В старину было государство Спарта, в котором очень старались о воспитании детей. Когда они обедали, то около столов нарочно водили пьяного. Смешно и жалко им было смотреть на него: запоминали они на всю жизнь, как нехорошо быть пьяным, и старались всегда быть воздержными.

Лгать очень дурное дело. Над лжецом смеются, ему не верят, если он иногда и правду скажет, на него ни в чем не надеются и стараются не иметь с ним никакого дела. Не смотря на это, есть люди, которые привыкли лгать. Особенно, если станут рассказывать о своих путешествиях, о походах, об охоте, никак не удержатся, чтобы не прихвастнуть.

В этой книжке представлено, будто такой хвастун, барон фон-Мюнхгаузен, рассказывает свои похождения. Он лжет без всякого милосердия, так что решительно никто не поверит его рассказу. Пусть эта книжка будет для вас тем же, чем был пьяный для спартанских детей. Если бы кому-нибудь из вас вздумалось прихвастнуть, сказать неправду — вспомните барона фон-Мюнхгаузена и постыдитесь походить на него.

Наш род очень древний. Когда Арминий победил римлян в Тевтобургском лесу, один из моих предков командовал его артиллерией.

— Позвольте, барон, тогда и пушек, и пороха не было…

— Вот-с и неправда. Порох выдумал именно барон фон-Мюнхгаузен, мой предок. Мы же изобрели книгопечатание и компас, а только другим приписывают. Впрочем, мои предки только мимоходом занимались такими пустяками. Главное их занятие было война и охота. От этого и я великий воин и великий охотник.

Папенька и маменька мои очень много путешествовали. Страсть к путешествиям перешла и ко мне. И притом — странное дело — только что я родился, как стал прекрасно говорить по-французски, по-английски, по-итальянски, по-русски. О немецком языке нечего и упоминать: он мой природный.

Науки я тоже очень скоро изучал. Да вот как: принесли мне историю, географию и грамматику — я их и положил под тюфяк — просыпаюсь, и все знаю от доски до доски. Мне сперва не поверили. Стали спрашивать.

— Кто был Цицерон?

— Книгопродавец. Оттого-то его именем и называется один из шрифтов.

— Чем замечательны Сарацины?

— Земледелием. Оттого их пшено повсюду славится.

— Куда впадает Волга?

— В Ледовитое море.

— Какая часть речи болезнь?

— Предлог.

— Почему вы так думаете?

— Гувернер часто говорил старшему брату: ваша болезнь только предлог, чтобы не учиться.

После таких ответов мне бы ничего не стоило сделаться профессором любого из университетов, но я предпочел остаться бароном, воевать, путешествовать и охотиться.

Тоже вот страсть моя лошади. Я обыкновенно сам их объезжаю. Да и кто же бы к ним приступился кроме меня? Любимая моя лошадь, просто, зверь. Семь человек убила, тридцать девять калеками сделала. Ни один берейтор не решается на нее сесть. На скачках я обыкновенно сам на ней езжу. На последней скачке она проскакала три версты в одну минуту и тридцать секунд.

— Это уж скорее железных дорог.

— Нет, на большом расстоянии выходит почти одно и то же. Ведь нельзя же заставить коня все идти в марш-марш. Я терпеть не могу ездить по железным дорогам, и когда мои знакомые дамы едут в вагонах, я обыкновенно провожаю их на коне. Раз был пресмешной случай. На полном ходу поезда дама махнула мне платочком и уронила. Ну, платочек тончайшего батиста, обшит валансьенскими кружевами — триста рублей стоит. Жалко потерять такую вещь. Я тотчас поскакал за платком, подхватил его, догнал поезд, подскакал к окну — дама сидела у окна — бросаю платочек; но вот тут умора: я ошибся, бросил не в то окно, и, вместо дамы, платок попал на голову одного господина, который крепко спал, сидя в вагоне. Он в смятении. Все смеются. Дама узнала свой платок, и в восторге я целую у ней ручку…

— Да ведь вы сидели на коне.

— Он опять сделал лансаду к окошку. Я поцеловал ручку дамы и отскочил. Да то ли делает мой конь! Раз большое общество моих знакомых сидело за чайным столом: сервиз был из превосходнейшего севрского фарфора, так что хозяйка очень дорожила им. Надо правду сказать, она была немножко скупа. Так бывало, когда подавали этот сервиз, она так и следит за каждым слугой, даже за каждым гостем, чтобы не разбило. Вот я и вздумал над ней подшутить.

— Хотите, сударыня, пари?

— О чем?

— Если я проиграю — плачу вам сто тысяч франков. Вы проиграете — свяжете мне кошелек.

— Вы шутите, барон?

— Ни сколько. Честное, благородное слово: если проиграю пари, плачу вам сто тысяч франков.

Ну-с, она была женщина корыстолюбивая и знала, что мое слово закон: уж если я сказал, что заплачу сто тысяч, то и заплачу непременно. Она и разлакомилась.

— Да какое же пари вы предлагаете?

— А вот какое-с. Я проскачу на моем Вихре по вашему чайному столу и не сломаю ни одной чашки, ни одного блюдечка. Если сломаю хоть одно — я проиграл.

Она подумала и согласилась. Сервиз стоил тридцать тысяч, следовательно ей предстояло чистого выигрыша семьдесят.

Вот-с, я влетаю на Вихре. Дамы так были убеждены в моем искусстве, что остались сидеть за столом. Я проезжаю между чашек, над самоваром, поднимаю коня, кланяюсь дамам и, не задев ни одной чашки, ни одного блюдечка, спускаюсь на пол.

Мужество и находчивость, находчивость и мужество — вот что необходимо охотнику. Без них он пропал, с ними наделает чудес. Да вот что со мной было. Пошел я стрелять куропаток, натурально, убил множество и при этом расстрелял все заряды. Со мной был егерь, я отдал ему дичь, а сам пошел другой дорогой. Не прошел полуверсты, вдруг на меня бросается волк. Да какой волк! — страшный, огромный, право, я такого никогда не видывал. А у меня, заметьте, никакого оружия, одно только ружье и притом не заряженное. Что вы тут сделали бы, господа? А я, не думая долго, засунул руку в самую пасть волку, схватил его за внутренность и вывернул как рукавицу.

Тут, конечно, нужна сила и ловкость. Они не у всякого есть. Мюнхгаузены всегда ими отличались. Вы читали, например, что император Карл V поспешно убежал от Морица Саксонского, а знаете ли, как это было? Император так торопился, что не мог сыскать ни лошадей, ни экипажа; но один из моих предков, верный слуга Карла, взял его, императрицу и двоих сыновей императора на руки и отнес их за 18 миль, где уж им была приготовлена карета.

Что касается до ловкости, то другой мой предок превосходил в ней Блондена, который ныне удивляет Европу. Конечно, мой предок так не прославился — нельзя же барону давать представления на канате.

Ну-с, так сила и ловкость у нас наследственные. В этом отношении не все так счастливы; но находчивость, остроту ума — это, мне кажется, может иметь всякий. Стоит только подумать, потрудиться. Но что же достается без труда?

А находчивость великое дело. Со мной был вот какой случай. Преследуя дичь, я попал в болото. Шагнул — завяз еще глубже, стал выбиваться — тина так и всасывает: я увяз чуть не по шею. Прескверное положение. Кругом пустыня. Криков никто не услышит. Тут и звери съедят, и, пожалуй, умрешь с голоду. Вдруг мне пришла в голову счастливая мысль: правая рука моя была еще свободна, я схватил ею себя за волосы, вытащил из болота и поставил на твердую почву. Конечно, это было неприятно и больно, но, согласитесь, лучше, чем умереть с голоду.

Охота чрезвычайно обогащает познаниями. Приходится охотнику видеть и слышать такие вещи, которые и не снились нашим натуралистам. Надо вам сказать, что, идя на охоту, я обыкновенно беру мало зарядов. Понапрасну я их никогда не теряю и каждым выстрелом убиваю столько дичи, что другой охотник не поверил бы моему счастью. Тут, конечно, главную роль играет мое уменье; но, надо правду сказать, много помогает и фортуна. Раз я охотился на озере. Плывут по нем девять уток, на берегу под деревом сидит заяц. Пронизать одним выстрелом девять уток для меня ничего не значит, но как убить зайца? Однако ж, я рассчитал так выстрел, что пуля, убив уток, должна была рикошетом отскочить в сучек дерева, а перешибленный сучек должен был уколотить зайца. Так и случилось. Но вот что удивительно: сучек раскололся надвое, одной половинкою убило зайца, другая отскочила в озеро и наповал пришибла щуку.

Но я увлекся, а начал рассказ-то совсем не об этом. Именно говорил, что всегда беру с собой мало зарядов. Однажды я расстрелял их, вдруг вижу бежит превосходный олень. Такая меня взяла досада, что хоть разорваться! Что тут делать? Ну, хоть бы чем-нибудь выстрелить! В кармане у меня случилась целая горсть вишневых косточек. Я мигом зарядил ими ружье, прицелился, бац!.. Заряд попал оленю между рогами, но он тотчас же скрылся из вида.

Проходят месяца три-четыре. Раз пробираюсь с ружьем, на этот раз заряженным. Что за чудо? Так-таки по воздуху на меня несется целый кустарник. Я не Макбет, у меня совесть чиста, но, признаюсь, испугался такого чуда. Кустарник ближе, ближе… и что же я увидел? Это бежит олень, а между рогами у него превосходное вишневое дерево.

Ягоды так и висят, спелые, вкусные. Я застрелил оленя, а дерево пересадил в свой сад. Что это были за вишни! — Могу сказать, что я много путешествовал, много видал и много едал, но таких есть мне нигде не случалось. Обыкновенно я их посылаю в подарок моему другу, турецкому султану.

Однако, бывают на охоте и такие опасности, от которых задрожит самое бесстрашное сердце. Конечно, не в наших странах; что здесь за звери? Какие-нибудь волки, медведи, с которыми мне управиться сущая безделица. Но вот что случилось со мной в Африке. Я пошел на охоту за тиграми, убил их множество, так что утомился страшно. На всякий случай сберегаю один заряд и возвращаюсь домой. На встречу мне великолепнейший лев. Я, не долго думая — бац! — повалил его. Мои выстрелы всегда смертельны. Иду дальше. Вдруг страшный рев. Смотрю, прямо на меня несется разъяренная львица. Откровенно признаюсь, я оробел. Львица, да еще разъяренная, а у меня оружия один ножик. Я пустился в бегство; смотрю: так-таки прямо на меня лезет крокодил. Каково положение? Спереди лев, сзади крокодил, справа отвесная гора, слева пропасть! Я припал к земле. Что же? Львица перепрыгнула в азарте через меня и попала прямо головою в пасть крокодилу. И ей, и ему пришлось плохо. Я между тем оправился, ножиком изрезал львицу в куски и шомполом ружья запихал их в пасть крокодила, так что он лопнул на месте.

Я всегда держусь принципа защиты национальностей, если эти национальности немцы. Конечно, не мог же я не принять участия в шлезвиг-голштинском вопросе и не заступиться за жителей герцогств против датчан[1]. Мне предлагали быть главнокомандующим соединенного австрийско-прусскою армиею; но, понятно, что я отказался. Главнокомандующему слишком много хлопот, разные тут заботы о продовольствии, об одежде войск. А я человек независимый, не люблю этих дрязг. Но, разумеется, я был с главнокомандующим на самой дружеской ноге.

Вы, вероятно, слышали из газет и журналов, что австрийцы и прусаки везде побеждали датчан. Но со стороны господ журналистов дурно, что они умолчали о моем участии в этой кампании. А я-то именно и был причиною всех успехов немцев.

С первого раза я задал неприятелям страха. При самом вступлении в герцогства, нам нужно было переправиться через какую-то реку: имени ее теперь не упомню. Датчане поставили батарею в шесть пушек. Они страшно громили нас при переправе. Немцы смешались. Во мне вся кровь закипела. Вызываю охотников. Нашлось десять удальцов. Я беру в каждую руку по револьверу, а в зубы саблю и во весь опор бросаюсь на неприятелей…

— Через реку-то, барон?

— Лошадь моя перепрыгнула через реку. У моих сподвижников не было таких коней, и они перебрались вплавь. Но семеро из них поплатились жизнью. С остальными тремя я врубился в неприятеля. Началась ужасная свалка. Не помню, скольких я убил из револьверов, но саблею положил 37 человек. Остальные в ужасе бежали. Но и моим сподвижникам пришлось плохо. Один еще сидел на лошади, но уже был без головы; другой умер, получив восемьдесят шесть ран; у последнего были отрублены обе руки. По счастливой случайности, я не был ранен. Но опасность для меня только что начиналась. На нас неслись два полка датской конницы. Австрийцы и прусаки еще не успели перейти через реку. Каково положение? — против двух полков три человека!

— Откуда же три, барон? Ведь один из ваших товарищей был без рук, другой без головы?

— Я ему приставил ее, спрыснул эликсиром, который мне подарила китайская принцесса, и мой товарищ ожил. Только второпях я приставил ему голову несколько набок. После, когда он вздумал жениться, то очень был недоволен мною за мою торопливость в этом случае. Но я говорил ему: «Ничего, мой друг, зато ты теперь несколько походишь на Александра Македонского».

Но не в том дело. Неприятели мчались на нас. К счастию, пушки, которые мы захватили, были заряжены. Я оборотил их против врагов.

Таким образом мы открыли канонаду. Даже безрукий стрелял, прикладывая фитиль к затравке ногами. Но надо отдать справедливость датчанам: они продолжали атаку с удивительною храбростию, и вскоре окружили нас. Мои товарищи пали смертью героев. Я вскочил на пушку, из которой мы не успели выстрелить, и стал фехтовать саблею. Неприятели осыпали меня ударами. По счастию, на мне был нагрудник из рыбьих костей, который мне подарил первый министр эскимосского курфюрста, а известно, что никакая сталь не может разрубить такой нагрудник. Но я начал уставать. Вдруг концом моей сабли я задел фитиль, который лежал случайно близ затравки. Он попал в нее. Раздался выстрел, подобный взрыву. Я отлетел на несколько шагов. Картечь посыпалась на датчан. Они пришли в замешательство и обратились в бегство.

Эта битва так их напугала, что впоследствии пред каждым сражением они посылали спросить, нахожусь ли я в авангарде, и если я находился там, то они отступали, не завязывая никакого дела. Поэтому-то мы так скоро и завладели герцогствами.

Наконец мы стали осаждать датскую крепость Дюппель. Главнокомандующему необходимо было разведать об укреплениях ее и количестве гарнизона. Но никто не решался туда идти, опасаясь, что его примут за шпиона и повесят. Главнокомандующий просто пришел в отчаяние и говорит мне: «Если ты мне, mon cher, не поможешь, то не знаю, что и делать». — «Изволь, mon cher, помогу», — говорю ему.

Я придумал оригинальный способ отправиться в крепость. Только что выстрелили из самой большой нашей пушки, как я вскочу верхом на ядро и полетел. Известно, что ядро летит не прямо, а дугою: сперва поднимается несколько кверху, а потом опускается. Когда ядро, на котором я летел, поднялось, я высмотрел что мне было нужно. В это время навстречу летело другое ядро, из крепости. Я перепрыгнул на него и таким образом возвратился в немецкий лагерь. Но, соскакивая с первого ядра, я пнул его ногою так метко, что оно попало прямо в датский пороховой магазин. Магазин, разумеется, взорвало, и вследствие этого-то Дюппель сдался так скоро немцам.

Боевая жизнь несколько расстроила мое здоровье. Дело в том, что я не спал сорок ночей сряду. Покорив Дюппель, я заснул как убитый. Просыпаюсь в моей палатке, и, как вы думаете, что я увидел? Надо вам сказать, что у меня множество разного платья: фраков, сюртуков, пальто, пиджаков, но я их почти не ношу, а одеваюсь, как одевались во Франции придворные в прошедшем столетии. Что делать: у всякого барона своя фантазия, а моя фантазия именно так одеваться. Итак, всякого платья у меня множество. Что же я вижу? Все мои кафтаны, пиджаки, фраки, сюртуки и прочее стоят в боевом порядке и бросают на меня сердитые взгляды.

— Что с вами, господа? — спрашиваю их.

— А! Вы думали, что за датчан некому вступиться? — отвечают они хором. — Вы ошибаетесь. У нас нет ни парламентов, ни политических расчетов. Англичане и французы могут только переговариваться, ничего не делая в пользу датчан, но английские пиджаки, французские кафтаны и панталоны обеих наций окажут им серьезную помощь. Мы знаем, что вы самый страшный враг датчан, и прежде всего уничтожим вас.

Признаюсь, мне приходилось жутко. Я схватил револьвер, прицелился и выстрелил в красный камзол, который кричал более всех. Сделалась страшная суматоха, и я — проснулся. Очень понятно, что наяву не могла случиться подобная галиматья.

Читая описание моих охотничьих и военных подвигов, вы, вероятно, думали, что с человеком не может случиться более удивительных приключений. Но что эти приключения в сравнении с теми, которые случались во время моих путешествий?

С детства я мечтал о том, как буду путешествовать по Ледовитому морю. Я знал, что там погибло много кораблей, затертых льдами. Я надеялся добраться до этих кораблей, спасти людей, которые на них плавали, и обессмертить свое имя неслыханными учеными открытиями.

Разумеется, я отправился чрез Россию. Любопытная страна. В большие города, Петербург и Москву, я не поехал, хотя и о них слышал много замечательного. В Петербурге, например, часто бывают наводнения, и во время каждого наводнения весь город плавает.

Об этом пишет и русский поэт Пушкин. А Москва известна тем, что когда там был Наполеон, то она совсем выгорела дотла.

Россия удивительная страна. Холод там бывает такой, что слова замерзают на воздухе. Раз мы встретились с одним знакомым. Смотрю, он шевелит губами, но что он говорит — решительно ничего не слышу. Входим с ним в комнату, и я слышу фразу: «Как я рад, что встретился с вами». Но в эту минуту он ничего не говорил, а я слышал слова, которые он сказал на улице: их там не было слышно от мороза, а когда мы вошли в комнату, они оттаяли.

Почти везде по дороге я встречал удивительный народ, одетый в одних рубашках. Они скачут на одной ноге и вовсе не имеют рук. Их называют «мальчишки».

Потом я въехал в Татарию, страну, подвластную России. Раз случился большой буран. Снег летел огромными кучами. Я сбился с дороги и ехал наудачу. Наконец, мне жаль стало лошади и я остановился. Кругом была снежная пустыня — ни строения, ни деревца; только по какому-то случаю маленький колышек торчал из снега. Я привязал к нему коня, сам лег на снег и заснул, как на мягком пуху.

Вероятно, я спал очень долго. Когда я проснулся, то почувствовал, что мне очень тепло. Я сейчас увидел причину: полуденное солнце пригреваю меня. Кругом меня была большая деревня. Вдруг слышу сверху ржание лошади. Взглянул туда — и, представьте мое удивление: я увидел мечеть, а к самой верхушке минарета была привязана моя лошадь!

Ночная метель совершенно засыпала деревню снегом, так что из всех строений оставалась снаружи только самая верхушка минарета мечети. Я счел ее за колышек и привязал к ней своего коня.

Положение коня было очень затруднительно, но метким выстрелом я перервал повод, которым он был привязан, и мой конь по добру поздорову спустился ко мне.

Наконец, я приехал к Ледовитому морю. Тут мне пришлось дожидаться корабля. От скуки я пошел на охоту за белыми медведями. Это очень страшные и сильные животные. Сначала охота моя шла удачно. Я убил нескольких медведей; но одного из них мне не удалось убить с первого выстрела. Он испустил ужасный рев, который был слышен за пятнадцать миль кругом. Я в ту же минуту добил его, но уже было поздно. На рев его явились со всех сторон белые медведи. Они плыли на огромных льдинах, управляя ими так же проворно, как мы лодками. Рев их составил концерт, ужаснее которого я не слыхал во всю свою жизнь. Сражаться с ними было бы безумием. Я попытался спастись бегством. В скорости бега я не уступаю Ахилесу. Но тут я пробежал тридцать миль, а ужасные животные от меня не отставали. Наконец, я ужасно утомился и бежал почти наудачу. В ушах у меня звенело, голова кружилась. На одной льдине я оступился и упал. Собрав остаток сил, я поплыл. Вдруг вижу ужасное морское животное. До сих пор не знаю, кит это был, левиафан или какой-нибудь другой морской зверь. Пасть его разверзлась; я не успел увернуться и мигом очутился в его желудке. К счастию, зубы у него были так велики и редки, что я прошел между ними как в ворота.

На помещение мне нечего было жаловаться. Жить было просторно, потому что желудок кита имел около 12 сажен длины и около 8 ширины. В пище тоже не было недостатка, потому что левиафан проглатывал каждый день пуда полтора разной рыбы. Неудобства были — темнота и ужасный жар. От жару все мое платье истлело.

По моему счету, я семнадцать дней пробыл в желудке левиафана. Однажды он был в ужасном беспокойстве. Я догадался, что на него последовало нападение. Он двигался во все стороны так сильно, что я катался в его желудке, как бочонок. Один раз я получил такой сильный толчок, что сердце мое выпрыгнуло, и я едва успел поймать его обеими руками и поставить на место.

Наконец можно было слышать, как будто левиафана куда-то тащат. Потом по правому боку его раздалось удары, как будто бы рубили многими топорами. Вслед за тем блеснул яркий дневной свет, и я увидел, что бок левиафана прорублен.

Я увидел толпу черных людей. Одни из них стояли подле левиафана, другие сидели наверху чудовища. В руках у них я заметил топоры, которыми они разрубали бок левиафана. Увидев меня, они очень испугались. Но один из них, одетый в мой любимый костюм — французский прошедшего столетия — очень любезно со мной раскланялся.

Я вылез из морского чудовища и вступил в разговор с любезным туземцем. Тут я узнал, где нахожусь. Впрочем, название страны так трудно, что даже не мажет быть выражено буквами нашего алфавита. Желая удовлетворить вашей любознательности, привожу его, на сколько возможно: Пзы-взы-крши-пршивахландия.

Она ужасно далеко отстоит от Европы, так что хотя туземцы желают подражать парижским модам, но сведения о них получают не ранее как чрез сто лет по их существовании. Поэтому ныне в этой стране носят, как самые модные костюмы, те, которые в Париже употреблялись в 1765 году.

Левиафаны в этой стране также обыкновенны, как у нас караси. Их ловят там на удочку. По чрезвычайной громадности этого чудовища, обыкновенно прорубают его бока топорами.

Я узнал подробности о моем освобождении. Когда левиафан, в желудке которого я находился, почувствовал, что он попался, то начал так ужасно биться, что потопил 13 кораблей.

Местный король очень полюбил меня. Особенно ему доставляли большое удовольствие мои рассказы о европейских событиях. Что в ней делалось в последние сто лет, ему совершенно было неизвестно, потому что журналы доходят туда так же поздно, как и моды.

Когда я ему рассказывал о французской революции и о Наполеоне, он сказал мне: «Только зная вашу испытанную правдивость, барон, я могу вам поверить. Иначе я принял бы все это за басни».

Это удивительная страна. Бесчисленные сокровища встречались там на каждом шагу. Песок был или золотой, или серебряный, перемешанный с драгоценными камнями. Повсюду возвышались хлебные деревья, на которых висели превосходные булки. Животных было очень мало: только левиафаны и огромные волы, каждый пудов по четыреста и больше. За неимением лошадей, ездили на этих волах, и в сутки делали никак не более пяти верст — так они тихо ходили. Что касается до жителей страны, то они были очень изнежены, и немногие из них решились бы пройти более полуверсты пешком. Дороги у них были в самом дурном состоянии и потому не удивительно, что почта, доходила до них так поздно. Не смотря на свое богатство, жители нуждались в самых необходимых вещах. У них не было ни меди, ни свинца, ни железа. Оружие выделывалось из золота и серебра. Вместо дерева, которого тоже не было в их стране, употреблялась на постройки слоновая кость, которую они выменивали во владениях соседнего султана на вес золота.

Вы не можете представить, что это за прелесть такие домики из слоновой кости, отделанные золотом и серебром!

Но главный недостаток, от которого терпели жители той страны, был — какой бы вы думали? Они не знали употребления огня.

Да, эти богачи, у которых дети играли брильянтами, которые попирали золото ногами, не знали, что такое огонь!

Мы привыкаем к тому, благодеяниями чего постоянно пользуемся. Так вот и огонь кажется нам такою обыкновенною вещью. Иной раз, если случится пожар, то мы готовы бранить огонь, как будто сам он причина пожаров, а не людская неосторожность, или злой умысел.

А сколько благодеяний доставляет нам огонь! Ему мы обязаны тем, что имеем такую вкусную и разнообразную пищу, он согревает нас ночью, он доставляет нам свет.

Бедные пзы-взы-крши-вахландцы не могли варить себе пищу, не могли жарить, делать печенья и разнообразные соусы. Они ели сырое мясо своих волов и левиафанов. Оттого у них вырастали огромные животы. Знатные люди, выходя куда-нибудь, брали с собой стул на трех ножках и подушку, на которую и клали свой живот. Очень многие страдали одышкой. Когда их собиралось вместе человек десятка два, то поднимался такой страшный храп и сап, как будто играли вдруг на нескольких валторнах.

К счастию, что в желудке левиафана я привык к сырой пище, иначе мог бы в этой богатой стране умереть с голоду. Впрочем, я питался, большею частию, булками с хлебных дерев. Ими же питались охотники на левиафанов: им нужно было проворство, чтобы ловить этих животных; так, чтобы не иметь больших животов, они совсем не ели мяса.

В тепле от огня туземцы не нуждались, потому что там постоянно жарко. Иногда жара доходит до семидесяти градусов по Реомюру[2].

Но темно у них бывает, и ночью они освещают свои дома брильянтами.

Рассказывая о новейших европейских изобретениях, я упомянул о железных дорогах. Король решительно мне не поверил.

Самолюбие мое было задето. Я предложил ему устроить в его государстве такие дороги. Он согласился, дал мне полную власть распоряжаться в государстве как угодно, но сказал, что за неуспех я отвечаю жизнью.

Мне предстояли страшные трудности. Во-первых, железа не было и пришлось делать рельсы из серебра. Но как же было их делать без огня? Ковать было невозможно. Заводов для выделки металлов там не существовало. Было так трудно, так трудно, что я даже и не могу придумать, как я победил эту трудность.

Как бы то ни было, работа кончилась: серебряные рельсы были положены на огромное расстояние. Вагоны из слоновой кости с золотыми колесами были неслыханно великолепны. Но как их привести в движение? Где взять паров без огня?

Утопающий хватается за соломинку. Я приказал собрать самых толстых людей со всего государства и заставил их пыхтеть. Паров вышло довольно много, но вагоны не двинулись с места.

Я пришел в отчаяние. У меня очень пылкое воображение. Я живо представил себе, что меня уже ведут на эшафот, голова моя закружилась, и я упал на колесо одного из вагонов так сильно, что искры посыпались у меня из глаз.

Я ушиб лоб довольно сильно, но зато этот случай навел меня на гениальную мысль, которая без того не пришла бы мне в голову.

Я приказал собрать побольше сухой соломы, что было силы треснул себя по лбу: опять посыпались искры, и солома загорелась.

Этот огонь, как древний огонь Весты, сделался неугасаемым. Заранее мною приготовлено было множество левиафановых кож. Они толсты, как поленья, и заменили мне дрова.

Надо было видеть, с каким благоговением взирали на меня после этого туземцы! В самом деле, какое великое благодеяние я им оказал! Не говоря уже о железных дорогах, по которым они могли с этого времени кататься сколько угодно, но я предоставил им возможность есть суп, жаркое и пироги!

Чтобы увековечить мой подвиг, король возвел меня в звание герцога и присоединил к моей фамилии другую — Пирожковский.

Но я потерял его расположение. К несчастию, он был очень завистлив. Чтобы погубить меня, он отправил меня посланником к соседу своему, султану, из владений которого получал слоновую кость.

Этот султан был с ним в ссоре, отличался жестокостию и не уважал народных прав. Меня, полномочного посланника, герцога Пирожковского и барона Фон-Мюнхгаузена, он приказал бросить в яму с клопами!

К счастию, у меня было несколько персидского порошка, захваченного мною еще в Европе. Я берег его как драгоценность, потому что, при моем нежном телосложении, страдаю, если хотя один клоп или блоха заберутся на мою постелю.

Этим превосходным порошком я в минуту уничтожил всех клопов. Султану донесли об этом. Он пожелал меня видеть. Надо сказать, что единственное огорчение, какое он испытывал в жизни, было изобилие клопов в его государстве. Я пожертвовал остатком персидского порошка, чтобы избавить султана от этих неприятных насекомых.

За это султан сделал меня главным смотрителем над пчелами — очень почетная и выгодная должность, только беспокойная, потому что пчелы беспрестанно в движении и без всякого дозволения отлучаются из ульев.

Притом трудно и оберегать их. В этой стране множество медведей, больших охотников до меду. Они беспрестанно воровали мед, не смотря на все меры, которые против них предпринимались.

Наконец, я выдумал средство отучить их от похищений. Я приказал вымазать медом тележное дышло. Медведь ночью подобрался к нему и так занялся медом, что и не заметил как дышло вошло в его внутренность и пронизало его насквозь. По особо устроенному механизму оно заперлось на конце палочкой, так что медведю нельзя было освободиться от дышла.

Сам султан пришел со свитою посмотреть на забавное положение медведя и очень хохотал моей выдумке.

В знак моей должности, я носил небольшой серебряный топорик. Однажды множество шмелей напали на моих пчел. Защищая их моим топориком, я так сильно махнул им, что он залетел на луну.

Мое положение было самое критическое. Я не смел показаться султану на глаза без топорика, а как было его достать с луны?

По счастию, я вспомнил, что в тех странах бобовник растет весьма скоро и высоко. В ту же минуту я посадил это растение и через полчаса верхушка его касалась луны. По бобовнику я взлез на нее.

У нас много пишут, и рассказывают о луне. Но, лично побывав там, я удостоверился, что все эти рассказы вздор, и мы не имеем о луне ни малейшего понятия.

Во-первых, там горы ниже долин, а вода течет выше суши — очень странно, даже невероятно, а между тем действительно так.

Люди там питаются воздухом. Признаюсь, не смотря на то, что в путешествиях приходилось мне есть всякие гадости, я долго не мог привыкнуть к этой пище. Не то, чтобы воздух не вкусен, этого нельзя сказать, но он не очень сытная пища.

На деревьях, вместо плодов, растут самые разнообразные костюмы. Так к северу от столичного города находится фрачный бор, к югу — жилетный кустарник, к западу — панталонный парк.

Но самые удивительные леса — кринолинные. Каждое дерево объемом не меньше нашего огромнейшего дуба. Для охранения этих лесов назначаются особые лесничие и берегут их так же, как у нас корабельные леса. При хорошем урожае снимаются с этих дерев такие огромные кринолины, в которые удобно может поместиться небольшое германское государство.

При том кринолины эти очень эластичны. Те кринолины, которые невесты дарят женихам в тот день, как сделают последним предложение, бывают всегда очень огромны, но так хорошо сжимаются, что их удобно можно поместить в кармане.

На луне все необыкновенно. Когда-то мужчины и женщины занимались там теми профессиями, какими и у нас занимаются. Но, вследствие одного переворота, роли изменились. Женщины принялись за те занятия, какими у нас промышляют мужчины. При свойственной женщинам терпеливости и энергии, они скоро во всех этих занятиях опередили мужчин. Теперь воины, юристы, доктора, ученые, чиновники, ремесленники на луне все из женщин. Мужчины бросились было за женские занятия, но и к этому оказались мало способными. Ныне они на луне почти ничего не делают, почти единственное их занятие — сочинять повести и романы.

Женщины носят там фраки, сюртуки, пальто и пиджаки, мужчины — платья, юбки и кринолины. Сватаются там женщины за мужчин, и сватовство идет очень просто. Невеста присылает тому, чью руку и сердце хочет получить, кринолин. Если он принимает предложение, то оставляет кринолин у себя; в противном случае возвращает его.

Я своею любезностию сделался знаменит между лунными дамами. В одно прекрасное утро лунная королева прислала мне кринолин.

На луне она считалась первой красавицей. Но жители луны хотя совершенно похожи на людей, живущих на земле, однако ж имеют и различие: именно у них только один глаз и тот на самом кончике носа. Может быть, это очень мило; но такова сила предрассудка — я никак не мог считать лунных женщин хорошенькими.

Притом благородная гордость во мне заговорила. Как, чтобы я, барон фон-Мюнхгаузен, стал жить на счет жены и только заниматься сочинением романов и повестей!

Итак, я решился отклонить предложение принцессы. Но как это сделать, не оскорбив ее? Жители луны в одном только сходны с обитателями земли: и те, и другие имеют громадное самолюбие.

Я решительно ничего не мог придумать и потому решился бежать с луны. Сроку на это оставалось двенадцать часов, по истечении которых мне следовало, если бы я остался на луне, явиться к королеве в подаренном ею кринолине.

Я срубил несколько дерев, на которых росли рубашки и другие принадлежности белья. Выдергав нитки из этих плодов я свил из ниток веревку чрезвычайно длинную. Я полагал, что могу по ней спуститься на землю.

Еще оставалось два часа до срока, в который я должен был явиться к королеве, и веревка моя была готова. Но я начал колебаться. Спуститься по веревке и с колокольни не безделица. А тут с луны. Было от чего задуматься самому бесстрашному человеку.

Не лучше ли ходить в кринолине и жениться на женщине, у которой глаз на кончике носа?

Однако, что же такое, если и оборвется веревка? Умру. Да разве потомок Мюнхгаузенов может бояться смерти?

Нет, мне всего дороже честь. А если у меня будут дети похожи на жену, и я когда-нибудь с ними ворочусь на землю, ведь их будут показывать по ярмаркам.

Я покраснел от негодования, схватил свой серебряный топорик и начал спускаться по веревке.

Кринолин, подаренный королевою, я спрятал в боковой карман у сердца. Я был признателен этой великодушной женщине. О, если бы глаза были у нее на месте и я мог бы вступить с нею в брак в костюме, приличном моему званию!

Веревка оказалась короткою, но я легко помог этому горю: обрезывал ее сверху и обрезки привязывал к низу. Таким образом я продолжал спускаться.

Вдруг, по несчастной случайности, топорик выскользнул у меня из рук и перерубил веревку.

Я был на краю погибели, но не потерял присутствия духа, выхватил кринолин из бокового кармана, распустил его и стал спускаться, как на парашюте.

На землю вид был великолепный. Разные страны были отделены одна от другой голубыми, зелеными, черными и розовыми черточками, так как их отделяют на ландкартах; горы казались пуговками, реки ленточкою. Египет, на который я направлял мой парашют, представлялся в виде обыкновенного пряника.

Вдруг подул страшный ветер. Я не мог сохранить принятого направления и, вместо Египта, попал в Средиземное море. Там потонул мой кринолин. Мне писали потом, что Нептун подарил его своей жене, которая надевает его по большим праздникам.

Я не боялся упасть в море. Когда мы с лордом Байроном сражались за независимость греков, то я часто переплывал с ним Геллеспонт. Тут же мне до ближайшего корабля пришлось проплыть каких-нибудь версты две.

И я очутился на корабле, в кругу европейцев, настоящих людей, с глазами где следует, и не таких, которые способны только писать романы и повести.

На этом корабле плыл Гарибальди в Англию. Когда мы прибыли туда, толпы народа выходили к нам на встречу, приветствовали нас восторженными восклицаниями. Давали в честь нашу обеды, говорили спичи. В газетах все это было описано; но журналисты, по вражде и зависти ко мне, умолчали о моем участии в этом деле и приписывали все эти овации одному Гарибальди.

Торжества скоро наскучили мне. Любовь к родине взяла свое.

— Caro mio, — сказал я Гарибальди, — пора домой.

— Поезжай, amico mio, — отвечал Гарибальди.

И через четверть часа я был дома.

КОНЕЦ

Если маленькие читатели не знают, кто такие Арминий, Карл V, Макбет, датчане, жители герцогств, что за сражение было в Тевтобургском лесу и что за голштинский вопрос, то пусть спросят своего учителя, или папеньку, или какого-нибудь иного сведущего человека.

Здесь нарочно выставлены слова, непонятные для маленьких читателей. Спрашивайте их объяснения и будете знать побольше, а всякое знание пригодится.