Для 40-х гг. XIII в. было характерно смещение руководящих центров в вопросах Русско-ливонских отношений и вообще отношений Запада и Руси. Ранее мы наблюдали преимущественно частную инициативу глав приграничных владений — редко управляющая роль могла быть редуцирована до Рима, как, собственно, и до Владимира или Киева. Теперь очевидными стали контакты лично папы Римского и великого князя Владимирского (Киевского). Кроме того, третьей стороной в этом диалоге выступал далекий и неведомый монгольский хан — как с Волги, так и с берегов Онона.

Можно сказать, что с середины 40-х гг. XIII в. римский понтифик взял под постоянный контроль отношения с русскими княжествами, ставшими теперь важнейшим, жизненно важным буфером между кочевой ордой и западноевропейским миром. Одним из приоритетных направлений в политике римской курии стало стремление выстроить надежную приграничную полосу на востоке, расширить свое влияние на Руси, попытаться склонить русских князей к переходу в католичество или, по крайней мере, закрепить дипломатические связи. Одновременно Западная церковь пыталась вступить в контакт с монгольскими правителями, могущественными язычниками, чье обращение сулило фантастические дивиденды: монголы могли стать союзниками в борьбе с исламом при завоевании Святой Земли, в борьбе с германским императором, да вообще развить римский протекторат до континентального уровня. Действуя в этом направлении, не следовало забывать, что Русь после 1243 г. фактически являлась вассалом Евразийской империи, причем далеко не самым мелким. Скорее можно было сказать, что Владимирское княжество, глава которого был и Киевским великим князем, входило тогда в число близких союзников самого грозного монгольского правителя — хана Бату (Батыя). Конфликт с таким правителем не мог принести Европе ничего доброго — вполне допустимо предположить, что эти опасения распространились и на действия политических сил в Прибалтике.

С другой стороны, после монгольского нашествия древнерусское государство было расколото на два крупных образования — Великое княжество Владимирское во главе с династией Всеволодовичей и Галицко-Волынскую землю с династией Романовичей. До 1245 г. участником борьбы за власть на Руси и потенциальным центром притяжения являлась также черниговская династия, но после разгрома при Ярославе (17 августа 1245 г.) польско-венгерских союзников Ростислава Михайловича и гибели в Орде черниговского князя Михаила Всеволодовича (20 сентября 1245 г.) она сошла со страниц истории. Основными игроками остались две группировки — Романовичи и Всеволодовичи, — причем обе имели связи с Прибалтикой и могли выступать претендентами на власть в регионе, а также союзниками или противниками монголов.

В этом политическом клубке противоречий попытался разобраться новый папа Римский, избранный на конклаве в Ананьи 25 июня 1243 г. Им стал кардинал Синибальдо Фиески (Sinibaldo Fieschi; ок. 1195–1254), граф Лаваньи, представитель знатной лигурийской фамилии, вступивший на престол св. Петра под именем Иннокентия IV. В наследие ему достались конфликт с императором Фридрихом, а также фактически осадное положение в Риме. Одной из первых мер стало бегство папы из Вечного города: летом 1244 г. он тайно отправился в родную Геную, откуда отплыл в Лион, где обосновался, вынудив французского короля Людовика IX Святого защищать себя[1].

Летом 1245 г. в Лионе был созван собор Западной Церкви (Первый Лионский собор), на котором должен был решиться вопрос о злоупотреблениях императора Фридриха, а также о мерах по предотвращению монгольской угрозы и объединению с восточными христианами. После продолжительной полемики Собор 17 июля 1245 г. осудил императора как клятвопреступника и еретика, а также постановил лишить его короны. Начался новый виток противостояния. Группа имперских князей 22 мая 1246 г. пыталась выбрать нового германского короля — им стал Генрих Распе, который в следующем году умер. Затем был избран Вильгельм Голландский. Мятеж стал обыденным явлением в Германии. Многие бароны объявили себя свободными от присяги императору Фридриху. Был организован крестовый поход против него. Но даже в этих условиях отлученный император сохранял значительную власть, которой хватало, чтобы влиять на выборы епископов и контролировать большинство священнослужителей в своей стране. Только смерть Фридриха в декабре 1250 г. положила конец многолетней склоке.

Одновременно с эскалацией конфликта с императором Иннокентий IV искал разрешения проблемы монголов, то есть «татар», как их тогда называли. Первое посольство к правителям евразийских степей он отправил еще до открытия Лионского собора. Францисканец Джованни де Плано Карпини (Fr. Iohannes de Plano Carpini (Giovanni da Plan del Carpine); ок. 1180–1252) отбыл из Лиона 16 апреля 1245 г. До монгольской столицы Каракорума он добрался только через полтора года — 22 июля 1246 г. и только к осени 1247 г. вернулся в Лион. За это время Иннокентий пытался собрать информацию о монголах из других источников. В частности, из русских.

В качестве докладчика по вопросу о монголах (татарах) на Лионском соборе в 1245 г. был привлечен «некий архиепископ из Руси по имени Петр (quidam archiepiscopus de Russcia nominee Petrus)». Об этом сообщают Анналы Бёртонского монастыря (Annales de Burton), а также «Великая хроника» Матвея Парижского[2]. По вопросу идентификации «архиепископа Петра» в науке существует большая полемика, которая и сейчас не привела к однозначным результатам.

В XIX в. Петра принято было считать неким галицким епископом или просто русским «титулярным» церковным иерархом[3]. Одновременно исследователи предпочитали взывать к осторожности при трактовке целей его миссии при папском дворе. Н. П. Дашкевич производил Петра из некоей русской области, «колебавшейся между православием и латинством», отчего локализуемой, скорее всего, в «придунайских и югославянских» землях. «Едва ли можно считать Петра епископом чисто русских земель», — писал историк[4]. В. Абрахам предположил, что Петр мог быть ранее не известным Перемышльским епископом, но сразу оговорился, что, по имеющимся сведениям, можно утверждать лишь то, что он относился к высшему духовенству Русской Церкви[5]. Более прочный статус Петра попытался утвердить С. Томашевский, опубликовавший в 1927 г. статью, в которой отождествил его с упоминаемым в летописи под 1230–1231 гг. игуменом киевского монастыря Спаса на Берестове «Петром Акеровичем»[6]. Историк считал, что речь должна идти о киевском митрополите, утвердившимся на кафедре около 1240 г. благодаря протекции Михаила Всеволодовича Черниговского. Изгнанный из Киева, этот князь направился в Венгрию, откуда послал митрополита в Рим в поисках поддержки против монголов и в борьбе за власть на Руси[7]. Линия рассуждений Томашевского неоднократно подвергалась критике со стороны исследователей. В центре гипотезы — ошибка, в которой уличил Томашевского еще М. А. Таубе в 1928 г. [8] В летописи боярин Петр Акерович и игумен Спасского монастыря — разные люди. Их отождествление по тексту невозможно — в этом отдавали себе отчет уже первые публикаторы Лаврентьевской летописи[9]. Кроме того, ничто в западных источниках не указывает на то, что Петр представлялся главой Русской Церкви — его именовали лишь «неким архиепископом из Руси»[10]. Тем не менее, в советской историографии гипотеза Томашевского получила неожиданного сторонника в лице В. Т. Пашуто, который ввел ее в широкий научный оборот. Ученый считал, что Петр — это «русский игумен Петр Акерович, присланный в Лион черниговским князем»[11]. В 1990 г. вышла специальная статья А. П. Толочко, где были подробно разобраны и отвергнуты построения Томашевского и, соответственно, Пашуто[12]. Однако и сейчас встречаются работы, в которых эти конструкции используются без кавычек и упоминается «киевский митрополит Петр Акерович»[13].

О гипотезе про Петра Акеровича в 1989 г. почему-то вполне серьезно писал Я. Н. Щапов[14]. Он даже допускал, что речь идет об «узурпаторе митрополичьего звания»[15]. Одновременно исследователь резонно отмечал, что за «архиепископом» может скрываться «архимандрит», так как в XIII в. в Западной Европе эти титулы были взаимозаменяемы[16]. С наблюдениями Щапова вполне согласился А. Поппэ[17]. Более сдержанно, как о «русском епископе (или архимандрите)», отзывался о Петре М. Н. Тихомиров[18].

Следует заметить, что в рассуждениях Томашевского содержится и здравое зерно. Впоследствии мы будем наблюдать, как все силовые центры Руси (галицко-волынские Романовичи и владимиро-суздальские Всеволодовичи) будут пытаться наладить контакты с Римом — действительно выступавшим в те годы потенциальным противовесом монгольской власти. Вполне можно предположить, что начало этому положил неудавшийся претендент на общерусское господство — Михаил Всеволодович Черниговский. После ухода монголов в 1241 г. он обосновался в Киеве, который покинул только узнав о браке своего сына Ростислава с дочерью венгерского короля — примерно весной-летом 1243 г. Однако король Бела и молодой княжич «чести ему не сотвориша», и он вынужден был ретироваться, но теперь уже в Чернигов[19]. В поисках союзников Михаил отправился к Батыю. Но там уже побывал Ярослав Всеволодович, получивший старшинство в Русской земле. Шансов сохранить свою власть над Киевом у Михаила почти не было. В итоге он погиб в Орде 20 сентября 1245 г. [20] В 1243–1244 гг. князь Михаил имел все основания искать контактов с Римом, где только что был избран новый понтифик.

Считается, что Даниил Галицкий вступил с папой в диалог лишь весной 1246 г., а Ярослав Всеволодович вообще летом 1246 г. — накануне смерти — с францисканцем Плано Карпини в далеком Каракоруме. Совершенно не убедительна гипотеза А. П. Толочко, пытавшегося связать «архиепископа Петра» с Ярославом Всеволодовичем, который не отличался рвением в поиске межконфессиональных контактов[21]. Да и линия на сближения с Ордой, которую неуклонно проводили суздальские правители после 1243 г., никак с этим не вяжется. С другой стороны, на то, что речь идет о представителе западных или южных русских земель указывает обозначение Петра «de Russcia» — для правителей Северной Руси чаще использовались конкретные указания «Суздальский» или «Новгородский»[22]. Даниил Романович Галицкий в папских грамотах неизменно отмечался как «король Руси» (regi Ruscie)[23]. Францисканец Плано Карпини, возвращаясь летом 1247 г. из монгольских степей через Киев, встретился с Даниилом и получил от него заверения, что он и его брат Василько «желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую церковь владычицей, и учительницей, причем подтвердили все то, о чем раньше сообщали по этому поводу чрез своего аббата (confirmantes etiam omnia, quæt prius de hac materia per Abbatem suum transmiserant), и послали также с нами касательно этого к Господину Папе свою грамоту и послов»[24]. Так, как брат минорит покинул Лион 16 апреля 1245 г., то и визит этого аббата (по-русски игумена), направленного к папе Даниилом и Васильком Романовичами, должен был состояться не позднее. Вполне можно допустить, что упоминается именно архимандрит («архиепископ») Петр[25]. Таким образом, можно заключить, что искать союзников на Западе галицко-волынские князья начали еще до поездки Даниила к Батыю осенью 1245 г. и даже до битвы при Ярославе[26].

Показателен интерес, проявленный в Лионе к информации из Руси. Очевидно, что эти сведения, полученные Иннокентием, сказались на его дальнейшей восточной политике. Кроме как соседи монголов, русские представляли интерес и сами по себе. В начале 1240-х гг. на Руси сложилась сложная церковная ситуация — не было не только главы Русской Церкви, но и патриарха, который мог бы его рукоположить. Для Запада момент для вмешательства был крайне удачным. После захвата крестоносцами Константинополя в 1204 г. патриархи вынуждены были покинуть свою столицу. В 1206 г. патриарх Иоанн X Каматир переехал в Никею, где Феодор Ласкарь основал новую греческую империю. В Константинополе латиняне стали избирать своего первосвященника. Положение сохранялось вплоть до 1261 г., когда император Михаил VIII Палеолог отвоевал византийскую столицу у католиков.

Русь признавала верховенство никейских патриархов. В 1236 г. в Киев из Никеи прибыл новый митрополит Иосиф (Есиф)[27]. Но более об этом иерархе ничего не известно — позднее в источниках он не упоминается. Считается, что он либо погиб в декабре 1240 г. при монгольском штурме Киева, либо вернулся домой примерно в то же время[28]. Тогда же умер патриарх Герман (1222–1240 гг.), а сменивший его Мефодий не прожил и года. В результате Никейский патриарший престол оставался вакантным вплоть до 1244 г. [29]

В тяжелом положении оказались и русские священнослужители. Монгольский погром и раскол страны, разрыв торговых и дипломатических коммуникаций, административный хаос: на юге и в Галиции эти явления сохранялись вплоть до 1243 г. Источники фиксируют и факты канонических злоупотреблений: епископ Угорский Иоасаф (Асаф) пытался узурпировать митрополичий стол, за что был лишен сана, а столица его епархии перенесена в Холм[30]. Инициатива Иоасафа предельно возмутила Даниила Романовича, озабоченного вопросом налаживания власти в княжестве. В связи с тем, что из Никеи кандидаты не прибывали, галицкий правитель решил сам выбрать нового митрополита. Судя по всему, выбор пал на печатника Кирилла, отличившегося при наведении порядка в Днестровском Понизье.

После ухода монголов в начале 1241 г. Даниил вернулся в разоренную страну, где правил хаос. Случайные бояре-узурпаторы захватили целые области и «вокняжились». С наиболее очевидными смутьянами князь расправился сразу, а затем приступил к сбору иных жалоб и подготовке серии судебных разбирательств по фактам беззакония в период монгольского вторжения. Во все концы были направлены специальные чиновники, призванные описать злоупотребления бояр за время их вольницы: «исписати грабительства нечестивыхъ бояръ, утешити землю»[31]. Вероятно, готовилось публичное судебное разбирательство, для которого собирали материал. Похожая акция проводилась в Англии в 1275 г., когда вступивший на трон Эдуард I разослал чиновников по стране для описи баронских злоупотреблений, случившихся в период гражданской войны, — возникли так называемые «Изыскания старьевщика» (Ragman quest), на основе которых специально созванный парламент выносил приговоры виновным.

Одним из таких чиновников Даниила был печатник Кирилл, оказавшийся весной 1242 г. в Бакоте, где успешно противостоял попытке черниговского княжича Ростислава Михайловича захватить город[32]. Летописец подробно фиксирует диалог Кирилла и Ростислава, что, скорее всего, указывает на причастность одного из этих лиц к составлению текста[33]. Прямых указаний на это в источниках нет, но многие исследователи считают гипотезу о тождестве этого Кирилла и позднейшего киевского митрополита «имеющей достаточно веские основания»[34]. Н. Ф. Котляр называл Кирилла «ближайшим к Даниилу человеком в его окружении, «печатником», т. е. хранителем княжеской печати, канцлером»[35]. При такой характеристике будет не странно, что князь выбрал на пост митрополита этого кандидата, надежного подданного и умелого переговорщика. В летописи новый митрополит впервые упомянут под 1243 г., когда в период налета на Галицию монгольских ханов Манамана и Балая Даниил укрылся в Холме, «поима с собою Курила митрополита»[36]. Тогда же, вероятно, произошло и разрешение конфликта с угровским епископом Иоасафом, смещенным с кафедры, перенесенной в Холм.

Но на поставление в Никею Кирилл смог отправиться только в 1246 г., когда был избран новый патриарх и на западной границе воцарилось определенное спокойствие. В 1245–1246 гг. князь Даниил ездил к Батыю. Вероятно, Кирилл отбыл уже после его возвращения: «Курилъ бо митрополитъ идяше посланъ Даниломъ и Василкомъ на поставление митрополье Рускои»[37]. По пути в Никею, Кирилл посетил Венгрию, где сумел успешно провести переговоры о мирном соглашении между королем Белой и Галицко-Волынским дуумвиратом — еще один пример его способностей переговорщика и дипломата — как при Бакоте. Вернуться на Русь и вступить в митрополичьи права Кирилл смог только в 1247 г. И только зимой 1249/50 г. он отправился с визитом во Владимир Залесский.

Все предшествующие годы (1242–1247) Кирилл являлся только «избранным митрополитом» (metropolites electus), что не позволяло ему реально влиять на положение дел во всей Русской Церкви. Сложно определить и его отношения с владимиро-суздальскими князьями на начальном этапе своего служения. Фактически можно сказать, что на Северо-Востоке Руси во владениях Ярослава Всеволодовича верховным иерархом являлся Ростовский епископ: мы даже не знаем, кто заместил погибшего в 1238 г. во время монгольского штурма Владимирского епископа Митрофана — был ли вообще после 1238 г. епископ в столице края, Владимире Залесском? Церковная иерархическая цепочка была нарушена на нескольких уровнях. Почти десятилетие после монгольского вторжения церковное управление во Владимиро-Суздальской земле было обескровлено. Страна фактически находилась в изоляции от своих православных единоверцев. Именно в эти годы мы наблюдаем активизацию усилий Рима по привлечению русских правителей под свою духовную власть.

Особую роль папа Иннокентий IV придавал контактам с правителями Галицко-Волынской Руси[38]. Плано Карпини сообщал, что во время пребывания в Галиции летом 1245 г. он читал князю Васильку Романовичу и местным прелатам папскую грамоту с призывом к объединению церквей. Отозваться на нее они не решились якобы только по причине отсутствия князя Даниила, за которым должно было быть последнее слово:

«Отсюда [из Польши] он [князь Василько Романович] повез нас в свою землю. И так как он задержал нас на несколько дней на своем иждивении, чтобы мы несколько отдохнули, и, по нашей просьбе, приказал явиться к нам своим епископам, то мы прочли им грамоту Господина Папы, в которой тот увещевал их, что они должны вернуться к единству святой матери церкви; мы также увещевали их и даже склоняли к тому же самому, насколько могли, как князя, так епископов и всех других, которые собрались. Но так как в то время, когда вышеупомянутый князь поехал в Польшу, его брат, князь Даниил, поехал к Бату, и его не было налицо, то они не могли дать решительный ответ, и нам для окончательного ответа надлежало ждать возвращения Даниила»[39].

За время путешествия францисканца в глубины Евразии, видимо, были установлены и иные контакты Рима с галицкими князьями. Когда летом 1247 г. Плано Карпини возвращался в Лион через Киев, он опять встретился с Даниилом и Васильком Романовичами, которые теперь изъявили полное согласие вступить под покровительство Латинской Церкви:

«Киевляне же, узнав о нашем прибытии, все радостно вышли нам навстречу, именно они поздравляли нас, как будто мы восстали от мертвых; так принимали нас по всей Руссии, Польше и Богемии. Даниил и Василько, брат его, устроили нам большой пир и продержали нас против нашей воли дней с восемь. Тем временем они совещались между собою, с епископами и другими достойными уважения людьми о том, о чем мы говорили с ними, когда ехали к Татарам, и единодушно ответили нам, говоря, что желают иметь Господина Папу своим преимущественным господином и отцом, а святую Римскую Церковь владычицей и учительницей, причем подтвердили все то, о чем раньше сообщали по этому поводу чрез своего аббата, и послали также с нами касательно этого к Господину Папе свою грамоту и послов»[40].

После того как Плано Карпини доложил о случившемся папе Иннокентию, тот опубликовал специальную буллу от 7 сентября 1247 г., в которой поручил своему легату в Пруссии и Восточной Прибалтике Альберту Зуербееру отправиться к Даниилу и произвести процедуру перехода в католичество его самого, его подданных и духовенства[41]. Одновременно Альберт получил от папы право носить архиепископскую мантию на Руси, что означало согласие включить русские земли в границы его епархии[42].

Альберт Зуербеер (Albert Suerbeer; ум. 1273) уже упоминался нами как неудачный кандидат на пост рижского епископа в 1230 г. Вместо него епархию тогда возглавил каноник Николай. Альберт был отправлен в Ирландию, где занял пост примаса местной Церкви — архиепископа Армагского (Archidioecesis Ardmachana; Ard-Deoise Ard Mhacha), митрополита Ирландского. В этом положении он прибыл на Лионский собор в 1245 г., где получил новое назначение опять в Прибалтику. Сначала папа рассчитывал использовать его в Германии для борьбы с императором Фридрихом, но затем назначил архиепископом Прусским. Альберт сменил на этом посту умершего к тому времени первого прусского епископа Христиана, но приобрел более пышный титул архиепископа Пруссии, Ливонии и Эстонии, а также статус папского легата в Восточной Прибалтике. 3 мая 1246 г. папа выпустил буллу, в которой определил Альберта как легата папы Римского на Руси[43]. Перед ним была поставлена четкая цель — подписать акт об унии с Русью.

Печать комтура Зегевольда, 1271 г. (Goetze, 1854. Taf. IV, № 22)

Альберт был человеком властным и настойчивым. Только вступив в должность, он фактически взял под личный контроль управление Ливонской церковью, несмотря на то что рижский епископ Николай, его оппонент в 1230 г., был еще жив[44]. После смерти Николая в 1253 г. Альберт перенес кафедру в Ригу, где был 20 января 1255 г. утвержден папой в качестве Рижского архиепископа, главы обширной епархии от Пруссии до Эстонии[45]. Первое время Альберт столкнулся с немалыми трудностями в своих владениях. В Пруссии бушевала война, и он даже не имел возможности посетить свою епархию. В итоге Альберт обосновался в Любеке, заняв в дополнение вакантный стол местного епископа. В 1247 г. он, надо полагать, призван был активно подключиться к переговорам об унии с Даниилом Галицким. Известно, что русские князья оказались тяжелыми переговорщиками и растянули препирательства на несколько лет. Диалог начался очень активно — 3 мая 1246 г. папа Иннокентий выпустил сразу 7 (семь) посланий, связанных с Русью[46]. Понтифик готов был идти на уступки, и это позволило Даниилу выговорить немало выгодных условий[47]. Переговоры велись вплоть до 1253 г., когда завершились с одной стороны коронацией галицкого князя, а с другой — монгольским налетом Куремсы[48].

В начале 1248 г. по Европе, вероятно, прокатился слух о приближении нового монгольского нашествия. В течение трех дней папа Иннокентий направил три послания с просьбой незамедлительно предупредить его о начале вторжения через братьев Тевтонского ордена: первое письмо 22 января 1248 г. было направлено Даниилу Романовичу Галицкому — оно краткое, ведь «светлейший король Руси» уже почти подданный Рима[49]; второе — 24 января 1248 г. — прусскому магистру Генриху фон Вейде (1247–1248), оно столь же краткое[50]; а третье — 23 января 1248 г. — самое пространное — Александру Ярославичу, «благородному мужу Александру, герцогу Суздальскому» (Nobili viro Alexandro Duci Susdaliensi)[51].

* * *

Лишь в начале 1248 г. папа начал зондировать почву по налаживанию связей с Северо-Востоком Руси. Известно, что предшественник Иннокентия, папа Григорий IX, неоднократно пытался вступить в диалог с суздальскими властителями. В 1231 г. было написано папское послание великому князю Юрию Всеволодовичу, а чуть позже его брату Ивану Всеволодовичу[52]. Судя по всему, все они остались без ответа. Сложная внешнеполитическая ситуация заставила Ярослава Всеволодовича все же провести некую беседу с францисканцем Плано Карпини, встреченным в далекой Монголии в 1246 г. В своем сочинении «История Монгалов» Плано Карпини упоминает присутствие в монгольской ставке «русского князя Ярослава из Суздаля»[53], но нигде не сообщает, что между ними велись переговоры. Однако в своем послании от 23 января 1248 г. папа Иннокентий однозначно указывал, что Ярослав не только разговаривал с братом-миноритом, но изъявил желание войти в лоно Латинской церкви:

«Благородному мужу Александру, герцогу Суздальскому (Nobili viro Alexandro Duci Susdaliensi), Иннокентий епископ, раб рабов Божиих. Отец грядущего века, князь мира, сеятель благочестивых помыслов, Спаситель наш Господь Иисус Христос окропил росою своего благословения дух родителя твоего светлой памяти Ярослава (Jeroslai; Jaroslai) <. > Ибо, как стало нам известно из сообщения возлюбленного сына, брата Иоанна де Плано Карпини из Ордена миноритов, поверенного нашего (fratre Johanne de plano Carpino de Ordine Fratrum Minorum Protonatario nostro), отправленного к народу татарскому (Tartaricam), отец твой, страстно вожделев обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво отдал себя послушанию Римской церкви, матери своей, через этого брата, в присутствии Емера, военного советника (de conscientia Jemens militis consiliarii). И вскоре бы о том проведали все люди, если бы смерть столь неожиданно и счастливо не вырвала его из жизни»[54].

Свидетелем произошедшего с Ярославом Всеволодовичем обращения выступает Емер, то есть Темер, «воин Ярослава», русский и латинский переводчик, чьими услугами Плано Карпини пользовался при дворе хана и при общении с окружающими[55]. Вполне возможно, что симпатии Ярослава к Риму, столь однозначно воспринятые собеседником, являлись погрешностью перевода и следствием случайной фразы. Папа Иннокентий специально разъясняет Александру обстоятельства перехода его отца в католичество — и даже приводит свидетеля. Послание наполнено благожелательными увещеваниями и просьбами склонить свою выю пред Римской Церковью по примеру великого князя Ярослава:

«Да не будет тобою разом отвергнута просьба наша (с которой обращаемся к тебе), исполняя наш долг, которая служит твоей же пользе; ибо весь спрос с тебя: чтобы убоялся ты Бога и всем сердцем своим его любил, соблюдая заветы его. Но, конечно, не останется сокрытым, что ты смысла здравого лишен, коль скоро откажешь в своем повиновении нам, мало того — Богу, чье место мы, недостойные, занимаем на земле»[56].

Считается, что ответ Александра Ярославича на папское послание носил благожелательный характер. Это заключение делается исходя из текста другого (от 15 сентября 1248 г.) послания Иннокентия князю Александру — на этот раз он назван «сиятельным королем Новгорода» (Illustri Regi Novgardiae):

«Господь отверз очи души твоей и наполнил тебя сиянием света своего, ибо, как узнали мы от нашего благословенного брата, архиепископа Прусского, легата Апостольского престола, ты преданно искал и прозорливо обрел путь, который позволит тебе весьма легко и весьма быстро достичь врат райских»[57].

Исследователи длительное время не решались признать адресатом этого послания Александра Невского — уж слишком необычно звучало обвинение в латинстве для благоверного князя[58]. Последнее время, однако, сомнения эти развеяны. Папа Иннокентий, очевидно, писал Александру Ярославичу, но, скорее всего, изначально был не вполне правильно информирован своим легатом Альбертом.

В связи с этим, прежде всего бросается в глаза та настойчивость, с которой правители как Запада, так и Востока обращались именно к Александру Невскому как наиболее влиятельному правителю Северной Руси. Плано Карпини сообщает, что хатун Туракина после смерти Ярослава Всеволодовича (30 сентября 1246 г.) немедленно послала за его сыном Александром, желая «подарить ему землю отца»[59]. Однако князь длительное время отказывался ехать в Монголию, упирался, не отвечал на послания:

«Тот [князь Александр] не пожелал поехать, а остался, и тем временем она [хатун Туракина] посылала грамоты, чтобы он явился для получения земли своего отца. Однако все верили, что если он явится, она умертвит его или даже подвергнет вечному плену»[60].

Если об этом записал даже Плано Карпини, то летом 1247 г. Александр Ярославич так еще и не отправился в Орду. На протяжении пяти предшествующих лет ему удавалось избегать этих визитов. В 1243 г. первым из русских князей к Батыю ездил великий князь Ярослав. И взял он с собой не кого-то из старших сыновей, а третьего по старшинству — Константина (ум. 1255). Батый пожаловал Ярослава великим княжением и старшинством в братии, а Константин направил на поклон в Каракорум:

«Великыи князь Ярославъ поеха в Татары к Батыеви, а сына своего Костянтина посла къ Канови; Батыи же почти Ярослава великого честью и мужи его, и отпусти, и рекъ ему: «Ярославе, буди ты стареи всемъ княземъ в Русскомъ языце»; Ярославъ же възвратися в свою землю с великою честью»[61].

После смерти Угэдея в 1241 г. среди Чингизидов разразилась борьба за трон. Власть в Орде захватила вдова Угэдея, хатун Туракина, рассчитывавшая обеспечить избрание великим ханом своего сына Гуюка, который еще в 1240 г. во время европейского похода рассорился с Батыем. В результате сформировалось две «партии»: 1) потомки и родственники Угэдея во главе с хатун; и 2) партия наследников Джучи и Толуя, возглавляемая Батыем. На курултае в августе 1246 г. перевес оказался на стороне сына Угэдея, Гуюка, который и стал великим ханом. Но прожил он недолго — в начале 1248 г. Гуюк умер, как говорили, будучи отравленным Батыем[62]. На следующих выборах хана в 1250 г. сторонников Батыя оказалось больше, и ханом стал его ставленник, сын Толуя Менгу (ум. 1259)[63].

В 1243 г. Батый был заинтересован в спокойствии на западной границе. Его благожелательное отношение к великому князю Ярославу было оправдано внутренними причинами. Одновременно хан сделал реверанс и в отношении монгольского центра — в великую столицу был направлен Константин Ярославич. Хатун Туракина, однако, этим визитом осталась недовольна и потребовала прибытия самого Ярослава. В конце 1245 г. (или начале 1246 г.) князь во главе большой делегации, включавшей чуть ли не всю династию (братья Святослав и Иван Всеволодовичи, а также Владимир Константинович, Борис Василькович и Василий Всеволодович), отправился на Волгу. После переговоров с Батыем все сопровождавшие Ярослава смогли вернуться домой, а сам он поехал дальше — в монгольскую столицу, где, вероятно, присутствовал на курултае по выборам нового хана. Сам Батый на курултай не прибыл, и русский князь фактически выступил его представителем, доверенным лицом. Возможно, эта роль стала символическим основанием для его отравления — на выборах победили противники Батыя, а к нему отправился посланник-мертвец.

Примечательно, что во всех этих поездках никогда не принимал участия Александр Ярославич[64]. Владимирское великое княжение по «лествичному праву» последовательно наследовали братья: после смерти Константина Всеволодовича в 1218 г. — Юрий, после гибели Юрия в 1238 г. — Ярослав, а после смерти Ярослава в 1246 г. — Святослав. Летом 1246 г. в Каракоруме хорошо знали, что наследником Ярослава является Святослав, но прибыть потребовали именно Александра. Вероятно, именно он, удачливый полководец и могущественный правитель, воспринимался современниками как наиболее влиятельная фигура на Севере Руси. Несомненно, что эту славу ему обеспечили победы на Неве и на Чудском озере. Монголы в 1241 г. при Легнице также встречали братьев рыцарских орденов (тевтонского и тамплиеров) — имели представление об их боевом мастерстве, отчего и воинские достижения Александра Ярославича были для них не пустым звуком.

Князь Александр долго не хотел ехать к монголам — прошло почти полтора года настойчивых приглашений, прежде чем он отправился в путь. Причем этому предшествовала некоторая несогласованность или даже ссора в среде русских князей.

* * *

Официальная суздальская летопись представляет дело под 6755 (март 1247 — февраль 1248) годом весьма гладко: после получения известия о смерти Ярослава Всеволодовича Александр отправился во Владимир, где «плакася по отце своемь с стрыемъ своимъ Святославомъ и с братею своею»[65]. Создается впечатление, что описан княжеский съезд, на котором старшинство было признано за князем Святославом Всеволодовичем (1196–1253). Далее летопись сообщает:

«Того же лета Святославъ князь сынъ Всеволожь седе в Володимери на столе отца своего, а сыновци свои посади по городомъ якоже бе имъ отець урядилъ Ярославъ»[66].

Затем следует известие о поездке Андрея Ярославича в Орду и о том, что Александр Ярославич поехал вслед за ним. Батый отправил братьев в Каракорум к великому хану: это произошло не позднее февраля 1248 г. Их возвращение из Монголии отмечено под 6757 (март 1249 — февраль 1250) г. «тое же зимы», то есть, вероятно, до начала апреля 1249 г. [67]

Решение о распределении власти на Руси, принятое великим ханом, оказалось немного необычным:

«Тое же зимы приеха Олександръ и Андреи от Кановичь и приказаша Олександрови Кыевъ и всю Русьскую землю, а Андреи седее в Володимери на столе»[68].

В. Л. Егоров считает, что раздел был произведен в соответствии с «монгольским династическим наследственным правом»: старший сын получил верховную власть, а второй сын — удел отца[69]. Странная должна была сложиться ситуация: великим князем по русскому праву должен был стать и стал по общему решению князей Святослав Всеволодович — последний внук Юрия Долгорукого[70]. Положение разъясняют поздние летописи: Воскресенская:

«Того же лета Святославъ Всеволодичь седъ на столъ въ Володимери и седе лето едино, и прогна и́ князь Михайло Ярославичь»[71].

Оказывается, в конце 1247 г. или начале 1248 г. Святослав был изгнан («прогна») племянником. Но одни летописи называют имя племянника Михаил, а другие — Андрей. В Новгородской IV и родственных (Новгородско-Карамзинская, Новгородская V) летописях известие звучит следующим образом:

«И по единомъ лете прогна Андреи хоробри торови (варианты по спискам: Хоробри Татарове, Хоробритов, Хоробритовичь), сынъ Ярославль, а самъ седе на столе»[72]

При издании Новгородской IV летописи в 1915 г. под наблюдением А. А. Шахматова и Ф. И. Покровского упоминание в этой статье имени Андрея было специально отмечено как ошибка: правильно — «нужно разуметь» — князя Михаила, отмеченного в Воскресенской и Никоновской летописях[73]. Про Михаила известно немного. Летописи единодушно фиксируют его гибель в конце 1248 г. при отражении литовского набега[74]. Про Андрея сообщается, что он — в конце 1247 или начале 1248 г. — отбыл к Батыю, а за ним туда же поехал Александр. С Андреем ситуация выглядит более понятной. Казалось, можно представить: Андрей изгоняет Святослава, а затем едет в Орду, но вмешивается Александр и перехватывает верховную власть — Андрей получает только Владимир, то есть то, что отобрал у Святослава. Вслед за Дж. Феннелом и Я. С. Лурье некоторые исследователи признают более достоверным известие об Андрее Новгородской IV летописи, так как о Михаиле сообщают более поздние источники[75].

С другой стороны, более четкие сведения мы получаем именно о Михаиле — причем из источников, не связанных с Новгородской IV. За сообщением об Андрее следует какая-то абракадабра: Хоробры торови (или Хоробриторови), Хоробры Татарове, Хоробрытов(ичь). Интерпретации этого места исследователи обычно не предлагают. Но прозвище «Хоробрит» в источниках закрепилось именно за Михаилом. Андрей позднее неоднократно упоминается в летописи и нигде не назван «Хоробритом», да и вообще не имеет прозвища. Кроме того, «единоутробная» с Новгородской IV Софийская I летопись ничего не знает про события 6755–6756 гг. — они вообще пропущены. Можно предположить, что в Новгородской IV это место восполнено по какому-то порченному источнику, где читались известия о вокняжении Святослава, его свержении и поездке Андрея с Александром в Орду — в результате про поездку князей в Орду Новгородская IV не упоминает, но фиксирует изгнание Святослава каким-то «Андреи Хоробри Торови». Новгородский источник примерно того же времени — Летопись Авраамки — вообще не упоминает имени племянника, изгнавшего Святослава, но само известие об изгнании сохранил: «седе лето, и прогнаша его сынъ Ярославль»[76].

Новгород. Гравюра из «Описания путешествия в Московию и Персию» Адама Олеария, 1656 г. (Olearius А. Beschreibung der muscowitischen und persischen Reise. Schleswig, 1656)

Приоритетной нам все же представляется версия про изгнание Святослава Михаилом — с этим согласны и многие современные историки[77]. Однако, основные затруднения вызывает вовсе не имя главного участника, а распределение ролей в конфликте. Наиболее распространенная версия: после того как Андрей и Александр уехали в Орду, Михаил Ярославич решил всех обмануть и выгнал с великого княжения Святослава. Однако сам он к Батыю не поехал, но принялся оборонять землю от литовцев, в борьбе с которыми и погиб. Еще более странной будет выглядеть версия с выделением главной роли князю Андрею: он сверг Святослава и поехал в Орду утверждаться, а Александр Ярославич решил не начинать кровопролития, но разобрать дело миром при дворе Батыя, к которому и поехал вслед за братом. Роль остальных князей при таком изложении исключительно пассивная — больше полутора лет Андрея и Александра не было на Руси, но никто не решился вернуть трон Святославу, и сам он тоже. Полагаем, конфронтация между Ярославичами была менее яркой. Впоследствии мы можем наблюдать как мирное сосуществование Андрея и Александра (в 1250–1251 гг.), так и союзнические отношения Александра Невского с сыном Святослава Дмитрием (в 1255 г.)[78]. Кроме того, за смерть Михаила Ярославича той же зимой 1248/49 г. литовцы расплатились разгромом у Зубцева, который организовали «Суждальскыи князи»[79]. Хоронили Михаила тоже вся «братья его»[80]. Выходит, никакого раскола в стане Ярославичей — тех, что остались на Руси — в 1248 г. не наблюдалось.

Однако конфликт все-таки отмечен летописью: 1) Михаил (или Андрей) именно «прогна» Святослава; 2) сначала в Орду поехал Андрей, и лишь потом — «по брате» — Александр. Нынешнее состояние источников позволяет лишь предельно гипотетически определить существо муждукняжеских недоразумений того времени. Возможно, изгнание Святослава состоялось на основании совместного решения группы князей Ярославичей, из которых Андрей был направлен в Орду, дабы утвердить ситуацию у хана, а Михаил остался во Владимире хранить достигнутое. Александр, скорее всего, считал такую ситуацию неправильной и решил также поехать к Батыю. Династическая ситуация могла показаться действительно сложной и достойной отправки в столицу Монголии. Весь период, пока Андрея и Александра не было на Руси, Святослав — довольно пассивный и слабый в военном отношении князь — не решался выступить против племянников. Но когда князья вернулись, выяснилось, что посредничество Александра привело только к тому, что он был объявлен верховным попечителем над всеми русскими князьями — «приказаша Олександрови Кыевъ и всю Русьскую землю», а также сохранил за собой Новгород. Андрей получил, что и хотел, — Владимир. В связи со смертью Михаила иного перераспределения столов не произошло.

Примечательно, что Святослав так и не поехал к Батыю просить о справедливости. Только осенью 1250 г. — через полтора года после возвращения Александра — он отправился с сыном в Орду. Так, как уже 3 февраля 1253 г. Святослав преставился[81], можно предположить, что поездка в 1250 г. была связана с закреплением вотчины (Юрьев-Польского) за его сыном Дмитрием, а не поисками великокняжеского стола. Впоследствии мы встречаем Дмитрия Святославича в близком кругу Александра Невского — надо полагать, между ними не было кровной обиды.

* * *

В начале 1249 г. Александр вернулся из Орды, но только под 1250 г. НПЛ сообщает о прибытии князя в Новгород[82]. События этих лет крайне скудно описаны в летописи. Считается, что, став киевским князем, Александр в Киев не поехал[83]. По версии В. Н. Татищева, его не пустили новгородцы «татар ради»[84]. Город якобы был настолько разорен, что не представлял ценности в качестве княжеского центра. Это — существенное преувеличение. Действительно, разорение было колоссальным, но Киев и после этого сохранил значение важного экономического центра. Здесь остались конторы итальянских купцов, действовала традиционная переправа через Днепр, сохранялись административные функции[85]. Плано Карпини, проезжавший через Киев в 1246 и 1247 гг., писал, что «этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они в самом тяжелом рабстве»[86]. Однако при этом из Киева «к иным варварским народам» его провожал тысяцкий, а «под непосредственной властью Татар» находился только Канев в 120 км на юго-восток[87]. «Киевляне» — это вообще единственная русская городская община, которую упоминает Плано Карпини, внимательный и кропотливый соглядатай. Из изложения францисканца можно понять, что город в 1247 г. контролировали Даниил и Василько Романовичи[88]. Но позднее — вплоть до начала XIV в. — исследователи считают, что верховным сюзереном Киева оставались владимиро-суздальские князья[89].

В конце 1249 г. Александр Ярославич был во Владимире при погребении князя Владимира Константиновича[90]. В 1250 г. на Северо-Восток прибыл митрополит Кирилл вместе с дочерью Даниила Романовича Галицкого, которую митрополит в конце того же года обвенчал в Андреем Ярославичем[91]. Весной 1251 г. Кирилл поехал «ко Олексанъдру» в Новгород, где в мае 1251 г. рукоположил архиепископа Далмата, сменившего Спиридона, умершего в 1249 г. [92] Зимой 1251/52 г. представитель новгородского князя Александра «рыцарь Микьял» (Михаил) прибыл в норвежскую столицу Тронхейм и подписал с конунгом Хаконом соглашение о разграничении владений в Финляндии[93]. Надо полагать, эти годы (1251 и начало 1252 г.) Александр Ярославич провел в Новгороде. Однако по нашим наблюдениям, образуется две большие информационные лакуны — с апреля по декабрь 1249 г. и с начала 1250 г. по весну 1251 г. Огромные промежутки времени вполне могли позволить Александру посетить Киев.

* * *

Эти годы стали определяющими для князей в их отношениях с монголами. После поездки к Батыю в 1245 г. Даниил Романович вел исключительно самостоятельную политику без оглядки на Восток. Все его предприятия были ориентированы исключительно на Запад — война за наследство Конрада Мазовецкого в Польше, походы на ятвягов, участие во внутренней борьбе в Литве, война за австрийское наследство[94]. Никак не возможно представить такую активную и агрессивную внешнюю политику Галицкой державы с учетом постоянной опасности монгольского вторжения. Скорее всего, князья отдавали себе отчет, что такой опасности не было. Вплоть до 1250 г. Батый был увлечен борьбой за власть внутри монгольской империи. После смерти Гуюка в 1248 г. он сделал все возможное, чтобы курултай в 1250 г. избрал великим ханом его ставленника — старшего сына Толуя Менгу (1250–1259 гг.). Батый при этом стал фактически соправителем и оставался таковым до своей смерти в 1255 г.:

«Он [Бату] сам возвел [дословно «поднял»] Менгу-каана на каанство и заставил всех своих братьев, родственников и эмиров подчиниться и покориться ему. Он послал вместе с ним своего брата Берке и своего сына Сартака, который был наследником престола, с тремя туменами войска, дабы они в местности Онон и Келурен, которая была коренным юртом Чингисхана, посадили его на престол каанства и трон миродержавия и исправили и загладили бы козни детей Угэдэй-каана, замысливших вероломство»[95].

Только после того, как он заставил всех родственников признать власть Менгу, хан вновь обратился к делам на Руси. После 1240 г. и до 1252 г. мы не знаем о монгольских нападениях на Суздальские владения. В 1243 г. отряд Маномана и Балая вторгался в Галицию, но вскоре отошел. Надо полагать, русские князья в этот период воспринимали свои договоренности с монголами как формальный вассалитет, выражавшийся в нерегулярной уплате дани, подарках. Возможно, как Даниил Романович, так и ставший его зятем Андрей Ярославич слишком легкомысленно относились к своему статусу подданных великого хана. Вряд ли можно говорить, что Андрей Ярославич подпал под влияние Даниила и стал плести антимонгольские интриги. Скорее всего, речь шла о серии недоразумений, которые Батый разрешил слишком буквально — кровавым налетом.

* * *

Зимой 1252/53 г. хан Куремса, контролировавший южнорусские степи, напал на Каменец, но был отбит[96]. Даниил немедленно послал в Рим письмо с извещением о приближении «татар» и просьбой прислать обещанную за обращение в латинство военную помощь. Папа, обрадованный интенсификацией переговорного процесса и в ожидании унии, 14 мая 1253 г. обнародовал послание с призывом к Крестовому походу против монголов. Обращен призыв был не ко всем христианам, а только к Чехии, Моравии, Сербии и Померании[97]. Отдельное письмо было направлено в Польшу[98]. Жребий был брошен. Осенью 1253 г. в Галицию прибыл папский легат Опизо из Мессаны с королевской короной — той же зимой Даниил был коронован[99]. Ожидая поддержки с Запада, в 1254 г. Даниил развязал большую войну с монголами. Нападение Куремсы на Каменец скорее напоминало пограничный конфликт, который следовало разрешать в Орде. Но Галицкий князь выбрал иной путь:

«По рати же Кремянецькои Куремьсине Данилъ воздвиже рать противу Татаромъ.»[100].

Началась многолетняя война, длившаяся с переменным успехом вплоть до 1258–1259 гг., когда Куремсу сменил Бурундай, пришедший на Русь «в силе велице» и покоривший, наконец, западнорусских князей[101]. Ни в 1254 г., ни потом помощь из Европы к Даниилу не пришла. Какие-то переговоры о ней, возможно, происходили и позднее, но, судя по всему, контакты Романовичей с Римом стали минимальными. Иннокентий IV пытался исправить ситуацию. 17 мая 1254 г. он писал архиепископу Рижскому Альберту с просьбой срочно организовать поход против монголов[102]. Но и глава прибалтийской церкви ничего не сделал. В декабре 1254 г. Иннокентий IV умер, так и не завершив дело обращения схизматиков. Новый папа Александр IV повел гораздо более агрессивную политику на Востоке. 6 марта 1255 г. он направил письмо литовскому князю Миндовгу, который недавно изъявил верность Риму. В этом послании папа призвал литовцев воевать с русскими соседями как с «неверными»[103]. Впоследствии звучали даже призывы к крестовому походу против Галицко-Волынского государства[104]. Дело курии в землях Западной Руси было проиграно — воспользоваться удачным стечением обстоятельств в условиях монгольской угрозы они не смогли.

* * *

Примерно та же ситуация сложилась и в Северо-Восточной Руси. Судя по тому, что Александр уехал к Батыю еще зимой 1247/48 г., он не мог своевременно получить послания папы как от 23 января 1248 г., так и от 15 сентября 1248 г. Обычно считается, что с первым письмом он успел ознакомиться, находясь на Волге, еще до отбытия в Центральную Монголию[105]. Его ответ был благожелательным, и именно на него ссылается Иннокентий во втором письме:

«А потому ты, дабы не быть удаленным от врат, не угодив Богу, всячески высказывал рвение, чтобы путем истинного послушания приобщиться к единой главе Церкви. В знак этого ты предложил воздвигнуть в граде твоем Плескове соборный храм для латинян. <. >

Мы, нежно заключая тебя как избранного сына Церкви в объятия наши, испытываем чувство умиления, равное тому чувству сладости Церкви, что ощутил ты, обретающийся в столь отдаленных краях, там, где множество людей смогут по примеру твоему достичь того же единения. <. >

Кроме того, вышеупомянутый архиепископ [Прусский Альберт] желает навестить тебя. Поэтому мы обращаемся к твоему Королевскому величеству с молениями, предостережениями и настойчивыми просьбами, дабы ты подобающим образом принял его как выдающегося члена Церкви, дабы ты отнесся к нему благосклонно и с уважением воспринял то, что он посоветует тебе ради спасения твоего и твоих подданных. Мы же, следуя совету того же архиепископа, позволяем тебе воздвигнуть упомянутый храм»[106].

Следует заметить, что в 1248 г. отношения Альберта Зуербеера и Тевтонского ордена были далеки от добрых. Архиепископ стремился обосноваться в Пруссии, чему мешали братья-рыцари. В итоге он так и не побывал в своей епархии, но проживал в Любеке, а затем перебрался в Ригу. Надо полагать, он не был заинтересован в трансляции папского послания от 23 января 1248 г., в котором связующим звеном с русскими князьями отмечены тевтонские рыцари. Наоборот, узнав о содержании послания, он, должно быть, принял меры, чтобы перехватить инициативу. С этим и связаны ошибки папы Иннокентия в интерпретации позиции «новгородского короля Александра».

Все содержание буллы от 15 сентября 1248 г. распадается на два факта: 1) князь Александр согласился принять католичество, о чем сообщил папе архиепископ Прусский; 2) князь Александр хочет построить соборную церковь для католиков в Пскове — архиепископ Прусский просит папу разрешить ему это сделать. Всю информацию Иннокентий получал от Альберта. И она никак не согласуется с предыдущим посланием от 23 января 1248 г.: 1) ни слова про монголов; 2) ни слова про мудрость его отца Ярослава; 3) подчеркивается инициатива архиепископа Прусского, а не братьев Тевтонского ордена; 4) неожиданная просьба о строительстве соборного храма в Пскове.

Печать комтура Вендена, 1271 г. (Goetze, 1854. Taf. IV, № 19)

Возможно, немецкие послы действительно побывали у Александра Ярославича, но, скорее всего, они испросили лишь формального согласия на строительство латинского храма в Пскове для приезжающих туда купцов. Само строительство латинской церкви для иноземных купцов вовсе не редкость в русских городах. Подобные храмы существовали в Смоленске, Новгороде, Ладоге и, возможно, Полоцке[107]. И для этого совсем не требовалось согласия папы. Причина, по которой Альберт запросил санкции понтифика по столь незначительному поводу, — стремление закрепить за собой приоритет в обращении восточных христиан. И одновременно намекнуть в Риме, что новгородский король почти уже крещен, и это благодаря архиепископу Прусскому, которому следует и далее содействовать в его предприятиях в Прибалтике.

Житие Александра Невского фиксирует примечательный сюжет о прибытии к князю послов из Рима:

«Некогда же приидоша къ нему [Александру Ярославичу] послы от папы из великого Рима, ркуще: «Папа нашь тако глаголет: «Слышахом тя князь честна и дивна, и земля твоя велика. Сего ради прислахом к тобе от двоюнадесятъ кординалу два хытреша — Агалдада [в НПЛ: Галда] и Гемонта, да послушаеши учения ихъ о законе Божии».

Князь же Александръ, здумавъ съ мудреци своими, въсписа к нему и рече: Отъ Адама до потопа <. > от рожества Христова до страсти и воскресения, от въскресения же его и на небеса възшествиа и до царства Константинова, от начала царства Константинова до перваго збора и седмаго — си вся добре съведаемь, а от вас учения не приемлем». Они же възвратишяся въсвояси»[108].

В ЖАН этот рассказ помещен после описания событий 1252 года, но указание «некогда» позволяет датировать его более ранним временем. Скорее всего, посольство Галда (вероятно, Halt или Holt) и Гемонта (вероятно, Helmoldus), которые по другим источниках не известны, состоялось вскоре после возвращения Александра в Новгород — то есть около 1250–1251 гг. [109] Князь со всей однозначностью указал латинянам на свою приверженность никейскому «Символу веры», утвержденному первым Вселенским собором (в Никее в 325 г.) и подтвержденному Седьмым собором (в Никее в 787 г.). Римская церковь, как известно, отступила от святоотеческого Символа веры в вопросе об исхождении Св. Духа: латинские проповедники в ходе полемики с арианами пришли к необходимости признать, что Св. Дух исходит не только от Отца, но и от Сына (Filioque)[110]. В 1014 г. тезис о Filioque стал частью официального учения в Риме, и вскоре имя папы перестали поминать в Константинополе. А 16 июля 1054 г. в субботу папский легат кардинал Гумберт возложил на алтарь храма св. Софии в Константинополе буллу, исключавшую из общения патриарха Михаила Керулария и всех его преемников[111]. Последовала и обратная анафема. Попытки преодолеть раскол предпринимались не раз, но остались безуспешными до наших дней. Анафема была снята только 7 декабря 1965 года одновременно патриархом Афинагором и папой Павлом VI. Следует подчеркнуть, что взаимные проклятия глав церквей длительное время носили маргинальный характер, и христиане в значительной мере воспринимали себя единым миром. Действительный раскол произошел после захвата и ограбления крестоносцами Константинополя в 1204 г., изгнания патриарха и начала интенсивного идеологического давления на лишенных своей столицы православных со стороны Рима[112].

Очевидно, что центром, из которого было отправлено посольство к Александру Ярославичу, был не Рим, а Любек. Фактическим инициатором поездки выступал архиепископ Прусский Альберт, который сам в Новгород не поехал, но послал неких «Галда и Гемонта» зачитать папскую буллу от 15 сентября 1248 г. ЖАН сообщает, что князь «въсписа к нему», то есть по поручению Александра было составлено послание к папе, в котором подтверждалась приверженность русского правителя Никейскому вероучению. Отказ был решительный и сокрушительный. Вполне можно допустить, что Альберту было неприятно показывать его папе Иннокентию, и он готовил другие меры воздействия на русских. Потому, собственно, и прицеливался на Псков. Этот выбор был оправдан по нескольким причинам:

1. Псков никогда, вплоть до учреждения патриаршества на Руси (1589 г.), не был отдельной епархией и не имел собственного епископа. Он всегда входил составной частью в Новгородский диоцез. Можно было рассчитывать, что в городе существуют силы, склонные искать большей церковной самостоятельности.

2. В 1240–1242 гг., как мы писали в первом томе, Псков уже был включен в состав Дерптской епархии, и в городе процветала католическая пропаганда. Возможно, многим жителям было знакомо латинское богослужение.

3. Заботы правящей суздальской династии в эти годы были сконцентрированы вдали не только от Пскова, но и от Новгорода. Псков выступал далекой окраиной Руси.

Закрепиться в Пскове, как это уже произошло в 1240 г., казалось Альберту легче, чем пытаться склонить на свою сторону правящих князей. Архиепископ планомерно формировал юридическую базу свою для своих предприятий на Востоке, окружал русские границы своими ставленниками и подконтрольными территориями. Еще в 1247 г. Альберт был объявлен папским легатом для Руси. В том же году он явочным порядком назначил в Виронию, входившую в зону Лундской епархии, своего епископа — Дитриха Миндена (Theodericus, episcopus Vironensis)[113]. Впоследствии — в 1255 г. — он добился папской санкции на закрепление Виронии в своей юрисдикции, включение ее в диоцез Рижского архиепископа[114]. Формировался плацдарм на Нарве.

Рига. Гравюра из «Космографии» Себастьяна Мюнстера, 1550 г. (Münster S. Cosmographiae Universalis. Basel, 1550. S. 931)

15 сентября 1248 г. Альберт получил санкцию на развитие своих действий в сторону Новгородской Руси. Папа специально разрешил строительство в Пскове соборного храма. А 3 октября того же года, судя по всему, в очередной раз вице-легат Альберта в Ливонии объявил, что согласно дарению «короля Гереслава», Псков принадлежит Дерптскому епископу[115]. Как мы упоминали, в 1245 г. кафедру покинул епископ Герман, а об имени нового епископа мы ничего не знаем вплоть до 1263 г. [116] Надо полагать, и здесь проявилась склонность Альберта Зуербеера к концентрации власти в своих руках: возможно, он сознательно долго не назначал в Дерпт нового епископа, сохраняя его полномочия за собой. В таких условиях поездка в Новгород «Галда и Гемонта» была чистой формальностью — Альберт и не рассчитывал на ее успех. Он явно готовился к военным мерам и создавал для них плацдарм.

Создается впечатление, что если бы такая массированная идеологическая и юридическая подготовка, как в конце 1240-х гг., состоялась в конце 1230-х, то немецкие завоевания в 1240 г. были бы гораздо более обширными и долговечными. Архиепископ Альберт учел прежние ошибки и готовил на 1250-е гг. масштабный натиск на Восток — ожидался только удобный момент.

* * *

Для полноты картины стоит добавить, что в те же годы активно готовилась к реваншу и Швеция. В том же, что и Дерптский епископ Герман, 1245 (или 1248) г. кафедру покинул Финляндский епископ Томас. Шведская колония оказалась в тяжелом положении. Земля еми отпала еще в конце 1230-х гг. Неудачная попытка вторжения на Неву закончилась сокрушительным провалом в 1240 г. Надо полагать, затормозилось и дело проповеди, на что указывают причины отъезда Томаса: «из страха перед карелами и русскими»[117]. Скорее всего, могущество русского соседа склоняло многих финнов к православию и непокорности шведам.

Следующий Финляндский епископ Беро упоминается только в 1253 г. [118] Надо полагать, некоторое время кафедра пустовала. В Швеции догорала гражданская война. Была далеко не однородной и шведская церковь. Разрешать противоречия в октябре 1247 г. срочно направился папский легат в скандинавских странах Вильгельм Моденский, получивший к тому времени сан кардинала Сабинского. В феврале 1248 г. он созвал в Шкенинге (Skeninge) поместный собор[119]. Его подготовка и проведение сопровождались активными переговорами как с местными священнослужителями, так и с королем Эриком, и с правителем королевства — ярлом Биргером[120]. Исследователи придерживаются единого мнения, что именно из этих бесед была кристаллизована идея проведения нового крестового похода в Финляндию[121]. Война внутри страны улеглась, а силы неугомонных рубак были направлены вдаль — на другой берег Ботнического залива. Традиционно этот второй крестовый поход в Финляндию датируется зимой 1249/50 г. Возглавил его ярл Биргер. В результате были покорены обширные области тавастов (еми), проведено массовое крещение и укреплены позиции шведских колонистов. Единственный письменный источник об этом — «Хроника Эрика» — содержит предельно краткое сообщение: «Язычники потерпели поражение, а христиане победили»[122].

На власть в земле еми, как и у карелов, претендовали новгородцы. Мероприятия Биргера носили очевидный недружественный характер для Руси. На это прямо указывает и «Хроника Эрика», в которой о покорении тавастов также говорится:

«Ту страну, которая была вся крещена, русский князь, как я думаю, потерял»[123].

Причем организатором покорения еми выступил небезызвестный папский легат Вильгельм, который лишь недавно передал полномочия по контролю за южным побережьем Балтики архиепископу Прусскому Альберту, который в те же годы пытался склонить к сотрудничеству Александра Ярославича.

Финское войско на лыжах и оленях Гравюра книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 4, Ch. 1)

Ответ Александра папским послам — отказ от диалога с Римом — был обусловлен, очевидно, не только новыми познаниями князя о мощи и величии Евразийской империи, которую он в 1248 г. проехал почти всю. Сама политика папской курии на Востоке — замысловатое сочетание меча и пустословия — вела к консолидации православия на Руси. Как в 1240–1241 гг. латиняне пытались лицемерно воспользоваться ослаблением восточных христиан монгольским вторжением, и ту же ситуацию мы можем наблюдать в 1249 г.: воспользовавшись отсутствие в Новгороде князя и неспокойным положением в отношениях с монголами, лишь недавно погубившими князя Ярослава, шведы атакуют новгородские окраины. В 1253 г., судя по всему, произойдет то же самое: известие о разорении Суздальской земли Неврюем вселит надежды ливонским лидерам (в частности, легату Альберту) и заставит предпринять попытку захвата Пскова.

Большая печать рижского кафедрального собора, 1260 г. (Goetze, 1854. Taf. IV, № 24; Spekke, 1957. P. 127)

В 1252 г. на Северо-Востоке Руси разгорелся новый русско-монгольский конфликт, приведший к походу рати хана Неврюя и новому (первому после 1238 г.) разорению края. Существо произошедшего вызывало и вызывает разноречивые мнения историков. Постараемся рассмотреть подробнее источники по сложившейся ситуации.

Суздальская летопись — официальный, но, чаще всего, наиболее достоверный источник по событиям тех лет — излагает дело в следующей последовательности:

«В лето 6760 [март 1252 — февраль 1253] Иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославичь в Татары, и отпустиша и с честью великою, давшее ему стареишиньство во всеи братьи его.

В то же лето здума Андреи князь Ярославичь с своими бояры бегати, нежели цесаремъ служити; и побеже на неведомую землю со княгынею своею и с бояры своими;

и погнаша Татарове в следъ его, и постигоша и у города Переяславля;

[ничто не указывает на разрыв текста в этом месте, но, скорее всего, здесь пропущен рассказ о битве с монголами у Переяславля, так как далее сообщается о результатах этого сражения]

Богъ же сохрани и и молитва его отца;

Татарове же россунушася по зелии, и княгыню Ярославлю [скорее всего, жену Ярослава Ярославича] яша, и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту убиша, и княгыню убиша, и дети Ярославли в полонъ послаша, и люди бещисла поведоша до конь и скота, и много зла створше, отидоша.

Того же лета пустиша Татарове Олга князя Рязаньского в свою землю.

Того же лета приде Олександръ князь великыи ис Татаръ в градъ Володимере и усретоша и со кресты у Золотых воротъ митрополитъ и вси игумени, и гражане, и посадиша и на столе отца его Ярослава, тисящю предержащю Роману Михаиловичю, и весь рядъ, и бысь радость велика в граде Володимери и всеи земли Суждальской.

В то же лето преставися христолюбивыи князь Святославъ Всеволодичь»[124].

Еще Дж. Феннел в специальной статье в 1973 г. отмечал несогласованность изложения Лаврентьевской (Суздальской) летописи: сразу говорится о завершающей стадии событий — Андрей бежал «в неведомую землю» (летописец даже не знает, что этой землей была Швеция), а потом сообщает о последствиях сражения под Переяславлем (опуская сам факт сражения) и о разорении монголами Суздальской земли[125]. Подробно перечислены погибшие и описаны беды монгольского погрома; при этом вскользь упомянута супруга Ярослава Ярославича, захваченная и погибшая почему-то под Переяславлем, его дети и воевода «Жидослав», имя которого очень напоминает Жирослава Михайловича, которому Юрий Всеволодович поручил воеводство накануне битвы на Сити[126]. Очевидно, что летописец пропустил и заметно отредактировал сюжет с монгольским нападением и битвой у Переяславля — даже глава интервентов Неврюй не назван по имени. С редакторской работой связана и нравоучительная фраза о том, что Андрей решил «бегати, нежели цесаремъ служити» — явный полемический отсыл к политике «замирения Орды», которую проводил Александр Ярославич[127].

Совершенно иную, связанную и цельную картину событий — «Повесть о Неврюевой рати» — рисуют Воскресенская, Софийская первая и некоторые другие поздние летописи:

«Того же лета прииде Неврюй, и Котья, и Олабуха храбрый на землю Суздалскую, со многыми вои, на великого князя Андрея Ярославича. Бысть же въ канунъ Боришу дни, безбожьнии Татарове подъ Володимеремь бродишася Клязму, и поидоша ко граду къ Переяславлю тлящееся; наутрии же, на Боришь день [24 июля 1252 г. ], срете ихъ князь великий Андрей со своими полкы, и сразишася овои плъци, и бысть сеча велика,

гневомъ же Божиимъ, за умножение греховъ нашихъ, погаными Христиане побежени быша.

А князь великий Андрей едва убежа и приеха въ Великый Новъгородъ, Новгородци же его не прияша, онъ же еха къ Пскову и тамо бысть немного, ожидалъ бо бе своея княгини; прииде къ нему его княгини, и онъ оттоле и со княгинею идее въ Немецкий градъ Колывань. И оставивъ ту княгиню, а самъ ступи за море во Свейскую землю, местеръ же Свейский срете его и прия его съ честью, онъ же посла по княгиню въ Колывань; и бысть ту неколико время и со княгинею во Свейской земли. Пребывъ же пакы ту, и потомь прииде во свою отчину;

а тогда безбожнии Татарове плениша градъ Переяславль, княгиню Ярославлю яша, и дети изоимоша, и убиша ту воеводу Жидислава, и княгиню убиша, а дети Ярославли въ полонъ поведоша, и людей много полониша, и много зла сотворивъ отъидоша»[128].

Последовательность изложения событий в Суздальской летописи позволяла исследователям реконструировать события таким образом, что монгольские войска были приведены на Русь жалобами Александра Невского: сначала князь поехал в Орду, потом оттуда пришла монгольская рать и выгнала князя Андрея, а затем вернулся Александр и сел на великокняжеском столе.

Созыв похода (мобилизация. Гравюра книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 7, Ch 4)

Стремление уличить национального героя в марании рук, с одной стороны, и желание во что бы то ни стало обелить его, с другой, привело ученых к многолетней полемике. Огня подлил и В. Н. Татищев, который в «Истории Российской» полновесно развил обвинения в адрес Александра Ярославича:

«И жаловася Александр на брата своего великого князя Андрея, яко сольстив хана, взя великое княжение под ним, яко старейшим, и грады отческие ему поимал, и выходы и тамги хану платит не сполна. Хан же разгневася на Андрея и повеле Неврюи салтану итти на Андрея и привести его перед себя. И того ж лета прииде из Орды Невруй салтан, и князь Катиак [далее изложение напоминает уже цитированную «Повесть о Неврюевой рати»]»[129].

Наиболее емко главенствующую у исследователей версию о «размолвке братьев в 1252 г.» изложил В. Л. Егоров:

«Деятельный и очень жесткий по характеру князь (чему в летописях есть выразительные примеры) не мог и не стал мириться с тем, что младший брат оказался у руля внутренней и внешней политики Северо-Восточной Руси. Скорее всего, конкретной причиной столкновения между братьями стало выяснение соподчиненности в иерархии власти. Обладавший титулом великого князя Киевского Александр, несомненно, предъявлял права на верховную власть во всех русских землях, с чем Андрей не мог согласиться, по крайней мере, по двум причинам. Великое княжение Владимирское стало фактически автономным еще до монгольского нашествия, и, во-вторых, его утверждение было санкционировано высшей имперской властью в Каракоруме»[130].

В подобном ключе представляли события многие другие как отечественные, так и зарубежные исследователи[131]. Даже Г. В. Вернадский в апологетической статье «Два подвига Св. Александра Невского» (1925 г.) фактически согласился с причастностью Александра к приходу Неврюевой рати. Историк писал: «Не встречая покорности в братьях, Александр не останавливался перед тем, чтобы смирять их с помощью татар»[132].

Мы далеки от крайности, в которую впадают некоторые ученые, отвергающие наличие у Татищева каких-либо дополнительных, кроме сохранившихся до наших дней, источников[133]. Однако в данном случае, сообщая о жалобе Александра на Андрея, ученый скорее попытался дописать летопись — логически прояснить ее содержание[134]. Вся фраза испещрена неологизмами и внелетописными оборотами. Так, же оценивал текст Татищева и Н. М. Карамзин[135]. Однако это никак не умоляет контекста летописного изложения, который и пытался трактовать Татищев.

Многие историки не раз пытались разъяснить действия Александра Ярославича в благожелательном для него тоне[136]. Так, В. А. Кучкин считает, что Андрей выступил против монголов уже после отъезда Александра в Орду. В итоге он сам спровоцировал карательную операцию, а Александр Ярославич безуспешно пытался ее предотвратить[137]. И. Н. Данилевский считает, что все дело было связано со сменой монгольского великого хана, отчего и потребовалась ротация русский князей, инициатором которой Александр никак выступить не мог[138]. А. А. Горский представлял дело как спланированную акцию монголов против группы нелояльных князей. Андрей, вступив в брак с дочерью Даниила Романовича, подпал под его влияние и стал проводить «независимую от Батыя политику», в результате чего хан его покарал[139].

В связи с этим мы хотели бы сделать несколько замечаний.

1. Априори признается, что в той форме дуумвирата, который утвердился на Северо-Востоке Руси после 1249 г. (Андрей держит Владимир, а Александр — «Киев и всю Русскую землю»), заложены зерна конфликта 1252 г. [140] Однако при этом выносятся за скобки конкретная причина конфликта 1252 г. и разъяснение необходимости вмешательства именно монголов. По мнению В. Л. Егорова, Александр не хотел прибегать к «обычной практике междоусобной войны», а рассчитывал решить вопрос «чисто административными» методами[141]. Решить вопрос о смене великого князя?! Этот сюжет мы уже рассматривали в 1247–1248 гг., когда меняли князя Святослава — тогда его сначала выгнали, а потом утвердили сложившееся положение в Орде. Кстати, обошлось без кровопролития, и все участники сохранили добрые отношения. Отчего ж теперь схема была иной? Да и Александр Ярославич предстает таким властным гордецом, жаждущим всемерной власти. Почему же он ждал три года? Надо полагать, дело совсем не в происках Александра — летопись отмечает, что к Батыю он отправился князем Новгородским. Соответственно, события его обращения в великого князя, судя по всему, произошли в Орде, с которой и вступил в конфликт Андрей.

2. Высказывалось мнение, что Андрей чуть ли не сформировал антимонгольский альянс среди суздальских князей. Отправной точкой этого видят его брак с дочерью Даниила Романовича, активно вовлеченного позднее в войну с монголами. Однако для Даниила поводом к войне послужило нападение Куремсы в конце 1252 г., а развязал он ее лишь в 1254 г. Нападение же Неврюя относится к лету 1252 г. — на Борисов день (24 июля). И бежит Андрей вовсе не к Даниилу, а в Прибалтику и в Швецию. Все это слабо напоминает запланированные действия. Да и не Даниил выступает инициатором конфликта с Востоком, а опять же сам Андрей. Насколько случайным его союзником был Ярослав Ярославич — судить сложно.

3. Нигде в летописи нет намека на то, что к конфликту Андрея с монголами причастен Александр. В Житии, которое писалось современником, хотя и агиографом, специально отмечено, что «разгневася царь Батый на брата меншаго Андрея и посла воеводу своего Неврюня повоевати землю Суждальскую», а «по пленении же Неврюневе князь великыи Александръ церкви въздвигну, грады исполни, люди распуженыа събра в домы своя»[142]. Уж слишком лицемерно выглядела бы забота Александра о суздальцах, если бы он сам был инициатором Неврюева похода. В летописи говорится, что встречали его возвращение из Орды с радостью и всем миром. Сложно представить здесь подвох.

Справедливости ради следует признать, что конфликт между Андреем и Александром все же был — по крайней мере, в глазах Андрея. Из-под Переяславля князь бежал не куда-нибудь, а в земли старшего брата (в Новгород, в Псков) — причем пытался в них вокняжиться, а потом отправился к его давнему врагу Биргеру, лишь недавно отвоевавшему земли тавастов (еми). Андрей мог винить брата в пассивности в период его столкновения с Неврюем — ведь в это время Александр и в самом деле находился у монголов.

* * *

В целом следует признать, что наиболее достоверной нам представляется версия событий в изложении А. А. Горского. Нет никакой необходимости «обвинять Александра в недостаточной верности православию или в предательстве своих братьев» — князь Александр Ярославич был и оставался «расчетливым, но не беспринципным политиком»[143].

Скорее всего, в 1252 г. в Орду были приглашены оба брата. Возможно, их поездка была связана с утверждением нового великого хана Менгу (Мунке), которому надо было изъявить покорность. Однако Андрей не поехал. Подобное «хулиганство» нередко сходило с рук князьям в 1240-е гг., но теперь было другое время: Батый не стал терпеть и, вероятно, не стал слушать оправданий Александра. Андрей был жестоко наказан и лишен власти. Александру ничего не оставалось, как сменить брата, — ведь он был Киевским князем и верховным правителем в Русской земле.

Печать Ливонского магистра, 1260 г. (Goetze, 1854. Taf. II, № 9)

Можно согласиться с теми, кто считает политику Андрея, которую тот пытался реализовать в 1252 г., действительной альтернативой линии на сближение с Ордой, проводником которой стал Александр[144]. Однако история показала, что эта альтернатива была мнимой; ее проведение столкнулось с непреодолимым в то время сопротивлением монголов. Включение в великую континентальную империю предоставляло несравненно больше возможностей, нежели волна кровопролития, которая должна была подвести Русь к попытке положиться на зыбкую основу обещаний помощи из Латинской Европы. В Галиции, погрузившейся в 1250-е гг. в войну с монголами, тактика сближения с Западом привела к потере национально-государственной идентичности и поглощению страны соседями, менее затронутыми войной с кочевниками. С другой стороны, политические мероприятия Александра и трансляция в Орду русских культурно-конфессиональных элементов могли привести к адаптации кочевников, этническому преобразованию их правящего класса. В итоге это и случилось: из числа высших имперских чиновников быстро исчезли монголы; язык деловой переписки почти сразу был заменен на уйгурский; поддержка со стороны покоренных народов была всегда важна монгольским правителям, которые искали и нашли опору в русских князьях Северо-Востока. Старший сын Батыя Сартак, фактически управлявший западным улусом в начале 1250-х гг., по некоторым предположениям, был не только христианином, но и православным. Уже к 1261 г. в столице Золотой Орды Сарае существовала православная епархия[145]. Многое указывало, что после ухода поколения монголов-завоевателей придет время культурной экспансии Руси на Восток, экспансии способной перевести небольшое Владимирское княжество в статус континентальной сверхдержавы.

Стоит отметить, что при всей неоднородности оценок забывают упомянуть, что сражение 24 июля 1252 г. у Переяславля-Залесского было не только первым боестолкновением русских войск с монголами после 1238 г., но и собственно вторым после битвы у Коломны (январь 1238 г.) правильным полевым сражением с монголами[146]. Никогда после Коломны русские не выходили в поле против монголов — ни на юге Руси, ни на западе, ни на северо-востоке. Следует подчеркнуть это, так как разгром 1238 г. часто признается исследователями создателем психологического комплекса чуть ли не у всего русского народа, который с тех пор панически боялся открытого боя с кочевниками.

Кроме того, сражение у Переяславля было далеко не маленьким и совершенно несправедливо забытым. С русской стороны участвовал владимирский полк, а также ополчения нескольких других городов (возможно, Переяславля, Дмитрова, Твери). Возглавлял армию великий князь Андрей вместе с братом Ярославом — под контролем этих правителей находилась добрая половина Владимиро-Суздальского княжества. Не малыми были и силы монголов. Летопись называет трех предводителей иноземцев: Неврюй, Котья и Олабуга Храбрый. В. Л. Егоров отмечал, что в Новгородской IV Неврюй назван царевичем, что может указывать на его высокое положение в военной иерархии Орды[147]; Олабуга в русских источниках именуется Храбрым, что, по мнению Егорова, «является явной калькой с монгольского титула»[148]. Все это указывает на серьезность тех сил, что были направлены Батыем на Русь. Котья и Олабуга — очевидно, темники, прикомандированные к Неврюю, то есть численность монгольских войск могла достигать трех туменов, 30 тысяч всадников. О численности русских полков никаких данных нет — вероятно, их было значительно меньше, но масштаб сражения все же впечатлил современников: «бысть сеча велика», — записал летописец.

Немецкие рыцари. Прорисовка из рукописи конца XII в. (Великая хроника, 1987. С. 161)

Казалось, что история в значительной степени повторилась. Действительно, разгром у Переяславля по своему значению для края вполне мог быть сопоставлен с разгромом у Коломны. «Неврюева рать» нередко выступает у исследователей вторым «Батыевым пленением»[149]. Воины Неврюя захватили Переяславль и разорили его окрестности. Однако огненной волны, прошедшей по всей Суздальской стране, судя по всему, не было. Повесть о Неврюевой рати говорит, что «безбожнии Татарове плениша градъ Переяславль, собрали пленников и много зла сотворивъ отъидоша»[150]. Переяславский книжник записал, что монголы «россунушася по земли», то есть собственно по Переяславской земле, а затем «люди бещисла поведоша до конь и скота, и много зла створше, отидоша»[151]. Скорее всего, разорению подверглось только Переяславское княжество и окрестности вдоль пути монголов от Владимира и Клязьмы. В ЖАН говорится, что Александр, вернувшись из Орды, «церкви въздвигну, грады исполни, люди распуженыа събра»[152]. Для сравнения, его отец, когда ушли монголы, «церкви очисти отъ трупия мертвыхъ, и кости ихъ сохранивъ, и пришелци утеши, и люди многы собрах», а Александр только «распугавшихся» успокоил[153].

Важное значение сыграла «Неврюева рать» и для русско-немецкого противостояния в Прибалтике. Андрей был явно обижен на брата и первым делом направился в Новгород — вотчину Александра — проситься туда князем. Но его не приняли (уже второй раз — первый в 1241 г.). Он перебрался в Псков, где ждал свою княжну — дочь Даниила Галицкого, с которой обвенчался только три года назад. В Пскове, судя по всему, он провел много времени, но и там не был принят как князь. Затем с супругой проследовал в Ревель и далее в добровольную эмиграцию в Швецию. Надо полагать, он в своих беседах с местными правителями описывал чудовищные и катастрофические последствия Неврюева пленения. В глазах собеседников должны были предстать картины Батыева погрома. Наверняка Андрей имел встречи и беседы с представителями местного архиепископа Альберта Зуербеера, выступавшего после 1247 г. в качестве папского легата для Руси, неоднократно пытавшегося склонить русских правителей к покорности Риму и давно вынашивавшего планы по развитию немецкой экспансии на Восток. От Андрея Альберт получил важнейшую и, видимо, определившую все последующие действия архиепископа информацию: 1) Суздальская земля подверглась тотальному разорению, сопоставимому с нашествием 1238 г.; 2) в Пскове не хотят принимать в качестве правителя князя из Суздаля, даже если он ранее был великим князем Владимирским.

Казалось, что все сходилось к необходимости выступить и захватить Псков, отслужив мессу в Троицком соборе. Даже великий князь Владимирский вместе с галицкой принцессой (дочерью Даниила, короля Руси) бежал из страны. Все очень напоминало 1238 год. В Новгороде опять не было князя — Александр осел во Владимире, а вместо себя посадил малолетнего сына Василия[154]. Псковичи были испуганы и не надеялись на помощь соседей. В 1253 г. умер Рижский епископ Николай — давний соперник Альберта. Архиепископ срочно перенес свою резиденцию в Ригу и начал готовить вторжение.

В эти годы (1252–1253) основная ударная сила ливонцев — тевтонские рыцари — была занята войной в Жемайтии (Литва)[155]. Альберт давно конфликтовал с братьями в Пруссии. Вполне возможно, что он даже не стал привлекать их к новой войне на Востоке, но попытался воспользоваться наличными средствами — вассалами Дерптского епископа, воинами из подконтрольной ему Виронии и ополченцами. Делиться славой с Орденом Альберт, надо полагать, не захотел. Судя по всему, это его и подвело — армия оказалась небольшой и плохо организованной: как только крестоносцы услышали о подходе новгородского войска, они просто бежали и даже не решились на сражение. Надо полагать, впечатление от Ледового побоища еще было очень живо в Ливонии.

Новгородская летопись излагает события 6761 мартовского (март 1253 — февраль 1254) года в следующем порядке:

«Того же лета придоша Немци подъ Пльсковъ и пожгоша посадъ, но самехъ ихъ Пльсковичи биша. И поидоше новгородци полкомь к нимъ из Новагорода, и они побегоша проче.

И пришедшее новгородци в Новъгородъ, и покрутившееся идоша за Нарову, и створиша волость ихъ пусту;

и Корела такоже много зла створиша волости ихъ.

Того же лета идоша съ Пльсковичи воевать ихъ, и они противу ихъ поставиша полкъ, и победиша я Пльсковичи силою креста честнаго: сами бо на себе почали оканьнии преступници правды;

и прислаша въ Пльсковъ и в Новъгородъ, хотящее мира на всеи воли новгородьскои и на пльсковьскои; и тако умиришася»[156].

Поход Альберта Зуербеера на Псков закончился полным провалом, заработать славу стратега и полководца архиепископу не удалось. Не помогла и тактическая помощь союзной ему Литвы, возглавляемой князем Миндовгом (Mindaugas; ум. 1263). Еще до нападения на Псков в начале 1253 г. источники фиксируют вторжение в новгородскую землю (к Торопцу) литовских отрядов[157]. Эти действия, по мнению исследователей, были скоординированы Миндовгом с архиепископом Альбертом, пытавшимся таким образом организовать еще один фронт вторжения католических сил на Русь[158]. Князь Миндовг в ходе гражданской войны 1249–1252 гг. сумел монополизировать власть в Литве. В поисках помощи против галицких князей Романовичей, поддерживавших его противников в борьбе за власть, литовский правитель принял покровительство Рима, около 1251 г. был крещен латинским священником, а летом 1253 г. принял и королевскую корону. В 1253 г. он действительно вел активные переговоры с архиепископом Альбертом и был склонен поддержать его военные предприятия против Северной Руси, родственников Даниила Галицкого[159].

Сам того не подозревая, Альберт Зуербеер, так долго готовившийся к «натиску на Восток», стал инициатором перелома в борьбе за Прибалтику — смены инициативной стороны. Ранее мы наблюдали некоторую пассивность русских, которые после 1224 г. совершили только два коротких вторжения в Эстонию (1234 и 1242 гг.). Каждый раз это были ответные вторжения — карательные акции против агрессии с Запада. Возмутителями спокойствия неизменно выступали немцы. Теперь же последовала серия грабительских налетов новгородцев, псковичей и даже карел — единственный зафиксированный источниками случай карельского вторжения в Эстонию. Ответные вторжения теперь, как и во времена Мстислава Удалого, стали совершенно не пропорциональными — за разорение псковского посада русские ответили тотальной войной в Уганди и Виронии, огнем и мечом прошлись по всей Восточной Эстонии. Война в Прибалтике после десятилетнего перерыва разгорелась с новой силой, но теперь это больше напоминало давление на Запад, чем прежнюю ориентацию на Восток.

* * *

Новгородцы, узнав о бегстве немцев из-под Пскова, вернулись домой, но, видимо, боевой задор еще не остыл, и вскоре, «покрутившеся», они двинулись опять в Прибалтику. Некоторое смущение у исследователей вызывает направление нового вторжения — «за Нарову». Е. Л. Назарова считает, что поход имел целью «прекратить засылку светских и духовных эмиссаров из Ливонии»[160]. Этим же объясняется участие карелов, которые также стремились пресечь поддержку прозападных настроений в среде местных нобилей[161]. Надо полагать, проникновение католических проповедников в области расселения води, ижоры и карел при архиепископе Альберте активно стимулировалось. Кроме того, как мы предположили выше, основным организационным центром нападения на Псков выступал именно Альберт Зуербеер, который контролировал и владения Дерпта, и Виронию. Соответственно, нападение за Нарву — в Виронию — было оправдано и участием местных землевладельцев в походе на Псков.

Е. Л. Назарова сводила всю кампанию к одному предприятию, в котором участвовали и новгородцы, и псковичи. Причем маршрут вторжения исследовательница вынуждена была сделать предельно необычным: псковичи атаковали Дерпт вместе с новгородцами, но сделали это обойдя с севера Чудское озеро[162]. Однако летописная статья нигде не упоминает Дерпт или его область; также нигде не сказано, что речь идет о немцах — везде использовано указание «ихъ»: «волость ихъ», «волости ихъ», «воевать ихъ», «противу ихъ». Из текста видно, что «ихъ» — это те, кто за Нарвой, то есть датские земли, Вирония. Кроме того, летописец, очевидно, разделяет два похода: 1) новгородцы «идоша за Нарову» и карелы «такоже»; 2) «Того же лета идоша [новгородцы] съ Пльсковичи воевать ихъ». Судя по всему, основной силой второго похода были псковичи — новгородцы были представлены лишь небольшим отрядом. Это видно из сообщения новгородской летописи, что победителями битвы с местными жителями выступают только псковичи: «победиша я Пльсковичи силою креста честнаго». Летописец подчеркивает карательный характер акции, а битва с датскими вассалами представлена как Суд Божий за нарушение условий договора: «сами бо на себе почали оканьнии преступници правды». Первый поход новгородцев и карел, вероятно, был неожиданным и не завершился битвой, а псковичей уже встретил полк «ихъ».

Новгородско-карельский и псковский походы в Виронию, духовенство которой возглавлял с 1247 г. ставленник Альберта Зуербеера Дитрих Минден[163], в очередной раз подтверждают причастность папского легата к нападению на Псков в 1253 г. Причем эта причастность была очевидна и русской стороне. Скорее всего, ограблению подверглись и некоторые области Дерптской епархии.

Уже в конце 1253 г. немцы срочно запросили мира — как в Новгород, так и в Псков прибыли послы, которые согласились на все лишь бы прекратить налеты русских: «прислаша въ Пльсковъ и в Новъгородъ, хотящее мира на всеи воли новгородьскои и на пльсковьскои». По мнению Назаровой, мир был заключен с Дерптским епископом, которого представлял Альберт Зуербеер[164]. В любом случае подписантом с немецкой стороны должен был выступить кто-то из окружения архиепископа Альберта (например, виронский епископ Дитрих Минден), который таким образом утвердил крах своей политики на Востоке[165].

Обращает на себя внимание разделение посольств в Новгород и Псков. Если это не риторическая фигура, то речь должна идти о независимых мирных договоренностях каждого города[166]. Назарова обнаруживает даже различные подходы к этим соглашениям у новгородцев и псковичей: если новгородцы позднее неоднократно будут участвовать в походах в Эстонию, то псковичи заключили чуть ли не вечный мир — ни в походе на Дерпт в 1262 г., ни в Раковорском походе Юрия Андреевича 1267 г. они не участвовали[167]. Очевидно, что мир 1253 г. закрепил отказ архиепископа Альберта и Дерптской епархии на Псков, однако про взаимные обязательства псковичей говорить сложнее. Среди участников похода 1262 г. большинство летописей псковичей не упоминает — исключение составляет только поздняя Псковская 3-я летопись[168]. Но русские войска неизбежно проследовали в 1262 г. в Эстонию по псковской территории, и, например, А. В. Валеров считает, что факт участия псковичей в походе «не должен вызывать сомнений»[169]. Примерно то же можно сказать про Раковорский поход 1268 г., в котором активное участие принимал (и это указано почти во всех летописях) псковский князь Довмонт. Надо полагать, мир 1253 г. прежде всего оформил обязательства немецкой стороны — отказ от претензий на Псков и от агрессивной проповеди в Карелии, а ответные обязательства носили либо условный, либо временный характер.

* * *

Направляя отдельных послов в Псков, немцы не только фиксировали положение вещей и независимость местной общины, но специально подчеркивали это. Вся ситуация 1253 г. должна была оказать влияние и на псковичей. При нападении они не смогли или не решились справиться с интервентами самостоятельно, но запросили новгородской помощи. Позднее, однако, сами пошли в Виронию, бились с немцами в поле и победили. Самосознание горожан должно было укрепиться, а причиной прежней пассивности могло быть признано отсутствие своего князя. В 1250-х гг. мы будем наблюдать попытки псковичей утвердить у себя независимого правителя, что было обусловлено как становлением городской общины[170], так и внешней угрозой. Одновременно наблюдался и обратный процесс: правители Северо-Востока, поставленные перед необходимостью признать безоговорочную власть монголов, нередко делали попытки уйти из подконтрольных Орде областей и закрепиться в землях, куда ордынцы пока не добрались.

Первым таким правителем был Андрей Ярославич, герой удивительной и уникальной ситуации, когда великий князь бежит из столицы и пытается укрыться в захолустном Пскове, а потом и в Ревеле, и в Упсале. Чуть ли не его примеру последовал уже в январе 1254 г. Ярослав Ярославич, союзник Андрея в битве у Переяславля. Суздальская летопись сообщила:

«На зиму по Крещении Ярославъ князь Тферьскыи, сынъ великого князя Ярослава, с своими бояры поеха в Ладогу, оставя свою отчину; Ладожане почьтиша и достоиною честью»[171].

Информация о перемещениях Ярослава заканчивалась для северо-восточного автора в Ладоге. Однако новгородская летопись ничего не знает о поездке князя в Ладогу, но сообщает, что он вокняжился в Пскове:

«Того же лета, на зиму, выбеже князь Ярославъ Ярославичь из Низовьское земли, и посадиша его въ Пльскове»[172].

Исследователи нередко видят причину бегства Ярослава в его ссоре с братом Александром[173]. Вполне вероятное мнение, но слишком явно указывающее на неуживчивый характер нового великого князя: фиксируется целая череда ссор — 1248, 1252, 1254 гг. После смерти Святослава Всеволодовича в 1253 г. мы продолжаем наблюдать распад суздальской династии на две группировки: 1) Александр Ярославич с ростовскими князьями — потомками Константина Всеволодовича; 2) Андрей и Ярослав Ярославичи. Первая группа условно может быть связана с политикой «замирения Орды», а вторая — сторонники неприятия монгольской власти. Представители второй группы потерпели поражение — прежде всего, от войск Неврюя. Андрей немедленно отправился в эмиграцию, а Ярослав более полутора лет оставался на Северо-Востоке, пытаясь примириться с положением дел. Теперь можно было сказать, что антимонгольски ориентированный правитель обосновался в Пскове.

В 1255 г. разгорается конфликт новгородцев с Александром Ярославичем. Считается, что горожане пытались воспротивиться безусловному хозяйничанью в городе ставленников великого князя. Александр после переезда во Владимир в 1252 г. назначил к ним малолетнего сына Василия, что должно было закрепить за его наследниками новгородский стол и существенно урезать местные вольности[174]. В 1255 г. горожане выгнали Василия и «вывели» к себе из Пскова Ярослава[175]. Александр Ярославич двинул войска, Ярослав бежал, и горожане вынуждены были покориться[176].

В этом контексте примечательными будут наблюдения о сроках возвращения князя Андрея из Швеции и о результатах этой поездки. Первый результат мы уже наблюдали: очевидно, что информация о Неврюевой рати, полученная в гипертрофированной форме от Андрея архиепископом Альбертом, заставила немцев с союзной Литвой начать наступление в 1253 г. Провал этого наступления вынудил латинян к осторожности. Следующую вылазку, отмеченную летописью под 1256 г., произвели уже шведы вместе отрядами крупных феодалов из Виронии фон Кивелей — они попытались закрепиться на восточном берегу Нарвы:

«Придоша Свеи, и Емь, и Сумь, и Дидманъ [Дитрих фон Кивель] съ своею волостью и множьство [вероятно, чуди] и начаша чинити городъ на Нарове. Тогда же не бяше князя в Новегороде, и послаша новгородци в Низъ къ князю по полкы, а сами по своеи волости рослаша. Они же оканьнии, услышавшее, побегоша за море»[177].

Эстонцы (чудь), вероятно, были привлечены как рабочая сила для возведения укреплений. Основными инициаторами вторжения представлены шведы с союзными финнами и тавастами. Состав армии вторжения сильно напоминал 1240 год. Инициатором нападения на этот раз, без сомнения, выступил управитель шведского государства — ярл Биргер, имевший большие планы по расширению своих владений в Восточной Прибалтике[178]. У Биргера гостил великий князь Андрей со своей супругой галицкой принцессой. У нас нет серьезных оснований обвинять Андрея в причастности к этому предприятию, но информационным агентом он, скорее всего, был. В поздних летописях встречается версия, что Андрей во время пребывания в Швеции был убит — толи «от чюди», толи «от немець»[179]. В Софийской первой летописи говорится даже, что Андрей был убит во время сражения с немцами — «на рати убьенъ бысть от немець»[180]. С другой стороны, более ранние источники фиксируют смерть Андрея, названного князем Суздальским, в 1264 году — вскоре после Александра[181].

Причем Андрей назван в составе делегаций русских князей, побывавших в Орде в 1257 и 1258 гг. [182] Первая поездка, очевидно, связана со сменой хана — в 1255 г. умер Батый, которому наследовал малолетний Улагчи. Александр Ярославич собирался сразу же прибыть на Волгу, но этому помешали события на Нарве. Делегация князей уже в 1256 г. отправилась в Орду, но достигла только Тородда Радилова, откуда Александр повернул в Новгород, а дальше поехал только ростовский князь Борис Васильевич (сын Василия Константиновича), который доставил новому хану дары от великого князя:

«Поехаша князи на Городець, да [князь Александр поехал] в Новъгородъ; князь же Борисъ поеха в Татары, а Олександръ князь послалъ дары. Борисъ же бывъ у Улавчня дары давъ, и приеха в свою отчину с честью»[183].

В. Н. Татищев пытался реконструировать события таким образом, что дары Александра к Улагчи были связаны с просьбой помиловать брата Андрея, ставшего нижегородским князем:

«Поеха князь Андрей на Городен и в Новград Нижний княжити. Князь же Борис Василькович ростовский иде в Татары со многими дары. Такоже и князь Александр Ярославич посла послы своя в Татары со многими дары просити за Андрея. Князь Борис Василькович ростовский был у Улавчия и дары отдал, и честь многу прием, и Андрею прощение испроси, и возвратися со многою честию в свою отчину»[184].

Такое изложение, конечно, выдает измышления Татищева. События относились, надо полагать, к лету 1256 г., когда стало известно о строительстве шведами крепости на Нарве, а также о недовольстве этим новгородцев — Александр предпочел оборонять западные рубежи и укреплять свои позиции в Новгороде, чем ехать на поклон к малолетнему хану[185]. Однако обращает внимание, что к хану поехал только князь Борис, хотя в делегации 1257 г. названы уже «Александръ, Андреи, Борисъ», а в 1258 г. к ним прибавлен еще и «Ярославъ Тферьский»[186]. Андрей Ярославич вновь возникает на страницах русской летописи после 1252 г. только в 1257 г. Это вынуждает некоторых исследователей с доверием относиться к версии Татищева о прощении князя в 1256 г. [187]

Следует признать, что наказать Андрея в 1252 г. приказал Батый (или Сартак), а простить его и разрешить вернуться на Русь, скорее всего, мог уже их преемник Улагчи, то есть в целом дата около 1256 г. как время возвращения Андрея из Швеции выглядит приемлемой. В 1257 г. Андрей поехал к Улагчи, где получил полное прощение и, вероятно, по согласованию с Александром, был пожалован владением в Суздале. В следующем 1258 г. смирился с монголами и Ярослав Ярославич, обосновавшийся после Пскова и Новгорода в Твери.

Таким образом, при подготовке шведского вторжения на Нарву Андрей Ярославич находился за границей. Вполне возможно, что интервенты прикрывались им или его присутствием как санкцией на их закрепление на русских землях. Такая провокационная политика латинян должна была заставить Андрея порвать с ними и просить брата о возвращении.

В целом период 1253–1255 гг. выглядит изобилующим опасными для Северо-Запада Руси событиями. Волнения в 1255 г. в Новгороде должны были серьезно насторожить великого князя Александра. Прежде редко суздальские правители водили войска к Новгороду — но в этот раз, видимо, был особый случай.

Антимонгольская партия, возглавляемая Андреем и Ярославом Ярославичами, искала базу на севере — сначала в Пскове и Ладоге, а затем в Новгороде. Идеологическую поддержку им оказывали в Прибалтике и Швеции. Вероятно, ожидалась и военная помощь. Надо полагать, сочувствие этой линии обнаруживалось и у некоторых новгородцев, имевших плотные контакты с Псковом и эмиграцией. Все это накладывалось на сепаратистские устремления северян. Совершенно не случайно после изгнания Василия в 1255 г. в Новгород пригласили Ярослава, союзника Андрея, — ставка делалась на оппозицию монгольской политике Александра[188]. Однако что-то не заладилось.

Большинство местных жителей не имели четкого представления о монгольской власти. Угроза с запада в Новгороде ощущалась более очевидно. Кроме того, энергичные действия по убеждению горожан предпринял князь Александр. Ярослав бежал — вероятно, опять в Псков. Был восстановлен и закреплен приоритет великокняжеской власти[189].

Печать новгородского князя Дмитрия Александровича, 1276–1283 гг. (Янин, 1970. Т. 2. С. 160, 256, 304, № 385)

Информация о волнениях в Новгороде, достигнув Швеции, должна была ускорить высадку на Нарве[190] Подготовка к этой кампании фиксируется уже с 1254 г.

В декабре 1254 г. умер папа Иннокентий IV — его преемником был избран Ринальдо ди Женне (Rinaldo di Jenne; ум. 1261), представитель знатной фамилии графов Сеньи (di Segni), к которой принадлежали папы Иннокентий III (1198–1216 гг.) и Григорий IX (1227–1241 гг.). Новый понтифик получил имя Александра IV. В определении политики в отношении восточных единоверцев он был продолжателем линии своих родственников, нередко демонстрировавших жесткие методы для приведения к покорности представителей иных конфессий. Александр IV был приверженцем линии агрессивного давления и борьбы с восточными «схизматиками»[191]. Как мы упоминали, 6 марта 1255 г. в послании литовскому королю Миндовгу он призвал к войне с русскими как с «неверными»[192]. Одновременно папа указал на необходимость содействия немецким колонистам Северной Эстонии в их стремлении расширить свои владения на Восток. У нового понтифика рижский архиепископ Альберт Зуербеер нашел полное взаимопонимание при определении внешней политики.

В послании от 19 марта 1255 г. Александр IV приказал Альберту подключиться к инициативе крупных североэстонских землевладельцев Отто фон Люнебурга и Тидерика фон Кивеля, которые обнаружили за Нарвой — в Водской земле и Карелии — язычников, склонных принять католическую миссию и покровительство Римской церкви:

«Поскольку благородные мужи Отто фон Люнебург и Тидерик фон Кивель, братья Рижского и Ревельского диоцезов (Otho de Luneborch et Tydericus de Kivel, fratres Rigensis et Revaliensis dioecesis), преданные, как любезные дети, Римской церкви, обратились к нам со своей просьбой о том, что они в соседней с ними земле небольшое количество язычников склонили к тому, чтобы оные язычники, с очами, открытыми разуму, страстно захотели достигнуть понимания христианской веры, мы, милостиво желая претворения обетов их в той земле, повелеваем тебе, коли это так, упомянутых язычников обратить в веру властью нашей, став главой их после того, как они определят место для сооружения епископальной церкви, и ей, как положено, выделят долю от доходов своих. <. > Если сочтешь, что все готово, поставь подходящего человека епископом и пастором их»[193].

Люнебург и Кивель были вассалами датского короля. Основные их земли располагались на северо-востоке Эстонии — в Виронии, но встречались и в других регионах Прибалтики, включая владения Рижского архиепископа[194]. Дитрих (Теодорих, Тидерих) фон Кивель (Tidericus de Kivael) был крупнейшим землевладельцем Виронии — вторым после датского короля[195]. П. Йохансен считал, что Дитрих занимал также должность фогта Виронии — возглавлял административно-судебную власть в регионе[196]. И. П. Шаскольский называл его «фактически господином Виронии», наиболее крупным феодалом в Прибалтике[197]. Некоторые земли Кивеля располагались на востоке Виронии, где, возможно, примыкали к Нарве[198]. Именно эти владения особенно пострадали в ходе русских вторжений в 1253 г. [199] Надо полагать, Кивель жаждал компенсировать убыток за счет новых приобретений за Нарвой, для чего и направлял послания в Рим. Считается, что Отто фон Люнебург (Otho de Luneborch) был сводным братом Дитриха, отчего их действия носили не только союзнический, но и родственный характер — предприятие Кивелей[200]. В папском послании речь идет о том, что они склонили к принятию католичества «небольшое количество язычников», проживающих в «соседней с ними земле», то есть, очевидно, в области води, ижоры и Карелии[201]. Прямо эти земли названы в папской булле от 3 августа 1255 г.: «язычники Ватландии, Ингрии и Карелии» (pagani Wathlandiae, Ingriae et Careliae)[202].

В послании от 19 марта 1255 г. Александр специально отметил, что Люнебург и Кивель относятся как к Рижскому, так и к Ревельскому диоцезам — то есть претендентами на духовную власть в землях восточнее Нарвы могут выступать как Рижский, так и Лундский архиепископы. Однако Дания в эти годы была поглощена внутренними усобицами и не могла выделить вооруженные силы для предприятий на Востоке и против Руси[203]. В результате 3 августа 1255 г. специальной буллой папа наделил архиепископа Рижского исключительным правом назначать епископа для Води, Ижоры и Карелии. Еще ранее — в 1247 г., как мы упоминали, Альберт назначил в Виронию своего епископа и фактически вывел эту область из подчинения Лундской церкви. В марте 1255 г. папа подтвердил права Риги назначать иерархов в Виронию[204]. 3 августа того же года он расширил эти права и за Нарву. В те же годы было создано и католическое «Карельское епископство». Ранее считалось, что первым епископом Карельским стал Фридрих Хасельдорф (Friedrich von Haseldorf), чье назначение датировали около 1256/1258 г. [205] Последние работы А. Селарта показывают, что это ошибочное мнение — по крайней мере в отношении Фридриха Хасельдорфа, который носил этот титул в 1268 г. [206] Скорее всего, первоначально епархия называлась Водская (Watland). Водский епископ (episcopus Watlandiae) Генрих упоминается в документах в 1262 г. [207] Однако ни тот ни другой иерархи так и не смогли побывать в своей епархии за Нарвой.

В каждом послании (и от 19 марта 1255 г., и от 3 августа 1255 г.) папа специально подчеркивал необходимость соблюдения прав Тевтонского ордена на часть добычи при завоевании новых земель:

«Но чтобы при этом не нарушались чужие права и особенно любезных детей магистра и братьев Тевтонского госпиталя св. Марии в Ливонии и Пруссии (magistri et fratrum hospitalis s. Maria Theotonicorum in Livonia et Pruscia)»[208].

Однако Орден все эти годы был занят войной в Курляндии и подавлением восстания на Эзеле (мирный договор от 27 августа 1255 г.)[209]. Он не мог оказать помощи Кивелям[210]. Вероятно, это заставило их обратиться к шведам[211]. Следует заметить, что как для датчан, так и для Риги Швеция являлась конкурентом в покорении Восточной Прибалтики. Шведы не успели к «разделу пирога» в Эстонии, но впоследствии вполне успешно действовали в Финляндии. При Биргере шведская экспансия активно набирала обороты. Ярл выделил для поддержки Кивеля крупный интернациональный отряд из шведов и их финских союзников[212].

Целью Биргера было строительство крепости в районе нарвских порогов — на восточном берегу реки[213]. Этим не только перекрывались важные торговые пути — как морской из Пскова и Дерпта (Тарту), так и сухопутный из Новгорода в Ревель[214]. Кроме того, фактически шведы перекрывали возможный маршрут ливонской экспансии на восток и делали заявку на монополизацию доступа в области води и карелов. Это никак не могло понравиться Рижскому архиепископу, Ордену и Дании. В 1250-х гг. древнее эстонское укрепленное городище начинает превращаться в пограничную крепость, столицу отдельной датской волости — город Нарву[215]. Как пишет Е. Л. Назарова: «Шведы, занявшие восточный берег реки и начавшие строить свою крепость напротив эстонско-немецкой (датской) Нарвы, отрезали ливонцев от территорий, которые те уже считали своими»[216]. Исследовательница считает, что именно отсутствие поддержки у своих единоверцев в Прибалтике заставило шведов быстро ретироваться домой, едва заслышав приближение новгородских войск — при нападении армии Александра шведы могли оказаться между двух огней[217].

Быстрый отход шведов, очевидно, был связан и с известиями о масштабных приготовлениях новгородцев[218]. В этом плане особенно примечательно, что, даже завершив приготовления и подступив к Нарве, русские все же за нее не пошли, но предпочли произвести нападение на Тавастланд (землю еми) в Центральной Финляндии. Причины такого решения исследователи ищут в той роли, которую играл в шведском предприятии глава Виронии Дитрих фон Кивель[219].

Очевидно, что отказ от вторжения в Виронию был связан с некими договоренностями Александра Ярославича и владетелей Северной Эстонии. То есть князь не нарушал мира, заключенного с ними в 1253 г., а следовательно, его сумели убедить, что североэстонские немцы также не нарушали этого мира. Е. Л. Назарова пыталась объяснить это тем, что на восточном берегу Нарвы крепость строили только шведы, а Дитрих Кивель со своими людьми через реку не переправлялся, но копил силы на западном берегу — подготавливая новое вторжение, которое так и не состоялось[220]. Одновременно известно, указывает исследовательница, что со второй половины 1250-х гг. «обустраивается крепость Нарва на западном берегу реки, примерно напротив того места, где шведы собирались построить свой городок»[221]. Вероятно, по мнению Назаровой, Кивелю было выгоднее содействовать укреплению датской пограничной крепости, нежели организовывать собственное предприятие на Востоке.

Этому, однако, противоречит традиционный анализ известия новгородской летописи о попытке немцев построит крепость на Нарве в 1294 г.:

«Того же лета постави Титмановиць отии городокъ на сеи стороне Нарове; новгородци же, ехавшее, пожгоша и, и село его великое взяша и пожгоша»[222].

«Титмановичем» обычно считают сына «Титмана» («Дидмана»), то есть Дитриха фон Кивеля, а «отий городок» воспринимают как «отчий городок», то есть тот город «на сеи стороне Нарове» (на восточном берегу), который строил вместе со шведами его отец в 1256 г. [223] Выходит, что Кивели были причастны к шведской экспедиции, и придется оставить без объяснения причины, по которым Александр Ярославич не наказал их.

Е. Л. Назарова предложила иную трактовку событий 1294 года. По ее мнению, «отий городок» — это калька с немецкого «Оттенбург». Отто фон Кивель упоминается в ливонских источниках под 1306 г. [224] Кроме того, в середине XIII в. источники фиксируют двух братьев Кивель — Генриха и Дитриха (Теодориха)[225]. Сохранилась также грамота 1287 г. с жалобой на некоего Тидемана фон Кивель, который ограбил любекских купцов, потерпевших кораблекрушение у побережья его владений в Северной Эстонии[226]. Назарова считает, что Тидеман — это сын Дитриха и отец Отто, а Отто — это и есть тот самый «Титманович», который пытался в 1294 г. отстроить на Нарве город своего имени — «отий городок» (Оттенбург). Более того, исследовательница считает, что в статье 1256 года в летописи имя «Дидман» появилось ошибочно. В русском актовом материале встречается как имя «Тидрик» (Дитрих), так и имя «Tydeman» («Тидеман»)[227], а следовательно, летописец не мог перепутать эти имена: вероятно, в Новгороде особенно хорошо знали Тидемана Кивеля, промышлявшего морским грабежом, отчего назвали «Дидманом» и его отца в событиях 1256 г. [228]

Думается все же что такая реконструкция затруднительна. Особенно настораживает необходимость уличить летописца в ошибке или позднейшем редактировании текста. В актовом материале, на который опирается Назарова, действительно встречаются как Тидрик, так и Тидеман, но Тидрик — в русскоязычном документе XIII в., а Тидеман — в немецком документе XV в. Оба эти человека не только не имеют никакого отношения к Кивелям, но почти на два столетия разделены во времени. С другой стороны, стоит обратить внимание, что летописец прежде всего запомнил именно «Дидмана» (1256 г.) — и даже его сына обозначил в 1294 г. не по имени, а по отчеству «Титманович». И эти два упоминания, собственно, и есть те два случая, когда в летописи фигурируют Кивели — оба раза в событиях на Нарве, и оба раза указана родственная преемственность «отец-сын»[229].

Деревни и кихельконды Виронии в XIII в. по данным Датской поземельной книги. (Шмидехельм, 1956. С. 181): 1 — границы кихелькондов; 2 — деревни

Для составителя официальной городской летописи вообще было бы очень странно упоминать название незаконно возведенного городища, которое к тому же было только что сожжено и сровнено с землей. Да и не может быть «отий городок» калькой от Оттенбурга (Ottenburgh; Otho-burg; Otto-burg): если бы запись велась на слух, то он превратился бы в «Отень город» или «Отонь город», что далеко от «отий».

Надо полагать, в 1294 г. речь шла действительно про «отчий» городок. В Новгороде даже не знали имени этого «Титмановича» — известно было, что он сын того самого «Дидмана» и пытался построить укрепление на том же месте, что и его отец в 1256 г. Судя по Датской поземельной книге (Liber census Daniae), составленной около 1241 г., крупнейшим землевладельцем в областях Виронии, примыкающих к Нарве, был король Дании, а вовсе не Кивель[230]. Это не мешало рыцарю возвести на берегу «село великое», которое было сожжено новгородцами в 1294 г. Одновременно рядом на королевских землях возник город Нарва.

Скорее всего, после того как шведы бежали с Нарвы, датчане отправили послов в Новгород и открестились от действий Кивелей. Были созданы условия, чтобы исчерпать дело миром. Александр Ярославич предпочел согласиться. Его планы на Северо-Западе явно выходили за рамки простой карательной экспедиции. Князь, во-первых, хотел наказать своего давнего соперника шведского ярла Биргера, а во-вторых, укрепить великокняжескую и церковную власть в регионе — в среде местных племен (води, ижоры, карелов). Ради этого можно было пожертвовать вторжением в разоренную лишь за три года до того Виронию.

Печать новгородского князя Ярослава Ярославича, 1264 г. (Янин, 1970. Т. 2. С. 159–160, 256, 303, № 382)

Новгородская летопись сообщает о событиях следующим образом:

«В то же лето, на зиму [1256/57 гг. ], приеха князь Олександръ, и митрополитъ с нимь; и поиде князь на путь, и митрополитъ с нимь; и новгородци не ведяху, кде князь идеть; друзии творяху, яко на Чюдь идеть.

Идоша до Копорьи, и поиде Александръ на Емь, а митрополитъ поиде в Новъгородъ, а инии мнози новгородци въспятишася от Копорьи.

И поиде съ своими полкы князь и с новгородци; и бысть золъ путь, акыже не видали ни дни, ни ночи; и многымъ шестникомъ бысть пагуба, а новгородцевъ Богъ сблюде.

И приде на землю Емьскую, овыхъ избиша, а другыхъ изъимаша; и придоша новгородци с княземь Олександромь вси здорови»[231].

Особенно важно обратить внимание на участие киевского митрополита Кирилла в такой дальней экспедиции. Никогда ранее глава Русской церкви не доходил до этих земель. Очевидно, что Александр Ярославич стремился привлечь верховного иерарха к укреплению позиций православия в Водской земле и Карелии. На экспансию латинян князь пытался также ответить усилением проповеди. В похожем направлении, как уже упоминалось, действовали его дед Мстислав Удалой (в 1210 г.) и отец Ярослав (1227 г.). Во всех случаях это были меры по упреждению католической миссии. Надо полагать, в 1250-е гг. она действительно развивалась в Водской земле и Карелии, о чем писали Люнебург и Кивель в Рим[232]. Поездка митрополита в Копорье — столицу води («Ватландии») — должна была закрепить эти земли за православным патриархатом. Вероятно, в городе была построена церковь и утверждено местное духовенство — о создании отдельной епископии говорить затруднительно, но, скорее всего, Кирилл все же выделил отдельного иерарха для местных жителей. Именно так следовало действовать, чтобы не произошло совмещение епархий — ведь папа поручил архиепископу Рижскому назначить епископа в Карелию, а это было бы неканонично, если бы в этой земле уже существовал православный епископ. Кстати, предположительно буквально в то время, когда в Копорье находился киевский митрополит, архиепископ Альберт Зуербеер избирал кандидата для посвящения в первые «епископы Карельские».

Поход в чужую землю: ловушки, лесные завалы, неожиданные нападения. Гравюра книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 7, Ch. 19)

Из сообщения летописи видно, что князь не хотел заранее оговаривать с участниками похода его цель. Александр собирался разобраться на месте. Наиболее традиционным было вторжение из Копорья в Эстонию — на то и был расчет. Запуганные немцы должны были запросить мира и дать новые гарантии от посягательств на Водскую землю и Карелию. Надо полагать, такие гарантии были даны — позднее мы не фиксируем активности католических миссионеров в этих землях.

* * *

Сначала, осенью 1256 г., Александр Ярославич с войсками и митрополит прибыли в Новгород. Затем суздальские и новгородские полки были направлены к Копорью, а сам князь с митрополитом отправились куда-то иным путем: «и поиде князь на путь, и митрополитъ с нимь». Новгородцы не только не знали, где князь идет, но и для какой кампании их собрали, отчего и гадали — вероятно на Чудь, на Эстонию, обычный маршрут для вторжения от Копорья.

Надо полагать, таинственность предприятия не только простой военной хитростью. Вероятно, Александр Ярославич с митрополитом Кириллом совершили объезд местных племенных нобилей, которые вынуждены были присягнуть великому князю. Личная присяга, как известно, важный элемент средневекового права. Над областью восстанавливался великокняжеский сюзеренитет. Местные жители становились подданными Владимирского государства, в то время как ранее они являлись просто новгородскими данниками. Скорее всего, именно поэтому новгородцы не были в курсе «кде князь идеть». В эти годы завершалось оформление Водской пятины Новгородского княжества[233].

* * *

Зимой 1226/27 г. на емь ходил Ярослав Всеволодович, после чего последовало их ответное вторжение на Неву[234]. В 1237 г. папское послание свидетельствует, что шведы также не контролировали тавастов[235]. Только зимой 1249/1250 г. ярл Биргер завоевывает Тавастланд[236]. И. П. Шаскольский считает, что в период с конца 1230-х гг. до 1249 г. емь платила дань Новгороду, а поход Биргера был направлен именно против русских подданных[237] В 1256 г., таким образом, Александр Невский совершал попытку освобождения своих земель.

Следует признать, что прямых указаний источников на подданство еми в это период нет. «Хроника Эрика» называет «русского князя» в качестве главного претендента на власть у тавастов[238]. Надо полагать, что прямой зависимости от Руси у еми в те годы не имелось. Земля тавастов была формально независимой. Особенно важно отметить, что ни в 1226/1227 г., ни в 1256/1257 г. князья не пытались принять меры по закреплению этой территории за собой[239]. Каждый раз мы имеем дело с грабительскими набегами, продолжением которых было либо изъятие дани, либо ответное вторжение. Примечательно, что следствием похода Ярослава в 1226/1227 г. стало не только ответное нападение еми, но и крещение карелов. Карелы, судя по всему, были участниками и русского нападения в 1256 г. Можно сказать, что вся линия отношений Руси и тавастов была в значительной мере опосредована карелами. Следует предположить, что и сами русские походы были обусловлены конфликтами тавастов с карелами.

Об особой роли, которую играли в кампании против еми в 1256/1257 г. карелы, свидетельствует папская булла, непосредственно связанная с походом Александра Ярославича. Вскоре после русского предприятия шведский король Вальдемар пожаловался на эту агрессию папе, который написал послание с призывом к организации крестового похода в Карелию:

«Из писем дражайшего во Христе сына нашего Вадьдемара, прославленного короля Швеции (Sane litterarum carissimi in Christo filii nostri Valdemaris, Suecie regis illustris), стало известно неприятнейшее для нашего слуха и души сообщение о тягчайших и жестоких нападениях, которые очень часто переносят верноподданные этого королевства от врагов Христа, называемых обыкновенно карелами (Cariali), и от язычников других близлежащих областей (et a paganis alijs circumiacentium partium). Действительно, среди всех прочих опасностей, которые причинили названному государству коварства и жестокость этого племени, особенно в этом году, когда оно, неистово вторгнувшись в некоторые части данного государства, свирепо убило многих из его верноподданных, пролило множество крови, много усадеб и земель предало огню, подвергло также поруганию святыни и различные места, предназначенные для богослужения, многих возрожденных благодатью священного источника прискорбным образом привлекло на свою сторону, восстановило их, к несчастью, в языческих обычаях и тягчайшим и предосудительным образом подчинило себе»[240].

Документ этот сохранился не полностью и не имеет даты, однако благодаря трудам А. Х. Лерберга и Г. Рейна с уточнениями И. П. Шаскольского вполне уверенно признается папским посланием Александра IV, относящимся к 1257 г. и связанным с ответными мерами после похода на тавастов Александра Невского[241]. Сейчас эту атрибуцию можно считать признанной[242].

Упоминаемые в тексте наряду с карелами «язычники других близлежащих областей» — это, несомненно, русские[243], которых и в прежних посланиях папа Александр IV относил к неверным. Однако крестовый поход был объявлен только против Карелии. Причины этого, скорее всего, были не только в том, что шведы фактически не имели возможности и сил для вторжения на Русь, но и в связи с тем, что карелы реально являлись главными инициаторами вторжения в 1256 г. Вероятно, вожди карельских племен пригласили Александра принять участие в походе на емь в ознаменование своей покорности великокняжеской власти. С этим можно связать и отказ части новгородцев в Копорье от дальнейшего пути.

Походы на Водь, Ижору и Емь в XIII в. Схема Д. Г. Хрусталёва

Когда полки двигались к Копорью было не известно куда готовился поход — общим мнением было «на чюдь». Но когда Александр объявил, что хочет напасть на тавастов «инии мнози новгородци въспятишася от Копорьи». В. Т. Пашуто считал, что отказ значительной части новгородцев от похода на емь был связан с тем, что доходы от предприятия должны были преимущественно достаться князю, а не горожанам[244]. Это предположение И. П. Шаскольский считал «маловероятным», но признавал, что отказ от дальнейшего пути связан с той группой боярства, которая выступала оппозиционной Александру в ходе волнений 1255 г. [245] Полагаем, что если бы речь шла о сопротивлении внешнеполитическим акциям великого князя, то и к Копорью новгородцы не пошли бы. Вероятно, основной причиной отказа горожан от предприятия были трудности зимнего пути в далекую Тавастию. Но не следует исключать и нежелание воевать за карельские и великокняжеские интересы, все более отдалявшиеся от новгородских.

В торговом договоре Новгорода с немецкими городами, заключенном в промежуток между 1258 и 1263 гг. и подписанном Александром Невским, специально указано, что новгородцы не несут ответственности за ограбление купцов и другие хозяйственные споры в Карелии:

«Оже кто гоститъ в Корелу, или немци или гтяне, а что ся учинитъ, а то Новугороду тяжя не надобе»[246].

Под 1268/1269 г. новгородская летопись упоминает, что князь Ярослав Ярославич собрал полки и собирался идти на Ревель, но немцы прислали послов и уговорили сохранить мир. Тогда князь решил идти на Карелию, но и от этого его отговорили[247]. Трактовка этих событий вызывает затруднения у историков[248]. Однако все это очевидно указывает на обособленное положение Карелии в рамках Новгородской земли[249].

* * *

Нет никаких сомнений, что Александр Ярославич был жестким и властным правителем. Землю тавастов он разорил масштабно и основательно[250]. Наверняка, шведскому королю было на что жаловаться[251]. Однако закрепиться там русские и не пытались. Вскоре эти земли окончательно были поглощены шведскими колонизаторами. Новый виток борьбы в регионе начнется только в 1293 г., когда шведы начнут открытую агрессию против Западной Карелии, реализуя призывы верховного понтифика к крестовому походу, декларированные в 1257 г. [252]

* * *

Следует сказать, что в южной части земли тавастов сейчас зафиксировано 19 раннесредневековых городищ XI–XII вв. Из них наиболее обследованными являются городища Рапола (Rapola) и Хакойстен (Hakoisten; Hakoinen). Последнее — Хакойстенлинна (Hakoistenlinna) — расположено в 15 км южнее современной Хямеэнлинны (Hämeenlinna) и представляет собой скалу (высота 143 м над уровнем моря), спускающуюся двумя уступами к югу и главенствующую над окрестностями. На верхнюю часть городища Хакойстен ведет узкая тропа с вырубленными в граните ступенями — это самая неприступная часть укрепления — детинец. На вершине зафиксированы фундамент смотровой башни и каменная постройка. Нижний город ограждают массивные валы. Городище было вскрыто археологами в начале XX в. Тогда же появилось предположение, что Тавастхус (Tavastehus; совр. Хямеэнлинна) был первоначально основан на месте Хакойстенлинны, затем укрепление на Хакойстенлинне было разрушено и вновь заложено в 15 км севернее на острове у западного берега озера Ванаявеси (Vanajavesi), где и находится сейчас замок Тавастхус. Впервые Тавастхус упоминается в источниках в 1308 г., как третья по значению финская крепость (после Турку и Выборга), но местоположение ее не отмечено.

Этапов вторжения/разорения в Тавастии в XIII — начале XIV в. можно зафиксировать несколько. Особенно показательными являются летописные указания по новгородскому походу, состоявшемуся зимой 1310/11 гг. В новгородской первой летописи сообщается: «Ходиша новгородци воиною на Немецькую землю за море на Емъ съ княземъ Дмитриемь Романовичемъ, и переехавше моря, взяша первое Купецьскую реку <. > Потомъ взяша Черную реку всю, и тако по Чернои придоша к городу Ванаю, и взяша город, и пожгоша; а Немци възбегоша на Детинець: бяше бо место велми силно, твердо, на камени высоце, не имея приступа ниоткуду же; и сослаша с поклономъ, просяще мира; новгородци же мира не даша. И стояша 3 дни и 3 ночи, волость труче, села великая пожгоша, Обилие все потравиша, а скота не оставиша ни рога; и потомь идуче, взяша Кавгалу реку и Перну реку, и выидоша на море, и придоша здорови вси в Новъгородъ»[253].

Городище Хакойстен (Hakoisten). Литография 1845 г., опубликованная в «Finland framstäldt i teckningar». (Ailio, 1917. S. 82)

Судя по всему, под городом Ванаем и его неприступным детинцем подразумевается именно городище Хакойстенлинна. С этим согласны большинство исследователей[254]. Существующий на месте современной Хямеэнлинны замок никак не подходит под приведенное описание. Он располагается на невысоком прибрежном холме — до начала XX в, острове, отделенном от берега болотистой низиной, ныне засыпанной. Первоначальный замок был сложен из крупных гранитных булыжников — без использования кирпича, а потому, предполагают некоторые, мог выглядеть скалой. Однако при личном знакомстве с этими сооружениями становится ясно, что 7-метровые стены Тавастхуса невозможно сопоставить с 25-метровой скалой, отделяющей верхний город Хакойстенлинны от нижнего. Первый и наиболее крупный исследователь истории Хямеэнлинны (Тавастхуса) Ю. Айлио, считал, что в 1220-е гг. в период проповеди в Тавастии епископа Томаса было заложено первое шведское укрепленное поселение в земле еми — замок Тавастхус, который располагался на городище Хакойстен[255]. После его разрушения — скорее всего, в период восстания тавастов во второй половине 1230-х гг. — он был заново заложен в 15 км севернее, вероятно, ярлом Биргером в 1249 г. [256] Однако пока вокруг нового поселения не были возведены каменные стены, шведская база в Тавастии оставалась на скале Хакойстен[257]. Параллельно с мнением Айлио исследователи продолжают обсуждать версии о строительстве Биргером Тавастхуса на месте Хакойстена, а также сопоставлять современные укрепления Хямеэнлинны с летописным описанием новгородского похода 1311 г. [258] Наиболее распространенным сейчас можно считать мнение, что в 1249 г. Биргер основал Тавастхус на месте Хакойстенлинны, а потом — в конце XIII в. — шведский административный центр был перенесен уже на современное место[259].

Следует заметить, что находок ранее конца XIII в. на Хакойстенлинне нет: самая ранняя датирующая находка — серебряная монета шведского короля Биргера Магнуссона (1290–1318 гг.). Более того, это поселение исчезает уже ок. 1380-х гг. То есть оно существовало на достаточно ограниченном отрезке времени. Айлио допускал, что укреплениями Хакойстена шведы пользовались, пока работы на озере Ванаявеси не были закончены. Как показывают обследования замка Хямеэнлинна, его строительство также не может быть датировано периодом ранее конца XIII в.

Городище Хакойстен (Hakoisten). План. (Ailio, 1917. S. 86) (1 — жилая постройка; 2 — фундамент башни; 3 — колодец; 4 — деревянная жилая постройка; 5 — всход (ступени) на верхний город)

Натурное обследование укреплений Хакойстена убеждает нас в их большей древности. Позиция современного замка Хямеэнлинна даже с учетом первоначального островного положения выглядит менее безопасной, чем на грозной скале Хакойстен, действительно довлеющей над окрестностями. Хакойстен — это самой природой созданная крепость. Верхний город просто неприступен, а нижний окружен валами, сопоставимыми по величине с существующими у современной Хямеэнлинны. Полагаем, что и прежде любой иноземной администрации Тавастии (русской или шведской) важно было для контроля за регионом иметь в своей власти такие естественные твердыни. Как бы ни разрешился спор о первоначальном положении Тавастхуса, представляется допустимым, что укрепления Хакойстена давно использовались тавастами для укрытия от интервентов. Надо полагать, новгородцев в их предприятиях обычно интересовал важнейший — богатейший — населенный пункт Тавастии. Вполне вероятно, что в 1256 г. Александр Невский штурмовал один из таких племенных центров, как Хакойстен.

* * *

Конфликт в Копорье перед походом на емь, вероятно, не имел последствий. Александр вполне сохранил свой авторитет в Новгороде. Кроме того, все, кто отправился с князем, вернулись здоровыми и с богатой добычей. Потери, вероятно, коснулись только суздальцев и карел. Князь оставил в городе сына Василия и спокойно отправился во Владимир, а затем в Орду, где его ждали еще в прошлом году.

После возвращения Александра монголы начали проводить перепись населения для введения новой податной системы. В 1257 г. перепись проходила во Владимиро-Суздальской земле[260]. И в эти же годы мы фиксируем в Новгороде странный рецидив событий 1255 года. Тогда пронесся слух, что монголы хотят произвести перепись и в Новгороде, для чего собираются в ближайшее время прибыть. Волнительно в городе было весь год: «и смятошася люди чересъ все лето», а зимой, когда приехал Александр с монгольскими послами, конфликт особенно обострился. Был убит посадник Михалко Степанович, суздальский сторонник, избранный при Александре Ярославиче в 1255 г. Вероятно, беспокойство охватило и князя Василия, не ожидавшего, что после восстания 1255 года его отец решит подчинить Новгород монголам. Василий бежит — и бежит, как Ярослав Ярославич, в Псков. Княжич, очевидно, искал поддержки против политики отца. Но Александр и на это раз провел энергичные меры: те, кто подговорил Василия к бегству («кто Василья на зло повелъ»), были казнены («овому носа урезаша, а иному очи выимаша»), а молодой мятежник из Пскова выведен и отправлен под конвоем в Суздаль («выгна сына своего изъ Пльскова и посла в Низъ»). Был избран новый посадник — Михаил Федорович, выведенный из Ладоги, доказавшей свою лояльность в 1254 г. во время бегства Ярослава Ярославича[261]. А в 1259 г. Александр прибыл в Новгород с войском и монголами «по число». Под прикрытием суздальских полков перепись была проведена и монгольские поборы утверждены[262]. В городе на столе был посажен другой сын Александра — несовершеннолетний Дмитрий.,

Хямеэнлинна (Тавастхус). Гравюра 1699 г., опубликованная гр. Э. Дальбергом (Erik Jönsson Dahlbergh) в собрании «Suecia Antiqua et Hodierna» (Ailio, 1917. S. 4)

События 1252–1257 гг. показывают, что в некоторых кругах правящей элиты Северной Руси политика Александра Ярославича на «замирение Орды» встречала открытое сопротивление. Все это накладывалось на проблему включения в сферу влияния областей Восточной Прибалтики и сепаратистские тенденции в городах Северо-Запада. Князь был вынужден использовать вооруженную силу и карательные меры. Оппозиционеры открыто стремились заручиться поддержкой — как политической, так и, возможно, военной — на Западе. Однако там они столкнулись с сугубо прагматичным желанием приобрести новые владения, новых подданных, а не добрых соседей. Благожелательная риторика папы Иннокентия IV была реализована архиепископом Альбертом весьма формально и на деле вылилась в серию вторжений, военных кампаний, к которым привлекались как прибалтийские колонисты, так и вновь обращенные литовцы. На Руси эти «крестоносцы» столкнулись с единодушным и решительным сопротивлением, на которое явно не рассчитывали.

Примечательно, что эта борьба, судя по всему, выходила далеко за пределы Северной Руси. Около 1255–1256 г., как сообщает Галицко-Волынская летопись, такие противники, как Даниил Романович и литовский князь Миндовг, внезапно откладывают противоборство и совершают совместный поход на Киев — разграблению подвергся город Возвягль[263]. Инициатором похода в летописи представлен Миндовг, который звал Даниила «ко Возвяглю оттуда и къ Кыеву»[264]. Однако потом Даниил действовал самостоятельно и захватил Возвягль, не дождавшись подхода литовских войск. Обиженные литовцы даже ограбили на обратном пути Луцк. Это позволило В. Т. Пашуто утверждать, что главным организатором нападения на Киевские земли был Даниил Галицкий[265]. Обычно действия русского князя трактуется как борьба с монголами и их сторонниками. Однако не следует забывать, что великим князем Киевским в эти годы был Александр Ярославич Невский, а его противником выступал Андрей Ярославич, женатый на дочери Даниила Романовича. Причем тогда же мы наблюдаем поддержку Литвой немецких предприятий на Северо-Западе. Гипотетически эти события можно сопоставить, отчего получится, что борьба противников промонгольской политики великого князя Александра и их иностранных союзников (Ливония, Литва) вылилась в нападения на суздальские владения на юге Руси. Если такое предположение верно, то перед нами предстает целая цепочка событий — от 1252 до 1257 г., в которых мы наблюдаем проявления борьбы (вплоть до вооруженной) сторонников двух разных линий развития отношений с монголами.

Хямеэнлинна (Тавастхус). План укреплений нам. XIV в.

В том же направлении можно рассуждать и при определении причин похода на Литву монгольского хана Бурундая в 1258–1259 гг. [266] Куремса уже много лет вел войну с галицкими князьями, но так и не мог добиться их покорности. В итоге монгольские правители решили заменить Куремсу на Бурундая: «приде Буранда (Бурондаи) безбожныи злыи со множествомъ полковъ Татарьскыхъ в силе тяжьце и ста на местех Куремьсенех (Куремсинех)»[267]. И первым предприятием нового владетеля южнорусской степи стал не поход на галичан, а вторжение в Литву. Хан сделал видимость, что никакого противостояния с Даниилом не существует, и предложил ему принять участие в предприятии:

«приде Буранда со силою великою, посла же послы к Данилови, река: иду на Литву; оже еси миренъ — поиди со мною»[268].

Опасаясь новой войны Даниил согласился и послал в помощь Бурундаю войска во главе с братом Васильком. Литва была разорена, и это с особым удовольствием зафиксировала даже новгородская летопись:

«Тои же зимы взяша Татарове всю землю Литовьскую, а самехъ избиша»[269].

В 1258 г. литовцы дважды нападали на русские земли: сначала — к Смоленску, а потом — к Торжку. Очевидно, что эти действия находились в русле пролатинской политики Миндовга.

К 1257 г. в Риме осознали, что уния с Галицко-Волынским государством оказалась лишь фикцией, не наполненной никаким содержанием. Даниил остался без поддержки в своей борьбе с монголами и не имел никаких оснований на уплотнение союза с латинянами. В эти годы папа Римский неоднократно пытался призвать Даниила к покорности, но безуспешно[270]. В итоге следует признать период попыток мирного объединения церквей (1245–1257 гг.) завершившимся. Тогда же прекратились и переговоры об унии между Римом и Никейским патриархом[271]. В риторику папских посланий, начиная с 1257 г., прочно входит понятие «схизматик», приравниваемый к «неверным» и даже хуже — к «отступникам». Уже 5 января 1257 г. в посланиях к польским князьям и епископам Александр IV призвал их бороться «contra scismaticos»[272]. В апреле того же года папа приказал польским священникам начать проповедь крестового похода «против литовцев, ятвягов и русских, а также других язычников и схизматиков (contra Litwanos, Jatuenzones et Ruthenos ас alios paganos et schismaticos)»[273].

Литовские язычники (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 3, Ch. 1)

Одновременно усиливалось давление на короля Миндовга для активизации натиска на русский Северо-Восток. Создается впечатление, что Миндовг фактически вел войну против Александра Невского: нападение на «волость Новгородьскую» в 1253 г., поход на Киев зимой 1255/56 г., поход под Смоленск и атака на Торжок в 1258 г. Удивительно, что источники нигде не упоминают ответных предприятий Александра Ярославича, не оставлявшего обычно такие события безнаказанными. В 1257–1258 гг. князь ввел в своих владениях монгольскую податную систему, стал вассалом великой Орды. И ранее он выступал сторонником мирных отношений с монголами, но теперь буквально стал проводником их политики. В этих условиях нападения литовцев — это была открытая агрессия против Евразийской империи. Думается, что поход Бурундая был ответом на эту агрессию, подготовленным не без участия Александра Ярославича.

Бурундай заставил галицко-волынских князей выступить вместе с ним. Союзные русские отряды впоследствии будут принимать участие в нападениях на Польшу и Венгрию. Антимонгольский фронт, который из Рима пытались выстроить на границах русских земель, был прорван. Вся политика, направленная на унию — поглощение православных христиан Латинской церковью, к началу 60-х гг. XIII в. рухнула[274]. После 1258 г. мы более не встречаем упоминаний о литовских нападениях на суздальские владения. Наоборот — начинаются ответные вторжения. Галицкие князья выступают служниками Орды, а Миндовг разрывает альянс с немцами и поворачивает оружие против них. В том же 1261 году Никейский император Михаил Палеолог отвоевал Константинополь и восстановил Восточную Римскую империю — православный патриарх смог вернуться в храм Св. Софии.

Печать Всего Новгорода, 1264 г. (Янин, 1970. Т. 2. С. 220, 290, 349, № 705)

На рубеже 30–40-х гг. XIII в. среди литовских князей выделился Миндовг. В ходе внутренней борьбы он вскоре смог подчинить себе большую часть литовских земель, а также Черную Русь (верхнее Понеманье) и Полоцк. Миндовг победил в ходе гражданской войны 1249–1252 гг., когда против его власти восстали племянники Товтивил (Tautvilas; ум. 1263) и Эдивид (Gedvydas; Edivydas), привлекшие на свою сторону жемайтского князя Викинта (Vykintas), ятвягов, галицко-волынских князей и Тевтонский орден. Миндовг сумел разрушить эту масштабную коалицию, окружившую его княжество буквально со всех сторон. В начале 1251 г. он крестился и принял католического епископа. В июле того же года его посланник предстал перед папой Иннокентием IV, и благодушный понтифик объявил Литву леном св. Петра, а Миндовга повелел короновать. Ливонцы перешли на его сторону. Жемайтов и ятвягов удалось подкупить. А поход галичан в 1252 г. закончился только разграблением Гродно. В итоге стороны замирились. В 1254 г. Миндовг пошел на компромисс с Даниилом Романовичем Галицким. В соответствии с этими договоренностями Черная Русь (Новогрудок, Гродно, Слоним) передавалась сыну Даниила Роману, который признавал вассальную зависимость от Литвы. Кроме того, другой сын Даниила — Шварн — женился на дочери Миндовга. Одновременно, судя по всему, произошло замирение с Товтивилом, который позднее предстает князем Полоцка, где его правление, возможно, началось еще во второй половине 1240-х гг. Товтивил признал Миндовга сюзереном и впоследствии оставался верным проводником его политических инициатив[275].

Непокорной Миндовгу оставалась только Северная Литва — Жемайтия (Žemaitija; Samogitia). Не способный покорить жемайтов, князь передал значительную ее часть Тевтонскому ордену, который должен был сам завоевать новое владение. Но произошло обратное. Для братьев-рыцарей земли жемайтов представлялись клином, вросшим в их владения и мешающим объединению. В случае покорения Жемайтии земли Ордена в Ливонии и Пруссии сомкнулись бы. Однако этому препятствовали как непокорные курши, так и прусские князья. В начале 1250-х гг. Орден пытался сомкнуть владения в одной весьма логично расположенной точке — на побережье Балтийского моря, в месте, где соединялись области куршей, пруссов и жемайтов и где в 1252 г. был основан замок Мемельсбург (Memel; Klaipeda)[276]. Это вызвало новую волну вооруженных столкновений с местными племенами. В Пруссии благодаря привлечению чешского короля-крестоносца Пржемысла Оттокара II (Přemysl Otakar II; 1233–1278) сопротивление удалось подавить[277]. К 1256 г. Восточная Пруссия (Самбия) была покорена. Но на другом фронте ситуация складывалась существенно хуже. К концу 50-х гг. перевес все более склонялся в сторону конфедерации племен, к которой кроме жемайтов и куршей вскоре примкнули и земгалы. Решающее сражение состоялось 13 июля 1260 г. у озера Дурбе (Durbe, нем. Durben). Жемайты наголову разгромили блистательное воинство крестоносцев, включавшее орденское войско во главе с ливонским магистром Бурхардом фон Хорнхаузеном (Burkhard von Hornhausen) и прусским маршалом Генрихом Ботелем (Heinrich Botel), а также отряды из Северной Эстонии, экспедиционный корпус шведского принца Карла, ополчения куршей, ливов и латгалов. В бою погибло 150 братьев-рыцарей, включая Хорнхаузена и Ботеля[278].

Битва при Дурбе радикально перевернула ситуацию с немецким завоеванием Прибалтики. Волнения прокатились по всем едва покоренным народам. Немцев изгнали курши и земгалы. В Пруссии началось грандиозное восстание, подавлением которого Орден будет заниматься полтора десятилетия[279]. Восстали эстонцы на Эзеле. Формально к этим событиям Миндовг был непричастен. Он ценил союз с латинянами, позволивший ему закрепить свою власть. Однако разразившаяся война не могла оставить его в стороне.

3 февраля 1261 г. в битве при Лиелварде (Lielvārde; нем. Lennewarden) жемайты опять разгромили орденское войско, но понесли большие потери[280]. Однако в том же месяце ливонцы, объединившись (Орден, вассалы Рижского епископа и датские вассалы из Северной Эстонии), разбили восставших на Эзеле[281]. Положение для союзников-католиков оставалось тяжелым. Сохранилось послание ливонского вице-магистра Георга городскому совету Любека (апрель 1261 г.), в котором говорится о необходимости срочно оказать помощь братьям-рыцарям, находящимся в тяжелом положении[282]. Летом 1261 г. в Ригу прибыл новый магистр Вернер фон Брайтхаузен (Werner von Breithausen) с новыми отрядами крестоносцев[283]. Но этого для перелома в войне было явно не вполне достаточно. Власть на Эзеле удалось восстановить. Тяжелые бои шли в Пруссии. Жемайты и курши потеряли многих воинов. Стороны стали искать новых союзников.

В конце лета 1261 г. к Миндовгу прибыла делегация жемайтских князей[284]. Они не питали иллюзий по поводу своих успехов и хорошо понимали, что без широкой коалиции выжить немцев не возможно. Жемайты согласились признать власть Миндовга в обмен на отказ от его обязательств перед Ригой и Орденом — князь должен был начать войну в Ливонии. Считается, что решающую роль в принятии решения сыграл племянник Миндовга Тройнат (Тренята; Treniota; Troniata; ум. 1264). Э. Гудавичюс выделяет в эти годы три группировки в окружении Миндовга: его супруга Марта (Морта) была крещена католическими священниками и стала опорой немцев; его сын Войшелк (Woysalk, Vaišelga, Vaišvilkas; ум. 1267) был православным и проводил линию на сближение с русскими; Тройнат же предстает «поборником национальных ценностей»[285]. Около 1254/1255 г. Войшелк, который находился в тяжелых отношениях с отцом, постригся в монастырь[286]. После этого приоритетное влияние на Миндовга в военно-политических вопросах приобрел Тройнат. Он выступал фактически главным литовским военачальником, так как военными талантами ни сам Миндовг, ни его сын Войшелк не отличались[287]. Тройнат считал удачным момент для начала кампании. Предложение жемайтов было принято — литовцы начали готовиться к войне. Одновременно было решено прекратить войну с владимиро-суздальскими князьями и привлечь их к совместной борьбе против Ливонии. На Русь направились послы с предложением мира и союза[288].

Дальнейшие события представлены источниками в различном объеме. В основном подробности содержатся в Ливонской рифмованной хронике (ЛРХ), но хронологическую шкалу обеспечивает преимущественно Новгородская летопись. Наиболее подробный разбор материала произвела в 1998 г. в специальной статье Е. Л. Назарова[289].

ЛРХ сообщает, что после заключения союза с русским «королем» литовская армия, возглавляемая Тройнатом и Миндовгом, немедленно отправилась в совместный поход к важнейшему орденскому замку Ливонии Венден (Цесис). Однако литовцы не обнаружили под Венденом своих русских союзников. Помогать им отказались также ливы и латгалы. В итоге они вынуждены были отступить:

Ориентируясь на показания ЛРХ, исследователи часто пишут о сознательном неисполнении русскими своих союзных обязательств[291]. Другие более осторожно называют действия русских «опозданием»[292]. В. Т. Пашуто писал о преждевременности выступления литовцев и невозможности русского воинства поспеть за ними[293]. Е. Л. Назарова предложила объяснять события тем, что во Владимиро-Суздальской земле в 1262 г. разгорелось антиордынское восстание, которое не позволило отвлечь вооруженные силы к далекому походу[294].

Новгородская летопись в начале статьи 6770 года сообщает: «с Литвою миръ взяша»[295]. Н. Г. Бережков, а вслед за ним и другие исследователи, считали 6770 год в НПЛ мартовским (март 1262 — февраль 1263 г.)[296]. Этот отмеченный летописью «мир» обычно признается тем самым союзным договором, о котором упоминает ЛРХ[297]. Таким образом, датировка переговоров Новгорода с Миндовгом должна быть привязана к 1262 г. Однако это вызывает возражения у Э. Гудавичюса и Е. Л. Назаровой.

Дело в том, что летом 1262 г. литовское войско во главе с Тройнатом совершило поход в Польшу: были разорены Полоцкое княжество, Кульм, убит мазовецкий князь Земовит. Эти события на удивление хорошо датируются как Галицко-Волынской летописью, так и зарубежными источниками — конец июня-июль 1262 г. [298] Вскоре после того Миндовг послал рать на Волынь против Василька Романовича — в отместку за его участие в походе Бурундая[299]. По мнению Е. Л. Назаровой, «поход на Орден в эти события не вписывается», а следовательно, произошел ранее. Нападение Тройната на Венден, таким образом, относится к зиме 1261/62 г., а переговоры с Александром Ярославичем (под «королем» в ЛРХ, несомненно, скрывается он) — к концу 1261 г. [300]

В таких узких временных рамках сложно представить согласованность действий союзников. ЛРХ сообщает о двух посольствах — к королю Руси и от короля Руси к Миндовгу. Одновременно мы можем предположить перемещение этих посольств из Владимира в Новгород: Александр Ярославич находился во Владимире, но мир заключили и новгородцы. Все эти переезды следует разместить в четырехмесячный период — с конца августа до декабря 1261 г. И к этому добавляют организацию совместного похода к Вендену. Несогласованность действий вполне допустима.

В вопросах летописной хронологии современные российские исследователи неизменно следуют в русле изложения «Хронологии русского летописания» Н. Г. Бережкова, опубликованной после смерти автора в 1963 г. Никаких иных сопоставимых по объему и качеству работ по этой теме в российской историографии не существует. Однако следует отметить, что Бережков был приверженцем теории об использовании русскими летописцами в период XI–XIV вв. только мартовского и ультрамартовского стилей времясчисления. На эти две группы он и делил летописные статьи[301]. Такой подход неоднократно подвергался критике исследователей. В частности, сейчас вполне уверенно обнаруживается использование сентябрьского стиля как в ПВЛ, так и в позднейших летописях[302].

В связи с этим следует оспорить безапелляционное утверждение Бережкова, что период 6747–6774 годов в НПЛ дан исключительно по мартовскому счету. Это утверждение подмывал сам Бережков: вокняжение Ярослава Ярославича в Новгороде, отмеченное под 6773 годом (мартовский: март 1265 — февраль 1266), он относит к январю 1265 г., то есть к предыдущему году; так же и лунное затмение 6767 года — относил к 6766 мартовскому году. Всего таких отклонений (в ту или иную сторону) от мартовского стиля Бережков фиксирует на промежутке 6731–6780 гг. — за 49 лет — 9[303]. Это без малого 20 % статей — совсем не походит на простую погрешность.

Особенно обращает на себя внимание отрезок 6765–6771 гг. в НПЛ: если 6765 год очевидно мартовский, то следующий такой же очевидный — только 6771. Попробуем внимательнее рассмотреть статьи этого периода.

Про 6766 год судить сложно — последовательность событий в нем:

1) поход Литвы к Смоленску;

2) «тои же осени» Литва идет к Торжку;

3) «тои же зимы» монголы Бурундая грабят Литву.

Представлено летнее, осеннее и зимнее события, что подходит как для сентябрьского, так и для мартовского стилей.

Следующий год — 6767-й — имеет все признаки сентябрьского (сентябрь 1258 — август 1259 г.). Начинается он с лунного затмения: «Бысть знамение в луне, яко ни знамения не бысть». Судя по всему, речь идет о полном лунном затмении, а таковое случилось 12 ноября 1258 года и его полная фаза длилась целые 1 час 40 минут[304]. Бережков считал, что это могло быть и частичное лунное затмение. Ссылаясь на справочник Д. О. Святского, он датировал его 1 декабря 1259 г. и одновременно признал, что оно относится к предыдущему 6766 мартовскому году (март 1258 — февраль 1259 г.)[305]. После знамения в статье говорится, что «тои же зимы» прибыло в Новгород «лживое» посольство Михайла Пинещинича; а потом «тои же зимы» приехали в Новгород монгольские «численники»; и затем «того же лета на канунъ Бориша дня» (Борисов день — 24 июля) были заморозки[306]. Н. Г. Бережков считал, что «Бориш день» в данном случае — это 2 мая, а не 24 июля: «Нет оснований думать, что эта запись нарушает хронологическую последовательность событий; ее надо относить к 1 мая 6768 мартовского года (не 6767)»[307]. Всю статью 6767 года исследователь характеризовал следующим образом: «Основное содержание статьи относится к концу (зиме) 6767 (1259/60) мартовского года, заключительные сообщения — к первым месяцам 6768 (1260/61) г.»[308]. Совершенно не понятно, как в эти рамки можно уместить затмение, датированное самим Бережковым 1 декабря 1259 г. Фактически речь идет о затмении 12 ноября 1258 года. «Борисов день» для тех лет — это прежде всего 24 июля, а не день перенесения мощей свв. Бориса и Глеба 2 мая[309]. Кроме того, заморозки 2 мая не редкость, а для 24 июля — катастрофа, что и отмечено летописью. Соответственно, события никак не укладываются в мартовский год — ни в 6766, ни в 6767 (то же и ультрамартовский). Наиболее подходящим выглядит 6767 сентябрьский год.

6768 год никаких указаний на стиль летосчисления не дает. Про 6769-й то же сказать сложно: в первом сообщении говорится о ремонте кровли Св. Софии, а во втором — о пожаре 8 ноября. Завершение ремонтных работ вполне может быть отнесено к сентябрю-октябрю, а следовательно, можно предположить и статью 6769 года сентябрьской.

6770 год изобилует событиями, но при этом остается особенно проблематичным. Последовательность сообщений такова:

1) «срубиша новгородци городъ новъ»;

2) мир с Литвой;

3) «того же лета» сгорела от грома церковь Бориса и Глеба;

4) «того же лета въ осенине» — поход под Юрьев;

5) «того же лета» ставят деревянную церковь Василия;

6) «того же лета» Александр Ярославич отправился в Орду и «зимовал» там.

По возвращении из Орды князь умер 14 ноября 1263 г. — с этого начинается статья 6771 года. Как известно по ЖАН, указания по организации похода под Юрьев Александр дал еще до отправки на Волгу[310]. Дата смерти Александра проверятся по дате его погребения — 23 ноября «в пяток» — это 1263 (6771 мартовский или 6772 сентябрьский) год. Однако последующие годы опять выдают путаницу.

Все это заставляет предположить, что в статье 6770 года произошло смешение известий сентябрьского и мартовского годов. Если считать 6770 год мартовским (март 1262 — февраль 1263), то отбытие Александра Невского в Орду придется отнести к осени 1262 г. — то есть он пробыл у Берке более года, так как умер на обратном пути оттуда 14 ноября 1263 г. Перемещался князь к ханской столице по Волге — сплав не должен был занять более полутора недель. Обратный путь — чуть больше. В итоге: за месяц можно было съездить в Сарай и обратно. Сложно предположить, что, даже задержавшись, князь целый год не мог вернуться на родину. Скорее всего, Александр отправился в Орду только в 1263 г., а требование «зимовать», на которое указывает летописец, относится к зиме 1263/64 г.: князь оставался в Сарае, когда наступили первые заморозки, после чего «разболелся» и умолил хана отпустить его домой. На Русь Александр ехал больным («велми не здравя») и умер в Городце на Волге. С другой стороны, если 6770 год сентябрьский (сентябрь 1261 — август 1262), то поход под Юрьев следует датировать осенью 1261 года, а это невозможно, так как тогда еще не был заключен русско-литовский союз. Последовательность событий также не дает к этому никаких оснований. Скорее всего, статья 6770 года начинается как сентябрьская, а заканчивается как мартовская — то есть охватывает события с сентября 1261 года по февраль 1263 года. В этом случае мир с Литвой действительно можно датировать концом 1261 года, а отбытие Александра Ярославича в Орду — 1263 годом.

Итак, в конце 1261 года русские полки никак не успевали под Венден. Причем вины их в этом не было — сроки были слишком сжаты. Стоит обратить внимание, что даже после этого «обмана», как говорит Миндовг в ЛРХ, литовско-русский союз не распался. Во исполнение своих обязательств Александр Ярославич осенью 1262 г. направил армию в Ливонию — под Дерпт.

Этот год был непростым для Северо-Восточной Руси. В самом начале статьи 6770 мартовского (март 1262 — февраль 1263) года Суздальская летопись сообщает:

«Избави Богъ от лютаго томленья бесурменьскаго люди Ростовьския земля, вложи ярость въ сердца крестьяномъ, не терпящее насилья поганыхъ, изволиша вечь и выгнаша из городовъ: из Ростова, изъ Владимеря, ис Суждаля, изъ Ярославля»[311].

Волнения прокатились по крупнейшим городам региона[312]. Некоторые поздние источники (Устюжская летопись XVI в.) указывают на причастность к организации волнений великого князя:

«И прииде на Устюг грамота от великого князя Александра Ярославича, что тотар побивати»[313].

Среди исследователей по этому поводу единого мнения не сложилось[314].

Думается, следует обратить внимание на указание летописи о том, что восстанию предшествовало вечевое собрание, на котором и было принято решение об изгнании монгольских сборщиков. Даже если князья не принимали участия в организации — они, должно быть, не препятствовали действиям толпы.

Все эти события укладываются в период весны 1262 г., так как в летописи за ними следует известие о смерти ростовского епископа Кирилла 21 мая и о поставлении на его место Игнатия 19 сентября[315]. Однако в этом году Александр Ярославич в Орду не поехал. Он отправился туда, как мы отметили выше, только через год — в начале 1263 г. Это указывает на то, что либо острого конфликта с монголами не состоялось, либо он был снивелирован великим князем. Возможно, изменилась система сбора монгольских даней: например, сборщиками стали выступать княжеские чиновники.

Примечательно, что Житие указывает, что причиной последней поездки Александра в Орду было вовсе не восстание или ущерб монгольской власти, а стремление избавить страну от дани «кровью» — набора русских войск для монгольской армии, ведущей военные действия на Ближнем Востоке:

«Бе же тогда нужда велика от иноплеменникъ, и гоняхут христианъ, велящее с собою воиньствовати. Князь же великыи Александръ поиде к цареви, дабы отмолити людии от беды тоя»[316].

Действительно, в начале 1260-х гг. в монгольской империи разгорелась гражданская война, которая привела золотоордынского хана Берке к вражде с иранским Хулагу. Во второй половине 1262 г. армия Хулагу пересекла р. Куру и вторглась в кавказские владения Берке. В Орде начался сбор войск для ответного удара[317]. Об этом сообщал египетский автор XIII в. Ибнвасыль:

«Когда Берке услышал, что войско Хулавуна уже вторглось в страну, он сделал воззвание к войску своему, чтобы садился на коня всякий, кому 10 лет (и более) от роду»[318].

Вполне можно допустить, что мобилизация коснулась и Руси. Эту версию, изложенную в ЖАН, принимает большинство исследователей[319]. Хотя встречаются и те, кто продолжают настаивать, что поездка в Орду была связана со стремлением упредить последствия восстания 1262 года на Северо-Востоке Руси[320]. Полагаем, что не стоит исключать обе возможности. Но последствия восстания 1262 г., вероятно, носили фискально-административный характер и никаких карательных акций не предполагали.

С другой стороны, мы располагаем известием Софийской 1-й летописи, которая развивает показания ЖАН:

«А полкомъ посланымъ бывшимъ попленити крестьяны, и бе же тогда велика нужа и от поганых, и гоняхуть люди, веляхуть со совою воиньствовати»[321].

Сообщается, что на Русь был отправлен специальный «полк» для сбора войск. И это относится именно к периоду осень-зима 1262 г. В этом случае поездка Александра в Орду была действительно необходима. А отправка войск на западную границу — более чем своевременной.

Как следует из изложения Жития, указание по организации похода под Юрьев Александр дал еще до отправки на Волгу[322]. С одной стороны, князь демонстрировал монголам свои проблемы на западных границах и невозможность выделить силы для войны в Иране. С другой, исполнял союзные обязательства с Литвой. Не стоит забывать также, что военные предприятия отвлекали население от внутренних неурядиц. Лишь недавно Суздальские земли сотрясало антиордынское восстание — накопившуюся энергию было удобно выплеснуть в Прибалтике.

В это время Орден вел ожесточенную борьбу в Курляндии и Пруссии. Серьезных сил для противостояния русским в Эстонии не было. Момент был выбрал очень удачно.

Примечательна также цель похода: ею не стал какой-либо орденский замок, как у литовцев. Сопоставимым по значению с Венденом (Цесисом) в Эстонии был Вильянди — орденская столица земли. Однако русские рати отправились не туда, а к Дерпту (Тарту, Юрьеву), который не имел орденских укреплений[323]. К 1262 г. — это крупный торговый центр со смешанным населением, среди которого были и русские[324]. Дерпт выступал важным посредником в торговых операциях как Пскова, так и Новгорода. Городские и епархиальные власти давно не вели и, судя по всему, не планировали наступательных акций на Востоке. Длительное время кафедра местного епископа вообще была вакантной. Формальным главой епархии являлся Рижский архиепископ Альберт Зуербеер, в диоцез которого входил Дерпт. Но и этот иерарх после поражения в 1253 г. не готовил анрирусских предприятий.

Как считает Е. Л. Назарова, главной причиной выбора Дерпта было богатство его посада, который и планировали разграбить интервенты[325]. Видно также, что поддержка союзной Литвы была удобным поводом для начала русского наступления в Прибалтике. Таким образом, главным организующим звеном выступил русско-литовский военный «союз королей» Миндовга и Александра, а целью принималось максимальное ослабление немцев (включая рижан и орденцев).

Можно сказать, что событиям русского похода под Дерпт (Юрьев) в 1262 г. повезло — их упоминание, порой очень подробное, сохранилось в нескольких независимых источниках. Прежде всего, о западном походе сообщает Житие Александра Невского. Отмечено, что в нем не участвовал сам князь, но был представлен своим сыном Дмитрием, которому препоручил землю и войско. Внимание к Дмитрию прослеживается по всему тексту ЖАН. Он, очевидно, был причастен к составлению памятника.

В связи с этим стоит подчеркнуть, что агиограф недвусмысленно указывал на преемственность политической линии. Последовательность изложения в ЖАН, если конспективно, такова:

1. Благоверный князь уже по рождении поражал современников своей мудростью и благочестием. Это было очевидно и представителю Запада, посетившему Новгород (ок. 1238 г.);

2. Затем «король части Римьскыя» захотел покорить Александра и Русь — Невский поход (1240 г.);

3. Потом новое нападение «пакы от Западныя страны» на Псков, и в результате Ледовое побоище (1242 г.);

4. Поход на литовцев «7 ратей» (1245 г.);

5. Поездка в Орду и получение «чести» от Батыя;

6. Гнев Батыя на Андрея — Неврюева рать;

7. Послы от папы Римского и отказ Александра;

8. Александр пошел в Орду, «дабы отмолить люди» от дани кровью;

9. И послал «на Западныя страны» сына Дмитрия с войском и ближними своими;

10. При возвращении из Орды Александр умер.

Примечательно, что в ЖАН описано только три военных предприятия, в которых принимал участие Александр: Невский поход, Ледовое побоище и поход против Литвы в 1245 г., когда он «победи 7 ратий единемъ выездомъ». Поход на емь не упомянут; меры по крещению Карелии — тоже. Даже антилитовские кампании названы вскользь и не все. Однако стоит признать, что выбраны прежде всего наступательные операции. Про оборонительные меры на Шелони (1239 г.) — ни полслова. Князь Александр Невский наглядно предстает флагманом и символом борьбы Руси со странами Запада, вероотступниками и агрессорами. Он несгибаемо стоит за православие и национальные интересы. Одновременно он выступает и защитником людей от восточной деспотии — молитвенником за землю Русскую. Дмитрий выставлен наследником его западной политики. Именно в этом ключе записано в ЖАН и известие о походе на Юрьев:

«Князь же великыи Александръ поиде к цареви <. >. А сына своего Дмитрия посла на Западныя страны и вся полъкы своя посла с нимъ и ближних своих домочадець, рекши к ним: «Служите сынови моему, акы самому мне, всемь животомъ своимъ». Поиде князь Димитрий в силе велице, и плени землю Немецкую, и взя град Юрьевъ, и възвратися к Новугороду съ многымъ полоном и с великою корыстию»[326].

Корыстные цели нападения ничуть не скрываются — стеснительность в этом вопросе стала встречаться только заметно позднее. Тем не менее кампании предан эпический масштаб. Цель обозначена — «на Западныя страны». Результат — «поплени землю Немецкую». И только в конце уточнение — «взя град Юрьевъ». При этом ниже мы обнаружим, что русские полки заняли только собственно посад (stat), а не замок (burc). Эти понятия разделяет даже русский летописец, называя занятую часть поселения «град», а незанятую, с которой продолжали стрелять немцы, — «город».

Как видно, текст ЖАН дает не много фактического материала. Главная цель — представить Дмитрия Александровича главным наследником отца. Ни дядя Ярослав Ярославич, ни дядя Василий Ярославич не упомянуты. Вероятно, это должно свидетельствовать о периоде создания ЖАН — время соперничества Василия с Дмитрием за великокняжеский стол (1271–1276 гг.). Слова ЖАН о том, что отец послал Дмитрия «на Западные страны», должны были указывать на исполнение княжичем этого обета и позднее. При жизни отца он только Юрьев взял, а позднее, как мы знаем, возглавлял поход под Раковор (1268 г.), то есть на деле доказал родовое преемство.

Существуют также списки ЖАН, заметно отредактированные в конце XIII в., где главой похода в западные страны назван не Дмитрий, а Ярослав. Одновременно текст опускал наказ потомкам служить Дмитрию[327]. Политическая борьба второй половины столетия особенно выразительно отмечена различиями в редакциях Жития святого князя.

В 1262 г. Дмитрию было немногим более 10 лет[328]. Вероятно, он не играл заглавной роли в кампании, но выступал флагом — воплощал присутствие своего отца, новгородского князя. Новгородская летопись сохранила перечень всех участников этого грандиозного предприятия:

«Того же лета, въ осенине, идоша новгородци съ княземь Дмитриемь Александровичемь великымь полкомь подъ Юрьевъ; бяше тогда и Костянтинъ князь, зять Александровъ, и Ярославъ, брат Александровъ, съ своими мужи, и Полотьскыи князь Товтивилъ, с ним полочанъ и Литвы 500, а Новгородьского полку бещисла, толко Богъ весть»[329].

Летописец сообщает прежде всего о походе новгородцев, которые шли «великим полком» и даже молодого княжича с собой взяли. Одновременно участвовали тверской князь Ярослав Ярославич со своей дружиной и полоцкий князь Товтивил с дружиной, полочанами и литовским отрядом. Участие 500 литовцев — явный признак причастности к походу Миндовга.

Среди участников упомянут также князь Константин, «зять Александров». О его идентификации мнения исследователей рознятся. Наиболее распространенной версией является предложенная еще Н. М. Карамзиным: Константин — «сын Ростислава Смоленского»[330]. Большинство исследователей считают, что речь идет о Ростиславе Мстиславиче — сын смоленского князя Мстислава Давыдовича (ум. 1230)[331]. Встречается также версия, что он был сыном киевского князя Мстислава Романовича, погибшего на Калке (1223 г.)[332].

В источниках середины XIII в. некий князь Ростислав упоминается дважды. Первый раз: среди участников княжеского съезда в Киеве в 1231 г. назван Ростислав Борисович, которого издатели представляли сыном Мстислава (в крещении Бориса) Романовича (ум. 1223)[333], а исследователи относили к Мстиславу Давыдовичу (ум. 1230)[334]. После смерти смоленского князя Мстислава Давыдовича местный стол, судя по всему, более двух лет оставался вакантным[335]. Вероятно, смоляне не хотели впускать в город естественного наследника — Святослава Мстиславича, владевшего после 1223 г. Полоцком[336]. Тем не менее в 1232 г. Святослав таки вошел в Смоленск, взяв город с полочанами «на щитъ»[337]. Судя по всему, этот князь удерживал за собой волость вплоть до 1238–1239 гг. [338]

Второй раз летопись упоминает некоего «Ростислава Смоленского», который весной 1240 г. захватил ненадолго Киев после ухода оттуда Михаила Черниговского[339]. А. А. Горский считает, что этот Ростислав был в Киеве ставленником великого владимирского князя Ярослава Всеволодовича[340]. Однако Киев он занимал недолго и был вскоре изгнан оттуда Даниилом Галицким, также союзником Ярослава. А чуть ранее сам Ярослав Всеволодович ходил к Смоленску, выгнал оттуда литовцев и посадил князем Всеволода, вероятно, Мстиславича[341]. Все это затрудняет понимание роли и политических связей этого Ростислава. Тем более затруднительно оценить деятельность его предполагаемого сына Константина, нигде в летописи не упомянутого по отчеству.

Недавно происхождение зятя Александра Невского Константина из смоленской династии попытался обосновать А. В. Кузьмин. Исследователь основывался на том, что поздний Холмогорский летописец (XVII в.) называет зятя Александра «Константин Борисович»[342]. Одновременно Кузьмин допускает, что крестильным именем Ростислава Мстиславича было Борис, как и его отца Мстислава Романовича (ум. 1223), то есть Ростислав Мстиславич был Борисом Борисовичем, также как и его отец[343]. Именно этот Ростислав, как считает Кузьмин, захватил Киев в 1240 г., и он же очень подходит на роль отца Константина, зятя Александра Невского[344]. В дополнение к этим наблюдениям исследователь привлек данные родословцев XVI–XVII в., согласно которым у смоленского князя Ростислава Мстиславича действительно был сын Константин[345].

Следует признать, что версия Кузьмина неплохо разработана, но основана на серии заметных допущений. Прежде всего, смущает обилие имени Борис. Затем вызывает опасения связь «Ростислава Смоленского», упомянутого в 1240 г., с Мстиславом Романовичем, погибшим на Калке. Все же обычно его роднят с Мстиславом (Федором) Давыдовичем (ум. 1230)[346]. Ведь и Федора Ростиславича Черного, летописание которого, по некоторым предположениям, отразилось в Холмогорском летописце, связывают именно с этой династией, в которой наследовалось имя Федор, а не Борис. Кроме того, после 1240 г. мы практически не имеем сведений о ситуации в Смоленске и Полоцке. В 1245 г. в районе Витебска и Торопца воевал с литовцами Александр Ярославич[347]. Полоцк уже контролировала Литва. В начале 1250-х Миндовг еще шлет воинов под Смоленск, но потом литовцы становятся хозяевами и там[348]. Сторонники производить зятя Александра из смоленской династии, надо полагать, считают, что тем самым князь закреплял свои претензии на земли Западной Руси. Ведь и сам он был женат на дочери полоцкого князя (1239 г.), а теперь утверждал свой приоритет и в Смоленске. Дочь брачного возраста могла появиться у Александра не ранее середины 1250-х, что совпадает с периодом наиболее ожесточенной борьбы с Литвой. Союзники князю были тогда действительно нужны. Однако мы не располагаем ровным счетом никакими указаниями на помощь ему со стороны Смоленска или представителей местной династии. Этот город и эти князья вообще исчезают из летописи после монгольского нашествия[349].

Существует и вторая версия происхождения зятя Александра Невского Константина. Предполагается, что он был полоцким князем. В отличие от предыдущего варианта, некий полоцкий князь Константин действительно упоминается источниками. Древнейший полоцкий документ — Договорная грамота литовского князя Герденя с ливонским магистром (Конрадом фон Мандерном) и городами Ригой, Полоцком, Витебском — в начальной части сообщает:

«Княз(ь) Гердень кланяетьс(я) всем темь, кто видить сую грамот(у), тие люд(и), што ныне живи суть, а темь, кто напосле приидуть, темь ведомо буди, какъ миръ есмы створил(и) промежи местеря и с ратьманы рижьскыми, и с полочаны и видьбляны тако, како грамот(а) написано, тако имъ надо всею землею отступит(и), што есть Лотыгольская земля, какъ не въступатися на тую землю, што княз(ь) Костянтинъ дал местерю съ своею брат(ь)ею, съ своею грамот(ои) и съ печатью, како боле того на ту землю не поискывати»[350].

Князь Гердень договорился с Орденом и Ригой, что некие области Латгалии, переданные немцам князем Константином, должны быть возвращены. Грамота датирована следующим образом:

«Сию грамот(у) тогды нап(и)сана в Ризе, коли б(ог)ъ былъ а лѣт и с лѣтъ и ѯ лѣт и д лѣ(т) по рожен(ьи) б(о)жии дни за три дни»[351].

То есть — она написана в Риге за 3 дня до Рождества 1264 (асѯд) года. Издавая грамоту, А. Л. Хорошкевич датировала ее 28 декабря 1263 г. — то есть за 3 дня до наступления нового, 1264 года по январскому счету[352]. Однако текст со всей очевидностью указывает на рождественский счет, распространенный в Германии и официально используемый в канцелярии Тевтонского ордена: начало года — 25 декабря[353]. За три дня до Рождества в 1264 г. было 21 декабря. О дарении полоцким князем Константином Ордену земель в Латгалии 20 августа 1264 г. упоминал также в своем послании ливонскому магистру папа Урбан IV[354].

После убийства Миндовга летом 1263 года, как известно, вскоре новый литовский верховный правитель Тройнат убил и Товтивила. В свою очередь Тройнат также вскоре был убит сторонниками сына Миндовга Войшелка, который примерно к осени 1264 г. занял место отца[355]. Вполне можно предположить, что смена князей в Литве коснулась и княжеской власти подконтрольного Полоцка. В. Е. Данилевич, а вслед за ним и позднейшие исследователи считали, что Константин занял полоцкий стол сразу после Товтивила и выступал сторонником Тройната[356]. Сохранилась копия полоцкой грамоты, называющей полоцким князем около 1265 г. уже Изяслава, ставленника Войшелка[357]. Сопоставление сведений источников кристаллизует достаточно ясную картину: после Товтивила Тройнат ставит в Полоцк Константина, которого впоследствии Войшелк заменяет на Изяслава, а Константин бежит на Русь.

Рассуждения в этом направлении привели исследователей к предположению, что Константин был сыном Товтивила[358]. По сообщению новгородской летописи, после гибели Товтивила его сын бежал в Новгород:

«Того же лета роспревшеся убоици Миндовгови о товаръ его, убиша добра князя Полотьского Товтивила, а бояры полотьскыя исковаша, и просиша у полочанъ сына Товтивилова убити же; и онъ вбежа в Новъгородъ с мужи своими»[359].

Однако даже если сына Товтивила звали Константин[360], его сопоставление с зятем Александра затруднительно. Во-первых, новгородский летописец знал его отчество и вряд ли заменил бы его на «зять Александровъ». Во-вторых, в статье о походе на Юрьев и Товтивил, и Константин упоминаются вместе, но на их связь ничто не указывает. Более того, летописец, очевидно, сообщает о персонаже, ранее ему не знакомом: титул «князь» подчеркнут — записан после имени, в то время как у остальных — перед именем. Титул Товтивила также специально подчеркнут: не «(литовский) князь Товтивил с полочаны», а «полоцкий князь Товтивил с полочаны и литвой». Ни Константин, ни даже Товтивил не были столь знакомы новгородскому читателю, как Ярослав Ярославич, который даже не обозначен князем, тем более тверским, но просто — «Ярославъ, брат Александровъ». Странно было бы представить этого Константина также правителем Полоцка при Тройнате, убившем его отца. Скорее всего, версия о родстве Константина и Товтивила ошибочна[361].

В свое время известный русский специалист по генеалогии Н. А. Баумгартен предложил другую версию происхождения Константина. Он считал Константина сыном полоцкого князя Брячислава или его ближайшим родственником[362]. Эта гипотеза казалась убедительной также Д. Н. Александрову и Д. М. Володихину. Ученые даже готовы были представить Константина братом Изяслава, его преемника на полоцком столе[363]. При этом, однако, не разъяснялось политическое значение смены полоцких князей.

Константин как представитель древней династии полоцких правителей, изгнанных ранее из Полоцка литовцами, оказался поддержан литовским королем Тройнатом. Однако вскоре Константин вступает в переговоры с Орденом, с которым Тройнат много лет вел ожесточенную борьбу; причем дарит ему земли — судя по форме сообщения, речь, вероятно, идет о дарении земель, которые потом возвращались дарителю в виде фьефа[364]. То есть ставленник Тройната становился вассалом Ордена. Это не могло обойтись без вмешательства центральной власти Литвы, что мы и наблюдаем в грамоте от 21 декабря 1264 г., согласно которой Гердень аннулировал земельные пожалования Константина. Но и в этом случае Константин как сын Брячеслава не мог стать зятем Александра Невского, который был женат на дочери Брячеслава (!). Странным было бы также родство Константина с Изяславом — сторонником Войшелка.

Встречаются и другие, порой экзотические версии происхождения Константина[365]. Так, Э. Боннель предположил, что Константин мог быть сыном князя Герцике Всеволода, а В. Е. Данилевич производил его от полоцкого князя Владимира (ум. 1216)[366]. Недавно А. В. Кузьмин довольно однозначно высказался за то, что речь идет о некоем витебском князе Константине[367]. Исследователь считает, что на это указывает жалоба рижского магистрата, направленная витебскому князю Михаилу Константиновичу около 1298 г. [368] Этого князя Кузьмин признает внуком Александра Невского[369]. Стоит, однако, упомянуть, что на Витебск претендовал и сам Александр Ярославич, сын которого Василий в 1245 г. был там князем. Думается, в конце 1250-х гг. такой альянс был князю мало интересен.

В связи с этим следует более внимательно рассмотреть статус Герденя (на литовском, вероятно, Erdanas), подписавшего грамоту от 21 декабря 1264 г. Гердень известен источникам как князь Нальши (Nalšia) — области на юго-востоке Литвы на границе с Полоцкой землей[370]. Исходя из текста цитированной грамоты, исследователи нередко считали его также полоцким князем[371]. Однако как справедливо отметили Д. Н. Александров и Д. М. Володихин, ни один источник не указывает на его правление в Полоцке. Грамота называет Гередня просто князем, а позднейшие летописные известия о его борьбе с Довмонтом Псковским — литовским князем[372]. Скорее всего, Гердень был только посредником на переговорах Ордена и Риги с Полоцком и Витебском. Д. Н. Александров и Д. М. Володихин считают, что посредничество Герденя потребовалось в связи с отсутствием тогда в этих городах князя[373]. Этот момент они относили к концу 1264 г. [374] В глазах Александрова и Володихина Гердень предстает сторонником Войшелка, временно замещавшим полоцкий стол после изгнания Константина и до вокняжения Изяслава. Впоследствии Довмонт, изгнанный из Литвы Войшелком, первый свой ответный поход совершает именно на Герденя.

Канва событий действительно позволяет нам представить политическое положение полоцкого князя Константина в 1263–1264 гг., но, к сожалению, не проясняет его родственные связи. Если это он зять Александра, то он не был сыном Товтивила и тем более не был сыном или близким родственником Брячеслава.

Христианское имя выдает в Константине православного по рождению. Соответственно, скорее всего, он не был литовцем, но относился к представителям полоцкой знати, возможно, действительно был дальним родственником прежней полоцкой династии. Его статус подчеркнут новгородской летописью: сразу после Дмитрия и до Ярослава. Стоит признать, что это все же местная версия. Ведь молодой Дмитрий лишь номинально был лидером войска, а реальными полномочиями вождя, скорее всего, располагал Ярослав. Некоторые поздние летописи так и представляют дело:

«И поиде князь Ярославъ, и князь Дмитрий, и князь Костянтинъ зять Александровъ, и князь Полотцкий Товтовилъ, а съ нимъ Полочанъ и Литвы 500, а княжихъ полковъ и Новгородцкихъ бесчисленное множство»[375].

Для новгородского же летописца принципиально было выделить роль князя Дмитрия — это наследовали и родственные летописи[376]. Положение же Ярослава сознательно занижалось. Даже Константин — шурин — был назван раньше Ярослава. Такая иерархия была основана, скорее всего, на приоритете родства: сначала родственники великого князя Александра (и Дмитрия), а потом все остальные. Позднейшие летописи исправляют ситуацию: лидером похода назван Ярослав, а Константин указан на предпоследнем месте перед Товтивилом.

Действия Константина в 1262 г. выглядят находящимися в русле политики Александра Невского и Миндовга, вступивших в войну в Ливонии. С формированием этого русско-литовского альянса можно связать и сам брак полоцкого княжича с суздальской принцессой. В свою очередь про Смоленск и Ростиславичей мы ничего определенного в эти годы сказать не можем, почему предпочтение в идентификации зятя Александра стоит отдать полоцкой версии.

Средневековый Тарту (Дерпт) (ЕА, 4. L. 17): 1 — епископский замок; 2 — предградье; 3 — кафедральный собор; 4 — ратуша; 5 — городские весы; 6 — аптека; 7 — церковь св. Марии; 8 — Екатерининский монастырь; 9 — церковь св. Яна; 10 — церковь св. Николая; 11 — церковь св. Георгия; 12 — церковь Св. Духа; 13 — францисканский монастырь; 14 — монастырь св. Марии Магдалины; 15 — Домские ворота (ворота на Домберг); 16 — Белая башня (Kiek in die Kök); 17 — Сухая башня; 18 — Московская башня; 19 — Красная башня; 20 — Яковлевы ворота (или ворота монашек; или кровавые ворота); 21 — Кровавая башня; 22 — Тупая башня; 23 — Безымянная башня; 24 — башня св. Георгия; 25 — русские ворота; 26 — Кютерская (мясниковая) башня; 27 — Монашеские ворота; 28 — Кютерские (мясниковые) ворота; 29 — Немецкие (или Скотьи) ворота; 30 — Навозная (Грязная) башня; 31 — Пыточная (или Банная) башня; 32 — Рижские (или Андреевские) ворота; 33 — Высокая (Красная) башня

Вероятно, Константину принадлежали некоторые земли в Восточной Латгалии, около будущего Даугавпилса (Daugavpils; Dünaburg)[377]. Этот стратегически важный район в те годы должен был представлять для русско-литовских союзников особое значение[378]. Он обеспечивал контроль за коммуникациями по Даугаве и через нее, а также позволял оказывать влияние на области латгалов, не всегда покорных немцам. Осенью 1261 г., как отмечено в ЛРХ, подойдя к Вендену, литовцы ожидали помощи от ливов и латгалов, с которыми, вероятно, был некий уговор.

Константин, вероятно, примыкал к партии заговорщиков против Миндовга, к которой относились Тройнат, Товтивил и Довмонт. После ссоры Тройната и Товтивила, когда Товтивил был убит, Константин занял полоцкий стол. Однако союзный ему Тройнат был убит, а Войшелк собрал войска и стал наказывать убийц отца. Константин не мог положиться на тестя — Александра Ярославича, который к тому времени умер. В этих условиях он попытался положиться на Орден, которому и принес вассальную присягу[379]. Однако расчет на немецкую помощь не оправдался. В гражданской войне победа оказалась за Войшелком, который направил в Ригу Герденя разобраться в ситуации. В итоге Орден предпочел мирный договор с литовским королем вместо вассального покровительства мелкому пограничному княжичу. Земли Константина были возвращены Полоцку, где сел ставленник Войшелка Изяслав. Константин вынужден был отправиться в изгнание.

Как считают Александров и Володихин, «с большой долей вероятности можно предположить, что Изяслав княжил как минимум до 1267 г., поскольку из истории Литвы известно, что Войшелк до конца опекал своих ставленников»[380]. Преемником Изяслава, как считают исследователи, вновь был Константин, который оставался полоцким князем как минимум до 1274 г. [381] Эти соображения, к сожалению, не имеют прочной основы в источниках, но позволяют заключить, что, скорее всего, после 1264 г. Константин не сошел с исторической арены. Вернуть себе Полоцк он действительно мог только после ухода Войшелка, а также, возможно, не без поддержки из Руси.

* * *

Таким образом, войско, отправившееся под Юрьев (Дерпт, Тарту) осенью 1262 г. действительно было интернациональным и воплощало мощь грозной русско-литовской коалиции. Противостоять ей ливонцам было непросто, да и, наверное, бесполезно. Из совмещения русских источников можно представить примерный состав и численность армии:

1) новгородский «великий полк» во главе с княжичем Дмитрием Александровичем — о его численности летописец писал: «Новгородьского полку бещисла, толко Богъ весть»[382];

2) много «княжих полков» из Северо-Восточной Руси во главе с тверским князем Ярославом Ярославичем — их численность тоже впечатляла летописца: «а княжихъ полковъ и Новгородцкихъ бесчисленное множство»[383];

3) полоцкий полк во главе с князем Товтивилом;

4) дружина княжича Константина;

5) отряд из 500 литовцев.

Литовцы отмечены чуть ли не самой малочисленной группой. Основную силу, судя по всему, представляли новгородцы и суздальцы. Несмотря на то что войско с Северо-Востока Руси возглавлял Ярослав, оно, вероятно, включало не только тверской полк, но также переяславцев и еще полки, названные во множественном числе. Надо полагать, общая численность вторгшихся войск составляла более 10 тысяч воинов — вероятно, около 15.

На большую численность указывает и то, что русская армия решилась на приступ, пусть и только посада. Новгородская летопись описывает дело так:

«И быше градъ твердъ Юрьевъ, въ 3 стены, и множьство люди в немь всякыхъ, и бяху пристроили собе брань на граде крепку; но честнаго креста сила и святои Софьи всегда низлагаеть неправду имеющихъ: таки и сии град, ни во чтоже твердость та бысть, но помощью Божиею одинымь приступлениемь взять бысть, и люди многы града того овы побиша, а другы изъимаша живы, а инии огнемь пожжени, и жены ихъ и дети; и взяша товара бещисла и полона; а мужа добра застрелиша с города, и Петра убиша Мясниковича. И приде князь Дмитрии в Новъгородъ со всеми новгородци съ многымь товаромь»[384].

Обращает на себя внимание, что при описании штурма используется термин «град», а при указании на убийство Петра Мясниковича — «город». Это подтверждает, что захвачен и сожжен русскими был только посад Дерпта. Слой пожарища этого времени фиксируется в Тарту археологически[385].

* * *

Пространный рассказ о русской кампании осени 1262 г. содержится в ЛРХ. Обозрение похода в этом источнике свидетельствует, что, несмотря на то что он не был непосредственно направлен против земель Ордена, все же воспринимался братьями-рыцарями на свой счет.

«Русское войско было замечено, Внутрь страны к Дорпату (Darbeten) идущее. Это магистру стало известно. Он сразу послал туда братьев И других героев, что верно. Когда к Дорпату они подошли, Русских силы большие У города (der stat) встретили. Они спешили очень, что правда. Прежде, чем в бой войско (volc) вступило, Русские многих успели В тот день несчастными сделать. Дорпат они захватили И тогда же сожгли Город (die stat) почти дотла. Рядом был замок (eine burc): Кто в него попал, тот спасся. Домкапитул и епископ (tûmhêrren und der bischof) Во дворе замка (der burge hof) собрались. Немецкие братья (die dûtschen brûdere) также туда пришли, От них ведь помощи ждали. Русское войско было очень большим, Епископа это весьма огорчило. Когда к подножью замка они подошли, Попы испугались смерти очень, Как это случалось и в старые времена, И происходит почти повсеместно. Они призывают стойко стоять, А сами прочь удирают. Вот братья в бой вступили. На русских стрелы они обрушили. Других людей (volc) на помощь позвали. Ведь были в замке и другие мужи (man), Кто встал на его защиту. Домкапитул (die tûmhêrren) это обрадовало. Русские очень раздосадованы были, Что их так сильно обстреливают. Часто в ответ их лучники стреляли. От замка они отступили, Были они походом довольны. Пленных и добычу они захватили И спешно вернулись в свою страну»[386].

Автор ЛРХ особо подчеркивал участие местного населения — народа (volc) — в обороне замка, то есть городской цитадели. Подчеркивалось также участие орденских братьев, которых успел прислать магистр. Судя по тому, что в Риге успели узнать о приближении русской армии к Дерпту, поход не был молниеносным. От Пскова до Дерпта по прямой около 120 км — для конного отряда это не более двух дневных переходов. От Дерпта до Риги — не менее 220 км — даже гонец не успеет. Выходит, русские двигались по Ливонии медленно и не торопились. Вероятно, и штурм городских укреплений состоялся не в первый день осады, то есть вторжение растянулось на несколько недель. В этом отношении примечательно, что автор ЛРХ продолжает свой рассказ указанием на то, что Орден таки собрал армию и двинулся к Дерпту, но не застал уже русских:

«Магистр разослал приказ По всем своим землям. Людей (volkes) к нему без числа Со многими храбрыми братьями пришло, Как об этом я достоверно слышал. Во главе войска пришел он К Дорпату, собираясь Русское войско проучить. Но желание его исполнить не удалось: Русские были уже в своей стране»[387].

Магистр явно собирал не орденских братьев, а ополчение местных жителей (volkes)[388]. У ливонцев просто не оставалось иных средств для борьбы с интервентами. Многолетняя война с Литвой измотала крестоносцев. Небольшая кучка братьев, которая отправилась в осажденный Дерпт, — это все, чем он мог быстро отреагировать на русское вторжение. И эти братья даже не решились на вылазку из замка, но только обстреливали осаждавших.

После разгрома на Дурбе в 1260 г. и гибели магистра Бурхарда фон Хорнхаузена новый магистр, — Вернер фон Брайтхаузен (Werner von Breithausen) — прибыл в Ливонию, вероятно, не ранее осени 1262 г. [389] К моменту русского нападения он, надо полагать, еще даже не успел вникнуть в сложившуюся ситуацию. Вряд ли он реально рассчитывал отомстить русским за разорение Дерпта. После Раковорского похода в 1268 г. Орден действительно попытался взять реванш и даже подступил с огромным войском к Пскову. Магистр 10 дней осаждал псковскую цитадель, но в итоге на штурм не решился и отступил, заключив мир[390]. Ничего подобного в 1262 г. не наблюдаем. Если орденское войско и подошло в итоге к разоренному Дерпту, то двигаться дальше на Псков оно явно не собиралось. Действительно, следует признать, что у Ливонии сил на ответные действия не было. Бог весть, как сложилась бы история Прибалтики, если бы в следующем 1263 году Александр Невский пораньше вернулся из Орды, а Миндовг не был убит. Русско-литовский союз имел реальную возможность поколебать немецкую власть в регионе.

* * *

Заметно, что и летопись, и ЛРХ не сообщают о потерях русской армии при штурме. Город («посад») был с трех сторон («с трех стен») взят одним приступом, при котором никто из нападавших не пострадал. Потери же горожан обозначены как значительные.

Даже в ходе интенсивного обстрела из цитадели, как отмечено летописью, был убит только один новгородец — Петр Мясникович[391]. Никоновская летопись неожиданно прибавила к нему еще трех погибших:

«... и Якова храбраго гвоздочника убиша, и Илью Дехтярева убиша, и Измаила кузнеца убиша, зело храбрыхъ и велми удалыхъ мужей»[392].

Затруднительно указать на источник этих сведений, но имена и профессии погибших указывают на более поздний характер известия.

Риторическая фигура о трусости местного духовенства, которую позволил себе автор ЛРХ, указывает на то, что городские руководители Дерпта, укрывшиеся в замке, боялись заострять борьбу с русскими и выступали против обстрела русских. Видно, что на помощь из других областей Ливонии они не рассчитывали, а возможность того, что русские захватят замок, казалась им реальной.

Епископский замок Тарту (Дерпт) (ЕА, 4. L. 16): 1 — ворота предградья; 2 — предградье; 3 — ров; 4 — мост; 5 — главный замок; 6 — епископская башня; 7 — Белая башня; 8 — Угольная башня и Домские ворота

Главным руководящим органом Дерпта представлен домкапитул (tûmhêrren) — совет из 12 епархиальных каноников[393]. Примечательно, что, в отличие от событий 1240–1242 гг. епископ по имени не назван. После ухода Германа в 1245 г., как мы отмечали, кафедра длительное время пустовала и замещалась вышестоящим иерархом — папским легатом архиепископом Прусским Альбертом Зуербеером. Новый дерптский епископ Александр известен источникам только с 1263 г. [394] В 1255 г. Альберт перебрался в Ригу и получил титул архиепископа Рижского, включившего в свой диоцез почти всю Прибалтику — от Пруссии до Виронии. Вероятно, в эти годы ему потребовался помощник в Дерпте, куда и был назначен Александр, погибший позднее в Раковорской битве 18 февраля 1268 г. Многие исследователи склонны считать, что дерптским епископом, отмеченным в ЛРХ при русской осаде 1262 г., был именно Александр[395]. Его участие в борьбе с русским вторжением в 1268 г. связано, вероятно, с жаждой возмездия за разорение Дерпта в 1262 г.

* * *

Русский поход 1262 г. очень напоминал кальку с действий немцев против Пскова в 1240 и 1253 гг. Оба раза был сожжен псковский посад, но замок не взят. Скорее даже на поход 1253 г., когда немцы успели отступить перед подходом новгородского войска.

Исследователи нередко отмечают необычность избранной цели похода — Дерпт[396]. Казалось бы, если следовать в русле литовских вторжений, то удар следовало бы нанести против какого-либо орденского замка. Например, как в 1261 г. планировали литовцы — на Венден (Цесис). Однако и литовцы нередко нападали на торговые поселения, правда, находившиеся на орденских землях. Летом 1262 г. литовцы во главе с Тройнатом разорили Кульм в Пруссии. А зимой прошли огнем и мечом по Западной Эстонии. 9 февраля 1263 г. Тройнат разгромил ливонцев у Дюнамюнде в устье Даугавы в непосредственной близости от Риги[397]. В этом контексте русско-литовской войны против Ливонии — Ордена и Рижского архиепископа — поход к Юрьеву выглядит очень логичным. Неспешный ход русского вторжения осенью 1262 г. может говорить о том, что разорению подвергся не только дерптский посад, но и окрестные поселения — земля Уганди.

Следует признать, что поход 1262 года ставил перед собой локальную цель. Это была одна из атак в ходе большой кампании. Видно, что ни русские, ни литовцы не осуществляли захвата территории — шло разорение земли, подрыв базы немецкой власти, планомерно уничтожались разрозненные боевые силы противника, сжигались города и села[398]. Надо полагать, действительно грандиозное русско-литовское вторжение в Прибалтику планировалось в последующие годы. Однако смерть в следующем, 1263 году главных инициаторов антинемецкого союза — Александра Невского и Миндовга — не позволила продолжить столь удачно развивавшуюся войну.

Печать новгородского архиепископа Далмата, 1264 г. (Янин, 1970. Т. 2. С. 46, 174, 264, 316, № 454)

1263 год завершил целую эпоху как для Северной Руси, так и для Литвы. Возвращаясь из Орды, 14 ноября 1263 г. умер Александр Невский[399]. Летом того же года в результате заговора погиб король Миндовг, и Литва на несколько лет погрузилась в кровопролитную междоусобную войну[400]. События этих лет (1263–1270 гг.) неплохо представлены в источниках, но имеют сложную и спорную хронологию, которая вызывала и вызывает у исследователей немало споров и разночтений, без рассмотрения которых дальнейшее изложение становится спутанным и неконкретным. Основной источник по предшествующему периоду истории Северо-Востока — Суздальская летопись — обрывается на двадцать лет после известия о смерти Александра Ярославича (14 ноября 1263 г.) и на середине текста его Жития[401]. Пробел частично компенсирует ростовская летопись — Лаврентьевская летопись по Академическому списку, но она содержит сокращенные погодные статьи и почти никаких точных дат (до дня)[402]. История Западной Руси и Литвы этого времени наиболее полно представлена в Галицко-Волынской летописи, которая, однако, не имела изначально разбивки на погодные статьи — даты были проставлены позднее[403]. Чаще всего даты указанных источников проверяют по данным новгородской летописи, но и она содержит немало хронологических противоречий. Попробуем рассмотреть их подробнее.

Статья 6771 года начинается с известия о смерти Александра Невского 14 ноября и его погребении 23 ноября «в пяток»[404]. Начало статьи с ноября — явный признак сентябрьского счета, однако, расчет показывает, что 23 ноября было пятницей в 1263 году, то есть в 6771 мартовском. Обозначение в НПЛ оказывается верным. Но последующие статьи, тем не менее, продолжают выдавать путаницу.

Новгородская земля (основная часть) в XIII в. Границы указаны схематически (Насонов, 2002. С. 81)

В статье 6772 года сообщается, что новгородцы выгнали Дмитрия Александровича и пригласили к себе из Твери (!) Ярослава Ярославича. 6773 год начинается с прибытия в Новгород Ярослава 27 января; а затем сообщает, что «того же лета» был «мятеж» в Литве, а потом «вбегоша» 300 литовский семей в Псков, где их крестили[405]. По ростовской летописи Ярослав Ярославич занял владимирский великокняжеский стол после смерти Андрея Ярославича — это отмечено в статье 6772 мартовского года, то есть в период до февраля 1265 г. [406] Соответственно, его новгородское правление не могло наступить позднее 27 января 1265 г., так как приглашали его еще из Твери. Кроме того, сохранилась договорная грамота Новгорода с немецкими городами, в которой договаривающейся стороной названы Александр Ярославич и его сын Дмитрий («Се азъ Олександръ и сынъ мои Дмитрии»), но печать к документу привешена, по определению Н. П. Лихачева, Ярослава Ярославича (с одной стороны — св. Федор Стратилат, а с другой св. Афанасий Александрийский)[407]. Лихачев предположил, что Ярослав привесил к документу печать во время похода под Юрьев (осенью 1262 г.) в связи с тем, что был самым старшим князем из участников[408]. С этим согласился Л. В. Черепнин[409].

Однако В. Л. Янин разъяснил ситуацию иначе. Он считает, что составление договора началось при жизни Александра, а заключение состоялось уже когда новгородским князем стал Ярослав[410]. Следовательно, промежуток времени между смертью Александра и вокняжением в Новгороде Ярослава не должен был быть длительным. Некоторые поздние летописи (например, Никоновская, Густынская, др.) вообще не знают о кратком периоде княжения во Владимире Андрея Ярославича — они буквально называет преемником Александра Ярослава[411]. Кроме того, Янин считает, что новгородцы относились к Дмитрию Александровичу не как к самостоятельному князю, а как к великокняжескому наместнику. Поэтому после смерти отца Дмитрия они решили изгнать его и пригласить другого — старшего, опытного — правителя. Изгнание Дмитрия, таким образом, произошло сразу после получения известия о смерти Александра. Городу нужен был сильный правитель, военачальник, а не малолетний княжич, которому, вероятно, не исполнилось и 15 лет. По мнению исследователя, Ярослав прибыл в Новгород 27 января 1264 года, то есть в 6771 мартовском году или 6772 ультрамартовским[412].

Янин считает, что с 6773 года в НПЛ начинает употребляться ультрамартовский счет — вплоть до 6782 или 6783 г. Сшивка времясчислений проходит по статье 6771 мартовского года — буквально по известию о смерти Александра Невского. Обосновывает свое мнение исследователь, исходя из различных датировок вокняжения в Пскове князя Довмонта: псковские летописи, приверженные мартовскому счету, сообщают о вокняжении Довмонта под 6773 годом, а НПЛ и Московский свод конца XV в. — под 6774-м[413]. Выходит, что в НПЛ 6774 год ультрамартовский (март 1265 — февраль 1266). Смыкающийся с ним 6773 — тоже, «а на долю 6772 г. остается промежуток от смерти Александра в ноябре 1263 г. до приглашения Ярослава в январе 1264 г., т. е. часть событий, относящихся к предшествующему 6771 мартовскому году»[414].

Такие рассуждения выглядят убедительными, но при этом окончательно запутывают хронологическую систему НПЛ. 27 января 1264 года может быть либо в 6771 мартовском году, либо в 6772 ультрамартовском. Но в НПЛ оно относится к 6773 году. Выходит, что статьи 6771, 6772 и начало статьи 6773 годов относятся к периоду в три месяца: с ноября 1263 по январь 1264 г. Однако в статье 6771 года говорится также о событиях 1263–1264 гг.: об убийстве Миндовга (1263 год), ссоре среди его убийц, убийстве Товтивила и новом литовском князе в Полоцке. А в статье 6773 г. — о событиях 1264–1265 года: гражданской войне в Литве и возвращении Войшелка.

Следует признать, что, в отличие от Н. Г. Бережкова, который считал статьи 6747–6778 годов в НПЛ мартовскими[415], А. А. Зимин и В. Л. Янин совершенно четко и справедливо выделили хронологический сбой, случившийся в новгородской летописи в период с 6771 по 6776 год: под 6771 годом по мартовскому счету указана смерть Александра Ярославича (14 ноября 1263 г.), а под 6776 ультрамартовским годом описана Раковорская битва (18 февраля 1268 г.). Поиски стыка этих хронологических пластов привели Зимина к сопоставлению НПЛ с Московским сводом XV в., а Янина еще и с псковскими летописями[416]. Причем оба исследователя ориентировались на известия о Литве и князе Довмонте, поступившем на службу Пскову.

Действительно, статьи 6771–6774 годов характеризуются обильными вставками сообщений по событиям в Литве. Статья 6771 года говорит только о смерти и погребении Александра Невского, а все остальное — это текст о Литве. Статья 6773 года сообщает только о вокняжении в Новгороде 27 января Ярослава Ярославича, а весь остальной текст — о Литве. Статья 6774 года вообще не содержит известий вне псковско-литовского контекста: начинается с известия о вокняжении в Пскове Довмонта и заканчивается сообщением о прибытии в Новгород войск для похода на Довмонта. Единственное исключение — статья 6772 года. Но она сообщает только об изгнании из Новгорода князя Дмитрия и о приглашении на стол Ярослава. Собственно «новгородская» статья на промежутке 6771–6776 гг. одна — это 6775 год, когда 23 мая погорел Неревский конец, а новгородцы с Елферием Сбыславичем и псковичи с Довмонтом ходили на Литву[417]. Создается впечатление, что перед нами обширные вставки одного автора, интересовавшегося преимущественно псковско-литовскими событиями. Если их убрать, то изложение летописи становится сухим и хронологически гладким:

6771 — умер Александр Ярославич;

6772 — новгородцы выгнали Дмитрия и пригласили Ярослава;

6773 — 27 января сел на новгородском столе Ярослав;

6774 — ничего (или только известие о вокняжении Довмонта в Пскове);

6775 — пожар 23 мая и поход с псковичами на Литву;

6776 — Раковорский поход.

В статье 6773 года упоминается только Св. Троица. А в статье 6774 года содержится пассаж, указывающий на покровительство князю Довмонту как св. Софии, так и Св. Троицы, причем София названа первой[418]. Это выдает автора псковского происхождения, но работающего в Новгороде.

В 6776 году покровителем победителей в Раковорской битве представлена только София. Кроме того, в статье 6773 г. указано, что литовский князь Войшелк отрекся пострига «на 3 лета», истекающие, соответственно в 6776 г. — но возвращение Войшелка в монастырь и его убийство никак не отмечены. Выходит, что работа псковича ограничилась статьями 6771–6774 гг.

И это, судя по всему, была единомоментная вставка, наложившаяся на новгородский материал. В статьях 6771 и 6773 гг. литовские известия начинаются одинаково: «того же лета в Литве бысть мятежь, богу попущьшю на нихъ гневъ свои» (6771), «того же лета бысть мятеж великъ в Литве божиемь попущениемь на нихъ» (6773)[419]. Соответственно, пскович работал, когда статья 6772 года и начало следующей статьи были уже составлены, а в статье 6771 года было оставлено место для панегирика князю Александру, которое он заполнил известием о Литве.

В целом его работа свелась к созданию двух летописных рассказов: 1) дополнение к статье 6771 года; 2) статья 6773 года перетекающая в 6774. Вероятно, статья 6773–6774 гг. первоначальна была монолитным текстом, который был рассечен датой 6774 в месте, где сообщалось о вокняжении Довмонта. Сейчас статьи 6773 и 6774 гг. даже начинаются похоже: «Посадиша в Новегороде на столе князя Ярослава Ярославича месяца генваря въ 27» (6773), «Посадиша Пльсковичи у себе князя Довмонта Литовьского» (6774). Для псковских летописей характерно датировать вокняжение Довмонта 6773 годом[420]. При этом будет показательно обратить внимание, что Псковская 1-я в той же статье 6773 г. сообщает и о войне Войшелка в Литве, то есть упоминает материал, размещенный в НПЛ в статье 6773 года и в той же последовательности:

«В лето 6773. Взя Воишеглъ землю Литовъскую, а Домонтъ прибеже во Псковъ и крестися»[421].

Надо полагать, в появлении этих двух псковско-литовских рассказов и спрятан ключ к выяснению хронологического сбоя, произошедшего в НПЛ. Статья 6776 года ультрамартовская, предшествующая ей статья 6775 года — вероятно, тоже[422]. А все предыдущие даты вполне могли быть проставлены в обратной последовательности.

Таким образом, летопись обрывалась на известии о смерти Александра, после чего оставалось пустое пространство, после которого шли не датированные сообщения об изгнании Дмитрия и вокняжении Ярослава. Псковско-литовский материал сводчик разместил двумя частями: в оставленном для панегирика Александру месте и затем просто — в продолжение — текст после известия о прибытии в Новгород Ярослава. Разбивки на погодные статьи псковско-литовские рассказы не имели.

Новый летописец получил весной 1266 г. текст, который обрывался на сообщении о том, что Ярослав отослал полки, собранные для похода на Довмонта. Он не разобрался в предшествующей хронологии (обозначение погодных статей обрывалось на 6771 годе) и допустил ошибку в расчетах, заполнив предшествующие годы датами по ультрамартовскому счету. Он знал, что Довмонт вокняжился в Пскове в прошлом году, а Ярослав стал новгородским князем два года назад. Так возникло разделение псковско-литовского рассказа на две части — 6773 и 6774 годы, начинающиеся очень похоже. Псковичи, вероятно, имели в распоряжении список новгородской летописи, обрывающийся на том же месте, с которого начал новый новгородский летописец. Поэтому псковская традиция датирует вокняжение Довмонта 6773 годом — с которого начинается второй псковско-литовский рассказ НПЛ. Значительная часть этих рассказов вошла позднее в «Повесть о Довмонте» (далее — ПоД).

Описанная гипотеза позволяет разъяснить причины, по которым вокняжение Ярослава в Новгороде, относящееся по косвенным признакам к 27 января 1264 г., попало в статью 6773 года. Изложенные соображение позволяют предположить, что смерть Александра, изгнание Дмитрия, приглашение и прибытие Ярослава относились изначально к одной летописной статье мартовского 6771 года, которая просто не была закончена летописцем[423]. Последующий же автор дополнил псковско-литовские рассказы. А новый новгородский летописец внес ультрамартовский стиль с 6775 г. и ошибочно датировал предшествующие годы.

В результате получается хронологическая шкала, вполне совместимая с традиционными датировками. В частности, появляется возможность скрестить известия НПЛ с данными по истории Литвы из Галицко-Волынской летописи. Если считать 6773 год мартовским, то вокняжение Войшелка и бегство из Литвы 300 семей в Псков следует относить к 1265–1266 гг., а это противоречит данным Галицко-Волынской летописи, согласно которой между смертью Миндовга и вокняжением Войшелка прошло, скорее всего, не более года. Если же литовский рассказ в статье 6773 года ультрамартовский, то все встает на свои места.

Таким образом, фактическая хронология событий, отмеченных в НПЛ, оказывается следующей:

1263 год.

14 ноября — смерть Александра Невского;

23 ноября — погребение Александра Невского;

Декабрь — изгнание из Новгорода Дмитрия Александровича и приглашение на стол Ярослава Ярославича.

1264 год.

27 января — прибытие и вокняжение в Новгороде Ярослава Ярославича;

Весна — смерть Андрея Ярославича, великим князем становится Ярослав Ярославич;

Весна — возвращение в Литву Войшелка;

Осень — бегство в Псков 300 семей из Литвы.

1265 год.

Весна/лето — вокняжение в Пскове Довмонта;

Весна/лето — первый поход Довмонта в Литву — на Герденя;

Лето — прибытие Ярослава в Новгород для похода на Довмонта;

Осень — второй поход Довмонта в Литву.

1266 год.

23 мая — пожар в Неревском конце Новгорода;

Лето — поход в Литву новгородцев с Елферием Сбыславичем и псковичей с Довмонтом.

1267 год.

Осень — первый Раковорский поход.

1268 год.

23 января — начало второго Раковорского похода;

18 февраля — Раковорская битва;

3 июня — немецкое войско подступает к Пскову;

13 июня — завершение осады Пскова немцами.

* * *

Политика, проводимая Миндовгом в последние годы его жизни как во внешней политике, так и во внутренней, имела заметные противоречия. С одной стороны, велась война с Орденом как в Ливонии, так и в Пруссии. Мы наблюдаем серию завоевательных походов Тройната, которому король препоручил Жемайтию и доверял проведение военных операций. А с другой стороны в позиции Римской церкви мы не обнаружим жесткой антилитовской направленности в эти годы. Весной 1261 г., накануне разрыва Литвы с Орденом, умер папа Александр. Новый понтифик — Урбан IV — имел неплохое представление о событиях в Прибалтике и не стал выступать с однозначным осуждением Миндовга, остававшегося в его глазах католическим королем. Начиная с конца 1261 г. появляются буллы в поддержку действий Тевтонского ордена, но они лишены откровенной риторики против Миндовга. Вероятно, король предпочел на время скрыть от иноземцев свою конфессиональную принадлежность и не разрывать формально отношений с Римом[424].

Заметно также, что к лету 1263 г. обострились противоречия между Миндовгом и его главным военачальником Тройнатом. Король, вероятно, был настроен не столь агрессивно в вопросах войны и искал пути к закреплению и без того крупных достижений. Надо полагать, после побед 1260–1262 гг. можно было заключить очень выгодный мир и надолго обеспечить безопасность своих границ. Из сообщений ЛРХ при описании похода к Вендену в 1261 г. можно заметить, что Миндовг упрекал именно Тройната как двигателя войны и сторонника союза с русскими на Востоке:

«Он говорил: «Скажи мне, Транята, Ты, злодей и настоящий лжец, Как случилось, что русские меня обманули. Из-за тебя стал магистру я Недругом»»[425].

На основе недоверия в определении внешней политики произошел раскол в литовском нобилитете, среди которого было немало противников централизации[426]. Недовольные стали группироваться вокруг Тройната, имевшего базу в Жемайтии. Сам король Миндовг, казалось бы, не замечал нарождавшегося заговора и более чем грубо вел себя внутри страны, чем увеличил количество своих недругов.

Формальным поводом к убийству Миндовга послужили его матримониальные прихоти. Галицко-Волынская летопись, важнейший источник по этому периоду истории Литвы, излагает события следующим образом. Около 1262 г. умерла жена Миндовга Марта (Морта). Король долго печалился, пока ему не сообщили, что есть родная сестра Марты во всем на нее похожа, но уже замужем за нальшанским князем Довмонтом (Dovmont; Daumantas; ум. 1299). Миндовга это не остановило, и он послал за женой Довмонта, а потом сделал ее своей женой. Поздние белорусско-литовские летописи называют Довмонта «князем Утенским» («xiądzem vcianskim»)[427]. Утена (Utėna) — крупнейший укрепленный пункт Нальши (юго-восточная Литва), правителем которой, судя по всему, был князь Гердень (Erdanas)[428]. Довмонт был оскорблен потерей супруги, но первое время не мог ответить могущественному королю:

«печаленъ бысть велми о семь, мышляшеть во абы како убити Миндовга, но не можаше, зане бысть сила его мала»[429].

Неожиданного союзника обнаружил Довмонт в Тройнате, который согласился покрыть убийцу, если дело состоится. Удобный момент настал летом 1263 г., когда Миндовг послал войско против брянского князя Романа. Довмонт же, сделав вид, что отправился в поход, вскоре вернулся и напал на ничего не ожидавшего Миндовга:

«[Довмонт] воротивъ же ся назадъ и погна вборзе, изогна Миндовга; ту же и уби его и Оба сына его с нимъ уби Рукля же Репекья, и тако бысть конечь Миндовгову убитью»[430].

Даты гибели Миндовга летопись не дает. М. С. Грушевский, основываясь на надписи сохранившейся якобы могильной плиты Миндовга, относил его смерть к 12 сентября 1263 г. [431] Более надежно датировал ее по данным анналов Краковского капитула В. Т. Пашуто — 5 августа 1263 г.,[432] хотя в популярной литературе большее распространение получила датировка именно Грушевского.

После смерти Миндовга власть в стране захватил Тройнат. К числу заговорщиков относился и его брат Товтивил. Вскоре, однако, участники заговора повздорили, и Товтивил был убит. Но и Тройнат правил недолго. Примерно в начале 1264 г. он был убит бывшими дворскими («конюхами») Миндовга[433].

Старший сын Миндовга Войшелк (Vaišelga, Vaišvilkas; ум. 1267) не отличался коварством и воинственностью, но и с отцом не ладил. Он желал посвятить себя монашескому служению. Около 1254/1255 гг. он постригся в православный монастырь[434]. Весть об убийстве отца испугала его. Опасаясь за свою жизнь, Войшелк бежал на литовское порубежье в Пинск под защиту галицко-волынских князей. Здесь, как сообщает новгородская летопись, после непродолжительных размышлений он решил на три года снять монашескую рясу, сохранив при этом жизнь по монашеским обетам, и возглавить армию для отмщения своего отца:

«По убиении же отца своего, не хотящю ему сего створити, но Богу попущьшю на нихъ, на поганую Литву, за христьяньскую кровь, вложи сему въ сердце, соимя съ себя ризу, обещася Богу на 3 лета, како приятии риза своя, а устава мнишьскаго не остася»[435].

Князь-монах с войском из Пинска отправился к своей волости — домениальным владениям семьи в Черной Руси — к Новогрудку. Ранее здесь правил Миндовг, но в 1254 г. при заключении мира уступил их Даниилу Галицкому, который посадил сюда сына Романа. Тогда же другой сын Даниила Шварн женился на дочери Миндовга — сестре Войшелка[436]. Позднее Войшелк отобрал земли Черной Руси у Романа, а теперь принял их за базу для завоевания Литвы. В период подготовки к вторжению Войшелка — в 1264 г. — был убит Тройнат[437]. Силы противника оказались дезорганизованы — потеряли своего главу — выдающегося военачальника. Войшелк сумел быстро победить и наказать всех причастных к заговору против его отца. Иные вынуждены были отправиться в изгнание:

«Воишелкъ же нача княжити во всеи земли Литовьскои и поча вороги свое избивати; изби ихъ бещисленное множество, а друзии розбегошася камо кто видя»[438].

Среди бежавших в Северную Русь оказался главный убийца Миндовга — Довмонт. Судя по всему, на стороне Войшелка выступил его сюзерен — нальшанский князь Гердень, которому впоследствии Довмонт жестоко мстил. Правление Войшелка в Литве продолжалось недолго. Он выполнил свой зарок и в 1267 г. вернулся в монастырь — св. Даниила в Угровске[439]. Страну он хотел оставить на попечение представителю православной галицкой династии. Но Даниил Романович в 1264 г. умер[440], а Василько был уже стар. Вой-шелк выбрал для Литвы правителем мужа сестры — сына Даниила Галицкого — Шварна, который и стал великим князем Литовским. Однако правил он также недолго. Литовская знать объединилась вокруг кярнавского князя Тройдена (Troyden; Traidenis; ум. 1282), который изгнал Шварна в 1269 г. Объединению в обширное галицко-литовское государство, видно, время не пришло. В ходе этой гражданской войны, которая фактически не прекращалась в 1263–1269 гг., погиб и Войшелк. Благочестивый мних — законный наследник первого литовского короля — был убит в 1267 г. подвыпившим Галицким княжичем Львом Давыдовичем, обиженным на Войшелка за то, что тот передал Литву брату Шварну, а не ему[441]. По иронии судьбы, к лику святых будет причислен беглый заговорщик Довмонт, а не богобоязненный княжич Войшелк.

* * *

Нальшанский князь Довмонт вскоре после вступления войск Войшелка в Литву вынужден был покинуть страну. Новгородская летопись сообщает, что в конце 1264 г. в Псков прибыло 300 литовских семей, которые согласились принять православие, если им предоставят убежище. Управлявший тогда в Пскове князь Святослав Ярославич согласился:

«Тогда вбегоша въ Пльсковъ съ 300 Литвы с женами и с детми, и крести я князь Святъславъ с попы пльсковьскыми и съ Пльсковичи; а новгородци хотеша ихъ исещи, но не выда ихъ князь Ярославъ и не избьени быша»[442].

Судя по всему, с этими эмигрантами прибыл и Довмонт[443]. Некоторые исследователи предпочитают считать, что князь прибыл отдельно от этих семей[444]. Во-первых, они основываются на сообщении НПЛ, где мятеж в Литве и вокняжение Довмонта разделены на разные погодные статьи. Выше мы уже показали, что это разделение искусственное. Во-вторых, их привлекает известие Рогожского летописца, согласно которому в 6772 году:

«Того же лета Воишелгъ иде на Литву воиною и Тереняту увилъ, а Домонтъ прибеже въ Плесковъ въ 70 друговъ и крестися»[445].

Однако как мы видим, Рогожский летописец укладывает в рамки одной статьи мятеж в Литве и бегство Довмонта[446]. Отличие только в словах «въ 70 друговъ», но если это не описка, то может говорить про размер дружины Довмонта, входившей в те же 300 беглых семей.

В 1264–1265 гг. в Пскове происходили процессы интеграции переселенцев[447]. Только весной 1265 г. Довмонт стал псковским князем. Причем, очевидно, вовсе не воспринимался как независимый государь. Его функции, вероятно, первоначально не распространялись далее военных. В политическом отношении он оставался зависимым от владимирского великого князя и, скорее всего, новгородского.

По сообщению «Повести о Довмонте», составленной в Пскове во второй четверти XIV в., князь отправился в свой первый поход на Литву «по неколицех днех» после своего вокняжения[448]. Это позволяет предположить, что никаких иных претензий на власть, кроме как руководство военным предприятием против Литвы, Довмонт в первое время не предъявлял. Он склонил псковичей к участию в походе, который оказался удачным. Только после этого встал вопрос о постоянных функциях Довмонта.

А. В. Валеров считает, что Святослав Ярославич был псковским князем и был изгнан из Пскова еще до прибытия Довмонта[449]. Никаких оснований к этому источники не дают. Сложно представить, что псковичи беспричинно изгонят старшего сына великого князя, даже характеризуемого военно-политической пассивностью.

С другой стороны, мы отмечали, что на протяжении многих предшествующих лет псковичи несли поражения от литвы: 1236 (при Сауле), 1239 (на Камне), 1240 (у Изборска), 1247 (на Кудепи) гг. Исключения составляли предприятия в 1242, 1253 и 1262 гг., когда псковичи выступали в союзе с новгородцами. Однако псковские летописи не акцентируют внимание на этих успехах: вслед за известием о поражении на Кудепи в 1247 г. сразу следуют вокняжение Довмонта и победоносный поход на Герденя[450]. Под руководством литовского эмигранта, озлобленного на своих соотечественников, псковичи вернули уверенность в силе своего оружия — самостоятельно, без помощи «большого брата» Новгорода, способного нанести сокрушительное поражение давним недругам.

В. Т. Пашуто о смене Святослава писал мягко: его «вытеснил» Довмонт[451]. Молодая община, находящаяся в стадии становления, сделала ставку на удачливого военачальника и в очередной раз (как в 1232 и 1240 гг.) пошла на возможное обострение отношений с великим князем. Ярослав Ярославич, который занял новгородский стол 27 января 1264 г., а вскоре стал и великим князем, вполне мог рассматривать действия псковичей как бунт. Как сообщает Новгородская летопись, летом 1265 г. Ярослав прибыл в Новгород с полками, собираясь идти изгонять Довмонта. Но его упросили новгородцы:

«новгородци же възбраниша ему, глаголюще: «оли, княже, тобе с нами уведавъшеся, тоже ехати въ Пльсковъ»»[452].

Видно, что князь (к тому времени уже великий) опасался действовать вразрез намерениям новгородцев. При реконструкции событий важно отметить, что летопись фиксирует диаметральную смену в течение года позиций сторон. После прибытия в Псков 300 семей новгородцы хотели их перебить, но «не выда ихъ князь Яросллвъ». А теперь Ярослав собрался идти на псковичей с вокняжившимся у них литвином, но на это не согласились сами новгородцы. Надо полагать, что действия Ярослава, который разрешил сыну крестить эмигрантов и позволил им поселиться в русских землях, первоначально основывались на неких внешнеполитических факторах: великий князь пытался оказать поддержку противникам Войшелка.

Весной 1264 г. умер Андрей Ярославич, сменивший на великокняжеском столе Александра Невского. Новым великим князем Владимирским стал Ярослав. Надо полагать, он немедленно отправился во Владимир и находился там все первое время после восшествия на престол. В Новгороде, должно быть, остался Святослав, который ездил в Псков для разрешения ситуации, когда получил известие о прибытии туда большой группы эмигрантов. В 1263 г. после убийства Товтивила его сын бежал в Новгород; теперь его примеру последовал нальшанский князь. Между прочим, другие противники Войшелка иногда бежали и в Ливонию (например, Шюкшта)[453]. Таким образом, можно предположить, что Ярослав опасался, что столь удачно начавшаяся война русско-литовского союза в Прибалтике сойдет на нет при смене литовского короля. Тройнат готов был продолжат военные действия, а Войшелк, судя по всему, склонялся к миру. Об этом свидетельствует и мирный договор, который заключил в Риге князь Гердень в декабре 1264 г. — вероятно, от имени Войшелка.

Фактически Литва вышла из антинемецкого союза, оставив Северо-Восточную Русь в одиночестве[454]. Ярослав пытался поддержать литовских эмигрантов, сподвижников союзного Тройната. Однако когда Довмонт совершил первый поход и фактически втянул Псков в гражданскую войну в Литве, великий князь возмутился. Новгородцы же увидели в Довмонте неплохого воителя, полезного общине. В любом случае, как мы помним, Новгород никогда не ходил войной на Псков. И в этот раз предпочел воздержаться.

Представляется, что Довмонт вовсе не смещал с псковского стола Святослава. Великокняжеский сын был наместником в Новгороде, а не в Пскове, где отдельного князя не было. Святослав приезжал в Псков только для знакомства с эмигрантами и их крещения, а потом вернулся в Новгород. Довмонт же выступил удачливым военным предводителем, который после похода на Герденя был оставлен горожанами в качестве постоянного военачальника.

В новгородской летописи имеется характерное отличие в сообщениях о вокняжении в Новгороде Ярослава и о вокняжении в Пскове Довмонта, размещенных фактически в одной статье:

«Посадиша в Новегороде на столе князя Ярослава Ярославича Посадиша Пльсковичи у себе князя Довмонта Литовьского»[455].

В Пскове не было своего «стола», а Довмонт назван «князем» по рождению — литовский князь, а не псковский князь. В первое время Довмонт был псковским воеводой, а не правителем, и не обладал административно-политическими функциями. С этим связано и назначение в Псков в 1270 г. великим князем Ярославом отдельного наместника — «князя Аигуста»[456]. Только в 1270-е гг., в период борьбы за новгородский стол, когда на Довмонта попытался опереться Дмитрий Александрович, выдавший за литовца свою дочь, положение псковско-литовского военачальника изменилось — его статус приблизился к княжескому.

* * *

Политическая линия на поддержку противников Войшелка не привела к желаемым результатам. Северная Русь при Ярославе не только потеряла важного союзника в войне против немцев, но еще и позволила втянуть Псков в гражданскую войну в Литве. Ливония была спасена.

В эти годы мы впервые отчетливо начинаем фиксировать в источниках жестко негативную характеристику противников по конфессиональному признаку. Подобное можно наблюдать в ЖАН, но особенно ярко это проступает на страницах летописи. Первоначально грань проходила по критерию язычник-христианин. Примечательно, что новгородская летопись, сама не замечая того, в этом ключе представляет как поход Войшелка на убийц отца, включавших Довмонта, так и поход Довмонта на сторонника Войшелка Герденя:

Войшелк «съвкупи около себе вои отца своего и приятели, помоливъся кресту честному, шедъ на поганую Литву, и победи я, и стоя на земли ихъ все лето. Тогда оканьнымъ възда господь по деломъ ихъ: всю бо землю ихъ оружиемь поплени, а по христьяньскои земли веселие бысть всюда»[457].

А в следующей статье: «Того же лета вложи Богъ в сердце Довмонту Благодать свою побороти по святои Софьи и по святои Троици, отмьстити кровь христьяньскую, и поиде со Пльсковичи на поганую Литву, и повоеваша много, и княгыню Герденевую взяша, и 2 княжича взяша»[458].

Грамота Герденя датирована «по роженьи божии», что может говорить о его принадлежности к христианству, но фактически это документ орденской канцелярии, и даже система летосчисления в нем орденская. Потому о конфессиональной принадлежности Герденя говорить затруднительно. В летописи он назван «поганой Литвой», как и все сторонники православного князя Войшелка. Эта конфессиональная путаница, очевидно, связана с наличием двух авторов в этой части летописи, о чем мы писали выше.

Причем позиции этих авторов ничуть не совпадают с автором Повести о Довмонте, где «поганой» представлена вовсе не Литва, а немцы: «поганых немець», «поганой латыне». Слово «поганый» в различных склонениях использовано семь раз по отношению к немцам и латинянам, и только один раз оно было применено к перечню, в котором присутствовала и Литва[459].

Можно считать рубежными изменения на Руси после смерти Александра Невского (1263) и Даниила Галицкого (1264). Ни летописец, ни его современники даже формально не отдавали себе отчет о единстве Древней Руси, которая с тех пор окончательно раскалывается на западную (Галицко-Волынскую, впоследствии польско-литовскую), и восточную (Владимиро-Суздальскую, впоследствии московскую). Не только отношения с монголами, но прежде всего отношения с Литвой стали смыслообразующими в этом процессе. Причем в 1260-е гг. мы фиксируем первые симптомы конфессионального раскола. В те годы, когда Византийская империя вернулась на берега Босфора и приступила к возрождению православной столицы, русские земли окончательно разошлись в политико-ментальном пространстве.

Наследника литовского трона православного князя-монаха Войшелка всесторонне поддерживали галицко-волынские войска, на плечах которых он фактически и вернул себе власть в Литве. И летописец симпатизирует ему, но только до того момента, когда он становится литовским князем. Сразу после этого он переходит в разряд «поганой Литвы», и ему следует мстить за «кровь христьяньскую». Надо полагать, что эти записи появились не синхронно событиям, но, вероятно, уже после 1269 г., когда в Литве власть захватил язычник Тройден. Однако уже Довмонт в новгородской летописи представлен христианским рыцарем, борющимся с погаными язычниками в Литве — прежде всего врагами православия, такими же, как впоследствии окажутся немцы.

* * *

Заметно, что суздальские князья фактически выступили на стороне противников Войшелка, то есть против галицких единоверцев. Надо полагать, это не было осознанное действие. Раскол антинемецкого союза состоялся, и вернуть его было уже затруднительно. В эти годы на немецкой границе фиксируется затишье и спокойствие, а посему имелась возможность навести порядок в отношениях с Литвой.

В начале лета 1265 года Довмонт совершил свой первый поход с псковичами в Литву[460]. Заметно, что ни один источник не указывает, что целью похода был Полоцк, в котором, как некоторые считали, княжил Гердень. Новгородская летопись рассказывает о предприятии следующим образом:

«Того же лета вложи Богъ в сердце Довмонту благодать свою побороти по святои Софьи и по святои Троици, отмьстити кровь христьяньскую, и поиде со Пльсковичи на поганую Литву, и повоеваша много, и княгыню Герденевую взяша, и 2 княжича взяша. Князь же Гердень совкупи около себе силу Литовьскую, и погонися по нихъ. И яко уведаша Пльсковичи погоню, отслаша полонъ, а сами сташа крепко противу имъ о сю сторону Двины. Литва же начаша бродитися на сю сторону; тогда Пльсковичи сняшася с ними; и пособи Богъ князю Довмонту съ Пльсковичи, и множьство много ихъ побиша, а инии в реце истопоша, толко убежа одинъ князь Гердень в мале дружине; Пльсковичи же придоша вси здорови»[461].

Очень подробно события описаны в «Повести о Довмонте», являющейся основным источником по деятельности князя Довмонта в Пскове[462]. Поход осуществлялся в литовские земли за Даугаву (Западную Двину) — вероятно, в Делтуву или Нальшу. Довмонт хорошо знал эти — его родные — земли. Поэтому поход, в котором участвовало только 270 псковичей, оказался предельно удачным. Гердень не успел настичь налетчиков, а когда погнался за ними, уже возвращавшимися домой — то попал в засаду. У переправы через Даугаву на день воеводы мученика Леонтия — 18 июня 1265 г. — состоялось сражение, в котором дружина Довмонта — 90 воинов — разгромила литовское войско Герденя — 700 человек:

«Ополчився Гердинь, и Готорт, и Любми, и Лигайло, и протчии князи, въ 7 сот погнаша вслед Домонта, хотяша его руками яти, а мужи лютой смерти предати, а муж пскович мечи иссечи. И пребродився Двину реку, сташа на брезе»[463].

Все цифры противоборствующих сторон, указанные в позднейшей ПоД, вызывают смущение. Прежде всего, настораживает, что они очень похожи при написании в древнерусском тексте: 90 — это ѷ, а 700 — это ѱ (φ). Однако факт разгрома литовцев очевиден. Из сообщения ПоД можно понять, что погибла значительная часть литовского войска, включая одного из предводителей:

«Тогда убиен бысть князь великий литовский Готорт, и инех князей многих избиша, а иная литва в Двине истопоша, а инех Двина изверже 70 на остров Гоидов, а иные на прочия островы извержены быша, а иные вниз по Двине поплыша»[464].

У псковичей погиб один воин:

«Тогда же убиен бысть Онтон, един псковитин, сын Лочков, брат Смолигов, а инии вси без вреда сохранени быша молитвою святаго Леонтея. И возвратишася с радостию великою ко Пскову граду со многою корыстью, и бысть радость и веселие во граде Пскове о пособии Святые Троицы и славного великомученика Христова Леонтея и благоверного князя Всеволода. Богу нашему слава»[465].

ПоД очень часто буквально следует за изложением и даже калькирует события из ЖАН. Однако как заметила В. И. Охотникова, ПоД все же ближе к реалиям, чем ЖАН[466]. Здесь больше буквального смысла и меньше связь с агиографической традицией.

В связи с этим из контекста событий можно реконструировать причастность нальшанского князя Герденя к позору жены Довмонта. В ПоД специально отмечено, что в плен взяли жену Герденя, что напоминает захват жены Довмонта Миндовгом. Вероятно, Герден входил в ближайшее окружение Миндовга и надоумил короля забрать у Довмонта жену, родную сестру Марты. Довмонт мстил лично Герденю[467], который теперь выступал союзником сына Миндовга Войшелка. О дальнейшей судьбе супруги Герденя ничего не известно. Про Довмонта известно, что примерно в период около 1282 г. (в любом случае до 1293 г.) он взял в жены дочь князя Дмитрия Александровича[468]. Именно зятем великого князя Владимирского он прежде всего представлен в ПоД[469].

* * *

По возвращении из удачного похода в Литву на Герденя авторитет Довмонта в Пскове, должно быть, несравненно вырос. Летом 1265 г. уже новгородцы воспротивились его изгнанию из Пскова. Князь старался оправдывать возлагаемые на него надежды. На зиму 1265/66 г. он совершает новый поход в Литву:

«Того же лета, на зиму, ходиша пакы Пльсковичи на Литву съ княземь Довмонтомь»[470].

А в 1266 г. совместный поход в Литву осуществляют псковичи с новгородцами:

«Того же лета ходиша новгородци съ Елеферьемь Сбыславичемь и с Доумонтомь съ Пльсковичи на Литву, и много ихъ повоеваша, и приехаша вси здорови»[471].

Примечательно, что новгородцев возглавлял не князь, а Елферий (Олферий, Юрий) Сбыславич — возможно, сын героя Невской битвы посадника Сбыслава Якуновича. В эти годы, как писал В. Л. Янин, «правящая боярская верхушка предпринимает меры к упрочению своего положения»[472]. В ходе конфликта 1257 г., когда новгородцы взбунтовались в ожидании монгольской переписи, был убит ставленник Александра Невского — посадник Михаил Степанович. На рубеже 1257/1258 гг. ему на смену был приглашен из Ладоги Михаил Федорович:

«Тои же зимы даша посадничьство Михаилу Федоровичю, выведше из Ладогы; а тысячьское Жироху даша»[473].

Михаил Федорович первое время был для Новгорода, вероятно, «варягом», призванным примирить враждовавшие группировки, размежевание между которыми все более становилось экономическим (по социальному статусу), а не географическим (в соответствии с принадлежностью к той или иной улице, концу). Новый посадник был лицом, с которым связаны первые сохранившиеся до наших дней письменные докончания Новгорода с князьями. Возможно, такие соглашения заключались и ранее, хотя, вероятно, не всегда носили письменный характер. Теперь пришло время фиксации достигнутого.

При Александре Невском, надо полагать, Михаил Федорович действовал вполне в русле политики князя. За период правления Александра вообще не зафиксировано ни одного возмущения в среде новгородцев — вплоть до монгольской переписи — четверть века (1230–1255 гг.). Можно сказать, что город пребывал в состоянии внутреннего покоя и политического комфорта. В эти годы выросло новое поколение, спокойное за свое будущее и уверенное в собственных силах. Недовольство монгольской переписью взорвало ситуацию: из непобежденных новгородцев хотели сделать данников.

После смерти Александра Ярославича, руководители общины попытались высвободиться из-под великокняжеского покровительства. Скорее всего, инициатором выступил именно Михаил Федорович. Как мы помним, в 1254 г. Ярослав Ярославич уже пытался укрыться от монгольской власти на севере — он бежал сначала в Ладогу, а потом в Псков[474]. Можно предположить, что, выведенный в 1257 г. из Ладоги, Михаил Федорович и в 1254 г. был там посадником. Бегство Ярослава из Твери именно в Ладогу может говорить о том, что Михаил Федорович уже тогда обладал неплохими контактами в Твери и не относился к сторонникам «замирения Орды». В 1255 г. новгородцы уже пытались совершить то же[475], что они сделали в конце 1263 г., — выгнать сына великого князя и посадить его брата. Тогда не удалось, но теперь именно это и произошло. Великокняжеский стол после смерти Александра Невского занял Андрей, а Ярослав получил Новгород и согласился подписать с горожанами письменное докончание. Под руководством посадника Михаила Федоровича был составлен «новый формуляр докончальной грамоты с князем», проекты которой сохранились до наших дней[476]. Ярослав занял стол на жестко регламентированных условиях[477].

Одновременно, судя по всему, в конце 1263 г. вскоре после изгнания Дмитрия Александровича был заменен и тысяцкий. В 1257 г. вместе с Михаилом Федоровичем тысяцким был избран Жирослав, который упоминается и в договорной грамоте с немецкими городами (1263/1264 гг.)[478]. Однако в докончальных грамотах с Ярославом Ярославичем фигурирует уже тысяцкий Кондрат, погибший впоследствии в Раковорской битве[479]. Очевидно, что смена тысяцкого произошла незадолго до приглашения на новгородский стол Ярослава. Причины этой ротации, вероятно, стоит искать в тех же тенденциях к дистанцированию от суздальской политики, которые мы наблюдали в 1255 г. и будем наблюдать позднее.

В 1264 г. казалось, что Ярослав надолго обосновался на Волхове, но буквально через несколько месяцев умер великий князь Андрей Ярославич, и новгородский правитель занял его место. Город опять оказался в ситуации, когда над ним верховодит великий князь и его дети-наместники. Надо полагать, с попыткой продемонстрировать Ярославу, что не все в его власти, было связано и сопротивление новгородцев походу на Псков в 1265 г. Псковичи выступили пробным камнем для новгородцев: они пригласили себе князя-воеводу со стороны и даже не посоветовались с суздальцами. Неизвестно, какие аргументы они действительно представили великому князю — но воевать за его полномочия они отказались.

Как писал В. Т. Пашуто, новгородцы «надеялись найти в Довмонте союзников против притязания самих суздальских князей и не ошиблись»[480]. Отказываясь поддержать Ярослава против Довмонта, новгородцы противились не ради псковичей, а ради сопротивления великокняжеской политике[481]. Разумеется главным аргументом в их устах должны были выступить военные успехи Довмонта: вероятно, к этому времени уже стало известно о его победе над Герденем. Кроме того, Довмонт вовсе не собирался вносить раскол с административную иерархию на Руси. Наоборот, он хотел включиться в нее. Только альянс с великим князем мог закрепить для Довмонта Псков — никакая фронда против великокняжеской власти не привела бы его в пантеон защитников православия.

Летом 1265 г., когда Ярослав пришел в Новгород с полками на Довмонта, им двигала обида за своеволие псковичей[482]. Однако и он был заинтересован в прочной защите на Западе. Если Довмонт не стал выдвигать исключительных требований и признал верховенство Ярослава, то этим и смог удержать власть. Вполне возможно, что первое время Довмонт не обладал в Пскове административно-судебными функциями, но был просто воеводой. Его статус, должно быть, изменился позднее — после смерти Ярослава (ум. 1272). Но и тогда прочное псковско-новгородский согласие не дало трещины. Став псковским князем, Довмонт более 30 лет сохранял «деятельный союз с Новгородом»[483].

* * *

В. Л. Янин считает, что в эти годы в Новгороде сложился постоянный совет при посаднике — некий олигархический орган республиканской власти[484]. В 1268 г. Ярослав, прибыв в Новгород после Раковорской битвы, осуждал за неверную внешнеполитическую линию и хотел лишить волости Жирослава Давыдовича, Михаила Мишинича и Елферия Сбыславича[485]. Скорее всего, эти люди воплощали вместе с погибшим в Раковорской битве посадником Михаилом Федоровичем и тысяцким Кондратом некую группировку сторонников суверенитета, располагавших полномочиями на определение внешней политики общины[486]. Нередко можно наблюдать, как государства, осознавшие новый уровень своей политической зрелости, начинают развивать внешнюю экспансию и самоутверждаться за счет соседей. Подобное происходит и при организации совместного Новгородско-Псковского похода на Литву в 1266 г. Назначение Елферия Сбыславича руководителем экспедиции было связано со стремлением представить этот поход князю как некое вольное предприятие частных лиц, а не государственную кампанию. В случае поражения можно было бы диверсифицировать ответственность.

* * *

Удача в эти годы преследовала северян. Походы 1265–1266 гг., с одной стороны, не привели к существенному изменению внутриполитической ситуации в Литве и не поколебали положения Войшелка, но, с другой стороны, на длительное время — почти навсегда — обеспечили от литовских набегов псковские рубежи. Фактор литовской угрозы был забыт на Северо-Западе Руси почти на столетие.

В ходе одного из походов Довмонта, как сообщают некоторые летописи, погиб князь Гердень. Новгородская 4-я летопись и родственные ей летописи упоминают гибель Герденя при известии о кампании 1266 г.:

«Того же лета Новгородци съ Елеуферьемь Сбыславичемъ, а Домантъ съ Псковици, повоеваша Литву и Герденя убиша»[487].

А Рогожский летописец относит гибель Герденя к первому же походу Довмонта в 1265 г.: «Того же лета ходилъ Домонтъ съ Плесковичи и взятъ Литовскую землю и Герденя увилъ и опять ходилъ»[488].

Надо полагать, Довмонт завершил серию походов на Литву только после гибели своего главного врага Герденя, то есть около 1266 г. [489] Следующие походы будут связаны уже с эстонскими землями. Именно туда будет повернуто внимание русских правителей в последующие годы.

Печать комтура Леаля, 1271 г. (Goetze, 1854. Taf. III, № 15)

В результате походов Довмонта 1265–1266 гг. была снята острота литовской угрозы для областей Северной Руси. Встал вопрос о переориентации внешней экспансии новгородцев. Особенно рельефно это зафиксировала новгородская летопись в статье 6776 года, повествующей о военном предприятии новгородцев осенью 1267 г.:

«Сдумаша новгородци с княземь своимь Юрьемь, хотеша ити на Литву, а инии на Полтескъ, а инии за Нарову. И яко быша на Дубровне, бысть распря, въспятишася и поидоша за Нарову къ Раковору, и много в земли ихъ потратиша, а города не взяша; застрелиша же с города мужа добра Федора Сбыславича и инехъ 6 человекъ; и приехаша здорови»[490].

Войско двигалось из Новгорода по традиционной дороге на Псков и остановилось на известном пограничном пункте между новгородской и псковской землями — на Дубровне (село на р. Удохе), где весной 1228 г. князь Ярослав узнал, что псковичи отказываются его принимать[491]. Здесь в новгородском войске произошел раскол, который можно характеризовать как спор о внешнеполитических ориентирах новгородского государства.

В отличие от похода 1266 г., армию возглавлял уже князь. Нападение на Литву могло спровоцировать ответное вторжение в суздальские земли. Литовских налетов Северо-Восток не ощущал с 1258 г., а с осени 1261 г. между Литвой и Владимирским великим княжеством формально существовал мир. Атаки Довмонта могли считаться частным предприятием, обоснованным личной местью. Новгородский поход в 1266 г. также не имел государственного статуса — его возглавляло частное лицо. Однако когда во главе войска идет князь — наместник великого князя, — речь идет уже о войне. Суздальские правители, очевидно, понимали, что, оставаясь в стороне от развития новгородской экспансии, они рискуют лишиться поддержки общины. Вероятно, опасения получить проблемы с Литвой признавались во Владимире менее значимыми, чем утрата авторитета в Новгороде.

Реконструкция плана Ревеля на 1310 г. (Johansen, 1951. S. 34. См. также: Johansen, 1965. S. 123)

Предприятие 1267 г. носило государственный характер — во главе стоял князь Юрий Андреевич, сын великого князя Андрея Ярославича (ум. 1264), наместник великого князя Владимирского. Первоначальной целью похода, вероятно, была Литва. Однако князь или его сторонники сумели переубедить участников кампании. На Дубровне состоялся спор. На основе сведений летописи затруднительно реконструировать аргументы сторон, но все же мы попробуем высказать свои соображения.

Надо полагать, направляясь к Пскову, новгородцы рассчитывали на подключение к кампании Довмонта, но тот уже достиг главного результата — отомстил и убил Герденя. Теперь нападению должна была подвергнуться некая иная область Литвы — Нальша и Делтува, вероятно, были уже изрядно пограблены в прошлые годы. Соответственно, главные аргументы сторонников отказа от похода на Литву:

— можно спровоцировать большую войну с Литовским королевством;

— ближайшие области уже ограблены, и надо менять объект нападения, то есть идти глубже в Литву, что опасно;

— вероятно, у литовца Довмонта не было великого желания грабить родину просто ради наживы, ведь месть уже исполнена.

Альтернативой литовскому походу был предложен Полоцк. Некоторые исследователи готовы признать, что в 1267 г. между Новгородом и Полоцком разгорелся некий конфликт, который и вызвал желание разрешить его военным путем[492]. Думается все же что конкретного Новгородско-Псковского конфликта не было. Полоцк в эти годы фактически превратился в литовскую провинцию, которой управлял ставленник Войшелка князь Изяслав. Даже в конфессиональном плане этот регион уже не являлся монопольно православным. Западные исследователи считают, что «Русское епископство», упоминаемое в составе диоцеза Рижского архиепископа в 1255 г., — это Полоцк[493]. К концу XIII в. главенствующее влияние в этой области действительно приобрела Римская церковь — здесь был и католический епископ[494].

В составе «Мерила праведного», сборника нравоучительных наставлений отцов церкви, сохранившегося в рукописях середины XIV в., имеется «Наставление тверского епископа Семена»[495]. Это сочинение представляет собой краткий диалог между полоцким князем Константином и его епископом о справедливом суде. Симеон как епископ Тверской впервые упоминается в летописи как участник погребения князя Ярослава Ярославича в Твери — начало 1272 г. [496] Это первый тверской епископ, известный источникам. Впоследствии он упоминается в летописи как инициатор строительства первого в Твери каменного Спасо-Преображенского собора (1285–1290 гг.) — первого каменного храма, заложенного на Северо-Востоке Руси после монгольского нашествия[497]. Также сообщается о его смерти 2 февраля 1289 г. [498] Исследователи давно обратили внимание, что «Наставления» Симеона адресованы именно полоцкому князю, и епископ говорит там от первого лица. В качестве полоцкого епископа Симеон упоминается среди участников церковного Собора в 1273 г. [499] Под именем «Симеонъ ис Полотцька» фигурирует он в перечне тверских епископов перед текстом Никоновской летописи и перед текстом Сокращенного летописного свода 1493 г. [500].

Раквере. Современный план окрестностей орденского замка (Aus, 1990. S. 457): I — места раскопок. 1 — Орденский замок; 2 — главное здание усадьбы; 3 — хозяйственные постройки; 4 — приусадебный парк; 5 — театр; 6— лютеранская кирха

Таким образом, судя по всему, полоцкий епископ Симеон в какой-то момент в период с 1264 по 1273 г. сменил свою кафедру на Тверь[501]. Надо полагать, в период полоцкого княжения в 1263–1264 гг. князя Константина — того самого Константина, участника похода на Юрьев 1262 г. и зятя Александра Невского, — епископ Симеон был еще в Полоцке. Но в 1272 г. мы застаем его в Твери, а в 1273 г. во Владимире на церковном соборе. Причем в 1273 г. Симеон продолжает представлять Полоцк, да и статус его в Твери подчеркивался тем, что происходил он из древнейшей русской епархии в Полоцке. Само утверждение епископии в Твери должно быть связано с тем, что полоцкий епископ Симеон избрал ее своим местом жительства. С его переходом в Тверь связано образование местной епархии[502]. Ситуации с переносом столицы епархии и даже, возможно, митрополии в эти годы фиксируются часто. Некоторые епархии вообще исчезли (Переяславская, например). Другие иерархи превратились в путешественников (например, киевский митрополит). Переезд Симеона в Тверь неизбежно следует связать с неким конфликтом, причем не только политическим, но и конфессиональным. Вероятно, он покинул город вместе с князем Константином (1264 г.) или вскоре после перехода власти в Литве к язычникам (1269/1270 гг.).

Вполне можно допустить, что конфликтная ситуация с Полоцком существовала у великого князя Ярослава Ярославича, одновременно являвшимся удельным князем тверским. Именно с его подачи Полоцк мог быть предложен как объект для нападения. И это был неплохой вариант: если уж атаковать некие, более богатые, чем Нальша и Делтува, литовские земли, — то Полоцк будет отличным кандидатом. Однако в этом случае новгородцы становятся заложниками великокняжеской политики. Они же выступают и агрессорами, инициаторами начала большой войны с Литвой, с которой у Новгорода мир.

Поход за Нарву к Раковору был для всех полемизирующих на Дубровне сторон компромиссом. С одной стороны, ставилась точка в агрессии против Литвы: месть исполнилась и хватит. С другой стороны, великому князю не удалось втянуть новгородцев в авантюру против Полоцка. А в довершение, объект для вторжения был избран беспроигрышный — Прибалтика, раздираемая внутренними противоречиями и ослабленная войной на несколько фронтов. Война против Ливонии, казалось бы, прерванная в 1263 г., возобновилась.

* * *

Конкретным объектом для нападения стала не собственно Ливония, и даже не Эстония, а Северная — датская — Эстония. Это и область рижского архиепископа, и владения далекого и слабого датского короля, за которого так не любили вступаться Орден и другие крестоносцы.

Датским королем с 1259 г. был Эрик V Клиппинг (Erik V Klipping; 1249–1286). Будучи несовершеннолетним, он начал правление при регентстве своей матери (вплоть до 1264 г.). Неудачная война в Шлезвиг-Гольштейне привела к тому, что в 1261 г. он с материю попал в плен и был освобожден только к 1264 г. Непрекращающаяся внутренняя борьба знаменовала весь период его правления. Во внешней политике все его внимание в те годы привлекал Шлезвиг, контроль над которым он смог установить только в 1272 г.

Интерес к своим заморским владениям в эти годы в Дании заметно вырос. Начиная с 1266 г., изменился официальный титул датских королей: к нему было добавлено упоминание Эстонии — «господин Эстонии» («domina Estoniae»)[503]. Вплоть до утраты своих владений в Эстонии в 1346 г. датские короли именовались также «герцогами эстонскими». 1260-е гг. были отмечены развитием торговой активности в Балтийском регионе. Особую роль важного перевалочного пункта начал тогда приобретать Ревель, чему старались способствовать и датские власти. В 1265–1266 гг. было издано несколько жалованных грамот Ревелю, который приобрел четкие границы земельных владении, право чеканки монеты и торговые привилегии[504]. Однако в военной сфере активно поддерживать свои колонии Дания не могла. Она углубилась в европейские проблемы настолько, что вступила в конфликт с папской властью. Осенью 1267 г. датский король был отлучен папским легатом от Церкви. Противостояние с Римом еще более осложнило внешнеполитическое положение датчан[505].

Североэстонским феодалам приходилось полагаться прежде всего на себя. Отчего, вероятно, определяющей стала их линия на поддержание паритетных, добрососедских отношений с Ливонским орденом. По договору в Стенби (1238 г.) Дания получала на севере Эстонии земли Ревеле, Гервен, Вирония и Гария, но при этом Гервен возвращался Ордену[506]. Братья получали светскую юрисдикцию в этой области, но не имели права строить там укреплений[507]. Однако в 1265 г. при магистре Конраде фон Мандерне в Гервене строится орденский замок Вейсенштейн (Weißenstein; Пайде (Paide))[508]. И никакого возмущения по случаю нарушения Стенбийского договора датчане не обнаруживают. Вероятно, в Северной Эстонии хорошо понимали слабость своего положения и предпочли закрыть глаза на активность братьев-рыцарей[509]. В итоге эта политика дала свои плоды, когда магистр решил послать на помощь датчанам против русских войска под Раковор.

* * *

В 1262 г. новгородцы разорили южную Эстонию (Уганди, Дерпт), а в Виронию не ходили с 1253 г. Северная Эстония успела разбогатеть, а торговое значение Ревеля заметно укрепилось. Все это накладывалось на отсутствие у североэстонских колонистов существенных воинских контингентов. Без поддержки из Ливонии и соседних земель они были беззащитны. Внезапная атака не могла встретить там сопротивления. Другого направления для нападения — столь выгодного и легкого — выбрать было невозможно. Оно устраивало новгородцев, и против него не выступал великий князь.

Повернув от Дубровны к Нарве, новгородцы сместили акценты и во внешней политике Руси: конфликту с Литвой был предпочтен конфликт с Ливонией. Однако даже использовав эффект внезапности, поход в Виронию оказался не таким удачным, как ожидалось. Разорив часть земель, интервенты решились на осаду областной столицы, но взять ее не смоги и даже безответно потеряли людей.

Орденский замок в Раквере (Aus, Tamm, 1985. S. 381. См. также: Pagel, Kirss, 2008. S. 37): I — первая фаза строительства каменного замка; II — окружающие замок стены; III — конвентский дом с пристройками. 1 — остатки деревянной постройки XI в.; 2 — деревянная стена XIII в. под южной стеной конвентского дома; 3 — разрезы раскопок во дворе перед конвентским домом; 4 — внутренний двор конвенсткого дома; 5 — южный двор конвентского дома; 6 — северный двор конвентского дома; 7, 8 — ворота; 9–12 — башни; 13 — хозяйственные постройки

Важнейшим укреплением Виронии в те годы являлась датская крепость Везенберг (Wesenberg), построенная на месте древнего эстонского городища Тарванпэ (Tarvanpea; Tarvanpää), первые деревянные укрепления которого фиксируются археологами со второй половины I тыс. н. э. [510]. Русские называли это поселение Раковор (Ракобор) — современный эстонский город Раквере (Rakvere). Впервые Тарванпэ упоминается как центр местной родовой знати в 1226 г. в Хронике Ливонии Генриха Латвийского. Тогда его посетил и встретился с местными нобилями папский легат Вильгельм Моденский[511]. Вскоре, вероятно, здесь был построен замок. Впервые Везенберг (Wesenbergh) упоминается в источниках в 1252 г. и сразу же как второе по значению (после Ревеля) городское поселение в Северной Эстонии[512]. Городское право (Любекское, как и Ревель) Везенберг получил в 1302 г. [513] До наших дней крепость дошла в полуразрушенном после Ливонской (1558–1583 гг.) и шведско-польской (1602–1605 гг.) войн состоянии[514]. Она занимает вершину холма (оза), главенствующего над окрестностями. Первоначально Везенберг представлял собой каменное укрепление нерегулярной планировки, занимающее северо-западный угол сохранившейся крепости и повторявшее стенами рельеф холма (западная стена — 61,7 м, южная — 60,75 м). Затем замок перестроили в конвентский дом. В конце XV — начале XVI в. к старым сооружениям пристроили южное крыло и туда же перенесли южную стену, образовав просторный двор[515]. Крепость являлась не только центром для местных общин, но и замыкала на себя все местные торговые пути.

Даже сейчас шоссе Нарва-Таллин проходит чуть севернее Раквере. В средние века дорога, очевидно, шла прямо через город. На это указывает сам характер местности — равнинной и существенно заболоченной, пересеченной множеством рек с неудобными переправами. Фактически вся южная часть современной Восточной Виронии (Ida-Virumaa) — сплошные болота. Островки плодородных земель здесь окружены лесистыми и труднопроходимыми низинами. Все дороги — полоски суши между трясинами и морем. Наиболее верный путь от Нарвы вглубь Эстонии — вдоль берега Финского залива: там и суше, и ориентир надежный имеется — береговая линия. Однако на границе с современной областью Западная Вирония (Lääne-Virumaa) характер местности меняется. Далее следовать вдоль берега менее удобно. Эта часть Виронии более богата плодородной почвой, особенно в южной части. Здесь больше населения, которое размещается преимущественно в стороне от морского берега. Дорога от Нарвы к Таллину отклоняется здесь чуть южнее, срезая неровности береговой линии и проходя через географический центр области Раквере. Поворот этот к югу происходит в районе современного поселения Виру-Нигула (Viru-Nigula; нем. Maholm). В феврале 1268 г. именно здесь ливонское войско преградит путь русской армии: неизбежное и самое выгодное место для перехвата интервентов с востока — обрывистый берег речки Пада (Pada).

Именно на разорение Западной Виронии рассчитывали новгородцы осенью 1267 г. Маленькая крепостица с ничтожным датским гарнизоном представлялась им легкой добычей. Однако осада ничего не дала. В ходе нее погибло 7 человек, включая знатного боярина Федора Сбыславича — возможно, брата Елферия (Юрия) Сбыславича и сына посадника Сбыслава Якуновича. Ближайший родственник убитого входил в узкий круг правящей верхушки города-государства, причем принадлежал к условно отмечаемой исследователями «партии войны» — группе сторонников развития новгородской экспансии[516]. Осенью 1267 г. жажда мести охватила горожан. Они решили отступить, но вскоре вернуться к Раковору с большими силами. Причем великий князь Ярослав Ярославич поддержал их и прислал полки в помощь. Северная Эстония представлялась легкой наживой.

* * *

Большая повесть о втором Раковорском походе и битве 18 февраля 1268 г. сохранилась в целом ряде русских летописей, имеющих в основе новгородский источник (НПЛ, Н4Л, С1Л, ЛА, НЛ, Воскр.). Условно ее можно назвать новгородской повестью о Раковорской битве[517]. Короткий рассказ о Раковорском походе содержат владимиро-суздальские летописцы[518]. Подробное изложение этих событий сохранили псковские летописи, воспроизводящие текст «Повести о Довмонте», активном участнике похода[519]. Также события Раковорского похода освещены автором ЛРХ[520].

Это чуть ли не наиболее полно и всесторонне освещенный военный поход в Прибалтике в XIII в. — ему посвящено подробное изложение с трех сторон: новгородской, псковской и ливонской (орденской). Однако исследователи, удивленные обилием материала, нередко ставят под сомнение синхронность описанных событий. Настолько необычными и порой диаметрально иными оказываются впечатления современников, что невольно возникает желание «развести» эти события и считать, что они не имеют друг к другу отношения, что речь идет о разных походах, битвах, кампаниях. Так, современный английский исследователь С. Роуэл, а вслед за ним американский историк В. Урбан пишут о двух раковорских битвах: одна — 23 января 1268 г. около Махольма (Виру-Нигула), а вторая — 18 февраля 1268 г. на реке Кеголе[521].

Даже победителей в Раковорской битве стороны называют разных: каждый считал, что вышел победителем. Автор ЛРХ называл победителями ливонцев — братьев Тевтонского ордена:

«Печальным был для них [русских] битвы исход: Бегом и вскачь неслись они прочь. Русских там много побили»[522].

Суздальские источники доказывали свой приоритет в определении результатов баталии:

«... и поможе Богъ Дмитрию, овехъ изби, а другыя изыма.»[523].

Новгородская повесть специально подчеркнула, что русские полки по средневековой традиции 3 дня стояли на поле битвы, ожидая противника, который бежал:

«Они же оканьнии крестопреступници, не дождавъше света, побегоша. Новгородци же стояша на костехъ 3 дни, и приехаша в Новъгородъ.»[524].

Только через 3 дня русские отступили. Однако иноземцы ставят акцент на слове отступили. Действительно, поход закончился, едва начавшись. После такого кровопролития разорять землю, вероятно, не пошли. Только Довмонт Псковский, как сообщает ПоД, продолжил поход, дошел до Поморья (Вик), с богатой добычей вернулся домой, и крестоносцы ничего не могли ему противопоставить.

Очевидно, что многие моменты сражения даже близко не напоминают друг друга в описаниях сторон. Но это, скорее, должно демонстрировать колорит и особенности восприятия участников, а не заставлять раскладывать информационный букет на соцветия. Сведения источников полны противоречий, но эта ситуация должна быть знакома каждому, кто с удивлением узнавал, что сосед смотрит на тот же предмет иначе — порою диаметрально иначе, чем вы сами. Постараемся разобраться в том, что нам предлагают описания современников. И прежде всего определимся с хронологией.

* * *

Статья 6776 г. в НПЛ сообщает только о Раковорском походе (январь — февраль 1268 г.). В связи с тем, что Раковорская битва состоялась 18 февраля «в суботу сыропустную», Пасха в том году должна была быть 8 апреля, а это соответствует 1268 году. Упоминаемый в следующей статье 6777 года ответный поход немцев под Псков состоялся в том же 1268 г. в июне. На это указывает послание ливонского магистра Отто фон Лютерберга (Otto von Lutterberg; ум. 1270) гражданам Любека, в котором говорится об удачно завершившихся мирных переговорах с русскими. Письмо было написано в Риге, через которую возвращались послы из Новгорода, и датировано вторым днем после Антипасхи (secunda feria post Quasimodogeniti)[525]. Очевидно, что мир, упомянутый в послании, относится к периоду после Раковорского похода — после марта 1268 г. А так как Отто фон Лютерберг погиб в битве у Карузена 16 февраля 1270 г., то это письмо следует датировать 1269 годом, когда католическая Пасха приходилась на 24 марта, а первое воскресенье после Пасхи (Антипасха, или Quasimodogeniti) — на 31 марта: второй день после Антипасхи — 1 апреля 1269 г. [526] Выходит, что статья 6777 года в НПЛ опять ультрамартовская.

Исходя из этих расчетов, следует датировать и два других документа, связанных с осадой Пскова орденскими войсками. Это послание ливонского магистра к горожанам Любека и послание городского совета Риги тем же горожанам[527]. Оба документа указывают на недавно завершившуюся осаду Пскова, а также просят временно воздержаться от торговли с Новгородом, пока русские не подтвердят условий мира, заключенного магистром под стенами Пскова. Первый издатель этих грамот Ф. Г. фон Бунге первоначально датировал их ноябрем 1268 г., но впоследствии изменил свое мнение под влиянием датировки НПЛ, которую считал мартовской. Так, грамоты стали датировать июлем 1269 г., хотя в самих документах даты не указаны[528]. В связи с тем, что статья 6777 года в НПЛ ультрамартовская, датировку этих грамот следует вернуть к первоначальной — лето или начало осени 1268 г. В них содержался призыв воздержаться от торговли с Новгородом, пока не будет подписано торговое соглашение:

«Поэтому, обращаясь к вашему сообществу, настоятельнейше просим, чтобы вы не ездили в их землю с товарами до того, как пошлете к нам для утверждения мира ваших послов. Это делается для того, чтобы ваши права, часто нарушаемые, ныне были бы подтверждены нами и закреплены мирным договором. Никому из купцов не позволено идти из Риги в Новгород, но лишь до тех пор, пока не установится мир»[529].

И такое соглашение было действительно подписано. Сохранилось два его варианта — на нижненемецком и латинском языках[530]. В немецком тексте имеются имена послов, подписавших договор: Генрих Вулленпуд из Любека, Людольф Добрисике и Якоб Куринге с Готланда (Henrike W[u]llenpunde van Lubeke, mit Ludolve Dobriciken unde Jacobe Curinge)[531]. Этих же послов, как вернувшихся после подписания мира с русскими, упоминает и магистр Отто в послании от 01 апреля 1269 г.: Henricus Wullenpunt et Ludolfus et Iacobus[532]. Таким образом, вполне уверенно можно сказать, что во всех указанных документах говорится про события псковской осады в июне 1268 г. и подписание торговых соглашений зимой 1268/1269 гг.

* * *

Самое краткое известие о Раковорском походе и битве содержится в Суздальской летописи:

«Дмитрий Александровичь и инех князеи с нимъ Ярославъ Ярославичь посла с Новъгородци на Немци и много избиша Новогородцевъ добрых мужии и пособи Богъ князю Дмитрею Александровичю»[533].

Здесь фактически констатируется успех кампании, большие потери новгородцев, названы глава похода (Дмитрий Александрович) и основной организатор (великий князь Ярослав Ярославич). Видно, что для Северо-Востока, где, конечно, осознавали значимость этого события, оно являлось важным, но не из ряда вон выходящим. Таким происшествиям, как борьба за Киев или Липицкая битва, посвящено в разы больше места. Симеоновская летопись добавляет к цитированному тексту только несколько фраз:

«... и поможе Богъ Дмитрию, овехъ изби, а другыя изыма, и ту убиша много множество Новогородецъ; Дмитрии же воротися съ множествомъ полона въ свояси»[534].

Тверская летописи сообщает также, что Дмитрий Александрович отправился «на Немци» «ис Переяславля», когда к походу были привлечены и полки других городов[535]. У суздальского автора взгляд на события был обусловлен географической удаленностью предмета и не большим значением кампании для Северо-Востока — ведь в походе даже не участвовал великий князь. Масштаб произошедшего ощущается только при обращении к новгородским и псковским источникам.

* * *

Немногие летописи упоминают, что Раковорскому походу в январе 1268 г. предшествовал Раковорский поход Юрия Андреевича «за Нарву» осенью 1267 г. Это отмечено в НПЛ, а также некоторые летописи сохранили краткие смысловые связки:

«Князь Юрьи с Новгородци воева Занаровье. Послаша Новгородци по князя Дмитреа Александровича, с полкы его зовуще в Новъгородъ ис Переяславля, и по Ярослава Ярославича; и Ярослав же посла в себе место сына Святослава с полки»[536].

Во всех известиях о походе выделяется роль Дмитрия Александровича[537], хотя зимой 1268 г. он был всего лишь переяславским удельным князем. Великим князем Владимирским был его дядя Ярослав, а наместником в Новгороде — двоюродный брат Юрий Андреевич. Однако даже псковская ПоД называет его главой похода[538]. Приоритет княжича тем более удивителен, что всего несколько лет назад (в конце 1263 г.) он был изгнан из Новгорода. Теперь же горожане — совет при посаднике — сами его позвали:

«Того же лета сдумавше новгородци с посадникомь Михаиломь, призваша князя Дмитрия Александровича ис Переяславля с полкы, а по Ярослава послове послаша; и посла Ярославъ в себе место Святъслава с полкы. И изысканы мастеры порочные, и начаша чинити порокы въ владычни дворе»[539].

Софийская 1-я летопись представляет дело так, что Дмитрий предстает не только главой, но главным организатором кампании: «Того же лета князь великий Дмитрий Александровичу сдумавъ съ Новгородци, и посла по князя по Ярослава.»[540]

При такой необычности выбора предводителя можно допустить, что в этом также проявилось стремление новгородцев к обособленности от великокняжеской политики. А возможно, цель заключалась в придании большего масштаба предприятию: великий князь Ярослав в любом случае должен был присоединиться к походу, дабы не потерять лицо. Великокняжеский наместник Юрий Андреевич провалил нападение на Виронию, и теперь Ярославу надо было восстанавливать авторитет. Выбор Дмитрия, очевидно, был связан с признанием неспособности князя Юрия возглавить успешное дело.

Размах приготовлений к походу встревожил руководителей Ливонии:

«И прислаша Немци послы своя, рижане, вельяжане, юрьевци и изъ инехъ городовъ, с лестью глаголюще: «намъ с вами миръ; перемогаитеся с колыванци и съ раковорци, а мы к нимъ не приставаемъ, а крестъ целуемъ». И целоваша послы крестъ; а тамо ездивъ Лазорь Моисиевичь водилъ всехъ ихъ къ кресту, пискуповъ и кожиихъ дворянъ, яко не помогати имъ колыванцемъ и раковорцемъ; и пояша на свои руце мужа добра из Новагорода Семьюна, целовавше крестъ»[541].

Речь идет о делегации от Риги, Вильянди, Дерпта и неких других ливонских городов. Некоторые летописи меняют положение переговорщиков в перечне и их состав. Например, Новгородская 4-я летопись и Никоновская первыми называют послов из Вильянди: «Велижане, Рижане, Юрьевци.»[542]. Так, же поступает Летопись Авраамки, но при этом пропускает «юрьевцев»[543]. А Софийская 1-я и Воскресенская летописи добавляют к участникам представителей Оденпе («медвежан»): «Рижане, Вельяжене, Юрьевци, Медвежане»[544].

Следует отметить, что ни один источник не упоминает о делегации из Северной Эстонии — из того же Ревеля («колыванци») и Раковора («раковорци»). Такая активность ливонских городов и откровенное предательство ими своих североэстонских единоверцев не могла не насторожить новгородцев. Недаром горожане не удовлетворились присягой только послов. Специально в Ригу был отправлен боярин Лазарь Моисеевич, который привел к присяге епископов и орденских братьев. Совершенно очевидно, что присягнули и архиепископ Рижский Альберт Зуербеер, и епископ Дерптский Александр, и кто-то из высшего руководства Тевтонского (Ливонского) ордена, хотя, может быть, и не магистр. В Риге был оставлен русский наблюдатель — наполовину заложник — боярин Семьюн. Ливонцы открыто провоцировали конфликт Новгорода с Данией: поклялись не помогать Ревелю и Раковору. Обман, казалось бы, свершился. Пока новгородцы готовились к походу, немцы стягивали в Виронию войска, желая внезапно предстать во всей мощи перед ничего не подозревающими восточными интервентами. Военная хитрость, казалось бы, налицо.

Однако имелось немало и внутренних факторов немецкой стороны для таких действий. В 1260-е гг., как мы уже указывали, в балтийской торговле наметилась активизация. Даже папа Римский через своего легата принял в этом участие, гарантировав в специальном послании (9 января 1266 г.) привилегии купцов, плавающих по Северному и Балтийскому морям[545]. Одновременно наметилось выделение нового торгового центра в Восточной Балтике — Ревеля, только около 1248 г. получившего городские права. Это не могло не взволновать старую торговую столицу Ливонии Ригу, получившую городские права еще в 1220-е гг. [546] Датские фактории пока явно оставались за рамками альянса немецких городов — будущей Ганзы. Также известно, что в эти годы сохранялись напряженные отношения Дании с Любеком — вопрос контроля за мореходством и впоследствии будет сталкивать эти страны[547]. Причем в 1260-е Любек демонстрировал поддержку Риму, который вступил в конфликт с Данией. Датский король вообще был отлучен от церкви осенью 1267 г. В таких условиях отказ от защиты датской Эстонии со стороны архиепископа Рижского и Ордена выглядит вполне уместным.

Кроме двух указанных плоскостей вопроса имелась и третья. Известно, что в конце 1267 г., когда велись переговоры с Новгородом, давний недруг Ордена архиепископ Альберт готовил заговор, чтобы изгнать братьев-рыцарей из Ливонии. В своем проекте он хотел положиться на шверинского графа Гунцелина (Gunzelin (Günzel) III. von Schwerin; ум. ок. 1274), который прибыл в Ливонию в качестве пилигрима. 21 декабря 1267 г. Альберт и Гунцелин подписали соглашение, по которому граф становился защитником и управителем (advokatus) всех земельных владений архиепископа. Предполагалось, что Гунцелин отправится в Германию, где соберет войско и, вернувшись, наведет порядок в Ливонии, где военной силе Ордена фактически никто не противостоял. Однако заговор ни к чему не привел. Граф собрать армии не смог, а орденские братья вскоре разузнали о случившемся и арестовали архиепископа Альберта[548].

Провоцируя Орден на участие в войне против могучего Новгорода в далекой Виронии, архиепископ Альберт, скорее всего, рассчитывал ослабить его позиции в Ливонии в целом, обескровить мощную военную организацию, которой собирался нанести удар с помощью графа Гунцелина. Можно считать, что провокация удалась. Русские заглотили наживку и отправились за Нарву, а Орден вместе с войском Дерптского епископа, нарушив все свои клятвы, пошли туда же.

* * *

Новгородская летопись следующим образом описывает начало похода и его участников:

«И совкупившеся вси князи в Новъгородъ: Дмитрии, Святъславъ, врат его Михаило, Костянтинъ, Юрьи, Ярополкъ, Довмонтъ Пльсковьскыи, и инехъ князии неколико, поидоша к Раковору месяца генваря 23; и яко внидоша в землю ихъ, и розделишася на 3 пути, и много множьство ихъ воеваша»[549].

Перечень и последовательность князей-участников совпадает почти во всех летописях[550]. Только Воскресенская летопись называет первым Довмонта, что, вероятно, связано с ошибкой, так как в псковских летописях также лидирует Дмитрий[551]. Рассмотрим участников в их очередности:

1. Дмитрий Александрович, второй сын Александра Ярославича Невского. Родился, вероятно, около 1250 г., так как в конце 1263 г. ему еще не было 14 лет, и новгородцы изгнали его «зане мал бяше»[552]. Впервые упоминается в летописи под 1259 г., когда отец посадил его в Новгороде[553]. В 1262 г. летопись и ЖАН представляет Дмитрия главой войск, отправленных великим князем под Юрьев (Дерпт). После изгнания из Новгорода в конце 1263 г. княжил, вероятно, в Переяславле — своей отчине, домениальном владении Александра Невского. Большинство летописей сообщает, что в поход под Раковор он отправился из Переяславля[554]. Никоновская ошибочно указывает, что отправился он из Ярославля, но вернулся в Переяславль[555]. В качестве князя новгородцы пригласили к себе Дмитрия после смерти Ярослава, и он прибыл в город 9 октября 1272 г., но вскоре вынужден был отказаться от стола, так как этому воспротивился новый великий князь Василий Ярославич, последний из сыновей Ярослава Всеволодовича[556]. После смерти Василия Ярославича в 1276 г. Дмитрий Александрович занял великокняжеский стол[557]. Умер Дмитрий в 1294 г. [558]

2. Святослав Ярославич (отчество указывают Никоновская и Воскресенская летописи), старший сын великого князя Ярослава Ярославича. Время его рождения неизвестно. Как упоминалось, во время Неврюевой рати в 1252 г. монголы захватили супругу Ярослава Ярославича и детей: «Татарове же россунушася по земли, и княгыню Ярославлю яша, и дети изъимаша»[559]. Среди этих детей, вероятно, был и Святослав. Ярослав Ярославич был ненамного моложе Александра Невского, у которого первый сын появился в 1240 г. В начале 1240-х гг., скорее всего, родился и Святослав.

Впервые на страницах летописи он предстает в 1264 г. как участник крещения литовских эмигрантов в Пскове[560]. Впоследствии он неоднократно выступает в качестве представителя своего отца, способного договориться с новгородцами. В 1270 г. Ярослав посылает его на вече в период острого конфликта с горожанами[561]. Вероятно, после принятия Ярославом великокняжеского стола (1264 г.) Святослав некоторое время оставался новгородским наместником, но впоследствии был переведен в домениальную Тверь, поближе к отцу. В 1267 г. в Новгороде наместником был уже Юрий Андреевич. В 1273, 1283 и 1293 гг. Святослав в новгородских летописях выступает в качестве тверского князя[562].

Считается, что тверским князем после 1285 г. был Михаил Ярославич, великий князь с 1304 г., святой, убитый в Орде в 1318 г. [563] Однако в 1285 г. он упоминается только как участник закладки Спасского собора, что не говорит о его главенстве в волости[564]. В Симеоновской летописи создателем Спасского собора вообще выступает его мать: «княгини Оксинья Ярославля съ сыномъ Михаиломъ»[565]. Новгородская 4-я летопись называет Михаила «Тверским» только в 1296 г. [566] Та же Симеоновская летопись сообщает, что во время Дюденевой рати (1293 г.) Михаил был в Орде[567]. Можно предположить, что Святослав умер около 1293 г., и, дабы ему наследовать, Михаил отправился в Орду. Таким образом, период тверского княжения Святослава может быть определен как с 1265/1266 по 1293 г. [568]

3. Михаил Ярославич: «брат его Михайло» (отчество фиксирует Никоновская и Воскресенская летописи), второй сын великого князя Ярослава Ярославича. Этот князь упоминается в летописях только при описании Раковорского похода 1268 г. Но в Новгородской 4-й летописи при извещении о смерти Ярослава Ярославич (начало 1272 г.) говорится: «Преставися Ярославъ Ярославичу княживъ 8 летъ, и положенъ бысть в Тфери, и сынъ его успе Михаилъ»[569]. В Софийской 1-й более полно: «и преставися сынъ его князь Михаилъ Ярославичь»[570]. Он вошел в генеалогические справочники под обозначением «Михаил Ярославич Старший». Св. Михаил Ярославич Тверской (ум. 1318) родился уже после его и отца смерти — не позднее 1272 г. [571]

4. «Костянтинъ». Вслед за Никоновской летописью исследователи часто признают этого Константина тем же князем Константином, зятем Александра Ярославича, что участвовал в походе под Юрьев осенью 1262 г. [572] То есть речь может идти о князе, занимавшем полоцкий стол в 1263–1264 гг., а потом бежавшим в Тверь. Впоследствии считается, что он вернулся в Полоцк — после 1267 г., когда власть в Литве Войшелк передал Шварну, сыну Даниила Романовича Галицкого[573]. Правление Шварна продолжалось недолго, и в 1269 г. его выгнал кярнавский князь Тройден (Traidenis)[574]. Еще осенью 1267 г. новгородцы собирались идти на Полоцк, отчего сложно предположить, что в 1268 г. полоцкий князь участвовал с ними в одном походе в далекую Виронию. Следовательно, либо Константин еще не вернул себе стол, либо это был другой Константин.

Смущение вызывает также положение этого Константина в списке князей: он назван раньше, чем Юрий Андреевич — старший сын великого князя и новгородский наместник. Безземельный полоцкий княжич, даже женатый на дочери Александра Невского, не мог иметь такого статуса.

Между прочим, тогда на Северо-Востоке имелся и другой вполне взрослый княжич по имени Константин — Константин Борисович, старший сын ростовского князя Бориса Васильковича (1231–1277), старшего наследника Василька Константиновича (1208–1238), который был старшим сыном великого князя Константина Всеволодовича (1185–1218). Этот потомок славного рода родился в 1255 г., а в 1278 г. наследовал после смерти отца древнейший в области Ростовский стол[575]. Умер он в Орде в 1307 г., будучи ростовским князем[576]. В 1268 г. ему было 13 лет — вполне достаточно для участия в военном походе. В 1262 г. во время похода под Юрьев Дмитрию Александровичу было почти столько же, а он выступал главой предприятия. Из состава участников Раковорской кампании можно понять, что речь идет о коалиции всех северо-восточных князей, участие в этой группе представителя ростовской династии более чем логично.

5. Юрий Андреевич, старший сын великого князя Андрея Ярославича. По отчеству назван в Воскресенской и Никоновской летописях, а Новгородская 4-я и Софийская 1-я ошибочно отмечали его как Александровича[577]. В летописи впервые упоминается в качестве новгородского наместника в 1267 г. После Раковорского похода сохранил это положение и летом 1268 г. участвовал в подписании мирных соглашений с немцами под Псковом[578]. Впоследствии не упоминается вплоть до своей смерти. Умер он 8 марта 1279 г. будучи князем Суздальским[579]. Считается, что суздальское княжение он занял вскоре после смерти отца в 1264 г. [580]

6. «Ярополкъ». Нигде по другим источникам не прослеживается. В Никоновской назван в перечне последним — после Довмонта, но в форме: «и Ярополкъ съ множествомъ вои»[581]. Можно предположить, что статус этого князя даже по сравнению с Довмонтом был невысок. Тем не менее, он несомненно Рюрикович.

Имя Ярополк было достаточно распространенным среди русских князей. Однако все же можно выделить две династии, которые особенно активно его использовали. Первым Ярополком, известным источникам, был сын Святослава Игоревича, изгнанный с киевского княжения Владимиром Святым ок. 980 г. [582] Ярополком звали также одного из детей Владимира Ярославича[583]. Потомки этих родов позднее не известны.

Затем упоминается Ярополк Изяславич, сын Изяслава Ярославича, князь Волынский, коварно убитый в 1086 г. [584] Род потомков Ярополка Изяславича пресекся в середине XII в., а род его брата великого князя Святополка Изяславича (ум. 1113) — в середине XIII в. Этой династии принадлежали земли Турово-Пинского княжества[585]. Среди правнуков Святополка Изяславича известен Ярополк Юрьевич (упом. ок. 1190 г.), княживший, вероятно, в Пинской земле[586]. Последний, упоминаемый летописью потомок Святополка Изяславича — Ростислав Пинский, названный в 1228 г. отцом князей чарторыйских[587]. В. Т. Пашуто считал, что его детьми также были берестейский князь Владимир (упом. в 1229 г.) и пинский князь Михаил (упом. в 1247 г.)[588]. Связь этой династии с Туровом и Пинском, на которые тогда опирался Войшелк в борьбе за Литву, не позволяет представить ее представителя в составе суздальской армии в 1268 г.

Так, как в среде династии черниговских князей за всю историю известен только один Ярополк — Ярополк Ярославич, внук Всеволода Ольговича, упоминаемый как новгородский князь в 1197 г. и как вышгородский в 1214 г. [589], — мы не будем рассматривать это направление.

Имя Ярополк было известно и потомкам Владимира Всеволодовича Мономаха (ум. 1125). Так, звали одного из сыновей Владимира Всеволодовича — великий князь Ярополк Владимирович (ум. 1139), а также двух его внуков: Ярополк Андреевич и поросский князь Ярополк Мстиславич. Особенное распространение это имя получило среди потомком князя Мстислава Владимировича (ум. 1132): так звали его сына, его внука (бужский князь Ярополк Изяславич (ум. 1168)[590]) и правнука (Ярополк Романович, внук Ростислава Мстиславича, упоминаемый летописью как смоленский князь 1171–1175 гг. и трепольский в 1177 г.)[591]. Братом Ярополка Романовича был смоленский князь Мстислав Романович, погибший на Калке (1223 г.), а его двоюродными братьями были Мстислав Мстиславич Удалой, дед Александра Невского, и Мстислав Давыдович, отец Ростислава Смоленского. Можно предположить, что Ярополк, участник Раковорского похода, был одним из мелких удельных смоленских князей, предположительно из восточных областей Смоленской земли (Ржев, Торопец).

7. «Довмонтъ Пльсковьскыи» (В Летописи Авраамки — «Домантъ со Пьсковици»; в Никоновской летописи — «князь Домонтъ Псковский со Псковичи») — в Воскресенской летописи назван прежде всех князей[592]. Князь из Нальши — области на юго-востоке Литвы — Даумантас (Dovmont; Daumantas). Поздние белорусско-литовские летописи называют Довмонта «князем Утенским» («xiądzem vcianskim»)[593]. Утена (Utėna) — столица и крупнейший укрепленный пункт Нальши, верховным правителем которой был князь Гердень (Erdanas)[594]. В 1262 г. умерла жена Миндовга Марта, родная сестра супруги Довмонта. Король Миндовг, зная о схожести сестер, возжелал забрать у Довмонта подругу и сделал это. Оскорбленный князь начал готовить месть, оперевшись на жемайтского князя Тройната, рвущегося к власти. В августе 1263 г. Довмонт, отправленный с литовской армией на Брянск, внезапно вернулся и убил Миндовга. Литовским князем стал Тройнат, а Довмонт получил контроль над Нальшей. В 1264 г. Тройнат был убит, а власть в Литве захватил Войшелк, сын Миндовга. Довмонт вынужден был отправиться в изгнание в Псков, где его в 1265 г. пригласили возглавить военные силы, а впоследствии признали князем, великокняжеским вассалом. Успешные походы Довмонта на Литву в 1265–1266 гг. прекратили многолетние вторжения литовцев на Русь. Славный князь особо отличился в обороне Пскова от врагов и стал символом псковского суверенитета. Умер 20 мая 1299 г. князем псковским[595]. Вскоре Довмонт, крещеный в честь Тимофея Газского (19 августа 1264 г.), был причислен к лику святых[596].

8. В летописи говорится, что в походе участвовали кроме перечисленных «и инехъ князии неколико»[597]. Летопись Авраамки даже акцентирует: «и инии князи мнози»[598]. В Воскресенской летописи особенно концентрированно говорится про большую численность Владимиро-Суздальского войска, отправившегося сначала в Новгород, а потом к Раковору:

«И изыскаша мастеры порочные, и начаша чинити порокы, а князи начаша совокуплятися со многою силою; бе же князей много: князь Домантъ со Пскович, великий князь Дмитрий, и Святослав Ярославичь, и братъ его князь Михаилъ, князь Константинъ, князь Юрьи Андреевичь внукъ Ярославль, князь Ярополкъ, и съвокупишася вси княжения Рускаа въ Новгородъ со множествомъ вой своихъ»[599].

На особую — исключительную — численность русского воинства указывал и автор ЛРХ. По его данным русских, вторгнувшихся в Виронию, было 30 тысяч человек:

«В его время так случилось, Что русских увидели скачущими Гордо в земле короля. Они грабили и жгли, У них было сильное войско. Они сами оценили силу свою В целых тридцать тысяч человек, Но кто же их сосчитать мог? Кто их видел, тем так казалось»[600].

Исследователи неоднократно подчеркивали, что источник такой цифры неизвестен, и она не подтверждается русскими летописями[601]. Однако простое перечисление участников говорит, что указанная численность русской армии была близка действительной. Судя по перечню князей, в походе участвовали чуть ли не все вооруженные силы Северо-Восточной Руси или значительная их часть. Полки были предоставлены Тверью, Переяславлем, Ростовом, Суздалем и, вероятно, великокняжеским Владимиром. Если каждый отряд условно оценить в 3 тысячи воинов, то уже окажется 15 тысяч, а ведь были еще псковичи, новгородцы и неидентифицируемые «другие князья». Думается, русские силы действительно были близки к трем десяткам тысяч[602].

* * *

Итак, 23 января 1268 г. армия выступила из Новгорода:

«... и яко внидоша в землю ихъ, и розделишася на 3 пути, и много множьство ихъ воеваша.

И ту наехаша пещеру непроходну, в неиже бяше множьство Чюди влезшее, и бяше нелзе ихъ взятии, и стояша 3 дни; тогда мастеръ порочныи хытростью пусти на ня воду, Чюдь же побегоша сами вонъ, и исекоша ихъ, а товаръ новгородци князю Дмитрию всь даша»[603].

Если после пересечения Нарвы и до подхода к Раковору армия разделилась на 3 группы и разоряла область раздельно, можно считать, что Восточная Вирония была выжжена дотла. Численность грабителей в разы превышала численность местного населения. Разорению подверглись все поселения от Нарвы до Пады. Погибло много людей. Русские, как и другие воины средневековья, не церемонились с покоренными племенами. Чудины бежали и прятались — без поддержки немцев они не могли оказать полноценного сопротивления.

Сюжет с затоплением пещеры, где укрылись несчастные эстонцы, достаточно характерно показывает методы ведения войны в те времена. На пещеру, вероятно, наткнулся отряд, возглавляемый князем Дмитрием Александровичем. Удивительно даже, что они 3 дня не могли выкурить из укрытия эстонцев, но только потом пустили воду. Эту легенду и сейчас любят рассказывать местные жители, которые нередко даже показывают предположительное место той пещеры, с которой русские начали, по их словам, геноцид эстонского народа. Такой рассказ в середине 1980-х гг. я слышал в Пюхтицком Успенском монастыре, основанном в 1891 году около деревни Куремяэ (Kuremäe) в центральной, окруженной болотами, части Восточной Виронии. Пюхтица (Pühtitsa) происходит от эстонского «священный» — «святое место» (Pühitsetud). Фоном к легенде проходило предположение, что святость этого места связана со зверствами 1268 года.

Раковорский поход, февраль 1268 г. Схема Д. Г. Хрусталёва (В основе план размещения населенных пунктов Виронии в середине XIII в. по данным Датской поземельной книги, составленный M. X. Шмидехельмом (Шмидехельм, 1956. С. 181))

С другой стороны, в районе Куремяэ крупных пещер нет. Специалисты считают, что в Эстонии вообще немного природных пещер (около 100), из которых еще меньше обширных и удобных для укрытия. Наиболее длинные природные пещеры Эстонии — это Вируласе (54 м) около Тухала в Гарии (Харьюмаа) и Алликукиви (ок. 40 м) близ Тихеметса около Пярну (Южная Эстония). В Восточной Виронии залежи горючего сланца побудили в начале XX в. к промышленной разработке недр. В результате образовалось немало огромных искусственных пещер (Убья, Кохтла — до 1000 м длиной). Сохранившиеся искусственные пещеры значительно меньше. Самые крупные в Виронии две: Ору (Oru, длина ок. 10 м) и Водава (Vodava; ок. 25 м)[604]. Водава выглядит наиболее приемлемой для размещения большой группы людей: ее объем ок. 45 м³ и высота проходов ок. 1,8 м. [605] А пещера в Ору более удобна для затопления. Можно предположить, что именно Водаву затопили русские — отчего она получила созвучное с русским «вода» (voda) название.

Независимо от выбора объекта для легенды, размеры эстонских пещер позволяют сказать, что группа укрывшихся в одной из них в 1268 г. была совсем не велика. Сложно представить, что в Водаве укрылось более 30 человек, а это крупнейшая природная пещера Виронии.

* * *

После ограбления и без того бедной Восточной Виронии войска снова собрались и двинулись в направлении Раковора:

«И оттоле поступиша к Раковору; и яко быша на реце Кеголе, и ту усретоша стоящь полкъ немецьскыи; и бе видети якои лесъ: бе бо съвкупилася вся земля Немецьская. Новгородци же не умедляче ни мало, поидоша к нимъ за реку, и начаша ставити полкы: Пльсковичи же сташа по правой руце, а Дмитрии и Святъславъ сташа по праву же выше, а по леву ста Михаило, новгородци же сташа в лице железному полку противу великои свиньи. И тако поидоша противу соке;

И яко съступишася, бысть страшно побоище, яко не видали ни отци, ни деди»[606].

Это наиболее важная — центральная часть новгородской «Повести о Раковорской битве». Здесь мы узнаем о месте битвы и о положении войск перед ее началом. Указание «поступиша к Раковору» свидетельствует, что следующей целью интервентов был Раковор. Однако масштаб русских сил говорит о том, что, скорее всего, Раковор должен был стать промежуточным этапом перед Ревелем. На это указывает и контекст переговоров с немцами: они клялись не помогать «колыванцемъ и раковорцемъ»[607].

Место встречи немецкого воинства с русским отмечено в летописи «на рѣцѣ Кѣголѣ»[608]. С небольшими отклонениями это название воспроизводят все летописные источники: «на реци Кеголѣ», «на рѣцѣ Кѣголѣ», «на рѣку Кигору (Кигуру)», «на рецѣ Киголѣ», «к рѣцѣ Киголѣ»[609]. Как следует из текста, место расположено на пути от Восточной Виронии к Раковору: «и яко быша на реце Киголе, к Раковору идуще, и ту усретоша полкъ Немецкый стоящь»[610]. Кроме того, указано, что новгородцы после победы на первом этапе битвы гнали немцев до Раковора 7 верст: «и гониша ихъ, бьюче, и до города, въ 3 пути, на семи верстъ»[611]. Одна верста обычно принимается равной 500 саженям, но по Уложению 1649 года имелась и верста в 1000 сажений, то есть одна сажень — это, независимо от метрической системы, от 1 до 2 км. Казалось бы, указан почти точный ориентир: река Кегола в 7–14 км от Раквере.

Наиболее распространенным явилось мнение, что Кегола — это река Кунда (Kunda), на которой имеется поселок Кохала (Kohala) примерно в 13 км от Раквере[612]. Однако Кохала, при очевидном фразеологическом сходстве, во-первых, находится существенно в стороне от основной торговой магистрали, связывающей Восточную Виронию с Раквере, а во-вторых, прикрыта на правом берегу Кунды лесом, то есть подойти к нему с востока на пути к Раквере не представляется возможным. Кроме того, существует указание «Хроники Ливонии» Германа Вартберга (Hermann Wartberge; ок. 1380 г.) о том, что в 1268 г. решительное столкновение с русскими состоялось невдалеке от «церкви Махольм» (cirka ecclesiam Maholm)[613]. Махольм (нем. Maholm) — это нынешнее поселение у церкви св. Николая Виронского — Виру-Нигула (эст. Viru-Nigula) — центр кихельконда Маху (Maum), отмеченного в «Датской поземельной книге» (Liber census Daniae; 40-е гг. XIII в.)[614].

Рядом с Виру-Нигула сохранились руины капеллы св. Марии, которую, как зафиксировал Э. Пабст, старожилы именовали «Капелла Марии Военной» (эст. Sôja-Maarja Kabel; нем. Södda-Maria Capelle)[615]. Впервые в письменных источниках капелла упоминается в 1657 г. в Хронике церкви Виру-Нигула, созданной местным пастором М. Шольбахом (М. Scholbach). Хроникер подчеркивал древность и загадочность возникновения часовни, особенно отмечая, что народная традиция связывает с ней некие языческие верования и ритуалы, исполнявшиеся еще в XVII в. (излечение от бесплодия, улучшение здоровья и проч.). В новое время интерес к постройке возродил опять же местный пастор, на этот раз — Г. Хассельблатт (G. Hasselblatt), который напечатал в 1856 г. в местном журнале «Das Inland» краткий очерк по истории храмовых построек Виру-Нигула. В этой статье, основной объем которой был посвящен приходскому храму св. Николая, автором впервые была предпринята попытка датировать возведение капеллы, сопоставив ее с событиями русско-немецкого военного противостояния в Прибалтике в XIII в. Без какой-либо емкой аргументации пастор отнес ее к 1223–1224 гг. [616] Ответом на краткую работу Хассельблатта стала целая серия статей видного прибалтийского исследователя Э. Пабста (E. Pabst), публиковавшихся в «Beiträge zur Kunde Ehst-, Liv- und Kurlands» на протяжении четырех лет (1869–1872 гг.). В панорамном обследовании историк аккумулировал материалы почти всех доступных источников о владетелях и строениях Виру-Нигула. В приложении к последней из статей было напечатано и самое раннее изображение руин капеллы св. Марии — гравюра 1828 года К. Унгерн фон Штернберга (C. Ungern von Sternberg)[617]. Пабст однозначно высказался за связь капеллы св. Марии с местом событий 18 февраля 1268 года[618].

В 1933 г. при публикации комментариев к эстонским страницам «Датской поземельной книги» примирить данные источников попытался выдающийся прибалтийский историк П. Йохансен. Он нашел возможность сопоставить данные русской летописи и показания Вартберга. Действительно, кроме Кохалы в Виронии обнаруживаются и другие топонимы, которые можно признать родственными русскому «Кегола». Так, в приходе Маху упоминается крупный землевладелец Альберн де Кокель (Albern de Kokœl), которому принадлежало 89 гакенов земли. По объему владений он был вторым, после датского короля, в этом кихельконде. Королю здесь принадлежало 105 гакенов, а Дитриху фон Кивель — только 25. Альберн владел деревнями:

— Унокс (Unox; совр. Унуксе (Unukse); 9 гакенов),

— Кокель (Kokœl; совр. Койла (Koila); 40 гакенов),

— Васкэтэ (Waskœthœ; Васта (Vasta); 8 гакенов),

— Акедоле (Akedolœ; совр. Виру-Нигула (Viru-Nigula; нем. Maholm); 6 гакенов),

— Квале (Kwalœ; совр. Кохала (Kohala); 26 гакенов)[619].

Фактически речь идет о монолитном участке плодородных земель в среднем течении реки Пада (Pada): деревни Васта, Унуксе, Койла и Акедоле расположены почти рядом. Выпадает только Кохала (Kwalde), которая находится в 10 км западнее на реке Кунда. С юга к владениям Альберна Кокеля примыкают королевские земли: имение Варадас (Waradas; совр. Варуди (Varudi); 45 гакенов) южнее Кохала и Падагас (Padagas; совр. Пада (Pada); 40 гакенов) южнее Акедоле (также на реке Пада)[620].

Современные названия рек в Эстонии не всегда сопоставимы со средневековыми, на что накладывается и чередование топонимов на трех языках (эстонский, немецкий, датский). Нередко, как отмечал А. Селарт, название реки совпадало с названием деревни и менялось по течению.

По весьма вероятному предположению Х. Моора и Х. Лиги Альберн де Кокель принадлежал к местному эстонскому нобилитету, был немногим из эстонских племенных нобилей, кто смог сохранить свои земельные права и при немцах[621]. Во владениях Альберна располагался древний племенной центр — столица кихельконда — поселок Махольм (Akedolœ, совр. Виру-Нигула)[622]. Рядом в Койле находилось древнее эстонское городище I тыс. н. э. [623], что свидетельствует о давней преемственности властного центра. Именно в Виру-Нигула был построен первый каменный храм в Виронии. Раньше считалось, что это была церковь св. Николая, сохранившаяся до наших дней в формах XIV в. [624] Но недавние раскопки (1988–1990 гг.) показали, что капелла св. Марии существенно древнее ее: внутри капеллы обнаружено захоронение, частично перекрывающее фундамент, с инвентарем XIII в. [625] Собственно, на то, что капелла св. Марии построена не позднее второй половины XIII в., указывал еще выдающийся знаток средневековой архитектуры В. Раам[626]. Он считал капеллу св. Марии древнейшей постройкой Виронии[627]. О значении этого места должно говорить и то, что когда потомки Альберна утратили власть над этими землями, новый их владелец Гельмольд фон Лоде (Helmold von Lode) пытался приобрести для Койлы (Cokgele) в 1296 г. любекское городское право, говоря про поселение «opidum et civitas»[628]. Можно предположить, что река Пада в нижнем течении в XIII в. имела название, близкое к фамильному Kokœl-Koila-Кегола, а впоследствии стала именоваться по королевскому имению Пада. Источники с XIII по XVI в., собранные Йохансеном, фиксируют следующие модификации одного названия: Kokel, Cokgele, Coggele, Kogghel, Kogelle, Koggel, Koigel, Koygell, Koihel, Koyel, Coyll, Koel, Koil, Koila[629]. Поселение же Квале (Kwalœ), возможно, имело похожую последовательность преобразований под влиянием патронимического Kokœl в совр. Кохала (Kohala)[630].

Скорее всего, именно к реке Койла (Пада) в районе Махольма (Виру-Нигула) подошли русские войска в 1268 г. Эту точку зрения, предельно емко обоснованную Пабстом и Йохансеном, разделяют ведущие специалисты по истории этого периода[631]. Даже странно, что версия про Кохала до сих пор существует в литературе[632].

Старшая рифмованная хроника (ЛРХ) не дает никаких указаний к определению точного ориентира для сражения[633]. Вартберг при работе над своей хроникой пользовался ЛРХ, но не имел под рукой русских летописей, почему уличить его в зависимости от письменного источника затруднительно. Скорее всего, им руководила некая местная традиция, возможно, связанная с махольмской церковью.

Немного может смутить указание летописи на погоню за немцами до Раковора: «и гониша ихъ, бьюче, и до города, въ 3 пути, на семи верстъ»[634]. Ведь от Виру-Нигула до Раквере не менее 22 км. Однако перед нами, скорее всего, идиоматическое выражение, распространенное в источниках. Так, при сообщении о Ледовом побоище говорится: «и, гоняче, биша ихъ на 7-ми верстъ по леду до Суболичьскаго берега»[635]. Сам оборот подчеркивает, что преследование продолжалось не конкретно 7 верст, а «на семи верст», то есть вполне достойный отрезок пути, позволяющий закрепить преследователям победу. Указание «до города» или «до Суболичьскаго берега» должно показывать не конечный пункт преследования, а его направление.

* * *

Махольмская капелла, посвященная св. Марии, покровительнице Тевтонского ордена, скорее всего, была построена вскоре после Раковорской битвы и связана с поминовением этого события[636]. Она расположена на окраине поселка на небольшом холме, доминирующем над окрестными полями[637]. Место капеллы можно представить как очень удобный наблюдательный пункт для руководителей немецкой армии — например, епископа Александра. У подножия холма протекает ручей, сейчас существенно заболоченный. Старожилы называли его «Кровавым» (эст. Vereoja)[638]. Этот ручей разделяет поле между руслом Пады и капеллой. Локализация событий Раковорской битвы на поле перед капеллой св. Марии у Махольма позволяет топографически близко к показаниям источников восстановить ход сражения 18 февраля 1268 г.

Как сообщает летопись, подойдя к реке Кеголе, новгородцы увидели «полкъ немецьскыи» — «якои лесъ» — и затем, спешно переправившись через реку, начали строить полки: «Новгородци же не умедляче ни мало, поидоша к нимъ за реку, и начаша ставити полкы»[639]. Койла (Пада) и сейчас представляет из себя неплохой рубеж для обороны — неровные обрывистые берега. Выстроившись у Махольма, немцы навязывали собственные условия сражения. Русские вынуждены были перейти через Паду и строить полки, имея в тылу неудобную речную переправу.

Топографическим разграничителем сторон выступил ручей, протекающий у подножия холма с будущей капеллой св. Марии. В ЛРХ содержится рассказ о неожиданном ударе, который нанес князь Дмитрий с правого фланга русских в центр орденских построений. Этот бой произошел «у моста» (vor an eine brucken) «у речки злой» (ûf eine bôse bach)[640]. В. И. Матузова и Е. Л. Назарова переводили слово «bach», как река, но в понимании немца это скорее небольшая река, ручей, источник[641]. Поэтому вполне можно сопоставить «кровавый ручей» (эст. Vereoja) со «злым ручьем» (нем. Blutbach). Таким образом, бой Дмитрия с рыцарями состоялся буквально у подножия холма с капеллой св. Марии, так как именно там расположен мост через ручей.

Вообще затруднительно было бы связать данные источников в другом географическом месте. Прежде всего, последовательность событий предполагает, что сначала русские переправились через реку, а потом уже состоялся бой, в ходе которого опять же была стычка у моста через реку (ручей). То есть место сражения должно было примыкать к реке и пересекаться рекой, — таких мест не много.

* * *

Расстановка полков достаточно подробна описана в новгородской летописи:

«и начаша ставити полкы: Пльсковичи же сташа по правои руце, а Дмитрии и Святъславъ сташа по праву же выше, а по леву ста Михаило, новгородци же сташа в лице железному полку противу великои свиньи. И тако поидоша противу собе»[642].

То есть:

— по правой руке стали псковичи с Довмонтом;

— еще правее стали Дмитрий Александрович и Святослав Ярославич;

— в центре — новгородцы (с ладожанами, указанными в числе погибших);

— слева Михаил Ярославич.

Выше как про существенные силы летопись говорит про полки, которые привел Дмитрий из Переяславля и которые послал Ярослав Ярославич со Святославом (вероятно, из Твери и Владимира). Надо полагать, не все эти силы сконцентрировались на правом фланге. Вероятно, Святослав с братом Михаилом поделили войска: например, справа со старшим братом стали владимирцы, а тверичи — слева с младшим братом. На левом фланге, должно быть, собрались и все другие менее значимые воинские подразделения: князья Константин (с ростовцами?), Ярополк («с множеством вои»), «и иных князей неколико». Так, представляет дело и Никоновская летопись: «а князь Михайло Ярославичь Ярославичя на левой руце со многими князи»[643]. По тексту НПЛ положение Юрия Андреевича указывается в составе новгородских сил: после сообщения о погибших новгородцах говорится, что Юрий бежал с поля боя, но раньше о его размещении ничего не говорится — логично размещать новгородского наместника Юрия Андреевича вместе с новгородцами.

Немного иначе представляет расстановку полков Софийская 1-я летопись:

«Великии же князь Дмитрии не умедлячи нимало, поиде к нимъ за реку и начаша ставити полкы. Князь великыи Дмитрии и Святославъ Ярославичь, князь Михаило, братъ Святославль, сташа с новогородьци противъ железного полку великои свиньи в лице, а князь Домантъ съ пьсковичи по правую сторону, а князь Юрьи, князь Костянтинъ, князь Ярополкъ сташа по леву»[644].

Так, как здесь Дмитрий назван уже великим князем, можно предположить, что перед нами позднейшая переработка источника в русле выдвижения роли княжича в событиях: он выступает инициатором расстановки полков (в НПЛ инициатор не указан), называется первым (в НПЛ сначала говорится про псковичей), а князь Юрий Андреевич (новгородский наместник) отнесен к остальным князьям на левом фланге. Для такого акцента, судя по всему, имелись и реальные основания:

1) в ЛРХ сообщается, что в кульминационный момент боя Дмитрий Александрович с отборным отрядом атаковал центр немецких построений, то есть действовал на направлении, где располагался новгородский полк;

2) по НПЛ, Юрий Андреевич в ходе боя бежал, что опущено в С1Л. Роль беглеца была достойна устранению из источника, потому он и оказался не с новгородцами, а с другими княжичами на левом фланге.

Таким образом, сопоставление летописных данных позволяет представить русскую армию, которая подразделяется на четыре отряда:

1) крайний справа — переяславский полк с князем Дмитрием Александровичем и великокняжеский (владимирский) полк со Святославом Ярославичем;

2) правее центра — псковичи с князем Довмонтом;

3) центр — новгородский великий полк с ладожанами и князем Юрием Андреевичем;

4) слева — тверичи с Михаилом Ярославичем, ростовцы (?) с князем Константином Борисовичем (?), князь Ярополк и дружины других князей.

* * *

О силах, которые противостояли русским, подробно сообщает ЛРХ, где Раковорской баталии посвящен обширный рассказ:

«В его [магистра Отто фон Лютерберга] время так случилось, Что русских увидели скачущими Гордо в земле [Датского] короля. Они грабили и жгли, У них было сильное войско. <. > Сам Господь захотел тогда их наказать Из-за огромного их вероломства. Многими сплоченными рядами Они приближались, сверкая знаменами (banier). От Дорпата (Darbet) тогда выступил навстречу Епископ Александр (der bischof Alexander), С ним многие другие, Кто христианству готов был служить, Как много раз я это слышал. О чем я могу еще сказать? Все мужество они собрали Против русских, это правда. Это то, что о них известно. Из Феллина (von Vellin) там было братьев немного; Войско магистра в другом месте С врагом воевало, Так, что мало оказалось тех, кому С русскими пришлось сражаться. Это было очевидно. Из Леаля (von Lêal) пришли туда братья, Но немного их было, как мне известно. Из Вейсенштейна (von Wîzenstein) также немного. Если хотите знать точно: Всего числом тридцать четыре, Говорят, было братьев. Местных жителей (landvolkes) было у братьев немало. Все они желанье имели С русским войском сразиться. Как только люди (volk) туда подошли Братьям на помощь, Тотчас начали строить их (landvolk) На левом фланге: Там довелось им сдержать наступление. Еще больше, чем было немцев (dûtscher), Королевские мужи (des kuniges man) привели туда: На правом фланге они стояли. Затем с честью начали битву. Братья, а также мужи их (die brûdere und ouch ire man) Во все стороны удары наносили. Затем случилось несчастье: Смерть епископа Александра (bischof Allexander). Русских двумя колоннами (zwei teil der Rûzen) наступавших, Они разбили и преследовали По полю здесь и там. Русские с войском своим отступали По полю вверх и вниз; Снова и снова они возвращались, Но это мало им помогло: Много мужей их там полегло. С честью братья отомстили За то, что терпели От русских долгое время. На поле широком, просторном Были у русских потери большие, Печальным был для них битвы исход: Бегом и вскачь неслись они прочь. Русских там много побили. Господь помог в тот раз победить: Ведь каждый немец должен был сражаться Против шестидесяти русских, Это правда. Знаю я это наверняка»[645].

Перечень участников немецкой армии представлен в следующем составе и количестве:

— 34 орденских брата из Феллина (Вильянди; земля Сакала), Леаля (Лихула (Lihula); земля Вик (Приморье)) и Вейсенштейна (Пайде, земля Гервен) со своими мужами (die brûdere und ouch ire man) заняли центр;

— ополчения местных жителей из орденских земель (landvolkes) расположились левее орденского войска;

— армия Дерптского епископа Александра, надо полагать, заняла позицию рядом с орденским войском (может быть, правее);

— правый фланг составили датчане (королевские мужи (des kuniges man)), которых было больше, чем немцев (dûtscher), то есть войск Ордена и Дерптского епископа. Вероятно, к «королевским мужам» относилось также ополчение местных жителей из датских владений в Эстонии.

О численности немецкого войска автор ЛРХ указывает в соотношении 1/60. Русских, как он написал, было 30 тысяч, а немцев, таким образом, 500 человек. Однако познакомившись с другими частями текста ЛРХ, можно сказать, что это даже не преувеличение, а традиционный литературный штамп. Автор ЛРХ и при описании Ледового побоища писал: «У русских было такое войско, что, пожалуй, шестьдесят человек одного немца атаковало»[646]. Тем не менее, очевидно, что у немцев было заметно меньше войск, чем у русских. Летом 1268 г. при походе к Пскову магистр собрал войско, по указанию той же ЛРХ, в 18 тысяч всадников[647]. Но это было общеливонское войско, включавшее ополчения ливов, латгалов, эстов и 180 орденских братьев. В него не вошли датчане и другие участники Раковорской битвы. Русская летопись называла это воинство «великим»: «придоша Немци в силе велице подъ Пльсковъ»[648]. Однако про немецкое войско при Раковоре новгородский летописец писал еще более восхищенно: «и ту усретоша стоящь полкъ немецьскыи; и бе видети якои лесъ: бе бо съвкупилася вся земля Немецьская»[649]. Надо полагать, автора ЛРХ интересовали собственно орденские войска. Именно ими он восхищается и с ними соотносить численность противников. По сравнению с Раковорской битвой, где участвовало только 34 брата, поход к Пскову, к которому подключилось 180 братьев, грандиозен. Но общая численность немецкого воинства под Псковом и немецко-датского под Раковором должна быть сопоставима[650]. Вероятно, ливонцы собрали к Раковору около 18–20 тысяч воинов — против 28–30 тысяч русских.

Обманывая русских обещаниями не помогать датчанам, ливонцы рассчитывали на эффект внезапности и на беспечность русских. Возможно, они ожидали и то, что русское воинство будет не столь значительным. Но в этой части их планы не реализовались.

Стоит обратить внимание на особую роль в сражении ополчения — фолька (volc), на что указывает и автор ЛРХ. Это мы отмечали и при осаде Юрьева осенью 1262 г. А теперь ополчение местных жителей (landvolkes) составляет отдельный полк и, судя по всему, более половины орденской армии.

* * *

Источники мало вдаются в подробности хода сражения, но общую канву все же представить возможно — в основном по данным ЛРХ. Автор ЛРХ ничего не сообщает о действиях датчан на правом фланге. Про ополченцев на левом фланге говорится, что они «сдерживали наступление»[651]. Про центр известно, что против него выступило «две колонны русских» (zwei teil der Rûzen)[652]. В центре — против войска Ордена и Дерптского епископа — русские составляли пешие и конные отряды («бегом и вскачь неслись они прочь»), которые атаковали волнами: то нападали, а то возвращались («снова и снова они возвращались»)[653]. Кроме того, в ЛРХ отдельный рассказ посвящен сюжету, связанному с сокрушительной атакой, которую произвел на орденское войско князь Дмитрий Александрович с 5 тысячами храбрецов.

Автор ЛРХ, казалось бы, завершил рассказ о битве. Он сообщил о расстановке сил, о тяжести боя, о больших потерях у русских и, наконец, о победе братьев:

«Господь помог в тот раз победить: Ведь каждый немец должен был сражаться Против шестидесяти русских, Это правда. Знаю я это наверняка»[654].

Однако вслед за этим рассказчик как бы возвращается назад. Он хочет показать, что братьям битва далась нелегко и что среди русского рыцарства тоже были герои, да еще какие. Победа над таким воинством достойна песни:

«Король Дмитрий (der kunic Dimitre)[655]был героем: С пятью тысячами русских избранных Воинов предпринял он наступление. Когда другие войска его отступили. Ну, послушайте, что случилось. Полк братьев (der brûdere vane) в бой вступил Против них у речки злой (ûf eine bôse bach). Там он братьев увидел. Людей у братьев (der brûdere Volkes) было много, Хочу я вам сказать: Сто шестьдесят мужей (man) их было, Их для него вполне хватило. Среди них пешие воины были, Вместе с героями они сражались, Там, где у моста они стояли. Много хорошего они сделали. Человек (man) восемьдесят их было. К братьям они присоединились И отбивались там от русских, Чем многих русских огорчили. И так вернулись братья С большими почестями в землю свою. Спасибо скажу я восьмидесяти мужам (mannen), Тому, что мечи их так звенели В нужный момент в Поддержку братьев. Ну, хочу я кончить рассказ о бедах. Пять тысяч русских остались лежать На том поле битвы. Другие бежали и врассыпную Домой скакали. Покрыли себя они вечным позором. Многие русские жены оплакали Жизни своих любимых мужей, Что в битве приняли смерть свою И больше домой никогда не вернутся. Вот так закончилась битва. Из-за того русские все еще ненавидят Братьев, что правда. Такое длится многие годы»[656].

Рассказ о бое у моста над «злым» ручьем завершает отрывок ЛРХ о Раковорской битве. Казалось бы, против 5000 русских выступило только 160 воинов (многие пешие), к которым потом присоединилось еще 80[657]. Однако исследователи часто не замечают указания, что Дмитрий бился против «полка братьев» (der brûdere vane) — орденской хоругви, главной боевой единицы орденской армии[658]. Если вспомнить «Приготовление к походу курфюрста Альберта против герцога Ганса Саганского» (1477 г.), где выделено три варианта воинского построения (хоругви по 400, 500 и 700 всадников), то окажется, что Дмитрий действительно ввязался в бой со значительными силами[659].

Вообще атака Дмитрия напоминает фланговый удар по клину — «свинье» — обычному рыцарскому построению при атаке[660]. В этом отношении важно вспомнить указания летописи, что новгородцы заняли позицию в центре «в лице железному полку противу великои свиньи»[661]. Речь, со всей очевидностью идет, о построении «Великой» хоругви, которая по «Приготовлению к походу.» составляет от 700 до 800 всадников[662]. Так, как речь идет о начале сражения, а «свинья» является атакующим построением, можно утверждать, что первый удар нанесли именно немцы. Дмитрий, как указано в НПЛ, занимал крайний правый фланг русской армии, а потому его удар против орденской хоругви, занимавшей центр немецкого войска, представлял собой атаку с фланга, неудобную и опасную для «свиньи». Если считать, что речь идет об одном и том же эпизоде боя, то окажется, что в момент орденской атаки «клином» на нее налетел отряд из «пяти тысяч русских избранных» во главе с князем Дмитрием. Удар с фланга существенно ухудшил сокрушительную мощь клина, но полностью его разрушить не мог. Кроме того, спасти немецкую атаку пытался отряд эстонских ополченцев из орденских владений (160 орденского фолька — «der brûdere volkes») и небольшой отряд из орденского войска (80 «man»): всего 240 бойцов, храбростью которых восхищался автор ЛРХ («Спасибо скажу я восьмидесяти мужам, тому, что мечи их так звенели в нужный момент в поддержку братьев»)[663]. Бой происходил у моста через «злой» ручей, возможно, непосредственно под холмом, на котором впоследствии была возведена капелла св. Марии Военной.

Первый удар немцев «великой свиньей» не произвел на русскую армию сокрушительного эффекта. Во-первых, численность ее явно была великовата для быстрого успеха немцев. А во-вторых, дезорганизующе подействовала фланговая атака князя Дмитрия. Указание ЛРХ о «русских двумя колоннами наступавших» говорит, скорее всего, что против немецкого центра действовало два полка русских (по предположению В. Т. Пашуто, новгородцы и псковичи)[664]: это и естественно, так как немцы разделили войска на три части, а русские — на четыре. Сама битва носила традиционный рукопашный характер. О лучниках, как в Ледовом побоище, ни один из источников не упоминает. Противники сходили и расходились.

Количество воинов было столь велико, что затруднительно было определить ход событий даже находящемуся в сражении. В какой-то момент с поля бежала часть новгородцев и княжеская дружина Юрия Андреевича:

«а Юрьи князь вда плечи, или переветъ былъ в немь, то бог весть»[665].

В. Т. Пашуто считал, что были разгромлены те «две колонны» русских (новгородцев и псковичей), о которых упоминается в ЛРХ[666]. Однако оставшиеся сумели обратить в бегство, вероятно, правый фланг противника — датчан. Но когда одни новгородцы гнали датчан к Раковору, центр немецкой армии еще не был разбит. Вернувшись после погони, новгородцы обнаружили, что против них опять построилась «великая свинья» и ударила на обоз. Подоспев, новгородцы успели отогнать немцев, но не стали их преследовать, и битва затихла с наступлением темноты:

«Бывшю во великому тому снятию и добрымъ мужемъ главами своими покывающе за святую Софью, милосердыи господь посла милость свою въскоре, не хотя смерти грешнику до конца, кажа нас и пакы милуя, отврати ярость свою от нас, и призре милосерднымь си окомь: силою креста честнаго и помощью святыя Софья, молитвами святыя владычица нашея Богородица приснодевица Мария и всех святыхъ, пособи богъ князю Дмитрию и новгородцемъ, месяца ферваря 18, на память святого отца Лва, в суботу сыропустную; и гониша ихъ, бьюче, и до города, въ 3 пути, на семи верстъ, якоже не мочи ни коневи ступити трупиемь.

И тако въспятишася от города, и узреша иныи полчищь свинью великую, которая бяше вразилася въ возникы новгородьскые; и хотеша новгородци на нихъ ударити, но инии рекоша: «уже есть велми к ночи, еда како смятемся и побиемся сами»; и тако сташа близъ противу собе, ожидающе света»[667].

18 февраля световой день в этих широтах длится 9 часов, и солнце заходит около 6 часов вечера. Раковорская битва закончилась примерно в это время[668].

Результаты сражения, как мы помним, воспринимались современниками различно. В ЛРХ говорится о ливонской победе и бегстве русских. Однако затем сообщается о походе магистра к Пскову ради отмщения за бой у Раковора: надо полагать, если бы состоялась победа, то отмщения не потребовалось бы. В новгородской летописи акцентируется внимание на то, что после сражения русские полки еще три дня стояли на поле, подчеркивая свое превосходство:

«Они же [немцы] оканьнии крестопреступници, не дождавъше света, побегоша. Новгородци же стояша на костехъ 3 дни, и приехаша в Новъгородъ, привезоша братию свою избьеныхъ, и положиша посадника Михаила у святои Софьи. Буди, господи боже милостивыи человеколюбче, въ ономь веце стати со всеми угодившими ти от века, иже кровь свою прольяша за святую Софью, животъ свои отдавше честно»[669].

Потери сторон были столь значительны, что не позволили ни немцам продолжить бой, ни русским продолжить поход[670]. ЛРХ почти ничего не сообщает о гибели ливонцев. Легкий намек содержится только в благодарности «восьмидесяти мужам» (эстонским ополченцам), которые выступили в поддержку немцев во время фланговой атаки князя Дмитрия[671]. Вся фраза о них носит поминальный характер, что должно указывать на гибель храбрецов. Кроме того, сообщается, что чуть ли не в начале сражения погиб Дерптский епископ Александр — самый высокопоставленный воитель в немецкой армии, единственный ее руководитель в Раковорском бою, известный по имени[672].

Этот иерарх впервые упоминается в источниках 10 сентября 1263 г. [673] Однако деятельность его предшественника — епископа Германа — последний раз фиксируется в источниках в 1243 г. Считается, что Герман покинул кафедру около 1245 г. [674] Длительное время кафедра Дерптского епископа была вакантна, и ею непосредственно руководил архиепископ Рижский Альберт Зуербеер. В ЛРХ при известии об осаде Дерпта (Юрьева) осенью 1262 г. упомянут некий местный епископ. Надо полагать, это был Александр, назначенный туда незадолго до этого. Натерпевшись страха от русских войск осенью 1262 г., Александр попытался отомстить им зимой 1268 г., но неудачно. Гибель епископа в бою — исключительное для Прибалтики событие. Иерархи-воители в те годы встречались нередко, но их гибель всегда специально отмечалась и не была обыденной. Вероятно, с гибелью Александра можно связать строительство капеллы св. Марии у Махольма на поле Раковорской битвы. В Дерпте Александра сменил Фридрих Хасельдорф (Friedrich von Haseldorf; ум. ок. 1284/1288), бывший до того титулярным епископом Карельским. Вероятно, он сохранил за собой виртуальную карельскую епархию и позднее (по крайней мере до конца 1268 г.)[675]. 30 мая 1268 г. Фридрих упоминается как «избранный на Дерптскую кафердру епископ» (postulatus Darbetensis)[676].

Раковорская битва, 18 февраля 1268 г. Схема Д. Г. Хрусталёва

Герман Вартберг писал в своей хронике, что в бою у Махольма кроме епископа Александра погибло еще два орденских брата[677].

О потерях сторон может говорит фраза новгородской летописи, согласно которой во время погони новгородцев за отступающими к Раковору немцами их кони не могли двигаться из-за обилия трупов:

«и гониша ихъ, бьюче, и до города, въ 3 пути, на семи верстъ, якоже не мочи ни коневи ступити трупиемь»[678].

Это было исключительное по кровопролитию сражение. Умалчивая о своих потерях, автор ЛРХ писал, что русских погибло около 5 тысяч. В точности этой цифры можно усомниться, так как, во-первых, поле боя осталось за русскими, которые успели захоронить своих погибших до отхода и немцы не могли их подсчитать. Во-вторых, сам оборот этой строчки ЛРХ излишне напоминает одну из предыдущих:

«vumf tûsent Rûzen ûz erweit» — «с пятью тысячами русских избранных»[679],

и

«vumf tûsent Rûzen lâgen tôt» — «пять тысяч русских остались лежать»[680].

Скорее всего, перед нами литературный оборот, вызванный желанием закрепить внутреннюю рифму. Кроме того, автор ЛРХ указывал численность армии русских — 30 тысяч человек, а 5 тысяч — это 1/6 армии. Это соотношение мы уже встречали при определении сил сторон: 1 немец к 60 русским. Вероятно, мы имеем дело с формальными клише, несущими оценочно-поэтический характер.

Однако нет никаких сомнений — потери русской армии были сокрушительными, особенно в среде новгородского полка. Некоторых погибших даже не смогли найти среди трупов и объявили (исключительный случай — впервые в русской истории) «пропавшими без вести». Погибли главные руководители общины — посадник и тысяцкий. Новгород лишился многих представителей знатных фамилий. Никогда прежде летопись не перечисляла по именам столько погибших горожан:

«И ту створися зло велико: убиша посадника Михаила, и Твердислава Чермного, Никифора Радятинича, Твердислава Моисиевича, Михаила Кривцевича, Ивача, Бориса Илдятинича, брата его Лазоря, Ратьшю, Василя Воиборзовича, Осипа, Жирослава Дорогомиловича, Поромана Подвоиского, Полюда, и много добрыхъ бояръ, и иныхъ черныхъ людии бещисла; а иныхъ без вести не бысть: тысячьского Кондрата, Ратислава Болдыжевича, Данила Мозотинича, а иныхъ много, богъ и весть, а пльскович такоже и ладожанъ»[681].

Летописью перечислено 17 погибших новгородских бояр (первым приводится имя по НПЛ, далее — разночтения по другим летописям):

1. Посадник Михаил Федорович (1257–1268 гг.): по отчеству указан в Н4Л. Михаил Федорович стал посадником после убийства Михаила Степановича в 1257 г. Его выбрали зимой 1257/58 г. — вывели из Ладоги. Это произошло после волнений в городе, связанных с предстоящей татарской переписью: «Тои же зимы даша посадничьство Михаилу Федоровичю, выведше из Ладогы; а тысячьское Жироху даша»[682]. При этом главе общины новгородцы пережили монгольскую перепись, заключили мир с Литвой и совершили поход к Юрьеву[683]. В. Л. Янин считает, что Михаил Федорович был связан с Торговой стороной[684]. Он был избран в период острой конфронтации Новгорода с великим князем Александром Ярославичем, но впоследствии заявил себя сторонником великокняжеского суверенитета над Новгородом и стал инициатором приглашения на новгородский стол в 1264 г. Ярослава Ярославича[685]. Период правления Михаила Федоровича (1257–1268 гг.) был временем, когда, как писал В. Л. Янин, «правящая боярская верхушка предпринимает меры к упрочению своего положения»[686]. Очевидно, Михаил Федорович принял активное участие в составлении письменного докончания с князем Ярославом. Он стал автором «нового формуляра докончальной грамоты с князем», фактически закрепил практику составления подобных документов. И. П. Шаскольский считал, что Михаил Федорович, будучи ладожским посадником, возглавлял зимой 1251/52 г г. от лица Александра Невского посольство в Норвегию, в результате которого была подписана разграничительная грамота по владениям в Финляндии[687]. О предводителе посольства в Саге о Хаконе, сыне Хакона, говорится: «звался Микьял и был рыцарем тот, кто предводительствовал ими»[688]. После гибели Михаила Федоровича в Раковорской битве, посадником был избран Павша Ананьинич (ум. 1274), который занимал этот пост до 1272 г. и потом опять в 1273–1274 гг. [689]

2. Твердислав Чермный: «Твердислава Чермного»; «Твердислава Чермнаго (Чръмнаго)» (Комисс. список НПЛ); «Твердислава Чермьнаго» (ЛА); «Твердислава Чермнаго» (С1Л); «Микифора Чермнаго» (Н4Л). По другим источникам не известен. Здесь он не назван по отчеству, но расположен на втором месте после посадника: вероятно, принадлежал к числу самых известных и знатных новгородских бояр. Имя Твердислав стало особенно знаменитым в связи с деятельностью в начале XIII в. Твердислава Михалковича, несколько раз избиравшегося посадником в 1207–1220 гг. (в 1220 г. принял схиму; последний раз упоминается в 1224 г.)[690]. Твердислав Михалкович был сыном Михалки Степановича (ум. 1205), также неоднократно избиравшегося посадником в 1176–1205 гг. [691]. Сын Твердислава Михалковича Степан Твердиславич (ум. 1243) был посадником в 1230–1243 гг. [692] А сын Степана Твердиславича Михаил Степанович — посадником в 1255–1257 гг. [693] Это была очень именитая династия бояр с Прусской улицы. Видно, что имена ее представителей повторялись. В связи с этим можно предположить, что Твердислав Чермный был членом этого рода — возможно, братом или сыном Михаила Степановича.

3. Никифор Радятинич: «Никифора Радятинича (Рядятинича; Дятинича)» (НПЛ); «Микифора Рядятинича» (Н4Л); «Никифора Рятиница» (ЛА); «Микифора Рядитина» (С1Л); «Никифора Рядитина» (Воскр.). По другим источникам не известен. Возможно, является сыном Радко (Радъко), который вместе с братом в 1183 г. поставил церковь Ипатия на Рогатице («святого Еупатия. на Рогатеи улици»; «святого Еупатиа чюдотворца и епископа Ганьграньскаго на Рогатеи улице»), а в 1224 г. его называл среди обидчиков своего сына Всеволода и требовал выдачи великий князь Юрий Всеволодович[694]. Если Никифор Радятинич сын Радко, то жил он на улице Рогатице на Торговой стороне.

4. Твердислав Моисеевич: «Твердислава Моисиевича»; «Твердислава Моисеовича» (Воскр.); «Твердислава Моисеева» (С1Л); в ЛА без отчества. По другим источникам не известен. Возможно, был братом Лазаря Моисеевича, известного в те годы своими дипломатическими способностями: зимой 1267/68 г. накануне Раковорского похода Лазарь Моисеевич ездил в Ригу приводить к присяге архиепископа Альберта и орденский капитул, а затем выступал посредником в переговорах Новгорода с великим князем Ярославом Ярославичем во время конфликта в 1269 г. и посланником Дмитрия Александровича к великому князю Василию Ярославичу во время спора о новгородском столе в 1272 г. [695] Родственные связи Лазаря Моисеевича не устанавливаются. Источникам известен только один новгородец по имени Моисей — Моисей Доманежич, упоминаемый в 1176 г. как основатель церкви Усекновения главы Иоанна Предтечи на Чудинцеве улице (Загородный конец Софийской стороны)[696]. Однако он не подходит в отцы ни Твердиславу, ни Лазарю по времени.

5. Михаил Кривцевич: Михлила Кривцевича (Кривчевича, Кривчевичь); «Михаилу Кривцева» (С1Л, ЛА); «Михаила Кривцова» (Воскр.); «Михаила Кривчева» (Н4Л). По другим источникам не известен.

6. Иван (Ивач): «Ивача»; «Иваца»; «Ивана» (Комисс. список НПЛ); в ЛА нет. По другим источникам не идентифицируется.

7. Борис Ильдятинич: «Бориса Илдятинича (Илъдятинича)»; «Ялъдитинича» (разночтение к Н4Л); «Бориса Ильдятина» (С1Л, Воскр.); в ЛА нет отчества. По другим источникам не известен.

8. Лазарь Ильдятинич: «брата его Лазоря», «брата его Лазаря» (С1Л, Н4Л, Воскр., ЛА). По другим источникам не известен.

9. Ратьша: «Ратьшю»; «Ратшю (Ратьшу)» (Комисс. список НПЛ, ЛА); «Ратшу» (Воскр.); в ЛА после Василя Воиборзовича. Среди современников известен новгородец Ратишка (Ратешка), упомянутый в 1255 г. в качестве лидера новгородского «перевета», сообщившего князю Александру о бегстве из Новгорода Ярослава Ярославича[697]. Он предстает членом просуздальской группировки новгородцев. Ю. В. Коновалов считает его даже «состоящим на княжеской службе», «огнищанином»[698]. Е. Н. Носов определял «огнищан» как особую прослойку новгородских землевладельцев, упорных сторонников княжеской власти[699]. Из их числа рекрутировали и княжеские наместники. Коновалов готов предположить, что Андрей Воротиславович, упоминаемый в летописи под 1270 г. как наместник князя Ярослава Ярославича в Новгороде[700], был сыном Ратьши (Вратислав, Вратьша). Исследователь считает, что Ратьша был «лидером новгородских княжих людей», а после его гибели этот пост наследовал его сын. Утверждение Андрея Воротиславича в Новгороде предстает «восстановлением в служилых правах семьи Ратши»[701].

Ратьшу считают своим пращуром Пушкины и родственные фамилии (Челядины, Свибловы, Чулковы, Хромые-Давыдовы, Бутурлины, и пр.) — боярский род «Ратшичей». Поздние родословцы указывали первых четыре колена династии: Ратьша, Якун, Алекса, Гаврила. Два сына Гаврилы — Иван Морхиня и Акинф Великий — упоминаются в источниках в начале XIV в. [702] Родословец Свибловых сообщает о том, что Ратьша был из немцев и прибыл на Русь при Александре Невском[703]. Однако даже если убрать из перечня Якуна, что делают некоторые списки[704], Ратьша никак не сможет стать современником Александра Невского или должен был быть к тому времени очень почтенным старцем. Более того, родословец пытается представить Ратьшу дедом или прадедом Гаврилы Олексина, героя Невской битвы (1240 г.), что уже очевидная натяжка, требующая от специалистов по генеалогии дополнительных гипотетических построений[705].

10. Василь Воиборзович: «Василя Воиборзовича (Воиборзовица, Воиборзовичь)», «Василь(и)я Воиборзова» (С1Л, Воскр.); «Василья Воиборзовича» (Н4Л); в ЛА нет отчества. По другим источникам не известен.

11. Осип (Иосиф, Есиф): «Осипа (Есипа)»; «Есипа» (С1Л, Воскр.); «Осифа» (разночтения к Н4Л). По другим источникам не идентифицируется.

12. Жирослав Дорогомилович: «Жирослава Дорогомиловича (Дорогомилович)», «Жирослава Дорогомилова» (Воскр.). По другим источникам не известен. В эти годы источникам известны еще два Жирослава. Во-первых, это тысяцкий Жирослав (Жирох; Жирохно), избранный одновременно с посадником Михаилом Федоровичем в 1257 г. [706] Он же упоминается в новгородско-ганзейском договоре, заключенном в конце 1263 г. [707] В начале 1264 г. его сменил Кондрат, который упоминается к докончальной грамоте князя Ярослава Ярославича с новгородцами[708]. Во-вторых, летом 1268 г. упоминается Жирослав Давыдович, который, наряду с Михаилом Мишиничем и Елферием (Юрием) Сбыславичем, был обвинен князем Ярославом во внешнеполитических ошибках[709]. Надо полагать, Жирослав Дорогомилович не был тысяцким, так как отмечен в перечне погибших далеко не в первых рядах. Кроме того, Ярослав в 1268 г. обвинял группу бояр вместе с Жирославом в том, что они «разратились» с немцами («розъратилися с Немци»). Исследователи обычно понимают это обвинение как упрек за начало войны на Западе[710], но здесь, очевидно, указан упрек за то, что новгородцы не продолжили после Раковорской битвы поход дальше, то есть гибель стольких людей оказалась пустой — зря (?!). Жирослав Давыдович в этом случае предстает пассивным миротворцем, что более подходит для того тысяцкого, который подписал грамоту о мире еще при Александре Ярославиче Невском. Можно предположить, что Жирослав Давыдович был тысяцким в 1257–1264 г., впоследствии отстраненным (замененным Кондратом). А Жирослав Дорогомилович — совершенно иное лицо.

13. Парамон Подвойский: «Поромана Подвоиского (Подвоискаго)»; «Поромана Подвоскаго» (ЛА), «Парамона Подвойскаго» (Воскр.); «Поромана подвоискаго» (Н4Л); «Поромона (Парамона) Подъвоискаго» (С1Л). По другим источникам не известен. Подвойский — это герольд, глашатай, вестник, а также судебный пристав, чиновник для призыва в суд и исполнения его решений[711].

14. Полюд: «Полюда». По другим источникам не идентифицируется. Имя Полюд встречается в летописи в XII в. [712] Некий именитый боярин Полюд упоминается в летописи в 1216 и 1224 гг. [713] Более это имя источникам не известно[714].

«и много добрыхъ бояръ и иныхъ черныхъ людии бещисла, а иныхъ без вести не бысть»:

15. Тысяцкий Кондрат (1264–1268): «тысячьского Кондрата».

Впервые упоминается в летописи при известии о Раковорской битве[715]. В новгородско-ганзейском договоре, согласованном при Александре Невском в конце 1263 г., а подписанном уже при Ярославе Ярославиче в начале 1264 г., тысяцким назван Жирослав, избранный на это место в 1257 г. [716] В начале 1264 г. Кондрат назван тысяцким в докончании с князем Ярославом Ярославичем[717]. Вероятно, его избрание тысяцким следует датировать зимой 1263/64 г. После его гибели 18 февраля 1268 г. тысяцким стал ставленник князя Ярослава Ярославича Ратибор Клуксович[718]. С тысяцким Кондратом В. Л. Янин связывает примечательный сфрагистический тип: на лицей стороне печати изображалась открытая ладонь — рука (или перчатка). На оборотной было написано «Кондратова печать». Таких булл найдено две. Они входят в группу печатей новгородских тиунов[719]. Геральдические функции такого символа, как ладонь, на Руси не обследовались.

Встречается также булла, на одной стороне которой написано «Кондратова тиун», а на другой ладонь и «Савина п[ечать]»[720]. Ладонь, вероятно, была символом тиунов — новгородских администраторов.

Встречается также булла с надписью «Кондратова печать» и «Селивестрова печать» — на оборотной стороне[721]. В. Л. Янин считал, что она использовалась в период когда Кондрата еще не считали погибшим после Раковорской битвы, а его функции временно выполнял некий Сильвестр. Новые находки булл с изображением ладони изменили мнение исследователя[722].

16. Ратислав Болдыжевич: «Ратислава Болдыжевича (Болдыжевица, Болдыжевичь)»; «Ростислава» (Воскр., без отчества); «Ратислава» (С1Л, без отчества). По другим источникам не известен. Источникам известен в те же годы Роман Болдыжевич: великий князь Ярослав Ярославич вымогал у него деньги «серебро»), о чем обвиняли князя новгородцы летом 1269 г. [723]

17. Данил Мозотинич: «Данила Мозотинича (Мозотиница)»; «Данилу» (ЛА, без отчества); «Данила» (С1Л, Воскр., без отчества). По другим источникам не известен.

В Липицкой битве (1216 г.) — самом кровопролитном сражении между русскими княжествами — «вои паде бещисла», но в летописи упомянуто только 5 погибших новгородцев[724]. При описании Раковорской битвы указано 17 погибших бояр. Верхушка городского патрициата понесла непоправимый урон. Собственно, с этими событиями можно связать в целом смену настроений в новгородской общине. Горожане стали относиться заметно жестче к великокняжеской власти. Больше стало уверенности в собственных силах. Никогда более новгородцы не потерпят великокняжеского диктата в стиле Александра Невского: с войсками и угрозами. Произошла заметная смена поколений. Из прежних, известных в XI — начале XIII века фамилий многие пресеклись. К власти в городе пришли представители ранее не известных родов — более смелые и вольнолюбивые. Начался новый этап в развитии новгородской государственности.

* * *

В исследованиях распространено мнение, что после Раковорской баталии, когда новгородцы и суздальцы вернулись домой, псковичи с Довмонтом продолжили свой путь и разграбили Поморье, то есть Вик[725]. Основано такое суждение на данных «Повести о Довмонте», в которой сообщается:

«Паки же по том времени, в лето 6775, великий князь Дмитрий Олександрович з зятем своим з Довмантом, с мужи с новгородцы и со псковичи иде к Ракавору. И бысть сеча велика с погаными немцы на поле чисте, помощию Святые Софеи Премудрости Божии и Святые Троицы немецкие полки побиша. И прошед горы непроходимыя, и иде на Вируяны, и плени землю их и до моря, и повоева Поморие, и паки возвратися, исполни землю свою множеством полона»[726].

Большинство летописцев восприняли известие о походе на Вируяны как независимое предприятие, а потому отметили его отдельно — после Раковорской кампании: так в Н4Л, С1Л, Воскресенской, Никоновской летописях и у В. Н. Татищева[727]. Конструкция эта основана на ошибке. «Вируяны» — это, очевидно, область Вирумаа (Вирония)[728], а «Поморье» — это Западная Вирония, вытянувшаяся вдоль Финского залива. Как указывала новгородская летопись, после пересечения Нарвы русское войско разделилось на 3 части. Часть, возглавляемая Дмитрием Александровичем, углубилась в континент, где обнаружила засевших в пещере эстов. А другая часть — вероятно, включавшая псковские полки, — прошла вдоль моря, в «Поморье».

Расположение этого известия после Раковорского похода могло быть связано с двумя причинами: во-первых, логика такая же, как в ЛРХ, где после сообщения о победе в сражении идет рассказ о вылазке храбрецов князя Дмитрия; во-вторых, это предложение могло быть вырезкой из постороннего летописного источника, не связанного с Новгородом, где поход называли Раковорским. Возможно, речь идет о краткой псковской записи. Примечательно, что в тексте «Повести о Довмонте» редакции П2Л предложения о походе в Поморье просто нет, хотя о Раковоре упоминается:

«Пакы же на другыи год князь Домонт с мужи своими псковичи иде в пособие тестю своему великому князю Димитрию на немець, и бишася на Раковоре и одолешя»[729].

Надо полагать, перед нами два сообщения об одном и том же событии — Раковорском походе («на Вируяны»).

* * *

Те внешнеполитические цели, которые ставили перед собой новгородцы и великий князь перед началом Раковорского похода, достигнуты не были. В целом это была неудача: огромные потери и минимальные приобретения (ограбление бедной Восточной Виронии). Летописец даже не вдается в рассуждения о причинах прекращения похода:

«Новгородци же стояша на костехъ 3 дни, и приехаша в Новъгородъ, привезоша братию свою избьеныхъ, и положиша посадника Михаила у святой Софьи»[730].

Нового посадника, вероятно, избрали уже в Эстонии, а тысяцкого не стали выбирать, рассчитывая, что объявится Кондрат:

«И даша посадничьство Павше Онаньиничю; а тысячьского не даша никомуже, ци будеть Кондратъ живъ»[731].

Общее беспокойство и растерянность выдают сухие летописные строки: не нашли никого, кто в ходе битвы видел бы смерть Кондрата — вокруг тысяцкого все погибли. И такие огромные потери даже не помогли полностью избежать угрозы с Запада. После похода под Юрьев в 1262 г. ливонцы не предприняли никаких ответных действий. Можно сказать, что после Ледового побоища немцы ни разу не пытались продвинуться далеко на русские земли. В 1253 и 1256 гг. это были пугливые набеги, прекращавшиеся сразу, как вдалеке начинали мерцать новгородские полки. Более того, после Ледового побоища — с 1242 по 1268 г. — русские никогда не сталкивались в бою с орденскими войсками. Разгром на Чудском озере и тяжелое положение внутри страны заставили тогда Орден срочно подписать мир. И этот мир не нарушался. Формально русские войска не действовали против орденских земель или замков. Дерпт (Юрьев) и Везенберг (Раковор) не имели орденских гарнизонов. В 1262 г. подмога от братьев подошла к Дерпту, но не решилась сделать вылазку. Однако магистр все же ощущал угрозу с Востока и в 1268 г. с готовностью отправил войска к Раковору. Можно сказать, что не удилась ни хитрая ловушка немцев, поклявшихся не помогать Северной Эстонии, ни грандиозное предприятие русских, рассчитывавших сокрушить любую силу на своем пути. В Ливонии увидели, что русских можно остановить битвой в открытом поле.

Печать фогта Гервена, 1254 г. (Goetze, 1854. Taf. III, № 17)

«Повесть о Довмонте» сообщает, что после Раковорского похода выжившие участники немецкой армии начали мстить, нападая на псковское пограничье. Действительно, погиб глава Дерптской епархии, руководитель обособленного владения, для Пскова фактически соседнего государства, — Дерптского епископства. Новый иерарх наверняка еще не успел прибыть в Ливонию. Выжившие в Раковорском бою дерптцы («останок собравшеся поганой латыне») пытались искать удовлетворения в стычках на границе. Эти забавы резко пресек князь Довмонт:

«По том по неколицех днех останок собравшеся поганой латыне, и пришедше тайно, и взяша с украины несколько псковских сел, и возвратишася вскоре. Боголюбивый же князь Довмонт, не терпя обидим быти от нападания поганых немець, выехав погонею малою дружиною, в пяти насадах съ 60 мужь, Божиею силою 800 немець победи на реце на Мироповне, а два насада бежаша во иныя островы. Боголюбивый же князь Довмот, ехав, зажже и остров, и пожже их под травою, а инии побегоша, а власы их зажжени горят, а иных изсече, а инии истопоша в воде пособием Святыя Троицы и славнаго великаго воина Георгия, и молитвою благовернаго князя Всеволода месяца апреля въ 23 день, на память святого Христова мученика Георгия»[732].

В битве на Мироповне[733] 23 апреля 1268 г. участвовала только малая княжеская дружина — 60 человек в 5 лодках. Разгрому же подвергся ливонский отряд в 800 человек. Победа была настолько выразительной и значимой, что по возвращении в Псков Довмонт заложил в честь этого события храм св. Георгия[734].

Но на этом русско-немецкие конфликты в 1268 г. не закончились[735]. Как отмечал автор ЛРХ, во время Раковорской битвы «войско магистра в другом месте//С врагом воевало»[736], вероятно, в Курляндии. Однако после случившегося у Махольма ливонский магистр Отто фон Лютерберг (Otto von Lutterberg; ум. 1270) решил вмешаться в события лично и организовал грандиозный общеливонский крестовый поход на Русь[737].

Подробный рассказ о событиях содержат целый ряд источников: новгородская летопись, «Повесть о Довмонте», ЛРХ[738]. О произошедшем упоминается в переписке ливонского магистра[739]. И опять мы встречаем замысловатое переплетение точек зрения на один и тот же факт. К счастью, в данном случае реконструкция событий на основе сопоставления известий оказывается гораздо более гладкой, чем при Раковорской битве.

В ЛРХ повесть о походе к Пскову изобилует конкретными подробностями и сочными деталями:

Поход магистра к Пскову был грандиозен для Прибалтики — «к походу готовились по всей стране»[741]. Никогда ранее ливонцы не собирали такой армии: 180 братьев рыцарей и 18-тысячное войско[742]. Эта численность превышает орденские армии, участвовавшие в битвах при Сауле (1236 г.), при Дурбе (1260 г.) и при Карузене (1270 г.) вместе взятые. Велико было желание покарать русских за Раковорский бой. Даже если бы автор ЛРХ не указал численности интервентов, одно перечисление участников могло впечатлить: датчане («мужи короля» — des kuniges man), народные ополчения (volk) латгалов, ливов и эстов (Letten, Lîven, Eisten), чуть ли не все братья Ливонского ордена (180 рыцарей) и загадочная группа из 9 тысяч «моряков» (schiflüte)[743].

После вступления на русскую территорию войско разделилось «на несколько сильных отрядов (schar)»[744]. Эти группы отправились на разорение окрестных сел[745], за наживои — существом всех средневековых войн. Впоследствии, однако, будет видно, что большинство местных жителей успели укрыться в Пскове. О пленных в орденском войске нигде не говорится.

Пока шло ограбление земли, основные силы Ордена, возглавляемые самим магистром Отто, двинулись к Пскову. Сначала они сожгли Изборск (Îseburc) — крепость (burc), преграждавшую путь к столице страны[746]. Серьезного сопротивления им там не оказали, и вскоре армия подошла к Пскову. Горожане были хорошо информированы о силах вторжения и полевое сражение, как в 1240 г., давать не стали. Они сами сожгли посад (stat) и укрылись в псковской цитадели (burc)[747]. Кроме того, были посланы гонцы в Новгород за помощью.

Как видно, несмотря на численность, к штурму немцы готовы не были. Подоспевший из Новгорода отряд укрылся за стенами и создал перевес сил, который заставил магистра отступить. Однако в ЛРХ отход столь могучего войска обусловлен вовсе не военными причинами, а плохой погодой (?): «Погода была сырая и холодная, из-за этого штурм не начали»[748]. Ни о каких боях под Псковом ЛРХ не сообщает. Легким намеком на случавшиеся стычки может служить фраза о то, что среди подошедших новгородцев «было много отчаянных людей», но об этом автор ЛРХ говорить не захотел, в чем сам признался[749].

По другим источникам становится известно, что бои все же были, а отступление орденского войска на другой берег Великой было напрямую связано с подходом новгородской армии.

Героическую версию псковской обороны дает «Повесть о Довмонте»:

«Слышав же местер земля Ризския мужество князя Довмонта, ополъчився в силе тяжце без Бога, прииде къ граду Пскову в кораблех, и в лодиях, и на конях, с пороки, хотя пленити дом Святыя Троица, а князя Довмонта рукама яти, а мужей пскович мечи иссещи, а инех в работу ввести.

Слышав же Довмонът ополчающася люди без ума, во множестве силы, без Бога, и вниде в церковь Святыя Троица и, положив мечь свой пред олтарем Господним, пад, моляся много со слезами, сице глаголя: «Господи Боже сил, мы людие Твои и овца пажити Твоея, имя Твое призываем, призри на кроткия и смирены свяше, а гордых высокия мысли низложи, да не опустеет пажить овець Твоих». Взем мечь игумен Сидор и весь ерейский чин, препоясавше и́ мечем, благословивше и́, отпустиша. И Довмонт же во множестве ярости мужьства своего, не дождав полков Новогородцких, с малою дружиною с мужи псковичи выехав, Божиею помощию изби полки их, самого же местера раниша по лицу. Они же трупия своя многи учаны накладше, везоша в землю свою, а останок их устремишася на брег месяца июния во 8 день, на память святого мученика Феодора Стратилата»[750].

Именно перед этим боем с орденским войском под Псковом Довмонт освятил в храме Св. Троицы свой меч — совершенно не знакомый православной Церкви, но вполне характерный для западноевропейского рыцарства ритуал[751]. Чудовищное стечение обстоятельств: орудие войны литовского князя, еще за три года до того поклонявшийся идолам, получило благословение Св. Троицы для борьбы с крестоносным воинством св. Марии Тевтонской. Такое противостояние встречается и ранее, но лишь теперь наглядно проступает буквальная схожесть боевых ритуалов русского и немецкого воинства.

Одновременно текст «Повести о Довмонте» изобилует аллюзиями на Житие Александра Невского, служившее автору образцом. Отсюда и рана на лице магистра, и отправка погибших немцев в кораблях по воде, и даже имя игумена Сидора напоминает епископа Спиридона. Однако за агиографическим блеском проступают и детали реальных событий, необычных рыцарских ритуалов и точных хронологических реперов. Так, в приведенной цитате, несомненно, описана вылазка, которую организовал за стены псковской крепости Довмонт 8 июня 1268 г. — на память св. муч. Феодора Стратилата. Впоследствии в честь этого события будет заложен храм в Пскове[752].

Повесть всю славу за изгнание орденских войск связывает с Довмонтом: именно он нанес немцам сокрушительное поражение еще до подхода новгородцев. Но новгородская летопись, повествующая о событиях под Псковом, дает более сухую подборку фактов:

«Придоша Немци в силе велице подъ Пльсковъ в неделю Всех святыхъ, и приступиша к городу, и не успеша ничтоже, но большюю рану въсприяша, и стояша 10 днии. Новгородци же съ княземь Юрьемь погонишася по нихъ, инии на конихъ, а инии в насадехъ поехаша вборзе; и яко уведаша Немци новгородьскыи полкъ, побегоша за реку. Новгородци же приехаша въ Пльсковъ, и взяша миръ чресъ реку на всеи воли новгородьскои»[753].

Сопоставление новгородского рассказа с псковской повестью дает показательное совпадение в датах. Неделя всех святых — это первое воскресенье после Пятидесятницы (8 неделя по Пасхе). В 1268 г. Пасха была 8 апреля, а Неделя всех святых, таким образом, 3 июня. Немецкая осада Пскова длилась 10 дней: с 3 (воскресенье) по 13 июня (среда). Как следует из НПЛ и ЛРХ, после подхода новгородцев немцы сразу переправились за реку, то есть новгородская помощь подошла к 13 июня. Бой Довмонта состоялся на Федора Стратилата — 8 июня в пятницу, когда новгородцы еще не подоспели. И пусть не сразу после вылазки Довмонта началось немецкое отступление, но, несомненно, активность осажденных сыграла свою роль.

В такой временной раскладке содержится очередной аргумент в пользу датировки событий 1268 годом. Традиционно, признавая летописную статью 6777 года мартовской, исследователи относят осаду Пскова к 1269 г. [754] Выше мы уже показали ошибочность такой позиции[755]. Теперь это можно подчеркнуть: в 1269 г. Пасха была 24 марта, а, следовательно, Неделя всех святых — 19 мая. События 8 июня в этот период никак не умещаются. И переместить их невозможно: память «Перенесения мощей вмч. Феодора Стратилата из Ираклии в Евхаиты» известна большинству древнерусских месяцесловов и относится именно к 8 июня[756].

Штурм Миннебурга. Прорисовка рельефа из слоновой кости, XIV в. (Anzeiger des Germanischen Nationalmuseums. Jahrgang 1900. № 1, Januar-März. Nurenberg. S. 24)

Свидетельством того, что решающим аргументом для снятия осады стал подход подкреплений из Новгорода, может служить акцент на «стремительность», с которой, как указано в ЛРХ, подоспела помощь, возглавляемая новгородским наместником князем Юрием Андреевичем:

«Один русский князь (ein rûzisch vurste) стремительно подошел, Юрием (Juries) его звали. Послан он был от короля (er was an des kuniges stat). Магистра (den meister) он очень просил, Чтобы тот к нему пришел И слова его выслушал. Магистр согласился. На корабль (in ein schif) тотчас он поднялся, Со всеми его людьми, С братьями и пилигримами (brûderen und pilgerînen), В стрельбе искусными, За реку он отправился. Когда он на другом берегу оказался, Там Юрий магистра встретил, И мир хороший они заключили, Русских обрадовавший. Как только мир установили, Магистр и его свита Вновь на корабль (schiffe) поднялись. О мире магистр сообщил Всем воинам (mannen) своим. Тотчас коней они оседлали И домой поскакали. Так, закончился этот поход»[757].

Данные ЛРХ подтверждаются свидетельством новгородской летописи о том, что мир был заключен «через реку». Выразительным также является использованный в ЛРХ оборот «er was an des kuniges stat», который, применительно к Юрию Андреевичу, В. И. Матузова и Е. Л. Назарова перевели как «послан он был от короля»[758]. Это выражение очень напоминает современное немецкое «an meiner Statt» — «вместо меня», что соответствует распространенному летописному «в себе место»: например, «посла Ярославъ в себе место Святъслава с полкы»[759]. Судя по всему, этот акцент был призван в ЛРХ подчеркнуть, что Юрий был, прежде всего, полномочным представителем по заключению мира, а не предводителем грозного русского воинства. Автор ЛРХ специально уделил много внимания описанию процедуры заключения мира: просьбу о мире к магистру отправил именно Юрий, именно русская сторона была инициатором. Такая акцентировка становится понятной, если вспомнить, что ЛРХ была написана в начале 90-х гг. XIII в., когда мир, заключенный под стенами Пскова, еще действовал и выглядел нерушимым гарантом спокойствия на восточной границе Ливонии и западной границе Руси.

* * *

Позднейшие события, однако, показывают, что мир, заключенный между магистром Отто и князем Юрием Андреевичем, не воспринимался сторонами как что-то окончательное. Оказывается, это было только начало пути. Последующие годы будут изобиловать указаниями на интенсивный переговорный процесс, в ходе которого интересы торговых корпораций плотно переплетались с военными и политическими усилиями государственных администраций.

Печать комтура Ашерадена, 1271 г. (Goetze, 1854. Taf. III, № 13)

Еще до начала псковской осады 30 мая 1268 г. вице-магистр Конрад фон Мандерн написал горожанам Любека письмо с просьбой воздержаться от торговли с русскими:

«... желаем довести до сведения всех живущих ныне и потомков, что мы через послов светлейшего короля Дании к господину Фридриху, епископу Карельскому и призванному к исполнению обязанностей епископа Дорпатского (domino Friderico episcopo Cariliensi, ac postulato Darbetensi), с полного согласия всех господ земли Ливонской, почтительно просим славных мужей, горожан любекских и всех купцов, чтобы врагам веры, а именно русским из Новгорода (Rutenis de Nogardia), в этом году не поставляли товаров своих»[760].

Вскоре — вероятно, летом 1268 г. — с такой же просьбой к горожанам и купцам Любека повторно обратился лично ливонский магистр Отто фон Лютерберг[761]. В своем послании он упомянул недавнюю победу под стенами Пскова и даже сообщил о разрушении этого города:

«Доводим до сведения вашей общины, что ради возвеличивания славы Господа и распространения христианства город, называемый Псковом, бывший утешением и убежищем лицемеров, якобы исповедовавших христианство, по провидению Божьему мы разрушили до основания. Когда же у замка мы объединились для штурма, некоторые новгородцы, не пошедшие на помощь своим, движимые неизменным желанием примириться во имя Единородного, предложили возобновить мир»[762].

В этом письме магистр показательно противоречит фактам из ЛРХ, апологетическому для ливонского рыцарства сочинения. Во-первых, говорится, что псковский посад сожгли немцы. Согласно автору ЛРХ, для которого было не свойственно преуменьшать удаль орденских братьев, посад сожгли сами русские[763]. Во-вторых, сообщается, что орденское войско готовилось к штурму, когда прибыли русские послы с просьбой о мире. По ЛРХ и по НПЛ мир был заключен «через реку», то есть после того, как немцы ушли от псковской цитадели и переправились на западный берег Великой[764]. Откровенная ложь, оказывается, была свойственна и рыцарям «воинства Христова».

Кроме того, на первый взгляд в письме магистра содержится и внутреннее противоречие. С одной стороны, сообщается о заключении мира «на тех же условиях, что и во времена магистра Волквина и епископа Альберта», а с другой — высказывается просьба прислать послов «для утверждения мира». В чем же разница? Или магистр не был уполномочен от Любека заключать мир? Или «мир» как отсутствие войны не совпадал с «миром» как торговым договором? И откуда связь между этими «мирами»?

Оказывается, магистр не считал, что простое перемирие, которое он заключил под Псковом с князем Юрием, действовавшим от лица короля Ярослава, сопоставимо с миром, для которого требовалась поездка послов из Любека. То есть военный конфликт 1268 г. в глазах немецкой стороны был напрямую связан с деятельностью торговых конгрегаций. Попробуем рассмотреть ситуацию внимательнее.

Остров Готланд и Висбю, вид с востока (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 2, Ch. 24)

Магистр, с одной стороны, навязывает купцам Любека запрет на торговлю с Новгородом, а с другой, просит их заключить с Новгородом мир. В. И. Матузова и Е. Л. Назарова резонно предположили, что магистр действовал в интересах рижского купечества[765]. На это указывает, во-первых, упоминание в послании магистра запрета на поездки именно из Риги в Новгород. Собственно, речь идет о так называемом «зимнем» пути в Новгород. Ведь «летний» путь обычно шел вовсе не через Ригу. Как известно, корабли из Любека двигались на Восток преимущественно через Готланд, далее мимо Аландских островов и северного побережья Финляндии до меридиана Ревеля (Таллина), а затем поворачивали на юг и шли вдоль эстонского побережья в сторону Невы[766]. Большинство тех, кто вел корабли в Новгород, проходили вдалеке от Риги — через Ревель. Можно предположить, что магистр хотел увеличить значение Риги в восточной торговле. Во-вторых, на причастность Риги указывает третье письмо, отправленное в 1268 г. в Любек с просьбой ограничить торговлю с Новгородом. Его отправителем выступают «адвокаты и советники славного города Риги (advocatus et consules Rigensis civitatis honoris)»[767]. Рижане в своем письме фактически повторяют — местами дословно — текст письма магистра. Надо полагать, документы были составлены одновременно.

Магистр фальсифицировал факты, извращал положение дел и всемерно провоцировал альянс Риги с Любеком, который, должно быть, выступал и от лица Ревеля. Впоследствии, в марте 1269 г., послы Любека и Готланда, возвращаясь из Новгорода, проследуют обратно через Ригу и представят на рассмотрение магистра свои договорные грамоты, подписанные в Новгороде. Магистр согласует их и напишет 1 апреля 1269 г. по этому поводу специальное письмо в Любек:

«Брат Отто, магистр дома Тевтонского в Ливонии, славным мужам, советникам любекским, в ознаменование дружбы и уважения. Упреждая Ваше беспокойство, хочу сказать, что уполномоченные послы ваши, а именно Генрих Вулленпунт, Людольф и Якоб (Henricus Wullenpunt et Ludolfus et Iacobus), советом нашим свое посольство достойно исполнили, так что даже собственным трудом и достойным занятием вы не сможете их в полной мере отблагодарить. Сверх того от нас напишем так, что в каждом начинании, так в мелком, как в крупном, мы не замедлим, насколько можем оказать вам содействие, рассчитывая при этом на взаимность. Кроме того, так как трудно все детали выразить на письме, мы хотим, чтобы [их] вам рассказали названные послы Генрих, Людольф и Якоб, так как нашим решением они отправились, [и] чтобы слова их вы почтили как имеющие законную силу. Дано в Риге, второй день после Антипасхи»[768].

В письме магистр подчеркнул, что действовал в интересах горожан Любека и надеется на дальнейшее развитие взаимных контактов. Исследователи нередко пытались развести в стороны договоренности военно-политические и торгово-коммерческие. Судя по всему, для немцев эти вопросы были плотно переплетены.

* * *

В этом направлении будут полезными наблюдения за составом участников немецкого похода к Пскову. Половину орденской армии (9 из 18 тысяч), как указано в ЛРХ, составляли «моряки» (schiflûte)[769]. Обычно в этом видят указание, что значительная часть орденской армии прибыла под Псков на кораблях[770]. На это, казалось бы, указывает и Повесть о Довмонте: «Слышав же местер земля Ризския мужество князя Довмонта, ополъчився в силе тяжце без Бога, прииде къ граду Пскову в кораблех, и в лодиях, и на конях, с пороки.»[771]. В новгородской летописи также говорится о переброске войск реками — «в насадах», но речь идет о новгородцах: «Новгороци же съ княземь Юрьемь погонишася по нихъ, инии на конихъ, а инии в насадехъ поехаша вборзе»[772]. Судя по всему, в событиях лета 1268 г. переброска войск по рекам сыграла большую роль. Однако термин schiflûte это ничуть не разъясняет. Дело в том, что представить себе переброску 9 тысяч воинов по рекам в то время совершенно невозможно. Пусть даже это будут колоссальные речные суда, вмещающие 50 человек каждое: речь будет идти о 180 кораблях (!). Для сопоставления можно вспомнить, что шведский исследователь Г. Хавстрем оценивал общую численность шведского морского ополчения в XIII в. в 280 судов[773]. Про морские суда также есть указание, что за период 1426–1496 гг. Ревель посетило около 1700 кораблей, то есть в среднем 24 в год[774]. И это расчеты для морских кораблей, ни одно из которых в принципе не могло подойти к Пскову. Князь Довмонт в апреле 1268 г. гнался за немцами на Мироповну с дружиной в 60 человек на 5 лодках[775]. То есть каждое речное судно вмещало не более 12 человек. При всем желании псковский князь не смог взять больше. Чтобы перевезти 9 тысяч воинов, при таком раскладе потребовалось бы 750 судов. Мало того что такого количества речных судов в Прибалтике не было, не было и никакой возможности протолкнуть эту безумную армаду к мелководной реке Великой.

Выходит, что под schiflûte затруднительно понимать способ доставки войск, да и буквальному переводу это не соответствует. Скорее речь идет именно о «людях с кораблей», «корабельщиках». Разъяснить их участие можно двояко. Во-первых, можно предположить, что речь идет о датчанах — королевских подданных, которые, как упомянул автор ЛРХ, обрадовались инициативе магистра идти на Псков. Но в ЛРХ датчане упоминаются нередко, и обычно они обозначаются как «мужи короля» (des kuniges man). Внезапное использование нового термина допустить нелегко. Кроме того, в последовавших за осадой Пскова мирных переговорах датская сторона не была представлена или не упомянута. Но в качестве стороны на переговорах выступают ганзейские города. Может быть, schiflûte — это воинство, предоставленное магистру Ганзой, то есть Готландом и Любеком? Горожане Висбю ранее принимали активное участие в освоении устья Даугавы. Как известно, от Готланда до латвийского побережья даже ближе, чем до Швеции.

Во всяком случае, причастность ганзейских моряков к атаке на Псков летом 1268 г. позволяет объяснить активную позицию Любека и Готланда в мирных переговорах с Новгородом. В противном случае позиция магистра, апеллирующая ради переговорного процесса к Любеку, выглядит по меньшей мере нелогичной.

* * *

Русские источники также демонстрируют восприятие мира, заключенного Юрием Андреевичем с ливонским магистром под стенами Пскова «через реку», как неокончательного[776]. Сообщения новгородской летописи позволяют проследить трудный переговорный процесс. Причем проступает явное противоречие в восприятии событий новгородцами и великим князем. Вскоре после снятия осады с Пскова великий князь Ярослав прибыл в Новгород и обрушился с упреками на горожан:

«Того же лета приеха князь Ярославъ в Новъгородъ, и нача жалити: «мужи мои и братья моя и ваша побита; а вы розъратилися с Немци», на Жирослава Давыдовича и на Михаила Мишинича и на Юрья [Ельферья] Сбыславича, хотя ихъ лишити волости. Новгородци же сташа за них; князь же хоте из города ехати. Новгородци же кланяхуся ему: «княже, темъ гнева отдаи, а от нас не езди»; еще бо не добре ся бяху умирили с Немци. Князь же того не послуша и поеха проче. И послаша владыку с вятшими мужи с молбою, и въспятиша и с Броньници»[777].

Уже через год новгородцы будут безапелляционно изгонять Ярослава и не слушать никаких его разъяснений. А пока мы видим, что горожане молят Ярослава остаться, так как с немцами еще не умирились. Вслед за В. Л. Яниным исследователи обычно воспринимают «сожаления» князя и желание наказать бояр как осуждение внешнеполитической агрессии Новгорода[778]. Однако это совершенно неверно. Ярослав сам участвовал в отправке войск под Раковор и не мог осуждать новгородцев за начало кампании. Виной новгородских бояр Жирослава Давыдовича, Михаила Мишинича и Елферия Сбыславича было то, что они не продолжили поход после Раковорской битвы, «розъратилися с Немцы», «прервали рать против немцев». Ярослав сожалел, что столько воинов погибло впустую: «мужи мои и братья моя и ваша побита; а вы розъратилися с Немци». За трусость и слабоволие князь хотел наказать новгородских руководителей! Этим разъясняется и желание Ярослава немедленно возобновить кампанию в Северной Эстонии и дойти таки к Ревелю. Он требует выбрать нового тысяцкого по собственной указке — решительного и воинственного. А также приказывает собирать полки во Владимиро-Суздальской земле. К походу привлекаются и монголы:

«Тогда же даша тысячьское Ратибору Клуксовичю по княжи воли. Того же лета, на зиму, князь Ярославъ с новгородци сдумавъ, посла на Низовьскую землю Святъслава полковъ копитъ, и совкупи всех князии и полку бещисла, и приде в Новъгородъ; и бяше ту баскакъ великъ володимирьскыи, именемь Амраганъ, и хотеша ити къ Колываню»[779].

Никакого миролюбия в действиях Ярослава не видно. Он рвется в бой и желает отомстить за отступление при Раковоре. Маршрут предлагается тот же — на Ревель. Противниками продолжения войны выступают сами новгородцы. Сначала угроза ухода князя заставляет их согласиться на возобновление войны, но потом они таки склоняют Ярослава к миру. Испуг от агрессивных намерений Ярослава испытали и немцы:

«И уведавше Немци, прислаша послы с молвою: «кланяемся на всеи воли вашеи, Норовы всеи отступаемся, а крови не проливаите»; и тако новгородци, гадавше, взяша миръ на всеи воли своеи. Князь же хоте ити на Корелу, и умолиша и новгородци не ити на Корелу; князь же отсла полкы назадъ»[780].

Ярослав до последнего хотел совершить какой бы то ни было поход. Даже пусть на карелов, если уж на Эстонию новгородцы не хотят. Угроза масштабного русско-монгольского вторжения в Северную Эстонию зимой 1268/69 г. был вполне реальной.

Немцы вынуждены были пойти на такие уступки, которые позволили охладить пыл гневного князя. И этим оказывается отказ от «Норовы». Считается, что речь идет об отказе немецкой стороны от дальнейших попыток продвинуть свое влияния на финно-угорские племена за Нарву — на водь, ижору и карелов. Действительно, западные источники позволяют зафиксировать после 1269/1270 г. исчезновение бывших прежде регулярными призывов и деклараций о крещении в католичество води, ижоры и карелов[781]. Епископ Фридрих Хасельдорф, став Дерптским епископом в 1268 г., вскоре перестал использовать титул епископа Карельского[782]. Фактически можно говорить, что соглашение 1268/1269 г. оформило и утвердило границу по Нарве — естественный рубеж, оформивший рамки немецкой крестоносной экспансии и русской колонизации в Восточной Прибалтике. С новыми попытками сдвинуть этот ориентир в одну из сторон мы сможем встретиться и в позднейшие времена, но случится это только в следующем столетии и будет уже вопросом не колонизационного освоения, а межгосударственного конфликта.

Кроме этого, стоит заметить, что сам оборот «Норовы всеи отступаемся» в буквальном смысле все же указывает не только на отношения с карельскими племенами, но имеет отношение к неким нормам и правилам режима судоходства по Нарве. Эта река выступала важной артерией, связывающей Чудское озеро с морем, то есть была принципиальным водным маршрутом как для Дерпта (Тарту), так и для Пскова[783]. Надо полагать, русско-немецкие соглашения зимы 1268/69 г. обеспечивали и эту сторону вопроса.

* * *

Таким образом, события русско-ливонского конфликта 1267–1269 гг. представляют следующую последовательность:

— первый Раковорский поход — осень 1267 г. — неудачная осада;

— переговоры с Ригой, Вильянди и Дерптом — зима 1267/68 гг. — договор, по которому рижский архиепископ, Орден и Рига отказывались поддерживать датчан Северной Эстонии, в случае если они подвергнутся нападению русских;

— второй Раковорский поход — с 23 января по конец февраля 1268 г. — грандиозная и кровопролитная Раковорская битва, победителя в которой не было;

— немецкое нападение на псковские границы и битва на Мироповне 23 апреля 1268 г.;

— осада орденским войском Пскова — 3–13 июня 1268 г.;

— мирное соглашение, точнее перемирие, которое заключили под стенами Пскова ливонский магистр Отто фон Лютерберг и новгородский наместник князь Юрий Андреевич;

— лето — осень 1268 г. — торговая блокада Новгорода немцами;

— зима 1268/69 г. — подготовка нового похода в Северную Эстонию с участием суздальских полков и монгольских войск;

— февраль-март 1269 г. — переговоры и мирный договор, по которому немцы «отступались Норовы».

— 1 апреля 1269 г. — послы из Новгорода вернулись в Ригу, и ливонский магистр ратифицировал их договоренности с русскими.

В результате двух русских походов под Раковор и двух немецких походов под Псков победитель в войне так и не был выявлен. Стороны оказались сопоставимы по силам. Ожесточенная Раковорская битва отрезвила самые горячие головы в Новгороде.

После военных баталий началась примечательная по своей интенсивности дипломатическая борьба. Ничего подобного в русской истории прежде не было так подробно зафиксировано источниками. С одной стороны, немцы вводят торговую блокаду. С другой, великий князь подключает к делам в Прибалтике монголов. И только трезвость новгородцев не привела к новому кровопролитию, исход которого трудно было предрешить. Монгольское участие могло привести к беспрецедентному по масштабам вторжению и действительному разорению Прибалтики.

Но стороны смогли договориться. По русской летописи дело предстает победой русских — мир заключен «на всей воле» новгородцев. Однако из письма магистра в Любек 1 апреля 1269 г. мы можем извлечь серию изысканных благодарностей немецким послам, которые исполнили дело выше всяких похвал. Надо полагать, мир все же являлся результатом компромисса. К сожалению, сохранившиеся документы не позволяют вскрыть его существо.

* * *

От XIII в. сохранилось несколько договоров Новгорода с немецкими городами. Прежде всего, это пергаментная грамота из Рижского городского архива, на которой воспроизведены два новгородских соглашения:

1) договор, заключенный с немецкими городами и Готландом от имени князя Ярослава Владимировича, посадника Мирошки и тысяцкого Якова — датируется 1191/1192 гг. [784]

2) договор, заключенный немецкими городами от имени князя Александра Ярославича Невского, его сына Дмитрия, посадника Михаила и тысяцкого Жирослава — составлен в период 1257–1263 гг., когда все лица, подписавшие договор, располагали властью в Новгороде, но ратифицирован был в начале 1264 г. князем Ярославом Ярославичем, который подвесил к нему свою печать[785].

Эти договоры были записаны на одном листе пергамента в период заключения второго договора[786]. Есть основания предполагать, что переговоры по заключению этого договора совпадали с периодом урегулирования отношений с немцами и Ливонией после осады Дерпта осенью 1262 г. [787]

Любек, 1641 г. Гравюра М. Мериана (M. Merian; 1593–1650)

Также в Любекском городском архиве сохранилось два документа, написанных на разных языках, но похожих по содержанию:

1) написанный на немецком договор, заключенный от имени князя Ярослава Ярославича, посадника Павши и тысяцкого Ратибора с «немецким послом Генриком Вулленпунде из Любека, с Лудольфом Добриссике и Яковом Куринге, готами (Henrike W[u]llenpunde van Lubeke, mit Ludolve Dobriciken unde Jacobe Curinge)»[788]. Имена немецких послов совпадают с теми, что упоминает и магистр Отто в послании от 1 апреля 1269 г.: Henricus Wullenpunt et Ludolfus et Iacobus[789]. Очевидно, этот договор непосредственно связан с переговорами зимы 1268/69 г. [790].

2) написанный на латинском договор, у которого нет вступительной части с перечислением имен подписантов, но который в подборе статей напоминает вышеуказанный документ[791].

Эти акты не полностью совпадают по своему тексту, но, очевидно, имеют в своей основе один источник или один переговорный процесс. Уже ранние обследователи грамот считали, что первая — это собственно договор, заключенный немецкими послами с Новгородом зимой 1268/69 г., а латинский текст — это его проект[792]. Вопрос о том, было ли действительно подписано одно из этих соглашений после переговоров 1268–1269 гг., широко обсуждался в исторической науке на рубеже XIX–XX вв. Большинство сходилось на том, что договор был подписан, и им является русский проект, сохранившийся в нижненемецком переводе[793]. Однако современные исследователи, за редким исключением, предпочитают называть оба сохранившихся акта проектами (проект русской стороны на немецком и проект немецкой стороны на латинском), а результативность переговоров 1268/1269 г. ставить под сомнение[794].

Дело в том, что грамота, содержащая договоры 1191/1192 г. и 1263/1264 г., сохранила подвешенные к ней печати и, очевидно, являлась действенным документом. К актам 1268/1269 г. никаких печатей привешено не было. Кроме того, оба документа 1268/1269 г. не обнаруживают ничего общего с описанными выше мирными договоренностями: они нигде не упоминают Нарвы и ничего не говорят об отказе от проповеди у местных племен. Перед нами исключительно торговые — подробные, конкретные — скрупулезные документы. Лишь вступительная формула в немецком договоре выдает его связь с мирным договором:

«Я, князь Ярослав Ярославич <. > подтвердил мир и написал нашу правду согласно вашим грамотам, для вас, немецких сынов, и готов, и всего латинского языка, старый мир о пути по Неве за Котлингом от Готского берега и обратно, от Новгорода до Котлинга»[795].

В отличие от немецкого документа, латинский такой вступительной формулы не имеет. Он начинается традиционным invocatio как оповещение:

«Во имя Господа, Аминь! Да будет известно и объявлено всем верным Христу, которые будут смотреть настоящую грамоту, что согласно правде, полученной издревле купцами от русских из Новгорода, признается, что эта [грамота] выступает как правда и свобода для них»[796].

По определению Н. А. Казаковой, это «удостоверительная» грамота, призванная оповещать лиц, заинтересованных в ситуации[797]. Примеров таких документов немало, но все они происходят из более позднего времени. Рассматриваемые же относятся к начальному этапу становления дипломатических формул и актовых формуляров как для Руси, так и для Германии. Поэтому затруднительно делать выводы о значении документа на основе его оформления[798]. Как бы то ни было, очевидно, что грамоты были связаны с переговорным процессом 1268/1269 г., и в начале XIV в., когда с одного из этих документов (латинского) была сделана копия, он воспринимался как имеющий юридическую силу[799].

Надо полагать, часть бумаг из комплекса, который везли с собой из Новгорода весной 1269 г. немецкие послы, была утрачена. Это, прежде всего, сам мирный договор.

Исследователи нередко, датируя осаду Пскова 1269 г., весь переговорный процесс относили к зиме 1269/70 г. А к рассмотрению подключали еще один документ, сохранившийся с тех времен. Это грамота князя Ярослава Ярославича рижанам о свободном пути для гостей по «Менгу-Темирову слову»[800].

Менгу-Тимур утвердился на троне Золотой Орды весной 1267 г. после бурной смуты, разразившейся среди монголов со смертью хана Берке в 1266 г. [801] Менгу-Тимур был язычником и постарался вернуть систему отношений со своими подданными к нормативам завещаний Чингизхана. От его времени сохранился первый ярлык, дарованный ханом русскому митрополиту Кириллу[802]. Летописи отозвались на воцарение Менгу-Тимура благожелательно: «и умре царь Беркай, и Руси ослаба бысть отъ насильа бесерменска»[803].

В целом период правления этого хана знаменовал собой становление партнерских отношений Руси с монголами. В этом ключе можно рассматривать и грамоту рижанам. Великий князь Ярослав не раз будет пользоваться монгольской поддержкой для разрешения внутренних и внешних проблем. На зиму 1268 г. он привлечет монголов к подготовке похода на Ревель, а в следующем году попытается с их помощью решить свой конфликт с новгородцами. А. Л. Хорошкевич считала, что, дабы склонить русских к соглашению, немцы обратились непосредственно к хану Менгу-Тимуру[804]. Контакты с золотоордынской столицей предполагались в то время, когда туда был отправлен новгородский тысяцкий Ратибор после изгнания Ярослава Ярославича из Новгорода. После очередного конфликта с новгородцами князь подписал новое докончание, в котором имеется также следующая фраза:

«А гости нашему гостити по Суждальскои земли везъ рубежа, по цесареве грамоте»[805].

Считается, что здесь упомянута грамота Менгу-Тимура о свободном пути для рижских купцов[806]. Однако это события уже следующего 1269 года, когда мир с немцами был уже подписан. Скорее всего, ситуация была обратной. Рижане как сторона в переговорах 1268/1269 г. не участвовали. Позднее они, напуганные угрозой монгольского вторжения, ставшей очевидной при подготовке похода на Ревель зимой 1268/69 г., запросили у Ярослава специальную — «успокоительную» — грамоту, которая могла обеспечить им проезд по русским землям без опасения быть задержанными монгольскими властями[807]. Для Риги это был прежде всего «зимний путь» в Новгород — сухопутный маршрут через Псков. Скорее всего, в узкие рамки переговорного процесса 1268/1269 г. (ноябрь 1268 — март 1269 г.) невозможно уложить привлечение авторитета монгольского хана.

* * *

Е. Л. Назарова датирует осаду Пскова 1269 годом, а потому разъясняет причину, по которой немцы пошли на мир с русскими, не только монгольской угрозой, но также разгромом немцев от литовцев в битве у Карузена (16 февраля 1270 г.)[808]. Однако думается, что у великого князя Ярослава было немало информаторов в Литве, и если бы он знал о подготовке литовского вторжения в Ливонию, то присоединился бы к нему. Совместная литовско-русско-монгольская кампания против Ливонии — если такое представить, то изменился бы ход истории. События развивались более буднично. Монголы в Ливонию так и не пришли.

Скорее всего, русско-немецкий мир был заключен уже к марту 1269 г. Его составляющие определяются летописным указанием «Норовы всеи отступаемся» и упоминание в письме магистра Отто в Любек, что мир под Псковом был заключен «на тех же условиях, что и во времена магистра Волквина и епископа Альберта». Судя по всему, это предполагало отказ немцев от претензий на области восточнее Нарвы, а также, возможно, возврат Пскову его прав на сбор дани в Латгалии (в Талаве и Адзеле)[809]. Кроме того, к миру прилагалось торговое соглашение, регламентирующее практику прибытия и пребывания иностранных купцов в Новгороде.

Торговля без использования денег (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionaiibus. Rome, 1555. Book 4 Ch. 5)

Мир 1269 г. стал самым длительным за историю русско-немецкого противостояния в Прибалтике. Вплоть до 1298 г. у нас нет указаний на попытки пересмотреть его положения. Да и позднее они продолжали сохраняться. Даже торговый договор оставался неизменным вплоть до 1338 г., а позднее только дополнялся. Можно сказать, что борьба за Прибалтику к 1269 г. завершилась, сферы влияния сторон были определены и закреплены юридически.

Печать комтура Риги, 1271 г. (Goetze, 1854. Tai. IV, № 20)

5. Итак, чтобы Ливонская церковь могла избавить от бед свою дочь — эстонскую церковь, рожденную во имя Христа, достопочтенный епископ Рижский созвал братьев-рыцарей, а также людей церкви с пилигримами, купцами, горожанами Риги и всеми ливами и леттами и объявил поход для всех, кто принадлежал к Ливонской церкви. И все собрались в полном повиновении с войском своим у озера Растигерве, позвав с собой вышеназванного достопочтенного епископа Рижского с братом его, не менее достопочтенным епископом Германом, со всеми церковными людьми и рыцарями. Совершив там дело молитвы и совещания, отправили вперед лучших и сильнейших в войске, чтобы они, пройдя Унгавнию в течение дня и ночи, на следующее утро могли осадить замок Дорпат (Darbatense). Те, снова разделив свои силы, одних отрядили для нападения на замок, других направили в Виронию для разорения все еще непокорных жителей. После трехдневного похода они в изобилии привели овец, быков и прочее, что войску пригодилось. Епископы с пилигримами и всем множеством войска шли сзади и в день Успения Пресвятой Девы [15 августа 1224 года] достигли замка. В этот же день в прошедшем году взят был замок Вилиендэ. Поля они покрыли шатрами, стали нападать на защитников замка, соорудили малые осадные машины и патереллы, военные орудия в большом количестве изготовили, подняли крепкую осадную башню из бревен, которую восемь дней искусно строили из крупных и высоких деревьев в уровень со стенами замка, затем установили ее надо рвом, а внизу тогда же начали рыть подкоп. Для рытья земли днем и ночью выделили половину войска так, чтобы одни рыли, а другие выносили осыпающуюся землю. Поэтому с наступлением утра значительная часть вала над подкопом обрушилась вниз в ров, и вскоре можно было продвинуть осадную машину ближе к замку. Тем временем к королю послали парламентеров — священников и рыцарей, знатных мужей. Ему предлагали свободный проход, лишь бы он со своими людьми оставил замок. Но король, ожидавший, что его освободят новгородцы, упрямо отказывался покинуть замок. В это время по шатрам распространились слухи, будто бы пришли русские разорять область. И тотчас же явились в полной готовности тевтоны, желавшие с ними сразиться, и выступили в поле, оставивши других осаждать замок. Но так как русских не оказалось, они снова вернулись к штурму замка. Многих наверху вала ранили стрелами из арбалетов, других перебили камнями метательных орудий; бросали в замок из патерелл раскаленное железо и огненные горшки, навели великий страх на осажденных, ибо одни соорудили орудия, называемые ежами и свиньями, другие складывали костры из бревен, прочие поддерживали огонь. И бились так много дней. Точно так же и те, кто был в замке, построили свои машины и патереллы против орудий христиан и посылали стрелы из своих луков и баллист против стрел христиан. И рыли подкоп день и ночь, без отдыха, так что башня все больше приближалась к замку. Нет отдыха для уставших: днем сражаются, ночью устраивают игры с криками. Все проводят ночи без сна: ливы и летты — громко крича и ударяя мечами о щиты, тевтоны — ударяя в литавры, играя на дудках и других инструментах, русские — играя на своих музыкальных инструментах и крича. И собрались вновь все христиане, ища совета у Бога. Был среди них Фредегельм — предводитель и судья пилигримов, человек знатный и богатый, который говорил: «Надо взять этот замок штурмом, с бою, и отомстить злодеям на страх другим. Ведь во всех замках, ранее взятых ливонским войском, осажденные всегда получали жизнь и свободу. Оттого и другие совсем перестали бояться. Но теперь мы того из наших, кто первым взберется на вал и ворвется в замок, наградим великими почестями, дадим ему лучших коней и лучшего пленника из взятых в замке, кроме короля, которого вознесем надо всеми, повесив на самом высоком дереве». Эта мысль всем понравилась. Люди принесли обет Господу и Пресвятой Деве, и как только наступило утро, после торжественной мессы началась битва. Стали собирать дрова, но весь труд был напрасен, так как не пришло еще время для Божьего возмездия. В девятом часу эсты в замке разожгли костры, открыли широкое отверстие в валу и стали через него скатывать вниз колеса, наполненные огнем, направляя их на башню и набрасывая сверху большие кучи дров. Но сильные христианские воины в доспехах разбросали огонь, разломали колеса, сбили силу пламени и защитили свою башню. В то же время другие нанесли дрова и подожгли мост; русские же все собрались к воротам, чтобы дать отпор.

6. Иоанн фон Аппельдерин, брат епископа, славный рыцарь, взяв факел в руку, первым стал подниматься на вал. Вторым за ним сразу же отправился его слуга Петр, и они без задержки добрались до самого верха вала. Увидев это, и другие воины устремились вслед за ними. Что же сказать дальше? Каждый спешил взойти первым ради вящей славы и чести Иисуса Христа и Матери Его Марии, а также чтобы и самому получить честь и награду за свой подвиг. И взошел кто-то первый, а кому это удалось, не знаю, знает Бог; за ним последовала вся масса. Каждый помогал товарищу подняться в замок, а иные проникли через отверстие, через которое осажденные скатывали колеса с огнем. Те, кто поднялся первыми, освобождали место следующим, гоня эстов мечами и копьями с вала. Когда уже многие тевтоны проникли в замок, за ними двинулись летты и некоторые из ливов и тотчас же начали избивать людей — и мужчин, и даже некоторых женщин, не щадя никого, так что число убитых дошло уже до тысячи. Русские, оборонявшиеся дольше всех, были, наконец, побеждены и побежали сверху внутрь укреплений. Их вытащили оттуда и перебили; всего вместе с королем убито было около двухсот человек. Другие же воины, окружив замок со всех сторон, не давали никому бежать. Всякий, кто выходил из замка, пытался пробраться наружу, попадал в их руки. Поэтому изо всех бывших в замке мужчин остался в живых только один — вассал великого короля Суздальского, посланный своим господином вместе с другими русскими в этот замок. Братья-рыцари снабдили его потом одеждой и отправили на хорошем коне домой в Новгород и Суздаль поведать о происшедшем его господам.

Когда все мужчины были перебиты, началось у христиан великое торжество: били в литавры, играли на свирелях и других музыкальных инструментах, потому что отомстили наконец злодеям и истребили всех вероломных, собравшихся туда из Ливонии и Эстонии.

После того собрали оружие русских, одежду, коней и всю добычу, бывшую в замке, а также оставшихся еще в живых женщин и детей, подожгли замок и на следующий день с великой радостью пошли назад в Ливонию, славя Господа на небе за дарованную победу.

Новгородцы же пришли было во Псков с многочисленным войском, собираясь освобождать замок от тевтонской осады, но, услышав, что замок уже взят, а их люди перебиты, с большим горем и негодованием возвратились в свой город.

Gregorius episcopus, seruus seruorum Dej, venerabilibus fratribus Vpsalensi archiepiscopo et suffraganeis eius salutem et apostolicam benedictionem. Plantauit vineam dextera Domini eamque sanguine filii sui voluit irrigari, vt ex fluente de Christi later riuulo fecundata vinum produceret, cuius refectus dulcedine plantator altissimus exultaret. Sed, prodolor, ecce ab apro de silua exterminium patitur, ecce singularis ferus eandem suis pastibus demolitur.

Nam, sicut transmisse ad nos vestre littere continebant, illorum qui Tauesti dicuntur nacio, que olim multo labore ac studio uestro et predecessorum uestrorum ad fidem catholicam conuersa extitit, nunc procurantibus inimicis crucis prope positis ad antiqui erroris reuersa perfidiam cum quibusdam barbaris nouellam ecclesie Dej plantacionem de Tauestia funditus dyabolo coadiuuante subuertunt, paruulos, quibus in baptismo Christi lumen illuxit, violenter de hac luce subtractos interimunt, quosdam adultos, subtractis ab eis primo visceribus, demonibus immolant, et alios vsque ad amissionem spiritus arbores circuire compellunt, sacerdotes vero quosdam exoculant et, quibusdam eorum manibus et ceteris membris crudeliter mutilatis, reliquos in combustionem et cibum ignis paleis inuolutos exponunt, sicque ipsorum paganorum seuiciis regnum Sweorum opprimitur, quod de facili extremam fidej desolacionem incurret, nisi sibi Dej et apostolice sedis auxilio succurratur. Verum cum tanto libencius contra huiusmodi apostatas et barbaros inpugnandos sit a viris Deum timentibus assurgendum, quanto maioribus ecclesiam Dej dampnis affligere cupiunt, qui fidem catholicam tam detestabilj crudelitate confundunt, fraternitati uestre per apostolica scripta mandamus, quatinus viros catholicos in regno predicto et vicinis insulis positos, vt contra eosdem apostatas et barbaros crucis signaculum assumentes ipsis (!) viriliter et potenter expugnent, preceptis salutaribus inducatis.

Nos enim attendentes, quod Deo tanto gracior est defensio fidej, quanto ceteris virtutibus anime fides debet preciosior reputari, de omnipotentis Dej misericordia et beatorum Petri et Pauli apostolorum eius auctoritate confisi, illam ob id assumentibus signum crucis concedimus veniam peccatorum et ipsos ea volumus immunitate gaudere, quam habituri essent, si in terram sanctam personaliter se transferrent. Datum Laterani quinto idus decembris pontificatus nostri anno vndecimo.

Григорий епископ, раб рабов Божьих, благословенному брату Упсальскому архиепископу и его суфраганам шлет привет и апостольское благословение.

Насадил он виноградник одесную Господа и кровью Сына собрался оросить его, чтобы из текущего от Христа обильного ручья виноград этот, оплодотворенный, вино произвел, чтобы, отдыхая, прелестью его радовался высочайший возделователь его. Но, вот несчастье, вепрем из сада был изгнан, [зверь] этот дикий своим набегом сад разрушил.

Поскольку, как это следует из содержания присланных нам ваших писем, народ, который называется тавасты (Tauesti), который в свое время великим трудом и рвением вашим и ваших предшественников был обращен в католическую веру, сейчас под воздействием рядом живущих врагов креста, вернувшись к неверию прошлого заблуждения[813], вместе с некоторыми варварами при содействии дьявола полностью разрушает новый посев Церкви Божьей в Тавастии (Tauestia).

Малолетних, которым при крещении засиял свет Христа, они, насильно этого света лишая, умерщвляют; некоторых взрослых, предварительно вынув из них внутренности, приносят в жертву демонам, а других заставляют до потери сознания кружиться вокруг деревьев[814]; некоторых священников ослепляют, а у других из их числа жесточайшим способом перебивают руки и прочие члены, остальных, обернув в солому, предают сожжению; таким образом, яростью этих язычников владычество шведское ниспровергается, отчего легко может наступить совершенное падение христианства, если не будет прибегнуто к помощи Бога и его апостолического престола. Но, чтобы с тем большей охотой поднялись бы мужи богобоязненные против наступающих отступников и варваров, которые Церковь Божию столь великими потерями привести в упадок жаждут, которые веру католическую с такой отвратительной жестокостью губят, мы предписываем вам, брат наш, настоящим апостолическим посланием, чтобы вы спасительными предписаниями побудили католических мужей, сколько их живет в упомянутом королевстве [Швеции] и на соседних островах, чтобы они, взяв на себя знак креста, против этих отступников и варваров мужественно и мощно выступили[815].

Ведь мы, размышляя, что Господу тем приятнее защита веры, чем дороже она была достигнута прочими доблестными делами духовными, на милосердие всемогущего Господа и праведных апостолов Петра и Павла полагаясь, в следствии этого принимающим знак креста мы признаем прощение грехов и хотим, чтобы радовались они сами этому освобождению, которое обретут, если в святую землю лично отправятся.

Дано в Латеране в пятые иды декабря понтификата нашего год одиннадцатый.

О Господе нашемь Исусе Христе, Сыне Божии.

Азъ худый и многогрешный, малосъмысля, покушаюся писати житие святаго князя Александра, сына Ярославля, а внука Всеволожа. Понеже слышах от отець своихъ и самовидець есмь възраста его, радъ бых исповедалъ святое и честное и славное житие его. Но яко же Приточникъ рече: «Въ злохытру душю не внидеть премудрость: на вышнихъ бо краих есть, посреди стезь стояше, при вратех же силных приседит»[817]. Аще и грубъ есмь умомъ, но молитвою святыа Богородица и поспешениемь святаго князя Александра начатокъ положю.

Съй бе князь Александръ родися от отца милостилюбца и муже-любца, паче же и кротка, князя великаго Ярослава и от матере Феодосии. Яко же рече Исайя пророк: «Тако глаголеть Господь: Князя азъ учиняю, священни бо суть, и азъ вожю я»[818]. Воистинну бо без Божия повеления не бе княжение его.

Но и взоръ его паче инех человекъ, и глас его — акы труба в народе, лице же его — акы лице Иосифа[819], иже бе поставилъ его египетьскый царь втораго царя въ Египте, сила же бе его — часть от силы Самсоня[820], и далъ бе ему Богъ премудрость Соломоню, храборъство же его — акы царя римскаго Еуспесиана, иже бе пленилъ всю землю Иудейскую[821]. Инегде исполчися къ граду Асафату приступити, и исшедше гражане, победиша плъкъ его. И остася единъ, и възврати к граду силу ихъ, къ вратом граднымъ, и посмеяся дружине своей, и укори я, рекъ: «Остависте мя единого». Тако же и князь Александръ — побежая, а не победимъ.

И сего ради некто силенъ от Западныя страны, иже нарицаются слугы Божия, от тех прииде, хотя видети дивный възрастъ его, яко же древле царица Южичьская приходи к Соломону, хотящи слышати премудрости его[822]. Тако и сей, именемъ Андреяшь, видевъ князя Александра и, възвратився къ своимъ, рече: «Прошед страны, языкъ, не видех таковаго ни въ царехъ царя, ни въ князехъ князя».

Се же слышавъ король части Римьскыя от Полунощныя страны таковое мужество князя Александра и помысли в собе: «Поиду и пленю землю Александрову». И събра силу велику, и наполни корабля многы полковъ своих, подвижеся в силе тяжце, пыхая духомъ ратным. И прииде в Неву, шатаяся безумиемь, и посла слы своя, загордевся, в Новъгородъ къ князю Александру, глаголя: «Аще можеши противитися мне, то се есмь уже зде, пленяя землю твою».

Александръ же, слышав словеса сии, разгореся сердцемъ, и вниде в церковъ святыя Софиа, и, пад на колену пред олътаремъ, нача молитися съ слезами: «Боже хвалный, праведный, Боже Великый, крепкый, Боже превечный, основавый небо и землю и положивы пределы языком, повеле жити не преступающе в чюжую часть». Въсприимъ же пророческую песнь, рече: «Суди, Господи, обидящим мя и возбрани борющимся со мною, приими оружие и щитъ, стани в помощь мне»[823].

И, скончавъ молитву, въставъ, поклонися архиепископу. Епископъ же бе тогда Спиридонъ[824], благослови его и отпусти. Он же, изшед ис церкви, утеръ слезы, нача крепити дружину свою, глаголя: «Не в силах Богъ, но въ правде. Помянемъ Песнотворца, иже рече: «Сии въ оружии, а си на конех, мы же во имя Господа Бога нашего призовемь, тии спяти быша и падоша, мы же стахом и прости быхом»»[825]. Сии рек, поиде на нихъ в мале дружине, не съждався съ многою силою своею, но уповая на Святую Троицу.

Жалостно же бе слышати, яко отець его, князь Великый Ярославъ, не бе ведал таковаго въстания на сына своего, милаго Александра, ни оному бысть когда послати весть къ отцю своему, уже бо ратнии приближишася. Тем же и мнози новгородци не совокупилися бешя, понеже ускори князь поити. И поиде на ня въ день въскресениа, иуля въ 15, имеяше же веру велику къ святыма мученикома Борису к Глебу.

И бе некто мужь старейшина в земли Ижерстей, именемъ Пелугий, поручено же бысть ему стража нощная морская. Въсприя же святое крещение и живяше посреди рода своего, погана суща, наречено же бысть имя его въ святемъ крещении Филипъ, и живяше богоугодно, в среду и в пяток пребываше въ алчбе, тем же сподоби его Богъ видети видение страшно в тъй день. Скажемъ вкратце.

Уведавъ силу ратных, иде противу князя Александра, да скажеть ему станы. Стоящю же ему при краи моря и стрежаше обою пути, и пребысть всю нощь въ бдении. И яко же нача въсходити солнце, слыша шюмъ страшенъ по морю и виде насадъ единъ гребущь по морю, и посреди насада стояща святая мученика Бориса и Глебъ въ одеждах чръвленых, и беста рукы дръжаща на рамех. Гребци же седяху, акы мглою одеани. Рече Борисъ: «Брате Глебе, вели грести, да поможемь сроднику своему князю Александру». Видев же таковое видение и слышавъ таковый глас от мученику, стояше трепетенъ, дондеже насадъ отиде от очию его.

Потомъ скоро поеде Александръ, он же, видев князя Александра радостныма очима, исповеда ему единому видение. Князь же рече ему: «Сего не рци никому же».

Оттоле потщався наеха на ня въ 6 час дне, и бысть сеча велика над римляны, и изби их множество бесчислено, и самому королю възложи печать на лице острымь своимь копиемъ.

Зде же явишася 6 мужь храбрых с самем с ним ис полку его.

Единъ именем Гаврило Олексичь. Се наеха на шнеку видев королевича, мча подъ руку, и възъеха по досце и до самогу коробля, по ней же хожаху с королевичем, иже текоша передъ ним, а самого, емше, свергоша и с конем в воду з доскы. И Божьею милостью небреженъ бысть, и пакы наеха, и бися с самем воеводою середи полку ихъ.

2 — именем Сбыславъ Якуновичь, новгородець. Се наеха многажды на полкъ ихъ и бьяшется единем топоромъ, не имея страха въ души своей, и паде неколико от руку его, и подивишася силе и храбръетву его.

3-й — Яковъ, родомъ полочанинъ, ловчий бе у князя. Се наеха на полкъ с мечемъ, и похвали его князь.

4 — новгородець, именемь Меша. Се пешь натече на корабли и погуби 3 корабли з дружиною своею.

5-й — от молодыхъ его, именем Сава. Се въеха в шатеръ великий королевъ золотоверхий и подъсече столпъ шатерный. Полци Олександрови, видевше шатра паденье, върадовашася.

6-й — от слугъ его, именем Ратмеръ. Се бися пешь, и отсупиша и мнози. Он же от многых ранъ паде и тако скончася.

Си же вся слышах от господина своего великого князя Олександра и от инехъ, иже в то время обретошася в той сечи.

Бысть же в то время чюдо дивно, яко же во древьняя дни при Езекии цесари[826]. Еда приде Санахиримъ, асурийскый цесарь, на Иерусалимъ, хотя пленити град святый Ерусалимъ, внезапу изиде ангелъ Господень, изби и от полка асурийска 100 и 80 и 5 тысящь, и, въставше утро, обретошася трупья мертвы вся. Тако же бысть при победе Александрове, егда победи короля, об онъ полъ рекы Ижжеры, иде же не бе проходно полку Олександрову, зде обретоша много множъство избьеных от ангела Господня. Останокъ же их побеже, и трупиа мертвых своих наметаша корабля и потопиша в мори. Князь же Александръ возвратися с победою, хваля и славя имя своего Творца.

Въ второе же лето по возвращении с победы князя Александра приидоша пакы от Западныя страны и возградиша град въ отечьстве Александрове. Князь же Александръ воскоре иде и изверже град их из основания, а самых извеша и овех с собою поведе, а инех, помиловавъ, отпусти, бе бо милостивъ паче меры.

По победе же Александрове, яко же победи короля, в третий год, в зимнее время, поиде на землю немецкую в велице силе, да не похвалятся, ркуще: «Укоримъ словеньскый языкъ ниже себе».

Уже бо бяше град Псков взят и наместникы от немець посажени. Он же въскоре градъ Псковъ изгна и немець изсече, а инех повяза и град свободи от безбожных немецъ, а землю их повоева и пожже и полона взя бес числа, а овех иссече. Они же, гордии, совокупишася и рекоша: «Поидемъ и победим Александра и имемъ его рукама».

Егда же приближишяся, и очютиша я стражие. Князь же Александръ оплъчися, и поидоша противу себе, и покриша озеро Чюдьское обои от множества вои. Отець же его Ярославъ прислалъ бе ему брата меньшаго Андрея на помощь въ множестве дружине. Тако же и у князя Александра множество храбрых, яко же древле у Давыда царя силнии, крепции. Тако и мужи Александровы исполнишася духом ратнымъ, бяху бо сердца их, акы сердца лвомъ, и решя: «О княже нашь честный! Ныне приспе время нам положити главы своя за тя». Князь же Александръ воздевъ руце на небо и рече: «Суди ми, Боже, и разсуди прю мою от языка непреподобна, и помози ми, Господи, яко же древле Моисию на Амалика и прадеду нашему Ярославу на окааннаго Святополка»[827].

Бе же тогда субота, въсходящю солнцю, и съступишяся обои. И бысть сеча зла, и трусъ от копий ломления, и звукъ от сечения мечнаго, яко же и езеру померзъшю двигнутися, и не бе видети леду, покры бо ся кровию.

Се же слышах от самовидца, иже рече ми, яко видех полкъ Божий на въздусе, пришедши на помощь Александрови. И тако победи я помощию Божиею, и даша плеща своя, и сечахуть я, гоняще, аки по иаеру, и не бе камо утещи. Зде же прослави Богъ Александра пред всеми полкы, яко же Исуса Наввина у Ерехона[828]. А иже рече, имемь Александра руками, сего дасть ему Богъ в руце его. И не обретеся противникъ ему въ брани никогда же. И возвратися князь Александръ с победою славною, и бяше множество полоненых в полку его, и ведяхут босы подле коний, иже именують себе Божии ритори.

И яко же приближися князь къ граду Пскову, игумени же и Попове и весь народ сретоша и пред градомъ съ кресты, подающе хвалу Богови и славу господину князю Александру, поюще песнь: «Пособивый, Господи, кроткому Давыду победити иноплеменьникы и верному князю нашему оружиемь крестным и свободи градъ Псков от иноязычникъ рукою Александровою».

И рече Александръ: «О невегласи псковичи! Аще сего забудете и до правнучатъ Александровых, и уподобитеся жидом, их же препита Господь в пустыни манною и крастелми печеными, и сихъ всех забыша и Бога своего, изведшаго я от работы изь Египта».

И нача слыти имя его по всемь странамъ, и до моря Хонужьскаго[829], и до горъ Араратьскых, и об ону страну моря Варяжьскаго[830], и до великаго Риму.

В то же время умножися языка литовьскаго и начаша пакостити волости Александрове. Он же выездя и избиваше я. Единою ключися ему выехати, и победи 7 ратий единемъ выездомъ и множество князей их изби, а овех рукама изыма, слугы же его, ругающеся, вязахуть их къ хвостомъ коней своихъ. И начаша оттоле блюсти имени его.

В то же время бе царь силенъ на Въсточней стране, иже бе ему Богъ покорилъ языкы многы, от въстока даже и до запада. Тъй же царь, слышавъ Александра тако славна и храбра, посла к нему послы и рече: «Александре, веси ли, яко Богъ покори ми многы языкы? Ты ли един не хощеши покорити ми ся? Но аще хощеши съблюсти землю свою, то приеди скоро къ мне и видиши честь царства моего».

Князь же Александръ прииде в Володимеръ по умертвии отца своего в силе велице. И бысть грозенъ приездъ его, и промчеся весть его и до устья Волгы. И начаша жены моавитьскыя[831] полошати дети своя, ркуше: «Александръ едет!»

Съдумав же князь Александръ, и благослови его епископъ Кирилъ, и поиде к цареви въ Орду. И видевъ его царь Батый, и подивися, и рече велможамъ своимъ: «Истинну ми сказасте, яко несть подобна сему князя». Почьстив же и честно, отпусти и.

По сем же разгневася царь Батый на брата его меншаго Андрея и посла воеводу своего Неврюня повоевати землю Суждальскую. По пленении же Неврюневе князь Великый Александръ церкви въздвигну, грады испольни, люди распуженыа събра в домы своя. О таковых бо рече Исайа пророкъ: «Князь благъ въ странах — тих, уветливъ, кротокъ, съмеренъ, по образу Божию есть»[832]. Не внимая богатьства и не презря кровъ праведничю, сироте и вдовици въправду судяи, милостилюбець, благъ домочадцемь своимъ и вънешнимъ от странъ приходящимь кормитель. На таковыя Богъ призирает, Богъ бо не аггеломъ любит, но человекомъ си щедря ущедряеть и показаеть на мире милость свою.

Распространи же Богъ землю его богатьствомъ и славою, и удолъжи Богъ лет ему.

Некогда же приидоша къ нему послы от папы из великого Рима, ркуще: «Папа нашь тако глаголет: «Слышахом тя князя честна и дивна, и земля твоя велика. Сего ради прислахом к тобе от двоюнадесятъ кординалу два хытреша — Агалдада и Гемонта, да послушаеши учения ихъ о законе Божии»».

Князь же Александръ, здумавъ съ мудреци своими, въсписа к нему и рече: «Отъ Адама до потопа, от патопа до разделения языкъ, от разьмешениа языкъ до начяла Авраамля, от Авраама до проитиа Иисраиля сквозе море[833], от исхода сыновъ Иисраилевъ до умертвия Давыда царя, от начала царства Соломоня до Августа[834] и до Христова рожества, от рожества Христова до страсти и воскресения, от въскресения же его и на небеса възшествиа и до царства Константинова[835], от начала царства Константинова до перваго збора и седмаго — си вся добре съведаемь[836], а от вас учения не приемлем». Они же възвратишяся въсвояси.

И умножишяся дни живота его в велице славе, бе бо иереелюбець и мьнихолюбець, и нищая любя, митрополита же и епископы чтяше и послушааше их, аки самого Христа.

Бе же тогда нужда велика от иноплеменникъ, и гоняхут христианъ, веляще с собою воиньствовати. Князь же Великый Александръ поиде к цареви, дабы отмолити людии от беды тоя.

А сына своего Дмитрия посла на Западныя страны и вся полъкы своя посла с нимъ и ближних своих домочадець, рекши к ним: «Служите сынови моему, акы самому мне, всемь животомъ своимъ». Поиде князь Димитрий в силе велице, и плени землю Немецкую, и взя град Юрьевъ, и възвратися к Новугороду съ многымъ полоном и с великою корыстию.

Отець же его князь Великый Александръ възвратися из Орды от царя, и доиде Новагорода Нижняго, и ту пребывъ мало здрав, и, дошед Городца, разболеся. О горе тобе, бедный человече! Како можеши написати кончину господина своего! Како не упадета ти зеници вкупе съ слезами. Како же не урвется сердце твое от корения! Отца бо оставити человекъ может, а добра господина не мощно оставити: аще бы лзе, и въ гробъ бы лезлъ с ним!

Пострада же Богови крепко, остави же земное царство и бысть мних, бе бо желание его паче меры аггельскаго образа. Сподоби же его Богъ и болший чин приати — скиму. И так Богови духъ свой предасть с миромъ месяца ноября въ 14 день, на память святаго апостола Филиппа.

Митрополит же Кирилъ глаголаше: «Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце земли Суздальской!» Иереи и диакони, черноризци, нищии и богатии, и вси людие глаголааху: «Уже погыбаемь!»

Святое же тело его понесоша къ граду Володимерю. Митрополитъ же, князи и бояре и весь народ, малии, велиции, сретоша и въ Боголюбивемъ[837] съ свещами и с кандилы. Народи же съгнатахутся, хотяще прикоснутися честнемь одре святаго тела его. Бысть же вопль, и кричание, и туга, яка же несть была, яко и земли потрястися. Положено же бысть тело его въ Рожестве святыя Богородица, въ архимандритьи велицеи[838], месяца ноябриа, въ 24, на память святаго отца Амфилохия.

Бысть же тогда чюдо дивно и памяти достойно. Егда убо положено бысть святое тело его в раку, тогда Савастиян икономъ и Кирилъ митрополит хотя розьяти ему руку, да вложат ему грамоту душевную[839]. Он же, акы живъ сущи, распростеръ руку свою и взят грамоту от рукы митрополита. И приятъ же я ужасть, и одва отступиша от ракы его. Се же бысть слышано всемъ от господина митрополита и от иконома его Савастияна. Кто не удивится о семъ, яко телу, бездушну сущю и везому от далних градъ в зимное время!

И тако прослави Богъ угодника своего.

Княз(ь) Гердень кланяетьс(я) всем темь, кто видить сую грамот(у), тие люд(и), што ныне живи суть, а темь, кто напосле приидуть, темь ведомо буди, какъ миръ есмы створил(и) промежи местеря и с ратьманы рижьскыми, и с полочаны и видьбляны тако, како грамот(а) написано, тако имъ надо всею землею отступит(и), што есть Лотыгольская земля, какъ не въступатися на тую землю, што княз(ь) Костянтинъ дал местерю съ своею брат(ь)ею, съ своею грамот(ои) и съ печатью, како боле того на ту землю не поискывати.

Верху того, про ту[842] пакость, што ся в розмирьи створило, какъ имъ от обою сторону отступити, што Руськая земля словеть Полочькая, от тое земли местерю и брат(ь)и его отступит(и) с всею правдою.

Верху того, немечькому гостю в Полочьскую волно ехат(и) торговат(и), купити и продат(и). Тако ж полочаном и видиблянину[843] полно гостити в Ригу и на Готьскы берегъ.

А где будет(ь) кто кому виноват, в томь городе правит(и), где тотъ ч(е)л(о)в(е)къ живеть, инде суд(а) ему не искати, которои волости ч(е)л(о)в(е)къ извинитьс(я), ту ему правда дат(и), или вина его.

А старому миру стояти княз(я) Герденя, княз(ь) тыих[844], кто по нем будет(ь).

Што поклепани[845] на резне и што словеть Лотыгольская земля, от того ся отступили с всею правдою, Местерь, также брат(ь)я его, отступили, што словет(ь) Полочьская земля, со всею правдою.

Сию грамот(у) тогды нап(и)сана в Ризе, коли б(ог)ъ былъ а лет и с летъ и ѯ лет и д ле(т) по рожен(ьи) б(о)жии дни за три дни.

Слов(о) Изяслав(а), княз(я) полочьког(о), къ еп(иско)пу и къ местерю и къ всемъ вельневицем и ратьманом, всемъ горожаном: Полотескъ Видьбескъ одно есть, а воли есми б(о)жии и въ Молшелгове. А Изяславъ со мною однъ. На семь къ мне целовати кр(е)стъ въ правду, любовь имети и миръ, какъ было при первыхъ княз(ья)хъ полочьскы полочаномъ видьбляномъ волное торгованье въ Ризе, на Готьскомъ бере(ге)[848] и въ Любьце.

А рубежа не деяти.

А кому с кымъ тяжа, суд дати безъ перевода.

А суженого не послуживати.

А где кому годно, ту тяжеться.

Поручник(и), и долъжникы и холопы выдати.

А што ся въ рать деяло и въ рубежехъ, про то вамъ не мъщати, ни намъ вамъ мещати.

Чего ся есме отступили въ Ризе, к тому вамъ не приискывати ни людеи, ни земли, ни воды, ни борти.

На семь же целуите ко мне кр(е)стъ, по любьви в правду без всякого извета.

В лето 6773. Взя Воишегл в землю Литовскую, и прибеже Довмант во Псков и крестися. Того же лета побишася Литва межи собою некия ради нужа. Блаженый же князь Домонт с дружиною своею и со всем родомь своим оставль очьство свое, землю Литовскую, прибеже во Псков.

Се бысть князь Домонт от племени литовска, первие имея ко идолом служения по отьцу предания; егда Бог восхоте избрати Себе люди новы, и вдохну в онь благодать Святаго Духа, и возбнув, яко от сна, идольского служения, и помысли своими бояри креститися во имя Отца и Сына и Святаго Духа. И крещен бысть в соборной церкви в Святей Троицы, и наречену бысть имя ему во святом крещении Тимофей. И бысть радость велика во Пскове, и посадиша его псковицы на княжение въ граде Пскове.

И по неколицех днех помысли ехати с мужи псковичи и пленити землю Литовскую. И поспешением Святыя Троицы, ехав с мужы псковицы съ трими девяносты, и плени землю Литовскую, отечество свое, и княгиню Герденеву полони и дети ея, и все княжение его повоева, и възратися с множеством полона къ граду Пскову. Перебродився Двину, отьеха за 5 верст и ста шатри на бору чисте, а стражи поставя на реце Двине Давыда Якуновича, внука Лаврова, с Лукою Литовником, два 90 муж отпровади с полоном, а въ едином 90 сам ся оста, ждя по себе погоне.

Герденю же своими князи дома не бывшу, и приехаша в домы своя, аже домове их и земля вся пленена. Ополчився Гердинь, и Готорт, и Любми, и Лигайло, и протчии князи, въ 7 сот погнаша вслед Домонта, хотяша его руками яти, а мужи лютой смерти предати, а муж пскович мечи иссечи. И пребродився Двину реку, сташа на брезе.

Стражи же, видевше рать велику, пригнаша, поведаша Доманту: «Рать пребродився Двину». Домант же рече Давыду и Луве: «Помози вам Бог и Святая Троица, уже еста устерегла рать велику. Полезета долов». И рече Давыд и Лува: «Не лезеве долов, хощеве живот свой дати на славу и кров свою пролити с мужи со псковичи за Святую Троицу и за вся церкви святыя. А ты, господине княже, поеди борзо с мужи Плесковичи на поганую Литву». Довманть же рече псковичам: «Братия мужи псковичи, кто стар, то отец, а кто млад, то брат. Слышал есм мужество ваше во всех странах. Се же, братие, предлежит нам живот и смерть. Братия мужи псковичи, потягнете за Святую Троицу и за святыя церкви, и за свое отечество».

Тогда же преспел день великаго славнаго воеводы мученика Христова Левонтея, и рече княз Тимофей: «Святаа Троица, и святый великий воевода Леонтей, и благоверный князь Всеволод, помози нам в час сий на супротивныя вроги». И ехав князь Домонть с мужи псковичи, Божиею силою одным и святого Левонтия одным девяностом 7 сот победи. Тогда убиен бысть князь великий литовский Готорт, и инех князей многих избиша, а иная литва в Двине истопоша, а инех Двина изверже 70 на остров Гоидов, а иные на прочия островы извержены быша, а иные вниз по Двине поплыша. Тогда же убиен бысть Онтон, един псковитин, сын Лочков, брат Смолигов, а инии вси без вреда сохранени быша молитвою святаго Леонтея. И возвратишася с радостию великою ко Пскову граду со многою корыстью, и бысть радость и веселие во граде Пскове о пособии Святые Троицы и славного великомученика Христова Леонтея и благоверного князя Всеволода. Богу нашему слава.

Паки же по том времени, в лето 6775, великий князь Дмитрий Олександрович з зятем своим з Довмантом, с мужи с новгородцы и со псковичи иде к Ракавору. И бысть сеча велика с погаными немцы на поле чисте, помощию Святые Софеи Премудрости Божии и Святые Троицы немецкие полки побиша. И прошед горы непроходимыя, и иде на Вируяны, и плени землю их и до моря, и повоева Поморие, и паки возвратися, исполни землю свою множеством полона. И славна бысть вся земля его во всех странах страхом грозы хрбръства князя Дмитрея, и зятя его князя Довмонта, и мужи ею новогородцов и пскович.

По том по неколицех днех останок собравшеся поганой латыне, и пришедше тайно, и взяша с украины несколько псковских сел, и возвратишася вскоре. Боголюбивый же князь Довмонт, не терпя обидим быти от нападания поганых немець, выехав погонею малою дружиною, в пяти насадах съ 60 мужь, Божиею силою 800 немець победи на реце на Мироповне, а два насада бежаша во иныя остро-вы. Боголюбивый же князь Довмот, ехав, зажже и остров, и пожже их под травою, а инии побегоша, а власы их зажжени горят, а иных изсече, а инии истопоша в воде пособием Святыя Троицы и славнаго великаго воина Георгия, и молитвою благовернаго князя Всеволода месяца апреля въ 23 день, на память святого Христова мученика Георгия. И возвратися во град Псков, и бысть веселие и радость во граде Пскове о пособии Святыя Троица и святаго воина Георгия.

Слышав же местер земля Ризския мужество князя Довмонта, ополъчився в силе тяжце без Бога, прииде къ граду Пскову в кораблех, и в лодиях, и на конях, с пороки, хотя пленити дом Святыя Троица, а князя Довмонта рукама яти, а мужей пскович мечи иссещи, а инех в работу ввести.

Слышав же Довмонът ополчающася люди без ума, во множестве силы, без Бога, и вниде в церковь Святыя Троица и, положив мечь свой пред олтарем Господним, пад, моляся много со слезами, сице глаголя: «Господи Боже сил, мы людие Твои и овца пажити Твоея, имя Твое призываем, призри на кроткия и смирены свяше, а гордых высокия мысли низложи, да не опустеет пажить овець Твоих». Взем мечь игумен Сидор и весь ерейский чин, препоясавше и мечем, благословившей, отпустиша. И Довмонт же во множестве ярости мужьства своего, не дождав полков Новогородцких, с малою дружиною с мужи псковичи выехав, Божиею помощию изби полки их, самого же местера раниша по лицу. Они же трупия своя многи учаны накладше, везоша в землю свою, а останок их устремишася на брег месяца июния во 8 день, на память святого мученика Феодора Стратилата.

И паки же по временех княжения его начаша погании латыня силу деяти на псковичех нападением и работою. Боголюбивый же князь Тимофей, не терпя обидим быти, ехав с мужи псковичи и плени землю их и град их пожже. И по том по мале времени бысть знамение в луне месяца сеньтября.

Тое же зимы за умножение грех наших изгониша ратию немцы посад у Пскова в лето 6806, месяца марта въ 4 день, на память святого мученика Павла и Улияны; и избиша игумены, и черньцы, и черницы, и убогия, жены и младыя дети, а мужей Бог ублюде. Во утрей же день погании немцы оступиша град Псков, хотяще его пленити. Боголюбивый же князь Тимофей, не стерпя дождати мужий своих большая рати, и выеха с малою дружиною с мужи псковичи и со Иваном Дорогомиловичем и съ его дружиною противу их. И помощию Святыя Троица и молитвою благовернаго князя Всеволода у святаго Петра и Павла на брезе удари на них. И бысть сеча зла, яко николи же бывала у Пскова; и раниша самого кумендеря по главе, а вельневича, изымав, к великому князю Андрееви, а прочии вскоре повергоша оружия своя и устремишася на брег страхом грозы храборства Довмонтова и мужий его пскович. Тогда беяше и мор на людех зол.

Сий бо бе князь не точию храбръством показан от Бога, но боголюбець показася, в мире приветлив, и церкви украшая, попы и нищая любя, и вся праздники честно проводя, попы и нищая и черньцы кормя, и милостыню дая сиротам и вдовицам. Яко же рече Исайя пророк: «Князь в стране уветлив, боголюбив, страннолюбець, кроток, смирен, по образу Божию есть; Бог бо мира не аггелом любит, но и человеком щедряет и показует милость Свою на мире».

И прославися имя князей наших во всех странах, и бысть имя их грозно на ратех, и быша князи князем и воеводы воеводам, и бысть грозен глас их пред полки, аки труба звенящи, и бысть побеждая, а не победимы, яко же бе и Акрита един побеждая полки въ крепости силы своея. Тако же и великий князь Александр, и сын его князь Дмитрей с своими боляры и с мужи новогородцы, и зъ зятем своим Довмонтом и съ его мужи псковичи побежая страны поганыя — Немець и Литву, Чюдь и Корелу. То не единого ли ради Езекея сохранен бысть Иерусалим от пленения Сенахиримля, царя Асирийска. И паки же и великим князем Александром и сыном его Дмитреем и зятем его Довмонтом спасен бысть Новъград и Псков от нападения поганых немець.

И по том въремени мало здрав пребыв благоверный князь Тимофей, и нача болети, и в той болезни преставися къ Богу в жизнь вечную месяца майя въ 20 день, на память святого Фалелея. И проводиша его всем собором, игумени и черньцы, и все множество людий плакахуся его, и тако положиша и́ во Святой Троицы с похвалами и песньми духовными. Бысть же тогда жалость велика во граде Пскове мужем же и женам и малым детем по благоверном князи Тимофеи.

В лето 6776. Сдумаша новгородци с княземь своимь Юрьемь, хотеша ити на Литву, а инии на Полтескъ, а инии за Нарову. И яко быша на Дубровне, бысть распря, въспятишася и поидоша за Нарову къ Раковору, и много в земли ихъ потратиша, а города не взята; застрелиша же с города мужа добра Федора Сбыславича и инехъ 6 человекъ; и приехаша здорови.

Того же лета сдумавше новгородци с посадникомь Михаиломъ, призваша князя Дмитрия Александровича ис Переяславля с полкы, а по Ярослава послове послаша; и посла Ярославъ в себе место Святъслава с полкы. И изыскаша мастеры порочные, и начата чинити порокы въ владычни дворе.

И прислаша Немци послы своя, рижане, вельяжане, юрьевци и изъ инехъ городовъ, с лестью глаголюще: «намъ с вами миръ; перемогаитеся с колыванци и съ раковорци, а мы к нимъ не придаваемъ, а крестъ целуемъ». И целоваша послы крестъ; а тамо ездивъ Лазорь Моисиевичь водилъ всехъ ихъ къ кресту, пискуповъ и божиихъ дворянъ, яко не помогати имъ колыванцемъ и раковорцемъ; и пояша на свои руце мужа добра из Новагорода Семьюна, целовавше крестъ.

И совкупившеся вси князи в Новъгородъ: Дмитрии, Святъславъ, брат его Михаило, Костянтинъ, Юрьи, Ярополкъ, Довмонтъ Пльсковьскыи, и инехъ князии неколико, поидоша к Раковору месяца генваря 23; и яко внидоша в землю ихъ, и розделишася на 3 пути, и много множьство ихъ воеваша.

И ту наехаша пещеру непроходну, в неиже бяше множьство Чюди влезшее, и бяше нелзе ихъ взятии, и стояша 3 дни; тогда мастеръ порочныи хытростью пусти на ня воду, Чюдь же побегоша сами вонъ, и исекоша ихъ, а товаръ новгородци князю Дмитрию всь даша.

И оттоле поступиша к Раковору; и яко быша на реце Кеголе, и ту усретоша стоящъ полкъ немецьскыи; и бе видети якои лесъ: бе бо съвкупилася вся земля Немецьская. Новгородци же не умедляче ни мало, поидоша к нимъ за реку, и начата ставити полкы: Пльсковичи же сташа по правои руце, а Дмитрии и Святъславъ сташа по праву же выше, а по леву ста Миахило, новгородци же сташа в лице железному полку противу великои свиньи. И тако поидоша противу собе.

И яко съступишася, бысть страшно побоище, яко не видали ни отци, ни деди. И ту створися зло велико: убиша посадника Михаила, и Твердислава Чермного, Никифора Радятинича, Твердислава Моисиевича, Михаила Кривцевича, Ивача, Бориса Илдятинича, брата его Лазоря, Ратьшю, Василя Воиборзовича, Осипа, Жирослава Дорогомиловича, Поромана Подвоиского, Полюда, и много добрыхъ бояръ, и иныхъ черныхъ людии бещисла; а иныхъ без вести не бысть: тысячьского Кондрата, Ратислава Болдыжевича, Данила Мозотинича, а иныхъ много, богъ и весть, а пльскович такоже и ладожанъ; а Юрьи князь вда плечи, или переветъ былъ в немь, то бог весть.

Но то, братье, за грехы наша богъ казнить ны и отъятъ от насъ мужи добрые да быхом ся покаяли, якоже глаголеть писание: дивно оружие молитва и постъ; и пакы: милостыни совкупилася с постомь, от смерти избавляета человека; и пакы помянемъ Исаия пророка, глаголюща, аще хощете послушати мене, благая земная снесте; аще ли не хощете, ни послушаете мене, оружие вы поясть, и тако поженеть единъ 100 васъ, а от ста побегнет 1000 васъ. Мы же ту страсть видевъше, ни худе покаемся трехъ своихъ, но горше быхомъ на зло, братъ брата хотяще снести завистию и друг друга, крестъ целующе и пакы преступающе, а не ведуще, кака есть сила крестная: крестомь бо побежены бывають силы бесовьскыя, крестъ княземъ пособить въ бранехъ, крестомь огражаеми вернии людие побежають супротивныя; иже бо крестъ преступають, то и сде казнь приимають, и на ономь веце муку вечную. Мы же на преднее възвратимся.

Бывшю бо великому тому снятию и добрымъ мужемъ главами своими покывающе за святую Софью, милосердыи господь посла милость свою въскоре, не хотя смерти грешнику до конца, кажа нас и пакы милуя, отврати ярость свою от нас, и призре милосерднымь си окомь: силою креста честнаго и помощью святыя Софья, молитвами святыя владычица нашея Богородица приснодевица Мария и всех святыхъ, пособи богъ князю Дмитрию и новгородцемъ, месяца ферваря 18, на память святого отца Лва, в суботу сыропустную; и гониша ихъ, бьюче, и до города, въ 3 пути, на семи верстъ, якоже не мочи ни коневи ступити трупиемь.

И тако въспятишася от города, и узреша иныи полчищь свинью великую, которая бяше вразилася въ возникы новгородьскые; и хотеша новгородци на нихъ ударити, но инии рекоша: «уже есть велми к ночи, еда како смятемся и побиемся сами»; и тако сташа близъ противу собе, ожидающе света.

Они же оканьнии крестопреступници, не дождавъше света, побе-гоша. Новгородци же стояша на костехъ 3 дни, и приехаша в Новъгородъ, привезоша братию свою избьеныхъ, и положиша посадника Михаила у святои Софьи. Буди, господи боже милостивыи человеколюбче, въ ономь веце стати со всеми угодившими ти от века, иже кровь свою прольяша за святую Софью, животъ свои отдавше честно.

И даша посадничьство Павше Онаньиничю; а тысячьского не даша никомуже, ци будеть Кондратъ живъ.

Frater Otto, domus Theutonicorum per Livoniam magister, honorabilibus viris, consulibus Lubicensibus, quid pro sua possibilitate poterit amicitiae et honoris. Discretionem vestram latere nolumus, quod solemnes nuntii vestri, videlicet Henricus Wullenpunt et Ludolfus et lacobus consilio nostri legationem suam honorifice perfecerunt, quod etiam ipsis pro labore suo et honesto negotio non potestis plenarie gratiari. Insuper a nobis scribimus sic, quod omni promotione tam in partibus, quam extra partes, non cessabimus vos qua possumus promovere, quod a vobis habere volumus viceversa. Praeterea, quia grave esset, omnia singulariter exprimere per scriptum, volumus, ut quid dicti nuntii, Henricus et Ludolfus et lacobus vobis dixerint, quia consilio nostro processerunt, ut verba sua rata et inviolabilia observetis. Datum Riga, secunda feria post Quasimodogeniti.

Брат Отто, магистр дома Тевтонского в Ливонии, славным мужам, советникам любекским, в ознаменование дружбы и уважения. Упреждая Ваше беспокойство, хочу сказать, что уполномоченные послы ваши, а именно Генрих Вулленпунт, Людольф и Якоб советом нашим свое посольство достойно исполнили, так что даже собственным трудом и достойным занятием вы не сможете их в полной мере отблагодарить. Сверх того от нас напишем так, что в каждом начинании, так в мелком, как в крупном, мы не замедлим, насколько можем, оказать вам содействие, рассчитывая при этом на взаимность. Кроме того, так как трудно все детали выразить на письме, мы хотим, чтобы [их] вам рассказали названные послы Генрих, Людольф и Якоб, так как нашим решением они отправились, [и] чтобы слова их вы почтили как имеющие законную силу.

Дано в Риге, второй день после Антипасхи

[Благосл]овлен[и]е от владыкы, поклонъ от по[са]д[ни]ка [Ми]хаила, и от [т]ысяцьскаго Кондрата, и [от] вс[е]хъ соцьскыхъ, и [от] всехъ стареишихъ, и от всего Новагорода къ князю Ярославу. На семь ти, княже, хрьстъ целов[а]ти, на цемъ то целовал[ъ хрьстъ] отець твои Ярославъ.

I. Держати ти Новъ[гор]одъ по пошлине, како держалъ отець твои.

II. Грамотъ ти, княже, не посужати. А мужа ти без вины волости не лишати. А бес посадника ти, княже, волостии не роздавати, ни грамотъ даяти. А волостии ти, княже, новгородьскыхъ своими мужи не держати, нъ держати мужи новгородьскыми; а даръ от техъ волост[ии] имати.

III. А се волости новгородьскые: Волокъ съ всеми волостьми, а держати ти сво[и] тивунъ на половине, а но[в]городець на половине въ всеи волости Волоцьскои; а в Торожку, княже, держати тивунъ на своей чясти, а новгородець на своей чясти; а Городець, княже, далъ Дмитрии съ новгородци Иванку, а того ти, княже, не отъяти. А се волости новгородьскые: Бежиче, Городець, М[еле]чя, Шипино, Егна, Вологда, Заволоцье, Колоперемь, Тре, Перемь, Югра, Печера; а ты волости дьржати мужи новгородьскыми; а даръ от нихъ имати.

IV. А свіньи ти бити за 60 верстъ от города[853].

V. А закладниковъ ти, княже, не приимати, [ни] твоей княгыни, ни тво[и]мъ бояромъ; н[и с]е[лъ ти] держати по Новгородьскои волости, ни твоей княгыни, ни бояромъ твоимъ, ни твоимъ дворяномъ; ни свободъ ставити по Новгородьскои волости.

VI. А и Суждальскои ти земле Новагорода не рядити, ни волостии ти не роздавати.

VII. А на Озвадо ти, княже, ездити лете звери гонитъ. А в Русу не ехати, ехати ти в Русу на третиюю зиму.

VIII. А в Ладогу, княже, ехати на третиее [л]ето. А осетрьнику твоему ездити в Ладогу по отца твоего грамоте.

IX. А куда пошл[о] судии твоему ездити по волости, ехат[и и]мъ межень по Петрове [д]ни.

X. А что твои брать отъялъ былъ пожне у Новагорода, а того ти, княже, отступитися: что новгородцевъ, то новгородьцемъ; а что пошло князю, а то княже.

XI. А выводъ ти, княже, въ всеи волости Новогородьскои не надобе.

XII. А дворяномъ твоимъ, княже, ходити по пошлине, како пошло исперва.

XIII. А от новгородьця и от новоторжьця у мыта имати от воза по 2 векши и от хмелна короба.

XIV. А за Волок ти своего мужа не слаті, слати новгородца[854].

XV. На томъ ти на всемь хрьстъ целовати по любъви, безъ всякого извета, въ правьду, при нашихъ послехъ.

Благословление от владыкы, покла[няни]е от посадника Михаила, и от тысяцьскаго Кондрата, и от всего Новагорода, и от всехъ стареишихъ, и от всехъ меньшихъ къ князю Ярославу. На семь, кня-же, целуи хрьстъ къ всему Новугороду, на цемь то целовали деди, и отци, и отець твои Ярославъ.

I. Новъгородъ ти держати въ старине, по пошлине.

II. Что волостии всехъ новгородьскыхъ, того ти, княже, не держати своими мужи, нъ дьржати мужи новгородьскыми; а даръ имати тобе от техъ волостии. А бес посадника тобе волостии не раздавати.

III. А кому раздаялъ волости братъ твои Александръ илі Дмитрии съ новгородци, тобе техъ волостии без вины не лишати. А что ти, княже, пошло на Торожку и на Волоце тивунъ свои дьржати: на своеи чясти дьржати, а новъгородьць на своеи чясти дьржати. А въ Бежицахъ, княже, тобе, ни твоеи княгыни, ни твоимъ бояромъ, ни твоимъ дворяномъ селъ не дьржати, ни купити, ни даромъ приимати, и по всеи волости Новгородьскои. А се, княже, воло[с]ти новгородьскые: Волокъ съ всеми волость[м]и, Тържькъ, Бежице, Городьць Палиць, а то есме дали Иванкови, потомъ Мелечя, Шипино, Егна, Вологда, Заволоцье, Тре, Перемь, Печера, Югра.

IV. А в Русу ти, княже, ездити осень, а лете не ездити, ездити на Озвадо звери гонитъ.

V. А в Ладогу ти, княже, слати осетрьникъ и медовара по грамоте отця своего Ярослава.

VI. А судъ, княже, отдалъ Дмитрии съ новгородци бежичяномъ и обонижаномъ на 3 лета, судье не слати.

VII. А из Бежиць, княже, людии не выводити въ свою землю, ни изъ инои волости новгородьскои, ни грамотъ имъ даяти, ни закладчиковъ приимати ни княгыни твоеи, ни бояромъ твоимъ, ни дворяномъ твоимъ: ни смерда, ни купцины.

VIII. А без вины ти мужа волости не лишити.

IX. А грамоты ти, княже, не посуживати.

X. А пожне, княже, что пошло тобе и твоимъ мужемъ, то твое.

XI. А что былъ отъялъ брать твои Александръ пожне, а то ти, княже, не надобе. А что, княже, братъ твои Александръ деялъ насилие на Новегороде, а того ся, княже, отступи.

XII. Дворяномъ твоимъ и тивунимъ погонъ имати, како то пошло.

XIII. А на томъ ти, княже, на всемь хрьстъ целовати бес перевода, прі нашихъ послехъ; а мы ти ся, господине княже, кланяемъ.

XIV. А что, княже, мыть по твоеи земли, и по [и]нои волости, и по всеи Суждальскои земли, а то, княже, имати по 2 векши от лодье, и от воза, и от лну, и от хмелна короба.

XV. А дворяномъ твоимъ по селомъ у купцевъ повозовъ не имати, разве ратнои вести.

XV. Тако, княже господине, пошло от дедъ и от отець, и от твоихъ и от нашихъ, и от твоего отчя Ярослава.

Благословление от владыкы, поклонъ от посадника Павше, и от всехъ старешиихъ, и от всехъ меншихъ, и от всего Новагорода къ господину князю Ярославу. На семь, княже, целуи хрьстъ къ всему Новугороду, на цемь то целовали деди и отець твои Ярославъ.

I. Новгородъ ти держати въ старине, по пошлине.

II. Что волостии всехъ новгородьскыхъ, техъ волостии, княже, не держати ти своими мужи, нъ держати мужи новгородьскыми; а даръ, княже, тобе имати от техъ волостии. А бес посадника ти, княже, суда не судити, ни волостии раздавать ни грамотъ ти даяти.

III. А кому волости роздаялъ Дмитрии съ новгородци и Александръ, брать твои, техъ волостии тобе без вины не лишати. А что ти, княже, пошло на Торожку и на Волоче: тивунъ свои дьржати на своей чясти, а новгородець на своей чясти. А въ Бежичяхъ тобе, княже, ни твоеи княгыни, ни твоимъ бояромъ, ни твоимъ слугамъ селъ не держати, ни купити, ни даромъ приимати, и по всей волости Новгородьскои. А се, княже, волости новгородьскые: Волокъ съ всеми волостьми, Торжекъ, Бежиче, Городець Палиць, Мелечя, Шипино, Егна, Заволочье, Тре, Перемь, Печера, Югра, Вологда.

IV. А в Русу ти, княже, ездити на третиюю зиму. А лете, княже, ездити на Озвадо звери гонитъ.

V. А в Ладогу, княже, слати осетрьникъ и медовара по грамоте отца своего Ярослава; а ту грамоту, княже, отъялъ еси, а та грамота, княже, дати ти назадъ. А в Ладогу, княже, ездити на третиее лъто.

VI. А из Бежиць, княже, людии не выводите въ свою волость, ни изъ инои волости новгородьскои, ни грамотъ имъ даяти, ни закладниковъ приимати ни твоеи княгыни, ни бояромъ твоимъ, ни слугамъ твоимъ: ни смерда, ни купцины.

VII. А без вины ти, княже, мужа без вины не лишати волости.

VIII. А грамотъ ти не посужати.

IX. А пожне, княже, что твое и твоихъ мужь пошло, то твое и твоихъ мужь.

X. А что былъ отъялъ братъ твои Александръ пожне, то ти не надобе. А что, княже, грамоты посубилъ еси отца своего и брата своего, а свое грамоты подаялъ еси на ты грамоты, ты грамоты отъимати, а старые оправливати. А что, княже, братъ твои Александръ деялъ насилие на Новегороде, того ти ся отступите.

XI. А дворяномъ твоимъ, како пошло, погонъ имати: от князя по 5 кунъ, а от тивуна по 2 куне.

XII. А что, княже, мытъ по Суждальскои земли и въ твоеи волости: от воза имати по 2 векши, и от лодье, и от хмелна короба, и от лняна.

XIII. А дворяномъ твоимъ у купчевъ повозовъ не имати, разве ратнои вести.

XIV. А свободъ ти, ни мытъ на Новгородьскои волости не ставите. А на Имоволозьскомъ погосте куны ти имати и на Важаньскомъ.

XV. А что еси, княже, отъимъ у Кюрили Хотуниче[857], далъ еси попу святаго Михаила, а городискымъ попомъ не пошло дани има[ти] на новгородьскомъ погосте, вдаи опять.

XVI. А холопъ или роба почнеть вадити на господу, тому ти веры не яти.

XVII. А на Низу, княже, новгородца не судити, ни дании ти раздавати.

XVIII. А что, къняже, тобе было гнева на посадника и на всь Новгородъ, то ти, княже, все нелюбье отложити и от мала и от велика, не мщати ти ни судомь, ни чим же.

XIX. А кто почнеть вадити к тобе, тому ти веры не яти.

XX. А про послы, княже, и про купче новгородьскые, что въ Костроме и по инымъ городомъ, то, исправивъ, пусти въ Новъгородъ съ товаромъ.

XXI. А въ Немецьскомъ дворе тобе торговати нашею братиею; а двора ти не затваряти; а приставовъ ти не приста[в]ливати.

XXII. А про полонъ, кто кде заточенъ, или человекъ, или конь русьскыи и новгородьскыи, то исправи.

XXIII. А село святои Софии исправи къ святои Софии.

XXIV. А до владыкы, отча нашего, гнева ти не держати.

XXV. На томъ, господине, на всемь крьстъ целуи къ всему Новугороду.

XXVI. А гости нашему гостити по Суждальскои земли безъ рубежа, по цесареве грамоте.

XXVII. А судье слати на Петровъ день, тако пошло.

XXVIII. А вывода, ти, княже, межи Суждальскою землею и Новъмьгородомъ не чинити.

XXIX. А что закладниковъ за Гюргемь на Торожку или за тобою, или за кн[я]гынею, или за мужи твоими: кто купець, тотъ въ сто; а кто смердъ, а тот потягнеть въ свои погостъ; тако пошло Новегороде, отпустите ихъ проць.

Се язъ князь Ярославъ Володимѣричь, сгадавъ с посадникомь с Мирошкою, и с тысяцкымъ Яковомь, и съ всѣми новгородъци, по-твердихомъ мира старого с посломь Арбудомь, и съ всеми нѣмьцкыми сыны, и съ гты, и съ всемь латиньскымь языкомь. Послалъ есмь посла своего Григу на сеи правдѣ.

1. Первое: Ходити новгородцю послу и всякому новгородцю в миръ в Нѣмечьску[860] землю и на Гъцкъ берегъ; такоже ходити нѣмьчьмь и гтяномъ в Новъгородъ безъ пакости, не обидимъ никымже. Аче будеть судъ князю новгороцкъму Новѣгородѣ или нѣмецкъму в Нѣмчьхъ, а в томъ миру ити гостю домовь бес пакости. А кого богъ поставить князя, а с тѣмь мира потвердить, любо ли земля без миру станеть.

2. А оже убьють новгородца посла за моремъ или нѣмецкыи посолъ Новѣгородѣ, то за ту голову 20 гривнъ серебра.

3. А оже убьють купчину новгородца или нѣмчина купчину Новѣгородѣ, то за ту голову 10 гривнъ серебра.

4. А оже мужа свяжють без вины, то 12 гривнъ за соромъ старыхъ кунъ.

5. Оже ударять мужа оружеемъ, любо коломъ, то 6 гривнъ за рану старые.

6. Оже упьхньть любо мятель роздрьть, то 3 гривны старые.

7. Оже пошибаеть мужеску жену, любо дчьрь, то князю 40 гривнъ ветхъми кунами, а женѣ или мужьское дчери 40 гривенъ ветхыми кунами.

8. Оже съгренеть чюжее женѣ повои с головы или дщьри, явится простоволоса, 6 гривнъ старые за соромъ.

Грамота с текстом договоров 1191/1192 и 1263/1264 гг. (нижняя часть)

Грамота с текстом договоров 1191/1192 и 1263/1264 гг. (нижняя часть)

9. Оже тяжа родится бес крови, снидутся послуси, и русь и нѣмци, то вергуть жеребьее: кому ся выимьть, ротѣ шедъ, свою правду възмуть.

10. Оже емати скотъ варягу на русинѣ или русину на варязѣ, а ся его заприть, то 12 мужь послухы, идеть ротѣ, възметь свое.

11. а) Оже родится тяжа в Нѣмцехъ новгородцю, любо нѣмчину Новѣгородѣ, то рубежа не творити, на другое лѣто жаловати; оже не правять, то, князю явя и людемъ, взяти свое у гости, оже тяжа родится в Новѣгородѣ;

b) оже тяжа родить в ыное земли в рускыхъ городѣхъ, то у тѣхъ свое тяжа прашати, искати Новугороду не надобе,

c) а тяжа на городы, а нѣмчинъ свободь и новгороци.

12. Оже придетъ въ своеи лодьи в нѣмецкои домовъ, аче самъ не поидьть в неи опять мужь, дасть кърмьнику.

13. Нѣмчина не сажати в погребъ Новѣгородѣ, ни новгородца в Нѣмцьхъ, нъ емати свое у виновата.

14. Оже кто робу повержеть насильемъ, а не соромить, то за обиду гривна; пакы ли соромить, собѣ свободна.

15. Оже убьють таль или попъ новгороцкое или нѣмецкъе Новѣгородѣ, то 20 гривнъ серебра за голову.

Грамота с текстом договоров 1191/1192 и 1263/1264 гг. (верхняя часть) (Напьерский, 1857. № 1) Грамота с текстом договоров 1191/1192 и 1263/1264 гг. (верхняя часть) (Напьерский, 1857. № 1)

Се азъ князь Олександръ и сынъ мои Дмитрии, с посадникомь Михаилъмъ, и с тысяцькымь Жирославомь, и съ всѣми новгородци докончахомъ миръ с посломъ нѣмьцкымь Шивордомь, и с любьцкымь посломь Тидрикомь, и с гъцкымь посломь Олъстенъмъ, и съ всѣмъ латиньскымь языкомь**. Что ся учинило тяже межи Новгороци и межю нѣмци, и гты, и со всѣмъ латиньскымь языкъмъ, то все отложихомъ, а миръ докончахъмъ на сеи правдѣ.

1. Новгороцмъ гостити на Гоцкыи берегъ бес пакости, а нѣмцьмъ и гтъмъ гостити в Новъгородъ бес пакости и всему латиньскому языку, на старыи миръ.

2. Пудъ отложихомъ, а скалви поставихомъ по своеи воли и по любви.

3. А в Ратшину тяжю платити есмы 20 гривнъ серебра за двѣ голове, а третьюю выдахомъ.

4. А нѣмцьмъ, и гтъмъ, и всему латиньскому языку платити по двѣ кунѣ от капи и от всякого вѣснаго товара, что кладуть на скалви, и продавше и купивше.

5. А старыи миръ до Котлигнѣ. А новгородцьмъ въ становищи на Гоцкомъ березѣ бес пакости, въ старыи миръ. А зимнии гость, оже не поиметь нашего посла, ни новгородцьскыхъ купець из Новагорода или из Новагорода до Котлингъ немецкъму гости, оже бес посла поидуть, то Новугороду тяжя не надобе, въ старыи миръ.

6. Оже кто гоститъ в Корѣлу, или нѣмци или гтяне, а что ся учинитъ, а то Новугороду тяжя не надобе.

7. А которыхъ трее дворць въпросили ваша братья посли, а тѣхъ ся есмы отступили по своеи воли.

8. А се старая наша правда и гармота, на чемь цѣловали отци ваши и наши крестъ.

9. А гдѣ ся тяжя родить, ту ю кончати.

10. А иное грамоты у нас нѣтуть, ни потаили есмы, ни вѣдаемъ. На томь крестъ цѣлуемъ.

Примечания (*):

К грамоте прикреплены три золотых печати на красных шелковых шнурках у верхнего края и три свинцовых, оттиснутых теми же матрицами, на нитяных шнурках, у нижнего края[863]:

1. Печать новгородского архиепископа Далмата (1251–1273). На лицевой стороне надпись в пять строк «Далматъ архиеппъ новъгородеск» и вокруг точечный ободок. На оборотной стороне изображение Богоматери «Знамение» в полный рост и по сторонам надписи «мр. у» и «со. θ»[864].

2. Печать князя Ярослава Ярославича (великий князь Владимирский: 1264–1272). На лицевой стороне изображение св. Афанасия Александрийского с надписью по сторонам «Агиωс — Аθанаси». На оборотной стороне изображение св. Федора Стратилата в полный рост с копьем в правой руке и щитом в левой, а по сторонам надпись «Агіо — Θеодор»[865].

3. Печать «Всего Новгорода». На лицевой стороне надпись в четыре строки «+печать всего новагород». На оборотной стороне изображение Господа Вседержителя на престоле с надписями по сторонам «ІС» и «ХС»[866].

Примечание (**). Свидетельствовали договор:

1. Князь Александр Ярославич «Невский» (1221–1263), второй сын великого князя Ярослава Всеволодовича, новгородский князь-наместник (1231–1246), князь новгородский (1246–1263), великий князь Киевский (1249–1263), великий князь Владимирский (1252–1263).

2. Князь Дмитрий Александрович (ок. 1250–1294), второй сын великого князя Александра Ярославича, новгородский князь-наместник (1259–1263), князь переяславский (1263–1294), князь новгородский (1272–1273, 1276–1294), великий князь Владимирский (1276–1294).

3. Новгородский посадник Михаил Федорович (уб. 1268). Избран на посадничество при содействии князя Александра Ярославича зимой 1257/58 г. — выведен с посадничества в Ладоге. Убит в Раковорской битве 18 февраля 1268 г. [867]

4. Новгородский тысяцкий Жирослав (Жирох). Избран тысяцким при содействии князя Александра Ярославича зимой 1257/58 г. — тогда же, когда и посадник Михаил Федорович. Смещен зимой 1263/64 г. при смене новгородского князя: при Ярославе Ярославиче, ставшем новгородским князем 27 января 1264 г., тысяцким стал Кондрат (ум. 1268)[868]. Можно предположить, что Жирослав — это новгородец Жирослав Давыдович, которого (на первом месте) совместно с Михилом Мишиничем и Елферием Сбыславичем летом 1268 г. князь Ярослав Ярославич осуждал за пассивность в поведении новгородских войск в Северной Эстонии после Раковорской битвы[869].

5. «С посломъ нѣмьцкымь Шивордомь, и с любьцкымь посломь Тидрикомь, и с гъцкымь посломъ Олъстенъмъ». Состав немецкой делегации вызывал у исследователей различные мнения о его полномочиях. Главой делегации, очевидно, был Шиворд. Он отмечен как «посол немецкий», в то время как Тидрик конкретно от Любека, а Ольстен — от Готланда. И. И. Срезневский считал Шиворда послом Риги[870]. М. Н. Бережков шел дальше и допускал, что он представлял интересы Ревеля[871]. Обе точки зрения критиковал Л. К. Гётц, который сомневался в признании немецкими городами значения Риги уже в середине XIII в. По мнению исследователя, Рига стала полноправным партнером немецких магистратов не ранее 1280 г. [872] Можно согласиться с тем, что посольство не мог возглавлять представитель Риги (или Ревеля), который выступал бы прежде послов Любека и Готланда. Скорее всего, Шиворд был послом именно немецких городов, возможно, и любекским горожанином, но с более широкими полномочиями. Аналогичный договор со Смоленском подписывали тоже сначала Готские и Любекские представители, а потом представители других немецких городов — Зоста, Мюнстера, Дортмунда, др. [873]К. Хёлбаум и Л. К. Гётц производили имя Шиворд (Shiword; Živord) от Sivert[874]. Любекский горожанин с таким именем упоминается в документах в мае 1272 г. — Siward (Sivardus) von Brügge[875]. Скорее всего, в данном случае допущена небольшая ошибка в имени и речь идет о Шифриде (Sifrid), то есть Зигфриде (Siegfried) фон Брюгге. Издатели грамот так и интерпретировали этого персонажа. Фамилия фон Брюгге (или де Понте) относилась к одной из самых влиятельных в Любеке. Людольф фон дер Брюгге (Ludolf van der Brucge) упоминается в составе Любекского магистрата уже в конце XII в. Возможно, его предки происходили из Шлезвига[876]. Siegfried von Brügge (Sifrid de Ponte) упоминается как любекский бюргер в 1231–1284 гг. и как член магистра в 1256–1284 гг. [877] Он принадлежал к самым состоятельным и влиятельным горожанам Любека своего времени. Свидетелями его торговых операций выступали представители высшей знати[878]. А герцог Померанский пожаловал ему в наследственный лен часть налоговых сборов[879]. Торговые и банковские операции Шифрида де Понте носили действительно очень масштабный характер. Его потомки были членами магистрата на протяжении последующих двух столетий. В 1272–1287 гг. в магистрате заседал Шифрид II де Понте (Siffridus de Ponte; ум. 1295). А в 1331–1347 гг. — Шифрид III де Понте (Siffrido de Ponte; ум. 1349). В 1403–1430 гг. членом магистрата был Альберт фон дер Брюгге (Albert von der Brügge). Впоследствии некоторые представители этой фамилии приобрели рыцарское достоинство[880]. Вполне можно предположить, что крупный любекский делец Шифрид де Понте (фон Бюгге) возглавлял в 1259–1262 гг. посольство в Новгород. В этот период датированные грамоты с упоминанием его имени имеют промежуток: с 16 января 1259 по 13 февраля 1263 гг. [881] Возможно, в это время его не было в Любеке.

Если осмотреть членов Любекского магистрата с именем Шифрид в указанное время, то обнаружится и еще один кандидат на руководство новгородским посольством. Это Шифрид де Бохольт (Sifridus de Bocholte), который фиксируется среди членов Любекского магистрата в 1256–1295 гг. [882] Он был представителем очень знатного Любекского рода, выходцев из Вестфалии. Бохольты входили в магистраты и других немецких городов, в частности Дортмунда. Первым в Любек перебрался из Клеве (Kleve) во Фландрии двоюродный брат отца Шифрида — Ричард (упом. 1229–1240 гг.). Отец Шифрида Генрих (упом. 1229–1249 гг.) уже занимал место в Любекском магистрате. После его смерти этот пост перешел к Шифриду. Впоследствии источники фиксируют еще 16 представителей этой фамилии, связанных с Любеком. Прежде всего, это дети самого Шифрида, среди которых было два епископа — шлезвигский Йохан (с 1311 г.; ум. 1331) и любекский Генрих (с 1317 г.; ум. 1341). Один из сыновей Шифрида получил имя в честь отца — Sifrid II — хотя впоследствии оно не повторялось[883].

Печать члена любекского магистрата Шифрида де Понте (фон Брюгге), 1328 г. (LübBS, VII. S. 9-10, № 9; Taf. 1, № 9) Печать любекского горожанина Шифрида II Бохольта (Sifridus de Bocholte), 1323 г. (LübBS, VII. S. 29, № 24; Taf. 4, № 24) Печать члена любекского магистрата Генриха II Бохольта (Hinricus de Bocholt), 1336 г. (LübBS, VII. S. 7, № 6; Taf. 1, № 6; LübUB, II. S. 571, № 623)

6. Любекский посол Тидрик. И. И. Срезневский, а вслед за ним и Л. К. Гётц, считали, что этот Тидрик (Дитрих) упоминается в документе 20 ноября 1262 г., в котором город Любек поручался перед Бременским архиепископом за своих горожан Генриха, Конрада и Дитриха («Heinrico, Conrado et Thiderico»)[884]. Однако в этой грамоте речь идет, скорее всего, о простом горожанине, а не о члене магистрата, что более подходит для посла. С другой стороны, других Дитрихов, лишенных фамилии или прозвища, источники 1250-х и 1260-х гг. не упоминают.

7. Готский посол Ольстен. К. Хёлбаум интерпретировал имя как Holste[885]. Гётц предпочитал производить от Holmsteinn[886]. В иных письменных источниках не зафиксирован.

Менгу Темерево слово клъ Ярославу князю: даи путь немецкому гости на свою волость. От князя Ярослава ко рижаномъ, и к болшимъ и к молодымъ, и кто гоститъ, и ко всѣмъ: путь вашь чистъ есть по моеи волости; а кто мнѣ ратныи, с тимъ ся самъ вѣдаю; а гостю чистъ путь по моеи волости.

При работе в городском архиве Любека в 1762 году Иоганн Дрейер обнаружил три документа, относящихся к договорным отношениям Ганзы и Новгорода XIII века. Один из них был составлен на латинском языке, отчего без труда был прочитан исследователем и немедленно опубликован[890]. Два других акта были написаны на средненижненемецком языке. Они существенно отличались от первого по содержанию, но были почти идентичны между собой. Пытаясь разъяснить условия их возникновения, один из схожих документов Дрейер в том же году подарил Российской Академии наук. В начале 30-х гг. XX в. его обнаружила в архиве РАН М. В. Крутикова, а Е. А. Рыдзевская посвятила ему обстоятельную заметку[891]. Это оказался список первой половины XIV в. (предположительно 1338 г.) с более ранней грамоты, которая была оставлена Дрейером в Германии и до сих пор хранится в городском архиве Любека (Ruthenica № 5). Оригинал был впервые опубликован в 1830 году И. М. Лаппенбергом в составе сборника документов по ганзейской истории, начатого Г. Ф. Сарториусом[892]. В то же издание вошла и латинская грамота (Ruthenica № 2), впервые опубликованная Дрейером в 1762 году[893].

Дрейер считал документ на нижненемецком «Новгородской скрой» и не удостоил его вниманием в своей работе[894]. Только исследования Сарториуса-Лаппенберга ввели этот источник в научный оборот. Причем акт на латинском языке был воспринят только как проект договора, а за грамотой на нижненемецком утвердился статус реализованного соглашения.

Действительно, начальная часть немецкого текста серьезно отличалась от латинского варианта тем, что содержала традиционный формуляр договора, перечисляющий имена должностных лиц, заключивших его: князь Ярослав Ярославич, новгородский посадник Павша, тысяцкий Ратибор и немецкие послы Генрих Вулленпунд из Любека, Лудольф Добриссике, Яков Куринге[895]. Сопоставление имен со всей очевидностью убедило исследователей, что акт был составлен в период с 1268 по 1270 г. [896] То же время создания предполагалось и для латинской грамоты, которая, таким образом, оказывалась предварительным проектом торгового соглашения, предложенным немецкой стороной[897]. Краткость, более прижимистые условия договора, а также личная форма обращения в начале текста, составленного на нижненемецком, заставляли думать, что этот акт является переводом с русского того двустороннего соглашения, которое имело юридическую силу[898].

Указанное отношение к этим документам (латинский = немецкий проект, нижненемецкий = русский договор) на долгие годы утвердилось в исторической науке и предопределило характер внимания к ним исследователей и публикаторов. Акт на нижненемецком был не только неоднократно переиздан на языке оригинала Е. С. Тобиеном, Ф. Г. фон Бунге, К. Хёльбаумом и Л. К. Гётцем[899]. Он уже вскоре был переведен на русский язык. Первый перевод осуществил в 1855 г. И. Е. Андреевский[900]. Затем его существенно исправил А. Энгельман и переиздал С. В. Бахрушин в 1909 г. [901] Наконец, в 1949 г. был опубликован наиболее приближенный к оригиналу академический перевод Е. А. Рыдзевской[902].

Латинский акт публиковался, возможно, даже чаще, но исключительно на языке оригинала. Кроме изданий Дрейера и Лаппенберга он вошел в сборники Тобиена, фон Бунге, Хёльбаума, Бахрушина и Гётца[903]. Необходимость русского издания этого документа осознавалась уже Н. М. Карамзиным, который в примечаниях к своей «Истории» подробно его пересказал. Частичный перевод на русский Андреевский отразил в подстрочных комментариях к изданию нижненемецкого текста[904]. Тем не менее, полного русского перевода латинского акта (возможно, проекта договора 1268/ 1269 г.) так никогда осуществлено не было.

Рубеж XIX–XX вв. был ознаменован повышенным интересом исследователей к русско-немецким договорным отношениям, в частности, к новгородско-ганзейским документам XIII в. Об этом говорит и обилие публикаций указанных документов, и объем литературы, посвященной их изучению. Позднее, после окончания Первой мировой войны, внимание к этому кругу вопросов значительно ослабло, а отсутствие полноценного перевода латинского проекта договора 1268/1269 г. фактически исключило его из состава исторических источников. Этот пробел намерено восполнить настоящее издание[905].

In nomine Domini amen. Notum et evidens sit omnibus Christi fidelibus presentem paginam inspecturis, quod secundum justiciam ab antiquis a mercatoribus inter Ruthenos Nogardie habitam hec eorum justicia et libertas noscitur exstitisse.

I. Cum mercatores Theuthonici vel Gotenses veniunt in Berkø[907] in regno regis Nogardensium, erunt sub pace et protectione regis et Nogardiensium, et quicquid eis in dicione Nogardiensium injurie irrogatum fuerit, super hoc Nogardienses respondebunt. Eandem protectionem et pacem habebunt mercatores predicti in reditu ad locum p re fatum quam et in veniendo.

Cum autem mercatores veniunt in aquam, que dicitur Nü[908], fruentur libertate, quam ab antiquo in omnibus habuerunt[909].

II. A loco, ubi primo inchoat dominium Nogardiensium, hospites libere utentur silva secando ea, de quibus habent necesse, ascendendo et descendendo. Item hospites estivales cum venerint in terram, erunt sub antiqua pace et si voluerint hospites, rex, borch[g]ravius[910], dux[911] et Nogardienses discreciores osculabuntur crucem, sicut moris est, in signum pacis et fedus concordie et amoris.

III. Cum hospites in regno Nogardiensium et sub eorundem pace et protectione sunt, si res eorum furto subtracte fuerint et summa furti sit infra dimidiam marcam kunen, reus se redimere poterit cum 2[912] marcis kunen; si vero supra predictam summam et infra dimidiam marcam argenti furtum commiserit, virgis decorietur et ad maxillam cauteriabitur vel redimat se cum 10 marcis argenti; qui autem ultra dimidiam marcam argenti furatus fuerit, communem[913] subibit sentenciam. Si furta predicta commissa fuerint inter Berkø et Engera[914], intimabitur oldermanno de Engeren, qui veniet infra duos dies, et si infra duos dies non venerit oldermannus, illi, qui furem deprehenderunt, secundum quantitatem furti de eo judicabunt nec eis super hoc imputari debet excessus. Simile erit, si furtum contigerit inter Engeren et Aldagen[915] et ita deinceps usque Nogardiam veniatur.

IV. Cum hospites hyemales venerint ad torrentem, qui dicitur vorsch, intimabitur oldermanno vectorum, qui dicuntur vorschkerle, ut mane veniant ductores, et decoquetur eis ipso mane unum caldarium et non plus, quo decocto et expedito dicti vectores sine dilatione expedient mercatores, nec aliqui assumentur in lodias nisi viri robusti et ydonei, per quos res hospitum conserventur. Iidem[916] vectores cum ad tabernam pervenerint piscatorum, recipiant precium suum videlicet quilibet vectorum 8 capita martarorum et unum par maparum vel loco maparum 3 capita martarorum, et deinde hospes absque ulla mora expediatur.

V. Cum autem hospites memorati devenerint ad locum, qui dicitur Gestevelt[917], quelibet navis onerata[918] bonis teloneabit unam marcam cunen, navis onerata[919] gravibus utpote carnibus, farina, siligine vel brasio theloneabit dimidiam marcam kunen, navis vero onerata[920] victualibus ad nichilum obligatur; thelonearius ibidem scrutabitur bona, pro quibus dandum est theloneum, nec dabitur theloneum antequam bona in Nogardiam veniant. Quando hospites estivales venerint ante torrentem, qui dicitur vorsch, statim absque mora vectores conducent eos ad tabernam piscatorum, quo dum perveniunt quelibet lodia dabit vectoribus 4 panes et unam scutellam butiri; si panes habere noluerint, dabuntur eis pro quolibet pane due cunen et pro butiro 3 capita martarorum. Cuilibet vectori dabuntur 8 capita martarorum et unum par maparum vel loco maparum 3 capita martarorum. Idem jus habebunt hospites estivales de dando theloneo quod et hospites hyemales, ut supradictum est.

VI. Cum hospes lodias conducit in Nogardia[m][921], si lodie occurrerint navibus in Nu, quelibet lodia accipiet precium suum et pernam vel 5 marcas cunen pro perna; si venerit lodia in occursum mercatoribus in Aldagen vel in Wołcowe minne[922], recipiet medietatem precii et dimidiam pernam vel 2½ marcam cunen.

VII. Quecunque lodia cum aliis lodiis conducta non venerit, tempore deputato precio suo carebit[923]; quecunque lodia conducta non tamen onerata in de[s]censu[924] confracta fuerit vel periclitata, similiter precio suo carebit.

VIII. Cum mercatores cum lodiis ascendunt et ex infortunio aliqua dissensio inter mercatores et vectores orta fuerit vel percussio intervenerit et lis per compositionem sedata fuerit, non debet eadem dissensio amplius ventilari. Cum mercatores ascendunt Wolcowe et veniunt ad Veritin Ritsagen[925], prima die famuli mercatorum non intrabunt Ritsagen, set secunda die intrabunt et exibunt, cum venerint Dhrelleborch[926]. Cum hospes res suas posuit in lodiis et ex infortunio aliqua lodia periclitata fuerit vel confracta, nichil de hoc ad hospitem, set de precio respondebit pro longitudine vie, qua res duxit, et hospes sustinebit da[m]pnum[927], quod exinde percepit. Quando naves mercatorum sunt in Nü, secundum antiquam justiciam libere possunt negociari hospites cum Carelis et Engeris.

IX. Cum hospites veniunt in Nogardiam, debent vehicula esse parata ad deferendas res hospitum et cuilibet lodie dabuntur 15 cunen; predictum precium dabitur infra quindenam; Gotenses 10 cunas dabunt pro rebus suis deferendis. Hospites cum exierint a curia Theuthonicorum, dabunt lodiis in de[s]censu[928] dimidiam marcam cunen.

Curie Theuthonicorum et Gotensium et hospites liberi erunt, ita quod Nogardienses nec personis nec rebus habendis, tractandis vel vendendis aliquas possunt ponere constituciones; curie hospitum predictorum adeo debent esse libere, ut si aliquis excessum aliquem commiserit et ad eas confugerit, non debet dari extra[929] eas in manus alicujus, set placitari debet pro eo, ac si esset in ipsa ecclesia constitutus.

X. Item nulli precones, qui dicuntur schelke, debent intrare curiam Gotensium vel Theuthonicorum, nuncius autem ducis curiam intrare potest. Si Ruthenus deliquerit in hospitem, intimabitur duci et oldermanno Nogardiensium, qui causam conplanabunt; si autem hospes deliquerit in Ruthenum, intimabitur oldermanno hospitum et nullus alium accipiet per vestem, set oldermannus manum porriget pro reo, ut ipsum producat[930] ad racionem.

XI. Item placita hospitum inter hospites et Ruthenos habenda sunt in curia sancti Johannis coram duce, oldermanno, Nogardie[n]sibus[931] et non coram aliquo alio. Item custos, qui dicitur biriz[932], nullum habet jus intrandi curiam nec usquam ante curiam erit, cum non sit de antiquo jure. Inter curias Theuthonicorum in platea non debet esse pugna vel percussio cum fustibus, qui dicuntur velen, quia de hujusmodi ludo insolito ab antiquis in loco predicto[933] posset oriri discordia inter hospites et Ruthenos.

XII. Si aliquis ausu temerario curiam Theuthonicorum vel Gotensium invadere presumpserit vel eam violenter intraverit armata manu ibique aliquem aut rebus aut corpore molestaverit vel dampnificaverit, dampnum, quod ibidem acceperit, pro suo optinebit. Si autem evaserit et quaestio contra eum mota fuerit et devictus fuerit auctor injurie, duplicem emendam faciet scilicet 20 marcas argenti et quilibet de suis complicibus emendabit 1½ marcam argenti. Si autem aliquod dampnum in curia fecerit, emendabit, quod si ipse emendare non suffecerit, Nogardienses pro eo satisfacient in emenda. Si vero aliquis invasorum curie aut personarum in curia pro excessu suo detentus fuerit, pena publica punietur.

XIII. Si quis autem temerarie curie plancas aut portas secuerit aut in curiam arcu vel aliis armis sagittaverit aut inpetum cum lapidibus vel aliis fecerit, convictus satisfaciet in 10 marcis argenti.

Item omnibus venientibus ad curiam hospitum indifferenter et libere possunt vendere res suas, quia modica vel nulla est differenda mercatoribus inter hospitem et Nogardiensem; simile erit[934] de empei-one et vendicione extra curiam et in eo nichil delinquunt predicti mercatores. Hospites libere et sine contradictione pueros suos mittant ad discendum loquelam in terram, quocunque volunt.

Item ab ecclesia sancti Nycholai usque ad curiam hospitum curia non debet occupari edificiis usque ad plateam. Cimiterium sancti Petri sepietur, sicut antiquo consuetum est, et simili modo curia Theuthonicorum et Gotensium[935].

XIV. Sanctus Petrus et sanctus Nycholaus in Aldachen[936] secundum jura antiqua rehabere debent sua prata.

XV. Item si aliqua dissensio emergit inter hospites et Ruthenos in Nogardia, illa dissensio ita debet conplanari et terminari, ut, cum hospites estivi venerint, cum dissensione prehabita nichil habeant disponere, sive terminata sit eadem dissensio sive non. Si etiam aliqua dissensio orta fuerit inter hospitem et Ruthenum, sedari et conplanari debet secundum jura, ut, cum hospes abire disposuerit, racione dissensionis nullatenus inpediatur. Item si fuerit discordia inter hospites et Nogardienses, sedari debet in loco, ubi orta est, si autem sedari non possit, nulla pandatio fiet primo et secundo anno, set si in tercio anno dissensio conplanari non possit et fiat pandatio, admittetur. Item nullus hospes potest detineri in curia alicujus Rutheni, nisi prius indicetur oldermanno, ut premuniat[937] aliquem, qui suspectus est, ne intret curiam Rutheni.

XVI. Item si aliqua werra vel discordia inter terras circumjacentes et Nogardienses [exstiterit][938], racione hujus discordie hospes inpediri non debet, quia nichil cum werra habet disponere ex parte utraque, quocunque ire voluerit, libere dimittatur. Nullus eciam hospes Theuthonicus vel Gotensis tenetur ire in expedicionem nec ad hoc de jure poterit coartari. Si hospes veniens de superioribus partibus terre versus Gotlandiam ire voluerit, dabit ecclesie sancti vridach[939] marcam argenti, non plus.

XVII. Item si hospes debet ducere testimonium in Ruthenum, habebit duos hospites et duos Ruthenos, similiter Ruthenus contra Theuthonicum. Si Ruthenus et hospes discordaverint in testimonio et neuter eorum velit pretestificari, super hoc sordentur, quis eorum pretestificetur, et quii pretestificatus fuerit, evincet in causa, de qua tractatur.

XVIII. Si aliquis Ruthenus solvere debet hospitibus et Ruthenis, prius solvet hospiti, Rutheno, si autem hospiti solvere non sufficiat, redigetur in servitutem, cum uxore et pueris hospiti et eum, si vult, hospes deducere poterit, dum tamen antequam eum deducat publice offerat redimendum; qui autem se de eo intromiserit, hospiti debita persolvet.

XIX. Item si clericus in sacris ordinibus constitutus, oldermannus et nuncius malo casu occidantur, quos absit, dupli[ci][940] emenda satisfiet scilicet 20 marcis argenti; si vero alius interficitur, emendabitur cum 10 marcis argenti, servus autem proprius emendabitur cum 2½ marca argenti; vulnus[941] viri liberi emendabitur 1½ marca argenti, vulnus servi cum dimidia marca argenti. Qui alii dedit alapam, emendabit dimidiam marcam argenti.

XX. Libra bis equari debet in anno, si expedire videbitur, similiter sch[a]la[942] argenti. Bona, que adducit hospes, ponderari debent in curia in libra sicut quondam in pondario et recipiet ponderator 9 schin de cap. Bona, que emit hospes a Rutheno, ea Ruthenus presentabit ad libram sine expensis hospitis, set hospes dabit ponderatori 9 schin pro cap, non plus. Quicunque ponderator constituetur, in quacunque libra ponderabit, osculabitur crucem, quod cuilibet ex utraque parte equaliter ponderet. Ponderator argenti hospitibus predictis ponderabit sine precio. Quicquid argenti examinator receperit ad comburendum de hospite, superposicionem deconputabit de tali argento, quale ab eo recepit. Cum hospes argentum suum facit ponderari, una ponderatio debet fieri in una scala et secunda ponderatio, si placet hospiti[943].

Si aliquis hospes argentum vendiderit examinatori argenti et quod ei ponderator argenti exponderat, ille, qui recipit, non reportat, super hoc Nogardienses respondebunt. Stater[944], qui dicitur cap, debet gravitate continere 8 Livonica talenta.

XXI. Item per funem sancti Petri debet hospes mensurare bona sua[945].

XXII. Cum hospites hyemales vel estivates exierint a curia et venerint ad vorsch, tunc, si volunt, accipient unum ductorem[946] scilicet vorschke[r]l[947], cui dabunt 8 capita martarorum et unum panem.

XXIII. Quicunque hospites sunt in curia estivates vel hyemales et habent[948] equos, eis utantur, bona sua vel fratris sui Ubere adducendo et deducendo cum suis equis.

XXIV. Curia Gotensium cum ecclesia et cimiterium sancti Olavi et prata adjacentia in omnibus libera erunt secundum justiciam habitam ab antiquis.

XXV. Via a curia Gotensium trans curiam regis usque ad forum[949] libera erit et edificiis inoccupata liber[t]ate[950], quam rex edidit Constantinus. Item circa curiam eorundem Gotensium secundum justiciam antiquam ad 8 passus[951] edificia poni non debent nec lignorum congeries circumponi nec aliquid in ea fieri debet preter ipsorum voluntatem.

XXVI. Item curiam gildae, quam iidem Gotenses vendiderunt, non tenentur renovatione pontis aliquatenus procurare[952].

Jura[953] et libertates prescript[e][954], quas hospites mercatores in[955] dominio regis et Nogardiensium sibi fieri postulant, eedem[956] libertates et jura ipsis Nogardiensibus, cum in Gotlandiam venerint, in omnibus inpendentur favorabiliter et benigne. Amen.

Во имя Господа, Аминь! Да будет известно и объявлено всем верным Христу, которые будут смотреть настоящую грамоту, что, согласно правде, полученной издревле купцами от русских из Новгорода, признается, что эта [грамота] выступает как правда и свобода для них.

I. Когда купцы тевтонские или готские прибудут в Бьёрко во владения новгородского князя, они окажутся под миром и защитой князя и новгородцев, и если что-либо им в новгородских владениях несправедливое будет причинено, за это будут отвечать новгородцы. Этой же защитой и миром будут обладать упомянутые выше купцы [и][957] при возвращении в заранее установленное место, настолько же как во время прибытия. Если купцы прибывают по воде, именуемой Нева[958], они будут пользоваться свободой, каковую имели издревле во всем.

II. От места, где начинается владение новгородцев, гости могут свободно пользоваться лесом, вырубая столько, сколько считают нужным и при прибытии и при возвращении [из Новгорода].

Также летние гости, когда прибудут в землю, будут под старым миром, и, если гости захотят, князь, посадник, тысяцкий и другие новгородцы будут целовать крест, как установлено обычаем, в знак мира и договора согласия и любви.

III. Когда гости находятся во владении Новгородцев и под их же миром и защитой, и если будут украдены их вещи, стоимостью ниже половины марки кун[959], то вор может откупиться 2 марками кун; если же кражу совершит на стоимость выше означенной суммы и ниже половины марки серебра, то розгами будет побит, и щека будет клеймена, или пусть выкупит себя 10 марками серебра[960]. Тот же, кто украдет свыше половины марки серебра, подпадет под общепринятый [в таких случаях][961] приговор. Если описанные кражи будут совершены между Бьёрко и Ижорой (Engera), то об этом будет сообщено ижорскому старосте[962], который должен прибыть через два дня; а если через два дня не придет староста, то те, кто схватили вора, могут сами вынести приговор в соответствии с размером кражи, и это не должно вменяться им в вину. Подобное же будет, если кража случится между ижорой (Engeren)[963] и Ладогой, и так же на всем пути до Новгорода.

IV. Когда зимние гости придут к потоку, который называется Порог (Vorsch)[964], [об этом] будет сообщено старосте перевозчиков, именуемых порожанами (vorschkerle)[965], чтобы [уже] утром [к ним] прибыли проводники; и пусть им тем же утром согреют один, но не больше, котел воды (caldarium)[966], который без промедления, после того как закипит и будет готовым, будет доставлен купцам названными перевозчиками; и не будут приниматься на лодьи никакие иные, как мужи сильные и достойные, через которых вещи гостей сохранятся.

Те же перевозчики, когда достигнут рыбачьего пристанища (taberna piscatorum)[967], пусть возьмут свою цену — каждому из перевозчиков по 8 куньих мордок (capita martarorum)[968] и один стандартный кусок ткани (par maparum)[969] или, вместо ткани, 3 куньих мордки, после чего гость без какого-либо промедления пусть будет отпущен.

V. Когда же упомянутые гости прибудут на место, именуемое Гостинополье, каждый корабль, груженый товарами (bona), уплатит одну марку кун. Корабль, нагруженный тяжелым (gravis) [товаром, таким] как мясо, мука, пшеница или солод (brasium)[970], платит полмарки кун; корабль, нагруженный продовольствием (victualia)[971], ничем пусть не облагается. Мытник (Thelonearius)[972]там же [пусть] проверит товары, за которые должно быть дано мыто (theloneum), и [пусть] не будет дано мыто, прежде чем товары не прибудут в Новгород. Когда летние гости достигнут потока, именуемого Порог, тотчас без промедления перевозчики соберут их [всех] в рыбачьем пристанище, где, когда они подойдут, каждая лодья даст перевозчикам 4 хлеба и одну чашку (scutella) масла; если они хлеба брать не захотят, пусть им будут даны за каждый хлеб две куны и вместо масла — 3 куньих мордки. Каждому перевозчику будет дано 8 куньих мордок и один кусок ткани, или вместо куска ткани 3 куньих мордки. То же право будут иметь летние гости относительно того мыта, которое им следует уплатить, так же как и зимние гости, о чем говорилось выше.

VI. Когда гость собирает лодьи к Новгороду, если лодьи встретятся с судами в Неве, каждая лодья пусть получит свою плату и окорок или 5 марок кун вместо окорока. Если лодья прибудет к месту сбора купцов в Ладоге или в устье Волхова, [то пусть] возьмёт половину цены и половину окорока или 2½ марки кун [вместо окорока].

VII. Всякая лодья, отправившаяся вместе с другими лодьями, но не дошедшая [до места назначения], своей платы лишится по истечении определенного срока; всякая лодья, отправившаяся [вместе с другими лодьями], однако не нагруженная, которая при возвращении будет поломана или повреждена, также своей платы лишится.

VIII. Когда купцы с лодьями прибывают и из-за несчастья какое-либо разногласие между купцами и перевозчиками возникнет, или драка будет, и спор посредством примирения (composicio) улажен будет, не должно это же разногласие шире раздувать. Когда купцы достигают Волхова и прибывают к Веритин Ритзаген (Veritin Ritsagen), в первый день слуги купцов не будут входить в Ритзаген (Ritsagen), а во второй день будут входить и выходить, когда придут [в] Холопий городок. Когда гость свои вещи положил в лодьи, и из-за несчастья какая-то лодья будет повреждена или поломана, ничто по этому поводу гостю [дано не будет], но он заплатит за длину пути, которым вещи провез, и гость примет на себя убыток, который из-за этого получил. Когда корабли купцов (mercatores) находятся в Неве, в соответствии с древней правдой гости (hospites) свободно могут торговать с карелами и ижорой (Carelis et Engeris).

Волховские возчики (порожане). Из книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionaiibus. Rome, 1555)

IX. Когда гости прибывают в Новгород, подводы (vehicula) должны быть уже готовы к перевозке вещей гостей, и за каждую лодью будут даны 15 кун; указанная плата будет дана через 15 дней (infra quindenam)[973]. Готы за перевозку своих вещей дадут 10 кун. Гости, когда уедут из Немецкого двора, дадут за лодии при отбытии половину марки кун.

Дворы Немецкий и Готский и гости [пусть] будут свободными, так что новгородцы ни на людей, ни на вещи хранящиеся, перевозящиеся или продающиеся не смогут наложить никаких ограничений. Дворы упомянутых гостей должны быть столь свободными, что если кто-либо совершит какой-либо побег и в них найдет убежище, не должен он быть выдан вне дворов в чьи-либо руки, но должен быть вместо этого помилован, если он был помещен в самой церкви[974].

X. Также никакие вестники (precones), которые называются шельками (schelke)[975], не должны вступать во двор Готский или Немецкий; посланник же тысяцкого во двор войти может. Если русский обидит гостя, сообщено будет тысяцкому и старосте[976] новгородцев, которые разрешат дело; если же гость обидит русского, сообщено будет старосте гостей, и никто другой не схватит [его] за одежду, но староста [сам] наложит [свою] руку [на него] как на обвиняемого, чтобы привести [его] самого на суд[977].

XI. Также решения касательно гостей [в споре] между гостями и русскими должны выноситься на дворе Святого Иоанна в присутствии тысяцкого, старосты, новгородцев и без присутствия кого-либо другого. Также пристав, который зовется бирич (biriz), никакого не имеет права входить во двор и не будет [находиться] нигде перед двором, так как нет этого по древнему праву. Между дворами немцев на улице не должно быть драки или боя с дубинками, которые называются фелен (velen)[978], так как из такого рода непривычной древней забавы в указанном месте может возникнуть разногласие между гостями и русскими.

XII. Если кто-либо с безрассудным дерзким замыслом во двор Немецкий или Готский вторгнуться решится, или в него силой вломится вооруженным, и там чьи-либо вещи или кого-либо лично тронет или повредит, ущерб, который он там приобретет, будет за ним [— не будет компенсирован]. Если же убежит, и разыскивать его будут, и найден будет виновник несправедливости, пусть совершит двойное возмещение (emenda)[979], то есть 20 марок серебра, и каждый из его сообщников возместит 1½ марки серебра. Если же какой-либо ущерб во дворе совершит — возместит; каковой если сам возместить не сможет, новгородцы вместо него будут ответственны за возмещение. Если же кто-либо из вторгнувшихся во двор или его людей будет на дворе, не успев убежать, задержан, то наказывать его будут всенародно.

XIII. Если же кто безрассудно забор или ворота у двора разломает (secuerit)[980], или во двор из лука или другим оружием пустит стрелы, или станет бросать камни или что-то другое, будучи уличенным, ответит 10 марками серебра.

Также всем прибывающим во двор гостей без различия и свободно могут продавать свои товары, так как для купцов между гостем и новгородцем нет различия или оно не велико. Подобное будет и относительно купли и продажи вне двора, и при этом указанные купцы ничего противозаконного не совершают. Гости пусть свободно и невозбранно посылают своих детей изучать язык в ту землю, куда захотят. Также от церкви св. Николая вплоть до двора гостей двор не должен быть занят строениями вплоть до улицы. Кладбище св. Петра будет огорожено в соответствии с древним установлением, и подобным же образом двор Немецкий и Готский.

XIV. Святой Петр и Святой Николай в Ладоге в соответствии с древними правами должны продолжать владеть своими лугами.

XV. Также если какая-либо ссора возникает между гостями и русскими в Новгороде, эту ссору таким образом должно устранить и разрешить, чтобы, когда придут летние гости, ссора, имевшая место прежде, не должна никак их касаться, разрешена ли была эта ссора или нет. Если же какая-либо ссора возникнет между гостем и русским, она должна быть улажена и устранена сразу же согласно праву, чтобы, когда гость решит уехать, из-за ссоры ему никак не препятствовали. Также если будет разногласие между гостями и новгородцами, оно должно быть улажено на месте, где возникло; если же не сможет быть улажено, то никакого задержания (pandatio)[981] не произойдет в первый и второй год, но если в третий год ссора не сможет быть устранена и задержание произойдет, [тогда] оно допустимо. Также никакой гость не может быть задержан во дворе какого-либо русского, если только прежде не было сообщено старосте, чтобы он предостерег того, кто [в чем-то] подозревается, дабы не входил во двор русского.

Торговля мехами. Из книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionaiibus. Rome, 1555. Кн. 6, гл. 20)

XVI. Также если какой-либо раздор (werra)[982] или разногласие между соседними землями и новгородцами [возникнет], гостю из-за этого разногласия не должны препятствовать, так как война не должна никак его касаться ни с той, ни с другой стороны; куда бы он ни захотел пойти, пусть будет свободно отпущен. Также никакой гость немецкий или готский не привлекается к участию в [военном] походе, и к этому по праву не может быть принуждаем. Если гость, прибывая с вышеупомянутых частей земли, пожелает идти к Готланду, [пусть] даст церкви святой Пятницы марку серебра, [но] не больше[983].

XVII. Также если гость должен давать показания на русского, то у него пусть будут [свидетелями] двое гостей и двое русских, подобным же образом русский против немца. Если русский и гость будут расходиться в показаниях[984], и ни тот, ни другой из них не захочет [дальше] убеждать, относительно этого будет брошен жребий, кто из них более убедителен и кто окажется более убедительным, тот победит в тяжбе, относительно которой велось разбирательство.

XVIII. Если какой-либо русский должен уплатить гостям и русским, то [пусть] раньше уплатит гостю, чем русскому. Если же гостю уплатить не сможет, [то пусть] отправится к гостю в рабство, с женой и детьми, и его, если хочет, гость может увести, однако прежде чем он его уведет, пусть публично предложит [его] выкупить; каковой же за него вступится, [тот] гостю долги выплатит.

XIX. Также если клирик, имеющий священнический сан (clericus in sacris ordinibus constitutus)[985], староста или[986] посланник будет убит, что не подобает (quod absit), [то] ответят двойным возмещением (emenda), соответствующим 20 маркам серебра; если же кто-то другой будет убит, возместится 10 марками серебра, раб же частный будет возмещен 2½ марками серебра; рана свободного мужа будет возмещена 1½ марки серебра, рана раба — ½ марки серебра. Кто ударил по лицу другого, возместит половиной марки серебра.

XX. Весы (libra) должны выравниваться дважды в год, если покажется нужным, подобным же образом и скалва (sch[а]lа)[987] серебра. Товар, который привозит гость, взвешиваться должен на дворе на весах (libra), как раньше в весовой (in pondario)[988], а весовщик возьмет 9 векшей (schin)[989] за капь (de cap)[990].

Товар, который покупает гость у русского, его русский доставит к весам без затрат гостя, но гость даст весовщику 9 векшей за капь, [но] не более. Кто бы не назначался весовщиком, на каких бы весах он не взвешивал, должен целовать крест, что взвешивает одинаково для обоих сторон. Серебро упомянутым выше гостям весовщик взвешивает без платы. Сколько бы серебра ни взял пробирер (examinator)[991] для плавки у гостя, то [свою] прибавку (superpositio)[992] [он] подсчитает от того серебра, которое получил от гостя. Когда гость свое серебро отдает взвешивать, одно взвешивание должно делаться на одной скалве (scala), и второе взвешивание, если угодно гостю[993].

Если какой-либо гость серебро продаст пробиреру серебра, и сколько ему весовщик серебра отвесит, то тот, приняв [серебро], не возвращает [его гостю назад][994]; за это будут отвечать новгородцы. Вес[995], который называется капь, должен по тяжести содержать 8 ливонских фунтов (Livonica talenta)[996].

Пороги на Волхове Гравюра из «Описания путешествия в Московию и Персию» Адама Олеария, 1656 г. (Olearius А. Beschreibung der muscowitischen und persischen Reise. Schleswig, 1656)

XXI. Также с помощью веревки (funis) святого Петра должен гость измерять свой товар[997].

XXII. Когда зимние или летние гости уедут из двора и прибудут к Порогу, тогда, если хотят, они возьмут одного проводника, а именно порожанина, которому дадут 8 куньих мордок (capita martarorum) и один хлеб.

XXIII. Любые гости, находящиеся на дворе, летние или зимние, и имеющие лошадей, пусть ими пользуются, свой или своего товарища товар свободно привозя и увозя на своих лошадях.

XXIV. Готский двор с церковью, и кладбище святого Олава, и окрестные луга во всем свободными будут в соответствии с древней правдой.

XXV. Дорога от Готского двора через княжеский двор до торговой площади свободной будет и не занятой постройками, согласно свободе, которую объявил князь Константин. Также, вокруг двора тех же готов, согласно древней правде, на 8 шагов не должны строения ставиться и груды бревен наваливаться, и ничто в нем не должно производиться без их дозволения.

XXVI. Также о дворе гильдии, который те же готы продали, они не должны заботится, как-либо поновляя мостовую.

Теми же правами и свободами, изложенными выше, которые гостящие купцы во владениях князя и новгородцев для себя потребовали, и сами новгородцы, когда прибудут на Готланд, во всем будут пользоваться с одобрением и радушием. Аминь.

Иллюстрации:

Примечание к илл. 2:

Дрейер допускал в этом месте порчу текста. Он считал, что вместо Veritin Ritsagen следует читать verum Vitlagen, а вместо die famuli — die kanili. Весь отрывок с многочисленными исправлениями выглядел у него так: veniunt ad verum Vitlagen, prima die kanili mercatores non intrabunt Vitlagen (Dreyer, 1762. S. 179). В этом направлении пытался рассуждать и Ф. Круг, который даже предложил читать vicum Vitiagen, в котором можно было видеть деревню Виляги (Vylägi) на Волхове в 46 км от Ильменя (Krug, 1848. S. 632). В противном случае, писал Ф. Круг, «на ум приходят» различные Vitten (от vitta — земельный надел). Если же отрешиться от названия топонима, то, по мнению Круга, кроме Гостинополья на Волхове существует только одна пристань, «где проезжающие совершают большое количество покупок» — Соснинская пристань (совр. Волхов мост) в 74 км от Ильменя (Krug, 1848. S. 632–633). Версии с прочтением как Vitiagen продолжал разрабатывать и М. Н. Бережков. Он был убежден, что корень топонима следует сопоставлять с vitta, т. е. «небольшим земельным участком, застроенным лавками, магазинами и жилыми помещениями». Так, по мнению М. Н. Бережкова, иноземцы «обозначали лавки или рядки, довольно обычный вид новгородских поселков, составляющих нечто среднее между городом и деревней» (Бережков, 1879. С. 153–154). В определении местоположения Vitiagen'а Бережков отсылал к работе А. Ильинского, в которой перечислены рядки, располагавшиеся на Волхове в XVI в. По данным 1582 г., на протяжении от Новгорода до Ладожского озера было только 3 поселка с «рядовским», т. е. торгово-ремесленным, а не сельскохозяйственным населением: село Грузино (81,5 км от Новгорода) с 43 дворами мастеровых и торговых людей, слобода Вежище в погосте Коломенском (35 км от Новгорода) с 8 дворами и рядок Хутынского монастыря в 10 км от Новгорода с 12 дворами. Все они, кроме Вежище (осталось 8 дворов), запустели уже к 1583 г. (Ильинский, 1876. С. 269–270). К сожалению, этот путь рассуждений не находит надежной основы в источниках, хотя на него до сих пор иногда ссылаются (Сорокин, 1997. С. 15). Кроме того, историки этого направления фактически проигнорировали материалы публикации Лаппенберга, в которой содержится факсимильное воспроизведение рассматриваемого отрывка. Ближайший осмотр убеждает, что правильным чтением все же следует признать Veritin Ritsagen (Sartorius, 1830. S. 37, b. Ср.: Tobien, 1844. S. 88). В связи с этим вел свои изыскания К. Хёльбаум. Прежде всего, он допустил, что речь идет о двойном (русском и иноземном) названии населенного пункта: Veritin (или) Ritsagen. Обследование карты убедило его, что такое место на Волхове только одно — это местечко Веретья (Veretia) на правом берегу Волхова чуть выше Старой Ладоги у порогов, которое в одном из атласов было обозначено как Ручей (Rutschei). Хёльбаум предположил, что эти названия могли обозначать различные стоянки (на правом или левом берегу), которыми гости пользовались при прибытии и отъезде (HUB. I. S. 230). Позднее исследователь развил свои наблюдения, сопоставив Veritin-Ручей с названием шестого днепровского порога в трактате Константина Багрянородного «Об управлении империей» — βερούζη (Веручи). Сам император переводил это слово как «Кипение воды» (Константин Багрянородный, 1991. С. 48–49, 325, прим. 42). По мнению Хёльбаума, Веручи (Veroutzi), то есть др. — рус. вьручии (кипящий, пузырящийся) — это и есть слегка измененное Veritin, второе названия поселения на Волхове возле Ручья (Höhlbaum, 1879. S. 136). Эта версия не стала у исследователей ведущей. Можно добавить, что еще спустя почти столетие Б. Клейбер попытался связать название порога βερούζη (Веручи) со словом «ручей», но не нашел поддержки у коллег (Kleiber, 1959. S. 90–91; Константин Багрянородный, 1991. С. 325, прим. 42). Гётц подробно обследовал гипотезы Круга, Бережкова и Хёльбаума, но признал, что для него «это место темно так же, как оно было уже для Сарториуса-Лаппенберга» (Goetz, 1916. S. 103, 112). В. А. Брим вообще отказался рассуждать на эту тему, в рамках которой «все предположения не могут иметь серьезного значения», так как правильность чтения (Ritsagen или Vitiagen) до сих пор не установлена (Брим, 1931. С. 225–226). Наконец, в 1937 г. К. фон Штерн посвятил топониму Veritin Ritsagen специальную работу, ставшую самой объемной. Он подверг разбору все высказанные ранее версии. Гипотеза Хёльбаума о соответствии Veritin Ritsagen Ручью Veretia была им отвергнута (Stern, 1938. S. 193). Но в основу собственной работы им был положен все тот же, слегка трансформированный тезис о двойном названии: русскому Veritin соответствует скандинавское Ritsagen. Общим для них Штерн признал некий «поворотный» характер месторасположения: Veritin он производил от «веретено», то есть от «вертеть», a Ritsagen — от заимствованного из русского слова «рычаг», которое в форме Rytsagen в XV–XVI вв. в Риге обозначало устройство в виде колеса для накручивания каната (Stern, 1938. S. 194). Место для этого «поворотного» поселения, которое вполне сопоставимо, по мнению того же Штерна, с «рядком» Бережкова, следует искать в промежутке от Гостинополья до Холопьего городка. И в этом отношении Штерн предлагает вернуться к версии, высказанной еще Кругом, о расположении Veritin Ritsagen в районе Соснинской пристани у железнодорожного моста через Волхов (Stern, 1938. S. 198). Таким образом, версия о локализации рассматриваемого топонима около Соснинской пристани, действительно занимающей очень удачную позицию в месте, где русло Волхова делает изгиб, оказывается наиболее популярной среди исследователей. К сожалению, эти книжные схолии никак не подкреплены археологическим материалом. Так, например, нигде не учитывается чуть ли не единственное крупное укрепленное поселение на побережье Волхова в промежутке от Гостинополья до Холопьего городка — это городище у дер. Городище (ок. 20 км ниже Киришей), которое хотя и плохо обследовано, но уверенно относится к X в. Вокруг него, начиная с XI в., существовал обширный посад, а функционировало оно вплоть до XVI в., когда здесь останавливался Сигизмунд Герберштейн (Лебедев, 1977. С. 157–159). Вероятно, позднейшие работы позволят более уверенно сопоставить Veritin Ritsagen с одним из существующих топонимов и/или археологическим памятником. В настоящем издании мы будем обозначать его транслитератцией с латинского: Веритин Ритзаген.

Ic coning Jeretslawe coning Jeretslawen sone hebbe geprovet mit dheme borchgreven Paucen, mit dheme hertogen heren Ratibore unde mit dhen oldermannen unde mit al dhen Nogarderen unde mit dheme Dhutschen boden Henrike W[u]llenpunde van Lubeke, mit Ludolve Dobriciken unde Jacobe Curinge dheme Coten unde bestedeget den vredhe unde beschreven unse rechtecheit tiegen juwe breve to ju Dhutschen sonen unde Goten unde aller Latinscher tungen dhen olden vredhe to dher Nu wart.

Я, князь Ярослав Ярославич, сгадав с посадником Павшей, с тысяцким господином Ратибором, и со старостами, и со всем Новгородом, и с немецким послом Генриком Вулленпунде из Любека, с Лудольфом Добриссике и Яковом Куринге, готами, подтвердил мир и написал нашу правду согласно вашим грамотам, для вас, немецких сынов, и готов, и всего латинского языка, старый мир о пути по Неве[999].

I Binnin Ketlingen van Gotlande unde wedher van Nogarden bit tote Ketlingen so wat so dheme gaste dar entuschen schut, dar schal dhe koning vore andworden mit al dhen Nogarderen dheme somergaste. Unde dhe wintergast sal comen uppe dhes koninges hant, des bor[ch]greven unde al dher Nogardere uppe dhen olden vredhe sunder hindernisse. Unde scholen nemen dhe Nogardeschen boden unde dhe Nogardeschen coplude uppe dhen olden vredhe unde of se dhe[r] Nogardeschen boden nene[n] nemet, geschut en wat tusgen Nogarden unde Ketlingen, dhar nehevet dhe koning unde dhe Nogardere nicht mede to donde; willet oc dhe Nogardere nenen boden senden noch ere copmanne nicht varen unde dhe Dhutschen varen sunder boden, so solen se varen sunder hindernisse tote Keltingen[1000] uppe dhen olden vredhe. So welic Dhudiche ofte Gote veret copfart to dhen Crelen, geschut eme dhar wat, dhar nehebbet dhe Nogardere nicht mede to donde. Willet oc dhe Nogardere bi eres silves willen nicht wedher varen mitten coggen, so scholen se geven van jewelikeme vare ene halve mark silveres.

За Котлингом от Готского берега и обратно, от Новгорода до Котлинга [,] А учинится там что гостю, отвечать за то князю и всем новгородцам перед летним гостем[1001]. А зимнему гостю приезжать на княжей руке и на посадничьей и всех новгородцев, по старому миру, без пакости. И брать им новгородского посла и новгородских купцов, по старому миру. А не возьмут они новгородского посла, и учинится что между Новгородом и Котлингом, князю и новгородцам до того дела нет. А не пошлют новгородцы посла или не поедут их купцы, и поедут немцы без посла, ехать им к Котлингу без пакости, по старому миру. А отправится немец или гот гостить в Корелу и учинится ему что, Новгороду дела до того нет. А не захотят по своей воле новгородцы ехать обратно с кораблями, то дадут они с каждого поезда ½ марки серебра.

II So wanne dhe gast comet in dhe Nu unde hevet to dunde holtes odher mast, dhe mach he howen an beidhentsit dhes wateres, war so he wil.

А приедет гость на Неву и понадобится ему дерево или мачтовый лес, рубить их ему по обоим берегам реки, где захочет.

III Vet men enen dhef tusgen Ketlingen unde Aldagen, dhen sal men voren tote Aldagen, dhar sal man over en richten al na sineme broke. Wert en dhef gevangen tusgen Aldagen unde Nogarden, dhen sal men to Nogarden over richten na sineme broke.

А поймают вора между Котлингом и Ладогой, везти его в Ладогу и там его судить по его преступлению; а поймают вора между Ладогой и Новгородом, судить его в Новгороде по его преступлению.

IV So wenne dhe Dhudeschen unde dhe Goten comet in dher Volkov vore dhen vorsch, so solen se dhe vorschkerle vorderen sunder letten unde setten in ere schepe vrome lude unde nemen van en dat van older[s] gewesen hevet unde nicht mer;

А приедут немцы и готы по Волхову к порогу, то требовать им пороговых лоцманов без задержки, и сажать в свои корабли добрых людей и платить им[1002], как исстари было, но не больше.

V Unde swenne so dhe gast upwart comet to Gestevelde, so sal he geven, also he van older tit hevet gegeven unde nicht mer;

А приедет гость вверх в Гостинополье, он дает столько, сколько исстари давал, но не больше.

VI Unde dhe lodienman, dhe gew[u]nnen is toter Nu unde wedher up, dhe schal hebben vor sine spise 5 marc cunen ofte enen baken, is he gew[u]nnen van Nogarden wante tote Aldagen unde wedher up, 3 marc cunen ofte enen halven baken vor sine spise.

А лоцману, нанятому на проезд вниз по Неве и обратно вверх, получать на прокорм 5 марок кун или один окорок; а был он нанят от Новгорода до Ладоги и обратно вверх, то 3 марки кун или полокорока на прокорм.

VII Is dhat lodie tobrekt, dhe ut varet na gude ofte geladhen is mit gode, dher lodien darf men nicht gelden, mer der lodien hure sal men geven.

А разобьется ладья, которая поехала за товаром или которая нагружена товаром, то за ту ладью платить не надо, а за наем ладьи платить надо.

VIII Of dhe vorbenomeden lod[ien]man an der upvart edher ut[vart] schelende werdhen mitten gesten unde of se sic under en vorevenen an der reise, dhat schal bliven stede, unde of se sic nicht vorevenen mogen, so scholen se comen to rechten degedingen vor den hertogen unde vor dhe Nogardere uppe sunte Johannes hof.

А поспорят вышеназванные лоцманы с гостями по пути вверх или вниз, и помирятся они между собой в пути, то тому быть твердо; а не смогут они помириться, идти им на суд перед тысяцким и перед новгородцами на двор святого Ивана.

IX Dhe vorlude tote Nogarden scholen nemen van jewelker lodien up tote Nogarden to vorende van deme strande in dhen Dudesch[en] hof 15 cunen unde in dher Goten hof 10 kunen, van dher utforinge to halver mark cunen van dher lodien.

Возчикам в Новгороде брать с каждой ладьи за перевозку в Новгороде с берега в Немецкий двор 15 кун, а в Готский двор — 10 кун; а за вывоз по 1/2 марки кун с ладьи.

X Is dhe Nogardere schuldig tote Gotlande, men ene sal nicht ensetten in dhe pogarden; liker wis also nesal men to Nogarden dhen Dhutschen of dhen Goten don noch schelke uppe ene setten noch bi dhem cledhe nemen, mer dhat schal an jewedher siden vorderen des hertogen bode.

А задолжает новгородец на Готском берегу, то в погреб его не сажать; также не делать этого и в Новгороде с немцем или готом, ни бирича к ним не посылать, ни за одежду их не хватать, а каждую сторону требует пристав тысяцкого.

XI Schut en tvist tuschen dhen Dudeschen unde dhen Nogarderen, dhe twist sal endegen up sente Johannis hove vor deme borchgreven, dheme hertogen unde vor dhen copluden.

А будет ссора между немцами и новгородцами, кончать ссору на дворе святого Ивана перед посадником, тысяцким и купцами.

XII Comet we mit eggachter wapen in dhere Dhutschen hot unde dhar wene w[u]ndet of dhar got nemet ofte in dhere Goten hof, wert he gevangen, men sal ene bringen to rechte unde na dheme broke richten.

А придет кто-нибудь с острым оружием в Немецкий двор или в Готский двор и там ранит кого-нибудь или возьмет товар, а поймают его, то вести его на суд и судить по преступлению.

XIII Werdhet oc dhe porten ofte dhe tune gehowen, na dheme broke sal men richten, unde dhar dhe tune van older[s] umbe dhe hove gewesen hebet, dar men dhen olden tun ut rut, dar schal men dhen nigen wedher ansteken unde dhar nicht over gripen.

А порубят ворота или тын, то судить по преступлению; и где был издавна тын вокруг двора, там, если старый тын вырвут, поставить новый и не захватывать больше.

XIV Dar dhe wische sin dher Dutsgen ofte dere Goten, dhe solen se hebben, war so se se bekennet.

Где есть луга у немцев или у готов, ими владеть им там, где они их объявят.

XV So wat so twist geschut an dhere somervart, dar hevet dhe wintervart nicht mede to donde, unde wat so twist geschut an dhere wintervart, dar hevet dhe somervart nicht mede to donde. So wat sake to wervende hebben van gerichtes wegene wintervart unde somervart, dhat scholen se endegen vor dheme hertogen, dhen oldermannen unde dhen Nogarderen unde scholen varen eren wech s[u]nder hindernisse. So war so dhe twist geschut, dhar sal men se endegen. So war so inpandinge geschut, des ersten jares sal men et kundingen unde nicht nemen unde dhes anderen jares also, unde wert it nicht af geleget, dhes dherden jares sal men panden unde nemen sin gut.

А будет ссора во время летнего поезда, то зимнему поезду дела до нее нет; а будет ссора во время зимнего поезда, то летнему поезду дела до нее нет. А будет у зимних и у летних гостей дело до суда, то кончать им это дело перед тысяцким, старостами и новгородцами и ехать своим путем без пакости. Где случится ссора, там ее и кончать. А дойдет до задержания имущества, то в первый год объявить о том, но не брать; и на другой год тоже; а если не будет выплачено на третий год, то задержать и взять его товар.

XVI Schut en twist tusgen dhen landen unde dhen Nogarderen, dhe engelegen sint, so schal dhe gast varen ungehinderet bi watere unde b[i] lande also wit, also dhe walt is dhere Nogardere. So we bi dher Nu comet, dhe sal bi dher Nu weder varen, comet he bi lande, bi lande sal he wedher [var]en sunder hindernisse.

А будет вражда между новгородцами и соседними с ними землями — гостю ехать без пакости водой и горой повсюду, где новгородская власть. Кто приехал по Неве, тому и обратно ехать по Неве, а приехал сухим путем, то и обратно ему ехать сухим путем без пакости.

XVII Is dhat sake, dhat twe tugen solen, Dhudeschen unde Nogardere, unde se beidhe dregen over en, so sal men en truwen; is oc, dat se schelet unde se over en nicht ene dreget, so solen se loten under en, so wes lot sic ut nemet, dhe is recht an sineme tuge.

А случится так, что придется давать показания двоим, немцу и новгородцу, и они сойдутся на одном и том же, то им верить; а поспорят они и не сойдутся на одном и том же, то бросить им жребий, и чей жребий вынется, тот прав в своем показании.

XVIII So we so copinge hevet mitt eme Dhudeschen unde mitt eme Goten unde sin gut vorveret ofte vordot, he mot allererst gelden dhen gesten unde sint anderen luden, dhen he schuldech is. Lovet sin wif mit e[re]me manne, mit ereme manne schal se vor dhe schult egen wesen, of se nicht nemogen vorgelden; lovet aver dhe vruwe nicht mit ereme manne, se blivet ledhech van dhere schult.

А будет у кого торг с немцем и с готом и он испортит его товар или растратит его, то прежде всего ему уплатить гостям, а после другим людям, которым он должен. А поручится жена за своего мужа, и идти ей в холопство за долг вместе со своим мужем, если они не могут заплатить; а не поручится жена за своего мужа, и она свободна от того долга.

XIX Wert en Nogardesch bode gesclagen over se, dhen sal men beteren mit 20 marc silveres, to likere wis enen Dhudeschen boden to Nogarden unde binnen erer gewalt mit also vele gudes; dhese benomeden beteringe sal men oc don vor enen prester unde vor enen olderman, vor jewelic hovet 20 marc silveres to beteringe unde vor enen copman 10 marc silveres. Wert ein man gewunt mit eggachteme wapene of mit chuppelene, men schal eme beteren anderhalve mark silveres. Slet en man dhen andern an sin ore ofte an sinen hals, he schal eme beteren 3 verdhinge.

А убьют новгородского посла за морем, то платить за него 20 марок серебра; так же и за немецкого посла в Новгороде и в подвластной ему земле столько же; упомянутое возмещение дать и за священника, и за старосту, за всякую голову 20 марок серебра возмещения, а за купца 10 марок серебра. А будет кто ранен острым оружием или дубиной, то платить ему 1½ марки серебра. А ударит один человек другого в ухо или в шею, то должен ему заплатить 3 фердинга.

XX Dhat gewichte unde dhat gelode van silvere unde van anderemme gode, da[t] men weget uppe dhere schalen, dhat schal men gelic halden unde recht. Dhat cap sal behalden an dhere wichte 8 punt Livisch.

Вес и гири для серебра и другого товара, который на весах взвешивается, держать ровно и правильно. В капи быть весу 8 ливских фунтов.

Свидетельствовали договор:

1. Coning Jeretslawe coning Jeretslawen sone — князь Ярослав Ярославич (ум. 1272), четвертый сын великого князя Ярослава Всеволодовича, князь тверской (1246–1272), князь новгородский (1264–1272), великий князь Владимирский (1264–1272).

2. Borchgreven Paucen — новгородский посадник Павша Ананьич (ум. 1274). Избран посадником после гибели в Раковорской битве (18 февраля 1268 г.) посадника Михаила Федоровича. Смещен посадничества — заменен на Михаила Мишинича — после попытки утверждения на новгородском столе Дмитрия Александровича осенью 1272 г. Вскоре вернулся на посадничество и оставался на этом посту до своей смерти (1273–1274)[1003]. Основатель большой новгородской боярской фамилии.

3. Hertogen heren Ratibore — новгородский тысяцкий Ратибор Клуксович. Избран тысяцким летом 1268 г. при содействии князя Ярослава Ярославича, когда стало очевидно, что тысяцкий Кондрат погиб — после Раковорской битвы его долгое время считали пропавшим без вести. Летом 1269 г. был изгнан из Новгорода вместе с князем Ярославом Ярославичем. Зимой 1269/70 г. выполнял функции посла князя Ярослава Ярославича и ездил в Орду[1004]. Впоследствии не упоминается.

4. Dhutschen boden Henrike Wllenpunde van Lubeke. Немецкий посол Генрих Вулленпунт из Любека принадлежал к одному из самых знатных, но, к сожалению, быстро угасших родов Любека. Основатель династии — Генрих Вулленпунт (Heinricus Wullenpunt) — известен по источникам как член Любекского магистрата (consulibus Lubicensibus) с 1222 по 1246 г. [1005] И он был не просто рядовым консулом, но фактически являлся главой города. Из 17 известных документов, в которых перечислены члены магистрата тех лет, в 10 Генрих Вулленпунт назван на первом месте[1006]. Вперед он пропускал только представителей фамилии Бардевич сначала Элвера (Elverus de Bardewich)[1007], а потом Генриха (Henricus de Bardevich) и Годшалька (Godescalcus de Bardewich)[1008]. Можно сказать, что в 20–30-е гг. XIII в. Любеком правили две фамилии: Бардевич и Вулленпунт. А после смерти в 1230-е гг. старших братьев Бардевич, власть сконцентрировалась в руках у Вулленпунта[1009]. В период 1234–1246 гг. он только раз назван в документах вторым в числе любекских магистратов. Генрих Вулленпунт умер в период между 1246 и 1250 гг. Его похоронили в специально отстроенной им капелле св. апостолов при кафедральном соборе Любека, которому он оставил богатые подношения на помин души. О его поминовении будут сообщать документы Любекского епископа вплоть до 1319 г. [1010] Известны три сына Вулленпунта. Вероятно, по старшинству: Николай (Nicolaus), Генрих (Heinricus II) и Элвер (Elverus). Все они последовательно являлись членами магистрата: Николай в 1250–1261 гг. [1011], Генрих в 1261–1274 гг. [1012] и Элвер в 1271–1280 гг. [1013] Впоследствии в начале XIV в. в любекский магистрат входил еще один представитель фамилии Вулленпунт — Герхард (Gerhardus; ум. 1316)[1014], но потом вскоре династия пресеклась[1015]. Интересующий нас Генрих II Вулленпунт — второй сын бургомистра Генриха Вулленпунта — упоминается в четырех документах. Первый раз 4 октября 1261 г. среди членов магистрата вместе с братом Николаем[1016]. Потом как член магистрата на вполне почетном пятом месте 16 февраля 1271 г. [1017] И затем дважды в 1274 г. [1018] Указанные даты вполне позволяют допустить, что в 1268 г. он участвовал в посольстве в Новгород, а его знатность вполне соответствует статусу главы посольства.

Стоит заметить, что в большинстве документов XIII в. фамилия Вулленпунт (Wullenpunt) писалась как Улленпунт (Wllenpunt) или даже Уллепонт (Wllepont), поэтому вставлять в фамилию букву «u» (W[u]llenpunt), как это сделали издатели ГВНП, совершенно не обязательно[1019].

5. Ludolve Dobriciken, Goten. Посол Готланда Людольф Добриссике, к сожалению, по другим источникам не прослеживается. По Висбю и Готланду почти не сохранилось документов на XIII в. Как можно судить по любекскому актовому материалу, имя Людольф встречалось нередко. Некий любекский горожанин Людольф (без фамилии или прозвища) отмечен в 1259 г. [1020] Надо полагать, это другой человек. На Готланде, как известно, сосуществовало две общины — собственно готская (древняя, местная) и немецкая (в Висбю, переселенцев из Любека). Скорее всего, послы были выдвинуты каждой общиной отдельно.

6. Jacobe Curinge, Goten. Посол Готланда Якоб Куринге по другим источникам не прослеживается. Возможно, фамилия указывает на связь с Курляндией, хотя прозвища с таким корнем были в немецких городах широко распространены. Так, в Любеке в XIII в. существовала большая семья de Kuren, среди которых известен Иван де Курен (Ywanus de Kuren)[1021]. Встречаются также Kuro, Curo, Cure и даже Curow (Kurow)[1022]. От Готланда до Курляндии, как известно, ближе, чем даже до Швеции. Торговые и личные связи были плотными, и наличие таких — куршских, куронских или курляндских — фамилий не должно удивлять.

Печать члена любекского магистрата Герарда Вулленпунта (Gerardus Wullenpunt), 1314 г. (LübBS, VII. S. 18, № 22; Taf. 3, № 22) Печать любекского горожанина Йохана Вулленпунта (Johannes Wullenpunt), 1290 г. (LübBS, VII. S. 28, № 18; Taf. 4, № 18)

Фридрих фон Хасельдорф (Friedrich von Haseldorf), епископ Дерптский (Тарту) с 1268 до ок. 1285 г., известен также некоторым источникам как епископ Карелии. Этот титул звучит на первый взгляд немного неожиданно: до сих пор не удалось убедительно подтвердить немецкую (или ливонскую) миссионерскую деятельность в Карелии в XIII в., а датировка деятельности Фридриха в качестве карельского епископа противоречиво представлена в исторической литературе. Фридрих[1024] происходил из министериалов Бременских архиепископов. Его семья была благородного происхождения. Его дед, Фридрих (I), основал замок Хасельдорф, вероятно, еще до 1185 г. и управлял фогством архиепископа, включавшим семь приходов то ли севернее, то ли восточнее устья Эльбы. Его отец, Дитрих, прибыл в Ливонию в качестве крестоносца и погиб в битве при Сауле в 1236 г. [1025] Связь бременских министериалов с Ливонией хорошо известна с конца XII в., а у семьи Хасельдорф имелись также родственные связи с ключевыми руководителями рижских крестоносцев начала XIII в., семьей Буксхевден (Bekeshovede)[1026].

Бременские рыцари также часто прибывали в Ливонию в середине XIII в. в качестве крестоносцев или новых поселенцев-вассалов[1027]. Отношения семьи Хасельдорф с Ливонией — не исключение. Фридрих (II) занимал в Северной Германии достойное положение. В 1250-е годы он часто находился в близком окружении графов Гольштейна, которые имели тесные связи с крестоносной политикой в Ливонии. Фридрих постоянно фигурирует в списке свидетелей в документах Иоганна и Герхарда фон Гольштейн[1028].

Альберт Штаденский в своей хронике сообщает, что Фридрих фон Хасельдорф в 1255 г. вступил в ряды духовенства[1029] и стал соборным каноником в Гамбурге. Он подготавливал этот шаг многочисленными дарами. Благодаря его дарам в гамбургском капитуле образовалось еще два места каноника для священников из свиты Фридриха, одновременно в помянник капитула были включены отец, дед и жена будущего епископа, Ютта (ум. 2 мая)[1030]. Имение Хасельдорф Фридрих передал бенедиктинскому монастырю св. Марии в Штаде (Stade)[1031], а фогство Хорст (Horst) в Гольштейне — бенедиктинскому женскому монастырю в Цевене (Zeven)[1032]. Во второй четверти XIII в., то ли при Дитрихе, то ли при Фридрихе, в Хасельдорфе была построена церковь в позднероманском стиле[1033]. По мнению немецкого историка Бернда Ульриха Хукера Фридрих Хасельдорф был в 1255 г. основателем и донатором цистерцианского женского монастыря Химмельпфортен (Himmelpforten) недалеко от Штаде[1034]. При этом Фридрих Хасельдорф, кажется, еще 1 января 1256 г. отмечен в одном из документов как рыцарь, что говорит о том, что его посвящение в духовный сан состоялось позднее[1035].

В конце 1250-х и в начале 1260-х гг. известные источники ничего не сообщают о деятельности Фридриха. Не исключено, что он посещал Ливонию уже в те годы. Граф Герхард фон Гольштейн был в 1253–1254 гг. в Ливонии, а зять (или, по крайней мере, деверь) Фридриха, Отто фон Бармштедт, принадлежал к его свите[1036]. Источники показывают, что самое позднее с 1253 г. брат Фридриха Хасельдорфа Дитрих стал членом (братом) Тевтонского ордена в Ливонии[1037]. В связи с тем, что позднее Фридрих стал епископом Карелии и был приглашен на епископскую кафедру в Дерпте, можно утверждать, что его кандидатура на пост епископа Дерпта была предложена по инициативе из Ливонии, где он был известен еще до 1268 г.

В исторической литературе встречается мнение, что Фридрих фон Хасельдорф был епископом Карелии уже в 1258 г. или даже раньше[1038]. Однако такое заключение не находит подтверждения в источниках и основывается на недоразумении. Известный историк средневековья Эдуард Винкельман (Eduard Winkelmann) в 1893 г. в Риге переиздал подборку документов по истории Ливонии, и в частности два документа, в которых Фридрих фон Хасельдорф упоминается как епископ Карелии, по ошибке эти документы датировались 1258–1259 гг. вместо 1268–1269 гг. — имела место, вероятно, описка или опечатка[1039]. В оригинальной публикации, на которой основывал свое переиздание Винкельман, стоит правильная дата[1040]. Таким образом, карельское епископство Фридриха засвидетельствовано источниками лишь с 1268 г.

Прибалтийско-немецкий историк Пауль Йохансен предполагал, что Фридрих фон Хасельдорф был назначен епископом вскоре после 1256 г., и это назначение было связано с посольством северогерманских городов, в котором участвовал гамбургский синдик Иордан фон Бойценбург (Jordan von Boitzenburg), к шведскому ярлу Биргеру, в ходе которого могли быть запланированы католическая христианизация Карелии и основание епископской резиденции на Неве в сотрудничестве Швеции, Ливонии и датчан[1041]. Соответствующий документ Биргера относится все же скорее к 1261 г. и не может подтвердить предположение Йохансена[1042]. Определенно, что интересы властных центров на Балтийском море скрещивались к востоку от Нарвы, однако епископское назначение Фридриха в более ранние годы доказать не удается, на что указывают и следующие обстоятельства.

В кровавой Раковорской битве 18 февраля 1268 г., когда ливонская армия столкнулась с войсками русских князей[1043], погиб Дерптский епископ Александр (ок. 1263–1268). Как новый епископ Дерпта теперь был избран (postuliert) Фридрих фон Хасельдорф. Но тогда он находился в Германии. В списке свидетелей поземельной грамоты, данной графом Герхардом фон Гольштейн 12 мая 1267 г. женскому монастырю Притц (Preetz) около Киля, имя Фридриха стоит среди священнослужителей на третьем месте после епископа Любека и Любекского каноника Герборда (Herbordus) и перед пробстом Притца Йоханнесом[1044]. Можно заключить, что к этой дате Фридрих фон Хасельдорф считался высокопоставленным священнослужителем, но никак не епископом, а все еще гамбургским каноником[1045]. Следующие известные документы упоминают его, однако, уже как епископа Карелии и postulatus Дерпта, а с июля 1268 г. также как crucis Christi minister.

30 мая 1268 г. Фридрих вместе с ливонским магистром Конрадом фон Мандерн установил в Любеке на год торговую блокаду Новгорода, выступавшего тогда противником Ливонии в войне[1046]. В июле 1268 г. Фридрих был в Госларе[1047], а в сентябре — в монастыре Пфорта (Pforta) около Наумбурга[1048], в сопровождении литовского епископа Христиана[1049]. Затем он двинулся на север и находился в течение последних месяцев 1268 г. в Деммине (Demmin)[1050], Рене (Rehna)[1051] и, скорее всего, в том же 1268 г. в Ростоке[1052]. 5 сентября 1268 г. папа Климент VI подтвердил основание двух каноникатов Фридрихом, названным еще гамбургским каноником[1053]. А в документе, изданном в Киле 21 января 1269 г., он именовался уже только как епископ Дерптский[1054]. Выходит, что папское подтверждение своего титула Фридриха фон Хасельдорф получил в конце 1268 или в начале 1269 г. Однако весной 1269 г. он был снова в Пфорте[1055], затем посещал Гослар[1056] и в том же году опубликовал документ в Брауншвейге[1057]. Одна грамота Фридриха из Гослара 22 июля 1268 г. датирована pontificatus nostri anno primo (первый год нашего святительства)[1058]. Документы 1269 года упоминают его второй год святительства[1059], и одна данная в Пфорте грамота была отмечена писцом, как ни странно, pontificatus nostri anno — (nescio) (святительства нашего год — (неизвестен))[1060]. Фридрих фон Хасельдорф считал годы своего святительства, вероятно, с его назначения Дерптским епископом. Счет епископских лет святительства, естественно, также мог варьироваться. К сравнению, в документах Альберта Зуербеера (армагского архиепископа в 1240–1245 гг., архиепископа Пруссии, Ливонии и Эстонии в 1245–1273 г., с резиденцией в Риге с 1253 г.) 1253 год, оказывается, отмечается как начало счета лет святительства[1061].

После 1268 г. в источниках связь Фридриха с Карелией более не фиксируется. Самое позднее в феврале 1270 г. он прибыл в Ливонию и принял участие 16 февраля 1270 г. в битве с литовцами на льду Балтийского моря у побережья Вика (Läänemaa) при Карузене (Karuse). В 1272 г. он посещал Зегеберг (Segeberg) в Гольштейне[1062], но большей частью, как известно, находился в Ливонии[1063]. В 1280–1281 гг. он принимал участие в походе Тевтонского ордена против Литвы, а в 1277 г. вместе с другими ливонскими властителями предлагал купцам перенести в будущем торговлю с Россией из русских городов в Ливонию[1064]. В 1278 г. ливонские властители, включая и Фридриха Хасельдорфа, благодарили купцов из Любека и других балтийских городов за участие в торговой блокаде русских[1065]. В торговле русскими товарами епископ принимал также личное участие[1066].

15 декабря 1284 г. дерптский епископ из доминиканского монастыря в Ревеле послал в Любекский магистрат известие, что в связи со случившейся с ним в предшествующий день тяжелой болезнью он составил завещание[1067]. Однако в этом году он не умер, так как Гамбургский синодик (Necrologium) называет дату его смерти 4 декабря[1068]. Его преемник, епископ Дерптский Бернхард (Bernhard; ум. 1302/1303), надежно фиксируется источниками только с 1289 г. [1069] Значительная часть наследства Фридриха фон Хасельдорфа осталась в Любеке и Штральзунде, еще в 1290–1291 гг. претендентами на его наследство выступала не только Дерптская епархия, но также монастырь Химмельпфортен и некий рыцарь Маркварт (Marquard)[1070]. Части наследства были определены епископом также доминиканцам и цистерцианкам в Ревеле[1071]. Однако письма по вопросу о наследстве Фридриха часто не датированы и не позволяют точнее определить год его смерти[1072].

Как епископ Карелии Фридрих был титулярным епископом. Формирование института немецких епископов-викариев было тесно связано с историей миссии в Ливонии и Пруссии, где епископства основывались (т. е. епископы назначались) для народов и стран, которые еще не были обращены. Они часто не имели возможности посещать свои епархии и не могли находить там средств к существованию, поэтому обычно пребывали в Германии и выполняли здесь разные церковные обязанности, в частности участвовали в освящении церквей. Имелись также случаи, когда из-за соперничества церковных властителей в области назначались конкурирующие епископы.

Тевтонский орден и епископ Эзель-Вика в 1240 г. подчинили Водскую землю или, как минимум, какую-то часть ее. Поход новгородского князя Александра Ярославича положил конец этому подчинению уже в 1241 г. [1073] Через 15 лет, в 1255 г., папа Александр IV поручил рижскому архиепископу Альберту Зуербееру поставить епископа для язычников Води, Ижоры и Карелии после того, как они крестятся. В качестве просителей, которые сообщили папе, что язычники в соседней стране хотят принять христианство, в письме упоминаются ливонские вассалы Отто фон Люнебург и Дитрих фон Кивель. И в том же году появилось новое папское разрешение поставить епископа для народов Води, Ижоры и Карелии[1074]. В 1256 г. дело действительно дошло до попытки подчинения Водской земли, в которой приняли участия люди из Швеции и Финляндии, а также воины Дитриха фон Кивеля. Шведский король инициировал призыв папы Римского, который между 1255–1257 гг. поручил проповедовать крестовый поход архиепископу Упсалы, так как народ его королевства страдал от частых нападений, предпринимаемых «врагами Христа, которые называются народном карелов, а также язычниками других соседних стран»[1075]. Новгородский князь Александр Ярославич, тем не менее, оказался в состоянии снова прогнать незваных гостей[1076].

Водский епископ действительно был назначен, хотя он, вероятно, никогда не достигал Водской земли. В 1262 г. упоминается некий Генрих, episcopus Watlandiae, который действовал тогда в качестве викарного епископа в Южной Германии и участвовал вместе с несколькими епископами, в том числе с епископом Судовии (Ятвягии) Генрихом (1249–1262) и с членом-священником Тевтонского ордена епископом Вармии (в Пруссии) Ансельмом (в 1250–1278), при освящении церкви в Хенгерсберге (Hengersberg) в Баварии[1077]. В Нюрнберге Генрих, судя по его печати Dei gratia Watlandie, Incrie et Karelie episcopus, в 1262 г. выдал индульгенцию местной церкви Тевтонского ордена[1078]. Политическая связь водского епископа Генриха с Тевтонским Орденом очень вероятна.

Что касается фактической миссии, то Водская земля могла в самом деле посещаться тогда ливонскими или прусским монахам нищенствующих орденов. Краткое описание Восточной Европы Descriptiones terrarum, которое было написано во второй половине 1250-х гг. и, вероятно, в окружении Альберта Зуербеера, упоминает примитивных карелов, христианизация которых не была бы тяжелой задачей. Анонимного автора информировал о карелах его socius, священнослужитель, который проповедовал in Alba Russia[1079]. Не исключено, что под Alba Russia («Белая Русь») понимаются здесь Северо-Западная Русь и в том числе земли Води[1080]. В качестве возможного автора Descriptiones исследователи предполагали как монаха доминиканца[1081], так и францисканца[1082].

Во всяком случае Дублинский кодекс (конец XIII в.), включающий текст Descriptiones, более близок францисканцам, чем доминиканцам[1083]. По предположению Эвальдса Мугуревичса, информатором автора этого сочинения мог быть сам Фридрих фон Хасельдорф[1084]. Однако связь Фридриха с Карелией в те годы, когда было составлено Descriptiones, источниками не зафиксирована. Позднее принятие духовного сана не позволяет представить его проповедником миссии. Ливонская рифмованная хроника, составленная в среде Тевтонского ордена в 1290-е гг., восхваляет дерптского епископа Фридриха как смелого воина[1085]. Связь епископа с ревельскими доминиканцами[1086] могла иметь и иные причины наряду с деятельностью миссии. Достойно внимания, что при составлении завещания Хасельдорфа в Ревеле в 1284 г. присутствовали представители северноэстонских вассалов и городского магистрата, но не было королевского капитана и представителя ревельского епископа. Политически Фридрих фон Хасельдорф был связан с Тевтонским орденом. Об этом говорит не только позитивное представление смелого епископа в Ливонской рифмованной хронике и членство его родного брата в Ордене, но и частое упоминание Фридриха вместе с членами Ордена в одних и тех же документах[1087].

Российский археолог Евгений Рябинин утверждал, что по археологическим источникам в землях води и ижоры языческая погребальная традиция приобрела христианские черты как раз примерно между 1240 и 1280 гг. Он связывал эти изменения с политическими событиями у западных границ Руси[1088]. Но это не может считаться результатом только западного влияния, так как в те же годы происходило заметное укрепление новгородского контроля в водских и ижорских землях[1089].

После Раковорской битвы (18 февраля 1268 г.) Новгород и Псков заключили с ливонцами мир зимой 1268/69 г. или к весне 1269 г. Как сообщает новгородская летопись, ливонцы, опасаясь вторжения новой большой армии, прислали послов в Новгород и просили: «кланяемся на всеи воли вашеи, Норовы всеи отступаемся, а крови не проливаите»[1090]. Выражение «Норовы всеи отступаемся» разъяснить сложно. Вероятно, речь идет об обещании отказаться от притязаний на власть к востоку от реки. Действительно, североэстонские датские вассалы, по крайней мере до конца XIII в., претендовали на контроль в землях води или в какой-то их части. Вполне возможно, что с этими мирными соглашениями связано исчезновение из источников после 1268 г. упоминаний о водском и карельском епископствах[1091]. Карельское епископство следует воспринимать как «проект» Тевтонского ордена, который безуспешно пытался в 1241 г. захватить земли води[1092], а впоследствии, во второй половине XIII в., развивал политическое сотрудничество с североэстонскими вассалами. Неясно, является ли изменение названия епископства, которое в 1262 г. было известно как Водское, а в 1268 г. как Карельское, ответом на растущие притязания шведского короля в Карелии, или это только случайность. Водская земля и Карелия кажутся часто связанными в источниках того времени[1093]. Гибель Дерптского епископа Александра в Раковорской битве освободила кафедру для Фридриха фон Хасельдорфа, для которого избрание Дерптским епископом — это успех карьеры, ведь это было реально существующее епископство, которое он получал взамен политически спорного заголовка, лишенного постоянных доходов.

Печать Герхарда I, графа Гольштейн (†1290), 1254–1287 гг. (LübBS, VIII. S. 8, Taf. 2, № 5) Печать Иоганна I, графа Гольштейн (†1263), 1239–1247 гг. (LübBS, VIIL S. 6, Taf. 1,№ 2) Печать Иоганна I, графа Гольштейн (†1263), 1247–1259 гг. (LübBS, VIII. S. 6, Taf. 1,№ 3)

На окраине эстонского города Виру-Нигула (Viru-Nigula, нем. Maholm) на небольшом холме, у подножия которого протекает ручей, отделяющий от поселения обширное поле, располагаются руины капеллы св. Марии (см. рис. 1). В письменных источниках капелла впервые упоминается в 1657 г. в Хронике церкви Виру-Нигула, созданной местным пастором М. Шольбахом (M. Scholbach), где отмечена как уже разрушенная. Историк подчеркивал древность и загадочность возникновения часовни, особенно отмечая, что народная традиция связывает с ней некие языческие верования и ритуалы, исполнявшиеся еще в XVII в. (излечение от бесплодия, улучшение здоровья и проч.). Кроме того, старожилы именовали ее «Капелла Марии Военной» — эст. Söja-Maarja Kabel (нем. Södda-Maria Capelle), а ручей, протекающий рядом, — «Кровавый ручей» — эст. Vereoja (нем. Blutbach)[1095]. Приведенные названия указывают на некие знаменательные военные события, случившиеся в этих местах, — сейчас их вполне уверенно идентифицируют с Раковорской битвой 1268 года. Но темой для нашей статьи стало брошенное вскользь неожиданное указание пастора Шольбаха о том, что капелла создана «auff Reusche Manier» — «в русской манере»[1096].

Рис. 1. Окрестности Виру-Нигула. План Д. Г. Хрусталёва на основе схемы, составленной Т. Тамла (Tamla, 1993. L. 27): 1 — церковь, 2 — капелла, 3 — кладбище

Какого-либо дальнейшего развития эти архитектурные наблюдения не получили, и вплоть до середины XIX в. капелла не упоминалась в работах исследователей. Лишь в новогоднем номере 1856 г. ревельского журнала «Das Inland» снова местный пастор, на этот раз Г. Хассельблатт (G. Hasselblatt), напечатал краткий очерк по истории храмовых построек Виру-Нигула со схематичным рисунком капеллы. В этой статье, основной объем которой был посвящен приходскому храму св. Николая, автором впервые была предпринята попытка датировать возведение капеллы, сопоставив ее с событиями русско-немецкого военного противостояния в Прибалтике в XIII в. Без какой-либо емкой аргументации пастор отнес ее к 1223–1224 гг. [1097]. Ответом на краткую работу Хассельблатта стала целая серия статей видного прибалтийского исследователя Э. Пабста (E. Pabst), публиковавшихся в «Beiträge zur Kunde Ehst-, Liv- und Kurlands» на протяжении четырех лет (1869–1872). В панорамном обследовании историк аккумулировал материалы почти всех доступных источников о владетелях и строениях Виру-Нигула. В приложении к последней из статей было напечатано и самое раннее изображение руин капеллы св. Марии — гравюра 1828 года К. Унгерн фон Штернберга (C. Ungern von Sternberg) (см. рис. 2)[1098].

Капелла св. Марии у Виру-Нигула. Гравюра К. Унгерн фон Штернберга, 1828 г. (Pabst, 1873. S. 465. Cp.: Hasselblatt, 1856. S. 855; Tamla, 1993. L. 24)

Собственно работа Пабста стала и остается самой крупной по истории Виру-Нигула, а ее выводы во многом сохраняют значение и сейчас[1099]. Капеллу св. Марии историк надежно связал с событиями 18 февраля 1268 года, когда дорогу русской (новгородско-псковско-суздальской) рати преградили объединенные ливонские (Тевтонского ордена, датчан и вассалов Дерптского епископа) войска[1100]. Основной немецкий источник о событиях русско-немецкого противостояния в Прибалтике в XIII в. — «Старшая» ливонская рифмованная хроника (Livländische Reimchronik), созданная в орденской среде в конце XIII в., — никак не локализует сражение 18 февраля 1268 года, хотя и содержит его подробное описание[1101]. В соответствии с известием Новгородской первой летописи битва состоялась «на рѣцѣ Кѣголѣ»[1102]. С небольшими отклонениями это название воспроизводят все летописные источники[1103]. Как следует из текста, место расположено на пути от Восточной Виронии к Раквере (Раковору)[1104]. От этой реки новгородцы гнали немцев до Раковора 7 верст, то есть около 10–14 км[1105]. Часто встречается мнение, что под Кеголой имелась в виду река Кунда (Kunda), в среднем течении которой есть поселение Кохала (Kohala) как раз в 13 км от Раквере[1106]. Однако Кохала при очевидном фразеологическом сходстве: во-первых, находится существенно в стороне от основной торговой магистрали, связывающей Восточную Виронию с Раквере, а во-вторых, прикрыта на правом берегу Кунды лесом, то есть подойти к нему с востока на пути к Раквере не представляется возможным. Кроме того, существует указание Хроники Ливонии Германа Вартберга (Hermann Wartberge; ок. 1380 г.) о том, что в 1268 г. решительное столкновение с русскими состоялось невдалеке от «церкви Махольм» (cirka ecclesiam Maholm)[1107].

Махольм (нем. Maholm) — это нынешнее поселение у церкви св. Николая Виронского, Виру-Нигула (эст. Viru-Nigula), центр кихельконда Маху (Maum). Впервые эта область описана в 40-е гг. XIII в. в Датской поземельной книге (Liber census Daniae)[1108]. В этом источнике перечислены все владетели этих мест. Собственно церковь Виру-Нигула располагалась в деревне Акедоле (Akedolœ), владельцем которой являлся Альберн де Кокель (Albern de Kokœl). Ему же принадлежало и обширное (40 гакенов) имение Кокель (Kokael) в районе современного поселка Койла (Коіlа) на реке Пада[1109]. По весьма вероятному предположению Х. Моора и Х. Лиги Альберн де Кокель принадлежал к местному эстонскому нобилитету, был немногим из эстонских племенных нобилей, кто смог сохранить свои земельные права и при немцах[1110]. Во владениях Альберна располагался древний племенной центр — столица кихельконда — поселок Махольм (Akedolœ; совр. Виру-Нигула)[1111]. Рядом в Койле находилось древнее эстонское городище I тыс. н. э. [1112], что свидетельствует о давней преемственности властного центра. Именно здесь был построен первый каменный храм в Виронии.

Судя по исследованию вопроса П. Йохансеном, река Кегола — это и есть Пада, ранее именовавшаяся Kokœl-Koila-Кегола, как и род местных племенных нобилей. Впоследствии река получила название по расположенному рядом королевскому имению Пада. Источники с XIII по XVI в., собранные Йохансеном, фиксируют такие модификации названия поселка: Kokel, Cokgele, Coggele, Kogghel, Kogelle, Koggel, Koigel, Koygell, Koihel, Koyel, Coyll, Koel, Koil, Koila[1113].

Главным возражением исследователей в этом вопросе может служить упоминание в летописи продолжительности погони: «и гониша ихъ, бьюче, и до города, въ 3 пути, на семи верстъ»[1114]. От Виру-Нигула до Раквере не менее 22 км. Однако, речь со всей очевидностью, не идет о конкретном расстоянии в 7 верст. Так, при сообщении о Ледовом побоище летописец также использовал эту цифру и примерно в тех же выражениях: «и, гоняче, биша ихъ на 7-ми верстъ по леду до Суболичьскаго берега»[1115]. Сам оборот подчеркивает, что преследование продолжалось не конкретно 7 верст, а «на семи верст», то есть вполне достойный отрезок пути, позволяющий закрепить преследователям победу. Указание «до города» или «до Суболичьскаго берега» должно показывать не конечный пункт преследования, а его направление. Это идиоматическоё выражение смущать не должно.

Мнение Э. Пабста, обоснованное П. Йохансеном, позволяет нам утверждать, что Раковорская битва состоялась именно на реке Койла (Пада) в районе Махольма (Акедоле; Виру-Нигула). Это признается большинством специалистов по балтийской истории[1116].

У Махольма на обширном поле, пересеченном ручьем и примыкающем к пойме реки Пада (Pada), 18 февраля 1268 г. состоялось одно из крупнейших сражений средневековой истории северных стран — Раковорская битва. По данным Старшей рифмованной хроники, с русской стороны в битве приняло участи около 30 тысяч человек, из которых 5000 погибло[1117]. Ливонская армия, вероятно, насчитывала не многим меньшее количество воинов, при том что включала орденское войско из эстонских комтурств и многочисленное местное ополчение. Новгородская летопись не упоминает о численности вражеского войска, но отмечает по впечатлениям очевидца: «и бе видети якои лесъ: бе бо совокупилася вся земля Немечкя»[1118]. Потери сторон были колоссальными и по количеству, и по составу. С ливонской стороны погиб самый высокопоставленный участник сражения — Дерптский епископ Александр. С новгородской стороны полег цвет новгородского боярства (летопись в несколько строк перечисляет их имена), включая посадника Михаила Федоровича и тысяцкого Кондрата. Об объеме потерь указывает известие летописца, разъяснявшего, почему княжеская конница не могла угнаться больше семи верст за отступающим противником — «якоже не мощи коневи ступити трупьемь»[1119] — поле было завалено трупами настолько, что лошади не могли передвигаться.

Примечательно, что мнения сторон о результате баталии различались диаметрально. Старшая рифмованная хроника повествует о победе орденских братьев над русскими интервентами, хотя и упоминает блистательный прорыв с фланга князя Дмитрия Александровича[1120]. В свою очередь новгородская летопись сообщает о разгроме ливонцев и в качестве аргумента приводит факт традиционного трехдневного «стояния на костях» «новгородци же сташа на костех 3 дни») в ожидании противника — раз не вернулся, значит побежден[1121]. Раковорская баталия знаменовала завершение самого насыщенного эпохальными событиями этапа в русско-немецком противостоянии в Прибалтике. После нее более тридцати лет — жизнь целого поколения — эти земли не знали войн, да и позднее столкновения носили эпизодический характер и не вели к существенной перемене сфер влияния вплоть до Ливонской войны XVI в.

Можно быть уверенным, что современники вполне оценивали значение событий, случившихся у деревни Кеголы (Кокелы). И в ознаменование этих событий вполне допустимым выглядит возведение капеллы, вероятно, на месте, где размещалась ставка епископа Александра. Источники указывают, что вплоть до 1534 г. (это фактически весь католический период в истории Прибалтики) капелла находилась под непосредственным покровительством орденского комтура в Ревеле[1122], то есть относилась к разряду особенно почитаемых тевтонскими рыцарями храмов. Лишь в ходе бурных событий Реформации она была разрушена и заброшена.

К настоящему времени от первоначальной постройки сохранились фундаменты и местами нижние ряды кладки стен, дополненные рядами реставрационной консервирующей кладки. Из стен существует только западная, притом большей частью в восстановленном виде (см. рис. 3).

Рис. 3. Капелла св. Марии. Вид на западный фасад

Первоначальность существующего ныне западного фасада, предполагающего двухскатное перекрытие верхнего яруса основного объема, вызывает сомнение (см. рис. 4).

Рис. 4. Западный фасад капеллы св. Марии

Натурное обследование показало неоднородность его кладки, что заставляет предположить разновременные переделки и ремонты. Об архитектурном облике памятника можно судить также по гравюре Унгерн фон Штернберга (1828 г.), на которой изображены сохранившиеся к тому времени участки сводов. В сумме данных постройку можно охарактеризовать как крестообразное в плане сооружение, вытянутое по оси восток — запад. Крестообразность плана достигается за счет неглубоких ниш, примыкающих к прямоугольному центральному объему и образующих «рукава» креста. Восточная ниша переходит в небольшой хор. Ниши полностью открыты в основной объем и отделены от него широкими и низкими (судя по гравюре) арками. Общий размер здания — 12,25×16,1 м (см. рис. 5).

Рис 5. План капеллы св. Марии по Т. Тамла (Tamla, 1993. L. 25). Материалы, любезно предоставленные Т. Тамла

В ходе шурфовок в 1996 г. у стен капеллы была получена информация о фундаментах памятника[1123] (см. рис. 6).

Капелла св. Марии. Шурфы 1996 г.

Они имеют глубину около 1 м и сложены из валунов и колотых известняковых плит насухо. Фундаменты шире стен и образуют обрез равный 30 см. Стены сложены из плит (средние размеры 10×20×40 см) на известняковом растворе без заметных примесей.

Архитектура капеллы является уникальной для Прибалтики. Прямых аналогий такому сооружению в регионе нет. В то же время крестообразный план позволяет видеть в этой постройке черты восточно-христианской архитектуры, на что неоднократно указывали прибалтийские историки. Специальную работу капелле св. Марии посвятил выдающийся знаток готической архитектуры Виллем Раам, на работах которого основывались и позднейшие исследователи[1124]. В своей неопубликованной статье Раам писал: «Можно вполне обоснованно утверждать, что это один из самых древних и своеобразных примеров распространения древнерусской архитектуры в Прибалтике»[1125]. Ученый указывал и на ближайшие аналогии для пространственной композиции капеллы св. Марии — «верхнее течение Оки», прежде всего церковь Нового Ольгова городка[1126].

Действительно, схожесть планировки памятников бросается в глаза (см. рис. 6–7).

Рис. 7. План церкви Нового Ольгова городка на уровне фундаментов. (Монгайт, Раппопорт, Чернышев, 1974. C. 164. Cp.: Раппопорт, 1982. C. 123, № 72)

Новый Ольгов городок (ныне — деревня Никитино) располагался на мысу в устье Прони (в 6 км от Старой Рязани вниз по течению Оки) и представлял собой небольшое треугольное в плане городище с мощными валами. С востока валы имеют разрыв. Здесь, вероятно, были въездные ворота, за которыми на расстоянии примерно 20 м и находился каменный храм (см. рис. 8)[1127]. Иногда исследователи называют Ольгов городок «княжеской резиденцией»[1128], но бедность археологических находок в нем не позволяет признать эту версию убедительной[1129].

Рис. 8. План Нового Ольгова городка (городище у дер. Никитино). (Монгайт, Раппопорт, Чернышев, 1974. С. 163)

Церковь Ольгова городка была вскрыта раскопками А. В. Селиванова в 1889 г., а потом обстоятельно изучена П. А. Раппопортом и М. Б. Чернышевым в 1970 г. К этому времени от храма сохранились только фундаментные рвы, и все выводы исследователей относительно объемной и пространственной композиции храма строятся преимущественно на их характеристиках (см. рис. 9).

Рис. 9. Фундаменты церкви Нового Ольгова городка. Раскопки 1970 г. Общий вид раскопанной церкви. Поперек раскопа крестообразно проходят бровки, оставленные для контроля стратиграфии (Монгайт, Раппопорт, Чернышев, 1974. С. 165)

Некоторую информацию о данной постройке могут дать также остатки строительных материалов и скудные известия о раскопках конца XIX в. Храм представлял собой бесстолпную постройку с квадратным (7,85×7,87 м) центральным помещением и тремя притворами, полностью открытыми внутрь храма. Стены были сложены из кирпича (плинфы) на известковом растворе с цемянкой. В развалах найдены лекальные кирпичи с полукруглым торцом, которые предположительно использовались для кладки пучковых пилястр. Фундамент имеет глубину несколько более 1 м и состоит из сложенных насухо камней, пролитых сверху раствором[1130], то есть по своим техническим характеристикам он близок фундаменту капеллы св. Марии.

Церковь Ольгова городка всеми современными исследователями реконструируется как храм со ступенчатой системой сводов, создающей динамичное завершение (см. рис. 10).

Рис. 10. Реконструкция церкви Нового Ольгова городка. (Даркевич, Борисевич, 1995. С. 116)

Она является бесстолпным вариантом храма с динамичной композицией масс, со второй половины XII в. получившим распространение практически во всех строительных школах Древней Руси. Исследователи по-разному интерпретировали архитектурные особенности церкви Ольгова городка. Ее сравнивали с Георгиевским собором в Юрьеве-Польском[1131], с храмами Кавказа[1132] и Балкан[1133]. В последнее время общепризнанной является точка зрения Н. Н. Воронина и П. А. Раппопорта, согласно которой церковь Ольгова городка принадлежит к смоленской архитектурной традиции[1134].

Рязанскую церковь датировали началом XIII в., но эта датировка всегда считалась условной[1135]. Она основана на общих представлениях о развитии типа храма с динамичным построением масс в древнерусской архитектуре и на общепризнанной точке зрения об отсутствии монументального строительства на Руси после монгольского нашествия (1237 г.) и до конца XIII в. Оба этих тезиса могут быть оспорены.

Прежде всего, можно задаться вопросом о названии «Ольгов городок»: кем из князей он был создан? Летописи в XII–XIII вв. знают только двух рязанских князей с именем Олег. Первый, Олег Владимирович, является персонажем мало известным, незначительным и лишь однажды упоминается в летописи под 1207 г. в качестве одного из пронских князей[1136]. Другой, Олег Ингваревич (летописное прозвище — Красный), сын великого князя Рязанского Ингваря Игоревича, плененный Батыем в 1237 г. во время разорения Рязани и вернувшийся из плена лишь через 14 лет (в 1252 г.). После возвращения из плена Олег Ингваревич стал великим князем Рязанским и умер таковым в 1258 г. [1137] Логично предположить, что строительство Ольгова городка и церкви в нем наиболее вероятно связать именно с этим князем. А в таком случае церковь Ольгова городка относится уже к середине XIII в. (вероятно, к периоду между 1252 и 1258 гг.), то есть времени после монгольского нашествия, когда, судя по общепринятому мнению, никакого строительства на Руси не велось.

Здесь мы подходим к очень сложному и малоизученному вопросу о судьбах монументального зодчества на Руси после походов Батыя. Принято считать, что после монгольского нашествия монументально строительство в Русских землях прерывается на 40 лет (за исключением юго-западных территорий), причем строительная активность в конце XIII — начале XIV в. оказывается значительно ниже, чем в начале XIII в. Относительно этого общепринятого постулата необходимо сделать ряд замечаний.

По нашему мнению, 1237 или 1240 гг. не были таким же однозначным культурным рубежом для северо-западных и западных земель, как для Владимиро-Суздальской земли и Киева. Разорение Владимира или Киева не могло сразу же отразиться на строительной ситуации в Новгороде или в западных землях. Строительная деятельность могла здесь продолжаться какое-то время и после нашествия. На роль памятника «переходного периода», возведенного в 40-е или даже в 50-е годы XIII в., может, например, претендовать церковь Рождества Богородицы на Перыни в Новгороде. По своей технике этот памятник относится к традиции домонгольского времени, однако его архитектурные формы во многом принадлежат зодчеству последующего периода.

Церковь Ольгова городка, на наш взгляд, также вполне соответствует категории постройки «переходного периода». По своей технике она весьма близка домонгольским памятникам Смоленска. В то же время она гораздо меньше по размерам и проще по своему архитектурному решению, чем большинство памятников смоленского круга, причем некоторые особенности сближают ее с постройками послемонгольской эпохи.

К таким особенностям относится одноапсидность церкви Ольгова городка. Подавляющее большинство храмов конца XIII — начала XIV в. одноапсидные, в то время как домонгольская архитектура Смоленска демонстрирует лишь тенденцию к формированию храма с одной апсидой. Все домонгольские храмы Смоленска трехапсидные. Боковые апсиды наиболее поздних смоленских храмов хотя и не выражены внешне, имеют закругления в интерьере.

Церковь Ольгова городка реконструируется Н. Н. Ворониным и П. А. Раппопортом с пучковыми пилястрами на углах[1138]. При этом все домонгольские храмы Смоленска имеют раскреповку фундамента под пилястры. У фундамента церкви Ольгова городка раскреповка фундамента под пилястры отсутствует, что позволяет предположить отсутствие и самих пилястр. Найденные при раскопках этого храма лекальные кирпичи могли использоваться не только для кладки пилястр, но для кладки архитектурного декора верхних частей здания. Отсутствие пилястр также можно рассматривать как особенность, характерную для зодчества послемонгольского периода.

Рис. 11. Окрестности Старой Рязани, XIII в. (Даркевич, Борисевич, 1995. С. 13)

Предложив датировку церкви Ольгова городка 50-ми годами XIII в., мы вступаем в явное противоречие с устоявшийся точкой зрения на историю смоленского строительства. Принято считать, что монументальное строительство в Смоленске резко прервалось вследствие мора 1230 г. [1139] Подобная позиция основана на анализе типологии смоленских построек, их строительной технике, общей исторической ситуации и датировке памятников по формату плинфы. В задачи настоящей статьи не входит критическое рассмотрение всех сторон этого вопроса. Но стоит отметить, что фактура проблемы имеет немало спорных сторон. И остается вполне вероятным, что мор 1230 г. стал причиной не прекращения строительной деятельности, а лишь резкого сокращения ее объемов.

Другой причиной сокращения объемов строительства в Смоленске мог стать отток строительных сил княжества в другие регионы. На рубеже XII–XIII вв. смоленские мастера работают в Новгороде, Пскове, Киеве, Рязани и Торжке[1140]. Смоленская архитектурная школа уже не ограничивается пределами родного княжества. Смоленские мастера повсеместно позиционируют себя как транстерриториальные строительные коллективы. Еще до монгольского нашествия смоленские артельщики могли раствориться среди строительных сил других земель. В этом отношении особенно интересен Новгород, где происходят переработка и переосмысление смоленских форм: от церкви Пятницы на Торгу к храмам Перыни и Липны. В связи с этим В. В. Седовым было высказано справедливое суждение об интервенции смоленской архитектуры в Новгород в XIII в. [1141]

Для нас особенно важно, что церковь Ольгова городка по ряду характеристик оказывается близка постройкам смоленских мастеров в Новгородской земле. Схема плана сближает ее с Пятницкой церковью[1142], а особенности строительного материала с Борисоглебским собором в Торжке[1143]. Таким образом, смоленские формы церкви Ольгова городка могли быть опосредованы участием в ее создании мастеров из других земель, в частности из Новгорода. Это создает вполне уверенную картину возможности опосредованного влияния смоленских форм и на первую каменную постройку Северо-Восточной Эстонии.

Прекращение монументального строительства на Севере и Северо-Востоке Руси в 1240–1270-е гг. и импульсивный характер строительной деятельности в конце XIII — начале XIV вв. исследователи традиционно объясняют отсутствием достаточного количества мастеров и отсутствием средств у заказчиков[1144]. Такое «объяснение», однако, ничего не объясняет.

Следует отметить, что строительная активность резко сокращается практически во всех русских землях уже к началу 30-х гг. XIII в. Так, например, во Владимиро-Суздальской земле за период с 1220 по 1237 г. было возведено лишь пять каменных храмов, причем последний из них — Георгиевский собор в Юрьеве-Польском — был освящен в 1234 г. [1145] После этого летописи не фиксируют ни одного случая каменного строительства в этом регионе. В Новгороде за этот же период письменными источниками отмечено всего три случая монументального строительства. [1146] Последняя каменная постройка этого периода в Новгороде, согласно письменным источникам, надвратная церковь Феодора, была заложена в 1233 г. [1147] Количество монументальных сооружений, возведенных в этот период, оказывается на порядок меньше, чем в более раннее время. Например, в Новгородской земле лишь за 90-е годы XII в. было построено не менее десяти монументальных зданий. Таким образом, у нас нет оснований связывать сокращение объема строительного производства в ряде русских княжеств исключительно с монгольским нашествием. Юго-Западная Русь пострадала от монгольского нашествия не меньше, чем Владимиро-Суздальское княжество и, тем более, Новгородская земля. Между тем, нашествие монголов не привело здесь к прекращению строительства или сокращению его объемов.

Сокращение масштабов или прекращение монументального строительства явилось, по нашему мнению, следствием ряда социально-экономических факторов (различных в разных княжествах), среди которых монгольское нашествие было хотя и важным, но не единственным. Монгольское вторжение стало катализатором, активизировавшим внутренние социально-экономические процессы в древнерусском обществе[1148], которые негативно отразились на ситуации в строительстве.

Новые социально-экономические условия, с которыми столкнулось русское общество в 1240-е годы, с необходимостью требовали адаптации к ним строительных групп, действовавших в то время на Руси. Перед древнерусскими строителями острейшим образом встала проблема сохранения своей профессиональной принадлежности. Отсутствие заказов и длительный простой неизбежно влекли за собой распад производственной группы, члены которой могли изменить род занятий или искать применения своих профессиональных знаний в иных землях. В 40–70-е годы XIII в. деятельность строителей в древнерусских княжествах была сосредоточена преимущественно на ремонтных работах. Для Севера и Северо-Востока Руси это время было периодом застоя в монументальном строительстве. Причем относительно начала этого периода (1240-е гг.) можно, очевидно, говорить о переизбытке строительных кадров, спрос на которые в большинстве русских княжеств был минимальным. В данных условиях многие из древнерусских строителей могли попытать счастья в составе других производственных коллективов в тех регионах, где сохранялся устойчивый спрос на их деятельность: на Волыни, в Литовских землях или в Прибалтике. Именно этим на социальном уровне и можно объяснить две противоречивые черты, присущие русской архитектуре конца XIII — начала XIV в.: ориентация на домонгольское наследие, с одной стороны, и широкое применение технических и художественных иноземных заимствований, с другой.

Преодоление социально-экономического кризиса в древнерусском обществе можно условно относить к 80–90-м годам XIII в. Тогда же возобновляется и монументальное строительство. Постройки, возведенные в конце XIII — начале XIV в., демонстрируют отказ мастеров от строительных технологий, существовавших в домонгольский период. Появляются другие строительные материалы, другие технические и художественные приемы. Все это позволяет говорить о смене строительных традиций, а на личностном уровне — о том, что мастера конца XIII в. не были учениками (или учениками учеников) мастеров домонгольского периода. Строительство не велось, а следовательно, не было школы для молодых кадров, не могла состояться передача рабочих навыков и методов работы от поколения к поколению.

Первые храмы, возведенные после многих лет застоя, характеризуются наличием многочисленных зарубежных новаций, позволяющих предположить участие в их создании иноземных мастеров. Так, в строительстве Спасского собора в Твери могли участвовать мастера из Галича[1149], строительная техника церкви Бориса и Глеба в Ростове находит аналогии в Литовских землях[1150], а архитектурный декор церкви Николы на Липне под Новгородом — в Ливонии[1151]. Однако летописи ни словом не упоминают об участии в возведении этих храмов приезжих «съдателей». Если иноземные мастера действительно доминировали в строительных коллективах, возводивших эти постройки, молчание летописей об этом выглядит странным. Логичнее предположить, что в строительстве этих храмов были задействованы русские мастера, освоившие новые технические и художественные приемы во время работы за рубежом.

Исследования последних десятилетий опровергают давно устоявшееся мнение об обособленном развитии архитектурных школ во второй половине XIII — начале XIV в. В свете последних данных это время представляется периодом активного взаимодействия между различными регионами[1152]. В первые десятилетия после монгольского нашествия мобильность строительных коллективов и отдельных мастеров была, вероятно, особенно высокой. В условиях социально-экономического кризиса и резкого сокращения заказов на строительные работы высокая мобильность была просто необходимой для сохранения производственной группы. Эти же условия, очевидно, приводили и к слиянию в одной артели мастеров из разных регионов и как следствие этого — к синтезу различных архитектурных традиций. У нас нет оснований ограничивать мобильность мастеров середины — второй половины XIII в. лишь рубежами Руси. Их деятельность могла распространяться и на сопредельные государства, в частности на Ливонию, которая в этот период образовывала с Русью «единое политическое пространство, где соседние государства, как правило, не могли противостоять своим противникам без помощи других»[1153].

Итак, близость архитектурных форм капеллы св. Марии и церкви Нового Ольгова городка позволяет предположить участие в строительстве прибалтийского храма русских мастеров. Требования заказа, иные условия строительства, а возможно, и участие в составе производственной группы местных мастеров могли стать причиной отказа русских строителей от привычных строительных материалов (плинфы и цемяночного раствора), а также отразиться на облике капеллы. Хотя, надо полагать, в этом памятнике было больше западных, чем русских черт, но это ничуть не уменьшает его исключительной ценности в качестве примера заимствований русской архитектурной образности в регионе, характеризующимся в качестве сферы влияния западноевропейской культуры.

Предложенная конструкция не лишена некоторых условностей и предположительности, но на сегодняшний день она может считаться единственной попыткой объяснить на социальном уровне многие вопросы истории развития русского зодчества в период после монгольского вторжения.

Рис. 12. План капеллы св. Марии по В. Рааму (ЕА, 3. L. 163)

Исследования последних лет в достаточной степени убедительно доказали, что в начале XII в. гильдия купцов с Готланда основала в Новгороде первую факторию иноземных купцов — Готский двор, на котором располагалась и латинская церковь («варяжская божница»)[1155]. В конце XII в. (около 1192 г.) община немецких купцов с того же Готланда основала и вторую факторию иностранцев в городе — Немецкий двор, на котором была возведена церковь св. Петра, за что двор в зарубежных источниках получил наименование Двор св. Петра (St. Peterhof)[1156].

Возникновение первого постоянного представительства (Готского двора) связано с расширением и интенсификацией балтийской торговли, в которой лидирующее положение занимали тогда купцы с Готланда. Утверждение регулярного графика поездок торговцев в Новгород вызвало необходимость приобретения ими в городе собственного двора, на котором вскоре возник и католический храм. В новгородских летописях эта церковь упоминается, начиная с 1152 г., когда «погорѣ всь Търгъ и двори до ручья, а семо до Славьна, и церквии съгоре 8, а 9-я Варязьская»[1157]. Исследователям XIX века казалось, что раз в сообщении отсутствует упоминания Ярославова Дворища, то, следовательно, пожар распространялся севернее и восточнее его, то есть охватывал именно территорию древнего Торга и далее на север — северо-восток. Под 1181 г. в той же летописи говорится: «месяца июля въ 3, зажьжена бысть церкы от грома Варязьская на Търговищи, по вечерний, въ час 10 дни»[1158]. Подобные свидетельства со всей очевидностью позволяли разместить «варяжскую божницу», под которой понималась известная по позднейшим источникам церковь св. Олава на Готском дворе, именно на Торгу («на Търговище»), севернее линии, проходящей между церковью Параскевы Пятницы и Николо-Дворищенским собором. Не противоречили этому и летописные известия о пожарах 1217 и 1311 гг., когда вновь упоминалась «варяжская церковь»[1159].

С другой стороны, иной комплекс письменных источников, начиная с 1371 г., сообщает о регулярных конфликтах обитателей Готского двора и жителей Михайловой улицы, проходившей южнее Ярославова Дворища, но представленной в качестве соседствующей с иноземцами. Кроме того, раскопками 1968–1970 гг. в районе Михайловой улицы (Готский раскоп) были вскрыты остатки торговых построек с многочисленными находками предметов западноевропейского импорта XIV–XV вв. [1160] Сочетание этих факторов убедило исследователей в необходимости локализовать Готский двор именно на территории, вскрытой раскопками 1968–1970 гг. к югу от Ярославова Дворища. Причем утверждения о подобной локализации обычно сочетались с указанием на то, что и до XIV в. Готский двор в Новгороде был один и располагался на этом же месте[1161].

К сожалению, попытки совместить свидетельства летописи 1152, 1181 гг. и некоторых других письменных источников с материалами археологических раскопок пока не увенчались успехом. Более того, в исследованиях по новгородской топографии стало хорошим тоном отмахиваться от тех письменных известий, которые не позволяют однозначно интерпретировать результаты археологических обследований. В частности, это особенно заметно в отношении такого важного комплекса источников, как договорные грамоты Новгорода с немецкими городами и Готландом[1162]. А именно в этих документах совершенно однозначно указывается на существование в первой половине XIII в. в Новгороде одного Немецкого и двух Готских дворов[1163].

Речь идет прежде всего о немецком проекте договорной грамоты Новгорода с Готландом и Любеком 1268/1269 года, где в статье № 26 (по нумерации Ф. Г. фон Бунге) значится:

«Item curiam gildae, quam iidem Gotenses vendiderunt, non tenentur renovatione pontis aliquatenus procurare» («Также о дворе гильдии, который те же готы продали, они не обязаны заботится, как-либо поновляя мостовую»)[1164].

В том же тексте, но выше, неоднократно говорится и собственно о Готском дворе с церковью и кладбищем св. Олава (Curia Gotensium; ecclesia et cimiterium sancti Olavi), а также о Немецком дворе с церковью и кладбищем св. Петра (curia Theuthonicorum; Sanctus Petrus; Cimiterium sancti Petri). Очевидно, что в цитированном отрывке упомянут другой Готский двор — двор некоей гильдии (братства) купцов с Готланда, который был незадолго перед этим продан ими новгородцам. Игнорирование этого свидетельства тем более удивительно, что оно фактически продублировано в одном из более ранних договоров Новгорода с Готландом, написанном на русском языке и неоднократно изданном. В договорной грамоте Новгорода с Готским берегом, Любеком и немецкими городами о мире и торговле, заключенной от имени Александра Ярославича Невского и его сына Дмитрия около 1263 г., говорится:

«А которыхъ трее дворць въпросили ваша братья посли, а тѣхъ ся есмы отступили по своеи воли»[1165].

Здесь сообщается, что послы, которые прибыли около 1262 г. в Новгород на переговоры (немецкий Шиворд, любекский Тидрик и готский Ольстен), просили вернуть им их третий двор («трее дворць»), который они незадолго перед этим сами продали новгородцам («отступили по своеи воли»). В этой просьбе им было отказано.

Сопоставление двух известий позволяет утверждать, что речь идет именно о втором Готском дворе (так называемом «дворе гильдии»). Причем, если привлечь все тот же немецкий проект договора с Новгородом 1268/1269 года, то оказывается, что мы имеем возможность даже предположительно локализовать эту факторию. В указанном документе в статье № 25, непосредственно предшествующей уже цитированной статье № 26, говорится:

«Via a curia Gotensium trans curiam regis usque ad forum libera erit et edificiis inoccupata liber[t]ate, quam rex edidit Constantinus» («Дорога от Готского двора через княжеский двор до торговой площади свободной будет и не занятой постройками, согласно свободе, которую объявил князь Константин»)[1166].

Известие, казалось бы, не относится к нашей теме, но внимательное знакомство с изданием оригинала меняет такое отношение. Дело в том, что первоначально вместо слова «forum» (торг; рыночная площадь) в тексте читалось слово «curiam» (двор), которое было зачеркнуто[1167].

Создается впечатление, что автор грамоты автоматически указал именно тот пункт (curiam, двор), до которого и распространялись привилегии, выданные некогда князем Константином Всеволодовичем, правившим в Новгороде в 1205–1207 гг. Вероятно, в начале XIII в. готские купцы испросили у Новгорода площадку для строительства второго своего двора, нового, располагавшегося на некотором удалении от Торга с южной стороны от Ярославова Дворища (княжеского двора). Для утверждения беспрепятственного сообщения между двумя дворами потребовалось вмешательство князя, который и предписал более никогда не застраивать дорогу, напрямую связывающую новый Готский двор на берегу Волхова (в районе Готского раскопа) и старый Готский двор на Торгу (двор гильдии). Позднее, предположительно, в середине XIII в., в силу необходимости расширения площади Торга, или тесноты помещений, или при снижении интенсивности торговли старый Готский двор («двор гильдии»), располагавшийся к северу от Ярославова Дворища, был готами продан[1168]. Когда же готские и немецкие купцы в ходе переговоров 1262/1263 г. вновь предъявили свои права на дворовую площадку, занимавшую на Торгу одно из ключевых мест, новгородцы им отказали. Однако право беспрепятственно прохода от нового Готского двора до Торга, где теперь готы своего двора не имели, за ними сохранялось. Это положение и зафиксировал автор немецкого проекта договора 1268/1269 г., допустивший столь примечательную описку.

Таким образом, пять свидетельств письменных источников однозначно указывают на существование в Новгороде другого (второго, древнего) Готского двора, располагавшегося непосредственно на территории Торга. Его возникновение можно уверенно отнести к первым годам XII в., а упразднение — к середине XIII в. (незадолго до 1262 г.). Причем уже в начале XIII в. в Новгороде был основан новый Готский двор, обширнее прежнего и располагавшийся в более отдаленном от Торга месте (с южной стороны от Ярославова Дворища), куда реже доходил пожар. Постройки именно этого (нового) двора, существовавшего здесь вплоть до XVI в., и были вскрыты раскопками 1968–1970 гг. [1169]

Рубеж XII–XIII вв. был ознаменован решительным ростом объемов и интенсивности международной торговли, а в частности, торговли в балтийском регионе. Для новгородцев это выразилось в расширении постоянного присутствия в их землях иноземных купцов. В эти годы, судя по всему, возник Немецкий двор с церковью св. Петра[1170], новый Готский двор (позднее именуемый «Речным») с церковью св. Олава, а также еще один Готский двор не в самом Новгороде, а в одном из важнейших его пригородов, ключевом для обеспечения иноземной торговли пункте, — Ладоге. Такой вывод можно сделать, исходя из анализа еще одного свидетельства немецкого проекта договора с Новгородом 1268/1269 года, где статья № 14 звучит следующим образом:

«Sanctus Petrus et sanctus Nycholaus in Aldachen secundum jura antiqua rehabere debent sua prata» («Святой Петр и святой Николай в Ладоге в соответствии с древним правом должны продолжать владеть своими лугами»)[1171].

Начиная с первого комментатора этого документа Г. Ф. Сарториуса многие исследователи считают, что в тексте имеются в виду две латинские церкви св. Петра и св. Николая, располагавшиеся в Ладоге[1172]. Впервые это положение оспорил Н. М. Карамзин, который полагал, что под «Святым Петром» подразумевалась церковь св. Петра на Немецком дворе в Новгороде, а в Ладоге находилась только церковь св. Николая[1173]. Такого мнения придерживались и ряд позднейших авторов, которые, однако, не пытались развернуто аргументировать свои выводы[1174].

В литературе высказывалось даже суждение о том, что в этом месте в тексте немецкого проекта допущена ошибка: в действительности он имел в виду не ладожские церкви, а новгородские — св. Петра на Немецком дворе и Николо-Дворищенский собор. В качестве аргумента в пользу этого отождествления приводили то, что в предыдущей статье (№ 13) документа речь шла именно об этих храмах[1175]. Однако в рассматриваемом нами тексте (статья № 14) говорится о двух латинских церквях, о которых заботятся немецкие купцы. Николо-Дворищенский собор под эту категорию никак не подпадает. Следовательно, речь идет о другой церкви св. Николая, располагавшейся «in Aldachen», в Ладоге[1176].

Относительно идентификации «Святого Петра» (Sanctus Petrus) сомнений также не должно быть. Сама форма Sanctus Petrus является для немецких документов совершенно устоявшимся и конкретным идиоматическим выражением, под которым понимался «Двор святого Петра» (St. Peterhof), то есть Немецкий двор в Новгороде[1177].

Для примеров можно привлечь текст Новгородской скры в редакциях XIII–XIV вв. В этом источнике только в одном месте мы встречаем выражение «церковь св. Петра» (sante Peteres kerken), когда речь идет конкретно о здании, которое не следует посещать русским купцам[1178]. В других местах (а их более 65) всегда говорится просто — «Святой Петр» (sante Peteres: право Св. Петра, староста Св. Петра, штраф Св. Петру, владение Св. Петра и т. п.)[1179]. И немец, и новгородец понимали, что речь идет о Немецком дворе с церковью св. Петра, освящавшей собой всю факторию. Дополнительного разъяснения это словосочетание не требовало ни в Новгородской скре, ни в немецком проекте 1268/1269 года.

Если бы в тексте говорилось о двух дворах с церквями св. Петра, то без указания на свое местоположение (в Ладоге или в Новгороде) это могло вызвать путаницу. Однако в том же немецком проекте 1268 года еще и в статье № 21 используется ссылка на св. Петра (sancti Petri) без каких-либо географических ориентиров.

Кроме того, в том же немецком проекте право владеть и использовать лошадей закреплено за всеми купцами (статья № 23), но обладателями лугов, необходимых для обеспечения животных, названы только готы, жители Готского двора с кладбищем св. Олава (статья № 24). Если бы в статье № 14 речь не шла о лугах новгородского немецкого двора св. Петра, то он, таким образом, оказывался лишен такой привилегии, то есть не содержал ни лошадей, ни лугов. Учитывая растущее значение этой фактории, это допустить сложно.

И наконец, знакомство с документами того времени подтверждает, что пунктуальные немцы неизменно отмечали словом ecclesia те сооружения, которые подразумевались в качестве отдельных церковных зданий, а не комплекса объектов, двора. В уже упоминавшейся статье № 13 немецкого проекта 1268/1269 г. Николо-Дворищенский собор обозначен как ecclesia sancti Nycholai, а в отношении Св. Петра указано, что имеется в виду территория приходского кладбища (cimiterium sancti Petri), как и в отношении кладбища св. Олава (cimiterium sancti Olavi). О церкви на Готском дворе (ecclesia) и церкви Параскевы Пятницы на Торгу (ecclesie sancti Vridach) также говорится однозначно как об отдельной храмовой постройке. В статье же № 14 слово «ecclesia» отсутствует, что в сочетании со всеми вышеприведенными наблюдениями склоняет нас к необходимости признать справедливой ту интерпретацию объектов, которую предложил еще Н. М. Карамзин: статья № 14 немецкого проекта 1268/1269 г. сообщает о двух дворах, одном (св. Петра) в Новгороде и одном (св. Николая) в Ладоге.

Готскую принадлежность двора св. Николая в Ладоге можно заключить из сопоставления с той же статьей (№ 14 по нумерации Бунге), но русского проекта договора 1268/1269 г. В нем этот текст выглядит следующим образом:

«Dar dhe wische sin dher Dutsgen ofte dere Goten, dhe solen se hebben, war so se se bekennet» («Где есть луга у немцев или у готов, ими владеть им там, где они их объявят»)[1180].

Немцы в своем проекте вводили конкретные требования, указывали точные наименования субъектов права, подробно расписывали те или иные процедуры. Новгородцы же, преимущественно, просто сокращали и перефразировали их претензии. Вместо традиционных для немцев Sanctus Petrus, sancti Olavi и др. в русском проекте договора везде используются нейтральные «Немецкий двор», «Готский двор» и тому подобные. Из церквей вообще названа только одна — православная — Иоанна на Опоках. Новгородцы явно отстранялись от конфессиональных противоречий. Причем в данном пункте они даже расширяли права немецких торговцев, делали им малозначимую уступку в праве самостоятельно выбирать количество и места своих покосов. Это чуть ли не единственное место договора, где прижимистые новгородцы уступали иноземцам.

Если в качестве синонима «немцев» и «готов» русского проекта предположить «Святого Петра» и «Святого Николая в Ладоге» из немецкого проекта, то именно ладожскому двору следует приписать готское происхождение. То, что этот объект нигде более в письменных источниках не упоминается, может свидетельствовать о его непродолжительном существовании. Известно, что значение Готланда в балтийской торговле неизменно падает начиная со второй половины XIII в., а после завоевания этого острова датчанами в 1361 г. практически сходит на нет[1181]. Можно предположить, что количество готских факторий на Руси в эти годы также постепенно снижалось — одни закрывались, другие продавались, а сам Готский двор (Речной) постоянно, начиная с конца XIV в. и вплоть до XVI в., сдавался в аренду немецким и ливонским купцам[1182]. Исчезновение ладожского Готского двора следует, вероятно, относить уже к концу XIII — первой половине XIV в., после чего купцы с Готланда сохраняли за собой лишь один двор в Новгороде.

Предложенная система расположения готских дворов в Новгородской земле особенно показательна для XIII в., в который Готланд вступил на вершине своего могущества и влияния, решительно расширяя свои торговые связи и присутствие на Востоке. Завершал век Готланд уже на спаде своей торговой активности. Все это хорошо прослеживается на истории готских торговых факторий в Новгороде и Ладоге.

Если бы в названии статьи не было временного ограничителя, то следовало потребовать обзора всех аспектов отношений Руси-России и Европы, переплетения личных и государственных судеб, то есть превратить тему в необъятную. Наши цели многократно уже. Мы хотим представить лишь небольшой уголок вопроса, субъективно ограничив его XIII в. и объективно Балтийским регионом. Поводом для работы послужили обследования опубликованных документов Любекского городского архива и Любекской епархии. Все они большей частью были изданы еще в XIX в. и стали вполне традиционными источниками для исследователей. Особенно важно, что на основе этих материалов можно произвести интересные наблюдения из области микроистории, опустившись на уровень судьбы отдельного человека XIII в., причем человека не княжеского происхождения и вне духовной иерархии — горожанина.

И в политическом, и в культурном отношении XIII в. стал рубежом для стран, примыкающих к Балтийскому морю. Причины здесь могут быть указаны самые разнообразные. На Руси важнейшим фактором было монгольское нашествие. В Западной Европе преобладали процессы внутреннего социально-экономического развития, выразившиеся в росте городов. Для Ливонии и соседних прибалтийских областей это был период формирования и становления в целом. Характерно, что исследователи нередко применяют для периода X–XI вв. термин «балтийская цивилизаций» или «балтийский социум», предполагающий заметную мобильность местных жителей, столь же активную на линии восток — запад, как север — юг. Препарируется этот феномен преимущественно на основе археологических материалов. Для исследователей XIV–XV вв., опирающихся преимущественно на письменные источники, термин «балтийская социальная общность» также далеко не чужд, но он все же имеет заметные рубежные ориентиры по критерию взаимоотношений с Русью. Становятся существенными границы, которые, начав формироваться, первое время сохраняли заметную гибкость. Однако на линии восток-запад эти реперные линии имели заметно более четкие очертания, не редко конфессионально обусловленные. В XIII в. это еще не так заметно, или, скорее, не так четко выражено. Говорить об общности балтийских народов, включающей русский, в XIII в. уже затруднительно, однако, как показывают обследованные документы, социально-экономические границы формировались заметно медленнее политических.

Никого не удивляет наличие в Ладоге или Новгороде крупной варяжской колонии, существование далеко не родственной этнически группы жителей в преобладающей славянской и финно-угорской среде. Но если в X, XI и, может, в XII вв. — иноземцы близки к интеграции в общину, в XIII в. ничего подобного уже не фиксируется. Возрастает количество сохранившихся документов и иных источников, но из них выходит, что немцы и скандинавы проживали в Новгороде обособленными сообществами в специальных очерченных линией забора факториях (дворах) и однозначно воспринимались как люди вне новгородского социума. Примерно то же мы, судя по всему, должны наблюдать и в других городах. Основные выводы строятся в этом вопросе на данных летописи и материалах новгородских торговых договоров, в которых почти не встречаются личные данные участников — нет ни имен иноземцев, проживавших на Руси в XIII в., ни каких-либо их характеристик. Это, так сказать, макроуровень. На микроуровне мы практически не располагаем примерами. Редкие исключения позволяют говорить, что интеграция иноземца в русское общество шла уже исключительно через княжеский двор, где вполне могли принять инородца. Так, в 1230–1240-е гг. известен то ли тверской, то ли дмитровский воевода князя Ярослава Всеволодовича Кербет (Ербет), вероятно, Герберт (Herbert)[1184]. Нехарактерное для Руси имя выдает в нем иностранца.

Фактически чаще всего мы не располагаем иными критериями для определения этнической или конфессиональной принадлежности человека в Средние века кроме имени. Но и этот показатель к однозначным не относится. Например, прозвище «киевлянин» может означать как то, что человек родился в Киеве, так и то, что он приехал из Киева или что он регулярно ездит в Киев, торгует с Киевом или киевскими товарами, специализируется на южной торговле. Кроме того, для позднейшего времени мы наблюдаем процесс огласовки или модификации имен: Ивор становился Игорем, а Тудор — Федором. В этом случае исчезают даже небольшие зацепки для определения личных особенностей этого человека, который теряется в среде местного общества. Следует признать, что для XIII в. материал по личным именам иноземного происхождения в русских источниках представлен слабо. Так, в окружении князя Ярослава Всеволодовича новгородская летопись фиксирует некоего новоторжца Ивора (осень 1215 г.), который, судя по всему, тождественен Ивору Чапоносу, выполнявшему функции княжеского посланника в Новгород весной 1216 г., накануне Липицкой битвы[1185]. Скандинавское имя Ивор, к сожалению, вовсе не обязательно указывает на происхождение его носителя. Нам известно немало примеров использования скандинавских имен на Руси в качестве вполне допустимых. Имя Ингварь было распространено в княжеской среде: известны киевский князь Ингварь Ярославич (упом. 1180–1212 гг.)[1186], рязанский князь Ингварь Игоревич (упом. 1207–1235 гг.) и Ингварь Ингваревич[1187]. А в Ипатьевской летописи под 1146 г. упоминается киевлянин Ивор Юрьевич, под 1180 г. — рязанский воевода Ивор Мирославич, в 1241 г. — галицкий боярин Ивор Молибожич[1188]. Та же ситуация с именем Тудор, которое отдаленно напоминает латинское Theodore, но в русском не сразу объединилось с Федором. Новгородской летописи под 1224 г. известен Никифор Тудорович, а под 1229 г. — Иван Тудоркович[1189]. Нерусское происхождение выдает отчество-прозвище новгородского тысяцкого Ратибора Клуксовича (упом. 1268–1269 гг.)[1190]. Имя Клукс (или Клюке) в источниках не встречается. Оно позволяет произвести себя от Klaus (от Claus, Claes) — немецкая огласовка имени Николай. Однако это может быть и производная от прозвища Клюка, которое встречается в позднейших записях.

Любекские документы XIII в. содержат существенно больше примеров имен, на которых отразились этнические или региональные особенности. Хотя это может быть оправдано и существенно большим количеством сохранившихся документов. Среди членов Любекского магистрата встречаются бюргеры с характерными прозвищами. Например, в 1230 г. упоминается Генрих Грек (Henricus Grecus), в 1232 г. — Иоганн из Англии (Johannes de Anglia), а в 1234 г. Вернер Венецианец (Wernerus Wenethisce)[1191]. На протяжении XIII в. фиксируется деятельность большого Любекского семейства Курляндцев (de Kuren)[1192], а также носителей похожих фамилий Kuro, Curo, Cure и даже Curow (Kurow)[1193]. Примечательно, что в материалах XIV–XV вв. таких имен почти нет. Преобладающими становятся иные прозвища и более узкий географический охват. Участники городской жизни Любека — это теперь исключительно коренные горожане и лишь иногда представители иных германских городов или областей. Теперь если и встречаются, то Генрих из Ревеля (Henrich de Revele) или Годшальк из Феллина (Godscalc de Vellin)[1194]. Но XIII в. предоставляет немало примеров социальной мобильности. И городской патрициат Любека оказывается заметно менее консервативен, чем в том же Новгороде. Для нас особенно интересно проследить или хотя бы только зафиксировать в западноевропейских источниках упоминание людей, чье происхождение или профессия были прямо связаны с Русью. Показательно, что речь будет идти далеко не о рядовых бюргерах, но о членах магистрата, а иногда и о представителях рыцарского сословия.

В период с 1229 по 1245 г. одним из членов Любекского магистрата был Илья Рус (Русский)[1195]. В условиях орфографического непостоянства его прозвище писалось различно — Рус, Русо, Русский (Ruz; Ruze; Razo; Race; Rutherius), но личное имя, более чем необычное для Германии, неизменно Илья (Helgas; Helia; Elyas). В связи с характерным именем и прозвищем, казалось бы, можно утверждать, что перед нами любекский бюргер русского происхождения. Но не стоит торопиться. В те же годы, когда в Любеке отмечена деятельность бюргера Ильи Русского, в Германии была произведена первая письменная фиксация старинной верхненемецкой поэмы «Ортнит» (Ortnit), где сподвижником главного героя выступает также Илья Русский (Yljas von Riuzen; Riuze; von den Riuzen; künec von Riuzen)[1196]. С. Н. Азбелев считает, что речь идет об отражении в германском эпосе русских былин об Илье Муромце[1197]. Такие наблюдения могут свидетельствовать о идеоматическом значении имени Илья, которое выступало в неразрывной связи с прозвищем «русский» и свидетельствовало, прежде всего, о «восточном» происхождении носителя, но никак не именно о русской национальности.

О конфессиональной принадлежности Ильи делать заключения ещё сложнее, но так как он входил в магистрат, скорее всего, он считался вполне лояльным христианином. Стоит подчеркнуть, что Илья был далеко не рядовым или случайным членом магистрата. Он входил в пятерку самых влиятельных горожан. В перечнях членов магистрата он обычно упоминается на 3-м или 4-м месте[1198]. Этническая амбивалентность городских общин Балтийского региона в этом случае выступает особенно рельефно, так как именно в период деятельности Ильи Русского в городской администрации Любек предпринимал особенно интенсивные действия по освоению Прибалтики и вытеснению оттуда русского политического влияния. Как известно, любекские купцы были главными двигателями прибалтийской колонизации, приведшей в 1220–1240-е гг. к оформлению такого сложного государственного образования, как Ливония.

В конце XIII в. в любекских грамотах встречается Годеке Рус (Godeke Ruce), названный в одном из текстов Rucen[1199]. Его родство с Ильей Русским и вообще русское происхождение иначе никак не подтверждаются, хотя указатели дают огласовку его прозвища Ruze/Russe, что, скорее всего, соответствует корню прозвища Ильи.

Личные имена в XIII в. часто сохраняли этнические особенности, хотя, как мы указывали, на этом опасно основывать однозначные выводы. Так, среди упоминавшейся фамилии Курляндцев (Куршей) известен Иван Курляндец (Ywanus de Kuren)[1200], чье имя писалось далеко не как обычное для Германии Иоанн (Ioannus) и сильно напоминает русскую огласовку. Ниже рассмотрим обратный случай.

В грамоте, выданной Ревельским капитаном по поводу земельных владений монастыря Дюнамюнде в Ревеле 27 апреля 1257 г., среди свидетелей упоминается Robbekinus de Novgardia[1201]. Robbekin — это фламандский диминутив от Робин (Роберт, Робрехт), а Novgardia — это традиционное и никак иначе не интерпретируемое в немецких источниках наименование Новгорода. Примечательно, что этот Робин Новгородец упоминается среди знатных рыцарей: «Testes interfuerunt L. Balliso, Theod(ericus) de Kiwele, Eglbr. (= Engelbertus), Ioh(annus) de Holtele, Wilhel(mus) de Brema, milit(ia) Reval(ia), Ioh(annus) gener domini Saxonis, Robbekinus de Novgardia, Ioh(annus) de Thoreidia, Albertus Wibekinus, loh(annus) prior de Dunamunde, fr(ater) God(scalcus), fr(ater) Sigmundus et dominus Wosgehne miles et alii quamplures»[1202]. Более того, его место в списке между членами Тевтонского ордена указывает на то, что и он принадлежал к рыцарскому братству. В целом это не противоречит обычаям того времени: в середине XIII в. доступ в Орден еще был открыт лицам незнатного происхождения. Однако прозвище Новгородец все же не поддается однозначной интерпретации. Выходец из Новгорода с фламандским именем в составе Ливонского ордена — необычный и трудноразъяснимый казус.

Печать Генриха Псковского (Hinricus de Plezcowe), 1323 г. (LübBS, VII. Taf. III, № 23)

Иную и гораздо более длительную историю имеет знатный любекский род Псковских (de Pleskowe). В период с 1299 по 1478 г. 8 его членов входили в любекский магистрат[1203]. Первым источникам известен Генрих Псковский (Hinricus de Plezkowe; ум. 1341), чья деятельность как Любекского магистрата (консула) прослеживается с 1299 г. [1204] Впоследствии упоминаются его старший сын — Генрих II Псковский (Hinricus de Plescowe II; упом. 1328–1359 гг.)[1205], его сын от второго брака Арнольд (Arnoldus; ум. 1363), а также Бернард Псковский (Bernard de Plescowe; ум. 1366; упом. с 1344 г.)[1206], Иоганн Псковский (Johanni Plessekowen; ум. 1367; упом. с 1343 г.)[1207], сын Генриха II — Бернард II (Bernard; ум. 1412; упом. с 1399 г.), сын Арнольда Иордан (Jordan Pleskow; член магистрата с 1389 г. и бургомистр в 1425 г.)[1208], сын Иордана Готфрид (Gottfried; ум. 1451; член магистрата с 1438 г.) и многие другие рядовые представители этой вскоре разросшейся фамилии[1209]. Во второй половине XIV в. отмечена деятельность Якова Псковского (Jacobus de Plescow; ум. 1381), который был членом магистрата с 1352 г. и во многих документах отмечен первым среди коллег, выполняя функции бургомистра[1210]. Именно с Яковом Псковским связано создание и документальное оформление Ганзы.

Один из Псковских — Генрих (Hinrike Plescecowe; упом. 1331–1338 гг.) — был даже братом-рыцарем Тевтонского ордена и выполнял функции представителя магистра на переговорах с Новгородом в 1338 г. [1211] Его имя указано в хорошо известном Договоре Новгорода с немецкими купцами о спорных делах от 17 мая 1338 г. В русском переводе Е. А. Рыдзевской приведена калька с его имени: «господин Гинрике фан Плессекове от магистра (vor hern Hinrike van Plessecouwe van des mesteres weghene)»[1212]. Использование Генриха Псковского в качестве посла на переговорах с русскими может означать, что современники осознавали его родство с восточными соседями. Это же наглядно демонстрирует и родовой герб Псковских, который венчала геральдическая «голова русского»[1213].

Печать Иоганна Псковского (Johannes von Pleskow), 1347 г. (LübBS, VII. S. 27, № 15; Taf. II, № 15) Печать Иордана Псковского (Jordan Pleskow), 1408 г. (LübBS, X. S. 87, № 86, Taf. 15, № 94)

Путь, в ходе которого семья Псковских обосновалась в Любеке, проследить затруднительно. Первый упоминаемый — Генрих — уже носит немецкое имя, а следовательно, если речь идет о переселенцах из Пскова, то их эмиграция относится к периоду не позднее середины XIII в. Возможно, она была связана с борьбой вокруг Пскова в 1240–1242 гг.

Герб c печати Иоганна Псковского (Johannes von Pleskow), 1347 r. (Nottbeck, 1880. Taf. 7, № 112)

Источники сохранили упоминание еще двух Псковских. В 1289 г. они отмечены среди членов Рижского магистрата: Тидрик Псковский (Tiderici de Plescowe) и Седиль Псковский (Sedile de Plescow)[1214]. Так как жили они в Риге почти в то время, когда в Любеке уже обосновался Генрих Псковский, то речь, скорее всего, идет о другой фамилии.

Печать Годеке Псковского (Godeke Plescowe), 1478 г. (LübBS, X. S. 82, № 97; Taf. 13, № 99)

Такое обильное распространение прозвища Псковский, очевидно, должно быть связано не только с торговой активностью Пскова и соседствующей торговой артерии, но и с эмиграцией из этого города. В связи с этим действительно следует со всей серьезностью говорить о существовании в Пскове в середине и второй половине XIII в. если не немецкого населения, то развитой группы пронемецки настроенных горожан, многие из которых вскоре вынуждены были покинуть город.

* * *

Обследование любекских документов завершенным назвать никак нельзя, но представленный материал все же позволяет сделать предварительные выводы о социальной мобильности того времени. Судя по всему, в XIII в. распад балтийского социального содружества подходил к завершающей стадии, но еще в середине века мы фиксируем случаи, когда этнический русский вполне мог стать не только знатным горожанином Любека, но и войти в городской магистрат, участвовать в определении городской политики, торговой и экспансионистской. И это в условиях, когда политика Любека выступала определяющей во всем Балтийском регионе, в государственном строительстве в Ливонии, в экспансии в Эстонии, в христианизации Восточной Прибалтики и в северной торговле в целом. Примеры показывают, что этнические связи воспринимались современниками действенными и в позднейшее время.