…Тяжелый запах земли, сырости, тлена; гнетущая густая тишина, вязнущие в ней звуки. Звуков немного: прерывистое с легким постаныванием дыхание работающего человека, бьющий по нервам скрежет лопаты и ритмичные шлепки выбрасываемой из ямы влажной земли.

Человек стоит по колено в яме, движения его напоминают действия механизма: упор ногой, сильный толчок, лезвие лопаты вонзается в слежавшийся земляной пол подвала – именно там и происходит сцена, фантасмагорически освещаемая стоящим вертикально фонарем, – и захваченная земля летит из ямы на растущую справа бурую насыпь. Рядом с фонарем – пластиковая бутылка с водой; время от времени человек выпрямляется, протягивает руку и берет бутылку. Опираясь на лопату, громко и жадно глотая, пьет. Вытирает со лба пот, двигает затекшими лопатками, делает несколько глубоких вдохов, задерживает дыхание и медленно, рывками выдавливает из легких густой тошнотворный воздух. Снова возвращается к работе. Старается не смотреть на продолговатый предмет, завернутый в простыню, слева от ямы.

Не так! Он не старается, он забыл о том, что там, он занят, он работает, он целеустремлен, он превратился в механизм: наклон, нажим, толчок, рывок, шорох осыпающейся земли. Раз-два-три-четыре! Шорох осыпающейся земли. Раз-два-три-четыре! И шорох, шорох, шорох, словно осторожные шаги соглядатая…

Когда яма, по его мнению, становится достаточно глубока, он перестает копать и легко выскакивает наверх. Вытирает руки о рубашку и рассматривает яму, оценивая глубину. Взгляд выхватывает торчащие из стен комки глины и осколки не то керамики, не то ржавого металла, не то кострищ с остатками золы или рыжих рыхлых костей, то ли человеческих, то ли принадлежащих животным – культурных слоев, уходящих в глубину веков, свидетельствующих о многочисленных старых постройках и разрушениях и о времени, маятником снующем между прошлым и настоящим, сшивая его надежнее металлических скреп. Все хранится здесь, ничего не исчезло и не растворилось, нужно только знать, где искать. Он усмехается угрюмо и переводит взгляд на тело человека, завернутое в простыню. Вздрагивает и замирает – ему кажется, человек шевельнулся…

Через час примерно он закончил работу. Разровнял и утрамбовал землю, бросил сверху пару пустых ящиков и несколько трухлявых досок, подобрал с пола фонарь и пошел к хлипким узким ступенькам.

Оглянулся еще раз, скользнул лучом фонаря по хламу в углах, нечистому потолку, затканному серой паутиной, кирпичам, побеленным в незапамятные времена известкой, сейчас тоже серым и угрюмым. Задержал взгляд на ящиках, скрывающих засыпанную могилу…

Наверху он растопил камин. Сидел в кресле у журнального столика со стаканом в руке, смотрел в огонь; на столике стояла бутылка водки. Только сейчас он почувствовал, что его знобит, и подумал, что вот ведь как странно, рубаха мокрая от пота и все-таки продрог; не заболеть бы. Часы показывали четыре утра. «Теперь точка, – подумал он. – Дело сделано».

Мужчина пил водку и бросал в огонь какие-то мелкие вещицы, бижутерию и косметику; туда же полетело голубое женское платье и сумочка – сразу повалил сизый едкий дым. Он морщился от дыма, кашлял и пил стакан за стаканом.

Он так и уснул в кресле и проснулся через пару часов, на позднем рассвете. Протер глаза, с силой помял лицо в руках, окончательно приходя в себя. Уставился на угасший камин с горкой пепла, потянулся за бутылкой. С неудовольствием обнаружил, что она пуста. Нечистый захватанный стакан на столе был также пуст. Через небольшое окно проникал извне тусклый неприветливый свет. Он поднялся, застонав сквозь зубы – тело болело и отказывалось подчиняться; пришлось сделать несколько резких энергичных взмахов и приседаний. Часы показывали четверть седьмого. Пора.

Он аккуратно сгреб в полиэтиленовый мешок пепел из камина, обгоревшие украшения, пряжки и пуговицы; сунул туда же пустую бутылку и стакан. Тщательно вымыл руки в закутке с умывальником, несколько раз намылив их мылом; умылся и причесал волосы. Долгую минуту рассматривал себя в тусклом зеркале. Поскреб отросшую щетину и ухмыльнулся, подумав, что не хотел бы встретиться с такой рожей на пустынной дороге.

Постоял на пороге, внимательно осматривая комнату; потом, подхватив полиэтиленовый пакет, вышел из дома.

О женщине, которая осталась… там, он не думал вовсе.

…А под вечер, когда сельхозработы закончены до завтра, посидеть, расслабиться, принять слегка, как водится, – самое то. Роскошь человеческого общения, причем не на предмет, что у кого уродило, вылезло, расцвело или не задалось, несмотря на качественный навоз от знакомого фермера, хотя не без этого, а вообще: за жизнь и ее извилины. Как стемнеет, так народ и подтягивается. То к нам, то к Полковнику, то к Степану Ильичу или к Доктору. С подарками с грядки, кто чем богат, так сказать, а также из магазина. Полковник Бура (это фамилия) несет коньяк и серебряные рюмочки, он мужчина серьёзный, хозяйственный, отставник, причем холостой, что не дает покоя нашим дамам. В домике у него идеальный порядок, на огороде тоже, насос работает исправно, окна сверкают, вымытые синей жидкостью из специальной прыскалки. Очень положительный человек полковник Бура, и хобби у него серьезное – он у нас писатель-активист. Будитель умов, так сказать. Бьет в набат и зовет на баррикады. То деревья вырубают в Марьиной роще или в городском парке, то, наоборот, клумбу разбили не там, то машины ставят на детской площадке, то дорогу к дачному посёлку никак не отремонтируют – в дождь не проедешь. Я не смеюсь, я на полном серьезе: такие люди, как Полковник, на вес золота. Я бы не стал писать, хоть убей, и никто из моих знакомых не стал бы, а ведь кому-то надо. Должен же кто-то! Нам как-то все по барабану стало, никакого гражданского чувства, ну разве только про политику или футбол, а так – да гори оно все! Я лично несколько раз садился в яму на дороге перед поворотом к дачному поселку, трактором вытаскивали, а стал бы я писать? Да упаси боже! Почертыхаешься, душу отведешь насчет местных властей, и все! Может, раньше и написал бы, а сейчас – нет, теперь каждый за себя. Мы и сами уже пытались эту яму засыпать, но она какая-то бездонная, эта яма. Тут техника серьезная нужна. Когда Полковник принес письмо, я с удовольствием подписал. Все подписали. И что вы думаете? Пригнали самосвал с песком, засыпали, утрамбовали, до асфальта, правда, дело не дошло. Песок размыло первым дождем, но Полковник не сдается, снова пишет, а мы подписываем. Он лидер, можно сказать, но с натяжкой по причине занудства, извините за выражение, в хорошем смысле. Копии писем и ответы аккуратно подшиты в специальную папочку с металлическими кольцами, разложены по датам – в хронологии, говорит Полковник, – темам, адресатам: ну там в газету, мэру, в ЖЭК и так далее. Его все в городе знают, только скажи «полковник Бура», как всегда найдется кто-нибудь, кто скажет: как же, как же, знаю, читал, в последнем номере «Вечерней лошади», про наркашей из парка! Причем все думают, это псевдоним. Не всякий так может – я имею в виду папочку и общую упорядоченность и дисциплину. А наш Полковник запросто! А зарядка? А бег по шесть кэмэ каждый день? А обтирание снегом? А здоровое питание? Овсянка, сырые овощи и вареное мясо! И собой красавец, даже на мой мужской вкус: выправка, выбрит, аж блестит, джинсы не какие-нибудь с рынка, а настоящие: а что, может себе позволить, пенсия командирская, так сказать. Часы с наворотами. Серые глаза, белые волосы ежиком, кожа загорелая. Рост сто восемьдесят. Альбинос. Это Доктор сказал, что Полковник альбинос, я сначала не понял, думал, диагноз, но Доктор объяснил, что нет красящего пигмента в организме, поэтому общая как бы белесость, а так все нормально, ни на чем не отражается. Одним словом, настоящий полковник, по виду ариец и ни в чем таком не замечен. Пример для подражания, можно сказать.

Когда моя очень уж намекает, что… Не намекает, а говорит прямо, что такие мужики на вес золота, я даже не огрызаюсь: что да, то да, согласен. И самое главное, холост! Развелся с женой по причине ее измены – вернулся как-то из служебной командировки и застал вид на Мадрид в собственной спальне. Наши женщины ее осуждают: какого, мол, рожна дуре надо было? А я думаю, что я ее вроде как понимаю: не выдержала его гражданского накала и общей порядочности – говорят, он всегда перемывал за ней пол! Она вымоет, а он за швабру и перемоет! По причине недоведения до стерильных стандартов. Причем молча, слова худого не скажет. Перемоет молча, и все! Думаю о своей: тебе бы такого мужика, который перемывал бы за тобой посуду, совал бы всюду свой нос и долго рассматривал чайник, распаявшийся по причине болтовни с соседкой, а также пригоревшие котлеты, пусть даже молча. Полковник, правда, котлеты не ест. Ну, это я так, в виде лирического отступления, а вообще Полковник человек достойный. Достойнейший!

Да у нас все тут хорошие люди подобрались, повезло. Не так, как в других кооперативах, где убиваются за межу, скандалят, подкупают землемера, чтоб передвинул на десять сантиметров – ну прямо, не отдадим ни пяди, а при случае и ваше прихватим! И на нервах все, на нервах, а потом: ах, давление, ах, несварение, ах, нервный тик, в глазах снежинки и общая слабость. Про снежинки – это моя теща, у нее высокое давление. А все потому, что не думают головой: посудите сами, много ли можно получить с лишних десяти сантиметров? Да ничего! Но какая голова, когда жадность. Самый страшный человеческий порок – жадность! Хапнуть, урвать, еще, еще, дом в два этажа, в три, с колоннами, с башнями, с курантами, с золотым петушком! Все мало! Построил тут один у нас с золотым петушком на крыше, а его, петушка-то, и сперли. Крику было – не передать! Чуть инфаркт бедолагу не хватил. Он его, говорят, из Японии тащил, какой-то особенный японский петух с иероглифами счастья. Крику и смеху.

У нас тоже люди вроде не бедные: тот же Полковник, и Доктор, и Степан Ильич из налоговой, а как построили домики кирпичные лет двадцать назад согласно дозволенным стандартам, так и пользуются, и никаких тебе излишеств. Потому что головой думают, понимают, что жизнь – это не домик с петушком или лишних десять сантиметров, а гораздо сложнее. Человеком надо быть!

А еще есть у нас Виктор Романович, адвокат. У него дом подальше, через две улицы. Этот забегает к нам нечасто. Приходящий, так сказать, член коллектива. Очень образованный человек, проживал за рубежом, лет семь как вернулся. Отец умер и дядька, отцов брат, позвал принимать бизнес. Он и вернулся. Холост, между прочим. Наши женщины уверяют, что водит к себе всяких, причем разных. Я своей Ларисе говорю, да какое вам дело? Чего на мужика накинулись? Свободный, при деньгах, работа трудная, надо уметь расслабляться, что не нравится? Маникюр, отвечает, не нравится! Ты видел его руки? И смотрит на всех как на быдло. И часы «Rolex»! Знаешь, на сколько такие тянут? Зеленых, между прочим. И кольцо с печаткой! Не согласен, говорю, за очками лично мне не видно, куда и как он смотрит. Молчит, никого не обижает. Часы… Ну да, дорогие. А чего, прилично зарабатывает, вот и часы. Не ворует, не грабит, зарабатывает своей головой и образованностью. Ага, говорит, только от его прилизанного вида и улыбочки прямо мороз по коже. И не только у меня, Любаша тоже так думает. Даже Инесса… Ты видел, как она на него смотрит? Как на… даже не знаю! На очкатую змеюку! На змеюку… Это же надо такое выдумать! Вот Полковник наш хват и молодец, а Адвокат – очкатая змеюка. И баб к себе водит! Преступление какое, подумаешь! Вам бы головой чаще думать, дорогие женщины, а не эмоциями. А случись чего, не дай бог, куда бежать за помощью? А что молчит, так эти судейские все крючкотворы и лишнего не сболтнут, такая профессия, им полагается. А если и водит кого к себе, не наше это дело. А она мне: вот она, мужская солидарность! Я только рукой махнул: разве ее переспоришь? Змеюка, надо же! А не потому ли, что на вас ноль внимания? Обидно вам? Ну да, комплиментов не говорит, ручки не целует, так и я тоже вроде не силен в этикетах, и Степан Ильич наш…

Но, если честно, не могу не признать, что частично Лариса права. Не вписывается он в наш коллектив, холодок чувствуется. Все как родные, а он не вписывается. Но человек интересный, культурный, как начнут с доктором про историю, заслушаешься. Или с Инессой про музыку или знаменитых певцов. Она горячится, начинает кричать, а он спокойно все излагает, и цитатами на иностранных языках так и сыплет. То есть не всегда молчит, а только на всякие бытовые темы и, извините, сплетни про соседей. Знает цену свидетельским показаниям, так сказать. Лично я это приветствую, мне зацепиться не за что, не все люди свои в доску, некоторые держат себя на расстоянии. Нутро у них такое, это ни плохо, ни хорошо, просто так уж они устроены. Полковник тоже не рубаха-парень и вроде как дистанцию соблюдает, и Доктор из себя непростой. Все разные. Между прочим, Полковник уважает Адвоката, советуется насчет жалоб, и тот никогда не откажет, все по полочкам разложит, слова нужные подскажет. Инесса однажды сказала про него: кот, гуляющий сам по себе! В том смысле, что мы ничего про него не знаем, о себе не рассказывает, не делится, вроде как недостойны. Хотя, с другой стороны, я сам не люблю про свои дела трепать. Но человек он интересный и порядочный, вот что главное. Мне так кажется.

Инесса – актриса из театра оперетты, та самая, что смотрит на Адвоката как на змеюку. Соседка справа. Инесса Арлар… Арлазорова! Сразу и не выговоришь, но на афишах смотрится. Интересная женщина, крупная, пышная, яркая. Все время лежит в шезлонге, читает романы. Тоже разведенная, бывший муж служит по дипломатическому ведомству. Жили вместе за границей, а потом она вернулась, а он остался. Из хозяйства у нее только яблоня и дикие заросли малины – и все! Ни зелени, ни клубники: говорит, у меня работа нервная, мне нужно расслабляться и беречь руки. Часто репетирует – голос сильный, аж мороз по коже, причем без всяких микрофонов. Из «Марицы», «Сильвы», еще из одной, не знаю названия, все «я танцевать хочу, я танцевать хочу!». И еще гаммы: «а-а-а-а-а» вверх-вниз, вверх-вниз, как на качелях. Интересная женщина, умная. Моя Лариса говорит, хоть уши затыкай и в желудке слабость, а я не согласен. Мне ее голос нравится, она и билеты предлагает в театр, да все как-то то одно, то другое мешает. Чувствую, тяжелый на подъем стал. А Лариса принципиально не хочет, не любит оперетту. Одно время… не хочу повторять бабские сплетни, но вроде как они с Полковником… Все наши шептались, но ничего не вышло. Их видели в ресторане, говорят, интересная пара, но не сложилось. Может, оно и к лучшему. Хотя, с другой стороны, взять меня, допустим, остался я один, ну мало ли – так что, сразу кинусь снова женихаться? Да ни за какие коврижки! Это им, женщинам, нужна семья и все такое, а иначе вроде как чего-то не хватает и перед соседями стыдно. Конечно, Инесса не умеет ни готовить, ни убирать, к ней ходит женщина – даже на дачу, ну так Полковник и сам полы вымоет лучше всякой женщины, как раз и подошли бы друг дружке! Ан нет, не вышло. Полы, видать, не главное для семейной жизни. Или та же готовка.

У Инессы сын тоже дипломат и стихи пишет. Она читала нам как-то. Не знаю, я, конечно, в стихах не силен, а только я даже не понял, о чем эти стихи. Вообще, молодежь сейчас очень продвинутая пошла, те, которые учатся, а не те, которые с пивом по улицам. Хорошая молодежь, ничего не скажу. Я всю жизнь с молодежью, как вернулся с армии, так и пошел в училище мастером. Тогда не было ни компьютеров, ни сотовых телефонов, ни Интернета, ни тарелки – а ведь жили, и неплохо жили, и все понятно было, не то что сейчас. Ну, да так всегда: молодое поколение приходит, старое сдает позиции, такой цикл и планида, главное, жить и давать жить другим. Я человека сразу вижу, кто на что способен, насмотрелся. А только и в самом никудышном что-то есть, только достать надо, как свечку зажечь, да кто же захочет возиться? Школа сейчас сами знаете какая.

Да, я не сказал… Зовут меня Петр Андреевич, можно Петр или Петя. Или Мастер. Жену – Лариса, мы с ней уже почти четверть века вместе, троих детей вырастили, сыновей. Старший, Женька, в Германии по контракту в спортивном клубе, боксер; близнецы Сашка и Пашка – программистами, дома. Старший женат, детей пока нет, молодняк не спешит, гуляет.

Еще у нас доктор есть, я уже говорил, Владимир Семенович, очень хороший человек, все лето на даче. После работы – он в городской больнице хирургом на полставки, потому как на пенсии, – сразу сюда, и отпуск тут же. Никаких заграниц: дача, и все. Жена у него профессор психиатрии, все по европам разъезжает, книжки пишет, но держатся вместе, не разбежались. Правда, мы ее и не видели ни разу. Доктор – интеллигентный человек, интересуется историей, читает много, как расскажет что-нибудь, так и подумаешь, чего только на свете не бывает! И до нас люди жили. Хороший человек, спокойный, думает много, больше молчит, а иногда так посмотрит, вроде что-то про тебя понял и в душе усмехнулся. Молчит, молчит, а потом как выдаст! И не знаешь, правда или выдумал для смеха. Лариса говорит, Доктор пьет, но я лично не видел его под этим делом, не знаю, говорить не буду. А так, человек он исключительно интересный и образованный. Жаль, что жена все время в разъездах, а он здесь один. Одному не дело. Может, потому и позволяет себе. Хотя, кто знает, иногда думаешь, что и одному неплохо.

Степан Ильич, сосед слева, налоговик – как взглянет, так сам налоги принесешь без напоминания. За весь вечер, бывает, слова не скажет, только слушает. А супруга у него славная и простая, Любаша, любительница поговорить. Он иногда ее обрывает: «Люба!» говорит негромко, она и замолкает на пять минут. Это он ее так окорачивает: мол, не болтай лишнего. Любаша – наша многотиражка, как ей удается знать все, что происходит в городе, ума не приложу. А ведь знает, в курсе! Насчет пожаров, грабежей, свадеб, убийств, фактов коррупции в местной администрации, семейных и общественных скандалов, слухов о подорожании продуктов, что впоследствии стопроцентно подтверждается прессой, а если не подтверждается, то исключительно, как я думаю, по недосмотру журналистов. Ей бы в газете работать, но образования не хватает, да и Степан Ильич не позволит по причине собственной карьеры: мало ли какие государственные секреты он ей может выдать по супружеской слабости. Любаша из себя приятная: глаза серые, щеки румяные, волос пышный…

Есть и другие, с дач подальше, но это ядро, так сказать. Всегда кто-нибудь заглянет на огонек, то к нам, то к Степану Ильичу, то к Полковнику, мы гостям рады. Сидим, бывало, лампа горит, курится патрон от мошек, на столе все свое, с грядки, чистое, запах – век бы нюхал: картошка вареная, копченая рыбка, жаренные на мангале куриные ножки, коньячок из серебряных рюмочек. И тут же здоровенное блюдо овощей и зелени. Красиво! И разговоры всякие без конца краю – уходить не хочется. Интеллигентная спокойная компания. Повезло нам с соседями, ничего не скажешь.

…И вдруг наступила тишина. Все сказано, пауза. И такая тишина – не передать, не городская, особенная. И не то чтобы кромешная, нет, всякие звуки присутствуют: то птица во сне зашевелится и пискнет, то ежик протопает, то ветерок пробежит, а чувствуешь, что обволакивает тебя, «дует в затылок», как говорит Доктор, и радость какая-то разливается и ожидание хорошего. Попытался я как-то рассказать это все жене, говорю, руками размахиваю, а она уснула – дело в постели было. Ну я и замолчал. Человеку нужно соучастие в хорошем смысле, нужно выложиться, а она… Вы не подумайте чего, Лариса у меня хорошая, а иногда чувствую, чего-то не хватает, даже и не поймешь чего, тонкости, понимания… Хотя женщина она хорошая, хозяйственная, на работе ее уважают, мальчики наши все: мама сказала, мама велела… Правда, командовать любит. И судит, как с плеча рубит. Тот такой, этот сякой. Я ей часто говорю: подожди, не торопись, узнай сначала, люди не ангелы, крыльев нету. Но иногда бывает права, даже не иногда, а часто. Ты, говорит, у нас добренький, и парней неправильно воспитал, а сейчас так нельзя, мигом обдерут. Добренький! Как будто размазня какая. Но это одни слова, она сама отдаст последнее и поделится, но поговорить любит. Все они любят, устройство такое. Да все лучше, чем в душе держать. Вообще-то, они более приспособленные и ближе к земле, как говорят ученые, и стрессов у них меньше – они любой стресс из себя выплеснут с разговорами и сплетнями, так природа предусмотрела. Или с шопингом. У них задачи другие по жизни: дать потомство, очаг поддержать, дом вести. Правда, кто говорит много, тот меньше думает, как я понимаю. Тут или – или. Тут уж ничего не поделаешь: или ты говори, или думай. А мужчина – открыватель, в нем любопытство имеется, ему интересно, что там, где-нибудь в другом месте, и думает он много, изобретает, сочиняет и вообще, иначе устроен, его дома не удержишь…

Ну да ладно, с чего это я вдруг… А только мысли всякие о жизни, о прошлом, о будущем иногда так не дают покоя, прямо извертишься весь. Лариса давно спит, похрапывает, а я лежу, думаю, вспоминаю…

…Сидим, значит. Ночь, тишина, земля остывает, маттиола и ночная красавица пахнут – аж в горле першит. Инесса зябко ежится, кутается в цыганскую шаль – черную, в красные и синие розы. Переплетает пальцы, подпирает лицо руками, задумчиво смотрит на огонь. Круглые плечи, белые пальцы, пышные рыжие волосы. Прямо картина. Полковник сидит рядом, лицо серьезное, даже суровое. Любаша молчит, что удивительно – задумалась.

– Ангел пролетел, – говорит Инесса, и все вздрагивают.

Большая серая бабочка начинает биться в стекло лампы. В тишине слышен шелест крыльев. Все смотрят на бабочку, а та не в силах разорвать притяжение, трепещет, бьется, умирает.

– Так и человек, – говорит вдруг налоговик Степан Ильич. – Бьется, бьется, а соскочить не может. Ни характер не поможет, ни воля. И понимает разумом, а не может.

– Вечная битва между разумом и инстинктом, – говорит Адвокат. – В каждом из нас сидит хомо сапиенс эт бестиа…

Никто не отвечает. Инесса протягивает свою полную руку и гасит лампу. Наступает кромешная тьма. И сразу проявляются звезды. Бабочки больше не слышно. Улетела. Темень обволакивает и скрывает чашки на столе, кусты, дом.

Но через минуту ночь светлеет, и можно уже рассмотреть лица.

– Интересно, куда мы уходим? – говорит Инесса.

– В каком смысле? – интересуется Полковник.

– В прямом! После жизни.

– Я вот читала… – вступает Любаша, но Степан Ильич привычно говорит: «Люба!», – и она смолкает на полуслове.

– Никуда, – говорит Полковник. – Происходит распад материи, выделение энергии, присоединение к мировому энергетическому океану, и все.

– А душа?

– А что такое душа?

– Говорят, душа переселяется, только не помнит.

– Толку тогда, если не помнит, – говорит Степан Ильич веско. – Душа – это память, одно и то же.

– Душа есть, и память есть, – говорит Инесса. – Даже древние люди верили в душу. Все верят, только не хотят признаться.

– Не столько верят, сколько надеются, – говорит Доктор. – Человеку трудно примириться с уходом, вот он и надеется, что это не конец. Что душа полетела дальше, она вечная.

– Иногда люди вспоминают прежнюю жизнь, – говорит Любаша. – Ученые даже разработали специальные таблицы, если все заполнить, то узнаешь, кем ты был раньше. И сны видят из той жизни, поэтому ничего не понятно.

– Читал! – говорит Полковник. – Одна моя знакомая была царицей, говорит, ясно вижу, как сижу на троне, а свита на коленях.

– Одна царицей, другая принцессой, третья жрицей, как же, – хмыкает Доктор. – А землю кто копал да детишек рожал в грязи да в нищете? А ведь не напишут такого в ваших таблицах, всем цариц подавай.

– Когда пахал Адам и пряла Ева, где родословное тогда стояло древо?[1] – продекламировал Адвокат.

– Вот именно! – воскликнул Доктор.

– Вы такой пессимист, Доктор, – вздохнула Инесса. – Я, например, знаю, что всегда пела, иногда представляю себя на громадной арене вроде Колизея, в белом, люди сидят на трибунах, и мой голос, такой мощный, сильный, взлетает к небу! В Колизее потрясающая акустика.

– Я реалист, а не пессимист.

– Я тоже, – говорит Полковник. – Насчет души сомневаюсь, не видел, но согласен с классиками, что душа – это способность организованной материи мыслить. Распадается материя – исчезает способность мыслить. Только всего.

– Говорят, после смерти вес тела уменьшается на два или три грамма, ученые считают, это вес души, которая улетает, – говорит Любаша.

– Конечно, три грамма, как же – говорит Доктор. – Какие ученые?

– А всякие явления? – вступает моя Лариса.

– Какие явления?

– Ну… потусторонний мир или параллельный. Иногда человек, который умер, является тебе во сне, в непонятной одежде, говорит странные вещи. Откуда он явился? Или ты вдруг чувствуешь, что знаешь какого-то человека или место, хотя никогда раньше там не был и никогда его не встречал, это как?

Я хотел было сказать, что случается такое все больше с женским полом, но промолчал. Меньше надо присматриваться к незнакомым людям и читать женские журналы. И смотреть всякие страшилки и экстрасенсов по телевизору.

– А я вот читала в одной книжке, – говорит Любаша, – что днем мозг контролирует и фильтрует информацию, а ночью отдыхает, и вся информация из космоса поступает прямо в мозг, отсюда и непонятные сны. Наш мозг не может расшифровать эту информацию.

– Игра функций, предоставленных самим себе, – замечает Доктор.

– А еще люди иногда видят тех, кто умер, – громким шепотом говорит Любаша. – Не во сне, а наяву! Говорят с ними, то да се, прощаются, расходятся, а потом вдруг вспоминают: а ведь человек-то умер! Или еще не знают, что умер, а потом только узнают. Оглядываются, а того и след простыл! Вот только что был здесь – и вдруг нету. Я читала!

– Да что мы все о покойниках! – с досадой говорит Лариса. – Аж мороз по коже!

– Но ведь есть же что-то, – замечает Инесса. – Не может не быть! И ясновидящие есть, и пришельцы, и всякие явления… А взять предчувствия?

– Пришельцы из космоса? – уточняет Полковник.

– Нет, из другого мира! Потустороннего или параллельного. Доктор, неужели вы за всю вашу жизнь… Клиническая смерть, например? Что-нибудь необъяснимое и паранормальное? А?

Доктор отвечает не сразу. Думает.

– Как соотносятся пришельцы из другого мира и клиническая смерть? – говорит наконец.

– Я имела в виду, когда люди возвращаются после клинической смерти. Кто пережил, говорят, что видели ослепительный свет и туннель, как будто вход куда-то. В смысле, все видят одно и то же, это как?

– Не хочу вас разочаровывать, – говорит Доктор, – но это говорит лишь о том, что умирание отдельных участков мозга вызывает определенные видения. Физиология – и ничего более.

– Как прозаично, – отвечает Инесса. – И все-таки должно быть что-то, не может не быть! Так просто взять и исчезнуть… Не верю! Есть другой мир, есть лазейки, есть способы общения…

– Верю, не верю, – говорит Доктор. – Вера помогает жить, всем известно. Выжить. Завидую.

– Вы, мужчины, все циники, – говорит Инесса печально.

– Не все, – говорит Полковник. – Я, например, материалист.

Она глянула на него, но промолчала. Протянула руку, щелкнула кнопкой. Свет ударил по глазам. Лариса даже ойкнула. Певица снова щелкнула кнопкой, и свет погас. Молчание. Доктор вдруг сказал:

– Был, впрочем, один случай… – и замолчал.

Я почему-то подумал, что в темноте всегда легче вести разговор – мысль, что ли, лучше организуется и высказывается. Может, потому, что не видишь лиц, и люди тебя тоже не видят… Или темнота выталкивает из тебя даже то, о чем говорить не собирался, как будто за язык тянет. Не знаю, так мне вдруг показалось.

– Я знала! – воскликнула Инесса.

– Я был тогда молодым человеком, – начал Доктор неторопливо, – только со студенческой скамьи, самоуверенным, циничным, нахальным…

…Он замолчал. Мы тоже молчали, ждали рассказа Доктора. Он замечательный рассказчик. И тут вдруг стало светло как днем! Луна взошла.

– Мистика, – уронила негромко Инесса. – Включили специально для вас, Доктор. Итак, вы, – молодой, нахальный и циничный…

– Все верно. Нахальный и циничный, как и полагается молодому доктору. Распределили меня в районную больничку в некий старинный патриархальный и сонный городок, где время остановилось где-то в начале века и прогресс не слишком прижился. И нравы были под стать: слухи, сплетни, сование носа в дела ближнего. Но ко мне с уважением, здоровались издали и непременно спрашивали совета, прямо на улице, норовя показать, где болит, печет или колет. Через пару дней уже знали про меня все: холост, из города, невесты нет, женат не был, накинул взглядом на лаборантку Леночку. Какое там накинул! Проводил раз домой, и все дела. Хватило ума понять, что здесь нравы жесткие: проводил – женись! Леночка была милая девочка, но… – Доктор развел руками. – Милая, добрая, прекрасная хозяйка… а поговорить? После наших горячих студенческих диспутов обо всем на свете, после шумных застолий и буйного бытия в общаге, романов, драк и скандалов местная жизнь казалась мне пресной. А уж Леночка не шла ни в какое сравнение с бойкими городскими барышнями. Я демократ, есть и всегда был, чужд всякого снобизма, жалею людей и сочувствую им, но нос, конечно, драл: провинциалы, простота, известная наивность, даже, если угодно, известная тупость – куда им до нас, продвинутого молодого поколения! Тем более я был уверен, что пробуду здесь недолго. Молодость самонадеянна, чем и хороша. Все ясно, все понятно, а что непонятно, то вскрытие покажет. Это потом, с возрастом оказывается, что есть вещи, которые объяснить не получается. Хотя мне пришлось столкнуться с этими вещами гораздо раньше.

– Виноват, не понял, как это, не получается объяснить? – встрял Полковник. – Что значит, не получается? Мистика? Лично я в мистику не верю.

– А я верю, – сказала Инесса. – В жизни должна быть тайна, иначе скучно.

– Вам, женщинам, только тайны и подавай, – заметил налоговик Степан Ильич. – Жизнь простая и ясная, живи по чести и никаких тайн не надо.

– И плати налоги, – подсказала Инесса. – Доктор!

– Одним словом, я думал, годик-другой – и только меня тут и видели, – возобновил свой рассказ Доктор. – Так думал я, а у местных женщин были на меня свои планы. Помню, как я удивился, когда старшая сестра, здоровенная громогласная тетка, Зоя по имени, привела ко мне востроносенькую бойкую старушенцию в цыганском платке и сказала, что это Платоновна, сваха, дай бог всякому. Сваха Платоновна окинула меня с ног до головы цепким взглядом, только зубы не попросила показать, и важно кивнула: годится, мол. Мои попытки убедить эту парочку, что я не собираюсь жениться, не готов, имею собственные планы на будущее, ни к чему не привели. У них в голове не укладывалось, что крепкий здоровый мужчина при деньгах, и вдруг холостой! Негоже это, не по-людски. И понял я, что обженят, глазом моргнуть не успею! Как пить дать обженят!

Одним словом, отбрыкивался как мог. Платоновна чуть не каждый день приходила в гости, подмигивала, распивала чаи с овсяным печеньем – специально для нее покупал – и нахваливала свой товар. И собой хороша, и домовита, и усадьба, и дом богатый, и должность хлебная – заваптекой, а я чувствовал себя уездным доктором из девятнадцатого века, даже оторопь брала и хотелось встряхнуться… знаете, так собаки встряхиваются после купания. Встряхнуться и вернуться в наше время.

Работа спасала, конечно. Денно и нощно. Жил я в пристройке при больнице, быт самый невзыскательный, утром кофе с бутербродом, днем супец от нашей поварихи и тушеная картошка с мясом, кормили неплохо, свое хозяйство. Хотя, допускаю, подкладывала она мне кусок пожирнее и послаще. В те времена чуть не главной добродетелью женщины было стремление накормить мужчину, процветал буйным цветом домойстрой, особенно в провинции. Про обеды в ресторане и не слыхивали, а само заведение считалось чуть не вертепом, куда приличная женщина ни за какие коврижки не пойдет. Кстати, единственный ресторан у них носил гордое название «Космос».

– Чисто люди жили, не то что теперь, – сказал, ни к кому не относясь, Степан Ильич.

Инесса фыркнула.

– Работа, как я сказал, очень способствовала быстрому течению времени, недели так и мелькали. Лечил я все, и травмы, и гинекологических, и за окулиста приходилось. Натаскался как ни в какой приличной городской больнице не натаскают. Опыт приобрел колоссальный. Иногда звонил своему профессору, консультировался. Народ хороший, послушный, но суеверный и слегка дикий, масса предрассудков насчет луны, пустых ведер, воющих собак и черных кошек. Особая статья: вещие сны. И как водится, конкурирующая фирма – местная знахарка Оля, крепкая краснощекая чернобровая женщина. Она пришла познакомиться – навещала больную бабушку, принесла той снадобья и черный грубого помола хлеб, который сама же испекла и заговорила, и зашла ко мне в кабинет. Принесла гостинцы: коричные пряники в виде человечка с большой головой и двумя изюминами вместо глаз. Сказала, от дурного глаза и подмигнула. Я хотел было отчитаться про бабушку, как и что – той было хорошо за девяносто, но Оля махнула рукой: знаю, мол. И говорит, как Ма́ра скажет. Похоже, это было местное присловье. Кто такая Мара, разумеется, спросил я. Мара, ответила она. Пожала плечами и перевела разговор на меня: как, мол, мне тут? Не обижают? Прижился ли?

Напоил я ее чаем, и она отбыла. После нее остался в комнате сильный дух сухих трав и грибов. «Колоритная женщина, – подумал я. – Сочная». «Чего ведьма хотела?» – спросила старшая Зоя, заглянув через пару минут в кабинет. «Ведьма? Бабушку проведала. Почему же она ведьма?» – спрашиваю. «Потому что ведьма, – ответила Зоя. – Ведьма и есть. Вы с ней поосторожнее, а то…» – Она дернула плечом. «Кто такая Мара, – спросил я. – Тоже ведьма?» Зоя уставилась на меня, даже рот приоткрыла, но промолчала. Сослалась на неотложные дела и тотчас ушла.

Я постепенно втягивался в их жизнь и нехитрый быт. На рыбалку ездил со сторожем Иваном Илларионовичем, с ночевкой, а наша повариха жарила улов, причем хватало и больным. Лежишь, бывало, без сна, река чувствуется рядом – рыба плещет, ветлы пошумливают, звезды – рукой дотянуться, и такое чувствуешь слияние с природой, какого ни до того, ни после у меня уже не было.

А церковные праздники! Колокольный звон, народ с узелками куличи святить, солнце, благость, батюшка старый, всех по имени знает… Пасха. Потом день усопших – Радоница, потом Троица…

Народ гуляет, я же днем работаю, ночью дежурю. К вашему сведению, я не то что атеист, а разумный агностик. Да, готов согласиться, есть что-то выше нас, как бы это поточнее выразиться – запредельное, что ли, но я это что-то не видел, а раз не видел, то и суда нет. Бог за работу в неурочное время простит, не пьянка же.

Четырнадцатое июня, как сейчас помню. Троица. Теплая ночь, окна открыты, на полу в коридоре и палатах разбросаны стебли аира, запах сумасшедший! Пусто. Все ходячие разошлись по домам, весь персонал тоже – праздновать. Собрались перед тем у меня в кабинете, отметили, как водится, и по домам, а я остался. Обошел полупустые палаты, присел на пару минут около бабушки ведьмы Оли, пожелал спокойной ночи. Она меня перекрестила темной сухой костлявой ручкой и говорит: прощайте, доктор, я теперь легкая, Святая Троица со мной. Сподобила меня… И слово какое-то сказала, я не расслышал. Похлопал ее по руке и отправился к себе. Входя в кабинет, оглянулся и с удивлением увидел в конце коридора мелкую женщинку в черном. И она оглянулась. Чувствую, смотрит на меня, а лица разобрать не могу, серая пелена какая-то у нее на лице. И котенок вроде на плече, пасть розовую открыл, но звука нет. Или белка. Тут она повернула за угол и исчезла. Я еще ухмыльнулся: впору, мол, перекреститься.

Ночь прошла спокойно. Раскрытые окна, благоухание зелени, пребывание слегка на рауше способствовали тому, что я спал как убитый. Утром встал, свежий, бодрый, напился кофе. День разгорался чудесный, солнце светило, небо голубое. Прошелся я по больнице, народ подтянулся, кухня уже работает, санитарочка Света что-то скребет. Зашел к Олиной бабушке, а она, бедняга, умерла. Причем ничто не предвещало такого исхода, радовалась старушка накануне светлому празднику, улыбалась… Тут меня словно жаром обдало: я вспомнил, что она попрощалась со мной! И сказала… Что же такое она сказала? Святая Троица, говорит, со мной, сподобила меня… И тут я вдруг вспомнил слово, которое она сказала! Мара! Сподобила меня Мара, точно! И сразу видение: мелкая женщинка в черном заворачивает за угол, и лица у ней не разобрать. Ну ладно, думаю, теперь не отвертитесь. Нашел Зою, пошли, говорю, поговорить надо. Привел в кабинет, сядь, говорю. Она смотрит во все глаза, даже испугалась. Я говорю, бабушка из третьей палаты умерла и спрашиваю: «Зоя, кто такая Мара? Может, теперь скажешь?»

Она смотрит на меня и молчит. Я наугад: «Я ее вчера здесь видел!» Она перекрестилась. Ну, говорю грозно: «Кто такая Мара?» А она мне: «Да вы ж не верите, вы городской, это наши дела, вы чужой, вам не надо». Я настаивал, и в конце концов она, как принято говорить в криминальных романах, раскололась. Мара была ведьмой, давно уже, лет сто назад. А когда умерла, не пошла туда, а осталась между явью и навью, и теперь приходит на Троицу. Раз в год. И только в больницу, потому что на этом самом месте стоял когда-то ее дом. Мару когда видят, когда нет, она всегда ночью, всегда на Троицу, когда зеленью сильно пахнет. Приходит за смертником, вот как Олина бабушка, чей час пришел, и она уже ждет. С Олей попрощалась, та днем приходила, с соседкой по палате, раздала санитаркам деньги на спомин, приготовилась. И призвала Мару. Потому и в больницу попросилась. Положили ее мы с гипертоническим кризом, а тут оказалось, что сама попросилась и призвала эту самую Мару.

Вся больница знала, что бабушка собирается умереть, и совершенно спокойно это восприняла! Язычество какое-то, честное слово. Как она выглядит, спрашиваю. Ну как, говорит, маленькая, в черном, кошка при ней черная, а лица не разглядеть, потому как мельтешит и не дается. Говорят, к удаче, если ее увидеть, и смерть легкая, всякому бы такую. А кто вам сказал про нее, спрашивает. Не помню, бормочу, совершенно обалдевший. И не знаю, то ли верить, то ли нет. Это к вопросу, насколько легко соскребается с нас налет модернизма, неверия и антимистицизма, так сказать, и вы с головой ныряете в то, чему и названия-то нет. Вспоминаю, что, действительно, была черная кошка, а лица не было. Маленькая, в черном. Все во мне восставало против Мары, перечислил всех наших служащих, расспросил всех лежачих, остававшихся той ночью в больнице, кто такая, была ли. Их было-то раз-два и обчелся, никто летом не хочет в больницу по причине садово-огородных работ. Ответ был однозначный: нет, не видели. Зацепила она меня, стал вызнавать. Оказалось, все про нее знают. Весь городок. А некоторые даже видели, и описание подходит: маленькая, в черном, без лица, и кошка. И непременно кто-то умрет. И обязательно в больнице. И обязательно на Троицу. Она сама умерла на Троицу, вот и любит приходить тогда же. Она, оказывается, застряла между явью и навью… Навь! Я и слово-то такое впервые услышал. Мир мертвых, оказывается. Явь, соответственно, наш мир. А то есть еще правь. Три мира славянского мифологического миропонимания, три стороны бытия. Реальный мир, мир мертвых и правь – истина и законы, управляющие реальностью. Махровое язычество, дожившее до наших дней. Обитатели городка жили с этим знанием с рождения, я же не знал о нем ровным счетом ничего. Заинтересовался. Стал искать ответы, записался в библиотеку, подружился с ведьмой Олей. Рассказал ей, что видел Мару. Не уверен, что она поверила. «Кто же она теперь такая, – спрашиваю. – Была ведьмой, а сейчас?» «А сейчас, – отвечает Оля, – защитница, оберегиня, отпугивает нечисть и лихо всякое». «Она же приносит смерть», – говорю. На что Оля ответила: «Значит, пришло время, человек сам призвал». Получается: оберегиня и ангел смерти. Как это совместить? И я сдался.

– Надо было проверить больничные архивы на предмет смертности на Троицу, – вмешался Степан Ильич. – Архивы хранят все.

– Уверяю вас, что это было первое, что пришло мне в голову, – сказал Доктор. – Я не поленился, просмотрел архивы, расчислил Троицу за последние десять лет, и действительно, оказалось, что кто-то обязательно умирал как раз в ночь Троицы. Мистика! Там, конечно, не упоминалось про Мару, но все равно показательно. Вот так, господа реалисты, думайте, что хотите.

– А я верю, – сказала Любаша. – В мире одних букашек миллионы видов, я читала, а значит, полно и всяких невидимых сущностей. Когда-нибудь ученые научатся их выявлять и…

– Люба! – произнес Степан Ильич, и Любаша привычно умолкла на полуслове.

– Со временем я и сам стал думать, что привиделась она мне после праздничного застолья, – сказал Доктор. – Хотя какое там застолье! Выпили по паре стопарей домашней водки да разбежались. Зелье, правда, крепкое было, забирало мгновенно, но не до такой же степени! И в галлюцинациях замечен до тех пор не был, нервная система, сон, все в норме. Так и не знаю до сих пор. Разум протестует, а как объяснить, не знаю.

– Не привиделось, – сказала Инесса. – Об этом много написано. Человек после смерти застревает между мирами – ни туда, ни сюда, так и существует. Никто его не хочет, ни там, ни тут. Плата за грехи. Она была ведьмой, колдовала, вот и поплатилась.

– Или переселилась в параллельный мир и приходит время от времени, – добавила Любаша.

– Люба!

– Дамские фантазии, извините за выражение! – не выдержал Полковник.

Что тут началось!

– Весь мир одна большая фантазия! – воскликнула Инесса. – Женщины это прекрасно понимают. А вы… Вы толстошкурые!

– Почему это толстошкурые? – обиделся Полковник.

– А барабашки? – закричала моя Лариса. – А тонкий мир?

– А домовые? – вторила ей Любаша. – Это разве не язычество?

– Позвольте, позвольте, – волновался Полковник. – Неужели вы верите в домовых? В двадцать первом веке?

– Верь не верь, а ведь есть что-то. Доктор! Владимир Семенович! Скажите ему!

– Ну как же вы не понимаете? Мы не одни в этом мире!

– Ага, еще и пришельцы.

– Я знаю, такие случаи описаны сотни раз!

– Не верю! Язычество было тысячу лет назад!

– Подождите, подождите! – закричала вдруг Инесса голосом, от которого мороз продрал по коже. – О чем мы спорим? Что можно знать? Нам рассказали интересную историю, которая нас зацепила, вон, как раскричались! И не надо тут голосовать «за» или «против», все равно ни до чего мы не дойдем, потому что нет ответа. Ни у кого нет. А вы, Доктор, говорили, что материалист…

– Конечно, материалист, не язычник же. А только любое событие можно по-разному толковать. Случайности, совпадения, фантазия взыграла… Только и всего. Человек животное с воображением, ему нравятся сказки, он любит пугать и пугаться, испытывает потребность в острых ощущениях. Да и приврать гораздо. Животное, в смысле.

– О чем это вы? – спросила Инесса. – Вы что, выдумали эту Мару? И на самом деле вы ее не видели?

– Видел. Правда, находясь под парами. Я с вами честен, как на духу: не готов присягнуть, что видел в реале, как сейчас говорят. Тогда был уверен, сейчас уже не знаю, столько лет прошло. Я уехал оттуда через полгода, до следующей Троицы не дотянул. Не знаю. Мы с Полковником материалисты, правда, Полковник? Мы не верим вашим бабским, пардон, забобонам.

– Вы провокатор, Доктор! – заявила Инесса. – Рассказали про ведьму с черной кошкой, а теперь в кусты: не уверен, не знаю, под парами. Так нечестно!

– Нечестно! – подтвердила Любаша. – А я вот верю! И вы верите, только не хотите признаться, вы ведь человек ученый, вам стыдно верить в привидения.

– Люба!

– Ладно, ладно! – замахал руками Доктор. – Я действительно не знаю. То ли было, то ли нет, понимайте как знаете. Ответа у меня нет. Уже после отъезда я несколько раз собирался позвонить Зое, спросить, не умер ли кто-нибудь на Троицу, да так и не решился, постеснялся. Так что не знаю.

– Было!

– Глупости! Не было!

– Виктор Романович, скажите хоть вы! Не молчите! – воззвала Любаша к молчащему Адвокату. – Вы человек опытный и много читаете!

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, – процитировал Адвокат. – Это скорее вопрос веры, а не знания. Ученые отвергают паранормальные явления, но существуют явления, которые современная наука объяснить не в состоянии.

– А вы верите?

Адвокат задумался. Огни свечей отражались в стеклах его очков, и в нем чувствовалось что-то потустороннее.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Допускаю, что-то есть.

– Конечно есть! – воскликнула Любаша. – Мы же ничего о них не знаем!

– А легенды? – сказала Инесса. – А мифы? Думаете, просто так?

Одним словом, мнения разделились. Мужчины в Мару не поверили, женщины наоборот, а Доктор посередине, отстранился вроде: я, мол, доложился, люди добрые, а вы как знаете. Его вообще понять трудно, иногда как выдаст что-нибудь или из древней истории расскажет, так и не знаешь, правда или понарошку, и кажется, вроде как подсмеивается над тобой. Адвокат тоже посередине – не определился. Осторожный!

Ох уж этот мне Доктор! Не ожидал, честное слово, не ожидал. Мы еще долго не могли уснуть, моя Лариса приводила все новые и новые доказательства тому, что они существуют, все про нас знают, подсматривают и приглядывают, только невидимые, а то еще вроде ветерок или сквознячок пролетит, и шаги и скрипы, а в доме никого.

– Ужас! Мороз по коже! – восклицала она, вертясь.

– Ты же образованный человек, бухгалтер, и веришь в эту чушь? Доктор посмеялся над вами, а вы и рады, – пытался я урезонить супругу.

– Ты… Ты какой-то… Не знаю! – Лариса даже заикаться стала от возмущения. – Нет в тебе широты! Честное слово! Зашоренный! И не читаешь ничего, кроме политики.

И по новой, с самого начала, с домыслами и догадками, даже не ожидал от нее, серьезная вроде женщина, супруга и мать. А на личности зачем переходить? Даже обидно – зашоренный! Я же не называю ее суеверной темной бабой, хоть и хочется. А Доктор, умник, туману напустил, завел всех, а они и рады. Ну, Доктор! Лежит сейчас небось да посмеивается.

Так я себе все объяснил, разложил по полочкам, а уснуть не могу, хоть ты тресни. Наверное, обиделся. Задела она меня за живое. Есть в ней это… И подругам на работе говорила, что я инженер, стеснялась, что муж со средним образованием. Она давно уже угомонилась, за окном светать начало, а я все лежу и думаю, думаю…

…Полковник аккуратно запер за собой входную дверь и проследовал на кухню. Налил в стакан минеральной воды, выпил мелкими глотками. В спальне включил лампу на тумбочке, разделся, надел пижаму, улегся в постель с жестким ортопедическим матрацем и потянулся за книжкой. Вытащил закладку – это была цветная фотография Инессы в костюме Сильвы; полюбовался, отложил и углубился в чтение мемуаров генерала де Голля…

…Адвокат Виктор Романович, не включая света, вошел в комнату, сел на диван. Комната была залита лунным светом. На полу лежал черный крест оконной рамы, яркая идеально круглая луна висела в правом верхнем углу окна. Адвокат закрыл глаза и подставил лицо лунному свету. Ему казалось, он чувствует на коже чьи-то нежные прохладные пальцы. Не открывая глаз, он стал неторопливо раздеваться. Стащил футболку, расстегнул пояс брюк…

…Облитый лунным светом, нагой, ежась от ночной прохлады, он стоял перед раскрытым окном и смотрел на луну. Вспоминал рассказ доктора, думал, что они существуют, эти странные и потусторонние мары… Да и он сам… Откуда эта страсть к лунному свету? К темным комнатам, по которым он расхаживает нагишом? А его способность видеть в темноте? А его странные любовные привычки? Не всякая женщина проникнется… Он усмехнулся, вспомнив дачных дам… ведь чувствуют что-то! Рассматривают украдкой, обсуждают, напрягают воображение…

И тайны! Каждый что-то скрывает, каждый чего-то боится…

…Доктор сидел на веранде еще около часа. Смотрел на луну, отпивал из хрустальной рюмки коньяк. Вспоминал маленький сонный городок, где чуть не остался навсегда, славную простодушную девочку-лаборантку… Ему вдруг захотелось оказаться там, пройтись по улицам, заглянуть в больницу, встретить ее… Он усмехнулся: должно быть, растолстела, постарела, внуков, поди, нянчит. В таких местах ничего никогда не меняется, должно быть, и люди все те же. И Мара приходит в каждую Троицу, и ждут ее, а в коридоре разбросан душистый аир. Он представил вдруг, как лежит в палате и ждет Мару, прислушивается к шагам в коридоре, ему немного страшно и любопытно, как это произойдет: присядет ли она на край кровати, возьмет ли его за руку, посмотрит ли в глаза… и он наконец увидит ее лицо. Что скажет, как утешит и успокоит; как погасит свечу…

Доктор усмехается, отпивает коньяк, смотрит на луну…

Вроде как мирно разошлись в тот вечер, а осадочек остался. И неловкость, что кричали и вроде как слегка поскандалили. Все-таки разные мы с ними, вроде базис и надстройка. Мы, мужчины, вкалываем, принимаем решения, за все в ответе, все в себе, думаем много, и аппетит хороший – мяса и хлеба побольше, а им… А что им? Посплетничать, нарядиться, пробежаться по лавкам, покритиковать соседку: а чего она вся из себя, а пол не метен? И главное, ничего не докажешь! Как упрется, как перекрутит, как смешает грешное с праведным… Ладно, с чего это я вдруг завелся. А все Доктор со своим рассказом про мертвую ведьму. Вроде провокацию устроил, а сам наблюдал и посмеивался. И вообще, разве мы знаем, что внутри у каждого? Какие там секреты, тайны и мысли? Слова вроде маски, дымовая завеса, игра. Вот так живешь с человеком целую вечность и не знаешь его внутренних движений и нюансов. А ведь в каждом отдельный мир! Эх, чего-то на философию потянуло, и, главное, чувствую, а выразить словами не получается, как в старом анекдоте про собаку.

Короче, два дня мы не собирались. Полковник носа не кажет, наверное, генеральную уборку у себя в домике затеял. Инесса уехала в город; Доктор тоже у себя хоронится – моя Лариса уверена, что ушел в запой. А я не верю. Вернее, не то что не верю, а только не мое это дело, я его крепко уважаю, умный и добрый человек. Вот о Степане Ильиче, налоговике нашем, такого не скажу. Чувствуется, человек честный, с устоями, старой закалки, а вот тепла от него нет. Повезло ему с Любашей. Да, может, так и надо ему по роду службы, мытарь, как говорится в Библии, тут без характера не обойтись. Инесса… Я невольно улыбаюсь. Красавица! Лариса моя ее не любит и осуждает, говорит, погуливает, и с Полковником не срослось, наверное, узнал про ее шашни, они, театральные, все такие. Я возражаю: свечку, мол, никто не держал, зачем же так, а она не унимается, свербит ей доказать, что права. И главное, одни домыслы, никакой конкретики. Мы, говорит, женщины, видим одна другую насквозь, и такая она и сякая, а ты слюни пускаешь. Вон Полковник ее сразу раскусил! Полковника она хвалит: и домовитый, и умница, и гражданская позиция, и бьет в набат, и собой хорош, дай бог всякому. И не унимается: бу-бу-бу и бу-бу-бу. А насчет Полковника еще неизвестно, кто кого раскусил. Так-то. Я уже давно молчу, а она все развивает тему. Разве ее переговоришь?

Адвокат тоже вроде затаился. Ну да с ним никогда не знаешь, права Инесса – кот!

Я уже заканчивал чинить заборчик, когда появился Полковник. Подошел, поздоровался. В спортивном костюме, на шее красивое пляжное полотенце. Говорит, был в городе по делу, устал, жара страшная, рад, что снова дома. То есть в городской квартире ему не дома, а тут дома. Я усмехнулся: вот и у меня так же! Там вроде как долг и обязаловка, а тут – радость и расслабление. Собираюсь, говорит Полковник, на речку поплавать и смыть городскую пыль, не составите ли компанию? Составлю, говорю, отчего же не составить. Тут Лариса выскочила, поздоровалась, улыбается во весь рот. Говорит, что-то давненько мы не собирались, надо бы поужинать вместе, а то вроде как чего-то не хватает. И спрашивает, а вы не знаете, кто теперь живет в пустой даче? Окна открыты, и какие-то люди мелькают, не в курсе? И музыка оттуда. Полковник ответил, что не в курсе, и видно, что расстроился: как же, пропустил такое важное событие. Между прочим, я тоже не в курсе. А насчет собраться на ужин, так это запросто, почему бы не собраться. И Доктора позвать, пусть еще что-нибудь вспомнит. Лариса только засмеялась и руками замахала: не надо, мол. И мы пошли на реку.

А вечером собрались у Полковника. Инесса тоже вернулась из города, побледневшая и вроде уставшая, какая-то невеселая. И Доктор вышел из дома, говорит, весь день проспал, всю ночь читал, не заметил, что почти утро. Лариса посмотрела на меня выразительно, бровку приподняла: а я, мол, что тебе говорила! Как втемяшится что в голову, ничем не выбьешь. А что, разве не мог человек ночью читать, а днем спать? Мог. Тем более такой ученый, как наш Доктор. Потом Степан Ильич и Любаша подтянулись. Лариса принесла голубцы, свое фирменное блюдо, Полковник выставил коньячок и бастурму, Доктор – большую коробку конфет, не иначе как от благодарного пациента. Любаша – котлеты и вареную картошку. Ну а я нарезал салат из огурцов и помидоров. И кинзы туда побольше, и чесночка, и сладкого перца. И заправил постным маслом с рынка – неочищенным, запах на весь кооператив – и яблочным уксусом.

– За дружбу! – сказал Полковник, поднимая серебряную рюмочку.

И тут вдруг появился Адвокат.

– Добрый вечер! Шел мимо, слышу голоса… Целый день в городе, устал, трудное дело, самое время расслабиться.

Я чуть не рассмеялся – ну прямо мои слова: самое время расслабиться! И ставит на стол бутылку шампанского «Мартини», не иначе как тоже от благодарного клиента. Инесса даже в ладоши захлопала от радости. Любят они шампанское! Полковник отставил рюмку, принес табурет. Адвокат сел. Полковник наливает ему коньяк; открывает шампанское. По-гусарски, чтобы хлопнуло. Женщины вскрикивают и смеются.

– За дружбу!

Хорошо сидим, вроде одна семья. Вы не замечали, что у хлеба и мяса на воздухе совсем другой вкус? Женщины щебечут, обсуждают новых соседей, которых еще не видели, интересуются. Даже Степан Ильич ничего не знает. И Любаша не знает, что удивительно.

Дача эта, через дорогу от докторовой, лет двадцать, а то и больше, стоит пустая, старичок-хозяин умер, а внук раз или два показался, а потом исчез, и с тех пор его никто не видел. Уже и дорожки позарастали, и кусты окна закрыли, и яблони одичали, и лопухи во дворе и на огороде в человеческий рост – крыши не видно, одна черная труба торчит как больной зуб. Белок полно, а под крыльцом живет лисица, сам видел. Дом, наверное, давно развалился. Жилье пропадает без человека. С одной стороны, жаль, конечно, надо бы продать, а с другой стороны – неизвестно кто купит, начнутся пьянки-гулянки да воровство, как у соседей через три улицы. И главное, управы не найти! А что ты им сделаешь? Полиция отказывается, даже смешно, говорят, это же дачный кооператив, что тут еще делать, как не гулять, вот если бы убили кого в драке до смерти, тогда да. Мы и думать про старичка с его дачей забыли, а тут, оказывается, новые хозяева. Интересно, что за люди.

И что вы думаете? Узнали в тот же вечер! В разгар застолья вдруг хлопнула калитка – и пожалте вам! Явление. Я глазам не поверил, а это кто такие, думаю, непрошеные, незваные? Впереди крупная женщина в ярком сарафане и с белыми пышными локонами; за ней тонкая сухая бесцветная непонятно кто, не то девушка, не то женщина, а последним шагает мужик с пузом в черном тренировочном костюме с белыми лампасами, в обеих руках сумки. Мы молча смотрели, как компания идет от калитки к столу, даже жевать перестали от удивления. Инесса гордо вскинула голову: а кто это к нам непрошеный пожаловал? Полковник во все глаза уставился на красавицу с локонами; Любаша улыбалась, она всегда рада гостям; Степан Ильич нахмурился, он человек государственный, с кем попало водиться не будет. Доктор с удовольствием наблюдал пришествие чужих, чуть улыбался – не иначе чувствовал себя зрителем в театре… как всегда. Моя Лариса смотрела неприветливо, и я подумал, что женщина с локонами для нее вроде классового врага, вроде Инессы, только еще хуже. Локоны, открытый сарафан… И главное, кто вас сюда звал, господа хорошие?

– Здравствуйте! А мы к вам по-соседски! – звонким детским голосом воскликнула женщина. – Слышим, гуляют, и решили познакомиться, а то никого здесь не знаем, все чужие. Иричка! – Она присела в шутливом реверансе. – Это Зина, моя сестричка, а это Дионисий, мой благоверный. Прошу любить и жаловать! – Она расхохоталась.

Благоверный Дионисий – здоровенный краснорожий лоб, сразу видно, не дурак принять на грудь, с длинными седыми патлами и торчащими усами. Колорит, как говорит Доктор, заметная и бросающаяся в глаза фигура. А сестричка Зина… и сказать нечего. Бледная, тощенькая, никакая. Полковник вскочил, за ним Доктор, уступая место дамам.

Иричка! Надо же! Ирина, никак? А то как птичье чириканье.

– Прошу, прошу, – повторял Полковник. – Рады! Сейчас я вам табурет… Дионисий? Это Денис?

– Он самый. Денис. Да вы скажите где, я сам возьму, мы люди не гордые. Тут продукты. – Он протянул Полковнику сумки. – У вас, смотрю, всего полно. Голубцы! Ирка, смотри, голубцы! Она их в жизни не видела. О, котлеты!

– Дионисий, успокойся, что люди подумают! – щебетала, устраиваясь на стуле Полковника, Иричка. – Зин, садись рядом! – приказала. – Что пьем? Коньячок? Шампанское? «Мартини»?! Обожаю!

Бутылка, к сожалению, пустая…

Мы с Полковником принесли табуретки. Инесса сидела хмурая, моя Лариса смотрела исподлобья – ревнуют. Хлебом не корми, дай повод поревновать. Лариса насчет Инессы мне всю голову проела, а тут еще эта… новая соседка. Одна Любаша, добрая душа, кажется, обрадовалась, захлопотала, тарелки расставляет, рюмочки, вилки с ножами, улыбается, с любопытством рассматривает незваных гостей. Полковник достает из торб гостинцы: свертки с копченостями, бутылку виски и шампанское, здоровенную коробку с тортом. Доктор пристраивает все это хозяйство на стол. Степан Ильич сидит как статуя, видно, что недоволен, не любит неожиданностей. Моя Лариса уже помогает Доктору, оттаяла, кажется. Инесса пытается приветливо улыбнуться, посматривает на Полковника, а тот пожирает глазами Иричку. Адвокат сверкает очками, на тонких губах улыбочка, молчит, неподвижный, как статуя. Хотел сказать, змеиная улыбочка, да одернул себя: негоже бабские россказни повторять. Чистый театр!

Полковник говорит:

– Позвольте мне!

Берет принесенную бутылку шампанского. Дамы опасливо отодвигаются. Иричка хлопает в ладоши. Бах! Пробка снова летит в ночное небо. Гусар! Полковник разливает, шампанское пенится и льется через край.

– За знакомство! – кричит Иричка.

Полковник стоя поднимает стакан. Пьем из стаканов, другой посуды нет. Мы с Доктором и Денис поднимаемся. Степан Ильич, подумав, тоже встает. Шампанское слишком сладкое. Но настроение переменилось, стало как-то проще и по-домашнему. Полковник разулыбался, стал представлять нас. Это, говорит, наш Доктор, Владимир Семенович, если что, в два счета поставит на ноги. Это Инесса Владимировна…

– Инесса, – сказала певица. – Какие наши годы.

– Инесса, актриса филармонии, прекрасный голос. Любаша и Степан Ильич, Петр Андреевич, или Мастер, и его супруга Лариса. Адвокат, лучший в городе, между прочим. И я, ваш покорный слуга…

– Можно Полковник, – сказала Инесса.

– Настоящий? – рассмеялась Иричка.

– Самый что ни на есть! – Полковник щелкнул воображаемыми каблуками. – Прошу любить и жаловать.

Инесса пришла в себя, взбила гриву, заиграла глазами и говорит:

– А теперь о себе. Кто такие, откуда, надолго ли к нам. Мы внимательно слушаем. – И подперла щеку своей красивой полной рукой, приготовилась.

– Ирка бизнесвумен, – сказал Денис. – Она у нас деловая. Акула!

– В какой области?

– У меня салон красоты на Пятницкой…

– Ага, называется «Носорог».

Инесса рассмеялась:

– Правда?

– Нет, разумеется, – сказала Иричка. – Называется «Баффи».

– Что такое «Баффи»? – спросил Доктор.

– Вошебница, которая против вампиров, – сказала Любаша. – Есть такое кино.

– А вампиры, стало быть, клиентки? – пошутил Полковник, и все так и покатились, даже Степан Ильич хмыкнул.

– Я – Денис, можно без отчества, к чему это кокетство, – сказал гость. – Художник. Это моя свояченица Зиночка! – Он приобнял бесцветную женщину, прижал к себе. – Работник ателье. Моя подружка. – Он чмокнул женщину в темя. Та вспыхнула и отодвинулась.

– Убью обоих! Смотри, Дионисий! – сказала Иричка, и все снова рассмеялись. После шампанского она раскраснелась и засверкала глазами. – Люблю шампанское! – воскликнула. – Мы с Дионисием познакомились из-за шампанского, представляете? Гуляли в ресторане день рождения подруги, одни девочки, а он за соседним столом открывал шампанское. И прямо в меня струю! Холодное, жуть! Я завизжала, вскочила, платье из шелка намокло, облепило, стало прозрачным, все пялятся! Ужас! А я как голая! Дионисий бросился ко мне, накрыл пиджаком, потащил из зала. Я отбиваюсь, кричу, девчонки мои его отпихивают, тут и его друзья вмешались, чуть до драки не дошло. Он отвез меня домой, я злюсь, выгоняю, он успокаивает…

– До утра успокаивал, – ухмыльнулся Денис.

– Не ври! – закричала Иричка. – Я тебя выгнала!

– Выгнала, выгнала! Успокойся! – Денис поднял руки.

Мне показалось, что он пришел выпивший, а теперь добавил и поплыл. Лицо еще сильнее покраснело, залоснилось, потные волосы растрепались, ухмыляется все время. Брюхо квашней торчит. Не понравился он мне, и досада какая-то: зачем они здесь? У нас собираются культурные люди, образованные, солидные, а эти… Ни к месту они тут. Так и ждешь, что сам материться начнет. И намеки всякие про то, как остался у нее… Нет, я, конечно, не кисейная барышня, всякого в жизни навидался, а только и приличия надо знать, вы тут, господа хорошие, в первый раз, со своим уставом, как говорится, не суйтесь. Сидите себе спокойно, слушайте, что люди говорят, вы тут в гостях. Не понравился он мне. И она тоже. Иричка! И себя не понимаю, с чего это я так взъелся? Подпивший мужик, все взрослые, ничего такого страшного не сказал… И тут меня вдруг осенило! Из-за Инессы! Вроде сочувствую ей. Сидит, глаза опустила, молчит и шампанское пить не стала, вон, полный стакан, пузыри пускает. Была королева бала, а теперь вроде как в тени. И главное, Полковник ничего не замечает! Так и вьется вокруг этой Ирички, так и мельтешит, обо всем на свете забыл: Иричка то, Иричка се! Шампанское подливает. А она раздухарилась, хохочет, локонами играет, накрывает его руку своей, наклоняется и шепчет ему что-то, а он багровый, вроде как смущается, но видно, что доволен. Сестра Зина сидит никакая, прямая, тонкая, сухая… чисто мумия. Денис ее тормошит как куклу, а она безответная, не реагирует. Вроде спит. И смотрит в стол, ни разу глаз не подняла. Странная компания, ей-богу.

– А вы купили дачу или сняли? – вдруг спрашивает Любаша.

– Люба! – негромко говорит Степан Ильич.

– Это дедова дача, – говорит Дионис. – Мы о ней и думать забыли, но в городской квартире ремонт затеяли, вот и пришлось. Я тут в последний раз еще в школе был, рыбу с дедом ловили. Сто лет назад. И после его смерти приезжал всего раз, кажется.

– Дом сырой, воняет сыростью, – сказала Иричка. – Темно, тесно… Терпеть не могу дачи! Не моя романтика. Продать к черту, пока не развалился, и делов!

– А чего же не продали? – спросил Доктор.

– Да я понятия про нее не имела! – воскликнула Иричка. – И у Дионисия начисто из головы выскочило. Он себя не помнит, а тут какая-то дрянная дача!

– Ирка, не начинай! – Денис уставился на жену тяжелым взглядом. – Не порть кайф!

– Это ты не порть! – фыркнула Иричка.

– Денис, пожалуйста, котлетки с картошечкой! – поспешно вмешалась Любаша. – Накладывайте!

– Сами делали или из полуфабрикатов? – спросил Денис.

– Ну что вы, какие полуфабрикаты! Сама!

– Пища богов! – Денис запихнул в рот котлету. – Повезло вашему мужу. И за какие только заслуги. Завидую вам, Степа, честное слово!

Он с улыбкой смотрел на Степана Ильича. Тот не ответил, даже не взглянул в его сторону. Степа, надо же! Никто из нас никогда не называл его Степой, а этот запросто, как к собутыльнику. А налоговик наш, видимо, растерялся, не поставил нахала на место. Дальше больше. «Козел!» – негромко сказала Иричка. Я ушам не поверил! Смотрю, моя Лариса даже рот открыла: ну, дает! К счастью, Денис не услышал. Полковник еще больше побагровел. Доктор молчал, на губах вроде улыбочка, наблюдал. Знаток человеков, как он себя назвал однажды. Пауза возникла какая-то нехорошая. Адвокат сидит, тоже с улыбочкой, но какой-то недоброй, огоньки дрожат в стеклах очков…

– А где Гриша? – спрашиваю у Ларисы.

– На кухне, ужинает.

– Почему на кухне? Надо было сюда.

– Он не захотел, стесняется.

Я только вздохнул. Есть в ней это, есть! Доктор называет подобное явление иностранным словом «снобизм». В смысле, не впишется работяга в наш дружный интеллигентный коллектив, рылом не вышел. Встал и пошел за Гришей. Она мне вслед:

– Петя, не надо!

Я только рукой махнул. Гриша мой ученик, хороший парень с несчастной судьбой. В свое время я с ним здорово повозился. Шел поперек и воспитателю, и даже директору. И недаром. Все у него теперь нормально. Встретил на днях, не узнал! Он сам подошел, говорит: «Петр Андреевич, помните меня? Мы вас часто вспоминаем. Спасибо вам! Если бы не вы… Может, надо чего по хозяйству, вы только скажите, я всегда помогу. Тем более я сейчас в отпуске».

Мастером на инструментальном заводе трудится, должность серьезная. Я и позвал его, говорю, если не шутишь, давай, помоги. Я давно крышу собирался подлатать, течет, подлая, как дождь, только ведра успеваем подставлять. Лариса уже всю голову проела. Вдвоем за пару-тройку дней управимся, говорю. Он и пришел сегодня с утра пораньше. Весь день загорали на крыше, и всякие разговоры за жизнь, вспомнили училище, парней, директора. Потом он пошел на речку искупнуться, а я к Доктору – он попросил посмотреть плиту, забарахлила, а потом соседи подтянулись, началось застолье, и я начисто забыл про Гришу. Стыдно. Прихожу на кухню, а он как раз ужинать сел. Говорю, вставай, пошли к людям. Он ни в какую, но я тоже твердо стоял, он и сдался. Привел я его, Лариса табуреточку подставляет, неловко ей. Это, говорю, мой бывший ученик, Григорий Еремин, прошу любить и жаловать. Мастер на все руки. А это наши друзья и соседи. И представил всех. Гриша покраснел, смутился.

Иричка вдруг возьми да ляпни:

– Гриша, подлатаешь нашу развалюху, а то смотреть тошно! Сколько берешь? Имей в виду, мы люди не богатые! – и захохотала.

Как-то грубовато получилось, без уважения. Вроде приказ отдала. Он посмотрел на нее внимательно так, кивнул молча. Любаша, добрая душа, уже накладывает ему на тарелку всякой снеди.

– А чего это мы сидим как девочки в этом самом, женском монастыре? – вылез Денис. – Кто у нас виночерпий? С такой закусью грех простаивать!

– Гриша, а вы что пьете? – спросил Доктор. – Есть шампанское, есть коньяк.

– Я не пью, – отвечает Гриша.

– Не пьете? Похвально, молодой человек. Одобряю. А мы примем слегка, нас уже не исправить. Полковник, разливайте!

Полковник встрепенулся и взял бутылку. Мы выпили.

– Денис, где можно увидеть ваши картины? – спросила Инесса с улыбкой.

– Его картины? – расхохоталась Иричка. – Ты чего, подруга! Какие картины?

– Вы сказали, что он художник… – говорит Инесса с этаким нажимом на «вы», словно черту проводит между ними.

– Шутка. Чертежник в городской архитектуре. Дионисий, тебя еще не турнули?

– Денис хорошо рисует, – с укоризной сказала Зина, это были ее первые слова за все время.

– Спасибо, девочка! – Денис снова чмокнул Зину в макушку. – Ты одна в меня веришь. А кто работать будет, если турнут? Там же одни клерки, ни таланта, ни фантазии.

– А что вы построили? – спросила Инесса.

– Фонтаны! Люблю фонтаны.

– Музыкальный в центральном парке ваш?

– Мой.

– Красивый.

– А то. За что пьем?

– За любовь! – закричала Иричка. – Самое важное в жизни – любовь! И свобода.

– И дети, – сказала Лариса. – У вас есть дети?

Иричка расхохоталась:

– Дионисий, у тебя есть дети?

– Что мы можем знать о своих детях! – фыркнул Денис. – А у тебя?

– Сопли, пеленки, крики… Это не для меня, господа. У меня есть любимая работа, друзья, свобода. Хочется для себя пожить. Я за этот… как его? Чайлд-фри, во! – Она закинула руки за голову, взбила пышные локоны и рассмеялась.

– А что это? – спросила Любаша.

– Бездетность, – объяснил Доктор. – По-английски.

Наступила тягучая пауза. Я перехватил взгляд Полковника – он так смотрел на нее, словами не передать. А как же Инесса? Перевел взгляд на нее – кутается в цыганскую шаль, поводит плечами, ни на кого не смотрит. Вечер свежий, похолодало.

– А я тебя знаю! – Иричка с ухмылкой уставилась на Инессу. – Мы учились во второй школе, только ты постарше. Вокруг тебя так и вились взрослые мужики, а один из мэрии каждый день на машине, мы жутко завидовали. Плюгавый такой, помнишь?

– Не помню! – Инесса раздула ноздри и с нажимом так: – Тебя тоже не помню!

Снова неловкая пауза. Да что ж это за вечер такой? Что ни скажет эта… Иричка, все мимо кассы! Уметь надо.

– Конечно, куда нам, – как ни в чем не бывало хмыкнула Иричка.

– Ирка, хватить бухать, – вмешался Денис. – Расскажи лучше, как я тебя с балкона скинул. Пусть люди знают.

– С балкона? – не поверила Любаша. – Как это? И ничего?

– Головка с тех пор не варит, а так ничего. И пить нельзя.

– Дурак!

– А вы, Денис, тоже учились во второй? – спросил Доктор.

– Нет, мы из одиннадцатой. Классная школа была, парни крутые, по десять приводов на каждого. Иногда пересекаемся по городу, смотришь, в люди вышли, при деньгах. Всех кентов помню, ничего не забыл. И ни-ко-го! – сказал с нажимом. – Пивка возьмешь выпьешь, за жизнь перекинешься… Годы!

Знаю я эту школу. У меня в классе много парней из одиннадцатой, заводской район, неблагополучные семьи. Прекрасно знаю.

– Так не хочется стареть! – вдруг воскликнула Инесса ни с того ни с сего, и я вздрогнул.

– Приходи ко мне в «Баффи», – сказала Иричка. – Мы из тебя красотку сделаем.

Ну, не паршивка, скажете? И подумалось мне, что ничего не забывается! Ничего. Ни детские обиды, ни резкие слова, ни жестокие шутки. Сидит внутри до поры до времени, а потом взрыв. Зацепила, видать, Инесса эту… Иричку, да так, что та никак забыть не может. Тут вдруг ловлю на себе взгляд Доктора, смотрит с интересом, прямо читает по лицу. Киваю ему, он с улыбкой кивает в ответ: женщины, мол, вечные соперницы, что с них взять. Тем более такие львицы.

Между тем наступила ночь, закатные зарницы погасли и высыпали звезды, и потянуло сыростью с реки. И вдруг громко заквакали лягушки! Мы даже рассмеялись от неожиданности. А они квакали, пели, рокотали, рычали, булькали, скрежетали, изнемогая и томясь в теплой темноте ночи.

– Любовь! – сказал Полковник. И мы снова рассмеялись.

– Любовь… Из-за меня покончил с собой один парень, – вдруг сказала Иричка.

– Ирка, не свисти! – сказал Денис. – Не морочь людям голову!

– Правда! Студент политеха. Проходу не давал, звал на свиданки, цветы, конфеты…

– Откуда у бедного студента бабки на цветы и конфеты?

– Подрабатывал где-то. Однажды заплакал… Честное слово! Стоял на коленях и плакал. Руки целовал. Кирилл звали. А мне никак. Ну, он и… – Иричка развела руками и рассмеялась. – До сих пор храню его письма, часто перечитываю.

– Тебе, мать, обязательно все изгадить. Скажи еще, с собой таскаешь, не расстаешься. Не обращайте внимания, господа, у нас после шампанского припадок мифотворчества.

– И таскаю! Ревнуешь?

– Тебя?! – Денис заржал. – Уймись, принцесса! Давайте, господа, лучше примем за приятное знакомство!

… – Неприятные люди, – сказала Лариса, когда мы уже улеглись. – Денис алкаш и нахал, нашего Степана Ильича чуть не на «ты», тот аж растерялся, бедный. И молчал весь вечер. Не дай бог, если повадятся. А Иричка эта… тоже мне цаца! Как она Инессу уделала! И та смолчала. Да я бы на ее месте так припечатала! Ну, семейка! И сестра Зина какая-то ни рыба ни мясо… Мямля, право слово. Все-таки повезло нам с соседями, все завидуют, а теперь прямо не знаю, как оно будет. Они друг дружку ненавидят, одни гадости на уме, я такого грубиянства за всю свою жизнь не слышала. А Полковник так и вьется! А Доктор молчит. Не понимаю!

– А что, по-твоему, надо было делать? – спрашиваю.

– Поставить их на место, дать понять, что у нас тут приличные люди… Не знаю! Как подумаю, что все, кончились наши посиделки, прямо до слез обидно.

– Еще не вечер, – заметил я, хотя думал примерно так же…

…Он долго не мог уснуть. То ли перебрал, то ли мысли всякие… Лежал, прислушивался к шорохам и скрипам. Луны не было, за окном стояла темень. А может, все это было во сне…

…Он шел по лесу, отводя руками ветки. Бесшумные шаги, мягкая тропинка, шелест веток; плеск ручья и далекий гомон людских голосов. Женщина в голубом платье… Он подошел на негнущихся ногах. Дальше провал. Он чувствовал под собой мягкое и податливое тело женщины, от нее пахло жасмином… Он впился ртом в ее рот… и вдруг понял, что женщина неживая, и не женщина вовсе, а большая кукла, неподвижная, мягкая и податливая… Она смотрела на него мертвыми голубыми глазами и улыбалась… Он закричал и вскочил! Он бежал по лесу, и ветки били его по лицу, и кто-то смеялся вслед громко и визгливо, а он все бежал, боясь оглянуться, ожидая прикосновения холодной жесткой руки к своей шее, плечу, руке…

…Он проснулся как от толчка. Лежал неподвижно, приходя в себя. Тяжело и хрипло дышал, его бил озноб, спина была мокрой от пота. Он прислушивался. Ему слышался звон колокола, и он не сразу понял, что звенит в ушах…

На другой день под вечер поначалу собрались все свои. Новых целый день не было ни видно ни слышно – похоже, уехали в город. Народ приободрился, расслабился, прямо как родные встретились после долгой разлуки. И о соседях ни слова, как будто и не было их вовсе. Как сговорились.

– Знаете, Доктор, я уже несколько ночей не сплю, все думаю про вашу Мару… – начала Инесса. – И задаю себе вопрос, хочу ли я, чтобы они на самом деле были, или считаю, что это сказка? Спрашиваю себя, как мне легче? Верить или не верить?

Интересно так спросила, вдумчиво.

– Верить или не верить – извечный вопрос, – сказал Доктор. – Способность верить вроде способности любить, кому-то дано, кому-то нет. Правда, природа веры другая…

– Как это? – спросила моя Лариса. – Какая же?

– Любовь от любви, а вера от одиночества и страха. Нам легче, когда есть кто-то, к кому можно обратиться, пожаловаться и попросить. К вере приходят с определенным жизненным грузом, после потерь и разочарований. Так мне кажется. А пока молод, радуйся и люби.

– Спасибо, Доктор. Значит, верить?

– Значит, верить. Мы чего от них ждем, по-вашему? От Мары, от домовых… Должно быть, тепла и защиты. Значит, нам так легче.

– А вы верите? – спросила Любаша.

– Люба! – призвал супругу к сдержанности Степан Ильич.

Доктор задумался; пожал плечами. Пауза затягивалась. Похоже, он не собирался отвечать. Может, не знал, что сказать.

– Ясно, Доктор, – сказала Инесса. – Спасение утопающих дело рук самих утопающих. А я вот верю. Мы, женщины, такие вещи чувствуем, мы к ним ближе. Например, у меня на даче живёт домовой. Честное слово! Я ему молока наливаю.

Смотрю, Доктор глянул на нее и ухмыльнулся.

– Посему, – ведет дальше, – предлагаю и в дальнейшем делиться жизненным опытом и считаю заседание разговорного клуба открытым. Доктор отчитался, теперь… – Она замолчала, с улыбкой глядя на нас. – Добровольцы есть? Но сначала давайте придумаем название. И главное, чтобы про мистику. Ну-с, кто что предлагает?

– Клуб «Мистика», – сказал Полковник.

– Хорошо, – похвалила Инесса, – но как-то слишком в лоб. По-военному. Надо, чтобы загадка. Еще?

– «Черная вуаль», – сказал Степан Ильич и вроде смутился.

Я даже не ожидал от него такой романтики!

– Очень образно! Еще?

– «Русалка»! – сказала Лариса.

– «Белая магия»!

– Доктор! – призвала Инесса.

– «Кикимора»! – сказал Доктор, и все расхохотались.

– А что, лично мне нравится, – сказала Инесса. – С юмором. Кто «за»? Единогласно. Считаю заседание мистического клуба «Кикимора» открытым. Добровольцы, вперед!

Добровольцев не было. Степан Ильич солидно кашлянул и надел очки.

Полковник побагровел, отчего его врожденная белесость проявилась еще ярче и прямо бросилась в глаза, и пробормотал, что ничего такого мистического в его жизни не происходило. Походная жизнь, простая и понятная.

Пламя свечей дергалось и трепетало, хотя вечер был безветренный. И вдруг мне показалось, что я нахожусь среди незнакомых людей: на их лицах пляшут тени, они то угрюмы, то злы, и вообще это не люди, а неизвестно кто. Меня даже оторопь взяла от такого превращения, но, к счастью, наваждение вдруг закончилось, и передо мной снова были знакомые лица. Но где-то в глубине сознания мелькнула дурная мысль, что лица – это маски, скрывающие нутро, а при свечах маски упали, и нутро вдруг вылезло наружу и оскалилось. Переутомление, видать, или даже солнечный удар…

– Не верю! – сказала Инесса. – Чтобы за всю жизнь ничего, о чем стоит вспомнить? Не бывает так! Даже у полковников.

– А женщинам можно? – спросила Любаша.

– Даже нужно, – сказала Инесса. – Но пусть сначала Полковник, нутром чувствую, у него есть что рассказать. Так что, господин полковник, ждем. Подготовиться Мастеру.

– Он не будет, – вылезла моя Лариса.

– Буду, – возразил я. Не люблю, когда командуют. – После Полковника.

Я прекрасно ее понял: куда уж мне со своими убогими историями наравне с Доктором и Полковником. Инесса взглянула на меня и сразу отвела взгляд – тоже поняла. И сразу пауза повисла, как паутинка. Тут она рубит рукой воздух и так и режет, уставясь грозно на Полковника:

– Собраться и вперед!

– Есть собраться! – отвечает Полковник браво, улыбается, приятно ему, что Инесса с ним шутит. – А только что же вспоминать? Жизнь солдатская, дан приказ, приказы не обсуждаются и…

– Неужели ничего, совсем ни капельки?

– Ну, разве что… – Он колеблется, на лице сомнение, стоит ли.

– Ну? – подбадривает Инесса. – Давайте, Полковник!

Но Полковник не успел и рта раскрыть, как хлопнула калитка и бодрый голос нового соседа прокричал:

– Всем привет! А мы к вам!

Мы переглянулись и поняли друг дружку без слов: вечер, похоже, пропал. Но не прогонять же гостей!

Доктор Владимир Семенович закупил продуктов на неделю и уже стоял с тележкой у кассы, от нечего делать пробегая взглядом список продуктов. И тут его тронули за рукав. Он оглянулся и увидел своего доброго знакомого, Олега Христофоровича Монахова, тоже с тележкой, полной продуктов.

– Господин Монахов! – вскричал Доктор. – Олег! Сколько лет, сколько зим! Часто вспоминаем вас с Эллочкой, она ваша преданная поклонница. Да и я, признаться, ваш покорный слуга.

– Владимир Семенович, дорогой! – пробасил Монах, обнимая Доктора. – И я вспоминаю! И вас, и дражайшую Эллу Николаевну! Как она? Как вы?

Был это громадный и толстый бородатый мужчина средних лет с пучком рыжих волос на макушке, наряженный в голубую джинсовую рубаху навыпуск и широченные белые штаны, которые иногда называют боцманскими; на ногах его красовались черные матерчатые тапочки с вышитым драконом. Добавьте сюда громогласность, легкую неповоротливость из-за прихрамывающей ноги и габариты, выдающие немедленную готовность сшибить с ног покупателей, стеллажи с товаром, а также кассовый аппарат с сидящей за ним хрупкой барышней, и Олег Христофорович Монахов, философ, путешественник и доктор физико-математических наук перед вами собственной персоной. Монах для своих. Правда, не доктор, а кандидат, но все равно очень способный, даже выдающийся человек и специалист.

Тут, наверное, было бы уместно поближе познакомить читателя с этим непростым человеком, с его биографией, взглядами на жизнь, а также объяснить, почему среди друзей и знакомых его называют решателем проблем. Да, да, так и называют: решатель проблем! С жизненным кредо: «Не бывает тупиковых ситуаций!» Мол, приходите, люди добрые, и я все решу. Короче, щенячий патруль в действии, как называет Монаха его крестник, маленький Олежка, сын его друзей Анжелики и Жорика Шумейко.

Ну, ладно, решатель, а с чего это вдруг он решает и о каких вообще проблемах речь, возможно, спросит читатель. Скучно ему, с того и решает. Мыслительные шестеренки требуют постоянной подпитки, так что хороши любые проблемы. Чем сложнее, тем лучше. У него даже собственный сайт есть, где все изложено честь честью. Желающие могут ознакомиться. В результате ему удалось распутать несколько загадочных детективных историй, поставивших в тупик нашу доблестную полицию. А все почему? В смысле, почему у него получилось лучше, чем у полиции? Да потому, что Монах видит реальность слегка перевернутой и под немыслимым углом, идеи у него сплошной сюр, а кроме того, в погоне за истиной, он ни перед чем не останавливается: влезть в чужую квартиру, стянуть редкую книжку, неосторожно оставленную без присмотра, порыться в шкафах без ведома хозяев, сунуть нос в чужое письмо, а также совершить многое другое, столь же противоправное, ему раз плюнуть. Нехорошо, конечно, но исключительно для пользы дела. Он любопытен и непосредственен как подросток, необидчив, доброжелателен и легок на подъем. Правда, несколько циник и считает себя как бы над моралью – это помогает ему ничему не удивляться. Хомо сум, одним словом.

Много лет подряд каждую весну Монах отправлялся в поход, взвалив на спину неподъемный рюкзак. В Непал, в Индию, в Тибет, по дацанам и монастырям, по бедным памирским гостиничкам-лоджиям, а то и просто по лесам-полям, как та стрекоза, которой под каждым кустом и стол и дом. И вот сидит он, бывало, на берегу быстрой речки или ручья… Костерок горит, на черном небе сияют яркие звезды, верхушки кедров пошумливают, и до ближайшего жилья еще топать и топать. В котелке хлюпает похлебка – от запаха слюнки текут; тихо, благостно, ни ящика, ни мобильника, лишь одни мысли о высоком.

Увы, увы, все осталось в прошлом. Около года назад с ним случилось несчастье – он попал под машину, прямо на пешеходном переходе… Раздают же козлам права! И с тех пор прихрамывает. Не всегда, а только когда устанет или для позы: давно подмечено за ним этакое желание поинтересничать, а кто без греха? Но если честно, нога побаливает и не хочет ходить на далекие расстояния. Его друг и соратник, журналист Леша Добродеев, золотое, с позволения сказать, перо, подвизающееся в «Вечерней лошади» – это не сарказм, а чистая правда! – местном бульварном листке, подарил ему красивую трость с серебряным набалдашником, и Монах картинно опирается на нее, что добавляет ему богемного колорита, а также благородства. Все ничего, но из-за проклятой ноги прекратились походы с рюкзаком, которых Монаху до такой степени не хватает, что временами он впадает в депрессию, что совершенно ему не свойственно.

Он искренне обрадовался встрече с Доктором, так как, по его словам, впал в одичание, особенно после того, как его друг и соратник Леша Добродеев убыл на конференцию журналистов в Берн – делиться опытом, а неугомонное семейство Шумейко отправилось на отдых в Турцию. Электронная почта пуста, в помощи никто не нуждается, у всех все распрекрасно; Интернет надоел, политика предсказуема и тоже надоела. И что прикажете делать бедному одинокому никому не нужному индивидууму без определенных занятий? Занятие, правда, имеется – фабричка «Зеленый лист», худо-бедно пыхтящая, их с Жориком детище, но сидеть с бумагами и цифрами, даже если ты доктор физмат наук… Увольте! Вот и остается накупить всяких вкусных вещей и ни в чем себе не отказывать. И черт с ним, с весом. А тут вдруг Доктор! Как подарок небес.

Сначала они выпили кофе в маленьком уличном кафе у площади, потом заказали по бокалу белого вина, потом Монах позволил себе несравненные блинчики «Сюзетта» с апельсиновым вареньем и шариком мороженого. Доктор отказался, сказал, что плотно позавтракал, и заказал еще вина. Потом еще и еще.

Они хорошо провели время. Повспоминали общих друзей; Монах жаловался на одиночество, Владимир Семенович утешал. В конце концов пригласил его к себе на дачу, где свежий воздух, овощи с грядки и замечательная компания. Душ, правда, на улице, вода не горячая, а едва теплая, нагретая солнцем, еще комары, а ночью квакают лягушки – без привычки не уснуть. Не квакают, а орут как ненормальные, если честно. Тут уж ничего не поделаешь, любовь и дикая природа. А мы у нее в гостях.

– Но, поверьте, Олег, это такие мелочи! – восклицал Доктор. – Я привык и не мыслю себе жизни без зелени, безмятежности и сельской тишины! Поверите, даже лягушки воспринимаются как часть этой тишины. В городе бываю лишь наездами – заплатить за квартиру да купить продукты. Компания подобралась славная, разговоры до третьих петухов. Все мы очень разные, но, что поразительно, общий язык находим. Милые женщины. Новые соседи недавно появились. Потрясающе интересно наблюдать проникновение чуждых элементов, так сказать… Назовем их условно «вбросами», в хорошем смысле, разумеется. Проникновение и диффузию этих самых вбросов в устоявшийся и притертый «старый» коллектив с общими взглядами, симпатиями и антипатиями. Даже их словечки, даже отношения друг с другом – все чуждо, все диссонанс, все царапает!

– И сколько же их насчитывается, вбросов? – заинтересовался Монах.

– Трое. Глава семейства, его супруга и ее сестра. Потрясающе одиозные особи. Хотите посмотреть?

– Хочу!

– Тогда милости прошу ко мне в гости. Вам, как психологу и путешественнику, будет интересно. И в шахматы можно будет сыграть. Или в картишки.

На том и порешили. Забежали на минутку домой к Монаху за пижамой, зубной щеткой и парой футболок, вызвали такси и взяли курс на дачный поселок.

– Ну и как вам соседи? – Денис посторонился, пропуская жену и свояченицу. Они возвращались к себе после посиделок с соседями. – Хиловатая компашка, как по мне. Мужики, в смысле. А девчонки ничего, справные. Инесса – вообще королева. А эта… Любаша! Простенькая, но славная.

– Инесса королева? – фыркнула Иричка. – Толстая старая корова! Корчит из себя…

– Не скажи, мать. Красотка, каких мало. Порода чувствуется. Ты ее руки видела? Пальцы тонкие, длинные, ногти свои. Классика, а не наклеенный ширпотреб. И в твой шалман она не пойдет, даже не надейся. И голос, должно быть, приличный, надо будет спросить контрамарочку.

– Заткнись! – закричала Иричка. – Много ты понимаешь! Она же шлюха! Ее весь город знает! Мужики еще у школы дежурили…

– Кому много дано, с того много спрашивается. – Денис получал удовольствие, дразня жену. – Шлюха! Люблю шлюх, с ними возни меньше, все умеют, все знают.

– Ага, тебе лишь бы возни меньше! – ядовито сказала Иричка. – Алкаш! Совсем мозги пропил?

– Пил, пью и пить буду! – благодушно парировал Денис. – Не дождетесь. Не на твои. – Он стянул с себя футболку и джинсы, бросил на диван; остался в красных трусах.

– А на чьи, интересно? Ты, пузатая ню! Отрастил трудовой мозоль! Смотреть противно.

– Я такой! – Денис самодовольно похлопал себя по животу. – Не смотри. А давай посчитаем, мать. Неси калькулятор. Сколько твои шмотки, сколько моя водяра. Зин, будешь арбитром.

– Денис, перестань, – отозвалась Зина. – Ира, ты тоже. Кто будет чай?

– Ах ты, моя ласточка! – обрадовался Денис. – Я буду! Ей не дадим. Продолжайте, мадам, ваши инсинуации.

– И крутит сразу с двумя! С полковником и доктором! Дрянь!

– Завидки берут? Отбей! Или не потянешь? Смотри только, чтобы без жертв, а то знаю я тебя. Без висельников.

– Я? Не потяну? – Иричка захохотала. – Она же старая!

– Конечно, на год старше. Куда какая старая. Старуха Изергиль.

– На четыре!

– Такие женщины, как Инесса, не стареют, к твоему сведению. Шикарный типаж. Зин, как она тебе? – крикнул Денис.

– Кто? – ответила из кухни Зина. – Идите сюда!

– Идем!

Перепалка продолжилась на кухне. Денис оставался добродушен и забавлялся от души. Он напоминал Бахуса, правда, если тот носил красные трусы. А так – вылитый! Толстый, пузатый, краснорожий, с длинными седыми патлами. Иричка же, будучи женщиной горячей и вздорной, выходила из себя и заворачивала такие словечки, что уши вяли. Зина неторопливо разливала чай и увещевала обоих. Сцены, подобные этой, были до тошноты привычны и предсказуемы. Семейство собачилось, как выражался Денис, по любому поводу, не стесняясь окружающих и тем более Зины.

– Не, Ирка, ты лучше расскажи про того придурка, который повесился из-за тебя, – подначивал Денис. – Что-то новенькое в биографии. Зин, было?

Зина пожала плечами и усмехнулась. Промолчала.

– Понятно, – сказал Денис. – Так я и думал. Брехня. Совести у тебя нет, мать. Такими вещами не шутят.

– Не называй меня «мать»! Ненавижу!

– Извини. Не мать, конечно. С чего это я вдруг? Вот были бы детишки, тогда «мать». Ирка, а давай родим кого-нибудь? Или грешки молодости не пущают? А говоришь, Инесса – то, Инесса – се.

– Заткнись, дурак! У меня все в порядке! На себя посмотри!

– Так повесился или нет? Как, ты сказала, его звали? Кирилл?

– Пошел вон! – Иричка швырнула в Дениса вилкой. Промахнулась, и вилка со стуком ударилась в стол.

– Фи, как грубо. Совсем уже? Инесса на твоем месте никогда бы вилкой в морду! Потому как аристократка. Зин, как она тебе?

– Мне понравился Доктор, – сказала Зина. – Умный, спокойный…

– А Полковник? Шикарный мужик, похож на вареного рака. Настоящий ариец. Между прочим, на тебя, мать, косяки кидал.

– Ничего, – признала Иричка. – Справный. А этот мальчишка-рабочий прямо волчонок, видели, как зыркал на меня?

– Любовь с первого взгляда, не иначе. Ты, мать, опасная женщина. Не дай бог, повесится. Кто там еще? Мастер! Трудяга, пролетарий. Надежный, как дубовый пень. Супруга – ни то ни се, но с претензиями.

– Любаша очень приятная, – сказала Зина.

– Ага. Такая и накормит и обогреет. А какие котлеты! Свезло мужику. Отбить, что ли? Зин, отбить Любашу?

Он постоянно апеллировал к свояченице, что еще больше заводило Иричку. Сестра в ее понимании была неудачницей: ни семьи, ни даже мужика какого завалящего. И некрасивая, и двух слов не свяжет, и живости как в покойнике. Старая дева, короче.

– Да кому ты нужен? – закричала Иричка.

– Тогда отбей Степана! Давай пари, что устоит! На штуку, согласна?

Зина молча пила чай, иногда коротко взглядывала на супругов. На ее лице блуждала неясная ухмылка, в которой было поровну презрения и высокомерия.

– Ненавижу эту конуру, – сказала Иричка. – Вонь, теснота… Паутина везде. И грязь!

– Это ненадолго, – сказала Зина. – Пара недель всего.

– Возьми тряпку и вспомни, что ты женщина. Не мать, но женщина.

– Разбежался! Я бы ее давно спихнула, только понятия не имела…

– Ага, спихнула она! – перебил Денис. – Пихай свое! Это наследство от деда, семейная реликвия. Не дам!

– Я уже нашла покупателя. Моя клиентка. Послезавтра придут смотреть.

– Да кому она нужна? Сама говоришь, вонь и грязь.

– Конура не нужна, а вот земля очень даже. Место классное. Лес, река, пляжи. Недалеко от города. Они ее снесут и отгрохают палаццо. Готовы дать, сколько скажем. Крутые ребята.

– Я сказал, нет! – отрезал Денис.

– А долги твои гребаные кто платить будет? – выкрикнула Иричка. – Дядя? Я – пас.

– Как тянуть с меня на салон, так пожалте вам, а как долги, так дулю с маком? Верни, что взяла, будем в расчете. И вообще, когда разбежимся, я перееду сюда. Мне дача и тачка, тебе квартира.

– Квартира и так моя. А разбежимся, будешь жить в тачке. Я уже боюсь из дома выходить, так и жду, что потянут за долги. И главное, хоть бы играл с приличными людьми! Так нет же, так и тянет в дерьмо!

– Сколько ты им сказала?

– Прилично, можешь мне поверить.

– Мне две трети!

– С какой это радости?

– Тогда я против!

– Да пошел ты… подальше! Бизнесмен хренов! Условия он ставит!

– Без моей подписи хрен продашь.

Жена иронически хмыкнула.

– Денис, Ира, хватит! – Зина прихлопнула ладонью по столу. – Завтра обсудите. На свежую голову. Дело серьезное.

– А ты что думаешь? – спросил Денис, уставясь на Зину.

– Дача тебе не нужна, ты не вспоминал о ней двадцать лет. От ненужных вещей надо избавляться. Тем более долг. Смотри, доиграешься.

– Во-во! Пока дают цену! – подхватила Иричка. – Съел? Даже Зинка понимает.

Мы все-таки ее закончили, эту крышу! Даже не верится. Я хотел заплатить Грише, но он отказался. Тогда я попросил Ларису купить игрушек для его пацана и что-нибудь для жены. Каких-нибудь французских духов поприличнее, и не надо экономить. Знаю я ее, скуповата. Были когда-то духи, как сейчас помню, «Клима» назывались, очень мне нравились. Нежные, сладкие… Тоже французские. Я их Ларисе подарил, продавщица посоветовала. Мы тогда встречались, молодые, все впереди. Эх, куда все делось?

Вручил я ему сумки с одежками и игрушками и отдельно духи для супруги, в маленькой лакированной торбочке. Он смутился, стал отнекиваться, но я ему строго: «Имей в виду, Григорий, у меня тут работы воз и маленькая тележка, это задел на будущее, так сказать, а то, смотри, больше не позову! Да и соседи вон интересуются, тоже подсобить надо. Видал нашу новую соседку, Ирину? Деньги всегда нужны». Он только глянул на меня, покраснел весь, голову опустил, промолчал. А сейчас, говорю, пошли на речку, смоем трудовой пот и перекусим, чем бог послал. И ждем вас с женой и дитенком в воскресенье в гости, пусть подышат свежим воздухом и позагорают. Мальчику Гриши три года, зовут Славик. Вспоминаю своих пацанов в три года, и такое охватывает желание взять на руки, порадовать игрушкой, потормошить… А сыновьям не до внуков, заняты, видите ли. Пусть их, говорит Лариса, успеется. Пусть гуляют пока.

Приходим на речку, а там Полковник гимнастикой занимается. Выпады всякие, наклоны, прыжки. Розовый, как пупс, в веснушках на плечах и спине. Высокий, статный, красивый мужчина в красивых купальных шортах, синих с белым. Я даже живот втянул и в который раз дал себе слово начать зарядку по утрам. Хотя разве с ним сравнишься? Не понимаю я Инессу…

А вечером снова посиделки, соскучились, три дня не виделись. И мысль: хорошо, что без этих, новых. Не вписываются они в нашу компанию, как ни крути. Денис – пьяница, лакает спиртное, как конь воду, Иричка тоже не отстает, даром что женщина, и словечки всякие – биндюжник покраснеет, и ляпает непутное. И между собой… Не принято у нас так, мы люди культурные. Я своим ребятам за всю жизнь слова грубого не сказал! Не говоря уже про Ларису.

Начали подтягиваться к Полковнику, не сговариваясь. Мы с Ларисой, Гришу чуть не силком затащил – хоть на полчасика, говорю, посидишь с нами, перекусишь; Адвокат, Степан Ильич и Любаша, Инесса, Доктор… Причем не один. Привел гостя. Закон парных случаев. То ни одного, а то чуть не каждый день повадились. Вот, говорит, мой старинный душевный друг, Олег Христофорович Монахов. Прошу любить да жаловать. Философ, путешественник и доктор физико-математических наук. Во как! Целый доктор – это вам не кот начихал! А гость кланяется – здоровенный, толстый, с рыжей бородищей и пучком волос на затылке. Прямо… не знаю! Викинг! Честному собранию, говорит. Наслышан, как же! И голос рокочет, как из бочки. Очень необыкновенный человек. Даже не подозревал, что у нашего Доктора такие знакомства. Смотрим на него во все глаза, а он стоит, улыбается. И Доктор, видя впечатление, тоже улыбается, в смысле: смотрите, любуйтесь, такое чудо вам еще не попадалось. Точно, не попадалось. Хорош, нечего сказать! Бородища, длинные волосы в узел собраны, сам громадный, как слон.

– Очень приятно! – говорит Инесса. – Люблю путешествовать! Где вы уже были? Европа? Америка?

– Азия! – бу́хает гость. – Непал, Индия, Тибет.

– Олег время от времени живет в буддистских монастырях, – сказал Доктор.

– Вы монах? – спрашивает Инесса, улыбаясь, вроде с намеком.

– Нет, я гость. Там может остановиться любой, главное – соблюдать правила. Не мешать, не лезть, не пить водку, не шуметь. Можно поработать в поле. Или дров наколоть. Не обязательно в монастыре, можно в палатке неподалеку. А то и в лесу в горах.

– В лесу? А не страшно? Вдруг разбойники?

– Нет. Людей там практически нет, тишина первозданная. Костерок, супчик варится, рядом ручей или речка журчит. – Он помолчал – ожидал, должно быть, чтобы мы настроились. – И такое просветление на тебя снисходит – вдруг понимаешь: так было и сто лет назад, и тысячу, и пять тысяч – ничего не поменялось, а ты песчинка в глазу мироздания. Угораздило тебя появиться в этом замечательном мире – живи и радуйся! И главное, ни тэвэ, ни Интернета, ни связи. Попадаешь в естественную среду, так сказать. И что самое интересное, господа: чувствуешь себя частью этой самой среды! Деревом, глухарем, ручьем или рыбой, понимаете? Слияние полное.

– Песчинкой в глазу мироздания, – повторила Инесса. – Ручьем и рыбой! Лихо!

– А если что-нибудь случится? Болезнь или травма, а вокруг никого? – спрашивает Полковник.

Гость развел руками.

– Как Бог даст. Никто не живет дважды.

Тут хлопнула калитка – смотрим, Денис! Мы переглянулись, понимая друг друга без слов: принесла же нелегкая! Три дня не было, мы и думать о соседях забыли, а они тут как тут. То есть пока один Денис. С торбой – слышно, как звякают бутылки.

– Наше вам! – кричит. – Прекрасным дамам! Полковник! Доктор! Степан! О, у нас гости? – и тянет руку Олегу Монахову. – Рад, рад, нашего полку прибыло! Денис! – роняет голову на грудь. – Прошу, как говорится, к нашему шалашу.

Заметно, что уже успел отметиться – морда красная, растрепанный, кричит. Точно пьяница.

– Олег, – басит доктор физико-математических, пожимая протянутую руку, присматриваясь к Денису. – Очень приятно.

– А где супруга? – спрашивает Полковник. – Почему в одиночестве?

– Ирка? Собирается к приятельнице, марафет наводит. А Зина придет попозже, помогает. Да мне без них кайф, честное слово. А вы кто? – обращается к Олегу Монахову. – Артист? Где-то я вас видел!

Тот пожимает плечами.

– Я на все руки. Могу дрова наколоть, не надо? И артист.

– Ну ты, парень, хват! – ржет Денис. – А давайте примем за знакомство! Полковник, у тебя рука точная, разливай!

Мы переглянулись: ну прямо душа компании! Первый парень на деревне. И главное, на «ты»!

Полковник разлил, а куда деваться? Гриша пить отказался. Сидит, глаз не поднимает, мне даже жалко его стало, и досада на себя: зачем тащил? Плохо ему с нами, не надо было. Инесса переводит взгляд с меня на него и вдруг говорит:

– Гриша, Мастер вас очень хвалит, может, и ко мне наведаетесь? Крыльцо уже совсем развалилось, как? – и улыбается.

Гриша вспыхнул, отвечает:

– Можно. – Голос хриплый от волнения.

– Договорились! – говорит Инесса. – Скажете Мастеру, когда сможете, а он мне. Буду ждать.

– Пойло стынет! – вмешался Денис. – За нас!

Выпили мы. И пошло-поехало. Разговоры, шутки, смех. Вроде и Денис уже не такой страшный, как сначала. Люди все разные, этот – шебутной и нахальный, но вроде широкая натура и подлости в нем не чувствуется.

Потом пошли анекдоты, всякие смешные истории. Гриша извинился и ушел. Любаша хохочет на шутки Доктора, Степан Ильич серьезный, на жену поглядывает, видно, что любит ее и гордится. И Денис на нее поглядывает: зыркнет и сразу на Степана Ильича взгляд переводит. А она так просто красавица: глаза серые, румяная, смеется, ямочками играет. И ни грамма косметики, вся как есть натуральная. Инесса тоже красавица, но по-другому, как бы это сказать… вроде как художник ее нарисовал, в шикарных нарядах, шляпа соломенная с цветами, глазищи сверкают, кожа как снег, пальцы длинные, с красными ногтями, и вся какая-то не наша, видно, что не из простых. Но женщина хорошая, хоть и с подковыркой, и язык острый, как полоснет – мало не покажется. Больше всего достается Доктору, хотя и Полковнику перепадает. Но Доктор вроде как-то ближе ей по мозгам, иногда как сцепятся, не пойми о чем, ерунда какая-то, причем Доктор спокоен, как камень, а Инесса так и полыхает, а то и вообще возьмет да уйдет, хлопнув калиткой. Доктор называет это «ультима ратио», что значит «последний довод» на латыни, как он объяснил, на него эти штучки не действуют, он хирург, привык резать. Полковник хоть и бравый, а пожиже будет в этом смысле. Нравится она ему, все говорят, жалко, что не получилось у них, хотя, с другой стороны, еще не вечер. Но если что, Инесса его подомнет, он и не пикнет. Сильная женщина! Ни грома, ни тучи не боится, в хорошем смысле, конечно. Я иногда думаю, что… И обрываю себя, не даю воли.

А тут вдруг Инесса вспомнила про клуб «Кикимора». Говорит, а чья это очередь свой рассказ представить?

– Клуб «Кикимора»? – спрашивает Олег Монахов. – Это про что?

– Про мистику, – объясняет Лариса. – Доктор уже отчитался, теперь очередь других.

– Давайте я! – вдруг говорит Любаша и вспыхивает, как маков цвет.

– Люба, – говорит Степан Ильич на всякий случай.

– А про любовь можно? – спрашивает Любаша. – Я про мистику не знаю.

Она выпила, раскраснелась – глаза голубые, волосы русые, румянец во всю щеку… Хороша!

– Люба! – повторил Степан Ильич.

– Можно! – закричала Инесса. – В любви и мистике много общего, правда, Олег? Вы, как философ, согласны?

– Согласен. Ни то ни другое не поддается рациональному объяснению.

– Ага, фигня и то и другое! – припечатал Денис. – Но так и быть, послушаем. Люблю женские откровения. Только в подробностях!

– Любаша, давай! – кричит Инесса и стреляет взглядом в Олега Монахова. Видно, понравился он ей.

– Только она не очень веселая, – предупреждает Любаша.

– Любовь должна быть веселая, – снова влезает Денис. – Что это за любовь, если невеселая? Кому на фиг такая нужна? Сопли, слезы…

– Тихо! Любаша, начинай, – говорит Лариса.

Утром я сказал Ларисе, что не понимаю, мол, как это Любаша с ее ста́тями вышла за Степана, который и старше на пятнадцать лет, и собой не то чтобы очень – и нос картошкой, и лысый, и вообще. А чего сказал, не помню, к слову пришлось. И тут же прикусил язык – не люблю сплетен, а тут сам вроде как сплетничаю. Лариса ответила мне в том смысле, что за таким, как Степан Ильич, как за каменной стеной, и должность, и уважение, а что не красавец, так у них в налоговой это, наверное, не предмет первой необходимости. Не столько ответила, сколько врезала, причем таким тоном, что только держись! Ах так, думаю, а тебе-то чего не хватает? Ты-то разве не за каменной стеной? На базар на машине, с работы на машине, и деньги немалые помимо зарплаты – я же ко всякому труду приучен: и сантехник, и слесарь, и электрик, руки стоят, от заказчиков отбоя нет. И парни наши пристроены дай бог всякому. Знаю, почему она меня так приложила, старая это история – она по молодости лет требовала, чтобы я в институт шел, да в инженеры, а то у нее, вишь, высшее образование, экономист, а у меня среднее, да и работа одно название – ни денег, ни почета, и рабочий день ненормированный. Я молчал-молчал, а потом и говорю: тебе инженер нужен? Иди, ищи инженера, а я из училища не уйду, люблю я эту работу, поняла? Уважают меня там, и на доске почета который год, только тебе одной не видно и стыдно за малограмотного мужика. Иди, не держу. Она в слезы! Больше, говорю, чтобы я на эту тему… имей в виду! Выбил вроде дурь, а тут вдруг рецидив.

Да если бы ты только знала, думаю… Да что говорить! Старая история. Вернее, не столько старая, сколько… нежданная-негаданная. Я себе тогда сказал: забудь, Петя. Все. Ничего не было. А сам нет-нет да и вспомню, а как глазами встретимся, так вообще как жаром полыхнет внутри… Ладно, проехали.

Замолчал я, обиделся. Она почувствовала, засуетилась, зубровку к обеду достает для аппетита, отбивных нажарила, щебечет о всякой ерунде, и глаза виноватые. А мне так обидно, что кусок в горло не лезет. Ишь ты, за каменной стеной! Вот так, живешь четверть века с человеком и не знаешь его! То есть ее. Степана ей подавай из налоговой! Ей-богу, вот скажи она сейчас, что подает на развод – словом бы не возразил. Вперед с флагом. Она не выдержала, расплакалась: я, мол, ее не так понял, она ничего такого не имела в виду, да разве ж она когда-нибудь… Хоть словом, хоть чем-то? Упаси бог!

– Любаша, давай! – кричит Инесса. – Приготовиться следующему. Степан Ильич! Как там у вас в налоговой, никаких происшествий? Все спокойненько? Налоги исправно платят?

– Платят. А только что же рассказывать? Я как-то особенно не умею, да и не было ничего такого, даже вспомнить не могу.

– А если подумать? – ухмыляется Денис. – Каждому есть что вспомнить. Конечно, я понимаю, налоговая служба дело серьезное, народ с биографией, проверенный, не подкопаешься. Но вы же не всю жизнь там, может, какие проказы по малолетству. Или вот новый товарищ, Олег, кажется? Человек бывалый, видавший виды, как говорят. Или вот вам, например, не запомнил, как зовут, адвокат вроде? Разве нечего вспомнить? Практика небось богатая, всякие страшилки, подлая натура человеческая, убийства, маньяки… Приходилось вытаскивать? Вот и поделитесь! Только правду, не стесняйтесь! Тут все свои.

Свои, думаю, да не ты! Ты тут не свой и своим не будешь. И нечего вязаться к людям, захотят, сами расскажут. Смотрю, Виктор Романович ноздри раздул и очками сверкнул, но не ответил наглецу. Я даже подумал, сейчас поднимется и уйдет. Но он остался – сидит, улыбочка высокомерная, лицо бледное, плечи прямые. Манекен. Но наш человек, свой, а Денис – чужак. Олег Монахов тоже молчит, только бороду сквозь пальцы пропускает раз за разом. По наступившей тишине видно, что всем неловко.

– Любаша! – говорит Лариса.

– Ага. Только это ничего особенного, детская такая история, – говорит Любаша. Смутилась и, похоже, испугалась, и уже жалеет, что вызвалась. – Совсем короткая. Я еще девчонкой была, только в торговый техникум поступила. Шестнадцать лет, но видная, крупная, и голос хороший – в хоре пела, и танцевать первая, и смешливая, чуть что, сразу прысну, удержаться не могу. Мальчики наши табунком за мной бегали, но мальчики у нас глистопёрые были, низкорослые все, как на подбор, невидные, а девчонки поинтереснее, созревшие уже, крепкие, на курсантов летного заглядывались. Было нас три закадычные подружки – Катя Соколовская, Лена Берест и я. Всюду вместе, и на занятия, и домой, и гулять. Да и жили рядом. Всегда голова к голове, все шушукаемся о мальчиках, кто с кем, да что, да как, в кино бегаем, тоже о любви, обсуждаем, спорим, и герои свои по городу – известные мальчики, даже не мальчики, а молодые люди. Рядом с нами политех был, там был один студент, здоровый такой, носатый, серьезный на вид и умный, так мы ему записки писать повадились, имя узнали. И свиданки назначали, он пришел два раза, а мы прячемся по кустам и хохочем до упаду.

Сейчас девчонки посмелее, знают больше, уроки у них в школе специальные, мы попроще были. Всех красавцев городских наперечет знали. Веньку Правдивцева, журналиста, известного уже поэта, он у нас часто выступал на вечерах, а потом отвечал на вопросы; Виктора Поплавского, режиссера нашего ТЮЗа, страшного бабника, и пьесы у них запрещали несколько раз, вроде как за порнографию. И Элика Газамова, гулену, каких мало, и пьяницу, саксофониста из молодежного кафе; словом, всех знали, были в курсе сплетен, кто с кем гуляет, кто кого бросил – в таком смысле. Вы не подумайте, мы с ними знакомы не были, просто так болтали по-дурному, по-детски. Куда нам до них, у них такие девушки в тусовке были – актрисы, журналистки, манекенщицы из нашего Дома моделей, совсем другой мир, вот и выдумывали о них, представляли себе. А самый главный городской красавец был художник-дизайнер Дэн Рубан. На самом деле он был Даниил, но называл себя Дэном.

– Данька Рубан? – перебивает ее Денис. – Помню такого! Редкая сволочь! Мы с парнями не раз мутузили его за гонор.

– Не перебивать! – закричала Инесса. – Вы, мужчины, ничего в женщинах не понимаете! И вообще, это не тот, это однофамилец. Любаша!

– Я как вспомню… – вздыхает Любаша. – Даже не знаю! Сейчас просто удивительно, а тогда… От одного звука его имени у нас дрожь в коленках. Дэн то, Дэн се! Видели Дэна то с моделькой, то с актрисой городского драмтеатра, выходили из ресторана, шли по улице, ехали на машине – у него была здоровенная синяя машина с откидным верхом, американская, говорили. А раз видели в театре, как он стал перед своей девушкой на колени и надевал ей сапожки! Нежно так, осторожно, молнию застегивал. Мы в отпаде были! Застыли, рты пораскрывали, прийти в себя не можем. Она гордая стоит, голову откинула, а он на коленях, и ножку ее в руках держит. Кому бы из нас такое – сразу помирать на месте можно! Месяц в себя прийти не могли, только и разговоров об этом выдающемся событии.

И сам красивый, смуглый, черноглазый, цыганских кровей, на Антонио Бандераса похож. Волосы длинные. И одет всегда стильно, белое любил, просто принц из сказки. Говорили, три раза женат был, от женщин отбоя нет, талантливый – ужас, его в столицу зовут, вот-вот уедет! Мы, дурехи, чуть не ревем: как же без Дэна дальше жить, осиротеем!

Так и жили, все в ожидании красивой любви. Бегали к мастерской Дэна, чтобы хоть одним глазком увидеть, как он выходит, садится в машину. Иногда веселый, иногда насупленный, злой вроде, дверцей хлопает, рвет с места. Ну мы и выдумываем, что да почему, что там у него случилось. И всегда несчастная любовь виновата, а другого горя вроде и не бывает. Считали, самое главное в жизни любовь. Глупые девчонки были, ветер в голове. Так и жили.

И вот однажды иду я домой, осень, темно уже было. И вдруг вижу, идет навстречу Дэн Рубан! Длинный расстегнутый плащ тротуар метет, волосы по плечам, ворот шикарного белого свитера торчит. Иду навстречу, а у самой коленки подгибаются, сердце в желудок проваливается и губы пересохли. Думаю, расскажу девчонкам, не поверят, что так близко видела Дэна, причем одного! И улица пуста – никого!

Поравнялся он со мной, зыркнул и вдруг хватает за руку, дергает к себе и… А я чуть в обморок не падаю, чувствую запах его одеколона, еще спиртного вроде, ударяюсь плечом ему в грудь. А он говорит что-то быстро так, я и не разобрала, смотрю на него дура-дурой и молчу. А он повторяет, и тут до меня доходит, что он сказал! Не буду повторять, язык не повернется. Я рванулась, а он хватает меня за плечо и вдруг впивается ртом мне в шею. Тут меня такой ужас взял, вроде как убивать он меня собрался! Как заору я! Он матом на меня, а я ору. На другой стороне люди шли, остановились, потом к нам переходят, а я ору как ненормальная. Он размахнулся и по лицу меня рукой в перчатке, резко повернулся и в парк, только плащ крутнулся. А я продолжаю орать, не могу остановиться.

– Я же сказал, сволочь! – ввернул Денис. – Сколько девчонок перепортил! Мало мы ему морду били.

– Не перебивать! – закричала Инесса. – Любаша, а потом что?

– Потом… Подбежали ко мне мужчина и женщина, перепуганные, спрашивают, что со мной, думали, он меня ножом пырнул. А я ору! Женщина меня обняла, утешает, говорит что-то, мужчина предлагает «Скорую» – шок, говорит, у девочки! Едва меня успокоили. Кричать я перестала, но дрожь так и бьет, и идти не могу. Они меня до самого дома довели, только там я оклемалась, спасибо сумела сказать. Прибежала домой, забилась к себе, до утра в постели прорыдала. От унижения, от пощечины, от его руки в перчатке. От горя и стыда. Даже умереть хотела! Ей-богу, было бы чего под рукой, мигом проглотила бы! А на шее синяк, на другой день свитерок с высоким воротом пришлось надевать.

Подружки снова завели про Дэна, а меня чуть не стошнило. Ничего я им не рассказала – хоть малая была, а поняла умом своим, что, если не скажешь, так вроде и не случилось ничего. Хотя секретов у нас друг от дружки никогда не было.

И повелось с тех пор, как красивый парень, так меня с души воротит, сразу Дэна вспоминаю. Все мне кажутся одинаковыми, ненастоящими, и будто бы только одно у них на уме – то самое, что мне, девчонке, Дэн тогда сказал. Такое лекарство от любви получилось, что я сразу повзрослела. И не было у меня мальчика, хотя бегали многие. А я от них как черт от ладана, страх какой-то, и не верю ни на грош.

Работала уже в магазине, в мужском отделе, многие приставали, а я грубила в ответ. А потом Стёпа как-то зашел купить галстук, я ему выбрать помогла. А он на другой день опять! Свитер ему понадобился. Выбрали мы свитер. Через день снова тут как тут. Костюм понадобился. Месяц ходил, наша секция на нем план выполнила, и только через месяц решился пригласить меня в кино. А мне приятно, что солидный человек, а такой деликатный. И страх вроде прошел. А он мне цветы… Мне еще никто цветов не дарил. Как сейчас помню – герберы! Желтые, красные, малиновые. И спрашивает, какие я люблю. Я говорю, ирисы синие люблю, а он забывает и снова приносит герберы. Так я потом отвечаю: герберы люблю, а он: это какие? Да вот эти самые, говорю. И засмеялись оба.

– Этот Дэн в тюрягу сел за убийство, да там и помер, – сказал Денис. – Избили его до смерти.

– За убийство? – переспросила Инесса. – А кого он убил?

– Свою подругу. Так что тебе, Люба, можно сказать, повезло. – И вроде как с насмешкой добавил: – Куда Дэну против твоего Степана.

– Убил? – удивилась Инесса. – Любаша, правда?

– Вроде правда, – нехотя ответила Любаша. – Точно не знаю. От подружек отошла, неинтересно стало…

– Степан, а ты разве не помнишь? Весь город бурлил, только и разговоров было! Убийство… как это опера́ говорят? Резонансное! Во! Вы все должны помнить.

– Не припоминаю, – отвечает Степан Ильич и хмурится. – Я надолго выезжал из города.

– Степа учился в столице! – похвасталась Любаша.

– Конечно, ты мужчина серьезный, – говорит Денис. – В тусовках не светился, не чета нам, босоте. И в городе тебя не было. А ты, Адвокат, тоже не помнишь? Тебе вроде по должности должно всякие казусы помнить.

Адвокат пожал плечами и промолчал.

Между тем стемнело и в бледном небе появилась первая звезда.

– О, Ирка нарисовалась! – вдруг сказал Денис и кивнул в сторону калитки. Там стояла Иричка в длинном платье и шляпе с полями, хотя уже вечер. И белые локоны по плечам. Помахала рукой – мол, привет честной компании, и пошла себе, виляя подолом.

– Ирка, иди к нам! – заорал Денис ей вслед. – Прими на дорожку!

– Куда это она одна? – спросил Полковник.

– Она не одна, подружка ждет на тачке на перекрестке, подберет.

– Подружка? – Инесса со значением приподняла бровь.

– Может, друг! – заржал Денис. – У нас свободный брак. Давайте, господа, примем за свободу!

– Все мужчины животные! – вдруг брякнула Инесса. – А красивые в особенности.

Мы даже опешили. Молчим, неловко всем стало. Потом Доктор говорит:

– Давайте не будем вешать ярлыки. Люди разные, хотя согласен, попадаются и животные, не без этого. Ну так и вы, прекрасные дамы, не все подряд ангелы.

– Согласна, хорошо, – говорит Инесса, и голос у неё дрожит, – но среди мужчин животных больше, чем неангелов среди женщин!

– Не уверен, – негромко говорит Полковник.

Мы переглянулись – бунт на корабле! Первый раз он против Инессы пошел. Видимо, задело его за живое.

– Поддерживаю Полковника, – вмешался Адвокат. – Уж я-то знаю, можете мне поверить!

– А давайте считать, – предлагает Доктор. – Пусть каждая из присутствующих здесь женщин вспомнит животное-мужчину, а мужчина наоборот, женщину-неангела.

– Браво! – орет Денис. – Как на духу! Со всякими мерзкими подробностями.

Да что ж это за человек такой? Что не скажет, все подлость и низость. Неужели права моя Лариса, и наш дружный коллектив трещит по швам? Как бы сказать ему, чтобы понял?

– Ой, не надо! – говорит Любаша и ладошки к горящим щекам прижимает. – А то рассоримся, да и настроение портить не хочется. Доктор прав, люди разные, кому как повезет на кого нарваться. Мне вот так вышло, как ушат холодной воды на меня вылили. Но и польза была, как я сейчас понимаю. И потом, ведь все гораздо хуже могло получиться, спасибо и на этом.

Мудрая женщина.

– Поддерживаю, – говорит Полковник. – А от вас, Инесса Владимировна, не ожидал. – По отчеству ее припечатал, так разозлился. Смотрит мимо, а сам прямо багровый с лица.

Инесса смутилась, поняла, что ляпнула лишнее.

– Извините, – говорит покаянно, – просто мне тоже кое-что вспомнилось личное. Я не должна была. Мир? – И протягивает Полковнику руку, и так смотрит на него своими бархатными глазами, что сердце тает. Тот еще больше покраснел, белый ежик торчком – совсем мальчишка, взял ее руку, подержал и отпустил. Если бы никого не было, точно поцеловал бы. Разулыбался, за коньяком тянется, разливает в серебряные рюмочки.

Денис дурашливо фыркает и выставляет большой палец: знай, мол, наших!

– Так их! – рычит.

Ей-богу, лучше бы промолчал.

Тут поднимается Доктор, локоть оттопыривает и вроде даже каблуками щелкает:

– За прекрасных женщин! – За ним встают Полковник, Олег Монахов и мы со Степаном Ильичом. – За ангелов, до которых нам далеко!

Так и выпили стоя, по-гусарски. И такое какое-то чувство нас всех охватило доброе, вроде как благодарность за что-то. Или это меня одного? Не знаю… Смотрю на Инессу и вижу, что она голову наклонила и вроде как слезы украдкой вытирает… Что это с ней, думаю. Отвел глаза, чтобы не привлекать внимания – видать, вспомнила что-то, или Любашина история навеяла, и про мужчин как-то некрасиво вышло… Тут мы встретились взглядом с Олегом Монаховым – он тоже заметил, что Инесса расстроилась, и пожал плечами: женщины, мол, разве их поймешь? Покивал и за бороду себя подергал.

– Зин, давай сюда! – вдруг закричал Денис, завидев появившуюся у калитки Зину. – Садись! Штрафную!

Зина прошла в калитку, тихо поздоровалась. Бледная, тощая, в бесформенной длинной одежде.

– Я не хочу, – говорит, а сама глаз не поднимает.

Удивительно, сестры похожи между собой, а только одна – красотка, и характер живой, даже слишком, а другая… Правду моя Лариса сказала: ни рыба ни мясо. И одета как монашка, не скажешь, что в ателье работает.

– Как это не хочешь? – возражает Денис. – Для аппетита. Все бабы на диете, а тебе не помешает набрать пару кэгэ. Тебе еще замуж идти, а то ни один мужик не клюнет.

Зина вспыхнула и села. Взяла рюмку. Тут Инесса вдруг поднимается, говорит, позвонить надо, и уходит. Мы переглядываемся. Полковник вскакивает и хочет броситься следом, но Доктор говорит негромко:

– Андрей, не нужно. Она вернется.

И Полковник опять садится. Тут Денис снова вылазит с тостом, и застолье продолжается.

А Инесса так и не вернулась, ошибся Доктор…

…Я своей Ларисе говорю потом: да за такой женщиной, как Любаша, в огонь и воду. Повезло мужику, ничего не скажешь. Она ничего не ответила, промолчала, поняла, что это я в ответ на наш утренний разговор про каменную стену. Отвернулась. Я тоже отвернулся…

…Он долго не мог уснуть. То ли перебрал, то ли мысли мешали… Лежал, прислушивался к шорохам и скрипам. Луны не было, за окном стояла темень.

Он снова шел в лесу, чувствуя на лице мягкие влажные ветки кустов… как чьи-то руки. Шелест шагов, узкая заросшая тропинка, плеск ручья и далекий гомон человеческих голосов… Женщина в голубом платье, на лице кровь… плачет. Он подходит на негнущихся ногах… Ее испуганные глаза… Треск рвущейся ткани… Ее крик! Он с силой прижимает ладонь к ее рту, заставляя замолчать… Оглядывается, испытывая страх и тоску… Дальше провал. Он смотрит на нее сверху. Она неподвижна, он понимает, что она умерла…

…Его словно вытолкнули из сна. Он чувствовал, что задыхается, бешено колотилось сердце, литавры били в висках, грудь теснила глухая боль. Он посидел на кровати, выравнивая дыхание, и побрел в кухню. Открутил кран и стал жадно пить, не чувствуя, как холодная вода затекает за ворот пижамы…

Монах извинился, сказал, что, пожалуй, вынужден откланяться – переезд, новые впечатления, тем более не спал две последние ночи, бессонница, знаете ли. Одним словом, до завтра и спокойной всем ночи. Доктор было тоже собрался, но Монах воспротивился. Сказал, что прекрасно доберется сам – тут рукой подать, – так что, продолжайте, господа, а я честь имею. Провожать не надо.

Он чувствовал себя слегка утомленным от новых знакомых, кроме того, сказывалась привычка к одиночеству, да и выпить пришлось больше, чем обычно. Этот Денис просто бездонная бочка! Монах знал таких, безбашенных, крикливых, хулиганистых особей, с легкостью начинающих скандал, переходящий в драку. Бузотер.

Инесса – эффектная женщина и, чувствуется, личность. Такая в благоприятных условиях может вертеть государствами, из-за таких начинаются войны и гибнут герои. Их за всю историю человечества раз-два и обчелся. Хороша! Все при ней. Стать, характер, красота… Красота? Монах представил лицо Инессы: высокий лоб, упрямый нос, крупный рот, вскинутый подбородок… А как держится! Чувствуется сценическая выучка. Не скажешь, что красива, эффектна, пожалуй. Певица, сказал Доктор. Интересно было бы послушать. Они встретились взглядами, она дерзко уставилась… Ух! Глаз горит. Властна, капризна, ни с кем не считается… Жесткий норов, дорогу ей лучше не переходить. Но при том очень женственна… Что-то вспомнила – сразу слезки, настроение, бзики… Встала и ушла. А с другой стороны, все чуть ли не родные, приличия и официоз – минимальный, дружат, симпатизируют друг дружке, «безгалстучный» стиль общения. Захотела и ушла. Не в первый раз. Прав Доктор, все разные. Инесса однозначно царица бала. Бравый Полковник при ней вроде пажа, носит шлейф, ловит взгляды и постоянно ожидает доброго слова. Не тянет рядом с ней ни характером, хотя настоящий полковник, ни прытью, ни интеллектом. Доктор тянет, а Полковник не тянет.

Адвокат… Что-то в нем чувствуется… э-э-э… этакое. Монах затруднился с ярлыком, который можно было бы приклеить на Адвоката, хотя никогда не испытывал с этим никаких проблем. Тонкий хлипкий яйцеголовый очкарик… Таких и в музыкальной школе бьют. Словом, настоящий судейский крючкотвор. Ладно, пусть живет пока не объярлыченный, потом придумаем.

Мастер – интересный дядька, от сохи: практичный, рассудительный и самых честных правил. Не дурак. С жизненным опытом и устоями. Его ученикам повезло, такой доведет до ума, не бросит. Супруга Мастера… Супруга и супруга, и вспомнить нечего.

А вот красавица с пепельными волосами… Любаша! Хороша. Святая простота и целомудрие невежества. Доброта и участие. Такие идут в милосердные сестры или в монашки. Повезло мужику. Налоговик, кажется? Налоговик и есть. Лысый, голова большая, взгляд недоверчивый и цепкий, больше молчит, слушает… Мытарь. Не слушает, а впитывает… Мягко окорачивает разговорчивую супругу, но видно, что любит и понимает, какое ему досталось сокровище.

Жаль, что не было подруги разгильдяя Дениса, хотелось бы на нее взглянуть. Мелькнула небесным телом за калиткой и сгинула. Только локонами сверкнула. Модница! В шляпе, несмотря на вечернюю пору. Доктор сказал, что она и ее сестра Зина совершенно разные, хотя похожи внешне. Бывает даже с близнецами: копия друг друга, но один красавец, а другой урод. Выбрык и насмешка природы, не терпящей однообразия. Эта Зина… на первый взгляд никакая. Нарочито никакая: глаза опущены, голосок тихий, одета… никак. Такую не запомнишь. Не чувствует себя женщиной рядом с сестрой? Приняла и смирилась, что старше, некрасивая, никакая? Надо бы посмотреть на ту, другую. Жаль, жаль. Промелькнула и исчезла. Встреча с подругой… якобы. Инесса только хмыкнула. Дураку понятно, что не подруга. Подруга забежала бы на огонек, полюбопытствовала и покрасовалась в интересной компании, а то… ждет на перекрестке! Как-то не по-женски. А Денису, похоже, по барабану, свободный брак, говорит, и зубы скалит.

Монах сидел на веранде, любовался луной и время от времени отхлебывал из плоской серебряной фляжки коньяк – добирал, хотя чувствовал, что не надо бы, хватит. Так что, скорее, перебирал. Но была такая ночь, так светила луна, так пахли ночные цветы, и лягушки! Лягушки изнемогали! Они не квакали, нет, они изнемогали от страсти такого накала, что рука сама тянулась к фляжке. Компания еще сидела – до него доносились голоса и смех. Он с удовольствием рассматривал окна домика Инессы – там горел свет. Ему было видно, как она непрерывно ходит и что-то делает: перекладывает, убирает со стола, открывает буфет. Ему казалось, что он в театре, смотрит пьесу с одной актрисой. Жесты ее были выразительны, и ему оставалось только сожалеть о том, что лица было не рассмотреть.

Лягушки вдруг смолкли, как по команде. Стало свежее. Все так же светила луна; небо было таким, каким никогда не бывает небо в городе – оно напоминало черный бархатный камзол, усыпанный блестками. Именно, камзол. Монах представил себе испанского гранда в камзоле, усыпанном блестками… И с перьями на берете. Или на шляпе. С большими страусовыми перьями на… этой… Шляпе! Громадной как… как… Мысль ускользала и не давалась. Как колесо! Или мельничный жернов… Он понял, что пора на покой. Столько впечатлений, переезд, новые лица, треп, лягушки… Устал.

На дорожке появился Доктор, и Монах вздрогнул, не сразу его узнав. Тяжело опираясь на перила, Доктор поднялся на крыльцо и, не заметив Монаха, скрылся в доме. Видимо, тоже устал…

Монах посидел еще немного и уже собирался отправиться почивать, как вдруг заметил, что в соседнем домике погас свет. Спустя минуту-другую хлопнула дверь, он различил темный силуэт на крыльце и понял, что это Инесса. Она пересекла двор и пошла к калитке. Монах, как записной интриган, распираемый любопытством, спустился с веранды и, боясь упустить ее, поспешил вослед. Он услышал, как хлопнула калитка, и Инесса вышла на проселочную дорогу. Ему было видно, как она пересекла дорогу и, оглянувшись, нырнула в калитку соседского участка. Насколько он мог судить, это был участок Дениса. «Странное время для визитов, – подумал Монах. – Тем более там никого нет, дом пуст. Хозяева догуливают в гостях».

Он больше не чувствовал усталости и, казалось, совершенно протрезвел. Несмотря на внушительные размеры, он ступал как охотник – легко и бесшумно, даже нога перестала беспокоить. Стоя за деревом, он видел, как Инесса поднялась на крыльцо – скрипнула ступенька, – и завозилась у двери, светя себе фонариком. Минута-другая, дверь с легким скрежетом подалась, и Инесса вошла внутрь.

«И что бы это значило, – подумал Монах. – Ограбление? Даже не смешно. А что тогда?»

Он подошел ближе, не сводя взгляда с окон, в которых мелькал луч фонарика. Инесса перемещалась из комнаты в комнату, луч мелькал и перемещался вместе с ней. Вдруг луч перестал метаться, замер. Монах подобрался к окну. Через полупрозрачную занавеску ему было видно, как Инесса, нагнувшись, что-то делала. Фонарик лежал на столе и освещал часть комнаты, другая была в темноте. Он прилип носом к стеклу, пытаясь рассмотреть, что она там делает. Бомбу подкладывает, что ли? Или… что?

Вдруг он услышал с улицы голос Дениса. Тот гудел как из бочки, Зины не было слышно. Никак, возвращаются из гостей. Запахло скандалом. Инесса все возилась в чужом доме, а голоса были все ближе. Недолго думая, Монах постучал в стекло. Инесса испуганно выпрямилась и замерла. Потом схватила фонарик и рванула из комнаты. Монах отступил за деревья. Он видел, как Инесса вылетела на крыльцо и тоже метнулась в кусты. Успела! Монах перевел дух. Между тем хлопнула калитка, и голос Дениса был совсем рядом – он чертыхался, проклиная темноту. Зина молча следовала в фарватере.

Денис поднялся на крыльцо и вдруг замолчал.

– Зин, ты запирала дверь? – спросил после паузы.

– Запирала.

– Хрен ты запирала! – Денис пнул дверь ногой. – Открыто! – Тут же зажегся свет в предбаннике. – Ничего не понимаю! – Денис, нагнувшись, рассматривал замок. – Забыла, растяпа!

– Не забыла! – Зина повысила голос.

– Ага, не забыла она! Может, еще скажешь, грабители? Хотя какая на хрен разница, брать все равно нечего.

Они вошли в дом; дверь за ними захлопнулась. В гостиной зажегся свет. Монах видел, как Денис и Зина о чем-то спорили. Денис рубил воздух рукой, потом схватил ее за плечо. Она вывернулась и выскочила из комнаты. Денис постоял, опираясь на косяк; потом повалился на диван.

Он так увлекся, подглядывая за Денисом и Зиной, что совершенно забыл про Инессу. Шорох в кустах привлек его внимание. Он слышал, как Инесса в кустах пробирается к калитке. Она побоялась выйти на дорожку, и Монах мысленно похвалил ее за осторожность. Он видел, как Инесса выскользнула в калитку и исчезла.

И наступила тишина. Конец очередного акта. Занавес.

В воздухе летучей мышью носилась тайна. Весь жизненный опыт Монаха доказывает, что вокруг красивых женщин всегда тайна. Другими словами, красивые женщины погрязают, с позволения сказать, в тайне. А тайна, как сказал один умный человек, некрасива и даже безобразна. А еще опасна. Одним словом, жизнь все интереснее и интереснее. Спасибо Доктору!

Ночь продолжалась; светила луна, мир спал; лишь иногда взлаивала где-то собака, которой приснился грабитель или убегающий кролик. Монах был доволен: от депрессии не осталось и следа. Бытие, похоже, налаживалось.

Не торопясь и не хоронясь в кустах, он побрел назад в домик Доктора, где квартировал. У него мелькнула было мысль сходить на реку, посмотреть, как она выглядит при луне – никак взыграли старые дрожжи путешественника и натуралиста. Он постоял немного на дороге, раздумывая; тут вдруг вскрикнула пронзительно ночная птица – как неприкаянная душа, – и он вздрогнул. Ему пришло в голову, что он не представляет, как идти на речку, и непременно заблудится. А потому придется отложить до завтра. А сейчас домой, баиньки. А то можно еще соорудить чайку покрепче. А что? Посидим на веранде с горячей кружкой, разглядывая окна Инессы – если повезет, она еще не легла; обдумаем произошедшее, представим на рассмотрение всевозможные версии, набросаем завтрашние вопросики к Доктору.

Лепота!

…Инесса, вбежав в дом и тщательно заперев за собой дверь, бросилась к умывальнику. Открутила кран и стала умываться. Почему? Бог весть. Ей было страшно, ее трясло. По спине бежали жаркие искры, а лицо горело. Обливаясь, она раз за разом плескала в лицо пригоршни холодной воды, стремясь унять дрожь, выравнивая дыхание.

Дура! Не надо было! Ничего не надо было. Завтра же убраться отсюда! Не видеть никого! А если бы застукали? Ее снова обдает жаром…

Она уже не понимает, как могла решиться… Господи, мы же ничего о себе не знаем! Чужое жилье, запахи тлена и сырости и вдруг отвратительный сладкий запах духов… Чужая спальня… Брошенные на кровать тряпки, беспорядок, пыль и паутина. Полусвет, полутьма, барахлящий фонарик… «Склеп!» – вдруг приходит ей в голову. Ее передергивает, тошнота подкатывает к горлу…

И, главное, зачем? Что за слепая темная сила толкала ее? Зачем? Ничего уже не изменить…

Кончилось тем, что она расплакалась…

…Березовая роща, подшерсток лещины, высокая трава с полевыми астрами и ромашками. Глубокий извилистый овраг, на дне – узкий глубокий ручей, топь, поросшая сочной ядовито-зеленой травой, колючими кустами ежевики и лопухами. Зной. Тишина, нарушаемая жужжанием пчел и далекими звуками голосов. Стремительные росчерки стрекоз, неровный полет черно-красных бабочек. С краю – горы строительного мусора, а чего стесняться? Территория бросовая, ничья, изрезанная складками.

Внимательный взгляд мог бы заметить примятую траву на склоне оврага. Дорожка примятой травы – сверху и до самого ручья, похоже, тут что-то тащили. Если еще присмотреться, то можно заметить внизу лежащего человека, полускрытого зарослями крапивы и торчащими жесткими побегами бычьей крови с черно-красными цветками. Судя по яркому синему с белым платью и намокшим в ручье длинным волосам, это была женщина.

Большая красно-черная бабочка опустилась на светлую прядь волос, расправила крылышки и замерла…

Доктор Владимир Семенович и Монах пили чай на веранде. День был просто замечательный. Монах наслаждался обстановкой и выжидал удобного момента для расспросов. Оживлял в памяти события вчерашнего вечера. Доктор же был бледен и вял. Монах сочувственно поглядывал на него, понимая, что тот вчера тоже перебрал. А все чертов Денис, пьющий как лошадь!

– Этот Денис… – начал осторожно Монах, – …пьет как лошадь, и лексика блатная. Вы правы, Владимир Семенович, этот тип как-то выпадает из стиля вашего благородного собрания. А вообще, странная парочка, должен заметить. Зина несовременная какая-то.

Блатная лексика – ах, какой моветон! Можно подумать! Монах и сам может при случае завернуть так, что уши свянут. Правда, то при случае, а не всуе и при женщинах.

Поглядывая на страдающего Доктора, Монах умирал от любопытства и нащупывал верный тон, напоминая человека, пробирающегося через болото.

– Художник, – морщась, сказал Доктор. – Богема. Это вы еще Иричку, Олег, не видели. А Зина – дурнушка при красотке-сестре. Не понимаю, почему она с ними, что за жизнь втроем… Ох! – Доктор поморщился и потер затылок.

– Плохо? – посочувствовал Монах. – Можно поправиться. Хотите, Владимир Семенович? У меня есть.

– Да у меня тоже есть, – сказал Доктор. – Не хотелось бы с утра, как-то не комильфо. Ну, богема!

– А мы по капельке!

– Ну, разве что…

Монах побежал на кухню за рюмками…

– А эти новые, вбросы… вы их раньше видели? – приступил он к делу.

– Не видел.

– И никто из вашей спетой компании раньше их не знал? Как они вообще попали к вам?

– Никто не знал. Как попали? Разве я не рассказывал? Пришли на огонек и заявили, что теперь живут по соседству. Там дача много лет пустует, сад зарос бурьяном до крыши. Оказывается, Денис внук старика, который давно умер. Они временно переселились, так как в их квартире ремонт. Пришли с бутылками. И пошло-поехало.

– А его жена?

– Иричка? Вздорная и скандальная особа, я бы не удивился, если бы узнал, что они дерутся. Они и за столом, при чужих, все время цапались. Зина для них вроде отрезвителя, как я понимаю. Спокойна, немногословна… Ну да вы ее видели.

– Видел. Отрезвитель-вытрезвитель. А чем занимается Иричка? Это Ирина, как я понимаю?

– Должно быть. Представилась: «Иричка». У нее спа-салон, название еще такое мудреное… Не запомнил. А Денис работает в отделе главного архитектора города, проектирует фонтаны.

– Фонтаны?

– Так он сказал.

– А как их восприняла ваша компания?

– Как? – Доктор задумался; пожал плечами. – Инесса не очень, сами понимаете, соперница. Полковник как мужчина… гм… в хорошей форме, пожалуй, обрадовался. Мастеру они не понравились, он у нас… традиционалист и слегка домостроевец. Степану Ильичу, нашему налоговику, пожалуй, тоже пришлись не по нраву. Он мужчина серьезный, а Денис – разгильдяй. Да и супруга его та еще штучка! Любаша… – Доктор улыбнулся. – Любаша всем рада, добрая душа.

– То есть Инесса не знала раньше ни Иричку, ни Дениса? – давил Монах.

– Похоже, нет. А что?

– Интересная у вас компания, – невпопад заметил Монах. – Я теперь понимаю, почему вы тут все лето.

– Интересная… – Доктор рассматривал Монаха, словно видел впервые. – Вы, Олег, спросили, и я вспомнил. Иричка знала Инессу! – Монах сделал стойку, на лице его обозначилось выражение: «Ага! Вот оно!» – Они учились в одной школе. Представляете, сколько воды утекло? Она с этакой ухмылкой сообщила, что Инесса старше и… как бы это помягче? Не отличалась благонравием, одним словом.

– Это серьезно, – сказал Монах. – А что Инесса?

– А Инесса отрезала, что не помнит ее. Я еще подумал, что она никогда не простит упоминания о возрасте. Женщины! Готовы убить друг дружку из-за всякой ерунды… Никогда не взрослеют. Вы как философ не находите?

– Мы тоже не взрослеем, – сказал Монах. – У нас свои игрушки.

Доктор покивал, соглашаясь…

…Новые соседи в тот вечер так и не появились. Были все свои, и еще гость Доктора, Олег Монахов, очень необычный человек. Философ и путешественник. Любаша спросила, видел ли он буддийского ламу, и Олег рассказал, что был на богослужении в их храме, куда пускают всех желающих.

Инесса сидела молча, бледная, куталась в цыганский платок. Полковник не спускал с нее глаз. Да и этот, новый, тоже стрелял глазами. Степан Ильич… тоже какой-то сам не свой. Насупленный, молчит. Он всегда говорит мало, а тут вообще.

А вечер выдался на славу! Полнолуние! Луна такая, что прямо все в душе переворачивается, жалость какая-то, томление… Маттиола и ночная красавица распустились, воздух… не знаю! Надышаться нельзя! И лягушки… прямо помирают от любви!

– А пошли смотреть на русалку! – вдруг выпалила Инесса.

– Пошли! – подхватила Любаша. – Я давно хотела. Если они есть, то только тут, у нас. Лариса! Девочки!

– Люба! – произнес Степан Ильич.

– Доктор! Полковник! – не унимается Любаша. – Олег, скажите им!

Уже Олег! Понравился ей философ, чувствую, так и кидает косяки и краснеет! А чего? Он мужчина видный и умный и, главное, необыкновенный – путешественник!

– Давно хотел посмотреть на русалку, – говорит он. – Мой дед был влюблен в русалку, клялся, что видел их собственными глазами… Тем более полнолуние. Луна притягивает русалок.

– Женщин она тоже притягивает, – говорит Инесса, ни на кого не глядя.

– Потому что женщины и русалки одного племени, любят бродить ночами по своим тайным делам…

Во завернул! Причем странно так, вроде с умыслом, вроде знает что-то. А все почему? Хочет понравиться Инессе. Давно заметил, при ней все женщины тускнеют, а мы, мужики, глупеем. Даже в русалок готовы поверить…

– Пошли! – вскочила Любаша.

И пошли мы все на берег смотреть на русалку. Впереди летит Инесса, юбки цыганские развеваются, за ней моя Лариса и Любаша, следом мы не отстаем: Полковник, Степан Ильич, Доктор, путешественник Олег и я. Куда же мы от них. Адвоката нашего только не хватает, не пришел, занят, видать.

…Пришли. Сидим на теплом еще песке. Луна, светло как днем, только свет оловянный, белесый. На той стороне – луга, сколько глаз хватает; чуть туман над землей стелется. Лес чернеет на горизонте. Ночь теплая, тихо, иногда рыба плеснет. Ждем русалку. Олег прямо впился в Инессу взглядом. Смотрю, Степан Ильич Любашу приобнял, она ему голову на плечо положила. Тут Лариса меня за руку берет. Мы с ней за руку только в молодости ходили. На лице Инессы такое выражение… как бы это сказать… вроде чуда ждет! Я вздохнул неприметно. Красивая женщина! И вдруг как брызнет в меня взглядом, со значением – меня прямо жаром окатило, прямо перевернуло всего! И дрогнула уголками губ, и отвела глаза…

…Я ей как-то в прошлом году замок чинил. Попросила по-соседски. Пришел с инструментами, все честь честью, повозиться пришлось. Замок старый, новый легче поставить. Она говорит, ладно, я куплю новый, а пока, если можно, этот…

Сделал. Инструменты сложил, собираюсь на выход. Она ко мне подходит… а у нее в домике сени узкие, не разминуться. Подходит, стоит совсем близко, пахнет от нее сладко, смотрит в глаза и говорит – спасибо вам, Петр Андреевич, а губы вздрагивают. И так она это говорит, от этих сочных ее губ теряю я голову, сгребаю ее, притягиваю к себе, и мы начинаем целоваться! Она меня обнимает, руки горячие, сильные, а во мне все клокочет! Никогда еще у меня так не было. Не помню, как мы оказались в спальне, даже дверь не сообразили запереть…

Короче, ушел я от нее только под вечер. Хорошо, что Лариса в городе осталась. На другой день как пьяный, ни о чем другом думать не могу, все представляю, как мы с ней… И не верю, что было. Все во мне горит, места себе не нахожу, за что ни возьмусь, все наперекосяк. Не выдержал, побежал к ней, а там закрыто. Доктор у себя сидит на веранде, газету читает. Увидел меня и говорит: а Инесса в город уехала, из театра позвонили. А у меня от звука ее имени в глазах помрачение, стою дурак дураком, слова сказать не могу. Наконец пробормотал что-то насчет замка – вроде как проверить пришел. Заходите на чай, приглашает Доктор, вы ведь сегодня бобылем. А я на него вылупился, не могу понять, о чем он. Ларисы вашей не видно, говорит, не приехала, вот мы и посидим на пару. Отговорился работой, пошел к себе. Рухнул на койку, лихорадка, трясет всего… Ну, прямо как пацан зеленый! Думаю – это она нарочно уехала, вроде как намек дала: все! Забудь. А как такое забудешь?

Она две недели не показывалась, уже все прямо извелись: где Инесса да что с Инессой? Уже и звонили, а только она не отвечает. Полковник сам не свой, я на него волком смотрю: а с ним, думаю, тоже? И на Доктора! Ну, потом оклемался помаленьку, пришел в себя. И ни словом, ни взглядом – ни разу. Как и не было…

…Лариса меня за руку держит, а я смотрю на Инессу. А она вдруг поднимает руки и ну вытаскивать шпильки из прически. Волосы упали на плечи, она в них пальцы запустила, сидит, смотрит на реку, лицо бледное от луны, глаза громадные, выпуклые – русалка! Глаз отвесть не могу… Никто не может!

– Я вот о чем подумал… – говорит Доктор. – Всякая женщина в душе русалка, прав Олег. И луна ее притягивает, и ночные купания, и верит в потустороннее, и язычница в душе. Чем не русалка? И при случае насмеяться над бедным человеком не прочь – зацелует допьяна, защекочет, сведет с ума, а он потом сам не свой, как хочешь, так и живи теперь…

И чувствую, что недаром он это говорит, а с тайным умыслом. Может, про нас догадался? Глянул на него – он сидит серьезный, на реку смотрит, даже невеселый какой-то. У меня отлегло – не обо мне речь. А о ком тогда? Неужели, думаю, и он тоже? Смотрю на Полковника – он так и впился взглядом в Инессу, убивай – не заметит. А она сидит, пальцы в пышных волосах, коленки подобрала, плечи белые сияют. И почудилось мне, что под пестрой юбкой у ней рыбий хвост! Русалка!

Тут Лариса говорит, пора, поздно, завтра рано вставать. Встала и меня тянет. Может, почувствовала что?

А когда легли, она и говорит:

– Доктор совсем уже! Причем здесь русалки? И язычницы мы, и луна нас притягивает, и с ума сводим… Чего только не выдумал! И этот философ бородатый туда же. А Инесса тоже хороша – коленки выставила, сиськи вывалила, а ведь не девочка давно!

Некрасиво сказала, зло.

Я попытался объяснить ей, что в такую ночь, при такой луне… Романс такой был, моя тетка, сестра матери все крутила, одна строчка только и застряла в памяти, что-то насчет «серебристого света луны», а голос женский, низкий, сильный… В такие ночи, говорю, и не захочешь, а поверишь, что…

А она перебивает:

– Спи уже, – говорит, – философ!

Я и замолчал. Все равно не поймет.

Так и не уснул в ту ночь. Все думал, вспоминал, и так мне было радостно, светло, как будто еще не вечер, как будто ожидает меня что-то хорошее впереди…

…Человек сидел за письменном столом, вертел в руках «слепой» конверт, на котором ничего не было написано: ни адреса, ни имени. Конверт подсунули под дверь. Он помнил, как при виде торчащего из-под двери белого уголка у него заколотилось сердце и пересохло в глотке. Он невольно ожидал чего-то подобного…

Человек сидел за столом, напоминая сжатую пружину, ноздри его раздувались от ненависти и тревоги. Он отогнул клапан, осторожно достал из конверта белый листок из блокнота. Там была всего-навсего пара цифр и одно слово: «50.$ Жду 21.08. 20». Он не сразу сообразил, что «20» – это время. Двадцать первого августа в восемь вечера. Он уставился на значки, уже в который раз, словно ожидая, что произойдет чудо, и они исчезнут. Всего навсего несколько жалких значков, непонятных для непосвященных. «50.$.». Для непосвященных, но не для него. Он прекрасно все понял. И также понял, что на кону стоит его жизнь…

Вечно приходит на память фраза из какого-то старого романа насчет ужасного пробуждения героев. Примерно таково было пробуждение Монаха и Доктора в утро после ожидания на берегу реки русалки. Вернулись они поздно, русалки так и не дождались. Не приплыла она в тот вечер, не иначе занята была какими-то своими русалочьими делами. Еще посидели за разговорами на веранде и около четырех наконец разошлись. А в одиннадцать нате вам! Стук в дверь. Дверного звонка у Доктора нет.

Монах прошлепал в сенцы и, не спрашивая, кто там, открыл. Тут же протер глаза, думая, что продолжает спать и видеть сон. Но это был не сон, а грубая реальность. На крыльце стоял его старый знакомый, опер, майор Мельник, тоже крайне удивленный.

– Ты? – изумленно произнес Монах, выглядывая из двери и озираясь по сторонам.

– Монах? – в свою очередь изумился майор. – А ты тут каким чином?

– В гостях. Ты к Владимиру Семеновичу?

– К нему. К тебе тоже. Поговорить надо.

– Олег, кто там? – прокричал из глубин дома Доктор.

– Из полиции, Владимир Семенович! Майор Мельник! Вы должны его помнить, он был у Левицких[2].

– Как же, как же! – Доктор в халате появился на пороге. – Помню! Здравствуйте, майор. Что случилось?

– Проходи, майор, – сказал Монах. – Может, по кофейку? Доктор, принимайте гостя, я сейчас!

Майор Мельник переступил порог, стараясь не зацепиться о притолоку. Был это крупный неулыбчивый и неразговорчивый мужчина с несколько мрачным выражением лица. Монах однажды в досаде обозвал его «зверским». Взгляд исподлобья, мощные челюсти, решительно сомкнутый рот, жесткий ежик волос… Еще всякие мелочи, вроде кулаков молотобойца, роста под сто восемьдесят и внушительного баса – и майор Мельник перед читателем как живой. И характер под стать. Молчит, слушает, видит оппонента насквозь, слывет дельным оперативником, правда, с некоторыми… э-э-э… как бы это поточнее? Своеобразностями, скажем. Например, его отличает обостренное чувство времени. Выходя перекусить в кафе, майор никогда не говорит коллегам, что вернется через пятнадцать минут, а всегда называет точное время: приду, допустим, через тринадцать с половиной минут. Или через четырнадцать. И что самое примечательное, никогда не опаздывает! А те, кто сомневается и держит пари, что майор промахнется, всегда проигрывают. А еще чувство юмора! Как скажет что-нибудь – хоть стой, хоть падай! Окружающие только рты раскрывают. И никто никогда еще не засмеялся. Впрочем, тут можно было бы поспорить, чувство ли юмора это или просто нестандартная манера облекать мысли в слова, а никаким юмором тут и не пахнет. Даже Монах, несмотря на значительный жизненный опыт, затрудняется определить наверняка.

Доктор и майор расположились в гостиной, Монах возился на кухне. Майор молчал; Доктор терялся в догадках насчет цели его визита и соображал, что бы такое сказать, чтобы занять гостя. Он чувствовал себя невыспавшимся и… Кажется, ночью они с Олегом сидели на веранде, выпивали, а спать отправились под утро, когда уже светало и пробовали голоса ранние птахи. Отсюда общая вялость и заторможенность. Излишества в его возрасте противопоказаны… увы.

Терявшийся в догадках насчет визита майора Доктор успел сообщить ему, что лето в этом году просто замечательное; что дни стоят великолепные; что вода в реке теплая, а Монаха все не было. Майор молчал, только кивал согласно.

Наконец появился Монах с подносом. Комнату заполнил божественный запах кофе.

– Прошу, господа! – светски сказал Монах, устанавливая поднос на журнальном столике. – Ну? – Он сел на диван и уставился на майора.

Майор раскрыл папку и достал несколько фотографий. Протянул Доктору и Монаху. Взял чашку.

На фотографиях была мертвая женщина в синем с белым платье и с длинными волосами блонд. В глубокой тени, среди сочной зелени; кажется, ручей рядом… Монаху она была незнакома, а Доктор невольно сглотнул, пробормотав: «Господи!»

– Знаете ее? – сделал стойку майор.

– Кажется, если это она… Зовут Ирина, фамилии не знаю. Они живут на соседней даче, через дорогу…

– Они?

– Ирина, ее супруг Денис и сестра Зина. Появились недавно, несколько дней назад пришли знакомиться.

– Олег? – Майор перевел взгляд на Монаха.

– Никого из них ранее не знал. Позавчера познакомился с мужем и сестрой. – Монах взял фотографии, пробормотал, что темно и плохо видно, и подошел к окну. Оглянулся на майора и достал из кармана айфон. Вернулся за стол, положил на стол фотографии.

– Владимир Семенович, когда вы видели Ирину в последний раз?

Доктор задумался.

– Позавчера вечером, должно быть, – подсказал Монах.

– Позавчера? – переспросил майор.

– Да! Мы сидели у Полковника, а она прошла мимо и помахала рукой, – сказал Доктор. – В этом самом платье, белом с синим, и в шляпе. Она носила шляпу с широкими полями. И белые волосы по плечам.

– Проходила, было дело. Лица я не рассмотрел, – сказал Монах. – До этого никогда ее не видел.

– А где был супруг?

– С нами, за столом. И ее сестра.

– Сестра пришла позже, – вспомнил Доктор. – Денис сказал, что Ирина собралась к подруге, та ждет ее за рощей, на шоссе. Сестра помогала ей собраться.

– Почему за рощей?

– Это рядом, метров двести-триста всего, через рощу. К нам не подъедешь – закоулки, тупички, все заросло. Чужому человеку без привычки трудно ориентироваться. Поэтому на шоссе.

– Во сколько это было?

– Уже темнело. Может, в девять.

– Она что-то сказала?

– Не помню. Кажется, поздоровалась. И помахала рукой.

– Она ничего не сказала, – вспомнил Монах. – Просто помахала.

– Как муж объяснил, что она уходит на ночь глядя?

– Сказал, к подруге. Девичник типа. У них свободный брак, никто никому не наступает на горло. Еще закричал ей что-то вроде: «Ирка, иди, прими на дорожку!»

– Когда пришла сестра?

– Минут через пятнадцать. Где ее нашли?

– В роще. В овраге.

– У нас в роще? Что-то уже известно?

– Работаем. Там мусор, бутылки… Место для пикников?

– Это чужие, из города. Полковник не раз поднимал вопрос, даже полицию вызывали несколько раз…

Майор кивнул.

– Что они за люди?

Доктор и Монах переглянулись.

– Я их совсем не знаю, – сказал Доктор. – Мужа зовут Денис, как я уже упомянул. Он художник и архитектор, проектирует фонтаны. По-моему, пьющий. У нее… – он кивнул на фотографии, – спа-салон… название еще какое-то необычное. Сестра Зина работает в швейном ателье. Их дача лет двадцать или больше стояла пустая после смерти хозяина. Это был дед Дениса. Дом разваливается, сад зарос. А тут вдруг такой сюрприз. Они начали ремонт в городской квартире и вспомнили, что есть дача. Что с ней случилось? С Ириной…

– Как ты вообще сюда попал? – спросил Монах.

– Был вызов. Владелец одного из домов в вашем кооперативе гулял в шесть утра в роще с собакой, там, где овраг с ручьем. Собака стала лаять. Он спустился, увидел и позвонил нам. Я здесь с половины восьмого. Взяли у старосты список домов у рощи, и я увидел знакомую фамилию. Подумал, повезло. Решил начать с вас. А тут Монах. – Майор ухмыльнулся: – Повезло вдвойне. Нюх у тебя, однако.

– Что говорит судмед? Как ее? – спросил Монах.

Майор Мельник тяжело на него уставился.

– Да ладно, не хочешь не говори.

– Рана на левом виске. Большая кровопотеря. Орудие вроде бейсбольной биты. Пока неясно.

– А время?

– Время… – Майор Мельник задумался. – Там ручей и родники, вода холодная. Она лежала в воде… частично. Это замедлило процесс. Примерно около тридцати часов назад. Теперь известно точное время, тридцать шесть часов. По вашим словам, она ушла позавчера вечером около девяти, так?

– Так. То есть до машины подруги она не добралась? – спросил Доктор. – На нее напали в роще?

– Получается.

– Это уму непостижимо! – воскликнул Доктор. – Полно людей, везде свет горит, все сидят в саду, ужинают… Все на виду! И никто ничего не видел и не слышал? Очень странно. Бедная женщина…

– Мои люди ходят, опрашивают.

– Между прочим, как-то не все поверили, что ее ожидала подруга, – заметил Монах. – Проскочил намек, что не подруга, а друг.

– Кто не поверил? – тотчас спросил майор Мельник.

– Не помню, – соврал Монах. – Я не всю компанию запомнил.

– Компанию?

– Мои соседи, – сказал Доктор. – Мы давно дружим. Достойнейшие люди.

– Поэтому машина ожидала на шоссе, – сказал Монах. – Подъехать трудно, но можно. Она не хотела, чтобы видели подругу. Или… друга.

– Кто был с вами? – спросил майор.

– Все были, как обычно. Знаем друг друга по многу лет, сдружились, вроде одна семья. Певица Инесса Арлазорова, отставник, полковник Бура; Степан Ильич с женой Любашей, служит в налоговой, и Петр Андреевич с женой Ларисой, мастер из ПТУ. Достойнейшие люди.

– И я, – добавил Монах.

– Подгадал, – повторил майор. – Нюх.

– Нюх, – согласился Монах.

– Только никуда не лезь. Имей в виду.

– Упаси бог! – Монах приложил руки к груди. – Ты меня знаешь, майор.

– Еще был парень, который чинил крышу, – вспомнил Доктор. – Бывший ученик Мастера. Скромный паренек. Очень стеснялся, слова не сказал и рано ушел. Кажется, зовут Гриша.

– Понятно. Это позавчера. А перед этим, когда новые пришли знакомиться? Тот же состав?

– Тот же. Кроме Олега. Еще был Адвокат, Виктор Романович. Новые пришли втроем.

– И никто их до того не видел? Что-нибудь бросилось в глаза?

Доктор пожал плечами.

– А позавчера ничего не заметили? – спросил майор. – Олег?

– Я не знал ни тех ни других. Никого, кроме Доктора. Попал сюда случайно. Ирину никогда раньше не видел, я уже сказал. Лица не рассмотрел, калитка на расстоянии, тем более шляпа. Насчет не заметил ли чего… Я, конечно, физиогномист, но надо же с чем-то сравнивать. Тот, например, побледнел, та была потрясена, тот закашлялся, того стошнило. А может, они всегда бледные и кашляют, понимаешь, майор? Базы для сравнения нет. Денис мне не понравился, бузотер и пьяница. Сестра Ирины никакая.

– А в тот, первый вечер, мы вообще больше молчали и слушали, – сказал Доктор. – Они между собой цапались…

– Ссорились?

– Не то чтобы ссорились… Манера общения такая, шпыняют друг дружку, грубовато, без уважения. Причем на людях. Для нас это непривычно. Вот и смотрели на них как на дикарей. Денис пил, Ирина не отставала, Зина молчала. Они были другие…

– Выпадали из стиля, – подсказал Монах. – Богема и спа-салон, а мы тут народ простой.

– Где их дача?

– Через дорогу, напротив моей, – сказал Доктор. – Номер четырнадцать.

– Понятно. Спасибо за информацию. Если что вспомните…

– Как водится. Слушай, майор, может, перекусить, а? Я быстренько!

Он вскочил и побежал на кухню…

… – Знаете, Олег, – сказал Доктор, когда майор Мельник ушел, и они остались вдвоем, – когда я увидел их, подумал: что-то должно случиться. Вы верите в предчувствия?

– Это вопрос не веры, Владимир Семенович, а скорее, жизненного опыта. Предвидение, интуиция, шестое-седьмое чувство – не что иное, как то самое нутро, суть результат, выброшенный подсознанием на основе жизненного опыта. Чем он богаче, тем сильнее предвидение, тем сильнее мигают красные лампочки: караул! Опасность! Как я понимаю, появление «вбросов» в вашем добропорядочном коллективе было сродни нашествию варваров на Рим.

– Вы тоже почувствовали? Правда, вы не всех видели.

– Да нет, не почувствовал. Для меня и они, и ваша компания были чужими. Я больше любовался женщинами…

– Инессой и Любашей? Хороши, правда?

– Правда. Почему Инесса одна? Я уверен, от поклонников нет отбоя.

– Примерно так и выразилась Ирина. Сказала, что помнит Инессу по школе, как вокруг нее вечно вертелись хахали. С этаким гадким подтекстом сказала. Инесса очень резко ответила… в том смысле, что глупости, но настроение та ей испортила. – Он помолчал. – Почему одна? Завышенные ожидания, должно быть. Или обожглась. Или не нужно ей. Поет и счастлива. И независима. А голос сильный! И умна не по-женски, извините уж за подобный сексизм.

Монах покивал.

– Что у нее с полковником?

– Заметили? Что-то намечалось, да не срослось. Она его щуняет. Он хороший и порядочный человек, но… – Доктор замялся, – …не блещет интеллектом. Кроме того, пишет на всех жалобы. Классический образец сутяги. Но человек хороший. Надежный.

– Жалобы? – удивился Монах. – Что значит, пишет жалобы? На кого?

– На правление кооператива, на ЖКХ, на чиновников из мэрии… Бьет в набат, так сказать. Инесса подшучивает над ним, а он и рад. Таким, как она, трудно в жизни. Ей бы широкую спину, полковничью, а она, вишь, нос воротит. У нее есть сын, но, как я понимаю, они не очень близки. Подруг тоже не густо, не может она с женщинами. Не умеет плакать и жаловаться…

– Она вам нравится?

Доктор задумался.

– Да! – сказал наконец. – Очень. Но я стар, что я могу ей дать? Мое время ушло, Олег. А вот вы… – Он не закончил фразы.

– А ваша жена…

– Уже двенадцать лет в Италии. Мы не разведены, правда, но… – Он развел руками. – Соседи поначалу интересовались, спрашивали, а я врал, что командировка, турне с лекциями по психологии… Она психолог. А теперь уже и не спрашивают, наверное, поняли.

Монах кивнул. Не стал утешать Доктора, убеждая, какие, мол, наши годы, все впереди и насчет света в конце туннеля… Промолчал. Не тот был случай.

Он все время думал о ночном происшествии, прикидывал по-всякому, спрашивал себя, а не пойти ли и не спросить в лоб: так, мол, и так, уважаемая Инесса, видел вас ночью. Извольте объясниться.

– Вы же не думаете, что Инесса как-то причастна? – вдруг спросил Доктор. – Чушь!

Они смотрели друг на друга. Они думали созвучно. Сказывались жизненный опыт и привычка искать связи и аналогии. А ведь Доктор ничего не знал о ночной «вылазке» Инессы.

И ушла она почти сразу за Ириной…

Майор Мельник поднялся на кривое деревянное крыльцо и постучал в дверь. Дом оставлял впечатление нежилого, равно как и заросшие деревьями-дичками и сорной травой двор и сад. Тусклые оконца, покосившиеся перила, облупленная нечистая дверь…

На стук никто не отозвался. Он заколотил в дверь кулаком. Его ухо уловило движение внутри, и он отступил. Дверь со скрежетом отворилась, и на пороге возник здоровенный небритый и заспанный мужик – босой, в красных трусах. Майор Мельник ощутил явный запах перегара. Мужик хмуро уставился на майора:

– Ну? Чего надо? Если насчет продажи, приходите в другой раз. А лучше позвоните.

Майор достал удостоверение и представился.

– И чего? – спросил мужик, изучив удостоверение. – Все по закону, я хозяин, Денис Борисович Корнеев, дед помер. Соседи настучали?

– Мы можем поговорить? – спросил майор.

– Не вопрос! Прошу! – Мужчина сделал широкий жест рукой и посторонился, пропуская непрошеного гостя.

Внутри дом был таким же неприглядным, как и снаружи; запах сырости и тлена шибал в нос, и майор Мельник задержал дыхание. Старое кресло затрещало под ним, и он подавил желание немедленно вскочить. Хозяин сел на диван напротив, уставился выжидающе.

– Вы бы оделись, Денис Борисович. Я подожду.

Хозяин молча пошлепал из комнаты. Вернулся через пару минут в джинсах и футболке.

– Денис Борисович, вам известно, где сейчас находится ваша супруга?

– Ирка? – Он изумленно уставился на майора. – У подруги. А что?

– Вам известно имя подруги?

– Неизвестно. У нее спросите.

– Как давно вашей супруги нет дома?

– А в чем дело? Что-то с Иркой?

– Отвечайте на вопрос, Денис Борисович.

– Сейчас соображу. С позавчера? Ну да, ушла позавчера вечером. Сказала, у них девичник и за ней заедут. Машина будет ждать на шоссе. Нас трудно найти, тут все запутано. А до шоссе напрямки метров двести всего. Да мы все ее видели, сидели за столом. Можете спросить у соседей насчет точного времени. Темнело уже…

– Вас не беспокоит, что ваша жена не вернулась домой?

– Не беспокоит. Она позволяет себе время от времени… – он хмыкнул, – расслабиться и не вернуться домой. Тем более здесь, – он обвел рукой комнату, – ей не нравится. В квартире ремонт, а на «Хилтон», как понимаете, не тянем. Вот и осталась в городе. Да в чем дело? Что вы все вокруг да около!

– Взгляните на эти фотографии. – Майор достал из папки фотографии. – Это ваша жена?

Денис взял фотографии, впился взглядом. Майор, в свою очередь, не сводил взгляда с хозяина. Он вдруг услышал шелестящий звук шагов и поднял глаза на дверь. На пороге стояла женщина в длинном синем платье. Стертые незначительные черты лица, тонкая бледная шея, бесцветные волосы, собранные в пучок на затылке… Она пристально смотрела на майора, и ему казалось, он видел в ее глазах страх. Никак сестра Зина…

Она кивнула, здороваясь, и майор Мельник встал.

– Что случилось? – спросила женщина.

Майор Мельник представился вторично.

– Сядьте, – пригласил. – Как вас зовут?

Она облизала сухие губы:

– Зинаида Павловна Рудник. Денис, что случилось?

Денис протянул ей фотографии. Она вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Это Ира, – сказал Денис. Он, казалось, мгновенно побледнел и усох. – Что… как это? Авария? Где она?

– Вам нужно будет проехать на опознание в морг при третьей городской больнице.

Зина заплакала. Денис тяжело поднялся и пошел к буфету. Достал бутылку водки и стаканы, взглянул вопросительно на майора. Тот покачал головой. Денис налил себе и Зине.

– На, прими! – Одним махом он опрокинул стакан, резко со всхлипом вдохнул и задержал дыхание. Выдохнул и спросил:

– Как это случилось? Где?

– Зинаида Павловна, вам известно имя подруги вашей сестры? – Майор проигнорировал вопрос Дениса.

Зина растерянно смотрела на майора, сжимая в руке стакан – казалось, она не понимает, о чем тот спросил.

– Вам известно имя подруги вашей сестры? – раздельно и громко повторил майор Мельник.

– Выпей, Зин! – сказал Денис, наливая себе второй стакан. – Можно? – Он посмотрел на майора. Тот не ответил.

– Неизвестно… – Голос у Зины был хриплым; она бессмысленно переводила взгляд с майора на Дениса. – Ира сказала, подруга, я не спрашивала. Я не знаю ее подруг. Может, кто-то с работы, из «Баффи»…

– «Баффи»?

– Это название Ириного спа-салона, на проспекте Мира.

– Да что с ней случилось? Ради бога! – Денис, качнувшись, шагнул к дивану, неловко сел и уставился на майора. Лицо его еще больше покраснело, влажные черно-седые пряди свесились на лоб – он мгновенно опьянел. Седая щетина на щеках имела вид еще более неприглядный. – Где она? Откуда это? – он ткнул рукой в фотографии. Повторил: – Авария?

– Ваша жена была обнаружена сегодня в шесть утра в овраге за дачным кооперативом. По предварительному заключению судмедэксперта, ее ударили тяжелым предметом в область левого виска, что привело к смерти.

– Господи! – ахнула Зина. – Иру убили? Тут, у нас? Но… как это? Она же собиралась к подруге…

– Где вы находились, когда ваша сестра уходила из дома?

– Дома, с ней. Ира попросила подшить платье. Я шью… портниха. Когда она ушла, я переоделась и пошла к соседям. Денис уже был там…

– Вашей сестре кто-нибудь звонил перед уходом?

– Не помню. Нет, кажется. Понимаете, Ира опаздывала, бегала в спальню, красилась, надевала украшения, торопила меня… Кричала, что опаздывает. Может, и звонили.

– Во сколько ваша сестра вышла из дома?

– Около девяти. Может, без пятнадцати…

– Вы сказали, на ней были украшения. Какие именно?

– Золотые сережки с янтарем, два перстня и цепочка с кулоном… Тоже с янтарем.

– Авторская работа, – сказал Денис. – С выставки.

На теле Ирины Корнеевой золотых вещей обнаружено не было. Не был также обнаружен ее мобильный телефон.

– У вашей жены были враги?

– Враги? – Денис недоуменно уставился на майора. – Да я и друзей-то ее толком не знаю. Она у нас девушка общительная. Может, на работе знают…

– Когда вы переехали в поселок?

– Около трех недель назад, в конце июля. К сентябрю планируем закончить ремонт. Планировали. Лучше бы сидели дома. Я на этой чертовой даче лет двадцать не был… – Денис замолчал, тяжело уставившись в пол.

– Вы хорошо знакомы с соседями?

– С соседями? – переспроси Денис. – А при чем… Вы что, думаете…

– Не очень, – подала голос Зина. Она все еще стояла у двери со стаканом водки в руке. – Мы познакомились с ними несколько дней назад.

– Каким образом?

– Пришли к ним сами. Услышали голоса, и Денис сказал, пошли знакомиться, а то как-то тошно в этих дебрях. Мы и пошли. Ире здесь не нравилось, дом, сад… все! Она несколько раз оставалась в городе у подруги. Здесь даже душа нет…

– У кого именно?

– У кого-то с работы. Она не говорила.

– Что за люди ваши соседи?

– Люди как люди. – Денис пожал плечами. – Глубинка. На нас смотрели как на… – он запнулся на миг, – … цирк уродов. Надо было следить за базаром, чтобы упаси боже не сболтнуть лишнего. Полковник… весь из себя офицер, аксельбантов не хватает! Певичка из оперетты, этакая Нана, пышнотелая, горластая, душа компании. Еще мастеровой и важняк из налоговой, с супругами. Одна молчала и смотрела исподлобья, другая… славная! Простенькая, но мордашка славная. Любаша. У них там вроде клуба, журфиксы устраивают, рассказывают разные страшилки из жизни. Она тоже очень мило по-дамски пролепетала что-то. Вроде Адвокат был, тот вообще молчал.

– Мне они понравились, – сказала Зина. – Еще Доктор, очень приятный человек. И мальчик был…

– Что за мальчик?

– Мастеровой с какого-то дива притащил за стол своего пэтэушника, – сказал Денис. – Ему, бедняге, кусок в горло не лез…

– Вы знали кого-то из них раньше?

– Не знали. Орбиты разные. Я бы не удивился, если бы они играли в лото или в фанты. На пять копеек. Драйв нулевой. Ирка потом представила их в лицах – мы, помню, хохотали до утра! Она еще… – Денис осекся…

– Ира знала Инессу, эту певицу, – сказала Зина. – Они учились в одной школе, только Инесса была старше. Ира задела ее, и она грубо ответила…

– Не заметил, – сказал Денис. – Обычная бабская болтовня. Ирка, конечно, поинтереснее этой Инессы, и мужики на нее косяки кидали…

Уже уходя, майор Мельник спросил:

– Вы собираетесь продать дачу?

– Думали. На фиг она нужна! Да что уж теперь…

– Послушайте, Олег! – Инесса повернулась к Монаху. – Я видела ваш сайт, вы… вы все можете! Ну так сделайте что-нибудь!

– Какой сайт? – спросила Любаша.

– На Интернете. Вот! У Олега свой сайт. Я распечатала. Слушайте! – Инесса достала из кармана сложенный лист бумаги, развернула и стала с выражением читать:

«Здравствуйте, друзья! Меня зовут Олег Монахов. Я психолог, математик, мыслитель и путешественник. За свою долгую и пеструю жизнь я встречался с разными людьми, попадал в критические ситуации, иногда прощался с жизнью – было и такое…

И сейчас я с уверенностью говорю вам: я могу помочь! У меня есть ответы на многие вопросы – приходите и спрашивайте. Попробуем разобраться в ваших проблемах вместе.

Запомните, нет безвыходных ситуаций. Вернее, есть, но их мало. Иногда кажется, что все! Тупик, конец, безнадега! Вы растеряны, вам страшно и хочется убежать… Но проблемы придется решать, от них никуда не денешься. Давайте сделаем это вместе.

Запомните… Нет, зарубите себе на носу: жизнь всегда продолжается!»

Она закончила читать и обвела взглядом присутствующих. За столом были все наши: Доктор, Инесса, Полковник, Степан Ильич с Любашей, мы с Ларисой и Адвокат. Сейчас все смотрели на Олега Монахова. Оказывается, он не только философ, а еще и психолог. Новых соседей, разумеется, не было. С момента страшного известия никто из нас их не видел. Где они в данный момент находятся – здесь или в городе, – мы не знали. Настроение у всех, как вы понимаете, было хуже некуда: убийств в нашем дачном кооперативе отродясь не происходило. Весь поселок перешептывался и бегал на нашу улицу посмотреть на дом жертвы, а также в рощу, где произошло убийство. Самые отчаянные спускались в овраг и рассказывали, что видели отпечаток тела в топком грунте и даже кровь. Нас тоже не обошли вниманием – как же! Соседи, общались, за одним столом сидели. Инесса не выдержала и вчера после допроса сбежала в город. А вечером вернулась, сказала, не могла найти себе места, измаялась, как там и что, и бегом обратно.

Вчера утром оперативник, майор Мельник, беседовал со всеми, задавал вопросы. Собрал всех в кучу и задавал вопросы. Он нам не понравился. Я-то их братию знаю, сколько раз приходилось своих парней вытаскивать из переделок, а вот другие… Инесса с Любашей даже расплакались от волнения. Майор смотрел на нас подозрительно, не столько смотрел, сколько сверлил взглядом, и выспрашивал всякие подробности: кто где сидел, кто что сказал, подумал, возразил, не видел ли раньше, не слышал ли сплетен, какое впечатление о взаимоотношениях в семье жертвы, что за человек супруг жертвы и что за личность ее сестра. Одним словом, все решили, что нас в чем-то подозревают. Не сговариваясь, собрались вечером у Полковника. Настроение, как я уже сказал… сами понимаете. И тут вдруг Инесса с этим воззванием. И нашла ведь! Сразу было видно, непростой человек этот Олег Монахов, а только чем же он может нам помочь?

Полковник словно прочитал мои мысли и говорит:

– Виноват, не понял! При всем уважении к нашему гостю, а что, собственно, он может? Он же не детектив и не следователь, а психолог и путешественник. Я еще понимаю, помочь советом или как психолог, но здесь убийство! – Он поднял палец. – Убийство! Причем не имеющее к нам ни малейшего отношения. Убийство и ограбление никому не известной женщины, которую мы видели всего-то ничего. Кроме того, мы не имеем права вмешиваться в работу следственных органов. Майор Мельник этого не одобрит. Какой же тогда смысл в этом объявлении? И вообще, не женское это дело.

Долгую минуту все переглядывались, переваривая речь Полковника. Насчет «не женского дела» я не совсем понял, а так полностью согласился с Полковником. Может, ревнует к Олегу? Вон как поглядывает неодобрительно…

– Я бы не стал акцентировать и делить на «женское» и «мужское», – заметил Адвокат.

– А я лично согласен с Полковником, – веско сказал Степан Ильич. – Не наше это дело путаться под ногами у следствия. За такое по головке не погладят. И нечего припутывать сюда Интернет, еще чего не хватало.

– Мы не собираемся путаться под ногами, – возразила Инесса. – У них свое следствие, у нас свое. Наоборот, мы им поможем. Между прочим, нам охотнее дадут показания, чем полиции, с ними никто не хочет связываться. У меня после допроса прямо руки тряслись… Ужас! Доктор, скажите!

– Ну что же… – Доктор откашлялся. – Я прекрасно знаю Олега, мы с ним дружим. Познакомились при печальных обстоятельствах. Произошло убийство молодой женщины, причем в очень приличном семействе, были все свои, все знали друг дружку много лет… Там же я познакомился с майором Мельником. И вот что я вам скажу, господа: Олег щелкнул это дело как орех! Это было… удивительно! У него свой необычный ракурс, свое видение ситуации и замечательные аналитические способности. Насколько я помню, майор Мельник не имел ничего против и даже советовался с Олегом. Так что я думаю, идея в принципе интересная. Тут скорее возникает вопрос: зачем нам это нужно? Никого из нас не подозревают, этих людей мы не знали. Более того, позволю себе заметить, что они нам не очень нравились. А поскольку мы ничего о них не знаем, то я не представляю, каким образом и что тут можно расследовать. Да и зачем? Роща на пустыре – гиблое место, там часто собираются сомнительные личности, пьют, дерутся… Как вам известно, наш Полковник неоднократно вступал с ними в борьбу и призывал на помощь правоохранительные органы, но, увы, полиция не хочет с ними связываться. Эту женщину не только убили, ее еще и ограбили. Я думаю, для майора Мельника не составит труда их найти. Я уверен, найдутся свидетели, тут же всегда полно народу…

– Мастер, а вы? – Инесса уставилась на меня в упор. – Что вы думаете?

– А при чем здесь мы? – вылезла наперед моя Лариса. – Я думаю, Доктор прав. Олег, лично против вас мы ничего не имеем, поймите нас правильно, но, думаю, не наше это дело играть в полицейских.

– Верно! – одобрительно заметил Степан Ильич.

– Подождите! – вырвалось у меня. – Вопрос серьезный, нельзя вот так с кондачка. Согласен, с полицией народ разговаривает не очень охотно, кроме того, версия уж очень простая получается: пьяная босота в роще. Я с полицией часто имею дело и скажу вам так: это только кажется, что они глубоко роют. Иногда неглубоко. Им бы скорее дело закрыть, чтобы глухаря не было. Мельника я тоже знаю, дельный опер, а только на нем висит чуть не сотня разных дел, хоть разорвись. Это только в кино, раз-два и готово! Глянул опер, и все ему стало ясно – повязали убийцу и посадили. А в жизни оно посложнее будет.

Инесса захлопала в ладоши.

– Браво, Мастер!

– Олег, а что вы думаете? – спросила Любаша. – У вас уже есть версия?

– Люба! – предостерег Степан Ильич.

– Версии есть всегда, – ответил Олег. – Я могу представить вам сразу несколько.

– А что главное в следствии? – не унималась Любаша.

– Задействовать воображение и жизненный опыт, задавать вопросы и получать ответы. Наблюдательность.

– И все?

– Желательно получать правдивые ответы. Проблема в том, что люди часто врут. Даже невиновные все равно врут. Тут-то и нужно сообразить, почему та или иная особь врет. То ли по делу, то ли в силу привычки, то ли скрывает какую-нибудь сущую ерунду. Между прочим, это в большей степени относится к женщинам.

– Почему это?

– Потому что женщины… не хочу говорить «врут», скажем, умалчивают о многих вещах, абсолютно нерелевантных с точки зрения следствия. А они тем не менее почему-то… умалчивают, что вызывает подозрения.

– Например? – вызывающе спросила Инесса.

– Сколько вам лет? – брякнул Монах. – У вас есть любовник? Сколько вы весите? – Любаша неслышно ахнула. – Еще?

– Как вы смеете? – Полковник вскочил.

– Полковник, все в порядке. – Инесса осадила его жестом. – Я спросила, Олег ответил. Мы же обсуждаем серьезную проблему, а значит, только правда, одна правда и ничего, кроме правды. Спасибо, Олег, вы меня убедили. Но я не уверена, что это можно назвать враньем.

– Не понимаю, при чем тут ваш возраст? – Полковник все не мог успокоиться.

– Его не интересует мой возраст, правда, Олег? Он просто озвучил идею всеобщего вранья. К вам это не относится, Полковник. Вы единственный из моих знакомых, кто никогда не врет.

– Я тоже никогда! – сказал Степан Ильич.

– Психологи считают, что вранье необходимо для выживания, – заметил Доктор.

– Это не вранье, – жестко сказала Лариса. – Это ответ на невежливые вопросы.

– Я ведь так и сказал, – отозвался Олег.

– Не о том мы говорим! – воскликнула Инесса. – Вопрос серьезный. Предлагаю голосовать: кто за то, чтобы Олег занялся расследованием?

Она подняла руку. За ней подняла руку Любаша. Я встретился с ней взглядом и тоже поднял руку. Трое. Против четверых.

– Адвокат!

– Я воздерживаюсь.

– Доктор!

Доктор поднял руку.

– Бинго! – Инесса захлопала в ладоши. – Олег, вам слово!

– Как дети, честное слово! – Степан Ильич поднялся. – Люба! Мы уходим.

– Позвольте мне, господа. – Олег тоже поднялся. – Никому не нужно уходить. Дело серьезное, прав Степан Ильич. Полковник, я полностью разделяю ваш скепсис по поводу народного, так сказать, расследования. Я не уверен, что нам нужно вмешиваться.

– Но вы же сами предлагаете помощь! – воскликнула Инесса.

– Я предлагаю помощь, верно, но только тогда, когда меня просят, когда ситуация безвыходная. А здесь… Полковник совершенно прав: чужая женщина, дело, скорее всего, самое заурядное, преступники тоже налицо. Вы их все прекрасно знаете. В смысле, не по именам, а в принципе. Особенно Полковник. Мотив – ограбление. То есть пьяная компания, роща, куда никто из своих не ходит, одинокая женщина… Я уверен, полиция разберется.

Мы переглядывались. Пауза затягивалась. Выходит, облом? Путешественник и философ отказывается? Я посмотрел на Доктора. Мне показалось, он улыбается…

– Но у них же тысячи дел! – горячо сказала Любаша. – А если не алкаши? Ее убили здесь, у нас, не успела переехать – и сразу убили. И вообще, откуда мы знаем, что она пошла через рощу? Это нам известно, что там дорожка к шоссе, а она здесь чужая, она не знала! Может, ее ждали не на шоссе, а прямо здесь, перед рощей – тот, кто знал! Или даже около нас, сразу за поворотом. Помните, она подошла к калитке и помахала. А Инесса еще сказала, что не подруга ее ждет, а друг, помните? А друг не позволил бы вечером через рощу… И муж, Денис, тоже. Значит, что?

Сбивчиво, но убедительно. Очень по-женски. Любит женский пол всякие загадки. Любаша – известная любительница детективов, да и сериалы каждый день тоже сказываются на мозгах.

– Не вижу проблемы, – сказал Полковник. – Найти эту подругу и спросить, только и всего.

– Или друга, – поддакнула Инесса. – Вы правы, Полковник. У вас мужская логика, я всегда говорила. Она была публичной фигурой, у нее полгорода клиенток. В нашем городе все про всех знают, как в деревне.

Мужская логика! Во как. Когда это, интересно, она говорила про его мужскую логику? По-моему, наоборот, подсмеивалась.

Полковник даже выпрямился от удовольствия.

– А советы Степана Ильича, его знание жизни… – продолжает Инесса. – Понимаете, мы, женщины, часто слишком увлекаемся, мы романтичны, непоследовательны, нас нужно немножко… как бы это сказать? Опускать на землю, правда, Доктор?

Ох и лиса! Понял я их игру, ее и этого философа. Надо же, как спелись! И Доктора потянули в соучастники.

– Правда, – отвечает Доктор. – Вопросов больше, чем ответов, но, как я понимаю, Олег отказывается?

– Я не то чтобы отказываюсь… – мнется философ. – Честно, не знаю. Инесса права, здесь нужен трезвый аналитический ум. И кроме того, постоянная связь с майором, а как же! Наша полиция нас бережет.

– Вот это правильно, – сказал Степан Ильич.

– Так что? – спрашивает Инесса. – Голосуем снова? Полковник? Олег, вы согласны?

– Только в случае консенсуса.

– В принципе, я не против, – сказал Полковник.

– Степан Ильич!

– Не против, – недовольно произнес налоговик после продолжительной паузы. – Но имейте в виду, никакой самодеятельности.

Никакой самодеятельности? Это как?

– Адвокат! Виктор Романович!

Адвокат кивнул после недолгой заминки…

…В общем, додавила Инесса всю компанию. Даже моя Лариса проголосовала «за». Хотя, как я понимаю, исключительно чтобы не отрываться от коллектива. Но лицо у нее при этом было недовольное, и на меня она не смотрела – обиделась.

– Послушайте, надо бы навестить Дениса и Зину, выразить соболезнования, – сказала Любаша. – Мы совсем про них забыли, как-то не по-людски получается. У них горе, а мы…

– И на похороны надо бы пойти, – добавила Инесса. – И венки заказать. Они здесь никого, кроме нас, не знали.

– Я предлагаю пригласить их сюда, к нам, – сказал Полковник. – Посидим, помянем. Кто «за»? – Он обвел всех строгим взглядом. – Единогласно! Кого делегируем приглашать? Доктор, согласны?

– Я тоже могу, – выступил Олег.

– Прекрасно, – подвела итог Инесса. – Полковник, вы настоящий стратег. Идут Доктор и Олег.

– По-моему, их там нет, – возразила Лариса. – Что им тут делать?

– У них в квартире ремонт, может, еще тут, – сказала Любаша. – Главное, чтобы согласились.

– Доктор, Олег, вперед! – скомандовала Инесса. – А мы пока накроем на стол, у кого что есть. Полковник, за вами коньяк!

Ну, командирша!

– Подождите! – Олег поднялся…

– Подождите! – Олег поднялся. – Если вы мне доверяете, если мы серьезно беремся за это дело, то мне нужно воссоздать обстановку вашего знакомства. Меня при этом не было, я не видел… жертву, а потому…

– Какая разница, видел или не видел? – недовольно спросил Полковник. – Что это меняет и как это поможет вычислить убийцу?

– Поддерживаю, – солидно заметил Степан Ильич. – Я тоже не понимаю.

Похоже, наметилась оппозиция, как говорится. Альфа-самец и моральный авторитет против нахального чужака. Знай наших! А говорите, консенсус.

– Но мы же проголосовали! – Инесса словно прочитала мои мысли. – Если мы будем критиковать каждое слово Олега, то не сдвинемся с мертвой точки. Давайте не будем ему мешать.

– Нет, нет, здоровая критика помогает нащупать направление, – сказал Монах, напирая на «о», что, по его мнению, добавляло солидности и экзотики, а также вызывало доверие аудитории. – Мы движемся на ощупь, в темноте. Одно мы знаем наверняка: эту женщину убили и, видимо, ограбили. Дальше сплошная неизвестность. Возможно, случайные гопники, но не исключено, что это было преднамеренное убийство и преступник прекрасно ее знал. Ее убили здесь, то есть, опять-таки, возможно, что убийство каким-то образом связано с ее переездом сюда. Есть возражения?

Мы переглянулись и промолчали.

– Хорошо. Идем дальше. На своем опыте я убедился, как много для познания личности значат случайные оговорки, жесты, мимика, выражение лица… Даже поза! Они рассказывают о человеке больше, чем слова. Как правило, мы все актеры, осознанно или неосознанно играющие любимую роль. Лидера, наставника, первой красавицы, резонера, инженю, философа, стороннего наблюдателя и… так далее. Такими мы себя видим. Но играть постоянно сложно, а потому мы иногда выпадаем из роли и приоткрываем свое истинное лицо. И оказывается, что бесшабашный гуляка на самом деле трусоват и скуповат; самоуверенная первая красавица побаивается соперницы; философ не уверен в себе и его отстраненность – свидетельство комплекса неполноценности; циник и ерник на самом деле слабый и закомплексованный маленький человек. И если не воспринимать человека поверхностно, а вникнуть и присмотреться, то можно заметить, что он чего-то боится, что у него сложные отношения с семьей, что он презирает того, кому клянется в любви и дружбе.

Он замолчал, переводя дух, и я подумал, что ученого человека сразу видно: говорит гладко и солидно, вроде как лектор или диктор по радио.

– Короче, как говорил Козьма Прутков, – продолжил Монах, – на дне каждого сердца есть осадок. А наши ролевые игры суть попытка скрыть этот осадок и натянуть маску. Поэтому меня интересует, какой вы увидели эту женщину, Ирину. Мне нужны одна-две фразы, бьющие в цель. Что вы подумали, увидев этих людей, первое впечатление, кто что сказал, отношения между ними. Связь между вами и этими людьми… Словом, то, что больше всего запомнилось.

– Никто из нас их не знал, – произнес Степан Ильич. – И никогда раньше не видел. Никакой связи.

– Американские социологи считают, что нас с любым человеком на планете разделяет всего-навсего, скажем условно, пять рукопожатий. А то и меньше.

– Как это понимать, с любым человеком? – спросил Полковник. – Какая связь, например, между мной и президентом Австралии?

– Самая прямая. Допустим, кто-то из ваших знакомых эмигрировал в Австралию, работает… где угодно, общается с людьми, читает газеты. Его сослуживец видел президента живьем – это всего два рукопожатия от вашего знакомого до президента. От вас – три. Даже не пять. Вы, ваш друг и сослуживец вашего друга. Связь не личная, разумеется, а опосредованная, через других людей. Илон Маск! Та же цепочка. Далай-лама, или всемирно известный актер, или серийный убийца… Тем более в нашем городе, который не столица, общих знакомых прорва. Ваши новые соседи появились не из вакуума. Вы не знали их лично, но я уверен, у вас найдутся общие знакомые. Тем более у жертвы был салон красоты и десятки клиенток. Что-то могло… выскочить. На Востоке говорят, наше прошлое – наша судьба. Или карма. Скажу больше. Я могу найти мотив для убийства в биографии почти любого человека, понимаете? Мы таскаем свои грехи за собой как улитка ракушку. Если он там есть, разумеется, мотив, а обиженный нами окажется злопамятным и неленивым. Причем мотив иногда пустяковый с точки зрения здравого смысла. Мы существа взрывные, иррациональные, а потому самое пустяшное замечание иногда бьет наповал. Вот вам и мотив.

Мы переглянулись.

– Как это, любого? – удивилась Любаша.

– Очень просто. За всю нашу жизнь мы обидели, обманули, предали и подставили такое количество людей, что… – Олег развел руками. – Говорят, время лечит. Верно, лечит, к счастью, а только иногда достаточно камешка, чтобы спихнуть лавину. А потому меня интересует все. Готовы?

Мы переглянулись. От его слов стало не по себе. Мотив для убийства любого из нас? Эка загнул, философ! Никогда об этом не думал, даже в голову не приходило, а оказывается, где-то там ходит кто-то, кто не прочь взять меня за горло? Так получается?

Лицо Олега было серьезно, но мне показалось, что он… даже не знаю, как сказать. Сам играет какую-то роль и прикалывается. И нужно ему не столько узнать про Иричку, сколько вывернуть нас наизнанку. Зачем? Не знаю. Зачем-то. Может, читает мысли? Ясновидящий? Хочет влезть нам в голову и увидеть то, о чем мы сами не догадываемся? Говорят, люди часто даже не подозревают о том, что знают.

Но вообще как-то слишком сложно и непонятно. Полковник сидел озадаченный и недовольный. Степан Ильич пожимал плечами. Доктор едва заметно улыбался. Инесса рассматривала Олега с любопытством и, казалось, пыталась что-то про него понять. Моя Лариса кривилась – Олег ей не нравился. «Несет что попало» было написано на ее лице. Одна Любаша смотрела на него как на оракула и волшебника. А я… Мне вдруг показалось, я понял, что он хотел сказать. Ухватил месседж, как говорит Инесса. Другими словами, язык мой, враг мой! Не ляпай лишнего, веди себя скромно, не обижай ближнего и старайся не хапать роль не по плечу, чтобы не проколоться. Как-то так. Ученый человек, и образованный, не сразу сообразишь, что хотел сказать. Я о таких вещах раньше не задумывался, а теперь, чувствую, буду вычислять эти самые рукопожатия и присматриваться, кто какую роль играет. Хотя, какая тут связь с убийством, я не очень понял. И насчет мотива как-то уж слишком… Ну, философ!

– Готовы! – выдохнула Любаша.

– Негоже обсуждать мертвых, – неодобрительно сказал Степан Ильич. – Не по-людски.

– Для пользы дела нужно, – сказала Инесса. – Я тоже готова.

Олег кивнул:

– Поехали! Полковник, начнем с вас.

– Красивая женщина, – сказал Полковник. – Развязная, резкая, насмехалась над супругом и сестрой. Лидер. И бизнес у нее.

– Могла запросто оскорбить, – сказала Любаша. – Намекнуть про возраст и… вообще.

– Сказала, что я шлюха! – ляпнула Инесса. – Мы, оказывается, учились в одной школе. – Полковник протестующе шевельнулся, но промолчал. – Я не помню ее, в «Баффи» никогда не была. Это ее спа-салон. Бизнес, как сказал Полковник.

– Цены себе не могла сложить, – сказала моя Лариса. – Сказала, из-за нее какой-то парень покончил с собой. Студент из политеха. Звали, кажется, Кирилл. Денис сказал, что она врет.

– Сказала, что дом грязный и неприятный запах, дрянь, а не дом, и надо бы продать, – вспомнил Степан Ильич. Похоже, втянулся в игру. – А он ответил, что никогда не продаст, так как память про деда.

– Денис знал Дэна Рубана! – воскликнула Любаша. – Дэн убил свою девушку, и его посадили в тюрьму… давно уже. Наш городской красавец, я рассказывала. Он там умер. Денис сказал, что Дэн был нехороший человек, и они его часто лупили. Он из одиннадцатой школы, это заводской район, там полно хулиганов. И еще удивился, что никто про Дэна не помнит – весь город прямо бурлил! Он сам помнит всех своих… еще такое слово сказал… сейчас! – Она потерла лоб. – Кенты! Всех, говорит, кентов помню, многие в люди вышли. Встретишься, словом перебросишься, пивка выпьешь…

– И нашего Степана Ильича на «ты» и запросто так, по имени – сказала Лариса. – Очень грубо.

– Денис много пил, – заметил Доктор. – Шпыняли друг дружку, не стесняясь. Иричка упрекнула его, что мало зарабатывает, что он не художник, а чертежник.

– Во всем городе его фонтаны, – сказала Лариса. – И музыкальный, и с подсветкой. Она обозвала его козлом. А он ее акулой. А еще называла Дионисием, вроде как с издевкой. А Зина все время молчала. Странно, что они живут вместе. Некрасивая старая дева при красивой сестре. И одета плохо, хотя сама шьет.

– Она очень спешила, не подошла к нам, а только помахала издали. В красивом платье, в шляпе, локоны по плечам. Вечер, а она в шляпе! – вспомнила Любаша. – И детей не любила, сказала, свобода дороже, а от них только болячки и грязные пеленки.

– Денис сказал, что ее ждет подружка. А я спросила: а может, друг? – Инесса пожала плечами. – Просто так сказала, ничего я про нее не знаю.

– Откуда она знала про дорогу через рощу? – спросил Полковник.

– Они здесь почти месяц, могла как-то узнать, – ответил Степан Ильич. – Роща… одно название! Через нее шоссе видно как на ладони. И никогда никого даже пальцем не тронули. Правда, вечером я бы поостерегся там ходить.

– Было еще светло, – заметил Доктор. – Около девяти.

– Без пятнадцати девять, – сказал Полковник.

Наступила тишина. Похоже, было сказано все.

– Кто еще был за столом? – вдруг спросил Олег.

– Я был, – сказал Адвокат, про которого мы совершенно забыли. – По статистике, жен убивают мужья и наоборот. Правда, у Дениса алиби. Он много пьет и много говорит. Похоже, дебошир и хулиган, возможно, привлекался. Надо бы проверить. На всякий случай. Я могу. Грязная речь, проскакивают блатные слова. Со всеми запанибрата, на «ты», везде как дома. Богема-с. – Он внезапно замолчал. Сидел как аршин проглотил, только очки посверкивали.

– Прекрасно! – воскликнул Монах после паузы, сообразив, что Адвокат высказался и ничего больше не последует. – Спасибо… – Он запнулся.

– Меня зовут Виктор Романович. Можно Виктор.

– Спасибо, Виктор. Насчет возможной судимости… интересная мысль. Если не трудно, проверьте.

Адвокат молча кивнул.

– Еще мой ученик был, Гриша Еремин, – сказал я. – Мы чинили крышу, а потом я пригласил его на ужин. Он почти сразу ушел. Хороший парнишка, серьезный. Работает на инструментальном заводе.

– Иричка еще попросила его отремонтировать дом… Не попросила, а так грубо, высокомерно потребовала. Ему даже неловко стало – смутился, покраснел, не сразу ответил… – вспомнила Лариса.

И снова наступила тишина. Теперь действительно было сказано все. Отчитались, можно сказать. Олег смотрел выжидающе. Мы молча переглядывались. Пауза затягивалась. Мне было не по себе… Как ни крути, недаром в народе говорят, о мертвых или хорошо, или ничего.

– Спасибо, господа! – Олег поднялся. – Вы замечательно справились с задачей. Пока вопросов больше нет. А потому приступаем ко второму пункту программы. Доктор, пошли звать соседей!

– Я готов.

– Господа, боюсь, я не смогу остаться, жду звонка. Вынужден откланяться. Передайте мои соболезнования. – Адвокат поднялся и зашагал со двора. Длинный, узкоплечий, с жидким хвостиком на затылке. Мы смотрели ему вслед…

Они согласились. Пришли. Хмурый, непохожий на себя Денис; Зина – в черном, еще более бестелесная, бледная и, казалось, сразу постаревшая; не поднимающая глаз. Наши женщины бросились их усаживать. Полковник уже разливал свой командирский коньячок, Любаша накладывала в тарелки котлеты и салат. Полковник встал и постучал вилкой по рюмке:

– Предлагаю выпить за упокой нашей соседки Ирички! Мы знали ее совсем недолго, но успели полюбить. Она была яркой личностью, из тех, что украшают жизнь. Умная, веселая, жизнерадостная, она ушла так безвременно, так нелепо. Пусть, как говорится, земля будет ей пухом.

Мужчины выпили стоя; женщины лишь пригубили. Денис жадно ел, видимо, проголодался. Зина сидела неподвижно, все так же не поднимая глаз. Казалось, она не понимала, где она и что происходит – вид у нее был отсутствующий. Она держала в руке рюмку, словно не знала, что с ней делать. Не сразу поставила на стол, так и не пригубив.

– Зиночка, вы кушайте, кушайте, – обратилась к ней Любаша, и Зина вздрогнула и уставилась на нее бессмысленно. – Вам нужны силы. Ваша сестричка всегда будет с вами, она будет приходить к вам во сне, вы же родные. Пока вы ее помните, она жива.

Я подумал, лучше бы Любаша ее не трогала, уж очень странно она выглядела, как… юродивая. Совсем помешалась с горя. И оно понятно – была бы своя семья, детки, а так никого не осталось. Единственный родной человек умер. И не просто умер, а убит!

– Что уже известно? – спросил Полковник. – Майор Мельник, по-моему, дельный оперативник.

Мы посмотрели на Дениса. Он перестал жевать, пожал плечами.

– Я его больше не видел. Звонили Иркины девчонки с работы, рассказывали, что он там все перевернул вверх дном, даже клиентов перешерстил. Личный компьютер забрал, бумаги из ее стола… все! Идут по головам.

– Но это же пьянь подзаборная! – воскликнула Любаша. – Я же говорила ему! Этих алкашей давно пора гнать вон, Полковник сколько раз писал и требовал… Вот и дождались! Может, хоть сейчас с ними разберутся.

– Люба! Сейчас не время, – строго сказал Степан Ильич.

– Ой, извините, Денис! Я не подумала. – Любаша закрыла рот рукой.

– Денис, мы хотели бы принять участие в похоронах… – сказала Инесса.

– Если вы не против, – добавила Лариса. – Мы мало знали вашу жену, но надо же по-людски… Поверите, она все время у меня перед глазами – как подошла к калитке, помахала нам… и как будто в сердце кольнуло. В своем синем с белым платье, в шляпе… и локоны по плечам, и я еще подумала…

– Ага! – перебила Любаша. – И я тоже подумала… в смысле, не подумала, конечно, а в смысле, что мы видим ее в последний раз. Ужас! Мы с вами, Денис, честное слово. Зиночка, вы кушайте, вам нужны силы.

– Мы не против, конечно, – сказал Денис. – Но мы не знаем, когда ее отдадут. Какие-то следственные действия… Майор обещал позвонить.

– Как долго вы намерены оставаться у нас? – спросил Доктор.

– До конца ремонта, – ответил Денис. – Все равно деваться некуда. В городе любопытные без продыху лезут, пришлось взять отпуск и вроде как спрятаться. Сижу в этом чертовом доме… название одно!

– Ваша жена говорила, что вы собираетесь его продать, – заметил Полковник.

Мне показалось, все мы намеренно избегали называть Иричку по имени. Да и сам Денис тоже говорил «она».

– Говорила. Она много чего… – Он оборвал фразу. – Ничего серьезного, просто разговоры. Сейчас не до этого, как понимаете.

– Да, да, конечно!

– А может, и надо продать, – рассудительно сказала Лариса. – Иногда к нам приходят люди и спрашивают…

– Место хорошее, – поддакнула Любаша. – А деньги всегда нужны.

Я чуть не крякнул с досады: ну что ты будешь делать! Никакого разумения, при чем здесь продажа? У мужика жену убили, а они о всякой ерунде. Всему свое время, как говорится.

Денис пожал плечами и промолчал.

– Зиночка, вы кушайте, – снова сказала Любаша.

Да сколько можно, господи! Не лезет кусок ей в горло, зачем приставать! Ох, уж эти мне заботливые доброхоты…

– Давайте еще раз за упокой души нашей доброй соседки Ирички! – Полковник поднялся с полной рюмкой. – Красивая была женщина! От всей души наши соболезнования.

Денис захмелел, и все больше молчал, что было на него непохоже. Любаша все подкладывала ему в тарелку. Она из тех женщин, кто считает, что мужчина всегда голодный, и если его хорошо кормить, то будет мир в доме и не заведутся хвори. Зина за весь вечер не произнесла ни слова и не проглотила ни куска. Сидела с опущенными глазами, и было похоже, что она не здесь, а где-то в другом месте. Ее рюмка с коньяком так и осталась нетронутой. Бедная женщина! Говорить было не о чем, но они все не уходили, и я понял, что на людях им легче, не хочется возвращаться в опустевший холодный и неприветливый дом. Да и оставаться вдвоем… наверное, тоже не хочется.

Гость Доктора, путешественник и математик Олег тоже не сказал ни слова. Оно и не удивительно, он среди нас чужак, и эту Иричку живой почти не видел. Я заметил, что он незаметно присматривается к нам – зыркнет, как будто иголкой кольнет, и тотчас отведет взгляд. И снова! И мысли всякие отражаются на лице. Я подумал, что он расспрашивал нас об Иричке, а может, надо бы ему поговорить с Денисом? Не все у них было гладко в семейной жизни, возможно, он знает кое-что о ее друзьях. Да и с Зиной поговорить не помешало бы…

Ну да он сам человек опытный, оборвал я себя, сообразит без моих подсказок, не мое это дело…

Они сидели на веранде, беседовали. Вспоминали всякие подробности вечера и делились впечатлениями. Пили коньяк. Ночь была фантастическая – тихая, мягкая, полная удивительной истомы. Ночь-обещание. В такие ночи хочется любить, изливать душу, бродить за руку с близким человеком и купаться в теплой реке, чувствуя и зная наверняка, что впереди ожидает прекрасный день и еще много-много вот таких ночей, и вообще, что жизнь прекрасна.

Монах с удовольствием достал бы из холодильника пару бутылочек пива, но Доктор Владимир Семенович пил коньяк, пришлось составить ему компанию. Монах пригубливал коньяк и представлял себе запотевший стакан с холодным пивком. Такие вот плебейские привычки, и не в коня корм.

– Что-нибудь заметили, Олег? – спросил Доктор.

– Ну как вам сказать… Пока легкие штришки. Брак Дениса и Ирички, похоже, если не трещал, то потрескивал. С сестрой у жертвы тоже не сложилось. Кто ее ожидал за рощей, они не знают. Я неслучайно вызвался сходить и пригласить родных жертвы, хотел посмотреть их в естественной обстановке.

– Захватить врасплох? – догадался Доктор.

– В каком-то смысле. Без масок.

– И как?

– Как… Не заметил особой скорби. Денис был пьян. Сестра Зина при виде меня испугалась, я думал, она упадет в обморок. Смотрела, как… лемур.

– Как кто?

– Лемур. У них громадные глаза и тревожный взгляд.

– Не замечал, – удивился Доктор. – Правда, живьем не видел. Не думаю, что они ожидали гостей.

– Не ожидали. Вы обратили внимание, что он сидел один в… гостиной, с позволения сказать, и на столе стояла почти пустая бутылка водки и стакан, а она вышла откуда-то из глубин?

– И что?

– А то, что они скорбят индивидуально, хотя, казалось бы, должны поддерживать друг дружку.

– Всяко бывает. Меня поразил их дом – сыро, мрачно… Обесчеловечено, я бы сказал. Да и сад…

– Дом стоял закрытый… сколько?

– Лет двадцать, а то и больше. Был старик, помню, потом исчез. И все пришло в упадок. Иричка говорила, что собирается продать…

– Только собирается или…

– Понятия не имею. Она много чего говорила. Напала на Инессу… ни с того ни с сего.

– Острая на язык, не терпящая соперниц, не теряющаяся в незнакомой обстановке, ни с кем не считающаяся, грубая…

– Красивая, – добавил Доктор. – Им можно.

– Ваша Инесса тоже красивая…

– Наша Инесса аристократка, а та была простовата. Типичная маха. Это все ваши штришки?

– Это внутренний круг, так сказать. С сестрой отношения никакие на первый взгляд, а на самом деле, голову даю на отсечение, зависть и неприязнь. Можете представить себе неудачницу, неинтересную во всех смыслах, рядом с красоткой сестрой? Даже в том, что она не пытается приукрасить себя, я вижу своеобразный протест против яркой сестры. Ей бы прическу, макияж, другую одежду, а она словно назло – пусть будет хуже! По идее, сейчас она должна почувствовать облегчение. Скорбь, конечно, но и облегчение. И тогда мне непонятен ступор, в котором она пребывала весь вечер. И испуг.

– Ну… как-то вы резко судите, Олег. По-моему, тут загадки нет вовсе. Ее поразила не столько смерть сестры, как бы цинично это ни звучало, сколько сам факт убийства. Убийство всегда страшно, тем более близкого человека. Хотя, с другой стороны, разве мы можем судить о степени их близости?

– Не можем, – согласился Монах. – Мысли вслух. Попытка нащупать жемчужное зерно.

– Вы сказали, внутренний круг… Есть внешний?

– Есть. Еще был студент-самоубийца Кирилл. Сюда же план продать дом. – Он помолчал. Сказал не сразу: – Кстати, кроме самоубийства мальчика-студента, было еще одно. Даже два.

– О чем вы, Олег? Какие убийства?

– Тот парень, что убил свою девушку, Дэн Рубан, помните? Любаша сказала, что Денис был с ним знаком. В тюрьме его избили, и он тоже умер. Три смерти. Даже четыре, если с Иричкой.

– И что? Не вижу связи. Какие-то посторонние люди… Тем более много лет назад. Или вы думаете… что? У вас виде́ние? Помнится, вы как-то сказали, что вы волхв…

– Волхв. Сказал. Вы же все равно не поверили. Видения не было. Послушайте… – Монах запнулся. Доктор взглянул вопросительно. – У нас в холодильнике есть пивко, вы не против, если я…

– Ради бога! Конечно! – вскричал Доктор. – Я как-то не подумал.

Монах потопал на кухню; вернулся через пять минут с бутылками и стаканом. Откупорил, налил, отхлебнул; закрыл глаза от удовольствия.

– А ничего, что на коньяк? – запоздало спросил Доктор.

– Ничего! – Монах махнул рукой. – Отличное пиво. Значит, вопрос стоит следующим образом… – Казалось, он проснулся – лицо оживилось, глаза заблестели. – Убийство случайно или не случайно? Голосуем? Напрягите внутреннее чутье и…

– Не случайно!

– Согласен. – Монах задумался. Потом сказал невпопад: – Завтра возвращается из вояжа вечерняя утка…

– Кто возвращается? – не понял Доктор.

– Золотое перо, давал мастер-класс в европах. Алексей Генрихович Добродеев, вы должны знать, из «Лошади», спец по жареным уткам. Пишет под псевдонимом Лео Глюк.

«Вечерней лошадью» назывался местный бульварный листок со сплетнями, слухами, объявлениями купли-продажи, а также непроверенными фактами из криминальных хроник.

– Кстати, прочитал тут недавно…

– Ваш друг! – перебил Доктор. – Помню, как же. И что?

– Что? Ну как же… он вхож в кулуары, так сказать. У него там все схвачено. – Монах постукал пальцем по столу. – Кроме того, он член детективного клуба любителей пива… э-э-э… больших и красивых. В смысле, мы оба. Вот мы его и возьмем за жабры!

– За жабры?

– Ну! Хотите, примем вас тоже? В клуб?

– А любителям коньяка можно? Я как-то не очень… пиво. И совсем не красивый.

– И не толстый. А мы в виде исключения. Как?

– Согласен! Вы сказали «кстати»! – вспомнил Доктор. – Что именно?

– Я так сказал? – удивился Монах. – В каком… э-э-э… контексте?

– Про жареную утку.

– А! Да. «Утка» по-немецки «энте»…

– И?..

– А на латыни жареная утка «нон тестатум». То бишь, опять «эн те». Так как-то.

– Вы уверены, Олег? – озадачился Доктор. – По-моему, это значит что-то вроде «не проверено».

– Именно! – Монах поднял указательный палец. – Утка в смысле непроверенная газетная брехня. Немцы, хитрюги, придумали. Чуть материалец подгорает, раз – и пометочку «н.т.» Мол, наша хата с краю, мы люди маленькие, было ли, не было… хрен знает! Не проверено, и все дела.

– Ага! – покивал Доктор. – Умно. Очень умно. Способный все-таки народ.

– А то.

…Далее разговор принял еще более сюрреалистичный характер, и особого интереса для читателей не представляет.

Было уже три утра; луна давно закатилась и в природе наметились невнятные ранние сумерки, когда Монах наконец тяжело поднялся и помог подняться Владимиру Семеновичу. Приговаривая: «А теперь, господа, пожалте спатиньки!», он не торопясь доставил того в спальню, бережно уложил на деревянную кровать и укрыл пледом. После чего побрел в гостиную и повалился на диван…

…Позднее утро встретило Монаха на краю рощи, где произошло убийство. Ему хотелось самолично осмотреть место преступления.

Он вступил в жидковатую березовую рощу, изрезанную складками и оврагами, обильно поросшую подшерстком из лещины, терновника и кустов крапивы, сквозь которые прорастали стрелы цветущего розовыми кистями кипрейника и наивные ромашки. Место это оставляло неприятное чувство заброшенности и оскверненности; здесь было полно пластиковых бутылок, битого кирпича и стекла – окрестный люд, не стесняясь, избавлялся от мусора, да и заезжая «босота» чувствовала себя как дома – тут и там попадались следы ее стоянок.

Монах не торопясь шел узкой тропинкой к центру рощи, осматриваясь и отмечая рельефы, и вдруг вздрогнул, завидев впереди неподвижную женскую фигуру. Он не сразу узнал в ней Зину.

Она обернулась на шум, уставилась испуганно.

– Доброе утро, – сказал Монах. – Не бойтесь, Зина. Меня зовут Олег, я был у вас вчера…

– Да, да, я помню. Вот, пришла… – Она не смотрела на него и даже отступила слегка, оглянувшись, и Монах подумал, что она его боится. Что неудивительно – гиблое безлюдное место, давешнее убийство…

– Это там. – Он махнул рукой в сторону оврага. – Сразу не найдешь. Пойдемте.

Она кивнула…

Они стояли на краю оврага, заросшего лещиной и терновником; до них снизу доносился легкий плеск воды.

– Там ручей? – спросила она.

– Родник и маленькое озерцо. Хотите спуститься? – Он протянул ей руку.

Она, поколебавшись, протянула в ответ свою. Ее рука была маленькой и холодной. Они стали спускаться, следуя дорожке из примятых веток. Монах впереди, Зина следом. Он подумал, что, возможно, здесь спускается «босота», чтобы набрать воды, и здесь же стащили вниз убитую женщину.

Они достигли дна. Плеск воды стал явственнее, почва была влажной и болотистой. Он почувствовал, что Зина судорожно сжала его руку, и оглянулся. Она напряженно смотрела на крохотное озерцо с истоптанными краями, на обломанные сочные стебли дудника и крапивы. Здесь пронзительно пахло сыростью и растоптанной зеленью, было очень тихо и тянуло холодком от родника. Место, где лежала Иричка, было еще заметно, хотя трава уже поднялась; еще день-два, и от вмятины не останется и следа.

Они стояли молча. Зина заплакала, закрыв лицо руками. Монах позволил себе приобнять ее за плечи.

– Я не знаю, как мне теперь жить… – пробормотала она.

– Все проходит, – сказал Монах после короткой паузы. – Время сглаживает все…

– Она была плохим человеком, она часто обижала меня, издевалась над Денисом…

– Почему вы жили вместе?

– Она не отпускала меня! Она… Вы не понимаете! Собственница! Все делали то, что она хотела… Я не могла! Она говорила, что я неприспособленная, не смогу одна… Я много болела, еще в детстве, поздно стала ходить. Мама кричала, что не выдержит больше, что я ее бремя… Ира старше на три года, любимая, красивая… Я ненавидела себя, понимаете? – Последние слова она почти выкрикнула.

– Старше?

– Старше. Никто не верит. Я старуха по сравнению с ней. Ничтожная, жалкая, некрасивая…

– Жизнь продолжается… – Монах не знал хорошенько, что сказать. Он не был готов к исповеди.

– Почему она, а не я? Это я должна была здесь… – Она ткнула рукой в озерцо. – Понимаете? Я бесполезная, а она… королева! Почему?

Она смотрела ему в глаза, ожидая ответа, и ему захотелось встряхнуть ее и закричать: – Прекрати себя жалеть, черт бы тебя подрал! Всем плохо! Нечего распускать сопли! Сейчас речь не о тебе!

Он понимал ее, но она безмерно его раздражала, как все жалкие и никчемные люди, неспособные на поступок, нуждающиеся в костылях, плечах и жилетках, готовые сносить унижения и оскорбления, лишь бы ничего не менять. А нагрубить в ответ? А дать в морду? А повернуться и уйти? Слабо? Ремесло в руках… в чем проблема? В глубине души он понимал, что не прав, она сломана еще в детстве, и ей, как слабому растению, нужна подпорка… И ничего уж тут не поделаешь.

– Никто не знает, почему кто-то уходит, а кто-то остается… – пробормотал он запоздало. – Судьба. Не стоит спрашивать, почему она, вашей вины тут нет…

Господи, ну что ей еще сказать? А ведь ждет утешения, уже чувствует в нем подпорку, пусть даже бессознательно… Вьюнок.

– Есть! Я желала ей смерти! – выкрикнула Зина. – Я ее ненавидела! И ее, и себя! Если бы вы только знали, как я ее ненавидела! Я мучаю себя сейчас…

«Ого, это безликое существо способно на сильные чувства», – подумал Монах и произнес вслух:

– Все мы иногда ненавидим наших близких, они бьют больнее. Она умерла не из-за вас. Хотите совет?

Она смотрела на него напряженно, приоткрыв рот; на скулах появились красные точки. Кивнула.

– Поменяйте имидж, как говорят. Образ жизни. Смените одежду, выкрасьте волосы… да хоть в рыжий цвет. Вы молодая женщина… Встряхнитесь. Езжайте куда-нибудь… в Египет, в Турцию… Куда угодно!

Она продолжала смотреть на него, по лицу ее текли слезы; он не был уверен, что она его понимает.

– Кстати, что за история с погибшим мальчиком? Кирилл, кажется?

– Бегал за ней… За ней все бегали. Они встречались, а потом она его прогнала. Он дежурил под домом, ходил следом как побитая собака, а она смеялась. А потом мы узнали, что он повесился… Из-за нее… Это кара! Учился на третьем курсе политеха…

– Какие отношения у вас с Денисом? – вдруг спросил он.

– Денис хороший! – Она оживилась. – Ира мучила его. Он стал пить… Они плохо жили, часто ссорились. Ира не понимала его. Денис хотел с ней развестись, но она не давала, у нее были любовники, я видела!

«Конечно, не понимала, куда как сложно. И любовники, куда ж без них», – вертелось на языке у Монаха, но он, разумеется, этого не сказал.

– Он очень переживает… – Зина, казалось, поняла. – Он казнит себя. Вы не представляете себе, это такой человек! Художник! Талант! Он не поднялся из-за нее…

Любовь! Вдруг осенило Монаха. Она же его любит! Потому и лепилась к ним… Интересное получается кино, ребята! И что теперь? Не даст ему покоя? Замучит вниманием и заботой? Будет смотреть глазами больной коровы? Я бы на его месте рванул от нее куда подальше…

– У вас есть жилье?

Она кивнула:

– Квартира родителей.

Монах хотел сказать, что ей необходимо убраться отсюда и от Дениса и начать новую жизнь, но что-то подсказало ему, что это бесполезно. Не сейчас…

– Зиночка, вы не против… – Он тронул ее за плечо. – Я бы хотел слегка оглядеться, мне интересно, как детективу… Подождите меня наверху, лады?

Она кивнула и шагнула от озерца. Он провожал ее взглядом; она, цепляясь за кусты, полезла наверх. В ее черном платье, узкой спине и тонких руках была такая безнадежность, что он невольно крякнул и поспешно отвернулся.

Все мы болтаемся на коротком поводке у судьбы, и хрен сорвешься…

Он совершенно забыл о ней. Наклонившись, рассматривал сырую землю с отпечатками чьих-то ног, сознавая, что там могут быть следы убийцы; изучал сломанные стебли, шевелил подобранным прутиком в зарослях в надежде найти хоть что-то: клочок бумаги, окурок, огрызок, но так ничего и не обнаружил. Даже если здесь раньше и было что-то, то теперь уже не было ничего – местность была прочесана на совесть. Разочарованный Монах вспомнил о Зине, только когда с трудом, задыхаясь и чертыхаясь, порезав руку о жесткий стебель, взобрался по крутому склону наверх. Женщины там не было – она ушла, не дождавшись его. Сбежала. Странная особа, однако. Мысли Монаха переключились на Зину, и он стал вспоминать, о чем они говорили. Она сказала, чувство вины… Вот так взяла и выложила как на духу совершенно чужому человеку… Чувство вины за что? Ее всю жизнь обижали, а у нее чувство вины? Она ненавидела сестру, но жила в ее доме… из-за Дениса? Чувство вины за то, что ненавидела? Или… за что? Он представил, как Зина спешит вслед за сестрой в рощу, подкрадывается поближе и бьет ее… чем-то, а потом тащит вниз по склону, чтобы спрятать… Способна ли она на убийство? Ненависть, любовь, ревность, зависть… гремучая смесь. Дьявольский коктейль. Убила, а потом побежала ужинать с соседями? Спешила, должно быть… Любаша, кажется, сказала, что она пришла минут через пятнадцать после того, как Иричка прошла мимо калитки. «Не получается, – подумал Монах то ли с разочарованием, то ли с облегчением. – Не успела бы…»

Мысль тем не менее его заинтересовала, и он стал прикидывать и так, и этак, сколько времени ей могло понадобиться, чтобы провернуть… всю операцию и вернуться к столу. Не факт, что через пятнадцать, может, позже. Она фигура незаметная, вряд ли кто-то засек точное время…

Он бродил по роще в поисках места, где напали на жертву. Примятая трава, сломанная ветка…

Зачем тело жертвы затащили в овраг? Зачем столько усилий? Скрыть место, где это произошло? Монах был уверен, что дотошный майор Мельник без труда его определил. Так зачем? Нервишки сдали? Попытка спрятать? В темноте? Он вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. А если все было совершенно не так? Черт! Это же очевидно… И что бы это значило?

Он вздрогнул от треньканья синички – подал голос его айфон. Интересная мысль тут же упорхнула. Монах в досаде выхватил аппаратик из кармана. Звонил журналист Леша Добродеев, он же Лео Глюк, верный друг и соратник Монаха, подставляющий плечо под самые странные его идеи, он же золотое и изрядно бессовестное перо «Вечерней лошади», о котором мы уже упоминали. С прозвищами Пионер, Лоботомик, Живчик… и т. д. любовно налепленными на него коллегами и друзьями за прыжки – несмотря на изрядный вес, – энтузиазм и оптимизм, а также за склонность к привиранию и сплетням. Привиранию… мягко сказано! Откровенному вранью! Но исключительно для пользы дела. Они познакомились совершенно случайно пару лет назад, работая над делом об убийстве девушек по вызову, подружились и основали известный уже читателю Клуб толстых и красивых любителей пива и подвешивателей официальных версий, главным кредо которого было: вставить фитиля родной полиции и лично майору Мельнику – имелся между ними некий счетец…[3]

– Лео! – обрадовался Монах. – Ты где? Дома? Вернулся? Надо сбежаться! Не-мед-лен-но. – Он посмотрел на часы. – В «Тутси», ровно в полдень.

– Не могу, Христофорыч, честное слово, отчет поджимает…

– У нас на руках убийство! – перебил Монах. – Майор Мельник в деле.

– Убийство?! Майор? Кто жертва? Я ее знаю?

– Все при встрече, Лео.

– Буду. Ровно в полдень у Митрича. До встречи.

Монах спрятал айфон в карман и неторопливо зашагал из рощи…

Бар «Тутси» и легендарный Митрич, владелец его. Кто в городе не знает бара «Тутси» и Митрича! Среди солидных людей и интеллектуалов таких нет. Приятная, спокойная, даже домашняя атмосфера, никакого мордобоя, криков и ненормативной лексики; красивый интерьер, уютно бормочущий телевизор над стойкой бара, создающий комфортное глазу цветовое пятно; милая девушка, поющая по субботам; коллекция фотографий знаменитостей, почтивших, так сказать, своим присутствием, зачастую на пару с Митричем, и обязательно кудрявый автограф. Имеется у Митрича такая маленькая невинная слабость – любит он местных и заезжих знаменитостей, а особенно футболистов. И друзей у него немерено. Монах и Леша Добродеев – в авангарде…

Монах пришел первым. Митрич, старый добрый Митрич, бросился ему на шею и прослезился. Он славился сентиментальностью, как многие немолодые холостяки, а также склонностью… как бы это поделикатнее… скажем, к собиранию слухов, чему немало способствовала маменька, с которой он проживал. Эта милая и живая дама знала о событиях в городе все, а если не знала, то домысливала, так как обладала богатым воображением. Митрич всегда живо интересовался криминальными хрониками и, бывало, подсказывал Монаху и Леше Добродееву кое-что из домыслов старой дамы. Ушлый журналист только головой крутил и открывал рот: откуда дровишки?

– Митрич, прекрасно выглядишь, – сказал Монах, похлопывая друга по плечу. – Как жизнь?

– Крутимся помаленьку, – отвечал Митрич. – Ты тоже выглядишь – дай бог всякому. Посвежел, загорел… С моря?

– С дачи, в Песках. Навещал друзей…

– Это там, где убили женщину?

– Ну, Митрич, снимаю шляпу! – воскликнул Монах. – Там.

– И ты расследуешь? А Леша?

– Расследую… громко сказано. Прима-балерина – майор Мельник, а я на подтанцовках.

– Кстати, как нога? Не беспокоит? – вспомнил Митрич.

– В порядке. Леша на подходе. Проездом из Европы, учил коллег основам мастерства.

– Коллег? Журналистов?

– Ну! Наш Леша – гиена пера, как сказал классик, он такому научит…

– Леша! – обрадовался Митрич. – Леша пришел!

Журналист Алексей Добродеев степенно подошел к столу, степенно поздоровался.

– Ты только посмотри на него, Митрич! – воззвал Монах. – Каков лоск! Костюмчик, новая бабочка, штиблеты… В Европе прикупил?

Добродеев обнялся с Монахом, потом с Митричем.

– Бабочка старая, – сказал, освободившись из объятий. – Митрич, можно пивка? В горле пересохло, чертова жара!

– Бегу! Ты, Леша, вернулся очень вовремя, – сказал Митрич уже на ходу. – У нас убийство!

– Мне тебя очень не хватало, – признался Монах. – Как семинар?

– Нормально. Утомительные представительские моменты, кофе, ланчи, весь этот официоз, приемы, круглые столы… Устал как собака. Да еще постоянное общение на трех языках, невозможно расслабиться. Они все-таки другие, Христофорыч, что ни говори. Восток и Запад…

Появился Митрич, толкая впереди себя тележку с визжащим колесом.

– Ты знаешь три иностранных языка? – Митрич выхватил из речи Добродеева упоминание о языках.

– Я свободно владею шестью, – скромно сообщил Добродеев. – Без словаря.

– Шестью? – поразился Митрич. – Не считая родного?

– Именно.

Монах ухмыльнулся и поднял глаза горе́. Ну, Добродеев, ну фантазер! Пару месяцев назад им попалась на улице пара туристов из Британии, и Добродеев взялся растолковать им, как добраться до Пятницкой церкви. Он размахивал руками, пыхтел и надувал щеки, вокруг собралась небольшая толпа сочувствующих, и наконец общими усилиями, туристов послали в нужном направлении.

Восхищенный Митрич споро разгрузил тележку, расставляя на столе запотевшие бокалы пива и тарелки с бутербродами, известными под кличкой «фирмовые Митрича» – с маринованным огурчиком и копченой колбасой, его личное ноу-хау.

– За возвращение! – Монах поднял бокал.

– За дым отечества! – Добродеев тоже взял бокал.

– Ну-с, что там у нас произошло, Христофорыч? – начал он, прожевав бутерброд. – Куда мы опять встряли?

– Слушай. Несколько дней назад я встретил знакомого, доктора Владимира Семеновича, друга покойного режиссера Левицкого. Помнишь такого? – Добродеев кивнул. – Он пригласил к себе на дачу, я согласился. На второй день моего там пребывания была убита его соседка, некая Ирина Рудник, владелица спа-салона «Баффи».

– «Баффи»? Знаю, на проспекте Мира.

– Приходилось бывать? – не удержался Монах.

– Видел вывеску. И?..

– Ее нашли в овраге около дачного кооператива, дело ведет наш майор Мельник. Обходил соседей, вышел на меня. Он стучит ни свет ни заря, я открываю и… немая сцена! Представляешь картину?

– Удивился? – хихикнул Добродеев.

– Не то слово. Накануне вечером она отправилась на встречу с подругой… по ее словам, вернее, по словам ее супруга, прошла мимо калитки Полковника – у соседей были обычные посиделки, они дружат между собой. Я тоже был, Доктор привел. Ее супруг Денис, сестра…

– Супруг присутствовал? Значит, алиби! – перебил Добродеев. – Полковник настоящий? Нам в газету все пишет некий активист по фамилии Бура. Полковник Бура. Странный псевдоним. Мы с ним однажды пили кофе в нашем буфете…

– У супруга алиби, ты прав. Полковник самый что ни на есть настоящий, красавец-мужчина в самом соку. Бура – настоящее фамилие. Эта женщина, Ирина Рудник, прошла мимо калитки и помахала нам. Сестра пришла минут через пятнадцать, помогала ей собраться. Она живет с ними… почему-то.

– Что за личность?

– Неблагополучная, несчастная, некрасивая, зовут Зина. Любит Дениса, терпит издевательства сестры… Терпела. Есть своя квартира, но живет с ними. Сестру ненавидела и завидовала, в чем призналась при личной беседе. Сейчас казнит себя. Такие, как она, всегда найдут за что. Эти люди появились в кооперативе около месяца назад, дом пустовал чуть не двадцать лет, после смерти деда Дениса. В городской квартире ремонт, и они переехали. Дом старый и страшный, сад одичал. Не сад, а дебри. Соскучились и пришли знакомиться к соседям – там каждый вечер собирается компания, приличные люди, общаются, беседуют. Ну, они и пришли. Но не вписались.

– Почему?

– Разность потенциалов. Чужаки оказались бесцеремонными, кроме того, Денис пьет. Он богема, художник и архитектор. Спец по фонтанам. Отношения свободные – он не знал, с кем и куда отправилась супруга. Они все время цапались, не стесняясь новых знакомых. Не комильфо, одним словом, и никому не понравились.

– Ты сказал, ее сестра появилась через пятнадцать минут?

– Зришь в корень, Лео. Пятнадцать или двадцать… Тебя интересует, могла ли она убить сестру? Меня тоже интересует. Ненависть, зависть, безнадежная любовь… – Монах пожал плечами. – Не знаю. Не думаю. По времени не получается. И вот тут интересно, что накопал Мельник. Он, как ты понимаешь, мне не доложился. Ирину мог убить некий Икс из трех групп потенциальных убийц: свои, включая мужа, сестру, друзей, сослуживцев, брошенных любовников и врагов; новые дачные соседи, правда, не могу представить себе мотив, и, наконец, случайная босота, которая собирается в роще. Полковник, кстати, без продыху пишет на них жалобы в полицию, но безрезультатно. Характер у жертвы был сложный – не успела появиться в компании, как зацепила местную красавицу Инессу, бесцеремонно вела себя с другими…

– Это не мотив, – заметил Добродеев.

– Не мотив, а так, штрихи к портрету. Расстановка фигур. Потом произошло некое событие, которое не дает мне покоя… – Монах замолчал.

– Какое?

– В первый визит чужаков… Кстати, Доктор назвал их «вбросами» – сказал, страшно интересно смотреть на ассимиляцию «вбросов» в их спетом коллективе. В первый их визит меня еще не было, а во второй я уже присутствовал, но не было Ирины… Ирички, как она представилась – я только видел, как она, проходя мимо калитки, помахала нам рукой. В длинном платье, в шикарной шляпе, с маленькой сумочкой через плечо. Денис закричал, чтобы зашла принять на дорожку. Ну, разговоры, треп, подколки, тары-бары. Все подпили, Любаша… это жена налоговика, замечательная женщина, приготовила голубцы… Представляешь, Лео? Голубцы! Потом мы с Доктором ушли по очереди. Нет, сначала ушла Инесса. Просто встала и ушла. Потом мы с Доктором – он провел день в городе, устал и хотел прилечь. А я остался сидеть на веранде. Вообрази себе, Лео: ночь, сумасшедшая луна, ни ветерка. И я почувствовал такую тоску… Я ведь скиталец! Бродяга. Глоубтроттер. А из-за этой проклятой ноги… Зла не хватает! Сижу я, значит, и рассматриваю окна Инессы – оттуда видна ее дача, – как она там ходит и…

– Стыдоба! – уронил Добродеев.

– Это ты после Европы такой порядочный? Она была одета, между прочим. Не о том речь. Не перебивай. Вдруг вижу, выходит она из дома и куда-то идет. – Монах сделал паузу и выразительно поднял бровь. – Я за ней. Она идет прямиком в дом чужаков, открывает замок отмычкой…

– Отмычкой? Откуда у нее отмычка?

– Не суть. Может, вязальная спица. Или вилка. Открывает дверь и исчезает внутри. Я, обалдевший, стою в кустах, наблюдаю за лучом фонарика. Подхожу к окну, вижу, она что-то там делает, вроде ищет что-то в тумбочке. Ну, думаю, что за тайны мадридского двора? И что бы это значило? Тут слышу голоса – возвращаются из гостей Денис и Зина. А она там! Я, недолго думая, постучал ей в окно: атас, мол, делай ноги! Она поняла, метнулась к двери. Вылетает – и в кусты! А хозяева уже на подходе. Поверишь, я аж испариной весь покрылся! Сплошной адреналин. Те вошли в дом, Инесса проскользнула к калитке. Я постоял и пошел следом. Уселся на веранде и думаю: пойти, разве, и вывернуть наизнанку? Захватить врасплох?

– Ты сказал, она ушла раньше в тот вечер?

– Чуть позже явления у калитки Ирины.

– А ты не думаешь, что она причастна? Допустим, у Ирины был на нее компромат, и она дала ей понять… Общая бурная молодость… все такое. Много лет не виделись, и вдруг роковая встреча!

– Компромат? Инесса не замужем, независима, никому не отчитывается. Сильный характер, из тех, кто не стесняется говорить про свой возраст и вес…

– Толстая? – заинтересовался Добродеев.

– Крупная. Большая. Рыжая, с очень белой кожей. Полковник… один из соседей, смотрит на нее как влюбленный щенок. Певица. Им полагается быть в теле. Не представляю себе этот компромат! Да и кого сейчас этим удивишь. Не думаю.

– А если метит в Полковника и боится, что вылезут грешки юности?

– Поверь старому физиогномисту и психологу, Лео, не метит. Он дурак против нее, и она это прекрасно понимает. Ей нужен умный партнер.

Добродеев иронически хмыкнул и спросил:

– А что тогда?

– А вот поговорю и узнаю. Теряюсь в догадках. Я расспросил их всех… Кроме Доктора, Инессы и Полковника, там еще две семейные пары: мастер ПТУ, простой и надежный дядька, его жена Лариса… никакая, и работник налоговой, Степан Ильич, очень «сурьезный», чья жена Любаша, очень милая и душевная. Знаешь, при такой жене невольно думаешь: повезло же чуваку! Еще Адвокат Виктор Романович. Странноватая личность. Очки как щитки, глаз не видно. Говорит рублеными фразами, мало, но бьет в суть. Лицо невыразительное, никакой мимики. Ни мимики, ни жестов. Обо всех можно что-то сказать, а о нем ничего. Пустое место. Сухой, тонкий… как богомол. И хвостик жидких волос на маковке. – Монах помолчал. – Все, кажется. А! Еще молодой человек, бывший ученик Мастера. Тот вообще ушел рано. Они попросили меня заняться поисками убийцы, Инесса нашла сайт – с подачи Доктора, как я понимаю. Ладно, говорю, попробую. Для начала, говорю, опишите мне жертву – навскидку, одной-двумя фразами. Хочу провидеть ее и понять, чем она вас поразила, так как первое впечатление самое верное.

– Что-нибудь выловил?

– Трудно сказать. Хаос. Из-за нее покончил самоубийством студент, роковая любовь… Кстати, Зина подтвердила – задурила парню мозги и бросила. Не любила детей. Оскорбила Инессу. Хотела продать дом. Потребовала, чтобы ученик Мастера пришел и починил… что-то там. Причем в очень грубой форме. Кроме того, грубила супругу. Он не оставался в долгу.

– И что?

– Не знаю. Никто из дачников их раньше не встречал… по их словам. Она же знала Инессу, но та сказала, что не помнит ее. Допускаю, могут быть общие знакомые. Надо бы покопаться…

– Где?

– Я бы начал с мальчика-самоубийцы. Студент нашего политеха, звали Кириллом. Лет двадцать назад. Не помнишь случайно? Как спец по криминальной хронике с феноменальной памятью.

Добродеев нахмурился и покачал головой:

– Не припоминаю. Покопаю в архиве. Но не понимаю… Ты что, думаешь, что кто-то из его родственников через столько лет опомнился и решил отомстить? – Он иронически фыркнул. – Индийское кино отдыхает.

– За всю свою долгую жизнь, Лео, я убедился, что в серьезном расследовании не бывает мелочей. Надо покопать, поверь моему длинному носу.

Нос, надобно заметить, у Монаха был не длинный, а наоборот, слегка картофелиной, очень славянский.

– Не вопрос, Христофорыч, покопаем. Сделаю.

– Добро. И еще. Имя Дэн Рубан тебе ничего не говорит?

– Дэн Рубан? Данька Рубан! Как же! Знаю. Помню. Пару раз выпивали в одной компании. Типичный мачо, избалованный, капризный… Женщины проходу не давали. Баловень судьбы, красавец, при деньгах… Был художником-оформителем, вошел в моду. Все местные рестораторы рвали его на куски, тогда частные точки росли как грибы. Убил свою подругу, сел в тюрьму. Народ валил в суд как в театр, город бурлил. Из тюрьмы он не вышел – его там избили, и он умер. Вот такой финал. А что?

– Денис упомянул его, удивился, что никто не помнит. Сказал, как и ты: весь город прямо бурлил, неужели не помните? Никто так и не вспомнил.

– И что? В городе полно новых людей, каждый день свежая сенсация, кому нужна древняя история. Ты же тоже не помнишь…

Монах покивал, соглашаясь, и сказал после паузы:

– Понимаешь, Лео, всегда интересно покопаться в прошлом и определить момент, когда бабочка села не на ту голову, а судьба вздрогнула и замерла на распутье.

– Бабочка? – с недоумением произнес Добродеев, присматриваясь к Монаху – по его мнению, того иногда заносило. – Какая бабочка?

– Бабочка Брэдбери. Образно. Не так посмотрел, не то сказал, толкнул кого-то в трамвае и – хоп! Вылезло через сто лет, причем боком.

– О чем ты, Христофорыч? – воскликнул Добродеев. – Человечество давно бы загнулось и вымерло, если бы зависело от какой-то бабочки. Ты действительно веришь в это?

– Не так чтобы очень… Но я, например, уверен, что судьба Ирины вздрогнула, когда умер мальчик-студент. А куда свернула в результате – бог весть. В итоге… – Он развел руками. – Ладно, Лео, это спорно. Пока очертим контур расследования, так сказать. Сможешь узнать детали про Дэна Рубана? Что за девушка, как, когда, мотив, всякие паршивые детали…

– Смогу, если надо. Но… – Он пожал плечами. – Я бы надавил на Инессу.

– Надавим, не сомневайся. Не хочется ничего упустить. Поставить птичку и забыть. Все равно больше не за что зацепиться… кроме Инессы. – Он помолчал немного, потом сказал: – Твое здоровье! – и поднял стакан.

– За успех! – ответил Добродеев; они чокнулись и выпили.

– И еще! Ты сказал, что бывал в спа-салоне Ирины… как его? «Баффи»!

– Я там не бывал!

– Неважно. Надо побывать и поговорить с девушками, пока свежо в памяти. Ну, там, что за человек, с кем дружила… включая мужчин, семейная жизнь, привычки, характер, когда ушла в день убийства. Включи обаяние и мотай на ус – я уверен, девушки вывалят тебе всю подноготную начальницы. Народ тебя знает и любит. Можешь взять диктофон.

– Не учи ученого. Сделаю. – Добродеев нахмурился и задумался на миг. – Послушай, ты сказал, три группы, свои и чужие, так? – Монах кивнул, с любопытством рассматривая журналиста. – А ведь было уже темно! Темно, понимаешь? Чужой не мог знать, где овраг. Значит, убийца тот, кто ориентируется в роще, то есть или алкаши, или кто-то из дачников, понимаешь? Это же как дважды два! – Добродеев раскраснелся, глаза горели.

– Или убийца заранее побывал в роще, выбирая место…

– А потом вызвал жертву! – вскричал Добродеев.

– Тогда свой? – поддел его Монах. – Не забывай, у супруга алиби… между прочим. Кстати, загляни к нему в офис. И у сестры алиби… почти.

– Ну тогда… – Добродеев сник.

– Существует еще одна возможность, Леша.

– Какая?

– Сначала ответь на вопрос, зачем ее вообще затащили в овраг? Какой смысл?

– Чтобы спрятать!

– Зачем?

– Что значит зачем? Преступник всегда прячет… – Добродеев осекся. – Алкаши не стали бы, ты прав, Христофорыч. Тогда… ты сам сказал, ее вызвали, а перед этим осмотрели рощу. Получается, свой.

– Неважно, свой или чужой. Можешь объяснить, зачем ее затащили в овраг? Поставь себя на место убийцы. – Добродеев поморщился. – Гипотетически. Представил? Ты, допустим, случайный алкаш, сидишь под березой – там роща, – мимо проходит красивая женщина в шляпе…

– Вечером в шляпе?

– Да. Жертва была в шляпе. Так вот, проходит она мимо…

– Он бежит за ней и бьет сзади…

– Не катит! Ее ударили в левый висок.

– То есть они стояли против друг дружки… – сообразил журналист. – Значит, он увидел ее издалека, пошел навстречу… А потом ограбил!

– Свой мог действовать по той же схеме, а ограбил для виду.

– В принципе согласен.

– И все-таки, Лео, зачем в овраг?

– Да что ж ты заладил… Не знаю! Сдали нервы, испугался… Мало ли! Может, не затащил, а просто спихнул.

– Нет, именно затащил, там до сих пор дорожка примятой травы. Спрятал. Овраг глубокий, но склоны не особенно крутые. То есть недостаточно крутые, чтобы сброшенное тело докатилось до родника. А она лежала в роднике. Я покажу тебе фотки.

– Майор дал тебе фотки?

– Я сам взял. То есть скачал.

– Не вижу разницы, Христофорыч. Затащил, спихнул…

Монах молчал, загадочно улыбался кончиками губ и был похож на Будду. Правда, у Будды не бывает бороды.

– Ну? – не выдержал Добродеев.

– Ты, возможно, прав насчет шляпы.

– Прав? Возможно? В каком смысле? Ты прямо как Дельфийский оракул, Христофорыч! При чем тут шляпа?

– Именно! Причем вечером. А еще овраг.

– Шляпа, овраг… Ты меня окончательно запутал! Какая на хрен разница?!

– Пока не знаю, – ответил Монах. – Может, на хрен, никакой. Посмотрим, Лео. А сейчас предлагаю принять за нашего доброго дружбана Митрича! Что бы мы без него делали?

Они посмотрели в сторону Митрича, и тот помахал им рукой…

Монах толкнул калитку и вошел во двор, полный цветов. Доктор рассказал ему, как найти дом Мастера, и Монах без труда вышел на небольшой аккуратный домик со свежими заплатками на зеленой крыше. Он поднялся по ступенькам на крыльцо и постучался. Никто ему не ответил. Вокруг была тишина, спокойствие безмятежного летнего дня нарушали пчелы, стрекозы и цветочные мухи, вообразившие себя самолетами…

…Лариса с утра уехала в город – я отвез ее к маршрутке. Она оставила список, что сделать по дому, но я решил довести до ума мотоцикл, давно собирался. «Японец», крепкая машина, правда, старая развалюха, как говорит Лариса. Около двадцати лет, не шутка. Но потенциал есть. Ничего, отрихтуем, еще побегает. Не успел разложиться, как слышу, кричат: пришел кто-то. Даже сплюнул в досаде: вот так всегда! Вытер руки, выхожу, а там философ и путешественник Олег, друг нашего Доктора. Следопыт.

Гостям всегда рады, говорю. Располагайтесь на веранде, будьте как дома, а я руки сполосну. А про себя думаю: «С чего бы это, все вроде ему высказал, чего же еще? И вообще, в этих делах я не сильно понимаю». Возвращаюсь. Здороваемся, руки друг другу жмем. Может, чаю или вина домашнего, спрашиваю. А то перекусить? Ничего не нужно, не беспокойтесь, извините что так, налетом, говорит Олег, вопрос у меня к вам, Петр Андреевич. Отвечу, если знаю, говорю. Тут нам никто не помешает. Слушаю вас, уважаемый. Хочу спросить про вашего ученика, говорит Олег, он был за столом…

Про Гришу? Что же вас интересует, спрашиваю. Хороший парень, знаю его много лет. Хочу с ним поговорить, отвечает. Поговорить с Гришей? О чем? Ну как же, со всеми говорил, а с ним нет, а вдруг он что-нибудь интересное заметил. Так что пожалуйте адресочек, если можно. И вообще, что он за человек? Надежный? Хороший человек, отвечаю, надежный. Уверен в нем как в самом себе. Со сложной судьбой. В каком смысле, спрашивает Олег. Расскажите.

Расскажите… Можно и рассказать, тайны тут никакой нет. Только плохая это история, страшноватая. Непохожая ни на что, а я, поверьте, в жизни всякого навидался. У нас училище образцовое, отбор какой-никакой. Взяли его из-за матери-одиночки, ходила она к директору, просила, а ему, Грише, вроде всё по барабану, и учился едва-едва, и оценки из школы из рук вон. Посмотрел я на него – худой, хмурый, в глаза не смотрит и молчит. Ну, думаю, хлебнем мы с ним. Слава богу, мать у него вроде нормальная, в возрасте только. Спохватилась, видимо, что годы уходят, а семьи нет, и родила Гришу. А отца нет.

Рассказываю, а сам думаю: «Тебе-то зачем?» А Олег глаза закрыл, может, и не слушает, а сказать неловко. Наверное, почувствовал, открыл глаза и говорит: нет-нет, продолжайте, очень интересно, вспомнил свое детство. Были проблемы с родителями? – спрашиваю. Нет, говорит, у них со мной, вы же сами знаете, от горшка два вершка и уже куда какой умный, а родители старые дураки. Ладно, говорю, тогда слушайте. Приняли мы его. Присматриваюсь, а он какой-то не такой, чуть не спит на занятиях, сторонится других ребят… Я грешным делом подумал, может, под этим самым делом, обкуренный или «колёса». А потом вообще стал пропускать уроки, а у нас с этим строго. Раз предупредил его, два. Вроде понял он. А только не прошло и недели, как снова пропуск. Поди знай, может, с компанией связался, может, в грабежах участвует. Ну его и отчислили. Жду, что мать позвонит, но никто не звонит, тихо. На третий день звоню сам. Она берет трубку, я спрашиваю Гришу. А она отвечает, что Гриша на занятиях. Тут я ей сообщаю, что Гриша отчислен за пропуски. Как отчислен, почти стонет она, он ничего не сказал! И бряк трубку. А через два часа являются оба – она и Гриша. Видимо, бежали всю дорогу. Она запыхалась, волосы растрепались, пуговицы наперекосяк застегнуты. Я как есть сказал ей и про пропуски и про занятия. Что тут началось, батюшки-светы! Она стала кричать и рыдать, что воспитывает одна, что мать-одиночка, что мучается с ним, что такой урод уродился бесчувственный… Блузочку на груди рванула и бух на колени! Поднял я ее, перетащил на диванчик, накапал валерьянки, сунул под нос. Успокойтесь, говорю, Клавдия Сергеевна… Ее Клавдией Сергеевной звали. Успокойтесь говорю, я еще раз поговорю с Гришей. А он тут же, бледный, хмурый, с места не сдвинулся: как стоял, так и стоит, как чурбан, честное слово! Короче, сходил я к директору, на педсовете выступил. Отбил парня. А ему сказал, если ты меня подведешь, имей в виду, я работу потеряю. Обещай, говорю, что с этого дня ни-ни! Он кивает. Когда выходили из цеха, взял я его за плечо, а он как-то так резко вывернулся и скривился. Что, думаю, за лажа? А у меня опыт. Придержал за руку, стащил куртку, заломил рубашку и чуть не ахнул. Кровоподтеки, свежие, багровые, на плечах, на ребрах… Измолотили его, похоже, палкой. Стою, держу его, а он голову повесил и не рвется больше. Я своих пальцем никогда не тронул, поверите? Лариса иногда могла накидать полотенцем, а я никогда. Смотрю, глазам своим не верю. Кто, спрашиваю, а он молчит.

Не поленился я, сходил в тот же день в детскую комнату милиции, мы с ними в контакте держались. Капитан там был такой, Саня Яценко, понимающий мужик, пацаны его очень уважали. Спрашиваю, знаешь такого? Знаю, говорит, как не знать. И рассказал, что Клавдия Сергеевна эта законченная психопатка, состоит на учете, периодически лечится. Гришу за любую провинность колотит нещадно и милицию вызывает чуть не каждую неделю: якобы он ее убить хочет, с ножом бросается, газом травит, требует, чтобы поставили на учет, заявления пишет. Хочешь, говорит, почитать? У меня их тут полно, смотри! Стал я читать… аж дыхание сперло.

Как же, говорю, ее лечат, если она такое вытворяет? Нет показаний держать постоянно, отвечает. Не столько той болезни…

И взял я тогда над Гришей шефство. А он после того, как я все узнал, расслабился вроде. Не дичится больше, разговаривает. Я его после занятий оставляю на предмет якобы помощи или уборки мастерской, разговоры всякие веду душеспасительные, по-мужски, воспитываю незаметно. Вот закончишь училище, говорю, получишь диплом электрика и на все четыре стороны, страна большая, тебя с твоей специальностью везде с руками оторвут. А он и отвечает: а ее куда? Она же без меня пропадет. А я и не знаю, что сказать. А только, что же тут скажешь? А в горле ком, бедняга ты, думаю, бедняга, вишь, как за мать стоит, хоть и страшная у него жизнь с этой самой матерью, да ведь другой-то нет!

Так и пролетели три года. Гриша диплом получил, распределили его на химкомбинат в кордовый цех. Я лично сходил туда, познакомился с начальником цеха, женщина у них была, рассказал кое-что про Гришу, объяснил. Она говорит, не беспокойтесь, не обидим. Нам мужики нужны, на вес золота они у нас. А через год примерно заходит Гриша ко мне в училище. Смотрю – возмужал, подрос, а лицо детское, такое же. И не один, девушка с ним, Олеся. Невеста, спрашиваю. Жена, отвечает. Во как!

Вышли мы в парк, там кафешка была, столики под деревьями. Взяли сок, мороженое. Сидим, разговариваем. А как мама, спрашиваю. Они переглядываются. Мама не знает, говорит Гриша. А мы ребенка ждём. Ребенка они ждут! Поэтому и пришли – хотят, чтобы я сходил к Клавдии Сергеевне и доложил как есть. А сами боятся. Олеся живет в общежитии, она сама из райцентра, ни кола ни двора. Приятная девушка, скромная. Мама хочет, чтобы я в институт поступал, говорит Гриша. Если узнает…

Страшно мне не хотелось за это дело браться, но как же их бросишь? Разговора у нас с ней, как вы понимаете, не получилось. Она рвала на себе волосы, мешала с грязью Олесю, падала в обморок, требовала «Скорую». Снова лицо в красных пятнах, халат расхристанный, изо рта слюна течет. Думаю, тебе не «Скорую» надо, а психушку и рубаху смирительную. С тем и ушел. Рассказал ребятам, не все, конечно, и смягчил, сами понимаете. Они вроде как не сильно расстроились. Спасибо вам, Петр Андреевич, говорят, мы не пропадем, просто хотелось по-людски, мать все-таки. Звоните, ребята, отвечаю, не забывайте, дай вам бог.

И тут я вроде как потерял их из виду на пару лет. Свои копоти давали, теща болела, опять-таки, работа нервная, вечно времени не хватает. Иногда, бывало, мелькнет мысль: а как там Гриша и Олеся? Молчат, не кажутся на глаза, значит, хорошо. И тут наскакиваю как-то на улице на Славика Слуцкого, Гришиного дружка: идет, не торопится и черную собаку на поводке ведет. Сколько лет, сколько зим, говорит, а мы с Гриней вас часто вспоминаем, если бы не вы! А как Гриша и Олеся, спрашиваю? На море рванули, Леська малого ждет, ей фрукты нужны и море. Молодцы, говорю, второго уже. Нет, отвечает, с первым не получилось, Леська в больницу попала. А Клавдия Сергеевна, спрашиваю. А он глаза вытаращил: Андреич, говорит, да вы ж ничего не знаете! И рассказал, что после нашего разговора одумалась Клавдия Сергеевна, вызнала, где они, и пришла мириться. Забрала ребят к себе, неделю спокойно было, а потом сорвалась. Скандалы, «Скорая», милиция – в общем, как всегда. Знаете, не верю, говорит Славик, и никогда не верил, что она ненормальная! Нормальная, нормальнее меня, только истеричка и садюга. И ревнивая! Гриньку от себя ни на шаг, чуть что – сразу сердечный припадок. Лесю ненавидела лютой ненавистью. Леська после очередного скандала попала в больницу, а Гриня собрал вещички и ушел. Снял квартиру в пригороде, где подешевле, из больницы не вылазил. Клавдия Сергеевна адрес нашла, прибегала, кричала на всю улицу, а только Гринька стоял насмерть, достала она его. Еще пока она его терзала, терпел, а за Леську готов был убить, такая любовь у них. Клавдия Сергеевна покричала и ушла домой. А дома взяла и выбросилась с балкона, у них двенадцатый этаж. И записку оставила, так и так, мол, кончаю с собой, в моей смерти прошу винить моего сына Григория и его девку, извините за выражение.

Смотрит на меня Славик, видит, я в лице переменился, и говорит, да расслабьтесь, Андреич, оно и лучше так, а то бы она им жизни не дала. А теперь нормально, говорит, живут в Гринькиной квартире, собаку вот завели… Подкинули, пока в отпуске, Сундуком зовут. А Гриня в прошлом году первую премию взял на областной фотовыставке, японскую камеру выиграл. Он на цветах и животных торчит. Надо бы сбежаться, как вернутся. Я позвоню, лады? Он вам фотки свои покажет, посидим, поговорим за жизнь. Конечно, Славик, говорю, обязательно позвони. Буду ждать. На том и разошлись.

Замолчал я, чувствую, устал. Не привык так много говорить. И досада на себя: с чего, мол, разговорился, старый дурак! Олег молчит, ни о чем не спрашивает, вижу, расстроился, даже лицом посмурнел. Бывают ситуации, когда ни психология, ни какая другая наука не помогут, и никто не поможет. Хоть криком кричи.

А давайте, говорю, Олег, я вам домашнего винца! Сам делал из нашего винограда с малиной. Извините, что расстроил своим рассказом, а только знайте, Гриша мне вроде сына, я за него горой. И никакого отношения к этим людям он не имеет…

Давайте, говорит он. Страшный рассказ, говорит, бедный парень, прямо мурашки по коже. Разлил я вино, говорю: за все хорошее! И мы выпили. Он похвалил вино, а потом незаметно перешли на соседей. Хорошие у вас друзья, говорит, отдыхаю с ними душой. Полковник, Доктор… Полковник – достойнейший человек, говорю. Доктор наш очень образованный, всегда расскажет что-то из истории или из книжек. Или вот еще недавно про Мару… Хочешь верь, хочешь не верь, но интересно. Про какую Мару, спрашивает Олег. Неужто славянское божество-оберег? Вроде того, говорю. Он еще молодым был, когда с ней встретился, не поверил, городской житель, а сейчас, говорит, и не знаю. С возрастом пересматриваешь многие взгляды, говорит Олег. Надо будет спросить, что за Мара такая. И Любаша приятная, теплая, говорит, и ваша жена тоже, построже, правда. Любашу все любят, говорю, повезло Степану. А Инесса, продолжает, редкой красоты и статей женщина. И голос, должно быть, хороший. Удивительно, что одинокая. Чувствую, у меня уши загорелись. Да, говорю, женщина видная. А он смотрит с усмешкой, как будто говорит, да я тебя, простака, насквозь вижу, а только не по себе сук рубишь, не твоего поля ягода певица. Если бы ты только знал, думаю, если бы только! Полковник так и вьется вокруг, говорит Олег. Может, и сладится между ними… Не знаю, говорю, я в чужие дела нос не сую…

Посидели еще немного, допили вино; он поднялся, стал прощаться. Продиктовал я ему адрес Гриши, и он ушел. А я сижу на веранде, про мотоцикл начисто забыл. Какой мотоцикл, какой ремонт? За Гришу расстроился, и слова Олега задели – насчет того, что, может, сладится у Полковника и Инессы. Принес еще бутылку, налил. На душе неспокойно, вроде сожаления какие-то, будто упустил в жизни что-то. Вспоминаю, как пришел к ней. Поднялся на крыльцо, постучался… То не даю себе воли, а то вдруг нахлынуло, прямо волной накрыло, даже дыхание перехватило. Услышал быстрые шаги, открыла, смотрим друг на дружку… Помню наши поцелуи… Как с ума сошел, как пацан с первой своей женщиной, не мог оторваться… Волосы ее на подушке, глаза сумасшедшие, губы красные, искусанные, и шепот бьет молотом: еще, еще, еще!

Сижу, сердце колотится, в горле пересохло, в глазах меркнет…

Хватит, приказал себе. Хватит…

…А Монах шел не торопясь по сельской улице назад к Доктору. Перебирал в памяти рассказ Мастера, отмечал, что надо бы уточнить да разузнать подробнее. Ухмыльнулся, вспомнив, как тот переменился в лице при упоминании Инессы. Даже такого простого дядьку, как Мастер, торкнуло. А Полковник – тот вообще ест у неё с руки. И Доктор не чужд искушения, так сказать. Да и у него, Монаха, сердчишко забилось – хороша! Фантастическая женщина.

Он остановился у калитки Инессы, раздумывая, а не нагрянуть ли, да не спросить в лоб, а что, уважаемая, вы делали в чужом доме? Но куражу не было, печальный рассказ Мастера был свеж в памяти. Ладно, сказал себе Монах, вечерком и нагрянем. Расставим точки над «i», а то эта тайна портит мне кровь.

Он поднялся на веранду. Доктор крикнул из глубины дома:

– Олег, вы?

– Я, Владимир Семенович.

– Поговорили с Мастером?

– Поговорил. День прекрасный, как насчет пляжа? Приглашаю.

– Можно. Я там уже несколько лет не был. Все думаю, успею, но то лень, то книжка интересная, то яблоки собрать или калитку починить…

– А жизнь тем временем и проходит, – назидательно сказал Монах. – Выходите, жду. Расскажете про Мару. Люблю мистические истории.

… Неширокая и неглубокая Белоуска, плоские песчаные берега. Стая лебедей вдалеке. Лебедей? Монах протер глаза, присмотрелся. Гуси!

Со стоном наслаждения упал Монах на горячий песок, разбросал руки, зажмурился и замер.

Ни ветерка. Ни души. Запах реки и разогретого на солнце ивняка… Бывают же такие райские кущи.

– Олег, осторожнее с солнцем, обгорите, – сказал Доктор, выбирая себе местечко в тени. – Оно у нас коварное.

Но Монах его не услышал, он уже спал…

Доктор как в воду смотрел. Монах обгорел, да еще как! Он проснулся на закате, с трудом разлепил глаза и, кряхтя, встал. Осмотрел себя и обнаружил, что похож на вареного рака. Кожа горела, в висках стучало. Монах поискал глазами Доктора – тот дремал в тени под ивой. Монах побрел к реке, вошел в теплую воду, сделал шаг, другой, а потом упал плашмя, подняв фонтан брызг. Ему показалось, вода зашипела. Размашисто поплыл на ту сторону; на середине нырнул, зафыркал как дельфин и окончательно проснулся.

Малиновый закат, малиновые воды Белоуски, малиновый песок. Весь мир малиновый, и Монах тоже малиновый.

– По-моему, вы обгорели, – заметил Доктор. – Больно?

– Так себе, – поморщился Монах. – Бывает хуже.

Они не торопясь шли домой.

– У нас есть сметана? – спросил Монах.

– По-моему, нет. Есть мазь от ожогов, хорошо помогает, только запах неприятный.

– Тогда на ночь, – решил Монах. – Мне тут надо отскочить в одно местечко…

– К Инессе? – догадался Доктор. – Могу с вами.

– Нет, лучше я один. Я чужой, мне она больше скажет. Потом поделюсь.

– Как знаете. Может, перекусим?

– Я бы пивка выпил, – мечтательно произнес Монах. – Когда вернусь. Заодно перекусим, и вы мне расскажете про Мару.

…Инесса лежала на раскладушке под расколотой яблоней. В длинной пестрой цыганской юбке и зеленой блузке на бретельках. Ее пышные рыжие волосы были собраны в узел на макушке. Монах, уставившись на круглые, очень белые плечи и полные руки, тотчас вспомнил кустодиевскую купчиху и сглотнул невольно. Инесса села, заслышав его шаги. Сидела, расставив колени, чуть улыбалась, молча смотрела.

– Добрый вечер, – сказал Монах. – Я без приглашения, можно?

– Были на пляже? Больно? Наше солнце коварное.

Лукавый взгляд и улыбка. Монах снова сглотнул. Доктор сказал то же самое про их солнце.

– Сгорел. Уснул на берегу. Теперь щиплет. У Владимира Семеновича нет сметаны, – сообщил Монах.

– У меня есть! Пошли! – Она поднялась; он не успел протянуть ей руку. Пошел вслед, жадно ее рассматривая…

– Садитесь! – скомандовала она на веранде. – Я сейчас.

Вернулась с банкой сметаны.

– Раздевайтесь!

Монах, не теряющийся ни при каких обстоятельствах, почувствовал, что багровеет, и с трудом выдавил.

– Может, я сам?

– Не говорите глупости! Раздевайтесь! Ну!

Она подошла совсем близко, и он почувствовал ее запах – сладкий и терпкий. Стащил футболку. Инесса расхохоталась:

– О! Путешественник фри! Хоть сейчас подавай на стол.

Он, недолго думая, сгреб ее и прижался ртом к ее губам. Она ответила! Монаха тряхнуло. Поцелуй был хорош!

– Ну, ну… – Она оттолкнула его. – А как же сметана? – Смеющееся лицо, смеющиеся глаза…

Она зачерпнула горстью сметану, приказала:

– Стоять! – и стала размазывать по груди Монаха. – Не больно?

– Восхитительно! – пробормотал он.

– Теперь лицо! Хорошо, что у вас борода. Обгорели только лоб и скулы.

Она гладила его по лицу, глядя дерзко, прямо; глаза у нее были зеленовато-карие, губы красные, выпавшие из прически рыжие завитки рассыпались по шее и плечам. «Ведьма, – подумал Монах. – Таких сжигали на костре…»

Он снова потянулся к ней, и тут она вдруг сказала:

– Я ожидала вас раньше, Олег. Где же это наш философ и путешественник, думаю. Неужели ему неинтересно, что я делала в доме жертвы?

– Вы знали? – Монах опешил.

– Знала. Кстати, спасибо, что постучали в окно, а то могло бы получиться неловко.

«Да уж!» – подумал Монах и спросил:

– Как вы догадались?

– Интуиция. Так интересно или нет?

– Интересно.

– Тогда я сейчас соображу чего-нибудь на стол, и мы поговорим. Чай, кофе, вино? Есть орешки. Больше ничего, я на диете.

– Вино и орешки, – сказал Монах.

… Они сидели за столом на веранде, выжидательно глядя друг на дружку. Монах пригубил вино, закусил орешком. Кашлянул. Инесса усмехнулась…

– Мы с ней учились в одной школе, она на пару лет моложе. Я ее не помню. Она же меня узнала и потому упомянула о Кирилле. Не постеснялась, дрянь! – Инесса говорила неторопливо, размеренно, словно выучила речь заранее. Спокойно, без эмоций; только вздрагивали ноздри тонкого носа. Монах не сводил с нее взгляда. – Мы с ним дружили с детства, жили в одном дворе и вместе ходили в школу. Нас называли женихом и невестой. После восьмого класса я поступила в музыкальное училище, а потом в консерваторию в столице. Мои преподаватели были уверены, что меня ждет оперная сцена. Кирилл поступил в политех, и мы мчались друг к дружке при первой же возможности. Так продолжалось почти два года, а потом отношения пошли на спад. Мы стали видеться реже, у меня появился молодой человек, Андрей, и я собиралась сказать Кириллу, что все, амур пердю, останемся друзьями. Он тоже стал реже приезжать, наверное, чувствовал что-то… так мне казалось. Собиралась, но не успела. Когда в один прекрасный вечер я вернулась домой после свидания, моя квартирная хозяйка сказала мне, что приехал мой парень. Зашел, подождал и пошел мне навстречу. Я похолодела. Мы с Андреем чуть ли не час стояли во дворе, болтали и целовались. Кирилл, скорее всего, нас видел. Он так и не появился больше и не позвонил. А я ему позвонить не посмела, за что казню себя всю жизнь. Спустя месяц я узнала, что он умер. Покончил самоубийством. Повесился. Я была в отчаянии, винила себя в его смерти, бросила консерваторию, мучилась страшно, стала истеричкой. Не хотела жить. Андрей поддерживал меня, и мы в конце концов поженились. Он заканчивал факультет международных отношений, и через год мы уехали в Австрию. Я думала, все забудется, новые люди, новая обстановка, но ошибалась. Родился сын Владислав, которого отдали сначала моей маме, потом родителям мужа. Андрея я не любила, наши посольские раздражали меня сплетнями и жлобством. Я нашла какой-то местный захудалый волонтерский театрик с пестрой труппой, стала петь, завела роман с австрияком-пианистом, красавцем с манерами наследного принца, правда, страшно скупого. Потом с дирижером, потом с нашим атташе, сопливым мальчишкой. Муж пил, я не отставала. Мне было все равно. Чем хуже, тем лучше. Спохватилась, когда пропал голос. Испугалась, но приняла как кару. Муж попросил развод, я согласилась. Вернулась домой. Лечилась. Поступила в нашу оперетту… вместо Ла Скалы. Были какие-то мужчины, все или дураки, или хамье. С сыном отношения не сложились. Его воспитала семья мужа, он пошел по стопам отца, служит в Лондоне. Последний раз мы с ним виделись два года назад. – Она помолчала. – И все это время, лежа без сна, я говорила с Кириллом. Спрашивала – зачем? Как ты мог? Просила прощения. Обвиняла его, что не поговорил со мной, не подошел, не дождался! Что сломал мне жизнь. Я не могу поддерживать отношений с мужчиной, я не могу полюбить, я полна яда и горечи. Жизнь прошла в дурацких метаниях, в чувстве вины, в оплакивании погибшей любви. Впустую.

Инесса снова замолчала. Монах налил в бокалы вина. В природе уже наступила ночь. На западе светилась темно-красная зарница, а над головой уже посверкивали звезды. Посвежело. Инесса сидела ссутулившись, обхватив себя руками. Монах протянул ей бокал. Они чокнулись. Инесса выпила залпом.

– Иногда я думаю, что Кирилл был любовью всей моей жизни…

Монаху показалось, что она сейчас расплачется. Но Инесса не расплакалась. Она хлопнула ладонью по столу и воскликнула:

– И тут появляется эта дрянь и говорит, что Кирилл погиб из-за нее! Она, видите ли, его бросила, и он ушел из жизни. Как будто хвасталась. Прекрасно зная про нас. Вся школа знала, что мы вместе. И она швыряет мне в лицо, что встречалась с ним, отбила, до сих пор хранит его любовные письма. И я поняла, почему он был сам не свой! Он не знал, как сказать мне, что у него новая любовь… Письма, говорит, всегда со мной, подчеркнуто так, с ухмылкой. Победительница. И ни малейшего сожаления, ни горечи… Ничего! Уела соперницу. Дрянь, дрянь! Подлая грязная дрянь! Поверите, я могла бы ее убить тогда! Рука не дрогнула бы. Вся моя жизнь псу под хвост из-за… этой!

Инесса закрыла лицо руками и заплакала. Монах молчал, не зная, что сказать. Инесса вытерла слезы, высморкалась в салфетку, протянула Монаху пустой бокал. Они снова выпили.

– И вы пошли за письмами? – Ему казалось, он понял.

– Глупо, да? Какие к черту письма? Ей хотелось уколоть меня побольнее, вот и придумала про письма. А я чувствовала, что, если не проверю, не будет мне покоя. Да и другого случая не будет. А может, просто бабское любопытство… вроде как в замочную скважину подглядываешь. Сейчас уже не понимаю, как я могла? Побежала, как дурная малолетка. Когда вы постучали, я чуть в обморок не грохнулась от ужаса! Выскочила, ноги ватные, ныряю в кусты… – Она засмеялась невесело. – Думала, вы сразу учините мне допрос, по горячим следам…

– Руки не дошли, – сказал Монах. – Как вы догадались, что это я?

– Я вас видела, вы стояли в кустах, большой такой…

Монах хмыкнул:

– Это вы ее? Вы ушли следом.

Инесса не удивилась.

– Нет. Я бы не смогла. Но дала себе слово, при случае залепить ей по физии или вцепиться в патлы. И пусть бы только попыталась дать сдачи! Я бы ее… уничтожила! У меня масса больше. («Да уж, – подумал Монах. – Дорого бы я дал, чтобы увидеть эту картинку».) – Ударить смогла бы, а убить и тащить зачем-то в овраг… Ее ведь в овраге нашли? Это какую же силищу надо иметь!

Они молчали. Ночь становилась темнее. Инесса принесла из дому банку со свечкой. Вокруг них образовался шар подрагивающего света. Монах не сводил с нее взгляда. Сейчас она была другой – черные провалы глаз, глубокие трагические тени на лице…

– Вы должны быть ей благодарны, – вдруг сказал он. – Она освободила вас. Спустила с поводка. Не поздно начать все сначала. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов.

– Думаете?

– Уверен. Это помилование.

– От кого?

– Не знаю. От кого-то или чего-то, отвечающего за миропорядок и правосудие. Оно, это нечто, взяло и послало ее.

– Вы верите, что оно есть?

Монах пожал плечами.

– Я верю, что случайности неслучайны. Не все, но многие. Докторова Мара, я уверен, тоже не случайна. Все имеет смысл, всюду знаки и тайны, которые можно разгадать, если хорошенько подумать. Вот и смотрите на все под этим углом.

Инесса опустила глаза, задумалась. Над банкой вились мелкие ночные бабочки.

– Удивительно, – сказала вдруг Инесса, и Монах вздрогнул. – Они же ночные, зачем им свет? Летят и сгорают.

– Вот вам еще одна тайна, – сказал Монах.

Инесса рассмеялась…

… Монах, стараясь не заскрипеть, осторожно поднялся по ступенькам на веранду. Окна в доме не светились. Он вздрогнул, услышав голос Доктора.

– Олег! Я думал, вы не вернетесь… – Владимир Семенович сидел в кресле в темноте. Монах рассмотрел на столе перед ним бутылку коньяку и бокал. – Хотите кушать? Я нажарил котлет и сварил картошку.

– Хочу! Я сам накрою, сидите, Владимир Семенович. Извините, что так поздно, – покаянно сказал Монах.

– Пустяки. Кстати, ваш друг, журналист, вернулся?

– Леша? Вернулся. Я позволил себе пригласить его к нам на ужин, не против? На завтра. Проведем выездное заседание Клуба здесь.

– Конечно! Буду рад. Я ведь каким-то образом неофит, имею право участвовать.

– Я сейчас, только душ приму. Весь в сметане.

– Она намазала вас сметаной? – Доктор рассмеялся.

– Доктор, кто такая Мара? – вспомнил Монах.

– Если бы я знал! – воскликнул Доктор. – Сестра-хозяйка считала… да и весь городок, что это ведьма, после смерти застрявшая между мирами – ни туда ни сюда. Ее звали Мара. Умерла сто лет назад, в Троицу, и с тех пор всякую Троицу в больнице умирал безнадежно больной. Она самолично приходила за ними, ее видели. Я тоже видел. Маленькая старушка в черном, с пучком зелени, непременно кот с ней. В коридоре больницы. Оглянулся, кто, думаю, такая, а ее и след простыл. И в ту же ночь у нас умерла бабушка девяноста лет. Накануне сказала мне, что устала и хочет уйти.

– То есть Мара – ангел смерти? Вы действительно ее видели?

– Видел… кажется. Правда, пребывая слегка на рауше – отмечали праздник, да от разбросанной в коридоре травы запах был одуряющий. Не знаю, то ли да, то ли нет. Есть многое на свете… сами знаете. – Он помолчал. – Так и живем в пограничье. Кто-то верит, кто-то нет. Между мирами, а узнать не дано…

– Какой воздух! Зелень! Настоящая деревня! – громогласно восхищался журналист Леша Добродеев, поднимаясь на веранду. – А мы, дураки, цепляемся за город, за пыль, за асфальт, за весь этот урбанистический ужас! Здравствуйте, Владимир Семенович! Много о вас слышал. Хорошего, разумеется. Славный домик! И огород! Восхитительно!

Доктор поднялся навстречу гостю. Они обменялись рукопожатиями.

– Рад, рад, – приговаривал Доктор. – Я тоже о вас наслышан, как же. Олег отзывается очень тепло, только и слышишь от него: мой друг Леша то, мой друг Леша се, и золотое перо, и ведущий спец, вся «Вечерняя лошадь» на нем. Читаю ваши материалы постоянно. А взять известность за рубежом! А мастер-класс для европейских коллег! Польщен знакомством, весьма.

– Ну что вы, Доктор! Поверьте, это я польщен и благодарен за приглашение! Когда Христофорыч сказал, что ужинаем у вас, я ему сразу ответил… – Добродеев запнулся, не придумав, что именно он ответил Монаху. – Одним словом, рад! Очень!

Монах стоял внизу, получая живейшее удовольствие от диалога и спрашивая себя, на сколько их хватит.

– Прошу сюда. – Доктор указал на кресло. – Здесь вам будет удобно.

Добродеев сел в предложенное кресло и снова восхитился видом на сад и огород.

– А у вас разве нет дачи? – спросил Доктор. – Я, например, только здесь и спасаюсь от города и жары. Вам с вашей бурной эмоциональной активностью необходимо расслабляться, и тут дача неоценима.

– Нет, – соврал Добродеев, так как постеснялся сказать, что не был на своей даче уже лет десять и вряд ли помнит, где она находится. – К сожалению.

– Прошу к столу, господа! – Монах положил конец светской беседе. – У нас напряженная программа, а потому не будем терять время. Леша, поможешь накрыть на стол. Доктор, отдыхайте, мы сами.

– Итак, – начал Монах, когда все расселись у накрытого стола и Добродеев в который раз уже восхитился фантастическим запахом зелени с огорода, – предлагаю выпить за нового члена Детективного клуба толстых и красивых любителей пива, нашего славного доктора Владимира Семеновича.

– Гип-гип ура! – воскликнул Добродеев. – За нового члена!

– Он, правда, не дотягивает до необходимых параметров и пьет в основном коньяк, но будучи замечательным человеком, вполне достоин стать членом Клуба.

Они выпили. Монах и Добродеев пиво, Доктор – коньяк.

– В курс никого вводить не нужно, а потому ад рем, Леша. Что удалось нарыть?

– Сначала по Дэну Рубану.

– Дэн Рубан? – переспросил Доктор. – Тот, что убил свою девушку и умер в тюрьме? Но… могу ли я спросить зачем? Какое отношение этот человек имеет к убийству Ирины? Тем более двадцать лет назад…

– Двадцать три, – сказал Добродеев.

– Понимаете, Доктор, при расследовании никогда заранее не знаешь, где что вылезет, – сказал Монах. – Мы не опера́, мы не блуждаем по проторенным дорожкам. Об этом человеке вспомнил Денис и удивился, что никто его не помнит… Удивился! И тут возникает вопрос: а почему он считал, что о Рубане должны помнить? Лично я не помню, хотя местный. И мы решили копнуть. На всякий случай.

– Интересная у вас метода…

– Христофорыч у нас волхв, нюхом чует, – сказал Добродеев. – Я иногда боюсь даже спрашивать.

– Волхв? То-то у вас такой… нестандартный образ мышления. Теперь понятно.

– Докладываю, – объявил Добродеев. – Двадцать три года назад пьяный Дэн Рубан поссорился со своей девушкой, Викторией Лановой, двадцати одного года, в лесопарке Ельнице, на празднике Дня города. Были свидетели, которые видели, как он ударил ее по лицу. Два раза. Потом потащил в глубь леса. Больше ее никто не видел. Девушка исчезла. Дэн был арестован, на одежде его были обнаружены следы крови жертвы, а на лице царапины, предположительно, от ее ногтей. Он показал, что они действительно поссорились, и она убежала, а он пошел домой. Был выпивший, точного времени не помнит. Дома был один, проспал до утра. Репутация у него была та еще, несколько приводов за драки и условный срок за нанесение несильных увечий женщине…

– Любил бить женщин, – пробормотал Доктор. – Однако…

– Именно! И всегда находились дурочки, которые теряли из-за него голову. Короче, его арестовали и осудили. Тела девушки не нашли, но показания свидетелей и репутация сделали свое дело – его признали виновным. Он же все отрицал. В тюрьме его избили заключенные, в результате чего он умер. Жива сестра Виктории, Елена Павловна Коваленко, она выступала на суде свидетельницей. Приняла меня доброжелательно, напоила чаем, расплакалась, показала семейный альбом. Виточка была красавица и умница, училась в педагогическом и подрабатывала моделью, этот негодяй Дэн задурил ей голову, а ведь она, Елена, предупреждала. Родных Рубана мне найти не удалось. Думаю, никого уже нет. – Добродеев помолчал. – Я его помню, – сказал после паузы. – Красавец, успешный дизайнер, баловень судьбы. И такой трагичный конец…

– И как это нам поможет? – спросил Доктор.

Монах пожал плечами.

– Будем ждать озарения. Я всего-навсего маленький скромный волхв… А что по самоубийце?

– Самоубийца? Тот паренек, что покончил с собой из-за Ирички? Значит, это правда? Она была женщиной с огоньком, могла несколько… преувеличить, как мне кажется.

– Это правда, к сожалению. Двадцать четыре года назад. Ей было восемнадцать, Кириллу двадцать один. Я встретил его сокурсника, совершенно случайно он оказался работником нашей редакции, прекрасно все помнит. Он рассказал, что она бегала за ним, поджидала под институтом… Ну, он и не устоял. Говорили, был какой-то спор между девочками, и она поклялась, что он будет бегать за ней как щенок. Он встречался тогда с другой девочкой, но Ирина его отбила. Он потерял голову. Даже жениться хотел, а она только посмеялась. Ну он и… – Добродеев прищелкнул языком. – Молодо-зелено. Мы все максималисты в юности. Помню, я тоже…

– Кто из его родных жив? – перебил Монах.

– Родителей уже нет. Был брат, но выехал из города, давно уже. Никого, похоже.

– Вы думаете, что это месть? – спросил Доктор. – Что Иричку убил кто-то из его родственников? Мысль, конечно, интересная, но совершенно неправдоподобная! Вы действительно в это верите? Столько лет прошло…

И снова Монах пожал плечами. Было видно, что он колеблется…

– Что? – сделал стойку Добродеев. – Знаете, Доктор, мне прекрасно известен этот загадочный прищур и открытый рот. Даже борода торчком! Он что-то задумал. Или узнал. Или озарение. Давай, Христофорыч, выкладывай, никаких тайн от Клуба.

– Хорошо, – решился Монах. – Так и быть. Но имейте в виду…

Добродеев и Доктор кивнули. Монах понизил голос, пропустил бороду через пятерню и сказал:

– Девочка, с которой встречался Кирилл – Инесса.

– Наша Инесса? – воскликнул Доктор. – Она сама вам сказала?

– Да. Но она ни при чем. У нее алиби. Когда Иричка прошла мимо калитки и помахала, она сидела с нами за столом.

– И в мыслях не было… – пробормотал Доктор. – Вот так поворот! Вы были правы, Олег, все мы переплетены между собой, только, к счастью, не подозреваем об этом. Иричка знала, что Кирилл был мальчиком Инессы! Я помню, с каким самодовольством она упомянула о самоубийстве молодого человека из-за безумной к ней любви. Я еще удивился – зачем? Что за публичный стриптиз? А она метила в Инессу, оказывается. Подлость, непорядочность и жестокость… Бедная Инесса!

– Да, конечно, – сказал Монах. – Подлость, непорядочность… согласен. Но! – Он поднял указательный палец. – А если попытаться взглянуть на это под другим углом? Лично я считаю, что Инессе повезло. Она всю жизнь верила, что Кирилл покончил с собой из-за нее, мучилась, страдала, и вдруг узнает, что невиновна. Поздновато, правда, но лучше поздно, как говорят, спасибо и на том.

Они замолчали. Добродеев потянулся за бутылкой.

– Предлагаю выпить, господа, за любовь! Я бы коньячку… Вы не против, Доктор?

– Прошу вас, Леша!

– Христофорыч, тебе?

– Пива. Я обгорел, холодное пивко самое то. Завтра утром поведу тебя купаться, здесь прекрасный пляж. За любовь!

Они выпили.

– Что же теперь? – спросил Доктор. – Тупик? История этого мальчика и Инессы интересная, но что она нам дает? Родных его уже нет, речь о мести не идет. Дэн Рубан, похоже, совершенно ни при чем…

– Зато птичку поставили, – сказал Добродеев. – И можно вычеркнуть из списка.

– Леша, это все? – спросил Монах.

– Почти. Я попытался поговорить с майором Мельником, но он безумно занят, в полете. Передал тебе привет. Спросил, где ты, в городе или еще на даче, и вообще, что новенького. Сказал, чтобы ты берег себя и не совался.

– Заботливый наш, – буркнул Монах. – Что новенького, интересуется? Буксует следствие, Лео. Нутром чую, буксует. Ну ничего, мы ему фитиля вставим! Новенького у нас есть. Я тут поговорил с Мастером насчет его ученика, с которым он чинил крышу…

– А он тут каким боком? – удивился Доктор.

– Меня интересуют все, кто был за столом. Оба раза. На всякий случай. Его зовут Гриша Еремин. Парень с несчастной судьбой. Мать – садистка, психопатка и самоубийца. Портила ему жизнь, как могла, до самой смерти…

– И что это нам дает? – спросил Добродеев.

– Иричка как-то неуважительно отнеслась к нему… Кажется, Любаша упомянула.

– И он ее убил? Христофорыч, о чем ты?

– Понимаешь, Леша, мамаша еще в детстве изломала ему психику, такие наезды даром не проходят. Возможно, он легко впадает в агрессию, или со странностями, или дурная наследственность. Возможно, на учете в диспансере. Одним словом, можешь узнать?

– Я могу, – сказал Доктор. – Мне легче. Сейчас, когда вы упомянули о нем, я вспомнил, что он действительно как-то странно взглянул на нее…

– На кого? – не понял Добродеев.

– На Иричку. Взглянул и сразу отвел взгляд.

– Тем более, – сказал Монах. – Вот вы, Доктор, и займитесь. Еще вопросы? – Монах посмотрел поочередно на Доктора и журналиста. Те переглянулись. – Ясно! Пока вопросов нет. Засим, предлагаю вернуться к ужину. У меня тост… Так, за любовь было, за нового члена было… А теперь предлагаю выпить за интеллектуальный потенциал детективного клуба красивых подвешивателей официальных версий! «Толстых» я по известным соображениям опускаю.

Тост возражений не вызвал, и они выпили…

Монах провел ужасную ночь! Болела обгоревшая кожа, мазь от Доктора неприятно пахла, вернее даже воняла, от нее слезились глаза; выпирающие диванные пружины впивались в бока и страшно трещали. Удивительно, что раньше Монах их не замечал вовсе. В довершение всех неприятностей, журналист Леша Добродеев храпел так, как будто от этого зависела его жизнь. Лишь под утро Монаху удалось забыться прозрачным зыбким сном, но тут в дверь замолотили кулаком.

– Убью! – пообещал Монах, шлепая босиком к двери. Он распахнул дверь и резонный вопрос: «Какого черта?» замер у него на губах. На веранде стоял майор Мельник.

– Ты?!

– Привет! – сказал майор. – Ты еще тут? Хорошо. Одевайся. Мне нужны двое. Не хочу будоражить людей.

«А мы кто?» – хотел спросить Монах, но вместо этого только спросил:

– Зачем?

– У соседей неприятности. Нужны понятые.

– У каких… Денис? Убили?!

– Одевайся. Я подожду. Разбуди Доктора.

Монах не стал будить Доктора и с трудом растолкал Добродеева. Тот никак не мог взять в толк, чего от него хотят, отпихивал Монаха и кричал, что на речку в такую рань не пойдет, причем все это не продирая глаз. В конце концов он понял, что уже почти полдень, пришел майор Мельник и просит о помощи.

Майор ожидал их на веранде. Добродеев буркнул: «Привет». Майор молча кивнул. Монах подумал, что надо бы предложить кофе, но момент был упущен – майор уже направлялся к калитке, и им не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

Это был не Денис. Это была Зина…

…Они сгрудились на пороге полутемной комнаты. На неразобранной кровати сидела, опираясь на спинку, запрокинув голову, сложив руки на коленях, женщина в белом гипюровом платье с венком белых поникших лилий на голове. В белых остроносых туфельках. С размалеванным лицом – красные щеки, синие веки, вишневые губы, – и с распущенными волосами. В комнате стоял удушливый и приторный цветочный смрад. На полу были рассыпаны неожиданно яркие осколки разбитого зеркала…

– Господи! – выдохнул Добродеев и перекрестился.

– Кто ее нашел? – спросил Монах.

– Денис. Ночевал в городе у знакомой, вернулся в десять утра и обнаружил. Вызвал нас.

– Где он?

– В гостиной. С Лисицей.

Лисица был судмедэксперт.

– Судмед? – ахнул Добродеев. – Он… что, тоже?

– Живой. Сердце прихватило.

– Неудивительно, жуткая картинка! А как… – Добродеев не закончил фразы, но майор понял.

– Снотворное.

– Записку оставила? – спросил Монах.

– Оставила. «Простите. Глупо получилось». И многоточие.

– И что это значит? Что «глупо получилось»? – спросил Добродеев.

Никто ему не ответил.

– Что на телефоне? – спросил Монах. – Только давай без этих, майор! Тайна следствия… то, се.

– Последние пять звонков Денису. Он ответил только на последний, в одиннадцать вечера. Разговор продолжался четыре секунды.

– Сказал, что не вернется, – догадался Добродеев. – Она приготовила ужин, а он у любовницы. Звонки сбрасывает. А потом открытым текстом: «Не вернусь, не жди!» Она осталась одна в пустом доме… И смерть сестры. Вот нервы и не выдержали.

– Лирика, – сказал майор Мельник. – Имей в виду, никаких публикаций. И удали фото. Я все видел.

– Да ладно тебе! А ты с ним уже поговорил? С Денисом? Что он говорит?

– Лисица! – закричал Мельник. – Что у вас?

– Гипертонический криз, – ответили из гостиной. – Вызвал «Скорую».

– Она его любила, – сказал Монах.

– Откуда тебе это известно? – Мельник тяжело уставился на Монаха.

– Мы с ней встретились в роще и поговорили. Она ненавидела сестру, ее никто не любил, все гнобили, сестра издевалась…

– Какого черта тогда жила с ними? Бездомная?

– Квартира была, от родителей. Не знаю какого. Думаю, из-за Дениса. Любовь. Или… Она сказала, что Ирина была собственницей и не отпускала ее. Но, думаю, все-таки любовь.

– Морковь, – буркнул майор. – Гуманитарии нашлись.

– А он предал. И чувство вины за ненависть к сестре. Она желала ей смерти, и вот сестру убили, а она теперь корчится… Корчилась.

– А может, это она сестру порешила? – предположил Добродеев. – А теперь совесть замучала.

– Нет. Дать по голове могла, допускаю, но оттащить в овраг… Кстати, зачем, майор? На кой черт было тащить труп в овраг?

Майор Мельник вздохнул и не ответил.

– Бедная женщина! – воскликнул Добродеев. – Какая страшная смерть! Она поняла, что он с другой, надела свадебное платье, сшитое собственными руками…

– Интересно, зачем? – встрял Монах. – Жениха у нее не было, насколько мне известно.

– На всякий случай. Любая женщина всегда готова, Христофорыч, поверь старику Добродееву. Надела свадебное платье, белые туфельки… Между прочим, совершенно новые, ненадеванные, сделала макияж, крайне неумело, что сразу бросается в глаза. Хотя… – Добродеев задумался на миг. – Она это сделала намеренно! Нарочито грубый макияж словно насмешка над своими надеждами. Именно! Насмешка. После чего сплела венок… Стоп! Откуда лилии? Она узнала об измене вчера вечером, откуда цветы? Нарвала ночью на клумбе соседей?

– Лео, угомонись, – призвал Монах. – Мы принесли, когда пригласили их на ужин, Инесса передала.

– Инесса? – поразился Добродеев. – Омен!

– Кто? – не понял майор.

– Знак! Инесса, белые лилии и две смерти!

Майор уставился на Добродеева, выдержал паузу и сказал:

– Вам пора, бойцы. Подпишите протокол, спасибо и до свидания. Лишнего не болтать.

С недавних пор майор усвоил себе дурацкую привычку называть их бойцами. Монах же в отместку обзывал его «служивым».

Они вышли из калитки в тот самый момент, когда на их улицу свернула, вопя сиреной, карета «Скорой помощи…»

– Должен признаться, я ожидал чего-то подобного, – заявил Монах, когда они сидели на веранде и наперебой рассказывали Доктору о смерти Зины. – Уж очень неблагополучное существо… эта Зина. Любовь, ненависть, чувство вины…

– Любовь? – удивился Доктор. – Ненависть? Чувство вины?

– Я встретил ее в роще, не успел рассказать. Она ненавидела сестру, любила Дениса, в результате дикое чувство вины. Знаете, иногда смотришь на человека и думаешь: не жилец. Внутреннее чувство. Это не значит, что непременно помрет, нет, а просто понимаешь, что загрызет себя персонаж до смерти, фигурально выражаясь.

– Где Денис и где она… – пробормотал Добродеев. – Там ничего не могло быть.

– Не скажи, Лео. Ночью все кошки серы. Кстати, с ним случился сердечный приступ, вызвали «Скорую».

– Картинка не для слабонервных, – заметил Добродеев. – Представляете, Доктор, сидит она на кровати в белом свадебном платье, в венке из белых лилий, накрашена… Нет, раскрашена самым варварским образом. Ужас! И тошнотворный запах увядших цветов… Может, она замуж за него собиралась, платье приготовила, надеялась… А ты уверен, Христофорыч, что не она сестру? Ее раздирали внутренние противоречия, и она решилась!

– Не думаю. Да и физически ей было бы трудно. Кроме того, фактор времени. За пятнадцать минут она не управилась бы. Никто бы не управился.

– Ох, Христофорыч, не знаешь ты, на что они способны из любви.

– Все способны, – вздохнул Доктор. – Бедная женщина. Странная история, господа… Умирает насильственной смертью одна сестра и почти сразу кончает самоубийством другая. Невольно задумаешься. Вы, Олег, действительно уверены, что Зина ни при чем?

Монах развел руками и промолчал. Ему не хотелось ничего доказывать. Было у него чувство, что он упустил что-то, не предупредил, не протянул руку… гадкое такое чувство. И еще жалость к этой изломанной несчастной женщине…

Инесса, Любаша, Лариса… все в черном. Доктор, Полковник, Мастер тоже в черном; Адвокат, бледный, еще более усохший, в черном с черной бабочкой, напоминающий распорядителя похоронного бюро. Монах и Добродеев поодаль. Денис с друзьями, похоже, подшофе – отдельной группкой. Стайка молоденьких женщин, видимо, из спа-салона. Скорбные лица, платочки в руках, сдержанный шепот. Два гроба. Две ямы. Венки и цветы. Надрывающая душу музыка. Иричка в черном, в сложенных на груди руках горящая свеча. Спящее лицо спокойно; без привычной живости оно кажется чужим. Красивая прическа – светлые локоны аккуратно уложены на подушке; легкий грим. Денис сдернул с ее головы полагающийся по ритуалу платочек, пробормотал, что она терпеть не могла платки. Зина в белом платье невесты; в некрасивых костлявых руках также горит свеча. Гладко зачесанные бесцветные волосы прикрыты платочком. Свечи гаснут на легком кладбищенском сквознячке, и кто-то из мужчин тут же спешит с зажигалкой. Зрелище впечатляет. Взоры присутствующих на печальной церемонии перебегают с одного лица в гробу на другое, и в голову невольно лезут всякие суетные мысли о том, что вот лежат в гробах сестры, такие разные, одна красотка, другая дурнушка, а почему в белом платье невесты? И кто проклял обеих? Что за напасть такая? И любопытный взгляд на супруга: как он, о чем думает, что чувствует?

– Фильм ужасов, – шепчет Добродеев на ухо Монаху, – прямо мороз по коже. А почему нет майора? – шепчет Добродеев. – Кризис жанра, должен быть, такова традиция.

Монах скользит взглядом по лицам, ожидая укола, вспышки, озарения. Расстроенное лицо Инессы; заплаканное лицо Любаши; бесстрастное лицо Ларисы. Полковник хмурится, Доктор смотрит куда-то поверх голов, Мастер задумчив и строг. Адвокат сумрачен. Налоговик Степан Ильич отсутствует – накануне отбыл в командировку. Десятка два незнакомых Монаху людей. Денис с серым лицом и перекошенным галстуком, похоже, пьян; крупный мужчина придерживает его за локоть и, наклоняясь, что-то говорит. Денис кивает, лицо бессмысленное, не сводит взгляда с лица жены.

Надрывная музыка. Запах увядших цветов и хвои. Два гроба. Две глубокие ямы. Ряды памятников, факелы черных кипарисов… бесконечные улицы города мертвых…

– Высмотрел что-нибудь? – шепотом спрашивает Добродеев.

– Иногда косвенные улики важнее прямых, – загадочно отвечает Монах. – Ты не видишь трупа, Лео, но знаешь, что он там есть, потому что сверху кружат стервятники.

– Чего? – обалдел Добродеев. – Какие еще стервятники? Ты о чем?

– Ни о чем. Образно выражаясь. Тише! Речи!

– Наша Ирина Павловна, Иричка, была таким человеком, такой женщиной, нам будет ее не хватать! – Молоденькая девочка из спа-салона.

– Они были замечательной парой, Денька ее очень любил, это была любовь с первого взгляда! Помню, как он гордился и рассказывал… – Коллега по цеху, свой брат-художник.

– Мы мало ее знали, но она осветила наш скромный ужин, когда пришла с мужем и сестрой знакомиться, так просто, так по-доброму, как будто знала нас много лет! Мы никогда ее не забудем… Их! И сестру Зину. Прощай, дорогая Иричка! Прощайте!

– Что он несет? – пробормотал Добродеев. – Кто это? Я его где-то видел…

– Наш Полковник. Тише. Слушай.

– Полковник? Тот самый? С жалобами? Не узнал! Я с ним раз кофе пил…

– Ты уже говорил. Тише! – Монах пихнул Добродеева локтем.

– Ирка, как же ты, а, Ирка? Как же я без тебя, без вас, девчонки? Не верю, не хочу… – Денис всхлипнул; крупный мужчина рядом обнял его и похлопал по спине, утешая.

– Позвольте мне! – сказал Монах, выступая вперед. – Я не имел чести знать Ирину, но я знал Зину. Или думаю, что знал. Мы много говорили… недавно. Она много чего сказала… открылась для меня по-новому. Это был светлый и не очень счастливый человек, маленький и смиренный, незаметный и надежный, из тех, кто приласкает и накормит, не требуя ничего взамен. Органически не способный лгать, готовый нести крест и принять удар на себя. – Добродеев изумленно поднял брови, «что он несет» было написано на его лице. – Человек, о котором не помнишь, когда все хорошо, и к которому бросаешься за помощью, когда все плохо, – продолжал Монах. – Земля вам пухом, сестрички, спите спокойно. Вы не расставались при жизни, вы пребудете вместе и за гробом. Печальная судьба взяла вас обеих одновременно…

Женщины рыдали; мужчины усиленно моргали; возобновившаяся музыка рвала душу. Добродеев не выдержал и прослезился…

… – Леша, я на минутку, – сказал Монах Добродееву, когда они уже шли с кладбища. – Иди с ребятами!

– Куда ты? – запоздало вскрикнул Добродеев, но Монаха уже и след простыл.

Он приотстал, поджидая молодого человека, идущего далеко сзади, и когда тот поравнялся с ним, тронул за локоть.

– Гриша?

Парень шарахнулся, уставился недоуменно. Лицо у него было бледным. Монаху показалось, он плакал.

– Я друг вашего мастера, – сказал Монах. – Возможно, вы меня помните, я был в гостях у Доктора в… последний вечер, ужинал с вами. Нам нужно поговорить. Здесь рядом есть кафе. Пожалуйста!

Парень кивнул неуверенно…

…Они сели за столик в углу маленького полутемного кафе. Монах, не спрашивая, заказал графинчик водки и бутерброды. Разлил.

– На помин душ сестер Ирины и Зины!

Они выпили.

– Ешь! – сказал Монах, откусывая от бутерброда. – Все проходит, и жизнь продолжается.

– Что вам нужно? – спросил Гриша. Это были первые произнесенные им слова. – Я хотел увидеть Петра Андреевича, знал, что он будет здесь…

– Да ладно, ты все правильно сделал. – Монах отложил бутерброд, уставился на парня глаза в глаза, словно гипнотизируя. – Она была твоей матерью?

Тот опустил взгляд; молчал; смотрел в стол. Монах снова разлил, пододвинул ему рюмку.

– Пей! Все проходит… – повторил.

Парень выпил.

– Ешь! – Монах подтолкнул у нему тарелку с бутербродами. – Ты давно ел?

– Вчера. Не могу… Откуда вы знаете? – Он опьянел, плечи ссутулились, движения стали неверными.

– Догадался. К чужим на похороны не ходят. Расспросил Мастера о тебе, соседи кое-что подсказали…

– Они знают?

– Никто ничего не знает. Даже Мастер. Я догадался исключительно по косвенным уликам, так сказать. Как ты посмотрел на нее, когда она сказала, что не хочет детей, как отказывался сесть за стол. Мастер рассказал про твою мать, и я подумал, что родная не могла бы так… Одним словом, меня вдруг осенило: а что, если не родная? Я прав?

Гриша кивнул.

– А ты как узнал? Она оставила записку?

– И еще документы об усыновлении. Написала, что ненавидит меня, потому что я никому не нужен, даже родной матери, что пыталась полюбить, но не смогла, что я… Обозвала по-всякому. – Он замолчал; молчал и Монах. – Знаете, мне стало легче от ее письма…

– Не нужно было ее оплакивать, – сказал Монах.

– Да. И теперь я мог ее судить, она больше не была моей матерью. Поверите, я за всю жизнь ни разу ни одного грубого слова… Если бы не Петр Андреевич…

– Когда ты ее нашел? Ирину…

– Два года назад. Хотел поговорить, спросить об отце, но все как-то… не знаю.

– Боялся?

– Боялся. Никому не сказал, даже Лесе. Не знал, что делать, думал, может, не надо ворошить. Она же меня не ищет, вот и не надо. Иногда хотел подойти к ней… обругать, даже ударить! Выкинула как котенка… Я же человек! Господи, живой человек! Да я за своего Славика, сына… убить могу!

Молчаливый и бесстрастный обычно, он, торопясь и захлебываясь, выплескивал из глубин души и памяти мутный и страшный осадок. Монах остро взглядывал на него, пытаясь рассмотреть в худом и бледном лице Гриши черты Ирички, но, ничего путного не рассмотрев, разочарованный, отводил взгляд.

– А потом вдруг подумал, что она была тогда совсем молодой, глупой, куда ей ребенок… Может, обманули ее, бросили или чего похуже… – Гриша сжал кулаки. – Она не виновата! Оправдывал. Ходил следом, смотрел издали, даже гордился – красивая! Представлял, как она мучилась всю жизнь, искала меня, как обрадуется, когда я подойду и скажу: мама… Заплачет, обнимет… Узнал, что других детей у нее нет. А потом за столом услышал, как она говорит про пеленки, болячки, бессонные ночи, злобно, с усмешкой, и о том, что никогда не хотела детей, что свобода дороже. Я не мог там оставаться, сразу ушел. Я ненавидел ее! Она не помнила про меня! А теперь все время думаю о ней, вспоминаю, жалею… Пришел попрощаться, подумал, что никогда больше не увижу…

Они молчали.

– Извини, но я должен спросить, – начал Монах. – Ты ушел почти сразу, как она появилась у калитки…

– Как вы могли подумать! – Парень вскочил. – Это же моя мать! Настоящая! Я бы ее пальцем не тронул!

Лариса раскрыла пеструю пляжную сумку, достала коврик, разложила на песке. Сняла халатик, заколола на затылке волосы и пошла к воде. Река, спокойная неторопливая Белоуска, сверкала на солнце. Песок был еще прохладным. Она вошла в воду, поежилась и обхватила себя руками – вода в речке из-за источников была холодной даже в самый жаркий день. Постояла немного; решившись, бросилась в воду и поплыла по течению, стараясь держаться берега – пловчиха из нее была никудышная. Вдруг она почувствовала, что рядом кто-то есть. Ей почудилось что-то, посторонний звук, которого не было минуту назад, то ли всплеск, то ли дыхание человека. А может, это было то самое шестое или седьмое чувство, предупреждавшее об опасности. Она беспорядочно забила руками и оглянулась.

– Доброе утро, – сказал мужчина. – Раненько вы сегодня, пляж пустой…

Лариса не ответила, на лице ее отразился ужас, хотя в его словах не было ничего угрожающего, наоборот, он приветливо улыбался. Она торопливо поплыла к берегу. Мужчина, сделав пару мощных гребков, схватил ее за плечо. Лариса закричала и попыталась освободиться. Мужчина дернул ее к себе и сомкнул пальцы на ее шее. Лариса барахталась, задыхаясь, и пыталась разжать его пальцы. Мужчина толкнул ее под воду, с силой удерживая. Она пыталась оттолкнуться от дна и хваталась за него, но движения ее становились все слабее.

Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что мужчина занят чем-то вроде водной гимнастики, но на пляже никого не было, он был пуст.

Через две или три минуты он отпихнул ее тело от себя, и оно безвольно поплыло вниз по течению…

Прекрасный летний день, солнце в зените; сверкающая ленивая Белоуска, небольшой песчаный пляж, окаймленный с двух сторон зарослями ивняка. Ни ветерка. Тишина, нарушаемая воплями мальчишек. Они спорят о чем-то, наперегонки мчатся к воде, поднимают фонтаны брызг, на спор переплывают на ту сторону. Изредка просыпаются потревоженные собакой гуси. Вожак, расставив крылья, наступает на пса и шипит, остальные сбиваются в кучу и возмущенно гогочут. Пес бросается наутек.

Оглушительный крик взлетает вверх, и на миг наступает тишина. Потом снова крики, мальчишки вылетают из воды, стоят, рассматривая что-то в воде. Бегут с пляжа звать взрослых…

…Майор Мельник со товарищи рассматривали вытащенную из воды женщину в голубом купальнике. Фотограф бегал вокруг, щелкая камерой.

– Гена, посмотри на берегу ее вещи, – приказал майор длинному тощему парню. – Сумку, одежду… И попроси сюда кого-нибудь из местных, пусть ее опознают.

Он кивнул на небольшую толпу неподалеку. Люди, прослышав о страшной находке, побросали огороды и рванули на пляж. Атмосфера накалялась; люди сдержанно гомонили, обсуждая, кто это может быть, – подойти ближе не решались. Вердикт гласил: убили! В Белоуске отродясь еще никто не утонул. До майора долетали отдельные слова, вроде: «куда милиция смотрит», «а ведь предупреждали!», «хотят, чтобы нас всех тут извели!» и многое другое, столь же нелестное.

Оперативник подошел к толпе, подобрав по дороге холщовую пляжную сумку, и попросил подойти двоих для опознания.

– Я ее знаю, – сказала женщина. – Это Лариса, у них дом тут рядом. Горе-то какое! Такая хорошая женщина…

Она вызвалась показать нужный дом, и он, отдав майору сумку, ушел с ней. Второй понятой, мужчина, топтался на месте. Утонувшую женщину он не знал. Майор Мельник отпустил его, и он с облегчением вернулся к толпе. Его тут же обступили…

– Уберите людей! – приказал майор. – Лисица, что?

– Пока не знаю. Неясные следы на шее… рано еще. Точнее – потом.

– Пальцы? Ее душили?

– Не знаю, майор. Похоже…

– Чертов поселок… эпидемия какая-то. – Он раскрыл сумку, вытащил полотенце, книгу, бутылку минеральной воды и ключи. – Дома кто есть? – спросил вернувшегося оперативника.

– Никого. Дверь заперта. Соседи сообщили, хозяин утром уехал на машине. Примерно в восемь утра. Зовут Петр Андреевич Крутой, супруга Лариса Семеновна, проводят тут все лето, владеют участком со дня основания кооператива – двадцать с лишним лет. Рекомендуются положительно…

…Монах возвращался из города, нагруженный сумками с продуктами. Было жарко, страшно хотелось пить. Ему пришлось идти от маршрутки через рощу, и он вяло чертыхался, досадуя, что не дождался Добродеева, который после похорон Ирички и Зины тоже остался в городе и собирался вернуться в дачный поселок только вечером. Монах плюнул и поехал один, так как в городе ему было скучно. И вот результат! Чертова жара! Чертова кривая роща, чертова кривая тропинка и выпирающие коряги, чертовы сумки. Одна лишь мысль примиряла его с переживаемыми неудобствами – коробка с пивом! Двенадцать совершенных по форме распрекрасных бутылок любимого темного пива! Не всякому под силу поднять такую прорву, а Монах, хромая, тащит их от самой маршрутки. Вот уж правда, охота пуще неволи. Не только пиво, еще всякие мелочи, вроде копченого мясца, рыбки, круассанов с повидлом, сметаны – исключительно в медицинских целях… Хотя можно и в салатик, нарвать прямо с грядки огурчики… с пупырышками, лучок, петрушку, кинзу, сладкий перец… м-м-м! Монах спотыкался, глотал слюну, бурчал и представлял, как он упадет прямо на веранде – отдышаться, а потом прохладный душ! Он даже застонал от предвкушения…

Доктор Владимир Семенович сидел на веранде. Без привычной книги, просто сидел. Плечи его ссутулились, руки лежали на столе, и во всем его облике были такая растерянность и скорбь, что Монах застыл с сумками в руками.

– Владимир Семенович, что случилось? – спросил он, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз, ни на минуту не усомнившись, что произошло нечто ужасное. Видимо, подспудно ожидал беды. – Кто?

– Лариса, жена Петра Андреевича… утонула в реке.

– Лариса?! – не поверил Монах. – Почему Лариса? – вырвалось у него.

«Почему Лариса?» Глупейший вопрос, что значит почему?

– Как это произошло?

– Дети нашли ее около двенадцати вниз по течению, в ивняке. Мастера не было дома. Майор заходил, расспрашивал о них, что, мол, за люди, как жили… Спрашивал о вас.

– Что он говорит? Это… несчастный случай?

– Пока неизвестно. Ничего не говорит. Судя по его вопросам и мрачному виду, можно предположить худшее.

– С ума сойти! – простонал Монах, опуская на ступеньку сумки и садясь рядом. – Да что же это творится такое? Он не просил позвонить?

– Не просил. Это не все, Олег.

– Инесса? – выдохнул Монах.

– Она в городе, еще не вернулась. По-моему, она не хочет никого видеть. Лариса приходила сюда в десять примерно, по дороге на пляж, с пестрой сумкой. Я еще назвал ее ранней пташкой, а она сказала, пока солнце не жаркое. Хотела с вами поговорить, а вас не было.

Монаху показалось, в голосе Доктора прозвучал упрек.

– Она не сказала о чем?

– Не сказала. Я спрашивал, а она сказала только, что долго колебалась, но наконец решилась. Еще сказала, что, возможно, это ерунда и ей просто показалось…

Монах выругался. Он ругался крайне редко, почти никогда, но сейчас не выдержал…

– Как я понимаю, они обходили поселок, спрашивали про чужих, кто кого видел на пляже…

– У него было совсем мало времени… В десять она была здесь, а в двенадцать ее уже нашли. Ничего не понимаю! Почему она? Убийцу должны были видеть. А как он узнал? Черт, что же я упускаю? Или это не убийство?

– А где Леша? – спросил Доктор после продолжительной паузы. – Я думал, вы вместе…

– Он занят до вечера, я не хотел ждать. Как, по-вашему, может, сходить к Мастеру, поддержать? Вы его лучше знаете…

– Я бы не стал сегодня, да и нет его, скорее всего. Мальчиков собрать – у них три парня, сообщить… – Доктор поежился. – Бедняга! Они так хорошо жили… Что происходит, Олег? Хулиганье из рощи, выходит, ни при чем?

– Мы не знаем, Владимир Семенович, может, все-таки несчастный случай.

– Вы, Олег, наверное, голодный? Я приготовлю что-нибудь…

– Голодный, Владимир Семенович. Я купил мяса и еще всякого. Знаете… – Монах на секунду задумался. – Я сейчас! – Он почти побежал со двора.

– Куда же вы? – запоздало крикнул ему в спину Доктор, но Монаха уже не было, только калитка хлопнула…

Кажется, здесь. Номер двадцать три. Красивый металлический забор, тяжелая кованая калитка. Аккуратная дорожка, яркие пышные клумбы. Монах поднялся на крыльцо, позвонил. Дверь распахнулась сразу, будто его поджидали. На пороге стоял налоговик Степан Ильич. Монах поздоровался. Мужчина не ответил, смотрел враждебно.

– Я хотел бы поговорить с вашей женой, – начал Монах, шкурой чувствуя, что здесь ему не обломится – уж очень хмурое лицо было у хозяина дома. – Вы уже знаете, что произошло…

– Знаю. Все знают. И вот, что я вам скажу, милейший, идите отсюда с богом. Никто с вами говорить не будет, не наше это дело. Полиция разберется. Я сразу говорил, глупости, нельзя поперек следствия… Это не шутки, это убийство! – Он потряс указательным пальцем перед лицом Монаха.

– Послушайте… – Монах протянул к нему руку, словно хотел успокоить. Мужчина проворно отступил, уклоняясь, и попытался захлопнуть дверь. Монах, препятствуя, сунул в щель ногу.

– Что вы себе позволяете? – закричал Степан Ильич. – Хватит с нас ваших игр! Мы ничего не знаем! – Лицо его стало багровым, он брызгал слюной и все пытался захлопнуть дверь. – Уходите вон! Я полицию вызову!

Монах опомнился, отпустил дверь. Дверь с оглушительным треском захлопнулась. Монах остался стоять на крыльце дурак дураком. Постоял минуту-другую и пошел восвояси. У калитки оглянулся и увидел, как шевельнулась занавеска на одном из окон. Он подумал, что это Любаша…

Несолоно хлебавши, он побрел назад к Доктору, чувствуя себя уставшим до чертиков. Даже мысль о пиве не радовала. Что же делать?

У дома Доктора он заметил добродеевскую «Ауди» и понял, что вернулся журналист. Тем более громкий добродеевский бас слышался еще на улице.

Они поджидали его. Стол был накрыт. При его появлении оба замолчали и уставились вопросительно.

– Что-нибудь узнал? – спросил Добродеев.

– Пойду приму душ, – буркнул Монах. – Чертова жара!

… – Да скажи ты хоть что-нибудь! – рявкнул Добродеев, когда Монах наконец поднялся на веранду. – Не томи душу! Что происходит?

– Не знаю. Не ори! – Монах сел. – Голодный как собака. – Он положил себе на тарелку вареной картошки и мяса. Откупорил бутылку пива, припал.

Доктор и Добродеев переглянулись и уставились на пьющего из горла Монаха. Тот допил, отставил бутылку, утерся рукой.

– Где ты был? – Добродеев сбавил тон. – Мы не знали, что думать…

– Хотел поговорить с Любашей.

– С Любашей? – недоуменно переспросил Доктор. – Вы думаете… – Он осекся.

– Они подруги, Лариса могла сказать ей, что собиралась поговорить со мной. Она очень сдержанный человек… была, боялась показаться смешной, держала себя в узде… так мне показалось. Она не могла прийти ко мне… э-э-э… спонтанно. Она все свои подозрения обсудила с подругой. Должна была.

– И что?

– И ничего. Ее супруг меня на порог не пустил. Сказал, хватит играть в игры, полиция разберется без нас. Я думал, он меня прибьет.

– А Любаша?

– Я ее не видел. По-моему, она наблюдала в окно. А что она может? Мужнина жена…

– Христофорыч, но ведь должно что-то быть, – простонал Добродеев. – Ты же психолог, ты всех насквозь видишь! Читаешь как в открытой книге! Ты же всегда прав насчет людей, ты предсказываешь поступки и… вообще волхв! Ты должен чувствовать!

– Я могу поговорить с ней, – сказал Доктор. – Мне она не откажет.

– Боюсь, не получится. Налоговик не дурак, догадается. Я думаю, они уедут.

– А вы не допускаете… Разве не существует хотя бы малейшей возможности, что Лариса утонула? – спросил Доктор. – Несчастный случай…

– Существует. Конечно существует. Это было бы самым простым решением, а я всегда за простые решения, так как они самые правильные. Но в данном случае, боюсь, не сработает. Как, по-вашему, почему умерла Зина?

– Ты же сам сказал, несчастная любовь, чувство вины, возможно, он ее бросил… Денис.

– Нестабильная психика старой девы, – добавил Доктор. – Трагическая смерть сестры.

– Она желала ей смерти, Христофорыч говорил…

– Желала, верно. Но от этого еще никто не умер. А вот когда столкнулась с настоящей смертью сестры, оказалась не готова. Понимаете, смерть сестры, пожелания ей смерти, ненависть, любовь, чувство вины… да! Мотив. Но… – Монах запнулся.

– Но?.. – повторил Добродеев.

– Самое страшное – фрустрация.

– В каком смысле?

– Разбитые надежды. Она считала, что сестра стоит на дороге к счастью. И вот сестры нет, и оказалось, счастья тоже нет.

– Да она в такой атмосфере прожила всю свою жизнь! – закричал Добродеев. – И вдруг сейчас решила покончить с собой? Любовь! Да, понимаю, свадебное платье… Кстати, она не могла сшить его за пару дней, значит, сшила уже давно, задолго до смерти сестры. Знаете, такие… никакие, неизбалованные, незаметные, без друзей и близких – самые живучие, им мало надо! Понимаете? Они живут малым. Купила мороженое, новую тряпку, шоколадку, посидела в парке, сходила в библиотеку… Я не понимаю, почему она ушла! Убей, не понимаю!

– А любовь?

– А что любовь? Даже если он с ней спал, то будет спать и дальше, не думаю, что она рассчитывала на большее.

– Не согласен, Леша, как раз наоборот. Рассчитывала. Потому ушла. Ты рассуждаешь как мужчина, логика у тебя мужская, а она – женщина. Она сшила себе платье, давно, как ты говоришь, и это значит, что она все время надеялась. Значит, было что-то, что дало ей повод. Допускаю, Денис спал с ней… Всякая женщина, видя мужчину впервые, уже примеряет его в качестве мужа. Это природа, это инстинкт, диктующий продолжение рода.

– Ладно, спал, и что дальше? Куда ты клонишь?

– Маловато для мотива. Тут я с тобой согласен, она всю жизнь довольствовалась малым.

– В каком смысле, маловато для мотива? – Добродеев, похоже, совсем запутался и начинал противоречить самому себе.

– Не знаю. – Монах поднял руки. – Женщины для меня загадка. Но… все-таки маловато.

– Вы имеете в виду, Олег, было что-то еще? – спросил Доктор.

– Ты думаешь, это все-таки она… сестру?

– Нет. Невозможно технически – фактор времени. И физически. Ей не хватило бы сил стащить тело в овраг.

– Так в чем дело?! – завопил Добродеев. – Ей невозможно, мужу невозможно, Инессе невозможно, остальным тоже невозможно! У всех алиби.

– Кстати, Олег, я позвонил коллеге из психоневрологического диспансера насчет матери этого парня. Она действительно состояла на учете с диагнозом шизофрения. Он понятия не имел, что у нее был сын. Говорит, невозможно, она по полгода лечилась, не было никакой беременности, они бы заметили. И в медицинской карточке ничего…

– Я знаю, – сказал Монах. – Я с ним поговорил после похорон.

– Новый подозреваемый? – В голосе Добродеева прозвучал сарказм.

– Не знаю, Леша. Этот парень, Гриша Еремин, не ее сын… той женщины, в смысле. Так что никакой дурной наследственности.

– А чей?

Монах с загадочным видом молчал.

– Подождите, Олег, вы хотите сказать, что этот парень сын… Чей? Неужели…

– Неужели сын Зины? – подхватил Добродеев.

– Сын Ирички. Вы правы, Доктор.

– Сын Ирички?! – Добродеев был потрясен. – Он сам тебе сказал? Как он узнал?

– Приемная мать оставила записку и документы. Два года назад он ее нашел… Иричку. Раньше не решался.

– Ты думаешь, он мог ее убить?

Монах пожал плечами…

Они услышали, как хлопнула калитка, и замолчали. На дорожке появился Полковник. Подошел к веранде…

– Добрый вечер, господа! Ничего, что я без приглашения? Не сидится дома.

– Заходите, Андрей! – Доктор поднялся навстречу гостю. – Правильно сделали, что пришли. Присоединяйтесь.

Полковник поднялся по ступенькам, сел на свободный табурет. Достал из кожаной сумки бутылку коньяку и плоскую коробку, обтянутую синей замшей. Раскрыл. Это были серебряные рюмки. Добродеев довольно крякнул. Полковник деловито расставил рюмки, откупорил коньяк. Разлил. Предупредил:

– Не чокаясь!

Выпили все, кроме Монаха. Он продолжал пить пиво. Он ничего не имел против коньяка, но из чувства противоречия не желал принимать полковничьи дары.

– Олег, вам что-нибудь уже известно? – приступил к делу Полковник. – Как это расценить? Что происходит? Я ничего не понимаю.

– А до сих пор было понятно? – не удержался Монах. Против Полковника он тоже ничего не имел, но ему нравилась Инесса, и он чувствовал в нем самца-соперника. Он понимал, что чувство вполне иррациональное, но он был человек, и ничто человеческое было ему не чуждо.

– До сих пор это были чужие люди, – веско сказал Полковник. – А сейчас ударили по нам. При чем тут мы? Это случайные, чужие нам люди со своими проблемами, о которых нам ничего не известно. Мы никогда раньше их не видели, мы их к себе не звали, они пришли незваные и принесли с собой свои… проблемы. Но теперь, когда дело коснулось нас, я думаю, нужно немедленно действовать, иначе будут новые жертвы. Мы стали мишенью. И главное, неизвестно, где снайпер. Что вам удалось выяснить?

«Ну и зануда, – подумал Монах. – Правильно Инесса держит его на расстоянии».

Он покивал.

– Вы правы, Полковник, нужно действовать. Что удалось выяснить? Кое-что. Лариса сегодня утром пыталась увидеться со мной, но я был в городе. К сожалению. Допускаю, дело касалось убийства Ирины. Она что-то вспомнила. Почему не сразу? Не придала значения, должно быть. Иногда человек не осознает, что он видел или слышал. Как бы там ни было, она приходила. Я допустил, что она могла поделиться с Любашей, и попытался поговорить с ней.

– Они уехали, – сказал Полковник. – Я видел. Около часу назад.

– Сразу после моего визита, – заметил Монах. – Сбежали. Мне не удалось с ней поговорить. Степан Ильич в резкой форме заявил, что это не их дело, они ни при чем, чтобы я не лез к ним и вообще, на это есть полиция.

– Испугались, – сказал Добродеев. – Я их не осуждаю, третья смерть…

– Как будем действовать? – спросил Полковник. – Какова стратегия?

– Леша, ты был в спа-салоне? – спросил Монах.

– Был. Говорил с девушками. Они тут же сказали, что их уже допрашивали, какой-то майор, и они все рассказали. В день убийства Ирина ушла с работы в три, сказала, надо домой. В смысле, на дачу. Была очень недовольна. Собиралась выпить кофе в забегаловке рядом и вызвать такси. Иногда ее забирал Денис, иногда она вызывала такси. Больше они ее не видели. Говорят, семейная жизнь у них так себе, часто ссорились, как все, но разводиться не собирались. Ее не то чтобы не любили, а опасались – несговорчивая, никого не слушала, всех считала дураками. Дениса в первую очередь. Как решит что, с места не сдвинешь. Резкая на язык, могла выругаться и оскорбить. Были любовники, не стеснялась. Денис тоже не терялся. Его видели с разными женщинами. Мотовка, швыряла деньги не глядя, хотя доход от бизнеса ниже среднего. Сокращала расходы, покупала косметику подешевле, взяла кредит. Они боятся, что «Баффи» заберут за долги. Банк заберет.

– Значит, наследства нет? – спросил Полковник.

– Выходит, нет. Никакой финансовой выгоды.

– И что это нам дает? Примерно так мы ее себе и представляли, – заметил Доктор.

– Леша, а у Дениса был?

– Был. Загонял ты меня, Христофорыч. Он у них свободный художник, сидит на спецпроектах. В смысле, не в штате. Торчит на фонтанах. Шебутной, не пропускает ни одной юбки, но брак крепкий. Как спец… так себе, но клиенты есть. Сейчас многие богачи увлеклись ландшафт-дизайном, хорошо платят. Но проблема в том, что он разгильдяй, кидает клиентов с заказами и пьет как лошадь. В тот день на работе был полдня, потом ушел. Рабочий день у него ненормированный. Сказал, встреча с заказчиком. Была полиция, задавала те же вопросы. Опер здоровый, как Кинг-Конг. Так что, Христофорыч, мы идем по следам нашего майора.

– Я покажу вам кое-что, – сказал Монах. – Распечатал дома. Рассмотрите хорошенько. Сейчас! – Он побежал в дом; вернулся через пару минут с большим желтым конвертом. – Вот! – Достал две цветные распечатки, протянул Полковнику.

– Это… Ирина! – Полковник впился взглядом в изображение женщины среди пышной зелени.

– Полковник, вы человек наблюдательный, возможно, что-то бросилось вам в глаза? Вспомните тот последний вечер, как она подошла к калитке и помахала нам. А теперь посмотрите на фотки.

Полковник поднес фотографии к глазам, прищурился…

– Шляпу помню, – сказал наконец. – Туфли помню, на высоких каблуках, как здесь. Синие. В первый вечер она была в них. Сумочка на цепочке…

– Послушайте, а почему подруга, не дождавшись, не позвонила Денису? – спросил Доктор.

– Возможно, это была не подруга, а друг, – ответил Добродеев. – Я бы на его месте тоже не стал звонить мужу.

– Резонно. А что делать с Ларисой? – спросил Полковник. – Бедный Петр…

– Предлагаю смоделировать ситуацию, – сказал Монах. – Она вспомнила нечто, показавшееся ей подозрительным. Она пытается поговорить со мной, приходит к Доктору около десяти… Где вы ее принимали, Владимир Семенович? В доме или здесь, на веранде?

– Она даже не поднялась на веранду и отказалась от кофе. Сказала, что идет на речку и забежит позже, что ей нужно поговорить с Олегом. Она, мол, долго не решалась, возможно, это ерунда, но все-таки надо бы. И ушла.

– Ее могли услышать, – сказал Добродеев. – Убийца мог. Между прочим, любимый прием детективщиков: убийца, совершенно случайно оказавшись в шкафу или под кроватью, подслушивает доверительный разговор персонажей, а потом наносит удар. А они потом долго удивляются, как он узнал.

– Мог, – кивнул Монах. – Совершенно случайно проходил мимо и услышал. Когда она пошла на пляж, пошел за ней.

– Он рисковал, – заметил Доктор. – Там всегда кто-то есть.

– Ему повезло, там было пусто. Она входит в воду, плывет, он подплывает и…

– Почему она не кричала?

– Видимо, не успела.

– Виноват, вы полагаете, что этот тот самый убийца, что убил Иричку? – уточнил Полковник. – Откуда же он снова здесь взялся?

– Или… ему необязательно было подслушивать, – сказал Монах. – Достаточно было увидеть, что Лариса зашла к Доктору. Он насторожен и понимает, что она хочет поговорить со мной…

– Откуда он знает, что ты… э-э-э… ведешь следствие? – спросил Добродеев. – Утечка? Ему сообщил кто-то, кто лично находился за столом в тот вечер, когда ты устраивал психологические сеансы?

– Виноват, опять не понял, – сказал Полковник. – Что значит, лично находился за столом? Вы что, нас подозреваете?

– Ни в коем разе, Полковник, – вмешался Монах. – Правда, Леша?

– Ну… да. Мысли вслух. Но ведь он же узнал как-то, правда?

– Или все было совсем не так, – заметил Монах. – С Любашей поговорить бы…

– У Инессы должен быть ее телефон, я спрошу.

– Муж и жена, Полковник, одна сатана. Он меня почти выгнал, она вряд ли захочет встретиться.

– Не согласен, – заметил Доктор. – Любаша женщина самостоятельная. Степан, бывало, ее окорачивает, а она гнет по-своему. Я бы попытался.

– Я возьму у Инессы ее телефон, – решил Полковник. – Раз надо, значит, надо.

Монах, сгорая от нетерпения, позвонил Любаше с утра пораньше. Правда, благоразумно дождался десяти утра, рассудив, что хозяин дома наверняка ушел на работу. Он не ошибся. Любаша, заслышав его голос, с места в карьер закричала:

– Олег, я сама хотела вам позвонить, но не знала номера! Извините, что так неловко получилось. Это какой-то ужас, я ничего не понимаю… Бедная Лариса!

– Любаша, послушайте, – перебил Монах, – давайте встретимся, сможете?

– Дайте сообразить… – Любаша задумалась. Монах словно видел ее озабоченное лицо и нахмуренные брови.

– В одиннадцать? Двенадцать? Подходит? Я готов в любое время.

– Да, да… сейчас. Понимаете, Олег, Степа в отпуске с сегодняшнего дня, но ему позвонили, чтобы зашел, не могут чего-то там найти, без него как без рук, прямо дети малые. – В ее голосе прозвучала гордость за мужа. – Знаете что? Давайте через час в «Пасте-басте», успеете? Это такое маленькое кафе около площади, там еще старое пианино стоит. Потому что позже Степа может вернуться, и тогда… сами понимаете.

– Понял! «Пасту-басту» знаю! – обрадовался Монах. – Пианино помню. Успею. До встречи! – Он удержал на кончике языка готовое сорваться «целую» и подумал, что Любаша милая, добрая и вообще замечательная. И прав Доктор – самостоятельная. Он вспомнил, как его бабушка, кладезь житейской мудрости, учила молоденькую соседку-новоженку: «Ты ему годи, годи, а делай по-своему, поняла?» Видимо, Любаша была в курсе. Но гордость за мужа была настоящая…

Он, разумеется, пришел первым. Сел за свободный столик на улице. Он любил сидеть за столиком уличного кафе и разглядывать людей. А если еще с интересным человеком, да что-нибудь вкусненькое, вроде блинчиков «Сюзетта» с апельсиновым вареньем и шариком пломбира, то вообще… нирвана. Монах любил покушать, и, что примечательно, с удовольствием кушал что дадут. Он был непереборчив в еде, и с одинаковым удовольствием ел и «Сюзетту», и баранину, тушенную в красном вине, которую ему закатывал под настроение гурман Леша Добродеев, и пустую гречневую кашу, как было однажды в походе, когда копченое мясо украла голодная лисица, а до ближайшей бакалейной лавки было топать и топать. Всяко бывало.

Он увидел Любашу издали – она стремительно летела по улице. Сейчас, в городе, женщина была другой: с распущенными русыми волосами вместо узла на затылке, в красном платье и белых сандалиях с разноцветными бусинами вместо домашнего пестрого ситцевого платьица и шлепанцев. Он с удовольствием наблюдал, как она ищет его взглядом, на лице озабоченность и волнение. Он приподнялся и помахал. Увидел, как она вспыхнула и заспешила к нему.

– Добрый день, Любаша! Садитесь. Я заказал кофе. Сейчас принесут. Латте. Нормально? И пирожное с вишенкой. А то можно блинчики.

– Ой, спасибо! Кофе… да. Блинчики не надо.

Любаша села. Она не могла себя заставить взглянуть ему в глаза, стеснялась; на скулах рдели красные пятна. Видимо, впервые в жизни откликнулась на приглашение чужого мужчины. Удивительная несовременность…

– Я до сих пор не могу опомниться! – воскликнула она наконец, поднимая на него глаза. – Лариса… Это несчастный случай?

– Не знаю, Любаша. Не думаю. Что она была за человек?

– Ну как… Хороший, честный, порядочный человек. Немножко командир, делала замечания Пете… Он у нее очень хороший, добрый, а она одергивала…

Монах позволил себе улыбнуться кончиками губ. Любаша поняла и вспыхнула.

– Мой Степа тоже иногда, но не потому! У него работа очень важная, не нужно говорить лишнего. А Лариса боялась, что Петя малообразованный, скажет что-нибудь, и люди будут смеяться. Особенно при Докторе и Полковнике. Инесса тоже, у нее язычок о-го-го какой острый! У нее высшее образование, у Ларисы, а у Пети только среднее. Ну и она как бы стеснялась. Но жили они хорошо, честное слово! И такое горе… Господи! Что же это такое? Сначала Иричка, потом Зина… Знаете, я была у них на другой день, принесла пирог и голубцы. Подумала, им не до готовки. Денис так обрадовался! Мы долго говорили, я рассказала, что мы хотим помочь, и вы, как человек опытный, у вас даже свой сайт есть, тоже хотите. А теперь Лариса… Весь поселок прямо гудит! До сих пор поверить не могу! Мой Степа, как слух прошел, сразу велел собирать вещи, говорит, все, возвращаемся в город. А тут вы… Извините Олег, он был сам не свой.

– Я понимаю, Любаша. Не вспомните, Лариса говорила вам что-нибудь? Она пыталась увидеться со мной в то утро, но я был в городе. Вы знаете зачем?

– Ну… – Любаша задумалась. – Она сказала мне, что заметила кое-что… Еще спросила про Иричку и Зину, как они мне, кто из них старше… И еще сказала, что они такие разные, но вроде как похожи между собой, и Иричка Зину обижала даже на людях. Лариса сказала, что очень понимает Зину, у нее самой была старшая сестра, которая ее обижала. И теперь ей кажется, что смерть Ирички вроде как кара… что ли. Понимаете, Лариса иногда хотела показать, что она умнее меня, говорила всякие вещи… или пыталась поучать. Правда, она постарше. Но ведь и я не девочка. Мне даже смешно было. Но они очень хорошие люди, и Лариса, и Петя. Честные и порядочные. Петя стольких мальчиков от тюрьмы спас…

Любаша замолчала. Монах ждал, но она продолжала молчать.

– Она говорила вам, что собирается увидеться со мной?

– Говорила. То есть говорила, что не знает, не решила еще. И вообще не уверена, что правильно заметила, может, это ничего не значит. Она боялась показаться смешной, понимаете? Вы ученый человек, и она стеснялась. Я не знала, что она вчера утром пошла к вам.

– Вы сказали, она заметила что-то… Что именно?

Любаша покачала головой.

– Она не сказала.

– Понятно, Любаша. А вы в город надолго? Или все-таки вернетесь? Как-то пусто у нас стало…

– Ой, не знаю! Как Степа скажет. Он хочет в Египет или в Турцию. А я не знаю… Мне и там у нас хорошо. Я никогда еще не была за границей и не тянет.

– Ваш супруг очень серьезный и положительный…

– Степа? Да! – Любаша оживилась. – Его очень ценят на работе, без него как без рук. Вот и сегодня с самого утра уже звонят, требуют… Может, и правда надо уехать, а то весь отпуск так и проведет на работе.

… Разочарованный возвращался Монах в поселок. Вернее было бы сказать: разочарованный и очарованный одновременно, так как славное личико Любаши все еще стояло у него перед глазами. «Приятная девочка, повезло мужику, – уже в который раз, вздыхая, подумал Монах. – Такая и обогреет, и накормит, и утешит…»

Доктор был на месте, сидел в своем плетеном кресле на веранде; Леша Добродеев еще не вернулся.

– Ну как? – спросил он, откладывая книгу. – Что-то полезное узнали?

– Почти ничего, Владимир Семенович. Так, дамские настроения. Парочка интересных замечаний тем не менее имели место быть. Жарко! Сейчас умоюсь, отдышусь и вперед.

– Вперед?

– Вперед. В рощу. Не дает мне покоя одна мысль…

– Версия?

– Она самая. Хотите со мной?

– А что надо делать?

– Ходить и смотреть. Больше ничего.

– Это я смогу. Может, перекусите сначала?

– После рощи. Пока кураж, надо брать быка за рога. Вы не замечали, Доктор, что спонтанно возникшие интересные идеи через какое-то время уже кажутся не стоящими внимания? Гаснет запал.

– Замечал. Спонтанные идеи часто не имеют под собой базы и по рассмотрении рассасываются. Что есть естественно.

– Согласен, но и вы согласитесь, что много интересных удачных необыкновенных идей потеряны именно из-за отсутствия базы. Только что идея нравилась, вспыхнул кураж, и вдруг все! Сдулась идея, прошел кураж. И напрасно. База дело наживное, главное идея. Так вот, пока у меня есть кураж и идея не рассосалась, беремся за рога. Побегу, умоюсь, а вы собирайтесь. Форма одежды походная, не забыть воду.

… – Вот там овраг, в котором нашли Иричку, – Монах махнул рукой влево. Они стояли в начале тропинки, ведущей в глубь рощи. – Там была ее сумочка и туфли – одна слетела с ноги, те, о которых упомянул Полковник: синие, на высоких каблуках. И шляпа.

– А как вы узнали, что это тот самый овраг? Их тут несколько.

– Запомнил на фотографии майора вот это дерево, видите? Старая береза и корни, как щупальца спрута. А овраг слева, на краю высокая трава. Не успел оглянуться, как заметил Зину. По ее словам, она тоже хотела посмотреть на место, где нашли сестру. Правда, где овраг, она не знала, бродила вон там. – Монах махнул рукой вправо. – Дальше мы пошли вместе. Спустились в овраг, и там она мне все выложила о своих чувствах. Потом ей стало плохо, и она захотела уйти. Я попросил ее подождать наверху, но когда вылез из оврага, ее уже не было.

Некоторое время они испытующе смотрели в глаза друг другу.

Доктор спросил:

– Что мы ищем?

– Что вы видите вокруг, Доктор? – в свою очередь спросил Монах.

– Деревья, кусты, траву, пластиковые бутылки, полиэтиленовые пакеты, строительный мусор… – Доктор перечислял нарочито подробно, и на помрачневшем лице его появилось странное выражение, казалось, он не то догадывается о чем-то, не то был неприятно удивлен.

– Верно. Значит, ищем что-то сверх перечисленного. То, чего здесь быть не должно.

– Может, в овраге?

– Нет, именно здесь. Помню, один знаменитый сыщик сказал, что на месте преступления нужно обнаружить то, что исчезло, и то, что появилось. Ищем то, что появилось. Ищем везде. В самых странных местах. Представьте себе, что вам нужно спрятать… нечто, времени мало, вы спешите, место незнакомое, тем более глубокие сумерки. Нам нужно охватить… – Он на секунду задумался. – Центр рощи, так как времени было совсем ничего. Идем кругами. Задача ясна? Расходимся.

И они пошли в разные стороны. Кругами. Монах по ближнему от центра, Доктор – захватывая шире. Они заглядывали под пни и кусты, разгребали палкой мусор и подозрительные кочки. Ничего. Через час примерно поисковики сошлись у березы с корнями-щупальцами. Сели на трухлявое бревно отдышаться. Монах достал из торбы бутылки с водой, протянул одну Доктору.

– Ну что? – спросил тот. – Хватит или продолжаем?

– Продолжаем, – решил Монах. – Я не мог ошибиться.

– Какого оно размера? Твердое, мягкое, жидкое? Вы, Олег, знаете, что это?

– Я предполагаю. Мягкое. – Он припал к бутылке, с наслаждением допил. – Хорошо!

– Куда теперь? – спросил Доктор.

– Нужна новая плодотворная идея. – Взгляд Монаха скользил по деревьям. Вдруг он хлопнул себя ладонью по лбу. – Дупла! Тут полно старых деревьев с дуплами. Черт, как это я сразу не врубился! По коням!

Он поднялся, кряхтя, и протянул руку Доктору…

…Еще через тридцать минут они наконец нашли то, что искали. Синее с белым платье, мятую широкополую шляпу, парик цвета блонд и дамскую сумочку на серебряной цепочке. Повезло Доктору, который заглянул в черную дыру на дереве, мимо которой они проходили уже несколько раз, не замечая ее под буграми и наростами.

Монах разложил платье на траве, расправил и положил повыше шляпу, пристроил там же парик, а пониже – сумочку. Издали казалось, что на траве лежит женщина, и лицо ее прикрыто шляпой с пучком красных цветков.

– Не могу поверить… – сказал Доктор. – Как вы догадались?

– Первый звоночек был, когда я наткнулся здесь на Зину. Испуг на ее лице, бессвязная речь о том, как она ненавидела сестру… и так далее. Исповедь незнакомому человеку. Явное чувство вины и страх! Почему страх? Потом я сообразил, что она шла не к оврагу, а от него, увидела меня и испугалась…

– Она пришла забрать вещи!

– Да. У нее была большая сумка через плечо, пустая, как мне показалось. В тот вечер она прошла мимо калитки, одетая в синее с белым платье и в шляпе… Кто-то из женщин сказал, зачем вечером шляпа? Действительно, зачем? Чтобы скрыть лицо. Я обратил внимание, что она в тот вечер пришла в туфлях на низком каблуке… Судя по ее одежде и всему облику, она не носит каблуки, в отличие от Ирички. Шляпа сделала ее выше. Она вошла в рощу, сняла платье и шляпу и спрятала их в дупло, туда же сунула сумочку и парик. Под этим платье было другое… я думаю.

– Она могла спрятать его раньше…

– Не думаю. Убийство было спланировано заранее, но Зина, как мне кажется… мне хочется так думать, была ни при чем. Ее попросту поставили перед фактом и попросили помочь. Знаете, когда любимый человек, размазывая слезы и сопли по небритой физиономии, молит о спасении… Она не устояла. Рассчитывала, что теперь они навеки вместе…

– А где была в это время… Иричка?

– Тело Ирички лежало в овраге. Помните, я сказал, что незачем было тащить тело в овраг. Это имело смысл лишь в одном случае – если убийство произошло днем и нужно было его спрятать.

– А вечером инсценировать сцену с Иричкой, якобы живой, и тем самым создать себе алиби, – подхватил Доктор. – А Зина ему подыграла. Ее… тоже Денис?

– Не думаю. Фрустрация и чувство вины. Он не пришел ночевать, сбрасывал ее звонки, и она поняла, что он у подруги, а ее жертва напрасна, и ей не обломится. Добавьте сюда чувство вины…

– А мотив?

– Мотив… Ему незачем было убивать жену, вы правы. Он знал о ее любовниках, она о его, то есть ни ревности, ни неожиданностей. Держались вместе, потому что так было удобнее обоим, ни в чем себе не отказывали, он пил, она увлекалась тряпками. Грызлись, как заметил Полковник, но это было скорее привычкой, семейным стереотипом, чем чувством. Никаких претензий, никаких требований, никаких ожиданий. Никаких чувств, кроме безразличия. Детей не хотели оба. И тут вдруг происходит нечто, что заставляет Дениса пойти на убийство…

– Может, все-таки случайность? Поссорились, он ее ударил…

– Всяко может быть. Но… не думаю. В тот день он заехал за ней на работу… Допускаю, дежурил под салоном, дождался, пока она выйдет, пошел следом. Девушки сказали, она собиралась выпить кофе в кафе по соседству. Там он «наткнулся» на нее, и в поселок они вернулись вместе. Он поехал не по шоссе, а напрямик, через рощу, по проселку. Остановил машину и ударил ее… чем-то. После чего вытащил тело из машины и спустился с ним в овраг. Бросил там ее сумочку, вытащив оттуда деньги, и снял серьги, чтобы сымитировать ограбление. Шляпу тоже туда. – Монах сделал паузу. – Кстати, о шляпах. Синее с белым платье и шляпа с красными цветами… Я, конечно, не гурман от моды, но как-то не лепится. Зина взяла ту, что была под рукой. А та, что нашли в овраге, другая. Помните, Полковник что-то заметил, присматривался к фоткам, но так и не врубился, не вытащил из подсознания образ женщины в другой шляпке. Сработала заданность восприятия: шляпа она и есть шляпа, а какие на ней цветы, вопрос для мужчины второстепенный. Да и я не сразу… И сумочка другая. Похожая, но другая. Лариса поняла, что шляпа не вяжется с платьем, возможно, было что-то еще. Даже походка, даже то, как она помахала… Сестры были очень разными. Когда Лариса все это сообразила, то пришла поговорить со мной. Жаль, что она не рассказала о своих подозрениях вам…

– Жаль. Мне надо было ее подтолкнуть… Значит, Денис?

– Получается. Он вернулся домой, рассказал Зине о том, что произошло. Я уверен, ему удалось убедить ее, что убийство было случайным, и он стал умолять о помощи.

– Несколько умозрительно, Олег, – сказал после паузы Доктор.

– Не спорю. В качестве гипотетической версии… Сделайте лучше нас, как говорится. Это возможная версия, Доктор. Майор, я уверен, проверил передвижения обоих в тот день, он далеко не дурак…

– Судя по тому, что Денис до сих пор на свободе…

– До сих пор, да. – Монах пропустил бороду сквозь пятерню, вытянул губы трубочкой; задумался. – А как иначе вы объясните Зину, изображавшую Иричку? В ее платье, в ее шляпе и парике? С ее сумочкой? Помните, когда она пришла через… сколько? Пятнадцать-двадцать минут, она была… – Он снова задумался.

– Она была как всегда, Олег. Никто не заметил ни волнения, ни страха, – сказал Доктор.

– На нее никто не смотрел, потому и не заметил. Я увидел ее в первый раз, но тоже особенно не задержал взгляда. На таких, как она, никогда не обращают внимания. Тем более за столом были Инесса и Любаша. Даже Лариса…

– Что же, по-вашему, могло послужить мотивом? Если они не представляли друг для дружки ни малейшего интереса… Для убийства нужна весомая причина… или сильные чувства.

– Тут поле для фантазий немереное, Доктор. Мы почти ничего о них не знаем.

– Мы все так образно описали вам эту троицу, что, возможно, какое-то… рациональное зерно? Хоть что-то? Ваш друг журналист сказал, что вы волхв…

Монах пожал плечами.

– Лео у нас шутник.

– Послушайте, Олег, а если Денис ни при чем?

– Зина?

– Зина. Они с Иричкой поссорились, Зина ее толкнула и… вот. То есть все наоборот. Он ей помог, а не она ему.

– Интересный раскладец. – Монах задумался. – Не пляшет! – заявил через минуту.

– Почему?

– Не забывайте про Ларису. Зины уже не было… Даже если он заподозрил, что она что-то знает, он не стал бы ее убивать. Он просто признался бы, что да, помог Зине, пожалел, не устоял перед ее мольбами… Выкрутился бы, одним словом. Ему незачем было убивать Ларису, он же не дурак и не убийца. А вот если он убийца, то было зачем.

Доктор покивал, соглашаясь…

– Вот и получается, что из-за дурацкой нелепости погиб человек… Черт меня дернул остаться в городе! Лариса что-то заметила, спрашивала у Любаши, какая разница между сестрами. Разница! Понимаете? Она заметила фальшь, что-то показалось ей странным в облике Ирички… Любаша не поняла, о какой разнице речь. А речь могла идти о росте, стати, осанке… Даже походке. Иричка носила туфли на каблуках, значит, была повыше. Теперь мы можем добавить сюда шляпу, которая не вязалась с платьем. И все это вместе… Не знаю, Доктор, могу только догадываться. Я не Господь Бог, а всего-навсего маленький скромный волхв. Между прочим, Любаша сказала, что Лариса зачем-то упомянула о своей старшей сестре, которая ее обижала. Правда, Зина была моложе Ирички. Но ведь вы все считали, что старше. Но это опять-таки между прочим, не суть. И еще она сказала, что «это была кара», чего Любаша тоже не поняла. Лариса, по ее словам, любила немного… э-э-э… изобразить себя значимее, чем была, боялась показаться смешной, потому и Петра одергивала. Так что Любаша многие ее словеса пропускала мимо ушей. Как бы там ни было, Лариса все-таки решилась поговорить со мной, а он увидел ее у вас и насторожился…

– Почему? – перебил Доктор. – Она могла зайти ко мне запросто, по-соседски, соль одолжить, к примеру. Он ведь не знал, что мы под вашим руководством начали «народное» расследование…

– Знал. Денис все знал. Любаша навестила соседей, принесла какую-то еду, спросила, не надо ли помочь. И рассказала между прочим про наши посиделки, чем неприятно его поразила и насторожила. Он был в курсе. И если задуматься… Вы представляете себе, Доктор, от каких в сущности нелепых и ничтожных случайностей зависит иногда жизнь человека! Там наткнулся, там подсмотрел, там подслушал… – Монах покачал головой. – А на кону жизнь. Тысячу раз прав налоговик Степан Ильич, человек достойный, умный и осторожный: надо держать рот на замке, глаза и уши закрытыми, а при малейшей опасности паковать чемоданы и сваливать от греха подальше. В Египет или в Турцию. Дольше проживешь. Любаша его очень уважает, серьезный, правильный, при должности. Повезло. И ведь хороша-то как! – Монах вздохнул. – Ладно, теперь к баранам. Итак, Лариса что-то заметила и задумалась. Если бы мы встретились, она осталась бы жива. Тут снова можно было бы о нелепостях и случайностях, но не будем. Денис видел, как она зашла к вам, его дача рядом. Возможно, подслушал, хотя не факт. Последовал за ней на пляж, дождался, пока она войдет в воду и… – Монах скорбно покивал. – Он боится, он нервничает, он мечется, ему всюду мерещатся враги, он боится выдать себя! Он видит страх в ее лице, она смотрит на него с ужасом, и он понимает, что ей все известно! Он подплывает, она заслоняется руками, начинает в панике барахтаться… Допускаю, он заговорил с ней и понял по ее реакции, что она знает! – В голосе Монаха звучала патетика провинциального трагика. Он помолчал немного и сказал уже обычным тоном: – Интересно, что нарыл майор?

– Надо ему сообщить, Олег, о наших… версиях.

– Надо. Сообщим, – не сразу отреагировал Монах. Вид у него сделался несколько отсутствующий, и тем, кто его знал, немедленно стало бы ясно, что мыслями он в другом месте и что-то задумал. Но тех, кто его знал, того же Леши Добродеева, в роще не было, а Доктор еще не научился читать в его лице. Кроме того, он устал, о чем сообщил Монаху…

– Я немного устал, Олег, – сказал он. – Если вы не против…

– Извините, Владимир Семенович, увлекся. Здесь нам ловить больше нечего. Мавры могут уходить.

Он достал из сумки большой полиэтиленовый пакет, аккуратно сложил туда платье, сумочку и шляпу и протянул Доктору руку, помогая подняться.

Когда они добрались домой, Монах усадил Доктора в кресло, сказал:

– Я на минуточку, Владимир Семенович, отдыхайте! – спрятал в сенях пластиковую сумку с вещдоками и исчез.

Он пробежал по дорожке, выскочил в калитку и нырнул во двор соседской дачи. Отметил с удовлетворением, что машины Дениса на месте нет. Поднялся на крыльцо и надавил на кнопку звонка, как делает всякий опытный грабитель перед тем, как вломиться в чужой дом. Приложил ухо к двери, но ничего не услышал. Еще раз с тем же результатом надавил на кнопку, после чего заподозрил, что звонок не работает. Застучал в дверь сначала косточками пальцев, потом кулаком. Ни движения, ни шороха внутри. Все было тихо в доме. Он был пуст, что и требовалось доказать. Пнув напоследок дверь ногой, Монах вытащил из кармана куртки пилку для ногтей и, сопя, принялся ковырять инструментом в замке, рассчитывая, что тот окажется таким же ветхим, как и дом. Он не ошибся – после недолгих усилий дверь с неприятным скрипом подалась, и из черной щели на Монаха дохнуло застарелым сигаретным дымом и сыростью. Он оглянулся по сторонам, проворно юркнул внутрь и прикрыл за собой дверь, которая снова противно скрипнула. Монах постоял в крохотном коридорчике, прислушиваясь. Вспомнил Инессу, подумав, что идет по ее стопам, и Добродеева, пожалев, что того нет рядом. От напряжения у него звенело в ушах. В доме стояла враждебная тягучая тишина, от которой Монахов инстинкт самосохранения замигал красными лампочками, а по спине пробежал липкими холодными лапками озноб. Он вспомнил, как постучал в окно, предупреждая Инессу о возвращении хозяев, и снова пожалел, что не дождался журналиста – тот постоял бы на стреме. Но что сделано, то сделано. Никто ему стучать в окно не будет, а потому остается надеяться, что Денис в ближайшее время не вернется. Перед глазами Монаха промелькнула картинка из мультика про глупого енота, который где-то там застрял и дрыгал лапками, пытаясь выбраться. Монах тут же представил себя на месте неудачника, дрыгающего лапками, и снова пожалел, что не дождался журналиста. Но делать было нечего, и он, стараясь ступать бесшумно, двинулся из коридорчика в ту дверь, что была ближе. Она вела в комнату. Гнетущая сырость, неприятный запах застоявшегося сигаретного дыма, ветхая мебель, тусклые окна с серыми тряпками занавесок – их даже не удосужились вымыть. Паутина в углах. Хаос и запустение.

Он вспомнил, что Иричка хотела продать дом, а Денис сказал ни за что, потому что память про деда. «Дурак, радовался бы, что нашлись желающие», – подумал Монах.

За стеклом буфета можно было рассмотреть бедную посуду. Монах потянул ручку отсыревшего буфетного ящика и увидел в открывшуюся щель «столовое серебро» – ржавые от сырости вилки и ножи. На скособоченном журнальном столике лежал неожиданно яркий неуместный здесь иллюстрированный журнал и стоял немытый пустой стакан, а на полу валялась пустая водочная бутылка. На спинке дивана громоздился ворох какой-то одежды. У внутренней стены зиял черной закопченной пастью полуразрушенный камин с двумя-тремя посеревшими и полусгнившими от времени поленьями. Неожиданно чужеродно смотрелась на его полке бронзовая статуэтка женщины. Монах подошел ближе. Похоже, антик – цоколь серого мрамора, пышное платье, высокая прическа. Откуда она здесь?

Следующей комнатой была спальня Ирички, судя по ярко-красному халатику и изящным домашним туфелькам у кровати. Тусклое зеркало на стене, серая тряпка, закрывающая окно, ваза с засохшими цветами на прикроватной тумбочке. Монаху показалось, он уловил сладкий удушливый запах духов. Похоже, сюда со дня смерти хозяйки никто не входил. Это была комната, в которой Монах увидел через окно Инессу. Она искала что-то в тумбочке. Монах недолго думая потянул дверцу и увидел внутри кипу старых журналов и газет. Больше ничего там не было.

Ему пришло в голову – если семейство переехало сюда, то, видимо, с деньгами у них было туго. И еще он подумал, что, возможно, Иричка мирилась с обстановкой и сидела здесь, чтобы принимать возможных покупателей. Иначе… непонятно. Любой дешевый мотель был бы поинтереснее, чем это. Значит, намерение продать участок было серьезным? Кто-то из соседей сказал, что земля здесь дорогая. Все-таки деньги! Как всегда. А то, что дом в таком состоянии, не беда. Дом недолго снести и выстроить палаты, было бы желание…

Следующая комната совсем крохотная, без окон. Скорее, кладовая, чем комната. Чулан с голой лампочкой на ветхом шнуре, свисающем с потолка. Неширокая кровать, пара подушек, на обеих спали, судя по вмятинам от головы, две простыни… И что бы это значило? Они спали вместе?

И на этой же кровати она сидела, мертвая…

Он вспомнил грубо размалеванное лицо Зины… Почему она так себя изуродовала? Ненавидела себя и мстила за глупые надежды и ожидания? Издевалась над собой? И осколки разбитого зеркала на полу…

Она сидела, опираясь на спинку кровати, подложив под себя подушку, а другая, на которой ночью покоилась голова Дениса, лежала рядом. В свадебном платье, сшитом собственными руками, в белых ни разу ненадеванных туфельках, в венке из белых лилий… Невеста!

Монах словно почувствовал тошнотворный запах увядших цветов. Он почувствовал головокружение и схватился на спинку кровати. Перед его глазами поплыли картинки. Он словно смотрел кино…

…Она не находила себе места. Стемнело, а Дениса все не было. Обещал быть к ужину, но так и не появился. Не отвечает по телефону. Только бы ничего с ним не случилось! Дура! Замолчи, накличешь! Что может случиться? Он сильный и умный, он понимает, что они близки не только телом, но и духом, что она, Зина, всегда была за него, поддерживала, утешала, гладила по головке. Утирала слезы… Да, да, было и такое! Когда он получил откровенные фотографии Ирички с любовником! У него был нервный срыв, он рыдал как ребенок, цеплялся за нее, Зину, называл Ирину всякими гадкими словами… А потом потащил ее в постель, и она не смогла отказать. Это было много лет назад, она думала, что они разведутся, но все тянулось и тянулось, у Ирины были мужчины, у Дениса женщины, а она всегда была якорем. Женщины приходят и уходят, а якорь остается. Она была якорем и ждала. Лежала ночью, прислушивалась, гадала: придет или не придет? Иногда ей казалось, что Ирина обо всем догадывается – сестра смотрела на нее с гнусной ухмылкой, стремилась уколоть и унизить, подчеркнуть, что она неудачница, уродина, приличный мужик не глянет. Она терпела, держалась рядом, а время шло. Раньше она ненавидела сестру, теперь себя. Жалкая неудачница! Всю жизнь любить… Нет, обожать, покрывать, оправдывать, злорадствовать… Радоваться изменам! Да, да, радоваться, что не приходил ночевать, следам помады на воротнике рубашки, постоянным звонкам каких-то шлюх! Радовалась ревности сестры, утешала, злорадствуя в душе. И ждала. Все время ждала. Радовалась ласкам Дениса, небрежным, нечастым, его ленивым заверениям в любви, мелким подаркам и знакам внимания… Когда она забеременела, он сказал, что рад, конечно, но не время пока, надо подождать, пока решится с его работой, с проектом, с замыслами, а еще о неготовности стать отцом. Нес что-то вовсе запредельное, а она верила – художник! Богема! Плакала в подушку, скрутившись в комок, и прислушивалась к шагам в коридоре. Купила шелковое постельное белье, красивую ночную сорочку, дорогие духи… Лжесвидетельствовала, переодевшись в чужое платье, вытаскивала любимого. Дура! Трижды дура. Осталась у разбитого корыта.

Она потянулась за айфоном, набрала Дениса. Щелчок – тишина. Он не хочет с ней говорить. Она сидит в этом жутком доме в красивой ночной сорочке, в атласном халате, ждет, поглядывая на часы. Вздрагивает от шорохов и скрипов на чердаке, в подвале, в стенах. Кутается в шерстяную шаль… Как здесь холодно и сыро! Она помнит, как Денис стал на колени, схватил ее руки… Он был напуган, у него дрожали губы, он не мог выговорить ни слова. Она не понимала, чего он от нее хочет! Но изнутри уже поднимался тоскливый ужас и осознание, что случилось непоправимое.

Он настаивал, она плакала. Он убеждал, просил спасти ради их будущего. Он говорил, что это был несчастный случай. Они поссорились в машине рядом с поселком, он резко вывернул руль, колесо влетело в выбоину, и Ирина ударилась головой о приборную панель, он сначала не понял, а потом увидел кровь. Не понимая, что делает, поехал через рощу, и там… Она закрыла уши ладонями, ей было страшно, она не хотела слышать…

Он смотрел на нее умоляющими глазами, и она сдалась. У нее дрожали руки, когда она надевала на голову парик с белыми локонами и шляпу, неумело красила губы и щеки… Руки так дрожали, что она не сумела затянуть молнию, и Денису пришлось помочь. Платье было Иричкино, она любила синее с белым, у нее таких несколько. Под ним было ее собственное. Он все рассчитал и предусмотрел.

Подойдешь к калитке и помашешь рукой, повторял он. Понимаешь, к калитке! Помашешь и иди дальше! Ничего не говори, не здоровайся, махни и сразу уходи! Поля пониже, вот так, голову не поднимай! Локоны закрывают лицо. Пройдешь до рощи, сбросишь платье и сразу обратно! Тебе хватит пятнадцати минут. И не реви! Все у нас получится. Мы прорвемся. Он больше не плакал, он был деловит и собран. Она, едва живая от ужаса, по его команде прошлась по комнате, он смотрел оценивающе. Она хотела спросить, где Ирина, но не посмела. Где-то в роще. Там полно оврагов…

Она вдруг вскрикивает – из темного угла на нее выплывает лицо Ирины! Сестра издевательски улыбается, знакомым жестом откидывает белые локоны, смотрит пристально… Лицо покачивается, у него нет шеи и туловища, оно напоминает белый воздушный шарик, на котором нарисованы ярко-красные губы и широко открытые ярко-голубые глаза…

Зина сглатывает от ужаса, крик рвется из глотки, но звука нет. Нет даже хрипа. Она перестает чувствовать свое тело…

Она приходит в себя от ледяного холода и понимает, что лежит на полу. Снова набирает Дениса и снова щелчок и тишина. Она не сдается. После третьего или четвертого раза она слышит его голос. Похоже, Денис сильно нетрезв и раздражен. Да, кричит он. Чего тебе? Занят! Да, занят! Чем? Работой! До завтра. Ей показалось, она слышит женский смех…

Она все еще сидит на полу. Опираясь о край кровати, поднимается, открывает шкаф, достает белое платье, сшитое собственными руками. Платье расшито по лифу бисером – бледно-розовым и бледно-голубым. Свадебный наряд. Она надевает платье, садится перед зеркалом и начинает рассматривать свое заплаканное бледное лицо. Уродина! Ей никогда не шло белое. Не судьба, видимо. Она отшвыривает зеркало, звякает разбитое стекло. Она видит на полу десятки сверкающих крошечных зеркал, острых, как лезвие ножа…

…Монах внезапно словно проснулся. Не сразу понял, где находится. С силой потер ладонями лицо.

Спальня Зины… Здесь она сидела и звонила Денису, а он сбрасывал звонки. Какова ирония! Она мечтала о том, что когда-нибудь она и Денис будут вместе, а Иричка… исчезнет! Испарится. И вот сестры больше нет, а Денис не стал ближе.

Монах представил себе, как она сидит перед тусклым зеркалом, размалевывая себя – нарочито грубо, выбирая самые яркие краски, ненавидя себя, а потом швыряет его…

Вспомнил, как встретил ее в роще, и только тогда рассмотрел хорошенько. Серая шейка! Никакая, перепуганная, в осознании своей жертвы… Понимала ли она, что приза не будет? Начинала ли прозревать? Видимо, так, если сделала то, что сделала. Бедняга!

Это было последнее, о чем он подумал. Видимо, его подвело бурное воображение и он слишком увлекся, так как не почувствовал и не услышал ровным счетом ничего: ни мелкого звучка, ни шелеста, ни скрипа двери. Разве что легкий порыв сквознячка, но осознать, что это было, он уже не успел. Удара по голове он тоже не почувствовал. Потеряв сознание, Монах тяжело осел на пол, привалившись спиной к кровати, и перестал быть…

Инесса с утра не находила себе места. Смерть Ларисы… Господи, а она при чем? Или это случайность? Закон парных случаев? Третья смерть… Сколько их еще? Она замерла, пытаясь вспомнить, заперта ли дверь. Побежала проверить. Заперта! Перевела дух. Постояла у окна, рассматривая сад и огород Доктора. На веранде никто не сидел, что было странно – Доктор всегда на посту. С книгой или газетой, рюмкой и крохотной плоской фляжкой с коньяком. Пойти, разве, проведать? Она усилием воли остановила себя. Не мельтеши, приказала. Ирину убили. Кому-то она перешла дорогу. Инесса и сама готова была… придушить эту дрянь! Прекрати, одернула себя, о мертвых… как это говорит Адвокат? Хорошо или никак. Пусть почивает с миром. Зина, несчастная дурнушка… Почему она жила с ними? Ирина ее открыто презирала, а она лепилась к ним… Почему? Инесса вдруг ахнула! Из-за Дениса! Это же бросалось в глаза! Он целовал ее в макушку – она краснела – и говорил, что она единственная, кто его понимает. Он прикалывался, а она верила! А как она смотрела на него! А как она смотрела на Ирину! Иричку… Без улыбки, напряженно… и губы кривились! Она ее ненавидела! Ревность? Держались вместе здесь, пребудут вместе за гробом. Ирония… Питала надежды на Дениса, глупая маленькая Золушка, и промахнулась. Тоже мне, принц! Жирный болтливый пьяница и гулена. Но фонтаны хороши. Правду говорят, даже в самом никчемном есть искра…

Лариса… Иногда она, Инесса, думала, не будь Ларисы… Спрашивала себя, могло бы получиться? И не знала ответа. Тот день… Их день. Стоит вспомнить, и бежит по телу горячая волна… Ей кажется, что никогда ни с кем ничего подобного… Никогда! Она помнит каждую мелочь, слово, движение, жест… особенно в бессонные ночи… Встает, делает себе чай или кофе, зная, что все равно не уснуть. Он тоже помнит, он так смотрит на нее… Иногда они встречаются взглядами, и она понимает: достаточно одного взмаха ресниц, намека-полуулыбки, слова не нужны… Позвать, и он придет! И все повторится… Хватай, пока хочется! Все бросит и прилетит. Она оставит дверь незапертой, будет, замирая и кусая пересохшие губы, до звона в ушах прислушиваться. А если позовет он? Мысль озадачила ее. Если позовет он? Она тоже прилетит? Она прислушалась к себе. Подумала. И закричала: да! Тысячу раз да! В тот же миг!

Она не понимала себя, она всегда была выше, она была деспотом и тираном… Она помнит, как плакал молоденький атташе, когда она сказала, что все, иди, мальчик… Были и другие. Блистательные, с положением и деньгами…

Хватит! Прекрати! Мастер не придет. Он из тех, у кого устои. Он сильный. Он справится. И она справится. Она тоже сильная. То была нелепая случайность. Они будут сидеть за одним столом, избегая смотреть друг на дружку, лишь изредка сталкиваясь взглядами и понимая, что помнят тот ослепительный короткий и бесконечный день до мельчайших подробностей. «Я помню. Ты помнишь? Я тоже помню. Я хочу тебя, я схожу с ума, я жду тебя…»

Мастер не придет. Ты же понимаешь, что он не придет?

Надо навестить его, выразить соболезнования… Так полагается. По-соседски. Можно позвать Доктора. Нет! Она пойдет одна. Он достанет домашнее вино. Разольет в бокалы. Они выпьют, не чокаясь, глаза в глаза, молча. Что же тут скажешь? Он возьмет ее руку…

Черт! Что же делать?

Инесса бежит в кухню, достает из буфета бутылку коньяка и коробку шоколада. Подарки для печальной тризны. Сбрасывает пестрый сарафан, надевает черное батистовое расшитое темным шелком платье, закручивает в узел пышные рыжие волосы. Мельком смотрится в зеркало. Бледна, растеряна, не накрашена. Рука тянется к тюбику губной помады и повисает нерешительно. Не нужно. Все. Иди.

Двор пуст. Ни звука, ни движения. Инесса поднимается на крыльцо, после секундной заминки стучит костяшками пальцев в дверь. Прислушивается и стучит снова. Дверь открывается, на пороге молодой человек, почти мальчик. Один из близнецов. Инесса не помнит, как их зовут. Но даже если бы помнила… они очень похожи, Мастер говорил, что путал их в детстве.

– Добрый день, – говорит она. – Я ваша соседка…

– Я знаю, – отвечает мальчик. – Вас зовут Инесса, вы артистка. Папа говорил. Я Саша. Отец с братьями в городе у следователя, а я на хозяйстве. Подвернул ногу. Женя прилетел вчера…

– Вот! – Инесса протягивает ему гостинцы. Она жадно всматривается в его лицо, пытаясь обнаружить сходство…

– Ну что вы! – Он смущается и краснеет. – Не нужно. Пожалуйста, заходите. Можно подождать, они скоро вернутся, отец звонил недавно.

– Спасибо. Я хотела сказать…

Она запинается. Ну же, актриса! Смелее! Ты привыкла играть роль! Скажи, как тебе жаль, дрогни голосом, опусти уголки губ, расплачься, наконец.

– Саша, мне так жаль…

Она кладет на стол торбу и обнимает мальчика. Тот издает тихий звук, не то сглатывает, не то всхлипывает. Инесса понимает, что он заплакал. Она чувствует жжение в глазах и тоже плачет. Они стоят, обнявшись. Его запах… Он пахнет как… отец! Ей жалко мальчика, Мастера, Ларису… Ей жалко себя. Она вдруг поняла, что ничего не будет. Между ними – мальчики, Лариса, даже тот летний день… навсегда.

Он провожает ее до калитки. Они прощаются. Инесса возвращается к себе, бросает в дорожную сумку косметичку, недочитанный детектив и зубную щетку и выходит из дома…

Монах пришел в себя в кромешной тьме и тут же испытал мгновенный ужас, почувствовав, что задыхается. Похоже, он лежал… в гробу? Он вспомнил героя читанного когда-то криминального романа, который от ужаса сошел с ума, оказавшись в гробу. Спокойно, приказал себе Монах. Дышать через нос, вдыхать маленькими порциями, задерживать и выдыхать. Медленно, равномерно… Теперь поднять руку, правую, и попытаться приподнять крышку. Сцепив зубы от боли, он поднял руку и… не почувствовал ничего. Там была пустота. Крышки, похоже, не было. Подобного облегчения Монах в своей жизни не испытывал еще ни разу! Рука болела – видимо, он ушиб ее. Он попытался вспомнить, что предшествовало тьме и ощущению себя в гробу. Попытался пошевелить левой рукой и охнул – рука ему не повиновалась! Он потрогал голову – сначала лоб, потом, неестественно вывернув шею, затылок, и зашипел от боли. Волосы слиплись от крови, стали жесткими… Похоже, его ударили по голове, причем не сию минуту, а какое-то время назад. Кровотечение остановилось… уже хорошо. Возможно, пучок на затылке сработал как амортизатор. Ударили чем-то тяжелым… вроде полена из камина. Вряд ли, конечно, он бы услышал шум. Может, бронзовой статуэткой с камина? Кстати, а почему он ничего не слышал? Вообще ничего? В доме никого не было, Монах готов был поклясться. Никого! Значит, кто-то появился, когда он стоял посреди чулана Зины, предаваясь воспоминаниям, как увидел ее на кровати в белом свадебном платье… И запах лилий! Отвратительный удушливый запах увядших лилий… Здесь тоже пахнет… воняет сыростью и тленом… Кладбище! Склеп? Подвал?

Черт, надо было дождаться Добродеева. Глупый енот. Промашка вышла. Но уж очень не терпелось осмотреться и найти хоть что-нибудь. Он стоял и вспоминал, а этот подкрался и ударил его по голове… Откуда же он взялся? Дом был пуст! Значит, этот пришел, когда он был уже там. Пришел, а не приехал, иначе он, Монах, услышал бы шум мотора. Получается, этот прибыл пешком? И понятия не имел, что он, Монах, тоже там. Или знал, если видел, как он туда заходил. Денис? Нет. Он услышал бы, как хлопнула дверь, шаги, звяканье брошенной на тумбочку связки ключей. Хозяин дома не ходит на цыпочках. Значит, чужой. А тот, кто ударил, вошел тихо, дверь закрыл тоже без звука и бесшумно ходил по дому, пока не наткнулся на Монаха, который так ушел в себя, что его можно было брать голыми руками. Волхв, блин! С нутром, интуицией и… чем там еще? Два злоумышленника одновременно, это, знаете ли, перебор. А он, Монах, лох. А что тому надо было? Который его вырубил? Пришел ограбить? Даже не смешно.

Стоп! Не иначе помрачение от удара. Какой грабитель? О чем вы? Денис вернулся домой, обнаружил, что дверь незаперта… уже во второй раз. Идиоту понятно, что после того раза он тщательно проверял замки, а тут опять незапертая дверь. Не надо быть шибко умным, чтобы сообразить, что тот, кто влез в дом, может, все еще там. Ну и… вот. Застукал лоха и вырубил.

Монах попытался сесть и застонал от боли. Болели бока, спина, колени… Болело все! Он что, сбросил его в подвал? В паршивый гребаный вонючий подвал? И он, падая, пересчитал своей тушей все ступеньки?

Спасибо, что хоть жив остался. Кстати, а почему он его не убил? Или думал, что убил? Или не собирался убивать? Пришел, увидел, дал по голове и сбросил… Стоп! Сбросил его в подвал, говорите? Его тушу, с позволения сказать, в энное количество кэгэ? Опять не смешно. Значит, что? А то, что их было двое… скорее всего. Денис пришел не один, а с гостем. Или тот пришел позже. Пришел, а не приехал! И они сбросили Монаха в подвал. Вдвоем! И сидеть ему здесь не пересидеть, до скончания века или пока его не хватятся и не начнут искать. По всему поселку и на реке с баграми. Дня три-четыре, не меньше. Без еды и питья. Хреново. Надо было хотя бы поужинать.

Монах пошарил рукой в кармане, надеясь, что те забыли про его айфон. Карман был пуст, те не забыли. Ладно, была еще зажигалка…

Зажигалка оказалась на месте – завалилась за подкладку внутреннего кармана куртки. Монах сжал сокровище в руках, боясь уронить. Щелкнул, и трепетный огонек осветил кирпичные стены подвала. Он увидел стеллажи с пыльными трехлитровыми банками с белесыми от старости призрачными огурцами и помидорами, пустые ящики и кучи непонятного барахла. Он сидел на сваленных на земляной пол досках. Справа была лестница, по которой он скатился, над ней люк. Он услышал, как где-то скреблась мышь. Или крыса. Огонек вдруг замигал и погас. Глубокая черная нора, прикрытая досками, была последним, что он увидел. Он снова оказался в кромешной тьме, раздумывая, как скоро те, кто выкопал черную дыру, захотят познакомиться с ним поближе. И кто это – крысы или… черт его знает, кто. Кроты? Он отодвинулся подальше от дыры и принялся высчитывать, когда Добродеев отправится на поиски. Возможно, он уже вернулся, и Доктор рассказал ему, что они обыскали рощу и нашли платье, тем самым доказав, что убийца Денис, и после этого Олег куда-то ушел…

Интересно, догадается Леша, куда он пошел? Или они оба будут сидеть и ждать его возвращения? И каждую минуту звонить, а телефон будет молчать. Час, два, три… Сколько? И только глубокой ночью, обеспокоенные, они решат позвонить майору Мельнику и доложить, что он, Монах, бесследно исчез, но не дозвонятся, потому что тот отключил телефон или забил в «нежелательные» номер Добродеева, как пообещал когда-то.

Монах, цепляясь за шаткие стеллажи, стараясь не травмировать ушибленную ногу, попытался встать. Чертова нога! Не везет ему с ногами, то одна, то другая. Не успел залечить перелом, как ушиб, если не что-то похуже. С третьей попытки ему удалось подняться, и тут обнаружилось, что потолок слишком низкий. Монах чертыхнулся сквозь зубы, втянул голову в плечи и пригнулся, пережидая боль. Добрался до лестницы, на ощупь полез наверх, все время поднимая руку и проверяя, сколько осталось до люка.

Он не сразу понял, что слышит голоса. Один был знакомый, громкий – Монах узнал Дениса, другой тихий и невнятный – голос неизвестного. Ему показалось, что он разобрал отдельные слова. Даже смех. Но смысл разговора ускользал, как он ни напрягал слух. Денис выкрикивал: «я знал», «забей», «твое здоровье» – видимо, они пили. И еще часто повторял что-то вроде слова «тен» или «тан». Второй бубнил неразборчиво, но больше молчал.

Денис кричал все громче, видимо, сказывались алкогольные пары. Второй замолчал окончательно. Монах не знал, сколько прошло времени – минут двадцать, должно быть, – как вдруг послышался неясный шум, звук передвигаемой мебели, звяканье разбитого стекла… после чего наступила тишина. До него больше не долетало ни звука. Монах заподозрил недоброе. Он сидел на верхней ступеньке лестницы и прислушивался, но наверху все по-прежнему было тихо. Ни скрипа, ни шороха. Где-то скреблась мышь. Или крыса. Или… неизвестно кто. Где-то капала вода. Монах шкурой чувствовал, что сейчас откроется люк и… Но шли минуты, ничего не происходило, и Монах перевел дух. Похоже, о нем забыли.

Думай, приказал он себе. Все равно, делать тебе больше нечего. Думай. Истина где-то рядом. С убийством Ирички разобрались… кажется. С ночной эскападой Инессы тоже. Зина… Ох, Зина, глупая твоя голова! Мотив убийства Ирички пока неясен… Почему именно сейчас, почему здесь, в поселке? Столько лет жили не тужили, плевали друг на дружку, а как переехали в поселок, так на тебе! Что же случилось в поселке? Их никто раньше не знал, они никого раньше не знали. Соскучились и пришли знакомиться…

Ларису он устранил как возможного свидетеля. Первое убийство потянуло второе. Для первого был весомый мотив, второе вынужденное, попросту зачистка свидетеля. Денис как убийца вписывается. Зина… ушла сама, дуреха. Если бы не ушла, то, вполне вероятно, ее бы тоже устранили. Устранил бы. Любимый человек Денис. Он любимый человек, а она свидетель. Устранил бы и свободным начал бы новую жизнь. Продал бы дачу, спа-салон… Стоп! Продать дачу хотела Иричка, а Денис, наоборот, не хотел. Чем же она ему так дорога? Монах вспомнил грязные стены, паутину, трещины в стенах. Или просто дразнил супругу? А зачем гость явился сюда? Почему они не встретились в городе? Причем пешком. Скорее всего, на попутке. Может, покупатель? Или явился непрошеным? Или не хотел светиться около Дениса, а в городе все на виду и постоянно натыкаешься на знакомых. А почему не хотел? Чем ему грозил контакт с Денисом? Мало ли у художника по фонтанам друзей! А? А почему там тишина? Они ушли? Дверь не хлопала. Где же они? У Монаха появилось дурное предчувствие, что Денис замолчал неспроста. И невнятный шум, и звук разбитой бутылки, и последовавшая тишина. Похоже, гость удалился, стараясь ступать бесшумно. И дверь за собой прикрыл бесшумно. А Денис остался. Вырубился по пьяни? Или… что?

Монах снова попытался приподнять люк и, охнув от боли, принялся растирать руку. Может, и вырубился, а почему тогда второй не подает признаков жизни? Затихарился или все-таки ушел? После громких криков Дениса внезапная тишина наверху казалась зловещей. Монах попытался вспомнить, что именно он слышал, какие слова… Денис часто повторял слово «тэн». Тэн? Тэн или… Дэн? Дэн Рубан? Козырный и успешный мачо, убивший свою девушку? Дэн, погибший в тюрьме? Денис его знал, он удивился, что никто из присутствующих не помнит Дэна. Неужели не помните, повторял. Люди нашего возраста его прекрасно помнят. Всего-навсего двадцать три года назад. Тела жертвы, правда, не нашли, и обвиняемый своей вины не признал. Известный мачо Дэн Рубан…

А если все было не так? А если… Черт! Денис адресовал посыл кому-то за столом! Неужели ты не помнишь Дэна? Неужели? Того, кто убил свою девушку? Нашего Дэна? Не помнишь?

Денис, убивший Иричку, убивший Ларису, идущий ва-банк… Мотив?

Он вздрогнул от шороха и писка внизу, похоже, крысы собирались напасть. Он вспомнил черную дыру и представил, как они выбираются оттуда, гибкие, мускулистые, с голыми хвостами мерзкого розового цвета! Поднимают головы кверху и шевелят носами, вынюхивая добычу. А добыча – не кто иной, как он сам. Он топнул ногой по ступеньке и закричал: «Кыш! Пошли вон!» На хрен кому этот паршивый дом? Этот рассадник крыс? Выползающих из черной дыры…

Иричка хотела его продать, Денис был против. Черная дыра, крысы, убийство Ирички… Из-за того, что она хотела продать дом? Чем же он ему так дорог, что нельзя продавать?

Монах так увлекся, размышляя, что забыл, что сидит на узкой ступеньке в темноте без всякой надежды на скорое спасение.

А если так, бубнил Монах. А если вот так. А если этак? А если… Должна быть логика в убийстве Ирички. Логика или мотив. Сильный. И визит неизвестного оттуда же. Куда же он делся? Они оба? Думай, Монах. Думай, волхв! В темноте хорошо думается. Истина рядом, только протянуть руку. Вот и протяни, только осторожно, чтобы не удариться в грязную стену или в перила полусгнившей лестницы.

При чем тут Дэн? Какое отношение к этим двум имел Дэн? Родственник? Брат-сват? Иричка, Зина, Лариса, Дэн, Денис и неизвестный. Икс. Ребус. Как сложить, сгруппировать, связать? Чтобы понять. Добавить соседей. Инессу, Доктора, Налоговика, Полковника и Мастера. Адвоката не забыть… как его? Виктор Романович, да! Как-то он все время в тени, то есть, то нету. Неприятный тип. Робот с диодами вместо глаз – непонятно, куда смотрит. И главное, молчит. Молчащие подозрительны!

Связать, слепить… И что? Размешать, подогреть, добавить соли и перца…

Так кого же он хотел достать? Денис? К кому обращался? Неужели не помнишь, сказал. Все помнят Дэна Рубана! Помнишь? В смысле, «помните?», якобы ко всем, на самом деле к одному. К кому-то, с кем был знаком раньше. А почему? С какой-такой радости? Ну помнит, ну и что? Тела не нашли, Дэн не признался. Тут даже у клинического идиота появится интересный вопрос: а если не Дэн? И что в таком случае известно Денису? И самое интересное, его никто из присутствующих не знал… по их заверениям. Смердит жареным.

От размышлений Монаха отвлек шорох совсем рядом – это был кто-то живой, выбравшийся из убежища. Монах снова закричал «кыш!» и топнул по ступеньке, чувствуя, как взмокла спина. Ему вдруг показалось, что наверху кто-то ходит, и он сжался от нехорошего предчувствия…

– Леша, Олег пропал! Я уже не знаю, что и думать! – такими словами встретил вернувшегося журналиста взволнованный Владимир Семенович. – Его нет уже три часа…

– Что значит, пропал? – Добродеев тяжело упал в кресло. – Чертова жара! Даже вечером! Куда же он делся? Вы ему звонили?

– Все время вне доступа. Ему надо было дождаться вас…

– Дождаться? В смысле? Что он сделал?

– Олег нашел убийцу Ирины. Мы вместе…

– Убийцу Ирины? Монах? Обскакал майора? – Добродеев захохотал. – Кто?

– Денис… по-видимому.

– Конечно, как всегда, убийца муж. А доказательства?

– Мы нашли платье, в котором была Зина в тот вечер…

– Какое платье?

– Платье Ирины. В ее платье была Зина. И в шляпе. И в парике.

– Вы хотите сказать, что Зина изображала Ирину? Зачем?

– Чтобы создать алиби Денису, он в это время сидел с нами за столом. Он убил жену, видимо, еще днем, потому и спрятал тело в овраге. Они убедили всех, что Ирину видели в последний раз вечером, хотя она была убита еще днем.

– Умно. А мотив?

– Мы не знаем. Может, случайность. Они все время ссорились, я говорил…

– А куда делся Монах?

– Ушел. Сказал, скоро вернется. Очень спешил.

– Конечно, спешил. Узнаю Христофорыча. Он как гончая, взявшая след. Ничего не видит и не слышит. Три часа, говорите? Многовато.

– Я думаю, он пошел к Денису. Больше некуда. Но если Денис убийца… – Доктор покачал головой.

– Ерунда! – воскликнул Добродеев. – Христофорыч не из таких передряг выкручивался, не забывайте, что он философ, путешественник с колоссальным опытом и знаток человеческой натуры. В любом случае…

– Я был там, – перебил Доктор. – Там никого нет, окна темные. Я постучал в дверь, потом походил по участку, звал Олега. Машины Дениса тоже нет…

– Внутрь не заходили?

– Нет. Там темно, не похоже, что кто-то есть.

– Идем! – Добродеев вскочил. – Обыщем дом! Может, он сидит внутри в засаде. Потому и айфон выключил. Или связан!

– Может, позвонить майору?

– При чем тут майор? Мы сами! Может, ему нужна помощь, дорога каждая минута. У вас есть оружие?

– Оружие? Зачем? Вы думаете…

– Любое! Револьвер, ружья!

– Господи, нет, конечно!

– Хотя бы нож! – Добродеев бросился на кухню. Доктор услышал, как он там выдвигает ящики буфета и роняет что-то на пол. Добродеев появился через пару минут с двумя ножами и шампуром. Один нож протянул Доктору. – Пошли!

Владимир Семенович нерешительно взял протянутый нож…

…Они осторожно открыли калитку и вошли в сад соседей. Полный решимости Добродеев в осознании опасной задачи шагал впереди, сомневающийся Владимир Семенович следом. Они поднялись на крыльцо, страшно заскрипевшее. Добродеев, оглянувшись на Доктора, приложил палец к губам. Владимир Семенович попятился. Добродеев негромко постучал и приложил ухо к двери. Изнутри не доносилось ни звука. Добродеев дернул за ручку, и дверь с трудом подалась.

– Открыто! – прошипел Добродеев. – Заходим! Я впереди, вы за мной!

Он шагнул внутрь. Владимир Семенович, оглянувшись, нерешительно шагнул за ним. В доме было темно.

– Черт, забыли фонарик! – пробормотал Добродеев, спотыкаясь. – Где тут свет?

Владимир Семенович нащупал выключатель, пощелкал. Под потолком загорелась тусклая лампочка, осветив узкий коридор. Добродеев шагнул в комнату, нащупал выключатель. Вспыхнула лампочка под грязно-розовым абажуром.

– Никого, – прошептал Добродеев. – Идем дальше.

– Стойте, Леша! Тут кто-то есть, – прошептал Доктор. – Смотрите! Осторожнее!

Добродеев издал полузадушенный звук, увидев лежащего на полу у дивана человека.

– Это Олег?

– Нет… по-моему!

Добродеев наклонился, пытаясь рассмотреть лицо человека; распрямился и выдохнул:

– Это Денис!

– Пьяный?

– Нет! Тут полно крови… Черт! А где Христофорыч?

Доктор нагнулся над Денисом, потрогал шею, выпрямился и покачал головой.

– У Олега есть оружие?

– Охотничье ружье!

– Ружья с ним не было… Леша, надо вызывать майора! Тут ничего нельзя трогать. Его убили. У него разбита голова.

– Ага. Давайте сначала обыщем дом. Мы осторожненько.

– Вы думаете, здесь кто-нибудь есть?

– Может, Монах еще тут! У него палка с тяжелым набалдашником, мы еще шутили, что отобьется в случае чего…

– Вы думаете?

– Черт его знает! Может, подрались, лежит без сознания… Пошли!

Они переговаривались возбужденным шепотом. Добродеев двинулся из комнаты; Доктор, которого обуревали дурные предчувствия, в фарватере. Они заглянули в спальню хозяев, потом в маленькую комнату без окон, где несколько дней назад сидела на кровати Зина; потом на кухню. Нигде никого не было, дом был пуст. Только в гостиной на полу лежал мертвый человек. Монах, если и был здесь, то исчез, и где он сейчас, одному провидению было известно. Обескураженные спасатели вышли на крыльцо.

– Ничегошеньки не понимаю! – в сердцах воскликнул Добродеев. – Куда он мог деться? Может, его увезли? Кто? Куда?

– Звоните, Леша, – сказал Доктор, усаживаясь на ступеньку, и журналист стал послушно набирать майора Мельника…

…Майор Мельник со товарищи прибыл через сорок две минуты. Именно так он и сказал Добродееву: «Будем через сорок две минуты». Доктор и журналист с облегчением бросились навстречу черному джипу. Майор не стал терять времени. Он, судмед Лисица и двое оперативников молча проследовали в дом. За ними сунулись было Добродеев и Доктор, но майор остановил их мановением руки:

– Подождите здесь.

Добродеев и Доктор переглянулись.

– В гостиной около дивана, – сказал Добродеев. – Там полно крови. Монаха нигде нет.

– Разберемся! – бросил майор на ходу и исчез.

– Пошли! – прошипел журналист. – Это мы его нашли! Мы свидетели, имеем право!

– Леша, погодите! – запоздало воскликнул Доктор, но журналист уже скрылся в доме.

В комнате уже горели софиты, доносилось клацанье камер. Майор стоял в стороне, наблюдал. Потом присел на корточки над телом Дениса, рассмотрел, повернулся к Лисице.

– Огнестрел?

– Вот сюда, – ответил тот, указывая на аккуратную дырочку над переносицей, отмеченную черной запекшейся кровью.

– Откуда кровь на полу?

– Скорее всего, ударился при падении об угол журнального столика, на нем кровь. Стрелял, похоже, профи. Навскидку, двадцать второй калибр. Пуля внутри черепа.

Майор, не оборачиваясь, спросил:

– Леша, выстрел был?

– Мы не слышали! – сказал Добродеев от двери. – Я только недавно вернулся из города, а стреляли, похоже, давно. Кровь запеклась.

– Я тоже не слышал, – сказал Доктор. – Сидел все время на веранде, не было, по-моему…

Вдруг они услышали откуда-то снизу слабый глухой стук. Майор поднял руку, призывая к тишине. Стук повторился.

– Это Христофорыч! – обрадовался Добродеев. – Живой!

Монах слышал наверху возню и стуки, там кто-то топал, скрипел половицами, хлопал дверью. Причем, похоже, их была целая орава. И ему показалось, он узнал голоса майора Мельника и Добродеева. Рассудив, что это вряд ли злоумышленники, Монах закричал и стал, превозмогая боль в руке, колотить кулаком в крышку люка. Заслышав топанье и голоса прямо над головой, он закричал и ударил кулаком с такой силой, что потемнело в глазах. В тот же миг крышка рывком поднялась, и Монах увидел над головой лица майора и Добродеева.

– Христофорыч, живой! – завопил обрадованный журналист.

– Ты как туда попал? – спросил майор.

Ему помогли выбраться из подвала. Монах без сил опустился на табурет, потрогал затылок, подергал себя за бороду…

– Ну? – потребовал объяснений майор.

– Христофорыч, Дениса убили! – вылез Добродеев. – Мы с Доктором искали тебя…

– Посторонних попрошу очистить помещение! – рявкнул майор. – Лейтенант, выведите его! Ну? – повторил он, когда Добродеева выпихнули за порог. – Что здесь произошло?

– Можно воды? – попросил Монах. – Чуть не подох! – Он ощупал ребра и бока, потом голову. – Черт! Вроде цел. Нога вот только… опять! Лучше кофейку. Который час?

– Десять ноль четыре. Гена, сделай ему кофе. Слушаю.

– Когда мы поняли, что Денис убийца…

– В смысле?

– В прямом. Мы нашли в роще платье, шляпу и сумочку Ирины… в тот вечер Зина изображала сестру, ему надо было алиби. Он убил ее днем и потому спрятал тело в овраге, понимаешь? Иначе не пришлось бы в овраг. Кстати… – Монах замолчал, потеряв мысль. – Кстати, статуэтка на камине, бронза, на ней могли остаться следы крови… моей тоже. Я сначала думал, он меня поленом, а потом… если он ее ударил статуэткой… она здесь явно не смотрится, то и меня… вполне. Нас обоих.

– Обоих?

– Ну! Ирину и меня. Ей тут нечего делать, этой бронзовой женщине, понимаешь, майор? Нутром чую… э-э-э… орудие убийства. Тяжелая бронза и мрамор. В крови. Потому не оставил в машине… понимаешь? – Монах замолк, облизнул пересохшие губы. – Воды можно?

– Почему не оставил в машине? – не сразу спросил майор, продираясь через дебри бессвязных Монаховых рассуждений.

– Ему нужно было ее вымыть, побоялся… но следы остались… кровь просто так не смоешь… ее кровь. А моя на виду. Да! Убил днем и спрятал в овраге… Да! Тело в овраге… с самого начала – зачем, думаю! Бессмысленный… э-э-э… акт. И шляпа вечером не того-с…

Монах снова замолчал и перевел дыхание, с трудом удерживаясь от язвительного замечания насчет бессмысленной ловли гопников и поселкового шмона в то время, как надо было всего-навсего задействовать серые клеточки. Не решился, уж очень хмурое лицо было у майора…

– Денис спрятал тело в овраге, а потом Зина показалась в шляпе, не смогла ему отказать… уболтал! Мы с Доктором нашли в роще платье, сумочку и шляпу, которые она там спрятала. Еще парик… Он все расскажет. Дадут мне воды, наконец?

– Гена, кофе! – закричал майор.

– А потом покончила с собой, потому что он ее бросил. Надела подвенечное платье и… амба. Ларису тоже он… Доктор расскажет. Лариса говорила Любаше… высмотрела в Зине что-то и заподозрила, что у калитки была не Ирина… То есть я предполагаю чисто гипотетически, что высмотрела, и сказала, что хочет поговорить со мной…

Лейтенант протянул Монаху чашку кофе.

– Ага, спасибо! – Монах сделал глоток, поморщился: – Горячий! А Денис ее увидел… Тоже чисто гипотетически. Я был в городе, она говорила с Доктором. Он расскажет. Потом пошла на пляж, он за ней. Возможно, по ее реакции что-то понял и… Такова логика. Я могу, конечно, ошибаться в нюансах, но… Почему без сахара? Я не пью без сахара.

– А сюда ты как попал? – перебил майор. – Опять поперек батьки? Детективный зуд замучал? Гена, принеси ему сахар!

– В отличие от вас мы вычислили убийцу! – с достоинством произнес Монах, снова отпил кофе и снова поморщился. «И вставили вам фитиля», – добавил про себя.

– А мотив?

– А тут начинается самое интересное, майор! Ирина хотела продать дом, Денис был против…

– Это мотив?!

– Представь себе! Он не мог продать дом, потому что в подвале находится тело… опять-таки чисто гипотетически.

– Тело? – Майор тяжело уставился на Монаха. – В смысле, труп? Ты хочешь сказать, что…

– Да! Тело! Вернее, останки. Но… как ты понимаешь, проверить я не мог. У меня даже не было фонарика, одна зажигалка. Там яма под землей, и там живут крысы или… какие-то животные. Они вылазят оттуда и…

– Как ты попал в подвал? – спросил майор после паузы, продолжая сверлить Монаха недоверчивым взглядом. У него мелькнула мысль, что Монах ударился головой и заговаривается. – Спрятался?

– Странный вопрос! – фыркнул Монах. – Нет, конечно! Это они меня сбросили.

– Кто?

– Денис и еще один. Который его…

– Кого ты видел?

– Никого я не видел! Вырубился и очнулся уже в подвале. Он меня статуэткой… я думаю. Помню голос Дениса и того, другого… Слышимость ни к черту, тем более… – Монах пощупал голову.

– Понятно. Лисица! – позвал майор. – Осмотри его!

Монах почувствовал чьи-то руки у себя на затылке и зашипел от боли.

– Сильный удар в теменную область головы, – доложил Лисица. – Видимо, имела место временная потеря сознания и как следствие некоторая заторможенность. Тебе не кажется, что он заговаривается?

– Он всегда заговаривается, – буркнул майор.

Монах чувствовал, как сильные пальцы пробежались по его грудной клетке, по плечам и шее. Он охал и уворачивался, так как боялся щекотки.

– Ребра в порядке. Есть ушибы. Возможно, в результате падения. Не помешает парочка швов. – Судмед Лисица любил свою работу, правда, живые пациенты попадались ему редко, почти никогда.

– Теперь еще раз про тело. Раздельно.

– В подвале под досками находится труп. Крысы прокопали туда лаз… давно уже. Что непонятного?

– Откуда ты знаешь?

– Умозрительно. Я всегда действую умозрительно. Поэтому он не хотел продавать дом. Это мотив, майор. Возможный. Он закопал внизу человека и потому не хотел продавать дом! Что тут непонятного? Иди и посмотри сам!

Майор кликнул лейтенанта. Они стали спускаться в подвал. Монах, хватаясь за хлипкие перила, полез следом. Лейтенант уже убирал в сторону ящики и доски. Майор закричал, чтобы поискали лопату…

…Они стояли перед прямоугольной ямой в земляном полу подвала, рассматривая истлевшие останки человека. Судя по длинным белым волосам, это была женщина…

– Черт! – вырвалось у майора, который только теперь поверил Монаху. – А это еще кто?

– Я думаю, это Виктория Лановая, – сказал Монах.

– Кто? – изумился майор Мельник. – Откуда ты знаешь?

– Головой соображаю. – Монах хлопнул себя ладонью по лбу и зашипел от боли. – Между прочим, исходные данные у нас были общие, майор.

– Кто такая Виктория Лановая?

– Расскажу. Мне бы прилечь, голова раскалывается.

– Подожди, а Дениса кто? Тоже знаешь?

Монах мученически поморщился и закрыл глаза…

– Господи, да! Да, он не хотел продавать дом, это мотив. А она нашла покупателей. Зная характер супруги, он решил, что ее легче… устранить, чем пытаться переубедить. Между прочим, если он убил ее днем, то из города они ехали вместе. Он подхватил ее после работы, статуэтка была заготовлена заранее… возможно.

– Это было установлено, – заметил майор. – Он был главным подозреваемым. В ящике его стола на работе нашли украшения, возможно, Иринины. Он не решился их выбросить. На статуэтке нашли следы ее крови.

– Моей тоже? – спросил Монах.

– Тебя он ударил поленом. Под крыльцом поленница, оттуда.

– Ага, значит, когда он увидел, что дверь отперта, он достал полено, – сообразил Монах. – Выяснили, откуда статуэтка?

– Статуэтка была куплена накануне в «Антикваре», находилась в машине. Допускаю, убийство носило непреднамеренный характер, они поссорились, и он схватил первое, что подвернулось под руку. Так что… вечно ты путаешься под ногами.

– Если бы я не путался, фиг бы ты разобрался с мотивом! Ты бы никогда не понял, что ее убил Денис. У него было прочное алиби. Хотя… – Монах на миг задумался. – Хотя допускаю, что убийство могло быть непреднамеренным. Могла иметь место ссора из-за продажи – он пытался вразумить жену, она сопротивлялась. Свидетели говорят, они все время цапались. Да и статуэтка больше смахивает на случайное орудие. А теперь представь, майор, Дениса застрелили, труп обнаружили через неделю, и никаких следов. В итоге очередной глухарь. А я все-таки живой свидетель. Оставшийся в живых, точнее. И могилу в подвале не факт, что обнаружили бы. Но, допустим, обнаружили, и что дальше? Перешерстили бы всю его биографию… была бы охота, но никогда… Слышишь, майор? Никогда не установили бы, чей труп. И решили бы, что он не имеет к Денису никакого отношения, потому что дом стоял пустой больше двадцати лет, мало ли, кто там копался. А я доказал, что имеет. И что закопал ее именно он. И что звали ее Виктория Лановая.

– Ты ничего еще не доказал. Все это… как ты говоришь? Гипотетически.

– Ага, подайте нам на блюдечке улики, отпечатки, трамвайные билеты! – фыркнул Монах. – Чего нет, того нет, майор. Зато есть мыслящая голова и аналитическое восприятие действительности. Это просто: забрасываешь сеть как можно шире и тянешь. Начинаешь с босоногого детства, так как карма тянется оттуда. И задаешь вопросы! Все время вопросы. Народ все видит, но не придает значения. И тут ты ему в лоб, народу: а что ты помнишь, что заметил, ухватил краем глаза, в двух словах? А? Кто как на кого посмотрел, кому подмигнул, в какой момент отвел глаза, что сказал явно не к месту… И бац! Картинка! Пазл сложился. Ну и думать, конечно. Соображать. Тянуть нить… Да!

Монах откинулся на подушки и закрыл глаза. Он лежал на диване в доме Доктора, а вокруг сидели майор Мельник, хозяин и Леша Добродеев. Голова его была перевязана – Лисица, как и обещал, наложил на темени Монаха три шва, – и он был похож на индийца в чалме, только борода была рыжая, а не черная, как полагается индийцу. Лисица накладывал швы, а Монах шипел, не столько от боли, сколько от скрипа протыкаемой иглой кожи и время от времени повторял, что ощущает себя трупом. А еще ему было интересно, понимает ли судмед, что перед ним живой человек?

– Ему не вредно так много говорить? – спросил майор, не рассчитывая на ответ. – Кто такая Виктория Лановая?

– Девушка Дэна Рубана, пропавшая двадцать три года назад. Он был обвинен в убийстве, получил срок и умер в тюрьме. Свою вину не признал, труп не нашли.

– А Денис при чем?

– Во время дачных посиделок Любаша рассказала, как она с подружками по малолетству бегала за местным мачо Дэном Рубаном и как потом в нем разочаровалась. Денис заявил, что помнит Дэна, что человек тот был изрядно паршивый, и долго удивлялся, что никто из присутствующих не припоминает эту нашумевшую историю. – Монах замолчал, облизал пересохшие губы. – Леша, можно мне пивка? Возьми в холодильнике.

– Лисица сказал, нельзя! – злорадно ухмыльнулся майор.

– Без пива не буду! – уперся Монах.

Добродеев побежал в кухню. Принес, протянул. Монах со стоном наслаждения припал к стакану. Он пил, громко глотая, дергая бородой и кадыком. Остальные молча наблюдали.

– Ну! – не выдержал майор.

– Спасибо, Лео! – Монах, казалось, ожил. – Итак, Денис бурно удивлялся… Это я уже сказал. Да! И тут возникает законный вопрос, а на что это он намекал?

– На что? – спросил Добродеев.

– Вернее, кому, – поправил себя Монах. – Это был месседж кому-то за столом: я помню и все про тебя знаю!

– Надеюсь, гипотетически? – спросил майор. – С какого перепугу ты так решил?

– Потому что Дениса убили. Тот, кому адресовался месседж, все понял и принял меры. Денис пригласил его на дачу для переговоров… Нет! Для передачи денег, а тот его застрелил.

– Шантаж? – догадался Добродеев.

– Однозначно. И это доказывает, что Денис…

– …не убийца Виктории Лановой! – выпалил Добродеев.

– Молоток, Лео! – похвалил Монах.

– Шибко вы скорые, – сказал майор. – Кто был за столом?

– Это к Доктору, он знает всех соучастников вечери.

– Ну… все свои были, – сказал Доктор. – Сейчас, когда Олег разложил все по полочкам, мне кажется, что Денис, действительно, как-то очень напирал… Что же произошло двадцать три года назад?

– Насколько я понимаю, Дэн Рубан не убивал свою подругу, – сказал Монах.

– Он показал на следствии, что они поссорились, и он ее ударил, отсюда кровь на рубашке, – встрял Добродеев. – И ушел, бросив ее в лесопарке. Был праздник города, полно пьяных, драки, как водится. Больше никто ее не видел. Ни живой, ни мертвой. Я был у ее сестры…

– Можно сделать анализы ДНК, – заметил Доктор.

– Верно. Майор обязательно сделает. Итак, девушка осталась одна, избитая, заплаканная, стало темнеть, и тут на нее нарвались Денис и неизвестный. Что было дальше, мы можем только догадываться. А кончилось все тем, что Денис закопал ее труп у себя в подвале. То есть помог дружку, причем, не безвозмездно, я думаю. Потом их дорожки разошлись, и вдруг! Какая встреча! Какая блестящая возможность подоить убийцу! Если вы хорошенько подумаете, Доктор, вы несомненно вспомните, что в его дрожащем от возбуждения голосе слышался восторг. Как, вы не помните Дэна Рубана? Не может быть! Все прекрасно помнят, а вы не помните? Забыли? И потирание потных ручек, и радостное хихиканье.

Доктор пожал плечами и промолчал.

– Кстати, этот неизвестный хорошо стреляет. И, наверное, был глушитель, потому что я не слышал выстрела. Между прочим, я ему благодарен за то, что он обошелся одним трупом. Хотя… – Монах задумался. – Может, они думали, что я сплел лапти. Дали по голове, вырубили, сбросили в погреб. Или забыли. Вот так живет человек и не знает…

– Нечего соваться без спроса в чужие дома, – сказал майор.

– Ты мог хотя бы дождаться меня, – укорил Добродеев.

– Виноват, Лео. Теперь без тебя ни шагу. А ты, майор, поспешил бы, а то у стрелка могут сдать нервы, как бы беды не вышло. Кто-то не так посмотрит, не то скажет… – Он снова откинулся на подушки. – Я несколько утомился, дальше сам.

Майор фыркнул:

– Тебе не кажется, что тебя заносит? Из того, что я услышал, никак не следует, что Дэн Рубан не убийца, а Денис, наоборот, убийца. Все это… вроде статьи для «Вечерней лошади», сплетни и домыслы.

– Что ты имеешь против «Лошади»? – обиделся Добродеев.

– Я ни на чем не настаиваю, – сказал Монах. – Я просто предлагаю свою версию. Можешь похерить ее, можешь принять к сведению. Но ведь Дениса убили… или мне показалось?

– Христофорыч никогда не ошибается, – сказал Добродеев. – У него колоссальный жизненный опыт и внутреннее чутье!

– И вообще он путешественник, – саркастически заметил майор и посмотрел на часы. – Ладно, бойцы, мне пора. Доктор, присмотрите за ними, пусть никуда больше не лезут.

Он поднялся, пожал руку Доктору и пошел к двери. Доктор пошел проводить гостя.

– И не надо, – сказал Добродеев. – Подумаешь! Не верит он! Ты молодец, Христофорыч, так его уделать! Такого фитиля! Ты правда не знаешь, кто застрелил Дениса? И не подозреваешь?

Монах не ответил, сделал вид, что задремал…

Инесса лежала в своей спальне, скрутившись клубочком, едва прикрытая махровой простыней – в доме было жарко, и она уже пожалела, что осталась в городской квартире. За стеной ссорились соседи, нудно, привычно, вяло. Инесса накрыла голову подушкой, но помогло мало. Она протянула руку, взяла круглые часы на ножке, похожие на рюмку. Два ночи. Не уснуть. Под окном зафыркала машина, захлопали дверцы, раздались громкие голоса и смех.

– Ненавижу! – Инесса сбросила подушку, села. – Ненавижу! Господи, да что же так хреново! Эти нелепые смерти! Что это? Страшно возвращаться в поселок. Все женщины из этих новых… под корень! Иричка, конечно, дрянь, каких мало, но это пока жива, а сейчас все равно жалко. Зина… несчастная бессловесная… Говорят, у них что-то было с Денисом, и он ее бросил. Она надела подвенечное платье и… Дура! Из-за мужика! Не стоят они того. А Лариса! Бедная… Она вообще ни при чем. Кто убийца – неизвестно. Бродит на свободе, высматривает…

Инессе было страшно. Встряхнись, приказала себе. Пройдет! Все проходит, пройдет и это. Она сумеет себя защитить! От убийцы? Никто не сумеет. Даже если запереть дверь и затаиться…

Она вдруг вспомнила Полковника… С таким не страшно, этот защитит в случае чего. Жизнь положит. Когда они были в «Английском клубе», самом крутом ресторане города, все на них так и пялились, и она сама косилась в зеркала на стенах. Они красивая пара… Полковник в шикарном костюме, с бабочкой, в хрустящей рубашке с запонками, и она со взбитыми высоко волосами, в черном открытом платье. Он целовал ей руку и говорил комплименты. Он единственный мужчина, у них в городе, во всяком случае, кто встает, когда входит женщина. А как готовит! А как моет, чистит, убирает! Именно такой ей нужен. Она вздохнула, вспомнив, как Полковник долго и нудно выяснял у официанта насчет какого-то блюда, потом протирал салфеткой вилки и рассматривал на свет бокалы. Ей было неловко, она смотрела в стол. Убить мало! Инесса заплакала.

Вспомнился муж… ничтожество! Трус, подлиза и карьерист. Она ему подпортила карьеру, вот уж кто вздохнул с облегчением, когда она подала на развод. И сын такой же. Тебе, мать, все не так, говорит приятельница Лана, личный косметолог и визажистка. Чем тебе Полковник не партия? Да любая… Слышишь, любая! На край света! Как за каменной стеной! А ты… тьфу! Не понимаю. А чего тут понимать? Прост, как палка. Интеллект… так себе, средний. Манеры, правда, присутствуют. Да! Выправка. Небеден. Порядочен. Много читает, любит военную историю и мемуары. Активист – без продыху строчит жалобы и звонит в колокола. Активная гражданская позиция. Аплодисменты в студию. Какого рожна? Чего не хватает? Чувства юмора? Живости? Сомнений в собственной правоте? Хрен его знает. Поговорить о высоких материях можно и с Доктором…

Мастер… Она почувствовала, как загорелись уши. Как их обоих тряхнуло! Давно ничего подобного… в ее-то возрасте! Здоровый сильный мужик! Именно, мужик! Сильные жесткие руки, и пахнет от него потом, а не парфюмом… Они даже не заметили, как наступила ночь! Оторваться не могли… Как они целовались! Как он смотрел на нее… Она на другой день сбежала в город и не казала носа целых две недели, стыдно было. Нет, не стыдно! Какой стыд! Тянуло до одури, голова кру́гом, все время чувствовала его руки и губы, его запах… Готова была мчаться как ненормальная… Да и сейчас, через год, иногда как сцепятся взглядами – сразу жаркой волной окатит и губы сохнут, и оба думают о том же… Мастер и Инесса…

Она сунулась к нему со своим сочувствием, не знала, надо ли, как он воспримет… Она помнит, как мальчик, один из младших, открыл дверь, взглянул вопросительно. Она с пылающими щеками пробормотала, что соседка, живет рядом… вот, пришла… знала маму, дружили много лет… Папы нет, уехал с братьями в город к следователю, сказал мальчик. Она молча смотрела на него… он был похож на отца, такие же глаза и брови, и голос тоже похож… Молчание затягивалось, ей казалось, мальчик смотрел на нее с недоумением. Она опомнилась и стала прощаться. Не удержалась, обняла его. От него пахло так же…

…Инесса обхватила себя руками. Подошла к окну. В сером неубедительном небе висела полная луна – бледная, сонная какая-то, невеселая. В ее оловянном свете слабо сияла молочная кожа Инессы, ее рыжие вьющиеся волосы…

Адвокат тоже посматривает с интересом. Змеюка очкатая. Но умен, умен! Поговорить с ним одно удовольствие. Инесса невольно рассмеялась. Смех прозвучал неестественно громко, и она закрыла рот рукой. Лана его знает! Ее соседка разводилась, Верка, он помогал.

– А потом пригласил ее к себе… Ты не поверишь, – Лана хохочет, – что он с ними вытворяет!

– Наш адвокат?! – не поверила Инесса. – Вытворяет? Что? Извращенец?

– Он их… Ни за что не догадаешься!

– Ну?

– Он их раскрашивает!

– Что значит, раскрашивает? – опешила Инесса, бог знает, что себе вообразившая.

– То и значит. Гуашью.

– Силком?

– Нет! В том-то и дело. После двух бутылок классного шампанского ему никто не отказывает. Он такой лапочка! Комплименты, шикарный ужин… Просит даму раздеться и раскрашивает! Такая мелочь. Верку раскрасил красным, зеленым и фиолетовым. Представляешь? Круги на животе вроде мишени, на груди… везде! Говорила, даже интересно, только щекотно и краски холодные.

– А потом? – Инесса не знает, как реагировать на рассказ приятельницы.

– Ну… как водится. Перемазались сами, постель измазали… А что, зато оригинально!

– Теперь я понимаю, почему у него все время новые бабы! От него шарахаются!

– Ничего ты в женщинах не понимаешь! – хохочет Лана. – Они бы с радостью – не жлоб, не маньяк, деликатный… такого поискать! Это он не хочет! А чего, картину намалевал, уже не интересно, новый холст надо. Верка ему набивалась с полгода, а он то занят, то командировка. Вот так-то, подруга. Между прочим, он всем дарит что-нибудь на память. Верке подарил синий шелковый шарф, дизайнерский. Ты бы обратила внимание, вы там рядом…

Инесса снова рассмеялась, представив, как Адвокат разрисовывает ее холодной кисточкой… Бр-р-р! Смотрит сверкающими линзами очков, глаз не видно, раскрашивает, сопя от возбуждения, высунув язык, отступает, подправляет, выбирает нужную краску… Сочетает с цветом волос? Глаз? Простынями? Теперь понятно, почему он ее не приглашает – боится, что узнает весь поселок! Инесса сидит за туалетным столиком, рассматривает себя в зеркало. Птичьи лапки в уголках глаз, паутинки в уголках рта. Нет, правильно «гусиные лапки». Гусиные лапки в уголках глаз. Проходил мимо гусь и случайно наступил. И пошел дальше. Бледная кожа, своих красок не осталось из-за обильного грима… профессиональные издержки. Сорок четыре. Еще. Уже. Одна. И нет никого. У Полковника большая квартира в центре, не чета ее двушке. Черт! Что с ней не так? Никто не получает от жизни полный пакет! Нарисуй плюсы и минусы, советует Лана. Справа плюсы, слева минусы. Или наоборот. И считай. Красавец, настоящий мужчина, будет на руках носить, на кухню не допустит, все сам, каменная стена… Плюс, плюс, плюс… Будет зачитывать вслух мемуары и письма-жалобы и рассуждать о падении нравов, стратегии и тактике. Здоровенный минус. А ты молчи и не слушай, думай о своем, советует Лана. Подумаешь! Да их вообще никто не слушает! Пускай бубнит себе.

Инесса пошла на кухню и сварила кофе. Все равно не уснуть. Часы показывали почти четыре. Ночь пропала. Завтра же назад в поселок, к своим, и будь что будет. Надоело бояться. Чувство ностальгии скрутило ее, и она вдруг поняла, как ей не хватает Доктора, Мастера, Любаши, Полковника… Даже налоговика Степана Ильича! Даже Адвоката! Она снова рассмеялась и вытерла слезы. И Олега Монахова ей тоже не хватает. Путешественника, философа и доктора каких-то там наук. С которым чувствуешь, будто знакома целую вечность… На миг ей показалось, что вот он, подходящий, тот самый! Она покачала головой… Нет! Еще один кот, гуляющий сам по себе. Как он ее выследил! Если бы не он, ее бы там застукали. Интересно, как бы она оправдывалась? Она помнит свой мгновенный ужас, когда в окно постучали, бегство… Идиотка! Вспомнила, как размазывала по его лицу сметану, и рассмеялась…

Поредела их компания… Бедный Мастер!

Провертевшись в кровати до семи утра, Инесса решительно поднялась и стала собираться в поселок…

– Степа, может, вернемся? – спросила Любаша. – Как они там одни… Неудобно, как будто бросили. Мне Доктор звонил, спрашивал, как мы…

Муж не ответил; жевал сосредоточенно, на жену не смотрел. Они сидели за столом, обедали.

– Люба, неужели ты не понимаешь, там опасно, – сказал после продолжительной паузы. – Вернемся, дай срок. Как уляжется все, так и вернемся.

– Ты бы позвонил, может, помощь какая нужна. Бедный Мастер! Лариса была такая хорошая женщина. И этот новый сосед, Денис… Иричка нам не очень нравилась, а он ничего, только пьет. Наверное, все художники пьют, душа требует. Я проходила вчера по парку, там фонтаны работают. Красота, не передать. Он талантливый, этот Денис. И добродушный, смеется все время, шутит…

Муж бросил на стол салфетку и поднялся.

– Степа, ты куда? А второе?

– Спасибо, не хочется. Пойду поработаю.

– Совсем совести у людей нет! – воскликнула Любаша. – Ты же в отпуске! Чай будешь? Принести?

– Буду. Спасибо.

Любаша проводила мужа озабоченным взглядом. Представила, как звонит ему на работу и говорит: не смейте его дергать! Человек в отпуске, и нечего! Потом подумала с гордостью, что без Степана они как без рук. Потом попыталась представить, что сейчас происходит в поселке, как там справляются Доктор, Полковник, Инесса… Что делает полиция… Позвонить разве? Может, нашли, кто Ларису… Она прислушалась – из кабинета мужа не долетало ни звука. У Степана неприятности по работе, она же чувствует, он сам не свой и спать перестал. Лежит, вздыхает, а то встанет и в кухню, сидит там чуть не до утра… Она бы спросила, да понимает: раз молчит, значит, так надо, все в себе перемелет и только тогда расскажет, как уже бывало не раз. А пока только перетерпеть. Мысли ее снова вернулись к убийствам… Господи! Да что же за морок такой у них там ходит и убивает? Как появились эти новые, так сразу и полезло! Притянули лихо, не иначе. Грехи немалые, видать… Степан, конечно, прав, надо переждать, а то мало ли… Да и нет там никого! Инесса, поди, сбежала в город. Полковник, наверное остался, Доктор тоже… Двое всего и остались, а была целая компания, все завидовали. Разговоры всякие умные, достойные люди… Да что же это творится такое?

Любаша подперла щеку рукой и задумалась…

Если бы ей сказали, что она прячется, она возразила бы: ну что вы, я рада, что вернулась! Но, похоже, действительно прячется. Ходит на цыпочках, музыку не включает, не успела приехать, как сразу шасть на речку и спряталась в ивняке. Она не понимала себя! Ей так хотелось увидеть Доктора, Полковника, Олега Монахова… В чем же дело? Потом, кажется, поняла. Элементарный страх. Она боится услышать дурные новости, про новое убийство или что преступник кто-то из своих! Закрыла глаза и уши и спряталась в кустах. Светит солнце, едва слышно плещет река, орут мальчишки. Жизнь продолжается.

Она просидела в укрытии до заката, потом осторожно выбралась и, оглядываясь на всякий звук, побрела домой. Да что с ней такое!

Она заперла дверь и проверила, подергав за ручку. Новые привычки, никак? Не забыть проверить окна. Сбросила сарафан, накинула халат и пошла в крохотную кухню варить кофе. Села с чашкой на диван и задумалась. Надо бы навестить Доктора, узнать последние новости…

Кофе остывал, она совершенно о нем забыла. Стук в дверь заставил ее вскрикнуть. Она замерла, напряженно прислушиваясь. Стук повторился. Она, босая, прокралась к двери и прислушалась.

– Инесса! – позвали из-за двери. – Это я, Андрей, я вас видел!

Полковник! Ахнув от облегчения, Инесса отперла зверь и бросилась ему на шею. Потрясенный Полковник замер на миг, потом нерешительно приобнял ее. В руке у него была зажата бутылка шампанского.

– Это вы! Слава богу! – повторяла Инесса. – Я совсем растерялась…

– Что у вас случилось? – спросил Полковник.

– Да все это… эти убийства! Я же ничего не знаю! Не могла больше в городе… не сплю, шарахаюсь от собственной тени… все думаю… – сбивчиво говорила Инесса. – Его поймали?

Полковник смотрел озадаченно, молчал. Его руки все еще лежали на плечах Инессы, он не спешил их убирать.

– Что случилось? – воскликнула она, почуяв неладное. – Что-то еще?

– Дениса убили, – сказал Полковник, и в голосе его не было обычной уверенности. – И друга нашего Доктора тоже чуть не убили. Который взялся расследовать…

– Дениса убили?! – ахнула Инесса. – И Олега? Убийцу поймали?

– Пока нет. Олег считает, что Ирину убил Денис. И Ларису тоже. А потом его… кто-то.

– Господи! Денис? Ирину и Ларису? Не может быть? Почему?

– Олег считает, что Денис не хотел продавать дом, а Ирина хотела…

– И поэтому убил? Господи, какая ерунда! Не верю! И потом… он ведь был с нами за столом! Мы же все видели, как она прошла мимо…

– Это была не она, а Зина в ее платье. Олег и Доктор нашли в роще платье и еще какие-то вещи, она их там спрятала и вернулась к нам.

– Зина? – ахнула Инесса. – Не может быть! Она соучастница?

– Не совсем. Они считают, что Денис убил жену еще днем и упросил Зину помочь с алиби. Она не смогла ему отказать…

– Она его любила!

Полковник развел руками.

– Это не все… В погребе его дома нашли захоронение, женщину…

Инесса ахнула:

– Да что же это такое творится?! Захоронение? Чье?

– Поэтому он не хотел продавать дом. Олег считает, что женщина эта была подругой Дэна Рубана, помните, Любаша рассказывала?

– Кажется, помню… Он ее убил и сел в тюрьму. Давно уже. Какое отношение она имела к Денису? Почему в его доме?

– Олег считает, что Дэн ее не убивал…

– А кто? Денис? А его кто?

– Нет. Ее убил тот, кто убил Дениса. Потому что он свидетель.

– Ничего не понимаю! – простонала Инесса. – Бред какой-то! Теперь он что, всех нас убьет? Я сию же минуту возвращаюсь в город!

– Инесса, успокойтесь, вам ничего не угрожает. Мы все здесь, Доктор, я, Олег и еще Леша Добродеев, мой добрый знакомый, журналист из «Вечерней лошади». Адвокат звонил, расспрашивал. Степан и Любаша, правда, еще в городе. Доктор пригласил всех на ужин. Пожалуйста! Они будут рады вас видеть. Олег ранен, его чуть не убили…

Инесса колебалась. Полковник был суров, печален, убедителен. Он смотрел на нее хмурясь, ожидал ответа. И она подумала, что он красив настоящей мужской красотой, и ему идет, когда он молчит. Она кивнула…

…Поредевшая компания сидела на веранде. Их появление встретили радостными криками.

– Инесса! – воскликнул Доктор. – А мы уже не знали, что и думать! Полковник, где вы ее нашли?

– Это наша маленькая тайна. Инесса, это мой друг Леша Добродеев, я вам говорил. Журналист из «Вечерней лошади». Олега вы знаете.

Добродеев щелкнул каблуками и уронил голову на грудь:

– Весьма рад! Много раз слышал вас на сцене. Восхищен!

Инесса села. Встретилась взглядом с Монахом, воскликнула:

– Олег, как вы? Полковник сказал, вас чуть не убили?

– Полковник несколько преувеличил значимость моей скромной персоны, я ни для кого не представляю опасности.

– Ага, скромный незаметный волхв! – подхватил Добродеев. – Вам известно, господа, что он волхв?

– Мне уже известно, – сказал Доктор.

– Вам идет повязка, вы как раджа! – Инесса с улыбкой смотрела на Монаха.

– Слона не хватает, – сказал Полковник.

«А вам сабли и красных штанов», – хотел съязвить Монах, но тут Доктор позвал:

– Леша, Андрей, помогите на кухне, я один не управлюсь!

– Как вы, Олег? – повторила Инесса, когда они остались одни. – Вас могли убить…

– Ерунда! – Монах взял ее руку, поднес к губам. – Я все время думаю о вас…

– Как ожоги? Уже легче?

– Принимая во внимание последующие события, намного легче. Готов сгореть еще раз…

Инесса рассмеялась. Они сидели, держась за руки. Заслышав шаги, руки разняли и обменялись взглядами заговорщиков…

… – Предлагаю тост за жизнь! – Полковник поднял рюмку.

– За жизнь! – воскликнул Добродеев.

– Я звонил Петру, спрашивал, когда похороны, – сказал Доктор. – Ларису похоронят на кладбище около ее родителей, в Зареченске. Я позволил себе заказать венок от всех нас…

– Бедная Лариса… – вздохнула Инесса. – Олег, вы все-таки раскрутили это дело! А почему вас не убили? А Дениса кто? И эту женщину…

Монах пожал плечами.

– Не успели, должно быть. Или не собирались. Я ведь не видел того, кто стрелял в Дениса… – Он пропустил бороду через пятерню, вытянул губы трубочкой.

– А зачем вообще вас убивать? Ну, застал, ну, попросил бы на выход…

– Он мог предположить, что Монах догадался про убийство Ирички, – сказал Добродеев.

– И никаких версий насчет убийцы Дениса? – спросила Инесса.

Монах загадочно молчал. Тишина наступила мертвая – что-то носилось в воздухе.

– Он знает! – драматическим голосом заявил Добродеев. – У него нутро!

– Олег! – потребовала Инесса.

– Версии… их есть у меня, как же без.

– Кто?! Мы его знаем?

Монах поднял руки, сдаваясь.

– Допускаю, что знаете. Гипотетически. Город у нас небольшой, все на виду. Дайте мне пару дней…

– А если он еще кого-нибудь убьет?

– Он больше никого не убьет. Даю слово. Два дня, лады? Может, о чем-нибудь приятном для разнообразия? Что нового в городе? Ничего не знаю, отстал…

– Я не в курсе, – сказал Полковник. – Все время провожу здесь.

– Я присматриваю за Олегом, – сказал Доктор. – Инесса, вы были в городе, что там нового?

– Ничего. Мне было не до новостей. Может, вы, Леша? Я читаю ваши криминальные хроники, у вас… – она чуть запнулась, – …бойкое перо, и вы всегда в курсе.

– В городе все спокойно, – заверил Добродеев. – Ничего такого.

Пауза затягивалась. Говорить, казалось, было не о чем.

– А помните, господа, наш клуб… Как его? – Инесса пощелкала пальцами. – Давно это было… Доктор еще рассказал про Мару, помните? Мы были такие счастливые…

– А Любаша про Дэна Рубана, – напомнил Полковник.

– И все пошло вразнос…

– По-моему, «Чупакабра», – сказал Доктор.

– Нет! – Инесса расхохоталась. – Но тоже что-то фантастическое… Вспомнила! «Кикимора»! – воскликнула. – Олег, расскажите что-нибудь мистическое про буддийские монастыри или факиров. Было?

– Ну… – Монах задумался.

– Полковник! Вы тоже собирались, я помню! – Инесса была неугомонна; она говорила слишком громко, и в ее голосе звучали истерические нотки. Монах подумал, что она боится. Убийства, страх и шампанское – взрывная смесь, а Инесса женщина импульсивная…

– Я не собирался… – слегка растерялся Полковник. – Да и не было ничего.

– Я же чувствую! Пожалуйста! А то я… сойду с ума! – Инесса приложила пальцы к вискам и закрыла глаза. Мужчины переглянулись – казалось, она сейчас расплачется.

– Ну если… хорошо. Ладно. – Полковник, казалось, еще больше растерялся, но отказать не посмел. – Была у меня одна история, но сразу предупреждаю, непонятная, что это было, не знаю и объяснить не берусь…

Да что это с ним? Мямлит, мнется… А где выправка? Кураж? Самоуверенность? Бойцовские качества?

– Мы ждем! – выкрикнула Инесса. – Давайте, Полковник!

– Это случилось двадцать пять лет назад, я тогда еще капитаном был, – начал Полковник. – Служил в Энске, там дислоцировался наш авиаполк. Однажды ночью, а точнее, в двенадцать тридцать четыре, во время моего дежурства, звонит караульный и докладывает, что прибыл капитан Ворончук и требует меня. Я ушам своим не поверил! Батюшки-святы, капитан Ворончук! Пашка Ворончук, дружок мой по авиационному училищу, однокашник! Да быть такого не может, откуда, какими судьбами? Прилетаю на КП и вижу: правда, Пашка Ворончук собственной персоной! Рот до ушей, радостный и слегка подшофе. Бросается он мне на грудь и мнет, как медведь мужика, самбист чертов!

Голос Полковника дрогнул, и он замолчал. Добродеев разлил коньяк и торжественно провозгласил:

– За дружбу!

Они выпили. Инесса закашлялась, прикрывая рот рукой.

– Полковник! Мы слушаем, – сказал Доктор.

– Да… Ну, как водится, сели мы за стол и пошло-поехало. За родное училище, преподавателей, однокурсников, службу на новом месте, взаимопонимание и дружбу на веки. Тут, в наших местах, оказывается, его дед воевал. Взяли необстрелянного пацана из машиностроительного техникума – весенний призыв, а в конце августа немец попер их отсюда со страшной силой.

Дед рассказывал, говорит Пашка, месили их тут конкретно! Налеты вражеской авиации один за другим, бомбы летят, еще дрянь какую-то сыпали желтую – сразу воспламеняется! Горит все к такой-то матери, свист, крики, грохот, кровь, а они мечутся, как слепые котята, никто никого не слышит, куда толкаться – не разберешь! Знал, говорит, что ты здесь, дай, думаю, заеду по дороге и заодно посмотрю на места дедовой боевой славы.

Сидим. Усидели уже третью бутылку. Смотрю, Пашка хороший уже, вырубается потихоньку, голова падает на грудь – немудрено, вторые сутки в дороге. Я его потихоньку из-за стола вынул, уложил на своей койке, прикрыл одеялом. Он и уснул. А я еще посидел немного, собрался да и пошел проверить вверенный мне объект. Посмотрел на часы – как сейчас помню, три сорок девять было, скоро светать начнет…

Полковник снова замолчал, задумался. Лицо у него было такое… строгое, непривычно печальное, какое-то чужое. Инесса смотрела на него, приоткрыв рот, словно видела впервые. Монах подмигнул Добродееву: эка разговорился наш Полковник!

– Выхожу, значит, – ведет Полковник дальше, – а дело в марте было, ранняя весна, воздух после нашей дежурки чистый как хрусталь, земля пахнет так, что голова кругом. И морозец еще чуть-чуть держит, не отпускает, под ногами похрустывает. Иду, смотрю по сторонам, фиксирую взглядом. Все спокойно, тихо, фонари горят. И вдруг вижу… что-то темное под стеной казармы. Вроде человек стоит. Увидел, что я его заметил, и выходит из тени. Вышел и стал прямо под фонарем. Совсем мальчишка, тощая шея торчит из ворота гимнастерки, глаза круглые, какие-то перепуганные – так и пялится на меня. Без шапки, без шинели. Весь личный состав знаю в лицо, а этого вижу в первый раз. Что за… Одним словом, непорядок. Доложитесь по форме, приказываю.

Он открывает рот и смотрит на меня, вроде как привидение увидел. Губами шлеп-шлеп, а ничего сказать не может. И глаза отчаянные. Что за е-мое, извините за выражение, думаю, пьяный или обкуренный, что вообще уже чепе. А он руками водит, то за ворот хватается, то по голове себя погладит, то лицо трет. И мундир у него испачкан чем-то, и рукав, смотрю, разорван.

Шагом марш в караульное помещение, приказываю. Он поворачивается и бредет, причем головой крутит направо и налево, похоже, не знает, куда идти. И руками все разводит, и ноги заплетаются. Совсем плохой, только что не падает. Иду следом. Он впереди, я в пяти метрах сзади. Вдруг сбоку как грохнет! Выстрел! Меня прямо оглоушило: «Началось! Наступают! Уже здесь!», хватаюсь за кобуру, а ее-то и нет! Осталась в дежурке. И главное, нет ясности, кто наступает. И тут вижу, что в окне библиотеки форточка открыта – ветер дунул, она и хлопнула. А у меня ноги ватные, а в голове… опилки! И как будто кто-то… даже не знаю… – Полковник запнулся.

– Как будто кто-то в затылок дует, – подсказал Доктор.

– Именно! Именно, что в затылок! Ну, думаю, неужели ты, капитан Бура, набрался, как салага, и с чего, спрашивается? Три паршивые бутылки на двоих! В хлам, до полной потери чувства реальности! Что пацан подумает о своем командире? Поворачиваюсь к задержанному, а его нет! Нет его! И, главное, деться ему было некуда! Луна светит, фонари, каждая трещина на плацу видна, как на ладони, а его нигде нет. Испарился. Что, думаю, за хренотень, извините за выражение, куда же он, такой-сякой, делся?

Бегу к караульному, как, мол, все ли в порядке? Посторонние личности, происшествия, попытки проникновения на территорию части? Никак нет, отвечает солдатик, никаких происшествий и посторонних личностей не замечено, все спокойно.

Откозырял он мне, и я пошел восвояси. Прямиком к окну библиотеки. А она, эта форточка чертова, закрыта! Я же своими глазами видел, что была открыта и хлопала на ветру! Правда, припоминаю, и ветра-то вроде не было. Но видел же! И парня видел… Видел отчетливо, во всей красе! И грязь на гимнастерке, и разорванный рукав… Разве могло такое померещиться? И тут мне вдруг начинает казаться… – Полковник понижает голос до шепота. – Начинает казаться, что одет он был как-то не так, и сапоги какие-то вроде не такие, и общий вид. И лицо его, бледное, испуганное, перед глазами. И тут меня вдруг как колом по башке: у нас же сегодня спектакль был, артисты из кружка художественной самодеятельности Дворца химиков, наших шефов, давали спектакль из военной жизни! А один, должно быть, случайно остался… Аж на душе легче стало. Правда, не совсем понятно, куда он все-таки делся. Возвращаюсь к себе. Пашка спит, а у меня сна ни в одном глазу. Потом еще раза четыре выходил, проверял: хожу, присматриваюсь, вдруг вынырнет этот пацан. Так и ночь прошла. Утром сдал дежурство, и прошли мы с Пашкой к реке, где наших ребят фрицы положили, а потом погуляли по городу, зашли ко мне позавтракать, я достал фотографии. В общем, снова повспоминали. А в четыре ноль-ноль он убыл.

Полковник замолчал. Тишина стояла такая, что было слышно, как билась в плафон ночная бабочка.

– А что вам сказал худрук? – спросила вдруг Инесса.

– Какой худрук? – спросил Полковник, а сам полыхнул жарко.

– Худрук из Дворца химиков. Только не надо уверять, что вы его не вывернули наизнанку на предмет забытого артиста. Не поверю! Во сколько вы его подняли? В пять? В шесть?

– В шесть. В шесть я его поднял. Только он ни сном ни духом, клялся, что никого не забыли, всех пересчитал на выходе, все были на месте и вместе покинули пределы части.

– И форма не такая, – сказала Инесса. – И бои там были, и пацанов необстрелянных там положили…

– При чем тут бои? – возразил Добродеев. – Парень этот из артистов, а что худрук не признался, так просто побоялся, что взгреют. Не обижайтесь, Полковник, но померещилась вам эта форточка открытая! После радостной встречи и застолья. А может, и пацан померещился. Я по себе знаю, что с перебору мерещится. Помню, как-то раз…

– Этот мальчик был оттуда! – перебила Инесса. – Господи! Неужели вы ничего не поняли? Там до сих пор бои, там ничего не кончилось! Там их, бедных, до сих пор убивают! И потому он был такой растерянный, и кровь на гимнастерке! Доктор! Олег! Скажите!

– Как прикажете это понимать? – озадаченно спросил Полковник.

Инесса не ответила. Сидела, ссутулившись, куталась в цыганскую шаль, хотя ночь была теплая. Ни на кого не смотрела…

– Никак понимать не надо, – наконец сказал Монах. – История выглядит достоверной… И март, и воздух, и весна, и голова кругом. Даже легкий морозец. Какая разница, было или не было, если Полковник считает, что было?

– Я не считаю… – начал было Полковник.

– Было! – перебила Инесса. – Существует множество миров, есть прошлое, и там все еще идет война. Мы это уже обсуждали. И этот мальчик оттуда!

– О множественных мирах ничего не знаю, не думал как-то… – пробормотал Полковник.

– То есть вы за версию о беглом артисте? – уставилась на него Инесса, и прямо искры из глаз!

Полковник неубедительно пожал плечами. И снова наступила тишина. История Полковника оставила ощущение… как бы это поточнее… Диссонанса! Вот-вот, диссонанса! Полковник и параллельные миры! Даже не смешно. Это была не его история! Это была история Доктора или Монаха. Или Добродеева, но никак не Полковника. Полковник прост и прям, как палка. Такое ему не выдумать. Но именно диссонанс между личностью рассказчика и рассказом делал историю достоверной…

Лицо Доктора было задумчивым, даже печальным. Инесса взглядывала на Полковника, будто видела впервые, без обычной насмешки, внимательно, серьезно. Монах в чалме напоминал восточное божество, глаза его были закрыты – казалось, он спал. Но он не спал, а раздумывал над историей Полковника. История ему понравилась. Что это, спрашивал себя Монах. Почему это случилось с Полковником, а не с каким-нибудь яйцеголовым неврастеником, готовым с восторгом принять любой сюр, параллельные миры и летающие тарелки? А почему ангельский голос у подонка? Вышибающий слезу талант музыканта, художника, писателя у законченного мерзавца и подлеца? Кто отвечает за распределение благ, везение, счастливые шансы? Случай, слепая судьба. Ключевое слова «слепая». Зачем бравому Полковнику эта история? Ему она не в радость – вон, сидит растерянный, физиономия краснее обычного, даже белесый ежик поник: жалеет, что так раскрылся и подставился. Не выдержал, поделился… Царапал его изнутри этот солдатик, не давал покоя, – а теперь он мучается и стесняется…

Добродеев, которому рассказ Полковника очень понравился, мысленно потирал руки и повторял про себя всякие мелкие детали, чтобы ничего не забыть и в дальнейшем использовать. Спереть, попросту. «Еще не помешает расспросить Доктора про Мару, – решил Добродеев. – Монах говорит, стоящая история…»

– Христофорыч, ты правда знаешь, кто убил Дениса?

Добродеев умирал от любопытства. Гости разошлись. Полковник пошел провожать Инессу. Доктор отправился почивать. Монах и Добродеев остались на веранде одни. Над ними висела гигантская луна; мир, залитый ее голубовато-пепельным сиянием, стал двухмерным и приобрел убедительную резкость графики. Все погрузилось в сон. Деревья, птицы, лягушки…

– Знаю, Леша.

– Денис его шантажировал?

– Да.

– Ты узнал его голос?

– Я не слышал его голоса.

– Почему Денис не защищался?

– От пистолета? Как? Кроме того, он не ожидал нападения.

– Как тот попал к нему в дом?

– Я думаю, он принес деньги. Вернее, сделал вид, что принес. Денис позвал его сам. Я слышал голос Дениса, мне показалось, он был пьян. Он смеялся…

– Убийца приехал попуткой, чтобы никому не броситься в глаза… – Добродеев вдруг ахнул. – Или он был в поселке?

– Нет, он приехал из города.

– А майор знает?

– Думаю, знает. Они нашли гильзу и вытащили пулю, пистолет зарегистрирован, имя владельца в картотеке…

– Не проще ли было отдать деньги?

Монах пожал плечами.

– Значит, не проще. Я думаю, дело не в деньгах, или не только в них. Денис держал его в руках, вот что паршиво. Это ничтожество держало его в руках. Это гораздо хуже, чем какие-то деньги. Я уверен, убийство девушки Дэна Рубана и его самого висело на нем всю жизнь. Он просто устал. Он прекрасно знал, что его найдут…

– Он мог признаться! Зачем еще одно убийство?

– Мог. А дальше что? Он терял все. Могу себе представить, как он ненавидел Дениса! Почему-то я думаю, что тот был идейным вдохновителем убийства, а убийца – неудачником, оказавшимся в плохом месте в неподходящее время. Думаю, Денис помог ему избавиться от трупа… не безвозмездно, разумеется.

– А почему Денис спрятал труп в подвале? Это же просто глупо! Можно было где угодно!

– Не знаю, Леша. Боялся, что помешают или найдут, а в подвале никто не помешает и вряд ли найдут. Если бы они не бросили меня в подвал, то и не нашли бы. Так что его расчет оказался правильным. Многие тайны выходят наружу совершенно случайно, сам знаешь.

– Ты думаешь, его уже арестовали?

– Не думаю. Некого уже… скорее всего.

– В смысле?

– Леша, у человека пистолет! Три убийства и пистолет в руке. Что бы ты сделал на его месте?

Добродеев некоторое время переваривал слова Монаха, потом спросил недоверчиво:

– Ты думаешь?

– Уверен. Как поживает твой инсайд в полиции, тот, со стихами? Завтра с утречка позвони ему и спроси. Думаю, они уже в курсе. Хочешь пари?

– Неэтично как-то пари… – пробормотал Добродеев.

– Этично, неэтично… А как же око за око? Он убийца, Леша! Хотя лично у меня вызывает сочувствие. Между прочим, он мне сразу не понравился.

– Почему?

– Дубоватый тип. Но с принципами и честный. Я, как ты знаешь, не дубоватый, а вполне гибкий, и принципы у меня… гм… достаточно размыты. Относительно честный. Словом, другой. Но я на его месте поступил бы точно так. Достойный выход из тупиковой ситуации. Между прочим, я думал на другого, тот больше подходил на роль убийцы… во всяком случае визуально.

– Адвокат? – догадался Добродеев. – На упыря похож.

– Он. А когда понял, думаю, было уже поздно.

Добродеев вытащил айфон.

– Он спит, – сказал Монах. – Подожди до утра.

– Разбудим. – Добродеев набрал номер и стал слушать. – Привет, это Алексей! – закричал. – Не спишь? Тут вопрос наклюнулся по убийствам в Песках…

Монах хмыкнул. Добродеев молча слушал, потом произнес: «Понятно…» и уставился на Монаха. Тот смотрел на луну, пытаясь выстроить узнаваемую фигуру из темных пятен на лунном диске. У него получался то крокодил, то пантера в прыжке. Добродеев отложил телефон, помолчал и сказал:

– Он застрелился у себя в гараже, а перед этим позвонил майору. Вчера вечером…

Монах кивнул.

– Не понимаю, – пробормотал Добродеев после долгой паузы, – почему Денис стал шантажировать его только сейчас? Почему так долго ждал? Больше двадцати лет!

– Потому что убийца сбежал из города. Денис и думать о нем забыл, а тут вдруг такая везуха. Дело случая, Леша.

– Да уж…

…Любаша постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла в кабинет мужа. Тот сидел за письменным столом, что-то писал. При виде жены поспешно спрятал исписанный лист в ящик стола.

– Степа, ты бы отдохнул, нельзя же так! У тебя отпуск, а ты все работаешь, совсем у них совести нет. – Она погладила мужа по голове. – Пошли спать!

– Любочка, еще немного. Посиди со мной…

Любаша присела на подлокотник его кресла, прижалась. – Может, чаю? – спросила озабоченно.

– Не хочу, спасибо.

– А ты не заболел часом? – Она положила ладонь на лоб мужа. – Температуры нет вроде…

– Все в порядке, не беспокойся.

– Степа, что с тобой? – В голосе ее звучала тревога. – Я же чувствую! Скажи, не держи в себе… Это по работе?

– Немного устал, не бери в голову. Может, и правда чайку? С лимоном!

Она вскочила.

– Сейчас!

Мужчина обхватил голову руками и замер. В поникших плечах и опущенной голове, во всей позе сквозили безнадежность и отчаяние. Он достал из ящика стола исписанный лист бумаги, письмо, пробежал глазами, потянулся за ручкой…

«Моя любимая Любочка, пишу, чтобы оправдаться, не знаю, простишь ли. Каждый день с тобой был счастье и радость, а только отплатил я тебе горем. Когда-то я убил человека. Незнакомую женщину… случайно, по неразумению, не желая того. Толкал меня под руку случайный попутчик, подлый и низкий человек. Денис.

Дядька, брат отца, перебрался из села в город, начал бизнес. Вызвал меня. Я был чужим в городе, не умел с городскими, боялся девушек. Дядька пил и без конца рассказывал, что батя лузер, сидит в навозе, а он бизнесмен. Был праздник, везде шумные компании, а я был один. У пивного ларька ко мне подошел парень, заговорил, хлопнул по плечу. Это был Денис. Мы выпили пива с водкой и дальше пошли вместе. Он задирал прохожих, дошло до драки. Я поддержал. Нас разняли. Ему разбили нос, он матерился, а я впервые почувствовал себя своим. Денис казался мне умным и сильным, с таким не пропадешь. А потом мы увидели парня и девушку… Парень ударил ее по лицу и ушел. Денис сказал, пошли, утешим. Кровь хлынула мне в голову, я уже не помнил себя. Опомнился я от его крика…

Он же помог спрятать концы, запросил за это деньги, и я отдал все, что у меня было. Я получил наследство от деда, был при деньгах. За убийство осудили другого, а я сбежал из города. Не было дня, чтобы я не каялся, не боялся и не ждал кары. Всю жизнь я жил в страхе. Как я жалел, что не признался! Смерть осужденного огульно тоже на моей совести. И от тебя поначалу держался подальше, и детей не хотел, боялся… И все ждал, когда упадет топор. Я не сразу узнал Дениса, он очень переменился, постарел. Он захотел денег, и я понял, что убью его. Если бы не он…»

…Мужчина откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Он словно чувствовал запах и вкус того дня. Начало осени, какой-то праздник, гулянье, крики и смех… Они бродили по лесопарку, он и случайный знакомый Денис, оба навеселе. Денис цеплялся к проходящим компаниям, ввязался в драку. Ему разбили нос, и он, матерясь, размазывал кровь по лицу. А потом они увидели парня и девушку, те ссорились. Денис, ухмыляясь, придержал его локоть – не торопись, мол, послушаем. Он словно видел перед собой красное и злое лицо парня, слышал его высокий истеричный голос. Вдруг он размахнулся и ударил девушку по лицу! Она закричала, закрываясь руками. Парень толкнул ее, и она упала. Он ушел, не оглянувшись. Девушка осталась сидеть на траве, она плакала. Денис подтолкнул его локтем: «Пошли, утешим!» Лицо у него было страшное, улыбка напоминала оскал. Кажется, он сказал, уступаю как другу, иди!

Что было дальше, он помнил слабо. Кажется, девушка кричала и отталкивала его, Денис смеялся и говорил мерзкие вещи… Потом она перестала кричать и затихла…

Он помнит свои страх и отчаяние, помнит, как стоял перед ней на коленях – расхристанный, мигом протрезвевший. А она замершая, неподвижная… Помнит ее разорванную одежду, мятую траву вокруг, побледневшее лицо Дениса, его хриплый крик: «Сука! Ты ее придушил!» И грязные ругательства…

Он снова взял ручку.

«Я знаю, что прощения мне нет. Я не прошу прощения, я сам себя никогда не прощу. Я не заслужил тебя. Знал, что надо отказаться, но не было сил. На моих руках кровь двоих невинно убиенных душ, нечаянно убиенных. И еще одного… дьявола!

Прощай, Любочка. На коленях…»

Он вздрогнул, когда скрипнула дверь. Услышал голос жены, она принесла чай…

– Христофорыч, мне все-таки непонятно, почему он не перепрятал останки? Тогда не пришлось бы убивать Иричку. Нелогично. По твоим словам, он не дурак… Не понимаю.

Они все еще сидели на веранде. Наступила ночь. Все спало вокруг. Добродееву хотелось говорить. Мысленно он сочинял для «Вечерней лошади» материал-бомбу про убийства в Песках.

– Почему не перепрятал? Не успел. Растерялся. Запаниковал. Не знаю. Кроме того… – Монах запнулся. Добродеев сосредоточенно разглядывал мрачное лицо друга. – Любое событие, Леша, состоит из двух частей: причины, или мотива, и действия, – веско произнес Монах. – И я тебя спрашиваю как опытного прожженного журналюгу, готов ли ты утверждать, что Денис убил Иричку, так как она намеревалась продать дачу? Да выкопай он останки, как ты говоришь, и никаких вопросов! Продавай, сколько влезет, и все живы. Готов?

Добродеев задумался.

– Не готов.

– Именно! – воскликнул Монах. – Есть факт, это однозначно и непреложно. А вот каковы мотивы… – Он развел руками. – Допускаю, что убийство носило случайный характер. Тем более принимая во внимание орудие убийства. Допускаю, что он собирался разобраться с останками, но не успел, потому что конструкция посыпалась, и ему уже было не до того. Таким образом, убийство Ирички не имело ничего общего с ее намерением продать дачу. Любое событие воспринимается с точки зрения факта и мотива, лежащего на поверхности. Остальное не суть важно. Есть убийство, есть возможный мотив. Все. Нюансов никто никогда не узнает. Даже если бы Денис был жив, не факт, что он искренне объяснил бы, почему убил жену. Слова, слова, слова… Дымовая завеса! А что на самом деле, бог весть. Возьми, например, историю человечества, всякие войны, битвы, сражения… Учебник расскажет, что такой-то правитель напал на соседа, чтобы захапать землю и золото. А на самом деле что? Да что угодно! Возжелал его красавицу супругу, или тот отказался продать скакуна, или сон приснился, что тот собирается подсыпать ему яду. Или раздражала манера соседа красить бороду не в красный цвет, как было принято, а в черный. Или тот чавкал, когда кушал, и обливался вином. Да мало ли…

– Подожди, Христофорыч, ты хочешь сказать… что? Что вся история человечества не закономерность, а цепь глупых и нелепых случайностей? А потом историки подвели под них базу исторической закономерности?

– Ну… – Монах потеребил бороду, задумался. – Гипотетически я это допускаю. В известной степени. Можешь доказать обратное? Человек существо иррациональное, с глубинными эмоциональными течениями и побуждениями. Отсюда, скажем, неразумные решения. Несмотря на наличие разума.

Они помолчали.

– А почему…

– Леша, я не знаю! – вскричал Монах. – Ты же понимаешь, что все эти разговоры в пользу бедных! Нету у меня ответов. Ни у кого нету…

Монах сидел в своем любимом уличном кафе «Паста-баста» и с удовольствием кушал блинчики «Сюзетта». Добродеев запаздывал. Он всегда опаздывает, прибегает взмокший, падает на стул и, не здороваясь, выкрикивает какую-нибудь сногсшибательную новость. О новых бездонных провалах в Антониевых пещерах, о кладе золотых монет в старом курятнике или о появлении призрака страшного дрожащего старика на перекрестке Пятницкой и Сиверской, в результате чего там случается пятое за неделю ДТП.

Инессу он заметил издали. Она, как корабль с белыми парусами, рассекала толпу, и толпа раздавалась в стороны, пропуская ее. Крупная, в белом костюме, с огненно-рыжей гривой… Хороша!

Монах привстал и помахал рукой. Инесса, улыбаясь, подошла. Монах вскочил ей навстречу. Они обнялись, и он зажмурился, вдохнув знакомый сладкий запах ее духов. Они с улыбкой рассматривали друг дружку. Монах откашлялся и сказал сипло:

– У вас красивое колье… очень вам идет.

– Подарок мужа. Обожаю бирюзу.

– Наслышан, как же. Поздравляю. Как жизнь? И вообще…

– Прекрасно! Послезавтра летим с мужем в Испанию. А вы?

– Я пока дома. Вы поправились!

– На два кэгэ, представляете? – Инесса расхохоталась. – Кроме того, мне уже сорок пять, скоро…

Смелости ей было не занимать – с размаху говорит, что думает, без милого дамского кокетства…

Он взял ее руку, и она замолчала. Они смотрели друг на дружку. Улыбка сползла с ее лица. Монаху показалось, что она сейчас расплачется. К своему изумлению, он почувствовал, как у него защипало в глазах, и сглотнул невольно. Он поднес к губам ее руку, и она рассмеялась:

– Колется! Борода… Знаете, викинги заплетали бороды в косичку, я в кино видела. Не хотите попробовать?

– Хочу. Давно собираюсь.

– Как голова? Не болит?

– Нормально. Не болит… уже.

– А чего же носа не кажете? Мы часто собираемся… как раньше. Доктор пугает нас всякими страшилками про мертвых женщин, Адвокат – казусами из своей практики…

– Помню. Клуб…

– «Кикимора»!

– Точно! Не мог никак вспомнить…

– Не забыли нас?

Монах мотнул головой. Они смотрели друг дружке в глаза. Монах подумал, что глаза у нее не светло-карие, а зеленые. Точно, ведьма. Как же он с ней справляется? Инесса отвела глаза первой…

– Любаша… как она? – спросил Монах. – Она мне всегда нравилась.

– Она всем нравится. У них все хорошо. Мальчик родился месяц назад. У Мастера четвертый мальчик, представляете?

– Они что, вместе?

Инесса кивнула.

– Гигант наш Мастер. Как назвали?

– Тимофей. Тимка. Как Любашиного отца.

– Понятно…

– А как ваш друг из «Вечерней лошади»? Леша Добродеев. Полковник… Андрей очень его ценит. Говорит, талантливый и умный журналист.

«Продолжает писать жалобы?» – вертелось на языке Монаха, но он промолчал.

Наступила пауза. Он все еще держал ее руку в своей.

– Вот они где! – раздалось громогласное у них над головами. Монах вздрогнул и выпустил руку Инессы. У столика стоял запыхавшийся и взмокший Добродеев, переводя взгляд с Монаха на Инессу. – Привет честной компании!

– Здравствуйте, Леша. Вы что, бежали?

– Не хотелось опаздывать! Ненавижу, знаете ли…

– Мог не торопиться, ты уже опоздал, – перебил Монах. – На сорок минут. Никто не умер.

– Не может быть! Часы подвели! – Он плюхнулся на затрещавший стул, махнул рукой девушке в белой блузке и длинном черном переднике, объявил с купеческим размахом: – Кофе и «Сюзетту», всем!

– Мне пора, мальчики! – Инесса поправила волосы, взяла сумочку. На Монаха она не смотрела.

– Ни за что! – закричал Добродеев, вскакивая. – Не отпустим! В кои-то веки… Христофорыч, скажи!

Монах пожал плечами и тоже поднялся.

– Леша, меня ждут…

– Пусть он тоже идет сюда! – Добродеев попытался отнять у нее сумочку. – Звоните!

– Лео… – Монах тронул его за локоть. – До свидания, Инесса. – Он обнял ее, прижал, вдохнул… и разжал объятия. Лети, птичка.

Они смотрели ей вслед.

– Инесса, подождите! – вдруг закричал Монах, вскакивая.

Инесса оглянулась и пошла назад. Монах ринулся ей навстречу.

– Куда ты? – запоздало выкрикнул Добродеев.

– Инесса, я давно хочу вам сказать…

Она смотрела на него настороженно и выжидающе.

– Но не был уверен, что вам это нужно. Помните молодого человека, ученика нашего Мастера?

Инесса кивнула; на ее лице читалось удивление.

– Он сын Ирины.

– Ирины? Но ведь у нее не было детей!

– Она бросила его, а приемная мать оказалась психопаткой. Если бы не наш Мастер, парень пропал бы…

– Бедняга! И?..

– Я не могу утверждать, но допускаю… гипотетически, что он сын Кирилла. По датам вполне…

– Сын Кирилла?! – Инесса смотрела на Монаха во все глаза. – Как это… Не может быть!

Монаху захотелось снова обнять ее и утешить. Он даже сделал шаг… полшажка к ней, но не посмел. Инесса закрыла лицо руками и заплакала…

– Какая женщина! – восхитился Добродеев, когда Монах вернулся к столу. – А что ты ей сказал? Чего это она?

– Поздравил с законным браком, – буркнул Монах. – Она была тронута.

– Фемина! Вамп! – восхищался Добродеев. – Полковник счастлив как мальчишка! Пылинки сдувает, кофе в постель…

– Сам видел? – угрюмо спросил Монах.

– Христофорыч, ты чего? – Добродеев уставился на друга. – Это же образно! Но я бы не удивился, если на самом деле. Он, конечно, полковник, но она-то генерал! Генералиссимус! Раз-два, левой! Если честно, я думал, у вас что-то слепится…

– Это из-за той истории, – сказал Монах. – Помнишь, про солдатика из прошлого?

– Помню. С чего ты так решил?

– Полковник задел ее воображение, Лео. Она впервые увидела в нем личность, отмеченную знаком. Взглянула другими глазами…

Добродеев молча переваривал слова Монаха, на лице его застыло недоуменное выражение.

– У Мастера и Любаши родился сын, – сказал Монах.

– Не может быть! – ахнул Добродеев. – Они что, вместе?

Монах пожал плечами.

– Как назвали?

– Тимофей.

– Красиво! Надо бы навестить. Как смотришь? Прикупим всяких распашонок, погремушек, бутылочек… И с Доктором пообщаемся, посидим за коньячком…

Монах кивнул.

– Можно.

– Знаешь, я рад за них. После той дикой истории… Бедная Любаша!

Они помолчали.

– Да ладно тебе, Христофорыч, – сказал Добродеев после продолжительной паузы. – Ты же сам все понимаешь. Она как драгоценный камень, ей оправа нужна. Паж в ливрее, карета… Полковник – оправа, а ты нет. Он надежный, а ты… сам понимаешь. Ты бродяга. И еще этот… как ты говоришь – глоубтроттер? Он самый и есть. Глоубтроттер, топатель по шарику, сегодня здесь, завтра фьють – и на Памире, только тебя и видели. Или в Андах… Слушай! – Глаза у Добродеева сделались круглые и восторженные. – А давай махнем в Мексику! Или в Перу! Пирамиды, развалины в джунглях, сеноты… Или на Козумель! Понырять с аквалангом, а? Подумай!

– Подумаю. Спасибо, Лео.

– Ваш заказ! – Девушка в переднике стала расставлять перед ними тарелки.

Добродеев потер руки в предвкушении, взял вилку и нож… 

When Adam delved and Eve span who was then a gentleman? (англ.). Слова монаха Джона Болла, ставшие лозунгом Крестьянской войны 1381 г. в Англии. В смысле, все мы равны и вышли из одного корня.

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Конец земной истории».

Подробнее читайте об этом в романах Инны Бачинской «Маятник судьбы» и «Без прощального письма».