, кавалерийский подполковник, у какого-то торговца стал деньги брать? Никогда!

— Неужто запамятовал? Две тысячи — это большие деньги. И расписочку давал.

Сычев сидел, потупив взор в пол, стиснув зубы. Нервно дернул головой:

— Поклеп, оговор! Это Бродский нарочно сочинил, клеветник позорный.

Соколов продолжил самым ласковым голосом:

— Сергей Фролович, бери лист бумаги и пиши объяснительную записку.

Сычев упрямо помотал головой:

— Не брал! И писать не буду.

— Вот как? Не хочешь признаться в малом?

— Не в чем признаваться.

Соколов задушевно продолжал:

— Нет, не уважаешь ты меня, Сергей Фролович, совсем ко мне не испытываешь ни почтения, ни страха. И напрасно! Тогда тебе придется отвечать за вымогательство двухсот тысяч и за прочие художества. Это я тебе обещаю.

Сычев так и подскочил в кресле, театрально взмахнул руками и выпучил глаза:

— Каких таких двухсот тысяч?

— Потерял память? Бедняга! — Вздохнул. — Неужто лечиться на Сахалин поедешь? Жалость какая! Ведь еще и лишат всех прав состояния.

— Одни ваши фантазии!

— Видит Бог, я не кровожаден. Последний раз говорю: одумайся, не запирайся! Ведь ты такой мужественный, такой прямой и честный. Лай, к примеру, тебе два-три эскадрона, да ты впереди всех понесешься на боевом скакуне, первым влетишь с шашкой на вражеские бастионы. Чего здесь ты трусишь? А? Обещаю: если будешь мне помогать распутывать это дело, сделаю все возможное, чтобы облегчить тебе участь. Ну?

Сычев долго молчал, громко сопел. Наконец, твердо что-то решив, взмахнул от груди рукой, сказал, как отрезал:

— Ничего не знаю, ничего не ведаю: денег у этого пархатого Бродского не брал, расписки не писал. И про двести тысяч не слыхал. Это мои завистники клевещут.

— Это какие завистники?

— Будто сами не знаете!

— Я-то знаю, но хочу проверить! Об одном и том же мы говорим?

— Клеветники эти — мой бывший помощник Шанларук и бывший агент Заманский.

— Бывшие? Стало быть, ты выгнал их со службы?

— А что, я чай пить с ними должен? Все-то вы на меня клевещете. Интриги! Я чист как стеклышко. За ваше самоуправство еще ответите!

Соколов поднялся на ноги, отчего головой вознесся высоко над собеседником, резко перейдя на ледяной тон, сказал:

— Что ж ты, «стеклышко», объявил мне войну? Видимо, в силу провинциальной ограниченности ты, Сергей Фролович, плохо представляешь, с кем решил единоборствовать. И переоценил свои возможности. Теперь пощады от меня не жди.

— Я завтра утром должен по делам службы ехать в Луганск.

— Завтра утром, ровно в десять, ты будешь отвечать на мои вопросы. Взять с тебя подписку о невыезде?

— Нет, не надо. Но у меня есть начальство…

— Полицмейстера и губернатора я поставлю в известность. Но не вздумай мешать следствию, давать плохие советы Годлевскому, Ярошинскому и прочим соучастникам. Я ведь быстро все прознаю.

— Какие советы?

— Не смущай их советами: «Срочно сматывайтесь из города, пока этот Соколов тут. И ни в чем не признавайтесь».

Соколов подумал: «Два-три филера и впрямь не помешали бы, проследил бы сейчас этого дядю».

Сычев запыхтел:

— Коллега, вы меня прямо держите за какого-то жулика. Обидно все-таки!

— Обижайся сколько хочешь, но тебе, Сергей Фролович, водить меня за нос нет резона. Обман дорого обойдется. Если Ярошинского и Годлевского в городе не окажется, обещаю: тебя повезут в Москву в кандалах, со срамом. Или сразу в реке утоплю — без суда и следствия.

Сычев изобразил из себя оскорбленную невинность.

— Как же так! — Почесал за ухом, почмокал губами. — Коллега, можете на меня положиться: и Годлевский, и Ярошинский встретятся с вами. Если вы в них сомневаетесь, так мы ихние души вытряхнем.

Соколову такая перемена в настроении начальника сыска понравилась. Он с удовольствием произнес:

— Вот и молодец! Теперь вижу — государственный ум у тебя, Сергей Фролович.

Сычев с энтузиазмом продолжал:

— Коли позволите, приеду прямо к вам в гостиницу.

Соколов кивнул:

— Договорились!

Они вышли из подъезда вместе.

Сычева ждала коляска, запряженная двумя холеными рысаками, нетерпеливо перебиравшими ногами.

— Прикажете подвезти?

— Нет, прогуляюсь!

Начальник сыска, тяжело накренив коляску, влез в нее и, нагло ухмыляясь, неожиданно весело помахал рукой гостю:

— Счастливого пребывания в Харькове!

Он умчался, подымая столб пыли.

— Да, от этого типа можно ждать любой гадости! — сказал себе Соколов.

У начальника харьковского сыска и впрямь созрел план — коварный.

Соколов, вызывая своей персоной всеобщее любопытство, не торопясь направился к Сарре Бродской, урожденной Сандлер.

Она жила недалеко от сыскной полиции, на главной улице города — Сумской, в доме отца — высоком двухэтажном, на каменном, тщательно оштукатуренном цоколе, крытом железом и обнесенном высоким забором.

Когда пришел Соколов, Сарра громко распоряжалась двумя молодыми служанками. Те, подоткнув полы и вызывающе показывая обнаженные бледные ляжки, согнулись в соблазнительных позах, возделывая клумбы под цветы. Еще один работник — крепкого сложения мрачный мужик, в сапогах на длинных ногах, в кепке с маленьким лакированным козырьком и с высокой тульей — такие любят носить местечковые евреи, не вынимая изо рта козью ножку, — сидел на корточках и ожесточенно стучал большим молотком по битым кирпичам. Он вгонял их в жирную сырую землю, придавая форму клумбам.

Сарра оказалась пухленькой, с маленьким сочным ртом, красивым овалом лица молодой женщиной. Ее крупные, чуть навыкате глаза с явным и далеко не платоническим интересом разглядывали гостя. На Сарру было надето шелковое платье с яркими цветами, и это платье обтягивало ее обильное тело, подчеркивая его прелести.

Она обрадовалась гостю. С излишней любезностью стала объяснять:

— Я дуже цветы люблю. Другие вишнею, яблонями засадят, потом на базар торговать несут. А я — натура нежная, не можу жить без цветов. На маленьких клумбах сажаю георгины и розы, а вот на этой дорожке, что ведет к крыльцу, разные — тюльпаны, флоксы, ирис.

— Очень поэтично! — согласился Соколов. — Сразу на память стихи Константина Батюшкова приходят:

— Какие замечательные вирши! Проходьте до дому, пан Соколов! — радушно сказала хозяйка. Она плотоядно взирала на атлета-красавца. — Как раз вечерять будем.

Они направились к дому. Вдруг Сарра остановилась, строго обратилась к служанке:

— Хана, ты для чего сыплешь семена травы на дорожку, их все равно затопчуть! — Перешла на идиш, что-то строго выговаривая. Затем повернулась к гостю, улыбнулась и сказала извиняющимся тоном: — За всем треба глаз, никто не хочет працюваты, но все хотят кушать и получать много грошей. Без моего Иоси совсем погано стало. Слуги ленятся, приказчики — пройдохи. Ось сюды, пане Соколов, в эту дверь, будь ласка! Головку о косяк не ушибите, мужчина вы такой гарный, видный.

Сыщик вошел в гостиную. За ним торопливо стучала каблучками Сарра.

Стены были увешаны фотографиями. На подоконнике стояли герань и фикусы. Прогретый дневным солнцем воздух был сух и напоен запахом каких-то трав. Тяжеловесная, прочная мебель пахла кожей. В кабинете рабочий стол Иосифа был придвинут к двум небольшим окошкам, в которые широкими потоками лился желтый сухой свет. Палисандровый шкаф был набит энциклопедическими томами Ефрона и Брокгауза.

Сарра указала на громадное кресло:

— Вам, пане Соколов, тут будет удобно? Тогда сидайте себе на удовольствие. — И она, взмахнув платьем и обнажив полные щиколотки, манерно опустилась в кресло напротив.

Соколов сказал:

— Я хочу разобраться в тех делах, что творятся в вашем городе. Кстати, Иосиф выглядит хорошо, прислал вам привет!

Сарра сложила губы сердечком:

— Боже мой, вы зовсим недавно бачили моего бедного Иосю? Мне очень жалко его. Он пишет такие грустные письма…

— Уж какое веселье — сидеть в тюрьме.

— Це гарно, что Иосей интересуются такие великие люди, как вы, пан Соколов. Мне так тяжко без Иоси! Целый большой дом на моих женских руках. Скажите, Иосю могут выпустить из тюрьмы пораньше, скажем к осени? Я думаю, что да, могут. Мало ли бандитов разгуливает по улицам, а Иося такой хороший, мухи не обидит. Почему он должен сидеть, когда другие не сидят?

Соколов отвечал:

— Наверное, потому, что других не обвиняли в том, что они сыпали в чужие рюмки мышьяк.

Сарра ногтями застучала по краю стола.

— И вы так думаете, что это Иося насыпал? Он, конечно, ревновал меня к Кугельскому, но я очень сомневаюсь.

В тоне хозяйки откровенно звучала наивная гордость: это все-таки приятно, если ради твоей женской красоты бушуют такие страсти. Сыщик исподволь продолжал:

— Но у вас в доме нашли отраву.

— И что? — Сарра встала на носки, задышала в ухо Соколову: — Полицейские во главе с этим поганым Дросинским, у которого из ноздрей торчат волосья, еще два раза все бебехи перерыли в доме, даже в сарай лазили.

Соколов поднял бровь:

— Что искали? Золото?

— Безусловно что нет! Из золота в доме был только характер Иоси. — Оправила платье. — Если вам сказать правду, так после этих обысков у меня кольцо пропало. Такое, знаете, с изумрудом. Но до кого жаловаться? На полицию? Так это себе обойдется еще дороже. Я уже пережила, говорить об том не хочу.

— Так что искали, деньги?

— Мы с Иосей все держим в банке Моисея Бедерского. Я спрашивала: «Зачем вы здесь нюхаете?» Но Дросинский молчал, Сычев не отвечал. Вы себе можете разумить, вытряхивали вси бумаги мужа из стола, книги все между страниц листали, на стриху, ну, на чердак лазили — пыль подымали, под карнизы руки запускали, старинные сундуки выворачивали. Половицы и плинтусы отрывали, стены ощупывали. Стулья и столы ножками вверх перекидывали. В пианино и в погреб залезали. Но они не находили, оба раза уходили злыми. — Сарра наклонилась к Соколову. От нее сильно пахло духами «Царский вереск». — Потом Дросинский сказал мне: «Шукаем расписку, отдай ее». Ведь Сычев занял у мужа двух тысяч рублей.

— И что вы ответили Дросинскому?

— Я ему усмехнулась: «Боже мой, вы думаете, что я буду требовать эти деньги! Хай я загубыла две тысячи, но связываться с такими страшными людьми презираю».

— Куда Иосиф мог спрятать расписку?

— Скажу, что я сама ее шукала. Думаю: раз она полицейским так нужна, то это Иосе во вред. Лучше я уничтожу ее. Но не нашла. Мабудь, Иося ее где-нибудь потерял? Маленькая бумажка, знаете… Положил куда-нибудь.

— Сарра, если вы уничтожили расписку, то доставили большую радость Сычеву — он мечтает об этом же.

— Так это радость, что я не нашла ее!

Она подошла к высокому, под потолок, зеркалу, которые ставят в богатых прихожих, внимательно и с любовью посмотрела на себя, поправила локон на лбу.

Соколов задумчиво прошелся по комнатам, заглянул в прихожую, на кухню, в спальню, вернулся в кабинет. Он хотел понять: где расписка? Куда Бродский мог положить ее, что даже сыщики не обнаружили? Решение не приходило.

Сарра с любопытством глядела на гостя.

Появилась горничная Рива — крошечная девушка с высоким узлом густых темных волос на макушке, блестящими глазами-вишенками, в белоснежном переднике:

— Снедать подано, милости прошу!

Сарра оказалась хозяйкой гостеприимной. Помахала рукой, словно полоскала белье:

— Пан, дозвольте подложить вам оливки! Вино какое обожаете? Рива, налей дорогому гостю горилки! А вот миндаль и фисташки. Закуска самая добрая — для аппетита. Боже мой, вы любите жгучий перец? Як это мне приятно слышать! Мой Иося тоже любит — он целиком ест их. Угощайтесь рубленой печенкой с цибулей — замечательная закуска. Правда, вкусно? — Вдруг громко крикнула: — Рива! Готова красная похлебка?

Горничная Рива тут же внесла большую фарфоровую супницу.

Сарра белозубо улыбнулась:

— Пан Соколов, вы любите красную похлебку?

Соколов, погруженный в свои мысли, несколько рассеянно отвечал:

— Как не любить блюдо, ради которого спорили библейские Иаков и Исава?

Сарра в восторге хлопнула в ладоши, вся расцвела:

— Вы знаете такую тонкость еврейской кухни? Сегодня у нас прекрасное субботнее блюдо — баранина с перловой крупой. У вас есть жинка? Скажу для нее рецепт: баранину треба взять с плеча и порезать кубиками. Потом пусть жинка возьмет две большие луковицы, морковь или картофель, стакан перловой крупы, пять стаканов кошерного бульона. Ах, какая глупость! Зачем вам кошерный? Перец молотый черный, две ложки оливкового масла, и все это вместе со сковородкой поставить в горячую печь на двенадцать часов…

Соколов слушал эти кулинарные советы вполуха. Сведя у переносицы брови, он напряженно думал об одном: «Где искать расписку?» Сыщик вдруг поднялся, сказал оторопевшей Сарре:

— С вашего позволения, я пройду в кабинет мужа! Мне надо посмотреть его бумаги.

— Бога ради! — воскликнула Сарра. — А мы с Ривой накроем стол к чаю.

Техника обысков еще лет сто назад была разработана в совершенстве. Сыщики знали, у кого, когда, как, что и где искать. В методических пособиях, опубликованных еще на заре XX века и успевших стать антикварными редкостями, давались важные советы:

«У людей вырабатываются профессиональные привычки, переходящие в автоматизм действий. Так, не давая себе в этом отчета, человек в известных случаях поступает согласно выработанным годами навыкам и привычкам.

Это замечается и при прятании предметов с целью сокрытия от чужих глаз. Так, столяр будет прятать мелкие предметы в мебель или под полом, каменщик замурует в стену, библиотекарь или любитель чтения спрячет в книги, фотограф — в темной комнате, бухгалтер или счетовод скроет среди деловых бумаг и т. п.

Надо знать, что хорошо спрятать вещь — это вовсе ее не прятать. Как, спросите вы? Поскольку предполагается, что искомая вещь спрятана в укромном месте, оставляют ее на виду. Подобные приемы встречаются у людей с противоположными характерами: это или наиболее хладнокровные, или люди рассеянные, забывчивые».

Соколов все это хорошо знал. Как и то, что упомянутые приемы могут проходить только у бестолковых и нерадивых сыщиков.

Размышляя над таинственным исчезновением расписки, он все это принимал в расчет.

Соколов быстро подошел к большому письменному столу. Один за другим он стал вынимать ящики. Под нижним он увидал небольшой, чуть смятый клочок бумаги. Сыщик счастливо улыбнулся: «Вот оно!» Разгладил бумагу, прочитал:

Утром Соколов проснулся от птичьего гомона, несшегося в распахнутые окна.

Сыщик выглянул в парк. На лиловом черноземе дружно пробивалась изумрудная трава. Кусты и деревья развернули клейкие пахучие листочки, на которых играли блики солнца. Небо было чистым, предвещая прелестный весенний день, полный молодого солнца и ласкового тепла.

В дверь раздался стук. Сыщик услыхал голос Сычева:

— Коллега, не проспите Царствие Небесное!

Сычев ввалился шумный, пахнувший перегаром. Он уже успел заглянуть к Сарре, с тревогой спросил: «Что, москаль нашел расписку?» Сарра отрицательно покачала головой. Это его несколько успокоило. Теперь Сычев протянул Соколову руку:

— Рад видеть вас, Аполлинарий Николаевич! Моя коляска ждет внизу. Нынче все-таки воскресный день! Так что сопряжем полезное с приятным: и в парной бане отдохнем, гульнем и потом этих прохиндеев — Ярошинского и Годлевского — допросим. Они все у меня выложат, паразиты!

— Хорошо, жди меня в коляске!

Соколов проделал небольшую зарядку. Затем, стоя под душем, он размышлял: «Этот тип явно что-то задумал, это видно по его лукавой морде. Что ж, это очень интересно: что выкинет этот плут?»

Соколов оделся и сбежал вниз по мраморной лестнице, застеленной мягкой ковровой дорожкой. Он ощущал себя шахматистом, с любопытством и нетерпением дожидающимся хитрого хода противника.

Сычев действительно приготовил для столичного гостя некую ловушку.

Еще накануне вечером Сычев приказал извозчику:

— Отвези меня к «Де Ламитье»!

Извозчик просьбе не удивился, дернул вожжи:

— Н-но, пошли!

На Екатеринославской улице он остановился возле двухэтажного кирпичного здания под номером шесть.

В свете электрического фонаря можно было прочитать вывеску: «Фотография Де Ламитье». Все окна и витрины были закрыты деревянными ставнями. Здесь фотографом был некий Зильберштейн. Он порой выполнял заказы бандитов и полицейских. Для них он делал в борделе мадам Гофштейн порнографические снимки и в этом искусстве достиг замечательного совершенства.

Вскоре послышались торопливые шаркающие шаги, кашель:

— Чего треба?

— Открывай, старый хрен! — Сычев еще раз долбанул ногой дверь.

Загремел тяжелый засов, дверь распахнулась. На пороге, держа свечку, стоял в пижаме всклокоченный мужик лет сорока с крупными пейсами. На нем были люстриновая шапочка, сдвинутая к уху, и огромная черная борода. В колеблющемся свете отразились большие навыкате глаза, полные испуга.

Сычев не успел открыть рот, как фотограф повалился в ноги.

— Вы уже все знаете, ваше превосходительство! — запричитал фотограф, на всякий случай возводя Сычева в генеральский чин и хватая его за сапоги. — Только вины моей в этом деле нет. Я говорил Свенцицкому: «Унеси прочь эти цапки!», но он их просил спрятать.

Сычев не растерялся:

— Быстро давай цапки! А этого Свенцицкого завтра же отправлю на каторгу.

Они вошли в комнаты.

Фотограф прошаркал к подоконнику, взял горшок с геранью, поднял растение и достал из горшка тряпичный мешочек:

— Вот, ваше превосходительство! Это он в Киеве взял витрину ювелирного магазина Маршака.

Сычев артистически изобразил гнев, надул щеки:

— А где остальное?

— Сдохнуть мне, не знаю!

— Я с этого проходимца шкуру сниму, опять отправлю его в тюрьму. — Спрятал мешочек с бриллиантами в карман, сказал: — Слушай, Самуил, у меня к тебе поручение государственной важности.

Зильберштейн заторопился:

— Сидайте на креслице…

Сычев изложил суть дела.

Зильберштейн слушал, покачивая головой. Когда Сычев закончил речь, фотограф самым деловым тоном произнес:

— Моментальные снимки я сделаю высокого качества, у меня есть анастигматический объектив и высокочувствительные пластины «Мэрион». Но, Сергей Фролович, моментальные снимки можно делать только при хорошем освещении и со штатива.

Сычев успокоил соратника:

— Освещение там хорошее, если, конечно, солнце будет. — Подумал, добавил: — Хорошее или плохое, а ты, Самуил, снимки мне сделай! Иначе, — сжал кулак, сунул его в нос фотографу, — иначе… отправлю в тюрьму как подельщика этого, как его, Свенцицкого. Собирайся, сейчас на место тебя и отвезу. Приедешь, приготовься, наладь свою аппаратуру. Ярошинский тебе поможет, отверстие в стене нужное проделает и замаскирует.

Фотограф вытаращил глаза:

— А когда я спать буду?

— Когда тебя в тюрьму посажу, — пошутил Сычев. — У меня на каждого еврея несколько статей найдется, а ты вообще разбойник натуральный, бриллианты ворованные прятал.

Фотограф вздохнул. Он понял свою промашку, на которую толкнул его извечный страх. Но дело было сделано. Он побежал одеваться.

Через пять минут они влезли в коляску и растворились в ночной темноте.

К утру воскресного дня для гения сыска ловушка была подготовлена.

Осталось ее захлопнуть.

Извозчик, молодой крестьянский парень с вздернутым веснушчатым носом, погонял пару шустрых лошадок.

Соколов с интересом разглядывал старинный город, его разномастное население, вывески на невысоких провинциальных домишках, парочки влюбленных, толпившихся возле синематографа, городовых, стоявших на углах улиц. Гений сыска молчал.

Сычев суетливо произнес:

— Это небольшой хутор, за чертой города. Ехать следует мимо Екатерининского дворца!

Соколов спросил:

— Ярошинский там живет?

Сычев замахал руками:

— Как можно! Это — «кукушка», полицейская конспиративная квартира, так сказать, для свиданий конфиденциальных, хе-хе.

Проехали по Конторской улице. Вдруг потянуло пьяным запахом хмеля и солода.

— Это пивной завод Даниловского, — объяснил Сычев.

Миновали городской рынок, выехали к красавцу с богатой лепниной и колоннами — Екатерининскому дворцу. Миновали еще несколько улиц. Наконец показались приземистые, вполне деревенские избушки и мазанки окраины.

Коляска покатила по пустынной деревенской дороге.

Извозчик время от времени хлестал кобылок. От земли шла весенняя сырость. Правое колесо коляски отчаянно скрипело, и этот надоедливо-унылый звук разносился в утреннем замирающем воздухе.

Лошади втянули коляску на бугор. Саженях в двадцати от дороги Соколов увидал старый бревенчатый, довольно обширный дом с пристройками и клетями. Слева от дома под навесом лежал большой запас дров.

Отдельно стояло прочное, свежей постройки здание, из трубы которого валили клубы пара.

Соколов первым вошел в распахнутую калитку. Злобно рыча, от крыльца на сыщика шел громадный, грозно щеривший пасть волкодав.

Соколов поднял с земли прут, цыкнул:

— Пошел на место, дурак!

И пес, трусливо поджав хвост, убрался с дороги.

В чисто прибранном дворе под кустами еще нераспустившейся сирени стоял стол, застланный белой скатертью, изрядно сервированный. Из дома выскочили три смазливых юницы — в нарядных, цветастых поневах, в белых шелковых блузах, обтягивавших упругие, высоко торчавшие груди. Девицы как на подбор.

— Рады видеть вас, пан! Проходите до избы, отдыхайте с дороги, — заговорили девицы сладкими и соблазнительными голосами.

Сычев по-хозяйски распорядился:

— Мы выпьем водочки на свежем воздухе! Тащите, красавицы, все необходимое.

Уже через минуту-другую на столе красовались тарелки, в которых лежали соленые грибы, свежие огурцы и помидоры, аппетитно блестела на солнце паюсная икра. Графины с водкой были запотелыми.

Одна из девиц — самая статная и высокая, с большими синими глазами, с толстенной белокурой косой, свешивавшейся ниже ягодиц, сиявшая вызывающей красотой, на подносе поднесла Соколову большой серебряный вызолоченный кубок. Поклонилась:

— Будьте ласковы, откушайте на здоровье!

Соколов заметил, что девушка говорит на чистом русском языке без украинского акцента. Он спросил:

— Как тебя зовут?

— Галя.

— За твое здоровье, дивчина! — Гений сыска с удовольствием опрокинул в себя кубок.

Галина тут же подала ему деревянную ложку, с верхом наполненную черной икрой. Белозубо улыбнулась:

— Съешьте, господин!

Господин съел.

Действие стремительно развивалось.

Сычев тоже махнул водки. Распорядился:

— Ну а теперь, по древнему обычаю, с дороги попаримся себе в удовольствие, здоровью на поправление!

Еще на подходе к бане Соколов заметил под окнами небольшую, почти с собачью конуру, дощатую пристройку. Сыщик чуть усмехнулся: «Вот оно что! С провинциальной наивностью Сычев хочет провести меня. Не выйдет!»

Баня была довольно просторной, тщательно убранной. В предбаннике в высокие широкие окна снопом било весеннее солнце. Оно ярко освещало широкую лавку для отдыха, на которой горкой высились махровые полотенца. В углу стояли в кадке со льдом бутылки кваса и пива.

Соколов внимательно пригляделся и не без труда разглядел на противоположной, солнечной стороне, как раз под окном, поблескивавшее темным пятном стекло. Сыщик не удивился, поняв, что это фотографический объектив. Он этого ожидал.

Из парильни сладко несло ароматом — березовыми распаренными вениками и хлебным духом — квасом, подброшенным на каменку.

— Разоблачайтесь, Аполлинарий Николаевич, — нагло усмехнулся Сычев и сам для примера быстро скинул одежду, обнажив широкие желтые ягодицы и поросшую рыжеватым волосом грудь.

Соколов принял игру. Он разделся, аккуратно сложил костюм, взял с собою большое полотенце и прошел в парильню.

Тут было до невыносимости жарко, на славу натоплено. Под самым потолком светился крошечный квадрат — застекленное окошко. Под окошком — кадка, заполненная кипятком, — подкидывать в печь на раскаленные камни.

Соколов поднял бровь:

— А где Ярошинский и Годлевский?

Сычев уклончиво отвечал:

— Будут, ваше благородие, обязательно будут! Но в свой час.

— Ты, Сычев, хочешь, чтобы я их в баньке, на верхнем полке допрашивал?

Тот, резко переменив тон, дерзко отвечал:

— А это уж как вашей милости угодно будет! Впрочем, кто кого и где допрашивать станет, мы еще посмотрим. Париться не передумали?

Соколов расхохотался:

— С какой стати? И тебя попарю! Желаешь? Ложись, соловей-разбойник, на верхний полок. Эх, веники хороши, густые, прилипчивые, так к телесам и льнут! Ну, как у нас в Сандунах, не хуже! — Он открыл дверцу большой, источавшей жаркое пламя печи, швырнул один за другим три больших ковша кипятка. В ответ из печки рвануло шипящее облако пара.

Сычев распластался на брюхе. Соколов широкими движениями обоих веников из-под потолка гнал на спину харьковского начальника обжигающий пар. Потом взмахнул ими и враз приложился к спине:

— Э-эх!

Сычев блаженно застонал:

— Хорошо…

— Дальше еще лучше будет! — заверил Соколов. Он продолжал гнать жар, молотил Сычева вениками и так и этак. Через несколько минут тот застонал:

— Ух, жарко! Спасибо, хватит… Жжет!

— Ну как же хватит? Не обижай меня, хозяин. Первый заход — как к барыне под юбку! — самый сладкий, дороже всех остальных. Вот тебе еще, вот еще!

— Ну будя! Сейчас помру… — Сычев сделал попытку приподняться.

Соколов сильной рукой прижал его к полку, беспощадно молотя веником по усатой морде, не давая ни дыхнуть свободно, ни выскользнуть, только листья в стороны летели. Дознаватель Петра I — Емелька Свежев, умевший снимать шкуры с живых, позавидовал бы такой работе.

Вдруг Соколов наклонился к Сычеву:

— Девки голые уже ждут в предбаннике? Аппарат кассетами заряжен? Чего мычишь, блюститель закона?

Хотел Сычев громко крикнуть, вышло невнятным хрипом:

— Помираю! Дышать нечем…

— Небось еще поживешь. До суда обязан выдюжить. Твои показания — важные. Сегодня ты расскажешь мне, как выбивал из торговцев двести тысяч? И кто отравил Кугельского?

Сычев ухватился за руку Соколова, простонал:

— Не знаю… Отпустите, денег дам…

Соколов вырвал руку, заверил:

— Ты, харьковский Пинкертон, прославишься на всю Россию, о тебе газеты всякий срам напишут.

Сычев уже не порывался к выходу. Он лежал распластанным, изнемогшим, тяжко дыша, выпучивая глаза.

Соколов швырнул веники на лицо полуобморочного Сычева. Затем обернул свои чресла полотенцем и, розовый, приятно разгоряченный, появился в предбаннике.

Тут ждало сыщика ожидаемое и замечательное зрелище. Все три девицы, сияя юной прелестью, в соблазнительных позах, голыми сидели на широкой лавке и, не скрывая восторга, радостно улыбались атлету-красавцу.

— Замечательное зрелище! — расхохотался Соколов. — Господь наградил вас, дур, такой невероятной и притягивающей красотой, а вы поганите свои божественные души дешевым развратом. Где Годлевский и Ярошинский?

Девицы простодушно отвечали:

— Они с утра тут были. Баню протопили и уехали.

— Почему уехали? — удивился сыщик.

— Им так приказал господин Сычев. Сегодня сюда не заглянут.

— А вы, стало быть, тут постоянно пребываете?

За всех отвечала Галя:

— Не, мы от мадам Гофштейн. Сюда нас, как самых красивых, господин Сычев иногда требует.

Дверь парилки медленно, со скрипом растворилась — то жаждал выползти на свет божий Сычев.

Соколов изумился:

— Куда ты, сердечный? Рано, рано собрался дышать свежим аэром. Погрейся еще, размягчи свою жестокую натуру!

Соколов подхватил Сычева под мышки, отшвырнул его обратно в парилку — на пол. Затем захлопнул дверь, припер ее поленом. Обратился к девицам:

— Вы, дурочки, и впрямь решили, что граф Соколов будет наслаждаться вашей продажной красотой? Вы, гетеры бесстыдные, являетесь пособницами преступников, ибо хотели заманить служивого человека в ваши гнусные сети. И меня Сычев стал бы шантажировать непристойными фото. Я должен был бы арестовать вас. Но даю шанс: сейчас я начну считать, и, кто после счета «три» останется здесь, того я нынче же посажу в тюрьму. Уразумели? Раз, два…

Обнаженные девицы, сшибаясь лбами, бросились в узкую дверь. Соколов собрал их одежду и вышвырнул вслед. Затем удовлетворенно произнес:

— Ну а теперь надо воспитать еще одного приспешника злодеев!

Соколов взял кочергу, стоявшую в углу, подошел к замаскированному объективу и с силой ударил по линзе рукоятью. Раздался звон — линза разлетелась на мелкие осколки. После этого сыщик неспешно вышел из бани. Под дощатой пристройкой он увидал готового заплакать человека с большими пейсами и черной, как сажа, большой бородой. Это был Зильберштейн из «Де Ламитье».

Соколов выволок его за шиворот, заглянул в лицо:

— Где пластины?

Фотограф что-то испуганно промычал. Тогда Соколов ухватился за край дощатой пристройки, малость напрягся и отшвырнул доски в сторону. Рядом со стеной, возле камеры, аккуратной стопкой лежали кассеты с пластинами. Сыщик одну за другой засветил их. Затем взял треногу с камерой. Был соблазн: разнести ее о стену. Но в последний момент пожалел тихо всхлипывавшего фотографа — швырнул аппарат:

— Убирайся вон, паршивый!.. — и подумал: «Ну, самое время начинать допрос!»

Сыщик вернулся вовремя.

Сычев представлял жалкое зрелище — он недвижимо лежал на полу парилки, раскинув руки, тяжело дыша открытым ртом.

Соколов принес шайку холодной воды и обдал ею Сычева, спросил:

— Еще попарить? Или готов показания давать?

Сычев выдавил:

— Ла-а… готов…

Соколов подхватил его, выволок в предбанник, налил холодного кваса. Тот жадно выпил две большие пивные кружки и, отдыхиваясь, сказал:

— Виновен, понукал торговцев деньги платить, как бы за нашу службу. Потому что жалованье малое…

— Сколько требовал?

— Двести тысяч.

Соколов достал загодя припасенные листы бумаги, протянул вечное перо:

— Сиди пиши своей рукой: кто ходил требовать, когда и к кому?

Сычев заскрипел пером. Соколов накинул ему на плечи полотенце, а сам облачился в мундир. В кармане пиджака Сычева нашел револьвер, забрал его. Затем заглянул через плечо Сычева, пробежал глазами показания, строго сказал:

— Почему не указываешь, кто отравил Кугельского, кто жег лавки и кто избивал Бродского? И пиши, что взял деньги у него.

Сычев упрямо повторил:

— Деньги не брал, Кугельского отравил Бродский… Это на суде доказано.

Соколов сквозь густые усы презрительно процедил:

— Эх, говоришь, что храбрым кавалеристом был! Шалил, а ответ не умеешь давать? Трус ты, Сычев, а не кавалерист. Я ведь знаю, как ты тут делами вертел. Кугельский учил торговцев двести тысяч не платить, и ты это прознал. И стал Кугельский вам как кость в горле. Вам его убрать надо было. А тут, по пьянке, ты Бродскому расписку написал — серьезная улика против тебя. Да и боялся, что Бродский на суд подаст. Так?

Сычев сумрачно молчал.

Соколов продолжал:

— Вот ты и решил одним выстрелом двух зайцев убить: отравил Кугельского, а твой сателлит Ярошинский подложил в доме Бродского яд и часы убитого. Признаешься?

— Не-ет! — упрямо промычал Сычев, пасмурно поглядывая на Соколова. — Это еще насчет расписки доказать надо. Денег не брал, расписку не давал…

Соколов расхохотался:

— Не давал? А это что? — и, достав из кармана клочок бумаги, найденный в столе Бродского, показал Сычеву. — Твоя рука?

Тот застонал, заревел и вдруг бросился на Соколова, пытаясь вырвать страшную улику — расписку.

Соколов боковым ударом правой руки встретил эту атаку. Сычев минут тридцать не приходил в сознание. А когда обрел дар речи, с укоризной произнес:

— Ради кого стараетесь, граф? Ради жидов пархатых?

Соколов коротко и веско отвечал:

— Ради истины и справедливости! А теперь вынужден, Сергей Фролович, исполнить обещание — надеть на тебя наручники.

…В тот же день Сычев был помещен в тюрьму.

С Сычевым случилось то, что всегда бывает с людьми нахрапистыми, играющими в храбрецов, но по сути своей трусливыми и слабыми. Такие, попав на тюремные нары, начинают сразу же давать показания, рассказывают лаже то, о чем могли бы промолчать.

В связи с необычностью дела из Петербурга прибыло трое опытных следователей. Сычев ничего не скрывал. Назвал он того, кто сыпал яд Кугельскому, — агента сыска Дросинского. Лавки, как выяснилось, поджигали уголовники — Годлевский, Ярошинский и другие. При этом Сычев всячески обелял себя, сваливая вину на подчиненных.

Но злодей был полностью разоблачен бывшими приятелями — помощником Шандаруком и агентом Заманским, которые с большой охотой помогали разоблачать преступления бывшего начальника.

Все пособники Сычева были арестованы.

Соколов еще находился в Харькове, когда к нему в гостиничный номер пожаловала… красавица Галя. Она поведала свою печальную историю:

— Я из Рязани, мы жили напротив Христорождественского собора. Мой отец, учитель каллиграфии, служил в мужской гимназии. Когда мне было тринадцать лет, он умер. У мамы на руках, кроме меня, осталась пятилетняя Соня. Мама с трудом сводила концы с концами. Нынешним февралем мне исполнилось шестнадцать лет. И тут к соседям приехала из Харькова их дальняя родственница мадам Гофштейн. Она уцепилась за меня, посулила золотые горы, дала маме аванс пятьдесят рублей и увезла меня к себе — будто бы как горничную. А на самом деле уговорила меня сожительствовать с богатым купцом. Купец вскоре перебрался в Сумы, оставив мне память — сто рублей. Теперь я была вынуждена поселиться у мадам — в позорном доме. Так я встретилась с вами…

— Ты знала, что в бане будут фотографировать?

— Да, нас и прежде фотографировали для карточек. А в нынешний раз Сычев наставлял, где сидеть, какие позы принимать. Говорил он и о том, как ласкать вас, Аполлинарий Николаевич. Я все время тяготилась своим положением. Но после истории в бане, после встречи с вами я твердо решила порвать со своим отвратительным занятием. Меня тошнит от продажной любви, от жирной и сладкой пищи, от того, что день перемешался с ночью и что я должна ложиться в постель со всяким, на кого мне укажет мадам.

— Что мешает бросить срамное занятие?

— Я скопила немного денег, но мадам не отдает их, она не желает меня отпускать. Помогите, Аполлинарий Николаевич! Я хочу домой…

Соколов решительно произнес:

— Поехали к твоей мадам!

Через полчаса оплывшая жиром Гофштейн трясущимися от жадности толстыми короткими пальцами отсчитала Галине двести семьдесят рублей. Соколов от себя подарил тысячу:

— Пошли тебе Бог счастья, Галина!

Девушка собрала вещи, Соколов отвез ее на вокзал и усадил в вагон.

Галина в последний момент не выдержала, заплакала и поцеловала графу руку:

— Вы мой ангел-спаситель!

Вернувшись в Москву, Соколов встретил Владимира Джунковского. Они приятно провели время в «Славянском базаре» на Никольской. Соколов рассказал о своих приключениях. Генерал то качал головой, то восторгался, то весело смеялся — история ему пришлась по душе.

Необычное для того времени дело прогремело на всю Россию.

Так, «Русские ведомости» в четверг 11 июля 1913 года на третьей полосе писали:

«Страшное преступление разоблачено в Харькове. Начальник местного сыска Сычев задумал заработать 200 тысяч на местных торговцах-евреях, обложив их данью. Комбинация, однако, не удалась. Помощник Сычева Шандарук и агент Заманский отказались от сообщничества и превратились в разоблачителей.

При сыскном отделении был агент Дросинский, состоявший в тесной дружбе со знаменитостями харьковского преступного мира — Годлевским и Ярошинским. Эти преступники не только сообщали Дросинскому необходимые сведения, но и платили изрядные куши, дабы он был их покровителем и защитником.

Благодаря тонкой организации „агентурных сведений”, путем твердой спайки главных воров с агентами, сыскное отделение создало новый доход для себя. За взятки от каторги избавлялись самые опасные преступники, среди них оказался даже отравитель…»

Во многих газетах с восторгом писали «о доблестном и неподкупном гении сыска графе Соколове».

Был суд, который Сычева и его сообщников приговорил к различным срокам заключения.

Государь Николай Александрович пригласил Соколова к себе в Царское Село, ласково сказал:

— Я счастлив, что на нашей земле есть такие талантливые бесстрашные сыщики! Благодарю за службу, — и преподнес бриллиантовый перстень.

Осенью 1913 года «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами» Сенатом была рассмотрена жалоба на неправильный приговор харьковскому мещанину Бродскому. Сенатским решением уголовное дело Бродского было прекращено, а он освобожден из-под стражи «в связи с отсутствием состава преступления». Бродский, не веря собственному счастью, полетел в Харьков к своей горячо любимой супруге.

Перед Рождеством в Москву пожаловала Сарра Бродская. Она отыскала Соколова и сообщила, что с мужем уезжает в Америку. Вздохнула:

— В проклятой России могут жить или дураки, или сумасшедшие, бенэмонэс!

Сарра была готова на все, чтобы отблагодарить спасителя своего мужа. Соколов довольствовался словами благодарности, а от прочего, к огорчению Сарры, уклонился.

Так закончилась наша история.

За последние дни граф Соколов пережил столько опасностей и приключений, сколько другому человеку хватило бы на всю жизнь.

Но судьба не утихомирилась.

Новое происшествие случилось в канун православного Рождества 1914 года. Морозным утром, когда оконные стекла покрылись толстым инеем, в квартире гения сыска графа Соколова раздался звонок.

На пороге стоял посыльный императорской канцелярии. Он протянул залитый сургучом конверт с приглашением Соколову и его супруге графине Марии Егоровне.

На плотной бумаге в треть писчего листа сыщик прочитал:

Каждый имеет ту судьбу, к которой стремится.

В тот день гений сыска — любитель опасностей и острых ощущений — сполна испытал правоту этой истины.

Впрочем, началось все удачно. На Моховой, 26 Соколов заглянул в неприметную снаружи лавочку. Зато внутри было настоящее пиршество духа: кожаные корешки старинных фолиантов глядели со всех сторон.

Иван Фадеев, бросив покупателей, заспешил навстречу Соколову, ласково улыбнулся, с места в карьер начал:

— Для вас, Аполлинарий Николаевич, нарочно кое-что держу. Глядите, это два указа, собственноручно подписанные Петром Великим.

Соколов принял большого формата лист, писанный наверняка под диктовку государя указ:

Сыщик пошел наискосок через площадь. Вдруг из проезжавших мимо саней раздался голос:

— Аполлинарий Николаевич!

В саженях десяти от него остановились сани.

Из саней проворно выскочил знаменитый Кошко. Перелезая через сугробы, которые дворники не успели вывезти, начальник сыскной полиции торопился к Соколову.

— Радостная встреча, Аполлинарий Николаевич! — Кошко, забыв былые неудовольствия, долго тряс ручищу сыщика. — А мы как раз решили отобедать в трактире Егорова. Надеюсь, не откажешься? Садись, место в санях нагретое.

Соколов на мгновение задумался. Он не любил менять намеченные планы. Да и на сердце шевельнулось предчувствие недоброго. Однако не хотелось огорчать товарищей по старой службе.

Соколов согласно кивнул:

— К Егорову? Давно не был у него. Поехали! Дорога близкая…

Сыщики расположились в санях. Извозчик дернул вожжи:

— Пошли, ленивые! Родимец вас прошиби!

Лошади рванули с места. Полозья весело завизжали по наезженной с утра дороге.

— Как я рад тебя видеть! — Кошко ласково глядел на Соколова. — Вся Москва судачит о твоем, Аполлинарий Николаевич, подвиге…

— Это о каком? — Соколов состроил непонимающее лицо.

— Ну, как ты в клетке сжег террористов! Молодец, я лаже пил за твое здоровье.

Соколов отмахнулся:

— Разве это подвиг? Служба — и не больше. Если бы не я, так они меня сожгли, а мне почему-то этого не хочется.

— Помнишь, когда-то приказ вышел: проверять все случаи самоубийства? Сейчас гульнем у Егорова, там мои помощники дожидаются. Пусть пообедают, а уж потом покатят на Солянку. Вовремя покормить сыщика — все равно что сироте слезу утереть — дело святое. А труп подождет, на танцы не опоздает. Обычно нам достаются преступления какие? Самые страшные — убийства, грабежи. А нынешний случай — так, пшик…

— Стало быть, к Егорову в трактир захаживаете?

— Да, почитай, каждый день.

Соколов вздохнул:

— А я за новой службой в охранке совсем дорогу к нему забыл.

Извозчик лихо натянул вожжи, и Кошко едва не вылетел на мостовую. Соколов хлопнул ручищей по загривку извозчика:

— Давно ли я на этом же месте сделал за подобные фортели твоему приятелю Антону выволочку, головой в сугроб засунул? Забыл, что начальство везешь? Другой раз швырну в Москву-реку, запомни.

— Виноват, Аполлинарий Николаевич! — И вновь погнал как полоумный.

Соколов усмехнулся: «Какой же русский не любит быстрой езды?»

Нам уже доводилось описывать знаменитый трактир Егорова в Охотном ряду. Теперь лишь скажем: наверху, в двух небольших чистеньких зальцах, было, как всегда, тихо, чисто, благопристойно.

За привычным столом сидели старые знакомцы Соколова. Это фотограф Юрий Ирошников — невысокий, полный, вечно жизнерадостно-язвительный человек — и простодушный крепыш, бывший боксер Григорий Павловский — судебный медик.

Последовали объятия, приветственные восклицания.

Как обычно, гостей радушно встречал сам Егоров — симпатичный старообрядец, с серыми небольшими глазками, светившимися добротой и приветом, невысокого роста, кажется из ярославцев, и целая свора шустрых лакеев.

Оркестранты, едва увидав Соколова, тут же оборвали мелодию какой-то незатейливой песенки и отчаянно ударили по струнам, заиграли увертюру к «Лоэнгрину» — Вагнер был любимым композитором гения сыска.

Кошко деловито обратился к подчиненным:

— Коллеги, после обеда отправляйтесь на Солянку. Я заглянул на место происшествия, изъял книгу стихов, которую читала несчастная перед трагическим шагом, и опечатал ее комнату. Осмотрите труп, сделайте фото, напишите заключение и дайте дяде покойной разрешение на похороны. Других родственников у девушки в Москве нет.

Принесли горячие закуски.

Соколов, наслаждаясь лангустами в сливках, спросил:

— И какой же поэзией перед смертью утешалась несчастная?

— Да, — спохватился Кошко, — это творения твоего, Аполлинарий Николаевич, приятеля — Ивана Бунина. — Он полез в саквояж, который держал под столом, и вынул оттуда тоненький том. — Называется «Эпитафия».

Вот так-то! — закончил Кошко. — Оставила открытой книгу именно на этой странице — очень трогательно. И даже подчеркнула на полях.

Соколов взял книгу и продолжил:

Павловский вздохнул:

— Э-хо-хо! Самоубийца небось юная красавица, институтка, влюбилась в богатого и женатого князя, тот поиграл, поиграл с девицей да бросил. И вот несчастная полезла в петлю…

Кошко поправил:

— Юная — это верно, а остальное все — не так, Григорий Михайлович! И вообще чепуховое дело, не стоит вашего внимания. Давайте лучше выпьем под соленый груздь. Э-эх, хорошо! Как в народе говорят, замолаживает.

— И все же расскажи про сегодняшнее происшествие, — сказал Соколов.

— Пусть станется по-твоему, гений сыска! Звали девушку Вера Трещалина. Весьма смазливая, скромная, лишь в прошлом году приехала из никому не ведомого глухого села Чекушкино, что в непроходимых лесах Смоленской губернии. Вера девушка малограмотная, но весьма хорошая швея. Она неплохо устроилась. У нее завелись выгодные заказчицы. Прилично зарабатывала. Появился жених по фамилии Калугин — официант из ресторана «Волга», что на Балчуге. Все шло к свадьбе, все шло удачно. Соседка видела ее уравновешенной, даже веселой. Вчера вечером, как утверждают соседи, девушка вернулась из синематографа около десяти вечера. По показаниям тех же свидетелей, утром пришел к Трещалиной печной мастер, чтобы закончить прежде начатую работу, но с диким криком выскочил из ее квартиры: «Караул, висит, висит!» Вызвали полицию. Нашли висящий труп. И рядом эта книга с подчеркнутым стихотворением.

Соколов внимательно слушал. Он с интересом спросил:

— Аркадий Францевич, из чего ты заключил, что девица малограмотна?

Кошко снова полез в портфель и вынул из него листок бумаги, исписанный каракулями.

— Это письмо родителям, — объяснил Кошко. — Трещалина начала сочинять его, но не закончила, наложила на себя руки. Взгляни, граф, и тебе станет все ясно.

— Скажи, а другие книги у покойной в жилище есть? Кошко пожал плечами:

— Других нет, но какое это имеет значение?

— А такое, что девушку убили.

Кошко засмеялся:

— Забавно получается! Я все утро занимался этим делом, соседей и родственника опросил, с женихом беседовал и пришел к твердому убеждению — это самоубийство. А наш гений сыска, сидя за аппетитным столом, закусывая водочку селедочкой, самоуверенно вынес вердикт: убийство!

Соколов спокойно ответил:

— Посуди сам: девица еще накануне усердно работала, шила. Была веселой и общительной. Собиралась замуж. И вдруг ни с того ни с сего залезла в петлю. Где логика?

Кошко терпеливо стал объяснять:

— Это бывает! В психиатрии называется «депрессивный синдром». Характеризуется общим торможением всех нервных механизмов.

Соколов насмешливо покачал головой:

— Ну-ну! Еще расскажи мне, что этот синдром встречается в начальных стадиях шизофрении и его очень трудно заметить. Вот ты, главный московский сыскарь, ответь мне: каким образом и где малограмотная девушка отыскала стихотворение «Эпитафия», которое точно указывает на действие, которое она совершит, прочитала, подчеркнула и положила на видное место?

Кошко что-то промычал, но, будучи человеком умным, а потому не очень упрямым, согласно кивнул:

— Да, в рассуждениях твоих логики больше, чем в этом самоубийстве! — Перевел взгляд на доктора Павловского: — Григорий Михайлович, осмотри труп внимательней. Если возникнут малейшие сомнения, отправь в полицейский морг к Лукичу и сделай вскрытие.

Ирошников заканючил:

— Эх, несчастная жизнь полицейского! Не успеешь кусок в рот засунуть, как тебя тут же к покойнику командируют.

— Ты, Юрий Павлович, не похудеешь, чрево у тебя обильное! — успокоил Соколов. — Ну а чтобы вам, друзья, не было скучно, мы с Аркадием Францевичем составим вам компанию. — Посмотрел с коварной улыбкой на Кошко: — Ведь так, друг дорогой? Хочется стариной тряхнуть, с друзьями-сыскарями в одном котле повариться.

Начальник сыска торопливо заверил:

— С тобой, Аполлинарий Николаевич, куда угодно! Да и честь нам — сам знаменитый Соколов почтил… Теперь в уголовной полиции разговоров хватит на неделю.

Лакеи через весь зал на серебряном подносе несли красиво оформленное блюдо.

Егоров расшаркался и торжественно провозгласил:

— Извольте откушать, господа полицейские, наше фирменное блюдо «Граф Соколов» — паровая стерлядь, фаршированная черной и красной икрой, а также крабами. Подается в приятном окружении крупных лангустов. Вкус, как всегда, самый изумительный-с!

— И водки еще прикажи подать! — сказал Кошко. — «Смирновской», тридцать первый номер.

Сыщики вышли на шумный Охотный ряд, заставленный палатками и магазинами торговцев. Москва жила бурной, напряженной жизнью: широко гуляла, торговала, покупала, справляла свадьбы и крестины, хоронила, громыхала трамваями, кишела множеством разнообразного люда, все время куда-то спешившего.

Сыщики забрались в полицейские сани, укутались двумя большими медвежьими шкурами, которые извозчик предупредительно уносил в кучерскую комнату трактира.

— Чтобы не простыли!

Кучер погнал пару сильных, застоявшихся лошадок через Красную площадь, затем свернул влево — на Варварку. Уже минут через десять сыщики подкатили к трехэтажному дому на углу Солянки и Подкопаевского переулка, напротив церкви Рождества.

Возле подъезда стояло несколько человек — старушки в темных платочках, высокий старик в темных очках и заячьем треухе, молодая толстая баба, перевязанная крест-накрест платком, и среднего роста мастеровой в короткой железнодорожной шинели, каракулевой шапке с кокардой.

Последний и оказался дядей покойной.

При виде полицейского начальства железнодорожник сдернул шапку, упер взгляд себе под ноги и, не обращаясь ни к кому конкретно, быстро и невнятно заговорил:

— Господа полицейские, вы покойную не вскрывайте. Мы — старообрядцы, у нас не положено по религии.

Толстая баба крикнула:

— Вы следствию наведите! Верке чего вешаться, грех страшный на душу брать? Жила в свое удовольствие — и деньги водились, и любовник захаживал… Разберитесь, а то на девушку всякий посягнуть может.

Дядя-железнодорожник махнул рукой:

— Да не слушайте ее, так мелет разное, язык без костей!

— А вы, сердечные, никак знали покойную? — спросил Соколов, обращаясь к любопытным.

— Как бы не знали, тут не мерзли. Вот переживаем.

— Хорошей была покойница?

Соседи враз затараторили:

— Уж такая славная, лучше не бывает! Всегда первой поздоровкается, расспросит про житье-бытье. Добрая девушка была. И жених ее, Калугин, как бы с горя руки на себя не наложил. Говорит: «Утоплюсь в проруби, потому как любил самозабвенно!» Вы, ваши благородия, вникните.

— Вникнем! — заверил Кошко. — Пройдем, Аполлинарий Николаевич… — И, уже войдя в подъезд — негромко, лишь Соколову: — Мне дядя убитой не нравится, подозрителен…

Жилище швеи состояло из прихожей, кухоньки с изразцовой печью и единственной жилой комнаты в пятнадцать метров. В комнате стояли комод, стол, застланный довольно чистой скатертью, и кровать с металлическими шишечками. Везде царил порядок, все стояло на своих местах.

Девушка, задрав подбородок, висела на толстой бельевой веревке, привязанной к спинке кровати, и вытянув вдоль пола ноги в теплых чунях. На покойной была надета новая юбка, которая аккуратно прикрывала до щиколоток ноги. На бледных щеках отчетливо проступили обильные следы румян, которые столь любят девушки, лишь недавно перебравшиеся из деревни в город.

— Положение тела полувисячее, — отметил доктор Павловский. — Одежда целая, не поврежденная.

— И юбка в таком совершенном порядке, словно девушка боялась показать голые колени или неаккуратность, — отметил Соколов.

— Девицы, прежде чем покончить с собой, нередко думают о том эффекте, который будет производить их труп, — нравоучительным тоном произнес Кошко. — Известно немало случаев, когда девушка, прежде чем покончить с собой, делала изящную прическу, надевала лучшее нижнее белье и верхнее платье.

Соколов возразил:

— Но девушке, испытывающей дикую боль во время повешения, изрядно длящуюся при таком способе повешения, как этот — полувисячий, невозможно сохранить порядок в одежде. И уж во всяком случае, не станет мазаться румянами. Если хочешь хорошо выглядеть, проще не лезть в петлю.

Кошко недовольным тоном бросил:

— Жизнь многообразна, и неразумно различные ее проявления втискивать в жесткие рамки.

Соколов заглянул под стол:

— А вот пустая бутылка «Нежинской рябины».

Тем временем открылась наружная дверь и шаром вкатился румяный с мороза Ирошников, который ездил в сыск за фотоаппаратом. Он стал протирать запотевший объектив, прилаживать треногу.

— Гений экспозиции, проявителя и закрепителя прибыл! — приветствовал его Соколов. И обратился к начальнику сыска: — Хочешь пари: прежде чем повесить Трещалину, ее убили? И убийцей никак не мог быть ее дядя.

— Почему?

— Да потому, что старообрядцы алкоголь не употребляют, а этот железнодорожник, судя по всему, рьяный ревнитель старины.

Ирошников щелкнул затвором камеры, на мгновение всех ослепив вспышкой магния. Вынимая пластинку, сказал:

— Тогда необходимо ответить на вопрос: кто последним заходил к девушке?

Кошко ответил:

— Я опросил соседей, дядю и жениха-официанта. Соседи дружно показали: «Вечером Трещалина вернулась к себе около десяти часов, была в добром расположении духа». Дворник Мартиросов свидетельствует: «Я встретился с Верой у ворот. Она была веселой, сказала, что ходила в кино, смотрела фильму про Соньку Золотую Ручку. После этого свет в ее окне был часов до двенадцати».

Соколов сказал:

— Все это подтверждает мысль: где-то ходит убийца и посмеивается над нами.

Кошко задумчиво почесал подбородок:

— Да-с, тут есть повод для размышления! — Он с нетерпением поглядел на Ирошникова: — Юрий Павлович, ты скоро закончишь фотографировать?

Ирошников весело отвечал:

— Для грозного начальника рад стараться! Все, последний снимок сделан.

— Вот бутылка и стаканы — снимешь с них отпечатки пальцев, но прежде помоги Павловскому положить труп на кровать. И выньте девицу из петли.

Павловский перерезал веревку, не тронув узла.

(Читатель моих книг знает: по характеру петли, ее вязки порой можно определить убийцу. Вот как наставляли пособия криминалистики: «Весьма важно осмотреть узлы и определить их форму, так как люди известных профессий привыкают делать узлы, свойственные их занятиям. Так, моряки делают морской узел — со скользящей петлей, ткачи тот узел, что употребляется при разрыве нитки, рыбаки — как на сетях, цыгане — так называемый заворотень и пр. Петля вместе с трупом обычно отправляется в морг».)

Девушку положили на кровать, обнажили тело. Кошко сказал:

— Юрий Павлович, садись за стол и пиши протокол! Павловский внимательно осмотрел труп.

Кошко задумчиво покрутил головой, обратился к медику, тоном подражая Соколову:

— Ну, великий эксперт Павловский, что обнаружил? Тот начал диктовать:

— Смерть наступила в результате обтурационной асфиксии. Судя по состоянию трупных пятен, температуре тела и окоченению, девушка скончалась двенадцать— четырнадцать часов назад, то есть в полночь. На коже возле странгуляционной борозды заметны с левой стороны шеи множественные повреждения в виде полулунных и продольных ссадин. На руках есть несколько слабо выраженных ссадин и синяков — следы борьбы. Уверен, прав Аполлинарий Николаевич, — это убийство.

— Да-с! — Начальник сыска, заложив руки за спину, прошелся из угла в угол. — Нежданный поворот дела. — Пожал руку Соколову. — Признаюсь, я готов был выдать разрешение на похороны. Видно, сама судьба свела сегодня нас вместе…

— Дабы отыскать и наказать виновного! — закончил с улыбкой Соколов. — Но это заслуга не моя. Изощренность убийцы и любовь к изящной словесности выдали его с головой. Повреждения на шее говорят: прежде чем засунуть девушку в петлю, преступник душил ее руками.

— Но кому понадобилась смерть этого юного существа?

— Кому-то понадобилась! И вряд ли с целью ограбления: те крохи, что скопила девушка, не тронули — несколько жалких рублей ты сам обнаружил в комоде среди белья.

— Может, ради получения страховки?

— Это надо выяснять. Но страховочного полиса ты, Аркадий Францевич, не обнаружил. Стало быть, корыстные мотивы можно исключить.

Кошко вновь начал расхаживать из угла в угол. Он задумчиво произнес:

— И все же, может, убийца — дядя-железнодорожник? Ведь он вчера вечером посетил убитую? Пожалуй, его следует арестовать.

Соколов вопросительно поднял бровь:

— Мотивы преступления?

— Вот он сам их и расскажет.

Павловский, отличавшийся дотошностью в деле, за что был уважаем начальством, добавил:

— От девушки исходит легкий запах алкоголя. Видимо, перед смертью пила вино.

— «Нежинскую рябину», — уточнил Соколов. — Но есть одна персона, которая достойна нашего всяческого внимания, — лакей ресторана «Волга» Калугин. Если он от горя еще не утопился в проруби, надо встретиться с ним и задать несколько вопросов. И главный: чем он занимался сегодня в полночь?

Кошко согласно кивнул:

— Да, теперь же едем! Полагаю, что ты, Аполлинарий Николаевич, нас не бросишь в трудную минуту?

— Не брошу, мне это дело интересно.

— Григорий Михайлович, отправляйся в морг к Лукичу — отвези труп, а мы с Аполлинарием Николаевичем — в «Волгу».

— Меня возьмите с собой, — попросил Ирошников. — Давно ведь обещали взять на дело. Я вам помехой не буду.

— Мне больше нравится, когда каждый занимается своим делом, — заметил Соколов.

В пику ему Кошко возразил:

— А почему бы Юрию Павловичу с нами не поехать на задержание? Стрельбы, полагаю, не будет.

Ирошников бойко отвечал:

— А хоть и будет, я не шибко боюсь. Мне даже нравится запах пороха.

— Ишь, наш фотограф страсть какой отчаянный, — произнес Кошко. — Поехали!

Соколов, заметив на противоположной стороне повозку, по-разбойничьи свистнул:

— Сюда!

Подкатили грузовые сани, запряженные битюгом. В сани погрузили завернутый в простыню труп девушки.

Кошко приказал возчику:

— Знаешь полицейский морг на Скобелевской площади? Доставишь груз туда в целости и сохранности, номер девятьсот семьдесят один. Сдашь в юдоль печали и воздыханий под расписку. Завтра утром расписку привезешь в сыск в Большом Гнездниковском.

Возчик, недовольный бесплатной и неприятной работой, сердито хлопнул вожжами:

— Доставлю, не простужу! — и погнал в морг, что размещался напротив памятника генералу Скобелеву.

(В советское время он был снесен, а позже на этом месте был воздвигнут памятник Юрию Долгорукому.)

Павловский примостился на облучок рядом с кучером.

Остальные завернулись в какой-то истертый мех. Путь лежал через мост в Замоскворечье.

Вскоре полицейское начальство подкатило к «Волге».

Кошко, желая быть остроумным не меньше Соколова, предложил:

— Давайте откушаем! После обеда мы успели проголодаться. Сядем за столик, выясним, какого лакея, или по нынешней моде — официанта, зовут Калугиным, присмотримся к нему, к поведению, побеседуем с его товарищами по службе, а потом возьмем подозреваемого под белы рученьки и — в Гнездниковский.

— Прекрасная идея, Аркадий Францевич, — поддержал фотограф.

Вскоре жизнь показала, что решение это было едва ли не пагубным.

Ресторан «Волга» множеством зеркал в вестибюле и залах, статуями нимф и неприличных сатиров претендовал на респектабельность. И если второй, чистый этаж по неведомой причине понравился офицерам, которые сюда приходили компаниями, а также со своими или чужими женами, то нижний этаж стал местом встреч темных личностей и нетрезвых загулов. Здание выкупило Общество официантов, и большая часть доходов шла этой организации.

Около входа мерзли на легких саночках лихачи. На лошадей были наброшены попоны, морды покрылись изморозью. Каждый надеялся на фартового седока из загулявших офицеров или купцов, которые станут швырять деньгами.

Сыщики для начала зашли на «черную» половину — по узкой лестнице на высокий цокольный этаж. В зале царил полумрак — от плохого освещения. Здесь гуляли мелкие жулики, мошенники и аферисты. В зале пахло подгорелой пищей и дымом. И происходило это по той причине, что прямо за стенкой помещалась кухня с громадной плитой, откуда чад и разнообразные по гамме миазмы вползали в зал для гостей.

Десятки людей обоего пола сидели за столами, сдвигали рюмки, выкрикивали тосты, обнимались, лобызались, жевали, спорили, кричали. Все было пьяным-пьяно, все гудело и наслаждалось загулом. Лакеи носились с подносами, нагруженными тарелками, бутылками, графинами, с непостижимой ловкостью балансируя ими на одной руке.

На небольшую низкую эстраду вышел в засаленном фраке распорядитель. Пытаясь перекричать зал, выпалил:

— Знаменитый на весь мир русский самородок Василий Пафнутьевич Охлобыстин!

Ступая тяжелым нетрезвым шагом, из-за ширмы показался с громадной гармонью заросший жестким волосом мужик саженного роста, с прядями сальных волос, падавших на плечи, и с лицом цвета меди. На гармонисте была красной саржи косоворотка, расшитая цветами по высокому вороту, подпоясанная желтым жгутом с махрами на концах, ярко начищенные сапоги с высокими голенищами.

Музыкант пододвинул к самому краю эстрады стул, на который была наброшена бархатная тряпка, грузно на него опустился, перекинул ногу на ногу и уложил на поднятое колено гармонию.

В этот момент гудевший беспрерывно, словно улей, зал чуть затих. Вперив выпуклые оловянные глаза куда-то в пол, гармонист замер, словно глубоко задумался. И вдруг рванул мехи, ловкими и гибкими пальцами перебирая по ладам, грозным голосом затянул:

Уже с конца куплета зал начал подпевать знакомые слова, сначала робко, отдельными голосами, потом расходясь все более, все громче и смелее. И вот уже громадный нетрезвый хор тянул нечто незамысловатое:

Под песню, видать, пилось лучше.

К гостям вразвалку подошел лакей с уныло-длинным носом и глубоким шрамом через левую щеку, откровенно нетрезвый, лениво спросил:

— Чего желаете?

— Сесть бы нам, — сказал Ирошников.

Лакей нагло усмехнулся:

— Сажают не тут — в суде, а у нас отдыхают.

И вдруг, ломая намеченный сыщиками план, Ирошников брякнул:

— Скажи-ка, любезный, а какие столики обслуживает Калугин?

Лакей подозрительно уставился на троицу и словно враз протрезвел. Он понял, что перед ним стоят не забулдыги, к которым тут привыкли, а люди совсем другого разбора. С приторной ласковостью произнес:

— Официант Калугин на втором этаже, а я могу вас пригласить во-от за этот столик, а скатерку враз поменяем-с… Можно и к окну, но оттудова дует, как из погреба.

— Не хлопочи, — произнес Соколов. Обратился к своим: — Пошли на второй этаж. — И на ухо Ирошникову: — Язык бы тебе отрезать!

Лакей полетел по направлению к кухне, а сыщики направились на второй этаж.

Пока сыщики возвращались к вестибюлю, а оттуда по мраморной лестнице, застеленной красной истертой ковровой дорожкой, поднялись наверх, лакей взлетел по винтовой служебной лестнице на второй этаж. Он опередил сыщиков, и, когда те вошли в довольно чистый и хорошо освещенный зал, лакей что-то торопливо говорил мордатому, с короткими усиками лакею, стоявшему с пустым подносом. Долговязый внимательно слушал собеседника и все время тревожно оглядывался на вход.

Едва он заметил сыщиков, как оставил своего товарища и быстро скрылся за дверями, которые вели в служебное помещение.

Кошко удержал за рукав Соколова:

— Не надо спешить, подождем Калугина в зале и тогда пригласим на допрос…

Соколов быстро проговорил:

— А если он скроется через черную лестницу? Боюсь, ждать разбойника придется до второго пришествия.

— Не думаю.

— А я — думаю! — И гений сыска ринулся вслед за скрывшимся Калугиным.

На пути стоял длинноносый лакей, растянувший узкие губы в нахальной улыбке. Соколов схватил его за грудки:

— Что, подлец, успел шепнуть?

Длинноносый попытался оттолкнуть сыщика. Соколов оторвал его от пола, перевернул в воздухе и швырнул вниз головой. Лакей глухо стукнулся головой о каменный пол и беспомощно распластался на полу.

Соколов перепрыгнул через полумертвого лакея и понесся вперед.

В узком служебном проходе крепко пахло приготовляемой пищей, возле раздаточной толклись официанты. Одни направлялись в мойку с грязной посудой, другие шли в зал с нагруженными подносами, третьи стояли у раздаточной и загружались тарелками.

Соколов громко произнес:

— Где Калугин?

В ответ — общее молчание. Лишь за широким барьером — видимо, повар — человек невысокого роста, толстый, с белым колпаком на румяном лице весело улыбнулся:

— Как угорелый понесся в мясной цех. Али что набедокурил?

Соколов стремительно метнулся вперед, пронесся мимо холодного цеха, овощного и моечного отделений и толкнулся в дверь, указанную человеком в колпаке. Дверь была закрыта. Сыщик долбанул кулаком:

— Открой, Калугин! Иначе худо будет!

За спиной сыщика тут же собрались лакеи, оставившие подносы и теперь с крайним любопытством наблюдавшие за сценой, обещавшей перерасти в батальную.

Румяный повар, успевший покинуть свой пост за барьером, вновь широко улыбнулся:

— Дверь прочная, изнутри задвижка, Калугин не откроет!

Соколов вытащил из кобуры свой полицейский «дрейзе», постучал рукояткой по металлической обивке дверей:

— Последний раз говорю: открой!

За дверями раздался истерический визг:

— Не входи, зарублю!

Повар громко подтвердил:

— Это точно — зарубит! Калугин трезвый тихий, а когда выпивши — пятеро не удержат.

Соколов внимательней поглядел на дверь. Она открывалась внутрь. Сыщик решил: «И не такие вышибал, а уж эту с Божьей помощью непременно выставлю!»

Он отошел шага на три назад, разогнался и подошвой громадного размера штиблета стукнул дверь. Со страшным треском вместе с коробкой она грохнулась на пол, поднялся столб пыли.

Соколов для острастки пальнул вверх из револьвера:

— Сдавайся! — и шагнул внутрь.

И в тот же момент на него с поднятым топором, которым обычно разделывают туши, бросился Калугин. Ротозеи застыли, лишь дружно испустив возглас ужаса. Мгновение — и широкое, остро отточенное лезвие топора опустится на голову графа.

Но Соколов был готов к такому повороту событий. Он метнулся на нападавшего, и тот полетел на пол. Топор упал рядом. Соколов отбросил его ногой. Калугин воспользовался мгновенной паузой, подскочил к раскрытому, видимо загодя, окну и рыбкой вылетел в него.

Соколов выглянул наружу. Калугин торопливо улепетывал прочь. Сыщик подумал: «Если подстрелю, Кошко обидится!» Он пальнул в небо.

— Стой, паразит!

Но лакей ресторана «Волга» уже скрылся за углом. В это время сыщик услыхал за спиной взволнованный голос Кошко:

— Где преступник? Ушел?

Соколов, засовывая в подмышечную кобуру револьвер, насмешливо проговорил:

— Побежал, Аркадий Францевич, тебя искать: хочет ужином угостить. Проголодались, ишь! — Перевел взгляд на Ирошникова: — А тебя, болтливый фотограф, хорошо бы в проявитель на неделю положить: если бы этот тип снес мне голову, то вина легла бы только на тебя. Кстати, забери с собой топор, снимешь отпечатки пальцев Калугина.

Кошко деловито произнес:

— И все же положительный результат есть: теперь ясно, что бежавший Калугин причастен к гибели Трещалиной.

Соколов кисло усмехнулся:

— Было ясно с самого начала: несчастная не по своей воле залезла в петлю.

Кошко повернулся к лакеям:

— Где переодевается Калугин? — и Соколову вполголоса: — Надо провести самый тщательный обыск. И я сейчас же протелефонирую Медникову. Пусть он своих филеров пустит по следу беглеца. Как обычно, следует взять под наблюдение вокзалы и выезды из города.

Соколов испытывал странное чувство. С одной стороны, он был крайне недоволен собой, тем, что ввязался в историю, которая не даст ему покоя, пока он ее не распутает, не поймает преступника. Накануне отъезда к государю это нераскрытое дело томило бы его именно своей незавершенностью.

С другой стороны, он до крайности любил приключения, а нынешнее разбудило в нем азарт. То, что преступник хотел его убить, вызвало горячее стремление рассчитаться с обидчиком. Кровь гения сыска начинала волноваться при одной мысли, что какая-то мразь в лице ничтожного лакея посягала на его, графа Соколова, жизнь.

И как-то само собой получилось, что не глава сыска, а он, по молчаливой договоренности, стал руководить раскрытием этого убийства.

Кошко в сопровождении Соколова прошел в кабинет директора «Волги». По телефону позвонил в больницу Эрлангера, вызвал карету, чтобы увезли травмированного лакея, фамилия которого оказалась Красноглазов.

Пока что пострадавшему первую помощь оказывал Павловский.

Затем по телефону позвонил на дом руководителя филеров легендарного Медникова, наставил его относительно необходимых мер по задержанию бежавшего Калугина.

Соколов приказал Ирошникову:

— Приведи сюда повара, ну, того самого, разговорчивого!

Ирошников побежал выполнять приказ, а сыщик обратился к Кошко:

— Может, повар сообщит что-нибудь любопытное?

В дверь кто-то осторожно постучал.

На пороге стоял румяный повар. Он был в неладах с Калугиным. Еще месяца три назад у повара пропало месячное жалованье, и он подозревал этого лакея, бабника и страстного игрока на ипподроме. Теперь повар доверительно рассказывал:

— У нас ведь как семья родная — все на виду. Этот самый Калугин — личность темная, скользкая. Любит господ военных обслуживать, хотя купцы не в пример для кармана полезней. Всегда при деньгах ходит, изящные вещи покупает, у него даже портсигар золотой. А вот теперь и вовсе всех превзошел, с капиталом оказался.

Кошко удивился:

— С каким таким капиталом?

Повар азартно отвечал:

— Я вам все, господа полицейские, поведаю, ни вот столечко не утаю! — Он показал щепотью на сколечко. — Ведь какой выжига! Охмурил хорошую девицу. Ейная фамилия Трещалина, портниха. Даже не понятно, чего нашла девица в этом Калугине. Он, подлец, носил прежде ей подарки: флакон духов, пудру и даже кольцо золотое венчальное. Кольцо небось где-нибудь спер. Вороватый он. Жалованье мое того — тю-тю, прикарманил, змей ядовитый.

— Откуда ты знаешь про подарки?

— Обычно Калугин молчаливый, слова из него не выжмешь. Зато как выпьет, так из него хвастовство прет, словно упревшая каша из кастрюли. Надо правду сказать, он человек грамотный, все книжки со стихами читает. Тем и женский пол небось берет. Прочтет девицам чего-нибудь про нежные чувства, те уши развесят, а он уже под юбку лезет. Сам хвалился. А что вышло? Левушку соблазнил на блудный грех, обещал жениться. А потом попалась ему наследница богатая, Аглаей Фонаревой кличут. Он ее сюда тоже притаскивал, чтобы выпендриться. Позавидовать можно! Аглая хороша собой, что тебе Василиса Прекрасная из сказки. Чего нашла в этом замухрышке?

Кошко задумчиво разглядывал повара:

— Девица, говоришь? А у него это так, баловство или, может, планы?

Повар в отчаянии всплеснул руками:

— Прямо досадно, что планы. Сам доказывал: «Поженюсь на Аглае, у ней капитал хороший намечается — по наследству!»

— По наследству?

— У Аглаи отец — купец именитый, Петр Фонарев. Слыхали? У него три лавки в Сокольниках, домик на Новой Переведеновке и никаких близких родственников, окромя Аглаи. Вот ей он все на смертный случай и отписал. Потому Калугин и переменил свой любовный интерес, бросил Трещалину, стал за Аглаей ухлестывать. Я ему резон: «Купец Фонарев совсем не старый, может еще жить и жить. А то передумает, завещание перепишет». А Калугин подшофе ходил, то есть за воротник заложил, потому как после гостей в бутылке мадера оставалась. Он мне загадочно подмигнул: «Не перепишет! Я ему укорот сделаю». И впрямь, в прошлый понедельник этого купца Калугин похоронил.

Соколов внимательно слушал, а Кошко расспрашивал:

— Что за причина смерти?

Повар сморщил смешно нос, пожал плечами, многозначительно ответил:

— Скоропостижно якобы скончался от кровяного удара в голову. Калугин веселый ходил, говорил, что венчание в феврале, а выпивку всей смене сразу выставил, в буфете три рубли оставил. Буфетчик подтвердит.

— А где эта Аглая сейчас?

— Дома, на Новой Переведеновке. Где еще ей быть? Кошко остался разговором доволен и даже пожал повару руку:

— Спасибо за сведения!

— Завсегда рад полиции служить!

Повар вышел, а Кошко азартно потер ладони:

— Оч-чень любопытно!

Соколов поднялся со стула:

— Надо срочно ехать к этой Аглае. Калугин почти наверняка к ней побежал.

— Это, положим, сомнительно! Чего ему у Аглаи делать? Надо свою шкуру спасать. — Подошел к широкому окну, полюбовался вечерней Москвой. Резко повернулся к Соколову: — Однако теперь можно предположить, почему Калугин покусился на жизнь портнихи Трещалиной: она была помехой его союза с Аглаей.

Соколов добавил:

— Могут быть и другие, более серьезные причины. В любом случае следует выяснить причину смерти этого купца. Сдается, что не естественным образом покинул он земную юдоль.

Соколов, плотно прикрыв за собой двери директорского кабинета, направился по длинному коридору мимо притихших, стоявших вдоль стен лакеев и кухонных мужиков. За ним держались остальные.

Вышли на улицу. В великолепно-прозрачном небе тихо мерцали загадочные звезды. Окна в прочных, построенных на столетия купеческих домах давно не светились. Только гулены кое-где неслись на санях да какой-то пьяный мужик затянул было «Калинку», но тут же схлопотал оплеуху городового, наблюдающего ночную благопристойность старой столицы.

И вновь наступила дремотная тишина.

Из неизведанных глубин графской натуры поднималось, нарастало в душе гения сыска нечто азартное, то, что зовется куражом, что заставляет рисковать жизнью и проявлять поистине чудовищную энергию, дабы достичь желанной цели — разоблачить преступника.

Кошко вынул карманные часы, покачал головой:

— Однако! Уже начало первого… Пора по домам.

Соколов с усмешкой посмотрел на начальника сыска:

— По домам, но не по своим.

— А по каким?

— По тем, где можем застать Калугина или хотя бы эту Аглаю. Важна каждая минута.

Кошко устал, хотел спать, но согласился:

— Гений сыска, как всегда, прав — скачем на Новую Переведеновку!

Сыщики, прихватив с собой для компании Ирошникова и Павловского, понеслись к Сокольникам. Дорога была неблизкой — на другой конец города.

Кучер, поминутно ругаясь на лошадей, дорогу, мороз и прочие неудобства жизни, гнал так, словно спешил в преисподнюю.

Сыщики подкатили к прочному двухэтажному дому, сложенному из толстых бревен на каменном цоколе. Могучими железными ставнями на ночь была закрыта лавка. Над ней еще красовалась громадная вывеска: «Бакалейная торговля Павла Фонарева».

Как и положено, в этот ночной час при доме дежурил дворник — для наблюдения порядка. (Такое еженощное бдение вменялось в обязанность всех московских дворников.) Чтобы не терять попусту времени, он счищал наледь возле крыльца.

— Бог в помощь! — сказал Соколов.

Дворник сдернул с головы треух:

— Здравия желаю, люди добрые.

— Мы хоть люди добрые, но все же полицейские. Скажи, раб Божий, это дом покойного Фонарева?

Дворник вновь сдернул треух, перекрестился на темневший на фоне звездного неба силуэт колокольни и вздохнул:

— Царствие небесное, славный был человек мой хозяин! Прямо не верится, что уже нет его. В фамильном склепе теперь лежит, на Алексеевском кладбище. У него там с родными костями склеп.

— Аглая дома?

— То-то и оно, что опоздали малость, господа начальствующие!

— Как так? — удивился Соколов.

— С час тому назад подлетел этот, господи прости, леший, ее жених Калугин, подхватил нашу кралю и унесся туда, — махнул рукой, — к Красному Селу. Статочное ли это дело, девице по ночам шастать? Чего Аглаюшка в нем нашла? Морда круглая, наглая. Тьфу! Я ему вежливо: «По ночам чего девушку беспокоить?» А он мне кулаком в нос и орет: не твоего, дескать, скудельного ума дело. Скоро моим хозяином заделается, мне теперь молчать надо. Как говорил покойный Павел Иванович: «Ешь пирог с грибами, держи язык за зубами!» Аглаюшка застенчивая, безропотная, а теперь и вовсе сиротинушка. Матушка ее в первом году скончалась.

Сыщики задумчиво молчали.

Кошко, как лицо начальственное, наконец принял решение:

— Полагаю, Медников уже дал указание своим наружникам и они рассыпались по адресам и вокзалам… Далеко не уйдет! Но поеду, своим глазом посмотрю, дело серьезное. — Просящим тоном обратился к Соколову: — Аполлинарий Николаевич, ты прав: действовать следует стремительно. Ты очень меня одолжил бы, коли помог провести эксгумацию трупа купца Фонарева. А то уедем с тобой в Петербург, и дело без нашего глаза останется. Очень прошу! Тем более мы в двух шагах от Алексеевского кладбища.

Эксгумация — дело неприятное, но гений сыска согласно кивнул:

— Помогу, конечно! — Посмотрел на Павловского. — Инструментарий у тебя, Григорий Михайлович, с собой?

— Все свое ношу при себе! — шуткой отвечал Павловский. Он любил гения сыска, как самого близкого человека, и совместный труд с ним — пусть и среди ночи — был судебному доктору по сердцу. — С вами — хоть в преисподнюю.

Соколов рассмеялся:

— Грехов много, но рассчитываю на милость Божью и на более приятное место пребывания души своей. Да и то не скоро. А пока что моя душа стремится на Верхнюю Красносельскую.

— Тогда надо нам извозчика нанять. Во-он, мерзнет на углу…

— Труд не велик! — Соколов разрезал ночную тишину пронзительным разбойничьим свистом: — Эй, кобылий командир, греби сюда!

Извозчик заторопил лошадку.

Соколов с маху прыгнул в саночки, Павловский уселся на передок.

— Гони! — весело крикнул сыщик.

— Куда?

— На кладбище, на Алексеевское.

Извозчик, пожилой мужичок, завернутый в синий громадный кафтан, испуганно перекрестился, но ничего не ответил. Сани понеслись, взметая снежную пыль и подпрыгивая на ухабах.

— Вот это работа! — искренне восхитился начальник сыска, усаживаясь в казенный экипаж. — Если бы все столь стремительно дело делали, преступников давно бы под корень извели.

— Не волнуйтесь, на наш век останутся! — заверил Ирошников.

И никто не ведал, какое ужасное, невиданное испытание ждет нынешней ночью гения сыска.

Когда Соколов прикатил к кладбищу Алексеевского монастыря, окошки смотрительского дома не светились. Соколов грохнул ногой в дверь:

— Эй, хранитель вечного покоя! Вставай!

Смотритель распахнул дверь. Он был в одном исподнем, сонливо потягивался. Обиженно проворчал:

— Мало того что спать не дают, еще и насмехаются…

— На том свете выспишься, а тут дело особой срочности. К тому же днем в чужой склеп забираться неудобно. Сам знаешь, православные люди не любят, когда покойных тревожат. Если бы тебя застали в то время, когда ты покойного из гроба достал, а мой Павловский затхлое чрево ему разрезает, народ разорвал бы тебя на клочки. И народ был бы прав. Быстро одевайся, нам нужен склеп купца Фонарева.

— Единый миг, господа сыщики! — И побежал одеваться.

Терпеливый Павловский безропотно сносил неудобства полицейской жизни. Чтобы подбодрить звонко зевавшего эксперта, Соколов, знавший много любопытного из московской старины, произнес:

— Тебе известно, Григорий Михайлович, почему тут возник Алексеевский монастырь с кладбищем? Ведь он прежде, в века минувшие, располагался на Пречистенке.

Павловский удивился:

— Вот как?

— В 1827 году император Николай Павлович после долгих раздумий решили прекратить строительство храма во имя Христа Спасителя на Воробьевых горах.

— Почему?

— Это дело оказалось весьма разорительным. Император самолично выбрал новое место для его возведения — у Пречистенских ворот на месте древнего Алексеевского монастыря. Монастырь перенесли на то место, где сейчас стоим с тобой, эскулап, а кладбище на старом месте упразднили. Московские старушки шептались: «Добра не будет храму, на нехорошем месте стоит — на костях человеческих».

— Старушки, слава богу, ошиблись! На радость православным людям храм благоденствует. И Алексеевское кладбище на новом месте пришлось впору…

Соколов согласился:

— Да, богатым людям оно полюбилось. Сейчас пойдем мимо могил знаменитых фамилий — торговцев чаем Перловых, водочных фабрикантов Шустовых, кондитеров Абрикосовых, купцов-миллионеров Оловянишниковых. А-а, вот шествует и наш смиренный хранитель костей. Что за огарок свечной? А где электрический фонарь?

Тщедушный старикашка, закутанный в немыслимый салоп, натужно прокашлялся:

— Нету фонаря, фонарь денег стоит. Да и свечка последняя, гха-гха.

— Не ври, дед! Держи двугривенный, давай свечи. А то как эксгумацию делать? В темноте Павловский вместо покойного тебя разрежет.

Смотритель оказался предусмотрительным. Засунув монеты куда-то за пазуху, он полез в карман и вытащил две толстые необожженные свечи.

— Рад служить вашему благородию… Только пока тратить свечи не надо, снаружи сейчас луна светит, снег аж искрится.

— Где похоронили купца Фонарева?

— В ихнем склепе. За мной держите по этой дорожке, сюда к церкви. Боюсь, вы в своих штиблетах насквозь там промокнете. Намело нынче…

Павловский поднял свой увесистый кожаный саквояж, нарочно предназначенный для инструментария.

Сразу за монастырскими воротами начиналось кладбище. Косматые, дикие сосны, видевшие нашествие Наполеона, мрачным шатром распустили ветви. Тишина стояла совершенно невероятная. Скрип снега под ногами казался оглушительным.

Соколов задержался около громадного надгробия, стоявшего слева от входа. Он негромко, сдерживая могучий голос, произнес:

— Смотри, Григорий Михайлович, под этим камнем покоится прах знаменитого москвича и преобразователя генерал-майора Николая Ильича Огарева. Родился он, если не ошибаюсь, в двадцатом году, при императоре Александре, а умер незадолго до вступления на престол нынешнего государя. Прослужил полицмейстером старой столицы тридцать три года — срок небывалый! Могучий был человек, роста гигантского, веселый шутник, не брезговавший общением с самыми простыми людьми. Москвичи любили Огарева как родного, а он старался держать порядок твердой рукой. Мой отец дружил с Огаревым, тот бывал в нашем доме в Хомутках. Именно Огарев, хотя ему было лет под семьдесят, научил меня, юношу, пятаки гнуть.

Павловский, заслушавшись, поставил на снег свой саквояж, спросил:

— Это Огарев заставил будочников на себе столы таскать?

Соколов улыбнулся:

— С незапамятных времен квартальные надзиратели были обязаны совершать обход, наблюдать за будочниками: на месте те, не спят ли? Нравы в то время были простые, в Москве царила тишь и благодать. По сей причине квартальные пренебрегали обязанностями, предпочитали обходам крепкий сон возле пышнотелых жен своих. Огареву такое пренебрежение показалось оскорбительным. И он издал строгий приказ: «В каждой полицейской будке иметь журнал, в котором квартальный обязан во время ночного обхода ставить свою подпись».

— Ловкий какой! — заметил смотритель.

— Но квартальные оказались еще ловчее! Они заставили будочников с утра пораньше таскать журналы им домой. Тут квартальные и ставили свои закорючки. Огарев, прознав про эту уловку, рассвирепел, собственноручно отколотил нескольких будочников, крепко взыскал и с квартальных. И издал новый приказ: журналы приковать цепями к столам. Но голь на выдумки хитра: квартальные, как и прежде, ночных обходов не совершали. Зато по утрам москвичи стали наблюдать будочников, которые на головах тащат столы — к крылечку квартальных.

Павловский вздохнул:

— Да уж, русского чиновника голыми руками не возьмешь!

Смотритель решил вставить слово:

— Дозвольте, ваши благородия, гха-гха, заметить, что здеся и другое превосходительство лежит-с.

— Да, это очень толковый, но неудачливый Власовский. Прекрасный был полицмейстер! — произнес сыщик. — Неряшливую Москву за какой-то год-два привел в европейский вид, да подкосила его Ходынка. Когда во время коронационных торжеств в мае 1896 года за подарками приперлось полмиллиона человек, случилась небывалая давка, трупов было почти полторы тысячи. Власовского сняли с должности. Сраму не вынес — вскоре умер.

Смотритель вдруг перешел на таинственный шепот:

— Взгляните, ваши благородия, на этот белый мрамор — ангелочек с крыльями. В девятисотом году тут похоронили мертвую девицу — дочь богатого кондитера Залесского. Преставилась без видимых причин в самый канун своей свадьбы. В гробу лежала — красоты неописуемой. Похоронили со слезами, венки богатые, путь прощальный розами усыпали. Очень ее родители любили! Жених чуть сам в яму за гробом не спрыгнул — еле удержали. Только ночь настала, а мой пес под окном страашно так воет. Я цыкнул на него и сапогом запустил, а он воет и воет. Прямо за душу хватает. Вышел я на крыльцо, а он меня к могиле тащит, ну, где невеста похоронена. Что такое? Подошел я, пес замолчал. И вдруг — Господи, прости! — из-под земли какой-то звук явственно слышно, словно плач идет. Испугался я, но раскидал венки, к могиле ухом прильнул: точно, стоны жалостливые из-под земли подымаются.

Павловский подозрительно покосился на смотрителя:

— Не врешь?

Смотритель перекрестился:

— Умереть без покаяния! Бросился в полицию. Звуки, говорю, идут. А мне в участке требуют: «Ну-ка дыхни!» Я дыхнул. Они, заместо спасиба, выставили меня на крыльцо — под гузно сапогом отрекомендовали. И вдогонку угрожают: «Пошел отсюда вон, пока в кутузку не спрятали, пьяная твоя рожа!» Я и впрямь малость в тот лень принял, но был в полной свежести ума. Вернулся домой, а сна нету как нет. А пес мой опять воет — только тихо-тихо, но очень жалостно. К несчастной могилке подойти боюсь, страх берет. Утром я решился: к родителям девицы побежал, недалеко, у Елохова, их дом стоит. И все рассказал. Папаша покойной взял для свидетельствования дворника своего и для порядка городового знакомого, который возле дома пост наблюдал. Прибежали. Приказал я землекопам: «Ройте, только никому ни-ни!» И что вы думаете? Открыли крышку, а девушка лицом вниз лежит, все лицо себе искорябала — задохнулась. Папаша так и грохнулся без чувств, едва к жизни вернули.

Павловский стал креститься:

— Ужасный случай! Какой же врач дал разрешение хоронить?

— Врач и живого вполглаза смотрит, а что тут хладный труп разглядывать? Заграбастал «синенькую», подпись свою поставил и дальше побежал. Так живую в гроб и положили! — вздохнул смотритель. — У девицы был легарический сон. Это, говорят, случается. Папаша цельный год по начальству толкался, жалился. У доктора права лечить отобрали, а полицейского от службы отставили. Так-с!

Соколов сказал:

— А что же ты, дед, не отрыл ее сразу?

— Этот факт законстантировать надо! Начальству на рассуждение предоставить.

Соколов вдруг встрепенулся:

— Заговорились мы, пошли дело делать.

После истории про девицу Павловский совсем погрустнел, даже Соколов сделался неразговорчивей.

На душе стало как-то сумрачно.

Печальная процессия двинулась вперед по узкой тропинке, мимо засыпанных снегом вровень с оградами могил.

Не верилось, что совсем недалеко отсюда, в какой-то полсотне саженей, за высокой оградой, идет своей чередой жизнь.

Павловский хрипло произнес:

— Вот этот крест и изящные высокие столбы, и цепи на них висят. Ощущение, словно я видел это уже…

Смотритель справился с кашлем, с гордостью произнес:

— Это профессор Кожевников, еще во втором году его хоронили, так студентов приперла тьма-тьмущая, гха-гха.

Павловский ахнул:

— Ведь это мой учитель, знаменитый патологоанатом! Помню, хоронили мы его в рождественские дни, морозы лютые стояли, вроде нынешних. Господи, уже двенадцать лет пролетело…

Смотритель, словно подпав под общее печальное настроение, севшим, погребальным голосом произнес:

— Господа полицейские, во-он впереди, возле тропинки, видите крест из черного мрамора? За ним склеп, это Фонаревых. Только, право, не знаю, как вы пролезете — снега позавчера намело по пояс, метель сильная была.

Прошли еще саженей десять.

Смотритель протянул руку к металлическим дверям богатого, с мраморными столбиками склепа:

— Новопреставленный купец Фонарев здеся покоится! Тихо хоронили, провожающих всего ничего… У меня глаз вострый, сразу видит, кто как горе свое с торжественностью выставляет, гха-гха. А здесь словно стеснялись чего, быстренько-быстренько! Я даже подумал: словно чужого в склеп опускают. И совсем нестарых лет покойный был. А теперь — гха-гха! — и полиция нагрянула.

Вдруг Соколову показалось, что за громадным надгробием — скорбным ангелом, привалившимся к кресту, — что-то мелькнуло. Он остановился, пристально вглядываясь в кладбищенскую тьму.

— Чегой-то вы? — спросил надзиратель. — Мне иной раз тоже дрянь какая мерещится. Понимать надо — кладбище…

Сыщик ткнул пальцем, показал на глубокие свежие следы, которые вели к склепу:

— Говоришь, мерещится? А кто тут совсем недавно топал?

Смотритель оторопело покрутил головой:

— След и впрямь свежий. Сплошное удивление! Под вечер обход делал, тут выше колен лежало. Неужто я кого проглядел? Поди, какой бродяга шастал.

— Зажги свечу!

Смотритель согнулся, защищая огонь от ветра, воспламенил серник. И вот заколебался неверный свет.

Павловский усмехнулся:

— Похоже, нас кто-то опередил, навестил усопшего.

Смотритель деловито произнес:

— Видите, господа полицейские, перед дверцей двойная решетка, на ней замок большой висячий, а ключ, понятно, только у хозяев. Что прикажете, гха-гха, делать?

— Обойдемся без ключа, — невозмутимо отвечал Соколов.

Таинственные следы и мелькнувшая тень за мраморным ангелом его весьма озадачили.

— Это вы сами распорядитесь, только чтобы ко мне претензии от хозяев не было. В случае чего подтвердите, дескать, вскрывали по полицейской надобности, решетку портили. За ломом сбегать?

Соколову было скучно оставаться в царстве мертвых, дожидаясь возвращения смотрителя. Он сказал:

— Зачем, старик, ноги утруждать? Мы и так справимся, да заодно и разогреемся.

Сыщик подергал тяжеленный замок и так и этак. Тот был могучей винтовой конструкции, старинный. Соколов на мгновение задумался. Потом уцепился за двойную решетку и рванул на себя с такой силой, что она, издав высокий, почти человеческий звук, вылетела из петель.

Смотритель аж перепугался, часто закрестился:

— Господи, чур меня, чур меня! Силища неверуятная…

Сыщик открыл ржаво скрипнувшую узкую дверцу.

В лицо пахнуло тленом.

Соколов ступил в верхнюю часть склепа — часовенку. Под стылым сводом гулко отозвались шаги.

Павловский зажег от огарка смотрителя свечу, дал фитилю разгореться, поднял на уровень плеча.

В неярком свете Соколов увидал на стене иконостас с темными, неразличимыми ликами.

Тут же была прислонена громадная каменная плита, какие кладут в склепах поверх саркофагов. Возле плиты сыщик разглядел массивный металлический люк с кольцом. Он потянул за кольцо, напрягся, и крышка, издав ржавый скрип, тяжело разверзлась. Обнажилась черная дыра усыпальницы.

Вниз вели крутые ступени. Пахло сыростью и тленом.

Сыщик втянул в себя воздух и с удивлением оглянулся на Павловского:

— Ты чувствуешь запах табака? Словно тут только что курили. Довольно странно!

Павловский подергал носом, согласно кивнул:

— Верно, малость попахивает.

Смотритель решительно запротестовал:

— Это поди накурено было прежде, когда мои землекопы гроб в усыпальницу спускали, — прошло всего ничего. Вот как раз окурок валяется. Ну, ироды толсторожие. В усыпальном вместилище мусорят. А воздуся здесь не колышутся, вот и стоит запашок. Вы уж, господа начальники, простите меня милосердно. Утром вскочу пораньше, все приберу и дорожку расчищу.

Сыщик, осторожно нащупывая металлические ступени, начал опускаться в непроглядную темь нижней части склепа — к гробам. Прикрикнул на спутников:

— Сюда светите!

Смотритель угодливо протянул свечу к люку, неровным, колеблющимся огоньком озарив лишь скудное пространство. Соколов принял свечу. Он насчитал тринадцать крутых ступеней. Наконец нога коснулась пола. Откуда-то сверху неслось простуженное, с присвистом дыхание смотрителя и робкое покашливание Павловского, спускавшихся вниз.

Перед сыщиком мрачно лежали громадные мраморные гробы, от которых веяло холодом преисподней. На дальней стене под потолком угадывались иконы.

Соколов, кажется, забыл, зачем он забрался в эту кромешную темноту, в этот загробный ужас. Он смотрел на мраморные саркофаги, задавая себе пугающий вопрос: «Господи, неужели это все, что осталось от полных здоровья и жизни людей, стяжавших капиталы, любивших, страдавших, стоявших под венцом, растивших детей, строивших долгие планы на будущее? Неужели здесь под моими ногами истлевшие тела тех красавиц с лазоревыми очами, которые некогда возбуждали к себе жгучий интерес, заставляли стреляться на дуэлях? Все, Господи, кротко, без ропота приемлю, но это умом постичь не умею. Впрочем, да будет воля Твоя, а не моя!» Он осенил себя крестным знамением.

За спиной раздалось сопение, прервавшее печальные размышления графа.

Павловский, словно угадав мысли сыщика, сдавленным голосом произнес:

— Боже, неужто и мы скоро ляжем под такие плиты? Невозможно верить…

Сыщик грустно усмехнулся:

— Не сомневайся, эскулап, придет день — сойдем под гробовую сень. Все сойдут, даже те, кто еще родиться не успел. Кто знает, может, даже я сойду. Впрочем, Григорий Михайлович, ты ляжешь под такие плиты только в одном случае: если у тебя есть родовой склеп…

Вдруг царство мертвых разрезал жуткий крик. Соколов оглянулся на доктора.

Тот широко разевал перекривившийся на сторону рот и показывал рукой в угол:

— Труп, труп!

В дальнем углу на крышке саркофага лежала раздетая догола девица. Ее ноги были несколько согнуты в коленях и раздвинуты, а лицо повернуто вверх. Однако вся поза была спокойной, словно юная красавица спустилась в это подземное царство теней с единственной целью: хорошо выспаться вдали от шумного мира. Из-под ее спины выглядывала одежда и меховая пола шубки.

Соколов подошел ближе.

Он укрепил свечу в бронзовом светильнике, висевшем на стене прямо над девицей и рядом с иконостасом. Темнота несколько рассеялась.

На плите надгробия стояла недопитая бутылка водки, остатки какой-то нехитрой закуски, а на полу валялись окурки.

Сыщик склонился над девицей. Он коснулся тела ладонью и вздрогнул: под рукой он ощутил тепло. Тогда Соколов положил руку на сонную артерию.

— Жива! — улыбнулся сыщик. Он принял обычный невозмутимый вид и с потрясающим хладнокровием произнес: — Григорий Михайлович, эта юная красота еще будет дарить радость своим поклонникам.

Павловский с мистическим ужасом глядел на девицу. Он опустился на колени, коснулся ее руки, сдавленным голосом проговорил:

— Я потрясен!

— Лай ей понюхать нашатырного спирта, виски протри.

…Надлежащие меры были приняты. Павловский достал шприц, сделал укол:

— Четыре кубика камфорного спирта в плечо — милое дело!

Соколов улыбнулся:

— Зашевелилась, родимая! А то совсем помирать собралась.

Через несколько минут девица сидела на мраморной гробовой плите и дико таращила глаза на сыщиков:

— Где я? Какой ужас — гробы! Кто вы?

— Мы — ангелы-хранители, — сказал Соколов, искренне радуясь невероятно счастливому стечению обстоятельств, позволившему вытащить девицу с того света. — Теперь, красавица, не сочтешься с нами до конца своих дней. Григорий Михайлович, разотри тело очаровательной пациентки спиртом, чтобы не простудилась.

Доктор заботливо плеснул несколько граммов спирта в мензурку, поднес ко рту девушки:

— Для начала выпейте, быстрей согреетесь!

Девица махом проглотила спирт. Отчаянно закашлялась, замахала руками. Заплетающимся языком произнесла:

— Мне холодно!

Павловский стал усердно растирать девицу — спину, грудь, ноги. Она не противилась, была словно в прострации. Наконец едва слышным голосом молвила:

— Где моя одежда?

— Вот, под вами, одевайтесь…

Павловский помог девице. Она села на край гробницы, отыскала на полу кружевные батистовые панталоны и не очень ловко, словно делала это впервые, натянула их на себя, затем стала надевать на свои стройные ноги шелковые, модного фисташкового цвета чулки. Павловский пытался и тут помочь, но девица теперь застенчиво отстранила его руку:

— Отвернитесь, пожалуйста!

Наконец она была одета и даже набросила на плечи шубу.

Соколов хранил молчание.

Девушка вопросительно посмотрела на него:

— Где мы? Что случилось?

Соколов добродушно улыбнулся:

— Это только вы знаете, что случилось.

Девушка пожаловалась:

— У меня все болит, голову повернуть не могу, словно тут, — она ткнула пальчиком на гортань, — что-то сломано.

Соколов сказал:

— Поднимите голову, так, сюда… Ясно, ваш дружок Калугин душил вас, сударыня! Вон с боков характерные полулунные ссадины и царапины. Кто вас сюда привел?

Девица замерла и вдруг огласила склеп леденящим душу криком:

— Он душил, душил меня! Подлец! Он задавил свою любовницу Трещалину, убил моего отца, заставил меня застраховаться на пятьдесят тысяч и написать на него завещание… — Слезы катились по ее лицу, девица зашлась в рыданиях.

Павловский задумчиво покачал головой:

— Ведь приди сюда получасом раньше, мы застукали бы этого проходимца на месте преступления!

— Или он поймал бы нас в этом склепе! — ответил Соколов.

Не зря о гении сыска говорили, что он обладает невероятной интуицией. Через мгновение эта слава подтвердилась.

Наверху, над головой, вдруг послышалось сопение, в люке мелькнуло какое-то жуткое лицо с вытаращенными глазами. И тут же со страшным грохотом повалилась металлическая крышка, закрывавшая нижнюю часть склепа.

Все на мгновение застыли.

Лишь девица зашлась в страшном крике:

— Это он, Калугин! Убийца, что сделал ты? По-моги-те!

Соколов моментально понял всю опасность положения. Он оттолкнул стоявшего на пути Павловского, опрокинул на пол попавшего под ноги смотрителя. Сыщик метнулся вверх по лестнице, надеясь еще успеть поднять крышку.

Увы, он опоздал: сверху по металлу со страшной силой что-то тяжело громыхнуло, с потолка полетела пыль.

Павловский, который за эту ночь, казалось, почти спятил, равнодушным тоном проговорил:

— Убийца нас плитой надгробной привалил. Все, это конец! Нам отсюда никогда не выбраться. — И он начал, словно безумный, хохотать: — Ха-ха-ха!

И в это же время Соколов услыхал всхлипывания. Опустившись на саркофаг рядом с девицей, истерично рыдал смотритель.

Сыщик встряхнул его за ворот:

— Цыц, прекрати! У тебя в хибаре кто остался?

— Со-ба-ка-а… — сквозь слезы проговорил смотритель.

— А из людей, жена или родственники?

— Ни-ко-го-о, один живу… Нас никто не хватится… Сюда люди не ходя-ат.

Павловский перестал хохотать и тоном приговоренного к смертной казни произнес:

— Пропал я! Умрем голодной смертью.

Соколов хмыкнул:

— Пожалуй, для начала тебя, Павловский, съедим. Недели две выдержим, потому как ты, эскулап, весьма толстый. Правильно, соплеменники?

— Ну и шуточки у вас! — обиделся Павловский. — Впрочем, пища нам не потребуется. Мы скоро все задохнемся. Воздух уже совсем спертый.

Вдруг девица поднялась, подошла к Соколову, положила руку ему на плечо.

— Вы такой громадный и сильный, вы сумеете открыть крышку. — Снизу вверх посмотрела ему в глаза. — Правда?

Соколов обхватил девицу под мышками, легко приподнял от пола и, глядя в ее хорошенькое личико, сказал:

— Я попробую это сделать! Но пусть злодей думает, что нас погубил. Так легче будет с ним расправиться. — Говоря это, Соколов вовсе не был уверен, что удастся выбраться из этого могильного плена. — Как, красавица Аглая Фонарева, ты сюда попала?

Ласково и доверчиво глядя в лицо сыщика, Аглая сказала:

— Калугин меня сюда коварством завлек.

— Неужто не страшно было в склеп спускаться?

— Как не страшно? Трясло как осинку, но он так требовал, просил, угрожал…

В этот момент смотритель вновь начал испускать стоны:

— Совсем задыхаюсь, воздух уже смрадный!

Соколов ласково потрепал Аглаю за щеку:

— Ты мне потом расскажешь.

— Все-все!

Соколов присел на край гробницы возле доверчиво прижавшейся к нему Аглаи. В висках тяжело стучало, к голове приливала кровь, дыхание делалось все более отрывистым и частым. Он подумал: «Еще ни разу в такой опасности не оказывался. До утра никто не доживет, все задохнемся. Страшная смерть, мучительная. Жаль товарищей по несчастью. Что должен я предпринять? Какой выход? Люк слишком тяжел, чтобы поднять его».

Гений сыска лег на спину, расслабил мышцы, закрыл глаза. Наступило краткое облегчение. Он услыхал торопливый, страстный шепот: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй мя!»

Соколов приподнял голову. На коленях, воздев руки, возле икон в самой несчастной позе стоял смотритель.

Сыщик вновь закрыл глаза. Вдруг что-то нежное коснулось его щеки. Это была Аглая. Она приблизила свои уста к его губам, просительно прошептала:

— Помогите, вы такой большой, сильный!

Соколов погладил ее по голове, с неожиданной нежностью произнес:

— Я могу однажды умереть, но я не имею права сдаваться! А ты, Аглая, молодец, ведешь себя достойно. Только в трудную минуту человек виден до конца.

Соколов встал на ноги, поднялся по лестнице, уперся руками в люк.

— Ну а теперь попробую растворить темницу! Если сейчас не удастся, то не удастся никогда.

Сыщик обеими руками попытался приподнять крышку, но она нисколько не поддалась. Сильнее, еще сильнее — крышка, придавленная многопудовой плитой, сидела прочно.

Остальная троица, задрав головы, с мольбой глядела на гения сыска.

Павловский пробормотал:

— Натужьтесь, Аполлинарий Николаевич, что стоит вам, умоляю, ну же, ну…

— Залезай вместо меня, любезный эскулап, и натужься! — предложил гений сыска.

Павловский махнул огорченно рукой:

— Куда мне! А вдвоем на лестнице не устоять — узенькая она.

Соколов спрыгнул на пол, задумчиво прошелся, разминая руки.

Три пары глаз с молчаливой мольбой следили за ним. Уже никто ничего не просил. Все лишь надеялись на чудо, явленное в лице этого великана.

Воздух и впрямь сделался кислым, тяжелым.

Соколов вновь поднялся на лестницу, вновь уперся обеими руками, напрягся. Казалось, под таким напором не крышка — подымется все перекрытие. И впрямь, крышка чуть дрогнула, хоть на крошечное пространство — муха не пролетит, — но приподнялась. Сыщик сошел вниз, присев на край саркофага, на котором было выбито: «Порфирий Евлампиевич Фонарев, купец 1-й гильдии. Родился в 1767 — преставился в Бозе в 1871».

Соколов повернул голову к Аглае:

— Предок твой сто четыре года прожил!

Аглая показала на плиту под иконостасом:

— А тут лежит прабабушка моя Наталья Васильевна, так она сто пятнадцать годков прожила. В газетах о ней писали. И еще жила бы, да скончалась насильственной смертью.

Даже смотритель перестал всхлипывать, прислушался.

Соколов удивился:

— Неужто насильственной?

Аглая, часто дыша, слабым голосом стала рассказывать:

— Бабушка Наталья в старости стала вдруг рыбной ловлей увлекаться. Хорошо у нее получалось. В 1881 году жила она в городе Серпухове, на Оку ходила рыбу удить. Вот отсюда и пришла беда. Закинула бабушка Наталья удочку, а леска толстая была. И супруг ее рядом стоял, на его глазах все случилось. Бабушка на поплавок глядит, тот враз ушел глубоко под воду — клюнуло да так сильно-сильно потащило. Бабушка от неожиданности удилище выронила, оно на воду у берега легло. Спрыгнула бабушка в воду. Намертво уцепилась за удилище. А рыба тянет, удилище из рук рвет, да бабушка не отпускает, на руку леску намотала — так под воду и скрылась, не отступила. Дед пока разобрался, что к чему, в воду сиганул, а бабушки уже нет. Ее выловили только через два дня: спустилась по течению на версту, вся леской была опутана. И ее убийца тут же на крючке ходит — шестипудовый сом.

Смотритель жалобно посмотрел на Соколова:

— Совсем уже дыхать нечем, хоть чего в щелочку вставить — для притока аэра.

— Если только твой нос!

На шутку уже никто не отозвался. Лишь Аглая чуть улыбнулась.

Силы убывали вместе с воздухом в склепе.

Соколов подумал: «Если сейчас из плена не вырваться, то это станет концом. И мальчишку не увижу, которого Мари родит. Отца моя смерть убьет. А сколько радости будет всем этим Ульяновым-Лениным, Апфельбаумам-Зиновьевым, Брешко-Брешковским и прочим Троцким! Но нет, господа шакалы, вашей гнусной своре ни великой России, ни графа Соколова не одолеть!»

Он перекрестился:

— Помоги, Мать Царица Небесная! — и решительно полез по лесенке. В груди вдруг проснулась уверенность: он всех вызволит из могильного плена!

Товарищи по беде неотрывно следили за Соколовым, застыли, даже дышать перестали.

Тот поднялся как можно выше, уперся в люк затылком, плечами, руками. Испытывая прилив небывалой, нечеловеческой мощи, присел и нажал на люк.

Металлическая лестница опасно заскрипела, прогнулась под его ногами.

Павловский истошно крикнул:

— Костыли из стены лезут! Лестница падает!

Смотритель завыл, повалился на пол.

Аглая, забыв про страх, бросилась к лестнице, словно пытаясь хрупкими руками удержать ее.

И вдруг крышка пошла вверх, отвалив гробовой камень. Мгновение — и Соколов, возвысившись над люком, полной грудью втянул свежий морозный воздух.

Второй вылезла Аглая, затем смотритель.

Когда подымался грузный Павловский, лестница с жутким грохотом обрушилась на вековые камни. Снизу послышался сдавленный стон:

— Ой, ногу придавил!

Соколов все же вытянул за руки медика, поставил на ноги: он был вполне невредим и мог самостоятельно передвигаться.

Сыщик произнес:

— Со вторым рождением! Постарайтесь грешить меньше, добра делать больше. — Обратился к смотрителю: — Раб Божий, проводи нас с этой девицей в свою каморку, согрей чаю. Примешь рюмку-другую для храбрости и с доктором Павловским опять спустишься в склеп и поможешь сделать то дело, ради которого мы явились к тебе.

— А как же мы спустимся? Лесенка того…

— Учить надо? Стремянку притащишь. А то и так спущу — за уши, как зайца.

У гения сыска настроение было самым прекрасным. Только очень хотелось есть.

Соколов выскочил наружу. Кругом царила божественная лунная ночь и кладбищенская тишина.

В эти первые мгновения свободы необыкновенно радостно было созерцать над головой мелкие хрусталинки звезд в бездонном стывшем небе, силуэты каменных надгробий и крестов, снежно-сахарные сугробы, мохнатые сосны, чернеющие на белом фоне, — весь этот изумительный, созданный Божественным Промыслом мир.

Соколов прошелся по тропинке вперед — до самой ограды, вернулся обратно — след злодея простыл.

Вся компания направилась к домику смотрителя.

Чай был приготовлен, а Павловский и смотритель — этот после некоторых уговоров и подношения на поправление организма — «зелененькой» — пошли брать внутренности умершего купца Фонарева для лабораторного исследования. Не забыли прихватить лом: «Чтобы сдвинуть крышку с саркофага и… на всякий случай».

Аглая с наслаждением пила крепкий чай с конфетами и с нескрываемой нежностью глядела на красавца атлета.

Соколов взял девицу за щеки, поднял ее лицо и медленно произнес:

— Ты хочешь, чтобы Калугин тебя прикончил?

Девица отчаянно замотала головой:

— Спаси господи!

— Тогда должна про него все честно рассказать мне.

— Да, да, я вам обещала… Он меня хотел убить, а вы спасли, — как не рассказать!

— Всей своей жизнью я вам обязана, — повторила Аглая. Она ласково глядела на сыщика. — С чего все началось? Перед Пасхой я зашла в магазин белья Кандыриных, что в Верхних торговых рядах. Выбираю себе сорочку денную мадеполамовую за два с полтиной, а тут ко мне привязался какой-то щеголь с усиками.

Это был Калугин. Наговорил льстивых слов и назначил свидание. Тайком от отца побежала к нему. Ничего похожего в моей жизни не было, а девичье сердечко глупое, доверчивое, все к любви тянется.

Правду сказать, Калугин галантным был. Он носил мне конфеты шоколадные в коробках, водил в кино и в цирк на Цветном бульваре.

Я влюбилась и продолжала от отца на свидания тайком бегать. — Вздохнула. — Вот Господь, видать, и наказал мой тяжкий грех… А Калугин все про меня расспрашивал.

Я, глупышка, по простоте все ему рассказала — и про то, что без мамочки любимой расту, что нет у меня сестренок и братишек, и про отцовское завещание — одна у него наследница.

Калугин мне откровенно заявляет: моя, мол, невеста Трещалина — голь перекатная, и я о ней так думаю, что по своей бедности она мне вовсе не пара. Вот вы, Аглая, и собой пригожи, и наследница.

Пригласил Калугин меня на качели в Александров сад, а на прогулке опять пытать начал: как, мол, папаша мой, точно ли мне все отписал по завещанию, не обманет ли, не передумает в чужую пользу? Я в ответ: к чему об этом мыслить? Пусть батюшка до ста годов живет, а я смерти ему никак не желаю.

Калугин вновь стал возле меня виться, водить на карусели да по магазинам, пудру и помаду дарил. Я интересуюсь: «А как же невеста обрученная? Не сердится, что вы ее покинули?» Он отвечает: «Бегает за мной, ровно собачка, обещала глаза мне кислотой выжечь, да только я вперед ей предел поставлю!»

Я как услыхала, мне аж страшно сделалось, и об том мы больше не толковали.

Аглая надолго замолчала, опустив голову. Плечи ее вдруг затряслись, девица начала всхлипывать.

Соколов налил ей ликерную рюмочку наливки, она выпила, успокоилась.

Сыщик ласково погладил девицу по спине и спросил:

— Вот ты говоришь, что он Трещалину убил. А почему у тебя такая уверенность?

— Дело ясное, как божий день. Калугин, словно жених нареченный, стал ко мне домой запросто ходить, шоколад приносил, с покойным батюшкой я его познакомила, и он за наш стол садился. Очень Калугин к батюшке подольщался, слова облыжные, сладкие говорил, в карты нарочно проигрывал. Батюшка меня любил, жалел, говорит: «Коли люб он тебе, пусть сватов засылает, противиться не стану!»

Только, Аполлинарий Николаевич, признаюсь: что-то словно душе говорило, что он человек с изъяном. И вот однажды приметила я, что Калугин пришел какой-то балухманный, не в своей тарелке, отвечает невпопад и все спрашивает: «Обед нынче будет? А Павел Иванович за стол сядет?» Сели втроем за стол, отобедали, наливки домашней выпили. Когда дело до чая дошло, то Калугин с места вскочил, говорит: «Человек я из ресторана и чай завариваю замечательно. Так что нынче я за вами поухаживаю, пусть Аглаюшка покоем насладится!»

А он уже как свой в доме человек, знал, где посуда стоит, и вообще что к чему. Вынул стаканы граненые с подстаканниками из шкафа и на кухню побежал, из самовара разливать.

— А что, самовар вы не на стол обеденный ставите? — спросил Соколов.

— Чтобы не два самовара сразу ставить, завели мы большой, ведерный. Из лавки батюшкиной, что у нас на первом этаже, приказчики присылают за чаем мальчика, который на побегушках. Мальчик наливает в стаканы и вниз носит. Так этот самовар мы для удобства на кухне у себя держим, а как вскипит, так в пол палкой стучим: готов, мол. Знак такой у нас.

— И что Калугин?

— Принес три стакана, первому батюшке поставил: «Согрейте организм, Павел Иванович!» А батюшка пьет и говорит: «Что-то нынче вода железом отдает?» А Калугин ему в ответ: «Это, говорит, Павел Иванович, у вас вроде как во рту. А что касательно железа, то доктора говорят, что для человеческого организма очень оно полезно, крепче от него делается». Чай выпили, да вскоре у батюшки страшная рвота началась, понос открылся. Калугин говорит: «Побегу за доктором, у меня есть самый хороший по желудку, пусть клистир поставит!» Я ему рубль на извозчика срочности ради дала и пятерку для доктора. А Калугин, проходимец, исчез на два часа. Батюшке все хуже и хуже. Наконец, ухажер мой треклятый привез нетрезвого забулдыгу — пахло от него за версту и на ногах он непрочно шатался, а батюшка к тому времени совсем ослабел. Забулдыга давал какие-то капли, промывания не делал, а к полночи батюшка Павел Иванович в страшных судорогах дух испустил.

— И почему ты, Аглая, решила, что это Калугин отравил твоего отца?

— Сразу, конечно, я не догадалась и в толк не взяла. А потом как в голову ударило: «Насыпал, паразит, чего!» Первое подозрение случилось, когда батюшка отравленный метался и дух испускал, и меня словно жаром обдало: этот хлыщ прямо радости на морде своей скрыть не умел. А про свою бывшую невесту, когда выпивши был, сказал: «Она меня страмить в ресторан бегала и угрожает, так я с ней вперед рассчитаюсь!» Правда, мне сначала не верилось, а теперь на своей шее убедилась. А едва батюшку в склеп опустили, как на другой день Калугин привязался ко мне: дескать, поскольку мы скоро будем мужем и женой и уже билеты на приглашение печатают, давай друг на друга напишем завещания. Я сначала наотрез отказалась, да он, подлец, подольстился, уговорил.

— А как ты в склеп попала?

— Очень просто! Я уже спать застлала, а Калугин ко мне ввалился, на нем лица нет. Говорит: «У меня беда, за мной гонятся. Скоро к тебе прибегут, как я твой жених законный, и все ценное отберут. Давай в склепе спрячем, там никто не найдет! Ключ возьми от склепного замка». Я ему: «Поезжай сам, я боюсь ночью на кладбище!» А он мне: «Нет, обязательно вместе! Да ты со мной не бойся…» А сам такой горячий, решительный. Ну, я послушала. Собрала из батюшкиной шкатулки ценные бумаги, хоть в законное наследство не вступила, — всего на десять или больше тысяч. Кроме того, отдала Калугину свои ожерелья и кольца — это мне еще матушка подарила. Вышли на улицу — сани там дожидаются. Сели, ну и приехали к кладбищу, только не с главной стороны, там сторож, а со стороны парка. Калугин уже все откуда-то знал, пролезли в лаз, потом в склеп спустились. Там крышка-люк была почему-то не закрыта, так после похорон Калугин распорядился — все, подлец, наперед рассчитал, потому как в одиночку ее не поднять, тяжелая. Ой, в горле першит, чаю налейте!

Попив, Аглая закончила свою печальную повесть:

— Спустились вниз, меня страх колотит: в ночи да в склепе сидеть! А он ничего не боится. Вынул из кармана бутылку. Давай, говорит, выпей для храбрости, да для продолжения рода на гробах предков сейчас ребенка зачнем. Я вся аж перепугалась. Говорю: «Грех какой — на гробах!» Да разве я с ним совладаю? Разодрал на мне одежду, прямо на крышке гроба свое дело сделал, да так грубо все, а потом за шею уцепился, душить стал. Тут я сознание потеряла, очнулась — вы рядом. Все ценное с собой утащил, а про меня решил, что я тут помру. — Аглая развела руками, сделала удивленное лицо. — Ни с того ни с сего! Я и понять такой перемены в характере не умею, словно нечистый в него вселился.

— Давно вселился! — подтвердил Соколов. — Куда он мог бежать?

Аглая помолчала, подумала, задумчиво ответила:

— Право, не знаю.

— Хорошо, я найду злодея! — успокоил Соколов девицу. — А теперь я отвезу тебя на Мясницкую в больницу к доктору Австрейху. Ты отлежишься у него, придешь в себя. И там тебя, Аглая, Калугин не найдет.

…Через полчаса Соколов доставил Аглаю Фонареву в приемный покой больницы.

На другое утро Соколов делал обычную гимнастику: посадив на плечи горничную Анюту, приседал. Зазвонил телефон.

Соколов услыхал голос доктора Павловского:

— В организме покойного обнаружена смертельная лоза мышьяка.

Едва повесил трубку, как позвонил Кошко:

— Павловский рассказал мне эту жуткую историю. За всю мою богатую практику подобных происшествий не случалось.

— Жаль, что тебя, Аркадий Францевич, с нами не было — обогатился бы свежими впечатлениями.

— За помощь в расследовании прими мою благодарность. Увы, Калугина пока не поймали.

— Обыск дал что-нибудь?

— Помощники мои тщательно осмотрели комнату на Пятницкой, где последнее время жил убийца. Ничего интересного! Когда он сумел улизнуть от нас из «Волги», то, как показали тамошний дворник и соседи, он на несколько минут заскочил к себе домой. Облив керосином, сжег в печке какие-то бумаги. Мы нашли лишь пепел. Забрал, видимо, деньги, ценности и скрылся.

Соколов с иронией сказал:

— Не столько скрылся, сколько побежал к Аглае, чтобы завлечь ее в склеп.

— Задним умом все крепки!

— Допросили сослуживцев Калугина?

— Да, все дружно утверждают: Калугин был скрытный, молчаливый человек. Читал приключения Ната Пинкертона, но помнил наизусть Надсона, Волошина и других поэтов. Порой у него водились большие деньги, происхождение которых никто объяснить не может. Тогда он любил устраивать загул, на который приглашал сослуживцев и проституток. Над проститутками любил издеваться, почти всегда избивал их, но каждый раз откупался от скандала деньгами. Как официант был крайне вежлив с посетителями, особенно угодлив с офицерами, предупреждал их любые желания. — Перешел на укоризненный тон. — Мог бы полезное поведать лакей Красноглазое, которого ты в пол головой воткнул, да он пока в лечебнице Эрлангера, в сознание пришел, но совсем слаб, языком едва шевелит — сильное сотрясение мозга. Но сослуживцы показывают, что особой дружбы между ним и Калугиным не было. Сообщил ему о приходе полиции так, по товариществу.

— Поделом ему досталось! Если бы этот Красноглазов не предупредил Калугина, то преступник был бы уже у нас в руках.

— Согласен! Но есть еще и закон Российской империи, запрещающий без необходимости применять к гражданам насилие.

Соколов спорить не стал, лишь вздохнул и спросил:

— Служебный шкаф Калугина, в который он вещи складывал, проверили?

— В шкафчике, что в ресторации, тоже пшик. Правда, в сменных брюках лежала бумажка с какой-то абракадаброй. Да только она делу не поможет. Бессмысленный набор букв.

Соколов сразу встрепенулся:

— Бессмысленный? Уверен?

Кошко рассмеялся:

— В военную разведку, что ль, отдавать? Не шпион же этот лакей?

— Шпионами лакеи бывают часто. Не реже, чем продажные женщины. Вспомни, сколько у тебя полезных осведомителей среди этой братии? То-то! А «Волга» для шпионов место заманчивое. Сюда постоянно военные офицеры заходят, частые гости — служащие губернского правления, казенной и судебной палат, окружного суда.

— Но не подозревать же Калугина в сборе шпионских сведений в пользу иностранного государства?

— А почему нет? Я вообще во всей империи только о двоих могу сказать с твердой уверенностью: они не шпионы!

Кошко иронично усмехнулся:

— Интересно, кто счастливцы? Ты и я?

— Нет, государь и я.

— Приезжай, Аполлинарий Николаевич, в сыск.

— Хорошо, теперь и поскачу, посмотрю бессмысленную бумажку. И мы подумаем, что делать дальше.

…Соколов легко, молодыми шагами сбежал по лестнице.

Когда проезжал мимо букинистической лавки на Моховой, страсть к книжным редкостям взяла свое. Сыщик решил на мгновение заглянуть в это царство древних раритетов.

Антикварий Фадеев был счастлив:

— Любимому покупателю — нижайшее почтение! Вот редкость — «Избавление из темницы»…

Сыщик прибыл в так хорошо знакомый ему по старой службе дом под номером 5, что в Большом Гнездниковском. В сыскной полиции в этот ночной час было пустынно. Кроме самого начальника, внизу сидели лишь солдат с ружьем да дежурный офицер.

Кошко положил перед Соколовым замусоленную, вырванную из гимназической тетради по арифметике четвертушку бумаги. С пренебрежением произнес:

— Зря хлопочешь, Аполлинарий Николаевич! Уверен, что с нетрезвых глаз лакей накалякал тут бессмыслицу.

Соколов осторожно разгладил бумагу. Четко по строке было написано:

3v. Iv. I, вv. 3. вv. К. вд. Л. iv.

Гений сыска весело взглянул на Кошко:

— Ты, Аркадий Францевич, всерьез считаешь, что эти записи — баловство психа?

На этот раз Кошко уклончиво ответил:

— Я не исключаю и такого варианта. Соколов твердо заявил:

— Это, уверен, шифровка, но, кажется, самая примитивная.

Кошко деловито предложил:

— Давай срочно отправим ее в военную разведку. Заодно скинем с плеч дело по расследованию двойного убийства, пусть ими занимается Генштаб.

Соколов удивленно поднял бровь:

— А для чего я столько усилий потратил, гоняясь за Калугиным? Чтобы помогать кому-то выслужиться?

Кошко, умный человек, тут же нашелся:

— Дело общее, а Генеральному штабу это на руку.

Соколов заметил:

— У них служит знаменитый старик шифровальщик Зыбин. Про него легенды рассказывают — самый хитрый шифр играючи разоблачает. Как-то откопали невероятную редкость — доисторическую каменную плиту с неизвестными письменами. Ученые бились, бились, прочитать не могут. Обратились к Зыбину — расшифровал, герой!

После многозначительной паузы Кошко кивнул:

— Согласен, дело оставлю за нами, если ты шараду… разгадаешь, — и добавил, лукаво глядя на Соколова: — Тем более что, по твоему мнению, Аполлинарий Николаевич, шифровка не шибко трудная.

— Не трудней, чем надписи на древней плите!

Соколов минут пять безотрывно глядел на запись. За сыщиком с легкой улыбкой наблюдал Кошко, тишину, впрочем, не нарушая.

Наконец шумно выдохнув, Соколов громко сказал:

— Я решил задачу. Это действительно нехитрый шифровальный способ. Я в детстве развлекался тем, что вместо текста писал цифры, соответствующие порядковому номеру буквы в алфавите. А здесь то же самое, но наоборот — буквами зашифрованы цифры. Прописные буквы — часы, строчные — минуты. Цифра «О» обозначена ижицей — последней буквой алфавита. Бери, командир, карандаш, записывай: «Восемь ноль, точка. Десять ноль, точка. Десять тридцать, точка». Далее цифры подчеркнуты: «Восемь двадцать, точка. Одиннадцать тридцать пять, точка. Двенадцать десять, точка». Все! — И Соколов весело рассмеялся: — Ну и шифр! Жаль, что ты не успел отнести его в разведку, вот хохоту было бы!

— Так что это? Новая шифровка?

— Всего лишь расписание поездов Москва — Петербург. Подчеркнутое — время отправления вечерних поездов.

Кошко снял с полки пухлый том небольшого формата в бордовой обложке — «Официальный указатель железнодорожных сообщений на зиму 1913/14 г.». Затем открыл страницу 100, всплеснул руками:

— И впрямь совпадает, точка в точку!

— Мог бы и не утруждаться. Мы оба знаем это расписание назубок, потому как часто наведываемся в Северную столицу. А лакей Калугин его не знает. Когда собрался бежать туда, загодя выписал его из справочника.

Кошко задумчиво подергал аккуратно подстриженную бородку:

— Любопытно другое: почему ресторанный лакей занялся шифровкой? Детство золотое вспомнил, когда забавлялся подобными штучками?

— А может, привычка выработалась к шифровкам?

— Логично! И не случайно Калугина интересует именно Петербург. Там живет его мать. Мы тут тоже время попусту не тратили, вот ее адрес: Саперный переулок, дом номер пять, Калугина Матильда Рудольфовна. Дали телеграмму, чтобы за этим домом установили слежку. Если появится Калугин, я приказал его арестовать.

— В соседнем доме приходилось мне бывать — у знаменитого балетмейстера Мариуса Ивановича Петипа, царствие ему небесное. Ну что, мне как раз пора в Петербург. Ты, Аркадий Францевич, кажется, тоже призван туда же на празднование столетия Лейпцигской битвы?

— Да, государь почтил меня приглашением. Замечательный праздник! Эта битва и разгром Наполеона решили победоносный исход войны. Русские проявили себя героями. Сегодня и отправимся?

— Пора! Весьма в удобный для нас город бежал преступник — как по заказу. Отправь телеграмму в петербургский сыск. Пусть к нашему приезду коллеги подарок приготовят — возьмут под арест Калугина.

Кошко улыбнулся:

— Спасибо за великодушное разрешение! Я тоже полагаю, пусть лучше питерские возьмут его, чем ты, Аполлинарий Николаевич, — задержанный целее будет. Ну что, я пошлю на вокзал за билетами? На какой поезд взять?

Соколов шутливо ответил:

— На тот, что отправляется в одиннадцать тридцать пять, точка.

Кошко весело расхохотался.

Соколов мудро заметил:

— Хохотать будешь, когда Калугина за решетку посадим. А сейчас рано… Этот тип не так прост, как на первый взгляд кажется.

И гений сыска оказался прав.

Январь 1914 года начался оттепелью, порой даже шли дожди. Потом вдруг ударили морозы, покрыв прочным настом дороги.

Соколов не стал садиться в сани. Верный привычке, он быстрым шагом направился к Николаевскому вокзалу вниз по Каланчевке.

Справа в высоком небе стыла яркая фосфорическая луна. Резкий ветерок порой ожигал нос и щеки. Улицы были пустынны. Обыватели мирно спали в теплых постелях, а театральный разъезд еще не начался. Даже дворники попрятались по своим хибарам. Лишь неутомимые труженики — московские городовые, — кутаясь в бараньи шубы и притоптывая валенками, доблестно мерзли на своих постах.

На вокзале была обычная радостно-тревожная суета, которая каждый раз возникает при отъезде. Мраморные полы сияли чистотой, зеркала отражали богатую публику зала первого класса, возле буфета была обычная толчея, а двери в ресторан то и дело открывались, впуская-выпуская посетителей.

Соколов вышел под гулкий свод дебаркадера. Поезд празднично светился окнами. Носильщики волокли тяжелую ношу. Нарядные дамы и господа толпились около международного вагона. Из-под готового паровоза весело вырывался горячий шипящий пар. Проводник в форменной тужурке старательно протирал серебристые поручни.

Соколов стремительно поднялся по высоким ступеням и шагнул в узкий коридор, обитый тисненой кожей. В отдельном купе было жарко натоплено. Коричневой кожи диван предупредительно застелили белоснежной постелью. Настольная лампа под зеленым абажуром бросала уютный свет.

Едва Соколов уселся за стол, раскрыв стихи любимого Державина, как в дверь постучали:

— Аполлинарий Николаевич, принимай гостей!

В купе вошли Кошко и какой-то крупный, с мясистым лицом, крупным носом и темной гривой волос человек. Было ему лет пятьдесят пять. Из-под лохматых ресниц поблескивали глаза, в которых светилась хитринка.

Соколов подумал: «Этого дядю я где-то встречал. Кто он?»

Кошко весело улыбнулся:

— Вы не знакомы? Позволь, Аполлинарий Николаевич, тебе представить…

Человек по-военному щелкнул каблуками, наклонил голову:

— Михаил Георгиевич Мардарьев!

Соколов улыбнулся:

— Грозный Мардарьев — глава «черного кабинета»! Тот самый, чьего имени трепещут все — от министра, отправляющего по почте любовное послание гризетке, до иностранных подданных, сообщающих в свою страну нескромные сведения о России.

Кошко поддержал веселый тон:

— Да, тот самый, что командует отделом перлюстраций писем.

Мардарьев распушил усы, концами загибавшиеся ко рту, и изобразил недоуменный вид:

— Вы, господа, меня с кем-то путаете. Позвольте представиться: тайный советник, служу по ведомству внутренних дел с 1880 года, а с 1893-го — старший цензор петербургской цензуры иностранных газет и журналов при Главном управлении почт и телеграфа. О какой перлюстрации изволите говорить, господа?

Кошко рассмеялся:

— Молодец, никогда ни в чем не сознавайся! А вот мы тебе, Михаил Георгиевич, чистосердечно признаемся: перлюстрировали одну записочку. И она очень любопытной оказалась. Взглянуть желаешь?

— Почему нет? Если есть нужда, посмотрю, — осторожно произнес Мардарьев.

Кошко протянул шифровку.

Мардарьев взял в руки бумагу, для чего-то понюхал ее (выработавшаяся годами привычка?), приблизил к розовому в синих прожилках носу и произнес:

— Вы хотите, чтобы я шифровальщику ее отдал?

Кошко панибратски хлопнул Мардарьева по плечу:

— Кому, Зыбину?

— Хоть и Ивану Александровичу, надеюсь, расшифрует.

Соколов знал Зыбина с детских лет, тот бывал в доме отца. Сыщик, однако, умолчал сейчас об этом. Он лишь сказал:

— Спасибо, мы уже расшифровали.

— Вот как? — удивился Мардарьев. — И какие тайны хранила шифровка?

— Расписание поездов из Москвы в Северную столицу.

Мардарьев раскатился смехом:

— Ха-ха! Шифруют, как правило, секретные документы, а тут… Впрочем, доложу вам, у профессиональных шифровщиков это входит порой в привычку. Если шифр, как этот, простой, то шифровальщики порой пишут им без особых усилий. Лаже создается прочный навык все письменное шифровать. Так, несколько лет назад попался японский шпион, по забывчивости отправивший на родину зашифрованное поздравление с днем рождения сыну. В любом случае этого корреспондента не мешает проверить.

Кошко, подумав, произнес:

— Михаил Георгиевич, записку эту мы нашли у одного официанта, он служил в ресторане «Волга». Теперь бегаем за ним, ищем…

Мардарьев вперился взглядом в начальника сыска:

— Это у Калугина, что ль?

Кошко от удивления едва не подпрыгнул:

— Ты знаешь этого типа?

— Как видишь, знаю.

Соколов быстро спросил:

— Он входит в круг ваших профессиональных интересов?

Мардарьев прямо на этот вопрос не ответил, лишь торжественным тоном произнес:

— Хотите дружеский совет? — И понизил голос до таинственного шепота: — Забудьте его имя. И ничем не проявляйте свой интерес к нему. Пусть у Калугина будет своя жизнь, у вас своя. — Помедлил, пожевал губами, задумчиво добавил: — Вы — люди с положением в ведомстве внутренних дел, близкие не только к Джунковскому, но и к самому государю. Поэтому скажу: коллеги мои дорогие, если не желаете себе больших неприятностей, не лезьте в чужой огород. Военная разведка шуток не любит.

На Кошко в этот момент было жалко глядеть. Вид его был откровенно несчастный. Он промямлил:

— Послушай, Михаил Георгиевич, расскажу тебе, тут с этим Калугиным история неприятная получилась…

Мардарьев решительно замахал руками:

— Нет, нет! Я служу государям на своем поприще тридцать четвертый год и выработал твердое правило: знать лишь то, что к моей службе непосредственно относится. И не больше!

Сказав, что в Калугине заинтересована разведка, хитрый лис Мардарьев убивал одним выстрелом двух зайцев: он как бы оказывал этим и впрямь влиятельным по своим связям людям услугу и в случае необходимости мог явиться к каждому из них за какой-нибудь помощью.

Соколов согласно кивнул и ответил любимой поговоркой, которую сам и придумал:

— Меньше знаешь, крепче спишь и дольше проживешь!

Мардарьев с чувством пожал ему руку:

— Истинная правда, Аполлинарий Николаевич! Ваш батюшка никогда не писал шифрованных писем, не лез в чужие тайны, и по этой причине его уважали три последних государя. — Перешел на таинственный шепот: — А вам я сказал больше, чем имею право. И все это по родству душ, дружбы ради. Приглашаю, мои дорогие, в вагон-ресторан. Устроим пиршество! Я в дороге всегда зверски голоден. Почему так? Загадка природы. Вроде недавно упавшего Тунгусского метеорита. И давайте договоримся: мы ни о чем с вами не говорили, только о погоде и красивых женских ножках.

Кошко закивал, Соколов в ответ промолчал.

Секунда в секунду — ровно в десять утра поезд тяжеленной металлической гусеницей вполз на платформу Николаевского вокзала Петербурга.

Как всегда, Соколов разместился в первом люксе в «Астории». И первым делом позвонил по телефону отцу. Старый граф пожурил сына:

— Совсем забыл дорогу к отчему порогу, Аполлинарий. Впрочем, еще древние говорили: «Если дети не тревожат вниманием родителей, это означает — у детей в жизни все хорошо».

— Папа, вы будете у государя на балу в Царском Селе?

— Приглашение лежит на моем столе, но я совершенно потерял интерес ко всей этой светской суете. То, что радует молодежь, то постыло старикам. Так что в Царское Село вряд ли приеду. Но буду в Михайловском манеже, там состоится парад. — После паузы: — Покойный поэт Пушкин, которого я видел в лавке Смирдина, когда был ребенком, очень точно заметил: «На свете счастья нет, а есть покой да воля». Вот я на склоне дней своих дорожу покоем и волей. Да и сил, признаться, осталось мало.

— Папа, желаю вам здоровья!

— Храни тебя Бог, сынок!

…Приняв душ, Соколов поспешил к товарищу (заместителю) министра внутренних дел и шефу корпуса жандармов генерал-адъютанту Джунковскому.

Едва дежурный офицер доложил о нем, как Джунковский поспешил навстречу. На глазах у многочисленных посетителей, заполнявших приемную, товарищ министра обнял сыщика, расцеловал. Радушно проговорил:

— Проходи, проходи! Ах ты, гений сыска, совсем забыл про нас. А ты мне тут очень нужен. Да и просто соскучился о тебе.

— Владимир Федорович, позволь изложить дело…

— С удовольствием буду слушать тебя, Аполлинарий Николаевич, только скажи, чем тебя угощать? Может, крепкий чай с эклерами? Я ведь знаю твой вкус. Хотя твой однофамилец, содержатель ресторана «Вена», прислал мне поздравление и сделал приписку… Впрочем, вот эта открытка, прочти.

Старательным почерком было выведено: «Многоуважаемый Владимир Федорович! Давно не имели радости видеть Вас в нашем заведении. Приходите к нам. Блюдо „Граф Соколов” пользуется у нас в „Вене” большим спросом. В субботу сам господин Шаляпин заказывал, когда был вместе с писателем Горьким. Кушали и нахваливали. И Вас будем счастливы потчевать».

— Все это замечательно, Владимир Федорович, только у меня история произошла… — И Соколов поведал все, что знал о преступлениях Калугина. И о предупреждении Мардарьева не лезть в это дело.

Приключение с девицей в склепе привело Джунковского в восторг.

— Замечательный случай! «Спасение красавицы, замурованной в склепе» — звучит как название захватывающего романа. Фантазии талантливого беллетриста не хватило бы на такое! Я всегда говорю: жизнь — самая богатая выдумщица. Что касается предупреждения Мардарьева, к нему следует прислушаться. Он очень многое знает, слишком доверенный пост занимает. Мардарьев дал тебе дельный совет: не лезь в партер, если билет на галерку.

Соколов удивленно поднял бровь:

— Так что, этому негодяю Калугину могут сойти с рук кровавые преступления?

Джунковский положил руку на плечо Соколова:

— Военная разведка — а она тоже входит в круг моих обязанностей — дело очень тонкое. Порою есть прямой расчет оставить преступника на свободе, дабы, используя его как орудие своих действий, нанести урон враждебной стороне или приобрести себе определенную выгоду. Как в шахматах: жертвуешь пешку, выигрываешь ферзя.

— Мне не надо этого объяснять. Но существуют же какие-то пределы стратегическим расчетам?

Джунковский развел руки и на этот коварный вопрос ничего не ответил. Лишь заверил:

— Я сегодня же вызову нашего общего знакомца — барона Боде, полковника Генерального штаба, в ведении которого находится Калугин, и буду иметь исчерпывающую информацию. Потерпи, мой друг, немного, умерь свой мстительный пыл.

В сопровождении дежурного офицера вошла миловидная буфетчица. Она застелила на круглый столик небольшую кружевную скатерть, поставила вазочку с эклерами и маленький, блистающий золотым покрытием, фырчащий самовар, разлила чай.

Приятели уселись за стол.

Соколов заметил:

— Прекрасный кондитер готовит эклеры. Даже твоя контрразведка мне аппетит не испортила.

Джунковский вытер салфеткой пышные усы и вздохнул:

— Лай бог, чтобы она портила аппетит врагам России. Ты, Аполлинарий Николаевич, не имеешь понятия о том, как в последнее время развилась в империи вредная деятельность шпионов. Они своими ядовитыми щупальцами опутали все отрасли государственной жизни.

— Еще бы, наше великое Отечество экономически развивается с небывалой быстротой. Это весьма тревожит спрутов мировой политики.

Джунковский печально покачал головой:

— Увы, этого не желают взять в толк господа, призванные к власти. Все силы уходят на борьбу с революционной оппозицией. Как можно не видеть: не за горами грандиозная война, которой нам не избежать? И мы оказались недостаточно подготовленными к массированному шпионскому наступлению. Последние годы его ведут на нас крупнейшие европейские государства. Успех работы офицеров контрразведки зависит от полного содействия всех офицеров губернских жандармских управлений. Еще в сентябре 1911 года был разослан на места циркуляр, в котором четко сказано: «Содействие прежде всего должно выразиться в беззамедлительном и непосредственном уведомлении окружного генерал-квартирмейстера о всяком подозрительном случае шпионства и содействии чину контрразведки по ликвидации шпионских дел». Увы, у нас еще много ротозейства.

— Действие «черного кабинета» Мардарьева тоже является важным в этой работе?

Джунковский задумчиво почесал подбородок, с расстановкой произнес:

— Понимаешь, мой славный друг, перлюстрация — дело противное, но необходимое. Кабинеты эти существовали и прежде — хотя и неофициально, но на основании секретных распоряжений правительства. Благодаря прочтению отправленных по почте писем нам удалось разоблачить немало вражеских козней. Так что, несмотря на гнусность этого занятия — чтения чужих писем, оно необходимо в государственных целях.

Соколов возразил:

— Но у нас все любят делать через край. Кто определит меру государственной необходимости и простого любопытства?

Джунковский печально покачал головой:

— То-то и оно! Прежде существовали «черные кабинеты» лишь в четырех крупнейших городах — Петербурге, Москве, Варшаве и Одессе. И перлюстрацией занимались наиболее честные чиновники, подведомственные Департаменту полиции. Теперь же чужие письма читают все кому не лень — от почтовых служащих до полицмейстеров. Дошло до шантажа. В Рязанской губернии почтовый служащий снимал копии с переписки супруги крупного местного промышленника с московским генералом от инфантерии. И наиболее откровенное письмо в оригинале положил себе в карман и отправился к супруге — требовать громадные деньги за молчание и выкуп письма.

— И чем же закончилось?

— Дама подхватилась и прикатила в Москву. Она пожаловалась своему генералу. Тот помчался в Рязань и тростью переломал почтальону все ребра. Дело дошло до суда. Суд принял сторону генерала, почтальон был посажен в тюрьму на два года, а оскорбленный супруг, в свою очередь, поколотил неверную прелестницу.

Соколов поднялся:

— У тебя, Владимир Федорович, полна горница посетителей. Мне пора идти…

— Обещаю, что сейчас же обсужу происшествие с контрразведкой. Сделай одолжение, хотя бы кратко изложи его в виде рапорта на мое имя. Садись за этот стол, вот тебе чернила, перо, бумага — пиши.

Джунковский вел прием просителей, а гений сыска размашисто скрипел пером. Через сорок минут Соколов положил на стол товарища министра рапорт. Тот пробежал его глазами, с чувством пожал сыщику руку:

— Стиль у тебя великолепный, а почерк — изящней не бывает, словно у завзятого каллиграфа. Но что, граф, сегодня вечером делаешь?

— В твоем, Владимир Федорович, распоряжении.

— Приглашаю под уютные своды «Вены».

— С удовольствием!

— Вот и замечательно! Сейчас прикажу, чтобы дежурный офицер протелефонировал Ивану Соколову — пусть готовится к приему гения сыска. И позвоню Шаляпину. Он, вероятно, позовет Горького — так составится приятная компания для задушевных разговоров.

— Для жарких споров — это вероятней, — заметил Соколов.

Джунковский пошутил:

— Надеюсь, до мордобоя не дойдет?

Как выяснилось, в этой шутке оказалось много правды.

Соколов не послушался полезного совета шефа жандармов. Он посетил Саперный переулок, разглядел стывшего на сквозняке филера и душевно поговорил с дворником, который его заверил:

— Ежели Калугин припрется к матери своей Матильде Рудольфовне, тут же, ваше превосходительство, сбегаю к вам в «Асторию» и доложу. Только он давно здесь не появлялся. А за красненькую — большое русское мерси! Отслужу-с!

После этой душевной беседы сыщик направился в «Вену».

В той прекрасной России, о которой мы рассказываем, люди жили приятным общением. Рестораны, трактиры, театры, выставки, для тех, кто попроще, — цирк и разного рода представления, хождение друг к другу в гости — все это было бытом, почти ежедневным занятием.

Так что пусть читатель не удивляется, если часто попадает с моими героями в уютные, приветные места, где радушно встречают и вкусно кормят.

В артистическом ресторане «Вена», что располагался на веселом бойком месте — угол Гороховой и Гоголя — и начал свое существование с 31 мая 1903 года, с полудня и до утреннего рассвета царило оживление. «Вена» стала излюбленным пристанищем актеров, художников, офицеров.

Вот и теперь радушный ресторатор, в прошлом лакей Иван Соколов усаживал в самый уютный зал почетных гостей — властителя дум, наконец вернувшегося на родину Максима Горького, гениального Федора Шаляпина и вызывавшего острое любопытство публики, и особенно дам, Аполлинария Соколова.

Горький долго тряс руку Соколова, басовито окал:

— Очень, очень приятно вас видеть! О многом прошлый раз доспорить не успели, вот сегодня и продолжим.

Сыщик отвечал, усмехнувшись:

— Русскому человеку, чтобы хорошо спорить, для начала следует выпить.

— Как в народе говорят, — соглашался Горький, — выпить едино ради душевного разговора. Вот и выпьем…

Соколов с интересом разглядывал писателя, знаменитого на всю Европу. Трудно было найти театр, в котором не шла бы его пьеса «На дне».

Ему было сорок пять лет, но выглядел Горький старше: потемневшее лицо изрезали во всех направлениях глубокие морщины, рыжеватые усы стали длиннее и свешивались, как у моржа, во взгляде время от времени появлялось что-то злое, вызывающее. Держался он серьезно, уверенно, вполне осознавая свое величие.

Ресторатор и два лакея суетились возле гостей, предлагая им широкий выбор закусок, кушаний и вин.

Шаляпин за плечи обнял хозяина, пробасил:

— Иван, как тебе удается столько публики собирать? В иных заведениях ветер гуляет, а тут, после театральных разъездов, часа в два-три ночи не все желающие столик могут получить!

Ресторатор, человек находчивый, весело отвечал:

— Вас, Федор Иванович, всегда без очереди пускаем!

Горький проокал:

— По какой причине предпочтение?

— Секрет простой, Алексей Максимович! Мы объявление вывешиваем: «Сегодня нашим гостем будет сам Федор Иванович!» Вот публика валом валит.

Горький продолжал:

— Это, конечно, любые деньги отдашь, чтобы вот так соприкоснуться. Но у вас, молодой человек, прекрасно поставлено дело!

Хозяин, польщенный вниманием замечательного гостя, стал дотошно объяснять:

— Наша сила — в отличной кухне-с. Ресторан открывается в двенадцать, а трудиться начинаем еще затемно. Уже в восемь утра чистим, трем, проветриваем залы и кабинеты. Одним словом, блеск наводим. Тут и поставщики являются. В кухне на специальном столе продукты выкладывают — мясо, рыбу, птицу, дичь, фрукты, зелень, молочные продукты. Принимает строгая Татьяна Петровна — моя супружница. Лучше переплатит за хороший товар, чем сомнительного качества примет. А мои повара — не хуже царских. Вот почему наше питание для человеческого желудка сплошной праздник!

Шаляпин подхватил:

— Вот, любезный, и сделай для наших желудков праздник!

— Что прикажете из холодных закусок?

— Ну, белугу под хреном, заливного судака…

Горький поднял прокуренный, с широким желтым ногтем палец:

— Услужающий, принеси черной икры — да чтоб малосольная. И не меньше ведерка!

Лакей быстро черкал в свою книжицу, а высокие гости сидели за столом, морщили лбы: чем еще себя утешить?

Ресторатор наклонился к Соколову:

— Аполлинарий Николаевич, желаете крабы по-французски? Оченно деликатесно-с!

— Лучше прикажи, пусть несут селедку залом да грибы соленые разного набора. Остальное — что тебе захочется!

— Слушаюсь!

Горький согласно кивнул:

— И хорошо, и правильно! Огурцов свежих не забудь. А что у тебя, молодой человек, есть из горячих закусок?

— Для вас, Федор Иванович, как всегда, уху двойную-с?

Шаляпин милостиво кивнул:

— Да, любезный, только пусть не забудут в уху положить ложку икры.

— Обязательно-с, для прозрачности бульона! А что еще желаете: жюльены из птицы, крабы, запеченные в сметанном соусе, улитки эскарго в прованском масле?..

Соколов, изрядно проголодавшийся, начал свирепеть:

— Да тащи, Иван Соколов, вот отсюда, — он ткнул в начало меню, — досюда! — показал последнюю строку. — Мы пришли не твою кухню обсуждать, а ужинать.

Шаляпин хлопнул в ладоши:

— Прекрасно! Гуляем по всей карте…

Соколов добавил:

— Поставь прибор для Джунковского, он обещал быть.

— А что прикажете из душу согревающего? У нас хорошая поставка от Абрау-Дюрсо: самое сухое шампанское — два с полтиной за бутылку, портвейн «Ливадия» — два рубля, «Массандра», токай «Ай-Даниль»…

Горький приказал:

— Услужающий, принеси мне карту французских вин, мне они предпочтительней.

— Извольте-с, выбор самый что ни есть взыскательный!

Соколов поинтересовался:

— Водки какие?

— Получаем от Петра Арсеньевича Смирнова-с. Нынче в ходу-с «Можжевеловая» сорока двух градусей, «Брусничная», «Столовая № 21» и «№ 31». А вот это чистосердечное подношение от нашего заведения — гордости русской литературы! Позвольте, Алексей Максимович, себе принять — водка «Пушкин». Бутылка в виде стеклянного бюста в кожаном котелке, рука-с в жилеточку спрятана. Изготовлена по древним рецептам, сам покойный поэт такой не брезгал.

— Проверим на вкус! — Вдруг Горький спохватился: — А почему поросенка забыли?

Хозяин широко улыбнулся:

— Все за вас, Алексей Максимович, обдумали! Я когда в Москву приезжал, мне Егоров-трактирщик присоветовал. Он по поросятам большой умелец! Мы теперь для животных подвесные люльки держим.

Шаляпин удивился:

— Люльки? Для кого?

— Для поросят-с! Нянчим их, словно детей малых, — молоком парным отпаиваем, кормим и бегать попусту не даем. Готовим их пришествие к столу. Чтоб они нежными были, как арфистка Сима…

За столом дружно рассмеялись.

Официанты уже тащили подносы, заполненные графинами, бутылками, тарелками с закусками. Особое место заняло серебряное ведерко с зернистой икрой.

Вдруг ресторатор бросился к дверям:

— Господь радость послал — Владимир Федорович пожаловал-с! Покорнейше благодарю на неоставлении и всегдашнему к нашему ресторану прилежании.

Шеф жандармов отшутился:

— Чего, чего, а лежания в твоем заведении у меня не было.

Джунковский тяжело опустился в кресло рядом с Соколовым.

Сыщика волновала новость, которую должен был привезти товарищ министра. Но тот словно не замечал вопросительных взглядов Соколова.

Сначала Джунковский провозгласил тост за государя императора, закусил, перекинулся репликами с Горьким, но о главном — молчок.

Принесли жюльены.

Горький, куривший папиросу за папиросой, поднялся во весь свой долгий рост. Зал моментально притих, с острым любопытством прислушиваясь к окающему, с легкой хрипотцой, но громкому, уверенному голосу:

— Вот жил я семь лет на Капри — чудеса природы, ласковое солнце, волшебные ночи. Бывало, выйдешь на балкон, все кругом спит, только огромное море, облитое сиянием волшебной луны, лениво и тяжело вздыхает у берега. И уже не поймешь, где та линия, на которой сливается море и бархатисто-черное южное небо, по которому раскинуты трепетные узоры звезд. Кажется, небо совсем над головой, протяни руку — коснешься его, а сверху словно льются, звучат дивной музыкой божественные откровения!

Горький откашлялся, вынул платок, вполне по-пролетарски смачно прочистил нос и невозмутимо продолжал:

— Но не было на моем сердце праздника, ибо и море, и небо были чужими. Всегда с неудержимой властностью меня тянуло сюда, на родную землю. И буду теперь я жить в этом пасмурном Петербурге, и теперь мне стало очень хорошо… Пьем за родную землю, которую ругаем беспрестанно, а жить без нее нам невмоготу! Пьем под это прекрасное блюдо с французским названием, умело приготовленное талантливыми русскими руками, — горячий жюльен.

Все дружно осушили бокалы, кто-то из зала нетрезво крикнул «ур-ра!».

Соколову интересней было другое — какие известия привез его приятель.

Он посмотрел в упор на Джунковского:

— Ты, Владимир Федорович, руководствуешься правилом: «Плохое торопятся сообщать только дураки»?

Шеф жандармов натянуто улыбнулся:

— По-моему, правило хорошее.

— Ну так что?

Джунковский укоризненно посмотрел на сыщика:

— Не спеши! Закончим ужин, выйдем на морозный воздух, там и поговорим!

Горький, довольный собой, важно глядел на Соколова:

— Граф, я помню нашу недавнюю встречу, помню, с какой неукротимой страстью вы защищали существующий строй и самодержавный режим. Оглянитесь вокруг себя, народ стонет от произвола властей. Заводчик эксплуатирует рабочего, крестьянин бедствует, лишенный земли. Интеллигент мятется, не зная, куда приложить свои силы и знания. Разве вы можете отрицать, что просвещенный человеческий ум открыл новые горизонты в развитии человечества — это социализм?

Соколов удивился:

— Но если я не жажду этих «горизонтов»? Не хочу жить в искусственно организованном социалистическом обществе? И кто будет править мною? Какой-нибудь помешанный на кровавых преступлениях Савинков или бездельник Ульянов-Ленин? Они мне физически отвратительны. Их идеи — мертвы и ненавистны для всякого здравого умом человека. И таких, как я, очень много, гораздо больше, чем тех, кто хочет коренных перемен нынешней жизни.

Горький нравоучительно произнес:

— Перемен желают униженные и оскорбленные…

Соколов парировал:

— А я терпеть не могу униженных и оскорбленных. Нас могут убить, но унизить — никогда, если мы сами того не захотим.

Горький возразил недобрым, глухим голосом:

— Позвольте, позвольте… Говорите вы так только потому, что не знаете русский народ. Общественные перемены обязательно нужны. Нужны уже потому, что этот народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать. Хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. И жесток он без всякой меры. Нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне. У какого еще народа найдешь совет-пословицу: «Бей жену обухом, припади да понюхай — дышит? — морочит, еще хочет». Я вот просмотрел «Отчеты Московской судебной палаты» с 1901 по 1910 год. И я подавлен количеством истязаний детей. Вообще в России очень любят бить, все равно кого. Народная «мудрость» считает битого человека весьма ценным: «За битого двух небитых дают, да и то не берут». Так что, господа, с этой дикостью пора кончать, ибо сама она не кончится. И без силы тут не обойтись.

Соколов засмеялся:

— На Западе с дикостью борются просвещением, а у нас такой же дикостью — принуждением?

— Почему нет? Порой необходимо и принуждение — ради общего блага!

— Весь этот социализм выдуман болезненными фантазиями Сен-Симона, Фурье, Оуэна, Бернштейна и продолженный буржуем Марксом — странное и ни на чем не основанное суеверие.

Горький назидательно помахал в воздухе пальцем, едва локтем не опрокинув фужер с вином, запротестовал:

— Вовсе не суеверие, а научно обоснованное учение! Соколов иронично закивал:

— А как же, обязательно «научно»! Небольшая кучка людей, чаще всего бездельников, называющих себя «профессиональными революционерами», вроде Кропоткина, Плеханова или какого-нибудь Парвуса, одержимых властолюбием, изобретают якобы наилучшее устройство жизни для миллионов людей. Изобретают для людей работящих, а потому нравственно гораздо выше стоящих, чем эти самозваные устроители чужого счастья.

Джунковский, внимательно слушавший спор, поддержал:

— И при этом открыто проповедуют и применяют насилие! Ведь лучших сынов России убивают, самых патриотичных, самоотверженно служивших народу. Вспомните хотя бы Судейкина — начальника особого отдела Департамента полиции, убитого народовольцем Дегаевым, или Боголепова — министра народного просвещения, застреленного Карповичем, или министра внутренних дел Сипягина, московского генерал-губернатора Козлова, великого князя Сергея Александровича, государя Александра II…

Горький вперился зелеными глазами в Джунковского, его лицо исказила злобная гримаса.

— Все, кого вы назвали, — опричники самодержавия. Их защищают армия, полиция, суды, тюрьмы. А когда солдаты расстреливают мирных граждан — это и есть варварское преступление.

Джунковский с интересом посмотрел на Горького:

— Вы что имеете в виду, Алексей Максимович?

— Хотя бы Ленский расстрел рабочих в апреле позапрошлого года. Ведь это было настоящее побоище! Более двух тысяч мирных людей уничтожены с единственной целью — запугать всю Россию.

Джунковский спокойно возражал:

— Вы, Алексей Максимович, об этом деле знаете лишь понаслышке или из газет, которые писали много чуши.

— Мне Владимир Ильич рассказывал!

— Я и говорю — понаслышке. Ибо Ульянов и его партийная верхушка как раз и спровоцировали эту трагедию. Вы сами читали их писанину? Они постоянно твердят: «Нельзя допускать успокоенности в обществе!» И эту успокоенность почему-то называют «мещанской».

— Как будто труженик-мещанин хуже смутьяна и бездельника! — вставил Соколов.

Джунковский продолжал:

— Бодайбо в Иркутской губернии — место не очень уютное, прохладное зимой, летом полчища комаров и мошек. А господа-революционеры предпочитают курорты Швейцарии, Австро-Венгрии, Лазурного берега и прочих теплых морей.

Горький намек понял. Он сердитым взглядом буравил Джунковского:

— И что же там произошло — с точки зрения одного из главных столпов порядка в империи?

— А произошло следующее. Ленские прииски отстоят в тысячу восьмистах верстах от губернского центра, два раза в году подолгу бывают отрезаны бездорожьем. На этих приисках условия для рабочих всегда были хорошими: высокие заработки, дешевое питание, уютное бесплатное жилье. Но эта идиллия, естественно, была не по душе господам смутьянам. Эсдеки внедрили в ряды рабочих своих агентов. Руководить смутой был командирован депутат Второй Госдумы Василий Баташев. Человек малограмотный, работавший прежде на железной дороге в Моршанске, он стал активно подстрекать к бунту. Но рабочие были довольны своим положением и на провокационные призывы не откликались. Тогда агенты нашли зацепку — продолжительность рабочего дня. Зимой рабочий день был коротким, летом, когда дорога каждая минута, естественно, продолжался до десяти— одиннадцати часов.

Агитаторы кого водкой угостили, кого деньгами подкупили, и двадцать девятого января на Андреевском прииске работы остановились — началась забастовка. Лозунг: «Требуем восьмичасового рабочего дня!» Администрация вяло реагировала на это событие, забастовку не прекращала, решительных мер не предпринимала.

Зато агитаторы время зря не теряли. К девятому марта бастовало уже шесть тысяч рабочих. Вовсю действовал стачечный комитет. Против него было возбуждено преследование…

Тут Горький решил блеснуть своими познаниями юриспруденции:

— Преследование? А как же закон от второго декабря 1905 года?

Джунковский возразил:

— Этот закон освобождает от ответственности за участие в стачке, но возбуждение к стачке наказывается по третьему пункту статьи 125 Уголовного уложения. Революционеров голыми руками не возьмешь, тут сила нужна. А полицейских на прииске раз-два и обчелся. Почувствовав безнаказанность, смутьяны стали еще больше раздувать беспорядки. Провоцировали разбивать лавки, упиваться спиртным, грабить квартиры чиновников. Бунтовщики перекрыли ветвь железной дороги, не пропускали поезда. Послышались призывы: «Уничтожать механизмы и машины!» Иркутский губернатор мирволил бунтовщикам, но и его терпение кончилось. Из Киренска была направлена воинская команда. Главарей беспорядков арестовали. Нетрезвая толпа, потерявшая рассудок, переполненная злобой, вопила: «Бей солдат, забирай оружие!» Солдаты стреляли в воздух. Это еще более распалило смутьянов, с криками «ура» толпа с палками, кирпичами, кольями бросилась на солдат. Другие побежали к Народному дому, где сидели под запором арестованные зачинщики, — освобождать их, а малочисленную охрану — перебить. Офицеры до последнего момента не осмеливались дать команду «Огонь!». Но выстрелы грянули. Толпа разбежалась, оставив на земле жертвы своей разнузданности — двадцать пять трупов и еще двести семьдесят раненых. Правда, усилиями враждебной печати число убитых выросло до двухсот пятидесяти, но это — выдумки. Трое агитаторов из социал-демократической партии были осуждены, а главный подстрекатель — большевик Баташев позорно бежал с места трагического события. Ну, кто виноват в случившемся?

Горький невозмутимо отвечал:

— Правительство! Рабочие ненавидят нынешний строй, потому и бастуют. При социалистическом устройстве жизни не будет недовольных, не будет и забастовок.

В спор вступил Шаляпин:

— Алексей, я думаю, что ты заблуждаешься. Ведь нельзя силой заставить любить то, что душе отвратительно. Да, одним нравится все делить поровну, другие предпочитают больше работать, но и больше получать. А как быть с людьми талантливыми? Ведь в любой профессии — рабочей или творческой — рядом с нерадивым найдешь его противоположность. Меня постоянно упрекают: «Шаляпин за выход на сцену получает две тысячи рублей!» Да, получаю! Карузо получает не меньше. Я что, должен петь за такой же гонорар, как какой-нибудь пьяница Свистунов из провинциальной оперы?

Собеседники улыбнулись. Лишь Горький, как и положено властителю народных дум, оставался насупленным. (Заметьте, оппозиционеры всегда имеют сердитый, насупленный вид, словно страдают несварением желудка.) Соколов, пытаясь сдержать бивший из него гнев, говорил на весь зал:

— Алексей Максимович! Согласитесь, никогда не было и никогда не будет такого общества, которым все поголовно будут довольны!

— Ну?

— А как скоро будут недовольные, как и ныне, то придется применять насилие. При таких гигантских катаклизмах, как революция, миллионы людей враждебно встретят перемены. И тогда властелины, чтобы сохранить свое положение, для подавления недовольных станут употреблять суды, тюрьмы, расстрелы, виселицы. Объяснять не надо: чем больше насилия, тем страшнее жизнь. — Голос Соколова нарастал. — И вот к этим ужасам призывают революционеры. И все эти конгрессы социалистов, парламентские речи и подстрекательские речи якобы защитников народных интересов с думской трибуны не только не безобидная и пустая игрушка, а дела самые вредные и опасные, толкающие народ к смутам, кровопролитию и гражданским войнам. И такой талантливый и влиятельный человек, как вы, Алексей Максимович, стараетесь приблизить все эти ужасы.

Горький умными глазами-точками впился в Соколова:

— А как же обездоленные? Кто вступится за них?

Соколов с возможной мягкостью, но твердо ответил:

— Воспевать людей, опустившихся на дно, — пьяниц, кокаинистов, воров, убийц — великий грех. Не симпатия к ним — ненависть к их расхлябанности, аморальности, душевной и физической лени должны царить в обществе. Земля процветает людьми физически и психически здоровыми, для которых труд — естественная потребность. Много ли добрых слов для них нашлось у пишущей братии? Воспеваются нытики и хлипкие извращенцы…

К столу с громадным серебряным подносом подлетел лакей:

— Позвольте водрузить копченых угрей!

Джунковский одобрил:

— Красавцы — жирные и свежие! Пьем за богатый и щедрый дом — за великую Россию!

Все дружно поднялись, за Россию выпили стоя — с большим аппетитом. Россию любят все, но почему-то по-разному.

К Шаляпину подошел маэстро — уже гремевший на всю Европу Василий Андреев, основатель известного «Великорусского оркестра».

— Федор Иванович, простите мою смелость, позволите вас попросить…

Неожиданно для всех Шаляпин легко согласился:

— Сегодня петь хочется! Давай любимую, «Элегию».

Андреев поднялся на сцену, подал знак оркестрантам.

Раздались первые аккорды вступления.

Публика, давно следившая безотрывно за великим певцом, захлопала в ладоши, раздались крики:

— Просим, просим!

Победоносно улыбаясь, с уже привычной манерой закидывая назад крупную красивую голову, на невысокую эстраду поднялся певец. Все в нем было необычно, празднично: особенно ладно сидевший фрак, трепещущие, резко вычерченные ноздри, светло-голубые глаза в обрамлении белесоватых ресниц, высоко зачесанный кок золотистых волос.

Слегка прикрыв веки, взял высокую ноту, с пронизывающей тоской душу запел:

Шаляпин, словно что-то припоминая, прикрыл веки, с тихой улыбкой произнес:

— У меня отец был крутым, на руку горячим. Он очень хотел вывести меня в люди. Бил он меня по пьяному делу и кричал: «Говорил тебе — не ходи, скважина, в театр, иди в дворники. А ты, скважина, не слушался! Что в театре хорошего? На сцене выламываются, к себе нет уважения. Мастеровые вот как живут: и сыт, и пьян, и обут! Это жизнь. А ты в тюрьме сгниешь».

— А если бы не стали певцом, кем были? — спросил Соколов.

Шаляпин уверенно отвечал:

— Цирковым борцом! Я ведь от матушки-природы очень здоров. Смолоду любого на лопатки клал, никто и минуты против меня устоять не мог. — Засмеялся. — Вот вы, Аполлинарий Николаевич, устояли бы… полторы минуты.

— Предлагаете поединок устроить? То-то радости зевакам будет!

— Если в цирке бороться, так аншлаг обеспечен. А деньги в трактире вместе пропьем!

Соколов хитро посмотрел на Шаляпина:

— Федор Иванович, нам вовсе нет нужды выходить на арену цирка. Мы можем устроить соревнование, сидя за этим столом.

Горький улыбнулся в моржовые усы:

— Это кто больше выпьет?

Соколов отвечал:

— Ну, это заслуга невеликая. Мы станем соревноваться в силе. Эй, человек, достань бутылку с шампанским, только вытри досуха.

Лакей вынул бутылку из ведерка со льдом, тщательно протер ее салфеткой и протянул Соколову. Тот обратился к Шаляпину:

— А вот теперь, Федор Иванович, смотрите: беру бутылку одной рукой за горлышко, держу строго вертикально и перебираю пальцами вот так, пока не дойду до донышка. Готово!

— Всего-то? — Певец с энтузиазмом принялся за дело, и поначалу вроде все ладилось. Но уже скоро бутылка начала выскальзывать из руки, ее с неодолимой силой тянуло вниз, словно она налилась пудовой тяжестью. Сколько Шаляпин ни бился, толку было мало — бутылка, заполненная шампанским, выскальзывала из руки. Наконец он махнул рукой:

— Нет, пустое дело!

Соколов засмеялся:

— А у меня еще раз получится!

И он, с необыкновенным изяществом быстро и легко перебирая длинными сильными пальцами, поднял бутылку и даже ухитрился поставить ее себе на ладонь. И это лишь одной кистью!

Раздались дружные аплодисменты: Соколов вызывал не меньший интерес, чем Горький с Шаляпиным. На него глядели с восторгом, и фокус всем пришелся по душе.

Тут же за другими столиками стали пытаться повторить подобное. Все весело смеялись, где-то раздался звук бьющегося хрусталя — сорвавшаяся бутылка угодила на стол. Увы, все — без успеха!

Шаляпин был очень азартным человеком. Проигрывать он не любил. Спросил:

— Вы, граф, в карты играете?

— Если жизнь заставит, сыграю, почему бы и нет.

Шаляпин загорелся:

— Прекрасно, будем играть. Эй, человек, притащи нам игральные карты.

— Слушаюсь!

Через минуту на подносе несколько запечатанных колод были доставлены. Шаляпин разорвал облатку.

— В шестьдесят шесть?

Соколов отшутился:

— Хоть в семь сорок.

— По крупной?

— Как желаете, Федор Иванович! Только позвольте с колодой малость руки размять, а вам дать повод для размышлений.

— То есть?

— Вам какие карты сдать?

Шаляпин удивился:

— Что значит — какие? Какие придут.

Соколов хитро улыбнулся:

— Но наша фирма любезно выполняет любые пожелания клиента. Четыре короля вам душу согреют?

Он начал тасовать.

Шаляпин с любопытством следил за руками сыщика.

— Сначала я сниму! Положите колоду на стол.

— Вот это правильно. Всегда требуйте, чтоб игрок клал после тасовки колоду на стол. — Шутливо понизил голос. — Только вам, маэстро, сие никак не поможет.

— Это мы посмотрим! — Шаляпин тщательно разложил колоду на три стопки.

Соколов сложил их и стал раздавать. У певца глаза полезли на лоб.

— Ка-ак?! И впрямь четыре короля.

Соколов изобразил удивление:

— Вот как? Надо же, какое забавное совпадение. Может, еще раз испытаем фортуну? Желаете четырех дам? Ну, если очень хочется, можно даже пять.

— Не верю! — Шаляпин оторопело взирал на сыщика. — Это невозможно.

Соколов снова тщательно тасовал колоду.

— Вы не правы, Федор Иванович! Как говорит великий Горький, человек — это звучит гордо. А я добавлю — в человека надо верить. В его неограниченные возможности.

Горький усмехнулся и с еще большим интересом следил за действием, буркнув:

— Очень любопытно!

Сыщик вновь положил колоду на стол:

— Прошу, снимайте согласно собственному вкусу!

Шаляпин разделил карты на три кучки и сложил в одну.

Соколов, улыбаясь, продолжал:

— Следите за мной внимательней! Как говорят знатоки — ловкость рук и никакого мошенничества.

Певец и Горький уже ни на миг не отрывали взгляда от рук сыщика, Джунковский иронично улыбался. Ему уже были известны неограниченные возможности приятеля.

Соколов засучил рукав. Он демонстрировал полную открытость. С изяществом истинного артиста он раздал карты. Шаляпин раскрыл их и аж подпрыгнул от восторга:

— О, пять дам! Откуда две пиковые взялись?

Соколов невозмутимо отвечал:

— А вы хотели бубновые? И это можно… Глядите за моими руками внимательней!

Горький оторопело уставился на сыщика:

— Это невероятно, просто цирковой фокус! Ведь вы, граф, можете большой капитал с такими способностями заработать.

Соколов принял скромный вид:

— Предпочитаю зарабатывать другими способами!

Шаляпин поднял руки:

— Признаться, я люблю играть, не из-за денег, конечно, — ради азарта и победы. Только с вами, граф, играть не сяду.

Соколов соболезнующе воззрился на певца:

— Что такое, Федор Иванович? Никак я вас обидел? Шаляпин уклончиво отвечал:

— Расхотелось, и все тут. Во всяком случае, в старости вам, Аполлинарий Николаевич, скучно не будет — карты прекрасное развлечение.

Джунковский вздохнул:

— В старости, говорите? Если нам удастся дожить до нее… Время настает бурное.

Соколов поправил:

— Уже настало! — Повернулся к Шаляпину: — Еще один атлетический трюк хотите?

— С удовольствием!

Соколов забрал у лакея большой поднос, поставил его на ладонь, присел:

— Располагайтесь, Федор Иванович!

— Ну что вы еще удумали! — заворчал певец, однако уселся на поднос, левой рукой придерживаясь за голову сыщика.

— Тут главное — баланс держать, — подсказал Соколов, — а я, будьте уверены, не подкачаю.

В зале все поднялись, кругом сбились возле места атлетического представления.

Шаляпин был громадным и тяжелым. Соколов натужился. Ноги, привычные к высоким нагрузкам, стали разгибаться, рука пошла вверх: через несколько мгновений Шаляпин возвышался над залом. Соколов держал его уверенно, улыбался, а зал бурно аплодировал.

Принесли поросенка, покрытого аппетитной розовой корочкой.

Под поросенка с хреном выпили водки.

— Пусть новый, 1914 год будет счастливым!

Лишь Горький пил красные французские вина — со смаком, большими бокалами, до дна.

Ужин затянулся.

Пришла пора проститься.

Соколов и Джунковский раскланялись:

— Спасибо за приятный вечер и компанию! Нам завтра рано вставать…

Тепло попрощались с Шаляпиным, с восторгом глядевшим на сыщика.

Горький, дружески положив руку на плечо Соколова, пошел провожать его до раздевалки.

— Вот вы меня упрекаете, что я деньгами помогаю Ленину… Да, помогаю. Но почему? Ведь вся огромная Россия, купеческая, лабазная, живет мещанской сытостью и сытостью этой упивается, собой довольная. Надо ударить в набат, разбудить народ от вековой спячки: «Восстаньте, люди, ото сна! Иначе сказок про вас не расскажут, ни песен про вас не споют!» Революция встряхнет эту дремотную, коснеющую в серости массу, заставит шевелиться, подняться во весь гордый рост. Пусть, — он поднял вверх палец, — мир вздрогнет: русская революция скоро грядет! И лишь трусы стонут перед этой бурей. Но вам ли, граф, ее бояться? Вы, Аполлинарий Николаевич, замечательный образец русской силы. Редкий вы человек! Я ведь не сержусь на вас. Мне самому многое в большевиках не нравится: их свары, мелкое честолюбие, узость мышления. И все же Ленин — очень интересный человек, вот я и ставлю на него. А вас за талант люблю. Позвольте поцелую вас.

И он ткнулся влажными усами, пахнувшими табаком, в щеку Соколова.

Соколов вышел из «Вены» вместе с Джунковским.

Зимний Петербург стыл в морозной тишине. Большая луна плавала в мутном ореоле, окрашивая легкие высокие облачка сказочно-палевым светом.

Соколов вдруг с нежностью произнес:

— Я москвич по своей натуре и воспитанию, но Петербург, прозванный Северной Венецией, всегда поражает меня своей особой красотой. Есть ли где место прекрасней, чем Нева с ее набережными из розового гранита, с изумительными по изящности дворцами по берегам? Гений Петра и Екатерины Великой чувствуется в каждом архитектурном творении, в безукоризненном их порядке.

Джунковский, с наслаждением вдыхая морозный воздух, сказал:

— И все же этот город не вполне русский. Он испытал сильнейшее европейское влияние, привнесенное великими княгинями и императрицами, которыми два столетия становятся иностранные принцессы, чаще всего немецкие.

— Ты, Владимир Федорович, говорил, что нынче идешь к сестре своей Евдокии Федоровне?

— Я обещал сегодня быть на всенощной…

Соколов вспомнил:

— Да, она ведь председатель общины Святой Евгении! — Удивился: — Зачем же ты отпустил служебное авто? Дорога до Старорусской улицы не близкая!

— Желаю пешком прогуляться. Люблю, как и ты, движение, атлетику, а времени на все не хватает.

Соколов полной грудью втянул воздух, выдохнул столб пара, произнес:

— Если позволишь, немного тебя провожу. Тем более что обещал заглянуть к отцу на Садовую.

— Очень приятно, хотя недолго, но по пути.

Снег громко хрустел под ногами. На улицах пешеходов почти не было. Порой, рискуя сломать шею, бешено летел какой-нибудь лихач, везший загулявшего чиновника или купчика, да на углах расхаживали городовые.

Соколов напрямик спросил:

— Ну, так какие счастливые новости, Владимир Федорович, ты хочешь мне сообщить?

Джунковский помолчал, обдумывая ответ. Но, видимо, решил без обиняков сказать правду.

Он остановился, положил руку на плечо приятеля и самым задушевным тоном произнес:

— Калугина не надо было ловить. Военная разведка следит за каждым его шагом. Едва он сошел на дебаркадер Николаевского вокзала, как филеры сели ему на хвост.

Соколов обрадовался:

— Очень приятно! И где он сейчас, долгожданный? Джунковский развел руками:

— Не ропщи, мой друг, сказать того тебе не умею, ибо не интересовался. Как я и предполагал, этот тип весьма необходим военной контрразведке.

Болтаясь из стороны в сторону, почти не снижая скорости, рискуя соскочить с рельсов, пронесся ночной трамвай.

Соколов произнес:

— Этот вагон напомнил мне нашу Россию, которая несется сломя голову — неизвестно куда и для чего. Но сказал ты мне новость удивительную: Калугин, это лакейское ничтожество, — и разведка?

— Тебе, Аполлинарий Николаевич, известно, что в ресторан «Волга» часто захаживают офицеры. Недружественные нам государства, как, впрочем, и дружественные, вроде Франции, раскинули там сети шпионажа. Калугин весной 1913 года был завербован сотрудником австро-венгерской разведки, числящимся в их посольстве на должности курьера. Тот предложил Калугину: сообщать все, что лакей услышит от господ офицеров. Понятно, что не бесплатно. Авантюрной натуре Калугина это предложение пришлось весьма по вкусу. Ему — большому распутнику — деньги постоянно нужны. К счастью, мы своевременно узнали о вербовке. И вот в «Волге» появился наш агент с аксельбантами генштабиста. От него пахло перегаром, и он, понятно, сел за столик, который обслуживал Калугин. Агент якобы с пьяных глаз стал «откровенничать». Он заявил, что поругался с неверной женой, ушел из дома без денег, но у него есть золотые наградные часы «Павел Буре», которые стоят триста восемьдесят рублей. На крышке была гравировка: «Подполковнику Шварцу А. Б. за отличную стрельбу».

— Калугин попался на эту приманку?

— Разумеется! Лакей с удовольствием принял часы за пятьдесят рублей, старался напоить Шварца, а потом и вовсе предложил свою квартиру: заночевать! Шварц, для приличия малость поломавшись, предложение принял. Там, на квартире Калугина, все дело легко сладилось. Шварц изобразил колебания, раздумья и прочие душевные надрывы и, наконец, согласился: «Буду носить тебе за деньги военные секреты, только клянись на Евангелии, что меня не выдашь». Для Калугина клятва — пустой звук. Он поклялся хранить верность новому другу до гроба, а через три дня Шварц притащил какие-то «страшно секретные документы по дислокации российских войск на западной границе». Он потребовал за них десять тысяч рублей. Лакей эти деньги получил, но передал всего восемь, заявив: «Больше не дали, но просили приносить еще, платить обещали щедро». Так началась игра, очень важная для военной разведки.

— А я ненароком влез в нее, чтобы нарушить?

— Совершенно верно! Сам лакей — мерзавец. В свой час мы поймаем его, предадим его военному суду и расстреляем.

— Что значит — поймаем? Ты сам сказал: «Разведке известно место нахождения этого проходимца».

Джунковский вздохнул:

— Сейчас нам придется эту птичку выпустить из клетки. Военная разведка приготовила целый пакет дезинформации: документы с боевым расписанием нашей армии, сведения о штатах, командном элементе, некоторых новинках военного вооружения и прочее. Настоящую акцию мы готовили полгода. И вот этот Калугин, чтобы жениться на богатой Аглае Фонаревой, в самое неподходящее время устраняет свою бывшую невесту.

— «Устраняет»! Душит, проще говоря.

— В отличие от тебя, граф, я выражаюсь профессионально. Контрразведка уверена, что он по пьяному делу сказал бывшей невесте что-то лишнее, проболтался про свою шпионскую деятельность. И вот, найдя более выгодную партию, он испугался, что Трещалина его разоблачит. Женская ревность часто бывает причиной самых отчаянных поступков. Брошенная женщина опасней раненой львицы. Калугин, спасая себя, удавил Трещалину, но имитировал самоубийство. Как это обычно случается, ненаказанное убийство толкнуло его на другие. Калугин, заграбастав деньги — плату за шпионскую службу, решил бежать за границу, пока не поздно! Шварц, согласно их уговору, уже обеспечил Калугина фальшивым паспортом.

Соколов, внимательно, не перебивая слушавший эту историю, вставил слово:

— Понятно, что Калугину в такой ситуации не до женитьбы, но и от богатств Аглаи он отказаться не в силах. Но если этот предатель сбежит за границу, то не получит ее состояния. Ситуация патовая. Так?

— Именно так! Но Калугин решил добиться своего: остаться в холостом положении, но завладеть всем имуществом купца Фонарева и его дочери. Для начала он отравил мышьяком Фонарева. Жадная натура толкнула его на следующий шаг: он заставил Аглаю застраховать свою жизнь на пятьдесят тысяч и написать на его имя завещание. Наивная Аглая все делала под диктовку возлюбленного.

— Но чем объяснить эту немыслимую спешку Калугина? Ведь он мог пожениться, а уж потом крутить со страховкой и завещанием?

— Он панически боится разоблачения! И никакие уговоры Шварца не помогают.

Соколов согласился:

— Страх — худший советчик и отец многих глупостей.

Джунковский остановился, оглянулся, снял перчатку, скусил сосульки с густых усов и доверительно сказал:

— Передачу документов мы устроили здесь, в Питере. И Калугин тотчас после передачи сбежит в Вену. Билеты он уже купил.

Соколов изумился:

— И ты позволишь ему это сделать?

Джунковский уклончиво отвечал:

— Что я? Генеральный штаб позволил — ради стратегических соображений. Именно такой решительный шаг убедит противную сторону, что Калугин, передавая важные сведения, рисковал жизнью и поэтому бежал к ним. Это усилит доверие к тем документам, которые передал Калугин. Сам же он уверен в их подлинности.

Соколов возмутился:

— Какой-то бред!

— Нет, все тонко рассчитано. Шварц станет возить ему липовые секреты в Вену. Очень скоро Шварца проследят, и тогда на нашего агента выйдет сотрудник военной разведки Австро-Венгрии. Шварца начнут шантажировать, изводить допросами, но в конце концов предложат сотрудничество. Нам как раз это и надо. Вот, признаюсь, главная причина всей этой затеи. Если тут посредник им был нужен ради конспиративных целей, то там необходимость в Калугине отпадет. И тогда вчерашний лакей сделается чем-то вроде выжатого лимона — никому не нужным. Без привычных связей, без знания языка он очень скоро на чужбине загрустит, вернется в Россию. И тогда мы его арестуем и предадим суду: за убийства и шпионаж его ждет вот это. — Джунковский сделал выразительный жест вокруг шеи. — Так что песенка этого субчика спета — куда ни кинь, везде клин.

Соколов с нарочито покорным видом вздохнул:

— Хорошо, буду ждать суда Божьего над этим Калугиным!

Джунковский с непонятной иронией произнес:

— Ты, Аполлинарий Николаевич, обязан пренебречь личной обидой!

Соколов подумал: «А что, если этот убийца сбежит в Южную Америку? Значит, преступления ему сойдут с рук? Или я должен за ним носиться по всему земному шару? Нет уж, дудки, господа из военной разведки. Возмездие должно быть справедливым и скорым!»

— Кстати, ты, Аполлинарий Николаевич, никогда не догадаешься, где провел нынешний вечер Калугин!

— ?

— На представлении в цирке Чинизелли. Наш фигурант — большой любитель таких развлечений! Филеры прослеживают каждый его шаг.

Соколов на это ничего не ответил, лишь сказал:

— Нам есть что обсудить, Владимир Федорович. Впрочем, завтра, точнее, уже сегодня мы с тобой увидимся.

— В двенадцать дня мы приглашены в Михайловский манеж.

— Я извещен.

— Церемония пройдет в высочайшем присутствии. Надо присутствовать обязательно.

Соколов согласился:

— Ты, конечно, прав. Хорошо моему папа, он всегда может сослаться на нездоровье, а наше присутствие обязательно.

Джунковский напомнил:

— Как и на балу в Царском Селе. Не опоздай, пожалуйста, на поезд — семь тридцать. Других поездов уже не будет.

— Буду стараться, ваше превосходительство!

— Старайся, старайся, граф! — засмеялся Джунковский. — Обе столицы судачили, когда лет десять назад тебя и великого князя Андрея Владимировича едва не растерзали волки. Говорят, в этом году стаи хищников заполонили окрестности, по дороге и днем ездить опасно. А ночью отважится лишь безрассудный. И великого князя рядом не будет — отбиваться трудней.

Соколов согласно покачал головой:

— Прошлый раз мы заигрались в карты, вот и опоздали на поезд до Царского Села. Но отбились от кровожадных хищников, хотя великому князю медвежью доху волчьи клыки изрядно попортили. Балом в присутствии государя и августейшей семьи манкировать не приходится.

— Тем более что ты, граф, танцор знаменитый!

— Пора прощаться! Мне на Садовую…

Джунковский обнял приятеля, душевно произнес:

— Поверь, Аполлинарий Николаевич, мне самому отвратителен этот Калугин.

Соколов расхохотался:

— И порой надо руководствоваться не трезвым расчетом разведки, а сердечным порывом и справедливостью. Владимир Федорович, сделай одолжение, обещай, что выполнишь единственную мою просьбу?

— Полагаю, что она достаточно скромна? Обещаю…

— Скажи мне на ушко: где завтра состоится шпионская акция Калугина и Шварца?

— Куда маханул! — Джунковский надолго задумался. Вдруг он, видимо, решился. Расстегнул шинель, достал из кармана кителя согнутый пополам лист бумаги, протянул Соколову:

— Вот, нынче Мардарьев по моему приказу принес копию перлюстрированного письма. Здесь то, что тебя интересует.

Соколов прочитал: «СПб., Лиговка, 27, его высокоблагородию г-ну Шварцу. Погода в Москве хорошая! Тетушка купила кактусы, дядюшка идет к стоматологу…» Сыщик с недоумением взглянул на Джунковского:

— Что это? Разве это предмет для «черного кабинета»?

— Разумеется, коли Мардарьеву в лапы попало. Это шифровка Калугина. И наш общий друг, доблестный шифровальщик Зыбин прочитал: завтра, точнее, уже сегодня в полдень Калугин встречается с нашим агентом у главного входа в Адмиралтейство.

Соколов обнял Джунковского:

— Спасибо! Я могу доставить неприятность полковникам Генерального штаба, но поверь, великой России вреда никогда не нанесу. Позволь, я тебя провожу до самой общины? Не ровен час…

Джунковский улыбнулся:

— А что же, граф, ты за себя не боишься?

— Бояться надо только Бога. Я Шаляпина на подносе поднимаю, такое сам Людвиг Чаплинский не сделает. И потом: я всего лишь сыщик, а ты — товарищ министра. Так что, Владимир Федорович, я тебя на извозчике отправлю. Вон как раз поворачивает…

Джунковский махнул рукой:

— Не хлопочи!

— Твоя воля! — отвечал Соколов. Джунковский многозначительно добавил:

— После завтрашнего полудня судьба шпиона меня не очень интересует. Понял?

Соколов ответил:

— Спасибо!

Благодарить всегда следует кратко.

Джунковский, раскрывая государственный секрет, все тщательно обдумал. Он был категорически против того, чтобы выпускать Калугина за границу. Но военные разведчики, руководствуясь своими хитрыми соображениями, настояли на своем.

Шеф жандармов, понятно, Соколова не подбивал на расправу со шпионом и убийцей, но если бы тот по-свойски отомстил, то грустить не стал бы. Как опытный шахматист, шеф жандармов рассчитал все ходы до конца этой интригующей партии.

Друзья разошлись в ночном Петербурге.

С моря порывами набегал ледяной ветер, гнал по пустынным, словно линейкой прочерченным проспектам порошу.

Начиналась метель. Белая крупа беспрерывно сыпалась с черного неба и, завиваясь кольцами, все более бешенея, неслась по мостовой.

Соколов оглянулся на приятеля.

Джунковский, подняв воротник, поспешно уходил вдаль. Шеф российских жандармов был отважным человеком. Не зря его так любил покойный Столыпин. Как и покойный премьер, Джунковский не боялся ни террористов, ни разбойников.

Джунковский был московским губернатором с 1908 по январь 1913 года. При нем были построены многие больницы и школы, проложены километры трамвайных путей, открыты памятники первопечатнику Ивану Федорову, Н. В. Гоголю, Федору Гаазу, Музей изящных искусств и сделаны многие другие добрые дела.

Как покажут события, этому замечательному человеку мужество не изменило до конца. Свою жизнь, вдруг ставшую полной трагизма, он закончит героически. Великий сын великого народа!

Верю, придет день, и этому святому человеку и мученику поставят памятник, как он их ставил другим. Дай-то бог дожить до этого акта справедливости, дабы положить цветы к бронзовому подножию.

Соколов любил ходить быстро. Он получал наслаждение от упругого летящего движения, от того, что кровь бежит быстрей по телу, что грудь свободно дышит, а мысли работают ясно и четко.

Он шагал к отцовскому порогу, а сам напряженно думал лишь об одном: какую казнь придумать Калугину? Как расправиться с негодяем, который не только покусился на него самого, но и торгует Родиной? Какую казнь придумать?

Вслух произнес:

— Я и свою обиду не снес бы, а уж за великую Отчизну с этого беса рогатого взыщу как положено!

Сыщик свернул с Невского на Садовую. За высоким забором мирно спал отцовский дом, в окнах давно погас свет. Ворота и калитка были закрыты изнутри. Соколов не стал тревожить прислугу, а привычно через соседний двор проник к задней стороне высокой кованой ограды. Он вскарабкался по молодому дубку, перемахнул через острые, словно пики, наконечники и, повиснув на руках, спрыгнул на землю.

Тут же с глухим рычанием на него бросился громадный пес — немецкая овчарка по кличке Рик, в 1904 году подаренная ему великим князем Сергеем Александровичем.

— Ты что, дурачок? — рассмеялся Соколов.

Рик узнал хозяина, с ласковым визгом стал ластиться к нему, отчаянно виляя громадным лохматым хвостом. Соколов почесал Рика за ухом и вошел в черный вход, каким пользовалась прислуга и который далеко не всегда закрывали на ночь. Незапертым оказался он и теперь.

В доме все спали.

Соколов с замиранием сердца шел мимо мебели, картин, громадной золоченой, с хрусталиками люстры, висевшей возле мраморной лестницы с завитушками на перилах, с выбитым куском поручня, который собирались чинить еще тогда, когда была жива матушка, а сам Аполлинарий еще не ходил в гимназию. Но более всего волновал легкий, приятный запах родного жилища, запах, который наполнял весь дом, и который он помнил с самого рождения, и который теперь вызывал самые умильные чувства.

Соколов прошел в комнату старого слуги Семена, родившегося в графской семье еще в крепостном звании, очень скучавшего по «правильным временам», ворчавшего на нынешнюю распущенность слуг и предвещавшего самые страшные времена. В давно минувшие годы Семен по приказу господ с усердием проводил экзекуции дворовых. И сам экзекутор, и наказуемые твердо верили: наказание розгами благодетельно действует на исправление человеческой породы. С той блаженной поры Семен сохранил святую веру в целебные свойства розги, плети, кнута.

Семен, в свете лампадки увидавший молодого графа, быстро сел на кровать, таращась на вошедшего и словно не веря, что видит его наяву. Потом поднялся на ноги, бросился обнимать своего любимца:

— Слава тебе господи! Наконец-то, наконец-то, Аполлинарий Николаевич! Право, заждались. Сирприз вы новогодний, право. То-то ваш батюшка обрадуется. Все газеты смотрит, не написали ли еще чего об вас. Вот, право, сирприз…

Старик недавно услыхал где-то это новое слово и теперь с энтузиазмом употреблял его, считая очень умным и красивым.

— Прикажи, Семен, чтобы приготовили все к душу и застлали постель!

Старик, натягивая сильно заношенные порты, суетился:

— Сейчас горничной Клавке прикажу, все свежее застелит. На прошлой неделе вернулась домой за полночь.

— Безобразие! — с иронией отозвался Соколов. Семен со страстью подхватил:

— Вот и я говорю ей: «Как посмела, бесстыжая рожа, делать безобразный сирприз?» А она мне, дескать, у тетки была. Ну, я ей по толстой заднице солдатским ремнем пряников навешал — не болтайся по ночам, не болтайся! Запомнит, гулена.

Соколов укоризненно покачал головой:

— Семен, ведь крепостное право отменили более полувека назад. Ты уголовное наказание можешь понести за свои «пряники».

Семен иронично протянул:

— Ну конечно! Безобразить можно, а поправить человека — наказание. — Вздохнул. — Теперь развороту прежнего нет, старый барин тоже бранит меня, дескать, руки не распускай. А как Клавку не отходить, коли она за полночь где-то болтается? Поучил для ее же, глупой дуры, благоденствия. Сама на другой день принесла мне конфет и кланялась за воспитание. Это уже сирприз! Я в задние ворота вогнал ей ума, сразу в голове просвет получился. Ужинать желаете?

— Нет, Фоку не буди.

Семен махнул рукой:

— Все пьянствует Фока, надо бы его выпороть и нового повара брать!

— Отец лучше нашего знает!

— Вестимо, старый барин знает, а я так, по простоте вякнул.

Семен стал рассказывать про домашних людей. Одних Семен одобрял, других — этих было больше — порицал:

— Не народ, а сплошные дурные сирпризы.

Неожиданно похвалил вечного антагониста псаря Анисима:

— Удивление прямо! То был безобразник безобразником, выпивал, домой поздно возвращался, а теперя трезвый и навроде жениха. Человека, можно сказать, подменили. Ведет себя смирно, по дому мне помогает — чего скажу. — И с удивлением повторил: — Неверуятно, даже выпивать перестал.

Анисим тоже был из старой семейной гвардии, с юных лет служил на псарне, знал все породы собак на свете и их нравы.

Старый граф некогда был заядлым охотником, содержал своры гончих и бездельников псарей. И хотя ныне не охотился, и свор больше не осталось, и псари все вывелись, но Анисим оставался в штате — на всякий случай.

Это был ловкий сорокалетний мужик цыганистого типа, черноглазый, смуглый, балагур и кутила. Подобно старому Семену, ради господ он был готов и в огонь и в воду.

Соколов спросил:

— Что с Анисимом случилось? Заболел, что ль?

— Напротив, сурьезные у него чувства. И новый предмет — самый замечательный. Анисим теперь обзавелся артисткой из цирка, Валетой кличат.

— Как?

— Валетой.

— Наверное, Виолеттой?

— По нынешним временам могит быть, я на ее крестинах не пил, может, и Билета. Она выступает акробаткой в чинизеллевском цирке. Вся прислуга уже ходила.

— А ты?

— Я — обязательно! Она же, Билета, билетики бесплатно носит. С ней даже старый граф изволил ласково разговаривать и интересовался. Я как увидал, сердце в пятки ушло: Билета прямо под кумполом в кольце вертится и порхает, как попугай пернатый. Такое посмотреть очень приятно, особливо бесплатно. И за что полюбила нашего псаря — умом раскинуть не могу. А он выпил и говорит: под венец Билету поставлю. Вот такой у нас сирприз! Точно говорю, эта Билета намного получше Анисима будет…

— Анисим тоже не последний парень! К нему сам великий князь Михаил Александрович обращался за советом, когда в Англии покупал борзых.

— Оно так! Может, и впрямь остепенится, кобель, под венец пойдет? Дай-то бог! — Широко перекрестился на лампаду. — Парень он складный.

Соколова вдруг осенило. Он весело засмеялся своим мыслям, приказал:

— Скажи утром Анисиму, пусть ко мне придет.

Семен азартно проговорил:

— Еще как придет — прибежит, кот мартовский! Вы, барин, прикажите, пусть циркачку под венец ставит, хватит хвостом крутить. Чай, не мальчик! А то команду дайте мне, я его по голой заднице так вожжой отшлифую, что же в церковь с невестой побежит клятву вечную в любви обещать.

Соколов принял душ.

Теперь он залег на широчайшую постель, застеленную белоснежным с кружевной оторочкой бельем. В изголовье приятно трещала свеча (сыщик любил этот тихий, мерцающий свет). Соколов раскрыл кожаный переплет Александра Сумарокова «Еклоги», выпущенный в Петербурге в 1774 году странным образом: без титульного листа.

Открыл наугад, прочитал наивно-прекрасные вирши:

Итак, настало утро знаменательного дня, отмеченного историками цирка и биографами бурных приключений великого графа.

Соколов прибыл к одиннадцати часам в Михайловский манеж. Тут уже негде было яблоку упасть. Совершили молебен. Прошел парад в конном строю. Казачий войсковой хор из Ново-Черкасска исполнил любимые песни государя «Коль славен наш Господь в Сионе» Бортнянского на слова Хераскова и «Боже, царя храни» Львова на слова Жуковского. Государю, который прибыл с дочерьми Ольгой и Татьяной, очень понравились казачьи песни, а также игривая «Ах, что ж ты, голубчик, не весел сидишь».

Государь заметил Соколова. Он изволил приблизиться к гению сыска, снял перчатку, поздоровался за руку и милостиво произнес:

— Граф, я рад буду видеть вас вечером в Царском Селе. Алексей часто вспоминает вас и даже упражняется в гимнастике по вашей системе. Алексею ваш приезд доставит особую радость.

Соколов отвечал:

— Ваше величество, я сделаю все необходимое, чтобы нынче быть на приеме в Царском. Для меня это большая честь. Только по некоторым делам я могу опоздать на вечерний поезд. Но я доберусь на санях.

Государь внимательно и, как показалось Соколову, с тревогой взглянул в его глаза:

— Граф, будьте осмотрительны! Хотя наши егеря позавчера устроили отстрел волков, однако в окрестностях столицы хищников осталось довольно много. Скажите мой поклон вашему папа, а вам — удачи!

И вновь государь милостиво изволил пожать руку Соколову.

Золотой шпиль Адмиралтейства был облит ярким, не замутненным облаками солнцем и виден на многие версты. Величественные окна великокняжеских дворцов отражали солнечные блики. Стремительные саночки неслись по заснеженным проспектам и набережным. Цокающие удары конских копыт будили на широких улицах чуткое эхо. Красавцы кирасиры — «синие» и «желтые», лихо подкручивая усы, на верховых прогулках искали людных мест, обмениваясь страстными взглядами с дамами в пышных мехах и под вуалями. Перед богатыми ювелирными магазинами Картье, Фаберже и Маршака стояли роскошные выезды с лакеями в ярких ливреях на запятках. Богатая и могущественная империя!

Ровно в полдень недалеко от здания Адмиралтейства, заложенного Петром в 1704 году, произошло два неприметных на первый взгляд события.

Первое: какой-то мужчина с простонародным лицом на мгновение соприкоснулся с господином столь же бесцветного вида. Только очень наблюдательный глаз мог заметить, что эти двое, почти не останавливаясь, в уличной сутолоке оживленного пешеходного места обменялись черной кожи баулами, в которых обычно доктора носят свой инструментарий. Баулы были совершенно одинаковыми.

Второе: когда простонародный мужчина с круглым лицом и мясистыми чертами лица направился к своим саночкам, стоявшим неподалеку, вдруг подкатила повозка. Из нее выскочила невысокого роста, очень стройная, с красивым лицом и в хороших мехах дама. Но сделала она это столь неудачно, что, видимо, подвернула себе ногу.

Во всяком случае, почти под носом у мужчины она громко охнула и даже присела.

Мужчине, который рад был бы проскочить мимо, теперь ничего не оставалось, как протянуть руку, свободную от баула, и любезным тоном произнести:

— Что с вами, сударыня?

— Ах, оступилась! Но кажется, ничего страшного! Большое, сударь, вам спасибо. Мне целые ноги нужны…

Человек, откровенно заинтересовавшись дамой, резонно заметил:

— Целые ноги нужны каждому!

Дама отвечала:

— Согласна с вами, сударь! — и добавила с застенчивой непосредственностью: — Но все же мне они нужны особенно — я ведь артистка цирка. У меня каждый день представления. Жаль, что вы не посещаете цирк, иначе вы, сударь, меня знали бы в лицо…

— Совсем напротив, сударыня! — Мужчина был явно заинтересован. — Не могу выразить, как цирк страстно обожаю. Всегда бываю на представлениях.

Дама откинула вуаль.

Мужчина впился взглядом в красивое лицо дамы. Он воскликнул:

— Конечно, ваше лицо мне весьма знакомо…

Дама улыбнулась:

— Еще бы! Вы проходили по Симеоновской площади? И видели там громадную афишу, которая висит на цирке Чинизелли: «Виолетта Дриго — смертельный номер под куполом цирка!»? И мое лицо в три аршина? Рядом с дрессированными львами.

Мужчина взволнованно заговорил:

— Конечно, я вчера вами любовался! Как вы ловко в колесе крутились! А потом на пальчиках ножек висели — ужас, да и только!

Виолетта кокетливо опустила глаза:

— Это правда, вам понравилось?

— Очень!

— Так приходите нынче же.

Мужчина, все более распаляясь, страстно произнес:

— Я куплю для вас, Виолетта, дорогой букет черных роз — за пять, нет, за десять рублей и возьму кресло в первом ряду.

Виолетта ласковым движением провела рукой по кисти мужчины и с застенчивой улыбкой произнесла:

— Мы сделаем гораздо лучше. — Спохватилась: — Простите, я не знаю, как вас зовут?

— Зовите просто Виктором.

— Виктор, представление начинается в восемь, а вы ждите меня на улице возле служебного входа в семь часов. Можете принести с собой шампанское. У меня есть укромный уголок под самым куполом цирка. Нас там никто не найдет! И никто туда, кроме нас, не заберется. — Виолетта посмотрела на мужчину томным взглядом. — Я очень буду ждать вечера, в ваших глазах есть какая-то дьявольская сила. Она неудержимо тянет, Виктор…

Мужчина приосанился:

— Приятно слышать, только мне об том, об силе взгляда, говорили и прежде.

— До вечера! — Она игриво помахала узкой ладошкой. И, чуть прихрамывая, прошла в здание Адмиралтейства.

Мужчина, вцепившись в ручку саквояжа, уселся в сани, и те понесли его по набережной.

Спустя два часа граф Соколов и Виолетта через служебный подъезд вошли в цирк Чинизелли.

В нос ударила сложная смесь запахов — конского пота и хищников. Где-то за стеной, совсем поблизости, раздалось нарастающее сердитое рычание.

— Это дрессированные львы, — сказала Виолетта. — Впрочем, это одно название — дрессированные. Они совершенно дикие и неуправляемые. Только чуду можно приписать, что эти кровожадные чудовища еще не съели своего укротителя фон Бока. — Махнула рукой. — Это имя афишное, а так его зовут Фока Иванович Боков, костромской он. Добрейший человек, но трезвый в клетку не входит. Кроме него, львы никого и близко к клетке не подпускают. У Фоки Ивановича очень жена нравная, все пилит его. Так он иногда приходит на ночь в клетку, спит вместе со львами. — И она звонко засмеялась.

Они миновали какой-то переход.

Виолетта по-хозяйски отодвинула занавес — на манеже стояла подкидная доска, свешивались одинарные и двойные лонжи. Группа людей что-то обсуждала.

Артистка пояснила:

— Это партерные акробаты, а в центре манежа — невысокий, плотный в плечах знаменитый Вячеслав Казимирович Черниевский. Куражный, ловкий — таких не сыскать, это мой учитель.

Она повела Соколова дальше.

Поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору, остановились у закрытых на английский замок металлических дверей.

Виолетта из сумочки вынула связку ключей, открыла замок, распахнула дверь:

— Милости прошу, Аполлинарий Николаевич, — по этой витой металлической лестнице одиннадцать саженей вверх!

Актриса шла перед сыщиком, и тот невольно восхитился:

— Какая вы, сударыня, стройная! И сколько изумительной грации…

Виолетта засмеялась, ничего не ответила.

Шаги издавали гулкие звуки. Лестница казалась бесконечной.

Наконец она уперлась в металлическую дверь. На стене кто-то нацарапал: «73 ступени». Виолетта вновь повернула ключом замок и распахнула дверь:

— Милости прошу! Вы, Аполлинарий Николаевич, там, где никогда не бывает посторонних.

Пол состоял из сквозной металлической решетки. Вверх уходили легкие, но прочные опоры. Под круглой крышей шел металлический замкнутый балкон, кое-где висели лампы для подсветки. В самом центре зиял небольшой квадратный люк. Толстая деревянная крышка была открыта.

Соколов заглянул в люк, увидал где-то далеко-далеко мелкие фигурки репетирующих акробатов. Невольно похолодело под сердцем: такой страшной показалась высота.

— К этому быстро привыкаешь, — успокоила Виолетта. — В нашем деле главное — не бояться высоты.

Соколов пошутил:

— Если на прочном месте стоишь — бессмысленно, если уже падаешь — бояться поздно.

Гулкое эхо гуляло под сводом.

Виолетта пояснила:

— Отсюда, из люка, я спускаюсь на лонже. Там меня на небольшой платформе дожидается мой снаряд — металлический обруч. Я выполняю несколько упражнений и демонстративно на глазах публики снимаю лонжевый пояс. И затем самые сложные трюки работаю под куполом без страховки. Я не люблю лонжи, они развращают…

Соколов удивился:

— Без страховки? Но ведь это — самоубийство!

— Но только поэтому на меня приходят зрители. Мечтают: «Может, сегодня сорвется?» Все эти перевороты, махи, стойки для меня не сложны. Главное — вис головою вниз, когда за обруч держишься только кончиками пальцев ног. Или пятками. И все это — в махе, раскачиваясь.

Соколов удивился:

— Пятками?

— Да, я этот трюк тоже исполняю. — Доверительно произнесла: — Но тут есть некоторый секрет. И конечно, ни на мгновение нельзя потерять самообладания.

— А если сведет ногу?

Виолетта развела руками:

— Все это лишь кажется сложным. На самом деле надо лишь забыть, что ты без страховки. — Улыбнулась. — Зато мой портрет на афишах. Раньше, когда была девчонкой, выступала в группе Черниевского. Там исполняла трюк «Близняшки».

— Что за трюк?

— Очень простой, но эффектный! Подбирали девицу-акробатку, внешне схожую со мной, — платье, косички и прочее. Дублерша делала несколько трюков. Затем на манеж выносили сундук. Туда на глазах публики прятали девицу и закрывали сундук на замок. Сундук был с двойным дном. Сундук открывали — он уже пуст. А через мгновение под барабанную дробь я показывалась под самым куполом — спускалась на лонже. Успех поразительный!

Соколов не удержался, поцеловал ее пухлый ротик.

Потом они уселись рядом на какой-то толстой балке и что-то деловито обсуждали.

Виолетта спросила:

— Вы поняли, как крепить лонжевой пояс?

— Разумеется, понял. Но в конце концов, в нашем случае это умение и не очень важно.

— Пояс будет лежать возле люка.

— Прекрасно!

— Не уроните его на манеж.

Сыщик засмеялся:

— Пояс или…

Артистка преданно посмотрела в глаза сыщика:

— Ради вас я готова на все!

Соколов поправил:

— Ради святой справедливости! — Полюбопытствовал: — А кроме той лестницы, которой мы поднялись, отсюда есть другой выход?

— Только пожарная, она идет по наружной стене. Вот взгляните, в двух аршинах от этого окна проходит. Видите? Но до нее добраться трудно, можно сорваться вниз. Тем более что лестница изрядно источена ржавчиной, а сейчас еще и обледенела.

Соколов выглянул в небольшое оконце, оценивающе прикинул расстояние, подумал: «Нужда заставит, прыгнешь с ловкостью обезьяны».

Они направились к выходу.

Виолетта, закрывая за собой металлическую дверь, заметила:

— Своих сюда, под купол, тоже не пускаем.

— Почему? — удивился Соколов.

— Здесь есть механизмы, от состояния которых зависит жизнь артиста. Скажем, от той же лонжи. А в артистическом мире, увы, хватает и зависти, и злобы. И чем талантливей артист, тем больше того и другого.

Вечером цирк был переполнен. Все места забиты до отказа. Некоторые, неизвестным образом пробравшиеся на представление, сидели даже в проходах на ступенях.

Программа вызывала небывалый интерес.

Выступали дрессированные зайцы, ловко долбившие лапами по барабанам, и полуголые жонглеры, подбрасывавшие вверх горящие факелы и с непостижимой ловкостью ловившие их, и глотатель огня в золотой чалме, и глупый рыжий, откалывавший забавные штучки. Затем партерные акробаты Вячеслава Черниевского стали крутить отчаянные сальто-мортале и пируэты.

Публика восторженно неистовствовала. Бешено аплодировали изящно одетые дамы, господа в моноклях, люди пролетарского вида, матросы, офицеры, гимназисты и студенты — цирк без различия возраста и положения в обществе любят все.

Но ждали главного: воздушную акробатку Виолетту Дриго.

И вот из-за кулис появился рослый, с обильным чревом под черным смокингом, знаменитый на всю Россию шпрехшталмейстер Иван Самойлов. Грозно прорычал:

— Гвоздь нашей прогр-рам-мы — смертельные трюки под куполом цирка! Кор-ролева воздуха, всемирная знаменитость, невер-роятная… — долгая пауза, а дальше словно выстрел из пушки: — Виолетта Лр-риго-о-о!

Зал взорвался овацией.

Соколов сидел среди самого простого народа, бедных студентов и гимназистов — на верхнем ярусе галерки, куда билеты стоили гривенник.

Виолетта и впрямь поражала удивительной гибкостью, смелыми переворотами.

Оркестр вдруг замолк.

В глубокой тишине раздалась тревожная барабанная дробь, словно кого-то вели на казнь. Луч прожектора — недавнее изобретение — уперся в хрупкую девичью фигурку, вознесшуюся выше всех, под самый купол.

Виолетта стояла на большом металлическом обруче. Она уже не держалась за него. С пугающей медлительностью артистка стала наклоняться вперед. Малейшая ошибка — и хрупкое тело сорвется с громадной высоты.

Зал уже не дышал.

Замолкла и барабанная дробь.

Соколову показалось, что у него остановилось сердце.

Виолетта, не сгибая ног в коленях, сделала наклон вперед, ухватилась за обруч. И в этом согнутом положении стала падать. Публика в ужасе ахнула. Но в тот момент, когда уже казалось, что артистка полетела вниз, она повисла вниз головой, зацепившись за обруч пальцами ног. И сначала осторожно, но потом все более широко и уверенно стала раскачиваться.

Зал онемел, зал благоговейно замер, страшась за артистку и одновременно восхищаясь ею.

Потом она медленно подняла туловище, спасительно крепко ухватилась за обруч, сделала непринужденный переворот.

Вячеслав Черниевский, держась за свободный конец лонжи, спускал обруч с артисткой.

И вот Виолетта Дриго, счастливо улыбаясь, стояла уже на манеже, поклонами благодаря за громовые, небывалые аплодисменты.

К ее ногам летели цветы с вложенными в них визитными карточками и записками — признаниями в любви, с просьбами и мольбой о свидании.

Сквозь восторженный шум едва прорвался бас шпрехшталмейстера:

— Антракт!

Во время перерыва дамы и господа пили в буфете шампанское и закусывали орешками. Те, кто попроще, вытягивали из кружек янтарное холодное пиво, женщины и подростки грызли орешки, ели конфеты и мороженое.

И все громко обсуждали замечательное представление.

Но близился и другой потрясающий номер — выступление укротителя с кровожадными львами, одно рычание которых заставляет останавливаться в жилах кровь.

И еще никто не ведал, что в тот вечер их ждало совершенно невероятное, небывалое зрелище, которое они будут помнить до конца жизни.

Прозвенел третий звонок.

В середине манежа стояла высокая металлическая клетка без крыши.

Шпрехшталмейстер объявил:

— Бесстрашный укротитель, знаменитый фон Бок со своими дикими питомцами — львами.

И тут же послышалось леденящее душу рычание. По узкому загону, шедшему из-за кулис к клетке, неслись три льва. За ними, одетый форейтором — в облегающем костюме, каскетке и в высоких кожаных сапогах, — хлопая бичом, выскочил высокий нескладный человек.

Львы были громадными, нечесаными и действительно очень злыми. Едва успев очутиться на манеже, они затеяли между собой свару, пуская в ход тяжелые лапы и острые клыки.

Свившись в единый клубок, злобно рыча, они покатились по опилкам и с маху ударились в край клетки. Клетка пошатнулась. Казалось, она вот-вот опрокинется и львы вырвутся на свободу, бросятся на зрителей, терзая их в клочья.

Но клетка не упала. Фон Бок стрелял из пистолета, хлестал по воздуху бичом, который издавал звук, могущий по громкости соперничать с пушечным. Львы прекратили драку, вальяжной походкой разошлись по своим тумбам.

Представление кровожадных зверей началось.

Зрители вновь затаили дыхание.

А в это время под самой крышей цирка творилось нечто невообразимое.

План Соколова, как всегда, был гениально прост.

Главное, надо было заманить убийцу под крышу цирка. Чары Виолетты оказались неотразимыми. Как глупый карась попадает на наживку, так Калугин легко попался на приманку — на женские чары.

Впрочем, не он первый…

Калугин с нетерпением ожидал возвращения вожделенной Виолетты, жаждал близости с ней. Рядом на балку он постелил припасенную салфетку, на которой стояли бутылка шампанского, два бокала, лежали фрукты и коробочка конфет.

Он то и дело поглядывал в люк, и в его болезненном воображении рождались кровавые мечты: «Хорошо бы акробатку после этого сбросить вниз на арену! Как орать поди будет, когда полетит вниз… А самому быстро смыться. О, бабье отродье! Как я их всех ненавижу! Влюбилась в меня словно кошка. Сейчас прибежит ко мне, мокрый карман. Только вот куда ее положить, а? Кругом одни железные решетки».

Скрипнула входная дверь.

Калугин в нетерпении вскочил навстречу.

Но вместо завлекательной акробатки вошел какой-то громадный мужчина в меховой шубе. Он по-хозяйски сбросил шубу прямо на решетку, остался в полковничьей шинели и отыскал взглядом Калугина. Теперь мужчина прямиком двинулся на Калугина.

Тот сжался, страх сковал злодея.

Мужчина подошел ближе и вдруг уцепился громадными ручищами, словно клещами, за грудки Калугина. Сквозь стиснутые зубы с некоторой печалью проговорил:

— Ну вот, сукин сын, твоя последняя минута пришла. Нельзя безнаказанно творить зло. Тебя так швырнуть в люк? Или спустить на лонжах?

Кадык на жилистой шее Калугина забегал вверх-вниз. Он прохрипел:

— Простите, я вам много денег дам — пять тысяч! Сейчас, господин Соколов, дам. Вот, при мне, видите… Никто не узнает. А я… я исчезну… навсегда. Уплыву в Америку.

Произнося эту тираду, Калугин медленно наклонялся вниз. В шерстяном носке у него был узкий, остро отточенный нож. Калугин выхватил его, замахнулся снизу.

Соколов перехватил руку и сжал ее с такой силой, что злодей испустил громкий стон и выронил нож. Нож стукнулся о решетку и провалился в ячейку — на нижний ярус.

Сыщик рассмеялся и уже миролюбиво, почти ласково произнес:

— Ну, нацепляй пояс! Вот так, сюда ремень просовывай. Что так рученьки дрожат? Когда секреты врагам таскал, не дрожали? Когда душил Трещалину и Аглаю Фонареву, когда сыпал яд ее отцу, а меня замуровывал в склепе, тогда ты был храбрым и безжалостным? Ну, теперь покажи свою прыть, повесели честную публику.

Соколов взял конец лонжи в руку и вдруг ловким ударом ноги сделал подсечку Калугину. Тот повалился на люк. Соколов толкнул, и Калугин со страшным криком провалился вниз.

Публика, как по команде, задрала головы.

Сыщик, однако, удержал лонжу, и злодей повис под самым куполом, медленно вращаясь, размахивая руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

Публика засмеялась, захлопала. Все решили, что это штучки клоуна.

Калугин орал, захлебываясь собственным криком:

— Помогите, страшно! Убивают! А-а!..

Зал умирал со смеху, глядя на этого забавного человечка, болтавшегося на лонже, махавшего руками и отчаянно визжавшего. И вдруг сверху на арену и публику посыпались, кружась в воздухе, крупные купюры. Деньги сыпались из одежды человечка, который был набит ими, словно банковский мешок.

Публика бросилась собирать деньги, в нескольких местах началась свалка.

Между тем человечек неотвратимо опускался точно в середину клетки. И чем ближе был человечек к манежу, тем громче и безудержней хохотала публика.

Лонжа, управляемая из купольного люка, уже поравнялась с верхним краем клетки.

Львы прекратили выступление. Они сошлись мордами к середине, глядели вверх и аппетитно облизывались, с понятным нетерпением ожидая вкусный корм.

Укротитель стоял разинув рот. Фон Бок, казалось, знал все трюки. Этот забавный и свежий трюк был для него новостью. Он даже азартно потер руки:

— Ловко, собаки, придумали! Зрители как восхищаются, всем понравилось… Надо каждый раз повторять!

Публика уже давно повскакала с мест и надрывалась от смеха.

И лишь проницательный шпрехшталмейстер Иван Самойлов, до того недоумевавший, первым пришел в себя и понял: что-то неладно! Он крикнул рабочим сцены:

— Бегите наверх! Кто там развлекается? В полицию его тащите! — Крикнул фон Боку: — Гони с манежа зверей! Ну!

Но было поздно. Лонжа резко пошла вниз. Шпион, убийца и насильник Калугин оказался в клетке.

Озадаченные львы несколько секунд с любопытством глядели на вращающийся и махающий руками аппетитный кусок мяса.

Потом один из львов тяжело прыгнул. Он словно играючи ударил жертву лапой, опрокинул на опилки. И враз львы набросились на вопившего Калугина, начали рвать его на куски.

Только теперь публика догадалась, что это вовсе не клоунский трюк, и все присутствовавшие стали свидетелями страшного зрелища.

Фон Бок с безрассудной отважностью хотел было отнять нежданную добычу, но львы так злобно ощерились, зарычали, что укротитель благоразумно ретировался.

Началось кровавое пиршество. Опилки на манеже багрово окрасились.

Вскоре львы с мордами, перемазанными кровью, сытые и довольные, помахивая из стороны в сторону хвостами, бросили все, что осталось от Калугина, — обглоданные кости и особого рода жилетку, содранную с жертвы. Именно ее убийца и шпион набивал купюрами. Эту жилетку Калугин не снимал с себя, даже ложась спать.

В зале началась паника. Некоторые слабонервные бросились к дверям, другие истерично всхлипывали.

А по металлической лестнице в семьдесят три ступени гулко стучали ноги. Наверх неслись рабочие и полицейские, вооруженные баграми и револьверами.

Они жаждали схватить виновника происшествия.

Не буду волновать читателя теми опасностями, которым подвергся наш граф, спешно покидая цирк по пожарной лестнице. Скажу лишь, что у гения сыска сорвалась с подоконника нога. Только необычайным чудом и милостью Всевышнего можно объяснить, что Соколову все же удалось зацепиться за пожарную лестницу.

Но тут ржавая ступенька рассыпалась под его могучим телом. Соколов в последнее мгновение все же удержался.

В довершение неприятностей сыщик едва оказался на лестнице, как вспомнил: он где-то забыл перчатки. Руки примерзали к ступенькам и вскоре вовсе потеряли чувствительность. Однако гений сыска справился и с этим. Он прыгнул на мягкий снег в глубине двора и заспешил на улицу.

Сразу же попался извозчик, одетый в широкий тулуп и подпоясанный толстым красным кушаком. Легкие саночки с удобным задком бойко тянули две невысокие лошадки. Коренной была крепкая крутозадая, каурой масти. Сбоку от оглобель шла в помощь пристяжная, столь же сытая и, судя по всему, старательная, как и коренная.

— Куда, барин, прикажете? — угодливо спросил извозчик.

— В Царское Село!

Извозчик отчаянно замахал руками:

— Помилуйте, ваше благородие! Я жить хочу, а там нынче никакого проезда и днем нет, а ночью смерть лютая, неминучая.

— Что такое?

— Голодные волки, ваше благородие! Стадами прямо бегают. Друг дружку, сказывают, грызут. Зима снежная, суровая, вот у них животы и подвело. Так что слезайте, не поеду.

Соколов спокойно сказал:

— Не поедешь, выкину тебя из саней и сам буду править. Дорогу знаю.

— А полиция для чего? Буду жалиться!

— Я сам полиция. Так что, возилка хренов, ты сейчас с ветерком поедешь, понесешься, помчишься, взовьешься. Мне обязательно надо нынче же быть у государя. Я подарю тебе двести рублей. Уразумел, корыстолюбец?

Извозчик отчаянно махнул рукой:

— Эх, где наша не пропадала! А левольвер, к примеру, коли вы полицейский, у вас при себе? Хоть пуганете…

— Чего робеешь, кобылий командир? Ведь ты меня везешь. Только погоняй! На мои деньги таких животных несколько штук купишь.

Извозчик рассмеялся:

— Куплю, коли живым доеду! Только позвольте храбрости набраться, возле этого трактира остановку сделать?

Вскоре извозчик вернулся, оглаживая бороду и ладонью утирая уста.

— После стакашка русского человека не то что волки — тигры кровожадные не испужают.

— Хватит болтать, погоняй!

Извозчик перекрестился:

— Эх, пошли! Спаси и сохрани, Мать Царица Небесная! Долгая дума — лишняя скорбь. Двадцать две версты — не десять тысяч на Сахалин. Уговор дороже капитала! — и затянул: — «Бывали дни веселыя, гуляли мы…»

Трактир на него подействовал явно благотворно.

Соколов пулей несся по вечернему Петербургу. Миновал дровяные склады, позади остался последний городской трактир, последние окраинные хибарки.

Лошади вынесли в чистое поле.

Луна обливала мертвенным, фосфорическим светом змеей извивавшуюся дорогу, наст, переливавшийся миллионами изумрудинок. Слева в версте темнел лес.

Извозчик, впавший в кураж, немилосердно стегал лошадей.

Пара летела по накатанной дороге как безумная. Луга бешено тряслась над коренной, пристяжная высоко вскидывала зад, метала вверх из-под серебряных копыт ошметки снега.

Соколов, укутавшись в медвежью шубу, откинулся на спинку саней и наслаждался быстрой ездой.

Сани метались по неглубокой колее, подпрыгивали на ухабах, звучно шлепались на снег, зыбко дрожали. Пристяжная чуть не сбилась с дороги, сорвалась с торного пути, ухнула в глубокий снег, но быстро выправилась, выбралась, часто перебирая ногами, снова натянула постромки.

Соколов вовсе забыл про все опасности, про волков и разбойников. Ему был сладостно-приятен тугой ветер, бивший в лицо, ощущение слитности со всей природой, со всем чудным Божьим миром. Он подумал: «Как жаль, что придет день и вся эта неизреченная прелесть навсегда сокроется от меня. Но благодарю Создателя, что он дал мне счастье видеть этот изумительный, загадочный мир».

Сани влетели в густую тень, падавшую от стоявшего вдоль дороги хвойного леса. Все спешило, неслось навстречу и в то же время словно застыло в беге.

Взбираясь на пригорок, лошади чуть сбавили ход, пошли в гору спокойней, ровней. Дорога выпрямилась, и впереди светлела прогалина.

Вдруг извозчик обернулся и страшным, упавшим голосом сказал, указывая кнутовищем вперед:

— Ва-ше бла-го-родие! Волки…

Соколов приподнялся. Впереди, в саженях тридцати, и впрямь стояли темно-серые пятна на лунном снегу — волки, шесть или семь — молодая стая. Глаза их прозрачно и страшно светились то изумрудным, то рубиновым огнем.

Лошади захрипели, забили копытами, их начало заносить вбок.

— Что делать?! — заорал извозчик, с которого моментально слетел хмель.

Соколов лениво отвечал:

— Вежливо пожелать приятного аппетита! Да гони же, остолоп!

Волки тем временем дружно, словно по команде, поднялись, вышли на дорогу и направились навстречу седокам.

— Хлещи! — снова сказал Соколов и, вставив два пальца в рот, оглушительно свистнул.

Лошади рванули, едва не вывалив седоков на снег, и теперь уже понесли диким галопом прямо на волков.

Волки кинулись в разные стороны, но один не успел выскочить. Лошади затоптали его, испустившего высокий, почти человеческий звук, а сани, налетев на тушу одним полозом, переехали ее, вдавив в снег.

Извозчик уже бил по лошадиным спинам со всей силой. Он изрыгал ругательства на лошадей, волков, на самого себя, опрометчиво польстившегося на большие деньги.

Волки теперь бежали с обеих сторон.

Соколов выхватил мощный полицейский «дрейзе».

Если волки вначале несколько отставали, то теперь с каждым мгновением широкими скачками приближались к саням. Когда один из них — молодой, поджарый, с втянутым животом и широкими лапами — поравнялся с Соколовым, он понесся рядом по дороге, готовясь прыгнуть в сани.

Сыщик грохнул выстрелом и еще раз. Сани так отчаянно болтало из стороны в сторону, что обе пули лишь слегка зацепили зверя. Только третьей пулей сыщик поразил зверя смертельно — в голову.

В это время другой волк прыгнул на пристяжную. Рискуя промахнуться, сыщик нажал на спуск. Пуля попала в шею, но волка это не остановило, он вцепился клыками в лошадиный круп. Лошадь дико заржала, встала на дыбы, но коренная продолжала тащить и ее, и сани. Улучив мгновение, когда задок саней, подпрыгнув, завис в воздухе, Соколов второй пулей уложил зверя.

Патроны кончились.

И в этот момент слева одновременно прыгнули два зверя — один на извозчика, другой на сыщика.

Соколов ощутил на своем лице смрадное дыхание, словно запах шел из силосной перестоявшей ямы, увидал возле своей шеи красную разинутую пасть.

Странное дело, но богатырь ничего не испытал, кроме некоторого любопытства: сумеет ли он быстро справиться с хищником? На лице не дрогнул ни единый мускул.

Соколов схватил волка за разинутую пасть и, как это проделал однажды на этой дороге в молодые годы, с неимоверным усилием стал разрывать челюсти.

Волк лапами упирался в грудь, хрипел, пытаясь сомкнуть челюсти или хотя бы вырваться.

Но богатырь преодолел это неистовое сопротивление и так вывернул челюсти зверю, что разодрал волчью пасть. Волк захрипел, издал жалобный звук, похожий на кошачье мяуканье, а потом забился в судорогах, свалился под ноги сыщика.

Соколов хотел было сбросить зверя, потом передумал: «Трофей!»

Извозчику пришлось хуже. Волк вцепился в него клыками и уже подбирался к горлу. Соколов схватил зверя за поджатый хвост и стал сгибать его у основания. Волк взвыл от боли. Соколов переломил хвост у основания позвоночника. Затем он над головой раскрутил зверя за хвост и, словно камень пращой, запустил им в небо.

Оставшиеся волки еще некоторое время сопровождали сани, но враждебных действий проявлять не смели — трусили.

Вскоре они и вовсе отстали. Видимо, вернулись, чтобы сожрать своих павших сородичей.

У извозчика была прокушена в предплечье левая рука, откуда бежала кровь, ободрана щека.

Но довольный тем, что остался жить, извозчик вдруг засмеялся, закрутил головой:

— Надоть же, волков замяли, ишь ты! Расскажи кому — не поверят…

Соколов наклонился вперед, развязал на извозчике кушак. Прямо поверх тулупа перехватил руку кушаком, туго перетянул.

— Вот так-то! Теперь будешь жить до ста лет. Потери крови всегда стоит страшиться! — сказал сыщик. — От ее потери умирают чаще, чем от самих ран.

— Главное, что лошадки целы! — возбужденно говорил извозчик. — Рука что, плевое дело! Рука заживет… Главное — лошадки. А тут, у пристяжной сбоку, волк не глубоко прокусил — заживет, — и, обращаясь уже к лошадям, с нежностью: — Вы, дурочки, не серчайте, хлестать вас надо было — без этого никак нельзя. Зато все целы, да еще, дай бог здоровья барину, деньжата получим, подкуплю животную вам в помощь. На троечке кататься станем.

Соколов достал фуляровый платок и перевязал себе левую кисть, обрезанную о волчьи клыки. Сказал:

— Не хвались отъездом — хвались приездом! Нам еще лесом катить, да и в поле серых можно встретить. Погоняй, не стесняйся.

— И то! — легко согласился извозчик. Он теперь уже с опаской поглядывал на темневший впереди лес — не поджидают ли там хищники?

Но Бог в тот день решил помиловать гения сыска.

Вскоре сани, миновав ворота, пересекли громадную площадь перед Большим дворцом и подкатили к парадному подъезду. Тут, украшенная блестящими игрушками и электрической иллюминацией, красовалась громадная ель.

Дежурный — лейб-гвардии Преображенского полка фельдфебель Щеголь, могучий ветеран с окладистой бородой, служивший в армии с 1872 года, подскочил к Соколову.

Тот сбросил ему на руки медвежью шубу и остался в шинели.

— Здравия желаю, ваше сиятельство! С праздником замечательным позвольте поздравить вас — со славой российского оружия в битве под Лейпцигом.

— И тебя, Николай Григорьевич, тоже!

Щеголь продолжил уже вполне домашним тоном, как старому другу царской семьи:

— Обедня в церкви Большого дворца уже отошла. Государь с августейшей фамилией стоял не как всегда на хорах, а внизу. Их высочество наследник цесаревич Алексей Николаевич уже два раза посылали спросить, не приехал ли граф Соколов? Спать не желают идти, так жаждут вас видеть. Государыня его увещевают… Уж и не верили, что вас узрим. Коли на поезде вас не было, то как проехать?

— На лошадках! — засмеялся Соколов.

— Отчаянная затея! Нынче даже днем при самой острой необходимости и то лишь с большой охраной ездят. А вы — в одиночку…

Соколов кивнул на извозчика:

— А вот мой боевой соратник. Тебя как зовут, соратник?

Извозчик заробел важного бородатого фельдфебеля, дворцового великолепия, офицеров и дам, видневшихся в ярко освещенные окна, стоявшей на крыльце охраны. Он промямлил:

— Егором…

— Егор, вот тебе обещанные деньги, а сверху еще «катюшу» — за переживания и прокушенную руку. — Повернулся к Щеголю: — Николай Григорьевич, прикажи, чтобы героя перевязал доктор, накормили и спать до утра устроили.

Щеголь усмехнулся в заиндевелую бороду:

— И чарку нальем с верхом! Праздник веселый. А вы, Аполлинарий Николаевич, самый раз прибыли — танцы в разгаре, к столу еще не приглашали…

Соколов легко взбежал по красному сукну подъезда, сбросил медвежью шубу и шинель. Он остался в полковничьем мундире, так шедшем к нему. Вдруг он увидал невысокого, круглого человека с добрым лицом. Это был лейб-медик Боткин.

— На ловца и зверь бежит, — рассмеялся Соколов.

— Я услыхал, что прибыл граф Соколов, на которого напали волки, и поспешил перевязывать и госпитализировать опасно больного, а вижу, как всегда, бодрого и вполне здорового богатыря.

Соколов искренне удивился:

— Невероятно! Евгений Сергеевич, кто вам мог сказать про волков? Я прибыл, можно сказать, прямо из леса. И никто про мою битву с хищниками не знает.

— Нет, знают все, даже государь.

— Тогда, верно, сами волки передали это сообщение по телеграфу.

— Вероятно! Но все же моя помощь нужна — ваша рука на перевязи, видна кровь. Прошу, граф, пройдемте в мой кабинет. Это рядом.

Боткин повел Соколова длинным, плохо освещенным переходом. Вскоре они оказались в медицинском кабинете. Боткин оглядел рану, обрадовал:

— К счастью, сухожилия не задеты! Еще миллиметр-другой, и правая кисть ваша, Аполлинарий Николаевич, не действовала бы. А так идите на танцы, дня через два-три кисть будет здоровей, чем прежде. Только сейчас наложу повязку.

Освещенные залы Большого дворца блистали самыми очаровательными красавицами, крупными бриллиантами и золотом эполет. На хорах гремел оркестр под управлением знаменитого Авранека.

Танцы, голубые и белые бальные платья, роскошные мундиры с лентами и звездами, цветы, радостное возбуждение, счастливые лица, шампанское на подносах — после пережитой смертельной опасности это казалось диковинной сказкой.

Едва Соколов вошел в зал, среди равномерного гула голосов, шагов, приветствий он явственно ощутил на себе многочисленные любопытные взгляды и услыхал собственное имя, неоднократно повторенное: «Соколов, Соколов…»

Дамы млели уже от одного взгляда на героя-красавца, словно источавшего радостную энергию и необыкновенную физическую мощь. Каждая из дам отдала бы все за радость быть приглашенной на танец.

Соколов всегда соблюдал правило: едва войдя в зал, сразу же танцевать.

Оркестр заиграл вальс Штрауса «Дунайские волны», столь популярный в том сезоне.

Опытным взглядом граф выхватил из толпы стройную девушку лет шестнадцати.

Она стояла, опираясь на колонну, опустив тонкие руки, с мерно подымающейся, еще не полностью оформившейся грудью. На девочке было розовое платье, а на в меру оголенных плечах висела скромная нитка жемчуга.

Рядом в кресле сидела ее мать, княгиня Степанова-Белозерская.

Девушка с робостью глядела перед собой блестящими глазами-смородинками. Весь ее облик говорил: «Вот я первый раз приехала на бал. И попала словно в темный лес — одинокая, никому не нужная. Верно, я так и простою весь вечер у стены и никто не обратит на меня внимания. Никто не подойдет ко мне, и никто не узнает, как я ловко танцую. Господи, как я несчастна!»

Соколов подлетел к старой княгине, поклонился ей.

Та, покраснев от удовольствия, указала на девочку:

— Граф, разрешите вас познакомить с моею дочерью, Ольгой Викторовной…

— Очень польщен, сударыня! Если вы позволите, я приглашу Ольгу Викторовну…

Оркестр заиграл ритурнель. Соколов поклонился девушке:

— Позволите, сударыня, пригласить вас на тур вальса?

И хотя смутившаяся от радости девочка не успела ответить, граф протянул руку в белой перчатке, которую с трудом натянул на бинт, подхватил Ольгу за талию, закружил в вихре вальса.

Прелестное лицо девочки стало еще красивей и осветилось счастливой, благодарной улыбкой.

Потом танцевали кадриль и, уж совсем забывая о строгом этикете, третий танец подряд — падекатр.

Как толстовский князь Андрей, Соколов был лучшим танцором своего времени. И Ольга танцевала превосходно. Весь громадный зал словно замер, наблюдая эту прекрасную пару. И когда замолк последний аккорд, небывалое дело — все им аплодировали.

Ольга, сияя восторгом счастья, посмотрела на графа и вдруг с непосредственностью взрослого ребенка призналась:

— А я сегодня из-за вас плакала…

— Чем я вас обидел? — удивился граф.

— Все говорили, что вы… что вы погибли! Что волки напали…

Соколов повел Ольгу на ее место, наклонился и притворно строгим голосом произнес:

— Обещайте, что другой раз вы не поверите такой выдумке?

— Обещаю! — с охотой произнесла Ольга.

Соколов наклонился к уху девушки и внушительно произнес:

— Я открою вам, Ольга Викторовна, большую тайну. Аполлинарий Соколов никогда не погибнет, ни-ког-да! — сказал он внушительно и с расстановкой. — Так что не верьте наветам…

Глаза девушки сияли любовью. Она прошептала:

— Я верю только вам, Аполлинарий Николаевич!

Он подозвал лакея, принял с подноса шампанское и протянул бокалы старой княгине и Ольге:

— Выпьем за недавно наступивший новый, 1914 год!

Они еще не подозревали о тех страшных бедах, которые 1914-й несет и всей Европе, и особенно России.

К Соколову приблизился женственный красавец Феликс Юсупов. Он выпил шампанского и по этой причине был необыкновенно развязен. Высоким голосом он обратился к Соколову, заставив на себя оглянуться многих.

— Граф, неужели вам не наскучили танцы? — укоризненно сказал он. — Я давно искал момента, чтобы вручить вам приглашение на свою свадьбу с Ириной, княжной Романовой. Свадьба имеет быть девятого февраля. Посаженый отец, — он хитро, панибратски подмигнул: — сам Ники…

Соколов грозно свел брови:

— Кто?!

Юсупов опомнился, поправился:

— Государь Николай Александрович.

Соколова передернул этот тон, но он сдержал себя, сухо ответил:

— Спасибо за честь, Феликс Феликсович, я постараюсь быть.

Юсупов расшаркался:

— И я, граф, благодарю вас! Я понесу свою жену из церкви до кареты на руках. — Юсупов остановил пробегавшего лакея, осушил сразу два бокала. После этого, смело глядя в лицо Соколова, добавил: — Говорят, граф, что вы свою жену на руках несли до кареты полверсты. Но тогда вы были моложе и сильней…

Произнося эту колкость, нетрезвый Юсупов явно желал задеть графа в присутствии Ольги, которая ему нравилась и которая в свое время не ответила на его ухаживания.

Соколов это понял, и это его рассмешило. Он решил: «Ну да я проучу тебя, юный выскочка!» С улыбкой произнес:

— Я и теперь не совсем еще ослаб. — Повернулся к ламе: — Простите, Ольга Викторовна, я на мгновение отлучусь, — и вдруг, подхватив будущего убийцу Григория Распутина, взметнул его вверх и под общий смех на вытянутой вверх руке понес его через весь зал.

В танцах был небольшой перерыв. Соколов пересек зал по диагонали. Гости смеялись, аплодировали. Дипломаты шушукались:

— Это и есть тот самый знаменитый и ужасный граф Соколов?

Юсупов вначале брыкался, пытался вырваться, но потом смирился перед грозной силой и только просил:

— Прошу, граф, не уроните!

Поставив на ноги жениха возле миловидной, но чересчур миниатюрной красавицы Ирины, Соколов сказал:

— Я опасался, что молодой человек после выпитого шампанского не найдет обратно дороги.

Ирина, подозревая, что жених сделал какую-нибудь грубость, и не желая афронта, с милой простотой отвечала по-французски:

— Аполлинарий Николаевич, вы всем показали, каким должен быть настоящий мужчина. Спасибо!

Впрочем, эти слова она адресовала скорее своему изнеженному жениху, нежели великану Соколову.

Соколов вернулся к Ольге. Галантно сказал:

— Простите, что нечаянно отлучился. Позвольте пригласить вас на следующий танец — шакон.

Ольга протянула изящную узкую кисть в белой лайковой перчатке:

— С радостью.

Граф вновь делал чудеса — это был его любимый танец. Фигуры у него выходили удивительно ловкими, так что многие кончили светскую болтовню и с интересом наблюдали.

Соколов отвел партнершу к матери, хотел раскланяться, но вдруг Ольга, вновь покраснев, с некоторым испугом и восторгом одновременно произнесла:

— А вот и государь к нам приближается…

Государь, заметив Соколова, обрадовался его появлению. Он не стал посылать за ним адъютанта, а самым демократичным образом подошел к нему.

— Дамы простят меня, если на короткое время я лишу их компании графа? — учтиво спросил государь.

Взяв Соколова под локоть, государь отвел его в сторону и негромким, но хорошо слышимым голосом сказал:

— Я очень рад, что вижу, граф, вас. Я не поверил дурному слуху, знал — Соколов жив.

— Спасибо, государь! Тешу себя надеждой, что я еще могу быть полезен великой Российской империи.

Государь легко коснулся руки Соколова и каким-то проникновенным голосом произнес:

— Вы очень, очень нужны, граф, России. И мне лично нужны. — Государь на мгновение замялся, но справился с сомнениями, решительно произнес: — У Алексея частые боли в спине и в животе. Были случаи и внутреннего кровотечения. К тому же еще осенью 1912 года Алексей неудачно потянул в паху ногу, когда мы были в Беловеже, — новое кровоизлияние. Мы перепробовали все средства, всех лучших докторов. Здоровье наследника наблюдают лучшие доктора — лейб-педиатр Раухфус и лейб-медик Острогорский. Профессор Федоров прописал лекарства, наступило некоторое улучшение. Надолго ли? Боткин сказал, что необходимо попробовать физкультурные движения. И сам Алексей верит в их пользу. Составьте для него систему, Аполлинарий Николаевич…

Соколов вдруг увидал в государе не могущественного самодержца, а нежного, любящего отца, исстрадавшегося за любимого сына и с надеждой прибегающего к последней, быть может, надежде.

— Хорошо, государь, я сделаю все, что в моих силах! — заверил Соколов.

И свет надежды словно озарил необыкновенно благородное, красивое лицо государя.

В тот вечер Соколов был необыкновенно весел. Он расточал комплименты дамам, много танцевал, поговорил с французским посланником — старым приятелем отца, общался с друзьями — шефом жандармов Джунковским, председателем императорского «Геркулес-клуба» Гарнич-Гарницким, обнялся с Кошко.

Последнему он признался:

— Аркадий Францевич, я уже давно не ищу приключений, они сами находят меня. Ведь не встреть я случайно тебя на Моховой, скольких испытаний избежал бы!

Кошко вдруг хитро сощурился:

— Мне сейчас полковник Генерального штаба Боде сказал, что на вечернем представлении в цирке Чинизелли какого-то мужчину львы разорвали. Это не твоя ли рука?

Соколов провел, словно малышу, ладонью по голове начальника сыска:

— Нет, это не моя рука, — и внушительно добавил: — Это рука Божья.

В сопровождении двух адъютантов появился наследник Алексей Николаевич. Вместе с Соколовым они прошли в соседний тихий зал. Соколов, расположившись за столом, записал для наследника гимнастические упражнения и тут же показал их. Посоветовал:

— Прикажите, чтобы вам, ваше высочество, доставили арабские мячи — они небольшие, резиновые. Очень хорошо их носить с собой и сжимать: кистевая сила разовьется чрезвычайно. Кистевая сила весьма важна в атлетике.

В этот момент явился государь. Наследник воскликнул:

— Папа, вы помните, как Аполлинарий Николаевич двумя пальцами спичку ломал? Я пробовал-пробовал — не получается. — Обратился к Соколову: — Можно попросить, покажите, пожалуйста, папа не видал?

Явился фельдфебель Щеголь, на подносе он держал коробок серных спичек. Соколов взял указательным и большим пальцами спичку, нажал — трах! Спичка переломилась пополам.

Государь улыбнулся, Алексей в восторге захлопал в ладоши:

— Браво! А еще можно?

Соколов принял положение «упор лежа». Затем он стал отжиматься, упираясь в паркет лишь большими пальцами. Отжавшись двенадцать раз, из положения лежа прыжком встал на обе ноги.

Соколов объяснил:

— Упражнение на первый взгляд самое простое. Однако я никого еще не встречал, кто его мог бы уверенно делать. Знаменитые атлеты Поддубный и Железный Самсон с этим упражнением не справились. Лишь Людвиг Чаплинский сумел отжаться раза два-три, но не больше.

Государь взглянул в лицо Соколова:

— А можно вас, граф, затруднить просьбой?

— Государь, моя жизнь принадлежит вам!

— Спасибо! В такой памятный день, когда отмечаем столетний юбилей славы российского оружия — победы под Лейпцигом, — можно всем гостям показать, что есть еще богатыри на русской земле?

— Весьма охотно, государь!

— Мне это будет особенно приятно, ибо нынче прибыли во дворец все иностранные посланники. Ведь вы, Аполлинарий Николаевич, для всех замечательный образец силы.

— Я уверен, что ни один иноземец не повторит то, что сделаю сегодня. Но это случится лишь тогда, когда вы, государь, дадите разрешение садиться за стол.

Государь не удивился, он сказал:

— Мне уже доложили, что столы готовы, — и повторил: — Да, да! Пусть восхитятся русским богатырем.

Когда праздничный ужин был в самом разгаре, государь вдруг подал знак. Сразу же умолк оркестр, гости перестали стучать приборами и звенеть хрусталем.

Государь произнес:

— Наша земля испокон веку славилась людьми необычайной отваги и силы. Один из них сидит за нашим столом. Имя его знает вся Европа. И я смею полагать, что наш герой простит мою просьбу. — Государь обратился к сыщику: — Граф, благодарю вас за то, что вы сегодня любезно согласились показать нам высокий образец ловкости и силы. Пьем за богатырские успехи знаменитого силача.

Все поднялись и дружно выпили.

Отовсюду раздались голоса, гости с энтузиазмом захлопали в ладоши:

— Просим, умоляем, граф!

Соколов встал со своего места. Отодвинул кресло.

В зале наступила мертвая тишина.

Соколов отошел от стола на аршин и слегка присел. И вдруг, мощно взмахнув руками, он оттолкнулся от пола обеими ногами, взлетел в воздух, поджав ноги, и… перепрыгнул широченный, более сажени в ширину, накрытый праздничным ужином стол.

— Нет, это просто невероятно! — прошептал государь. Зал разразился громовыми аплодисментами. Седовласые иностранцы задумчиво качали головами:

— Такой ловкости в наших землях никто никогда не видел.

Соколов вернулся на место и, подняв бокал, посмотрел на государя:

— Если мне будет позволено, я хотел бы сказать несколько слов.

Государь приветно улыбнулся:

— Пожалуйста, граф!

Зал замер, перестал, казалось, не только жевать, но и дышать.

Соколов негромким, но слышным даже в самых отдаленных уголках громадного зала голосом произнес:

— Нам Господь послал ни с чем не сравнимое счастье — родиться в великой России, с ее необозримыми просторами, с несчетными богатствами недр, лесов, полей, широчайших рек, бездонных морей. Так пусть и душа русского человека будет под стать этому дару Божьему — широкой, богатырской, щедрой на добрые дела. И не дадим лукавым соблазнителям совлечь себя с пути истины, станем в чистоте хранить наши бессмертные души! А для этих благих дел нужны богатыри — и телом и душой. Пьем за государя и его августейшую семью, за великую, непобедимую Отчизну, за ее дальнейшее процветание!

Даже иностранные посланники были вынуждены пить до конца.

Что стало с нашими героями и злодеями?

Виолетта Дриго замуж вышла, но не за Анисима, а за циркового акробата Вячеслава Черниевского. После захвата власти большевиками они бежали сначала в Одессу, а затем через Турцию перебрались в Париж. Листая подшивку самой крупной эмигрантской газеты «Последние новости», выходившей в Париже под редакцией известного П. Н. Милюкова, я наткнулся на небольшую заметку:

«СМЕРТЬ НА МАНЕЖЕ

Трагедией закончилось в минувшую субботу выступление знаменитой русской артистки Виолетты Дриго. Во время ее трюков под куполом цирка Буша в Берлине лопнул трос, и воздушная акробатка рухнула на манеж. Смерть наступила мгновенно. Подозревается умышленное вредительство со стороны конкурентов. Начато следствие. Общественность давно требует запретить цирковые выступления без страховочных мер, но дельцы от зрелищ больше думают о своих сборах, нежели о жизни артистов».

Там же, в Париже, оказался самородок с гармонией Василий Охлобыстин, некогда услаждавший своим талантом посетителей «Волги». Поначалу Василию повезло. Он попал в знаменитый ансамбль Дмитрия Полякова, выступавший в ресторане «Тройка». Но однажды гармонист, будучи в подпитии, стал играть на пари, встав на парапете моста, с которого вместе с гармонией свалился в Сену. Инструмент всплыл, а самородок утонул.

Лакей Красноглазое, помешавший вовремя схватить преступного Калугина, после стычки с Соколовым до конца своих дней нервно дергал головой и невнятно произносил слова.

Глашатай революционного буревестника Максим Горький в 1922 году опубликовал в Берлине книжку «О русском крестьянстве». В нее вошли нелестные мысли об этом самом крестьянстве и вообще о русском народе, те самые, которые он высказал Соколову в январе 1914 года в петербургском ресторане «Вена» и которые вместе с ним разделял Ульянов-Ленин.

Аглая Фонарева замуж не вышла. Когда началась мировая война, Аглая некоторое время служила в Обществе святой Евгении, которое, как помнит читатель, находилось под патронажем сестры Джунковского — Евдокии. Затем Аглая отправилась сестрой милосердия на фронт, под вражеским огнем выносила с передовой русских солдат. Два раза была ранена. Вернулась в Москву. Жила в собственном доме на Новой Переведеновке. Домоуправление ей выделило небольшую комнату под самой крышей. Летом здесь была непереносимая жара, зато зимой — лютая стужа. Остальной дом был реквизирован большевиками. Умерла в конце шестидесятых годов.

Аглая Павловна подарила автору этих строк фотографический портрет Соколова, выполненный в ателье «К.Е. фон Ган и К° в Царском Селе». На обороте сделана дарственная надпись — почерк размашистый и твердый, как сам характер знаменитого графа. Поведала милая старушка и ту историю, которая вошла в наш рассказ.

До конца своих дней сохраняла самые теплые чувства к великому сыщику, берегла письмо, которое он прислал ей на фронт.

С остальными героями нашего повествования, Бог ласт, мы еще встретимся.

Во всяком случае, гению сыска судьба покоя не давала. Впереди его ждало немало захватывающих приключений и славных побед. Чего и вам желаем.

«Приказано взять из военной коллегии ведомость о великанах — сколько, где и какого роста сыскано, которые никуда еще не посланы, и что их здесь в полках имеется… Генералу Вейсбаху изготовить указ и послать великанам меру, чтобы выбрать из армейских и ландмилицких полков таких великорослых человек с 15 или 16, которых прислать в Москву без замедления». Выписка из журнала кабинета министров от 11 ноября 1731 года.

Приказ этот исходил от императрицы Анны Иоанновны, племянницы Петра I.

Интерес к людям выдающегося роста и богатырской силы был стойким и имел свою историю. Еще сам Петр издавал именные указы, по которым эти богатыри разыскивались по всей Руси. Это и понятно! Мужественные люди, надежно держащие оружие в могучих руках, всегда были нужны отечеству.

Распоряжение Анны Иоанновны имеет любопытную историю. Оказалось, что генерал Вейсбах и сам дорожил людьми богатырского сложения. Ему очень не хотелось расставаться с ними, но и вовсе игнорировать царское распоряжение он, разумеется, не мог. Поэтому он не без лукавого умысла доносил царице, что «в присланную великанам могучей корпуленции меру» в подначальных ему войсках нашелся лишь один — «капрал Пересечкин, который и отправлен по назначению».

Императрица весьма разгневалась на «сие надувательство» и изволила вторично изъявить свою монаршую волю: «Незамедлительно сыскать и прислать великанов от 15 до 20 человек».

Но генерал оказался крепким орешком. Приказ выполнять он не спешил. Это укрепило царицу во мнении, что Вейсбах «заведомо укрывает великанов». 25 мая 1732 года пришлось царице обратиться с приказом к другим военным командирам:

«1. К гетману Апостолу об отдаче… великорослых людей без утайки.

2. В такой же силе — о великанах к сибирскому губернатору Плещееву».

На следующий день, 26 мая, императрица вновь хлопотала по этому поводу. Она подписала два очередных указа:

«В военную коллегию. О выборе великанов из полков московской и украинской команд и сибирских гарнизонов». И вновь строптивому Вейсбаху: «О выборке великанов, чтобы объявить без укрытия».

На этот раз государыня уже не полагалась на совесть командиров, а распорядилась отрядить на поиски богатырей капитана Ливена и подпоручика Аргамакова. Вот здесь-то и вскрылся обман Вейсбаха! Расторопный капитан Ливен самолично осмотрел весь наличный состав гарнизона и, как явствуют архивные материалы, обнаружил «немалое число великанов необходимой меры и силы».

За такое радение по службе Ливен был повышен в чине и произведен в секунд-майоры.

Поиски богатырей продолжались и в нашем веке. Приведем выписку из циркуляра Главного военного штаба Российской империи 1913 года за № 163:

«Его императорскому Величеству благоугодно высочайше повелеть: представлять Его Величеству при будущих призывах на смотре всех новобранцев ростом 2 аршина 12 вершков (то есть около 195 сантиметров — В. Л), из них Его Величество изволит самолично выбирать подходящих новобранцев для укомплектования Гвардейского экипажа… при безусловном соблюдении всех условий, требуемых для новобранцев, назначаемых в гвардию», то есть «лучшие по своим физическим и нравственным качествам».

Все эти монаршие распоряжения ясны: в армии, как нигде, ценились удаль и физическая сила.

Когда в июне 1807 года в Тильзите Александр I и Наполеон подписывали мир, император вспомнил события двухлетней давности — битву при Аустерлице.

— Кто были два ваших гиганта-артиллериста, бешено бившиеся? — спросил Бонапарт. — Они уложили много моих бойцов…

Александр с притворным равнодушием отмахнулся:

— У нас в провинции очень много людей высокого роста и богатырского сложения.

Наполеон задумчиво почесал переносицу:

— Даже удивительно — откуда такие могучие люди берутся?

В 1848 году в типографии Министерства внутренних дел Санкт-Петербурга вышел семитомный капитальный труд видного этнографа А. В. Терещенко «Быт русского народа». Вот выдержки из этой книги, которая отвечает на вопрос, какие условия жизни создают могучих людей:

«Наши предки были трезвые и умеренные, довольствуясь тем, что производила природа. Наслаждались долговечностью, были крепкие и веселые, любили пляску, музыку, хороводы и песни. Не знали никаких заразных болезней, легко переносили холод и зной в равной степени».

Русские люди славились телесной крепостью и бодростью духа. По мнению Терещенко, это происходило от их здорового образа жизни, постоянного пребывания на свежем воздухе, исключительного трудолюбия и доброжелательного отношения к людям.

Автор свидетельствует: наши предки находились всегда в движении, посему деятельность, энергичность, бодрость и мужество суть отличительные их качества. Крепкие и неутомимые, хладнокровные и расчетливые, любознательные и легко все перенимающие, они твердо идут вперед и достигают своей цели. «Самая наружность людей обнаруживает их умственные и телесные силы, которые видны по выражению их лица и развитию тела…»

«Неутомимые в трудах и привязанные к земледельчеству, они были вознаграждаемы собиранием обильной жатвы, молока и шкур, которые в домашней жизни служили покровом от непогод.

Доброта сердца, обнаруживавшаяся повсеместным гостеприимством, была отличительною чертой наших предков, и самое отдаленное потомство не изменило их умилительных чувств хлебосольства».

На Руси, пишет Терещенко, «существует обычай, чтобы проезжего или прохожего пригласить к себе в дом, накормить и успокоить его по возможности. Хозяин и хозяйка встречают и провожают такого гостя с радостным лицом, поклонами и приветствием. Подают на стол что имеют и не берут никакой с него платы, думая, что брать с прохожего деньги за хлеб-соль есть великий грех… Когда почетный гость уже не в состоянии не только есть, но и пить, тогда хозяин со своей женой и детьми становятся перед ним на колени и умоляют его: „Еще хоть немножко! Чего-нибудь!”»

Здесь уместно привести слова Терещенко о семейной жизни наших предков: они «были кроткие и тихие, их стыдливость украшала брачную жизнь, спокойствие и целомудрие господствовали в домах семейных. Мужья ценили супружескую верность, жены повиновались им раболепно. Мать, воспитывая детей, вселяла в них любовь к отечеству, и часто народная любовь превращалась в неумолимую месть к врагам…

Спать ложились после захода, оттого были крепкие и жили по столетию. Здоровая пища, скажут многие, весьма много содействовала их долголетию. Правда, но не более ли правильная жизнь?»

И далее А. В. Терещенко восклицает:

«Быть молчаливым о славе своего отечества, великих деяниях народа, это обнаруживает одно робкое и неуместное смирение, которое весьма вредно в политике».

Что ж! Не будем молчать о деяниях русских богатырей, приумноживших славу отчизны. Расскажем хотя бы о некоторых из них, незаслуженно забытых.

Вернемся к эпизоду в Тильзите. Наполеон с восхищением говорил о доблести двух русских артиллеристов в битве при Аустерлице, крошивших его ветеранов, словно хозяйка косарем капусту.

Кто же они, эти славные воины? Полковник Василий Костенецкий, ставший позже генерал-лейтенантом, и его фейерверкер Маслов.

Случилось же на редутах Аустерлица следующее. Наполеон заблаговременно, с присущей ему дальновидностью, разведал намерения и силы своих противников, искусно сосредоточив на флангах силы для решающего удара. Когда чаша весов склонилась в пользу Наполеона, Александр I, фактически руководивший русскими (70 тысяч человек) и союзными австрийскими войсками (15 тысяч), послал в атаку кавалергардов. Вскоре поле боя покрылось белыми колетами всадников и павшими конями. Как отмечали историки, беспримерное мужество кавалергардов, всех погибших в этой битве, сохранило честь русской гвардии.

Зато конной артиллерии пришлось спасать не только пушки, но и собственные жизни. О последнем русские, впрочем, беспокоились меньше всего.

Французская кавалерия обошла русские фланги. Артиллеристы стали ретироваться, но пути отхода перекрыли мамелюки.

Этот день был отмечен удивительной храбростью русских воинов.

Вынув из ножен шпагу, командир роты полковник Костенецкий огласил аустерлицкие окрестности грозным криком:

— На пробой! — и первым бросился на врагов. Фейерверкер Маслов, такой же храбрец и гигант, как и его командир, продирался с пушками сквозь заросли виноградников. Там, где не могли выволочь пушки лошади, им на помощь приходили Костенецкий и Маслов. Лишь на переправе через Раусницкий ручей, берега которого были превращены в топкое месиво, Костенецкий узнал, что еще четыре пушки остались в руках мамелюков.

— Четыре пушки оставлять врагу на радость, русскому оружию на посрамление?! — взревел Костенецкий. — Не бывать тому! Маслов — за мной, вперед! То есть — назад, за пушками!

И вот когда, кажется, спасение было обретено, два русских воина ринулись на позиции, уже занятые войсками Наполеона. Их появление для врагов стало неожиданным, а ярость, с которой бились русские, заставила французов в панике бежать.

Именно тогда произошло событие, о котором историки немало писали — с восторгом и удивлением. В пылу боя Костенецкий остался без шпаги (некоторые утверждают, что это был Маслов). Схватив банник, употребляющийся для чистки оружейных стволов, он начал вместе со своим фейерверкером, словно былинный герой, сеять среди врагов смерть и разрушение.

Вот тогда и доложили Наполеону, что у русских объявились два легендарных Самсона, повергнувшие в прах ряды его воинов.

Александр I, узнав об этом подвиге, обратился к Костенецкому:

— Как мне благодарить вас?

— Прикажите, государь, вместо деревянных банников делать железные!

Александр возразил:

— Мне не трудно ввести в артиллерию железные банники. Но где найти таких Костенецких, которые могли бы так владеть ими?

Современный исследователь пишет: «После Аустерлица император водрузил в Париже Вандомскую колонну, целиком отлитую из трофейных орудий, но в металлическом сплаве этого памятника не было пушечной бронзы батарей Костенецкого… Василий Григорьевич получил в награду орден Георгия, а его фейерверкер Маслов стал кавалером Георгиевского креста, что на всю жизнь избавило его, мужика, от телесных наказаний!»

Истины ради отметим, что некоторые историки утверждают другое: два человека, какой бы удивительной силой они ни обладали, не могли утащить четыре пушки при непосредственном «контакте с противником». Да разве в этом дело? Нам гораздо интереснее те чудеса силы и геройского духа, какие проявили эти русские воины. А что эти чудеса были — сомневаться не приходится.

В царствование императрицы Екатерины Алексеевны в 1768 году в Черниговской губернии на хуторе по названию Веревки, что в Конотопском уезде, случилось приятное событие — у местного помещика и дворянина Костенецкого родился сын. Нарекли его Василием. Мальчик, словно герой из сказки, рос не по дням, а по часам, быстро обогнал сверстников по размаху плеч и по уму. И как святой из старинных житий, он был безмерно добр.

— Гришуня, постращай мальца хоть ты, — взывала мать Василия к мужу. — Опять отчудил Васятка. Встретил вечор на околице нищего и отдал ему свою плисовую куртку. Стала его журить, куртка, мол, совсем новая, к Троицыну дню сшитая, а он мне в ответ: «Мамочка, не серчай! Ведь нищенький совсем застыл, холодно на вечерней заре было…»

Костенецкий-старший откладывал в сторону номер «Санкт-Петербургских новостей» и умиротворяюще басил:

— Да бог с ней, с плисовой курточкой! Новую сошьем. Скажи лучше Глаше, пусть из погреба молока подымет крынку. Что-то пить хочется, да Васятке кружечку налей. Для развития хорошо.

— Твоего Васятку разве сыщешь? Опять с хуторскими в войну играет.

— Быть Васятке генералом! — пророчески говорил отец.

По семейным преданиям Костенецких, их предки еще в допетровские времена жили в заднепровской Малороссии, были богаты, характер имели независимый. Крепко держались православия, что не нравилось соседям-помещикам, перешедшим в католичество. Отсюда и пошли беды…

Один из Костенецких за свою непоколебимость в православии и приверженность к России был казнен в Варшаве. Из его груди палач вырвал сердце, изображение которого с двумя пронзающими стрелами стало гербом Костенецких.

Вдова казненного, с двумя малолетними сыновьями спасаясь от преследований, бежала в Россию, поселилась в южных землях.

…Костенецкий-старший, сам человек недюжинной силы, уважал ее в других, и в своем сыне особенно. Когда Василий возрос, выбор был сделан.

— Такому детине быть воином, — изрек отец, и это решение, несмотря на обильные слезы матери, стало окончательным. — Собирайся-ка, сынку, в Петербург…

Так Василий оказался в Инженерном корпусе. Здесь среди сверстников он выделялся острым умом, крепкой памятью и непомерным ростом, превосходя всех чуть не на голову.

Соученики хоть и улыбались при этом, но с должным уважением называли его Василием Григорьевичем, а начальство произвело в капралы. Но здесь судьба сыграла с ним шутку.

Среди кадетов корпуса был подлиза и наушник Лешка Аракчеев. С маленькими бегающими глазками, мясистым носом, сутулый заморыш с вечным насморком и гнусавым голосом, он сразу не понравился Костенецкому. Он стал «воспитывать» его вполне в духе того времени — кулаком пытаясь избавить Аракчеева от пороков.

К сожалению, этот педагогический прием вновь себя не оправдал.

Пройдет не так много лет, и уже граф Алексей Андреевич Аракчеев, автор проекта пресловутых «военных поселений», который не могло вспоминать без содроганий целое поколение русских людей, отыграется на Костенецком за былые обиды…

А пока что восемнадцатилетний Костенецкий был выпущен штык-юнкером во 2-й канонерский полк в 1786 году. Через год он уже воевал против турок, а его предводителем стал князь Потемкин-Таврический. Возле стен Очакова он творил подлинные чудеса силы и храбрости, старые бойцы приглашали его к своему костру:

— Откушать из котла и водки выпить!

Щи и кашу юноша уничтожал за троих, от водки неизменно отказывался:

— Батька не баловался и мне не велел!

Бойцы соглашались:

— Это верно, батьку слухать надо…

Светлейший князь Григорий Потемкин удивился:

— Откуда ты такой вымахал? И отчаянный в бою — от юности или от глупости?

— От любви к России! — глядя сверху вниз в единственный глаз Потемкина, дерзким тоном ответил Василий.

— И то дело! — пропустил грубость мимо ушей светлейший. — Жалую тебя в подпоручики. Старайся, юноша. Уцелеешь — генералом будешь. А сегодня позволяю вылазку сделать…

«Посадив в лодки казаков, Костенецкий ночью подкрался к турецким кораблям и взял их на абордаж простейшим способом: треснет двух турок лбами и выбросит бездыханных за борт, потом берет за шеи еще двух — треск, всплеск! Так воевать можно без конца — лишь бы врагов хватало… В 1795 году (уже в чине поручика) Василий Григорьевич образовал в Черноморском казачестве пушечную роту, и палила она столь исправно, что слухи о бравом поручике дошли до столицы».

Слух о подвигах героя дошел до самого Павла, недавно вступившего на престол. По приказу царя Костенецкого затребовали в Петербург. Белокурый красавец, бывший фаворит Екатерины II, Платон Зубов формировал новые войска.

Поручик ему понравился своей необычной статью и еще более тем, что, когда фаворит милостиво пригласил сесть Костенецкого на изящный стул гамбургской работы и тот опустился на его шелк, стул вдруг с грохотом разлетелся по зеркальному паркету.

— Уморил! Теперь я верю, что ты турок, как щепки, ломал… Ты, того, сзади себе не расшиб? Ох, не могу!.. Такие-то ломовые в гвардии и нужны.

Костенецкий уже уходил, когда Зубов окликнул его:

— А рубль серебряный согнуть можешь?

Поручик пошарил в карманах своей красной куртки и нашел лишь старый медный пятак.

Без особых усилий он согнул его и положил на край инкрустированного стола:

— На память!

Этот пятак Зубов всем показывал вечером на балу в Зимнем дворце, пока любопытный Павел не отобрал монету: «Сей курьез пусть у меня хранится!»

Спустя более сорока лет после смерти Василия Григорьевича один из лучших дореволюционных журналов «Русская старина» опубликовал воспоминания о генерале его племянника. Тот писал: «Генерал Костенецкий был высокого роста, широк в плечах, стройный и красивый мужчина с самым добрым и приветливым лицом и обладал необыкновенною физическою силою. Характера был доброго, имел нежное сердце, но вспыльчив в высокой степени. Был тверд в своих убеждениях, не умел гнуться перед начальством, с трудом переносил подчиненность, и вообще был человек с сильными страстями. Любил женщин, а еще более был любим ими…»

Он был очень образован. Как артиллерист, увлекался математикой, любил русскую историю и исторические древности. Был патриотом в высшей степени и человеком в полном смысле военным. Ему вечно хотелось сражаться, и он готов был покорить России всю Европу.

Он хорошо знал французский язык и в шутку утверждал, что этот язык происходит от русского языка. «Вот, например, — говорил он, — слово „cabinet” происходит от русского „как бы нет”…»

Водки и вина не брал в рот.

Крестьян своего хутора любил, как родных братьев. Оно и понятно: ведь со многими он вырос, играя в казаков-разбойников или пленение турок. Бывая в деревне, снимал свой генеральский мундир, облачался в крестьянскую полотняную рубаху и целые дни работал на бахче, сенокосе или по хозяйству в усадьбе.

Но все-таки главным в его жизни были дела иные — маневры, стрельбы, смотры и просто войны… Русская артиллерия всегда была лучшей в мире. В этом заслуга В. Г. Костенецкого, встретившего 1812 год в чине генерал-майора. Предсказания отца и графа Потемкина сбылись.

Раннее утро 26 августа, Бородино. Битва началась атакою лейб-егерей. 85 тысяч французов при 400 орудиях наносили главные удары по Багратионовым флешам и по батарее Раевского, вспомогательные удары — по флангам. Между плотными порядками полков и флешей в карьере выносило батареи артиллерии. Кислый пороховой угар перемешался с пеленой пыли, поднимаемой конницей.

Канониры генерала Костенецкого не дрогнули — они били и били по врагам. Сам командир помогал перетаскивать раскаленные орудия с разбитых лафетов на запасные. Бой продолжался!

Солнце померкло в небе. Враг наступал, и картечь пушек Костенецкого пагубно садила в упор.

Случилось небывалое. Мужественный маршал Ней, спасаясь от огня русской артиллерии, приказал французам залечь. И сам прижался щекой к горячей, облитой кровью земле.

Но пали батареи Раевского. Желтая лавина улан взметнулась на батареи генерала Костенецкого. Бешено сверкали клинки французов, сраженная прислуга обагряла кровью лафеты.

Тогда во весь исполинский рост поднялся Костенецкий:

— Бей врагов! Москва за нами…

И закипел рукопашный бой!

Под небывалой мощи ударами снопами валились французы.

— Русский генерал заговорен от смерти! — испуганно шептали ветераны Наполеона.

И их лошади со страхом пятились перед разъяренным великаном в разорванном мундире с золотыми эполетами.

Канониры молотили опешивших врагов кто чем мог. Вновь ударили русские пушки, неся смерть врагам.

…И уланы отступили, усеяв русскую позицию трупами людей и лошадей.

Над Бородином спустилась благодетельная ночь. Во французском стане вновь заговорили о русском генерале, похожем на непобедимого Голиафа.

На Бородинском поле французы потеряли пятьдесят восемь тысяч солдат и офицеров — убитых и раненых. У наших потери были гораздо меньше — сорок четыре тысячи…

Бросив на землю попону с убитого коня, положив под голову громадный кулак, русский генерал спал… Над ним ярко мерцали крупные звезды августовского неба.

Наполеон был изгнан из пределов нашей родины. 9 мая 1813 года шел бой у Гросс-Гершена, где в Тридцатилетнюю войну был убит император Густав-Адольф. Французская артиллерия вела беспрерывный огонь по нашим позициям. Командир полуроты Иван Жиркевич приказал канонирам укрыться во рву, пережидая губительную канонаду.

Сам Жиркевич перешел к правому фасу реданта. Упершись спиной на земляной вал, он наблюдал за противником. И вдруг он узрел нечто такое, что заставило его протереть глаза: не видение ли перед ним?! Впрочем, ладим слово самому герою.

Спустя 34 года после описываемых событий Жиркевич вспоминал: «Вдруг вижу, с левого фланга едет шагом по линии генерал-майор Костенецкий, командовавший артиллерией гвардейского корпуса. Не доезжая сажен пятидесяти до моего укрепления, он, вынув саблю из ножен, пустился ко мне галопом…»

Кругом свистели пули, с противным чавканьем то и дело падали в грязную после весеннего ливня землю. Костенецкий словно ничего этого не замечал. По его спокойствию можно было думать, что он в родовом имении совершает прогулку перед вечерним чаем.

«Шагах в десяти от меня он проехал опять шагом… Я пошел к нему навстречу. В эту самую минуту между ним и мною упало французское ядро, дало рикошет и полетело далее. Лошадь Костенецкого уперлась и подалась несколько назад, а он, дуя ее кулаком по голове, хладнокровно мне говорит:

— Я было скакал, чтобы вас изрубить: я думал, что вы трусите! Но теперь прошу у вас извинения. Вижу, что вы бережете людей ваших. Это благородно! Пожалуйста, сами оставайтесь там, где и прежде стояли. (Это было все-таки опасное место от пуль и ядер противника.) Очень хороший пример для прислуги вашей!»

И, еще раз долбанув по голове робевшего коня, развернул его на месте, осадив удилами на задние ноги, спокойно поехал вдоль позиции…

На следующий день ядро все же размозжило голову коню. Освобождая ногу от стремени, Костенецкий назидательно произнес, обращаясь к солдатам, выскочившим из-за окопа помочь седовласому генералу:

— Робкого пуля всегда найдет, а смелого и штык боится!

Сколько этих «робких» коней пало под генералом? Никто не считал…

Война закончилась. Грудь генерала украсили ордена, а карьера его тоже закончилась. Навсегда! Аракчеев, взлетевший на верхнюю ступеньку государственной власти, встречаясь с бывшим соучеником, с притворным смирением гнусавил:

— Натерпелся я от вас, генерал, в пажеском корпусе, натерпелся… И врагам своим такого не пожелаю. Бог простит, я сердца на вас не имею…

Но злобу граф держал в сердце лютую и ходу боевому генералу, знавшему артиллерийское дело так, как никто, быть может, в Европе, не давал.

Если личное перевешивает интерес государственный, то человек такой — законченный подлец.

Из воспоминаний племянника В. Г. Костенецкого:

«Никто не питал такой ненависти к иностранному засилью в армии, как генерал Костенецкий, который по пылкости своего характера никак не мог скрывать к нему нерасположения и очень часто его обнаруживал, иногда к лицам, гораздо выше его стоящим в служебной иерархии. Это было причиной того, что служебная карьера тянулась очень медленно: его обходили чинами, орденами и только что терпели на службе. В 1812 году он был уже генерал-майором, командовал всею артиллерией гвардейского корпуса, но по окончании войны оставался все время в том же чине. И только государь Николай Павлович произвел его в генерал-лейтенанты, хотя продвижения по службе или просто назначения не последовало.

Он имел орден Владимира второй степени, и когда за какое-то отличие следовало наградить его высшим орденом или чином, то ему, как бы в насмешку, дали в другой раз тот же самый орден. Так что он и в титуле своем именовал себя кавалером ордена Владимира второй степени двух пожалований — случай едва ли не единственный в летописях нашей армии!»

Бездари не прощают таланта в других!

Историки дружно утверждают, что генерал образ жизни вел самый неприхотливый. Его кумиром был генералиссимус Суворов.

Даже в лютые морозы он не топил комнат, и ему никогда не бывало холодно.

— Закалка для солдата — вещь самая необходимая! — повторял Костенецкий. — В полевых условиях теплой печки не будет, а бить врага надо. Суворов постарше меня званием был, да и то жил, как простой солдат. А мне и сам Бог велел…

Слуги наметали перед крыльцом его дома сугробы снега. Поднявшись ото сна, генерал раздевался догола и нырял в снег. Потом он бежал домой одеваться, и от него подымался столб пара.

Спал генерал на жестком кожаном диване, без одеяла, простыни, и даже не пользовался подушкой. Когда друзья пытались уговорить его накрываться одеялом, Костенецкий резонно отвечал:

— Солдаты в походе разве на перине спят? Они дрыхнут на земле, завернувшись в шинель. Я тоже солдат. Вчерашней ночью и впрямь было несколько прохладно, от мороза деревья в саду трещали. Я и накинул на себя шинель. Милое дело, только запарился…

Питался генерал строго по солдатскому рациону. «Пища его была самая простая, — сообщает русский историк М. И. Пыляев, — борщ, каша и изрезанная говядина. Водки и пива не пил вовсе. Даже чаевничал без сахара».

А как он проводил военные учения! Об этом надо рассказать.

Едва солнце начинало светиться на горизонте, генерал приказывал трубачу играть тревогу. Офицерам указывал место и время, куда им следует прибыть с их подчиненными и пушками.

Сам же скоро-скоро вскакивал на коня и несся во весь дух к месту учений. А наездник он был удивительный! На коне перепрыгивал через глубокие овраги, где сам черт голову сломит. Даже мало кто из кавалеристов мог соперничать с генералом в ловкости и храбрости.

Заметим, однако, что труднее всего приходилось коням, на которых скакал бравый генерал. Они нередко выходили из строя под его могучей фигурой.

Итак, прискакав первым к месту учебы, он быстро спешивался, догола раздевался и начинал кататься по росистой траве.

— Это моя суворовская утренняя ванна! — с гордостью объяснял Костенецкий.

Когда батарея по тревоге поспевала на указанное ей место, генерал уже сидел в седле и начинал командовать…

Много ходило в то время рассказов о его необыкновенной физической силе: он разгибал подковы, сгибал серебряные рубли, перетаскивал на себе многопудовые пушки.

Забавный случай, о котором еще в прошлом веке много раз упоминали историки, произошел с генералом в один из его приездов в Киев. Его пригласили на бал. Как мы уже знаем, Костенецкий был хорош собою, весел, остроумен и в женском обществе пользовался неизменным успехом.

На сей раз дамы решили пошутить над Костенецким. Едва он появился в зале, они на серебряном блюде поднесли ему искусно сделанную из камня грушу.

Генерал «раскусил» милую шутку. Он стал горячо благодарить:

— Ах, как вы любезны, сударыни! В чьем саду вырос столь чудесный плод? Сроду таких не видывал!

Продолжая добродушно улыбаться, генерал сжал в своей громадной ручище «грушу»… На глазах изумленной публики, с любопытством наблюдавшей за этой сценой, «груша» рассыпалась в прах.

— Простите, — лукаво произнес генерал, — груша хороша, но слишком для меня мягка.

После этого случая авторитет генерала и интерес к нему еще более выросли.

Но он так и не успел обзавестись семьей.

— Наши жены — пушки заряжены! — шутливо говорил Костенецкий.

Генерал имел среди сослуживцев и солдат необыкновенную популярность. Особенно боготворила его молодежь, которая искала случая поговорить с ним. Один из участников такой встречи оставил запись беседы.

— Что помогло вам развить силу и стать таким богатырем? — спросили Костенецкого.

— Солдатский образ жизни и экзерциции с ядром, — бодро отвечал тот.

И генерал тут же показал эти «экзерциции». Он взял в руки громадное, фунтов на двадцать, артиллерийское ядро и начал перекидывать его из руки в руку. При этом он постепенно увеличивал амплитуду броска, пока не дошел до прямо-таки циркового номера: взмахом распрямленной руки бросал эту тяжесть через сторону над головой и ловко, почти не глядя, ловил ядро на вытянутую в сторону руку.

Описываемые события происходили, когда генералу было далеко за пятьдесят! Каков же он был смолоду? — с восхищением думали свидетели этих «экзерциций».

И тут же генерал заставил сердца всех присутствующих похолодеть от страха.

Подняв обеими руками ядро над головой, генерал с резким наклоном туловища швырнул ядро между ног себе за спину. И, не давая ядру упасть, поймал его над головой.

Все облегченно вздохнули.

В руках Костенецкого тяжеленное ядро выглядело легкой игрушкой.

Молоденький подпоручик, недавно прибывший в полк, жадно следивший за генералом, схватился за ядро:

— Ваше превосходительство! Дозвольте мне…

Генерал ласково остановил его:

— У вас есть матушка?

Тот выкатил от удивления глаза:

— Конечно, в Смоленской губернии.

— Не лишайте ее сына, а русскую армию хорошего воина, — резонно ответил генерал. — Чтобы делать эти экзерциции, нужно приложить много упорства. Когда я еще мальчишкой был, то упросил нашего сапожника сшить мне большой кожаный мячик, внутрь коего горох засыпал — это для большего веса. Часами я упражнялся этой забавой. Ложился на тюфячок, подкидывал мячик до потолка и ловил его. Перекидывал с руки на руку, тоже лежа. Потом звал товарищей — крестьянских мальчишек. Мы кидали друг другу мяч, постепенно расступаясь все шире.

Позже пришлось сапожнику сшить мне новый кожаный мяч — большего размера. В него я насыпал горох, перемешанный с дробью. Двенадцать фунтов весил этот мяч! И вновь я упражнялся с ним. Ловкость и сила во мне прибывала не по дням, а по часам.

Хотя надо признаться, рост и сила у меня во многом наследственные — я в отца пошел, он был саженного роста, широкоплечий.

Совсем я малышом был, а отец меня плавать научил, на лодке весло доверял — я подгребал ему во время рыбалки. Сутками на охоте пропадали, спали на земле!

А какую возню дома устраивали! Отец мне поддавался и всегда оказывался на лопатках. А я, глупышка, верил, что такого великана победил. Вот и хотелось стать еще сильнее.

— Говорят, ваше превосходительство, вы всю жизнь завета отца держитесь — не пьете и не курите? Неужто правда? — спрашивали слушатели.

— Ни разу не осквернялся, — отвечал генерал.

— Скажите, а с капитаном Лукиным вам приходилось встречаться? — не унимался подпоручик.

При этом вопросе лицо генерала просветлело:

— Наслышан я о его силе! Но, к сожалению, встречаться не доводилось! Хотя в последний год жизни императора Павла Петровича мы оба находились на военном смотре в Петербурге. Лукин был, видимо, удивительным богатырем. Да погиб так, как дай бог каждому погибнуть, — героический конец принял за святую Русь во время боя.

Генерал говорил с вдохновением, глаза его блистали азартом.

— Да ведь не только силой Лукин, говорят, брал, а и ратной храбростью, знанием морского дела, — добавлял генерал. — Не зря молвится: «И сила уму уступает!» Вот ведь как бывает: что сто человек сильных не могут, то один мудрый сделает.

— Это точно, ваше превосходительство! — опять вступил в разговор подпоручик. — Если позволите, расскажу случай, недавно у нас в Смоленской губернии произошедший. Близ города Юхнова понадобилось очистить реку Угру от свай. Они остались от старого моста и препятствовали сплаву леса. Заторы там ужасные были.

Вызвали немецких инженеров. Изучали они местность, глубину в реке промеряли, чертили что-то, вычисляли целый месяц. И вот приносят князю Оболенскому, богатому помещику, владельцу тамошних земель, смету.

«Унзер знаний говорит, что это есть трудный слючай, — объясняют немцы. — Ви должен будете за этот арбайт тридцать тысяч рубль…»

Деньги громадные, да что делать? Назначили торги на сдачу работ, ну, эти немцы и согласились подрядиться…

Но работы еще не начались, как приходит к Оболенскому его крепостной крестьянин: порты латаные-перелатаные, выцветшая рубаха веревочкой перепоясана, лапти на стороны стоптаны, нос облуплен. Говорит:

«Барин, хотите, я сваи из реки вытащу? Только сделайте милость, заплатите мне двести рублев за это… Хозяйство поправить надо».

«Чего ты несешь? — возмутился князь. — С ума спятил?»

«Никак нет. С этим у нас все путем».

«И как же ты их вытаскивать будешь?» — заинтересовался князь.

«Извольте видеть: на сваях надо сделать зарубки и привязать к ним прочные канаты, а к этим — бревна. Морозы ударят, река станет. Лед начнет поджимать канаты. Вот тут сваям один путь — все повыскакивают. Если же не выскочат зимою, то уж весною, как лед пойдет, то непременно выпрет».

«А что, мужик, пожалуй, дело говорит!» — обрадовался князь и немцам сделал атанде.

И что вы думаете? — Подпоручик посмотрел на генерала с видом триумфатора. — Этот простой мужик без всякой инженерной выучки лишь с помощью смекалки и стихийных сил природы вытащил все сваи и получил двести рублей, которые тут же пропил.

— Прекрасно! — воскликнул Костенецкий. — Ведь не зря говорят — «сила ума»! Действительно, ум — это тоже сила. А вот при сооружении памятника Петру Первому, когда вопреки запрещениям Фальконе отбил от подножного камня громадную глыбу, не знали, что с ней делать. Объявили громадную премию тому, кто уберет ее с площади. Но никто не умел такую непомерную тяжесть утащить.

Так вот, какой-то крестьянин, привезший в Петербург провизию на базар, вызвался «прибрать» глыбу за ничтожную плату, но до свершения сделки секрет свой не выдавал.

В Сенате распорядились: «Когда уберет — деньги выплатим…»

И что крестьянин удумал? Подрядил земляков, они рядом с монументом вырыли громадную яму. Туда глыбу и столкнули, сверху землей засыпали. По сей день там лежит. Вот это и есть сила ума!

Кстати, за самовольное повреждение пьедестала для «медного всадника» Фальконе отправили восвояси — в Италию. Может, он мастер и неплохой, да разве у нас своих не хватает? — В голосе генерала зазвучала застарелая обида. — Кстати, его место заступил мой знакомец — Юрий Матвеевич Фельтен. Он и завершил сооружение монумента. Удивительной силы человек был! Даже в старости ворочал громадные каменные глыбы!

— Богата Россия богатырями! — задумчиво произнес подпоручик.

То, что не могла сделать вражеская пуля, сделал вибрион в виде изогнутой палочки. Генерал Костенецкий умер от холеры 6 июля 1831 года. За несколько дней до этого он получил долгожданное назначение — командующим артиллерией на Кавказ, но выехать не успел.

По Костенецкому плакал весь город. Старые солдаты сокрушались:

— Это был любимый командир! За ним мы шли в огонь и в воду.

И это было чистой правдой.

Теперь же, скорбно поникнув головами, сотни людей пришли проститься с любимым генералом.

Под звуки прощального ружейного салюта дубовый гроб опустили в землю, а русский богатырь Костенецкий перешел в вечность и легенды.

Из энциклопедического словаря Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона: «Костенецкий Василий Григорьевич — генерал-лейтенант, воспитывался в артиллерийском и инженерном военном корпусе. После Бородина временно начальствовал всей артиллерией и много содействовал нашим успехам при Тарутине, Малоярославце и Красном; участвовал во всех важнейших сражениях 1813 и 1814 гг.» (т. XVI, с. 389).

И еще необходимое добавление: это был один из самых сильных и мужественных людей, рождавшихся на земле Русской.

1 мая 1789 года российский флот пополнился молодыми мичманами, выпускниками Морского кадетского корпуса. Среди будущих покорителей океанских просторов выделялся своей скромностью, даже, пожалуй, излишней застенчивостью, один юноша. На шутки товарищей он не отвечал и сносил их с кротостью, вовсе не свойственной морской братии, к которой отныне принадлежал.

И это казалось тем более удивительным, что даже при беглом взгляде на юношу становилось ясно: силач он необыкновенный, способный за себя постоять.

Хотя роста он был лишь чуть выше среднего, но поразительный размах плеч, громадный объем грудной клетки, могучий торс и богатырские руки, которые не мог скрыть форменный китель, выдавали в нем человека необыкновенной силы.

Да и остальные мичманы выглядели бравыми ребятами, ладно скроенными, крепко сшитыми. Можно было радоваться за российский флот: пополнение пришло хорошее. Время показало: никто из выпускников не посрамил его бело-голубого флага, многие отдали жизнь за честь родины.

Дорогой читатель! Надеюсь, вы не посетуете, коли я немного расскажу об этой школе моряков, в которую, признаюсь, влюблен. Итак, свое начало Морской кадетский корпус вел с Навигационной школы, учрежденной Петром I в Москве. Указ этот был подписан 14 января 1701 года, и этот день следует считать началом обучения российских юношей морским наукам.

Полвека спустя состоялся указ об учреждении «для государственной пользы» Морского шляхетского кадетского корпуса. Число курсантов составляло триста шестьдесят человек.

С 1771 года корпус размещался в Кронштадте. Именно здесь были воспитаны адмиралы Ф. Ф. Беллинсгаузен и Лука Богданович, крупный историк Василий Берх, мужественный участник первой русской экспедиции вокруг света на корвете «Нева» и автор «Жизнеописания российских адмиралов» (1831 год).

Один из выпускников тех времен писал о нехитром и суровом быте кадет:

«Поднимались в шесть утра, становились во фронт. Дежурный офицер осматривал каждого. В восемь часов — классы. С двенадцати часов — шабаш. Шли обедать. С двух до шести вечера вновь классы. Пища была простая и здоровая. Белье меняли два раза в неделю.

Все свободное время дозволялось нам играть во всевозможные игры, потехи, нас даже поощряли к физическому движению… Зимой нам делали ледяные катки для катания на коньках, летом мы не сходили со двора: разнообразные игры в мяч, в разбойники, беготня… Кадет Морского корпуса отличался видом, полным здоровья. Кадеты занимались науками очень усердно».

…Итак, вернемся к началу нашего рассказа. Застенчивого юношу звали Василий Лукин. Это его добрым словом помянул генерал Костенецкий.

О силе Лукина, о боевых подвигах и приключениях на суше и на море еще несколько десятилетий после его ранней гибели будут говорить с восхищением. И не только у нас, но и в чужих странах, куда ходил этот моряк, получивший чин капитана и командовавший боевым кораблем «Рафаил».

В XIX веке бытописатели, занимавшие страницы своих книг рассказами о разного рода «оригиналах», непременно включали в них сюжет о Лукине.

Можно лишь сожалеть, что об этом удивительном человеке остались для потомства сюжеты в основном курьезного порядка. Рассказы о его приключениях выдержаны в духе тех непритязательных времен, но они дают возможность составить правильное мнение о действительно чудовищной силе этого богатыря.

Некоторые из тех, кто писал о Лукине, утверждают мысль, которая кажется невероятной: сам Василий долгое время не подозревал, какой большой силой он обладает.

Как бы то ни было, но его эпопея началась с курьезного случая, который, впрочем, для другого человека, менее могучего, мог закончиться плачевно.

Однажды Лукин дежурил в Зимнем дворце. Еще с вечера крепчала пурга, туго ударяя пригоршнями снега в большие окна. Жутко выл северный ветер. Когда Василия сменили на вахте, была глубокая ночь.

— Остался бы со мной, чаю выпили, в шахматы сыграли, — предложил Василию товарищ по службе. — На дворе непогода начинается, да и пошаливают разбойнички…

— Бог не без милости, моряк не без счастья, — отшутился Лукин. — Как-нибудь с курса не собьюсь, дойду до своей гавани.

— И то: Бог не выдаст — свинья не съест! — согласился товарищ.

Лукин легко сбежал по широченной мраморной лестнице. Швейцар услужливо подал ему новую енотовую шубу. Мичман просунул в рукав лишь левую руку, а правую оставил на свободе, шубу накинув на плечо.

— А что-с, полностью надеть не желаете? — вежливо осведомился швейцар. — На дворе метет вовсю, буря-с.

Лукин улыбнулся:

— В два рукава шуба моя не лезет. Пока портной ее шил, пока зима подошла — я из нее и вырос…

Едва молодой мичман вышел из подъезда, как ураганный ветер едва не сбил его с ног. Кругом был сущий ад. Белая стремительная пелена забивала глаза, норовила сорвать и унести в жуткую темень шапку.

Утопая в сугробах, Лукин побрел по Адмиралтейской площади в сторону Сената. Масляные фонари отчаянно болтались на столбах, почти ничего не освещая.

Лукин вспомнил совет товарища, пожалел, что не послушался, и стал раздумывать: «Может, и впрямь вернуться в Зимний, переждать непогоду?»

Вдруг ему почудилось, что две темные тени крадутся за ним. И тут же сзади на него набросились какие-то люди. Возле уха коротко свистнул кистень. Придись удар в висок, лежать бы мичману на Волковом кладбище. Но, к счастью, удар пришелся в плечо. Один из нападавших схватил его за левый рукав, угрожающе крикнул:

— А ну-ка, барин, скидывай шубейку! Поносил — и будя. Теперича она мне надобна. Отдай, говорю, а то убью!

Другой разбойник зашел со спины, норовил опрокинуть моряка в снег.

Природную тихость мичмана как рукой сняло.

— Ах, паразиты! — заревел Лукин. — Дармоеды ленивые. Ну, не осудите, поучу вас малость. Благослови, Господи!

С размаху он хрястнул кулаком того, кто был слева. Грабитель снопом рухнул в сугроб. Другой, даже не пытаясь выручить сотоварища, бросился наутек.

Лукин стряхнул снег с шубы, вновь натянул ее на левую руку. Он наклонился к грабителю, утопавшему в сугробе, пытаясь поднять его. Незадачливый разбойник не подавал признаков жизни.

С трудом переступая ногами, погружаясь выше щиколоток в снег, Лукин потопал в адмиралтейскую гауптвахту. Караульный офицер, освещенный неверным желтым светом свечи, что-то писал.

— Позвольте доложить! Я, кажется, лишил жизни человека… — Голос мичмана дрожал.

…Когда в сенях гауптвахты положили на пол разбойника, то все узнали в нем адмиралтейского плотника — бестолкового парня, лодыря и пьяницу. Нижняя челюсть его была разворочена страшным ударом, словно по ней прошлась с размаху баба, которой сваи заколачивают. На ладонь мертвеца была намотана прочная бечевка, на которой болтался массивный свинцовый набалдашник кистеня.

Мичман часто мигал:

— Господи, разве я хотел?.. Лучше бы шубу ему отдал. Все равно мала!

Про второго нападавшего дежурному он ничего не доложил. Лишь позже в кругу товарищей рассказал всю историю, добавив с грустью:

— Кто их, дураков, знает: может, есть им было нечего?

Историк писал про Василия Лукина: «Сила его была поразительная, но трудно было заставить его применить ее. Только в веселый час, и то лишь в кругу знакомых, он иногда показывал подвиги своей силы. Например, он легко ломал подковы, мог полчаса держать в распростертых руках пудовые ядра, одним пальцем вдавливал гвоздь в корабельную стену.

При такой необычной силе он был еще очень ловок и проворен. Беда тому, с кем он вздумал вступить в рукопашный бой. Подвиги в этом роде прославили его в Англии. Там с большим старанием искали с ним знакомства. Впрочем, и в России редко кто не знал Лукина».

В Англии по делам морской службы Василий Лукин пробыл два года и действительно дал немало поводов местным журналистам говорить о «нечеловеческой силе лихого русского капитана» (он уже командовал кораблем).

Однажды он отправился с двумя десятками матросов на берег. Следовало принять такелаж. Теперь невозможно установить истину, но, как сообщали газеты того времени, между матросами Лукина и командами двух английских судов «произошел инцидент». Англичане, пользуясь своим знанием приемов бокса, который в те времена так и назывался — «английским», и еще более полагаясь на значительное численное преимущество, придрались к русским, затеяли потасовку.

На берегу собралась огромная толпа. Никто не сомневался, что дети берегов Альбиона проучат этих «сибирских увальней».

Лукин пытался было примирить стороны. Но куда там!.. Англичане уже встали в боксерскую стойку: боком к соперникам, угрожающе выдвинули вперед левую руку, а правой стали наносить хорошо натренированные удары.

Василий страдал неимоверно. Он видел, как англичане выводят из строя одного за другим его матросов. Ради истины заметим, что «хозяева ринга» вели себя вполне по-джентльменски: по двое на одного не нападали, ниже пояса не били.

Возле Лукина громадный, поросший рыжим волосом, буйно торчавшим из-под тельняшки, английский шкипер свалил на причал матросика, лишь недавно начавшего службу, уроженца Калужской губернии.

Матросик, получив удар кулаком в нос, рухнул на причал, обливаясь кровью.

Англичанин под восторженные крики толпы, ухмыляясь, спокойно дожидался, пока матросик не поднимется на ноги. Тогда он еще одним ударом уложил его на причал.

Скрипнул зубами Лукин, не выдержало его сердце. Еще дома, после печального происшествия на Адмиралтейской площади, он дал себе зарок: в мирное время силу свою на людях не проявлять.

— Да зарок дал для дома! — простонал Лукин. — А тут ведь чужбина, да и началось что-то вроде боевых действий. Ведь он матросика убьет…

Шагнул Василий вперед. Рыжий шкипер сжал волосатые кулаки, встал в позицию, угрожая левым кулаком русскому парню, правой рукой прикрывая подбородок.

Если бы Лукин владел терминологией, то он знал бы, что нанес удар, который у зарубежных атлетов называется свинг. Но Лукин без всяких знаний так махнул правой ручищей, что шкипер замертво рухнул на причал, широко раскинув руки и глядя мутным взором на легкие облака в небе.

Теперь Василия уже нельзя было остановить.

Ударами слева и справа он укладывал чуть ли не в штабеля противников. Но вот кто-то схватил сзади его за шею, пытаясь повалить навзничь. Лукин, резко повернув туловище, так швырнул нападавшего, что тот, описав по воздуху дугу, рухнул с причала в воду.

Несколько десятков английских моряков, боясь попасть под пудовые кулаки русского «боксера», под улюлюканье собственных зрителей ретировались с места поединка.

Но далее случилось такое, что поразило англичан до крайнего изумления. Откачав не без помощи забортной воды шкипера, пострадавшего от его руки, Лукин подарил ему золотой червонец.

— Русский маринер — настоящий джентльмен! — таково было заключение англичан.

Что касается команды Лукина, то она направилась бодрым маршем на свое судно, громко горланя только что вошедшую в моду песенку на слова бывшего солдата, а теперь сенатора и кавалера Державина:

…Гордые англичане не пожелали терпеть позор, вызвали Лукина на поединок. С этой целью они подобрали какого-то монстра, обладавшего чудовищной силой, ростом с корабельную мачту, обученного всем приемам бокса.

Когда парламентарии явились на корабль к Лукину, тот отверг это предложение, даже не пожелав взглянуть на заморское чудо.

— Господа! — обратился на чистейшем английском языке Василий к англичанам. — Ваше предложение не могу считать серьезным.

— Русский джентльмен, видимо, не намерен биться с английским джентльменом? — не без злорадства спросили парламентарии. — Тогда пусть он об этом заявит письменно.

— Согласен! — И Василий, начертав несколько слов на бумаге, протянул ее парламентариям.

Те прочитали и от удивления округлили глаза: «Буду биться лишь с четырьмя джентльменами — по порядку с каждым».

Вскоре четыре боксера, самые сильные, побеждавшие во всех схватках, играющие грудой стальных мышц, улыбающиеся дамам и господам, пришедшим торжествовать победу земляков, вышли сражаться против «русского медведя».

Будучи нацией просвещенной, они великодушно позволили Лукину самому определить очередность поединков. Впрочем, организаторы ристалища были уверены, что уже первый английский боец повергнет русского моряка в прах и остальным биться уже не придется.

Лукин придерживался иного взгляда. Более того, он притащил с собой две двухпудовые гири. Прежде чем приступить к поединкам, он стал с ними упражняться. Спустя столетие это получит название разминки. Но в то время это было диковинкой, которую даже в просвещенной Англии не знали.

Василий выжимал двухпудовки, жонглировал ими. Вначале англичане улюлюкали и свистели, потом это стало казаться забавным, затем интересным.

— Русский джентльмен не утомился? — не без ехидства поинтересовался у Лукина долговязый господин в шелковых гетрах — главный распорядитель поединка.

Лукин ничего не ответил. Он приступил к заключительному упражнению. Подбросив гирю вверх, он, чуть присев, мягко принял ее на спину. Затем еще несколько раз повторил этот фокус.

— Это трюк! — в восхищении произнес англичанин в гетрах, а публика одобрительно загудела:

— That is wonderful![1]

После этого Лукин стал по порядку, одного за другим, приглашать в специально отведенный круг, поросший мелкой густой травой, своих противников.

Все четыре поединка проходили по единому сценарию и были весьма быстротечны. Лукин, определяя очередность выхода англичан, первым назвал того самого монстра, которого ему предлагали несколькими днями раньше. Он действительно превосходил всех единоборствующих своими кондициями. Василий был ниже его едва ли не на голову, но шире в плечах, да и руки у Василия были развиты лучше, мышцы выделялись рельефнее.

— Бокс! — Распорядитель в гетрах взмахнул голубым шейным платком.

Англичанин, согнув руки в локтях, набычившись, агрессивно пошел на Лукина. Тот спокойно оставался на своем месте, внимательно, однако, следя за монстром.

Поза Лукина, видимо, несколько озадачила англичанина. Но все же, подойдя на необходимую дистанцию, монстр коротко выдохнул:

— Хык! — и, словно молотом, шарахнул правой рукой, сжатой в кулак.

Зрители замерли, уверенные, что такой силы удар размозжит голову русскому моряку. Но тот неуловимым движением наклонился вперед, и англичанин, промахнувшись, потерял равновесие, сам прилетел в действительно медвежьи объятия Лукина. Русский моряк с такой силой стиснул монстра, что тот разом обмяк. Ловко перекинув себе на шею громадное тело англичанина, Лукин швырнул его под ноги ахнувшим зрителям.

С остальными соперниками Василий поступил еще проще. Он, казалось бы, без особых усилий ловил их на прием, который много десятилетий спустя получил название «вертушка».

Каждый следующий соперник знал, что его ждет, но избежать вертушки был не в состоянии. Всех их без особых хлопот Лукин поверг на землю. Впрочем, если понадобилось бы, Василий, думается, мог победить противников и другими способами: хлопнуть их на газон так, что они не поднялись бы. Или, подняв над головой, швырнуть соперника далеко в сторону.

Кстати, так он и поступил однажды… Вот как описал эту сцену, случившуюся тоже в Англии, один из свидетелей:

«Из толпы англичан, окружавшей Лукина, выскочил человек огромного роста, плечистый, с сжатыми кулаками, готовый дать хороший бокс. Но Лукин моментально предупредил боксера: схватил его поперек туловища и швырнул в окно, только мелькнули ноги… К счастью, было не очень высоко.

Англичане, озадаченные таким подвигом, невольно ретировались».

На закате солнца, прежде чем разойтись по кубрикам, моряки собрались на верхней палубе судна. Они еще раз остро переживали перипетии схваток, восторгались силой своего командира, которого и прежде боготворили, а теперь готовы были на руках носить.

Лукин сидел на пустом анкерке[2] и добродушно посмеивался над этими разговорами.

Баталер[3] Семенов предложил кому-то из матросов на пари взбираться по штормтрапу[4] без помощи ног, только силой рук. Баталер сделал это ловчее и выиграл пачку дорогого английского табака. Потом в азарт вошли другие моряки.

Баталер, сухой, жилистый моряк, лет десять ходивший по морям и океанам, осмелился предложить пари Лукину:

— На три пачки табаку!

Лукин под восторженный гул моряков, подняв ноги углом, быстро перебирая руками, без особых усилий поднялся вверх аршин на семь и, держа ноги таким же манером, опустился на палубу. Он пари выиграл.

Получив приз, Лукин швырнул табак за борт, наставительно сказав:

— Вот это зелье забивает вам легкие. Случись алярм[5], сразу почувствуете вред от курения.

Моряки не согласились:

— Ла мы, чай, ведь не девицы красные! Все моряки курят.

— Вот и не все. Я не курю! — улыбнулся Лукин. И возразить на это было нечем. — Табак для человека все равно что тередо[6] для судна.

Не будем утверждать, что моряки с корабля, где капитаном был Лукин, все поголовно бросили курить. Но известно, что именно на «Рафаиле» команда отличалась исключительной ловкостью и хорошей боевой подготовкой. Всем хотелось быть похожими на своего капитана.

Когда «Рафаил» бросил якоря у родного берега, императрица Мария Федоровна, наслышанная о необыкновенных способностях капитана Лукина, пригласила его к себе во дворец в Павловске.

Коляской, стремительно несшейся меж сосен по наезженной дороге, правил кучер Илья. Он был крестьянином деревеньки, которой владел Лукин. И подобно своему хозяину, обладал громадной силой и добрым сердцем.

За обедом во дворце Лукин, верный себе, говорил мало, больше слушал.

— Посол в Лондоне сообщал о ваших подвигах силы, — сказала Мария Федоровна, урожденная принцесса Виртембергская, в девичестве носившая имя Софии-Лоротеи-Августы и родившая мальчика, которому было суждено стать императором Николаем I. — Почему вы нам не покажете какое-нибудь чудо?

Лукин не любил бесцеремонность. Просьба императрицы была больше похожа на приказ. И русский капитан решил показать «чудо».

Он поднялся из-за стола, огляделся. И вдруг его осенило. Он понял, что сейчас проучит принцессу Виртембергскую.

На столе стоял роскошный серебряный сервиз — приданое Марии Федоровны, предмет ее особой гордости: он был хорош своей полнотою.

«Лукин взял две массивные серебряные тарелки, — свидетельствует историк, — свернул их в дудочку и поднес государыне. Свернуты они были с такой силой, что невозможно стало определить, что это было первоначально. Лицо императрицы вытянулось…»

Императрица была скуповата.

Началась война России с Турцией, «Рафаил» вместе с синявинской эскадрой направлялся к месту боевых действий. На борт корабля поднялся Александр I, с симпатией относившийся к Лукину.

Царь заметил, что капитан несколько подавлен.

— Отчего не весел, Лукин? — спросил Александр.

— Чует сердце, что на берег мне не вернуться! Ваше величество, прошу вас, в случае чего побеспокойтесь о моей семье. А кучера Илью возьмите себе. Не пожалеете…

— Что ж! — ответил Александр. — Все мы ходим под Богом и в своей судьбе не вольны. Просьбы твои выполню. Оставь мне, Лукин, что-нибудь о себе на память.

Капитан «Рафаила» достал из кармана серебряный рубль и слепил из него, словно он был восковым, чашечку.

— Возьмите, ваше императорское величество!

В Афонском сражении в Лукина угодило вражеское ядро. Обливаясь кровью, он пытался продолжать командовать «Рафаилом». Но вскоре силы покинули его. Капитан распластался на палубе, подвернув руку под громадное, теперь уже беспомощное тело. Глаза его, устремленные куда-то в беспредельность, стекленели, но губы продолжали что-то шептать.

Баталер Семенов склонился к капитану. Он услыхал лишь два слова: «За Россию…»

«В 1802 году Николай Бестужев был определен в Морской корпус кадетом. Михаил Бестужев сообщает, что на стремление его старшего брата к морской службе имел влияние… известный капитан-лейтенант Василий Лукин — силач и лихой удалец», — писал автор книги о декабристах[7].

Род Бестужевых встречается в летописях начиная с XV века. При Иване III они исполняли дипломатические поручения царя. При Иване Грозном прославились как воины. При интервенции польских панов отстаивали независимость Руси. Содействовали Петру I в его начинаниях. Занимали крупные государственные посты при Анне Иоанновне, Елизавете Петровне, Екатерине II, принимали участие в войне 1812 года.

И как утверждают исследователи, «среди морских офицеров — участников движения декабристов — первое место должно быть отведено капитан-лейтенанту Н. А. Бестужеву. Оно принадлежит Бестужеву по его личному значению в ряду выдающихся русских людей двадцатых годов XIX века, по разнообразию его дарований и обширности культурно-политических интересов, по его званию первого историографа русского флота, наконец, как старшему представителю семьи, принесшей движению в жертву пять человек».

К этому можем добавить: Николай Бестужев — человек необыкновенной силы духа и крепости тела. Отец Николая Александр Федосеевич от природы был человеком трезвым, в пище умеренным, обладающим исключительным физическим развитием. Он получил образование в гимназии при Артиллерийском и Инженерном кадетском корпусе.

И вот именно с Александром Федосеевичем произошел случай совершенно небывалый. Поведаем вам о сем приключении.

Все качества наши — превосходные и постыдные, первоначально и бессознательно наследуем мы от предков наших, а в первую голову — от отца и матери.

Декабрист Николай Бестужев всегда с нежностью вспоминал о своих родителях, почитал их верхом духовного совершенства.

Что касается Александра Федосеевича, то он и впрямь человеком был необыкновенным. Об этом говорит удивительное происшествие, случившееся с ним в 1789 году, во время войны со Швецией.

Бестужев-отец был морским артиллеристом. Служил он на корабле «Всеволод», славился удалью и во время сражений отличался необыкновенной точностью. Товарищи Александра Федосеевича любили, начальники-командиры отличали и ставили остальным в пример.

Но вот пришел тот кошмарный день, когда «Всеволод» принял жестокий бой в Финском заливе близ острова Саскара, около Красной Горки. С двух вражеских корветов поливали огнем «Всеволода». Два пушкаря были убиты, третий ударом взрывной волны был выброшен за борт и погиб в соленой пучине.

Палуба дымилась, мачты трещали и рушились, дым забивал дыхание и застилал глаза. Казалось, вот-вот — и доблестный «Всеволод» пойдет ко дну. Но Александр Фелосеевич не терял бодрости духа, бодро приказывал заряжать, подносил к пороху горящий фитиль, и свистящее ядро точно разило цель.

Один корвет пошел ко дну, второй, хотя еще отстреливался, но уже был объят пламенем.

Победа казалась близкой. Шальной осколок ударил в грудь отважному артиллеристу, вмиг окрасил одежду алой кровью. Друг Александра Федосеевича боцман Коновалов хотел было перевязать его, но…

— Убит Бестужев, — молвил боцман и снял бескозырку.

Бой тем временем утих, оставшиеся на плаву шведы спешно ретировались.

Погибших друзей готовились с необходимыми почестями опустить за борт. Артиллеристы, которые оплакивали гибель любимого командира, отправились к капитану. Они попросили:

— Позвольте, господин капитан, похоронить Бестужева на берегу. Все могилка будет, можно прийти, поклониться…

— Уважая заслуги вашего командира, разрешаю! — согласился капитан.

Тело свезли на берег, поставили в церковь. Священник читал над гробом разрешительную молитву, плотник спешно сколачивал гроб, кладбищенский смотритель рыл могилу, обмывали покойного, готовили погребальную одежду.

Мешкать было нельзя, «Всеволоду» требовалось идти своим курсом. Хоронить доблестного моряка собралось много народу: почти все село и моряки, свободные от вахты.

Гроб был вынесен из церкви, поставлен возле могилы. Началось последнее целование. Хор запел трогательную стихиру:

— Братья! Придите — отдадим последний поцелуй умершему морскому офицеру и христианину, рабу Божьему Александру…

И вдруг толпа отхлынула, пронесся возглас ужаса, и все бросились врассыпную — и смиренные деревенские, и отчаянные моряки. Погибший в геройском бою Александр Бестужев вдруг приподнялся в гробу, сбросил с груди покрывало, а венчик сам свалился со лба. И тут же отдал команду голосом хотя слабым, но решительным:

— Пушки заряжай, прямой наводкой по шведскому корвету — пли…

Но не было ни пушек, ни врагов. Рядом стояла лишь девица — с добрым крестьянским лицом, обрамленным густыми, рыжеватого отлива волосами. Она протянула руки «покойному», помогла выбраться из гроба.

Они шли, рука к руке, по светлой песчаной дорожке, мягко освещенной закатным солнечным светом, и не ведали еще того, что уже больше никогда не разлучатся — так и пройдут всю оставшуюся жизнь вместе, деля на двоих любовь, радости и беды.

По щекам девушки катились слезы.

Позже она признается мужу:

— Александр Федосеевич, в своих грезах или снах — не умею сказать точно! — я несколько раз видела картину вашего чудесного оживления. И знала, что вы станете моим мужем. Вот почему я не убежала от могилы с остальными. Мне ли вас бояться?

Как бы то ни было, Прасковья Михайловна привела в лом моряка-героя. Родители рады были приютить героя. А герой был очень слаб. Красавица ухаживала за ним днем и ночью.

Дело так и спорилось в ее ловких руках. Она успевала убрать в доме, подоить корову, сбить масло для раненого барина, накормить его, поменять повязку. Потом бежала пропалывать огород, кормить ягнят и снова возвращалась к офицеру…

Тщательный уход быстро поставил Бестужева на ноги.

Одним словом, молодые полюбили друг друга и, вопреки сословным предрассудкам, стали супругами.

В те дни, когда Василий Лукин примеривал на китель новенькие мичманские погоны, в семье Бестужевых ясноглазый малыш громким криком возвестил о своем появлении на свет. Это случилось 13 апреля 1791 года. Своего первенца Бестужевы назвали Николаем…

Александр Федосеевич вышел в отставку с военной службы. Его ждала новая служба — гражданская, важная и интересная. Он стал заведовать канцелярией президента Академии художеств и Публичной библиотекой графа А. С. Строганова, сделался ближайшим сотрудником графа по руководству культурными учреждениями империи. Он управлял бронзовой фабрикой на Васильевском острове.

Юный Николай рос среди известных художников, писателей, музыкантов. Острый ум и живое восприятие формировали в ребенке вкус к изящному. Уроки живописи и рисунка не прошли даром. Позже он оставит для истории целую галерею акварельных портретов декабристов. Часами маленький Коля просиживал в отцовской библиотеке, открывая для себя многообразие жизни.

Умственные занятия настолько поглощали мальчика, что он забыл про игры со сверстниками, прогулки на свежем воздухе… Это отразилось на его здоровье: он рос слабым, при малейшем сквозняке простуживался, болел.

Отец, забежав домой на часок, журил сына:

— Пошел бы на двор, там мальчишки голубей гоняют. Ох, хороши турманы!

Сын согласно кивал и… взяв лесенку, забирался на верхние полки библиотеки. Он читал стихи Державина и Сумарокова, «Бедную Лизу» Карамзина, Вальтера Скотта в оригинале.

Но вот в жизни Коли Бестужева произошло удивительное событие. Однажды к ним в дом приехал давний друг отца, весельчак в форме морского капитана. Он протянул громадную ручищу мальчугану, державшему томик Вольтера, и густым голосом произнес:

— Здравствуй, малыш! Меня зовут Васей Лукиным. А тебя?

— Я — Коля Бестужев! — едва слышно прошептал тот.

— Давай дружить! Ну, какие у тебя есть игрушки?

Николай стал показывать деревянную лошадку, детский барабан, рожок…

— А вот такой игрушки у тебя нет! — рассмеялся Лукин. Он вынул из кармана серебряный рубль и на глазах ребенка свернул его чашечкой. — Это будет ведерко для твоего боевого друга — игрушечного коня. Храни на память!

Затем Лукин привлек к себе мальчугана:

— Хочешь Кронштадт увидать?

Тот влюбленными глазами смотрел на своего нового друга:

— Хочу! А как?

…Когда Прасковья Михайловна и Александр Федосеевич вошли в детскую, привлеченные хохотом и шумом, несшимся оттуда, они увидали забавную картину. Капитан Лукин «показывал Кронштадт» их первенцу — он подкидывал его, весело смеявшегося, под высокий потолок, словно пушинку, и ловил.

— Смотрите, родители, Николай высоты не боится! На грот-мачте не заробеет, голова не закружится… Быть тебе моряком, Коля!

— Еще раз, еще раз подкиньте вверх, дядя Лукин, — просил раскрасневшийся малыш. — Хочу матросом стать! На грот-мачту хочу!

Лукин деловито осведомился:

— А сила в руках есть?

Мальчуган согнул руку в локте и весь напыжился.

— Кое-что имеется, — подмигнул родителям Лукин. — Но надо еще больше! Моряк без богатырской силы — все равно что парус без ветра. Но ежели ветер нагнать нельзя, то силу в мышцах увеличить можно.

Он посмотрел по углам. Увидав на секретере бронзовый бюст Монтескье, снял его и протянул Николаю:

— Сколько раз поднимешь?

Родители не без страха наблюдали, как благородный лик французского мыслителя, автора знаменитого «Рассуждения о причинах величия и упадка римлян», дрожит над головой сына в его слабых ручонках: вдруг вывалится, голову ведь проломит!

— Молодец, Николай! — Лукин поцеловал мальчугана. — Как войдешь в возраст, собирайся в Морской кадетский корпус. Захочешь, к себе на корабль возьму. Вместе будем плавать, вместе станем врагов России бить. Но запомни — ты должен стать сильным! У меня в команде слабых нет.

Прощаясь, напомнил:

— Про Монтескье не забывай! Каждый день упражняйся с бюстом. Верхом на лошади катайся — на настоящей, плавай каждый день по часу. Здоровяком станешь!

Малыш согласно кивнул…

Обещания своего он не забыл. Уже к осени родители не узнавали сына: он окреп на воздухе, ловко ездил верхом, научился плавать.

И еще один случай произвел на Николая сильное впечатление. Однажды в их доме появился человек «наружности страшной»: одежда его была порвана, сам он лицом был темен, телом тощ и вообще весь был «обхлестан сучьями в лесных чащобах».

Это был его дядюшка Василий Софронович. О его подвиге и сейчас нельзя говорить без удивления. Он некогда служил в Нерчинском гарнизоне, затем лишился всех средств к существованию, и вот, за невозможностью платить прогоны, прибыл из Сибири в Петербург… пешком.

— Человек очень многое может, если по-настоящему захочет! — много лет спустя вспоминал об этом случае Николай Александрович.

…Родители души не чаяли в своем первенце. Особенно баловал сына отец. Однажды родители стали свидетелями следующей картины. Сын, будучи совсем еще малышом, вошел в столовую, когда там никого не было, и, увидев накрытый к чаю стол, начал стаскивать фарфоровую посуду и швырять ее на пол.

— Что ты делаешь! — воскликнула мать и бросилась было к Николаю.

Отец остановил ее:

— Не беспокой малыша! У него это здорово получается…

— Вы своим баловством научите его не творить, а разрушать! — возмущалась мать.

— Ничего, матушка! — возражал ей Александр Федосеевич. — Ласт бог, и творить доброе выучится.

Отец и сын совершали длительные прогулки. Старший с младшим разговаривал как с равным. И еще: отец старался развить сына физически, привить любовь к движению.

— Если бы я не был крепок, мне ни за что не выжить после ранения. Для тебя, Коля, это тем более важно, что ты решил связать свою жизнь с морем. Море сильных любит.

Мальчуган втягивался в «двигательную работу» все больше и больше: бегал взапуски с соседскими мальчишками, швырял «на призы» камни — кто дальше, упражнялся с грузом. Поднимал и бронзового Монтескье и две небольшие гирьки, которые дал мальчугану отец.

Порой приезжал Лукин.

— Ну, что научился делать за мое отсутствие? — напуская деловой тон, спрашивал он мальчугана.

— Могу камень через крышу перекинуть! — шепотом сообщал тот. — Только матушке не говорите. Браниться будет!

— А с бюстом занимаешься?

— Тридцать раз вчера поднял.

— Молодец! Пойдем на лодке кататься, — предлагал Лукин.

— Ура! А мне грести позволите?

— Еще бы!

И они шли кататься на Неву. Лукин своему юному другу давал уроки гребли.

Затем, остановившись против какого-нибудь купеческого суденышка, заставлял мальчугана заучивать названия его частей:

— Фал — снасть для подъема парусов или флага; ют — кормовая часть палубы; клотик — верх мачты, где фонарь для сигналов вешают…

Мальчуган все живо запоминал.

Когда исполнилось Николаю одиннадцать лет, он отправился в Кронштадт — кадетом Морского корпуса. Здесь он по-настоящему набрался силы, закалился. Трудно было поверить, что этот крепыш был когда-то слабым, золотушным ребенком. Так простой и здоровый быт корпуса, физические занятия и игры благотворно на него подействовали.

Учеба давалась шутя. Начальство, уважая Александра Федосеевича, баловало его сына. Вот и разленился вскоре Николай, стал манкировать занятиями. Учителя покрывали эту леность.

Александр Федосеевич все же узнал правду. Между ним и сыном произошел серьезный разговор. Позже Николай Александрович вспоминал:

«Но эта горячая любовь… не ослепила отца до такой степени, чтобы повредить мне баловством и потворством: в отце я увидел друга, но друга, строго поверяющего мои поступки…

Я чувствовал себя под властию любви, уважения к отцу, без страха, без боязни непокорности, с полной свободою в мыслях и действиях, и вместе с тем под обаянием такой непреклонной логики здравого смысла, столь положительно точной, как военная команда».

И вот когда Александр Федосеевич проведал про отсутствие усердия к учебе сына, «вместо упреков и наказаний он мне просто сказал: ты не достоин моей дружбы, я от тебя отступаюсь — живи сам собой, как знаешь.

Эти простые слова, сказанные без гнева, спокойно, но твердо, так на меня подействовали, что я совсем переродился: стал во всех классах первым».

Николай проявил большие способности в точных науках, хорошо изучил западноевропейские языки. Учась в корпусе, он посещал класс живописи в Академии художеств. Отец приглашал профессоров для занятий с сыном политической экономией, философией, психологией, логикой и другими предметами, не входящими в программу корпуса.

Наконец осуществилась мечта Николая: он все лето проплавал на «Рафаиле» под командой Василия Лукина. В 1808 году он три раза ходил из Кронштадта в Свеаборг на шлюпе «Соломбала», конвоировавшем суда с провиантом для действующего флота.

29 декабря 1809 года восемнадцатилетний Николай Бестужев, гордый за себя, надел мичманские погоны. Спустя несколько дней, с трудом удерживая счастливую улыбку, докладывал отцу:

— Высокое начальство обратило свое благосклонное внимание на наши глубокие познания! Оно назначило нас, Николая Бестужева, воспитателем Морского корпуса с присвоением звания подпоручика с правом преподавать в трех классах: морской эволюции, морской практики и высшей теории морского искусства!

Отец обнял любимого сына…

В марте Александр Федосеевич умер. Он оставил семье честное имя и небольшую деревушку Сольцы в Ново-Ладожском уезде, от которой проку не было, ибо ее крестьяне едва кормили самих себя. На молодого выпускника корпуса легла обязанность содержать мать и четверых младших братьев.

До событий на Сенатской площади, так трагически преломивших судьбу всех пятерых братьев Бестужевых, оставалось пятнадцать с лишним лет. Для старшего брата они были заполнены непрерывным трудом на флоте, в науке и литературе. В июне 1813 года он переводится в Кронштадт на строевую службу. В 1814 году производится в лейтенанты, назначается на один из кораблей отряда, снаряжавшегося для борьбы с Наполеоном.

Прибыв в Копенгаген, Николай с огорчением узнает, что Наполеон уже окончательно разбит при Ватерлоо.

— Вот не повезло! — искренне расстроился Бестужев.

Он принялся за труд литературный: описал это путешествие в «Записках о Голландии», увидевших свет в 1821 году. «Записки» имели шумный успех, вышли отдельной книжкой.

Но первое литературное произведение Бестужева появилось еще в 1818 году в журнале «Благонамеренный»: он писал о задачах литературной критики.

С начала двадцатых годов в журналах и альманахах стало появляться множество произведений Бестужева: научные статьи, стихи, басни, очерки из морской жизни… Единодушно отмечалось его высокое литературное дарование.

Но все же главным делом жизни было море: с завыванием ветра в снастях, со штормами и опасностями. Летом 1817 года Николай совершил большой заграничный поход. Через два года он получил значительное повышение по службе: был назначен помощником директора балтийских маяков.

К этому времени относятся серьезные занятия Бестужева историей флота России, занятия в архивах. За эти труды он был избран почетным членом Государственного адмиралтейского департамента и получил звание историографа флота.

Лето 1824 года он вновь провел в заграничном плавании на фрегате «Проворный». Словно вспомнив юные годы и заветы своего погибшего в сражении старшего друга Василия Лукина, он ставил паруса, лазал на мачты, наперегонки плавал с матросами.

И вот, как бы желая сделать больнее падение, судьба подымает Бестужева на высший гребень: в декабре 1824 года ему присваивается чин капитан-лейтенанта, а в январе получает желанную должность смотрителя модель-каморы, то есть Морского музея.

Теперь он имел возможность вплотную заняться историей российского флота. 14 июля 1825 года Николай Александрович писал матери: «Больше всего мне доставляет удовольствие мое новое занятие по нашему адмиралтейскому музеуму. Я получил место, вовсе того не ожидая, и тем более лестное, что общим назначением департамента без всякого с моей стороны старания».

О семье Бестужевых-декабристов написано немало. Поэтому ограничимся лишь тем, что скажем: во время похода на «Проворном» на его борту находилось еще шесть морских офицеров, позже привлеченных к делу о восстании 14 декабря. Вступив в Тайное общество, Николай Бестужев стал частым гостем в доме Российско-американской компании — штаб-квартире революционного заговора. Здесь жили Кондратий Рылеев и брат Бестужева — Александр.

Вступая в Тайное общество, Николай Александрович хотел содействовать освобождению родины от гнета аракчеевщины и крепостничества. Тотчас после разгрома восстания сам Николай Александрович так говорил о своих целях: «Предан будучи душевно своему отечеству, желая видеть его цветущим, не мог не соболезновать на все неустройства, существующие во всех частях. Видя расстройство финансов, упадок торговли… совершенную ничтожность способов наших в земледелии, а более всего беззаконность судов, все это приводило сердца наши в трепет… Общество наше имело… целию приготовление как самих себя, так и юношества в исполнении возложенных на них обязанностей, примером нравственности… и видеть употребленными людей способных».

В другом, более обширном показании Бестужев писал о том же: «Причины, побудившие меня ко вступлению в общество, были те, что, соболезнуя сердцем о неустройствах и злоупотреблениях в своем отечестве и всегда желая видеть средства к исправлению беспорядков… и вместе с тем ревностную службу при строгой нравственности… действовать к улучшению существующего управления. Вместе с сим… избирая молодых людей, ободрить их к образованию самих себя и некоторым образом служить им в том примером».

В Северном обществе Н. А. Бестужев примкнул к его левому крылу. Вскоре он был избран одним из трех директоров общества.

Наивные мечтания, сгубившие столько прекрасных жизней! Это только кажется, что правители повелевают народами. А на деле все наоборот: каков народец, таков и царь.

На рабочем столе императора Николая I постоянно лежала «для справок» специально для него составленная книга — «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ». Против фамилии Н. А. Бестужева было написано: «Принадлежал к Северному обществу не более года… имел об обществе поверхностные сведения и полагал цель слишком отдаленною… 14 декабря был в Гвардейском экипаже, действовал к возмущению оного и увлечению на площадь, где и сам пробыл, пока толпа была рассыпана картечами, но весьма малое принимал участие в происходившем…»

Во время допроса император испытующе посмотрел на закованного в железо Бестужева:

— Вы знаете, что все в моих руках. Могу простить вас, если бы мог удостовериться в том, что впредь буду иметь в вас верного слугу.

На это капитан российского флота, ученик Василия Лукина, тяжело вздохнув, с горечью молвил:

— В том и несчастье, что вы все можете сделать, что вы выше закона. Желаю, чтобы впредь жребий ваших подданных зависел от закона, а не от вашей угодности.

Государь печально взглянул в лицо Бестужеву; тихим голосом сказал по-французски:

— Жаль терять хорошего капитана, но каждый волен выбирать свою судьбу. Вы сделали выбор дважды.

Суд, напуганный вольнодумством тех, кто должен был бы охранять государственный порядок, — дворян, отправил Николая Александровича на двадцатилетнюю каторгу с лишением всех прав состояния и последующей ссылкой на поселение.

Судьба талантливого человека и честного гражданина была растоптана. Да и в кои-то веки на Руси людей жалели?

Суровость наказания была несоразмерна преступлению. Но в самых непереносимых условиях заключения Николай Александрович не терял присутствия духа. Более того, он находил в себе силы заниматься научными и литературными трудами.

Брат Михаил писал о своем совместном пребывании со старшим братом в тесных казематах Читы, где заключенные были набиты как сельди в бочке. И вот здесь, где и повернуться было негде, у неутомимого Николая родилась благодетельная мысль: «упростить хронометр и тем избавить тысячи судов, погибающих от невозможности, по великой ценности, приобрести их». Он с помощью только перочинного ножа и небольшого подпилка создал первообраз своей идеи.

Тогда же Николай Александрович начал свои рукописи «Свобода торговли» и «Дешевизна хронометра».

Не в этих ли условиях, оказавшихся непереносимыми для многих людей, Николай Александрович вспомнил об уроках Лукина? Не та ли закалка, которую он получил благодаря советам старшего друга, не только помогла выжить, она помогала созидать!

Из Читинского острога Николая и Михаила Бестужевых перевели в Петровские казематы. Помещение, в которое поместили братьев, они тут же окрестили «стойлом». Оно было сырым, мрачным и темным. Над дверьми, правда, было окошко. Но оно выходило в полутемный коридор. Ни читать, ни писать, разумеется, было здесь невозможно.

Добрый, но робкий начальник казематов, позже получив разрешение, проделал под самым потолком отверстие, какие «прорубают в конюшнях для лошадей».

Николай Александрович соорудил подставку, взбирался ближе к свету и там изготовил хронометр, где трудно было даже равновесие сохранить. Здесь же он писал научные статьи.

Когда Николай Александрович наконец вышел на поселение, то и тут всех поражал своей исключительной работоспособностью, умением с блеском выполнять самые различные дела — выращивать зелень на скудных огородах или, не имея под руками даже необходимых инструментов, починить сломавшиеся часы или сельскохозяйственный инвентарь.

Вечерами, собравшись вместе, декабристы вели неспешные разговоры. И часто они слышали от Николая Александровича его рассказы о богатыре Василии Лукине.

— Не будь на заре моей жизни встреч с этим удивительным человеком, — убежденно произносил Николай Александрович, — совсем по-иному могла сложиться моя жизнь. Очень может быть, что не было бы Бестужева — моряка и декабриста. Занимался бы я совсем иными делами, далекими от всего этого. Вот за это я и благодарен ему!

Михаил Александрович Бестужев, уже после смерти старшего брата в 1855 году, писал историку М. И. Семевскому:

«Мудрено ли, что такая оригинальная личность, как личность капитана Лукина, подействовала обаятельно на живое, впечатлительное воображение ребенка и была причиною в решительном избрании — поприщем жизни — морской службы.

Весьма естественно и то, что брат в лице Лукина видел идеал совершеннейшего моряка, и желание быть на него похожим положило свою печать на многие черты его характера. Так, шалости молодых его годов носили отпечаток подражания богатырству, рыцарству, тур-де-форс[8] Лукина; так, своеобразный, но плавный его разговор; так, даже щеголеватый, но своеобразный военный его костюм, несмотря на затруднительность отступления от строго поставленной формы, — все это носило признаки привитого желания: походить на свой идеал.

Даже в зрелых годах… брат часто, увлекаясь впечатлениями юности, красноречиво описывал подвиги русского Геркулеса. Помню, как теперь, один вечер, в глухую осеннюю пору в Свеаборге, в дружеском кружке корпусных офицеров и нас штук восемь маленьких кадет, только что поступивших в Морской корпус, увезенный из Петербурга в Свеаборг из страха наполеоновского нашествия на Первопрестольную столицу… Брат вспоминал о нем как о близком и хорошо знакомом нашим родителям; вспоминал, как он своим простым, дышащим непритворною откровенностью моряка, обращением, даром своего слова, по наружности безыскусственно, но в сущности разумно-логически умел привлекать все сердца…»

Когда Николай Бестужев начинал говорить о Лукине, он весь светлел лицом, ласково и весело оглядывая слушателей. Михаил Александрович приводит в своем письме несколько рассказов брата:

«Однажды Лукин предложил: „Пошли кататься на коляске!” — рассказывал Николай Александрович. — Все дети, в том числе и я сам, радостно закричали: „Пошли кататься, пошли кататься!”

Мама сказала, чтобы кучер запрягал коляску.

„Прасковья Михайловна, а это лишнее! — улыбнулся Лукин. — Ведь вас я пригласил кататься, я сам и запрягу…”

Когда мы вышли во двор, то там стояла распряженная коляска.

Дети с хохотом и визгом забрались в нее. Лукин подсадил маму. Затем этот богатырь сам впрягся в оглобли и… начал возить коляску по двору. Нашему детскому счастью не было предела!

Другой раз он провожал нашу матушку до кареты. Дверца захлопнулась, кучер взгромоздился на козлы, тронул вожжами: „Но, залетные, пошли!”

Лошади было рванулись, но тут же стали. Что за чертовщина! Кучер дал лошадям кнута. Они дернулись, напряглись и вновь — ни с места.

Кучер испуганно начал креститься, затем замахал кнутом. Матушка, видя, что кучер хлещет лошадей, те становятся дыбом, но с места двинуться не могут, решила было, что те взбесились, и в испуге хотела было выпрыгнуть из кареты.

И лишь я надрывался со смеху, ибо все наблюдал со стороны: Лукин за колесо удерживал карету. Целая упряжка лошадей не могла сдвинуться с места!

Какой это был пример для меня, чтобы еще усердней „заниматься с Монтескье” или гирями, которые, впрочем, и без того уже успели стать моим развлечением».

Каждый раз, приезжая к Бестужевым, Лукин рассказывал им о своих приключениях. (Впрочем, свидетелем некоторых из этих эпизодов был и сам Николай.)

Михаил Бестужев, вспоминая о жизни легендарного капитана, основываясь на рассказах старшего брата, писал: «Лукин с 12 человеками гребцов раз воевал целый город Шарнез, схватя двух главных зачинщиков. Как-то раз при посещении одного из своих друзей, не застав его лома, он сказал денщику, встретившему его с железною кочергою, которою выгребал из печи угли: „Скажи, что я был!” — „Но кто вы, ваше высокоблагородие?” — возразил денщик. „А, ты не знаешь, кто я такой? Вот отдай ему эту цыдулку”. — Лукин, взяв железную кочергу, завязал ее узлом и отдал денщику: „Отдай барину, он узнает, кто был”. Барин точно узнал, кто был».

Рассказывал многое множество разных анекдотов про Лукина, как он гнул подковы, как выгибал из целкового на ладони чашечки, которые дарил своим приятелям в знак памяти…

Чем труднее было Бестужеву, тем чаще в его памяти всплывали невозвратные, счастливые дни детства. Вот и теперь припомнился далекий рождественский вечер. В дом съезжались гости, по всем комнатам распространялся чудный запах елки, стоявшей в зале, душа переполнялась радостными надеждами.

Задув лампу, Коля сидел в детской, облокотившись на широкий деревянный подоконник. Над дальним лесом в сказочном ореоле сиял лунный лик, и бескрайняя снежная равнина искрилась мириадами бриллиантовых снежинок. Вдруг — не чудится ли? — где-то вдали, чуть не у самого леса, над наезженной дорогой парили, летели легкие саночки.

И вот уже у ворот, тяжело поводя боками и с фырканьем отдуваясь, остановились лошади. Из саночек, отбросив медвежий полог, легко соскочил на снег… Лукин.

Ах, какая радость!

Горели свечи в большой зале, дети ходили вокруг елки хороводом, Лукин изображал «страшного голодного волка». Он страшно рычал, ходил то на корточках, то на руках, то вдруг хватал кого-либо из детей. Сколько было веселого визга, хохота!..

Потом, сняв с елки золоченый грецкий орех, он, изображая фокусника, обратился к детям и взрослым:

— Уважаемая публика! У меня в руках плод земель заморских. Но сей орех не простой, а волшебный. Не стану искушать ваше терпение, проверьте его целостность. — И он протянул орех Коле.

Орех внимательно осмотрели, даже щипцами попробовали.

— Крепкий! — Улыбаясь во весь рот, Коля вернул его Лукину.

— Теперь начинается волшебство! — Лукин проговорил над орехом какую-то абракадабру. — Заколдован! — Зажав его между кончиками большого и указательного пальцев, легко-легко сплющил «плод земель заморских».

Все ахнули, зааплодировали. Лукин проделал этот фокус еще несколько раз. Потом, взяв со стола еще неоткупоренную бутылку шампанского за горлышко, стал одной рукой, перехватывая, поднимать ее, пока бутылка не встала на ладонь.

— Аж взмок! — с облегчением выдохнул Лукин. — Легче лошадь на плечах пронести. Не верите? Ну, кто попробует?

Казалось, возможности этого богатыря не имеют предела.

Спустя годы Лукин с удивлением и даже некоторым восторгом поведал Николаю Александровичу, как однажды коса нашла на камень — и его сила была бита другой, еще более богатырской.

Случилось вот что. Служил на флоте некий Тимашов, детина саженного роста, с трудом умещавшийся в каюте, пролезавший в двери лишь боком.

Однажды расшалившийся Лукин толкнул Тимашова. Тот ответил, да так, ибо обладал силою совершенно чудовищной, что Лукин неловко упал в узкую щель между переносной кафельной печкой на массивных чугунных ножках и стеной. Он не мог оттуда вылезти.

Ему на помощь пришел сам «обидчик». Он легко, словно пушинку, перенес в сторону многопудовую печь и поднял с пола Лукина.

— Не серчай на меня, милый Васенька. Позабыл я, что с моей глупой могутой не должно так толкать людей! — примирительно произнес Тимашов. — Нечаянно вышло. После одного случая, бывшего со мной несколько лет назад, я никогда нарочно силою не хвалюсь.

— Ну, брат, расскажи! — стал приставать к нему Лукин. — Что же такое с тобой произошло?

— А то, что наша с тобой сила — пустяк, мочалка да лыко! Настоящую силу я видел только один раз в жизни, с той поры я и хожу скромный, вперед не вылезаю. Конфуз у меня вышел!

— Ну и что все-таки?

Тимашов почесал в затылке и начал говорить про свой «конфуз», но в голосе его звучало восхищение.

— На одной почтовой станции в Тверской губернии мне очень понравилась молодая бабешка: дородная, глазищи голубые с лукошко, коса льняная в полено, бюст — ах, да и все тут! Ну, все при ней! Сроду таких не видал, хоть под венец приглашай. Да какой тут венец, когда ямщик смену перезапрягает, через несколько минут дальше гнать!

Расчувствовался я да говорю моей красавице: «Полюби молодца, не пожалеешь!» — да несколько так вольно, по-моряцки ее и приласкал. Что ты думаешь? «Приласкала» и она меня! Сгребла эта голубоглазая меня в охапку, оторвала от земли и так шмякнула об пол, что я подняться не мог.

Отдышался вроде, а красавица меня за руку подняла и ласково глядит своими глазищами: «Да как тебя, молодец, любить, когда ты такой квелый? Мой Петруша против тебя куда проворнее!» Ну, говорю, не видал твоего Петрушу, да с тобой, красавица, только на абордаж холить. Все вражеские флота повергнем!

…Что была на русской земле эта чудо-девица, сомневаться не приходится. Жаль только, что в истории не осталось о ней памяти более, чем в письмах Александра Бестужева.

В древнем гербе Бестужевых центральное место занимал золотой пятилистник на черном поле. В последнем поколении этого рода сей рисунок приобрел внезапное значение. Пять побегов дал бестужевский ствол, и весь этот пятилистник был растоптан несчастной судьбой. Кого винить в ней? Конечно, не государя, как это обычно делалось. Он никого в заговорщики не звал.

Четверо Бестужевых по примеру старшего брата Николая стали декабристами. Пятый не созрел для борьбы, но оказался достаточно заметен, чтобы пострадать вместе с братьями.

Из записных книжек Н. А. Бестужева: «Видали ль вы когда-нибудь дерево, поверженное громом? Листья осыпались, ветви разбросаны, пень обожжен, но еще тверд и стоит непоколебимо. Никто не полюбуется видом его, никто не придет под тень, и суеверный мимохожий, с трепетом указывая на него, говорит: „Гнев небесный покарал его”. А вся его вина состояла в том, что оно возвысило маковку свою выше других».

В этих словах — великая мудрость.

Майским свежим утром, когда, казалось, вся Москва пропиталась дивным запахом буйно цветущей во всех палисадниках сирени, у мясной лавки, что на Земляном Валу, остановился мальчуган. В широко распахнутую дверь он с подозрительным любопытством наблюдал, как мясник, натужась, ставит на напольные весы двухпудовую гирю, взвешивая мясные туши.

— Тебе чего, гимназист? — спросил проходивший мимо приказчик, тщедушный длинноватый парень с прыщавым лицом под лакированным козырьком картуза.

Мальчуган смущенно хмыкнул, поправил форменную фуражку и, конфузясь собственной храбрости, неопределенно помотал головой:

— Я бы… Если можно… хоть разочек…

— Чего тебе, синяя говядина? — уже строго прикрикнул приказчик. — Шел бы стороной, ишь болтаются тут! Гимназию прогуливаешь?

Мальчуган охотно кивнул:

— Прогуливаю! Скука там… Позвольте, дяденька, гирьку поднять.

Из лавки, привлеченный разговором, показался краснощекий мясник, добродушный увалень. Вытирая грязной тряпкой руки, он переспросил:

— Гирьку поднять хочешь? Двухфунтовую? — Он пощупал под кительком мальчугана мышцы руки и уже с искренним удивлением добавил: — А ты и впрямь здоров! Полпудика, поди, осилишь…

— Иди, карапуз, иди с богом домой, — заторопился приказчик. — Мал еще гири подымать, пупок развяжется.

— Да пусть его потешится, — улыбнулся мясник, радуясь короткой передышке и предвкушая забавное зрелище. — Бери полпудовую — восемь килограмм! — И он вынес из лавки круглую, с небольшой ручкой, не первый десяток лет служившую в лавке гирю.

Мальчуган покачал головой:

— Да нет, дяденька, мне бы двухпудовку…

Собравшийся вокруг народ загоготал:

— Ишь ты, какой пострел! Говорит, дескать, двухпудовку подыму! Ох, гимназист, свистун.

Развеселившийся мясник выволок на свет божий громадную гирю, поставил ее у порога лавки. Народ сгрудился тесным кольцом. Приказчик неодобрительно скривил в ухмылке тонкие губы: он, двадцатипятилетний парень, уже пытался тайком поднимать эту самую гирю, но выше пояса она у него не пошла.

Мальчуган шагнул вперед. От всей его застенчивости не осталось и следа. Он наклонился, рванул гирю, вынес ее на плечо.

Следившая за ним толпа ахнула. Мальчуган поднатужился, лицо его налилось краской, усилие — и двухпудовая гиря чуть подрагивала над его головой.

— Ура! — заорали люди. — Качай его, ай да Илья Муромец!

— Отойдите, — внушительно пробасил мясник. — Эй, сбитенщик, иди-ка сюда. Налей хлопцу кружку, я плачу.

Насладившись вкусным напитком, мальчуган вытер белым платком (воспитанный!) губы.

— Откуда ты, хлопец, такой изумительный, взялся? — Мясник не отводил восхищенного взгляда от малыша. — Имя какое твое?

— Зовут меня Петя Крылов. Мой папа служит управляющим на винном заводе Попова. Ох и силен батя у меня! Вчера кучер Они сим опять приплелся домой пьяным. Батяня ужас как рассвирепел, ему водочный запах на службе опротивел. Сгреб он Онисима за грудки и в открытое окошко бросил. Онисим плакал и извинялся. Мне жаль его, он добрый. Я батьку упросил не выгонять его.

Приказчик, узнав про отца-управляющего, сменил раздражение на милость. Он полюбопытствовал:

— А как же это ты… вы, молодой человек-с, такой необыкновенной для вашего юного возраста силой обладаете? Ведь это даже, можно выразиться, весьма удивительно-с.

— Батя меня многому научил, — с гордостью поведал мальчуган. — Я еще совсем махонький был, а он мне кольца над кроваткой повесил. Целыми днями я на них крутился. Забавно как! А у бати есть свои, взрослые кольца. Он и отжимы, и перевороты запросто делает, хотя уже совсем старый: ему тридцать пять годков. А я на кольцах могу раз двадцать отжаться! — похвалился парнишка.

— Статочное ли дело-с! — завистливо пробормотал приказчик, а народ вокруг одобрительно загудел.

— Можно я на этой перекладине? — обратился мальчуган к мяснику, кивнув на перекладину для подвески туш.

— Пожалуйте-с! — осклабился приказчик — и строгим тоном к мяснику: — Василий, протри быстро!

Мясник взял тряпку, которой прежде вытирал свои натруженные руки, и послушно протер сальную перекладину.

Люди сгрудились у входа, наблюдая, как парнишка с помощью мясника повис на перекладине и начал легко, вытянувшись в струнку, не болтая ногами, подтягиваться.

— Пять… десять… двадцать один раз! — радостно выдохнули зрители.

Мальчуган, раскачивая не по возрасту широкими плечами и вытирая платком ручонки, проговорил:

— Это чего! Можно было бы и больше, да она, железка, скользкая дюже. Держаться трудно.

— Ты где живешь? — поинтересовался мясник. — В Басманной части? В собственном доме? Скажи папаше, пусть за мясом ко мне присылает. Завсегда дам наилучшее. А сегодня подарка ради, что хлопчик у него исправный растет, пришлю парной телятинки. Заходи, малец, только учение не прогуливай больше!

Закинув за спину ранец, парнишка заспешил прочь. Толпа в восхищении смотрела ему вслед:

— Здоров! Вот и у нас на деревне один был… — И далее шли бесконечные рассказы о чудо-богатырях, которыми, если послушать мужиков, была полным-полна во времена стародавние каждая волость, каждая деревня.

У юного Пети Крылова было только две страсти — бесконечное чтение приключенческой литературы и поднимание тяжестей. Он, казалось, не мог пройти равнодушно мимо предмета, какой стоило и можно было поднять. Увидав, что Онисим распряг жеребца, Петя подходил к телеге, порой еще неразгруженной, подлезал под задок и, тужась, пытался приподнять ее.

Однажды произошел конфуз. По приказу отца Онисим закупил и привез в дом чугунки. Пока он занимался с распряженным жеребцом, Петя, верный привычке, подлез под задок телеги и, упираясь спиною, приподнял ее. Чугунки с легким звоном покатились с телеги на землю, а самый большой и дорогой стукнулся о булыжники, которыми был замощен просторный двор, жалобно звякнул и раскололся.

Надо было случиться, что в этот момент с крыльца сходил отец. Человек бережливый, он терпеть не мог бесхозяйственность.

— Это что за разгильдяйство? — Он грозно сверкнул глазами, и случившиеся во дворе работники — конюх, птичница и кузнец — робко затихли. Только куры, привычно выклевывая что-то между камней, негромко кудахтали, да ярко-рыжий петух, вдруг по-орлиному взвившийся на плетень, огласил окрестности воинственным трубным пением.

Отец не спеша, с пугающим спокойствием прошелся по двору, остановился возле битого чугунка. И вдруг воззрился на сына, тихим голосом поинтересовался:

— Ты, сыночек, почто родительское добро на ветер расточаешь?

Петя засопел:

— Нечаянно… виноват, — думая о том, что у его друга Онисима сегодня снова будет работа: пороть на конюшне его, Петьку. Вчера было за разбитое у соседей окно, сегодня за битое добро.

— Хорошо, — вдруг миролюбиво произнес отец, еще раз окидывая строгим хозяйским взором двор. — Я тебя прощу, если ты, Петр Федотович, вот эту штучку перебросишь через ограду на пустырь. Коли поломаешь забор, то сам его сегодня и починишь, да еще получишь сугубую порцию по мягкому месту. Сам послежу, чтоб на этот раз Онисим постарался. Бери! — И он кивнул на кувалду, которую держал кузнец Егор.

Испытание было весьма необычным, но, впрочем, вполне согласное со столь же необычным характером папаши.

— Ты что, отец, выдумал? — запричитала мать, давно наблюдавшая эту сцену и готовая в любой миг броситься на защиту любимого дитяти.

Не обращая внимания на слезы матери, отец кивнул кузнецу:

— Взгляни, Егор, на пустыре никто не болтается? Кузнец сбегал и весело доложил, что людей за забором нет.

— Начинай! — скомандовал отец.

Петя задумчиво смотрел на тяжеленную кувалду, соображая, каким образом эту неудобную штуковину можно перекинуть через забор. Потом его осенило.

Он схватил кувалду за ручку, почти за самый конец ее, и начал вращаться вместе с ней, все более и более ускоряясь. Птичница громко ахнула и закрыла лицо руками. Онисим и кузнец спрятались в конюшню и уже оттуда в дверь наблюдали за жутким снарядом, который мог в любое мгновение вырваться из детских рук и проломить кому-нибудь череп. Даже отец, стоявший в трех шагах от сына, слегка побледнел, но ни на сантиметр не отступил.

Петя уже крутился как волчок. Вдруг он издал неопределенный звук, похожий на «кхыканье» мясника, разрубающего мощным ударом тушу, и выпустил снаряд в голубое небо. Кувалда победно взлетела над забором…

— Ну и силач парнишка! — в голос проговорили Онисим и кузнец.

— Чугунки больше не бей! — коротко сказал отец и пошел со двора. — Сегодня возьму тебя с собой в цирк. Увидишь настоящих силачей.

— Милочек мой! — запричитала мать, обнимая любимого шалуна.

…Отец сдержал слово: вечером они сидели в партере цирка Саламонского, что на Цветном бульваре. Петя почти не обращал внимания на лихих наездников, ловко падавших с незаседланных лошадей на опилки арены, его не заинтересовали ни ученые собаки, «умевшие» считать до десяти, ни «индийский факир», глотавший огонь. Он с нетерпением ждал второе отделение.

И вот под традиционный марш «Гладиаторов» на арене показались силачи. Вначале они играли мускулатурой, поражая воображение публики громадными бицепсами и необъятной шириной плеч. Затем жонглировали гирями, запускали их вверх, перекидывались друг с другом. И все это делали с изящной непринужденностью, с шутками, с добрыми улыбками. Мальчуган был заворожен. Когда возвращались домой через оживленное Садовое кольцо, Петя вздохнул:

— Вырасту, пап, обязательно стану цирковым атлетом… Не зря с утюгами каждый день занимаюсь. Смотри, какие мышцы — во!

Отец выкатил глаза:

— Что такое? Какой еще атлет? Я тоже люблю цирк, гимнастов, атлетов, наездников, но я не хочу, чтобы мой наследник потешал почтенную публику. А как ты учишься? Из гимназии выгнали за баловство. Теперь в реальном училище жалуются. То драку учинишь, то голубя в класс принесешь… Что делать, сынок, с тобой? Как тебя воспитывать?

— Так же, пап, как и теперь! — быстро произнес Петя. — Только к Онисиму отправлять не надо.

Вечером отец долго совещался о чем-то с матерью. Утром он позвал к себе в кабинет сына. Его лицо было задумчиво и грустно.

— Сынок! У тебя, видимо, и впрямь к утюгам и гирям способностей больше, чем к латыни и математике. Тебе нужны приключения? Хорошо, ты будешь их иметь. На море. Я тебя отвезу в Мореходные классы в Петербург. Станешь человеком.

Сказано — сделано. С Николаевского вокзала отец и сын отправились на берега Невы.

Народ в мореходном подобрался как на заказ: все ребята удалые, рослые и крепкие, и хотя Петр Крылов оказался самым сильным, но морская дружина не дала разгуляться его задиристому характеру: разок-другой она его поучила — «чтоб не нарушал фарватера».

Вскоре на пароходе «Чихачев», входившем в Русское общество пароходства и торговли, Крылов отправился в свое первое морское плавание. Позже, окончив училище, он был приглашен на стажировку на посудину «Кочкар», ходившую под английским флагом между Одессой и Марселем. Начались странствия по свету.

Крылов побывал в Англии, Японии, Китае, Египте. Моряк он был отличный — видать, соленая волна любит силу и отвагу, манит к себе богатырских людей. Морской воздух оказался для паренька гораздо целебнее всех классических систем образования. Сила в нем все более прибывала. Уже, пожалуй, во всем российском флоте трудно было сыскать моряка, о богатырских подвигах которого ходило столько легенд. Будущий штурман переносил на спине тяжеленные чугунные чушки, ударом кулака, перевязанного ремнем, ломал толстенные доски, а если верить утверждениям очевидцев — неслыханное дело! — рвал канаты. Смотреть на эти чудеса, которые он творил на стоянках, собирались громадные толпы жителей. Его повсюду знали, везде любили.

Часто раздавались приглашения:

— Петр Федотович, родной, уважь — посиди с нами за столом.

Но, к всеобщему удивлению, Крылов спиртного в рот не брал ни капли.

— Отец не баловался, да и мне не велел, — отшучивался Петр. — Вот ежели ваше благородие желает со мной сойтись в честном кулачном поединке — милости просим, всегда к вашим услугам. Побьете меня — десятирублевый билет отдам. Я вас побью — руку пожму.

Но даже такой куш не соблазнял. И только оказавшись в Англии — на родине бокса, Крылов упивался своей силой и ловкостью. Английские маринеры любили кулачные развлечения и драчунами были отменными.

Но и здесь утеха вскоре закончилась: иноземные храбрецы были неизменно биты самым суровым образом и лаже по двое не соглашались выходить против одного Крылова.

— Это не человек, — с восхищением произносили англичане. — Это какой-то Вельзевул! Его кулаком можно сваи заколачивать.

И как смутную легенду, англичане припоминали некоего «кэптайна Лукин», который тоже был русским и который в стародавние времена творил чудеса «необыкновенной силы».

— Теперь никто не может иметь такую силу! — качали головами англичане. — Люди стали теперь несколько слабее.

— Русские люди во все времена отличались удалью и силой! — дипломатично произносил Крылов, а у себя в каюте в красивой ореховой рамке повесил по счастливому случаю приобретенный раритет — гравированный портрет Лукина.

В каждом крупном порту Петр Крылов отыскивал атлетический клуб (в конце прошлого — начале нынешнего века их развелось великое множество) и упражнялся там с гирями или боролся.

Но с особым нетерпением ждал Крылов момента, когда их судно бросало швартовы в одесском порту. Тут процветала Атлетическая школа Новака.

Крылов часами упражнялся со штангой. Он проделывал с солидным весом самые различные упражнения: многократные приседания, выжимания из положения лежа, развороты туловища в стороны, жим стоя, жим из-за головы.

Товарищи по школе и сам ее руководитель Новак постоянно повторяли:

— С такой выдающейся силой надо идти в цирк. Ведь это прямо-таки невероятные возможности у человека, а он не желает из этого сделать для себя хорошую прибыль.

— Эх, чудаки, зачем мне прибыль? Мой батька человек богатый, в любой день выделит мне хорошее дело. Да не хочу я, русский человек, коммерции. Славу хочу для России!

— Таки это тоже надо вам идти в цирк — будете участвовать в мировых чемпионатах. Вот вам, уверяем, слава. И деньги тоже.

— Тьфу! — сплевывал от досады Крылов. — Все-то у вас в голове только деньги.

…Так между атлетическими занятиями и морскими рейсами бежала жизнь. Незаметно подошли выпускные экзамены в мореходке.

Петр их успешно сдал. Ему вручили диплом, и он занял место второго штурмана (иначе — помощника капитана) на теплоходе «Мария», курсировавшем по Азовскому морю.

Здесь тоже не обошлось без приключений. Какой-то торговец, турок по национальности, облапошил молодого штурмана, всучил ему скверный виноград вместо хорошего.

Возмущенный Крылов нашел обманщика и попросил:

— Ахмет, — так звали молодого торговца, — это ведь грешно — обманывать людей. Верни, пожалуйста, мои деньги и забери свой дрянной виноград.

Турок, громадный детина, выше чуть не на голову приземистого Крылова, нахально расхохотался:

— Глаза есть для чего? Чтобы смотреть, когда покупаешь. Ты не смотрел, теперь гуляй, деньги не отдам.

— Ну так что ж! — Крылов все ближе подступал к турку. — Отдашь деньги или нет, гнусный обманщик?

Тот потешался все больше и больше. Зажав в кулаке ассигнации, он оскалил зубы:

— Отнимешь — все твои будут!

Крылов молниеносно вцепился в руку обманщика, ловко крутанул ее назад, и турок полетел вниз, головой зарываясь в ящик с крупными спелыми помидорами. Через мгновение Крылов держал трофейные ассигнации. Отсчитав нужную сумму, он остальные швырнул в ящик, где стонал обманщик, весь заляпанный давлеными помидорами.

— Зачем так сильно? Рука, моя бедная рука…

Крылова разобрала жалость.

— Не хотел тебе руку вредить! А ты впредь не мошенничай. Эй, извозчик, отвези пострадавшего домой. Держи целковый…

Наутро все Азовское побережье говорило о силе и благородстве помощника капитана с «Марии».

В конце зимы 1895 года двадцатичетырехлетний Крылов поехал в Москву. Он соскучился по своим старикам, да и дело у него было важное: Петр прослышал, что на одном из пароходов открывается вакансия первого помощника капитана. Вот он и собирался просить это место.

Но именно в Москве произошло, по словам Петра Крылова, «крушение его морской жизни».

Случилось следующее. Однажды на Маросейке он встретил одного своего старого товарища. Тот рассказал, что атлеты создали что-то вроде своего клуба и хозяином там — атлет и художник Сергей Дмитриев-Морро.

— Где этот клуб? — загорелись глаза у Крылова. Имя Морро ему было хорошо известно: это был один из сильнейших гиревиков России.

— Сергей работает на ювелирной фабрике «Ф. А. Лорие», это в доме номер пять по Звонарному переулку Тверской части. Хозяин — поклонник атлетики. И еще он высоко ценит Сергея как работника. Вот, наверное, по этим причинам Лорие и выделил в подвале производственного здания помещение для занятий штангой и гирями.

— Так идем к Морро!

— Сейчас еще рано: он занят на фабрике. А вот позже…

Вечером друзья отправились в Звонарный переулок. С помощью сторожа ювелирной фабрики нашли «атлетический зал».

Небольшое помещение было отлично оборудовано, богатый набор гирь и штанг поражал воображение. Кругом царили чистота и порядок. Для снарядов были оборудованы стеллажи, на полу лежали ковры.

Морро — высокий, красивый мужчина с фигурой древнегреческого бога — и еще несколько молодых людей упражнялись с тяжестями.

Вот как описывает один из современников тренировку Сергея: «Красиво он работал — прямо орел был в темповых упражнениях. Самая тяжелая штанга, бывало, летит, как перо, — и при этом с улыбкой на устах».

У Петра Крылова такой ловкости и изящества «в работе» не было: он все-таки был самоучкой. Без наставника в атлетике обойтись очень трудно.

Морро обрадовался гостям. До него уже доходили неясные слухи, что где-то на юге России обретается чудо-богатырь, моряк по профессии, атлет по призванию. Теперь он увидал приземистого молодого человека, немного лысоватого, со спокойным приятным лицом.

— Это мои ученики, — представил Сергей своих товарищей, вместе с ним упражнявшихся со штангами. — А вы, Петр Федотович, не желаете нам показать свои возможности?

— Желаю! — охотно согласился Крылов.

Он тут же разделся до пояса, обнажив чудовищных размеров мускулатуру, подошел к двухпудовой гире и начал творить с ней просто чудеса: кидал под потолок и мягко ловил на ладонь, посылал гирю из-за спины вперед левой рукой и тут же подхватывал ее правой, и наоборот.

— О, сударь, да вы просто гений атлетики! — в искреннем восхищении произнес Морро. — Нет, батенька. Вам определенно надо заниматься серьезно гирями…

— Да, я люблю гиревой спорт, — признался Петр. — С детства… Но у меня, видать, судьба иная — морская… Вот получу назначение — и адью!

Сергей произнес серьезным, даже строгим тоном:

— Море — это лучшее, что создала природа, а моряки — достойнейшие люди, у которых остальное человечество должно учиться мужеству и настоящему товариществу. Но и таких, как вы, природа создает не часто. Жаль, если вы упустите свой шанс…

В ту ночь Петр не спал. Он мучительно обдумывал свою дорогу: отдать жизнь прекраснейшему делу — морскому — или выступать по балаганам с гирями? Господи, как же быть? Ведь жизнь одна-разъединственная!

…Когда багрянец утренней зари радостно заиграл на золотых маковках московских церквушек, а на улице заскрипели и зацокали по булыжной мостовой ранние повозки, Крылов решение принял: быть ему отныне профессиональным атлетом! Море, прощай…

У Дмитриева-Морро в те годы собирались сильнейшие московские атлеты. Этот художник-ювелир отличался настоящей преданностью тяжелой атлетике: повсюду агитировал за нее, разыскивал способных молодых людей и привлекал их к занятиям, нуждающимся помогал материально. Он был очень мягок в обращении с другими, лаже замечания на тренировках старался делать в деликатной форме. Его все любили. Добавим, что Дмитриев-Морро воспитал немало первоклассных атлетов, и среди них одного из первых советских чемпионов и рекордсменов, заслуженного мастера спорта СССР А. Бухарова.

С помощью Сергея Крылов тоже оборудовал «атлетический зал» — у себя дома, в подвале. Строгий отец радовался возвращению «блудного» сына и не возражал. Постаревший и ставший пить еще сильнее, Онисим помог перевести оборудование — штанги, цепи, гири. В подвале закипела спортивная жизнь: даже отец приходил удивляться на те «фокусы», которые творил его сын со своими товарищами.

Однажды отец привел с собой матушку. Та, глядя, как сын управляется с «железяками», со страха закрывала глаза и шептала:

— Господи, спаси и сохрани сыночка нашего Петрушу…

Больше она в подвал не спускалась, только часто и мелко крестилась, когда внизу ухали на пол штанги и гири, а в большом дубовом шкафу дребезжали тонкостенные фарфоровые чашки фирмы Кузнецова.

Но душе Крылова не хватало простора: зрители в числе нескольких домочадцев не удовлетворяли честолюбивую душу бывшего морского волка. И вот он, в душе страшась гнева отца, отправился на Девичье поле — в балаган известного в те годы Лихачева. И на дворе царила буйная весна, звонили колокола, и было 25 апреля 1895 года.

Балаганщик Лихачев, высокий немолодой человек в сером пиджаке, лакированных сапогах и красном галстуке-бабочке, с костистым лицом, похожим на череп, и сверлящими собеседника серыми глазами, окинул взором Крылова с ног до головы, словно покупал скаковую лошадь, и сквозь зубы процедил:

— Ну-с, и чего мы умеем делать?

— Жонглирую гирями, рву цепи… да все, впрочем, что умеют делать другие атлеты, и даже немного больше.

— Обнажитесь, сударь…

Крылов охотно сбросил с себя дорогой сюртук, блеснув большим бриллиантом на указательном пальце, и показал свой торс.

— Дай сантиметр! — приказал Лихачев вертевшемуся рядом помощнику. — Напрягите бицепсы.

Лихачев измерил плечо Крылова и долго, с некоторой оторопью рассматривал цифру на ленте.

— Однако! — Он покачал головой. — Сорок шесть сантиметров… Хорошо, я вас возьму в свой балаган. Но вам-то зачем это надо? Ко мне идут люди нуждающиеся. Вы, насколько я понимаю, к таковым не относитесь. Труд наш, истинно доложу вам, чуть лучше каторжного. Положу вам, мусью, шестьдесят пять целковых в месяц — деньги, конечно, неплохие, но ведь и выступать надо по нескольку раз в день. И без халтуры, чтобы зрители каждый раз уходили счастливые, чтобы всюду говорили: «Балаган Лихачева — самый лучший!»

— Я согласен на все условия, — твердо произнес Крылов. — Я люблю атлетику. А где еще я могу показать людям свою силу?

Показать силу действительно было больше негде.

Уже на следующий день перед балаганными дверями заливался колокольчик и зазывала кричал простуженным голосом:

— Ламы и господа! Пожалуйте в театр живых чудес — говорящая русалка с грудями и хвостом! Двухголовый младенец в спиртовой банке! Скорпион размером с петуха! Сказочный богатырь, уроженец города Москвы Петр Федотович Крылов, демонстратор необычных возможностей своей силы! Представление начинается! Вход гривенник, с детей и военных — пятак. Цена дармовая, почти за так!

Петр Крылов старался вовсю: поднимал тяжеленные штанги, на спину принимал подброшенные вверх двухпудовки, боролся до изнеможения с любителями из числа зрителей. Демонстрировал и смертельный трюк: на его голове разбивали кувалдой большой камень.

Едва кончалось одно представление, как зазывала нацеплял на голову дурацкий колпак и вновь оглашал окрестности сиплым голосом:

— Мадам и месье! В театр… милости просим! Русалка с грудями и уроженец Москвы с чудесами…

Не успевший прийти в себя Крылов, с трудом оторвавшись от кушетки, спешил на арену с «чудесами».

Вскоре от переутомления испортился сон, стал плохим аппетит. Наступила непогода. Брезент плохо защищал балаган от дождя, ветра и холода. Крылов простыл, но продолжал доблестно и честно выступать перед зрителями. Халтуры он не терпел. Каждый раз работал с предельными тяжестями. Обманных трюков, к которым нередко прибегали другие цирковые атлеты, он не признавал, работал всегда честно.

Кто-то из зрителей, чаще всего подгулявших, порой кричал:

— Дурят нас, православные! Цепи-то подпиленные!

Крылов приглашал желающих проверить цепи. Несколько правдолюбцев вылезали на арену и начинали дотошно искать подпилы, проверяли вес гирь, тужились над штангой. Все оказывалось в полном порядке.

Проверяльщики уходили. Петр приступал к делу. Самые невероятные трюки он выполнял с потрясающей легкостью, элегантной непринужденностью.

Слава о Крылове быстро распространялась по городу. Полюбоваться на него приходили антрепренеры других балаганов и цирков. Со всех сторон сыпались заманчивые предложения. Наконец Петр принял приглашение работать в крупном цирке Камчатского — здесь условия были получше. У Крылова уже имелся двухлетний опыт работы в балаганах. Он многому научился, освоил новые трюки, которые пользовались особым успехом у публики. Он ложился на арену, на него клали сверху большой помост. К ужасу зрителей, на помост въезжало лакированное авто с шофером и несколькими дамами. Потом помост снимали, и Крылов, к восторгу публики, поднимался цел-целехоньким.

Другими коронными трюками Петра были выступления с толстыми полосами железа. Он завязывал их «галстуками», «браслетами». Сила его рук оказалась действительно фантастической.

Но непревзойденным он оставался в упражнениях с гирями. Может быть, именно та легкость, с которой он обращался с ними, и создавала иллюзию у зрителей их ненастоящности. С такой же легкостью он рвал толстые цепи.

Чем больше росла популярность атлета, тем чаще ему приходилось выходить на арену. Современник и биограф Крылова, известный И. В. Лебедев («дядя Ваня»), утверждает: в те годы Петру Федотовичу приходилось выступать не меньше двенадцати — пятнадцати раз ежедневно, а в кратких промежутках требовалось подниматься на раус (балкон на наружном фасаде цирка) и зазывать почтенную публику.

Любовь к избранному делу, которое Крылов называл «святым», помогала выдерживать эти нагрузки.

После нескольких лет работы Крылов придумал и осуществил трюк, который на всех афишах справедливо именовался рекордным. Лебедев писал об этом «хорошем номере», приводившем в неистовство публику: Крылов «поднимал со стоек лошадь с всадником на веревках».

Кстати, о плакатах: трюк нашел свое художественное изображение, причем вместо лица Петра Федотовича было изображено другое, вполне зверское — с лубочного издания «Палач города Берлина». Этот плакат был растиражирован и украшал рекламные тумбы многих городов России.

Слава о Крылове уже бежала по всей Руси, но то ли не везло богатырю, то ли его характер оставался по-юношески беспокойным, но его повсюду сопровождали скандалы, которые, впрочем, лишь подогревали к нему интерес. Так, ему пришлось работать в паре с другим популярным в те годы атлетом — С. Елисеевым. Между ними чуть не на каждом выступлении начиналось нешуточное состязание — кто кого? Оно не только изматывало обоих, оно то и дело на потеху публике доводило их до словесной перепалки, которая порой переходила в откровенные стычки. Разошедшихся атлетов с трудом разнимал десяток униформистов и служителей цирка, а хозяин штрафовал. Но эта «педагогика» помогала мало. Война на арене продолжалась.

Случалось, что боевые действия перекидывались в партер. Дело в том, что Крылов любил весело комментировать свои выступления. К примеру, когда ему доводилось разбивать громадные камни кулаком, то он неизменно обращался к публике со словами:

— Господа, если вы думаете, что в этом номере есть фальшь, то могу разбить этот камень на голове любого желающего… Милости прошу! Есть здесь кто-нибудь один храбрец?

Публике были по вкусу эти незамысловатые шутки. Но однажды, когда Крылов выступал с особым воодушевлением и успехом, какой-то господин в чиновничьей форме, сидевший в первом ряду, нарочито громко сказал своей соседке:

— Не понимаю, как в наш просвещенный век можно приветствовать грубую силу! Это просто бык какой-то! Силы много, ума не надо.

Атлет даже оторопел от такой дерзости. Он жестом остановил оркестр и обратился к публике:

— Я действительно работаю на арене. Наш город любит сильных людей. И я люблю силу в человеке. Поэтому и пошел в цирк. И нахожу, что лучше быть сильным быком, нежели слабым ослом, хоть и в чиновничьей фуражке, как сей субъект! — И богатырь ткнул перстом в болтливого и малость нетрезвого господина.

Под сводами цирка раздались громовые аплодисменты.

Чиновник не успокоился. В нем разыгралась амбиция.

— Да знаете ли вы, господин циркач, с кем имеете честь говорить?! — начал кричать он, перелезая через барьер на арену. — Да я вас сей миг в полицейский участок!..

Крылов взял чиновника за шиворот, высоко поднял и опустил его на прежнее место.

В зале стоял хохот невообразимый. Это было тем забавнее, что этого чиновника многие знали как склочного человека. Но как бы то ни было, после представления атлета препроводили в участок, где и был составлен протокол по случаю «нарушения общественного порядка».

А потом начались гастроли по Сибири, и Петр Федотович покрыл себя новой славой — уже в качестве борца, хотя в этом деле он совершал лишь первые шаги. В Иркутске его поджидал богатырь по фамилии Шляпников, которого иначе как «сказочным» не называли.

Двухметрового роста, весом более 140 килограммов, Шляпников обладал громадной силой.

И вот в назначенный день иркутский цирк был забит до предела. Публика страшно переживала за своего. Борьба назначена на поясах. Рефери дал сигнал. Зал замер.

Крылов был ниже почти на голову, да и весил намного меньше. Но он тщательно продумал схватку. Превосходство соперника в росте он решил свести к его недостатку. Крылов норовил пригнуться как можно ниже, заставляя тем самым наклоняться и соперника, принимать неудобную позу.

Шляпников начал яростно бросаться на ускользающего противника, забывая об осторожности. Крылов своего шанса не упустил: ловким приемом он уложил «сказочного богатыря» на лопатки.

Потом были поездки во многие города России, особенно осталось памятным путешествие по Волге. Ярославль, Рыбинск, Кострома и другие приволжские города были околдованы удивительной силой Петра Федотовича. Его биограф перечисляет «многочисленные трюки» Крылова, столь пришедшиеся по душе тысячам и тысячам зрителей, наблюдавших выступления атлета: «Он рвал цепи, ломал подковы и монеты, разбивал кулаком камни, делал растяжку с четырьмя лошадьми».

Про эту «растяжку» в свое время много и с восхищением писали газеты. Форейтор выводил на арену две пары сильных лошадей, которых его помощник по сигналу Крылова начинал хлестать и подгонять в различные стороны. Петр Федотович с наружным спокойствием и легкой улыбкой удерживал скакунов, лишь мышцы обнаженного торса наливались сталью. Восторгу зрителей не было конца!

Неприятное приключение произошло в Рыбинске. Здесь, часа за полтора до схватки с гигантом Петром Егоровым, весившим около десяти пудов, к Крылову явилась некая депутация в сюртуках и сапогах-бутылках. Они швырнули на стол толстую пачку ассигнаций, а их предводитель в синем картузе с красным околышем, ухмыляясь, заявил:

— Вот, дорогой, возьми-ка приз от обывателей нашего города, но, голуба душа, под Петрушу, пожалуйста, ляжь. Ну, покочевряжься малость, попыхти — чтоб, дескать, все было в натуральном виде, а потом и ложись. Уважь, пожалуйста, народ…

Крылов сгреб просителя в охапку и, слегка размахнувшись, запустил его в окно. Тот, выбив раму и роняя стоявшие на подоконнике горшочки с геранью, полетел на матушку-землю. Остальные, спотыкаясь и сшибая друг друга, бросились к дверям.

В тот вечер, если верить суконному языку местной прессы, «заезжий гастролер на первых мгновениях схватки, не применяя ухищрений техники, приподнял над ареной атлета-профессионала Егорова и с силой опустил его наземь, после чего тот не смог продолжать схватку из-за повреждения в организме. Единогласным решением жюри победа присуждена Петру Крылову».

Но главные действия развернулись чуть позже, когда победитель, весело насвистывая мотивчик модной оперетки «Мадам Арго», возвращался в гостиницу. Проходя мимо какого-то пустыря, Крылов получил тяжелый удар по голове и потерял сознание… Наутро, раненый, но справедливо гордый своей неподкупностью, чемпион прервал гастроли и был вынужден вернуться в Москву для восстановления здоровья.

…Шел 1898 год. Атлету, быстро снискавшему своим талантом всеобщее признание, нужно было подумать об устройстве и личной жизни: заметно сдавшие старики родители каждый день твердили, что пора, дескать, им внуков нянькать. Сынуля не возражал. Опытная сваха познакомила Петра Федотовича с красивой барышней из зажиточной купеческой семьи.

Но ни этот, ни другие — по свидетельству биографа — «романы» не были удачными. Атлет обладал яркой внешностью. Был славен и богат, много читал, много видел, интересно умел рассказывать, но беда его заключалась в том, что гири, гантели, штанги и двойные нельсоны заслонили от него всю остальную жизнь. С кем бы и о чем бы он ни беседовал, разговор тут же съезжал на богатырские темы. Он все время только показывал мускулы и спрашивал своих поклонниц: «Сколько вы выжимаете?»

Обычная ошибка одержимых какой-либо идеей людей! Им кажется, что остальные должны восторгаться предметами их восторгов.

Барышни тут же скисали, намечавшаяся свадьба разлаживалась.

Когда он впервые побывал в цирке Владимира Дурова, то и тут не удержался.

— Хороший артист Дуров, — вполне серьезно сказал Крылов своим спутникам, — но в общем ничего не стоит, так как моей штанги поднять не может.

По признанию атлета, он думал о трюках и «бульдогах»[9] даже во время концерта Федора Шаляпина и во время посещения Третьяковской галереи. Можно иронически улыбаться, но такая преданность любимому делу не может не восхищать.

В Москве Крылов подружился с удивительным аристократом — бароном М. О. Кистером, который, как И. В. Лебедев, всю свою жизнь и немалые капиталы вложил в развитие тяжелой атлетики.

На Новинском бульваре Кистер соорудил и отлично оборудовал спортивный зал, или, по выражению тех времен, тяжелоатлетическую арену. Сюда на тренировки и соревнования съезжались знаменитые силачи — Иван Лескиновиц, Дмитриев-Морро, Солдатченков, Ломухин, Горлов, феноменальный богатырь Митрофанов, впоследствии спившийся и умерший где-то под забором.

По свидетельству современников, среди московских атлетов царил удивительный дух доброжелательства и искренней дружбы, которые не портила спортивная конкуренция. Они помогали друг другу советами на тренировках, показывали тут же придуманные приемы, устраивали гастроли и сборы средств для неимущих, нуждающихся товарищей и их семей.

И вновь поездки, вновь гастроли. На афишах Крылова уже красовалось льстящее самолюбию «Король гирь»! Месячный гонорар был солидным — триста рублей. Теперь атлет был ангажирован владельцем известного цирка Девинье. Петр Федотович блистал трюками в Минске, Двинске, Лодзи, Вильне, Гродно, Ковно.

По заведенному обычаю, после демонстрации силы, в которую Крылов включил рекордный трюк — поднимание платформы с лошадью и всадником, шпрехшталмейстер, муж громадного роста и необъятной ширины в талии, играя самыми низкими регистрами голоса, провозглашал:

— Ну-с, господа отдыхающие, хочет ли кто из вас получить приз? — Он поднимал руку с кредитным билетом, на котором была изображена Екатерина Великая. — Сто рублей тому, кто положит на лопатки короля гирь, чудо природы Петра Кр-ры-ылова!..

Конкурент находился обычный — из подгулявшего мастерового или купчика. Борьба напоминала игру кошки с маленькой мышкой. Чаще всего атлет нежно поднимал «конкурента» (без кавычек здесь не обойтись) в воздух и под хохот и улюлюканье всего зала бережно относил на место.

Но в Лодзи случилось непредвиденное. После демонстрации шпрехшталмейстер ом ассигнации на арену спустился из зала совсем юный, но великолепно развитый человек.

— Я буду состязаться с господином чемпионом, — заявил он. — Но предлагаю не борьбу, а состязания в поднимании гирь…

— Согласен! — протянул ему руку Крылов.

И вот конкуренты приступили к делу. Первым начал Петр Федотович. Он выжал левый «бульдог» в 280 фунтов. К его удивлению и неописуемому восторгу публики, молодой человек поднял лишь чуть меньше — 275 фунтов. Далее преимущество было явным — Крылов легко победил в поднимании штанги «с моста» (было такое движение) — 300 фунтов, затем развел руки в крест, в каждой из которых были связанные гири общим весом по сто фунтов.

И все же в заключительном состязании, вновь вызвав бурный восторг местных зрителей, победил юный конкурент. Он толкнул штангу в 320 фунтов два раза, а уставший от нескольких выступлений Крылов — лишь один.

— Назовите себя, — попросил Петр Федотович.

— Станислав Збышко-Цыганевич! — тут же раздались голоса из зала.

Этого молодого человека лодзинцы знали и верили, что он станет непобедимым чемпионом. Добавим, что надежды оправдались.

Крылов посоветовал одаренному юноше всерьез заняться тяжелой атлетикой, дал практические рекомендации для укрепления силы. Тот последовал его совету. Позже его имя гремело на всю матушку-Русь.

В Вильне Крылова поджидало очередное испытание. Поднимая лошадь с всадником, он поскользнулся и вывихнул ногу в колене и ступне.

То ли вывих был тяжелым, то ли доктора подобрались бестолковые, но травма заживала очень медленно. Крылов готов был умереть от неподвижности и тоски. Ему, вечно непоседливому и энергичному, приходилось неделя за неделей проводить в больничном заключении. Сам он позже признавался, что находился на волоске от самоубийства.

К счастью, его не забыли друзья. То и дело они навещали Петра Федотовича, рассказывали о последних спортивных событиях в Москве — сюда его доставили вскоре после несчастья. Сергей Дмитриев-Морро и Михаил Кистер разработали для Крылова систему восстанавливающих упражнений, помогали ему передвигаться. Несколько раз с помощью друзей Крылов «транспортировался» на соревнования атлетов в цирке, где шпрех-шталмейстер торжественно провозглашал:

— Дамы и господа! Сегодня нас почтил присутствием знаменитый чемпион, король гирь…

Зал устраивал своему любимцу бурную овацию.

Заботливое внимание помогло пережить несчастье, а упражнения вернули атлету былую силу. Он лишь улыбался, вспоминая о месяцах болезни:

— Перемелется — мука будет…

С 1901 года он вновь работает в цирке у Девинье. Этот год он сам называл весьма успешным, ибо установил несколько рекордов. Вот они, возможно не очень понятные современному любителю спорта, но отражающие характер тяжелой атлетики тех времен: Крылов выжал штангу левой рукой весом 280 фунтов, развел в стороны руки, держа в каждой стофунтовые шары, затем, по выражению Крылова, он «донес правой рукой гирю в сто фунтов к выжатой левой рукой штанге в 240 фунтов, а с моста взял 300 фунтов».

Все эти рекорды Крылов «проделал официально в Киевском атлетическом обществе и получил за них от председателя общества доктора Е. Ф. Гарнич-Гарницкого диплом и золотую медаль».

В 1903 году Крылов стал работать у знаменитого Александра Чинизелли в Варшаве на жалованье почти фантастическом для циркового атлета — 600 рублей в месяц. Вот рассказ об этом периоде жизни самого Крылова в литературном переложении И. В. Лебедева:

«Положим, и работал я, как верблюд, — без устали и самые тяжелые трюки. К моей программе прибавились еще: выталкивание двумя руками — с передачей затем на одну руку — громадной штанги с полыми шарами, в которых сидели два униформиста. Другой трюк — поднимание цепями платформы, на которой сидят двадцать человек. Многие думают, что благодаря стягиванию цепей этот номер не очень тяжелый. Но нет, черт меня передери! Нужны очень сильные ноги и очень сильная спина, иначе останетесь калекой на всю жизнь. Жизнь в Варшаве мне очень понравилась…

Наконец мне привелось работать и в Москве Белокаменной. Запестрели мои плакаты (теперь уже художественной работы) на заборах общественных садов: Омона, Антея, Зоологического, Народной трезвости, в Ново-Сокольниках…

От радости, что я работаю в своем родном городе, я старался чуть не лопаться под гирями и нагружал на себя неимоверный вес. Публика меня почти на руках носила».

Через года два-три, с легкой руки И. В. Лебедева, по всей России — по крайней мере, в сколько-нибудь крупных городах — начали проводить чемпионаты по борьбе. Крылов признался, что ему очень трудно было освоить приемы борьбы и тактику ведения схваток. В учителя он взял известного мастера венгра Сандорфи, которому платил большие деньги и с которым занимался ежедневно по нескольку часов. Так называемая французская борьба разрешала не только болевые приемы, но и просто удары.

Крылов предпочитал «жесткий» стиль борьбы. Он очень внимательно следил за своей спортивной формой. В то время не существовало научно обоснованных спортивных методик. Каждый атлет варился в собственном соку. Методика занятий Крылова, его режим питания и образ жизни неизменно вызывали острый интерес. Крылов долгие годы оставался одним из сильнейших гиревиков и борцов России, носителем титулов «чемпион мира».

Современному читателю, думается, небезынтересно будет познакомиться со статьей П. Ф. Крылова «Тренировка гиревика» в журнале «Геркулес» (август 1914 года), которую мы публикуем полностью:

«За последние годы среди любителей, с которыми мне приходится встречаться, господствует стремление тренироваться исключительно на рекорды. Это — неправильная система и, мало того, пагубная. Такие рекорды являются вымученными. Они не только не доказывают силы, но изнашивают человека. Сперва развивайте свои мускулы, добейтесь их наибольшего развития путем тренировки, — а тогда уже можете без вреда „работать” и для рекордов. Мне сейчас 43 года, и я себя чувствую не слабее, нежели был двадцатипятилетним молодым гиревиком. Мускулатура моя не ухудшилась в качестве и не уменьшилась в объемах. Это — результат лишь рациональной тренировки. Говорится: „показ лучше наказа”, а поэтому я приведу описание моего тренировочного дня — это может пригодиться моим молодым собратьям по гиревому спорту для выработки каждым из них индивидуальной для себя системы тренировки.

Проснувшись, я беру воздушную ванну в течение 10 минут, а если лето, то солнечную. Затем — тяну резину (короткая растяжка из шести резин); тяну перед собой, над головой, из-за спины, каждой рукой отдельно и т. д. Делаю отжимание на полу, — на всей ладони или на пальцах, раз до 100. Бегаю минут 10–15. Прыгаю „лягушкой”: короткие прыжки, на носках, с глубоким приседанием. Беру душ или обтираюсь холодной водой. Через полчаса завтракаю: яйца, два стакана молока и один стакан жидкого очень сладкого чая. Гуляю до обеда. Обед — в 5 часов. Через два часа после обеда тренируюсь тяжелыми гирями: выжимаю или толкаю (через день) штангу в 5 пудов, стоя и лежа, по 50 раз (пять раз по 10 выжиманий). Выжимаю двойники 50 раз (та же пропорция). Приседаю с пятипудовой штангой — на всей стопе — 100 раз, а затем хожу с тяжелым человеком на шее взад и вперед по лестнице. Кончаю тренировку гантельными движениями, причем делаю плечевые упражнения с 20-фунтовыми гантелями, а для бицепсов тяну каждой рукой по две таких гантели вместе. Последних два года тренируюсь тяжестями после обеда только 3 раза в неделю (прежде ежедневно), а остальные дни тренируюсь борьбой в стойке и закладыванием нельсонов — необходимо мне как борцу. После тренировки — беру душ и иду гулять.

Когда я тренировался „на рекорды”, то брал всегда „на разы” очень небольшой вес: двумя руками — 4,5 пуда, одной рукой — 3 пуда. Тяжелый же вес брал только один раз в неделю и тогда пробовал сделать рекорд. И вот этой своей крайне осторожной и выдержанной системе тренинга я обязан тем, что сохранил силу и мускулатуру, хотя мне приходилось, как цирковому атлету прежнего времени, иногда „работать” по нескольку раз в день на представлениях очень тяжелым весом и проделывать самые трудные трюки.

Что касается моего пищевого режима, то я прежде ел много мяса, а теперь налегаю главным образом на овощи и фрукты и считаю это полезнее. Особенно люблю печеный (по-пастушески) картофель — сытное и здоровое кушанье. Водки и пива не пью, но во время обеда пропускаю небольшой стаканчик легкого вина. Абсолютно не курю».

Ну и, конечно, вам, дорогой читатель, будет любопытно узнать, каким же был этот богатырь в объективных цифровых показателях, которые столь любили в атлетическом мире.

Вот его антропометрические данные: рост — 170 сантиметров, вес — 88 килограммов, шея — 47 сантиметров, напряженный бицепс — 46, предплечье — 35, бедро — 67, икра — 40 сантиметров.

Великий был человек — король гирь! И не боялся делиться секретами.

Никто из 1075 жителей древнего уездного города Слободского, который еще при царе Иване Васильевиче назывался просто Слободкой, не подозревал, какие великие события ожидают их в самом неотдаленном будущем! Все началось с пустякового и непримечательного события. В тот тихий июльский день, когда солнце потянулось к горизонту, окрашивая нежным пурпуром гряду перистых облаков, когда во всех девяти городских церквях и двух монастырях — Крестовоздвиженском и Христорождественском — отзвонили колокола, собирая прихожан к вечерне, на пристани собралась кучка людей. Ожидали прибытия рейсового парохода из Вятки.

И он показался, вынырнув из синей излучины Волги, с каждым мгновением приближаясь к правому высокому берегу, весь в клубах пены, срывающихся с борта, чтобы показать почтенной береговой публике название — «Святой Георгий».

Старик матрос с пиратской повязкой на выбитом глазу, не выпуская изо рта вонючую козью ножку, хриплым голосом проревел:

— Держи! — и ловким движением бросил на пристань просмоленную чалку.

Закипела вода, глухо раз-другой «Святой Георгий» ударился бортом о причал, и со стуком опустились сходни. По ним, неуверенно ступая, двинулись люди в истасканных лаптях, наваксенных щегольских хромовых сапогах, изящных дамских туфлях, городских штиблетах.

— Папа, папа приехал! — радостно крикнула миловидная, с копной каштановых волос и провинциальным румянцем на свежих щечках, барышня. Она бросилась обнимать солидного господина, чуть не сбив на теплый прибрежный песок его новое соломенное канотье «а-ля Пари». — Мамочка, идите сюда!

Но уездный казначей, коллежский советник Константин Владимирович Долгушин прибыл в родной город не один. Рядом с ним стоял человечище необыкновенного размаха плеч, твидовый пиджак едва не трещал при каждом движении рук.

— Позвольте, Федор Федорович, представить мою супругу, — проговорил казначей, — Анастасия Ивановна. А это дочка, так сказать, наследница — Наденька.

— Федор Бесов, — вежливо поклонился гость. Личико девушки зарделось еще больше.

— Знаменитый чемпион мира! — с восхищением добавил казначей.

— Не может быть! — с радостным изумлением в один голос проговорили дамы. — Какими судьбами? Ах, мы читали о вас в газетах.

— В Вятке я был на представлении господина Бесова и упросил его дать гастроли у нас, — объяснил казначей. — Я сам любитель атлетики и знаю, что в Слободском будет полный аншлаг.

Анастасия Ивановна всплеснула руками:

— Что же мы стоим? Милости прошу к нашему скромному жилищу! Антон! — обратилась она к кучеру, белобрысому малому в косоворотке с расшитым подолом, лениво похлопывающему по сапогу кнутовищем. — Грузи багаж!

— Я не один, со мной помощники, так сказать, труппа, — предупредил Бесов.

За его спиной выросли два дюжих молодца.

— Для всех место найдем! — радушно улыбнулась Анастасия Ивановна. — Гость не кость, за порог не выкинем.

Когда в бричку грузили реквизит чемпиона, вышел забавный случай. Услужливый Антон схватился было за небольшой сундук, обитый по углам железными полосками, да так и присел, охнув:

— Хосподи Сусе, что то такое?

Бесов расхохотался:

— Ты думал — пряники? Цепи там!

Он, легко подхватив тяжеленный сундук, бережно опустил его на бричку. Когда багаж был погружен, Антона послали вперед, а сами отправились домой просекой бора, сквозь который синело небо. Пахло по-дачному — земляникой и самоварным дымом.

Вечером, после ужина, расположившись на веранде уютного казначейского дома, хозяин и Бесов обсуждали план действий. Решили, что первое выступление будет завтра в городском парке.

Уже ранним утром следующего дня город стал украшаться афишами. Они призывно висели на стенах почтовой конторы, мужской и женской гимназий, больницы, в которой стояло полсотни коек, почти всегда пустовавших. То ли жители городка отличались крепким здоровьем, то ли предпочитали лечиться и умирать у себя дома.

Затем расклейщик афиш оклеил тумбы около парка, забор возле рынка и уже приспособился возле дома исправника, намазал клейстером его ворота, но в этот момент выскочил сам хозяин — исправник Павел Петрович Пасынков — и ударом кулака в глаз погасил смиренное желание расклейщика украсить афишей его дом.

А зря! Текст ее был весьма любопытен.

Ошарашенные обыватели, большинство которых дальше Вятки не плавали, с удивлением по многу раз перечитывали афишу:

ЧЕМПИОН МИРА, ВСЕРОССИЙСКИЙ СИЛАЧ,

ЗНАМЕНИТЫЙ РУССКИЙ АТЛЕТ И НЕПОБЕДИМЫЙ БОРЕЦ

ФЕДОР БЕСОВ

Исполнит атлетические упражнения,

в которых ему нет равных в мире!

Невиданные номера:

С завязанными глазами жонглирует двухпудовыми гирями.

Жонгляж с 8-пудовой штангой. Ломает лошадиные подковы. Свивает в браслет вокруг своего запястья полосовое железо в 1¾ дюйма. Рвет железные цепи.

СМЕРТЕЛЬНЫЙ НОМЕР!

Удерживает на месте двух рвущихся в разные стороны скакунов.

Ударом кулака пробивает гвоздь сквозь толстую доску.

Мизинцем поднимет на вытянутую руку трех взрослых людей. Поднимет платформу, на которую приглашаются до 25 лиц мужского и женского пола, или тройку лошадей с экипажем общим весом до 80 пудов.

ЖУТКИЙ НОМЕР: ЖИВАЯ НАКОВАЛЬНЯ!

Слабонервных просят выйти вон.

РЕКОРДНЫЙ ТРЮК: согнет строительную балку!!!

Ф. Бесов вызывает всех любителей и профессионалов на какую угодно борьбу. Победителю приз — 10 рублей.

ТОЛЬКО ДBA ВЫСТУПЛЕНИЯ!

Весь город поспешал к летнему салу.

Перед входом слободские горожане увидели нечто такое, что потрясло их непорочные души. На двух чурбанах лежала громадная двухтавровая строительная балка. К ней был прикреплен большой лист фанеры, на котором местный Леонардо да Винчи вывел крупными буквами: «Эту железяку скрутит в бараний рог мировой чемпион Федор Бесов».

Незатейливая реклама накалила страсти еще больше. Жаждущие видеть «всемирного чемпиона» отчаянно штурмовали входные ворота летнего театра.

Билеты моментально раскупили, но толпа прибывала и прибывала. Добровольные помощники Бесова из местных любителей атлетики с трудом удерживали свои позиции возле входных ворот, в которые, выпучив глаза и сгорая от нетерпения, лезли те, кто жаждал насладиться невиданным доселе зрелищем.

На колеснице подъехал духовой оркестр пожарных, подрядившихся за пять рублей играть на представлениях. Скоро они грянули польку «Кокетка».

Мощные звуки меди подняли в небо стаю ворон, а с дерева свалился сидевший там зевака. Напряжение нарастало. Закрытые ворота под напором наседавших, казалось, вот-вот рухнут.

Прибывший на место исправник Пасынков с трудом пробрался на свое место.

И вот последний раз ухнул барабан. Замерли все работяги, производившие «железный и скобяной товар», владелица местного «пряничного производства» Дряхлова, фармацевт Рябинский, казначей Долгушин с женой и дочкой и даже матрос с пристани.

Пожарные вновь заиграли. На этот раз их инструменты извлекли звуки знаменитого «Марша гладиаторов». Начался традиционный для всех европейских цирков и чемпионатов борьбы парад-алле.

Федор Бесов явился как существо иного мира — необыкновенный, играющий грудой удивительно развитых мышц, могущий все на свете, и даже лицо его стало каким-то вдохновенным.

Публика на мгновение захлебнулась от восторга и вдруг разразилась такими овациями, которых, верно, не удостаивался и великий Шаляпин.

Обойдя с приветствием ряды публики, артист вышел на помост. Всю ночь его сооружали местные плотники. Помост был сделан из толстых досок, поверх которых набили несколько листов кровельного железа. Оно предназначалось для создания шумового эффекта. В центре аккуратно постелили резиновый коврик.

Бесов для разминки взял двухпудовку, раскачал ее и вдруг зашвырнул куда-то в бездонную голубизну неба.

— А-а-а!.. — с ужасом выдохнула публика.

Послушная законам всемирного тяготения, двухпудовка, достигнув высшей точки полета, стремительно падала вниз — на того, кто ее выпустил.

Зрители замерли. Им казалось, что гиря сейчас расшибет смельчака.

Но в последний момент Бесов чуть отклонился, и тяжкий груз со страшным грохотом шлепнулся на помост.

Потом Бесов кидал гири и принимал их на плечи, на спину, жонглировал ими, словно они были из папье-маше.

Кто-то в публике даже засомневался:

— Они настоящие?

Бесов великодушно улыбнулся:

— Проверьте! — и сделал вид, что швыряет двухпудовку в зрителей. Те ахнули, кто-то в испуге обмер, но Бесов уже выводил из толпы на арену сомневающегося.

Мужичок в суконной поддевке и рубашке с синими горошинами, смущаясь, с трудом подтянул гирю лишь до колена, махнул рукой и под веселый гогот зрителей поспешил на свое место.

Затем Бесов без особых усилий ударом ладони вогнал несколько гвоздей в доску. Дошла очередь и до цепей.

— Попрошу господ зрителей проверить цепи на прочность! — обратился чемпион к присутствующим.

Поначалу неловко потоптавшись на месте, а затем расходясь все более и более, несколько человек из публики безуспешно пытались разорвать цепи. Они растягивали их, дергали. Но общих усилий оказалось мало — все звенья цепи были прочными.

Тогда Бесов тоном волшебника изрек:

— Прошу внимания!

Он обмотал ладони цепью, на несколько мгновений замер. Вместе с ним замерли и все присутствующие.

И вдруг коротко и резко рванул руки в стороны. Цепь разорвалась, и одно из звеньев отлетело к ногам владелицы пряничного производства мадам Дряхловой, которая мелко и часто крестилась, приговаривая:

— Чур меня, чур меня!

И вот наконец дошло дело до главного. Десяток добровольцев, натужно сопя, втащили на помост балку. Бесов набросил на плечи махровое полотенце. В предвкушении необыкновенного и жуткого действа публика оцепенела. Лишь громогласные соловьи, спрятавшиеся в ближних кустах орешника, заходились в сладостной любовной трели.

Чемпион подсел под балку и водрузил ее на свои плечи. Не торопясь, он описал круг по помосту.

Затем перед зрителями выступили два его помощника. Они пригласили желающих повиснуть на концах балки. Слободчане с охотой согласились на это заманчивое предложение. В их славном городе уважали большую силу, и им было лестно стать участниками того удивительного, что происходило на помосте. Несколько мгновений спустя десятка два горожан повисли на балке. Бесов, широко расставив ноги, заметно напрягаясь, доблестно сохранял свою позицию. И вдруг на глазах слободчан, ошалевших от невиданного прежде зрелища, концы этой балки стали медленно сгибаться и скоро коснулись помоста. Балка действительно, как и было обещано, скрутилась в бараний рог, а если не в рог, то все же изрядно прогнулась.

И он показал в этот вечер все, что обещал, кроме «адской наковальни», которую просто не успели подготовить. Но в его невероятной силе уже никто не сомневался.

— Есть желающие соревноваться в борьбе? — Бесов обвел взглядом ряды зрителей.

Публика постыдно безмолвствовала. Никто не хотел получить увечье.

— Жаль! — Бесов вздохнул.

В заключение программы атлет исполнил еще два номера. Он попросил у публики серебряный рубль. Анастасия Ивановна поспешила протянуть монету. Бесов, коротко взмахнув рукой, вогнал рубль в доску так, что он вошел в нее полностью. Сей монумент атлет под аплодисменты зрителей подарил Долгушиной.

Затем на прощание он взял у помощника колоду карт и без видимого усилия разорвал ее на две части.

Ликование публики было долгим и всеобщим. Атлета не отпускали, кидали ему цветы. Бесов устало улыбался и назавтра обещал показать новые номера — «еще более удивительные».

Исправник Пасынков прошел в комнатушку, где переодевался Бесов. Исправник благоухал тройным одеколоном и дорогим коньяком. Долго тискал руку атлета и басил:

— Большое русское мерси! Позвольте презентовать для меня вашу афишу. Ах, гран мерси!

Вечером вся семья казначея собралась на веранде, ярко освещенной желтым светом керосиновых ламп. В воздухе, густом от запаха земляники и цветов, тонко звенели комары. На самом почетном месте, по этикету того времени — в середине стола, рядом с хозяином и исправником Пасынковым сидел Бесов.

Горничная внесла на подносе жареных цыплят и пикули, запотевший графинчик водки и бутылку лафита.

— У вас, наверное, Федор Федорович, родитель был могучей корпуленции? — допытывался исправник. — Вы, позвольте спросить, откуда родом будете?

Бесов по всем правилам хорошего тона ловко обрабатывал цыпленка с помощью ножа и вилки и не спешил отвечать. Он вообще никогда ничего о себе не рассказывал. Даже близкие ему люди не знали, где он родился, кто его родители. Более того: этого не смогли выведать и самые пронырливые журналисты.

О Бесове ходили самые разнообразные легенды. Одни утверждали, что он сбежал с каторги и поменял свое имя, стал жить под чужим паспортом. Другие, напротив, говорили, что он сын знатных родителей и получил хорошее воспитание и образование. Но родители отказались от сына, когда тот стал заниматься неаристократическим делом — выступать перед публикой с гирями и штангами. Как говорили в старину, тайну рождения он унес с собой в могилу…

Бесов на приставания исправника ответил шутливо стихами Баратынского:

— Идем на Беса смотреть! Рельсы, бают, голыми руками гнет.

— Небось брешут!

— Васька Хлыбов сказывал, он вчерась сам видел.

— Поди не пролезешь туды… в парк.

— А кто ё знает! Авось и пролезешь, если пятиалтынный не пожалеешь.

Весь город словно спятил с ума. Закрыл на засов (хотя воров сроду в Слободском не водилось) лавку колониальных товаров Дмитрий Бакулев. Оставил все дела на приказчика владелец «Склада льна» Иван Лукич Колотов. Остановились мукомольное производство Александрова и салотопенное Грехова. После обеда прекратили торговлю магазины «Чайный П. Анучкова» и «Часовой Ивана Яковлева». Солидные купцы, чиновники, мастеровые скорняжно-овчинных производств Николая Татаурова, «Платунов и К°», семейства Плюсниных двинулись к месту представления. Всем хотелось видеть чудеса, которые вытворяло заезжее чудо — Федор Бесов.

…Представление началось необычно. После того как пожарные исполнили «Гладиаторов», появился Бесов. Уже на правах старого знакомца он обошел зрителей, здороваясь за руки, улыбаясь и раскланиваясь. На ходу, почти не задерживаясь, «памяти ради» сгибал пальцами пятаки и другие монеты, которые протягивали ему из публики. Счастливые обладатели сувениров показывали их остальным — все было честно и без подвохов.

Чемпион вновь вокруг своей могучей руки свивал железо. Легко, словно пряники, ломал подковы, которые в невероятном количестве принесли зрители. Играл, словно котенок тряпичным мячиком, восьмипудовой штангой. Испортил, то бишь согнул, еще одну строительную балку, которую втащили на помост местные любители атлетики.

Представление подходило к концу, слободчане утомились от восторженных криков, солнце ушло за дальний лес, и по земле пошли сизые тени. И вдруг…

Бесов в очередной раз раскланялся и с легкой иронией в голосе произнес:

— Ну-с, может, кто желает испробовать свою удаль? Могу бороться на поясах или любым способом. Победителю приз — десять рублей.

Все сразу замолкло. Десять рублей — это две коровы или пять овец. Капитал!

Но кто враг собственному здоровью? Разве такого поборешь? Захочет, шмякнет на жестяной помост — и костей не соберешь. Хоть сто рублей. Хоть сто тысяч — не видать этих капиталов!

И вдруг откуда-то из задних рядов раздался чей-то нутряной, басовитый голос:

— Давай попробую!

Все ахнули, повернулись на смельчака. На арену вышел непомерно высокого роста человек в белой холщовой рубахе, подпоясанной красным шнурком. Был он давно не стрижен и не брит — космы торчали в разные стороны. Хотя он почти на голову был рослее чемпиона, однако в сравнении с ним выглядел гадким утенком, вышедшим помериться силой с горным орлом.

Храбрец стянул с себя рубаху, обнажив волосатую грудь. На шелковом гайтане раскачивался медный крестик. Тут все разглядели, что парень, несмотря на присущую людям высокого роста некоторую неуклюжесть в движениях, крепок в плечах, а своей громадной ладонью он может, пожалуй, прикрыть дно десятиведерной бочки.

Бесов с любопытством разглядывал невесть откуда взявшегося соперника. Желающие потягаться с ним в силе находились нечасто. Как правило, это были нетрезвые мужички, подзуживаемые публикой, решившей повеселиться за чужой счет. Такие не то что сопротивляться — не успевали пикнуть, как Бесов отрывал их от земли и опускал зрителям на колени.

Сейчас Бесов почувствовал, что предстоит нешуточное дело. Уже по манере парня двигаться, внимательно и выжидающе глядеть на соперника, по осанке и еще каким-то менее уловимым признакам стало ясно: здесь не возьмешь с кондачка, придется применить и ловкость, и силу.

Чемпион сделал обычный для себя хорошо натренированный прием: он мягким движением протянул вперед руку, чтобы коснуться шеи противника и затем правой захватить ее, зажав мертвым кольцом. Дальше все было делом техники: развернуть противника в сторону и спокойно уложить на лопатки. Даже опытные атлеты попадались на этот нехитрый, но до совершенства отточенный прием.

Теперь дело обстояло иначе. Едва рука Бесова оказалась возле парня, как тот неожиданно перехватил ее и рванул на себя. Еще мгновение — и он поймал бы чемпиона на болевой прием, нажимая правым плечом на локтевой сустав развернутой руки. Если он и не переломил бы руку, то Бесову все равно было бы не вывернуться. К своему счастью, он вовремя ушел от этого приема.

Но у парня были прямо-таки железные руки. Он уже сам шел на Бесова, норовя захватить его. Он имел преимущество в росте, руки его — длинные, мощные, как щупальца спрута, так и выискивали слабинку в защите чемпиона.

Публика, вначале онемевшая от удивления, теперь неистово поддерживала земляка:

— Гришка, хватай его!

— Косинский, не замай! Знай наших!

— Клади чемпиона!

Парень спокойно ушел от коронного номера Бесова — «мельницы». Он двигался на атлета спокойно и деловито, словно выполняя какую-то привычную домашнюю работу.

Бесов окончательно понял: здесь не до шуток. Вчерашнее застолье не прошло даром: он тяжело дышал, сердце бешено колотилось. Нет, надо мобилизоваться и бороться вовсю.

И надо экономить силы: их надолго не хватит. К тому же он изрядно выложился во время выступления. Этого парня можно одолеть только неожиданно и точно проведенным приемом, одним-единственным. Бесов обхватил соперника. Мгновение, и он проведет бросок — «мельницу».

Теперь уж парню дешево не отделаться!

Но что это такое? Соперник вроде бы ухитрился сделать то, что не получалось у знаменитых иностранных атлетов, боровшихся с Бесовым. Разве Бесов забыл, как в переполненном до отказа цирке Никитиных он так припечатал к ковру знаменитого голландца Ван Риля, что того пришлось отливать водой? Разве не он поверг на помост не менее знаменитого чемпиона Австрии Георга Рибахера?

Напрягаясь, парень уперся руками в подбородок Бесова. Тот вынужден был ослабить захват, что оказалось роковым для знаменитого атлета. Парень, изловчившись, припечатал Бесова к помосту.

Публика задохнулась от восторга!.. Шутка ли, свой, деревенский, победил знаменитого чемпиона.

Еще долго в Слободском обсуждали это удивительное событие.

— Гришка Косинский далеко пойдет! — таково было единодушное мнение.

Вечером на веранде дома казначея шло шумное застолье. По случаю отъезда Бесова собралось все высшее местное общество. Лаже поражение чемпиона не поколебало его авторитет.

Но и его победитель — Гриша Косинский стал героем дня. И прежде об этом парне, жившем в глухой деревушке недалеко от железнодорожной станции Зуевка, по уезду ходили различные слухи. Очевидцы, к примеру, рассказывали, что забавы ради он на ярмарке минувшей весной взвалил себе на плечи лягавшегося трехлетнего жеребца и разгуливал с ним по базару. Что, к примеру, он за раз съедал ведро картошки и выпивал ведро парного молока. Что никогда не брал в рот хмельного и не курил.

Сейчас Косинский тихо сидел возле Бесова за столом, почти ничего не ел. Сам чемпион с видимым наслаждением расправлялся с большим блюдом жареной телятины, которое заботливо поставила перед ним Надежда.

Емельян Лимонов, владелец лучшего в городе винного погреба, оснастил стол различными питиями — от «Нежинской рябины» до различных сортов водки с наклейками салатового цвета «Завод Н. Л. Шустова в Москве».

Он назойливо предлагал выпить Косинскому:

— Чего кочевряжишься? Не воду ключевую предлагаю, ну, давай, махни рюмашечку! Надо пить и гулять, да других забот не знать.

— Не балуюсь! — коротко отвечал Григорий.

— Что, никогда и в рот хмельного не брал? — допытывался Лимонов.

— Да нет, брал! — сознался Григорий, начиная разговариваться. — Юношей совсем был, меня отец, значит, по делу послал к соседям. А у них сродственник с Японской войны вернулся. Ногу ему оторвало снарядом. Я пришел, а они, значит, гуляют.

Я, дескать, говорю: дайте на два дни мешки, батька просит. Ему овес на базар везти.

А они привязались, говорят:

«Не выпьешь, так и мешков не дадим. У дяди Иона теперь ноги нет, а ты его не уважаешь? Не по-соседски. Ну, за ногу, значит, дяди Иона давай тебе, паря, нальем. А то и отец твой зачем-то не пьет. Смотри, паря, испортишься, тоже пить не будешь — как же жить-то тебе тогда? Какое уважение от соседей?»

Эх, думаю, была не была, как-нибудь стерплю ради дела.

«Лей!» — говорю.

Дали стакан, да в нем, значит, не такая прозрачная, как у вас на столе, а домашняя водка, мутная да вонючая. Перекрестился я со страхом да и, зажмурившись, выдул сдуру.

Все сидевшие за столом казначея давно притихли, слушая бесхитростный рассказ парня, который, в этом сомнений не было, рассказывал чистую правду. Его простодушное лицо говорило о том, что за всю жизнь он и слова не солгал.

— Дальше-то что? — поинтересовался фармацевт Рябинский, ковырявший вилкой холодец.

Исправник Пасынков расхохотался, обнажив желтые крепкие зубы:

— В канаве наш молодец валялся!

— Не, не валялся, — сказал Гриша. — Однако едва не помер. Все кишки наружу вывернуло. Очень плохо мне было… Запах теперь учую, так дурманит…

— Ну, — спросил, меняя тему, Бесов, — в кого ты такой пошел богатырский?

— Рази я богатырский? — искренне удивился Гриша. — Вот мой дедушка, так тот точно, богатырский человек. Дедушка мой в Крымской кампании пятьдесят четвертого года участвовал. Он и нынче крестьянствует, хоть ему, значит, без малого восемь десятков. Намедни приносит ему плотник оглобли. «Купи, — говорит, — хорошие, век служить будут». А дедушка решил пошутить, значит: «Какие они хорошие? Щепки они хорошие… Хошь сломаю?» — «Да не сломаешь!»

Дед положил на шею оглоблю, как коромысло, натужился слегка, она, значит, и переломилась. «Говорил тебе, — смеется дедушка, — что квелая оглобля».

— А ты можешь, как дед? — поинтересовался Лимонов.

Гриша протянул:

— Чего там! Оглобля найдется ненужная? Кликнули Антона.

Кучер, ворча, притащил оглоблю.

Гриша положил ее на плечи, обхватил своими длиннющими ручищами, напрягся…

Несколько мгновений царила тишина. Вдруг оглобля громко хрястнула.

Все охнули, а пугливая Дряхлова опять перекрестилась.

Две половинки Гриша аккуратно сложил у крыльца: на дрова сгодятся.

— Дед тоже хмельного в рот не брал? — поинтересовался Долгушин.

— Не, у нас никто этими делами не баловался. Папаша тоже брезгует. Ну, мне, значит, он врезал по ушам, когда я вернулся от соседей с мешками… Только не сильно, ибо ненароком, значит, зашибить может.

— А что, бывало? — с ужасом округлив глаза, спросила Анастасия Ивановна.

— Как сказать? — Гришка задумался. — Он людей боится трогать. А с быком было…

— С каким быком? — еще более пугаясь, спросила хозяйка.

— Да с племенным. Убежал он как-то у Анофриевых из хлева, бегает по всей деревне, того и гляди, на рога человека какого посадит. И никто к нему приступить не может. Уж очень буйный. Поповой лошади бок пропорол. За девкой из соседней с нами избы погнался, да та, Акулькой ее, значит, звать, успела к нам в избу спрятаться.

Что делать прикажете? Вижу, и папаша мой тоже вроде задумчивый, то ли не знает, что делать, то ли — неслыханное дело — робеет. Да и я на крышу забрался, смотрю на событие сверху. Всякое случалось, а с быком бешеным делов, значит, не имели.

А тут эта животина, не догнав соседскую Акульку, прямо на наш плетень поперла. Так весь, значит, вчистую и завалила. Обидно папаше стало.

«Что ж ты, — орет он из окна, — тварь бессовестная, делаешь? Я, значит, плетень только на прошлой неделе поправлял, Гришка мне помогал, а ты его, зверюга подлая, в щепки разнесла? Ну, берегись!»

Выскочил папаша прямо на быка, а вгорячах ничего в руки, хоть ухват, скажем, не взял. Бык, значит, удивился. Остановился, на моего папашу любуется.

Ну, думаю, была не была. Надо папашу все-таки выручать. Соскочил я с крыши, оттуда до околицы деревню видать, да уже не поспел…

— Забодал? — с ужасом спросила Анастасия Ивановна. Все давно перестали жевать и пить, ловили каждое Гришино слово.

Тот взял стоявшую рядом с его тарелкой крынку холодного, по его просьбе из погреба принесенного молока и налил в большую кружку. Не спеша выпил, простонародно утерся ладонью и продолжал:

— Куда там быку! Когда папаша разъярится, он лютее любого быка делается. Схватил папаша животину за рога, да как… Вот тут, значит, он немножко неправильно сделал. Ему бы полегче, да разве до того было? Он быка так крутанул, что у того что-то там в хребте повредилось. Хозяева грозились в суд подать, с нас взыскать, да не стали. Боялись, что им самим за быка убыток припишут. Ну, по-соседски, значит, ведро самогона выпили и на том помирились.

— А бык что? — поинтересовался исправник.

— Да ничего! Я ему ноги веревкой связал, потом хозяева за ним пришли. Ожил, только с той поры голова у него как-то в сторону смотрела, боком так, недоуменно вроде. И еще, — чтобы дамы не слыхали, Гриша понизил голос, — его сила успехом пользоваться перестала…

— То есть? — заинтересовался исправник.

— Племя от него, замечено было, пошло какое-то нервное. Телки без причины по ночам жалобно мычат, да и весу в них нужного нет. Так и пришлось другого производителя заводить.

Все сидевшие за столом, включая Анастасию Ивановну и владелицу пряничного производства Александру Ивановну Дряхлову, отлично слышавших весь рассказ Гриши, так и покатились со смеху.

— Да у нас, почитай, полдеревни крепких ребят! — добавил довольный собой Гриша. — Сказывают, в старину жил какой-то Прокопий, он дубы с корнем валил.

— Эх, парень, — сказал Бесов Грише, — не знаешь ты, какой тебе талант природой отпущен! Тебе бы полгодика хорошего тренинга у знаменитого дяди Вани, так мы зовем Ивана Владимировича Лебедева. Это лучший ученик доктора Краевского, которого считают отцом русской тяжелой атлетики. Дядя Ваня возглавляет школу физического развития, организует многочисленные чемпионаты французской борьбы. Он бы из тебя человека сделал.

— А кто ж за меня в деревне работать будет? — удивился Гриша. — Мой папаша за такие отлучки зашибет насмерть…

— Ну ты заладил: зашибет да зашибет! Совсем наоборот. Папаша за тебя радоваться будет. Вот ты меня победил. Привезешь ему красненькую. А за эти деньги тебе сколько крестьянствовать пришлось бы? А? Молчишь?

Да такие деньги на своем овсе-пшенице ты за год не заработаешь.

Гриша согласно кивал:

— Где уж там! Много вам благодарны за деньги…

— А ты подумай, дурья твоя башка, если ты станешь профессиональным атлетом? Цирковым! Твой папаша пять работников наймет, ну и ты будешь знаменитым артистом.

Бесов сделал широкий жест рукой.

— Представь, Москва, Петербург, Рим, Париж, Константинополь — везде афиши! «Непобедимый богатырь, зверь таежных лесов Сибири — Григорий…» Как твоя фамилия?

— Косинский.

— «Игра природы — Григорий Косинский!» У кассы столпотворение! Видел, как на мое выступление лезли? Сам-то как проник?

— Плотник провел, земляк.

— А тут, в Лондоне, лорды спрашивают: «Ай бег ё падн, сэр! Нет ли у вас лишнего билетика на Григория…» Как, говоришь, фамилия? Косинский? Нет, это не пойдет. Конечно, вроде намек на то, что ты их всех так и косишь — одного за другим. Но… нет! Слишком отдает полевыми крестьянскими работами. Не увлекает! На афишах мы тебя будем именовать…

Бесов откинулся назад, прищурил глаз, долго изучал внешность Гриши, но ничего придумать не мог. Вдруг он обратился к Наденьке:

— Сударыня, как мы назовем на афишах это чудо природы?

— Кащеев!

— Точно! — с восторгом хлопнул в ладоши чемпион. — Григорий, представляешь, какая это будет пара: «Всемирно известные атлеты — Бесов и Кащеев!» Решено!

Все захлопали:

— Прекрасно — Кащеев!

— Я бы не против! — начал сдаваться Гриша, отныне сделавшийся Кащеевым. С этим именем он войдет в анналы отечественного спорта. — Но вот, значит, что наш папаша скажет? Ведь он меня не отпустит. Да еще вы, Федор Федорович, говорите, что мне, значит, чему-то учиться надо… Мы вроде так умеем. Вот и с вами сегодня…

Бесов на эти слова даже возмутился:

— Ах ты, дурья твоя башка, что же такое вообразил: если я тебе проиграл, так, может, ты думаешь, что уже законченный чемпион — как Поддубный или Гаккеншмидт? Да я тебя хоть сейчас уложу на лопатки, шутя прямо-таки уложу. Как щенка. Прошлый раз ты выиграл — не спорю. Молодец! Но ведь мы с тобой боролись, как медведи в лесу над колодой меда. Ведь борьба должна быть спортивной, по правилам. А главное — я не ожидал от тебя, новичка, такой прыти.

Бесов замолк на мгновение. Потом полез в карман, вытащил пятак и протянул Грише:

— На, Кащеев, согни!

Сколько Гриша ни надувался, ничего у него не получилось. Зато Бесов на глазах у всех скрутил пятак в трубку и, протянув его Грише, с усмешкой произнес:

— Возьми на память! Как посмотришь на этот пятак, так вспомни о своем неуместном самомнении. Мало от природы вымахать бугаем. Надо свою силу уметь выливать в определенные рамки. Скажем, спортсмен, владеющий приемами английского бокса, будь он в два раза легче и ниже ростом на голову, тебя отправит в нокаут за считаные секунды.

Гриша недоверчиво хмыкнул:

— Видали мы таких англичан!

— Вот, ты опять за свое! — разъярился Бесов. Он вскочил из-за стола, дернул Гришу за руку: — Идем, Кащеев, посмотрим, чего ты стоишь!

Все всполошились, решив, что сейчас начнется английский бокс. Гриша хмуро, но все же решительно поднялся из-за стола, едва не упершись в потолок головою. Бесов был чуть выше его плеча.

— Не пугайтесь. — Он успокоительно поднял руки. — Чемпионата мира сегодня не будет. Хотя завтра, не торопись я домой, было бы хорошо провести «абсолютный чемпионат уездного города Слободского по французской борьбе с участием непобедимого Григория Кащеева. Приз от благородного купечества — сто рублей»! Весь город сбежался бы посмотреть, как «непобедимый Кащеев» рассматривает небо, лежа на лопатках под «побежденным накануне» Бесовым.

Но, господа, матч-реванш переносится на другой срок. Готовьтесь! Сто рублей должны быть одной бумажкой — с изображением великой царицы Екатерины. Другими купюрами не приму.

Гости вышли во двор. Ночь была светлая, лунная.

— Хоть узоры вышивай! — восхитилась Анастасия Ивановна. Но приказала принести служанке несколько линеек — керосиновых ламп.

Бесов обвел глазами двор. Около сарая стояла громадная деревянная бочка с песком на случай пожара. Бочка была высотой аршина полтора, не меньше.

— Господа, будьте судьями, — обратился к окружающим Бесов. — Вызываю на соревнование будущего чемпиона мира Григория Кащеева, уроженца Слободского уезда. Приз — десять рублей, которые Кащеев успел зашить в свой поношенный картуз и теперь боится потерять, даже за столом положил под себя.

Все дружно засмеялись, потому что и впрямь Григорий не выпускал картуз из рук.

— Итак, упражнение первое. Толчком обеих ног с места вскочить на бочку — упражнение выполняется в темпе.

Бесов сбросил с плеч пиджак.

Подойдя вплотную к тяжеленной бочке, чемпион проверил ее на устойчивость и вдруг, оттолкнувшись от земли, легко вспрыгнул на нее. Он повторил это движение с десяток раз.

— Милости просим, — пригласил он Гришу.

Тот, раззадоренный, подошел к бочке, долго стоял на месте, потом, неловко взмахнув руками, попытался вспрыгнуть, но лишь ударился о край и упал в траву.

— Прошу зафиксировать, господа судейские: очко за мною! — провозгласил Бесов. — Должно быть, у моего соперника сильные руки. Проверим. Упражнение второе: отжимание в стойке на кистях с опорой ногами на стену сарая.

Бесов подошел к сараю, встал в стойку на кистях, ноги завалил на стену. Он начал отжиматься, лицом уходя в пахучую траву.

— Один, два, три, четыре, пять, — начал счет исправник, который был главным рефери, — двенадцать, тринадцать…

Бесов поднялся, отряхивая руки.

— Вообще, по методике доктора Краевского, силовыми упражнениями следует заниматься натощак. И здесь наш доктор прав! Натощак я могу отжаться в таком положении с полсотни раз, без особых усилий. Это упражнение очень хорошо развивает силу рук, особенно трицепсы. Зато прыжки с места на высокую опору, скажем на гимнастического коня или вот на эту веранду, незаменимы для любого атлета: они укрепляют ноги, лают ловкость, развивают дыхание. Упражнение хорошо тем, что не требует реквизита. Начинать, Гриша, будешь с небольшой высоты — вспрыгивай на ступень крыльца, постепенно поднимаясь выше и выше. Этому упражнению уделяй не меньше пятнадцати минут в лень.

Гриша хмыкнул, представив лицо отца, когда он увидит сына, козлом скачущего на крыльце.

— Хочешь стать чемпионом — не обращай внимания на дура… то бишь на окружающих. Они всегда смеются над теми, кто живет иначе, чем они.

Он обнял Гришу за плечи, увел его в сторону.

— Хочу тебе все секреты свои передать, наследником своим на арене сделать… Парень ты удивительной силы, но если меня послушаешь, придешь ко мне, то увидишь, что в цирке выступать — это не с деревенскими бороться. Каждый день тренировки да выступления в разных балаганах, иной раз, ей-богу, унизительно бывает. Всякая пьянь да рвань над тобой изгаляется. Я ведь не ради денег выступаю, ради любви к атлетике. Вот ваши слободские ребята окружили меня после выступления. Мышцы трогают, вопросы задают: как, дескать, правильный тренинг делать… Ради таких и выступаю! Ради тех, кто хочет сильным стать, имя русского прославить…

— Федор Федорович, а как тренинг делать?

— Заинтересовался-таки! Молодец! — Бесов хлопнул друга по могучей спине. — Всю методику в двух словах не скажешь. Но самое важное — иметь для начала нормальное здоровье: с пороком сердца, скажем, или с больной печенью за штангу ни в коем случае браться нельзя.

Но у тебя с этим, кажется, все в порядке. Тогда не забывай другого: всегда начинай с легкого, а к трудному приближайся постепенно. Вот я тебе сказал про прыжки на крыльце: сначала на первую ступеньку запрыгни, затем сделай темповых прыжков тридцать — сорок на вторую ступеньку, затем в три раза больше — на третью и так далее. Во всяком деле нужна постепенность! В спорте опасно брать нахрапом, иначе здоровье сорвешь, травмы замучают… Тише едешь — дальше будешь! Это как раз о нашем деле. Да, да — постепенность и регулярность, без этого не обойтись!

Он помолчал и убежденно добавил:

— Есть опасность, которой не избежали многие способные атлеты, — нельзя переутомляться. Сильное переутомление ведет к нервному срыву. У некоторых становится плохой аппетит и слабый, кратковременный сон. В этом случае следует ослабить нагрузки, а то и вовсе прекратить на некоторое время…

Знающий преподаватель умеет дать занимающимся оптимальные нагрузки. Но я всегда был за то, чтобы лучше недозаниматься, чем перегрузиться.

И еще, Гриша, очень хорошо после турнира или напряженных занятий сходить в парную баньку. Попроси родителя, пусть веничком тебя…

— Это он умеет! — обрадовался Гриша. — Баня у нас своя, прошлым годом к Троицыну дню каменку новую сложили. Ха-рош парок! — И он счастливо заулыбался.

Бесов заторопился:

— Заговорился я с тобой! Там уже чай разливают. Люблю, грешник, китайского бандерольного полдюжинки стаканов выпить — ох, духовит! Сейчас в Москву приеду — и в Охотный ряд, в трактир Тестова пойду. Самовары у него пузатые, калачи горячие, мед целебный. И ты давай приезжай ко мне, вместе сходим и к Тестову, и в цирк, и на Сухаревской знаменитой толкучке побываем — все тебе, Гришаня, покажу. С силачами познакомлю — и с московскими, и с петербургскими. Народ, скажу тебе, удивительный!

…К утру набежали тучи. Теплыми каплями пролился веселый дождь, по окну и крыше ровно застучали его тяжелые струи.

Анастасия Ивановна спозаранку хлопотала по хозяйским делам. Когда гости вышли в гостиную, она обрадованно заговорила:

— Поди не выспались? А самовар давно поспел. Выкушайте, гости дорогие, чаю. В дороге кто вас покормит?

…Потом они вышли на остро пахнущий цветами и травами сырой воздух. Дождь закончился. Пароход вовремя подошел к причалу. И вновь пенилась зеленая вода, стучали ноги по сходням, и злой рев пароходного гудка огласил окрестности.

Бесов долго стоял во весь свой княжески могучий рост на верхней палубе, спокойный и отрешенный от всей корабельной беготни.

Берег с каждым ударом машины, скрытой где-то в недрах парохода, удалялся все далее. Провожающие махали руками. И вот уже неясным пятном белело в отдалении светлое платье Наденьки. И не мог он видеть ее красных от слез глаз. И еще не знал того, что Гриша твердо решил сдержать данное Бесову слово и непременно приехать к нему в Москву.

Не пройдет и года, как о нем заговорят во всей России:

— И откуда же такие люди берутся? Словно богатыри из сказки…

И. В. Лебедев, «Из старой записной книжки»: «Много мне приходилось видеть оригинальных людей в мою бытность директором борьбы, но все же самым интересным по складу характера я должен считать покойного великана Гришу Кащеева. На самом деле, трудно себе представить, чтобы человек, в течение трех-четырех лет сделавший себе почти европейское имя, добровольно ушел с арены в свою родную деревню, опять взялся за соху и борону. Когда в конце лета 1910 года я предложил Кащееву остаться в чемпионате на 30 рублях в сутки, тот покачал своей косматой головой:

— Нет, поеду в деревню… Хлеб убирать надоть.

— Да ведь, чудак ты человек, Гриша, — говорю ему, — ты за тридцать целковых на все лето работника нанять можешь.

— Нет, поеду сам, потому что скучаю по деревне… И напрасно было бы хоть сто рублей в сутки предлагать ему — все равно его неудержимо тянуло „к земле”.

Громадной силы был человек. Почти в сажень ростом, с длинными, несколько вялыми на вид, но на самом деле мощными мускулами… Силой он не только не уступал иностранным атлетам, но был гораздо крепче их и отличался большой выдержкой в борьбе.

…Это был на редкость тихий, положительный, безответный человек. Безгранично любил он одно на свете — свою родную деревню. Как ни звали его за границу, Гриша не ехал туда. Побывал он только в Париже с Заикиным и Поддубным, сделал там страшные сборы, произвел сенсацию своей фигурой и медвежьей силищей. И больше за границу — ни за что. Жил Кащеев очень скромно и все время копил себе деньги для деревенского хозяйствования…» (Геркулес. 1915. № 2).

Он умер за сохой. Кончилась пахота 1914 года. Гриша, не жалевший себя за работой, вдруг покачнулся, упал навзничь в мягкий, пахнущий свежестью перегной.

Жаркое по-весеннему солнце ярко светило в костенеющее лицо российского богатыря, и от вспаханных рядов в небо поднимался тонкий пар…

Чуть раньше умер в больнице для бедных его друг Федор Бесов. Многочисленные приятели и бесконечные застолья разрушили его могучий организм.

Господи, до чего же мало ценим мы таланты — и свои собственные, и чужие!

Федор и Гриша любили друг друга. Было время, когда они путешествовали по городам и селам, поражая людей силовыми трюками. Однажды, коротая вечер в недорогом номере московской гостиницы «Лоскутная», что на Тверской улице, Бесов высказал затаенное, душевное:

— Помнишь, Гришаня, нашу первую встречу в Слободском? Я-то хорошо помню. Как не помнить, если сердце свое там оставил… Да, это она — Надя, дочь казначея… Только какой я ей муж? Кто я такой? Балаганщик. А она ангел. Нет, не вправе я ломать ей жизнь. Пусть для меня останутся лишь гири да штанги.

Благородный был человек Федор Бесов!

Канун Первой мировой войны. Европа доживает последние месяцы своего счастливого благополучия. По улицам течет ярко наряженная толпа, зеркально блещут витрины магазинов, хрусталем, зеркалами и прочей роскошью манят фешенебельные рестораны.

Но в те дни, казалось, весь Париж устремился в знаменитый «Мулен Руж». Афишные тумбы украсились броскими афишами: «Внимание! Только пять представлений! Страшный русский казак Иван Шемякин! Феномен человеческой силы! Загадка сокрушительного могущества! „Живые качели” и прочие чудеса!»

И здесь же был изображен сам «страшный казак»: груда мышц, свирепое выражение колесообразного лица.

Те, кому посчастливилось достать билеты, убедились, что с внешним видом «казака» афиши малость подпутали. На арене перед ними предстал весьма гармоничного сложения двухметровый атлет, с благородным доброжелательным выражением красивого лица.

А вот своей силой Шемякин действительно поразил. Одетый в казачий костюм, атлет без видимых усилий удерживал «живую качель», на которой разместилась дюжина охотников из зрителей. Затем, приятно улыбаясь, одной рукой поднял шестерых униформистов. Зал бешено аплодировал, неуместно кто-то исступленно выкрикивал «бис!».

Интерес к богатырю с каждым днем рос. Еще с вечера в кассы вместительного «Мулен Руж» выстраивалась длиннющая очередь. Шемякина на сцене забрасывали цветами.

Газетчики не давали прохода русскому богатырю. Но он был немногословен, объясняя свою сдержанность крайней занятостью. Однако назначил день, когда обещал ответить на любые вопросы…

И вот долгожданный для репортеров час настал. В одном из просторных помещений «Мулен Руж» собралось изрядное количество пишущей братии. Они задавали вопросы, торопливо записывали ответы. Шемякин верно держал слово: он отвечал охотно и откровенно. Журналисты были поражены услышанным: столь необыкновенные приключения испытал «страшный казак».

— Вы какой казак, донской или военный? — послышался наивный вопрос.

Шемякин лишь слегка улыбнулся:

— Я казак миролюбивый. А если говорить серьезно, то роль казака я исполняю лишь на сцене. Родился в 1877 году в деревне Переделицы Подольского уезда Московской губернии.

— Кто ваши родители? Дворяне?

— Отнюдь нет, они по происхождению крестьяне, так сказать — пейзане, — белозубо улыбнулся Шемякин. — Но все родственники — народ крупный, высоченный. Во мне, скажем, два аршина тринадцать вершков, то есть без малого два метра.

— Говорят, вы за собой возите чуть ли не целую библиотеку…

— Два десятка любимых книг — это еще не библиотека. Но русской литературой восторгаюсь. Каждодневно перечитываю стихи Ломоносова и Державина, из новейших люблю Ивана Бунина и Александра Куприна, с которыми имею честь быть знакомым.

— Вы получили хорошее образование?

— Я — автодидакт, самоучка. Учился на медные деньги в городском училище. Я был совсем малышом, когда умер мой батюшка Василий Никитич. В деревне стало невмоготу, вот семья и поехала в северную столицу искать счастья. Брат мой работал на заводе механиком-монтером. Он взял меня к себе. Трудно человеку, родившемуся среди сельских просторов, видеть вокруг себя серые стены, пыль, грязь, булыжную мостовую. Чтобы развеяться, стал заходить в цирк. С галерки восторгался силачами, среди которых мне особенно нравился Павел Ступин.

Это атлет гигантского роста, с удивительно красивым русским лицом. Все в цирке стихали, когда он появлялся на манеже в своей красной шелковой рубахе, плисовых шароварах, в высоких лаковых сапогах — прямо богатырь из пушкинской сказки. Меня, как и других, поражало сочетание в нем удивительной силы с ловкостью и гибкостью. Ступин для начала показывал силовые трюки: работал с гирями и «бульдогами», рвал цепи и делал все, что положено делать атлету. Но завершал Павел свои выступления акробатическими номерами — сальто-мортале, умопомрачительными прыжками, переворотами «колесо». Надо знать, что Ступин весил 145–150 килограммов![10]

Газетчики, проявляя хорошую профессиональную настырность, не отставали:

— Расскажите, месье Шемякин, все-таки о себе. Как вы начали заниматься атлетикой? Вы с детства были исключительно сильны?

— Нет, я был очень длинный и несуразный. Но случай перевернул мою жизнь. Однажды возвращался из гостей. Час был поздний, но на дворе стоял июнь с его белыми ночами. Немало петербуржцев, верных привычке, гуляли по улицам. Я заметил группу молодых людей. Они кружком встали около парня, который показывал различные гимнастические номера. Он четко выполнил стойку на кистях — прямо на булыжной мостовой, затем ловко крутанул сальто-мортале.

Я, преодолев застенчивость, обратился к парню:

«Скажите, вы — цирковой артист?»

Парень рассмеялся и сказал:

«Нет, пока я лишь студент-юрист, но посещаю гимнастическое общество, оно разместилось в Адмиралтействе. Занятия там платные… Вот вам адрес».

Наскреб я с великим трудом три рубля и отправился в Адмиралтейство. Занятия проводил немец, все команды он отдавал на родном ему языке. Заплатил я деньги, меня записали в особую тетрадку, сказали, какую амуницию надо иметь для занятий.

И начались мои страдания! Кажется, меньше всего на свете я был способен к гимнастике. Мне мешал мой высокий рост, какая-то неловкость. Если в маршировке и силовых упражнениях (отжимания, подтягивания) я выглядел вполне исправно, более того — намного превосходил своих товарищей, то турник или брусья стали настоящим мучением для меня. Я не мог сделать вращение («солнце») на турнике, перевороты и стойки на брусьях и так далее.

Все это вызывало оживление моих товарищей, а порой и откровенный смех. Я было принимал решение бросить эту чепуховину, но делал это, по своей давней привычке, не сразу: мужчина никогда не должен следовать за своими эмоциями, между принятием решения и претворением его в жизнь почти всегда полезно выдержать паузу: так меньше шансов допустить ошибку, порой непоправимую. Я в этом убеждался много раз.

Вот и теперь я говорил себе: «Хорошо, Иван, ты закончишь свои гимнастические мытарства. Но не прежде, чем проведешь еще десять тренировок».

Я вновь и вновь после нелегкого трудового дня тащился к Адмиралтейству, опять влезал на перекладину, делал «склепки», «солнце» (освоил-таки!), вращения, лихие соскоки. С трудом и слезами (ибо много раз падал) научился делать на высоких параллельных брусьях стойку на кистях. Здесь, кстати, помог мой знакомый по Лиговке, который оказался отличным гимнастом и моим тезкой — Иваном.

И вот последнее — по зароку! — десятое занятие. Можно больше не приходить, характер показал — и баста! Да и три рубля выкладывать за месячные занятия — не шутка!

Но, видя, как с каждым занятием прибывает в мышцах сила, как появляется небывалая прежде ловкость, вновь принимал решение: «Еще десять занятий!» И как прежде, поплевывая на плохо проходившие мозоли на ладонях, я шел на тренировку.

И что бы вы думали? Именно это упорство и помогло мне стать атлетом, тем Шемякиным, которого вы, господа, знаете.

— Как это случилось? — интересовались журналисты, явно заинтригованные рассказами знаменитого чемпиона. — Когда вы приступили к атлетике?

— Однажды в зале появился еще один мой тезка — тогда он был еще гимназистом и все его называли Ваней Лебедевым. Этот человек очень популярен в России, и о нем следует сказать особо. Несмотря на его юный возраст (родился в 1879 году), он был очень физически развит и пользовался большим влиянием среди молодежи. Сначала он занимался гимнастикой, потом поступил в атлетический кружок доктора Краевского — личности выдающейся. Вскоре Лебедев становится одним из сильнейших гиревиков Петербурга. Краевский пригласил его к себе в помощники — и не ошибся. У «дяди Вани» оказались замечательные педагогические способности. Он разыскивал толковых ребят для пополнения Кружка любителей атлетики, так Краевский назвал свою школу.

Вот сюда и пригласил Лебедев меня и еще пять ребят из нашего гимнастического кружка.

Вот где я почувствовал себя в своей тарелке! Доктор Краевский встретил меня радушно и спросил:

«Гири любите? А сколько толкнуть двумя руками можете?»

Для начала я сделал весьма солидный результат — 180 фунтов. Краевский был удивлен:

«Ай да молодец! Техники хотя мало, зато силы много…»

Журналисты спешили задать новые вопросы:

— Но ведь вы добились гораздо большей славы как борец. Когда вы начали борьбой заниматься?

— У Краевского и начал. Собственно, занятия гирями и борьбой шли параллельно. Думаю, что это в известной степени оправданно: переключение с одного вида двигательной деятельности на другую благотворно действует на человеческий организм. К тому же занимающийся получает всестороннее физическое развитие, улучшается его координация. Я вообще склонен считать, что занятия тяжелой атлетикой — видом спорта, предъявляющим организму особые требования, словно испытывающие весь опорно-двигательный аппарат на прочность, необходимо сочетать с занятиями плаванием, легкой атлетикой — в первую очередь длительными кроссовыми пробежками в небольшом темпе, спортивными играми и забавами с мячом — футболом, волейболом и другим.

Но замечу, поначалу занятия борьбой шли у меня туго. Я был агрессивен, даже по-спортивному зол, но ловкость была чисто медвежья. Хорошо еще, что я отдал дань гимнастике на снарядах — это полезно всякому спортсмену. Более того, прежде чем приступить к тренировкам в избранном виде, хорошо год-другой позаниматься спортивной гимнастикой. Человек прибавит в силе и значительно улучшит координацию движений: гимнастика, как никакой вид спорта, развивает эти два качества.

Увидав, что борьба у меня идет туго, я налег на тренировки с гирями. Занимался пять-шесть дней в неделю. Пошло недурно, особенно вырывание одной и двумя руками.

— Но, господин Шемякин, таким интенсивным занятиям не была ли помехой ваша служба на заводе?

Шемякин улыбнулся:

— Что греха таить — было не сладко! Уставал так, что моему брату, с которым мы жили вместе, порой стоило немалых усилий поднимать меня по утрам: и тормошил, и холодной водой из ведра окачивал. Впрочем, водные процедуры я очень любил. Ходил на Неву плавать — восемь-девять месяцев в году. Бывало, уже река слоем льда покроется, а я вместе с другими энтузиастами — таких в Петербурге всегда было немало — расчистим большую прорубь, разогреемся в теплой одежде на берегу — тепленькими! — бултых в ледяную купель. Знатно, словно в котел с кипятком попал — так все тело обдаст. Выскочишь на мостки — специально их соорудили, быстро-быстро махровым полотенцем разотрешься и вновь — в теплую одежду. Самочувствие прекрасное, никогда никакая лихоманка не брала.

Но я, простите, отвлекся от вашего вопроса. Наступил лень, когда я перешел служить на Николаевскую железную дорогу. Для начала — простым рабочим в вагонных мастерских. Начальство заметило мою сметку и исполнительность, перевело на хорошо оплачиваемую должность — проводником.

Работа легкая, в постоянном общении с людьми — мне это очень нравится. Это большая радость — общение с различными людьми — от простого крестьянина до важного генерала. У меня со всяким разговор получается.

Я еще не сказал вам о том, что постоянно учился. Ворохами приобретал книги для самообразования, читал художественную литературу, прямо-таки был потрясен «Преступлением и наказанием» Федора Достоевского. Раз пять перечитывал, многие страницы помню почти наизусть — память у меня цепкая.

Мне удалось сдать нелегкий экзамен на право ухода за паровыми котлами, и я стал старшим истопником парового отделения. Эта должность была почетной и довольно высокооплачиваемой. С материальной нуждой было покончено. И работа мне пришлась весьма по душе. Я теперь жил на колесах. Наш пассажирский состав холил по линии Петербург — Москва. Наблюдаешь между делом за природой в окошке, дышишь воздухом, напоенным ароматом лугов и трав, — и так хорошо на душе делается!

Едва прибывал наш состав в Белокаменную, как я, сдав вахту, спешил на арену барона Кистера. Здесь проводил тренировки, которые своей азартностью больше походили на состязания. В то время в Москве была пора расцвета тяжелой атлетики — многие имена гремели! Москвичи все резались на рекордах с петербуржцами. Бывало, приду на арену к Кистеру и начинаю дразнить москвичей:

«Вы, — говорю, — ребята не слабые, но вам до наших далеко! Скажем, Железный Самсон или вот „малютка” Людвиг Чаплинский, тут вашему Дмитриеву-Морро делать нечего, побьют они его».

«Да что ты все про других — про себя скажи, на что ты годен?» — со смехом говорил иной раз Кистер.

«Пожалуйста, — отвечаю. — Когда у вас соревнования? На той неделе в субботу? Очень хорошо! Как раз буду в Москве».

В субботу участвую в соревнованиях — срам! В поднятии тяжестей плетусь в хвосте, а в борьбе и вовсе последнее место.

«Хвастливого с богатым не сравнишь!» — смеются мои соперники.

Дело в том, что переезды мало содействовали регулярным тренировкам, а про соблюдение режима и вообще говорить не приходилось, день перемешался с ночью. Так тяжко стало, что хотел бросить спорт!

Но преодолел себя, начал и на стоянках заниматься с гирями. Пассажиры собирались на мои тренировки глазеть. Пусть смотрят, за показ деньги не просим, со зрителями даже вроде азартней!

Улучшил я свои результаты. В 1899 году — сенсация! Словно враз я стал непобедимым. Газеты захлебнулись в восторге. Я выиграл почти все самые крупные состязания.

Побеждал дважды в состязаниях Велосипедно-атлетического общества, причем взял главный приз его императорского высочества великого князя Николая Николаевича — тут все сильнейшие гиревики были представлены. Затем выиграл Третий приз на Всероссийском чемпионате. Газеты без конца продолжали печатать мои портреты, меня узнавали на улице — «чемпион идет!».

Все это льстило самолюбию.

«Пора тебе, брат, от парового котла на артистическую дорогу переходить», — говорили мне и барон Кистер, и Ваня Лебедев, и доктор Краевский.

Очень мне жалко было бросать паровоз, да и бригада у меня подобралась отличная — но что делать? Совмещать рейсы с регулярными тренировками нет возможности, а молодость ведь быстро промелькнет! Но жребий был брошен… Уволился я с Николаевской железной дороги. Для начала следовало выбрать псевдоним — такова традиция, да подыскать место работы. Недолго размышляя я назвал себя Россовым — это дань привязанности к русской поэзии. Мои любимые строки — державинское: «Гром победы, раздавайся, веселися, храбрый росс…»

Для начала я поступил на работу в сад Рейтера в Озерках, а затем переехал в известную «Аркадию» в Петербурге. Жалованье мне положили не ахти какое, да и мой репертуар был довольно скромным. Как и мои собратья по призванию, я выжимал «бульдоги», толкал и вырывал штангу, жонглировал гирями. Гвоздем программы, привлекавшим зрителей, был трюк «качели». Кто из вас был на моих представлениях, знает, что это такое: я держу на себе качели, на которых раскачиваются десять — двенадцать человек из публики. Трюк не из легких, когда особенно взгромоздятся на качели шестипуловые дяди Вавилы да начнут резвиться — пропади они пропадом… Но что делать, сам выбрал себе такую работу!

Начались мои странствия по России — где только не бывал, какую только публику не развлекал! Утешало всегда то, что наш народ любит богатырей. Ведь именно выступления атлетов в любом цирке, в любом балагане ждут с особым нетерпением, именно на силачей идет валом народ. Куда бы я ни приехал, меня всегда окружают люди, в первую очередь — молодежь, спрашивают о том, как стать сильным, какие упражнения следует выполнять и прочее. Такое внимание радует!

Журналист, сидевший в первом ряду, поднял вверх блокнот, привлекая к себе внимание.

— Насколько известно, — сказал он, — вам довелось нести службу в лейб-гвардии Преображенском полку, в роте его императорского величества. В чем заключалась ваша служба? Не мешала она вашим выступлениям?

Шемякин улыбнулся:

— Вижу, что от господ журналистов ничего утаить нет возможности!

Он помолчал, обдумывая ответ. Затем продолжал:

— Да, я попал в роту, задача которой — охрана государя. Служба довольно сложная. Два раза в сутки приходилось стоять на посту — по четыре часа каждый раз. На наружных постах надо было терпеть любую непогоду — дождь, снег, мороз, жару. Любой из нас — даже самый нижний чин — должен был обладать развитой головой, сметкой, расторопностью. На каждого из нас возлагалась обязанность знать в лицо и по имени всех живших во дворе лиц, всю дворцовую прислугу. Кроме того, ежедневно проходили строевые учения, занятия по рукопашному бою и стрельбе.

В нашей инструкции, которую мы обязаны были знать наизусть, написано: «Жилище русского царя должны окружать настоящие представители великой Российской армии — здоровые нравственно и физически, рослые и красивые, любящие Бога, безгранично преданные царю, умные, развитые, грамотные… В полк достойны попадать только такие солдаты, которые и дома, до службы, жили честно, не сделали ничего зазорного, не приняли на совесть недоброго дела, не опозорили себя…

Нижний чин, недостаточно осмотрительно выбранный и оказавшийся недостойным служить в полку, роняет честь своей части и подводит под ответ свое ближнее начальство. Честь служить в Собственном его императорского величества сводном полку выпадает на долю немногих счастливцев, и потому честью этой надо дорожить в высокой степени».

Я, господа журналисты, привел эту выдержку не для того, чтобы блеснуть своей памятью, а для того, чтобы вы поняли условия, в которые мне волей случая пришлось попасть.

Что и говорить, служба почетная. Мы ежедневно видели многих сановников Российской империи. Общались с членами царской семьи. Так, великая княгиня Ольга Николаевна, девушка необыкновенной красоты и доброты, в Царском Селе устроила для солдат рождественскую елку с раздачей подарков. Сам император ежедневно снимал пробу с солдатской пищи. С этой целью существовал специальный футляр, в который ставились судки с пищей, которые относились к государю во дворец.

Однажды эта честь выпала на мою долю. Николай Александрович к пище едва притронулся, но изволил ласково обратиться с вопросом ко мне: «Исправно ли кормят вас?»

Я по уставу ответил, что кормят «так точно, исправно!». У меня на языке вертелась просьба, но я не решался ее высказать. Государь заметил мою заминку, удивленно посмотрел на меня, но я ничего не сказал. Я нес обратно в кухню царский футляр с судками, а на душе у меня кошки скребли. Фельдфебель первой роты Алексей Курбатов, меня сопровождавший, спросил: «Ты что, Шемякин, сегодня как в воду опущенный?» — «Дело плохое — в Михайловском дворце готовится чемпионат России!»

Фельдфебель, мой земляк и приятель, расхохотался: «Да тебе какая забота?» — «Если бы ты, Алеша, мог понять! Ведь почти все звезды прибудут на чемпионат. Слыхал ты о Гаккеншмидте? Он, к примеру, громадный обеденный стол перепрыгивает с места. Удивительно развит атлет! А студент Людвиг Чаплинский? Еще совсем юный, а выносливость феноменальная, техника изощренная! А знаменитый Железный Самсон…»

Фельдфебель добродушным тоном прервал меня: «Печали не вижу, возьми отпускную да поглазей на своих самсонов!» — «Я сам хочу участвовать!»

Курбатов даже присвистнул: «Это, брат, ты выдумал! Если дойдет до Комарова…»

Если узнает генерал-майор Комаров, командир нашего полка, мне несдобровать. Я это знал и сам. Но преодолеть свое желание я не мог. Тренированность у меня была неплохая. В нашем полку занятия атлетизмом всячески поощрялись. Ежедневно я до седьмого пота упражнялся с гирями, проводил поединки в борьбе со своими товарищами по службе. Кстати, наш гимнастический зал в Царском Селе был оборудован прекрасно и никогда не пустовал.

Я показывал кое-что из своих силовых трюков. Они всегда вызывали восторг моих сослуживцев, давали мне некоторый авторитет. Но мои успехи на борцовском ковре имели и печальные последствия…

Впрочем, расскажу о своих приключениях, достойных Рокамболя, по порядку.

Одним замечательным солнечным и прохладным утром я получил увольнительную — и скорее в Питер, на тренировку. Здесь меня встретил Чаплинский. Он был очень умным и проницательным человеком, сразу обратил внимание на мое состояние.

«Чем вы подавлены, сударь?» — вежливо и ненавязчиво Людвиг стал меня расспрашивать.

Я объяснил, что очень и очень желаю стать ему конкурентом на чемпионате, да начальство мне не разрешит. Что делать?

«Я готов на все, лишь бы стать участником, — твердо заявил ему. — К тому же…»

Я замялся, а Чаплинский вопросительно поднял брови: «Говорите со мной смело, я достаточно скромен: все останется между нами».

«Дело в том, что я дал в долг все мои сбережения (довольно значительные!) одному нашему общему знакомому — его имя я не стану называть. Но он поступил бесчестно: уехал за границу, говорят — надолго. Я остался без копейки…»

Чаплинский живо возразил: «Я готов вам дать на любой срок, в средствах я не стеснен».

Я отрицательно покачал головой: «Спасибо, Людвиг, вы очень добры и благородны. Но я хочу заработать на турнире…»

«Чемпионом стать будет очень трудно. Говорят, сейчас Гаккеншмидт в блестящей форме. Впрочем, за каждую схватку платят червонец».

«Ну, мы еще посмотрим, кто в какой форме!» — усмехнулся я и вскоре был наказан за свою самонадеянность.

Итак, я принял решение: пусть кары армейские и лаже царские падут на голову преступника — но я выйду на помост!

Сделал заявку на участие, потренировался с Чаплинским — и марш в Царское Село! Здесь первым делом направил свои стопы к фельдфебелю Курбатову. Звание его маленькое, унтер-офицерское, а влияние — большое, ибо ежедневно имел доступ к Николаю Александровичу. Где-то и с кем-то пошушукался он и вызвал меня из казармы: «Все дни турнира имеешь отпускную… Только смотри, если кто узнает! За такие штучки, как участие в соревнованиях без законного на то разрешения, могут отправить туда, где Макар телят не пас». — «Но разве Осипов даст мне разрешение? Никогда!» — «Да, Осипов тебя за что-то невзлюбил».

Я вздохнул, ибо отлично знал за что. Он был моим взводным командиром и громадным, хотя несколько рыхловатым человеком. До моего прибытия он побеждал на всех полковых состязаниях по поднятию тяжестей. Теперь все кубки были моими.

Более того: их императорское величество пожелали, чтобы мы провели чемпионат по французской борьбе. И вот в присутствии самого монарха я так крутанул «мельницей» своего взводного, что тот не смог без посторонней помощи подняться с ковра. Это он мне запомнил.

Та же история повторилась и на тренировках. Осипов затаил злобу и всячески отыгрывался на мне. Как что, сразу командует: «Шемякин, наряд вне очереди — чистить картошку!» — «Я уже вчера чистил… И в квасной мыл полы». — «Что такое? Обсуждать приказ начальника — три дня ареста!»

Вот и приходилось мне не очень сладко. Так что просить у Осипова разрешения на выступления смысла не имело.

Мы решили пойти на хитрость — на тот случай, если кто-нибудь из полка пожалует на чемпионат. Дядя Ваня разрисовал мне лицо жженой пробкой, изобразил усы и бакенбарды. Доложу вам — такое страшилище из меня получилось, не приведи господи! Зато, думалось, никто меня не узнает.

Как бы не так! Только я вышел на арену, глянул в ложу — там нет, не Осипов, но наши однополчане — поручик Семенов и знаменитый, с громадной окладистой бородой дед-красавец подпрапорщик Щеголь (он был известен тем, что вступил в военную службу еще в 1872 году). Они меня сразу узнали — по фигуре, а моя индийская рожа вызвала на их лицах улыбки: у Щеголя — добродушную, у Семенова — злорадную.

«Все, пропал!» — решил я про себя, и сразу во мне что-то опустилось.

Рефери командует: «Борьба!»

Пока Гаккеншмидт примерялся ко мне, я отчаянно бросился на него, ткнулся своей чумазой рожей в его благородное лицо, перемазал чемпиона…

В зале стон стоял, зрители тряслись от хохота, а больше всего — Семенов и Щеголь.

Гаккеншмидт, этот культурнейший человек, изучавший философию, знавший несколько иностранных языков и никогда не выходивший из равновесия, на этот раз рассвирепел. Он глядел на меня, как тигр на кролика. Меньше пяти минут ему понадобилось, чтобы расправиться со мной.

От устроителей чемпионата я получил честно заработанный червонец, а от ротного командира — неприятности. Он накатал на меня рапорт. Мне пришлось страдать под длительным арестом.

Добавлю, что со взводным Осиповым я свел счеты на… арене цирка Чинизелли. Дело в том, что он тоже занялся борьбою.

Случилось все это после нашей с ним демобилизации. Однажды пришел долгожданный день, когда я получил в канцелярии бумаги, удостоверявшие, что я вновь стал гражданским человеком. Мой новый друг, которого я учил грамоте, способный и усердный солдат, исключительных физических данных — ростом он был почти как я и пятаки научился гнуть у меня, Григорий Чащин позвал в квасную комнату. Его как раз до моей демобилизации назначили квасоваром, да не простым — царским!

Он и впрямь был волшебником в этом деле — чудный напиток готовил.

Налил мне напоследок большую кружку кваса, обнял меня Григорий Иванович и проводил, помог чемоданчик донести — уважения ради.

«Кончится служба — найди меня, сделаю, Гришаня, тебя всемирным чемпионом! — говорю квасовару. — Разбогатеешь!»

«То-то ты, мой друг, разбогател! — лукаво смеется Чащин. — Уеду к себе в деревню Гутокирову, что в Юмской волости Пермской губернии, буду землю пахать, оженюсь, детишек выращу… Вот и приезжай ко мне в гости!»

Увы, не довелось мне встретиться с этим прекрасным человеком. Погиб он как-то нелепо, во время пребывания в Москве вместе со свитой, кто-то из злоумышленников застрелил его. Убийцу не нашли.

Простите, господа, я отвлекся. Итак, Осипов тоже стал профессиональным борцом. До поры до времени он избегал участия в одних турнирах со мной. Пока спортивная судьба не свела нас с ним на крупном чемпионате. Он был неплохим борцом, злым, напористым. Но у меня столько в сердце накипело!.. Да и был я, конечно, поопытнее и посильнее. Припомнил я взводному в тот вечер и картошку, и аресты… Не рой яму другому!

— Какой из чемпионатов, господин Шемякин, вам запомнился особенно? — послышался вопрос из зала.

Шемякин задумался. Потом медленно произнес:

— Трудно ответить однозначно. Много было интересных состязаний. И я сейчас хочу рассказать не о себе. Скажу о самом благородном и сильном из русских атлетов. Впрочем, начну по порядку.

Случилось это, помнится, в 1904 году. И было это тоже в цирке Чинизелли. Весь Петербург волновался.

Шутка ли! На чемпионат съехались все звезды того времени: красавец, любимец публики и дам Рауль ле Буше, Иван Поддубный, Дюмон из Франции, Петр Крылов, чемпион мира Поль Понс, негр из Мартиники Анастас Англио и другие. Приз был объявлен фантастический — пять тысяч рублей.

В этом чемпионате была необычная интрига. Дело в том, что наш, как его любят величать журналисты, «волжский богатырь», бывший грузчик и потомок запорожских казаков Иван Максимович Поддубный незадолго до этого чемпионата проиграл в Париже Раулю ле Буше. Общее мнение было таково, что не обошлось без обмана. Все, кто присутствовал на их схватке — длилась она необычно долго, более часа, утверждали, что французский чемпион жульнически вымазал свое тело каким-то жиром. Именно по этой причине он при каждом захвате, подобно ужу, выскальзывал из рук Поддубного.

Поддубный, без особых хлопот уложивший на этом турнире за звание «Чемпион Парижа» одиннадцать человек, обратился к судьям с протестом. Те осмотрели Буше, подтвердили, что он действительно натерт жиром, и постановили: «Борьбу продолжать, каждые пять минут протирая Буше полотенцем!»

Уверен, что кто-нибудь из присутствующих был на той встрече. Они подтвердят правдивость того, что сейчас расскажу.

Преимущество Поддубного было явным, но он не уложил француза на лопатки. Судьи вынесли явно несправедливое решение:

«За красивые и умелые уходы от острых приемов победу и звание „Чемпион Парижа” присудить Раулю ле Буше!»

Как вы, господа журналисты, помните, спортивный мир был возмущен этим обманом. Поддубный в знак протеста даже хотел бросить борьбу, но передумал: «Я с этим прохвостом Буше еще рассчитаюсь!»

Итак, обстановка чемпионата была накалена как никогда. Большое количество участников из разных стран и континентов заставило растянуть соревнования более чем на месяц.

Я начал турнир успешно, но в равном поединке проиграл могучему Полю Понсу. Схватки, как правило, были жесткими. В финал пробились болгарин Никола Петров, Поль Понс, Рауль ле Буше и Иван Поддубный. В предварительных турах Поддубный показал, что равных ему нет. Но сильны были и остальные финалисты. Особенно горячо поддерживали зрители красавца Буше. Его сопровождала целая толпа истерических поклонниц. Впрочем, он ваш, уважаемые господа, земляк, и вы сами все о нем хорошо знаете.

Я наблюдал первый финальный поединок из-за кулис. Поддубный встретился с Петровым. Болгарин был тонким тактиком, он умело изматывал соперников, заставляя их много и бесполезно атаковать. Сам умел провести неожиданный контрприем.

Поддубному пришлось для победы над ним затратить более получаса.

Следующая по жребию схватка с Раулем ле Буше. С утра пораньше к Поддубному явился импресарио Буше. Он положил на стол пачку денег: «Месье, здесь целое состояние — двадцать тысяч рублей. Они ваши, но вы должны проиграть Буше».

Поллубный вышвырнул жулика в окно: «Русские борцы не продаются!»

Кстати, Поддубного всегда отличала необыкновенная прямота и честность. Я сам был свидетелем нескольких случаев, когда наш знаменитый борец отвергал всякие сделки. Так, в 1908 году в Берлине немецкая знаменитость Якоб Кох предложил фантастическую сумму за добровольный проигрыш — 20 тысяч марок. Наш борец решил проучить обманщика. Он ответил: «Такие деньги! Любой согласится. Я тоже…»

Кох на радостях раззвонил о своей грядущей победе по всему Берлину.

Когда началась схватка, Поллубный задал ему изрядную трепку и без особых усилий положил на лопатки.

«Терпеть не могу обманы!» — сказал наш борец. Коха подняли на смех.

Но вернемся к нашумевшему поединку Поддубного с Буше. Первая схватка закончилась вничью — француз отчаянно защищался. На следующий день турнир был продолжен. Беспрерывными захватами Иван Максимович измотал соперника, а затем поставил его на четвереньки и — неслыханное дело! — продержал в этой неудобной позе сорок одну минуту!

При этом Поддубный весело, на весь зал приговаривал: «Это тебе, мусью-лжечемпион, за оливковое масло!»

Измученный француз признал себя побежденным, но Поддубный держал противника до тех пор, пока судьи не назвали Ивана Максимовича победителем.

Зал потешался вовсю. Поддубного до гостиницы почитатели несли на руках.

Финал Поддубный выиграл у чемпиона мира Понса и по праву заслужил титул «чемпиона чемпионов».

Я не случайно, господа журналисты, рассказал вам о нашем величайшем атлете, равных которому я не знаю во всем мире.

Что касается системы подкупов, то она царит в западных странах и, к сожалению, проникла и к нам. Но лучшие русские атлеты, и в первую очередь Поддубный, никогда не шли на сделки.

Я проиграл в этом соревновании Поддубному, но борьба понравилась антрепренерам. Меня на хороших условиях пригласили на чемпионат борьбы в Южную Америку. Выгодный контракт был заключен на год.

Через Берлин, Париж прибыл я в Марсель. Отсюда путь лежал морем. Длинный, утомительный путь. К счастью, я легко переносил качку.

Турне намечалось большое. Начали его в Буэнос-Айресе. В труппу входили Рауль ле Буше, Понс, Дюмон, Англио, немецкий чемпион Ретцлер и другие. Меня почему-то прозвали Романовым. Это, видимо, в память о моей службе в Сводном полку Николая Александровича.

Присоединились к нам и итальянские атлеты Нино и Салли, а также геркулес и местная достопримечательность мясник Тигро Лос-Коралли. Живописен Тигро был до чрезвычайности: косая сажень в плечах, костюм мексиканского гаучо, надвинутое на брови сомбреро, мужественное лицо разбойника с большой дороги.

Я упомянул об этом турне не только для того, чтобы рассказать о путях, на какие спортивная судьба забрасывает российских атлетов. Больше никогда и нигде я не встречал такой публики, как в Южной Америке. Успех наш турнир имел колоссальный. Места в театре «Казино», где проходил чемпионат, брались с боем. Рев на протяжении всех схваток стоял невообразимый, на арену летела всякая чепуха — от ножей и вилок до апельсинов и мелких монет. В финале Понс положил Рауля, а я занял почетное третье место. Наша горничная преподнесла мне букет роз.

На афишах меня называли «русским медведем». Не умею объяснить, но у меня откуда-то разыгрался в этой самой Америке прямо-таки волчий аппетит. Я съедал все порции борцов, большинство которых мучились от жары и жажды. Меня быстро прозвали «чемпионом-обжорой».

Видать, моя закалка около паровозных котлов не прошла зря. Я жару не замечал. Много гулял по городу, и всегда в окружении толпы местных жителей.

На шею и плечи к себе сажал с дюжину мальчишек, чем доставлял неизъяснимое удовольствие жителям, и особенно газетным фотографам. Скоро я стал самым популярным в нашей труппе. Дошло до того, что с раннего утра меня поджидала у гостиницы толпа детворы, которая, завидя мой выход, громко орала на русском языке (успели у меня научиться): «Здравствуй, Ваня!»

Я любил поиграть с ребятней — подкидывал каждого прямо в небо и мягко ловил. Они часами меня не отпускали.

Зато сколько печали было в их глазах, когда пришло время расставаться! Побывал я с труппой в Монтевидео, Рио-де-Жанейро, Сан-Пауло, Байе, Сантосе… И везде тепло встречали «русского медведя», везде сборы были битковые. Прекрасный народ!

Последний рассказ, господа журналисты, о Южной Америке. Однажды меня и еще нескольких атлетов повезли в пригород Буэнос-Айреса. Здесь проходил какой-то народный праздник.

Именно тут впервые услыхал такое модное в Европе танго. Играл отличный оркестр, и дамы приглашали кавалеров на танцы.

Я стою так в сторонке, глазею на счастье других и чуть-чуть завидую. И вдруг кто-то тронул мой локоть. Смотрю — наша горничная. Приглашает меня на танго, а у самой глаза так и светятся. Эх, хороша! По сей день жалею, что не увез ее с собой в Полтаву…

Потом вернулись в Европу. Гастролировали во Франции, Италии, Испании: Марсель, Тулон, Бордо, Ним, Ницца, Милан, Рим, Болонья, Пиза, Барселона, Мадрид и много других.

Кстати, в Мадриде нас пригласили на корриду. Я был потрясен ловкостью и мужеством матадоров. Мы целые дни проводили вместе, подружились по-настоящему. По просьбе любителей корриды я за рога повалил быка наземь. Бык был здоровый и свирепый, говорят, матадора убил. Но я ему рога-то пообломал, инвалидом сделал. Восторгу испанцев конца не было!

Везде нас сопровождал аншлаг. Но порой и нам приходилось организовывать рекламу. С этой целью в сопровождении оркестра разъезжали по улицам в открытых колясках и в борцовских трико, демонстрировали мускулатуру.

Стал я о себе много мечтать: вот, думаю, простой парень, своим трудом чего добился — от паровозных котлов до всемирной известности. Популярность у меня действительно была большая, и получал я прямо-таки астрономические гонорары — 1200 франков в месяц. Но ничего у меня в карманах не задерживалось: раздаривал, проигрывал на бегах, тратился на разные пустяки…

Журналисты прервали долгий монолог:

— А что произошло у вас с известным нашим атлетом Эмилем Верве?

— Произошло крушение моего выгодного турне. Три вечера подряд я боролся с ним в финале одного из парижских турниров. И все без результата.

И вот в последний вечер на потеху публике у нас на арене вспыхнула настоящая кулачная драка. Мы в равной степени виновны в ней, но я отколотил его изрядно, и по этой причине, а больше потому, что он местный, меня рассчитали. Труппа продолжила турне, сократив свои штаты на единицу.

Остался я один. Хожу одетый с иголочки, а в кармане ни сантима: на обед нет. И тут мне повезло необычно. Прогуливаясь по площади Согласия, я встретил — кого бы вы думали? — моего старого знакомца и тезку Ивана из Атлетического общества в Петербурге. Он приехал в Париж по каким-то юридическим делам. Несколько дней, пока он не укатил в Россию, я питался за его счет, но денег просить в долг не решился: стыдно.

— Почему, господин Шемякин, вы в последние годы редко бываете в заграничных турне?

— Отвечу, — добродушно улыбнулся Шемякин. — Однажды в Париже проходил большой турнир. В нем участвовал знаменитый японский борец Юкио-Тани. Он победил всех местных борцов, в том числе Рауля ле Буше.

Схватку назначили на ипподроме. Саженными буквами по всему городу анонсировали нашу схватку: «Россия против Японии». Тысячи людей пришли наслаждаться азартным зрелищем. Удивительно, но в публике было много японцев. Откуда они?

Это и стало причиной моих неприятностей. Но продолжу по порядку.

В первый день шла острая схватка, однако я не торопил события. Ведь не надо забывать, что люди заплатили деньги и они жаждут не быстрой победы, но интересного зрелища. Вот и демонстрировали мы броски, «мосты», перекаты, «мельницы»…

Так случилось, что борьба переместилась на край сцены. Этим воспользовался мой противник, подтолкнул меня, и я, не ожидая такого подвоха, полетел в глубокую оркестровую яму, изрядно ушибся.

Японцу сделали предупреждение (хотя многие считали, что его надо снять, а победу присудить мне). Поединок сначала прервали, а затем отложили на завтра. На следующий день опять все места были забиты до отказа, публика накалена до предела.

Я запомнил обиду, которую мне нанес японец. Едва прозвучала команда рефери, как я бросился на Юкио-Тани, сгреб его, поднял в воздух и с силой швырнул в оркестровую яму. Он приземлился не столь удачно, как я, и повредил себе ребра.

Толпа, в которой, напомню, было много земляков моего соперника, заревела: «Убийца! Зверь!» — и бросилась на сцену, чтобы растереть меня в порошок.

Но предусмотрительная администрация в последний момент опустила откуда-то сверху клетку для львов. В нее я и успел нырнуть. Пока беснующуюся толпу разгоняла полиция, я отсиживался в клетке. Неприятное, доложу вам, ощущение. С тех пор я не хожу в зоопарк. Гнетут тяжелые воспоминания.

И скажу, хотя мы много слыхали про «передовую западную цивилизацию», но наш отечественный любитель атлетики гораздо доброжелательнее и к своим, и к гостям, да и в атлетике разбирается крепче.

Как не вспомнить жуткую историю, произошедшую со мной в Дюссельдорфе. Проходил там турнир с участием знаменитого Якоба Коха, который у себя на родине, в Германии, не проиграл ни одной встречи.

Вот и на этот раз Кох клал на лопатки одного за другим всех участников турнира. Хорошо выступал и я, дошел до финала. И вот решающая встреча…

Публика бурлит, вся аристократия собралась: бриллианты, цветы, фраки… Появился Кох — рев такой поднялся, словно землетрясение началось. На меня никто внимания не обращает — будто я так, для мебели или мальчик для битья.

Взяла меня обида! У нас даже в Конотопе и то иностранных гостей с большим приветом встречают. Ах, Европа, Европа… Хорошо, сейчас русский мужик слегка испортит вам праздник!

Рефери дал сигнал к борьбе. Так я и накинулся на Коха — словно голодный тигр на козленка: поднимал, швырял, брал его то на один прием, то на другой. Чувствую, немец растерялся, готов с ковра бежать. Как бы не так! Короче говоря, провел схватку так, что судьям ничего не оставалось, как поднять мою руку и провозгласить: «Победил и звание чемпиона завоевал борец из России Иван Шемякин!»

Господи, что началось тут в зале! Орут, свистят, всякой мерзостью в меня швыряют. Вижу, озверели совсем, с палками на сцену лезут, с разными там тросточками. Бросилась разъяренная толпа на меня, несколько раз больно ударили. Я от них. Спрыгнул из окна — высокий второй этаж был, да деру. А эти, с тросточками, за мною — свистят, улюлюкают, грозят убить.

И убили бы, если бы не заскочил я в пожарное депо. Едва успели пожарные железные ворота на крепкие засовы запереть, как хулиганы уже ломятся. Подоспела конная полиция, но и она не сумела разогнать горе-зрителей.

Опять выручили пожарные: выставили они в окна шланги и мощными струями ледяной воды остудили горячие головы.

Теперь, уважаемые господа репортеры, вы понимаете, почему я нынче не столь часто, как в молодости, езжу за границу. К тому же, честно говоря, в России интересней выступать — зритель у нас настоящий, тонкости атлетики понимает.

Спасибо, господа хорошие, за внимание к моей скромной персоне. Я прощаюсь, скоро мой выход…

Журнал «Геркулес» (№ 16) опубликовал автобиографическую заметку Шемякина. Она кончалась словами:

«Не тянет меня за границу. Вот только иногда хотелось бы одним глазком посмотреть на бой быков в Мадриде, да как выйдешь на крыльцо своего собственного ломика в Полтаве, сядешь на ступеньки и невольно сам себе скажешь:

— Никуда я за границу больше не поеду. „И дым отечества нам сладок и приятен”».

Да, плохо русскому богатырю без боя быков! Так хочется рога обломать…

«Факт — фундамент истории» — с этой истиной спорить не приходится. На один грустный и трогательный факт мы натолкнулись, перелистывая дореволюционные выпуски журналов и газет. В начале января 1917 года появился некролог: богатырская фигура атлета, вокруг нее траурная рамка и символический крест, обозначающий в старых изданиях — «скончался». Под крестом надпись: «Погибший на поле брани Л. А. Чаплинский». И далее текст, автор которого И. В. Лебедев:

«Героическую смерть за Россию принял Людвиг Адамович Чаплинский. Это был пламенный, убежденный спортсмен. Один из чистейших людей в нашей атлетике…

Нельзя не признать его громадного значения в жизни русского спорта. Чаплинский всколыхнул атлетов и спаял их в одну громадную семью.

Мало того, он высоко поднял и за границей знамя русского спорта, заставив наших западных коллег считаться с тем, что скажет спортивная Россия. А это было не так легко. И удалось это Чаплинскому только благодаря его пламенному энтузиазму и железной воле.

О том, что Чаплинский был прекрасным атлетом, — говорить не приходится. Но еще дороже его рекордов способность зажигать окружающих бесконечной любовью к спорту, к атлетике.

Он был красив всем — лицом, фигурой, душой. Такой же красивой и благородной стала его смерть — на поле брани, под русскими знаменами. Он был славен при жизни, слава осияла и его героическую гибель.

Вечная память гордости русского спорта — Людвигу Чаплинскому!»

Людвиг Чаплинский — обрусевший поляк, сын польских повстанцев, переселенных со своей родины в Красноярск еще в 1860-х годах. Сведения о нем скудны, а жизнь этого воистину удивительного человека оказалась трагически коротка.

Он принадлежал к тем натурам, которые предпочитают отдавать себя людям, но почти ничего не брать взамен. В отличие от некоторых атлетов (да и не только их) он никогда не «организовывал» статьи в журналах о себе, не занимался саморекламой. Более того: Чаплинский избегал любой шумихи вокруг своего имени, был поразительно скромен. Вот почему до нас дошло так мало сведений об этом несомненно выдающемся деятеле отечественной тяжелой атлетики, ставшем одним из ее родоначальников.

Зато известны публикации самого Чаплинского. В них с удивительной прозорливостью, намного опережая методические разработки своего времени, он ратовал за гармоничное развитие человека. Ни в одном из видов спорта, утверждал Чаплинский, нельзя достичь выдающихся результатов, будучи развитым односторонне. Это относится и к легкой атлетике, к гиревому и велосипедному спорту, и к скоростному бегу на коньках, и к лаун-теннису, и к игровым видам спорта, скажем футболу.

Так, в одном из номеров журнала «Русский спорт» за 1910 год Л. А. Чаплинский опубликовал отчет под заголовком «Международные состязания по легкой атлетике в Санкт-Петербурге». С горечью он писал, что большинство призов увозят иностранные команды, в первую очередь финны. В чем же причина нашей неудачи? — вопрошал Чаплинский. И сам отвечал: большинство иностранных победителей «имели настоящий атлетический вид. Всесторонне развитые, подчас пластичные фигуры свидетельствовали о том, что этим спортсменам, помимо легкой атлетики, не чужды занятия борьбой и настоящей тяжелой атлетикой…

Из русских легкоатлетов, увы, большинство выглядели далеко не утешительно: кроме двух-трех спортсменов, остальные поражали негармоничностью своего развития».

Чаплинский рассказывает: когда он подошел к одному из участников соревнования и заметил, что его результаты были бы гораздо выше, если бы он занимался укреплением силы, тот иронически возразил:

— Что ж, вы мне прикажете упражняться гирями и гантелями или даже борьбой? Нет, увольте… По пыльному ковру ползать не желаю!

Как показало время, Чаплинский умел видеть гораздо дальше современных ему функционеров, более того: он указал пути развития многих видов спорта, и в первую очередь тяжелой атлетики.

Он страстно отстаивал самобытный русский путь развития тяжелой атлетики и борьбы. Чаплинский категорически возражает тем, кто ратует «за французскую или немецкую систему тренировок», например, как ему казалось, И. В. Лебедев.

Чаплинский писал: «Мы должны работать не по немецкой и не французской системам, а по русской, которая нашла признание и за рубежом» (журнал «Русский спорт». 1913. № 40).

Сделаем краткий, но столь необходимый для нашего повествования экскурс в историю отечественной атлетики. Уверен, что любознательному читателю скучать не придется.

10 августа 1885 года, Санкт-Петербург. В доме номер 3 по Михайловской площади, где проживал доктор В. Ф. Краевский, произошло вполне историческое событие. Тут собралась компания людей, которых легко можно было выделить по общему для всех признаку — большинство были богатырского роста и сложения. Хозяин представил гостя — заезжего циркового артиста и профессионального атлета из Берлина Шарля Эрнеста.

— Господа любители атлетических упражнений, — обратился к собравшимся доктор Краевский. — Меня, как врача, давно занимают проблемы мускульного развития человека и его здоровья, влияния атлетических упражнений на физическое состояние организма. Господин Эрнест, гастролирующий в Петербурге, любезно откликнулся на просьбу продемонстрировать специально для нас те чудеса силы, которыми он обладает, рассказать о том, как ему удается достичь их.

Итак, германский атлет и артист — Шарль Эрнест!

Немец под аплодисменты собравшихся добросовестно показал, что умел: жонглировал двухпудовыми гирями, подкидывал их вверх и ловко принимал на мускулистую спину, выжимал тяжелую штангу стоя и лежа, делал с ней приседания и прочее. Все это Эрнест выполнял с улыбкой, всем своим артистическим видом показывая, что для него это — сущий пустяк.

Во всяком случае, если не результаты, то развитая мускулатура атлета, непринужденная манера держаться, а также его рассказ о регулярности занятий с тяжестями произвели на собравшихся сильное впечатление.

Тут же, под мелодичный звон бокалов с дорогим вином, приняли историческое решение: создать Кружок любителей атлетики. Так что эту дату — 10 августа 1885 года — справедливо считать днем рождения отечественного тяжелоатлетического спорта. Первым председателем кружка был избран сорокачетырехлетний доктор В. Ф. Краевский.

И. В. Лебедев в своей книге о развитии тяжелой атлетики в России, вышедшей в 1916 году в Петрограде, писал: «Краевский предпринял поездку в Западную Европу, где на месте познакомился с постановкой атлетического спорта в различных кружках и клубах, собирал фотографии (видимо, фиксирующие упражнения. — В. Л.) местных профессионалов и любителей, изучал модель гирь».

Вернувшись в Петроград, Краевский открыл в своей квартире роскошный атлетический кабинет. Стены кабинета украшали фотографические карточки представителей атлетического спорта всех стран света. Коллекция гирь, находившаяся в этом кабинете, не имела себе равной во всей Европе. Пол комнаты был обит мягким ковром, дававшим возможность заниматься борьбой. В потолок укрепили кольца, переделывавшиеся в случае надобности в трапецию.

К Краевскому стала стекаться масса любителей атлетических упражнений, в числе которых были и люди сильные от природы, и просто желающие развиться. Время было удивительным: сотни и тысячи людей ощущали необходимость развивать, укреплять свое тело.

Тренировки закипели. Загремели гири и штанги, поползли вверх рекордные достижения, а состязания проходили каждый выходной. Эти достижения быстро выдвинули спортсменов кружка на одно из видных мест среди европейских атлетов.

Да, школа Краевского быстро обрела широкую международную известность. Серьезность тренировок, добросовестное отношение к занятиям, их регулярность, отличные гигиенические условия (помещение для занятий было оборудовано хорошей вентиляцией, атлеты после занятий непременно принимали душ) — такому могла позавидовать и Европа.

Легко смекнуть, что докторские гонорары хозяина квартиры были немалые, ибо на деньгах Краевского держалось все это дело.

Но главное, конечно, недюжинные способности русских парней, которые ни в чем не уступали многим известным заграничным атлетам. «Каждый профессионал, приезжавший в Петербург, считал своим долгом явиться в уютный кабинет старика Краевского, где ждал его радушный товарищеский прием, — писал Лебедев. — В кабинете перебывали и русские профессиональные силачи, для которых признание их высоких результатов „Кружком” служило первоклассной маркой».

Заметим, что десятилетиями бытовавшее шутливое выражение: «Старайся, на тебя вся Европа смотрит!» — пошло от Краевского. Именно он, остроумный человек, этой фразой подбадривал атлетов, показывая им на фотокарточки европейских знаменитостей, висевших вокруг манежа на стенах.

В 1898 году кружок был преобразован в Велосипедно-атлетическое общество, расширив, как это видно из названия, свои границы. Краевский первым пытался научно обосновать методику тренировок, активно пропагандировал спорт в России, устраивал грандиозные атлетические праздники и соревнования. Страстно любя занятия с гирями, Владислав Францевич сам показывал многие трюки с тяжестями.

И смерть его, рассказывают, приключилась от этой самой любви: в 1900 году он проходил по Аничкову мосту, поскользнулся и неудачно сломал ногу. Тяжкое сознание, что ему уже больше никогда не заниматься тяжелой атлетикой, убило Краевского: он все более хирел и вскоре умер.

Но дело было сделано: атлеты России уже имели прочную организационную основу. В 1908 году в Петербурге создается тяжелоатлетическая лига, возглавившая и объединившая работу всех тяжелоатлетических кружков и клубов.

…Милый читатель! Мне очень хочется верить, что сии экскурсы в историю вас не утомили. Если это так, то потерпите еще малость — еще некоторые даты и факты.

Следующий важнейший этап — 1913 год. В Петербурге возник первый Всероссийский союз тяжелой атлетики, первым председателем которого стал обладатель двух мировых рекордов Людвиг Адамович Чаплинский. Именно его усилиями был создан этот союз. В этом же году Россия впервые вошла во Всемирный союз тяжелой атлетики, возникший в 1912 году в Стокгольме.

Тогда же увидела свет первая таблица мировых рекордов. В нее были включены сорок упражнений с гирями и штангой. России принадлежало семнадцать рекордов — лучшее национальное достижение. Для сравнения скажем, что в двух странах — Австрии и Германии, обладавших после России наибольшим количеством рекордов, — их было всего по семь.

Усилиями Чаплинского и других энтузиастов в 1913 и 1914 годах прошли первые Всероссийские олимпиады — в Киеве и Риге. На осень четырнадцатого года олимпиады планировали провести в Петербурге, но летом началась мировая бойня…

Кто же вы, Людвиг Чаплинский? Где провели детство? Чем увлекались? Что читали? О чем мечтали? Когда и почему отдали свое сердце тяжелой атлетике?

Казалось, никогда не будет ответов на эти вопросы. И вдруг…

Однажды у моего доброго знакомого, давно собирающего материалы по истории отечественной тяжелой атлетики, известного методиста и автора нашумевшей книги «Секреты атлетизма», да еще племянника Железного Самсона (Александра Засса) Юрия Владимировича Шапошникова раздался телефонный звонок:

— С вами говорит племянница Людвига Адамовича Чаплинского… Вас интересует история атлетики? Приезжайте, буду рада видеть вас.

И вот мы ехали в один из зеленых уголков Москвы. На высоком этаже современного дома нас радушно встретила хозяйка — Виктория Аполлоновна Провоторова, легкая, подвижная, с добрым лицом, архитектор по профессии, разговорчивая, обладающая не по возрасту острой памятью, быстрым умом. Она родилась еще в прошлом веке.

Хозяйка рассказывает о делах восьмидесятилетней давности. С поразительной точностью и образностью Виктория Аполлоновна воскрешает события начала XX века, показывает немногочисленные уцелевшие документы. Только успевай записывать!

— Да, — признается собеседница. — Наверное, я осталась последней, кто знал Чаплинского… Мы жили в суровый век, в век фашистских и коммунистических экспериментов, когда человеческая жизнь ломаного гроша не стоила.

Итак, события давно минувших дней, воскрешенных их очевидицей.

Неугомонная юная аудитория моментально стихла, когда в актовый зал вошел директор Красноярской губернской гимназии по фамилии Логафет. Его изящную фигуру обтягивал хорошо сшитый в Париже фрак, он источал запах дорогого одеколона «Букет Наполеона».

Логафет проникновенно изрек:

— Сегодня я последний раз, дорогие друзья, имею возможность назвать вас учениками. Сейчас вы получите аттестаты об окончании гимназии и выйдете на широкие просторы жизни, станете на благо России созидать свои поприща. — Голос директора слегка дрогнул, он искренне любил своих воспитанников.

— И первым по праву хочу назвать лучшего из лучших, того, кто в каждом классе — начиная с первого — награждался за отличное поведение, успехи и прилежание, на основании параграфа 38 правил об испытаниях учеников, похвальным листом. Подойдите ко мне, Людвиг Чаплинский… Поздравляю!

Шел 1901 год.

— Людвиг обладал поразительными способностями, — рассказывала Виктория Аполлоновна. — Еще в раннем детстве, прочитав раз-другой страницу художественного прозаического текста, воспроизводил его почти наизусть — по памяти. Читал он много, запоем. В десятилетнем возрасте сделал то, что не всем взрослым удается, — прочитал «Войну и мир» Толстого, причем нарочно в первом издании тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года — для аромата эпохи. Именно в этом издании есть обширные тексты на французском языке — вы помните, их там немало, — понимал без словаря. Скажу, что Людвиг уже в гимназические годы свободно владел основными европейскими языками — французским, английским, немецким и, конечно, польским.

Что стоило такому мальчику стать лучшим учеником гимназии? У его отца Адама Людвиговича, юриста по профессии, в красноярской ссылке занимавшегося лишь сельским хозяйством, была небольшая, но хорошая библиотека — книги по истории, философии, статистике, политической экономии. Отец дружил со знаменитым купцом Юдиным, собравшим одну из лучших библиотек Европы. Тот нередко дарил ему различные дублетные экземпляры. Кстати, в этой библиотеке занимался в те годы и Ульянов-Ленин, находившийся в красноярской ссылке.

Собеседница тихо улыбается своим воспоминаниям:

— Природа словно решила устроить праздник, создавая Людвига. Кроме замечательного аналитического ума, великолепной памяти, он был удивительно привлекателен внешне — фигура древнегреческого бога, лицо — мужественное, исполненное особого благородства и красоты, густая шевелюра вьющихся каштановых волос. Помню, в нашем доме начинался праздник, когда кто-нибудь замечал, что он идет к нам: «Людвиг! Людвиг!»

Всякий свой приход, откликаясь на наши просьбы, Людвиг начинал показывать «чудеса ловкости», как мы их окрестили.

Еще в гимназии начал серьезно заниматься спортивной гимнастикой и тяжелой атлетикой, в которых не имел себе равных.

Сняв пиджак, он долго расхаживал на руках, делал сальто, «мостик» и показывал множество других акробатических трюков. Но однажды, когда Людвигу было всего семнадцать, он всех нас сразил окончательно: подняв вверх на выпрямленных руках нашего дворника, довольно тучного человека, Людвиг пронес его вокруг дома.

Откуда в нем бралась такая сила? Отчасти, полагаю, это было наследственным. Его отец Адам Людвигович, мать Розалия Гиляровна, да и вообще большинство наших родственников отличались крепким здоровьем, отменным долголетием.

Семья Людвига держалась вегетарианства, никогда в их ломе не употребляли спиртное, жизнь вели размеренную. В семье царил дух доброжелательства, взаимного уважения.

Что любопытно, Людвиг не был тем гигантом-атлетом, которых я насмотрелась, бывая у него в Петербурге, куда он переехал для учебы в начале века.

К сожалению, я не помню его точного адреса, но он снимал большую квартиру на первом этаже большого лома на Невском проспекте, недалеко от Николаевского вокзала. Приезжая с родителями в город на Неве, мы по-родственному останавливались у Людвига и порой подолгу жили там. Кого только я не встречала у дяди!

Нужно сказать, что самую просторную комнату, скорее похожую на зал, Людвиг отвел под атлетические занятия.

Мне все это казалось какой-то игрой и поэтому очень влекло к себе. Вдоль стен стояли деревянные стеллажи, на которых красовались во множестве различных видов гантели, гири, штанги. Почти каждый вечер этот несколько необычный атлетический манеж был заполнен до отказа, сюда приходили атлеты, среди которых бывало немало знаменитостей. Частым и желанным гостем здесь был Иван Поддубный. Мне он по сравнению с Людвигом казался каким-то громоздким, неуклюжим, не очень красивым. Да и весил он пуда на два, а то и на три больше, чем Людвиг. И в манерах был… скажем, не столь деликатен.

Может, из детского озорства я при нашей первой встрече с Поддубным заговорила с ним… на французском языке.

Иван Максимович как-то ошалело посмотрел на меня, потом повернулся к Людвигу: «Бедняжка, она что у тебя, Чаплинский, не выучилась говорить по-человечески?»

Мы долго хохотали над этим «по-человечески» и «бедняжка».

Чуть ли не ежедневно приходил к нам и другой легендарный человек — невысокий крепыш И. В. Лебедев. Он был похож на купца: в кафтане поверх красной русской рубахи, в поясе о двух кистях, хромовых сапогах. Этот наряд мне казался театральной декорацией. Думаю, он шел от распространенной тогда моды псевдонародности.

Несмотря на молодой возраст, Лебедева почему-то звали «дядей Ваней». Едва им стоило сойтись — Людвигу и дяде Ване, как они тут же начинали спорить. Дядя Ваня всегда сохранял в споре спокойствие и легкую язвительность. Лебедев больше горячился. Я не вдавалась в суть их разговоров, но, как мне сейчас припоминается, дебаты разгорались вокруг способов тренировок.

Однажды, когда Лебедев особенно сильно нападал на моего дядю — а я находилась в соседней комнате и все слышала, то решилась на довольно дерзкую шутку. Я вошла в атлетический зал и обратилась к Лебедеву: «Здравствуйте, дядя Ваня! А где же тетя Маня?»

В тот день в зале было много дядюшкиных друзей-атлетов. Они сначала недоуменно посмотрели на меня, потом оценили шутку и подняли такой хохот, которого я, кажется, уже больше никогда в жизни не слыхала. И даже некоторое время в разговорах между собой они с улыбкой спрашивали: «А что, тетя Маня еще не приходила?» — подразумевая Лебедева.

Вообще, ничего не понимая в спорте и рекордах ни тогда, ни теперь, я, однако, должна поделиться своим вынесенным с детства убеждением: они очень серьезно относились к своим занятиям. Я не помню, чтобы кто-нибудь из атлетов закурил (а Людвиг вообще никогда не курил и не употреблял спиртного). Занимались до седьмого пота, помогая друг другу советами. В этом особенно хорош был Людвиг: он, как мне казалось, больше думал об успехах других, чем о собственных. Впрочем, это все в его характере…

Когда началась война, дядя служил в каком-то крупном государственном банке. У него была важная должность, очень большое жалованье, и ему выдали броню. Мы, любя его, радовались этому.

На фронте дела шли все хуже и хуже. То и дело на улицах Петрограда попадались калеки, вернувшиеся с фронта. Нередко приходили похоронки, газеты печатали некрологи.

Запомнился мне один разговор, который Людвиг вел однажды у нас дома (мы успели перебраться в Петроград). Он сказал: «Вот живу я сейчас вполне барином: получаю высокое жалованье, мой личный повар готовит вкусные блюда, мой кучер ждет у подъезда. А в этот час наши русские мужики лежат под германскими пулями, истекают кровью… Как подумаю об этом, кусок в горло не лезет. Ведь если я отсижусь до конца войны в тылу, то потом просто не сумею жить — заест совесть».

В ту ночь я долго ревела, ибо стало ясно: Людвиг уйдет добровольцем. И еще каким-то неосознанным детским чутьем поняла: с фронта дядя не вернется, сроду мне его не видеть. И слезы текли, текли по моим щекам.

Провожали мы Людвига в яркий летний день. Он был в военной форме. И все на него оглядывались, и дамы, и мужчины: он был статен, красив и благороден.

На вокзал пришли провожать его друзья-атлеты, среди них был Лебедев. Он больше с Людвигом не спорил, а только долго прижимал его к груди.

Через несколько месяцев, уже зимою, почтальон принес казенное извещение: «Л. А. Чаплинский пал смертью героя…» Погиб Людвиг 21 сентября 1916 года. Его, заряжающего пушку, сразил вражеский осколок.

Кажется, ни одну смерть — а я видела их, поверьте, немало — я так не переживала. Порой мне самой хотелось от горя умереть. Смерть такого человека казалась страшной несправедливостью. А что он действительно был на войне героем — в этом сомнений быть не может.

Наша собеседница явно волнуется, замолкает. Потом уже спокойней добавляет:

— Я решила последовать примеру Людвига. Я ушла на фронт санитаркой… ну а это тема совсем другого разговора.

…Когда мы собрались уходить, Виктория Аполлоновна и ее дочь попросили:

— Пожалуйста, на память о Чаплинском возьмите и храните его фотографии и похвальный лист, который Людвиг получил в 1901 году…

Неисповедимы пути, по которым слава идет вслед героям! Не знаю, как вы, мой дорогой читатель, а я навсегда влюбился в этого прекрасного человека и часто вглядываюсь в его чистое юношеское лицо, глядящее на меня со старинной фотографии начала века. Господи, какие прекрасные лица у наших предков!

Пророчески звучат слова, некогда сказанные Людвигом Чаплинским: «Россия не устает давать миру людей, наделенных могучим здоровьем и удивительной силой! Словно ширь ее полей и лесов, напоенных запахом трав и цветов, словно синь бездонного неба наполняют сердца русских людей мужеством, а тело — богатырской силой. Хвала тебе, священная Россия! Мы твои верные сыны, мы будем охранять твою честь…»

Об этом человеке, увидавшем свет в 1888 году в Вильне и проведшем детство в Саранске, на протяжении многих лет в самых восторженных тонах писали газеты многих стран мира. При этом самыми обычными и без всякого рекламного преувеличения были эпитеты: «загадочный, удивительный, потрясающий».

Он был не только феноменально силен и удивительно благороден, он был еще и очень храбр. Вот одна из многих сотен газетных заметок о Железном Самсоне — Александре Зассе:

«ОН УСПОКОИЛ «УБИЙЦ»

Цирковой силач Александр Засс вновь поразил публику — на сей раз самым невероятным образом. Во время последнего выступления в цирке дрессировщик пожаловался на беспокойное поведение львов. Он заявил, что не рискнет сегодня работать с ними.

Тогда Засс, известный публике по цирковому имени Железный Самсон, заявил:

— Я никогда не работал со зверями. Но твердо уверен, что силой человеческого духа можно подавить агрессию любого, даже самого кровожадного животного.

Задетый этими словами за живое, укротитель сказал:

— Держу пари, что не войдете сегодня в клетку с моими львами! — И он назвал крупную сумму.

— Считайте, что проиграли свои деньги! — спокойно возразил Железный Самсон. — Я сейчас докажу вам, что слова «Человек — царь природы» — не пустая фраза. И войду в клетку на манеже, при публике. Тем более что в зоопарке мне доводилось делать это.

Никакие уговоры не делать столь безрассудное дело не возымели действия. Зал содрогался от злобного рыканья львов. Они были настолько беспокойны, что то и дело сцеплялись между собой.

Униформисты, артисты, администрация цирка, не говоря уже о публике, с ужасом ждали начала этой воистину смертельной операции.

Самсон вооружился лишь трезубцем и… вошел в клетку. Львы злобно зарычали, присели, готовясь к прыжку. Самсон, внешне совершенно спокойный, непринужденно улыбаясь, начал говорить нежные слова. Но это львов не успокоило. Они рычали все более злобно, их позы делались все более устрашающими. Зрители оцепенели от ужаса.

Но бесстрашие и абсолютное спокойствие, видимо, произвели действие даже на диких животных. Львы так и не осмелились броситься на русского богатыря. Когда он живым и невредимым покинул клетку, гром рукоплесканий приветствовал этого удивительного храбреца».

Чтобы сразу ввести в курс событий читателя, приведем заметку из английского журнала «Здоровье и сила» (1925 г.):

«УДИВИТЕЛЬНЫЙ САМСОН, ИЛИ ЗРЕЛИЩЕ, КОТОРОЕ КАЖЕТСЯ НЕВЕРОЯТНЫМ!

Кто не слышал этого имени, кто не восхищался подвигами могущественного Самсона? Недавно на проезжей части образовалась автомобильная пробка. Тогда оказавшийся поблизости русский богатырь поднял такси за задний мост и отвез его в сторону, как легкую тачку.

В Манчестере на строительной площадке Самсон был подвешен одной ногой к крану и на специальных тросах поднял зубами строительную балку. Более того: он был перенесен на самый верх здания, в то время как внизу стояли толпы народа с разинутыми от удивления ртами. Если бы Самсон не выдержал и балка полетела бы вниз, то многие из этой толпы не сумели бы рассказать о том чуде, которое они наблюдали.

Что еще умеет Железный Самсон? Вот краткий перечень его богатырских подвигов.

Самсон ловит пушечное ядро весом в 200 фунтов! (Ядро пролетает из жерла цирковой пушки расстояние в 25 футов.)

Поднимает зубами пианино с пианисткой, при этом Самсон подвешен веревкой за одну ногу.

На спине с легкостью несет лошадь по арене.

Ни один атлет даже не пытался совершить подобные подвиги.

Вы можете прийти на представление и убедиться, что все изложенное выше — чистая правда!»

И все газеты как одна с восхищением повторяли: «Этот человек — загадка природы, он самый сильный в мире!»

Ну а теперь самое время рассказать о жизненном пути Железного Самсона — Александра Засса, пути необычном, полном драматических ситуаций, взлетов и падений, радостей и бед.

В крошечном безымянном хуторе под Вильно увидал свет мальчишка, которому при крещении дали знаменитое имя Александр.

Священник, громадный бородатый человек, ведший службу строго, по чину, словно почувствовал в этом младенце по крайней мере будущего Македонского.

Шура Засс проникся любовью к тяжелой атлетике, попав впервые в цирк. К этому времени отец будущего богатыря перебрался за Волгу под Саранск, где служил в Бекетовке — имении княгини Юсуповой.

И вот, когда по осени начались ярмарки, отец повез Шуру в Саранск. Жизнь здесь кипела вовсю! Бортный мед, сушеные и соленые грибы, яблоки и груши, орешки и пряники — чего тут только не было! Народ, словно враз забывший все невзгоды труднейшего крестьянского труда, разогнул спину и гулял в трактирах, горланил песни в чайных, одним словом — отдыхал, веселился вовсю.

Особенно многолюдно было возле большого балагана, расположившегося на широкой базарной площади. Зазывала не зря получал у хозяина жалованье. Его глотка была словно луженой! Он обещал всем, кто придет на цирковое зрелище, такое диво дивное, которое никто и никогда на всем белом свете не видел:

— Силач Ваня Пуд!

Шура упросил отца, и тот повел его на представление.

Сама цирковая обстановка произвела на мальчонку удивительное впечатление: ловкие — не то что деревенские! — дрессированные лошади, полеты акробатов, факир с удавом. Но вот наконец на арене появился громадный ростом, неохватный в груди и в талии человек, постоянно потевший и вытиравший полотенцем волосатую грудь и громадные, красного цвета ручищи.

На глазах восторженных зрителей на арену выкатили здоровенную — под стать самому силачу! — пузатую железную бочку. Униформисты без устали таскали ведрами воду, пока не залили ее с верхом. Ваня Пуд, тяжело отдуваясь и пыхтя, несколько раз оторвал ее от пола и поднял вверх. Зрители бешено приветствовали этот атлетический подвиг!

Потом шли обычные трюки: жонглирование железными ядрами, сгибание металлического прута.

Зал неистовствовал в восторге. Маленький Шура отбил все ладоши. Отец в восхищении качал головой:

— Здоров парень, я и то небось так не смогу! Ваня обратился к публике, подняв вверх подкову:

— А теперь, уважаемые господа, я буду ломать эту подкову. Может, хочет кто-нибудь попробовать?

Отец вдруг встал и крикнул:

— Давай сюда, попробую!

— Нет, любезнейший, идите на арену, — хитро улыбнулся артист, окинув взглядом вовсе не богатырскую фигуру мужичка в плисовой красной рубахе. — Пусть все насладятся зрелищем вашей чудесной силы.

В голосе Пуда явно звучала ирония.

Отец под хихиканье толпы спустился с галерки на арену. Он взял в руки подкову и, даже не разглядывая ее, почти без всяких видимых усилий, словно мятный пряник, разломил на две половинки.

Зал ошалело молчал. Ваня Пуд тоже ничего не мог понять.

— Дай ему другую! — заорал кто-то из публики. — Эта небось фальшивая.

Ваня быстро достал из ящика, стоявшего рядом, другую. Он ее на всякий случай оглядел, попробовал на прочность — и протянул отцу. Тот, приняв ее в свои огрубелые от постоянных трудов руки, с продубленными ладонями, моментально, как и первый раз, сломал подкову — на две части.

И тогда публика уверовала в необычайную силу этого смельчака, столь неказистого на вид: ему громко хлопали в ладоши, а кто-то даже крикнул «ура!».

Пуд что-то сказал униформисту, тот сбегал за кулисы и принес рубль. Когда шум стих, Ваня внушительно произнес:

— А вот это, — он поднял руку с рублем, — тебе за подвиг на выпивку! — И он протянул монету отцу.

Тот взял рубль, пошарил у себя в кармане и вытащил оттуда трешку. Приложив ее к рублю, он сунул все это в карман шаровар Вани, сказав:

— Я не пью! А вот ты возьми, но пей только чай…

В зале творилось что-то невообразимое: аплодисменты, хохот…

Отец будущего знаменитого силача поражал кажущимся несоответствием: ростом он был невелик, весом тоже не взял, но силищу в руках и выносливость в работе имел необыкновенные. Как покажет будущее, сын пойдет в отца: при росте 167 сантиметров он имел вес вполне обычный — 76 килограммов.

Как тут не вспомнить старую пословицу: яблочко от яблони далеко не падает! Сколько раз мы убеждались, что у крепких, здоровых родителей и дети растут такими же.

Увидав циркового силача, еще раз — всенародно! — убедившись в необычном богатырстве родного батьки, маленький Шура задумал стать таким же. Более того: он твердо решил сделаться самым знаменитым цирковым атлетом, даже сильнее Пуда!

Тот, к примеру, показывал трюки с подниманием тяжестей зубами. Вот и Шура, обнаружив на кухне массивный табурет, пытался приподнять его хоть на вершок от пола… зубами. Тщетно!

Тогда, как гласят предания, он принялся за тяжеленную бадью, которая наполнялась водой и служила для омовения тела. Натужась, мальчуган пытался сдвинуть бадью с места — увы, безуспешно! Этот поединок со ставшей теперь ненавистной бадьей мальчуган продолжал изо дня в день — вовсе с недетским упорством. И пришел момент, когда бадья сдвинулась со своего места! Эта была первая настоящая победа. Малыш понял, что упорством можно одолеть многое.

И дальше было то, что неизменно ведет к успеху: ежедневные занятия с хозяйственными гирями, езда верхом, бег наперегонки со сверстниками. Пытался сломать старую подкову — безуспешно, только в кровь ладони стер.

Не забыл Шура того, как Ваня Пуд сумел разорвать цепь. Раздобыл парнишка такую же и часами тянул ее, дергал. Да, цепь оказалась неподатливой, но тело мальчишки с каждым днем наливалось силой, крепли руки, тверже становилась воля. Теперь физические упражнения — «как у циркача!» — стали ежедневной необходимостью.

Детский опыт не пройдет напрасно. Спустя годы, когда имя Александра Засса станет известным во всем мире, основные принципы тренировок силача лягут в стройную систему методических приемов. Они получат название изометрических упражнений. Их характерная черта — напряжение мышц без сокращения, без движений в суставах.

Чтобы проиллюстрировать примером эту систему, приводят следующее упражнение. Удерживать гирю, согнув руку в локте, но не поднимая отягощение к плечу, напряженные мышцы сокращаться не будут. Это и есть статический, или изометрический, режим.

Засс одним из первых обнаружит, что изометрические упражнения дают значительный эффект при силовых тренировках. Эти упражнения найдут немало последователей. (Об одном из них, красном командире, богатыре Григории Ивановиче Котовском, мы расскажем ниже.)

Не обязательно совершать двигательную работу. Напрягая до предела мышцы (к примеру, упираясь в толстенное дерево или пытаясь, пусть даже безуспешно, согнуть металлический прут), атлет весьма эффективно развивает силу, увеличивает в объеме мышцы.

Минут годы. Статические (изометрические) упражнения прочно войдут в методику занятий не только тяжелоатлетов, но и представителей других видов спорта. Хороши они тем, что не требуют специального оборудования, экономят время и разнообразят тренировки.

Трудно сказать, чем закончились бы эти самодеятельные занятия, если бы однажды в руки Шуры не попала книга известного атлета Евгения Сандова — «Сила и как сделаться сильным». Этот труд был во многом автобиографичен. Автор рассказал о своей судьбе: болезненный студент-медик, сроду не отличавшийся силой, решает посвятить свою жизнь пропаганде спорта. Болезнь надо не лечить, ее следует предупреждать — это кредо Сандова. Крепкие мышцы, развитая, тренированная сердечно-сосудистая система — вот надежный оплот человеческого здоровья.

И Сандов делается профессиональным борцом, чтобы собственным примером показать благодетельную силу физкультуры. Его небольшой рост (170 сантиметров) при весе 80 килограммов, казалось, не оставляет ему надежд на крупный успех. Ведь в то время еще не было разделений на весовые категории. На громкие победы могли рассчитывать лишь гиганты с весом больше центнера!

Но Сандов подошел к делу с другой стороны. Он решил брать ловкостью, отточенностью приемов, быстротой, умелой тактикой. И вскоре он показывает с тяжестями такое, отчего даже у искушенных в атлетическом деле специалистов глаза полезли на лоб.

Так, стоя на носовом платке с полуторапудовыми гантелями в каждой руке, Сандов крутил сальто назад. Самое удивительное — ему удавалось точно встать ногами на носовой платок.

Более того, он выходил на цирковую арену для борьбы… со львом. Красивое, атлетически развитое тело, особая элегантность и изящество делали его любимцем публики. Львы под могучим напором богатыря ложились на обе лопатки, а зрители падали в обморок.

Вернемся, однако, к деревенскому мальчонке, оторванному, казалось, в своем сельском захолустье ото всего мира, но твердо решившему стать знаменитым чемпионом и цирковым артистом.

Едва утренняя заря начинала розоветь на верхушках деревьев, Шура, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не разбудить своих братишек и сестренок, тихо-тихо спускался с крыльца во двор.

Все громче гомонили птицы, все выше над дальним лесом вставала румяная заря. Быстрая ходьба, легкий равномерный бег по перелескам, полям, прыжки через глубокий ручей, лазание по деревьям, гимнастика (в том числе статическая) — все это по системе Сандова.

После завтрака и работы по хозяйству, что тоже служило отличным дополнением к общей физической нагрузке, Шура отправлялся на задний двор. Здесь он с помощью отца соорудил некое подобие современного спортивного городка: два турника на довольно большом расстоянии друг от друга — для весьма рискованного перелета с одного на другой, трапецию, подкидную доску, самодельные каменные гири. И умудрился смастерить вполне приемлемую для занятий штангу — с помощью железной трубы и камней.

Вот на этом самодельном манеже Шура ежедневно по нескольку часов упражнялся с потрясающим упорством. Ссадины, синяки, шишки — все это стало его постоянными спутниками. Он падал и, потирая ушиб, вновь лез на перекладину — с недетским терпением.

— Я буду знаменитым и богатым, — говорил ребенок.

И час его близился.

Газета, которую получал отец Шуры, сообщила сенсацию. Сандов поехал на гастроли в США. Однажды он пошел на обследование к врачу. Тот задал обычный вопрос:

— На что, сэр, жалуетесь?

Сандов с присущей ему шутливостью ответил:

— Некуда силу девать!

И после этого он присел и попросил доктора поставить ему на ладонь ногу. Тот, весьма изумившись, просьбу, однако, выполнил. Слегка натужившись, Сандов одной рукой поднял обомлевшего доктора вверх и поставил его на стол.

Шура, вдохновляемый подвигами своего кумира, «повторяет» его заокеанский подвиг: на прямой руке подолгу носит тяжелый камень, затем то опускает его, то подымает вновь. Мышцы у парня уже давно стали литыми, ему дается уже многое.

К этому времени Шура освоил трюк, который потряс всех односельчан. Поперек толстого бревна клали доску. На один конец Шура помещал полупудовый булыжник. На другой, свободный конец прыгал помощник Шуры, старый счетовод. Камень взлетал вверх. Бесстрашный мальчишка ловил его. Радости зрителей, собравшихся поглазеть на это чудо, не было конца.

Трюк этот Шура называл «смертельным» в шутку, но таковым он и был на самом деле. Однажды в печальный лень мальчуган малость не рассчитал, и каменный снаряд попал в плечо. Ключица была сломана, опасный трюк пришлось прекратить.

Но характер у мальчугана и впрямь оказался железным. Едва зажила ключица, как Шура продолжил тренировки. И трюк с полетом камня вновь и вновь повторял. И еще не раз ему с большим трудом удавалось избегать серьезных неприятностей.

…Пройдут годы. Зрители многих стран будут поражаться двум «смертельным» номерам. Он станет ловить 90-килограммовое ядро, выпущенное специальной пушкой. Затем этот трюк будет усложнен еще больше. Из жерла пушки станет вылетать «человек-снаряд» — партнерша атлета, Бетти, юная красавица. Пролетев через весь манеж, она опустится в крепкие руки богатыря.

И навсегда запомнил Шура тот металлический прут, который гнул Ваня Пуд. Прута, к своему огорчению, мальчик себе не подобрал. Но зато на околице рос могучий дуб. Вот с его ветвями он и стал упражняться. Но чтобы добраться до ветвей, следовало совершить еще один подвиг ловкости — забраться на ствол трехохватного дуба, лишенного снизу ветвей. Как ему удавалось это сделать — осталось тайной.

Только к старым мозолям и струпьям на руках и теле добавлялись новые. Отец уже давно не восторгался подобной приверженностью к «баловству». С помощью обрывка вожжей несколько раз пытался перевоспитать сына:

— Хватит ёрничать, нечего людей смешить!

Не тут-то было! С непонятной одержимостью мальчуган вновь и вновь, изо дня в день продолжал занятия с тяжестями.

Он научился своими маленькими, но уже ставшими словно железными лапками переламывать довольно толстые дубовые ветви. Его томило желание: скорее попробовать себя в деле, сразиться с Ваней Пудом. Ведь тот вызывает желающих на арену и за призовой червонец предлагает согнуть металлический прут. И он, Шура, покажет, как это надо делать!

И он вновь и вновь, уйдя в глубь леса и царапая тощее мальчишеское пузо, взбирался по стволу дуба. Ежесекундно рискуя сломать шею, начинал превращать в мочало лубовые ветви. Ах, как все это пригодилось ему позже — и ловкость, и мужество, и обезьянья цепкость ладоней!

Цирк бурлил. Казалось, вот-вот разразится скандал, который унять жидким силам базарной полиции будет не под силу. Началось все в тот момент, когда Ваня Пуд успел порвать все цепи, переломил ударом кулака, обернутого куском кожи, толстенную доску и совершил все остальные подвиги силы.

Шталмейстер вынес на подносе десятирублевую бумажку и громогласно объявил, что ее получит тот, кто согнет металлический прут, который знаменитый силач Ваня Пуд держит сейчас в своих богатырских руках.

В зале наступило смущенное молчание. Мужчины застенчиво улыбались, подталкивая друг друга.

— Что такое? — Шталмейстер изобразил на своем мясистом румяном лице удивление. — Из богатырей остался лишь наш Ваня Пуд? Ай-ай-ай, господа любезные, так он у нас зазнается. Что делать? Раз никто из присутствующих не решается… — И шталмейстер собрался отправить призовой поднос за кулисы.

— Стойте, я могу! — раздался где-то под куполом звонкий мальчишеский голос.

На арену, пробираясь между плотно сидящими зрителями, опускался мальчишка. В зале начался неистовый хохот. Он усилился еще больше, когда тонкий, даже хрупкий на вид малыш (а было ему всего тринадцать лет) оказался рядом с громадным 150-килограммовым Пудом, возвышавшимся исполинской горой.

Тут случилась еще одна непредвиденность. Пуд схватил мальчишку за шиворот и, словно пушинку, поднял его вверх. Мальчишка беспомощно болтал ногами, а Пуд, сотрясаясь всем своим тучным телом, подобно Везувию, начал извергаться, но не лавой, а хохотом:

— О-хо-хо!

Зал заразился этим гомерическим смехом. Наконец, отсмеявшись, отдышавшись, шталмейстер пророкотал:

— Любезные зрители! Коль скоро в зале не нашлось никого посильнее, — хе-хе! — Ваня Пуд вынужден принять вызов этого очаровательного младенца. Итак, милый ребенок сейчас будет гнуть этот прут! — Шталмейстер принял из рук Пуда железяку, которая была чуть не с Шурину руку, и протянул ему.

Заранее можно было быть уверенным, что из этого дела ничего не выйдет. Мальчуган пыхтел, до крови закусывал губы, извивался над прутом, пытаясь совершить чудо. Увы, чудо на этот раз решило не совершаться.

Зал улюлюкал, свистел.

И вдруг на сцену спустился прилично одетый бородатый человек с необъятным разворотом плеч. Он взял у мальчика прут, покрутил его в руках и так и сяк и вдруг провозгласил:

— Господа, а ведь мальчишка прут-то прогнул. Ей-богу! Немного, но есть! Смотрите сами…

И он стал показывать его публике.

— И то сказать — гнутый! — радостно заволновались зрители. — Вот шельмец, как только умудрился? Давай, гони мальцу червонец!

Пуд, с удивлением пожимая плечами, принял в руки прут, показав его шталмейстеру: действительно, тот потерял свою классическую прямую линию. Был явственно виден небольшой изгиб.

Громом грянули аплодисменты, крики, поздравления.

Делать было нечего. Шталмейстер с поклоном протянул ассигнацию на серебряном подносе. Шура спрятал деньги в карман и под приветствия слева и справа отправился на свое место досматривать представление.

После его окончания у выхода Шура столкнулся с бородатым мужчиной. Тот ласково потрепал мальчугана по плечу и негромко произнес:

— Будем знакомы. Я цирковой борец. Фамилия — Кураткин, — и, лукаво улыбнувшись, добавил: — Прут, конечно, я подогнул — незаметно. Правда, жульничество это, да в цирке и не такое бывает… Ну, будь здоров, может, еще и свидимся. А парень ты хороший, упорный. Такие в жизни не пропадают. Будешь тренироваться — толк из тебя выйдет!

В ту ночь Шура заночевал в цирке, спрятавшись в какой-то ящик.

Утром он отправился домой. На сердце было тяжело. Шура знал, что его ждет наказание: в цирк он отправился без разрешения, тайком. Родные наверняка сбились с ног, разыскивая его. Отец такого не простит.

Все так и вышло. Отец едва не спустил с ребенка шкуру, прилично отходив его ремнем. Чуть позже объявил свое решение: в наказание за своевольство Шура отправится подпаском в самую дальнюю деревню.

Приговор обжалованию не подлежал и на следующий лень был приведен в исполнение.

Бричка, раскачиваясь и трясясь по набитой дороге, уносила мальчика вдаль, а на околице долго размахивала платочком плакавшая мать. Около нее стояли поникшие сестренки и братишки:

— Свидимся ли?

Судьба словно испытывала его на прочность. Ему досталось дело, с которым и не всякий взрослый справится. Шуре пришлось помогать пасти громадное стадо — две сотни верблюдов, сотни три лошадей и больше четырехсот коров.

С раннего утра и до захода солнца, в палящую жару он не слезал с седла. То надо было отогнать коров, забредших в чужие владения, то разнять подравшихся верблюдов, отличавшихся, кстати, злобным нравом, то утихомирить разошедшегося жеребца. Утомительная, однообразная работа. Порой казалось, что легче лечь на землю и умереть, чем опять трястись в седле, гоняясь за этими норовистыми животными.

Не сложились отношения и с пастухами, которым самостоятельный молчаливый мальчишка пришелся не по душе. Они любили подтрунить над ним, отпустить ядовитую шутку.

Самолюбивый Шура еще больше замкнулся в себе. И лишь в своих постоянных грезах все чаще уносился к тому времени, когда он станет знаменитым атлетом, будет ходить богато одетым, разъезжать по чудным дальним странам, совершая подвиги силы. Одним словом, будет как самый славный богатырь Евгений Сандов.

А когда их пути пересекутся на чемпионате мира, то он, Шура, прижав руку к груди, произнесет на манеже:

— Простите, Евгений, у меня нет выбора — я должен вас победить!

И он победит в честной схватке. И ему будут рукоплескать, его портреты поместят газеты. Вот тогда отцу станет стыдно, что он обижал маленького Шуру, не давал ему тренироваться.

Что ж! Эти детские грезы, как ни странно, почти все претворились въяве. Минут годы. Шура и Сандов подружатся.

А пока что, разгоняя светлые мечты, раздавался резкий злобный голос старшего пастуха:

— Куды ж ты смотришь, сукин сын? Опять у тебя верблюды разбрелись…

Этот год остался в памяти не только тяжелым кошмаром. Шура частенько вспоминал фразу, которую он прочитал в какой-то книге и которая запала ему глубоко в душу: «Несчастья и испытания нужны человеку для роста его души, как бури и грозы молодому лесу… Настоящие натуры из передряг выходят еще более чистыми и окрепшими».

Однажды осенью прикатила знакомая бричка: срок каторги прошел.

Трудно сказать, что произошло с отцом, но только он встретил сына необычайно ласково, уставил стол едою, расспрашивал о настроении. Как бы невзначай поинтересовался:

— Не надоело тебе все с камнями да камнями возиться? Пора бы уже и с настоящими гирями и, как они там у вас, гантелями развлекаться. Деньжат ты подзаработал, возьми из них, купи в Саранске на ярмарке что требуется…

Шура не знал, что и думать.

Но от заманчивого предложения отнекиваться не стал. В ближайший выходной покатил в город. Там подобрал все необходимое. Вновь оборудовал разрушенный без него «манеж» на заднем дворе. И тренировки закипели вовсю.

Вскоре кое-что начало проясняться: доброта отца проистекала от причин прозаических. В одной из соседних деревушек жил известный на всю округу мужик, который славился своим тучным весом, здоровым аппетитом, дебоширством и большой силой. Звали его Иван Петров.

С ним и заключил большое пари отец Шуры, утверждая, что его четырнадцатилетний сын побьет Петрова в любых силовых упражнениях. Вот почему и расщедрился отец, отвалив приличную сумму на гири и гантели.

…Лень единоборства настал. Даже из соседних деревень прибыли поглазеть любопытные, да и, как сказывали, ставки были очень велики, интерес к делу подогревали. Когда противоборствующие силы сошлись вместе, крестьяне невольно загоготали. Впечатление было такое, что рядом с громадным племенным быком поставили крошечного безвинного ягненочка. Где уж тут ягненку тягаться с этой могучей силой!

Спорящие стороны приступили к делу. Первым вышел вперед Петров. Он взял в руки стальной прут и согнул его в дугу. Шура повторил этот номер с еще большей легкостью.

Зрители удивились, развели руками:

— Ну и малец! Откуда такая силища в нем?

Петров взял прут в два раза толще и короче. Долго тужился, выкатывая белки, но все-таки скрутил его.

Шура вновь удивил публику: он с этой железкой управился быстрее, чем его соперник. Сотни и сотни упражнений с зелеными ветвями даром не прошли!

Следующее испытание было таково, что собственный вес состязующихся имел громадное значение. На землю поставили два чурбана. Между ними — громадный камень, к которому прикрепили проволоку. Следовало, стоя на чурбанах, не теряя равновесия, поднять прямой рукой за проволоку камень.

Сложное упражнение, но оба с ним справились.

Настала очередь Шуры предложить испытание. Он взял в руки толстенную цепь, недолго повозившись, разорвал ее.

Сколько ни тужился Петров, сколько ни корчился в усилиях над цепью, не далась она ему.

Местный счетовод, давно исполнявший роль наставника Шуры, а теперь судивший соревнование, громогласно объявил:

— Победил по всем статьям Александр Засс!

Хмурый Петров стал протестовать:

— Я еще должен упражнение предложить. Называется «железный шарф». Когда мальчонка сделает его, тогда пусть мои кровные денежки и забирает. Не сделает — ничья будет.

Петров полез в сарай и вытащил оттуда штуковину, на которую смотреть было страшно: это была покрытая ржавчиной и усыпанная острыми шипами металлическая полоса.

— Вот ее надо вокруг шеи обернуть, а потом, конечно, развернуть! — оскалился Петров и приступил к делу. Он плотно закрутил полосу вокруг своей шеи. Шипы проткнули тело. На грудь и спину хлынула кровь. Сделав зверское лицо, Петров сумел развести концы полосы в стороны.

Дети, видевшие все это, жалобно заплакали. Женщины начали требовать:

— Прекратите, не дело ребенка мучить! Петров зло усмехнулся:

— Правильно, детишек жалеть надо! Пусть мои деньги отдадут, а мальчишка может и не делать «железный шарф». Да и не выйдет у него ничего!

— Ну, чего смотришь! — цыкнул на оробевшего Шуру отец. — Не плоше других! Давай закручивай… — И для большей убедительности помахал кулаком.

Шура покорно взял полосу, подобие которой он видел в книге о святой инквизиции, и стал медленно стягивать ее вокруг шеи.

— Потуже давай, потуже! — вертелся рядом Петров. — Хитрить не надо! — и начал наглухо стягивать смертоносную полосу вокруг ребячьей шеи.

Алыми струйками потекла по груди кровь. Мальчуган стал бледным, казалось, вот-вот он оступится, упадет наземь, и тогда все для него будет кончено. Навсегда.

Отец заволновался, заглянул в глаза ребенка: живой пока? А не проиграем ли заклад?

— Помогать нельзя! — суетился Петров.

С непостижимой уму настойчивостью, присущей исключительно могучим натурам, когда от них требуется проявление нечеловеческой воли, мальчуган разогнул полосу и только тогда, роняя на утоптанную землю капли крови, рухнул как подкошенный.

— Победил Александр Засс! — ликуя, вновь объявил счетовод.

Это была первая победа.

Еще год прошел в крестьянских трудах и бесконечных тренировках. Думалось, недалек тот день, когда начавший быстро взрослеть Александр Засс выйдет на арену цирка, сразится с самыми знаменитыми богатырями.

Но вот, казалось, все надежды рухнули. Однажды отец сообщил свое решение:

— Поедешь в Оренбург для учебы на помощника паровозного машиниста!

Сказал как отрезал!

Жизнь вновь делала крутой поворот.

Ни слезы матери, ни доводы соседей не смягчили сурового родительского нрава.

Последними его словами были:

— Если хочешь быть человеком, выброси дурь из головы. Старайся на железной дороге, большим человеком когда-нибудь станешь — паровозным машинистом!

Оказавшись дождливым, промозглым осенним днем в Оренбурге, Шура пошел не в железнодорожную контору, а в цирк. Благо уже на вокзале пестрели афиши: «Гастроли цирка Андржиевского».

И снова восторгался Шура забавным клоуном, ловким жонглером, дрессированными лошадьми, всей праздничной пестрой обстановкой представления.

На деньги, выданные отцом для прожития, Шура приобрел еще один билет на другое представление — на первый ряд! Оно стало счастливым — на арену вышел старый знакомый, силач-бородач, который в Саранске помог Шуре согнуть прут, — Кураткин.

Встретились они после выступления.

— Ты парень толковый! — похвалил Кураткин. — Иди к директору, скажи, что я рекомендую — будешь у нас служить.

— Меня? В цирк? — Глаза у Шуры радостно заблестели.

— Именно тебя! Андржиевский двумя руками за тебя ухватится.

Директор действительно принял на службу Шуру, но не артистом:

— Чернорабочим! Делать все, что прикажут: чистить клетки и лошадей, таскать реквизит, зазывать публику…

Шура воспарил на крыльях счастья, Шуру не удивишь грязной работой: все у него в руках так и горело! Но и было у него настоящее большое счастье — Кураткин взял его к себе в ассистенты. Шура подносил ему во время выступления гири и штанги, демонстрировал зрителям подковы, с которыми Кураткин запросто расправлялся. Дошло до того, что Кураткин на пари со зрителями ломал их сразу по две. Большая сила в кистях была у него.

Шталмейстер не без игривой ноты представлял Кураткина публике:

— Король подков…

Но в остальных силовых номерах Кураткин был не очень силен. Беспорядочный образ жизни ослабил его организм.

— Эх, парень, без твоей помощи мне уже не работать! — объявил однажды Кураткин Шуре. — Будем готовить самоварный трюк…

Начались репетиции. И вот спустя какое-то время шталмейстер счастливым голосом объявил:

— Ламы и господа! Вы присутствуете при рождении звезды атлетики — дебют Александра Засса! Смертельный трюк — баланс с кипящим самоваром!

Униформисты вытащили на манеж громадный самовар. Вылили в него два ведра воды, насыпали в трубу сухих березовых щепок и еловых шишек. Растопили. Жаркий дымок рванулся из трубы под купол цирка. Вскоре самовар шумел вовсю. Какому-то купчине под общий хохот налили большую кружку, и коверный стал поить его чаем и угощать большой бутафорской конфетой.

А потом на арене началось главное… Под тревожную барабанную дробь на арене появился Шура. На нем было новенькое короткое трико, какое носили борцы. Он медленно, словно сомневаясь в предприятии, подошел к кипящему самовару, примерился и… Через мгновение он шел вдоль арены, неся на лбу эту медную махину с крутым кипятком.

Зал наградил его бурными аплодисментами. Дебют прошел отлично!

В тот же вечер Шура отправил очередное письмо папаше: «Учусь на кочегара, беру на лопату побольше, кидаю подальше!» О цирке и кипящем самоваре — ни-ни!

Гастроли в Оренбурге затянулись. Андржиевский объявил, что цирк едет дальше. Шура все ему рассказал про отношение отца к увлечению сына атлетикой и про мнимую учебу на кочегара…

— У каждого человека должно быть нечто святое — родители, семья. Поезжай к отцу, во всем признайся. Разрешит — догоняй нас! Тебя все в труппе полюбили. Ты парень безотказный, а это всегда ценится людьми. К тому же задатки у тебя выдающиеся…

Удрученный, Шура отправился на вокзал. До отхода поезда было еще долго. Он прогуливался по платформе, и вдруг…

И вдруг его намерения круто изменились: он увидел афишу одного из лучших цирков России — Юпатова. Труппа была небольшой, но состояла из одних звезд и называлась «Цирк-шедевр».

В тот же час, когда от платформы отходил поезд по направлению в Саранск, Шура наслаждался лицезрением дрессировщика Анатолия Дурова. Отлично работали и другие артисты, намного превосходя в мастерстве и артистизме своих собратьев из труппы Андржиевского.

Уже чувствуя за кулисами себя уверенно, Шура отправился наниматься. Он был готов выступать с силовыми трюками.

— Возьму вас, — сказал Юпатов. — Но только чернорабочим. И вперед залог — двести рублей. На всякий случай.

Шура написал слезное письмо папаше, просил деньги в долг, говорил, что они нужны для его карьеры. О том, что это карьера атлета — ни слова. Как ни удивительно, но папаша раскошелился, денежный перевод вскоре пришел. Шура стал равноправным человеком в труппе.

И опять он чистил клетки, таскал воду, топил печи, торговал билетами… Юпатов стал включать его в номера: сначала к Дурову, затем к воздушным гимнастам и наездникам. Так в старом цирке воспитывались артисты.

И вот наконец Юпатов объявил:

— С завтрашнего дня работаешь с борцами…

Старшим был Сергей Николаевский — гигант, весивший без малого 140 килограммов. Он принял Шуру как родного, и тот скоро освоился среди борцов. Более того, после Сергея он стал самым сильным и заметным.

Далее все шло вполне триумфально: хозяин цирка вызвал к себе Шуру и торжественно объявил, что ему нужно готовить собственный номер.

…По всему Оренбургу пестрели афиши, извещавшие о рождении необыкновенного силача — «загадки природы»… Народ валом валил в цирк. Сборы сразу возросли.

Александр Иванович Засс, совсем молоденький, красивый, обнажив великолепную мускулатуру, выходил на арену. Он сгибал железные прутья, рвал цепи. Затем, на выдохе, ему обматывали цепью грудь. Шура делал могучий вдох — цепь рвалась.

После этого шли «смертельные» номера. Засс ложился на… борону, утыканную острыми гвоздями. На грудь ему клали громадный камень. Зал немел от ужаса и восторга: «Неужто жив будет? Слава Господу, подымается! Страсти какие…»

И еще щекотавший нервы зрителей трюк: при помощи специального приспособления Шура удерживал в зубах трос, на котором была подвешена платформа с двумя борцами. Засса поднимали под самый купол цирка. Зрители от страха переставали дышать.

Зато по окончании выступления они награждали Шуру такими аплодисментами, какие мало кто слыхал.

Благодарный атлет показывал на бис еще один трюк. На столе размещался гармонист. Этот стол устанавливался на специальном шесте. Шест Шура водружал себе на лоб. Под аккомпанемент гармони, умело балансируя, Засс покидал арену. Восторгу зрителей не было предела.

— Да, это великий артист! — воскликнул не шибко щедрый на похвалы Анатолий Дуров.

Много пришлось испытать в жизни Шуре — Александру Ивановичу Зассу, Железному Самсону. Он выступал с бродячими борцами, меняя город за городом, поселок за поселком. Блеск славы и материальный успех чередовались с периодами крайней нужды и бед.

Был призван в армию. Служил на персидской границе в 12-м Туркестанском полку. Изведал окопы Первой мировой войны. Кавалеристом Виндавского полка совершал рейды по тылам врага, воюя на австрийском фронте. Прославился удивительной храбростью и тем, что вынес «боевого друга» — раненого коня с поля боя.

Получил тяжелейшее ранение в ноги, которые чудом не ампутировали. Раненым был захвачен в плен. Совершил побег. Был схвачен, зверски избит. Снова бежал и скрывался, работая во вражеском тылу в… цирке. Привыкнув с детства творить чудеса, он и здесь не скупился на них. После тяжелейшего ранения, госпиталя, барака концлагеря он задумал и с блеском выступил на арене цирка с «чертовой кузницей». Несколько затупив концы бороны, он намазывал спину хлопковым маслом и, напрягая мышцы, ложился на это страшное сооружение. И тут на грудь ему вставали три здоровых униформиста.

Затем последовало главное, давшее название всему трюку. Ему на грудь ставили громадную наковальню, и три могучих молотобойца разбивали у него на груди камень весом до полтонны.

Легким развлечением выглядело жонглирование трехпудовыми гирями. Не забудем, что Александр, подобно легендарному Людвигу Чаплинскому, по сравнению с другими атлетами выглядел просто пушинкой.

Зрителями овладевал бешеный восторг, когда он с потрясающей легкостью выполнял свои коронные трюки: гнул железные полосы, рвал цепи.

Нежданно пришла к нему большая любовь — навсегда он связал судьбу со своей ассистенткой Бетти. Все было как нельзя лучше!

Далеко шла слава о чудо-богатыре. Но лишь одна мысль занимала Александра — как вырваться домой, в Россию. Здесь все может кончиться печально — в любой день.

Так и произошло, когда на представление попал военный комиссар Будапешта.

— Такой богатырь, и не в австро-венгерской армии? — удивился он. — В чем дело? Выяснить!

Выяснили и надели на Александра двойные наручники, которые даже он не мог разорвать. Военный трибунал, обычно скорый на решения, на этот раз совещался долго: расстрелять или…

Решили — «или»… Жизнь такому феномену оставили, но заковали в кандалы и поместили в одиночную тюремную камеру.

В невыносимых условиях подвальной тюремной камеры, где почти нет света, где под ногами пищат мыши, а стены пропитаны влагой, гремя ножными и ручными кандалами, Александр делает приседания, прогибы, статические упражнения. Цепи он мог бы легко порвать. Но что толку? Заменят новыми, да еще накажут.

Через три месяца разрешили получасовую прогулку по тюремному дворику. Он наконец увидел солнце.

Вскоре он совершил невероятное — бежал из тюрьмы. Укрылся у своего старого знакомого — чемпиона мира по борьбе Чая Яноша. В это время по всему городу и окрестностям разыскивали беглеца: суд был бы коротким — расстрел.

Надо было так случиться, что в этих подпольных условиях, недолго задумываясь, Александр подписал контракт с одним итальянским импресарио, который закабалил его на долгие-долгие годы.

…Закончилась мировая война. На Шуриной родине произошел кровавый Октябрь. Дорвавшиеся до власти интернациональные людоеды уничтожали отважное казачество, российскую интеллигенцию, лучшую часть крестьянства.

Чтобы не жить в социалистическом концлагере, великий атлет был вынужден есть горький хлеб изгнанника. Появился на чужбине и свой кров, постепенно делавшийся привычным. Шура — Александр Иванович, уже много лет выступавший под именем Железный Самсон, прославлял своей силой Россию.

Вместе с верной подругой Бетти в тридцатых годах атлет поставил номер, о котором следует рассказать особо.

Атлет повисал под куполом цирка, продев голень левой ноги в петлю и держа в зубах трос. К этому тросу целой системой растяжек крепилась большая платформа. На платформе располагалась Бетти, в свое время закончившая музыкальное училище. Почему мы вдруг об этом упомянули? Да потому, что далее сообщим вам нечто невероятное: Бетти играла на пианино, которое, понятно, тоже располагалось на платформе.

Вся эта сценическая площадка подымалась атлетом на несколько метров от арены. Заглушая фортепьянную игру, публика в едином порыве вставала с места и оглушительными овациями выражала свой восторг.

С этим воистину рекордным номером артисты разъезжали по всему миру. Их приветствовали Нью-Йорк, Мехико, Стокгольм, Берлин, Токио…

Несчастье произошло в канун Второй мировой войны, в 1939 году. Во время выступления в Лондоне, когда поднятая на многометровую высоту Бетти исполняла марш Исаака Дунаевского, вдруг лопнул трос, державший Железного Самсона.

Под стон переполненного зала артисты грохнулись на арену. Бетти сломала позвоночник и до конца дней передвигалась в инвалидной коляске. А Самсон, как убедились зрители, вовсе не железный: он получил многочисленные переломы костей.

Все-таки атлет спустя уже год снова продолжал выступать. И снова успех — потрясающий, необыкновенный!

Железный Самсон демонстрировал силовые номера до семидесяти лет. Коронный номер: посадив на спину двух огромных львов, он делал несколько кругов по арене. По признанию английской печати, еще ни один цирковой артист не имел столь громкого успеха у зрителей.

В 1962 году Засса не стало. Бетти пережила мужа на несколько лет. Она поспешила переслать в Россию свой архив.

Великий русский атлет похоронен на кладбище городишка Хокли, в тридцати верстах от Лондона.

Если судьба занесет вас на берега Темзы, найдите время, посетите тихое кладбище.

Справа от древней церкви, которой более восьми столетий, под скромным памятником вечным сном упокоился Железный Самсон.

Действительный статский советник, выпускник Николаевского кавалерийского училища, владелец восьмисот десятин плодороднейших земель в Бессарабской губернии Павел Николаевич Крупенский давал бал. После приятного, обильного застолья, закончившегося за полночь, гости — важные господа и дамы — вышли в сад. Лакеи быстро скользили с подносами, разнося кофе, ликеры, прохладительные напитки.

Вдоль аллеи загадочно сияли гирлянды электрических лампочек — шикарная новинка. На специально сооруженной раковине-эстраде цыганский оркестр знаменитого Дмитрия Полякова играл что-то печальное. На востоке уже слабо зазеленело прозрачное и чистое небо. Остро пахли на клумбах цветы.

Крупенский, не спеша отхлебывая лимонад, сидел в кружке мужчин. Все с интересом слушали Пантелеймона Викторовича Синадино, почетного мирового судью. Он с южным темпераментом (по происхождению был греком) рассказывал о загадочной личности по фамилии Котовский, который безнаказанно совершал набеги на помещичьи усадьбы.

— Не мне вам говорить, — с жаром размахивал руками Синадино, — этот самый Котовский терроризирует весь наш край. К нам в суд постоянно поступают донесения и заявления о его нападениях на помещичьи усадьбы. Нет, он никого не убивает. Но он угрожает оружием, отбирает ассигнации, ценные бумаги, драгоценности. И вот что самое темное в этом деле: он раздает целые состояния батракам, а то и вовсе нищим бездельникам!

— Может, он таким образом хочет осуществить всеобщее равенство? — усмехнувшись, спросил пристав Хаджи-Коли. — По Сен-Симону.

— Христолюбивое братство ему основать не удастся, а народ он мутит изрядно, — горячился Синадино. — Просто виновата, на мой взгляд, полиция…

— И трусы помещики, которые боятся дать отпор этому типу, — лениво проговорил Крупенский. — Кстати, что вы знаете об этом российском Робин Гуде?

— О нем известно очень многое, — деловым тоном, как на совещании, стал докладывать пристав. — По нашим сведениям, родился в 1881 году в селе Ганчешты, это верст тридцать от Кишинева. Из мещан. В детстве лишился матери, в двенадцатилетнем возрасте — отца, работавшего механиком на заводе. Вероисповедания православного. Из реального училища был отчислен за неудовлетворительное поведение. Но с отличием окончил Кокорозенское сельскохозяйственное училище. Пел в церковном хоре — голос у него был великолепный, пока не свалился с церковной крыши. Получил тяжелые увечья. Больше года пролежал больным. Каким-то чудом поправился, но с той поры во время душевного волнения заикается. Да, еще во время учебы в училище распространял нелегальщину, участвовал в сходках. Натура, как видим, противоречивая.

— Вы еще не сказали об одной важной черте этой личности, — густым голосом произнес жандармский полковник, приятель хозяина дома. — Мы как раз сегодня говорили об этом с Григорием Ивановичем, моим соседом по гостиничному номеру. — Полковник кивнул на скромно сидевшего за чашкой кофе человека большого роста и с широченным размахом плеч. — Этот Котовский, как утверждают все, кто имел несчастье с ним сталкиваться, обладает просто фантастической силой…

Неожиданно, едва заметно заикаясь, вступил в разговор Григорий Иванович, который был представлен присутствующим как богатый помещик:

— И еще господин Хаджи-Коли напутал с происхождением Котовского. Этот страшный разбойник — внук потомственного дворянина, отчаянного полковника-рубаки, служившего под началом генерал-фельдмаршала Воронцова. Дед был награжден многими орденами Российской империи. Так что не совсем мещанин.

«Удивительная осведомленность для помещика из глухой провинции», — подумал полковник.

Богатый помещик с едва уловимой иронией продолжал:

— Павел Николаевич, почему вы назвали трусами несчастных, пострадавших от этого разбойника?

— Лишь только потому, что у них не хватает характера положить под подушку огнестрельное оружие и при необходимости пустить пулю в грабителя!

— В этом вы, конечно, правы. Ну а сами…

Крупенский кивнул головой:

— Да, я держу на стуле возле своей кровати заряженный браунинг. Нарочно для Котовского держу! Было бы славно, если бы он сунулся ко мне. Я всадил бы в его лоб пулю! Но, — вздохнул Крупенский, — видимо, я буду лишен этого удовольствия. Ворота моего дома охраняются казаками, а через ограду проникнуть невозможно. Она высока, с острыми наконечниками, да и каждый металлический стержень толщиной более чем в два пальца.

— Помогай вам Бог! — сочувственно вздохнул гость.

…Заря уже разыгралась вовсю. Верхушки деревьев окрасились нежным рдяным цветом, высветившим вдруг всю роскошную прелесть летнего утреннего парка.

Гости, поеживаясь от сырой прохлады и потихоньку позевывая, разъезжались по домам.

Уставший от хлопот бывший бесстрашный защитник Отечества и кавалерист Крупенский долго и мирно храпел в своей спальне. Пробудился он от жаркого солнечного луча, падавшего на лицо: плотная штора на окне была почему-то раздвинута. Из растворенных рам несся многоголосый птичий гам.

Взгляд упал на стул. Там лежал браунинг. Из дула торчала записка.

Ошалевший от неожиданности Крупенский прочитал: «Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати. Котовский».

— Вот тебе и «помещик-провинциал»! — зарычал Крупенский и бросился с жалобой к губернатору.

Но… ищи ветра в поле! И лишь как воспоминание об этом странном событии остался лаз в ограде: толстенные прутья были выгнуты прямо-таки с нечеловеческой силой.

Думаю, что тяжелое детство определило будущую разбойничью судьбу красного маршала.

Беда приключилась в тот страшный день, когда малолетний сорванец Гриша Котовский забрался по пожарной лестнице на высоченную крышу заводского строения, неловко оступился и полетел вниз.

Отец Гриши Иван Николаевич, узнав о беде, бросился к сыну.

Тот лежал на черной от мазута и дымной гари земле, раскинув руки, запрокинув голову с полуоткрытыми глазами. Он был без сознания.

Вопреки опасениям заводского врача мальчуган остался жив. Но долгие месяцы он не мог внятно говорить и был прикован к постели: руки и ноги почти не слушались его.

Иван Николаевич подолгу оставался с любимым сыном. Он рассказывал о военных подвигах Гришиного деда, о том, как тот выше всего ставил свою честь и людскую справедливость. Потом он начинал читать ему.

Популярные в те годы, выходившие громадными тиражами книги с сусальным описанием золотого детства благородных и послушных детишек Анастасии Вербицкой и Клавдии Лукашевич наводили скуку на юного Котовского. Гораздо больше ему нравились приключения неустрашимых героев книг Майн Рида и Вальтера Скотта.

Но главным делом было все же восстановление здоровья. Врачи, которых привозил Иван Николаевич, только разводили руками:

— Увы, медицина здесь бессильна! Мальчик обречен — всю жизнь он будет инвалидом.

Отец страстно молился Богородице. И вдруг его однажды словно осенило. Любивший атлетические забавы, он принес сыну небольшой каучуковый мяч.

— Держи, сынок! — улыбнулся, стараясь казаться бодрым, Иван Николаевич. — Хочешь быстрее выздороветь — каждый день подолгу занимайся с мячиком. Жми двумя руками, перекидывай из одной руки в другую, бросай в стену и лови. Все веселей время пойдет, да и разовьешься…

Верил ли сам отец в целебную силу этих нехитрых упражнений? Сказать трудно. Но словно добрый гений вселил в сердце любящего отца счастливую мысль.

Гриша, не теряя времени, с раннего утра и до вечерней зари упражнялся с мячом. Тело, отвыкшее от движения, мучительно болело. Но мальчуган не сдавался. Случалось, что мяч далеко закатывался и его некому было подать. Тогда, уже получивший охоту к движению, он сжимал и разжимал кисти, повторяя это упражнение по сотне раз. Однажды он стал имитировать рубку дров. При этом он напряг мышцы рук, словно действительно хотел расколоть чурбан. Ему понравилось ощущение, которое при этом возникло. Он стал повторять его раз за разом — час, другой.

Потом Гриша стал подражать другим движениям. Вот бросок мяча, вот его ловля, плавание, поднимание тяжелого камня и прочее. Он довольно быстро научился не только напрягать мышцы, но и расслаблять их.

— Вот ты какой у меня молодец! — радовался Иван Николаевич. — Скоро, брат, мы с тобой и ходить начнем. До пруда дотопаем, искупаемся, рыбку половим. А ты можешь показать мне, как рыбаки невод тащат?

Мальчуган улыбался и начинал изображать рыбака, который тащит тяжелый невод, полный трепещущей рыбы.

— А как удочку закидывают в воду? — не унимался отец.

Мальчуган тут же повторял движение, причем до предела напрягал мышцы. Отец восхищался и давал все новые и новые задания.

Гришу стало не узнать. Безысходная тоска, еще недавно светившаяся в его глазах, стала исчезать. Он уже многое мог делать для себя: кушать, мыть лицо и руки над лоханкой, которую подавал отец, держать книгу. Заметно улучшилась речь. Но ноги слушались его пока плохо.

Отец заставлял Гришу, то умоляя его, то приказывая строгим голосом, шевелить ступнями, сгибать в коленях ноги. Потом он раздобыл где-то широкую и длинную резиновую ленту. Количество упражнений сразу возросло: разводил руки в стороны, крепко держа резину (благо кисти достаточно уже окрепли), вверх-вниз. Укрепив ленту в изголовье кровати, заставлял себя подыматься, растягивая петлю. Накинув петлю на стопу, он сотни, тысячи раз сгибал и выпрямлял ногу в колене. Упорство мальчугана оказалось прямо-таки не детское. Вместе с отцом они придумали множество упражнений. И Гриша, не жалея себя, не давая малейшей поблажки, заставлял свое тело двигаться. Ноги становились все более послушными, мышцы наливались силой.

И вот пришел день, когда, дрожа от волнения и страха, Гриша сделал первые шаги — это был настоящий праздник! По бледному страдальческому лицу ребенка катились слезы — боли и радости. Мальчуган по-настоящему понял: для сильного духом человека, упорного в достижении цели, не может быть невзятых преград. И этот тяжким трудом и потом опыт, добытый в ранние годы, пригождался ему много раз. Он словно предвосхитил многое из так называемой системы Анохина, ставшей популярной на исходе первого десятилетия XX века. Впрочем, по сей день эта система имеет своих приверженцев. Мы в своем месте расскажем о ней подробней.

Успех окрылил Гришу. Он с еще большим усердием занялся упражнениями. Настал день, когда он не только полностью восстановил движение в руках и ногах, но и необыкновенно развился физически. На всю свою жизнь, полную бед и тяжелейших испытаний, он сохранил в сердце благодарность и любовь к физкультуре, к гимнастике. Когда в 1909 году он прочитал в популярнейшем дореволюционном журнале «Нива» статью А. К. Анохина о его системе, которая была названа «наилучшей комнатной гимнастикой», то вскорости досконально освоил ее принципы и стал страстным приверженцем и пропагандистом.

Его девизом сделались слова отца, который еще во времена страшной болезни внушал ему: «Сынок, не жалей времени на гимнастику. Будущее принадлежит сильным!»

Ганчешты делились на две части — крестьянскую и заводскую. Крестьяне жили на Верхней улице, заводчане — на Нижней. Отношения мальчишек этих улиц как-то не заладились. Если они и сходились между собой, то чаще всего лишь для кулачной драки.

Оба лагеря соединял (или разделял?) большой пруд, в котором были омуты. В нем, случалось, и тонули. Когда Грише было всего два годика, в этом страшном пруду утоп его старший брат Николай.

И все же в летнее время в его воде с утра до вечера плескались мальчишки. Гриша был отчаянным смельчаком, выдумщиком проказ и признанным заводилой. Неслыханное в детских играх дело: его слушались куда более старшие ребята.

Впрочем, младший Котовский свою славу получил заслуженно: он быстрее всех плавал, глубже всех нырял и дольше всех умел сидеть на затянутом тиной дне, уцепившись руками за какой-нибудь пень, невесть как попавший в пруд (впрочем, чего там только не было — от бутылок до разных железяк). Можно еще добавить, что когда удавалось уговорить заводского конюха и тот давал ребятам «для разгулки» жеребца, то первым вскакивал на его лоснящуюся незаседланную спину Гриша. Жеребец, не приученный к кавалеристским подвигам, грозно скалил желтые зубы, вставал на дыбы.

Гриша приникал к его холке, сливался в единое целое с горячившимся жеребцом. Тот вдруг срывался с места и бешеным галопом устремлялся вперед, разгоняя деревенских кур и уток, разбрызгивая лужи, прыгая через ямы. Обычно после одного из таких прыжков юный наездник, словно камень из пращи, вылетал с незаседланной спины жеребца и, совершив кульбит, приземлялся на грешную землю. Он потирал ушибленное место и возвращался на берег пруда, где сбрасывал с себя изрядно потертую рубашонку и прыгал с крутого бережка в воду.

Случалось, что заводские ребята приходили купаться, а крестьянские мальчишки, поднимая пыль голыми пятками, дружной и воинственной толпой неслись в атаку на них. Начиналась свалка, в которой, однако, соблюдались все правила уличного бокса: бились исключительно один на один, до первой крови, со спины не нападали, посторонние предметы во время рукопашной схватки не употребляли.

Так произошло и на этот раз, когда гурьба крестьянской ребятни пронеслась мимо старинного княжеского замка, сложенного из красного кирпича, и, словно горошины, высыпала на берег пруда.

Их соперники, заметив наступающего противника, с воинственными кликами устремились из воды навстречу битве.

Баталия началась.

Гриша выбирал противника порослее, повзрослее. В отличие от сверстников он не спешил нанести удар, внимательно наблюдал за соперником. Потом ложным замахом вызывал его на атаку, давал ему промахнуться и лишь после этого наносил удар — размашистый, жесткий. Увы, жалости в рабочих предместьях не знают.

Когда противники успели разбиться по парам, когда вовсю развернулась баталия, вдруг раздался над прудом истошный крик:

— А-а-а!.. То-ну! Спа-си-те…

Драка стихла не сразу. Наконец ребята поняли, что стряслась беда: посредине пруда тонул их товарищ Фиша Кройтер. Он еще раз судорожно взмахнул рукой над поверхностью и скрылся под водою.

Гриша стремительно бросился в воду, мощно загребая руками, молотя ногами. Он не думал об опасности. Он знал лишь одно: надо спасать товарища.

…Кройтера он вытащил на берег. Взрослые, которые тоже поспешили на помощь, помогли его откачать.

В те дни в Ганчештах воцарился краткий мир: заводские и крестьянские мальчишки вместе плавали, жгли костры. Григорий, самый начитанный, рассказывал им о приключениях разбойника Чуркина, о героях Майн Рида. Благородные герои всегда приходили на помощь слабым. Справедливость, на радость мальчишкам, всегда торжествовала.

Увы, в жизни, как выяснялось, было все наоборот.

Отец Григория был добрым человеком. Он прощал своему ребенку все выходки. Он, как и все родители, видел в нем лишь хорошее. Когда за безобразия Григория выгнали из реального училища, отец, малость пожурив свое шустрое чадо, начал готовить его для поступления в Кокорозенскую сельскохозяйственную школу.

У Григория память была феноменальной, поражавшая окружающих до столбняка. Он мог прочитать страницу художественного текста и тут же по памяти воспроизвести ее почти без ошибок. (Как помним, этим отличался и юный атлет Чаплинский.)

По этой причине поначалу дела в Кокорозенской школе пошли блестяще. Его знания и начитанность ставили всем в пример, называли «вторым Ломоносовым», но потом травопольные системы и севообороты обрыдли юному агроному. А тут умер отец, который хотя и не мог быть уздой буйного нрава своего чада, но жалость к которому все же жила в сердце Григория и порой его удерживала от необдуманных поступков. Тем более что в сердце шестнадцатилетнего подростка вспыхнула неукротимая страсть к стройным ножкам молоденькой учительницы каллиграфии.

Ухаживать начинающий ловелас еще не научился, а силой взять специалистку каллиграфии не удалось. На вопли учительницы в лесочек, соседний со школой, где ее терпеливо после занятий поджидал рослый и красивый ученик, сбежались крестьяне и помешали юноше утолить свою неудержимую страсть.

Директор, жалея репутацию учительницы, не стал давать огласку делу, но тихонько выгнал Котовского из школы.

Однако настоящий первый криминальный роман был не за горами.

Богатый и знатный князь Кантакузино на свое несчастье как-то повстречал рослого мальчишку с приятными манерами и вызывающим симпатию лицом.

Князь решил стать благодетелем.

Он сказал:

— Я вижу, юный друг, вы нуждаетесь в поддержке. Приглашаю вас к себе в имение. Вы, кажется, знакомы с агрономией? Прекрасно! Практики у вас достанет.

Агроном не успел толком приступить к сельскому хозяйству, как отчаянно влюбился — в очаровательную супругу Кантакузино. Если молодому красавцу захотелось практики, то уж никак не в сельском хозяйстве.

Страсть оказалась взаимной.

Далее сюжет развивался вполне по сценарию душещипательных фильмов немого кино.

Трагический эпизод начался любовной сценой: богатый будуар, тяжелые портьеры, на маленьком золоченом столике изысканные вина, фрукты.

Пара влюбленных безумствует в страсти, без устали принимая самые фантастические позы. Во время этой экзотики врывается в будуар обманутый муж. Сначала он хватается за сердце. Титры: «Ах, какой пассаж! Какая коварная измена!» Неверная супруга прячет под шелковое одеяло сначала свои голые стройные ноги, а затем и голову. Юный любовник скорей недоволен, чем испуган: его полет фантазии прервали в самый важный момент.

Муж таращит глаза. На его упитанном лице ясно читается раздумье: «Что делать? Как казнить презренного соблазнителя?» Муж нервной рукой срывает со стены зачем-то висевший в спальне (!) арапник и наотмашь бьет соблазнителя по оголенным ягодицам. Титры: «О, в гневе я неукротим!»

Получив удар, любовник делается похож на разъяренного быка. Крупный план: глаза любовника наливаются кровью. Он бросается на князя, валит его на столик с бутылками, которые катятся по полу, оставляя на ковре пятна коллекционных вин по червонцу за емкость, вцепляется в горло обидчика. Титры: «Как ты, пошляк, посмел святой мешать любви?»

Князь дергается в предсмертных конвульсиях. Любовник распрямляется, презрительно отрясает ладони. Титры: «Вот до чего доводит дурное воспитание!» Ласковой рукой касается бедра все еще лежащей под простыней подруги. Титры: «Прости, я гнева не сдержал, теперь — вдова ты».

Вдова вылезает из-под простыни, с любопытством смотрит на труп мужа. Наезд камеры на ее прекрасное лицо. Титры: «Скажи, Григорий, он не очнется? Тогда продолжим, иди скорей ко мне!»

В титрах фильма здесь бы был «Конец», а в жизни события продолжали развиваться самым крутым образом. Котовский подпалил имение любимой вдовы и бежал.

Как писал один из биографов красного маршала, «корабли к мирной жизни у Котовского были сожжены. Ла он, вероятно, и не хотел ее никогда. Ненависть к помещику в Котовском смешалась с ненавистью к помещикам, к „буржуям”, а дикая воля подсказала остальное».

Мог ли кто знать, что через четверть века разбойник Котовский сделается одним из самых влиятельных людей большевистской России, а княгиня Кантакузино бежит от революции в Америку, где станет ничтожной официанткой в «Русском трактире»!

А пока что скрылся Котовский в лесах, подобрал дюжину молодцов, для которых своя голова — копейка, а чужая и вовсе полушка. В самое недолгое время банда Котовского заставила трепетать всю Бессарабию. Грабили всех подряд: путешествующих, постояльцев гостиниц, помещичьи усадьбы, почтовые отделения, банки. Казалось, что «он воскресил шиллеровского Карла Мора и пушкинского Дубровского. Это был не простой разбой и грабеж, а именно «Карл Мор». Недаром же зачитывался фантазиями романов и драм впечатлительный заика-мальчик. Но, исполняя эту роль, Котовский иногда даже переигрывал. Бессарабских помещиков охватила паника. От грабежей Котовского более нервные бросали имения, переезжая в Кишинев», — отмечал биограф.

Шел беспокойный 1904 год — предвестник страшного столетия России. Котовский возникал как призрак — внезапно, но все же вполне реально. То он раскатывал в богатом фаэтоне по Дерибасовской в Одессе, то появлялся в директорской ложе кишиневской оперы и внимательно слушал «Евгения Онегина» Чайковского, музыку которого обожал.

Репортеры мешали быль с небылицами, создав вполне легендарную и симпатичную личность. Так, на полосах газет живописали, как во время налета на авто какого-то богача случайной пулей была ранена его дочь. Котовский приказал шоферу гнать к ближайшему городку, где поднял на руки красавицу и положил на операционный стол местной больницы. Опешившие городовые даже не посмели сделать попыток к задержанию храбреца.

Надо ли говорить, что Котовский стал настоящим героем и живой легендой не только босяков и шпаны, но и светских барышень, многие их которых просто спали и видели, чтобы «в глухом лесу испытать налет этого очаровательного разбойника».

Настоящей героиней сделалась взрослая дочь крупного кишиневского ростовщика. Однажды к ней в дом пожаловал высоченный красавец с букетом пышных роз. Он передал ей цветы, поцеловал руку и осведомился:

— Простите, сударыня, я хотел бы видеть вашего папа.

— К сожалению, его нет дома.

— Какая досада!

— Сударь, если желаете, вы можете папа́ подождать. Что прикажете: вино, чай, кофе? Или, может, обед?

— Да, обед! Сегодня, знаете, замотался. Сгорела деревня…

— Я читала в газетах, так жаль бедных пейзан-погорельцев.

— Вот, я как раз к вашему отцу по этим делам. Они прошли в столовую, отобедали, мило беседуя.

Девушка вспоминала, что гость был «весьма скромен», но почему-то всегда при этих словах краснела и опускала глаза.

Наконец явился сам ростовщик. Гость любезно представился:

— Честь имею — Григорий Котовский.

Ростовщик упал на колени:

— Молю — не убивайте!

Котовский аж возмутился:

— Как, милостивый государь, вы могли так скверно обо мне думать? К великому огорчению, мне порой приходится идти на крайние меры, но только в тех случаях, когда мне дерзят и не слушают моих деловых предложений.

— Чем могу быть полезен? — воспрянул духом ростовщик.

— Для несчастных крестьян-погорельцев — какая-то тысяча рублей.

Ростовщик засуетился:

— О чем речь? Я сам мечтал, господин Котовский, разыскать вас и передать селянам две тысячи рубликов-с.

Котовский строго заметил:

— У вас, сударь, излишне мягкое сердце. Эти крестьяне, доложу вам, тоже хороши: жрут водку, не работают толком. Излишние деньги их нравственности помеха. Думаю, тысячи хватит вполне. Простите, сударь, что осмелился вас побеспокоить.

— Какие пустяки, заходите, всегда рад, господин Котовский, видеть вас!

Из биографии: «Ловкость, сила, звериное чутье сочетались в Котовском с большой отвагой. Собой он владел даже в самых рискованных случаях, когда бывал на волос от смерти. Это, вероятно, происходило потому, что „дворянин-разбойник” никогда не был бандитом по корысти. Это чувство было чуждо Котовскому. Его влекло иное: он играл „опаснейшего бандита”, и играл, надо сказать, мастерски.

В Котовском была своеобразная смесь терроризма, уголовщины и любви к напряженности струн жизни. Котовский страстно любил жизнь вообще — женщин, музыку, спорт, рысаков, хоть и жил часто в лесу, в холоде, под дождем. Но когда инкогнито появлялся в городах, всегда в роли богатого, элегантно одетого барина, и жил там тогда широко, барской жизнью, которую любил».

Еще юношей, до «настоящей разбойничьей жизни», Котовский поступил на службу к помещику Скоповскому. Скоповский — размашистый, щедрый, не терпевший мнений других, полюбил юнца как родного сына. Скоповский уважал в Котовском силу, умение бражничать, но более всего — исключительную честность.

Помещик доверял Григорию крупные деньги, давал самые ответственные поручения. Так продолжалось до того рокового случая, который перевернул всю жизнь Котовского.

Однажды помещик поручил Григорию продать в Кишиневе крупную партию свиней. Тот успешно справился с делом. Более того, для больного батрака, у которого не было близких, купил лекарства, понятно, на деньги помещика.

Вернувшись в село, Котовский первым делом направился не к Скоповскому, а к больному.

Помещика это самоуправство взбесило. Он считал батрака лодырем и симулянтом. Вспылив, Скоповский приказал конюхам всыпать батраку «горячих». Котовский вступился за него и слегка помял им бока, грозил помещику: «Красного петуха пущу!»

— Ах, ты бунтовать! — заорал Скоповский. — Против законной власти идешь? Ну, я тебе покажу… Ребята, вяжи смутьяна.

С десяток человек навалились на Котовского и связали его по рукам и ногам.

— А теперь отвезите его в степь, положите на снежок и возвращайтесь обратно! Другим бунтовать неповадно будет.

Конюхи понимали, что Котовский наверняка замерзнет в степи, погибнет. Но ослушаться не посмели.

Сани весело скрипели по набитой дороге. Апельсиновый шар солнца медленно плыл в морозном мареве. От конских лепешек поднимался пар.

Котовский, до крови искусав губы, страдая от боли и оскорбленного самолюбия, тяжело ворочался в санях, посылая проклятия своим душегубам:

— Приспешники капитала! Развяжите, иначе гнев народа падет на вас, собаки косорылые… Бог накажет!

— Тпру! — остановил лошадей старый конюх. — Приехали.

Его голос слегка дрогнул:

— Ты, Григорий Иванович, не взыщи! Не наша воля, не наш и грех. Барин приказал, с него Господь и спросит. Выгружай, ребята! Осторожней, не стукни головой. Заноси влево. Клади на снежок, все мягче лежать…

— Развяжите! — кричал Котовский. — Очумели, что ли, дураки? Ах, негодяи, башки вам разнесу, яйца оторву!

— А ты, Григорий Иванович, не лайся. Полежи, помолись, быстренько и отойдешь. Вот и морозец крепчает, все тебе помощь, недолго маяться. Помирать-то когда-никогда надо. Тебе сейчас, нам чуток погодя. Ну, брат, будь здоров, то есть наоборот — прощевай. На том свете встренемся.

Конюх перекрестился, вздохнул, высморкался на снег и пошел к лошадям. Взмахнув кнутом, зачмокал:

— Ну, вредные, застоялись! По-шли!

Скрип полозьев быстро стихал. Котовский застонал:

— Что же это такое? Неужто и впрямь погибель пришла?

Метель все живее закручивала снежные столбы.

— Но нет! — крикнул на всю степь Котовский. — Не дамся! Эх, какое-нибудь бы дерево сейчас. Вот тогда спасусь, перетру веревки.

И он покатился по стылой земле, застревая в мягких сугробах ложбинок, мучительно взбираясь накатом на взгорки, — дерево, дерево!

А где оно, спасительное древо? Котовский попытался еще раз приподняться, чтобы оглядеться окрест себя, веревки со страшной болью тут же впились в его измученное тело. Господи, может, и впрямь легче успокоиться, затихнуть — смерть на морозе, сказывают, сладкая, неслышная.

— Нет, не сдамся! — сказал он уже спокойно и твердо, словно обдумал верное дело. — Когда мальцом лежал избитый-исковерканный, тогда разве легче было? Больной малыш выдержал, а теперь здоровый мужик, разве можно сдаться? Шутки, порода Котовских крепкая. Сто верст буду катиться по степи, но избавление от смерти найду!

И он вновь покатился к темной полоске где-то возле горизонта: то ли мерещится, то ли и впрямь лесок?

…Ему удалось освободиться от веревок. Характер Котовского оказался крепче кремня.

На следующий день он добрался до Балты: без вида на жительство, без денег. Чтобы не умереть с голода, согласился на самую черную работу — грузить баржи. Наступили времена, хуже которых не бывает. Но в это же время он завел новые знакомства, начал читать, к своему несчастью, сбившую многих порядочных людей с толку марксистскую и социал-демократическую литературу. Начали, казалось, открываться «широкие горизонты». И вдруг…

Пан Скоповский узнал, что Котовскому удалось спастись. Это разъярило его. Он подал в суд заявление: дескать, бывший работник растратил его, помещиковы, деньги — семьдесят семь рублей. Возможно, так оно и было. Нашлись свидетели. Григория Ивановича посадили в камеру арестного дома.

Вонючая тюремная обстановка произвела на Котовского жуткое впечатление. Он вновь себя почувствовал словно связанным, когда лежал на жалком клочке соломы в санях. Началась нервная горячка. Состояние здоровья было, как докладывал ушлый тюремный врач, вдруг подобревший и на неизвестные доходы начавший курить дорогие сигары, критическим. Он обратился с ходатайством к следователю: «Освободить Котовского, оставив его под надзором полиции».

— Поблажки смутьянам и ворам не даем! — резонно ответил следователь. — Да и какой он больной? Этот бугай решетки гнет и всю тюрьму в страхе держит.

31 августа 1906 года во все концы необъятной Российской империи полетели секретные телеграммы: «Из кишиневской тюрьмы бежал особо опасный преступник Г. И. Котовский. Приметы… Следует принять необходимые меры к опознанию и задержанию».

Соответствующие службы полиции бросились по адресам, где мог скрываться Котовский, усилили контроль на вокзалах. Грехов за молодым разбойником числилось немало, и служители Фемиды ощущали острую потребность, просто жаждали видеть своего подопечного под тюремными сводами.

Тем более что послужной список преступлений Котовского постоянно рос. Дело в том, что Григорий Иванович перед последним арестом успел недолгое время пощеголять в форме пехотинца 19-го Костромского полка. То ли эта форма показалась Котовскому недостаточно элегантной, то ли солдатский рацион не отвечал тонким запросам дворянина, но он решил сам себя демобилизовать.

Как задумал, так и сделал: тайком покинул полк и бежал в Бессарабию.

А поскольку свою жизнь Котовский решил целиком и полностью посвятить разбою, то он вновь сколотил банду, которую, по примеру эсеров, назвал «боевой группой». Звучит революционно! Или, как с уважением к идеологическим штампам писали в советское время, «решил посвятить свою жизнь делу освобождения рабочих и крестьян».

Но если Котовский порой от чего и освобождал наиболее зажиточных пролетариев, то это лишь от капиталов.

Для начала надо было обзавестись оружием. Банде Котовского удается отобрать ружья у военного конвоя, сопровождавшего в тюрьму зачинщиков крестьянских беспорядков. Зачинщиков, понятно, Котовский «отпускает с миром по домам».

Поскольку тем идти по домам нельзя — опять арестуют или свои же селяне перебьют, то они умножают бандитские лесные формирования.

Сам же барин-разбойник проводит ряд «экспроприации», которые, по замыслу Григория Ивановича, должны служить «делу революции».

18 февраля 1906 года Котовский появился на одной из своих конспиративных квартир в доме номер девять по Куприяновской улице. Об этом узнал провокатор, член партии эсеров Зильберг. Котовский был схвачен, а Зильберг в полицейском участке оставил расписку: «Получил одну тысячу рублей».

Едва оказавшись в тюремной камере, Котовский начал готовить неслыханный до того побег. Со свойственным ему размахом Григорий решил арестовать всю тюремную охрану, захватить тюрьму, а затем хитростью завлечь туда помощника прокурора, полицмейстера, приставов и жандармов, задержать и в наказание за их вредную деятельность посадить… в карцер.

Это еще не все. Затем следовало вызвать конвойную команду якобы для повального обыска, разоружить ее и, имея в своем распоряжении воинскую форму, инсценировать отправку большого этапа заключенных в Одессу.

После этого надо было захватить целый железнодорожный состав и следовать по своему усмотрению. Вот это подвиг!

Учитывая традиционную российскую бестолковость чиновничьего аппарата, план этот, как ни удивительно, мог осуществиться. Но когда вся внутренняя охрана была арестована, несколько уголовников подняли ненужный шум и привлекли внимание наружной охраны.

К восставшим были применены самые суровые меры, а их руководитель Котовский оказался в специальной «железной камере», находившейся под особой охраной на высокой башне.

Удивительная сила Григория Ивановича, а еще больше его неотразимое воздействие на прекрасный пол помогли ему совершить отсюда побег, вполне в духе средневековых романов.

Жена крупного чиновника оказалась весьма расположенной к Котовскому. В силу высокого положения мужа ей было разрешено личное свидание с заключенным.

И вот однажды, млея от любовной истомы и собственной глупости, дама поднялась в «железную камеру» и тайком от конвоира передала Котовскому браунинг, пилку и — конечно же! — шелковую веревку. Все как в приключенческих романах.

Но это было лишь малой частью дела. Нечеловеческих усилий понадобилось, чтобы на большой высоте от пола, оставаясь незамеченным охраной, перепилить две толстенные средние решетки и выгнуть их наружу кверху. Позже, когда шло следствие по делу о побеге, чиновники отказались верить, что все это мог совершить один человек без всяких механизмов, голыми руками! Но правда была именно такой.

Котовский ни дня не пропускал без того, чтобы час-другой не посвятить имитационной гимнастике, о которой мы уже упоминали. И все это оказалось под силу человеку, который в детстве был приговорен докторами к пожизненному постельному режиму. Велика сила духа, но и велико могущество, заложенное в физических упражнениях! Симпатичный разбойник это знал.

Впереди Котовского ждали тюрьмы, кандалы, приговор к смертной казни через повешение, замена приговора вечной каторгой, этапы, побеги и снова борьба за свободу, за жизнь…

Позже, вспоминая «образцовую каторжную тюрьму», Котовский писал: «Одиночный режим в течение двух с половиной лет с прогулкой 15 минут в сутки и полной изоляцией от живого мира. На моих глазах люди от этого режима гибли десятками, и только воля и решение во что бы то ни стало быть на свободе, жажда борьбы, ежедневная тренировка в виде гимнастики спасли меня от гибели».

Да, он постоянно искал возможность поддерживать себя в должной физической форме, что помогало сохранять бодрость духа. Тренировался Котовский в тюремной камере, в сыром карцере, на привале во время мучительных этапов.

Вспомним, к примеру, то, что произошло в каторжной тюрьме в 1908 году. Его, поставившего целью жизни борьбу за бредовое «социальное равенство», возмутил произвол уголовных «Иванов».

Главари бандитской верхушки безнаказанно, при полном попустительстве тюремной администрации, обкрадывали тюремную кухню, обирали новичков и беззащитных, проигрывали в карты их имущество, подвергали всяческим издевательствам.

Котовский взялся за наведение порядка. Он встретился с сидевшим за убийство неким Загари, который верховодил всеми блатными. Это был громадный детина, который развлекался тем, что скручивал в рулончики алюминиевые тарелки. Не только заключенные, но и тюремный персонал дрожал перед ним от страха: неугодных ему находили под нарами. Они были задушены тонкими шелковыми шнурками.

— Если твоя шпана хоть раз появится на кухне, то я отвинчу твою медную башку, — медленно, лениво улыбаясь, проговорил Котовский, но его белки налились кровью. — И вообще, пока я здесь, чтобы не пискнули.

Загари невольно отшатнулся от кулака, который Котовский поднес к его носу.

В тот же вечер, зло ухмыляясь, Загари говорил своим подручным:

— Братва, неужто допустим, чтобы авторитетными мокрушниками руководили всякие политики? Будем терпеть или…

— Чего тут вякать? — произнес кто-то с верхних нар. — Закатаем перо под ребро, да и концы в воду! Впервой, что ли…

— Решено! И его дружков тоже замочим.

Кровавая расправа в тюрьме — дело нехитрое. На следующий день трое исполнителей поджидали Котовского в уборной (в рядовых случаях хватало и одного «мясника»), Котовский проведал о замысле, но, по обычаю, отказался от помощи друзей. Вот как описал эту сцену один из первых биографов Котовского:

«Устроили ему засаду в уборной. Один сидел против дверей, двое притаились с двух сторон при входе. Григорий Иванович открыл дверь, шагнул в коридор и, уловив взгляд сидящего, быстро вошел в уборную, но, прежде чем набросились на него сзади, порывисто обернулся и направил свой маленький верный браунинг в растерявшихся от неожиданности заговорщиков.

— Ну, чего струсили? Подходи, трое на одного!

— Что ты, что ты, Григорий Иванович! Да мы не тебя, мы ничего… — забыв, что у них в руках сверкали ножи, залепетали заговорщики.

— Заничевокали, гады. Вон сию же минуту!

И, повинуясь властному приказу, трое двинулись с легкой дрожью к выходу».

Облик Котовского все-таки отличается от того иконописного «большевика-ленинца», который десятилетиями создавали советские биографы. Сам Григорий Иванович называл себя до самой смерти «анархистом-кавалеристом», хотя в двадцатом году записался в коммунистическую партию.

Если он и боролся за «социальную справедливость», то его отряды мало чем отличались от разбойничьих. Прав был Роман Гуль, писавший о Котовском: «Если б Достоевский встретил такого каторжника в „Мертвом ломе”, вероятно, подолгу бы беседовал с ним. Котовский был странным и интересным человеком. Из острых, черных глаз не уходила и грусть. Может быть, осталась от сиротского детства и фантастических книг. Он мог прикрыть последним тряпьем мерзнущего товарища. А мог всадить в горло нож солдату, преграждающему путь Котовскому к свободе, к побегу. Говорят, Котовский плакал, глядя на нищих, оборванных детей. Но если охватывала этого силача злоба, от его взгляда самые крепкие убийцы-уголовники уходили, словно собаки, поджав хвосты. Необычная сила жила в Котовском». Характеристика точная!

Истинной правдой было и то, что Котовский никогда не курил, вместо водки употреблял молоко. Зато ел на славу: любимым блюдом у него была яичница в 25 яиц! И были у него две извинительные слабости: к красивым женщинам и породистым скакунам.

Февральская революция застала Григория Ивановича в привычном месте — в одесской тюрьме. Уже 3 марта 1917 года начальник тюрьмы собрал всех «политиков» и хриплым, пропитым голосом прокричал:

— Телеграмма министра юстиции Временного правительства господина Керенского. Приказано всех вас освободить без промедления. Можете с вещами идти на вахту… Кроме Котовского.

Лишь 5 мая Одесский военно-окружной суд принял решение: «Подсудимого Григория Котовского… если он по состоянию здоровья окажется годным к военной службе, условно освободить от наказания и передать его в ведение военных властей».

Он прибыл на румынский фронт, в 6-ю армию. Уже в первые дни армейской жизни Котовский стал свидетелем бесчеловечного поступка командира саперной роты, зверски избившего пожилого солдата. Военная дисциплина не позволила, к его вящему огорчению, навести справедливость самолично.

По этой причине Котовский действует административным путем: пишет письмо протеста и собирает под ним подписи самых мужественных и честных солдат. Ему и здесь удалось восстановить справедливость: жестокий офицер был предан военно-полевому суду и разжалован.

В Тирасполе Котовский организовал кавалерийский партизанский отряд, в Одессе работает в большевистском подполье.

И везде, лишь выпадает свободная минута, он занимается с солдатами физическими упражнениями, знакомит их с «системой Анохина».

В рукопашном бою он всегда первый и один обращает в бегство десятки врагов.

Кажется, он в силу физиологических особенностей не умел испытывать чувство страха.

Когда большевики дорвались до власти и развязали кровавую гражданскую бойню, место в ней нашлось и бесстрашному атлету-разбойнику Котовскому.

Вероятней всего, это произошло случайно. Он вполне мог сражаться и против большевиков. Главное — неукротимая натура требовала беспрестанных опасностей и небывалых подвигов.

Правда, в первых же стычках с белыми Котовский попал в плен к знаменитому генералу Дроздовскому.

Фантастическая сила и здесь выручила его. Григория Ивановича поместили в амбар, в котором отсутствовали окна и, стало быть, бежать невозможно, тем более что снаружи навесили два громадных замка.

Ставка была велика — жизнь, а Котовский жизнь любил, как женщину, — страстно.

И он совершил невероятное — своим громадным телом с разбегу в отчаянном порыве проломил кирпичную стену и вполне успешно драпанул из плена.

Вновь Котовский бросился в бучу сражений. Он воевал с немцами, украинцами, румынами, махновцами, уголовными отрядами Япончика…

Отряд атлета-большевика таял, как снежок под жарким весенним солнцем. Котовский махнул в Москву, в Кремль. Уголовно-боевое прошлое не только не смутило новых насельников Кремля — оно им весьма понравилось.

Уголовщина для большевиков всегда была делом родным и близким.

Партия Ленина — Троцкого направила Котовского в Одессу — нелегально. Из бандитского мира он отобрал себе тридцать самых «железных» головорезов — каждый почитал особой честью быть рядом с батькой Гришаней.

Задача большевистским подпольщикам была поставлена четкая: убивать полицейских агентов, провокаторов, экспроприировать богатства буржуев, грабить вообще частных лиц и банки.

Совершалось обычное для всех времен и народов: политика и уголовщина сплелись в авантюрном клубке.

Но Котовский всегда презирал шпанку, считал ее «грязью» — настоящим быдлом. Та платила ему тихой ненавистью.

Но красный командир-разбойник показал превосходство «высокого интеллекта».

Случилось вот что. Отряды уголовников сражались на стороне большевиков. Когда Гражданская война на юге России близилась к концу и помощь бандитских отрядов стала ненужной, по совету Котовского их пустили на украинских повстанцев атамана Григорьева. Была обещана подмога. Но… подмога не пришла, и отряды уголовных пали «смертью героев за дело рабочего класса». Именами некоторых из них были названы улицы и школы.

За этот поступок Котовского уже следовало бы наградить высшими орденами Страны Советов.

Но за ним числилось немало и других добрых дел.

Так, Котовский вырвал из лап начальника одесской ЧК садиста и полового извращенца Вихмана сына талантливого писателя, близкого приятеля Ивана Бунина — Федорова.

И еще: в своей бригаде Котовский безжалостно расстреливал мародеров, насильников, дезертиров. Он «ввел железную разбойничью дисциплину, содержал банды-войска в таком благочестии, что даже диву давались жители местечек, привыкшие к погромам» (Р. Гуль).

Гражданская война двигалась к концу.

В январе 1920 года Котовский был назначен командиром кавалерийской бригады 45-й стрелковой дивизии, в октябре 1922 года стал командиром 2-го кавалерийского корпуса имени Советской Украины.

Котовский, не переносивший беспричинную жестокость, был подвергнут тяжкому испытанию. Троцкий послал его усмирять мужицкое восстание в Тамбовской губернии. Теперь Котовскому противостоял умный и осторожный предводитель крестьянской вольницы кузнец Матюхин.

Чтобы захватить его, Котовский пошел на отчаянный шаг. Под видом атамана, борца против «коммунии», в гордом одиночестве влез в самое гнездо повстанцев. Историк сообщает, что встреча двух «атаманов» открылась пиром. «Враги матерятся, льют, пьют самогон, бабы несут жирные щи, баранину, жареных кур, загромоздили стол. Поют повстанцы, грозят перебить всех „горбоносых комиссаров” на свете, дойти до Москвы и Троцкому кишки выпустить».

Этот кремлевский вояка и самому Котовскому был ненавистен.

Но долг он выполнил, отряд Матюхина разбил. Сам был тяжело ранен в этом бою — две пули в грудь и в руку. Другому бы — конец, но Котовский выдюжил, вновь встал в строй.

Бойцы вспоминали, как еще до сигнала подъема Григорий Иванович зимой и летом выходил на свежий воздух с обнаженным торсом. Он проделывал «атлетическую гимнастику», затем плавал или обливался холодной водой.

С необыкновенным вниманием командир корпуса относился к физической подготовке бойцов. Он выбрал из каждого полка по нескольку младших командиров — наиболее авторитетных и толковых. Их он усердно обучал гимнастике и атлетическим упражнениям.

Котовский действовал с размахом, опережая свое время в физкультурной подготовке бойцов. Скажем, что каждый полк имел прилично оборудованный необходимым инвентарем гимнастический зал, спортивные городки с шестами для лазания, канатами для перетягивания, сложными полосами препятствия, турниками.

Котовский каждодневно появлялся во время утренней гимнастики, давал советы, журил нерадивых, помогал освоить упражнения. Нередко демонстрировал и свою силу: удерживал канат, который тянули несколько бойцов, или жонглировал пудовой гирей.

Занятия по физподготовке заканчивались, и комкор кричал громовым голосом:

— Теперь — водяное крещение! Кто воды боится? Нет таких? Тогда обливайтесь прохладной, доживете до ста лет! А что ты ежишься? Не сахарный, не разойдешься. Лей-ка на него, хлещись от души! Вернешься домой, девки крепче любить будут!

Общий хохот заглушал слова комкора.

— Теперь проверим вашу ловкость! — бодро произносил Котовский. — В шеренгу по одному — становись! От середины — разомкнись!

Бойцы быстро и четко выполняли команды.

Чуть улыбнувшись, комкор не без коварства в тоне произносил:

— Сейчас проверю вашу ловкость. Упражнение самое пустяковое: левая рука над головой, сжата в кулак; правая — вдоль туловища, кисть разжата. По моей команде будете менять положение рук. Показываю!

Котовский непринужденно и даже как-то изящно менял положения: вверху непременно кисть сжималась, нижняя была подчеркнуто разжата.

— Легко, правда? Теперь попробуем вместе. На счет «раз» — левая рука вверх, правая — вниз. На счет «два» — поменять положение рук. Приготовились, начинай: раз-два-три-четыре! Раз-два…

Дружный хохот прокатился по шеренге: бойцы путались, не помог и четкий показ комкора.

— Упражнение действительно не очень трудное, но и его надо освоить… Давайте попробуем медленно.

— За Григорием Ивановичем — мы в огонь и в воду! — говорили бойцы.

Оно и было так.

Закончилась Гражданская война.

Григорий Котовский был награжден всеми высшими наградами, которые только были выдуманы большевиками. Он стал членом Реввоенсовета и трех ЦИКов — Союзного, Украинского, Молдавского.

Железная воля, дисциплина, отчаянная храбрость и удача сделали из мальчика-калеки богатыря-атлета и знаменитого героя.

Его необычная, гигантская натура никак не могла поместиться в догматических рамках марксизма-ленинизма и партийной дисциплины.

И он не устает повторять:

— Я, понимаете, не марксист, я убежденный анархист!

Видать, этот герой кому-то стал костью в горле.

В августе 1925 года газеты опубликовали в траурной рамке пышный некролог: «Погиб славный герой революции, кавалер трех орденов Красного Знамени…»

Что случилось? Народ правды не знает. Правда, быть может, хранится в глубинах секретных архивов Лубянки.

Официальная версия: Котовского несколькими выстрелами из маузера уложил курьер его штаба Майоров. За что? Неизвестно. Какую кару понес убийца? Тоже неизвестно. Там, где за кражу огурца карали тюрьмой или пулей, убийце якобы удалось скрыться.

Именем Котовского был назван город.

Если в каком-нибудь иностранном и просвещенном государстве появился бы роман про этого человека, которого бы там звали Джон Смит или что-нибудь в таком роде, то тысячи читателей и читательниц окропили страницы этой книги горькими слезами. Но они были бы уверены, что все эти грустные похождения героя выдумки романиста и в их цивилизованном мире ничего подобного быть не может.

И они были бы по-своему, по-английски, правы: такие люди появляются только на богатой несчастными талантами российской почве. То ли потому, что у нас много выдающихся людей рождается на свет, то ли просто они никому не нужны или, быть может, своей яркой одаренностью служат вечным укором тем бездарям, которым они попадают под власть (а на бездарей у нас урожаи всегда обильные), но только не ценят их, сплошь и рядом норовят растереть в порошок, или споить, или другим образом превратить в ничто.

Хотя российские сердца не менее отзывчивы на чужую боль, но мы твердо знаем, что у нас и не такое случалось. Так что поднимем паруса нашего повествования и устремимся по волнам приключений вслед за героем.

На свет наш герой появился еще тогда, когда был жив А. С. Пушкин, в середине тридцатых годов.

Родители его были крепостными. Младенца нарекли Василием, ибо он родился 1 января, в день памяти Василия Великого, архиепископа Кесарии Каппадокийской. Так что из всемирного небытия малыш явился в наш прекрасный мир сразу рабом.

Не повезло Василию и с рабовладельцем, который по какой-то причине невзлюбил парня. Во всяком случае, когда тот достиг призывного возраста, барин сдал его вне очереди в рекруты.

Это означало, что всю лучшую часть своей жизни, почти до старости, Василий пробудет в солдатском ярме — в то время служили в армии двадцать пять лет.

Записали Василия под фамилией Югов — в память реки Юг, на которой он родился. В то время вологжан особенно охотно брали во флот. Моряком Василий стал отличным: сообразительный, способный к наукам, обладавший удивительной ловкостью, он был к тому же феноменальным силачом, а плавал так, что никто даже равняться с ним не мог.

Документ всегда красноречивей умозрительных рассуждений. Поэтому приведем слова биографа Василия:

«Васька Югов скоро стал известен как первый силач и отчаянная голова во всем флоте. При спуске на берег в заграничных гаванях Васька в одиночку разбивал таверны и уродовал в драках матросов иностранных кораблей, всегда счастливо успевая спасаться и являться иногда вплавь на свой корабль, часто стоявший в нескольких верстах от берега на рейде. Ему всыпали сотни линьков, гоняли сквозь строй, а при первом отпуске на берег повторялась та же история с эпилогом из линьков — и все как с гуся вода».

А вот как Югов сам рассказывал о своей бурной жизни, рассказывал интересно, сочным языком — слова не выкинуть:

«Бились со мной, бились на всех кораблях и присудили меня послать к Фофану на усмирение. Одного имени Фофана все, и офицеры, и матросы, боялись. Он и вокруг света сколько раз хаживал, и в Ледовитом океане за китом плавал. Такого зверя, как Фофан, отродясь на свете не бывало: драл собственноручно, меньше семи зубов с маху не вышибал, да еще райские сады на своем корабле устраивал…

Возьмет да и развесит провинившихся матросов в веревочных мешках по реям… Висим и болтаемся… Это первое наказание у него было. Я болтался-болтался, как мышь на нитке… Ну, привык, ничего — заместо качели, только скрюченный сидишь, неудобно малость…

Фофан был рыжий, моего роста и такой же широкий, здоровущий и красный из лица, как медная кастрюля, вроде индейца. Пригнали меня к нему как раз накануне отхода из Кронштадта в Камчатку. Судно как стеклышко, огнем горит — надраили. Привели меня к Фофану, а он уже знает.

— Васька Югов? — спрашивает.

— Есть! — отвечаю.

— Крузенштерн, — а я у Крузенштерна на последнем судне был, — не справился с тобой, так я справлюсь, — и мигнул боцману.

Ну, сразу за здраю-желаю полсотни горячих всыпали. Дело привычное, я и глазом не моргнул, отмолчался. Понравилось Фофану. Встаю, обеими руками, согнувшись, подтягиваю штаны, а он мне:

— Молодец, Югов!

Бросил я штаны, вытянулся по швам и отвечаю:

— Есть!

А штаны-то упали. Еще больше это понравилось Фофану, что штаны позабыл для-ради дисциплины.

— На сальник! — командует мне Фофан.

А потом и давай меня по вантам, как кошку, гонять. Ну, дело знакомое, везде первым марсовым был, понравился… С час гонял — а мне что! Похвалил меня Фофан и гаркнул:

— Будешь безобразничать — до кости шкуру спущу! И спускал…»

Лупил этот самый Фофан, горький плод российского древа, всех матросов, к нему в лапы попавших, а Югову доставалось более других. Возможно, ревновал к его необыкновенной силе, к той любви, которой пользовался Югов у команды.

Как бы то ни было, служба шла. Но однажды Фофан приказал выпороть молодого матросика, а тот был болен, упал с мачты и кровью харкал. Вступился за него Югов, предложил выпороть себя вместо матросика, потому как тот не выдержит.

Взбеленился Фофан окончательно, счел проявление человеческого чувства за бунт на корабле и отдал приказ расстрелять Югова. Тому удалось бежать: прыгнул за борт в кромешную ночь, в бурную волну и поплыл в неизвестном направлении, положившись на волю Божью.

Югов понял, что пришел его конец.

Шли Тихим океаном, западной частью его, где разбросались Японские острова. Вечерело. В последних лучах солнца тяжелая вода отливала зеленоватым изумрудом. Горизонт был прозрачен, и на краю его, кажется, что-то темнело, может земля.

Югов в последний раз посмотрел в глаза Фофану, с легкой усмешкой сказал:

— Жаль, жаль… что не разгадал вас, господин капитан.

Фофан удивленно поднял кустистые брови:

— Что еще такое?

— Любопытно было бы понять, откуда такие дураки берутся?

Затопал ногами Фофан, заорал:

— На корму его, подлеца! Ишь, любопытный… Своей рукой пулю в лоб отправлю!..

Не стал ждать Югов, пока дурной капитан из кобуры оружие вытащит. Сиганул с высоты в спасительные волны, ушел глубоко-глубоко в воду и поплыл под ней…

Когда, тяжело хватая открытым ртом воздух, выскочил на поверхность, корабль был уже далеко.

Югов поплыл в сторону той темной полоски, которую разглядел с палубы. Греб медленно, экономя силы. Время от времени он ложился на спину, чуть подгребая руками и набираясь сил. Потом вновь переворачивался на грудь и широко загребал руками.

Скоро наступила ночь. Лишь крупными холодными льдинками в черной беспредельности космоса глядели звезды, да круглая пятнистая луна серебрила гребешки волн.

Наконец навалилась смертельная усталость. Василию казалось, что к его ногам и рукам были привязаны гири. Лишь одна страшная мысль стучала в воспаленной голове: «Сбился с курса, все, вот конец мой настал. Ах, Господи и Матерь Божья, умирать страсть как не хочется!..»

И когда казалось, что сейчас страшная сила утянет его в неведомые морские пучины, руки вдруг ощутили водоросли. Через минуту Василий лежал, обессиленный, на берегу и осенял себя крестным знамением:

— Спасен, Господи, твоей милостью… Из гроба восстал, истинно!

Выяснилось, что судьба русскому моряку преподнесла еще один веселенький сюрприз: остров оказался необитаемым. И если его знаменитый предшественник Робинзон перетаскал с затонувшего недалеко от берега корабля много всяческого добра, то у Василия не было ничего: ни ботинок, ни рубахи, ни даже исподнего. Он все снял, оказавшись в воде, — лишь бы выбраться!

Впрочем, усталость была такой, что Василий не в силах был испугаться за свое положение. Его сморил мертвый сон.

Утром, пробудившись от дикого холода, Василий побрел вдоль берега. Поднявшись на высокую скалу, он с ужасом убедился, что попал не на материк, а на остров, к тому же довольно скромных размеров. В поперечнике он был каких-то саженей двести.

— Ах, горькая участь моя! — воскликнул Василий, но тут же устыдился своего отчаяния. Он подумал, что выжил случайно, что если и убежал от пули, то море должно было бы поглотить его обязательно. И если Господь спас его однажды, то вовсе не для того, чтобы умереть Ваське на островке от холода, голода и диких зверей.

И точно, утешение пришло: Василий увидал на песчаном берегу многочисленные следы человеческих ног, остатки костров, бутылок с японскими наклейками. А вскоре и вовсе находка была счастливой: в развилке гигантского папоротника лежала неначатая бутылка рисовой водки.

— За мое спасение! — Василий отхлебнул из горлышка и закусил диким чесноком, росшим вокруг в изобилии.

На душе, как это обычно бывает у российского человека от выпитого, сразу сделалось легко и приятно. Даже стало немного теплее, тем более что солнце успело довольно высоко подняться над блистающей серебром кромкой горизонта. Зато страшно захотелось есть.

— Спичек нет, пресной воды нет, одежда отсутствует! — сказал вслух Василий. — Но жить надо… Впрочем, это что тут журчит? Ну конечно, ручеек. И рыбки резвятся в водичке. Скоро вы, чешуйчатые, будете у меня в животе… перевариваться.

Но оптимизм на сей раз был напрасным. Сколько ни пытался поймать Василий рыбешек руками, ничего у него не получилось. Лишь одну, неизвестной породы, удалось ногой выбросить на берег. Она тут же была съедена. И, приникнув к ручью, Василий с наслаждением напился.

К вечеру новый Робинзон успел изучить весь островок. Он набрал каких-то диких яблок, впрочем вполне съедобных, нашел несколько настоящих белых грибов, набрал много орехов. Но главная находка была впереди. Тщательно обшарив место человеческой стоянки, Василий нашел в кустах кем-то брошенную клетчатую рубаху, заношенную до дыр на локтях.

Рубаха была маленькой, словно детской. Но Василий оторвал рукава, получилось что-то вроде жилетки. Он снова почувствовал себя достойным человеком.

На развилке двух толстых сучьев дуба он стал мастерить себе домик, скорее похожий на большое воронье гнездо. На ночь выпил норму — два больших гулливерских глотка водки. Громадные листья, похожие на лопухи, то и дело сползали с ног, какие-то мошки больно кусались. Внизу, в траве, что-то шуршало. «Змея небось», — равнодушно подумал Василий, засыпая.

Ночь прошла нормально. Днем Василий подкрался к стае лесных голубей и, набросив на одного из них рубаху-жилетку, поймал. Подкрепил птичкой силы.

…А еще через полторы недели на остров приплыли на большой парусной лодке японские рыбаки — пять веселых узкоглазых человечков.

Василия, носившегося по берегу в своем странном наряде, они увидали еще издали, на подплыве к острову. И очень удивлялись такому чуду, что-то громко лопотали на своем языке.

Причалили к берегу. Один из рыбаков узнал в жилетке остатки своей бывшей рубахи и очень веселился. Василий был накормлен, напоен. Завершили встречу двойной ухой, которую ели из одного котла.

Приняв приличную дозу саке, все почтенное собрание начало петь: большинство по-японски, а один по-русски. Получалось нестройно, зато душевно.

Потом начали готовиться к отплытию. Штанов Василию не нашли, да на такую махину во всей Японии поди не сыщется. Дали русскому моряку кусок брезента, чтоб приличней закрывался и не давал повода японкам делать сравнений, невыгодных для их мужей.

Василий, как это ни удивительно, расстался с островом, испытывая к нему подобие любви и признательности.

Любопытно, что после всех нелегких передряг моряк не подхватил даже насморк.

Поставили паруса, и Василий всех японцев поразил своей ловкостью. Лодка полетела в открытое море. Она несла русского богатыря Василия Югова к новым необычным приключениям.

Мы не будем вдаваться в подробности двухгодичной жизни Василия в Стране восходящего солнца. Жил он, скорее всего, неплохо, только глодала его тоска по России, по той самой, где он столько горя испытал (вот она, загадочная душа русского!). Да и молодое сердце и нерастраченные чувства томились по искренней любви.

Эта любовь пришла — и самым необычным, как положено Югову, образом. Отправился он однажды на маленькой лодочке — фунэ — прогуляться по морю, поудить рыбу.

Море было тихое. Солнце теплого летнего дня клонилось к закату, но еще было светло, и вода проглядывалась на большую глубину. Загляделся Василий в нее, на игру резвых рыбок и не заметил, как и откуда приблизилась к нему небольшая парусная лодка.

Только шла она как-то странно, с сильным креном на правую корму, да и расслышал Василий крики отчаяния и ужаса, несшиеся с яхты.

Не успел Василий и глазом моргнуть, как яхта сделала оверкиль и стала быстро погружаться в морскую пучину. Вопли о спасении сменились гробовой тишиной. Только единственный человек виднелся на поверхности. Его голова то исчезала в воде, то вновь появлялась.

Моряк направил лодку к утопающему, стрелой несся к нему, весла так и мелькали в его богатырских руках — вот где силенка пригодилась.

Когда прибыл на место печального происшествия, тонувший уже более на поверхности не появлялся. Хорошо, что быстро разглядел Василий его в пучине, нырнул и поднял на поверхность.

Как Василий заметил при ближайшем рассмотрении, утопленник оказался очаровательной юной девушкой. Хотя крошечная лодка менее всего подходила для того, чтобы откачивать пострадавшую, но матрос умудрился оказать необходимую помощь, и девушка открыла глаза, которые показались спасителю самыми прекрасными на свете.

Неизвестно, когда он поцеловал эти глаза, но между молодыми людьми вспыхнула горячая страсть.

— Наша дочь, надеемся, будет вести себя благоразумно и никогда больше не станет встречаться с русским моряком! — строго сказал бывшей утопленнице ее отец, крупный банковский чиновник.

Но стало известно, что, пользуясь долгими отлучками отца по банковским делам, дочь вновь встречается с моряком.

После очередного сладостного свидания, проходившего в крошечной обители — кажется, в домике подруги возлюбленной, Василий помог надеть ей кимоно, нежно поцеловал ее чудные мягкие губы, и она змейкой выскользнула в узкую дверцу.

Знал бы Василий, что в последний раз он ласкал девушку, которая еще сотни раз будет являться к нему, но лишь в сонных грезах. И никогда и ни с кем он не сумеет связать судьбу — такую глубокую рану оставит в нем красавица из Нагасаки.

Когда Василий выбрался на тихую набережную, чистенькую и аккуратную, как все японские улицы, с ним приключилась весьма неприятная история.

Василию последние дни казалось, что за ним кто-то следит. И вот теперь на этой пустынной набережной словно из-под земли выросло несколько человек.

Моряк даже ухмыльнулся, предвкушая трепку, которую он задаст этим недомеркам, едва доходившим ему до плеча. Он уже успел наметить себе первую жертву — самого плечистого японца, как вдруг страшной силы удар сзади по голове поверг матроса на землю.

Пришел он в себя лишь тогда, когда его заматывали толстенными цепями — по рукам, ногам, туловищу. Концы цепи замкнули громадным замком.

Почему его тут же не сбросили в море, которое шумело в нескольких шагах, матрос так никогда и не понял. (В том, что организовал сие злодейство банкир — отец возлюбленной, матрос никогда не сомневался.)

А пока что японцы швырнули его в какую-то бричку, накрыли сверху дерюжной попоной и куда-то повезли. Из головы струилась кровь, он чувствовал, что слабеет, что на него все сильнее наваливается сонное равнодушие. Даже тряска по булыжной мостовой более не отзывалась в ране, такое нашло отупение.

Потом его спускали в какой-то погреб, на дне которого под ногами японцев хлюпала вода. Его положили на узенький деревянный топчан, перевязали голову, и по приставной лестнице бандиты поднялись вверх. Лестницу втянули за собой. Хлопнул люк, щелкнул ключ в замке. На крышку люка, судя по скрежещущим звукам, поставили что-то тяжелое. Шаги преступников стихли.

Василий еще с полчаса лежал неподвижно. Затем стал шевелить руками и ногами. Когда его связывали, он был уверен, что это делают лишь для того, чтобы сбросить в море. Но, привыкший искать удачу, где она даже не ночевала, матрос напрягал, сколько мог, свои могучие мышцы. Так образовался крошечный зазор, который ловкий человек мог сделать широким. Прошло еще полчаса, и цепи с тихим звоном соскользнули с топчана на пол.

Русский моряк еще ничего не мог знать о подвигах американца Гудини, слава о котором в конце XIX века облетит весь свет.

Об этом человеке уместно здесь сказать несколько слов. Он был евреем венгерского происхождения, и настоящее его имя Эрих Вейс. То, что он умел делать, потрясало умы. Так, к примеру, в 1903 году в Лондоне в присутствии многотысячной толпы на Гудини надели наручники, надежно защелкнули их, затем зашили его в мешок и сбросили с моста в Темзу. Через несколько мгновений Гудини выплыл на поверхность, торжествующе потрясая снятыми наручниками.

Другой раз его зашили в мешок, туго обвязали канатом, уложили в сундук, который закрыли на замок. Через минуту он стоял возле запертого сундука и со счастливой улыбкой раскланивался публике. Защелкивали его в сейфе — он выходил наружу. В Бутырской тюрьме замыкали в камере (ради эксперимента) — несколько минут спустя он расхаживал по Бутырскому хутору возле тюрьмы.

В 1926 году этот человек умер, унеся тайну свою в могилу. Но он оставил пакет, который разрешил вскрыть к 100-летию его рождения — в 1974 году. Когда пакет распечатали, там ничего не обнаружили. Свидетели чудес Гудини утверждали — скорее всерьез, чем в шутку: если вскрыть гроб, то там останков великого человека не окажется. Может, они правы?

…Как бы то ни было, матрос, предвосхитивший удивительного американца, оказался свободным от цепей. Теперь топчан следовало поставить под люк, чтобы попытаться раскрыть его. Но, как выяснилось, топчан был зачем-то прикручен к полу, как это делают с мебелью на море и в сумасшедших домах. Но японские болты оказались куда слабее русской силы.

Без особого напряжения, играючи Василий отодрал от пола топчан и в кромешной темноте, хлюпая по воде, подтащил его к тому месту, где должен быть люк.

Вспоминая вслух японскую мать, родившую его тюремщиков, матрос на ощупь обнаружил люк. Убийцы повесили снаружи замок и поставили груз не потому, что узник мог сбежать, — по их японскому мнению, это было невозможно. Вероятней, они опасались, что кто-то с улицы может обнаружить их подземную тюрьму.

Матрос уперся руками в крышку и стал делать отчаянные усилия, пытаясь выломать ее. Но, видать, груз на крышке был неимоверной тяжести — так, по крайней мере, казалось истекавшему кровью человеку.

Узник присел на топчан. Воздух делался все плотней, дышать уже было трудно. Голова начала кружиться, в руках появилась слабость.

— Спаси, Господи, и помилуй!

Василий перекрестился и вновь поднялся на топчан. Он стал давить на крышку рывками и почувствовал, что она слегка поддается. Теряя последние силы, отчаянно напружинился — и раздался треск выламываемой крышки, потом грохот падающей тяжести, и… узник увидал над своей головой небо в крупных звездах, сиявших в чужом небе.

Ухватившись за край отверстия, он легко подтянулся и выбрался наружу. Возле подземной тюрьмы находилось какое-то помещение, похожее на складское. Невдалеке шумел прибой. Значит, море рядом!

Василий устремился навстречу родным звукам. Вскоре он достиг причала. Опытным взглядом различил на внешнем рейде громаду военного парусного трехмачтового корабля. Возможно, боевой фрегат ожидал прилива, чтобы выбраться в открытое море.

— Но как добраться? — вслух размышлял матрос. — Можно было бы вплавь, но от соленой воды вновь начнется кровотечение из раненой головы.

Вдруг он заметил чье-то фунэ, прикрепленное толстой цепью к бетонному причалу. Заглянул в лодку. К неописуемой радости, разглядел лежавшие там весла.

— Прости, Господи, мое прегрешение! — перекрестился богатырь. — Отродясь чужого не брал, но положение мое пиковое… Деться некуда!

Он играючи вырвал цепь из носового кольца, оттащил лодку к воде, вспрыгнул в нее и стал энергично и бесшумно грести. Чуть позже Василий с обезьяньей ловкостью взбирался на борт по якорной цепи.

Уже во время этого короткого путешествия по командам, раздававшимся на палубе, и некоторым специфическим выражениям матрос догадался: «К своим попал!»

Действительно, судьба, словно осудившая Югова на вечные испытания и приключения, вновь его испытывала. Он попал на знаменитую «Палладу», которая в 1850-х голах совершила плавание из Кронштадта через Атлантический, Индийский и Тихий океаны к берегам Японии. На борту фрегата находились вице-адмирал Е. В. Путятин и писатель И. А. Гончаров.

Таинственный занавес истории здесь опускается.

Лишь знаем мы, что в конце концов матрос очутился в Китае. Провел здесь несколько лет. И вот, битый, трепанный судьбой, подрядился он в Шанхае за проход до одесского порта палубным матросом на греческое судно «Патрос». Это место как раз освободилось перед отходом грузового судна, ибо предшественник Югова, матрос-китаец, напившись рисовой водки — замечательного крепкого напитка, знакомого Василию не понаслышке, свалился за борт и не выплыл.

И вот волны Желтого моря убегали за кормой, и, как поется, след их вдали пропадал. «Патрос» полным ходом приближался к родной земле, на которой согласно российскому законодательству матросу Василию Югову грозили самые суровые кары за неподчинение капитану и «бунт на корабле».

Судовое начальство было весьма довольно русским великаном, ломившим за троих. Англичанин-боцман, зная о намерении Югова покинуть «Патрос» в Одессе, уговаривал:

— Оставайся на судне, сделаю тебя старшим матросом. Русские моряки — отличные ребята. В море безотказные, на суше — драчуны отчаянные и всегда — верные товарищи. А ты к тому же по-английски, по-японски и по-китайски прилично говоришь.

— Домой хочу, — твердил Василий.

— Вольному воля, — согласился боцман.

Взобравшись на грот-мачту, Василий разглядел на самом горизонте узкую полоску земли и заплакал — это была Россия.

Если ждал матроса там караул, то вовсе не почетный. Но что делать, коли на чужбине сохнет душа россиянина!

Было единственное место, где матрос мог чувствовать себя хорошо и в относительной безопасности, — в семье Гиляровских. Дед Гиляровский некогда управлял имением Светелки, принадлежавшим некой Наталии Назимовой. Его сын Алексей Николаевич окончил семинарию и был помощником управляющего лесным имением графа Олсуфьева.

Но вот Алексей Николаевич получил хорошее место чиновника в губернском правлении, и вся семья собралась в Вологде.

Однако на лето дед забирал с собой шаловливого и быстро развивавшегося умственно и физически внучонка Вовку и отправлялся в Светелки — чудное место, окруженное дикими, нетронутыми лесами, полными зверья и птиц, с водоемами, кишевшими рыбой.

Сюда и прибыл однажды замечательный матрос. Легко догадаться, что это сухопутное путешествие стоило многих морских: стольких опасностей удалось ему избежать, такой выносливости, такой смекалки потребовалось, чтобы в лесных дебрях без карты и компаса отыскать Гиляровских, которых он знал и любил еще с молодых лет.

Василий предстал в совершенно диком виде — обросший, с всклокоченной бородой, искусанный мошками, с телом исцарапанным и отощавшим. И все же он выглядел вполне еще богатырем, и грудь победоносно охватывала вылинявшая и пропитанная потом тельняшка. Невозможно было понять, как его не схватили те, кому надлежит следить за правопорядком, и как ему удалось отыскать Гиляровских.

Как бы то ни было, но встреча была радостной и по-русски гостеприимной. Для Югова протопили баню, где лед и Вовка изрядно отходили его березовыми вениками, причем малец норовил врезать покрепче.

Василий блаженно кряхтел на полке и тяжело переворачивался с живота на спину:

— Еще, еще…

Потом разомлевшего, отмывшегося матроса стали одевать. Лед — не японец, был корпуленции могучей и человеком замеса крутого, роста саженного, в груди неохватный, вот и отдал он матросу свои порты да рубаху плисовую. На ноги удобно пришлись лапти ношеные, в ходу легкие. (Вскоре отец, гостивший в Светелках и уезжавший в Вологду, вернулся с роскошным подарком — хромовыми сапогами, сшитыми по мерке на ногу матроса. Привез он ему и другую одежду.)

Повариха Дуняшка, рано овдовевшая солдатка и томившаяся от собственного могучего здоровья, зажарила целого ягненка, уставила стол солеными грибками, холодцом, огурчиками, капустой и множеством других вкусных и обычных продуктов русской деревни. Лед водрузил на стол бутыль медовухи.

— Спасибо вам, Дуняша! — деликатно говорил млевший от любовного восторга моряк, откусывая от стрелки зеленого лука. — Благодарю за ваше приятное угощение. — И он останавливал долгий взор на ее широких бедрах.

— Чего уж там! — млела Дуняшка, и ее необъятный бюст колыхался, словно океанская волна в предвестии шторма.

Дед и отец добродушно посмеивались, наблюдая Дуняшкино волнение. Матрос рассказывал о том, как живут люди в Японии и Китае, что пьют нагретую на огне водку, а едят там ростки бамбука — есть такое тощее дерево, — лягушек и плавники акулы.

Еще прежде решили: во избежание неприятностей навечно забыть имя — Василий Югов, но новое придумать не успели. И вот здесь произошел конфуз.

— Как, сударь, величать изволите? — спросила Дуняшка, ставя на стол очередную смену еды и питья.

Вопрос был неожиданным. Даже бесстрастное лицо матроса потеряло на мгновение обычное свое спокойствие, и он едва не поперхнулся груздем.

— Ты зови, милая, его по фамилии, — проговорил старик Гиляровский.

— А какая ему фумилия? — продолжала с бойкостью Дуняшка.

— А фамилия ему Китаев, — нашелся старик.

— Матрос Китаев, — наставительно сказал только что перекрещенный гость.

— Ой, — чуть не присела с подносом Дуняшка. — Какая-то нерусская. Вроде китайского чая.

— Чего с него взять? — Старик махнул рукой. — Он и сам из Китая.

За столом все так и прыснули со смеху, но гость обрел имя, и теперь до конца его бурной жизни все называли его — матрос Китаев. Будем и мы теперь называть его так.

Сельский народец скоро привык к Китаеву и полюбил за незлобность характера, за удивительное трудолюбие, за необыкновенную силищу. Обычной его хозяйственной заботой стала помощь Дуняшке. Он таскал ей ведрами из колодца воду, рубил дрова.

Привязался к Китаеву и юный Гиляровский — малолетний Вовка. Он норовил помочь матросу во всех его делах, даже напарником за пилу становился, укладывал в поленницу дрова, таскал из ледника крынками молоко, до которого Китаев был большой любитель.

За это матрос учил Вовку разводить под дождем костерок, определять по звездам стороны света, рассказывал перед сном о чужедальних странах, о дивных землях и людях.

Вовкин отец заметил эту дружбу. Сидя как-то на закате теплого сентябрьского дня на крылечке дома и безмятежно раскуривая трубочку, Алексей Николаевич обратился к Китаеву с неожиданной речью:

— Как мать умерла, на Вовку никакого удержу нет…

Подошедший дед добавил:

— Разболтался совсем малец. С восьми лет без матери…

— Баловник! — подтвердил Алексей Николаевич. — То на крышу заберется, то драку затеет.

— Вчера один ушел в лес, только к вечеру домой вернулся, — огорченно вздохнул дед. — Ведь медведь в два счета задерет, нынче прорва их развелась. Ты, Лексей, глядел бы за Вовкой…

— Углядишь за ним!

Помолчали. Вздохнув, Алексей Николаевич решительно принялся за дело:

— Воспитывай Вовку, будь дядькой, что ль, при нем. Учи тому, чего сам знаешь.

Дед решил побалагурить:

— Кроме дел с Дуняшкой! Подрастет — сам научится.

— Ну, что молчишь?

Китаев спокойно проговорил:

— Можно!

Никто толком не знал, чему и как Китаев будет учить Вовку (который, кстати, уже умел бойко читать и знал письмо, это была дедова наука). Но решение состоялось и было объявлено Вовке, явившемуся с фингалом на скуле после очередной потасовки с соседскими ребятами.

Вовка вытаращил в восторге глаза, запрыгал, заскакал и заорал на всю округу:

— Ура-а! Китаев, давай учи меня, учиться хочу у Китаев а!

Не смеем утверждать, что новоиспеченный воспитатель в совершенстве изучил педагогические сочинения светочей науки Яна Амоса Коменского или Константина Ушинского. Но досконально известно: в сердцах этих двух не испорченных цивилизацией существ давно возникла взаимная симпатия, которую они были рады укрепить деловым сотрудничеством.

— Приготовь ружье, завтра на зорьке разбужу, — дал первое, вполне домашнее задание Китаев.

Давным-давно, когда Вовка был совсем маленьким и когда его мама, Надежда Петровна, была еще жива, один столетний старик по фамилии Неелов из Вологды подарил ему ружье.

Охота и рыбная ловля в угодьях Светелок были просто сказочные, зверья и рыбы водилось пропасть, а для мальчишки — и говорить нечего.

И вот ранним росистым утром, когда солнце еще не успело выглянуть на горизонте и весь воздух был пропитан ночной свежестью и запахом преющих трав и листьев, Китаев и Вовка отправились в чащобу.

Туман и сырость все еще были густы, но вот на востоке чуть проглянуло солнце, окружающие деревья постепенно выходили из мрака. По толстому скользкому бревну перебрались через узкий и быстрый ручей, весело журчавший по белым обточенным камушкам. Загомонили птицы.

Зверья в лесу было и впрямь много. Несколько раз вдали пробегали рыжие, со сбитой шерстью лисы, стремительными прыжками уносились пожиревшие за лето зайцы. Но Китаев строго предупредил:

— Пока не уйдем в дальний лес — не стреляй. Охотиться будем на птицу.

Замысел его был нехитрым: Китаев нарочно хотел поводить Вовку по охотничьим местам, потаскать за собою.

Вдруг движением руки Китаев остановил мальчика. Вовка проследил за его взглядом, и сразу сердце его отчаянно забилось: впереди, шагах в сорока, на лесной проплешине спокойно стоял похожий на овчарку сибирской породы волк.

Серый тоже увидал людей, поджав хвост, затрусил в кусты боярышника.

— Эх, жалко — мелкой дробью заряжено! — покачал головой Китаев. — Перезарядить не успел. — Он держал в руках патрон с красной отметиной — заряжен, значит, пулей.

Но охота все же была удачной. Ягдташи тяжело провисали под рябчиками, тетерками, бекасами. Далекий поход по заросшему высокой травой и кустарником лесу, страшная усталость к концу охоты — все это окончательно сделало этих двух людей друзьями.

— Только оболтусы и жестокие люди ходят на охоту ради забавы, льют попусту звериную кровь, — рассуждал Китаев. — Охота — как землепашество, она ради промысла, ради куска хлеба. Никто ведь еще землю не пахал ради забавы, а вот по зверю стрелять — таких баловников уйма великая.

Потом стали говорить на более приятные темы.

— Дядя Китаев, а ты очень сильный? — любопытствовал Вовка. — Ты можешь одной рукой два грецких ореха раздавить?

Китаев улыбнулся. Ему все больше нравился этот малец, выносливый, куражный.

— Ладно, сегодня вечером покажу тебе некоторые фокусы…

— Правда? — Вовкины глаза загорелись. — Не обманешь?

— Зачем обманывать? Я детей никогда не обманывал.

Дичь по прибытии наших друзей в Светелки была сдана Дуняшке.

— Молодцы, кормильцы! — похвалила она охотников. — Как раз к ужину добыча ваша поспеет.

Но Вовка этой похвалы уже не слыхал: рухнув на деревянную скамейку в горнице, он сладко уснул — как в бездну провалился. Китаев, легко подхватив мальчишку, отнес его в спальню, положил поверх покрывала, а сверху набросил тулупчик.

Когда Вовка пробудился, светлый круг солнца тихо опускался к горизонту. На картофельном поле горели костры, это жгли ботву. Дым, не разносимый ветром, тихо таял в воздухе.

Дуняшка принесла Вовке рябчика, заботливо для него сохраненного в чугуне. Рябчик мясистый, но и аппетит нагуляли великий. Вовка выпил крынку молока и съел большой каравай теплого кисловатого хлеба, намазывая его густым лесным медом.

— Дуняша, а где Китаев? Куда он делся?

— В беседке с дедом и отцом сидит. Сказал, что будет покусы какие-то чудные показывать. Тебя, сказал, будет ждать…

— Чего же ты молчишь, Дуняша!

Вовка вскочил из-за стола. Бросив на ходу «спасибо» Дуняшке, он бежал к беседке в старом запущенном саду. Сумерки сгущались все более, по небу медленно ползли синевато-белые тучки, над ближайшим лужком поднимался молочный холодный пар.

Возле беседки толпились мужики и дети. Здесь, судя по оживленным репликам, проходило что-то любопытное.

— Не дождался! — с горечью выдохнул Вовка.

Он с разбегу протиснулся в толпу и сразу разглядел Китаева. Возле него стоял отец, державший два массивных охотничьих ружья старинной работы — одно деда, второе Вовке было незнакомо, наверное, чье-то из деревенских.

Китаев увидал Вовку, поставил его к себе поближе. Василий, успевший с помощью отца приодеться, выглядел словно сказочный герой: громадного роста, в мягких хромовых сапогах, в кумачовой рубахе навыпуск, перехваченной серебряным пояском. Китаев важно прохаживался по кругу, знаками приказав зрителям раздаться пошире.

Потом он принял у отца ружья, воткнул в дула заскорузлые указательные пальцы, развел руки в стороны и начал медленно-медленно поднимать их. И вот руки были широко раскинуты, лишь приклады, принявшие направление, параллельное земле, едва заметно подрагивали.

Подержав таким образом ружья изрядное время, он бережно опустил их на землю.

По толпе пронесся одобрительный шепот, потом послышались просьбы:

— Матрос, чего-нибудь еще этакое покажи…

Китаев, возвышавшийся белокурой головой над толпой (только дед был почти такой же высокий), огляделся и, раздвинув зрителей, направился к новенькому срубу, стоявшему недалеко от конюшни.

Наклонившись, он поднял топор и, обтесав деревяшку, сделал клин.

Все с некоторым недоумением и нетерпеливым возбуждением ждали развития событий.

Китаев двумя-тремя точными ударами обушка вогнал клин в стену конюшни. Мотнув головой в сторону глазевших мужиков, уронил первое за все выступление слово:

— Выдерни!

Тут же нашлось множество желающих, пытавшихся вытянуть или хотя бы расшатать клин, лишь малой частью своей выходивший из стены. Когда с десяток мужиков, а затем мальчишек безуспешно испытали свои силы, Китаев двумя пальцами шутя выдернул из бревна клин.

Все так и ахнули. Даже сдержанный дед покачал головой:

— Невероятно!

— Китаев, ты монстр! — с восторгом произнес отец. — И все-таки это невозможно. Позволь, я на этот раз сам забью клин, а ты выдернешь…

Китаев, сдержанно улыбнувшись, молча протянул отцу здоровый строительный гвоздь.

Отец тем же обушком вколотил его в стену чуть не по самую шляпку.

Зрители с нетерпением и восторгом дышали Китаеву в спину.

— Неужто выдернешь? — Лед недоверчиво покачал головой. Он на всякий случай подергал намертво сидевший в стене гвоздь.

— И клеш-шами не вытянешь, куды там руками! — сказал старый солдат Ерофеич. На память о верной службе России у него болтался пустой рукав истрепанной кацавейки, а грудь украшал крест.

Китаев огляделся, увидал Вовку и, польщенного вниманием, поманил к себе. Ни слова не говоря, он залез двумя пальцами в левый карман его брючишек и вынул оттуда носовой платок — сам он такую роскошь не держал, полагая, что от ношения носового платка развивается насморк и прочие опасные заболевания. У самого Китаева за всю жизнь насморка не было ни разу. Как, впрочем, и других недугов.

Он приложил платок к шляпке гвоздя, наклонился и вдруг, вцепившись в шляпку зубами, начал вытягивать его из бревна, пока гвоздь не вылез целиком.

— Чу-удо! — ахнула толпа.

Многие со страху крестились.

Китаев аккуратно свернул платок вчетверо и протянул его Вовке.

Он опять держал в руке гвоздь, словно примеряясь к важному делу. Коротко взмахнув, богатырь наполовину всадил гвоздь в стену. Затем с непостижимой легкостью, лишь нажимая большим пальцем, вогнал его до шляпки.

Все в очередной раз ахнули, а Ерофеич в восторге вновь повторил за дедом понравившееся слово:

— Невируятно!

Затем стал приставать к матросу:

— Ты, матрос, могешь энтот сруб от земли отвалить?

Китаев, не проронив ни звука, снял с солдата рваный треух, подошел к громадному срубу, подсел, уцепился за нижний край одной рукой, поднатужился и оторвал его от земли. Положив на землю шапку, он опустил сруб на землю.

Ерофеич схватился за непокрытую плешивую голову:

— Шапку, говорю, верни… Ты, паря, не шуткуй, шапка — она мне нужная одежда! У мене другой не имеется…

Толпа весело гоготала, даже на лице Китаева проскользнуло подобие улыбки. Он вновь поднял угол сруба, Ерофеич нырнул под него и водрузил треух на привычное место, прикрыв плешь.

— Так куда способнее! А то — под сруб…

Деревенский люд расходился по домам, и долго народ качал головами:

— Вот тебе и матрос! Чудо! Диво дивное…

Утром Вовка проспал до третьих петухов. Когда открыл глаза, солнце стояло высоко. Схватив краюшку хлеба и на ходу кусая ее с жадным аппетитом, полный молодой свежести, преизбытка здоровья и той веры в счастливое завтра, что бывает лишь в юные годы, он побежал искать Китаева.

Тот вместе с дедом хлопотал возле сруба, делал дело наиболее тонкое и сложное — столярку: дверные коробки и оконные переплеты. Руководил дед. Китаев охотно выполнял его распоряжения, как более опытного и сведущего в этом деле.

Потом присели на бревно отдохнуть.

Вовка стал приставать:

— Дядя Китаев, покажи еще фокус.

Когда мальчишка надоел матросу, тот взял большой строительный гвоздь и аккуратно свернул его кольцом вокруг своего пальца.

— Вот это сила! — в восторге воскликнул Вовка. — А меня научи так делать! Ну, Китаев, пожалуйста… Я тебе буду всякий раз из погреба молоко носить.

Дед, наблюдая эту картину, тихо посмеивался.

— Если бы у матроса был серебряный рубль, так он бы его в трубочку двумя пальцами свернул, — сказал он. — Сам видел!

Китаев разогнул гвоздь. Вовка тут же подхватил его и стал пытаться сделать с ним то же, что сделал прежде матрос, — скрутить в кольцо. Гвоздь был толстенный и не поддавался.

— Я на что был смолоду здоров, не хуже, поди, Китаева, но монеты и железные полосы гнуть так и не научился… — признался дед. — Тут какая-то особая сила в руках нужна.

Китаев согласно кивнул. Потом быстро поднялся, взял Вовку за руку и повел к дому. Внимательно оглядев заднюю стену, он на самом верхнем ряду увидал в бревне глубокую трещину.

— Держись, сколько выдержишь! — приказал Китаев и поднял Вовку вверх.

Тот запустил пальцы в щель и беспомощно повис.

— Чего дальше? — прохрипел он. — Пальцы болят, слышишь, Китаев?

— Пусть болят. Виси! — жестко сказал Китаев.

Поболтавшись еще несколько мгновений, Вовка неловко полетел на землю.

— Сам попробуй! — сердито сказал Вовка.

Китаев разглядел под высокой стрехой, недалеко от ласточкиных гнезд, еще более узкую щель, самым невероятным образом добрался до нее по стене, цепляясь за кругляши бревен и расщелины, и намертво уцепился. Он висел бесконечно долго — так, по крайней мере, казалось Вовке, спокойно и расслабленно, как полотенце на гвоздике. Даже прикрыл глаза и, казалось, впал в дремотное состояние.

— Смотри! — вдруг проговорил он.

То, что увидел Вовка, поразило его едва не насмерть: Китаев, державшийся на самых кончиках пальцев, стал подтягиваться, скользя домотканой рубахой (Дуняшка сшила!) по почерневшим от долгого стояния на солнце и воздухе, дожде и морозе бревнам.

Опустившись на землю, матрос подул на кончики пальцев.

— Зашлись слегка, давно так не делал! — признался он и улыбнулся вдруг во весь свой широкий рот.

— Дядя Китаев, подсоби! — Вовка прыгал у стены, тянул вверх руки.

Китаев поднял его под застреху, Вовка засунул пальцы в щель — «ту самую»!

Он повис, и лицо его было полно отваги и решимости. Оно говорило: «Буду таким, как матрос Китаев!»

Потом, опустившись с помощью друга на землю, он, как матрос, деловито дул на пальцы и приговаривал:

— Зашлись, собаки!

— Когда научишься в таком положении подтягиваться раз пятнадцать — двадцать, — заверил Китаев, — тогда разогнешь подкову. Когда подтянешься на кончиках пальцев раз тридцать, будешь гнуть монеты.

— Научусь! — самоуверенно сказал Вовка. — Каждый лень буду упражняться, через дня три начну подтягиваться.

— Чтобы гнуть монеты или рвать колоду карт, сила нужна особая, — произнес длинную речь Китаев. — Фаланги пальцев должны быть крепкими.

Он помолчал, словно для продолжения разговора ему нужно было собраться с силами.

— Для начала надо хорошо отжиматься от земли на кончиках пальцев. Раз по пятьдесят. Затем научиться долго висеть — опять на кончиках пальцев. Да и для того, чтобы в росте прибавить, — очень помогает! — висеть и подтягиваться. И подпрыгивать вверх — ну, это уж бессчетное количество раз — тоже быстрей вырастешь, дыхание станет мощным, как паровая машина на пароходе.

— А может, корешок надо есть какой-нибудь секретный? — таинственным шепотом спросил Вовка. — Ты ел такой? Может, в лесу растет?

— Я молока много пил, когда был таким, как ты. И морковь лопал — ох, для высоты роста дело важнейшее, — поделился своими секретами Китаев.

Вовка побежал на кухню:

— Дуняшка, дай морковь побольше! А Китаеву — молока…

Грызя морковь, Вовка спросил:

— Китаев, а ты небось драться мастак? Хоть бы меня научил… А то война начнется, пойду на врагов, а патроны кончатся. А я приемов не знаю. Возьмут меня враги в плен, — фантазировал Вовка, — сам заплачешь: «Зачем Вовку не учил драться…»

— Покажу приемы, — согласился Китаев. — Каждый мужчина должен в опасности чувствовать себя уверенным. Научу и защите от удара ножом.

…Слово мальчишка старался держать: отжимался на самых кончиках пальцев так, что слезы от боли текли по щекам, ныли руки. Изводил себя на стене, пытаясь научиться подтягиваться. И он первый раз подтянулся через три недели после начала занятий. Но это было лишь начало…

Матрос тоже не подвел: показал приемы из своего борцовского арсенала, почерпнутого в тавернах далеких стран, на палубах разных кораблей.

А в тот раз подошел дед, сказал:

— Вася, работа нас ждет!

Вовка вызвался помогать Китаеву:

— И я с вами, я рубанком ловко умею…

Трудовой день быстро катился к вечеру.

Вечером Китаев и Вовка отправились гулять. Они далеко ушли от жилья. Матрос рассказывал о морской жизни, об опасных приключениях. О том, какая тоска наваливается иногда на берегу, когда хочется вдохнуть воздух, напоенный запахом соленой волны и водорослей, ощутить под собой качающуюся палубу.

«Буду моряком!» — решил про себя Вовка. Не знал он, что судьба распорядится иначе и он станет знаменитым журналистом, напишет книги, рассказывающие о прекрасной жизни старой исконной Руси. Имя его станет легендарным — Владимир Гиляровский.

…Они возвращались домой уже затемно. В небе сказочно горели бриллианты крупных звезд. В черной провальной пустоте мироздания таились многие неразгаданные тайны, которые, вероятнее всего, и разгадывать не следует.

Главным из всего этого необъятного мира было то, что стояла в лесной глуши маленькая русская деревушка, где жили чистой, бесхитростной и трудолюбивой жизнью те, кто кормил и себя, и других, находившихся в невиданных и ненужных для блага этих крестьян городах.

Эта трудовая, грубая и честная жизнь давала смысл их существованию, несла она им силу, здоровье, долголетие.

«С кем поведешься, от того и наберешься». Замечательная поговорка! Как важно с малых лет встретить человека, который наставит на верный путь, научит отличать добро от зла, привьет любовь к труду и здоровым занятиям.

Владимир Алексеевич Гиляровский всю жизнь помнил уроки, которые он получил от своего воспитателя Василия Югова — матроса Китаева.

Уже в почтенные годы известный бытописатель вспоминал:

«Матрос Китаев. Впрочем, это было только его деревенское прозвище, данное ему по причине того, что он долго жил в бегах в Японии и в Китае. Это был квадратный человек, как в ширину, так и вверх, с длинными, огромными обезьяньими ручищами и сутулый. Ему было лет шестьдесят, но десяток мужиков с ним не могли сладить: он их брал, как котят, и отбрасывал от себя далеко, ругаясь не то по-японски, не то по-китайски, что, впрочем, очень смахивало на некоторые и русские слова.

Я смотрел на Китаева, как на сказочного богатыря, и он меня очень любил, обучал гимнастике, плаванию, лазанью по деревьям и некоторым невиданным тогда приемам, происхождение которых я постиг десятки лет спустя, узнав тайну джиу-джитсу. Я, начитавшись Купера и Майн Рида, был в восторге от Китаева, перед которым все американские герои казались мне маленькими. И действительно, они били медведей пулей, а Китаев резал их один на один ножом. Намотав на левую руку овчинный полушубок, он выманивал, растревожив палкой, медведя из берлоги, и, когда тот, вылезая, вставал на задние лапы, отчаянный охотник совал ему в пасть с левой руки шубу, а ножом в правой руке наносил смертельный удар в сердце или в живот.

Мы были неразлучны. Он показывал приемы борьбы, бокса, клал на ладонь, один на другой, два камня и ударом ребра ладони разбивал или жонглировал бревнами, приготовленными для стройки сарая. По вечерам рассказывал мне о своих странствиях вокруг света, о жизни в бегах в Японии и на необитаемом острове. Не врал старик никогда. И к чему врать, если его жизнь была так разнообразна и интересна».

Медвежья охота… Вот это проверка всех качеств, уважаемых людьми, особенно молодыми: выдержки, мужества, верности руки и главное — хладнокровия.

Матрос Китаев так внушал Володе:

— Будь ты здоров, как Илья Муромец, будь у тебя самая лучшая тульская двустволка, но если кишка тонка, дух слаб и руки дрожат — лучше дома чай с клюквой пить. Медведь трусости не прощает.

Когда Володе исполнилось четырнадцать лет, старшие, которым надоели его просьбы, дядя Николай Разнатовский и матрос Китаев, взяли его — тайком от деда! — на охоту.

— Ты будешь стрелять первым! — заявил Китаев. — Добыча должна быть твоей.

…Великолепная резвая тройка поначалу весело несла наших охотников по накатанной дороге. Но вот завьюжило, солнце закрылось низкими тяжелыми тучами. Миновали старую мельницу. Дорога сделалась тяжелой. Гривы и хвосты лошадей стало заносить на сторону. Мороз пробирал через тулупы. В лицо бросало сухим, колючим снегом.

— Эко, понесла нас нелегкая! — ворчал Китаев, плотней заворачиваясь в бараний тулуп и налегая на Володю, норовя загородить его с ветреной стороны.

— До ближайшего жилья не доберемся! — вторил ему Разнатовский. — Может, вернемся, пока не поздно?

Лишь Володя, куражась, посмеивался:

— Не бойтесь, со мной не пропадете! Авось доберемся…

И хотя пурга жестко хлестала в лицо, забивая дыхание, юный оптимист оказался прав. Дорогу, с которой Разнатовский раза два сбивался, лошади находили сами. Ветер стал дуть в спину, что-то зачернело на горизонте. Тройка пошла живей и скоро выкатила к небольшому лесничьему хозяйству.

Лесник, старый матерый охотник, с глубоким белым шрамом поперек лба и слегка вывернутым белком глаза — отметина, которую ему некогда оставил медведь, — напоил гостей горячим чаем. А после рассказал о том, что нынче попадаются шатуны — медведи, не залегшие на зиму в берлогу, особо опасные для людей. У него такой задрал корову, пока сам хозяин ходил с ружьем по лесу.

— Вот и разберись, кто за кем бегает, — осклабил щербатый рот старик. — Опасная нынче охота! — добавил он. — Малец-то, того, не заробеет? Может, у меня переждет?

Володя так и вскинулся:

— Я заробею? Да я!..

Китаев даже засмеялся, наблюдая его обиду.

— Не ерепенься! — миролюбиво положил он руку на Володино плечо. — Влез по пояс — полезай по горло. Не будешь покойник, так будешь полковник.

Решили добраться до лесной сторожки и там заночевать.

Тройку оставили у лесника. Сам он запряг розвальни, и заскрипели они по узкой лесной дороге, засыпанной снегом. Ели выпирали свои лохматые ветви прямо на дорогу, перегораживая ее. Приходилось то и дело защищать лицо руками или, увертываясь от игл, утыкаться в медвежий полог.

Отмерив двенадцать верст, охотники оказались у лесной сторожки. Здесь они выспались, а ранним утром, перекусив мясом и хлебом, выпив по кружке крепкого душистого чая, отправились в чащобу. Разнатовский дал Володе свой штуцер, из которого тому и прежде приходилось стрелять, но только в цель — для тренировки и чтобы освоить оружие.

Надели широкие, казавшиеся неудобными тяжелые лыжи. Бывалый лесник шел первым, безошибочно находя под наметенным снегом старую, крепко наезженную лыжню.

Вдруг он остановился и молча, словно медведь мог услышать, показал рукой куда-то влево от лыжни. У Володи екнуло сердце: он увидал гору бурелома и вокруг нее хорошо утоптанный снег. Хотя вчерашняя метель местами нанесла свежие сугробы, но все же место для охоты было в полном порядке.

Сняли лыжи и еще разок дружно потоптали снег на месте будущего сражения.

Володя оглянулся. Лесник своим вывернутым белком глядел в патронташ, отбирая меченые патроны. У дяди, загонявшего в ружье патрон, малость тряслись руки, он явно переживал грядущие события. Китаев, как всегда, с каменным лицом стоял у сосны, прислонившись к ней плечом.

— Стань сюда! — коротко скомандовал лесник, которого Володя сразу же, после его шуток, сильно невзлюбил. Теперь, неохотно подчиняясь его требованиям, нарочито медленно, вразвалку, занял свое место близ толстой сосны, как раз шагах в восьми от торчавшего корня поваленной ели.

Это и было страшное место — берлога. Там, пока еще не разбуженный, мирно спал медведь. За спиной Володи, видать для его безопасности, расположился Китаев. За широкий кожаный пояс, который старый моряк уже много лет надевал всякий раз, когда шел на охоту, он приладил длинный, до бритвенного состояния заточенный нож. В руках Китаев держал рогатину, которая по сравнению с его гигантской фигурой казалась игрушечной.

— Ну, начинаем? — Китаев вопросительно посмотрел на Разнатовского.

Тот перекрестился и кивнул:

— С Богом!

Руки его заметно дрожали.

Лесник истово, уже не по привычке, а со всей серьезностью отношения к делу, к которому готовился, перекрестился. За ним осенили себя крестным знамением и все остальные участники опасного предприятия.

Лесник взял в правую руку стоявший возле маленькой елочки длинный шест, влез на кучу бурелома и воткнул его под коренья вывороченной вековой ели. Несколько раз он как-то ожесточенно двинул шестом вверх-вниз.

У Володи зашлось дыхание. И все же любопытство наблюдательного человека взяло верх: он оглянулся на Китаева. Как он там, неужели и сейчас может на своем лице сохранять железную маску спокойствия?

Но то, что увидал Володя, поразило его больше, чем если бы сейчас из берлоги вылез не матерый медведище, а Шамаханская царица. Китаев, даже не глядя на страшное место действия, с интересом наблюдал красавицу белочку, живо лущившую над его головой еловую шишку и сыпавшую вниз, в лицо, мелкую шелуху.

Но вот щелкнули взводы курков.

— Не плошай, целься в лопатку! — громко сказал, обращаясь к Володе, Разнатовский. — Не горячись, этот медведь твой!

Теперь, в минуту опасности, дядя был спокоен и улыбчив. Китаев не сказал ничего, только встал еще ближе к Володе. Между тем лесник энергично продолжал свое дело, тыча шестом в берлогу.

В этот момент под снегом раздалось могучее глухое рычание, сонное, почти миролюбивое. Лесник, как артист цирка, уперевшись шестом в снег, оттолкнувшись от дерева, перелетел к охотникам.

Из-под снега, приподымая сухие еловые ветви, зацепив корень ели и шатнув ее ствол, лежавший на земле, почти до середины своего гигантского роста показался медведь.

Володя, обещавший себе, что в эту минуту он обязательно окинет любопытным взглядом всех тех, кто был с ним, чтобы запомнить их позы и мужественное выражение лиц, уже не соображая ничего, кроме единственного дела, которое заключалось в том, что надо стрелять, стрелять в это чудовище, выползшее из страшных лесных недр, нажал оба курка.

Одновременно с громом выстрела раздался и страшный рев. Молодой охотник беспомощно привалился к сосне. Он почти ничего не сознавал из происходившего, а застлавший воздух пороховой дым мешал ему разглядеть главное: что с медведем?

Первым обнял его Китаев:

— Браво, молодец! Уложил наповал!

И он тут же спрыгнул в яму, где истекал кровью медведь. Ни медведя, ни Китаева Володя не видел. Только из берлоги подымался легкий пар.

Разбросали снег, на помощь Китаеву пришел лесник. Они вдвоем пытались поднять громадную тушу зверя.

— Да помогите! — крикнул лесник срывающимся голосом.

Володя спрыгнул в глубокую яму, подставил под тушу не по-детски сильное плечо…

Когда медведя подняли, Володю бросились поздравлять за меткую стрельбу: обе пули попали точно в сердце.

— Ха-рош! — протянул довольный воспитанником Китаев. — Шестнадцать пудиков потянет! — точно предсказал он. — Вот ты какой, Вовка…

Юный Гиляровский, у которого главным трофеем до этого числился матерый волк, убитый прошлым летом, был на седьмом небе от счастья. Теперь даже старый лесник казался ему добрым и славным.

Целую неделю Володю все поздравляли, как настоящего героя. О подвиге Гиляровского узнали и в гимназии, куда после рождественских каникул он вернулся. На него указывали как на замечательную личность:

— Медведя убил!

А преподаватель истории и географии Соболев уважительно похлопал Володю по плечу:

— Ты настоящим геркулесом стал. Всех учителей перерос. Надо же, медведя уложил… Богатырь!

Помолчав, Соболев добавил:

— Ты знаешь кто? Ушкуйник! Никитушка Ломов!

Гиляровский понимал, что ушкуйник — значит разбойник, но кто такой Никитушка Ломов — юному охотнику это было неизвестно. Об этом Володя тут же спросил учителя:

— Николай Яковлевич, а кто такой Ломов?

— Если не знаешь, дам почитать одну книжечку… Чернышевский написал.

На следующий день Соболев принес Володе «Что делать?», книгу в то время почему-то запрещенную. Порой власти запрещают книги по таким причинам, которые нормальный разум понять не в состоянии.

Но из чтения этой книги вышла большая история. Об этом — позже.

Гиляровский признавался, что он «зачитывался этим романом. Неведомый Никитушка Ломов, Рахметов, который пошел в бурлаки и спал на гвоздях, чтобы закалить себя, стал моей мечтой, моим вторым героем. Первым же героем все-таки был матрос Китаев».

Как-то прогуливался Володя возле своего дома. Впереди него бежала собака Жучка, верный страж дома Гиляровских. Вдруг из-за угла выскочил какой-то черномазый мальчишка и стукнул Жучку палкой.

— Ах ты, негодяй! — Кровь вскипела у Володи. Его всегда возмущала жестокость, не важно по отношению к кому — к человеку или животному.

Мальчишка дал деру, но Володя догнал его и устроил приличную трепку.

Впрочем, ребята тут же разговорились. Мальчишку звали Оськой, он был сыном циркача, выступавшего под мудреным именем Араба Кабила Гуссейн Бен-Гамо. Началась дружба, которую поддерживал этот самый Кабила. Он обучал своего сына цирковому искусству, и тот уже принимал участие в представлениях как гимнаст.

Циркач стал «выламывать» и Гиляровского. У того вдруг объявились потрясающие способности. Через два месяца Володя отлично работал на трапеции, делал сальто-мортале и ловко запрыгивал на скачущую лошадь.

Занятия эти продолжались два года. Многие тайны циркового мастерства постиг за это время Володя, стал еще крепче и ловчее.

«Впоследствии не раз в жизни мне пригодилось цирковое воспитание, не меньше гимназии. О своих успехах я молчал и знание берег про себя. Впрочем, раз вышел курьез. Это было на Страстной неделе, перед причастием. Один, в передней гимназии, я делал сальто-мортале. Только что, перевернувшись, встал на ноги, — передо мной законоучитель, стоит крестит меня, — писал Гиляровский.

— Окаянный, как это они тебя переворачивают? А ну-ка, еще!..»

Законоучитель был уверен, что гимназиста крутит «нечистая сила». Убедившись, что гимназист делает это по своей воле, он обрадовался и пригласил его к себе домой: «Матушка да ребята мои пусть посмотрят… А я думал уж — они в тебя, нечистые, вселились да поворачивают… Крутят тебя».

В июне 1871 года семнадцатилетний Гиляровский бежал из дома. Как и герой романа Чернышевского «Что делать?», Володя пошел в бурлаки. Так книга, случайно попавшая в руки гимназисту, перевернула его судьбу: из солидного, вполне обеспеченного дома он разом опустился на социальное дно.

Для начала, для закалки проделал он путь пешком от Вологды до Ярославля. Это уже было подвигом, если вспомнить, что в тот год на Волге участились случаи заболевания холерой. Позже, когда Володя с ватагой тянул баржу, он узнал, что тот, чье место он занял в лямке, лежит на расшиве под кичкой. Да, бурлак умер от холеры, и тело его спрятали, ибо хоронить в городе боялись, как бы полиция не сделала какую-нибудь задержку. А пока что Володя ходил вдоль волжского берега и допрашивал встречных, где ему найти бурлаков.

Над гимназистом смеялись и пальцем показывали на достижения науки и техники: на Волге весело пускали дым пароходы — пассажирские или грузовые, тянувшие баржи.

Но все же упрямый гимназист нашел оравушку — четверых загорелых оборванцев в лаптях, покидавших трактир. Они несли в руках штоф и искали местечко поудобней, чтобы устроить небольшой банкет.

Причем знакомство с компанией гуляющих бурлаков произошло в лучших традициях социального дна. Тут же после знакомства Гиляровскому было предложено: «Ай-дате на базар, сейчас тебя обрядить надо… Коньки брось, на липовую машину станем!»

Сапоги продали за три рубля. Взамен Гиляровский обзавелся лаптями. Познакомили с ватагой. Накормили ужином: кашицей с соленой судачиной. Ночевал вместе с другими на песке возле прикола. Это были те самые знаменитые лямочники, о которых еще Некрасов писал: «То бурлаки идут бечевой…»

Ночью жрали комары, мешала мошкара, особенно когда дым от костра несло в другую сторону. Чтобы спасти лицо, приходилось его зарывать в песок. Пробудился от толчка в бок:

— Вставай, братва, вставай…

Закоченевшее за ночь тело отогревали весьма своеобразным и страшным завтраком: приказчик наливал железную кружку мутной сивухи. На «закуску» некоторые пили воду — прямо из Волги.

Потом «хомутались» — впрягались в бечеву. С надрывом пели «Дубинушку», пытаясь сдвинуть с места тяжеленную расшиву. Но все-таки растолкали, пошла, пошла по Волге-матушке…

Сами бурлаки, напрягаясь до предела, топали вдоль берега — то хлюпали по колено в болоте, то, чертыхаясь и проклиная все на свете, путались в прибрежных кустах.

Богатырское сложение, открытое, благородное лицо Гиляровского, пришедшего «тянуть лямку» не ради куска хлеба, а ради любви к приключениям, вызывали уважительное отношение ватаги.

«Мне посчастливилось… — вспоминал Гиляровский, — меня сразу поставили третьим, за подшишечным Уланом, сказав:

— Здоров малый — этот сдержить!

И Улан подтвердил: сдержить!

И приходилось сдерживать — инда икры болели, грудь ломило и глаза наливались кровью.

— Суводь, робя, держись. О-го-го-го… — загремело с расшивы, попавшей в водоворот.

И на повороте Волги, когда мы переваливали песчаную косу, сразу натянулась бечева, и нас рвануло назад.

— Над-дай, робя, у-ух! — грянул Костыга, когда мы на момент остановились и кое-кто упал.

— Над-дай! Не засарива-ай!.. — ревел косной с прясла. Сдержали. Двинулись, качаясь и задыхаясь… В глазах потемнело, а встречное течение — суводь — еще крутило посудину…

А тут еще с десяток мальчишек с песчаного обрывистого яра дразнили нас:

— Аравушка! Аравушка! Обсери берега!

Но старые бурлаки не обижались, и никакого внимания на них.

— Что верно, то верно, время холерное!»

Прошел первый и очень тяжелый бурлацкий день. Не раскаивался ли юноша, что ухватился за бурлацкую лямку? Сам он пишет об этом так: «Устал, а не спалось. Измучился, а душа ликовала, и ни клочка раскаяния, что я бросил дом, гимназию, семью, сонную жизнь и ушел в бурлаки. Я даже благодарил Чернышевского, который и сунул меня на Волгу своим романом „Что делать?”».

Я предвижу вопрос читателя: «Когда все здоровое растет, развивается вверх, не порочно ли, не противоестественно опускание молодого Гиляровского вниз, на социальное дно?»

Согласен, что на поверхностный взгляд дело так и выглядит. Но в характере будущего знаменитого журналиста ясно проглядывают две черты: желание испытать себя в различных трудностях и страстное стремление освоить неизвестное. И Чернышевский стал для Гиляровского всего лишь предлогом. Не попадись в руки его книга, так нашлась бы иная причина, чтобы таскать баржи или попасть на время в уголовную обстановку ночлежек Хитрова рынка.

Нужно помнить и об извивах того времени, когда сытую часть общества стали вдруг вдохновлять образы вороватых челкашей, а в социальном дне — бедствии любого государства — увидали некую романтику, вполне ложную, впрочем.

Постоянно добром вспоминал и атлетические уроки матроса Китаева. Без той физической подготовки, которую тот дал гимназисту, не сдюжил бы семнадцатилетний хлопец в ватаге.

Любопытно, что Гиляровский проделал по Волге тот же путь, что и герой романа Чернышевского, прошедший «от Дубровки до Рыбинска», только в обратном направлении, сверху вниз, подражая благородному Рахметову, желавшему быть «работником всяких здоровых промыслов».

Стал гимназист своим среди бурлацкой братии. Прошлым здесь хвалиться было не принято — «на всякий случай», да и различных «подвигов», за которые закон карал сурово, числилось за ватажниками множество. Имен своих, поди, многие не помнили — пользовались кликухами.

Гиляровского называли Алеша Бешеный. Алексеем назвался по имени отца, а бешеным прозвали за неистощимую энергию. «Я к концу путины совершенно пришел в силу и на отдыхе то на какую-нибудь сосну влезу, то вскарабкаюсь на обрыв, то за Волгу сплаваю, на руках пройду или тешу ватагу, откалывая сальто-мортале, да еще переборол всех по урокам Китаева».

Прошел Володя всю путину, доказал себе и людям и характер крепкий, и силу богатырскую. Отправился он вместе с друзьями в трактир, где крючники собирались. Заняли стол перед распахнутым окном, в которое виднелись необъятные волжские просторы, тысячи людей, снующих по причалу и набережной, в десять рядов стоявшие суда с хлебом, сотни грузчиков, с кулями и мешками торопливо бегающих по сходням.

Заказали рубца, воблы да яичницу в два десятка яиц.

— С привалом!

В этот момент в трактир ввалились три широкоплечих богатыря в красных жилетках, обшитых галунами, в рваных картузах. Сразу видать — народ тертый, бывалый!

Вскочили спутники Володи, стали с пришедшими обниматься, целоваться — встретились старинные друзья.

Познакомились и с Володей. Кликухи серьезные: Петля, Балабурда… Жмут руку своими железными лапами.

— Удалой станишник выйдет! — кивнул Костыга на Володю. — Крепкий парень, с характером.

Вошедшие с сомнением покачали головами:

— Жидковат! — Балабурда сделал кислое лицо. — Водку совсем не пьет, кишки так простудить может. Да и ручонка-то бабья, нежная.

Взыграла молодая кровь, заскрипел зубами Гиляровский.

«Мне показалось это обидным, — признавался он позже. — На столе лежала сдача — полового за горячими кренделями и за махоркой посылали. Я взял пятиалтынный и на глазах у всех согнул его пополам — уроки Китаева — и отдал Балабурде:

— Разогни-ка!

Дико посмотрели на меня, а Балабурда своими огромными ручищами вертел пятиалтынный.

— Ну тя к лешему, дьявол! — и бросил.

Петля попробовал — не вышло. Тогда третий, молодой малый, не помню его имени, попробовал, потом закусил зубами и разогнул.

— Зубами. А ты руками разогни, — захохотал Улан.

Я взял монету, еще раз согнул ее, пирожком сложил и отдал Балабурде, не проронив ни слова. Это произвело огромный эффект и сделало меня равноправным».

Далее события развивались стремительно и даже увлекательно. Оказалось, что Петля и Балабурда работают грузчиками в Рыбинске, а верховодит ими знаменитый разбойник Репка, про которого Костыга еще прежде все уши прожужжал Гиляровскому.

Услыхав про Репку, Костыга даже подпрыгнул и от восторга чувств грохнул кулачищем по столу:

— Как, Репка?!

Петля поведал, что Репка сбежал из Сибирской тюрьмы и пробирался на Черемшаны, где у него в лесу была зарыта «поклажа» — гора золота и серебра.

Разудалый Петля, случайно встретивший разбойника в Самаре, отговорил Репку:

— Золото не убежит, оно в земле лежит. Веселья для-ради айда вместе в Рыбне крючничать… А зимой и в скит можно!

Так и сделали, на народе жизнь все веселее. Отобрал Репка с помощью друзей человек сорок знакомых бурлаков и грузчиков, устроил невиданную дотоль артель. Работала она споро, работу делала хорошо и честно, но и зарабатывала больше. Все самые сильные артельные люди — батыри — красовались в жилетках красного сукна. Они обшивались золотым или серебряным галуном — это зависело от силы батыря. Артель Репки держалась обособленно, имела общий котел и питалась куда лучше против других.

Гиляровский со своими новыми друзьями обязательно попал бы в эту передовую артель, откуда парню открывалась бы, по его собственному позднему признанию, прямая дорога в разбойники. Но кто-то донес на Репку, и этого ушкуйника заковали в кандалы и посадили в одиночку тюремного замка.

Артельный народ — верные друзья Репки, подкупили тюремного писаря, и тот сообщил, что Репку отправят в Ярославль только зимой и там будут судить в окружном суде. Постановили выручить Репку, а для этого следовало работать и собирать деньги.

Так Гиляровский стал портовым грузчиком. Сам он писал об этом: «Дня через три я уже лихо справлялся с девятипудовыми кулями муки и, хотя первое время болела спина, а особенно икры ног, через неделю получил повышение: мне предложили обшить жилет золотым галуном. Я весь влился в артель и, проработав с месяц, стал чернее араба, набил железные мускулы и не знал устали. Питались великолепно… Заработки батыря первой степени были от 10 до 12 рублей в лень… Да я никакого значения деньгам не придавал, а тосковал только о том, что наша станица с Костыгой не состоялась, а бессмысленное таскание кулей ради заработка все на одном и том же месте мне стало прискучивать».

Из всех развлечений было одно — козел-пьяница. Да, был такой, ежедневно приходивший к артельному обеду. Если ему не вливали в глотку стакан перцовки, он рогами разбивал бутыль. Порочное животное!

Проработав месяц в артели, Володя, жалея родных, написал им, что работает в Рыбинске, всем доволен и к зиме прибудет домой.

Но отец зимы ждать не стал, приехал сам и забрал блудного сына. Сели они на пароход «Велизарий», где отец встретил своего давнего знакомого — капитана Егорова.

Тот сразу предложил:

— Пусть Володя к нам юнкером в полк поступает! Из такого атлета прекрасный юнкер выйдет.

В сентябре 1871 года Володя на законных правах облачился в мундир вольноопределяющегося: с галунами на рукавах и воротнике, на погонах белели поперечные басончики. Это было время военных реформ, и юнкеров переименовывали в вольноопределяющихся.

Началась жизнь солдатская. В пять утра дневальный подавал голос:

— Шестая рота, вставай!

Барабанщик играл утреннюю зорю. Начинались умывание, одевание, завтрак. Потом шла учеба фронтовой службе, словесности, гимнастике, ружейным приемам, маршировке. Фехтовались на штыках. Это занятие требовало выносливости. Учились меткой стрельбе. Проштрафившихся солдат пороли розгами.

Гиляровский, несмотря на юный возраст, отличался силой и ловкостью, смекалкой и дисциплинированностью. Он был лучшим строевиком. Командир полка назначил Гиляровского взводным, занимал он и должность фельдфебеля. Пробыв в военном обучении два года, Володя был отличен: он удостоился чести быть направленным в Московское юнкерское училище, располагавшееся в роскошном дворце в Лефортове.

Здесь учение было поставлено отлично.

Но сделал Гиляровский доброе дело и был за него наказан. В день своего рождения, 26 ноября, был он в увольнительной. Зашел вечерком, перед самым возвращением в училище, в городской сад и здесь получил «подарок» — он наткнулся на подкинутого ребенка.

Время увольнительной кончалось, и Володя с ребенком явился прямо в училище. У начальства при виде младенца глаза на лоб полезли. Что-то, вероятно, было и другое, ибо спасителя младенца ни с того ни с сего отчислили в полк «по распоряжению начальства без указания причины».

Вернувшись в полк, Володя вскоре подал рапорт об отставке. Заговорило оскорбленное самолюбие, а больше того — желание новых неизведанных ощущений. Он решил при случае поплавать матросом, увидать свет.

Начались новые приключения.

К отцу возвращаться Володя не мог — не позволяла гордость. Зато написал ему письмо: «Поступаю в цирк».

Цирка не было, денег не было, крыши над головой — тоже. Ходил, обивал пороги магазинов, контор, гостиниц, все искал место «по письменной части». В ответ звучали лишь отказы, а то и дерзости:

— Шляются тут всякие…

Наконец повезло. На окраине города, в Лефортовской военной прогимназии, бывшей прежде школой кантонистов, Гиляровского приняли на работу: «дрова колоть, печи топить, за опилками съездить на пристань, шваброй полы мыть».

Жизнь открывала новую страницу.

Для начала было неплохо: Володю досыта накормили, дали угол. Наутро, соскучившись по работе, тер шваброй гимнастический зал.

А дальше — очередное приключение. Закончив уборку, Володя решил воспользоваться пустовавшим залом. Он вспрыгнул на высокую гимнастическую перекладину и стал крутить «сан-туше», или, проще говоря, «солнышко». Затем при соскоке лихо выполнил сальто-мортале и четко приземлился, вполне довольный собой.

И вдруг… вдруг в зале раздались бурные аплодисменты. Оказывается, на занятия пришла группа учащихся, а Володя, увлекшись турником, их не заметил — мальчишек, глядевших на него с неподдельным восторгом:

— Вот это дядька! А ну-ка еще!

Слух о замечательных гимнастических способностях нового уборщика моментально разнесся по гимназии.

— Не уборщик, а настоящий циркач! — с восторгом повторяли учащиеся.

«На другой день во время большой перемены меня позвал учитель гимнастики, молодой поручик Денисов, и после разговоров привел в зал, где играли ученики, и заставил меня проделать приемы на турнике, и на трапеции, и на параллельных брусьях; особенно поразило всех, что я поднимался на лестницу, притягиваясь на одной руке. Меня ощупывали, осматривали, и установилось за мной прозвище:

— Мускулястый дядька.

Денисов звал меня на уроки гимнастики и заставлял проделывать разные штуки.

А по утрам я таскал на себе кули опилок, мыл пол, колол дрова, вечером топил четыре голландские печи, на вьюшках которых школьники пекли картошку…

Никто мне, кажется, не помог так в жизни моей, как Китаев своим воспитанием. Сколько раз все его науки мне вспоминались, а главное, та сила и ловкость, которую он с детства во мне развил.

Вот и здесь, в прогимназии, был такой случай. Китаев сгибал серебряную монету между пальцами, а мне тогда завидно было. И стал он мне развивать пальцы. Сперва выучил сгибать последние суставы, и стали они такие крепкие, что другой всей рукой последнего сустава не разогнет; потом начал учить постоянно мять концами пальцев жевку-резину — жевка была тогда в гимназии у нас в моде, а потом и гнуть кусочки жести и тонкого железа…

— Потом придет время, и гривенники гнуть будешь. Пока еще силы мало, а там будешь. А главное, силой не хвастайся, знай про себя, на всяк случай, и никому не рассказывай, как что делаешь, а как проболтаешься, и силушке твоей конец, такое заклятие я на тебя кладу…

В последнем классе я уже сгибал легко серебряные пятачки и с трудом гривенники, но не хвастался этим. Раз только, сидя вдвоем с отцом, согнул о стол серебряный пятачок, а он просто, как будто это вещь уж самая обыкновенная, расправил его, да еще нравоучение прочитал:

— Не делай этих глупостей. За порчу казенной звонкой монеты в Сибирь ссылают».

Но вновь вмешался в жизнь Володи случай (ох, сколько в его богатой приключениями судьбе этих самых случаев!). Из гимназии пришлось бежать, ибо туда прибывал бывший взводный Гиляровского, не любивший его.

На прощание потешил атлет своих поклонников цирковыми приемами, вплоть до сальто-мортале, поучил их новинке — ходьбе на руках, согнул на память серебряный гривенник — и ходу… Без паспорта, без денег.

После различных опасных приключений попал он на белильный завод — страшное место для всех пропащих людей, которые там быстро теряли остатки здоровья. И тут по удивительному стечению обстоятельств он познакомился и моментально сдружился с…

Впрочем, вот как сам описывает своего нового приятеля Гиляровский:

«Со мной рядом сидел… огромный старик, который сразу, как только я вошел, поразил меня своей фигурой. Почти саженного роста, с густыми волосами в скобку, с длинной бородой, вдоль которой двумя ручьями пробегали во всю ее длину серебряные усы…

Я любовался сухой фигурой этого мастодонта. Широкие могучие кости, еле обтянутые кожей, с остатками высохших мускулов. Страшной силы, по-видимому, был этот человек».

Вскоре старик оказался в больнице и умер. И вот тогда Володя узнал, что это был… знаменитый атаман Репка.

Жизнь не унималась. Попал с началом навигации Володя в Казань. До отхода парохода оставалось свободное время. Молодой человек тихо-мирно прогуливался по старинному городу. В кармане приятной тяжестью лежал кошелек с деньгами, плечи обтягивала новая поддевка и красная рубаха.

Вдруг послышались истошные крики:

— Держи его, держи!..

Из-за угла, едва не сбив с ног Володю, выскочил горбоносый человечек в кумачовой рубахе, швырнул прямо под ноги Гиляровскому пачку каких-то бумаг. И побежал дальше, мелькнув в проеме ворот старого дома.

Тем временем на Володю налетела толпа с городовым и квартальным во главе, схватили, потащили в часть. Бумаги, подкинутые беглецом, были арестованы в качестве «вещественного доказательства» преступной деятельности — это оказались прокламации.

Гиляровский предстал перед бравым полковником с громадными глазищами под кустистыми бровями и с бакенбардами, переходящими в могучие усы.

— Имя не называет, — докладывал квартальный, ткнув пальцем в ребро Володи. — Требует: «Прежде напои, накорми, а потом спрашивай».

Полковник улыбнулся, вежливо пригласил к себе в кабинет. Возле входа стояло чучело громадного медведя, которым залюбовался арестант:

— Пудов на шестнадцать! Еще мальчиком был, так одного с берлоги такого взял.

Полковник тоже оказался охотником, и украшавший кабинет медведь был его трофеем. Тут же завязался оживленный разговор между жандармом и арестантом. Полковник похвалился:

— Сначала с рогатиной, а потом подстрелил из вот этого, из кольта.

— Кольт? Великолепные револьверы! — с воодушевлением произнес Володя. — У моего отца, господин полковник, есть модель «Нью нэви». Она принята в восемьдесят девятом году на вооружение в военно-морском флоте Америки. Вы ее не видели?

— Нет, сударь, не доводилось. У меня старый «Олд-лайн». А чем он интересен, этот кольт?

— Это первая модель с откидывающимся в сторону барабаном и одновременным экстрактированием гильз.

«Нью нэви» несколько длинноват — двадцать семь с половиной сантиметров, но бой мощный. Хорошо себя зарекомендовал на охоте за медведем: лобную кость пробивает.

— Великолепная убойная сила! — Он спохватился. — Вы, верно, голодны? Сделайте одолжение, разделите со мной трапезу.

Володя с удовольствием кивнул, а про себя подумал: «Никак полковник принял меня за важную птицу?»

Полковник нажал кнопку звонка. Тут же в проеме дверей вырос адъютант. Полковник приказал:

— Пусть из «Пассажа» доставят обед, чтоб устрицы были свежие. — Повернулся к Володе: — Вы, сударь, что пьете: вина, водку, коньяк?

— Я не пью…

— Дудки, за нашу встречу выпьем. Я предпочитаю водку — померанцевой горечью подымаю свое настроение. — Полковник густым голосом расхохотался. И опять к адъютанту: — Пусть копченых угрей пришлют. Кетовую икру не надо, только черную, малосольную. И быс-стро! Одна нога здесь, а другая — ха-ха! — там.

Поначалу обед шел превосходно. Поговорили об охоте на гусей и уток, о повадках волков. Вдруг полковник спохватился:

— Простите, сударь, я не представился: Волкоедов Архип Петрович. С кем имею честь?..

Володя горестно вздохнул:

— Простите, Архип Петрович, я бежал от родителей — людей почтенных, и я не желаю, чтобы старики мои знали, где я нахожусь. И повторяю, листовки гнусного, антиправительственного содержания швырнул мне под ноги какой-то инородец.

— Это ложь! — Полковник отшвырнул от себя тарелку с борщом. — С десяток людей показывают, что именно вы сначала раздавали на базаре прокламации, а потом спасались бегством…

— Беда моя в том, что на инородце была надета рубаха кумачового цвета, как и моя. Я с радостью, Архип Петрович, сдал бы вам всех революционеров на свете, но я не знаю ни одного, к сожалению.

— Ах так! — Глазищи полковника налились кровью. — Вы мне лжете. Эй, дежурный! Отправьте задержанного в камеру. — Впился волчьим взглядом в лицо Володи. — Вы, господин хороший, будете сидеть в камере до той поры, пока не вспомните хотя бы свое имя. — Криво усмехнулся. — То-то про оружие песни поет — лучше меня, боевого в прошлом полковника, разбирается. — Поднес к носу Володи громадный кулачище. — Террорист вы, вот кто!

Володя спокойно отвел от носа кулак. В его глазах пробежала смешинка. Он вдруг взял из салатника толстую серебряную ложку и скрутил ее штопором. Потом с легкой улыбкой протянул полковнику:

— Архип Петрович, пусть это вам останется на память о нашей встрече.

Полковник выпучил от удивления глазищи:

— Ну, силища! Вам бы в гвардии служить, а вы со смутьянами связались. Право, жаль!

Ночью Володя еще раз применил свою богатырскую силу: он без особых усилий выставил раму вместе с толстенной тюремной решеткой и бежал. Но судьба ему уготовила еще одну встречу с гостеприимным полковником.

Прошло десять лет. Владимир Алексеевич Гиляровский отличился в Турецкой войне — за храбрость был награжден Георгиевским крестом.

Однажды он попал на обед к генералу. И тут подали столовую ложку, свернутую штопором. Владимир Алексеевич сразу узнал свою работу. С любопытством поинтересовался:

— Генерал, кто это вам так ложку изуродовал?

И, не дожидаясь ответа, раскрутил ее обратно.

Обомлевший генерал пролепетал:

— Второго такого вижу. Даже жаль, что вы ее раскрутили… Я очень берег эту память. Лет десять назад запомнился мне один агитатор, поймали его с возмутительными прокламациями. А он своими ручищами разломал железную решетку в камере, исковеркал всю и бежал. Вот и ложку тоже…

Гиляровский, ни слова не промолвив, скрутил серебряную ложку вновь. У генерала отвисла челюсть…

Гиляровский познакомился с Антоном Павловичем Чеховым в Гимнастическом обществе, что размещалось в ломе Редлиха на Страстном бульваре. Чехов был потрясен силой и ловкостью нового знакомого.

Как-то в его присутствии Владимир Алексеевич скрутил в кольцо толстенную кочергу.

— Это надо сохранить! — воскликнул Антон Павлович.

Тогда Гиляровский разогнул кочергу, связал ее узлом и повесил на крышку отдушины голландской печи — на память.

Велика ты, русская сила!