В 1928 году, когда «Страдания князя Штерненгоха» впервые увидели свет, члены профсоюза чешских учительниц отказались от подписки на книжную серию «Плеяда», в которой была опубликована эта книга, поскольку «не покупают порнографию ради красивой обложки». Сам Ладислав Клима говорил, что его роман «в 10 раз реалистичнее и отвратительнее, чем Золя, в 10 раз фантастичнее, чем Гофман, в 10 раз непристойнее, чем Казанова, в 10 раз извращеннее, чем Бодлер, короче говоря — аморальность, хулиганство и безумие».
v. 1.0 — a53 — для maxima-library.org
Из архива князя Штерненгоха, одного из видных вельмож Германской державы начала нашего века, который, безусловно, стал бы преемником Бисмарка на посту рейхсканцлера, если бы волею Судьбы поперек пути ему не встала могучая личность Хельги-Демоны, к нам попал отрывок его дневника. Мы, не колеблясь, публикуем его, ибо история, о которой отрывок повествует, среди всех известных нам историй является одной из самых ужасных и одновременно самых комических.
События до 19 августа мы излагаем лишь в основных чертах, в виде краткого повествования, не в форме дневника: они являются лишь прологом к основному сюжету. Но, с другой стороны, мы позволили себе внести в текст ряд изменений. Главное, представляя нашего героя, несколько преувеличили его интеллектуальные способности. Это было необходимо. Его сиятельство не особо дружил с пером и чернилами…
Вообще же, если читатель хочет представить себе, каким собственно был князь и как выглядел его оригинальный почерк, пусть прочтет с. 132, 133 и 158: наш герой был ничуть не лучше своего брата, генерала. Но так как и малейшее прегрешение против эмпирической действительности влечет за собой все новые и новые прегрешения, мы смело решили, но всего лишь в отношении интеллектуальных способностей князя, действовать совершенно равнодушно и инстинктивно, играя и безумствуя, произвольно и грандиозно. Мы уверены, что сама суть дела от этого не только не пострадает, но и выиграет. Какое значение имеют несколько кувырков, парадоксов, ошибок, глупостей? Мир сам по себе — кувырок и парадокс, ошибка и бессмыслица. Когда автор боится споткнуться, это то же самое, когда кто-нибудь, окунувшись с головы до ног в помойную яму, боится запачкаться.
А теперь без дальнейших лишних извинений, представляем читателю нижеследующую амальгаму, будучи уверенными, что он, как сказал Гёте о Вертере: «духу нашего героя не откажет в своем восхищении, а его судьбе в своих слезах».
Впервые я увидел Хельгу на одном балу, мне было 33 года, ей — 17 лет. С первого взгляда эта девушка показалась мне просто безобразной. Длиннющая фигура, такая тонкая, что впору испугаться; лицо отвратительно бледное, почти белое, чрезвычайно худое, еврейский нос, все черты, хотя, с одной стороны, не такие уж ужасные, но какие-то увядшие, сонные, усыпляющие; она была похожа на труп, движущийся при помощи какого-то механизма — и, так же как и лицо, движения ее были невыносимо ленивыми и дохлыми. Ее глаза были постоянно опущены, точно у пятилетней стыдливой девочки. Пожалуй, самым лучшим в ее облике были пышные, черные как смоль волосы… Мне стало прямо плохо, когда я впервые остановил на ней взгляд; и когда граф М., художник-дилетант, сказал мне: «У этой мадмуазель удивительно интересное, классически прекрасное лицо», — я не смог удержаться от хохота. Совершенно не понимаю, почему у всех этих художников и людей «с утонченным вкусом» вообще нет никакого вкуса, — очевидно, они так долго шлифовали его, что от него ничего не осталось; что нравится мне, то им, наоборот, не нравится, а что мне не нравится, то им как назло нравится. Я не поменял бы лица ни одной пухленькой берлинки на головы всех греческих каменных богинь, и почти каждый пехотинец мне кажется более красивым, чем какие-нибудь носатые, нелепые Шиллер и Гёте, о красоте и благородстве которых столько болтают.
И несмотря на это, можете ли вы поверить? Меня тянуло все время смотреть и смотреть на нее… И когда она однажды, танцуя совсем рядом со мною, случайно подняла глаза, вовсе даже на меня не глядя, меня будто пронзил электрический разряд…
С того самого дня я неотрывно думал о ней. Целыми месяцами. В конце концов, я стал забывать — и вдруг вновь увидел ее: опять на дворянском балу.
Меня взволновало это странным образом; я слышал, как бьется мое сердце. Долго я сидел как на иголках — пока наконец не пригласил ее на танец. В душе я извинялся перед собой: «С моей стороны, одного из виднейших дворян Германии, владельца 500 миллионов марок, первого советника и любимца Вильгельма, это жест великодушия, аристократизма и благородной куртуазности, — пригласить на танец наследницу рода, столетия назад славного, теперь забытого, обедневшего, почти нищего», — как мне только что рассказали; «почти никто с ней не танцует, каждый похвалил бы мой поступок — а она — как она будет счастлива!»
Но она не проявила никакой радости. Скованно встала и, как деревянная, принялась танцевать. Совершенно неожиданно и непривычно растерявшись, я говорил мало и глупо. Не знаю, что именно, подобно наркотику, проникало в мои руки из этого костлявого тела. За все время танца она не поднимала глаз и произнесла лишь два-три слова бесцветным, хрипловатым голосом. Когда танец окончился, я еще крепче сжал ее и произнес какую-то шутку, немного сальную. Она слегка оттолкнула меня и подняла глаза.
Вот теперь их больше не прикрывали веки — они открылись так внезапно и невероятно, что стали почти кошачьими — такими же зелеными, странными, хищными и страшными. Губы, раньше лениво валявшиеся друг на дружке или даже полуоткрытые, плотно сомкнулись, стали острыми как бритва, нос сделался узким, ноздри раздулись и дико затрепетали… Все это пронеслось молниеносно; она удалилась, не произнеся ни слова — фурия, снова превратившаяся в труп, — к своей старой, с виду довольно нищей гардедаме. Думаю, что в это мгновение я был столь же бледен, как она. Какие чувства волновали меня?.. Не было ли это мистическим предчувствием ужасающего будущего?.. Скажу вам: ранее ни разу в жизни не довелось мне видеть лица хотя бы приблизительно столь страшного и наводящего ужас, и я никогда не поверил бы, что лицо столь мертвенно вялое, какого я тоже ни раньше, ни позднее не видел, могло вспыхнуть, подобно молнии, ударившей из темной тучи.
Было решено. Спустя неделю я отправился к ее отцу, чтобы просить ее руки…
Зачем я так поступил? Не знаю, но точно не по повелению рассудка.
Я не любил ее, — если любовь можно назвать чем-то милым и сладким. Но, безусловно, если в моих чувствах было хоть что-нибудь от любви, то отвращение к ней было в десять раз больше. И точно знаю, что дюжину женщин я любил сильнее, однако ни разу мне в голову не приходило идти хоть с одной из них к алтарю. И все-таки что-то тянуло меня к ней, что-то темное, странное, дьявольское… Да, здесь вмешался дьявол и никто иной! Он одурманил меня до того, что мгновениями она казалась мне комично сказочной драгоценностью, владелец которой может считать себя счастливым, так что даже — невероятно! — ее худоба и бледность время от времени меня как будто возбуждали! Велика сила дьявола…
И кроме того — у меня большая склонность к эксцентричным поступкам. Мысль, что ее, бедную как церковная мышь, но принадлежащую к старинному знатному роду, я, ни с того ни с сего, как следует с ней не познакомившись, сделаю своей женой, щекотала мое тщеславие. Какую сенсацию это произведет! Я буду подобен молнии в глазах людей — и они сочтут меня бескорыстным, великодушным, идеальным. А что скажет по поводу этого Его Величество! И какую радость я принесу ее несчастному отцу! А ей самой! Я уже раньше узнал, что у отца ей живется очень плохо; наверняка она станет взывать ко мне как к своему спасителю, — я совершенно легко мог жениться на чрезвычайно богатой девушке; но разве мои 500 миллионов нуждаются в умножении? Жениться на дочери американского миллиардера, разбогатевшего благодаря торговле боровами? Я без сомнения мог обладать даже принцессой королевского рода, прелестной, наделенной всеми достоинствами; ведь даже не принимая в расчет мой род и богатство, я смело могу назвать себя красавцем, несмотря на некоторые недостатки, коими являются мой рост в 150 см, вес 45 кг, и то, что я почти беззуб, безволос и безус, немного косоглаз и изрядно косолап; но ведь и на солнце имеются пятна.
Итак, я отправился к ее отцу, 60-летнему старшему лейтенанту-отставнику; до более высокого поста он не дослужился и отставку получил не из-за отсутствия храбрости, ума, рвения, но из-за того, что не было человека, с которым он бы ладил. В своем окружении он прославился чудачеством и дикарскими выходками. О, с каким нетерпением я ожидал впечатления, которое произведет на него мое замечательное предложение! Но, несмотря на это, когда я стучался его в дверь, мое сердце сильно билось от волнения.
Они жили в двух маленьких чердачных комнатках. Хельги дома не оказалось; я вздохнул свободнее, так как в это мгновение, сам не знаю почему, меня охватил перед ней ужасный страх. Старик лежал на полу, босой, в рубашке; под головой у него была какая-то коробка; он курил трубку и плевал на стену. Некоторое время мне пришлось стоять на месте, так как он не отвечал на мое приветствие и не глядел на меня; затем он вдруг вскочил с такой быстротой, что я с криком бросился к двери, думая, что он хочет придушить меня… Ведь и само лицо его способно было навести ужас: такое странное, дикое и в то же время какое-то мальчишеское, сумасбродное и одновременно чем-то импонирующее. Глаза черные, как угли, жгли как угли раскаленные. Они напомнили мне глаза его дочери, когда она в последний раз подняла их на меня, но на этом все сходство между ними кончалось.
Я представился ему. Он схватил меня за плечи, долго глядел мне в глаза, потом без единого слова отшвырнул меня на стул. Я был испуган, но не оскорблен: я воспринял его резкость и грубость как проявление безмерной радости от появления столь знатного гостя. И тут же, не тратя лишних слов, как и решил заранее, я сказал, собравши всю свою храбрость: «Разрешите мне просить руки вашей дочери Хельги».
Но что произошло? Только я вымолвил эти слова, у меня потемнело в глазах и замерла душа, я почувствовал, что словно вступил во врата ада, над которыми написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий…».
С минуту он молчал, ни один мускул не дрогнул на его лице. Затем заворчал:
— Если ты на самом деле Штерненгох, девка твоя. Если это не так, вылетишь вон. Предъяви свой паспорт!
Только теперь я почувствовал себя оскорбленным и уже приготовился встать, чтобы уйти или влепить этому грубияну оплеуху. Но первую затею я не осуществил, почувствовав, каким безмерным посмешищем я бы стал повсюду из-за этого короткого сватовства; а вторую — из-за того, что побаивался этого безумца. Я бросил на стол свою визитную карточку.
— Хм, — заворчал он. — Это хоть и не настоящий паспорт, но за дверь ты пока не вылетишь. Так, значит, это ты и есть главный советник Вилли и его любовницы? Ну, что ж, вид у тебя соответствующий, нет сомнений, лучшим паспортом является твоя физиономия, а не эта бумажка. Так когда будем справлять свадьбу?
— Это зависит от обоюдного согласия, — вымолвил я, заикаясь, не зная, что и подумать.
— Чем раньше я избавлюсь от этого страшилища, тем лучше.
— Фу! — ко мне наконец вернулась моя энергия. — Разве так говорит отец о своем кровном детище?
Старик расхохотался — хлопнул меня по плечам так, что я чуть не свалился со стула.
— Раз ты такой олух, что решил стать ее супругом и моим зятем, мне хочется поболтать с тобой. Считать своим кровным детищем гнилое чудовище? Черт знает, какой пень, черепаший самец или болотный дух обскакал мою старуху.
— Фу, фу, фу!
— Она тоже была такое длиннющее, белое, немое страшилище. Все ночи напролет бродила по комнатам туда-сюда — топ, топ, топ… Даже теперь, хотя она 10 лет назад околела, она приходит по ночам к моей кровати и шепчет: «Люби Хельгу, береги ее, ты не ведаешь, чем владеешь». Но я гляжу на нее в упор, палю в нее из пистолета, и она рассеивается как туман. Мне хотелось бы иметь, как полагается, сына, настоящего мужчину, или хотя бы — на безрыбье и рак рыба — девчонку как огонь; а что получилось? Единственный бракованный товар, которым осчастливила меня ведьма. Как нарочно, сплошная гниль, первостатейная. Разве это может быть моей дочерью, моей?.. Ну — пока она была маленькой, она была другой — дикой: иногда мне казалось, что чересчур. Но за это я никогда ее не наказывал, даже хвалил, хотя из-за нее меня несколько раз вызывали в управление. Только когда ей было 10 лет, я выпорол ее однажды как следует, но не в наказание, а просто так, потому что захотелось. И с того дня она совершенно изменилась. Вся ее буйность и веселость пропали! Она прекратила разговаривать и почти перестала есть, вешала голову, точно плакучая ива, и чахла, чем дальше, тем больше. Я думаю, она раньше любила меня, но, обманувшись во мне, как бы обманулась во всем мире; удивительно — из-за такого пустяка! Я потом несколько лет ни разу до нее не дотронулся, надеялся, что это пройдет — так ведь нет же! Все хуже и хуже было! Ну, и тогда я решил: что тебя туда привело, то тебя оттуда и выведет — как это случается у безумцев или у немых. И с тех пор я стал лупить ее ежедневно. Все напрасно, она увядала все больше, у нее как бы мозги перестали варить. На все ей наплевать, все ей безразлично, бродит как потерянная, проклятая душа не от мира сего. Всего лишь раз, слава Господу Богу, она, быть может, немного опомнилась: я увидал ночью, как она крадется к моей кровати с ножом в руке; когда она заметила, что у меня открыты глаза и что я спокойно гляжу на нее, она повернулась обратно и как ни в чем не бывало ушла в соседнюю комнату. Я выскочил, побежал за ней — она лежит и спит. На следующий день я так ничего и не узнал от нее; так что до сих пор не ведаю, хотела ли она действительно укокошить меня или просто на нее нашел лунатизм, а, может, это было мое видение или просто сон… Вот какие дела, князек ты мой глупый. Все еще хочешь ее?
— Сперва перестань мне тыкать! — заревел я, только для того, чтобы противостоять ему, хотя услышанное и наполнило меня ужасом и сомнениями, и воскликнул: — Да, хочу! Безусловно, она замечательное существо, раз такой человек, как вы, находит ее плохой, вы — изверг, доведший ее своими бесчеловечными пытками до такого состояния! Стыдитесь!
— Какое рыцарство в таком голубочке! Ну, ты будешь для нее настоящим муженьком! Ха-ха! Но осторожно, осторожно — кто знает, что еще из нее вылупится; может, мистический дракон или ходячий труп — может быть, это будет весьма интересно… Так оставь меня наконец в покое и беги скорее к священнику, беги, беги!
И он вытолкал меня за дверь. А я — мне до сих пор за это стыдно — весьма покорно спросил его:
— Но как мне объяснить себе, что вы, хотя и мечтаете избавиться от дочери, так обращаетесь с ее поклонником, что мне донельзя хочется бросить все это лишь для того, чтобы лишиться счастья заполучить такого приятного тестя?
— Что? Ничего в мире, даже постоянное созерцание этой стервы, не сможет заставить меня не обращаться как приличествует с такой тряпкой, негодяем, тряпконегодяем!
Теперь уж я действительно рассвирепел.
— Ты, мужлан! — заорал я с внезапной храбростью. — Как ты разговариваешь с первым человеком империи? Ну, погоди! Завтра же у тебя отнимут пенсию, тебя посадят, и в тюрьме жандармы будут колотить тебя, пока не почернеешь! А руки твоей дочери мне не надобно!
И я выскочил вон, мрачно, но бурно счастливый оттого, что все это безумное дело сбыто с рук. Но не успел я очутиться на лестнице, как он выбежал за мной и со страшной силой втащил меня обратно. Перепуганный, опасаясь худшего, я даже не сопротивлялся этому явному безумцу. Но его как бы подменили, и он заныл:
— О Ваше Сиятельство, не гневайтесь: когда вы изволили ко мне войти, со мной приключился нервный припадок, на меня нашло затмение духа. Тысяча чертей! — заорал он и ударил себя кулаком по зубам, — но сразу же заныл снова: — Я почитаю ваше сиятельство в высшей степени, возвышенность духа озаряет ваш лик — тьфу! Я бесконечно счастлив, что вы мне, нищему, червяку, недостойному поглядеть на вас, сделали такое замечательное предложение! Простите милосердно!
— Ну, ну, ну, — охал я, отчасти успокоившись, отчасти опасаясь, что моя непримиримость снова вызовет взрыв безумия.
— Вы настаиваете на своем предложении, не правда ли? — канючил он, молитвенно сложив руки.
— Ну, ну ну почему же нет… но это будет, конечно, зависеть от вашего поведения…
— О, теперь оно будет всегда отличным! Я счастлив, ваше сиятельство.
— А что, если Хельга не любит меня? — сказал я, просто чтобы сказать что-нибудь и стараясь высвободиться из клещей его рук, кои опять стиснули меня.
— Так будет любить других, не беспокойся — однако что это я опять сболтнул, несчастный, опять этот припадок… Какая женщина могла бы не любить вас?
— Но что, если она все-таки не будет согласна?
— Тогда моя плетка научит ее уму-разуму.
— Фу! Вы думаете, я хотел бы супругу, которая вышла бы за меня по принуждению?
— Разумеется! Но она вас уже безусловно любит, как бы не так! Плетка не понадобится, обещаю. Извольте сохранить к нам благосклонность, Ваше сиятельство, — ведь это будет для нее огромным счастьем! Ее глупость в высших кругах затеряется; среди вас, остолопов, она, может быть, будет выделяться даже недурно — но пардон, пардон!
— Довольно! — отрезал я. — Поговорите с ней и сообщите мне в письменной форме ее ответ! Адьё!
Меня сопровождали его глубочайшие поклоны. Как только он закрыл дверь, прозвучал громогласный плевок. В первые секунды мое состояние было хаотично, но тут же во мне возникло самое твердое решение бросить все это дело. Это наполнило меня блаженством, но одновременно я весь горел со стыда за всю эту безумную гусарскую выходку. Однако жуткая судьба захотела, чтобы я на улице, в нескольких шагах от дома повстречал Хельгу, взглянувшую на меня своими широко раскрытыми, огромными, ужасными, неописуемыми глазами. Испуг и таинственный ужас чуть не свалили меня с ног; мороз пробежал по коже, в глазах у меня потемнело, я даже не поздоровался с ней…
Эта встреча все решила. Я попался в дьявольские сети, и разорвать их было невозможно. Сопротивляться более было нельзя. Днем и ночью пугали меня сатанинские глаза; я чувствовал, что они ввергнут меня в безумие, если я не лишу их власти над собой тем, что назову их своими. Я, правда, колебался еще целую неделю, но мне стало ясно, что это смешно и что я бессилен.
Я ответил на весьма покорное письмо старика, полученное на следующий же день после моего визита и сообщающее, что Хельга безоговорочно согласна — ответил…
Через месяц она стала моей женой.
Как жертвенный агнец шла она к алтарю; совершенно как кукла, с какой играют маленькие девочки, вела себя в первую брачную ночь… а я как идиот… нет, не хочу, не могу, не смею писать об этом…
На следующее утро, когда я об этом вспомнил, мне захотелось покончить с собой, со стыда, что я это сделал…
«Может быть, она изменится теперь, когда стала женщиной, как это обыкновенно с ними случается», — подумал я про себя; но, напротив, она становилась, если такое вообще возможно, еще более вялой, мертвенной, тусклой… Если ее не спрашивали, она вообще не разговаривала, если спрашивали, отвечала, но лишь иногда и односложно. Черепаха, и та не ползает медленнее; взгляда ее никто не видел. Прислуге она никаких приказаний, конечно, не давала; одевалась в тряпки. В развлечениях принимала участие только в тех случаях, когда я приказывал ей это сделать; но тогда она слушалась беспрекословно. Но как она показывала себя!..
«Штерненгошик, мальчик мой, — сказал мне Вилли, — ты будешь походить на князя Ставрогина, который, чтобы произвести фурор, женился на умалишенной и горбатой, как я прочел в одном дурацком романе Достоевского». «Пьянчужка, — сказал мне наследный принц, — ты, случайно, не женился ли на деревянном женском автомате, на этом — как бишь ее звать — je m'en fiche[1], из сказок Гофмана?». Но один известный поэт, которому Вилли когда-то дал аудиенцию и тотчас же выгнал вон пинками в зад, говорил мне с восторгом: «Люди слишком часто путают сон с бдением, божественный отдых с ленью, медленно крадущегося тигра со свиньей. Она спит, спит, спит! Но пробуждение будет ужасное, особенно для вас, господин князь».
И он был прав, поэтический озорник!
Уже наша первая брачная ночь имела последствия… — подчеркиваю, что я скорее умер бы от омерзения, страха и чего-то еще неизвестного… чем еще раз В последней стадии ее беременности я заметил в ней значительные изменения духовного порядка… Глаза она больше не опускала, но глядели они все время неподвижно вперед, в таинственную неизвестность. Она ходила все быстрее, говорила все отрывистее, голос ее приобретал металлический оттенок. Если прежде она целыми днями простаивала неподвижно, как статуя, у окна или лежала, как ее достопочтенный папаша, на полу, теперь она бродила в природе; случалось, проводила целые ночи одна где-то в лесах. Непрерывно читала. А несколько раз — удивительное дело! — даже засмеялась; часто сама даже обращалась ко мне и некоторое время разговаривала так, как говорят нормальные люди…
Такое состояние ее по истечении шести недель после родов — она счастливо родила мне живого, похожего на меня мальчика — было все более явственно и заметно со стороны. Она все чаще отдавала теперь приказы прислуге и делала это так, что все униженно подчинялись ей. И постоянно что-то писала. Иногда ее глаза горели зловещим огнем, но глубокая задумчивость и меланхоличность в ее настроении всегда преобладали. И только теперь во мне стало просыпаться к ней чувство какого-то теплого расположения и желания… Однажды я решился лечь на ее ложе еще до того, как она вошла в свою спальню. Не испугавшись, она не выразила никаких чувств и довольно долго глядела на меня, а затем ушла на псарню, где и провела всю ночь на соломе. Я дрожал от загадочного предчувствия, что вскоре произойдет что-то страшное. И оно произошло! Однако взрыв оказался ужаснее всех моих фантазий.
Я сидел у колыбели моего несчастного сыночка. Хельга тут же недалеко лежала на кушетке и писала. Я гладил малютку по реденьким белым волосикам и разговаривал с ним:
— Мой крошка дорогой, ты ведь мой, мой, правда? Ну, скажи! Кивни в ответ головкой! — И я сам покивал его головой. — Вот видишь! Как же не так! Ты ведь даже больше похож на меня, чем на маму. У тебя нет ее глаз, большущих как плошки, твои глазки такие маленькие, задушевные, как мои. У тебя светленькие, реденькие волосики, какие были у меня, и такой же, как у меня, маленький, кругленький носик-вишенка…
Послышалось шипение, жуткое… в испуге я оглянулся, чтобы посмотреть, нет ли в комнате змеи… Хельга спокойно продолжала писать, не поднимая глаз… А я, хоть и чувствовал, что следует сразу же уйти, к сожалению, из-за какого-то бессмысленного упрямства, продолжал…
— Гельмутик мой, что ты так смотришь на маму? Как будто ты ее боишься… Не бойся, она тебя не обидит, а если и захочет тебя отшлепать, папа ей не позволит, ведь ты совсем, совсем такой же, как я…
Послышался ужасный, хоть и приглушенный звук, похожий на непроизвольный рев леопарда, увидевшего в цирке горящий обруч. И в тот же миг головка ребенка исчезла под подушкой, которая волнообразно задвигалась. Не понимая, что все это значит, я стал оглядываться по сторонам и увидел, как Хельга — с лицом Медузы — схватила малютку за щиколотку, и он повис вниз головой. И тут же маленькое тельце полетело вверх над головой жуткой матери, я почувствовал ужасный удар и лишился чувств.
Очнувшись, я увидел свою супругу, сидевшую на турецкий манер на полу и курившую виргинскую сигару. Между нею и мной неподвижно лежало голое тельце с расколотым черепом. Я почувствовал что-то липкое в своих волосах и на лице, потрогал — кровь и мозг! Довольно долго я не мог понять, что собственно произошло, так как все еще чувствовал себя одуревшим после удара по черепу И вдруг она заговорила спокойным, страшным, совершенно другим, чем когда бы то ни было прежде, голосом:
— Таинственные силы овладели с детства моей душой, пленили мою волю. Только оттого я связалась с тобой, самым отвратительным человеком на свете. Теперь я победоносно стряхнула их с плеч и стою здесь совершенно новая, сильная, страшная; горе тому, кто преградит мне путь! Ты запятнал меня раз и навсегда, не половым актом, а тем, что заставил меня девять месяцев носить в себе эту твою мерзость, которая стала мною, а я — ею… я чуть не обезумела!.. Он должен был погибнуть! Запомни: няня уронила на его голову тяжелое золотое пресс-папье; если будешь говорить не так, я заявлю, — а свидетелей нет, — что ты убил его! С сегодняшнего дня мы не обменяемся ни словом, контакты между нами будут лишь при крайней необходимости и письменные, только не пиши сам, от твоего почерка меня неудержимо тошнит!
И она поспешно удалилась.
Буду краток. Я послушался ее приказа. Няне, после личного вмешательства императора, увеличили срок наказания с четырех до восьми лет. Хельга первым делом взяла на себя управление моим имуществом и, должен признаться, занималась этим хорошо. Все дрожало перед ней. Дважды я решился заговорить с ней, и каждый раз в ответ на это она, надев сперва перчатку, отвечала такой оплеухой, что я еле мог устоять на ногах. Хуже всего было то, что она мне чем дальше, тем больше нравилась. Потому что она и внешне невероятно изменилась: порозовела, пополнела — словом, сделалась самой очаровательной женщиной на свете. Пока она была со всем согласна, я не обращал на нее внимания; и только теперь, когда она стала для меня недосягаемой, я страстно желал ее. Из-за этой жажды обладать ею, у меня в голове возникла несчастная идея. «Когда-то ее укротили побои ее отца; быть может, подобная процедура сделает ее и теперь более податливой; я, конечно, не хотел, чтобы она вторично впала в свою былую апатию, — однако, если бы это произошло в разумных рамках, наполовину, это было бы совсем неплохо». Впервые после свадьбы я посетил своего очаровательного тестя. Он сразу согласился. Теперь я жалею, что недостаточно красочно и живо ознакомил его с ошеломительными изменениями, произошедшими с его дочерью… Я стал испуганным свидетелем ужасной сцены, произошедшей на следующий день. Старик, увидев дочь, вместо приветствия ударил ее плеткой по плечам — и в ту же секунду кинжал вонзился ему в глотку. После длительной борьбы со смертью он оправился и поклялся отомстить. Вскоре, среди ночи, Хельга, бледная как смерть, приползла из леса на четвереньках. В ее груди была огнестрельная рана. Но отца нашли на следующий день мертвым с простреленным черепом. Хельга поправилась. Какой-то браконьер был казнен.
С этого времени она перестала заниматься хозяйством и сосредоточила внимание на других делах, о которых мне и рассказывать не хочется… Вскоре после этого она внезапно отправилась в путешествие и возвратилась только через два года. Где она была и что творила, об этом мне ничего определенного не известно. Ходили слухи, что она объездила все части света, и, поскольку мир оказался для нее недостаточно велик, она, как гласит молва, пыталась спуститься на дно океана, проникнуть в недра земные через кратер вулкана и даже совершить сумасбродный полет на Венеру. Рассказывали, что она была вождем разбойничьих банд и убийцей под маской врача. Этому я верю, поскольку знаю, что после возвращения в Германию у нее на совести оказалось целых шесть убийств. А что она вытворяла помимо всего этого! Например, основала тайное общество самых красивых женщин и юношей, которое занималось садизмом, флагелляциями, мазохизмом, лесбиянством, фантастическими мастурбациями, содомией, сношениями с различными металлическими, движущимися чудовищами, кошмарными восковыми фигурами, даже, говорят, с настоящими привидениями и т. д. и т. п. Но нормальными способом с мужчинами она никогда не совокуплялась, так как слишком их презирала; супружескую верность соблюдала — и только это стало причиной того, что за эти безбожные мерзости я не наказал ее. В конце концов, когда ее бесчинства перешли все границы, ей пришлось, после личного вмешательства императора, покинуть его империю. «Склонности, — сказал он мне, — твоей супруги вполне понятны и максимально похвальны, но ты ведь знаешь, Гельмутик, этот сброд не помнящих родства безбожников и социалистов мог бы вконец обнаглеть и учинить скандал, а их у нас и без этого довольно… знаешь, пускай мадам на время отплывет в Камерун! Я дам ей личную рекомендацию для губернатора, чтобы он предоставил ей черный товар для пыток и других развлечений сколько ей захочется!»…
Однако негры не раздражали ее — она считала их полуобезьянами, а животных эта извращенная женщина никогда не обижала; наоборот, нередко случалось, что увидев человека, мучающего животное, она без церемоний стреляла в него.
Вернувшись через полгода из Африки, она привезла с собой хорошие подарочки: льва, тигра, черного леопарда и ягуара; это были прекрасные, огромные экземпляры. Самую большую часть парка, площадью по крайней мере в квадратный километр, она отвела под зверинец. Кормила она их, чтобы предоставить им удовольствие от охоты, живыми овцами, козами, лошадьми, быками, даже бегемотов и носорогов для них купила. Иногда это бывало неплохое зрелище. Теперь она все дни проводила в их замечательном обществе, всегда безоружная, обыкновенно совершенно голая. Даже невозможно представить себе, как все они ее любили. Еще издали заметив ее приближение, они подлетали к решетке и ревели так, что все окна в замке дребезжали. А когда она входила к ним — что это были за невероятные, уморительные прыжки вокруг нее и над ней! Глядя на это со стороны, я хоть и дрожал, но иногда готов был лопнуть со смеху. Они обнимали ее, ложились перед ней на спину как собаки, лобызали и лизали ее и тут же, от радости ревя и смеясь одновременно, дрались между собой и вообще вели себя так безумно, будто действительно были наделены разумом. А она ничуть не отставала от них в безумствах. Ползала на четвереньках, старалась, бедняжка, подражать их реву и прыжкам, дралась с ними, садилась им на спину, чтобы покататься, лазила перед ними по деревьям и прыгала вниз, а они ловили ее своими лапами — я удивляюсь, что ее ребра уцелели; она целовала их в морды, вылизывала им… я даже не скажу что; в порыве мазохизма позволяла им облизывать все тело шершавыми языками, пока не оказывалась вся в крови. И, кроме того, она надеялась, что сможет иметь от них потомство, что, повинуясь ее капризу, природа покорится и сделает исключение из своих законов. А какие беседы она с ними вела! Такие же нежные, как мать со своим младенцем. Читала им многочасовые лекции о философии, о Боге, о понятии Я… А они все это время даже не двигались с места, глядели на нее горящими, как в аду, глазами, — ни один профессор философии не пожелал бы более благодарной аудитории. Но чаще всего она пела им грустные песни, — и плакала, стыдясь этого, закрывая и осушая лицо гривой льва и бакенбардами тигра.
Ибо она изменилась! Исчезла ее дикость, и, кроме проказ с этими бестиями, она не совершала более экстравагантных поступков. Постоянно пребывая в судорожной задумчивости, она только выводила свои каракули и скверно играла на рояле. Целыми днями она бегала исступленно туда-сюда по залам замка и ночи напролет выла, как будто ее кто-то душил. И становилась все более грустной, поникшей, выглядела все хуже и хуже. Опять бледнела и худела… «Неужто она вновь превратится в мертвую куклу! — ликовал я в душе. — Тогда она снова будет моею! О, дай Боже, чтобы она опять тронулась рассудком!» — ибо тайное желание отведать ее плоти охватывало меня все больше, — а как же иначе? Разве по закону у меня не было на это права? Разве она мне не принадлежала? Для чего у нас законы, церковные таинства и обеты? Я приходил в бешенство от мысли, что не смею дотронуться до своего бесспорного имущества; кого бы не возмутило, если бы ему не позволили войти в квартиру, которую он честно купил и оплатил? Такая нищенка! Но — горе мне! Она по существу владеет всем, что принадлежит мне, а я — ничем! К чему мне мои несметные богатства, когда достаточно одного ее смертоносного взгляда, и все будет принадлежать ей?..
Она опять перестала разговаривать, почти не ела. Часами играла с револьвером. «О, что делать со всей этой жизнью? — Однажды я даже слышал при этом ее стоны. — Ужасная тьма, тьма всюду… И есть где-нибудь свет?.. Ах, нету его! Ведь тьма — это свет, а свет — это тьма. А всюду только пропасть безумия… О ты, моя Душа, Боже, говорят люди, помоги мне! — Но как можешь помочь мне ты, вся истерзанная?.. Но — разве у меня нет Воли?.. Но она еще более безвольна и истерзана, чем все мои звериные инстинкты… Она сама не своя, кусок тряпки!.. О, зачем, зачем?.. Ах, теперь я знаю! Потому что я женщина, всего лишь женщина!..»
Вот так она тогда бредила и увядала, увядала… «Теперь настало время!» — решил я, в конце концов, и однажды, в порыве геройства, обвил руками ее шею. И тут же лишился двух своих последних передних зубов. А она продолжала увядать с каждым днем.
И вдруг — тогда ей было 23 года, и на дворе стоял сияющий, пышущий жаром август — с ней опять произошла удивительная перемена.
Теперь она постоянно смеялась, прыгала и танцевала, мурлыкала разные веселые песенки, часто смотрелась в зеркало и улыбалась, глядя на себя, затем вдруг начинала плакать, но плач вовсе не звучал трагически. В Берлине она заказала огромное количество роскошных платьев, тончайшего белья. Раньше она совершенно не следила за собой и часто выглядела, как оборванка, веря, что ее красоту нет необходимости улучшать при помощи изящной одежды. Она вдруг стала по-настоящему приветливой и даже дружелюбной в общении со всеми; а самым потрясающим было то, что она даже со мной несколько раз заговорила, польстила мне, хотя и не без иронии. Вдохновленный ее словами, однажды я сказал: «Хельга, неужели в тебе наконец-то пробуждается любовь ко мне?» «Ох, болван дурацкий!» — рассмеялась она, завизжала как ненормальная и вприпрыжку убежала.
Мне кажется, она была права: видимо, мне никогда не пришло бы в голову, что собственно является простой причиной всего этого, если бы не случай. Мы жили тогда в замке Раттентемпль в горах Гарца, в огромном черном здании, одном из самых старых и величественных средневековых памятников Германии.
12 августа я находился в огромной башне замка, занимаясь голубями. В 2 часа пополудни я увидел Хельгу, выходящую, как обычно, на прогулку, с которой она возвращалась только ночью. На ней было соблазнительное лазорево-голубое платье. Я играл с птицами еще приблизительно полчаса, потом случайно увидел вдали голубую точку. «Наверное, она», — сказал я сам себе, и меня как-то удивило, что я все еще ее вижу.
И тут, вспомнив, что в башне имеется довольно сильная подзорная труба, я захотел увидеть ее, хоть и вдалеке, но так, будто она стоит передо мной. Миг спустя я уже разглядел ее тигриный, теперь опять порозовевший профиль. Она с такой быстротой мчалась вперед, точно преследовала зайца. Я разглядел даже блаженную улыбку на ее лице. Вскоре она стала взбираться на холм…
Только я собрался оторвать взгляд от стекла… как заметил мужскую фигуру, взбирающуюся на холм с другой стороны. И тут же, не знаю почему, у меня мелькнула темная и какая-то страшная мысль: «Фатальный вопрос: почему я не перестал глядеть в трубу хоть секундой раньше?»
Хельга достигла вершины и вдруг исчезла, точно сквозь землю провалилась. Через минуту на вершине показался и мужчина. Хельга опять появилась и с распростертыми объятиями кинулась ему на грудь!
Трудно даже вообразить, как сильно это на меня подействовало. О страданиях, которые до сих пор принесло мне супружество, я рассказал совсем немного; несмотря на это каждый читатель поймет, что после всего предшествующего, глядя на все логически, это событие не должно было почти никак подействовать на меня. Но чувства иррациональны, безумны, а измена жены — для мужчины всегда самое ужасное и огромное оскорбление. То, что до сих пор Хельга ни разу не изменила мне в объятиях другого мужчины, было для меня единственным утешением во всех моих страданиях из-за нее. А теперь эта единственная светлая точка погасла. Весь мир для меня погрузился в темную ночь. Все ужасные стороны моей связи с этой дьяволицей встали у меня перед глазами как привидения, все безутешные воспоминания напали на меня, как рой вылетевших из ада шершней… Ужасная боль и жутчайшая ярость не давали мне сомкнуть глаз в течение всей ночи. Я горел желанием задушить, зарубить, стереть в порошок это чудовище в обличье женщины. Я поклялся отомстить ей самым ужасным образом…
На следующий день поутру я отправился на этот холм. Посредине небольшой плоской вершины оказалась маленькая, заросшая помятой травой, котловина. В ней валялась масса обрывков бумаги, кружев, объедков, сигар, пустых и полных бутылок и т. д. Тут же лежали две груды камней, большей частью плоских, так что у меня хватило сил их отодвинуть. Во второй груде, поменьше, я нашел, например, белоснежные, мягкие, дерзкие подушечки, метелки, плетки и более редкие инструменты, которыми обычно пользуются садисты. Когда я отодвинул несколько камней с груды побольше, я увидел между ними щель, достаточно широкую для того, чтобы моя небольшая фигура пролезла в нее. Я увеличил щель при помощи охотничьего ножа, забрался в нее и, приложив для этого немало усилий, снова прикрылся сдвинутыми камнями. С радостью я обнаружил, что хорошо спрятан. Вряд ли можно заметить, что внутри лежит человек; даже если кто и увидит кусок моей одежды, безусловно не будет уделять ему внимания: цвет камней не отличишь от цвета моего платья. Мне же сквозь щель прекрасно видна вся котловина. Охваченный каким-то неистовым спокойствием, я вернулся домой.
Я принял решение застрелить их обоих из своего укрытия, хотя и чувствовал, что мне не хватит на это смелости; но моя страсть не обращала внимание на это чувство.
На следующее утро я, под предлогом охоты, покинул замок и за час до того, когда любовники обыкновенно приходили на вершину холма, снова спрятался в камнях с ружьем, револьвером и охотничьим ножом. Но я уже решил, что — по крайней мере, в этот день — я не посягну на их жизнь и буду только наблюдать.
Как долго тянулось время в этой каменной смирительной рубашке! На меня напал страх, от которого у меня дрожали ноги и стучали зубы. Мне было холодно, несмотря на то, что солнце жгло неимоверно. Я уже вот-вот собирался откинуть эту неприветливую перину и удрать… как тут внезапно на краю вершины вынырнуло сатанинское лицо Хельги.
Она была одета примерно как Клеопатра или Семирамида, или еще какой-то подобный сброд… Просто чудо, как она добралась сюда в таком маскараде через довольно густо заселенную местность. Она остановилась. Сделала глоток из бутылки. Вынула из маленькой груды подушки, швырнула их в котловину, разлеглась на них и, махая ногами над головой, запела голосом Валькирии, несущимся вниз с облаков, бесстыжую, манящую любовника песню. Потом вскочила и, ревя от смеха и плача, послала ветрам невнятные заклинания. И снова кинулась на подушки, сладострастно извиваясь, целовала свои обнаженные бедра и сильно хлестала икры тросточкой, черной розгой, которую всегда, как драгун, носила при себе. Затем снова осмотрелась по сторонам:
— Он уже под холмом!.. Правда, он желал, чтобы я приветствовала его всегда совершенно голой, но сегодня, хотя бы в первые мгновения, я не буду снимать это замечательное платье, пусть он меня за это высечет, как ему захочется…
Через минутку он появился. Она бросилась на него примерно так, как леопард бросается на гиену…
Что за человек это был? Мальчишка: видимо, моложе ее. На самом деле безобразный. Из десяти солдат девять понравилось бы мне больше чем он. Правда, он был высокий и статный, не такой тонкий, как она. А когда я увидел его обнаженное предплечье, я задрожал и сказал про себя: такому мне не хотелось бы попасться в лапы… А лицо? Длинные, отвратительно растрепанные волосы. Он был похож на композитора или поэта, или им подобных бездельников… но скорее на бандита в международном розыске. И все же одновременно на ребенка… Странное, совершенно ненормальное, отвратительное лицо!.. И такого она предпочла мне, красавцу, по мнению всех моих друзей!.. Кроме того, он одет был как хулиган… Разодранный, забрызганный грязью пиджак, обтрепанные штанины, замусоленный воротник, галстук, сдвинутый почти на затылок, сапоги в глине, хоть картошку на них сажай… Вот кого, оказывается, избрала супруга первого дворянина Германии, дама, за которой даже принцы королевской крови ухаживали, робея. Но должен сознаться, что его наглое, такое самолюбивое лицо мне чем-то импонировало, и когда его властный взгляд остановился на груде камней, под которой я укрывался, я невольно сжался в комок… Одним словом, — приличный человек всегда боится бандитов.
Я никогда не поверил бы, что женщина, даже если это и была Хельга, готова так исступленно проявлять любовь!.. Не могу, не хочу это описывать… Негодяй, криво ухмыляясь, позволял ей некоторое время это делать, играя с ее телом, точно с тряпкой. Потом внезапно швырнул ее на подушки. А она, та самая, перед которой дрожали знатнейшие аристократы, лежала как брошенная в угол дрессированная собачонка, вверх лапками. Только руки молитвенно сложила. Хулиган бросился на землю в двух метрах от нее. Тут между ними завязался странный, страннейший из странных разговор. К сожалению, я настолько был растерян, что могу пересказать его лишь частично.
Несколько минут они молчали; негодяй раскуривал трубку, из которой капали черные капли.
— Говори! — загудел он придушенным, как будто из пустого храма доносящимся голосом, одновременно так хлестнув ее по обнаженной икре, что через секунду на подушку брызнули алые капли.
— Мой Единственный — ты Единственный! — завыла моя потаскуха, но даже не дрогнула. — Я именно об этом думала: как это возможно, что когда я тебя не вижу, не слышу, не осязаю, я все время чувствую себя сидящей на раскаленном железе? Скоро я не смогу выдержать ни минуты без присутствия твоего тела… Раньше я повторяла про себя: если меня постигнет это безумие, которое называют любовью, мне достаточно навеки хранить в душе Его фантазм: тогда я полностью стану им и буду с ним, а Он станет мною и будет со мной! Только людишки без души и без фантазии хотят прикоснуться к грубому телу, почувствовать его на ощупь и увидеть глазами, услышать грубыми ушами этот грубый материальный голос, потому что, любимый мой, твой голос так груб по сравнению со сферической музыкой архангелов, представляющей каждый вздох в моих сновидениях; и — как ты, оказывается, уродлив по сравнению со страшными метамистическими драконами Серафима, так жутко-сладко посещающими и целующими меня каждую ночь! — Это ты! — Однако, несмотря на все это, я постоянно хочу тебя видеть и слышать… Я… Любовь это подлость, самая большая из всех возможных! Кто влюбится, перестает быть человеком. Воля растворяется в ее болоте. Ни один сумасшедший дом недостаточно безумен для влюбленного. Кто влюбится, того тут же следует повесить. Нет в мире такого уголка, который принял бы такого отверженного. Смерть — спасение для него. Лучше сдохнуть, чем пасть жертвой бесчестия, которое и есть любовь…
— Женщина! — зевнул он.
— Ты, конечно, не любишь меня, правда? Ты не нуждаешься в моем постоянном присутствии, не так ли? Тебе достаточно мечтать обо мне и мастурбировать, ведь так? Я хороша лишь для того, чтобы ты мог хлестать меня, правда? Ну, скажи, скажи, чтобы я могла, в конце концов, застрелиться!..
— Дура, как всегда! — зашипел мальчишка. — Твой способ любви свойствен всем бабам без исключения и девяноста восьми процентам мужчин, или, так сказать, порченых женщин. Настоящий Мужчина с ним не знаком — и так его можно опознать. Ты так по-звериному сильно притягиваешь меня, ты чертовски соблазнительна, скользкая бестия, я никогда не сказал бы, что на этой паршивой планете могло бы что-нибудь так соблазнять меня… разве что она сама. Отвратительная приманка! Но я сказал себе раз и навсегда: если ты еще хоть на йоту усилишь на меня свое мерзкое давление, мы больше не увидимся! Любовь — как собака: если она послушна, она хороша, если нет, если ей захочется схватить меня за горло, — я ее задушу! Да, девка, я стремлюсь к более высоким целям, чем женские ляжки, ты для меня — всего лишь вкуснейшее жаркое, но я не живу для того, чтобы жрать!
— Я знаю, знаю, мой Возвышенный, Святой, — лебезила она покорно перед неотесанным грубияном. — Мне этого вполне достаточно; главное, чтобы в твоих чувствах ко мне была хоть капля настоящей нежности… Я не хочу, чтобы ты был женщиной, чтобы ты был рабом. О мой Властелин! Мужчина лишь играет женщиной, насилует ее, крушит ее… Но он должен делать это как следует; только тогда он ее любит достойно, по-мужски, и только тогда она любит его по-женски…
И подав ему толстую березовую розгу, она перевернулась на живот. Одним рывком он сорвал с нее и изодрал в клочья драгоценную, шитую золотом и украшенную бриллиантовыми звездами одежду и всыпал ей, наверное, сорок — и каких! — ударов. Я бы на ее месте умер. Она слегка шипела и выла, но не громче свиста розги. Она вертела своей задницей, которую я сегодня впервые видел голой, но ни разу не попыталась защитить ее рукой…
Затем, закрывая красное, мокрое, искаженное лицо платком, она на коленях подползла к негодяю и положила голову ему на живот. Как собака…
— Даже если бы я говорила языком Бога, я не сумела бы высказать тебе свою благодарность! Ты мне дал все, все, я сама — лишь твой подарок и твоя собственность! Я была ночью, а ты сделал из нее солнце; я была пуста, и ты наполнил меня и переполнил золотом, алмазами и ароматами. Из одних лишь боли и мерзости меня вылепила рука дьявола. Ты сотворил из меня громовую Ниагару постоянно умертвляющего наслаждения и Благословения, мчащуюся не вниз, а вверх, в горние Высоты! Каждая пылинка, которую теперь я вижу, для меня — луч Божьего Ока! Феерическим, ужасающим цветком предстает каждая моя мысль. Из последней нищей ты сделал королеву королев, мало того! Из слизкого червяка — Богиню! По сравнению со мной что такое Гера или Афродита дурака Гомера — ни рыба ни мясо!
— Но ведь я все время повторяю тебе, что ты моя маленькая, глупая мокрица! — заворчал он, ворочая ее туда-сюда и пытливо на нее глядя, вроде как лев лапой переваливает с боку на бок пойманного человека, не зная, жив он еще или мертв. И моя очаровательная женушка позволила ему катать себя как скалку и, пытаясь обвязать остатками платья свои раны, продолжала полушепотом:
— Да, это я! Мокрица, сучка, червяк — баба! Помойка, на которой растут отвратительные дети. Тьфу на нас! Мы нули; только когда перед нами стоит мужчина, тогда из нуля что-то может получиться. Мы ползучие растения; без вас мы бессмысленны. Мы — 1/10, мужчина — 9/10. Логично бы было, если б любой мужчина мог просто так взять и раздавить каждую женщину. Даже самый маленький и слабый мужчина выше самой большой женщины; не гримасничай, ты еще мальчик! Но одновременно ты — Мужчина, самый большой мужчина, единственный настоящий мужчина. Только у тебя одного есть характер и сознание собственного достоинства. Воля, которая действительно властвует; ты всегда делаешь только то, что тебе нравится. Тебя никто не делает. Ты единственный стоишь крепко на ногах, в то время как все человечество шатается как пьяное. Ты — мой Наполеон, ты ведь знаешь, как ты похож на его портрет работы Герена. Однако в лице у тебя есть нечто еще более духовное, но нисколько не гамлетовское… Но я, я самая слабохарактерная, самая разорванная женщина в мире! Ты и понятия не имеешь! — Она расплакалась. — Меня везде считают чудом женской силы, пламенем отваги, — а что я такое? Шлюха, всего лишь шлюха, тряпка, мечущаяся среди таинственных черных бурь… Я даже не человек, только какой-то причудливый инструмент; не, как я внушала себе, суверенная Игра — а всего лишь игрушка! Ты, моя гранитная скала, ведь ты когда-то считал меня сильной. Но разве может быть сильным тот, кто, подобно мне, еще в детстве сошел с ума на многие годы — а когда я пришла в себя, то лишь затем, чтобы предаваться безумию.
— Так расскажи мне, наконец, о своей жизни! Как можно короче!
— Расскажу, как можно короче. Ты будешь первым и последним, кто услышит это!
Мое детство было необычным, мое воспитание единственным в своем роде. Отец — он тогда еще не был таким ужасным чудаком, каким стал позднее, но от самого рождения большой мизантроп — мечтал лишь об одном: произвести на свет потомка как можно более энергичного, самостоятельного, геройского, пламенного, дикого, аморального. Он во мне не разочаровался, я была хорошим тестом для его, впрочем, не особенно умелых рук. Он воспитывал меня с отвагой, достойной уважения. Думаю, таким образом не воспитывался ни один ребенок. Не так, чтобы сделать из меня послушную наседку, овцу, но устрашающую орлицу, львицу. Ты, конечно, не из тех дураков, которые скажут: поэтому ты и получилась такая, раз тебя так воспитали; такой я бы стала при всех обстоятельствах; но, может быть, под этим благодатным солнцем я выросла намного выше, чем под тучами обыкновенного воспитания в свинарнике.
Он любил меня, только одну меня в мире; он презирал всех людей — кроме себя, бедняжки; и лишь во мне он видел себя. Он всегда ласково, по-детски, трогательно обращался со мной, и резко, бесцеремонно со всеми остальными… Если он наказывал меня, то только потому, что, по его мнению, я была слишком кроткая, робкая, деликатная. Я любила его и не стыжусь этого. Но теперь я, хотя и убила его, все еще смертельно его ненавижу — ох, ох! Я презирала всех людей, как насекомых. Только в нем я видела человека, себя.
Но и в матери. Сомнамбулическая, подобная призраку, всегда задумчивая, но отнюдь не слабое создание; и прекрасная как падший ангел; однако — будь она жива, я убила бы ее теперь, так же как его… Способ, каким он воспитывал меня, ей, конечно, не пришелся по вкусу: она часто плакала из-за моего озорства, но говорила: в нем одно из проявлений Божьего Всемогущества, и кто захочет бороться с ним, тот боролся бы с самим Богом…
Если она и наказывала меня, то только из-за того, что я недостаточно прилежно читала скучные мистические книги, которые она, бедняжка, ценила выше всего. За это я сердилась на нее так же мало, как на отца, наказавшего меня за то, что я однажды глубоко поклонилась полковнику — его начальнику.
Наступил тот самый день. Мне как раз исполнилось десять лет. За несколько дней до этого, я, поспорив с подругами, в полдень пересекла всю площадь совершенно голая. Отец узнал об этом в тот же день, хохотал от радости, целовал меня и заставлял курить его трубку.
Из-за этого произошел огромный скандал. Отец получил в комендатуре страшный выговор, и, поскольку не смолчал, ему пришлось выйти в отставку. Об этом я узнала только через восемь лет.
Misera mens humana![2] Вернувшись от полковника, ни с того ни с сего он привязал меня к скамейке и жестоко высек. Само по себе это не значило бы ничего особенного, — но ужасно было то, что, вопя, он говорил такие же глупости, как все остальные моралисты, о которых он всегда выражался как о насекомых, достойных лишь быть раздавленными… мой идеал разом превратился в самое паршивое пресмыкающееся. Ты понимаешь? Ведь то, что я натворила, было ничуть не хуже всех моих многочисленных прошлых выходок, которые он приветствовал с радостью, хотя из-за них у него бывали ужасные неприятности. И теперь, вдруг, он пал! Он предал самого себя. Слабый человек… Взволнован он был ужасно; может быть, и его садизм был следствием этого. Это я простила бы ему безоговорочно. Однако ни при каких обстоятельствах волнение не должно повлиять на действия Мужчины. Да, Мужчина не смеет волноваться. Тебя, мой мальчик, я ни разу не видала взволнованным. Если бы Наполеон хоть на одну минуту поддался настоящему волнению, он не дождался бы даже Тулона. В моих глазах отец был выше Наполеона, теперь же, по контрасту, он мне кажется самой большой сволочью на свете…
Когда он отвязал меня, я в отчаянии бросилась к матери, которая безмолвно смотрела на эту экзекуцию. Инстинктивно я искала у нее убежище, где снова могла бы приобрести веру во что-нибудь… «Мама, скажи, скажи ему что-нибудь! Ведь он сошел с ума, сошел с ума!»
Да и теперь мне очень хотелось бы знать, как она повела бы себя, если бы разозленный отец не заорал: «Покажи ей наконец, что у родителей одно мнение, покажи ей, как надо разделаться с таким испорченным извращенным ублюдком!»
И она — высекла меня почти так же как и он, — и, еще хуже, сопровождала все это словами: «Бесстыдница, блудница» и т. д. Она забыла — жалкая женщина — обо всех своих «божьих проявлениях»!.. Поэтому через год и умерла.
Невозможно описать, что со мной было. Целый час после этого я каталась по полу, вопила от отчаяния и колотила все, что попадалось под руку. Эти двое мерзавцев очевидно чувствовали ко всему происходящему какое-то мистическое уважение и куда-то запрятались… Все для меня превратилось в самую черную ночь — знаешь, что такое абсолютное разочарование? Сама за себя постоять десятилетняя девочка, конечно, не могла — но ты, дорогой, приказал мне говорить покороче!
В безграничной ночи, окружившей меня, вдруг предо мной появилось что-то ослепительно белое, бесформенное и в то же время имевшее форму. Туманное видение? Зверь? Человек? Роза? Звезда?.. Не знаю. Но было это одновременно и сладкое, и ужасное… Оно поцеловало меня в лоб! «Спи, дитя мое, спи! Усни надолго! Всего важней для тебя теперь сон, чтобы укрепились твои силы для вечного странствования, странствования в поисках меня! Спи, дитя мое, спи!» И сразу после поцелуя я почувствовала невероятное облегчение и услышала, будто в мозгу у меня что-то лопнуло, так тоненько, слабенько и без всякой боли, как будто кто-то под водой отломил тонкий кусочек льда. И потом — больше ничего не помню.
Господа ученые объяснили бы все тем, что от волнения у меня в голове лопнула какая-то жилка, кровь залила мозг, и от этого я сдурела. Но я знаю, что все это сделал поцелуй того самого Белоснежного Нечто. Мозг, нервы, тело — все это лишь неясная, грубая видимость того, что происходит в душе. Если жилка и лопнула, она ни в чем не была виновата. Все произошло оттого, что душа сдвинулась — а это каким-то образом должны видеть и простые глаза, и микроскопы. Вселенная — это всего лишь невоплощенная тень Души.
Восемь лет я жила в каком-то неописуемом полусне; такое чувство, как будто засыпаешь или постепенно пробуждаешься. Я стала сомнамбулой. Не помню почти ничего. Никакого воспоминания не осталось ни от смерти матери, ни от ежедневных побоев отца, желавшего расшевелить меня, ни… Однако ты приказал мне быть краткой.
Когда началось мое пробуждение? Впервые это было только предзнаменование: это когда господин Гнус во время танца прижал меня к себе и произнес нечто — даже не знаю уже, что это было — омерзительное… В меня как будто выплеснулось что-то чужое. Это было предчувствие будущего… Но это напомнило лишь одинокую молнию, блеснувшую среди черной ночи, потом все исчезло, и снова была ночь.
Постоянным это стало — о! с момента моей беременности… В бедной спящей душе стала рождаться — там, внизу, где-то внизу… такая невероятно странная мерзость… О существовании зародыша в себе я не подозревала; только о мерзости. А она росла и росла. И от ее адски теплого дыхания оттаивала моя оцепеневшая душа. Медленно-медленно. Мерзость из меня и еще из чего-то чужого; я ли это была, или нечто иное? Но самое отвратительное было то, что я этого не знала… Какой-то ужасный, отвратительнейший дракон внизу… Любого другого он сожрал бы, но во мне еще нечего было жрать… Значит, он меня… породил! Я дитя мерзости — и больше ничего. Но даже Ты не можешь этого понять! Лишь только, взрываясь и снова угасая, забытые пропасти Сновидения способны иногда, шепотом, выразить нечто подобное…
Наконец, мерзость вышла из меня вон. И все же постоянно во мне оставалась — как голова глиста. Душа моя почувствовала большое облегчение, больше чем тело, но лишь потому, что моя мерзость стала теперь сразу активной: она больше не господствовала надо мной, совершенно пассивно лежащей под ее невероятным животом. Она, правда, швыряла меня из стороны в сторону еще больше прежнего, но пробудившаяся воля боролась с ней как равноценная соперница; это продолжается до сих пор. Но мерзость преобразилась в злобную ненависть. Ненависть мерзости и мерзость ненависти, так как нет ничего более мерзкого, чем ненависть: вот тайна всего моего бытия. Она продиктовала все мои будущие действия: смертоносная, полная мерзости вражда ко всему, что существует вне меня.
— Дура, разве может существовать что-либо вне тебя?
— Ты прав, как всегда… Ничего нет вне того, что называется «Я», и только вследствие инфернального обмана этого «Я» существует все, что во мне рабски скулит: нечто существует вне Тебя. О, как я жду того момента, когда поговорю с тобой подробно об этом важнейшем вопросе — там, в Кордильерах — ты мой фантомчик, который — вот парадокс — мудрее, чем я! Но, не хмурься: твоя сучонка золотая, — ведь правда, правда? — будет краткой… Уже, уже!
Я сказала: то, что «вне меня»; но как ни старайся, все время ты чувствуешь, что в Тебе находится что-то такое, что как бы не является Тобой. Мы — только черви; у нас нет сил, вслед за Беркли, каждое глупое восприятие зрения, слуха считать безразличным сном, Своей Игрушкой, плазмой Своей Воли — мы подвластны им! Не хмурься: ты — мальчишка; женщина всегда более развита, я знаю больше чем ты. — И она стала полушутя, полусерьезно бить его кулаками по черепу. Он даже не вынул трубку изо рта и только ухмылялся; наконец отшвырнул Хельгу в сторону метров на пять, так что она летела по воздуху как мяч. Она приползла к нему на коленях и продолжала:
— Трудно быть кратким, когда рассказываешь о сущности своей жизни. Но: я убила эту маленькую мерзость, защищаясь — иначе она убила бы меня. Я убила отца — он должен был подохнуть. Безумец! Я бы смиловалась над ним, если бы он предстал передо мной не с ремнями, а с воспоминаниями об испорченной военной карьере… Оставался господин Гнус; до сих пор его спасало только то, что мне противно было раздавить эту отвратительнейшую гусеницу. А те остальные, которых я убивала или мучила, тоже были лишь жертвами моей скотской Ненависти; ни в коем случае не садизма: он предполагает любовь. Ни мужчину, ни самую красивую женщину мои щупальца никогда не обнимали так тепло, чтобы почувствовать наслаждение оттого, что они корчатся. Мерзость без солнца все это было… Потому я так безумствовала всеми способами, чтобы убежать от своей мерзости, от своего мерзкого «Я». Знаешь ли ты, в кого ты влюбился? В самое вонючее болото. Я — воплощенная Дрянь.
— Ты — попытка создать гениальную женщину, — загудел он, задумавшись. — Быть может, первая… Такими, наверное, будут женщины через сотни тысяч лет…
— Да, любимый, этому научил меня ты… Несмотря на ненависть и мерзость, человек должен вброд перебраться в высоты Благословения, Улыбки, Смеха, Всеобъятия, Себяобъятия. Из болотных ящеров произошли орлы и кондоры… Но когда это произойдет и со мной?.. Любимый, когда я стала бесноваться, у меня не было сомнений, что я представляю нечто возвышенное, что я обладаю высшей божественной Волей, которая делает со всеми quod-libet[3]; и кто только коленопреклоненно не убеждал меня в этом. Но пока я в это верила, я все же представляла собой нечто замечательное… Но по мере того, как моя вера угасала, а началось это в Камеруне, все мое достоинство стало покидать меня. Я, наконец, поняла, что моя «воля» была замечательна лишь поскольку она была слепой прислугой моих слепых инстинктов. Но не существует более смешного противоречия, чем воля, которая находится в услужении: Воля и абсолютная Владычица, или иными словами Бог, являются одним и тем же. Я поняла, что, так как страсти обуревали меня больше, чем кого-либо другого, — эта моя замечательная воля оказалась более рабской, т. е. ничтожней, чем у любой дурехи из коровника. Я увидела, что я самое мерзкое создание на свете, ибо самое слабое. И тогда я сказала себе то, что только что сказала тебе: «Ты должна вброд перейти мерзейшее болото, чтобы однажды, через миллионы лет, достигнуть Высочайшего Сияния: Эта твоя жизнь — самое низкое, что может быть, — и она должна закончиться ужасно!»
— Ты все преувеличиваешь, девка, как сумасшедшая. Но от этого ты действительно можешь лопнуть! И я почти боюсь, как бы лопнувшая тетива, взорвавшееся ружье, не разорвали и меня…
— Где там! Я, такая маленькая, Тебя! — и она прижалась к нему, свернувшись в комок, будто несчастный ребенок снова хочет спрятаться в лоне матери перед жестокими, смердящими вихрями этого мира… — Но что значит подобный взгляд в вечность у такого же, как я, звереныша, мечущегося в пределах одной секунды? То, что для Тебя представляет всё, для меня еще не было и, вероятно, пока еще не стало ничем!
Из-за отвращения к себе меня покидала вся моя темная сила ненависти, моя единственная сила! Возвращалась старая болотная, пассивная мерзость — и почти казалось, что я снова впаду в идиотский полусон… И тогда явился Ты! И разом все изменилось! Ты ничего не дал мне, только обиды и удары! Ты ничего от меня не взял, хотя я, нищая, не имея ничего лучшего, предлагала тебе сто миллионов. Но — я люблю Тебя! — и она разревелась, потаскуха. — Теперь я верю в Бога, или как это называется, только потому, что он позволил мне среди всех миллионов людей познать — именно Тебя, Мужчину всех мужчин! От твоего дыхания сразу, как на экваторе, моя ночь стала днем; ночная жаба обратилась соловьем; гадкий аллигатор болотных омутов — ясным соколом. Моя ненависть рассеялась и стала почти любовью ко всему, кроме — него… Я обнимаю все, понимаю все, вижу все — я, бывшая незрячей; Ты — чудодейственный врач, дающий зрение слепорожденным! Все Мое! По твоему приказу я способна сделать все на свете! У меня такие мысли и чувства, которых ранее ни у кого не было. Во мне поднялась сила, позволяющая создавать творения, которые выше всех других жемчужин культуры убогого человечества. До сих пор я жила лишь снаружи, на поверхности, называя это «действием», уверяя себя, что «поступки» важнее всего: нет, это творения! Даже и не творения: мысли, гремящие в душе! Даже и не мысли: Воля, господствующая внутри собственного храма, не дотрагиваясь до внешнего мира, сама перед собой коленопреклоненная, покорная только себе, не нуждающаяся в мыслях, принадлежащих лишь убогому зверьку — человеку: Вечное Себяобъятие Божье в метамистическом Сиянии. Но каково твое мнение об этом? Что выше — действие или мышление? Ты до сих пор не сказал мне, какова собственно твоя цель? Хочешь стать Наполеоном? Или атаманом разбойников? Или мыслителем? Художником? Первооткрывателем?
— Все это поверхностные понятия, созданные ограниченными тщеславными честолюбцами. Я не хочу стать, я уже есть! И не чем-нибудь, а всем! Нет такого человеческого величия, которого я не узрел бы под собой и в виде своей игрушки! Моя воля делает и будет делать со всем на свете всё. Если они когда-нибудь зачислят меня в ряды разбойников или философов, или заявят, что я был ничто, или бог, или свинья — все это лишь от их человеческого ничтожества! Я такой, какой я есть, делаю что хочу, а хочу все без границ!
— Ты Бог!.. — воскликнула она, целуя дырявые ботинки и грязные обшлага брюк голодранца. — Так говорит «Победно Завершенный»! Но нам, неготовым, остается только сосредотачиваться. Я же хочу сосредотачиваться без остатка на самой эфирной спиритуальности и порвать со всем земным, грубым, действующим, каверзным. Жить только в Боге, быть только Богом, но всегда лишь в Твоей тени! О, какое сияющее будущее восходит, как солнце, предо мной! В Кордильерах, прямо под вечными льдами, прямо в них, мы вырубим свой дворец. Резиденцию всех резиденций двух высочайших людей, двух богов! Дружественные сладкие кондоры будут кружить над нами, и наши орел и змея будут кормить нас, как Заратустру. Пропасть под нами, небесная пропасть над нами, пропасти в нас — и все это сверхсолнечная наша Воля преодолеет и как разбушевавшийся гром превратит в Гимн Победы Вечной!.. Я буду лишь любовью, любовью, Любовью — к Тебе, ко всему, к Себе, — и к ненависти своей! Но, мой Прославленный, Божественный, если я сама не достигну этого неба, его достигнут наши дети! О, каких детей мы с тобой будем рожать, каких вождей мира и мысли! Потому что я все-таки тоже не простая! Я ругательски ругала себя, но ведь ты знаешь женскую логику; несмотря на все, я считаю себя самой лучшей стервозной бабой в мире и скажу тебе: я не хуже тебя; если ты сильнее меня, то я богаче; можешь, если хочешь, дать мне за это пару подзатыльников! Я буду рожать Тебе до упаду, хотя до сих пор все это дело мне было донельзя противно, — потому что вместо Мужчин я встречала лишь глупых баб. Но первого ребенка, который родится, — ты должен в этом согласиться со мной, иначе я никогда не буду счастливой, — я убью; вполне безболезненно, при помощи наркотика. В нем остался бы кусочек этой безымянной мерзости, безусловно остался бы. Но я уверена, что он заберет с собой все мое смердящее, и только потом я буду полностью очищена. Только потом я буду рожать детей, действительно Твоих… Ты согласен?
— Само собой разумеется, ты моя хрюшка глупая.
А я искусал себе губы. «Значит, ты собираешься стать мне неверной? Внебрачных детей хочешь рожать?» Нет, я не мог этому поверить! До сих пор она была образцовой супругой. Те лирические излияния, которыми она вгоняла в скуку этого бродягу, равноценны рыганию и отрыжке. А если он ее высек, то так ей и надо! Пусть как следует разукрасит задницу этой безобразнице вместо меня, раз уж я не могу! Пусть воспитывает ее! А то, что он теперь видел ее совершенно голой, подумаешь! Ведь на нее смотрело даже солнце, раскалившее камни надо мной так, что наполовину изжарило меня; а что он лапал ее иногда, подумаешь! Каждая травинка, на которой она лежала, дотрагивалась до нее. И то же самое проделывали эти четыре ревущие бестии в моем парке. Ерунда все это! Она посасывала его и только, это я знаю; но если бы до дела дошло, она осталась бы верна мне!
Теперь голодранец отложил в сторону трубку, обнял мою супругу за талию и заговорил нежнее, чем раньше:
— Ты моя милая, маленькая, глупая хрюшка, но одновременно мегатерион. В тебе кипит все самое вульгарное и самое сверхземное, ты дьявольский котел, Демоночка моя! И то и другое в максимальных дозах. Вода и огонь; котел, до отказа наполненный паршивой водой, солнечный огонь — его достаточно было бы для нагрева котла, который в пятьдесят раз больше этого. Почти наверное лопнет, хотя машиной управляю теперь я.
А твоя низость сильнее твоей высоты. Ты — раба инстинктов, хоть и возвышенных, но и самый возвышенный инстинкт — низость. Если бы воля победила их, ты спасена — для этой жизни! Иначе ты умрешь очень скоро и ужасным образом. От тебя идет трупный запах… Мне это не нравится, но трупный запах да превратится в твою розу!..
Даже твоя низость величественна! Ты Величественна! Судьба сотворила из тебя самую страшную свою игрушку: такой не бывало! Потому я люблю тебя… Но судьба, видимо, решила игрушку сломать, когда она ее достаточно позабавит — и также для того, чтобы она и далее ее все больше забавляла… Ты живешь только потому, что ты интересна.
Ты проклята более, чем любое другое человеческое создание; именно поэтому ты среди всех избранница. Только проклятые могут быть избранниками.
Но все же остается еще надежда — маленькая… И я не хочу, чтобы ты меня здесь покинула… лучше пусть погаснет солнце — тьфу! Я могу показаться сентиментальным… Кроме тебя, все человеческое — болото, — тьфу!..
Но если ты все-таки победишь — для меня это будет самой чарующей победой! Если я не достигну ее, — тогда, может быть, паду вместе с тобой… Потому что люблю Тебя… слышишь!
Ты должна максимально Превозмочь Себя: в противном случае Тебя победит в конце концов мощная твоя ночь — и ты умрешь. Потому что лишь то, что по-своему идет к Свету, остается в живых, все остальное гинет! Вовремя!
Твое время: пять предстоящих дней!.. — девятнадцатого мы уезжаем в Кордильеры…
— Уже девятнадцатого? — воскликнула она как менада. — Ты так приказываешь? Самый прекрасный день моей жизни — так близок?
— В четыре пополудни — ты будешь здесь, и пойдем.
Вопя от блаженства, она обняла его ногами. Он продолжал:
— Твой главный подвиг на будущих пять дней: со Штерненгохом ты будешь в максимальной степени приветлива! Ты не обидишь его ничем — и, расставаясь с ним, поцелуешь его, причем поцелуй будет продолжаться полминуты!
— О Боже — чего ты требуешь от меня? Прикажи мне тут же, сию минуту разрезать себе вот этим ножом все лицо и обезобразить себя на всю жизнь — и я послушно это сделаю… но это?
— Я знаю, что это трудно; труднее всего. Но здесь необходима лобовая атака на врага! Никаких редких перестрелок!
— Однако — однако, таким образом я уничтожу весь мой прежний мир…
— Он должен быть уничтожен!
— Если я это сделаю, я сразу умру.
— Твоя смерть будет более страшна и медленна, если ты этого не сделаешь!
— Мой Повелитель — тогда я согласна, да — о, нет, нет! Повелитель! Д-д-да! Я это сделаю! — Она глубоко вздохнула. — Но… какой ты жестокий!
— Милосердный! Жестокой, как правило, бывает судьба, так как низость тварей не заслуживает ничего другого. Готово! Да будет так!
— Да будет воля Твоя! — зашептала она. — Но позволь сказать еще одно слово: ты не представляешь, каковы будут последствия, ты слишком глуп, чтобы это понять. Если я это сделаю, я сама себя оторву от корня.
— Корни вселенной необходимо вырвать!
— Хорошо. Тогда я вырву себя и сгину.
— Ты или победишь, или падешь. Я знаю тебя… твое обращение с ним — это самое отвратительное из всего того, что мне известно; поэтому ты находишься под властью отвращения к самой себе. Самое низкое — это ненависть и омерзение: что ненавижу и что мне омерзительно, того самого я являюсь самым страшным рабом. Ненавидящая каналья должна стать — Моей возлюбленной?.. Если этого не произойдет, девятнадцатого мы увидимся в последний раз!
— Да будет воля Твоя!..
Теперь они молчали. А я терял сознание от неестественной позы, давления камней, вынужденной полной неподвижности, жары, жажды, злости, ненависти, страха и всех возможных адских чувств. О, как я мог отважиться на это! — Вскочить и ужасным образом наказать их?..
Ждать, пока они уйдут? Но было только пять часов, а они всегда оставались здесь до сумерек. Ужасающее положение…
Внезапно он прервал молчание:
— У меня все время такое чувство, как будто за нами кто- то наблюдает. Эй, киска! С этой вашей башни нас можно прекрасно разглядеть в подзорную трубу!
— Ты думаешь — господин Гнус? А разве это не все равно?
В этот миг он вонзил свой страшный взгляд прямо в мои глаза. Я задрожал. Но невозможно, совершенно невозможно, чтобы он в полутьме, через щелочку в сантиметр шириной, увидел их.
— Там, среди этих камней можно отлично спрятаться, — сказал он небрежно, снова закуривая трубку.
— Неужто господин Гнус? Неужто он мог бы на это отважиться? Ха-ха! Ты даже не представляешь, какая он баба! Заяц — лев по сравнению с ним, паршивым псом.
Тут она получила пощечину, довольно звонкую.
— Это так ты начинаешь выполнять свое обещание? В отношении такого бедняги для каждого, кто сам не паршивый пес, великодушие является правилом. Ты не знаешь, что первой заповедью для приличного человека является parcere subjectis et debellare superbos?[4] Помни: самая собачья собака способна взбеситься.
— Но он хуже любой собаки, прости, — засмеялась она, защищая лицо. — Теперь я буду называть его только пантера, моя дражайшая пантера! Однако теперь и мне показалось, что эти камни как будто зашевелились.
Она поднялась. У меня потемнело в глазах и загудело в ушах, подобно реву разбушевавшегося моря.
— Лежи! — сказал он и притянул ее обратно. И она покорно легла. Он как-то странно ухмыльнулся. Он знал, безусловно знал, негодяй, что я там лежу; для меня остается загадкой, почему он перестал обращать на меня внимание. Безусловно, боялся страшной мести обманутого супруга.
— Лежи и лучше посмотри: несколько человек поднимаются сюда к нам, а ты голая.
— Преспокойно застрели их, как только они подойдут ближе! — и она протянула ему револьвер.
— К чему шуметь? — Он приблизился к краю вершины и сделал несколько повелительных пассов, ни слова не говоря. — Они снова спускаются, — пробурчал он через некоторое время и добавил:
— Пойдем отсюда!
— Прямо сейчас, Повелитель? — испугалась она.
— Сегодня мне здесь не нравится. Пойдем в тот лес.
— Но прежде чем — хотя бы на мгновение… прошу тебя! Ведь все это время я видела — и она показала куда-то…
Голодранец стоял некоторое время — видимо, в нерешительности. Затем наши взгляды опять скрестились, его глаза насмешливо блеснули. Он засмеялся и лег.
Погасла последняя светлая точка на небе, самая черная ночь залила мою душу.
Не пойму, как я пережил последующие минуты. К счастью, они не продолжались долго. Если бы эти два выродка исчезли хотя бы секундой позже, произошло бы что-то ужасное.
Совершенно голая, под ручку с мерзавцем, триумфально подпрыгивая, танцуя и напевая, она уходила в поля.
В своих злодеяниях, ты, прелюбодейка, черное пятно планеты, переступила все границы! «Паршивый пес» теперь тебе покажет! А ты, подлый негодяй, ты недолго будешь тешиться ее нечистым, склизким, мерзким телом! Только благодаря моему бесконечному добросердечию и великодушию я над вами, восстав, как страшный ангел мести из своего укрытия, не совершил тут же самый страшный суд. Но тем ужаснее он будет! Вы свиньи! Ты сопливый негодяй! Ты — блядь прокаженная, — ты — ты…
19 августа Хельга действительно исчезла. Не знаю куда…
Позавчера произошло что-то страшное. В замке меня посетил тот ее… Но я не могу, не могу доверить это бумаге… может быть, позже…
О, каких два ужасных месяца я пережил! Это чудо, что я не сошел с ума; но одной ногой в безумии я уже побывал. Неописуемый ужас — сочувствие — что ли — но я не имею права писать, бумага — это коварный злодей, достаточно этих слов…
Слава Богу, настало облегчение; со дня на день мое состояние улучшается, я начинаю забывать — о Боже, не покидай меня и в дальнейшем!
Лечение продолжается, последних два дня я был здоров и весел почти как год назад. Я победил.
Произошло что-то ужасное, немыслимое, невозможное. Еще сейчас у меня волосы встают дыбом. Я увидел — Ее!.. Это было вчера на придворном балу. В полночь, утомленный танцем, музыкой, толпами народа, я, чтобы рассеяться, вышел из зала и направился прочь через ряд комнат, тянувшихся цепочкой все дальше и дальше… Их было тринадцать. Вам знакомо странное чувство, которое овладевает человеком, когда он таким образом удаляется все дальше и дальше от ослепительно сверкающего, шумящего тысячей голосов, гремящего музыкой зала? Жутко слабеют звуки, меньше и меньше видишь людей вокруг себя, комнаты постепенно уменьшаются, загадочная пустота растет и растет; в конце концов, музыка уже чуть слышна, и кажется, что ты попал в мир привидений, волшебные комнаты колдунов, кишащие невидимыми духами…
Десятая комната уже была совсем пуста. Дверь в одиннадцатую закрыта. Я нажал ручку, дверь отворилась, послышались два испуганных возгласа, и что же я увидел? На кушетке расположился адмирал фон М. с дамской шляпой на плешивой голове, и на коленях его сидел Его Превосходительство господин военный министр, играющий с кружевным дамским носовым платочком. Они вскочили, белые как бумага, а их ноги тряслись так, что они чуть не падали на колени.
— Ах, ах, ах! — заскулил наконец адмирал. — Какое счастье, что это всего лишь вы, Ваше Сиятельство! А я готов поклясться, что запер дверь на ключ!
— С нами Божья милость! — застучал зубами министр и молниеносно запер дверь.
— Будьте любезны, заходите в наш кружок, mon prince! — приглашал меня адмирал. — Tres faciunt collegium[5].
Я в раздумье, не обращая на них никакого внимания, сделал высокомерный отрицающий жест и пошел дальше.
— Наш князь размышляет и занимается исследованиями, — слышал я позади почтительный полушепот: знают ведь мужики о том, что я значу для императора, — это великий мыслитель, второй Кант…
Я вошел в двенадцатую комнату, пустую. Остановившись у окна, загляделся в жуткую звездную ночь; часы на башне глухо били полночь… Внезапно я вздрогнул, как будто меня разбудили, и направился в тринадцатую, последнюю комнату. Загробная тишина, что-то ужасное надвигалось на меня; но я, будто под наркозом, твердо решил, повинуясь педантическому капризу, дойти до самого конца последней, слепой комнаты, — которая меня всегда, когда бы я туда ни вошел, наполняла мистическим страхом. Открываю дверь — передо мной стоит Хельга. Кроме нее, никого нет. Не буду описывать ее взгляд, устремленный на меня, потому что не могу… У меня подкосились ноги, и я остался сидеть на пороге: долго ли, коротко ли, не знаю; от моего сознания остались только черные круги, жутко залившие всю комнату и ее… Наконец я почувствовал, что кто-то трогает меня за плечо — и разглядел министра и адмирала.
— Господи Иисусе и Пресвятая Дева, что здесь Ваше Сиятельство вытворяет? — заломил руки министр.
Я медленно поднялся и, не будучи еще в полном уме, направился обратно.
— Ах! понимаю! — зашептал мне вслед приниженно адмирал, хлопнув себя по лбу. — Сократ, когда ему что-нибудь приходило в голову, целыми часами стоял как статуя, где бы он ни был, на лестнице ли, или в укромном местечке; а наш князь еще мудрее: он при этом уселся поудобнее!
Только в зале я отчетливо вспомнил, что собственно увидел. В сопровождении обоих друзей я долго обходил все общество — нигде не видя лица, похожего на Ее. Я отправился с ними в тринадцатую комнату — нигде и следа от нее! Министр и адмирал никого не видели. Через окна последних двух комнат она убежать не могла: все они были закрыты изнутри. Может быть, исчезла в каком-нибудь потайном коридоре в стене? Или проникла через замочную скважину — но что я болтаю — как безумец — и ужас — я должен молчать…
О, что это все-таки было? Хельга живая, настоящая? или это лишь моя галлюцинация? или — Ее призрак?.. Ну — уже сказано: я боюсь, что она мертва, что она явилась мне — и что будет являться и в дальнейшем… Почему она должна быть мертвой? Этого я не знаю, я ничего не знаю, это я только так… И не знаю также, что было бы страшнее: если бы она была жива или если бы была призраком… Но самое ужасное — это неопределенность. О, о! Сегодня ночью я все время слышал жуткий шорох рядом со своей спальней, только точно не знаю, была это Хельга или мышь…
День поминовения усопших был жуткий, — но сегодня я чувствую себя уже опять хорошо. Я достиг неопровержимой уверенности, что она была всего лишь моим видением, чистой галлюцинацией, как описывает их наука, отлично объяснимой продолжительным волнением и постоянным присутствием этой чертовки в фантазии: просто ее образ перескочил из чрезмерно раздраженного мозга на сетчатку; почему, собственно, нет, если при нормальном видении это постоянно может происходить наоборот? — главное не пугаться, и все будет хорошо.
Все хорошо. Хотя и приходится все время напиваться и кутить, чтобы не думать об определенных… определенных вещах, но галлюцинаций у меня уже нет, я не боюсь их и уже не буду бояться.
Сегодня, около двух часов пополудни, я пошел на прогулку в лес, недалеко от моего замка Сауштейн, где я чаще всего живу. Нигде ни следа от снега, земля зеленая как в апреле, по-мартовски сияло солнце, пригревало, почти даже припекало. Был один из тех жутко очаровательных зимних дней, когда природа, мертвая и все-таки живая, производит впечатление голого, гальванизированного трупа. Я шагаю задумчиво по тихо светящейся поляне, на сердце тепло. Вдруг вижу в стороне в лесу на скамейке у тропинки дамскую одежду, ослепительно сверкающую на черном фоне, и под низким солнцем отбрасывающую длинную черную тень. Обожаю дам, и поэтому, свернув в сторону, я зашел на эту лужайку и приблизился к скамейке. Я стою около нее, смотрю — Хельга!.. Как тогда на порог, теперь я уселся на кучу листьев… Но сегодня я сразу же набрался храбрости — вскочил и, сломя голову, в ужасе дико крича, бросился прочь оттуда.
— Баба! Мерзавец, болван! — жутко прозвучало что-то вслед за мной — и даже послышался быстрый топот. Я не знаю, как получилось, что я не умер от ужаса. — Ты думал, что я оставлю тебя в покое, но я всегда и всюду буду преследовать тебя! Ха-ха-ха, болван, ха-ха-ха! — громыхало что-то как хохот лесного духа. Я бежал, не останавливаясь, пока лес не остался позади; потом упал на траву. Но через некоторое время из лесу послышалось шуршание — может быть, это был заяц, птица, белка, но я опять улепетывал дальше. Наконец я оглянулся; никто за мной не шел. «Спасен!» — вздохнул я свободно; веселое, теплое сияние солнца наполнило меня блаженством, гордостью и смелостью. Вдруг смотрю — и впереди меня, примерно шагах в двухстах, вижу Хельгу, направляющуюся ко мне. Она шла как раз оттуда, куда убегал я, — невозможно, чтобы она так быстро обогнала меня, сделав такой большой крюк. Бросаюсь наутек в противоположную сторону; слава Богу, навстречу мне идут две старушки с хворостом на спине. «Я нахожусь среди людей, спасен!» — восклицаю я, счастливейший человек, обнимаю старушек и целую их. Потом оглядываюсь — Хельги больше нет. Старушкам пришлось проводить меня до самого замка, и каждая получила за это по тысяче марок.
Чувствую, что это будет преследовать меня постоянно. Это, конечно, всего лишь моя мерзкая, пустая галлюцинация. Но, черт побери, какая разница, если она наводит на меня такой ужас, от которого можно так же сойти с ума, как от настоящего привидения? Если в то мгновение, когда она появляется, я вынужден считать ее настоящим духом? Галлюцинация, как мне кажется, является просто другим, менее честным названием того, что наши мудрые предки называли «привидением»; что в лоб, что по лбу. Боже, Боже мой…
Но есть ли у меня уверенность, что вчера это была галлюцинация, т. е. призрак? А не могло быть так, что это — живая, настоящая Хельга? По крайней мере, та в лесу, вполне возможно. А то, что она меня потом так быстро обогнала, я, конечно, не в состоянии объяснить; но разве я узнал лицо той, которая в полях шла навстречу мне? А похожую одежду может носить любая дама…
А все-таки как она могла здесь очутиться, если она уже три с половиной месяца находится в Кордильерах?.. И, конечно же, там уже сломала шею, ну подумайте сами, такие горы!.. Но полностью не исключено, что — не сломала, могла оттуда улизну… — то есть вернуться. Ведь там теперь, в декабре, несомненно, чрезвычайно холодно…
Все может быть. Та, вчерашняя, могла быть действительностью, та, в тринадцатой комнате — галлюцинацией — это не противоречит одно другому. Собственно говоря, ничего я точно не знаю. Ужасная неопределенность, с ума можно сойти… Я бы мог ее уничтожить — и знаю как — знаю, но никому этого не скажу — это было бы слишком ужасно — нет, нет!..
Но эта неопределенность еще ужаснее… Я должен, — но не могу — нет — нет — Боже милосердный!
Я ее опять увидел! Сегодня в городке Р., в двух часах ходьбы от моего замка. На оживленной улице; как раз в полдень. Она шла с одной дамой и двумя мужчинами; один из них когда-то лечил меня от сифилиса; и ту другую даму знаю, из бара. Она громко говорила с ними своим таким знакомым мне демоническим голосом. А они ей бодро отвечали, как любому смертному. На меня и не посмотрела… хотя я был вынужден сесть на минуту на один из мешков с углем, лежащих тут же рядком.
Жива, жива! теперь ясно!.. Как бы с ней могли говорить эти люди, и даже смеяться с ней? Жива — убежала из — Кордильер. Ясный полдень — на главном променаде — с франтами — у нее был лорнет — да ради Бога, разве призраку или галлюцинации нужен лорнет?.. Но как она все-таки могла — вернуться — из Кордильер?..
Но разве можно быть уверенным, что она настоящая? Ее спутники могли быть, так же как и она сама, всего лишь моей галлюцинацией. А если не были, то могли видеть ее как галлюцинацию так же хорошо, как и я. А ведь, тысяча чертей, вся эта шумная улочка и это яркое, низкое солнце могли быть всего лишь паршивой галлюцинацией. И без того вся вселенная, и я сам больше всего, ею являемся.
Опять издали на меня начинает веять — безумие. У меня к нему талант, как сказал когда-то один знаменитый доктор. Раньше у меня не раз случались эти, прошу прощения, галлюцинации, но невинные; однажды, например, я полчаса наблюдал, как мой пес Наполеон в закрытой комнате играет с сучкой; вдруг вздрагиваю, протираю глаза — а Наполеон лежит и спит, а о сучке ни слуху, ни духу; убежать она не могла, дверь изнутри была заперта. Однако здесь речь идет, к сожалению, не о сучке, а о воплощенном дьяволе — Демоне. Однажды уже это произошло: князь Штерненгох женился на Сатане…
Я должен убедиться! Должен! Завтра поеду в крепость, где находится эта башня с подзорной трубой. Гу-у-ууу!
Написано в жуткой крепости Раттентемпль. Было настоящим геройством, что я перешел через древний подъемный мост. Но башня — на нее я не решился поглядеть даже издали… Но завтра! завтра во что бы то ни стало я должен во всем убедиться.
Я не решился. Ну хорошо: была пятница, и солнца не было. Завтра непременно!
Если бы хоть младенца я мог взять с собой…
Ни за что. Я понял, что не сумею и решил уже завтра покинуть крепость. Впрочем, все это как-нибудь само собой хорошо кончится.
В тот же день поздно вечером.
После обеда я пошел умываться в небольшую замковую ванную. Я был уверен, что, кроме меня, ванны и лампы, там ничего не было. Протираю глаза, в которые попала вода, — вдруг что-то перед ванной мелькает — присматриваюсь — Демона стоит там, самая настоящая, белая, страшная. Я потерял сознание. Когда я вновь пришел в себя, я ее больше не видел, но обратил внимание, что дверь изнутри заперта на задвижку.
Теперь ясно, что она призрак. Не нужно туда ходить. Это меня успокоило. Но, помилуй Боже, как мог этот призрак из ванной щебетать в полдень на променаде с вертопрахом?
Нет-нет, теперь нужнее еще более чем когда бы то ни было, пойти убедиться. У меня простой выбор: башня — или смерть от безумия.
О мой страх от второй из этих возможностей, молю тебя: дай мне отваги преодолеть страх от первой.
О благословение мужеству! Теперь, когда я это пишу, я спокоен, хотя ветер бушует так грозно, что я трясусь как лист. Но зачем бояться? В обеих комнатах, соседних с моей, я поместил вооруженных слуг; они бы ей показали! Так вот…
Это было ужасно, но я приобрел главное сокровище: уверенность.
Однако я бы едва нашел отвагу, если бы мне не пришла в голову прекрасная мысль: взять с собой двух огромных, верных сенбернаров.
В два часа пополудни, преодолев соблазн отложить дело на завтра, я вошел с ними в крепостную башню. Тщательно осматривая каждый угол, я поднялся на самый верх, а потом опять спустился. И в первый, и во второй раз, когда я проходил мимо знакомого места, я чуть было не упал, хотя и пылал отвагой.
Лестница башни разделена двумя железными дверями на три отделения. Нижняя дверь расположена на высоте третьего этажа крепости, к которой прилегает башня. Верхняя находится на той же высоте, что и конек крепостной крыши. Спускаясь, я запер сначала верхнюю дверь, а потом и нижнюю, так что среднее отделение находилось в полной безопасности на случай визита непрошеных гостей. Тем не менее, из соображений мудрой предосторожности, прежде чем запереть нижнюю дверь я еще раз тщательнейшим образом ее осмотрел, заглядывая за каждую паутину, не скрывается ли там все-таки какой-либо коварный шпион.
Я вернулся в замок, хорошенько заперев дверь в башню, и медленно поднялся на третий этаж. Страх возрастал. В одной из комнат я встал на колени и долго молился. Потом, горя неустрашимостью, я даже дошел до страшной темно-синей комнаты, соседней с башней. Там меня опять покинула отвага. И даже молитвы не помогли мне ее вернуть. Но я мужественно превозмог себя, и кроме того, страх перед безумием наконец все-таки заставил меня действовать. Заперев дверь в синюю комнату, я отодвинул один шкаф, нажал на глаза рыцаря, нарисованного за ним на стене, — потайная дверца открылась… Я закричал собакам: «Держи его, Слон! Хватай его, Лев!» и побежал за ними по коридорчику, крича «Heil, heil», и пел при этом: «Es braust ein Ruf!»[6]. Потом опять остановился в башне — во втором, герметически закрытом отделении, предварительно открыв в него вторую потайную дверцу.
Еще раз я тщательно осмотрел лестницу и отогнал голубей, сидевших на карнизе, — только сумасшедший мог им поверить.
Я остановился на маленькой площадке пятью ступеньками выше. Помолившись еще раз, дотронулся до стены. Тут вижу — один голубь опять слетел на карниз. Я пошел его отогнать. Снова дотрагиваюсь до стены — и вижу невдалеке кучку мусора. Я отбросил его ботинком в угол, — вдруг у меня потемнело в глазах, и я сел. По меньшей мере четверть часа я сидел на площадке, — о Боже! не ввергай меня в геенну! ведь я в ней уже побывал — и вечно! ибо каждая секунда была бесконечностью.
Но собаки лаяли так весело, так весело светило низкое, но яркое солнце, что я взял себя в руки. Кажется, Слон нетерпеливо оттащил меня за полу к стене. А я, сам не зная как это получилось, нажал на четыре бугорка, — и новая потайная дверь распахнулась.
Я зажег фонарь и вошел… На расстоянии метра от меня виднелась железная красноватая дверца. Я хотел открыть ее, и тут почувствовал жуткий запах… Я выскочил опять на лестницу… Я был одурманен. По этой причине я снова, сразу же, набрав побольше воздуху, молниеносно отпер красноватую дверцу, теперь уже не боясь, как раньше, того, что Хельга вдруг прыгнет мне на горло или что, хотя бы, дико захохочет из темноты — но знаю, что собаки с поджатыми хвостами остались снаружи.
Передо мной чернело помещение в четыре метра длиной и два шириной; я смело бросил туда пытливый взгляд.
И через несколько мгновений, присмотревшись, увидел посредине на каменном полу два больших разноцветных пятна: розовое и зеленое.
19 августа на ней была зеленая юбка и розовая кофточка…
Тихо, неподвижно они почивали рядом друг с другом. Безмолвно, без движения я смотрел на них, — такой же труп как они… Тут мне пришлось выдохнуть. Жуткий запах!..
На четвереньках, хотя можно было выйти на своих двоих, вылез я на лестницу и глубоко отдышался. Слон и Лев приветствовали меня радостным лаем и ласкались так исступленно, как будто я вернулся к ним после многомесячного отсутствия. Взяв себя в руки, я с самообладанием, хотя почти без сознания, запер обе дверцы.
И тут меня охватило такое сильное блаженство, какого я никогда не ощущал! Ведь я мужественно осуществил то, что хотел — и приобрел Уверенность!.. Хотя мне было страшно больно, что она мертва, — но это, конечно, намного разумней, чем если бы она жила. А ее призрака мне незачем бояться, если я его не буду бояться! Это только мой ужас его порождает, только он делает его опасным, только он мог бы меня убить… О мои героические предки, вливайте и впредь хоть каплю своей силы в увядшие жилы современного дворянина!..
Выйдя из башни, я приказал несчастных, таких верных мне собак застрелить. Я плакал, глядя на их казнь; но что поделаешь? их нюх мог бы меня выдать.
Уже полночь, но я до сих пор чувствую жуткий запах, — как будто бы я все еще стоял там, в тюрьме для обреченных на голодную смерть… Ужас! возможно ли, что прелестное тело, аромат которого… Но лучше не думать об этом, а то опять будут сниться кошмары.
Такая жуткая ночь! Отдал бы и вечный рай только чтобы еще раз не переживать ее! Что было ужаснее — ее сны или бессонница?.. О Хельга, моя страшная звезда, которую я только теперь, убив, действительно полюбил, — что ты вытерпела! Каким мерзким, достойным вечного проклятия был мой поступок! А все-таки мог ли я поступить иначе? Может ли поступить иначе супруг, который видел и слышал то, что я?.. А потом — я был всего лишь орудием Всевышнего, наказавшего страшную грешницу: справедливо ли, Боже, что ты так немилосердно наказываешь несчастное орудие кары своей… Ну вот, сегодня наконец исповедуюсь хотя бы бумаге, чувствую, что мне станет легче, ведь потому я столько страдал, что мне одному пришлось нести бремя страшной тайны.
С того времени, когда я был свидетелем Ее скандального свидания с ним, днем и ночью во мне кипела злоба, ярость и жажда мести, каких нельзя себе и представить. Раньше я не поверил бы, что страсть может так подчинить себе человека, лишить всякого самообладания, разума и естественности; так, прежде всего, она лишила меня всяческого страха, которому я иногда был несколько подвластен, хотя в сущности у меня сердце льва. Только так могло случиться, что я решил спровадить Хельгу со света, причем именно в тот день, о котором она сказала, что он будет прекраснейшим в ее жизни; подожди, сучка, я тебе его приукрашу! И я до подробностей разработал изощренный план. Целых четыре дня я не сомневался в том, что сделаю свое дело.
Ее я избегал. Все же несколько раз она находила меня сама и начинала со мной приветливо говорить. Но таким голосом, как будто ее кто-то душил, и с таким выражением лица, словно глотала пауков. Каждый раз она внезапно прерывала речь и, побледнев, уходила. Однажды я услышал, как сразу после ухода она зашипела: «Нет, не могу! все что угодно, только не это…»
19 августа она с самого утра была очень взволнована, но только от радостного восторженного ожидания. Я решил приступить к делу, как только увижу, что она готовится к отъезду. Но до полудня ничего такого не произошло. А я только теперь начинал чувствовать страх и колебаться. Эти чувства быстро нарастали. Я думаю, что до дела вообще бы не дошло, если бы судьба по странному стечению обстоятельств не захотела этого…
В 2 часа пополудни я поглядел сквозь замочную скважину в ее комнату, пряча под пиджаком тяжелый молоток. Тихо напевая, она укладывала в маленький чемоданчик разные вещи. «Надо теперь действовать, не медлить!» — сказал я сам себе и в эту минуту почувствовал, что не способен; дикая ярость последних дней покинула меня полностью. Все-таки механически продолжаю смотреть. Она укладывала главным образом всякие мелочи: не только фотографии, книги, рукописи, но и, кто бы мог поверить, скажем, несколько обыкновенных камешков, обычную пустую катушку, старый черенок ножа без лезвий… Но вот, роясь в одном ящике, она вытащила весьма драгоценный, радужно сверкающий всевозможными каменьями браслет, который я когда-то собственноручно подарил ей на день рождения. Она затряслась, точно дотронулась до паршивой жабы, и изо всей силы швырнула драгоценность в угол, так что та разломилась. А потом тщательно умыла руки.
Опять проснулась безграничная ярость последних дней, которая почти швырнула меня в комнату.
Хотя мой приход сопровождался большим шумом, она даже не оглянулась и продолжала, блаженно улыбаясь, разглядывать свои катушки и камешки.
— Что ты делаешь? — несколько помедлив, спросил я, стоя неподалеку и опираясь о стену.
— Что-оо? — зевнула она, не обернувшись, в полной рассеянности. — Что-оо?
— Ну да — что ты делаешь? — спросил я снова слабым голосом; так как ее сатанинское присутствие меня всегда разоружало какой-то мистической силой. — Но я только так пришел — так толечко…
Только теперь она оглянулась, только теперь она осознала, что это я, — мститель за оскорбленную супружескую честь… Но вы думаете, что это испорченное создание каялось и боялось?.. Она заорала:
— А что ты здесь делаешь? Катись отсюда!
— Я… так только… я только хотел тебе сказать, что сегодня на улице очень тепло, — ответил я, стуча зубами. Но это я только притворялся, сейчас увидите, как я поступил!..
— Глупое животное! — завопила она, вон отсюда, или…
Однако тут ее рука, нацеленная на мою щеку, внезапно опустилась. Она побледнела. И я услышал шепот «Ах — ах! Это необходимо… теперь или никогда». Ну вот…
— Мой дорогой господин супруг, — начала она уверенным голосом, но сама дрожала, — хорошо, что вы пришли. Про-сти-те — за все, чем я вас когда-нибудь оскорбила… — Ей не хватало воздуху, на ее лбу появились большие капли пота. — Я всегда буду о вас — вспоминать — как можно прият… — Не договорив, закрыла лицо и как бревно свалилась на кушетку… — Ты, Гельмут — о! Подойди ко мне ближе! — воскликнула она вдруг, превозмогая себя до крайности и как будто чуть-чуть открывая объятья…
Я знал, зачем она все это делает: по приказанию голодранца. Но все же я к ней приблизился, медленно, осторожно, как всегда; так человек приближается к львице, которую хочет погладить… Ярость опять покинула меня. Ты поцелуй меня, поцелуй меня всего на полминуты, и я все тебе прощу! — завертелось у меня в голове. Пусть это будет по приказанию того мерзавца, о котором я уже послал Вилли телеграмму, чтобы его арестовали, — полминуты твоего поцелуя — и мы помиримся! Ступай потом в свои Кордильеры, или куда хочешь, все равно ты ко мне вернешься, когда поймешь, что добрее мужа ты в мире не сыщешь… Я осыпал тебя всевозможным богатством, вылечил тебя от безумия — я останусь твоим рабом и потом, когда ты вернешься, — такого бродягу ты не сможешь предпочитать мне постоянно. Я предоставлю его тебе, до поры, буду посылать тебе деньги в твои Кордильеры, чтобы тебе не приходилось там кормиться от щедрот этих твоих птиц! — С такими примирительными, сладкими чувствами я склонялся над ней, — еще теперь я плачу над собой, вспоминая об этом. Она держала свою судьбу в своих руках…
— Хельгочка моя, — зашептал я…
— Твоя? — взметнулась она вдруг, рыча, как тигр. — И как смеет твоя вонючая морда напрасно произносить мое имя?..
Я зашатался, но теперь она упала на пол. А я услышал стон:
— Невозможно… Или все-таки? — О милый, дай мне силу!.. Я стою — ты прав, на самом ужасном из всех распутий: или я, или этот белый бесформенный призрак, — который, вероятно — Я сама и есть… Смертоносная мерзость здесь — Твоя Воля — там…
— Это Я — смертоносная мерзость!.. — Адская ярость снова проснулась во мне. Машинально я дотронулся до пиджака, проверив, там ли еще молоток. Тут она вскочила, белая, как снег, лицо — жуткий смех трупа. Она тряслась всем телом. Вспоминая теперь обо всем, я глубоко сочувствую ей. Она зарычала нечеловеческим голосом:
— Супруг дорогой — на прощание по-це-луй…
Еще раз ярость покинула мое великодушное сердце. Все во мне сладко таяло. А Хельга обняла меня за плечи — ее губы уже вот-вот коснулись бы моих… Но ничего не произошло. Она, как бешеная, прыгнула в сторону — и что-то потекло у нее изо рта. Ее вырвало.
Но и это меня не заставило бы совершить задуманное, ее небесное дыхание меня опьянило… Но она сразу же заорала отвратительным голосом:
— Дрянь, сейчас же вон отсюда, или я просто раздавлю тебя! Какая дурацкая трусость во мне заставила меня повиноваться как рабыня! Но даже он мне не указ!.. Буду Сама Собой, останусь Сама Собой, — и победа будет на моей стороне!
Но мальчишка был все-таки прав. Кто высоко летает, тот низко падает…
Посудите сами, люди, не осудите! Теперь я вижу, что она, бедняжка, ни в чем не виновата, но и я, несчастный, тоже. Ничего не поделаешь: все интересы всех людей и всех существ перекрещиваются и неизлечимо взаимно уничтожаются. Значит война: святая, открытая, всеобщая.
Договорив, она подняла кулак для удара. Сначала, совершенно одурманенный, я бросился бежать. Она не преследовала меня, села за стол и, повернувшись ко мне спиной, закрыла ладонями лицо. Я открыл дверь. В эту минуту во мне снова вспыхнула Ярость, более лютая, чем прежде, и теперь, как ни странно, ясновидящая. Громко хлопнув дверью, я остался в комнате. Она, зная, что раньше я всегда по ее приказанию убегал, полагала, что я в коридоре.
Вытащив молоток, теперь безо всякой дрожи, на цыпочках, я вернулся к ней — и уже не раздумывая, ударил ее по голове. Не очень сильно. Качаясь на стуле, она безмолвно повернула голову и попыталась из-за пазухи вытащить револьвер. Но не успела его вынуть — молоток во второй раз еще сильнее обрушился на ее голову. Она свалилась и осталась лежать без движения.
Хладнокровно я запер дверь, приготовленными в карманах веревками связал Хельге, крепко и тщательно, ноги и руки, заткнул ей рот и потащил безжизненную массу через ряд комнат в последнюю синюю. Оттуда я втащил ее в башню и в — камеру для осужденных на голодную смерть. Солнце, несколько дней подряд светившее на безоблачном небе, в эту минуту быстро скрылось за черную тучу, и тут же загремел гром.
Со средних веков у моих предков здесь было прекрасное местечко, где безошибочно испускали дух их враги в течение недель или месяцев, — в зависимости от того, бросали ли им туда время от времени кусок тухлого собачьего мяса или пару крыс, или наделяли жбаном коровьей мочи. Башня была построена для того, чтобы противостоять не только древним катапультам и гелеполям, но и примитивной канонаде прошлых столетий. Когда-то мой дедушка сказал, что он собственноручно откопал в ней двадцать черепов. Полной тайной была и остается эта темница для всех, кроме хозяев замка.
Я сел возле Хельги. Нас освещал фонарь. Приглушенно ревели раскаты грома. Ярость испарялась из моего благородного сердца, все во мне опять таяло; и мне показалось, что я теперь мог бы ей все простить… Все же я достал плетку в 16 хвостов, припасенную для того, чтобы ее здесь высечь, но я не способен был стегать неподвижное тело, — может быть, уже мертвое?
— Ведь она мертва! — сказал я вдруг в ужасе. До сих пор мне и в голову не приходило, что я мог убить ее своим молотком. В мой план входило только ее оглушить, чтобы она так быстро и легко не скончалась, и как безумец я верил, что она, должно быть, только в обмороке…
Я наклонился над ней. Ее сердечко билось. Слабо. Гремел гром.
Не могу сказать, что со мной в ту минуту происходило. Автоматически — хотя это было в моем плане, — я попытался… Не получилось. Я не отважился развязать ей ноги… она могла бы меня убить и со связанными руками.
Но, кажется, мои попытки вернули ее к жизни. Она пошевелилась — открыла глаза. Снова закрыла их; надолго. Видимо, раздумывала; прерывисто дышала. Вдруг неистово заметалась, — долго извивалась, как змея над огнем. С ее запястий капала кровь. Я умирал от страха, что она освободится, встал и попятился к двери. Но ее усилия были напрасны. Все что я делаю, я делаю хорошо.
Она опять успокоилась на некоторое время. И вдруг заговорила изменившимся голосом:
— Где я?
— Там, откуда не выйдешь! Разве только в день страшного суда! В голодной тюрьме! Грешница, самая развратная прелюбодейка! Я все знаю! Твой «паршивый пес» все видел и слышал!
Она молчала. Потом спокойно заговорила:
— Я в ваших руках, и давайте говорить откровенно. Если вы оставите меня здесь умирать, то погубите себя. Ваша совесть не настолько сильна, чтобы всю жизнь нести подобное бремя. Я знаю вас. И знаю также, что если вам и хочется меня отпустить, вас удерживает страх, как бы я не отомстила за то, что вы уже натворили. Так вот, я даю вам честное слово, что вам нечего бояться. Я не мстительна, наоборот. Своим поступком вы у меня поднялись в цене… Скорее, я за него могла бы вас по-хорошему отблагодарить… Я знаю также, что и вы не мстительный; что ваше настроение быстро меняется. Если вы сегодня разъярены на меня, завтра уже не будете. Признаю, что я всегда сильно вас обижала. Я заслужила это унижение. Я заслуживаю еще большего наказания, — потому что я не совершила того, что задумала сделать. Я вижу возле вас плетку; ну, давайте, воспользуйтесь ею, и как следует, прямо здесь, хотя у меня после ваших ударов ужасно болит голова…
Я сильно заколебался. Она была права, — уже тогда я чувствовал, что моя совесть не справится с таким поступком. Но мог ли я верить ее честному слову? Слову дьяволицы, не признающей никаких моральных законов, провозглашающей: честное слово я хотя и дала другому, но не самой себе. Чего не сделает человек, чтобы избежать смерти, к тому же такой ужасной? Нет! Отпустить ее означало бы вынести смертный приговор самому себе.
— Это невозможно, — ответил я. — Слишком много ты грешила против меня, Бога и всех людей. Наказываю тебя не я, а Бог.
— Нет, признайся, что ты просто боишься. Я клянусь, что напрасно, слышишь? Я уйду навсегда, ты никогда обо мне уже не услышишь…
— С этим твоим парнем, голодранцем?
Гнев во мне снова проснулся; я встал, собираясь уйти.
Тут она начала просить, льстить и даже пыталась нежничать со мной.
Но сколько усилий превозмочь себя я видел при этом на ее лице!
— Ты это делаешь по приказу негодяя! Но теперь уже поздно! — заорал я.
Она даже принялась плакать, пыталась встать на колени, но каждый раз валилась на землю…
— Ради всего тебя прошу, хотя бы не лишай меня жизни! Делай со мной все что хочешь, — если хочешь, я останусь с тобой, буду твоей рабой, даже буду выполнять — супружеские обязанности! Ведь это так страшно умирать от голода и жажды, здесь, в темноте и могильной затхлости, связанной по рукам и ногам — несколько долгих недель! Я бы не боялась смерти, даже такой, если бы была к ней готова. Но именно теперь, когда я начинаю познавать, видеть, жить, когда врата всех тайн открываются передо мной так, как, вероятно, ни перед кем другим, — нет, нет, невозможно! Как же я могу умереть теперь, если даже не знаю еще, бессмертна ли я!..
Еще немного, и я развязал бы ее, — но вдруг ясно почувствовал: первое, что бы она сделала, это задушила бы меня. Через силу я открыл дверь. И тут проявился ее характер во всей своей наготе.
— Сейчас же развяжи меня, пес паршивый! — заорала она, полагая, что как раньше, так и теперь ее повелительный и грубый тон заставит меня подчиниться. — Я приказываю тебе! Если нет, то у меня есть средства, которые тебе и не снилось, я сама себе могу помочь, и тогда горе тебе, горе, негодяй! У меня есть связи с самим сатаной, а люди сразу поймут, что я пропала, и найдут меня! Особенно мой муж, он тебе покажет! Сию же минуту, наглый раб, последнейший из людей, мерзкая мерзость!
Но на сей раз она жестоко ошиблась, и это, как мы увидим, решило ее судьбу. Уходя, я где-то в глубине души решил, что, отложив это дело на более позднее время, я выпущу ее очевидно в один из ближайших дней. Но теперь во мне опять разгорелась угасшая было ярость, более страшная, чем прежде, и превратила меня в лютого хищника, затуманила мои чувства. Я только смутно вспоминаю о том, что последовало за этим. Обнажив нижнюю половину ее тела, я беспощадно ее высек. Она сначала терпела молча и недвижно, потом стала кататься по земле, наконец вопить. Но при этом все время ругалась, а я не останавливался, пока она не потеряла сознание, вся окровавленная. А потом — я испражнился ей на лицо и, измазав этим свой носок, запихал его ей в рот. Я также немного поплевал на нее, высморкался на ее лицо и, надавав пинков ее неподвижному телу, вышел вон и запер за собой дверь.
Собственно говоря, я, в общем-то, поступил не совсем по-джентльменски, негалантно… Но надо было ей показать, что я не «паршивый пес».
Перо Данте не было бы способно описать мои страдания в течение последующих ужасных двух недель. Поэтому буду краток.
Теперь я уверен, что уже на следующий день отпустил бы ее, если бы не произошло то последнее… Надежда, что Хельга не будет мне мстить, победила бы во мне страх. Но после моей последней… процедуры надежда на это исчезла. Все мосты были сожжены, моя супруга — осуждена на смерть без права обжалования. И все же в первые дни я постоянно колебался, но каждый раз после захода солнца говорил сам себе: «Опять, если это вообще возможно, остается еще меньше надежды, что она простит мне свои мучения, которые становятся все более продолжительными и ужасными». Каждая секунда погребала ее все глубже…
Ежедневно по нескольку раз я ходил в башню и, приоткрыв первую потайную дверцу, прислушивался. Все время были слышны шорохи, завывание, стоны и сопение — ах, такой ужас! Я слышал их как галлюцинацию даже в замке, на прогулках, везде и всюду.
На четвертый день, 23 августа, эти звуки были ужаснее, чем когда бы то ни было… Шатаясь, я с усилием дотащился до замка и решил, что в тот же день покину эти жуткие места и уеду в Берлин. Однако сделать этого не удалось из-за кошмарного события, о котором я расскажу завтра.
Двадцать четвертого августа я приехал в Берлин; но и там меня преследовали страшные звуки, страшные мысли. Они слышались мне в звоне бокалов, в смехе обнимающих меня девушек, в шарканье сотен танцующих ног, в ликовании музыки. Я переживал Хельгины муки в малейших подробностях: быть может, не менее интенсивно, чем она. О, способны ли вы хотя бы отчасти представить себе пропасть ее страданий?..
Через десять дней я вернулся в замок совершенно изменившимся и сломленным — с решимостью, что отпущу ее на свободу, что бы ни случилось, если еще услышу за железной дверью признаки жизни. Я был мужествен как никогда раньше, не боясь даже смерти, когда опрометью мчался в башню. Открываю потайную дверцу, прислушиваюсь.
Тишина. Стучу в железную дверь.
— Хельга!
Тишина. Колочу изо всех сил, кричу:
— Хельга, дорогая моя, отзовись, я тебя сейчас выпущу! Отзовись, ведь ты еще не можешь быть мертвой, я прошу тебя ради Бога сущего!
Могильная тишина…
Я стоял там целый час. Потом вернулся в крепость. Но уже через час снова бегу в башню, стучу, кричу, прошу, плачу…
Загробная тишина.
Свершилось. Я опоздал… Кончились хотя бы ее земные страдания. Но что ждет здесь меня, меня?
Расскажу теперь, что произошло 23 августа.
В первые дни после заключения Хельги в темницу не меньше угрызений совести терзал меня страх перед ее кошмарным любовником. Еще до 19 августа я приказал разыскать его и узнал, что почти месяц назад он приперся невесть откуда в деревеньку, находящуюся часах в четырех ходьбы от моего замка, снял там полуразвалившуюся хибарку, стоявшую на отшибе среди леса и скал; уже много лет в ней никто не жил. Он поселился там и ни с кем не встречался, постоянно шатаясь там и сям по окрестностям. На какие средства он жил, кем был по происхождению, никто не знал.
Сразу 19 августа я приказал, чтобы его без промедления арестовали. Но в последующие дни о нем не было ни слуху, ни духу.
Когда я 23 августа после обеда вернулся из башни, я был так измучен, что меня после стольких бессонных ночей свалил в кабинете сон. Двое моих слуг по моему приказанию находились в соседней комнате, вооруженные до зубов.
Мне приснился он, голодранец. Он нес меня в одной руке, держа за уши, как кролика. Смотрю на себя: я весь оброс белой шерсткой, я — кролик с длиннющими ушами. А он — настоящий тигр, но шагающий на задних лапах, страшно высокий. Он нес меня по лестнице башни. Вошел в голодную тюрьму; там меня отпустил, и я начал бегать туда-сюда, потому что почувствовал капусту. Вдруг вижу веревки, лежащие на чем-то болезненном, бесформенном, неподвижном, но горящим тихим пламенем. А тигр перерезал веревки, то, бесформенное, медленно поднялось, и на туловище дракона у него была голова серафима — прекрасное, по-небесному прояснившееся лицо Хельги. Она оперлась на Тигра, и они направились к выходу. «Брось бедному кроличку еще что-нибудь», — попросила она голосом, подобным звону небесных колоколов. И Тигр бросил мне горсть капустных кочерыжек. «Твоя последняя пища!» — промолвил он. Дверь за ними закрылась, заскрипел ключ. И при этом звуке, означающем, что в мой гроб забили последний гвоздь, — ужас перед сверхметафизической ультрачерной Могилой Вечности, — и я проснулся.
Он стоял над моей кушеткой. Неподвижно; улыбаясь. «Сон продолжается, — сказал я про себя, — он снова меня схватит за уши. Хоть дал бы мне теперь клеверу вместо кочерыжек!» Я потрогал свои уши. Нет, что ни говори, уши довольно длинные, но все-таки не кроличьи…
Высоко надо мной возвышалась его огромная фигура; стройная, но в то же время удивительно мощная. Тигриные глаза смотрели на меня — наполовину так, как будто изо всех сил подавляли в себе смех, но в то же время адски повелительно, — как смешно! Как будто этот нищий, который не мог снять даже каморку, в которой бы не протекала крыша, был королем над всеми королями!.. Я машинально сел и залепетал:
— Я бедный кролик, ай-яй! Вы меня не ударите по голове за ушами, не правда ли? Ай-яй!
— Что с Хельгой? — спросил он спокойно.
— С Хельгой? С какой Хельгой? Не знаю никакой Хельги… Я всего лишь бедный кролик! — затараторил я, еще в полусне, но кровь во мне медленно стыла.
— Что с Хельгой? Короче! — возопил он громче трубы.
Если бы я не находился в полусонном состоянии, он получил бы за свою дерзость, что называет мою супругу только по имени, такую оплеуху, что в башке у него гудело бы до смерти… Но я лишь ответил:
— Я — не знаю — я ничего не знаю…
— Что с Хельгой? — воскликнул он в третий раз. Но я пишу «воскликнул», — это не так! Восклицать может только человек. Его же голос прозвучал, без преувеличения, совершенно как рев львиной пасти, о которой когда-то мой дорогой князь С. сказал в зоопарке: «Если бы человек смог все перенять у животных, львиный рев он своей несчастной глоткой даже в шутку не сумеет воспроизвести…» — Что с Хельгой? Если ты не ответишь сию же секунду, ни одно твое слово не успеет вырваться из горла! — И он дотронулся, слегка, до моей шеи растопыренными пальцами своей страшной лапы…
— Она — в-ба, — с трудом вымолвил я… И в то же мгновение я все досказал бы, завел бы его в темницу… О, как хорошо это наверное было бы для всех!.. Но судьба иначе распорядилась мной, им, Ею!.. Послышалось страшное рычание. Два сенбернара, о которых я уже писал, все это время лежали в углу за ширмой. Он их не видел; а я, спросонья, до тех пор о них не вспомнил. Экземпляры, каких нет в мире! Лев — немножко поменьше, но все же весом более центнера, был более пылким, чем несколько неуклюжий Слон. Эти животные почти никогда не лаяли, думая, что это ниже их достоинства. Но всякий, кто отважился бы приблизиться ко мне ближе, чем на метр — мгновенно стал бы сыном смерти!
Они были спокойны все это время, но когда голодранец протянул руку к моему горлу — ого! Сначала на него бросился яростным, львиным прыжком Лев. Но и тогда — голодранец только слегка закачался от страшного толчка. Щека его была разорвана, однако он молниеносно, схватив левой рукой могучего пса за глотку, правой ударил по его черепу. И Лев, который когда-то разорвал напавших на него трех цыган, беззвучно лежал на спине, лишь подрыгивая в оцепенении лапками. Но в ту же секунду на негодяя набросился Слон, самая большая собака в мире. На этот раз мерзавец свалился, кровь ручьем хлынула из его разорванного плеча. Но тут же — чудом — Слон отлетел в угол! Голодранец молниеносно вскочил — и они с собакой одновременно бросились друг на друга. Слон, схваченный за глотку, прижатый спиной к груди мерзавца, хрипя, дергался так яростно, что это свалило бы и трех человек. Но этот изверг, даже не шатаясь, понес его к окну и приговаривал, вовсе не запыхавшись, почти нежно:
— Извини, дорогой, что я нажимаю на твою шейку; но что поделаешь, раз ты такой глупышка. Я надеюсь, что ты не будешь таким неловким и не сломаешь лапки, ведь это всего лишь второй этаж!
И тут, остановившись, он поцеловал животное в нос, под которым, в кровавой пене, яростно лязгали прямо ему в лицо страшные клыки. Потом выбросил Слона из окна.
Только теперь я овладел собой и с воплем бросился бежать. На пороге я упал в объятия толпы своих верных слуг, которые, услышав рык сенбернаров, поспешили мне на подмогу. Я еще видел, как негодяй, все-таки утомленный борьбой с животными, отступил в соседнюю тупиковую комнату, в окна которой была вставлена прочная решетка, схватил поперек туловища одного из слуг, который за ним протиснулся, и, держа его горизонтально, вытолкал его телом всех остальных вон и запер перед ними дверь. После этого я потерял сознание.
Я пришел в себя опять в своей спальне примерно часа через два. Как во сне, я слышал ужасный грохот, крики сотни голосов, стрельбу из ружей. Потом я снова впал в блаженное беспамятство.
Только на следующий день я узнал, чем все это кончилось.
Голодранцу, который, между прочим, до того как появился надо мной спящим, ударами кулака оглушил обоих охранявших меня слуг, одного из них так радикально, что его череп раскололся как глиняный горшок, — пришлось остаться в комнате, из которой не было выхода. Хотя он и тряс решетки окон, расшатал их, но выломить их даже у него не хватило сил. Он лег на пол и закурил трубку. Мои слуги слышали за дверью, как он ворчит:
— Демоночка, ты мертва. Ясно, я это чувствую. Это предвиделось. А это и хорошо. Черт побери все! Я?.. Я не выберусь отсюда, это почти ясно. А если все-таки? Я бы даже и не хотел. Я все-таки тебя люблю немного больше, чем следует. Здесь все мерзость. Ты — ты там — Белая. Может быть, ты выше меня… Поэтому ты меня и увлекаешь с собою… Жизненное предначертание? Верить в него — это рабство. К Тебе, Единственная!.. Но обещаю, что я еще устрою по Тебе хорошую тризну…
Поняв, с каким негодяем они имеют дело, мои слуги послали во все соседние селения за жандармерией и полицией. Через два часа здесь было восемь жандармов и не знаю сколько полицейских. А с ними толпа вооруженных деревенских жителей.
В пять часов пополудни — в час, когда Хельга была заключена в голодную тюрьму, они начали наступление. Топорами разнесли в щепки дверь.
Только теперь голодранец отложил в сторону трубку. Но тут же тяжелый дубовый стол полетел в группу жандармов, наступавших с примкнутыми штыками. С такой стремительностью, что у ближайшего из них череп разлетелся вдребезги. Остальные валялись в одной куче. А изверг бросился вперед, сжимая в правой руке тяжелую латунную штангу от шторы.
Говорят, что даже не было видно ее золотого блеска, так быстро она мелькала. Лопались черепа, брызгали мозги. Одному полицейскому штанга, несмотря на то, что она круглая и толстая, разрубила горло до самого позвоночника.
Он прорвался через обе комнаты; очутился в коридоре, также набитом вооруженными людьми. Но и там он неудержимо пробивался вперед. Все перед ним расступались, больше всего при виде его звериного лица, чем его штанги — в целом в тот день его жертвами стали 18 человек убитых и еще больше раненых. Он пробился к окну коридора. Выпрыгнул. Побежал по двору дальше. За его спиной гремели выстрелы. Невероятным прыжком он еще сумел вскочить на высокую стену. Но там закачался. На другую сторону уже не спрыгнул. Лег на живот и, дергаясь, схватился за грудь. Осторожно к нему сбегались мои защитники. «Ближе к Тебе, Демона! — услышали они. — Вечность — Ничто — бесконечная Красота — как это все интересно — изумительно смешно — ха-ха-ха». С хохотом этот ублюдок издох. Но его смерть укрепила мое решение, что Демона должна умереть. Если бы она знала, что он здесь околел — о! ни одна львица, преследующая тех, кто застрелил ее супруга, похитил ее детенышей, не могла бы быть ужаснее; а, говорят, ничего в мире нет более страшного.
Я вздохнул с облегчением. Но и к тебе, трусливый негодяй, будь милостив Бог, который хотя и наделил тебя большой физической силой, но не дал абсолютно никакой нравственности и характера.
Его похоронили на скотомогильнике. Слон и Лев, к счастью, остались живы и здоровы.
Я опять живу в своем замке, Сауштейне, недалеко от которого в лесу я увидел Ее призрак. Замок веселый, стоит на приветливой равнине, не как та крепость, лежащая в зловещих горах. Здесь мне всегда бывало хорошо. А ныне — ныне — О!
Напрасно я ожидал, что меня оздоровит уверенность. Ах, как человек преувеличивает, приукрашает то, в чем видит свою единственную надежду, свое спасение! Всегда золотит свои мнимые спасительные якоря!.. Колебаний у меня больше нет, но уверенность страшнее неуверенности! Я балансировал между драконом: Демоной, которая, может быть, живет до сих пор, и гидрой: ее призраком. Теперь я вижу, что одно смягчало, делало терпимым другое; я убегал от одного к другому, — и при этом мне было не так уж плохо. А теперь гидра полностью поглотила меня, и ничто уже не вливает в меня целительного сомнения… О, ничего нет лучше сомнения, неуверенности, скепсиса, сумрака — поэзии — феерии… Теперь я уже не боюсь ее кинжала, — но зато чего-то еще более ужасного. Живая могла убить мое тело; мертвая — душу мою — да и тело вдобавок. Моя совесть могла раньше быть спокойнее, потому что я все-таки не был окончательный убийца. Теперь я чувствую себя самым последним проклятым в аду, осужденным на то, чтобы дьявольские силы меня постепенно замучили — безумием, по сравнению с которым любые человеческие страдания ничего не значат. Теперь я понимаю все: я тебя, Демона, медленно уморил голодом, а ты меня, мстительница, убьешь еще медленнее, и чем-то гораздо более ужасным…
Существует вечная кара Божия. И все сущее, ради тайного греха, в темнотах вечности свершаемого, подвергнется смертельному бичеванию. Благо тому, кто испустит дух после первых ударов, еще блаженнее тот, кого прут толщиной с бревно убьет одним махом — лучше всего сразу после рождения. Но большая часть людей осуждена на медленную смерть утонченным бичеванием на первый взгляд безобидными розгами, в срок от 20–40 до 70 лет; это «безобидное» ужаснее всего. Вот так теперь я гляжу, через страдание, на Мир: неторопливое бичевание всех его созданий — преступников — каким-то отвратительным палачом. Боже, прости кощунство полураздавленному червю…
Мой спасительный якорь — уверенность — только глубже вверг меня в омут. Жуткие угрызения совести, бездонная, чудовищная боль, отчаяние от всего, — ночь, ночь, ночь. Вот что я приобрел, получив уверенность. Но прежде всего: страх перед Ее духом… Вижу ее постоянно, постоянно, до безумия постоянно! Лишь ее, лишь ее! лишь измазанное лицо ее, жуткую тряпку в ее прекрасных, эфирных устах… ничего не слышу, кроме бесконечного хрипения задыхающейся… это продолжается целыми неделями — я сошел бы с ума, если бы мне пришлось это описывать далее… Я — я — ведь добрый человечек — как я мог совершить нечто подобное?.. Боже мой, Боже мой!
Мне сдается, что ее постоянное присутствие в моей фантазии должно сделать ее непрерывно присутствующей и перед моими глазами… Что ужас перед ней обязан, в конце концов, породить и ее настоящую! Так как все «настоящее» является, я думаю, лишь детищем фантазии, сна… Но что при этой мысли у меня вертится в голове, не могу сказать, и вряд ли это смог бы даже намеками описать самый гениальный философ.
День солнцестояния; настоящий самый большой и единственный праздник года — праздник Возрождения природы; истинный Новый Год. Я люблю его и праздную; и, смотря по тому, что в этот день произойдет, делаю себе предсказание на весь будущий год.
А сегодня произошло вот что. Отобедав в обществе, вижу в углу столовой за печью что-то странное. Встаю, иду посмотреть. День был пасмурный; хотя было только полвторого, в комнате как будто пять часов вечера. Наклоняюсь над этой вещью. Вижу — Ее голову, отрубленную от тела; из обрубка шеи торчат руки, как у цефалопода. Лицо загажено; при этом уже изгнившее; кости скул прорвали кожу; остекленевшие глаза как у гниющего карпа. Во рту носок, покрытый какой-то гадостью. На обагренных кровью руках веревки. У меня кровь застыла в жилах. И тут жуткие руки поднялись, обняли меня, рванули меня на кошмарную голову. Сознание покинуло меня.
Мои застольные гости, увидев, что я упал, отнесли меня на кушетку и привели в чувство. Никто из них, конечно, ничего не видел.
Что пророчит это мое новогоднее видение в будущем году?..
Вчера вечером смотрю — елочка с горящими свечами позади меня — в звездное, ледяное небо. Каждая звезда — как кристалл снега. Будто на Страшный Суд призывно звонят колокола. Думаю о приходе Спасителя. Спаситель, придет Спаситель и ко мне?.. Вдруг я подумал, охваченный тайным ужасом: что если появится сейчас, сейчас за окном, ее лицо?.. Отскакиваю от окна — но поздно: жутко белеет ее лицо за стеклом, белое, как снег, как эти снежные звезды на небе — лоб вплотную приблизился к стеклу — ее глаза…
Спаситель, Спаситель, что ты хочешь сделать со мной?..
Я сойду с ума, совершенно точно сойду… Когда я пишу это, я ловлю себя на том, что опасно путаю понятия…
Единственная моя надежда — д-р Габебальд Вехсельбалг, известнейший психопатолог Германской империи, проживающий в Берлине. Завтра еду к нему.
Так вот, вчера я был у этого гиганта. Инкогнито. В простой, поношенной одежде. Я производил, наверное — потому что у меня слегка скрещенные ноги, — впечатление помощника пекаря. Конечно, я не мог этому ученому рассказать о Демоне. Я придумал случай из жизни: что умерший мой приятель, которому я когда-то надавал подзатыльников, теперь постоянно навещает и пугает меня. Признаюсь, что у меня сильно билось сердце, когда я стучался в дверь знаменитого мужа.
Я увидел перед собой кого-то вроде маленького мальчика. Тело — шар или комок; лицо — нечто столь вульгарное, скотское, кретинское, что просто так не увидишь. Заметишь такое лицо на улице у кого бы то ни было, ей-богу, остановишься и будешь смотреть на него. Но здесь был — гений… В общем-то я часто замечал, что т. н. гении выглядят обычно так мерзко, так комично, тряпично, уродливо, как мусор, как брак, испражнения человечества. Благодаря тому, что у д-ра Вехсельбалга был подобный вид, мое уважение к его духу возросло.
Он посмотрел на меня — собственно говоря, на мою одежду, — и на его лице появилось выражение максимального недовольства.
— Что вам угодно? — склочно произнес он.
Я ответил, что пришел посоветоваться.
— Только быстро, у меня время — деньги! А у вас есть деньги?
Я показал ему несколько крупных купюр. Он забормотал более приветливо:
— Так говорите, быстро! Время — деньг, не дмайте, что я пзволю себя окрадывать! Откровенно говорите все!
— Премного благодарен. «Откровенно!» — подумал я. — Если все, что ты мне посоветуешь, будет так же мудро, как это, то напрасно я к тебе ездил. Но он под этим «все» ничего серьезного не подразумевал. А я стал рассказывать:
— У меня был приятель, солодильщик, и он умер. Я как-то отвесил ему пару подзатыльников, а он…
— Я уже знаю, я знаю все. Слшайте. Галцинации. Очень просто. Не ешьте вбще мсо, никаких приправ, только бобы, овщ и молк. Не курите и не пейте ничего, кроме водовой соды, избретенной и производимой мною, она действойт безошибочно. Будьте все врмя на прроде, холодные ванны — и, крме тго, будьте все врмя всел, мужстн и спокойн, душев не работайте, еждневно хотя бы три часа тяжелой фзичской рбот — и прнимайт этот порошок, каждый день не больш, чем полчайной лжка, слшайте, не болын, иначе — катастрофа. А я полчу за конслтац 50, за порошок 30 марок.
Я был на седьмом небе, такое сознание собственного достоинства, сознание собственной цены, заставляющее себя так высоко оплачивать, внушает уважение.
— Когда это подействует? — спросил я, отдавая деньги…
— Через неделю. А за этот отвт полчу еще 10 мрк.
Я чуть ли не визжал от радости, когда вышел на улицу.
Я чрезвычайно добросовестно соблюдал наставления ученого. Питался только овощами, бобами и молоком; но так как эти вещи мне никогда не шли на пользу, я испортил себе желудок. Я пил только его водовую соду, та, конечно, действовала «безошибочно»: у меня начался понос, как у Дианы, так что из меня выходила только кристально чистая вода. Я отказался от курения, которое раньше несколько успокаивало меня, и теперь все время чувствовал себя недовольным, скучным, подавленным. Я не пил ничего алкогольного, и теперь у меня не было ни одной сносной минуты, в то время как раньше, когда я как следует напивался, хоть несколько часов я чувствовал себя хорошо и был весел и отважен. Душевно не работать мне, аристократу, он, само собой, мог и не советовать! Три часа в день я копал, рыл и т. д.; в результате чего все мои, не привыкшие к этому конечности, разболелись так, что я не мог встать с постели. Я тоже старался быть веселым, храбрым и спокойным; жаль, что мне этот духовный великан забыл дать рецепт как это делать; средства для достижения спокойствия, веселья и мужества — никотин и алкоголь — он у меня отобрал, а взамен, злодей, ничего не дал. Лекарство я по его наставлению тоже принимал, но результатов его действия не мог ощутить. Только сегодня; точно по предположению ученого! То есть, ложась спать, откинув перину, вижу под ней человеческий скелет, и к нему привязанное бечевкой, неповрежденное, хохочущее лицо Демоны…
Пишу, не могу уснуть. Пожалуй, я писал до сих пор разумно… Но не верьте. Я сумасшедший… Когда я — эту вещь узрел, у меня в мозгу как будто что-то хрустнуло. В другое время я бы перенес такое зрелище; но сегодня мой организм, вследствие режима последних дней, раздражен, истощен, малоустойчив… Потом я немного походил на четвереньках, приговаривая при этом все время: «гу, бу, гугубу»; взяв на колени свой ботинок, долго гладил его, и говорил: «Кис-кис-кис, ты мой маленький, черный котик, не правда ли?»…
Я плохо соблюдал советы психопатолога. Завтра исправлюсь…
Кис-кис-кис…
Сразу с утра я приказал сварить для меня целый котел — в котором варили пищу для сорока разводимых в замке свиней — бобов, капусты, моркови, лука, чеснока, вообще всевозможных овощей, существующих на свете, все это было сварено в молоке и водовой соде Вехсельбалга.
Поскольку он мне предписал принимать холодные ванны и быть все время на лоне природы, я приказал, чтобы мне принесли в сад ванну с ледяной водой. А для физического труда я приказал принести побольше поленьев и пилу Когда принесли котел, я залез в ванну и жрал бобы, морковь и петрушку, как коза, и при этом пил из котла зеленое молоко и Вехсельбалгиан. Хотя меня рвало как собаку, я геройски пилил дрова, а чтобы сообразно с рецептом быть веселым и мужественным, орал: «Гип, гип, ура! Я не боюсь даже трубочиста»; а чтобы быть спокойным, решил подражать англичанам: нацепил монокль, все время с присвистом шепелявил «ол райт» и плевал сквозь зубы. Что касается алкоголя и никотина, я образцово отказывался от них целую неделю, а чтобы мое отвращение к ним возросло еще больше, приказал принести коробки с сигарами и батареи бутылок абсента и с диким ревом все это расколотил вдребезги.
Слуги сами по себе не отважились принять меры против меня. Они позвонили в Берлин тете. Та, после моего двухчасового пребывания в воде, пожелтевшей от моих экскрементов, приехала на автомобиле, дала мне несколько подзатыльников, после чего слуги меня, полумертвого, насильно отнесли в постель.
Счастье, что в тот день было 8 градусов тепла по Реомюру.
Сейчас полночь. О, сколько труда стоило написать эти строчки! Я Сумасшедший… Гугу, бубубу… Но я не останусь сумасшедшим, я это чувствую! Сегодняшний геройский день вселил в мою душу энтузиазм, и обязательно принесет ей большие перемены.
Мои верные слуги стерегут меня, чтобы отправить завтра в сумасшедший дом… Приехала не только тетя, но и целая толпа моих дорогих родственников, наследников. Но вы просчитаетесь, вахлаки голодные! Своим единственным наследником я со вчерашнего дня устанавливаю, будучи в полном сознании и памяти, моего черного котика.
Подписано:
Как я и предчувствовал, геройский восьмой день оказал на меня большое воздействие. Я серьезно заболел, несколько дней был без сознания или в бреду. Это изгнало сумасшествие, которое уже грозило мною овладеть. Когда я опять пришел в ясное сознание, сумасшествия и след простыл. Но и после этого: изнурение — постоянные приятные грезы и все те прекрасные мысли, которые всегда сопровождают болезнь и выздоровление, радость, что ты выздоравливаешь — это все действовало так, что о Демоне я и не думал. Айта! только теперь я начинаю вникать в мистерию медицинской науки, как Фридрих Великий проник в тайны стратегии только после того, как его побили. Так к этому стремился Ученый: чтобы я тяжело заболел и от этого выздоровел. Гениальная мысль: преодолевать болезнь болезнью; similia similibus curare[7].
Речь теперь идет только о том, будут ли благотворные результаты моей болезни действовать и тогда, когда я буду совсем здоров. Так как чувствую, что еще одно подобное лечение болезнью мне уже не перенести…
Сегодня я уже был здоров. Засыпая, слышу царапанье в дверь. «Это Слон или Лев», — сказал я сам себе, забыв в сонном состоянии, что они уже почили в Бозе. — Открываю — Она!.. Дальше уже ничего не помню… Мне кажется, что она меня вроде как изнасиловала…
Понемножку с ней буду каждый день обедать… Хи-хи-хи-хи.
Я до сих пор не потерял веры в науку. Еще осталось немного порошку. Доктор мне строго запретил принимать более полчайной ложки. Но потому что его советы по большей части были глупы, видимо, глуп и его запрет. И, приняв геройское решение, я проглотил все лекарство, которое было рассчитано еще на три недели.
— Завтра я проснусь мертвым. Пускай! Дай Боже, чтобы я после этого земного чистилища проснулся у тебя на небе. Га! Все внутренности у меня сжимаются, страшная боль — ужас, ужас, пришел мой конец…
Я очнулся не на небе, а в своей постели. Ну а если эта постель стоит где-нибудь на небе? Что если мне только снится, что я очнулся? Ведь я должен быть мертвым, мертвым… А я чувствую себя так божественно, так прекрасно! Никогда я не испытывал такого очаровательного чувства! Выскакиваю из постели, танцую и пою… Камердинер мне приносит завтрак: берлинское печенье…
Ах ты, психопатологическая свинья!.. Но я чувствовал себя все время так прекрасно, что считал себя спасенным от злого духа, окончательно, раз и навсегда.
Однако, в позднее послеобеденное время, когда я шагал по коридору, мне кто-то резким движением положил руку на плечо. Оглядываюсь; нигде никого. Пошатываясь, вхожу в ближайшую дверь — Хельга стоит передо мной, с поклоном протягивая мне руку и хохоча: «Вот как я вас обогнала, а?..»
Наука обманула меня, и я решил найти убежище в суеверьях. В Берлине живет известная колдунья по имени Эсмеральда Кармен Кюмист, дочь пастора и цыганки. Говорят, творит всевозможные чудеса. Сегодня же туда поеду.
Итак, я у нее был. Опять инкогнито, потрепанный помощник пекаря. Я увидел 45-летнюю женщину, высокую, с классическим, строгим, прямо даже величественным лицом; какой контраст по сравнению с дурацким глупым чурбаном Вехсельбалгом! И ей я рассказывал о солодильщике, которому я надавал пощечин.
— О, здесь легко помочь, господин мой любезный! — воскликнула она, и ее голос звучал ангельски убежденно; — вы разом излечитесь, — однако — однако — это будет стоить много денег…
— Много ли?
— Ах — 15 марок!
— Так много? Господи, где я их возьму?
— Ну, господин мой любезный — из любви к ближнему я это сделаю для вас за 12 марок…
— А за 10 нельзя?..
— Ну ладно — во имя Господа Бога, за 10! А теперь ликуйте, господин! Во имя солнца, творящего благо на нашей земле, дьявольская сила власть свою над вами потеряет! Всесильно средство мое!
И она принесла из шкафа обычный орех, обмотанный суровой нитью.
— В этом орехе заключены, ваше благородие, вещества таинственные, редкостные, каких не рождает наша земля. Здесь находится помет змеи, который, представляя собой выделение на цвет папоротника, в лесу сосновом в январе свет увидел. Далее слеза гориллы. Item[8] — бриллианта пот, который, прежде чем, в страхе смертельном, в жару чрезмерном, возгореть, обратно на солнце — чрево свое материнское — упадет. И, наконец, красной планеты Альдебарана лучи, в стеклянную ловушку пойманные. На все это повеяло дыхание девственницы, которая уже 13 детей родила, мужчиной не тронутая. Главное, однако, перышко здесь есть от лягушки, прекрасной, как улыбка девы подросшей, что бывает только раз в сто лет; трижды, четырежды блажен тот, кто найдет его как раз в тот момент, когда лягушка потеряет его, кто, поднявши его, тут же поцелуй на нем запечатлеет; тот владеет несметным богатством мира. Орех этот дивотворящий, имя его podex romanus[9], вы должны его всегда на сердце своем носить и никогда вовнутрь его посмотреть не смеете, а то вещества в нем находящиеся силы свои целебные потеряют, а вы тяжко-тяжко заплатите за грешное любопытство и неверие свое. Ибо только вера дает блаженство, неверие есть пагубный принцип, вера только и есть то, что лечит, о чем, однако, ученые понятия не имеют. А если, невзирая на талисман, вами овладеет когда-нибудь этот страх, все время только повторяйте громко: «Призрак, а ну-ка в жопу прыг!» Если и после этого не исчезнет страх ваш, кричите эти слова еще громче; а если и это не поможет, орите до тех пор, пока дом не будет сотрясаться. Вы спасены, господин!
Она говорила так энергично и возвышенно, что я всем сердцем набожно поверил ей; возвышенное чувство царило и в моей душе. Повесив талисман на шею и заплатив вместо десяти сто марок, я помчался домой, вызывая всех призраков на поединок.
Благословенна ты в женах! Я осыплю тебя миллионами, если нынешнее мое состояние сохранится еще год! Я здоров, здоров! И только тот поймет волшебное значение слова этого, кто был болен.
Ни один рыцарь не чувствовал себя в такой безопасности и таким неустрашимым под своими доспехами, как мое сердце под моим орехом. Несказанная блаженная уверенность охватила всю мою душу. «Ничто мне теперь не может повредить, ничто!» — повторяю я теперь все время и верю в это, и действительно мне ничто не повредило. Ну, если кто-то мне теперь станет докучать наукой! Я надаю ему пинков по…!
В первые дни после посещения чудотворной женщины меня, конечно, часто охватывал прежний ужас, но всегда, когда я оглушительно начинал орать: «Демона, а ну-ка в жопу прыг!» — так, что сотрясался замок и все ко мне сбегались, стыд, а затем смех всегда радикально рассеивал всякий страх. Если бы она явилась ко мне при таком настроении, я бы волей-неволей высмеял ее, смехом бы ее убил!.. Благословенна ты в женах!
В конце февраля исчез мой страх, а с ним и все угрызения совести; гасли воспоминания о Хельге. В последние две недели я о ней и не вспоминаю, утопаю в развлечениях, ем невероятно острые мясные блюда, напиваюсь, курю, чураюсь физического труда, не принимаю ванны, на лоне природы вообще не бываю; единственное, в чем эту свинью еще слушаю, это то, что душевно не работаю.
Хельга, Демона, а ну-ка в жопу прыг!
Разверзнитесь, небеса! Сегодня я ее снова узрел, и — долго, долго с ней разговаривал!.. Вы только подумайте, разговаривал как с каждым обыкновенным человеком!..
Вероломная Кюмист!.. Но нет, это не твоя вина, это все паршивая книга; я увидел Хельгу раньше, чем можно было заорать заклинание… Но была ли она призраком? Ведь она была такой настоящей, как мой садовник, который нашел меня сидящим в грязи. Если бы не было так ясно, что ее тело спит вечным сном там, в башне… Я бы от этого сошел с ума.
Я шагал по парку своего замка под набухающими почками деревьев. Была первая половина дня; облачная погода, хотя сыро и ветрено, но тепло; влажное, блаженное весеннее настроение везде. Я рассматривал неприличные рисунки в этой проклятой книге и был так поглощен ими, что голубое дамское платье ударило мне в глаза только тогда, когда я находился на расстоянии трех шагов от него. Поднимаю глаза — и тут же оказываюсь сидящим как раз на кучке жидкой грязи, которую садовник сгреб вчера с дорожки.
— Встаньте, господин князь! — молвила она ласково.
— Не хочу, не хочу, — залепетал я, как маленький мальчик.
— Почему не хотите?
— Потому что не хочу — и потому что не могу.
— Видно, что вы мудрый, — продолжала она так же ласково и тихо. — «Хочу, потому что хочу» — сумма теоретической, «не хочу того, что не могу» — практической философии. Ну, как хотите. Я пришла с просьбой дать мне некоторые объяснения.
— К вашим услугам, — пробормотал я.
Бездонная пропасть ужаса — видеть перед собой живого, говорящего, настоящего, того, кого я несомненно видел мертвым! Ведь нет же ничего на свете более безумно кошмарного!.. Я потерял бы сознание, если бы мой ужас не смягчили удивительная мягкость и приятный звук ее голоса; раньше она так со мной никогда не говорила. И глубоко печален был этот голос, а лицо, ужасно белое и худое, выражало безграничное страдание.
— Я очень хотела бы узнать, что случилось со мной 19 августа — вы помните этот день? — и после этого. Несмотря на все мои усилия, смутные воспоминания не желают проясниться. Я точно помню свою жизнь до самого того дня, хотя теперь он для меня окутан отчужденным расплывчатым туманом, хотя и кажется мне забытым сном… но все, что было потом, для меня кромешная тьма. Мое теперешнее состояние — ужасный парадокс, и я думаю, что превозмогла бы все свои страдания, если бы душа нашла достаточно силы проникнуть, развеять солнечным взглядом мглу невыносимой неуверенности. Так вот, мое последнее светлое воспоминание — это то, что когда я хотела уехать, в одной из комнат вашей крепости у меня было чувство, что я теряю сознание; и знаю, что вы присутствовали при этом. Скажите мне, почему я лишилась чувств?
Я дрожал так, что даже лег в грязь.
— Я — я… Не знаю — скорей всего потому, что на обеде вы слишком наелись…
— Ну да, конечно, именно так все и было. А что произошло со мной потом?
— Я — я… Не знаю.
— Но что вы все-таки делали, господин супруг, когда я лишилась чувств?
— Ага! Я побежал за доктором…
— А когда вы вернулись?
— Я — я уже забыл…
— Так мало я для вас значила, что вы могли забыть о такой вещи?
— Ага! Вас там уже не было. Вы между тем исчезли — скорей всего, вы вышли, в полуобмороке, через парк замка — в соседний лес…
— Да, да, это могло бы так быть. А в лесу я, видимо, опять упала — уснула, а все остальное, это только мой сон, который мне, наверное, снится совсем недолго, хотя и кажется, что он длится вечность. Даже то, что я сейчас говорю с вами, это, пожалуй, только мой сон…
— Да, конечно, это всего лишь ваш сон! — воскликнул я горячо, обрадовавшись, что она этому верит.
— Хотя вы не компетентны решать это, являясь продуктом этого сна, но кому захочется во всем этом разбираться! Откровенно говоря, я пришла к вам не столько с надеждой, что от вас узнаю что-нибудь путное, сколько для того, чтобы скоротать время, развеяться в моем ужасном состоянии. Если желаете, я вам буду рассказывать обо всем, что мне приснилось.
— С большим моим удовольствием.
О, несчастная! — содрогнулась моя душа, — она не знает, что она мертва, наркотизирует себя верой в то, что спит и видит сон… Ибо мысль «я мертв», в сущности, невыносима… Но разве мы, все живущие — не мертвы? И разве все это не наш посмертный сон? И разве мы не более слепы, чем Демона? Она считает свою смерть сном, а мы, идиоты, бдением!..
— Так вот, сначала мне приснилось, что я лежу в небольшом подвале, без единого окошка, освещенным фонарем; вокруг меня — истлевшие кости. Я связана; надо мной стоит мужчина. Я бы многое дала за то, чтобы вспомнить, как он выглядел и что мне говорил. Знаю только, что он меня ужасно стегал до тех пор, пока я не лишилась чувств. Когда я пришла в себя, кругом была абсолютная тьма. Все еще связанная до крови, по рукам и ногам; какая-то тряпка, измазанная дерьмом, во рту; лицо, нос и глаза — все в дерьме; почти голое, превращенное в сплошную рану, тело лежит на острых камешках, острых, истлевших человеческих костях. Черная тишина, тьма, завывающая безумной музыкой времени. И все усиливающийся голод, и еще хуже, чем голод — жажда; и холод. Безумная ярость и ненависть, и жажда мщения, и бессилие, и скука, и ужас от настоящего; ужас и грусть от прошлого; ужас перед приближающейся смертью, которая безмерно страдающей душе только теперь явилась во всей своей жуткости. И безнадежность, так как я знала, что тот, кто вверг меня сюда, оставит меня здесь подыхать, пусть даже у него было огромное искушение освободить меня. Но зачем описывать неописуемое? Я все время со страшными усилиями каталась туда и сюда во тьме, ища своим нечистым лицом на стенах какой-нибудь выступающий камень, чтобы попытаться перерезать об него свои путы; тщетно. О, о… Однако довольно! Ведь это был только сон. Как долго он продолжался по земному времени, не знаю; но думаю, что недели две. Наконец наступил блаженный покой.
А потом новый вид сна; такой странный. Я чувствовала себя лишенной тела. Но вместо него невыразимая тьма давила на мою душу. Невыносимо тяжелый, удушливый, чудовищный аморфный сон, но иной, чем все, что мне снились по ночам до 19 августа. «Таким, вероятно, могло бы быть сознание после смерти, — сказала я себе, — если бы после смерти сознание вообще могло существовать». Я не буду об этом распространяться… Однако, наряду с главными мотивами — тьмой и тяжестью — в этом сне были светлые и легкие моменты; воспоминания о прошлой моей жизни, а может быть, и о более давних жизнях, время от времени вспыхивали молниеносным интенсивным светом в его ночи; иногда я видела, в полном смысле, места, знакомые мне с давних времен, я была там точно так же, как теперь здесь, рядом с вами; так как и эта моя встреча с вами представляет лишь одно из этих блеснувших мгновений в моем черном сне.
Он был бы не так уж плох, если бы не чередовался, с математической точностью, каждые сутки, со сном иным. — На минуту она замолчала и задрожала. У меня волосы стояли дыбом. «Значит, теперь я слышу — может быть, первый из людей — кое-что о том, что будет после смерти…» Хотя я и жаждал услышать об этом подробнее, у меня не хватало отваги спрашивать. А Хельга продолжала:
— Когда кончился сон в темном подвале, тот сон, описанный мною сейчас, блуждающий, туманный, по земному подсчету длился сутки. Потом я услышала слабый, но неописуемо жуткий гул, как будто где-то за горизонтом поднимается метафизический ураган. Я дрожу до самой глубины души, зная заранее, что это относится ко мне и приносит мне что-то особенно жуткое. Он усиливается, и вдруг я чувствую, что меня, теперь одетую в какое-то полутело, поднял дикий ветер, и с бешеной скоростью куда-то уносит. Вокруг меня полная темнота. Но через некоторое время вижу перед собой небольшую багровую звезду. Она быстро растет, приобретает четырехгранную форму; наконец, я способна разглядеть, что она состоит из бесчисленных багровых пятен. Растет — так что я вижу, что это громадное здание, окна которого озарены багровым огнем, пылающим внутри. Длина его фасада этак метров в тысячу, высота такая же. А ураган уже бросил меня в одно из нижних окон. Я очутилась в помещении, освещенном адским огнем. Кошмарные чудовища привязали меня за волосы к потолку, и какая-то машина, снабженная двумястами толстых прутьев, окружавших меня со всех сторон, заработала с бешеной скоростью. Все прутья одновременно хлестали мое тело и голову; через мгновение я превратилась в кровавую кашу. Я потеряла сознание или умерла?.. Но меня тут же привели в чувство огромные клещи, схватили за горло и втянули сквозь потолок на второй этаж. Там они меня швырнули — с телом вдруг опять здоровым, в ящик, полный пчел и ос, и закрыли его крышку надо мной. Мертвую, меня вытащили, воскресили и доставили на этаж третий, где запихнули в бочку, внутри которой ослепительно сверкали тысячи добела раскаленных иголок; и бочка быстро покатилась… В следующем отделении мою голову завязали в мешок, до отказа набитый отвратительными насекомыми: тараканами, гусеницами, пауками и т. д., а также жабами, крысами… Еще этажом выше чудовища привязали меня за мизинцы ног к потолку, вниз головой, и одно из них принялось колоть меня длинными спицами в ноздри, так что острия вонзались прямо в самый мозг; одновременно другое особым приспособлением вырвало у меня сразу все зубы, третье распороло живот, вырвало кишки и налило в брюшную полость ушат кипящего свинца; четвертое засунуло мне в лоно и прямую кишку добела раскаленные железные стержни; пятое разбивало огромным молотком колени; все это происходило одновременно. Я бы продолжила описание, но боюсь, как бы вы не упали в обморок. Короче: за шесть часов я прошла через всех двести помещений от земли до потолка, через следующие шесть часов — еще через двести, которые тянулись вдоль потолка, — так как здание имеет форму правильного куба. Потом это продолжилось по направлению вниз вдоль противоположной стены, а мои пытки в каждом помещении были еще более лютыми, — интересно, что они там способны увеличивать их до бесконечности. После этого все продолжалось вдоль пола на первом этаже. И здесь меня ждало самое ужасное. Уже не телесные: чисто душевные, метафизические ужасы, совершенно немыслимые, которые существуют только для богов, для Бога… Точно через двадцать четыре часа после того, как я попала в это гостеприимное здание, я снова очутилась в помещении, где была вначале. И тут чудовища выбросили меня вон, ураган схватил и унес меня, теперь уже надолго потерявшую сознание, во тьму.
Потом последовала опять, на двадцать четыре часа, полоса терпимых снов, — но затем снова загремел тот же ураган и отнес меня в километровый дворец. Теперь он меня метнул в окно, соседнее с тем, в которое я была брошена позавчера, и все пошло по-прежнему — через ряд помещений вверх и вдоль потолка и т. д., пока я снова не проорала восемьсот номеров. И так это продолжается до сегодняшнего дня; в каждой камере иное мучение, все ужаснее и ужаснее; а я не тупею, наоборот становлюсь все чувствительнее. Так как с начала прошло почти семь месяцев, скажем, 200 дней, то помножим 800 на 100 — 80000 камер. Занимательно, не правда ли, господин князь? — Она засмеялась, но сразу после этого ее стало ужасно трясти.
— Ты в аду, разнесчастная Хельга! — взвыл я. Но я сразу испугался. — Нет, нет, это тебе только снится в лесу…
— Одно не исключает другого, наоборот: ад может существовать только во сне, сон по сути своей является только адом; ничего не может существовать вне сна. Но пускай это и сон, мучения в нем чертовски реальны — ха! Она свернулась, как стальная пружина, и такой ужас отразился на ее лице, что мне показалось, что я им буду убит, точно головой Горгоны. — Разве такое может вынести бедная женщина? — она ужасно расплакалась. А я вторил ей своим ревом…
Но она тут же взяла себя в руки.
— Фу! Это не сломило меня и не сломит! Я останусь, гордо стоя во весь рост, тем, чем я есть!
— Позволь себя сломить, встань на колени, изменись! — закричало опять что-то во мне. — Сожалей, кайся! Может быть, Бог тебя простит; конечно, ты не в аду, а только в чистилище…
— Разве я так грязна, что меня надо очищать? Сожалеть? Как я могу, раз я одобряю все, что когда-либо совершила?
— Ты убила массу людей, даже своего ребенка и своего отца!
— Bagatelles![10] Все происходящее — не что иное, как убийство, убийство — это то же самое, что рождение. Убить человека — то же самое, но меньше, чем убить мысль. Если я убью мысль, это может произойти только потому, что иную, более сильную, т. е. высшую, я поставила на ее место; что такое познание? Только убийство in rebus psychicis[11]. Точно так же, если я убью живое существо, ео ipso[12]я даю возможность жить другому: я освободила место, куда развитие стремится с той же необходимостью, с какой воздух устремляется в безвоздушное пространство. «Убийство» — не что иное, как идиотский, трусливейший социальный предрассудок. Я упрекаю себя не в том, что убила много людей, но в том, что убила их слишком мало; а потом — что я убивала из побуждений, отнюдь не всегда божественных… и здесь скрыт корень моего зла. Раньше я, конечно, верила в первую слабую минуту своего сна, что меня кто-то за что-то наказывает; однако позже мне стало ясно, что понятие «наказание» не имеет ни малейшего отношения ко мне, которая хочет всего самого что ни на есть ужасного, потому что я хочу Все, видя во всем только Свое Вечное Сияние; можно ли наказывать Бога?.. Но все-таки я очень хотела бы знать, почему именно теперь меня посещают самые странные из всех снов… Может быть, они служат для того, чтобы подготовить меня, дать мне силу для беспримерных целей, которые я поставила перед собой. С Ним… Но я не вижу его теперь никогда; и это хуже всего… И все-таки только благодаря мысли о нем я не сломилась. Господин князь, вы шпионили за нами тогда на холме, вы его знаете, не отпирайтесь! Можете мне о нем сказать что-нибудь нового?
— Я — я не знаю ничего, собственно знаю. Ему живется хорошо. Располнел, как пасхальный кулич. И — и… заботится теперь больше о себе. Ведь это был, милая Хельга, позор для тебя, эта его бахрома на брюках. Я буду помогать ему материально, хочешь?
— Я больше всего боюсь, что когда я проснусь, буду седой, как старуха, и что он меня… как я выгляжу, господин князь?
— Плохо, прямо ужасно; по крайней мере, на десять лет старше.
— Господин князь, вы пошлый холуй! — набросилась она на меня, сегодня в первый раз. — «На десять лет старше!..»
— Пардон, я оговорился — я хотел сказать на десять лет моложе.
— Значит, как тринадцатилетняя, благодарю покорно. Вы глупы, как боров, господин князь. Вообще не понимаю, зачем я к вам пришла… Если вы олух в реальности, то, будучи фантомом моего сна, вы, по крайней мере, могли бы, наверное, быть поостроумнее. Адьё! Мы еще увидимся. Мне будет приятно, если вам удастся выведать, кто был тот мужчина в подземелье; я должна еще свести счеты с этим джентльменом, который испражнялся на лицо связанной и лишившейся чувств женщины! — Она встала, собираясь уйти. — Все равно мои 24 часа кончаются — почему я до сих пор еще не слышу свой ураган?.. Да, вот он уже опять воет издали — о — ооо…
У нее волосы встали дыбом, лицо побелело, как мел, и она с диким воплем рухнула на мокрую землю.
— Этот бесконечный ужас, разве это выносимо? О, неужели у меня нет никакой, никакой возможности, превозмочь это? Почему только, почему мы теряем во сне свою волю?.. Имеет тогда она какое-нибудь значение? Воет все страшнее — Боже, Боже жестокосердный, нет: милосердный! Избавь меня от этого! слышишь! выслушай! Хоть один раз отведи от меня этот багровый дом — и я покаюсь во всем! Я изгоню волю! Сломаюсь, покорным червем буду перед ликом твоим!.. Он уже совсем близко…
Она собралась с силами и, пошатываясь, ушла; я еще слышал слабеющие слова:
— О, я знаю, знаю, чего ты хочешь от меня, белое, мягкое чудовище, полип!.. Чтобы я выдернула себя, как зуб… Чтобы уничтожила свою самую большую силу: свою ненависть и злобу, и омерзение, и мщение!.. Оттого это подземелье, что я была не способна преодолеть ненависть — поцелуем — и оттого этот пурпурный дом, что не могу преодолеть — жажду мщения — чем-нибудь еще более тяжелым, более страшным еще — более невозможным, более невозможным… Ты человеку никогда ничего не убавишь, оскотинившийся Боже, от бремени его, добавляешь к нему еще тем больше, чем ниже он опускается, палач, палач — о, о, о, о — уже меня захватывает…
Послышался рык страшнее рычания тигра, борющегося со смертью. В полуобморочном состоянии вижу, как она исчезает в еловом лесочке, подобно кружащимся хлопьям синеватого тумана, словно уносимая ветром. Таяли ее очертания, или это все только мелькало у меня перед глазами? Исчезла, затихла. А я все еще сижу в грязи и плачу, плачу…
Тут чувствую, как что-то коснулось моего плеча. Как будто что-то странным образом с меня спало. Тупо гляжу по сторонам, — и узнаю своего садовника.
— Господи помилуй, что изволили делать здесь, Ваше Сиятельство? В такой грязи! Ой, ой, ой. Если бы Ваше Сиятельство изволило в нее сесть, допустим, в июле, это еще понятно, но в марте? Наверняка ваша сиятельная задница застудится, ой, ой, ой! Не изволите ли, Ваше Сиятельство пойти со мной в замок, я там с вашего разрешения переодену вас, сплошная грязь, грязь, вот несчастье-то, вот несчастье…
— Ты видел здесь на скамейке даму?
— Какую даму? Я ничего…
— Ну Демону же, балбес!
— Я такую не знаю, Ваше Сиятельство!
— Сколько времени ты в парке?
— Ну, с самого утра, Ваше Сиятельство; я знаю свои обязанности.
— Меня-то ты все-таки видел раньше?
— Ну — видел, издалече, что-то, значит, в этой грязи, но я не знал, что это изволите быть вы, Ваше Сиятельство; изволите быть одетым в серый костюм, как эта самая грязь, так я думал, Ваше Сиятельство, что вы — грязь. Только когда услышал, что эта грязь плачет, я прибежал.
— Слушай ты, осел, ты слышал только что страшный рев?
— Слышал, Ваше Сиятельство. Так дико эти звери еще не ревели, у меня даже кровь застыла в жилах. Я побежал посмотреть, не сожрали ли эти сволочи друг друга, но ничего. К тому же они ревут уже целый час, Бог знает почему; жрать у них есть что, если бы у нашего брата было столько мяса…
— Так, значит, это ревели звери? — раздумывал я, полувлекомый садовником к дому. — Так ты, болван, действительно никого не видел на той скамейке?
— Гм, гм — по правде говоря, некоторое время мне казалось, что скамейка эта какая-то, как бы сказать, синяя, а ведь она же коричневая. Но Бог знает, что это было, может быть, это было небушко, отражалось на этом самом лаке…
Так я от этого дурака, собственно, ничего не добился. Но, в конце концов — даже если бы он видел ее синюю одежду и слышал ее рев, было бы это доказательством ее существования? Почему бы у нескольких человек не могло одновременно быть одинаковое видение? Но не галлюцинация, конечно, так как это противоречило бы ее бессодержательности и субъективности. Но это все глупости. Решительно ясно только то, что она мертва.
Сняв с себя грязную одежду, я лег в постель. Дичайшие мысли кружились у меня в голове. Мне опять показалось, что приближается безумие. Но я выпил пол-литра коньяку; это меня развеселило и успокоило, и через час я спал, как бревно. Я проснулся только вечером с душой дурной, однако сравнительно здоровой.
Самое главное: кошмарный ужас перед появлением Хельги полностью исчез; мне даже почти хотелось, чтобы она мне являлась чаще. Мое чувство к ней — только бесконечное сострадание и нежность. Меня уже не бросает в дрожь от ужаса перед ней, только от ее ада, куда, наверное, и я за ней последую, святой Боже!
Кроме того, я также боюсь, что она вспомнит о том джентльмене, и тогда явится, изобьет меня как собаку.
Чувство, что призрака я уже не боюсь, внушило мне, что я от него освобожден, даже если бы не помогало колдовство Эсмеральды Кармен Кюмист. Уже теперь я вижу, что сменил одно пекло другим. Пусть страха перед привидением у меня нет никакого или почти никакого; зато еще больший ужас перед наказанием Божьим; это могло бы меня снова довести до безумия, как раньше страх перед Призраком. И чем дальше, тем больше боюсь, что однажды она ворвется ко мне, как фурия, и отлупит меня. Она на все способна.
А кроме этого, меня опять терзает неуверенность… Это комично — но мне часто кажется, что Хельга все-таки жива. Все это как-то очень сомнительно. Если бы хоть мой садовник не был таким остолопом…
Мне все время приходит в голову, что душа мстительной, проклятой женщины водит меня хитро за нос, что она только дьявольски выдумала все, о чем рассказывала, что она лелеет какой-то адский план, что она со мной играет как тигр с пойманным человечком…
À propos: те четыре бестии, как подтверждает весь персонал в замке, ужасно ревели все время, пока я говорил с Демоной.
Но знайте: раньше, пока она была еще живой, но находилась вне замка, эти чудовища были печальны и не ревели. Но когда — святой Боже! — я заключил это прекрасное создание в голодную тюрьму, — хотя они и находились в 200 км оттуда, что они делали? На расстоянии часа пути от замка по всей округе крестьяне не могли уснуть от их рева!.. У этих скотинок слезы катились из глаз, — так, по крайней мере, рассказывали их сторожа. Когда из замка, где она умирала, я 25 августа удирал в Берлин, то переночевал в Сауштейне. Я не спал ни минуты. Мне казалось, что страстный, отчаянный рев, требующий освобождения этой тигрицы, выходит прямо из моей спальни. На следующее утро, набравшись храбрости, приближаюсь к их заповеднику. Они завидели меня из глубины своих искусственных джунглей и в несколько скачков оказались передо мной. Они рычали так, что я после этого несколько дней плохо слышал. Дьявольские кошачьи глаза — Ее глаза — пронзали меня так, что я чуть было не лишился чувств. Их лапы колотили по могучим решеткам так, что толстые железные прутья гнулись, как будто это были стебли камыша. Окаменев от ужаса, я все же взял себя в руки и сломя голову помчался прочь, взывая о помощи.
Боже, что они со мной сделали бы, если бы вырвались вон!.. Они бесновались до самого 2 сентября. Потом ими овладела загадочная апатия. Почти месяц не жрали, не рычали — казалось, что издохнут. Но потом опять стали жрать; с того времени они были, однако, грустные, никто не слышал их рычания. Только лежали и спали. Пришлось бросать им куски мяса, — они сами не осмелились бы загрызть даже ягненка.
Лучше бы я продал этот сброд Хагенбеку[13], или еще лучше приказал перестрелять их… Они отравляют мне жизнь в Сауштейне. Убежать хотя не могут, но — все-таки. Я был бы первый, на кого они набросились бы. Тигр любит тигрицу. А я ее убил. Но, кроме того, я думаю: Демона, так как я забочусь о твоих любимцах, так же как и ты, твоя месть, может быть, будет менее жестокой.
Еще сегодня пишу Хагенбеку: Десять носорогов! Но… Господи, теперь вспомнил: когда ты еще была жива, ты заказала для каждого из этих зверей самочку Посылка не пришла, они утонули в океане. Напишу сейчас же Хагенбеку, чтобы прислал четырех зверей — львицу, item[14]тигрицу, самок ягуара и леопарда. Только ты меня, Хельгочка, не очень избивай, когда узнаешь о… Я добрый, я добрый.
А эти изверги тебя позавчера почуяли… Боже, неужели это все-таки была ты…? Но — ведь они могут чуять и присутствие духа; звери, как известно, это умеют лучше, чем люди. Завтра сбегу в Берлин.
Развлечения, кутежи. Но ни на минуту меня не оставляет Демона. Однако все же мне не так плохо. Мои муки, по крайней мере, не усиливаются. Что не усиливается, то умирает, хотя и весьма медленно. И козе придется околеть, — говорят поляки; околеют и мои страдания.
А может быть, они и закончились. Мне так хорошо. Гип, гип, ура! Главное все-таки то, что мне и в голову не приходит бояться призрака! И думаю, что она уже и не придет; боится меня. Гип, гип, ура! Я накачался, как губка, но так и должно быть! Хельга, а ну-ка в жопу прыг!
Я по-прежнему чувствую себя прекрасно. Надо будет снова посетить Вильгельмика. Я уже сообщил ему об этом. Ужасно не хочется к нему идти. Но он так любит меня. Безусловно, я нахожусь в Немилости; во-первых, из-за того, что я так давно не осчастливил его, и, кроме того, мои эксцентричности безусловно дошли до Его слуха и до слуха Августы. Так что Imperator Rex осведомлен обо всем — кроме самого важного.
Но не знаю, что было бы мне милее — его милость или немилость.
Я постоянно весел и пьян в стельку. Хельгочка, паршивка, своди свои счеты с Господом Богом сама, как ты умеешь. Я их свожу с девками.
Черт подери, эти девки из берлинских баров — вот красотки…
Наконец я добрался туда; после обеда я получил сухое приглашение на ужин. Поднимаясь по лестнице дворца, я дрожал. Камердинер объявил о моем приходе. Почти сразу зазвучала музыка — sit venia verbo![15] Говорят, каждого великого композитора узнаешь благодаря глубокой самобытности его музыки. Если это так, тогда Вильгельм и — безусловно самый великий из всех: даже такой немузыкальный человек как я, через мгновение, благодаря полному отсутствию музыкальности и мелодичности, узнает, что это «сочинил» Он. Немелодичность и дисгармония — это, правда, свойства всех современных сочинений; но в то время как в других случаях у произведения просто нет ничего общего с мелодией и гармонией, композиции императора представляют собой поразительную полную их противоположность; в тех случаях это соотношение между белым и красным цветом, а у императора — между белым и черным.
Произведение представляло собой звук фанфар, приветствующую мою скромную персону. Дверь открылась, я вошел, — музыка прекратилась. Но тут же из соседнего зала зазвучала песня в исполнении целого оперного ансамбля, начинавшаяся со слов: «Гоп, гоп в жопу, в жопу, гоп, гоп, в жопу, в жопу, в жопу, в жопу прыг!» Бесспорно, и текст был духовным дитятей правителя страны.
А Он сам стоял передо мной: щелкнув каблуками, он встал передо мной навытяжку, взял под козырек и, чтобы прочувствовать очарование своего произведения, остался в такой величественной позе до тех пор, пока не были спеты две строфы. Затем повелительный жест — пение прекратилось. Император заговорил:
— Не думай, Штерненгошик, что это тебе император так долго отдавал честь; не тебе, а искусству, которым мы только что наслаждались. Добро пожаловать! Ты пришел поздно, но все же пришел. Хотя я часто на тебя сердился, ты все же не много потерял от Моей Милости. В доказательство этого погляди, что мое нежное внимание приготовило для тебя!
Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал, и увидел котел объемом по крайней мере в десять гектолитров, заполненный бобами, капустой, морковью и т. п., погруженными в жидкость бледновато-зеленого цвета. Рядом стояла ванна, наполненная водой, подле нее чурбан, поленья, топор, бутылки и коробки, полные сигар.
— Heil dir im Siegeskranz,[16] величайший герой германский, Арминий II! — продолжал монарх. Все содержимое котла принадлежит тебе, и мы твердо уверены, что еще сегодня ты его слопаешь! Император просит тебя, и Августа, как надлежит послушной супруге, присоединяется к Его просьбе, хотя и ревнует, так как она не особенно тебя жалует, — в купальном костюме, который будет тебе предоставлен, войти в ванну и воспроизвести для нас все оригинальные подвиги, которые ты в тот на веки памятный январский день совершил в своем саду!
Делать нечего. Я надел купальный костюм, влез в воду, слава Богу, на этот раз теплую, и в присутствии обоих Величеств, принцесс, принцев, сановников, под звуки последующих строф песни императора, жрал из котла, одновременно колол дрова и вопил «гип-гип, ура!», разбивая бутылки со спиртным и разрывая коробки с сигарами…
Но сегодня у меня нет времени распространяться о том, что происходило во время пира; может быть, позже.
Я очутился в спальне императора. И тут он, до того чрезмерно веселый, вдруг страшно нахмурился и свалился на кушетку, а я, коленопреклоненный, обнял его колени. Он энергично оттолкнул меня, и, схватившись за голову, бешено стал раскачивать ее, как будто хотел оторвать ее от туловища и отбросить, точно никчемный хлам. Затем стал размахивать руками, будто отгоняя комаров от своего чела. Потом вскочил, открыл объятия по направлению на восток, затем на юг, после этого на север и, заорав, снова опустился на кушетку, непрерывно смотря — как и раньше — на себя в зеркало и сказал:
— Прочь, тени, кружащие вокруг чела императора! Исчезните, черные заботы, под тяжестью которых меня покидают даже мои бесконечные силы! Ох! Тяжелые тучи наступают со всех сторон на державу, Богом отданную мне во владение! Как я раньше не раз предчувствовал в своем пророческом экстазе и как сейчас фактически знаю на основании позитивных информаций, китайские боксеры задумали добыть, поработить уничтожить Мое наследство. Ежедневно я узнаю, что они организуются и вооружаются — против кого это может быть, кроме меня? О, может случиться, что еще в течение текущего года нахлынут на нивы моей державы новые орды Чингисхана; они не могут простить мне Вальдерзее, которого двенадцать лет назад я послал на них в связи с ниспосланным мне Богом предчувствием[17]. И у них есть союзник — а именно буры, обиженные, что я не дал аудиенцию Крюгеру[18]. Они уже заключили союз для нападения на нас, и сопротивления против нас, — а потом к ним присоединятся и богемцы. А хуже всего то, что всех их возглавит Бисмарк! Ха! Отвратный изменник Родины!
Четыре Б! Это оминозно! Сможет ли противостоять этому мой храбрый народ? О Вильгельм Великий, ты не подозревал, что не золотую, а терновую корону ты возлагаешь на несчастную голову своего осиротевшего внука!
Он замолк. А я подумал: Тупицей, стебанутым мешком по башке, ты был всегда, а теперь, как кажется, ты ко всему еще полностью сдурел. Что касается китайских боксеров, то ведь мне сказал брат генерал, что опасаться их не следует, так как у них нет никакого оружия, и пусть в боксе они сущие молодцы, куда им со своими кулаками сравнивать тягаться с нашими Толстыми Бертами. Вот буры, к ним придется относиться иначе. На примере Джона Буля они показали, что кое-что умеют; они безусловно самые опасные враги нашей империи. Но богемцы? Ну, здесь достаточно было бы стрелять в них из пушки не гранатами, а ихними отвратительными сливовыми кнедликами, они тут же стали бы их собирать, голодранцы прожорливые, обожрались бы ими, подрались бы из-за них и тогда их легко бы было побить и переловить как пьяных кур. А что же можно сказать насчет этого Бисмарка? Неужто немецкий император не знает, что этот мужик уже много лет назад помер? Или у него навязчивая идея — он всегда трусил перед ним — что старец восстанет из гроба, как Барбаросса из Кюффхейзерской горы? И, не сдержавшись, я заметил:
— Я полагаю совещательно, Ваше Величество, что Бисмарка уже давно нет в живых[19].
Он строго нахмурился:
— Dixi![20] — вскричал он. — Кто отважится пикнуть, когда император утверждает? Помни, что бы я ни сказал, это мудро уж только потому, что именно я это сказал, даже если в ином смысле это глупо. Что знаю, то знаю. Немецкие князья, сволочные изменники родины, в сговоре с которыми он хотел когда-то посадить меня в сумасшедший дом, укрыли его где-то, живого, чтобы в подходящий момент вытащить его против меня. Но quos ego![21] — вскричал он и, сильно напрягшись, швырнул в угол свое вольтеровское кресло. — Вы будете разбиты, как это кресло! — продолжал он орать, хотя кресло осталось целехоньким. — Вы слабы по сравнению со мной, все вы карлики! Бог и в дальнейшем защитит меня от вашей злобы, Бог, который был моим щитом, когда известная злоумышленница Сельма Шнапке швырнула топор в мою бронированную коляску!
Он поднял руки к небу, потом громко высморкался. И продолжал говорить:
— К делу! Необходимо защититься от катастрофы раньше, чем она на нас нагрянет. Одно средство у меня есть: необходимо основать Лигу против Bebebebe-Gefahr[22]. Это название сотворил я и сразу проявил инициативу в создании этой Лиги. Весьма многие мои ленники уже внесли в это дело большие суммы. А ты, Гельмутик, как всегда, возглавишь их. Твое имущество составляет приблизительно восемьсот миллионов марок, не отпирайся, ты признал, правда, лишь триста миллионов, чтобы обмануть государственную казну, — не дрожи: я, хозяин этой страны, — хотя моей обязанностью перед всеми другими и является следить за соблюдением законов, я согласен закрыть глаза — будем снисходительны друг к другу, также как и отец наш небесный снисходителен к нам. Короче, если ты подаришь двадцать миллионов для достижения этой священной цели, думаю, что это будет ничтожная сумма. Подумай, что произошло бы со всем твоим имуществом, если бы Чаучичау во главе своей орды захватил Бранденбургскую марку! Tua res, Romane, agitur![23]
«Ну и свинья ты! — подумал я. Сорок пять миллионов ты уже выколотил из меня за то, что — принимая во внимание моральные устои, не закончу фразу, — а теперь сверх этого еще двадцать миллионов!.. До чего я этак дойду? Пусть уж правители высасывают рабочий сброд, это правое дело, все равно, что отнимать у коровы молоко, но нас, аристократов?.. С самого начала я знал, к чему приведет вся эта болтовня. Эта проклятая гогенцоллерновская наследственная жадность! Фриц был еще хуже. Фрицик, с маленькой Пруссией ты победил всю Европу, однако этот, с позволения сказать, твой потомок с громадной Германией, подчинился бы, если бы дошло до дела, и одной Дании. Фрицик, ну зачем ты наплодил детей? Разве может тот, кто поднялся на вершину Монблана, подняться еще выше? Потомки великих мужей почти все были совершенные свиньи… Фриц, все то, что пришло после тебя, — сплошное дерьмо. Бисмарк, хоть он и не происходит из племени Гогенцоллернов, а всего лишь их мистический хвост — это самое большое несчастье германского народа…»
Мне ничего не оставалось, кроме как сказать «да».
— В ближайшее время я переведу эти миллионы, Ваше Величество.
Он грозно нахмурился.
— Перевести? Фу! Какое торгашество! А почему не сразу, Гельмутик? Ведь твои чеки всегда при тебе! Без всяких церемоний заполни один из них — в двадцать миллионов — на имя своего правителя, и этого вполне достаточно. Позор тому мужчине, который откладывает дела на завтра!
И он молниеносно сунул свою руку в мой нагрудный карман. Император может позволить себе все, что угодно, даже воровство. То, что для обыкновенного человека значит воровство, для Него — это величественный Приказ, завоевание, неоспоримая истина. Он моментально вытащил, воровская душонка, мой бумажник, как будто всю жизнь в нем рылся, вынул из него мои чеки и сказал:
— Я принесу тебе перо и чернила, Штерненгошик; кесарь не считает недостойным для себя послужить таким образом тому, кого он называет своим другом!
Принес, и я — скрипя зубами, если бы они у меня были — бросил в бездонную пасть этого дракона двадцать миллионов. Я знал, что Бебебебе-Лиге не достанется из этой суммы ни пфеннига. И пусть никто не подумает, что все его предыдущие разговоры были сознательной уловкой, обманом. Этот архилгун обманывает непрерывно, в гигантских размерах, только сам себя. Он уже совершенно не соображает, о чем он думает, чего хочет: правда, ложь, действительность, иллюзия — все в нем превращается в какой-то гниющий хаос, испускающий фосфоресцирующий свет его безграничного тщеславия…
Он засунул чек в карман, и его лицо невероятно прояснилось. Однако он сразу осознал это; в молодости его хорошо выдрессировали: говорят, Бисмарк колотил его как собаку, однако ничего хорошего из него не выколотил. Он снова нахмурился. Еще раз схватился за голову, отогнал от нее невидимых москитов — и заявил:
— Прочь, тени, кружащие вокруг моих висков! Повелел кесарь, и они исчезли! Vicit Caesar![24] И он победит везде с помощью Бога, который правду видит, да не скоро скажет. Довольно! А теперь кесарь хочет разок снова побыть человеком.
После этого его лицо уже окончательно прояснилось. И как обычно, когда он бывает в хорошем настроении, он стал импровизировать в стихах (издатель этих мемуаров, не умея писать стишки, представляет стихотворение в оригинале):
— Гельмутик, видал ты такого импровизатора? — добавил он затем, весь покрасневший от напряжения, а может быть, и от девственного стыда.
Зато я побледнел как полотно. Безусловно, этих фотографий будет по крайней мере двести штук! Представляете, что для меня это значит? Обязанность хотя бы двести раз впасть в экстаз. Для меня, все еще взбешенного из-за выброшенных двадцати миллионов! Достаточно только раз не впасть в экстаз, сразу попадешь в немилость. Потому что все фотографии, которые он покажет мне, он считает произведениями искусства, так как Он сам их одобрил, и своим истинным отображением; не разрешается даже сказать: оригинал несравненно лучше… Если кто не в восторге хотя бы от одной из них, по его мнению это значит, что он осуждает его вкус и кроме того считает его уродом.
Вот я и впадал в экстаз непрерывно в течение примерно двух часов. Фотографий было, по меньшей мере, пятьсот.
Я пережил триста экстазов, и уже готовился к смерти. Но милосердная природа поспешила мне на помощь. Император вдруг закачался на стуле так, что очевидно свалился бы на пол, если бы я его не подхватил.
— Ха! — вскричал он. — Сейчас Морфей обнял кесаря. Ничего не поделаешь, мой мерзавчик, мне придется лишить тебя остальных радостей: но так лучше, чтобы и на завтра у тебя остались в запасе редчайшие наслаждения… Итак, давай, пойдем в постель!
Я снял с него форму боливийского генерала. Он указал мне, чтобы я лег с ним рядом… На счастье через минуту он захрапел. Гляжу на его разинутую вонючую пасть, застывшие, невзирая на всю грандиозность, такие уморительно комические черты… Ничего нет более смешного, чем его лицо — если бы оно не принадлежало императору…
Бедный тройственный союз! Бедный народ! Древнегреческий полководец Габриас сказал: «Больше способно сделать стадо оленей под предводительством льва, чем стадо львов под предводительством оленя!» А я бы сказал: Лучше было бы, если бы вместо восьмидесяти миллионов немцев их было только восемь миллионов, но предводителем их был бы лев, нежели…
Одержимый каким-то темным, ужасным предчувствием, я этой ночью плакал над тобой, Германия…
Две недели я не писал ни строчки, не имея для этого ни секунды времени, меня совершенно поглотили развлечения, попойки, дамы, юноши, друзья, император.
Я полностью вылечился! О любой балерине я вспоминаю больше, чем о ней! Осанна!
Однако думаю, что большую роль, чем все удовольствия, в моем выздоровлении сыграли муки, которые я претерпевал почти каждый второй день у монарха. «Претерпеть» — уместное слово, так как, хоть я и самый близкий его друг, мне почти никогда не дозволяется сесть в его присутствии. Вообще с того времени, как он, грабитель, стянул у меня с чековой книжки 20 миллионов, он стал дерзким и невыносимым как никогда. Я ему больше не нужен. И он мстит мне за добро, стыдясь за это передо мной. Правильно говорит старая поговорка: «Не делай никому добра, если не хочешь взамен получить зло». Но легко сказать — не делать своему правителю добра. Не сделаешь — голову отрубит. Что ни день, то новые муки. Иногда я завидовал Демоне с ее пурпурным дворцом… Но на все зло хватает и добра: в то время как я у Вилли унижался, гнул спину, лизал ему пятки и прочие места на разные буквы, — о Демоне я даже вспомнить не мог; а злость, кипевшая во мне и после того, как мы сказали друг другу адьё, отгоняла от меня все страшные мысли. Но это почти как изгонять Сатану Вельзевулом; впрочем, Вельзевул мне хотя бы пока не грозит безумием. Горжусь своим самообладанием, благодаря которому я сохранил расположение к себе правителя и его неуменьшающееся уважение: я открою тебе, бумаженька, что позавчера, прощаясь со мной со слезами на глазах, он торжественно провозгласил: «Клянусь, что в ближайшем будущем следующим канцлером Империи будешь ты, Гельмутик, ты, жемчужина Германии!»
Он уехал в Испанию посетить Альфонса. Вернется только через три недели. Единственного страдания, которое до сих пор во мне оставалось, я лишился! Теперь я буду только кутить с Мольтке и Эйленбургом![26] О, какая радость, после ужасного страдания быть снова счастливым! Как замечателен мир!
В 7 часов утра. Окна моей спальни открыты. Широкие сады простираются за ними. Всюду сплошное сияние, танец и смех. Несмотря на раннее весеннее утро, почти летний воздух струится сюда со двора. А смеющееся солнце, хоть пока еще низкое, уже жжется. Благоухание персикового и черешневого цвета доносится сюда, как бы посылая мистический привет прелестных воздушных духов. Озеро деревьев подо мной оглушительно кричит пением бесчисленных птичек. Облачка на небе улыбаются мне сверху, — как хотелось бы взлететь к вам, мои голубочки золотисто-серебристые, и кататься по этой вечной голубой пустыне на ваших спинках!.. Невозможно удержаться и сидеть дома, — вперед на лоно природы с Эйленбургом и Мольтке!
Это был сказочный день.
Мы выехали втроем на автомобиле из Берлина, но по пути подсадили несколько очаровательных дам и красавцев-официантов… О, как замечательно мы провели время в лесах и ресторанах, на лужайках, в укромных долинах и публичных домах! Это был самый прекрасный день в моей жизни! Когда, одурманенный всем возможным, я въезжал в Берлин, у меня внезапно возникло жутковатое чувство: я достиг своей вершины!
Я один вошел в свою квартиру и остановился на пороге, ужасно испугавшись: комната была, точно зарей, адски освещена ярким красным светом, так что я всюду видел только кровь, кровь…
Несмотря на возникшее искушение вернуться, я все же шагнул вперед; о, зачем я это сделал! Мне показалось, что я почувствовал запах мертвечины. Ужас во мне возрастал все быстрее — не знаю, почему; я пустился наутек и тут-то увидел Ее. Она сидела на высоком шкафу, под самым потолком, и болтала ногами. Ее взгляд был ехидный, насмешливый, ядовитый. В руке она держала веревку с петлей на конце и вертела ею вокруг головы. На этот раз я нашел в себе силы, чтобы вылететь стремглав в коридор; но там я свалился.
Так что теперь я благополучно снова оказался там, где находился до i апреля, когда уехал в Берлин. Совершенно неожиданно. Более того — я был отброшен назад намного дальше. Не только потому, что я в полной мере чувствую страшную боль от вечного проклятия своей жены, или оттого, что мной овладевает новый, свежий страх перед ее петлей: ужас, который внушает мне призрак, охватил меня пуще прежнего. Это ее появление показалось мне страшнее всех прошлых. Все мои почти зажившие раны снова широко открылись; ни минуты нет покоя; весь вкус приятных ощущений пропал; напрасны попытки превозмочь себя. Единственное, что помогает — это надраться как свинья… но это косвенным образом может ускорить жуткий конец…
Но больше всего я боюсь того отвратительного факта, что невероятно и угрожающе начинаю путать некоторые понятия. Никакого сравнения с тем, что было в январе. А ведь тогда мое начинающееся безумие было следствием длительных ужасных волнений и целого ряда видений; теперь достаточно было одного единственного видения после долгого периода покоя и явного выздоровления, чтобы завязнуть еще глубже, чем тогда. Причиной этого является развал всего моего организма… Я падаю в пропасть медленно, но верно. Боже мой, неужели никто не спасет меня?..
У меня есть, конечно, podex romanus; но он не обладает абсолютной властью, его приходится дополнять теми самыми волшебными словами. Мог ли я своевременно воспользоваться ими в тот вечер? Здесь необходима радикальная реформа. Еще после этой rencontre[27] в парке я дал себе обещание никогда в жизни не брать в руки книг; очень хотелось, чтобы для выполнения всех своих обещаний мне пришлось бы приложить так же мало усилий, как для выполнения этого. Но книги — это недостаточно. Мне придется, например, выкрикивать свои заклинания еще до того, как открою какую-нибудь дверь, или на улице, прежде чем оглянусь, или каждый раз, когда я увижу даму под вуалью и вдобавок с такой же фигурой, как у Демоны. В общем, эти слова должны слетать с моих уст постоянно, не реже, чем слово «я». Сегодня я положил начало: навстречу мне шли три дамы с вуалетками; повернувшись, конечно, к ним спиной и нагибаясь вперед, я заорал: «А ну-ка в жо…» и т. д. Они позвали на помощь полицейского. И все же это бесспорно лучше Демоны.
Однако эти новые диспозиции меня вполне успокоили. Я с уверенностью смотрю в будущее.
Люди добрые, Господи Боже мой, представьте себе, я опять с ней говорил! В лесу, поверите? Рядом со мной стояло дерево! И представьте себе, она даже приехала! В экипаже! И в мужском костюме! А в руке держала кнут! Но меня не побила. О, если бы вы слыхали, что она говорила! Ну, все расскажу, только надо быть осторожным, чтобы не перепрыгнуть через эту коробку со спичками, или, точнее говоря, чтобы не запутаться в понятиях. Знаете, мне кажется, что я немножко схожу с ума. Но это пройдет, не правда ли? Все пройдет, и козе придется околеть. И если хотите знать, она не приехала бы, если бы я вовремя прокричал то, что вам уже известно. Но ведь на ней был мужской костюм! Короткий пиджачок, плотно прилегающие к телу тонкие зеленые брючки; черт побери, видели бы вы ее животик, да еще под ними ее задницу!
Так вот:[28]
Итак, вчера мы с Мольтке-младшим и Эйленбургом снова выехали из Берлина. В одиннадцать часов утра зашли в ресторан в лесу, в двухстах шагах, не больше, от опушки. Минутку я посидел с ними, затем почувствовал такое сильное и неприятное беспокойство, что решил немного пройтись.
Выхожу из леса. Тут же вдоль него тянется шоссе. Солнечный, теплый, пригожий день. Мою душу приласкал слегка волнистый ландшафт с домиками, разбросанными по невысоким косогорам, как овечки. Так и ласкал ее, пока не загипнотизировал. Я побрел по дороге.
Внезапно вздрагиваю, будто спросонья: слышу грохот колес, топот копыт. Двухколесный экипаж мчится на меня. Два вороных коня, черных, как смоль, впереди него. Он мчится на меня с такой же быстротой, без преувеличения, как скорый поезд. Лошади понесли! Я пугаюсь и прыгаю в лес. В последнюю минуту: адская упряжка уже была тут как тут. Почти сразу она остановилась, из нее выскочил мужчина с кнутом в руке — и прямо ко мне. Присмотрелся — Демона. Я снова сел: на этот раз в ежевику, но ее колючек не почувствовал.
Ее лицо — адский огонь, облеченный в человеческую плоть. Никогда раньше я не видал ее такой дикой, жуткой и такой торжествующей. Если бы лица всех Цезарей и Наполеонов слились гармонично в одно лицо, они не излучали бы и половины того трансцендентального величия, которое она метала вокруг себя тысячами молний. И вновь выглядела молодой, как девочка, розовая с белым ликом: огонь на снегу, победно пылающий! Раскатисто загремел ее альт, неземной голос — звук римского пастушьего рога, архангельских тромбонов, призывающих на Страшный суд.
— С того дня, как ты сидел в грязи, многое изменилось. Теперь я иными глазами смотрю на свое положение, ха, ха! Я не считаю тебя более фантомом сновидений. Ты настоящий, тот самый старый пес, мой супруг. И я категорически требую объяснить, что произошло 19 августа!
— Я — я… ничего не знаю. Обратитесь к врачу… к науке… Моя хата с краю, я только фантом сновидений.
— Таким способом любой негодяй мог бы дешево отделаться, говоря, что он всего лишь фантом, чтобы избежать наказания. Слушай, мерзавец: я поняла, что решающим для меня является не столько 19 августа, сколько 2 сентября, когда я покинула подземелье. Скажу точнее: подземелье мне вовсе не снилось, это была «действительность», и в голодной башне я умерла…
— Ай, ай! Но меня удивляет, что вы, все же дама с определенным научным образованием, так рассуждаете. Как вы могли умереть, когда вы здесь и разговариваете? Разве вы могли бы существовать, мыслить, если бы ваш мозг сейчас подвергался тлению?
— Да пошел ты со своей наукой, придурок. Она еще более дурацкая, чем ты. Это твой мозг тлеет, и все-таки ты мыслишь, пусть мыслишки твои и гнилые. Все человеческие мозги тлеют, и все идеи человеческой культуры являются лишь продуктами самого вонючего тления: эту великую правду приношу я из потустороннего мира! Кто-то оглушил меня и затем бросил в башне умирать от голода. Кто это был?
— Боже, неужели ты думаешь, что это был я? — вырвалось у меня глупо.
— Ты? — захохотала она. — Баба, неужели ты способен сделать нечто подобное? Это исключено. Но не исключено, что ты трусливо уговорил кого-то это сделать. Вероятнее всего, это сделал кто-нибудь из твоих кретинов-родственников, недовольных тем, какой образ жизни я веду. Очевидно, с твоего согласия; видимо, ты знал об этом; но неоспоримо то, что ты никак не протестовал против этого. Итак?
Она подняла кнут. Ее лицо — сочетание тигра с Люцифером. «Ее повысили в пекле, — мелькнуло у меня в голове, — от положения проклятой, отвергнутой, пропавшей души в чин одного из дьяволов-мучителей». Каждое волокно моего мозга звенело как струна, домики на косогорах прыгали туда-сюда, точно вдрызг пьяные, и, обнимаясь с заборами своих дворов, безумно приплясывали. У меня было чувство, будто я стою на голове.
— Я невинный — я фантом — я фантом…
— Если ты фантом, тебе будет все равно, если я тебя высеку.
— Нет — нет… Боже мой! Я не фантом, умоляю, умоляю! То, о чем я говорил в парке, было правдой. Вы исчезли внезапно из крепости, прежде чем я вернулся с врачом, и сейчас спите в лесу. В этом нет никаких сомнений, поглядите сами. Но я сейчас же прикажу прочесать этот проклятый лес, я сам буду искать, Вилли будет помогать мне, и мы разбудим вас.
Внезапно она рассмеялась:
— Разбудите меня — для чего? Для этого вашего скабиозного сна? Мой сон все же лучше вашего!
Она засмеялась вдруг так весело. Не представляете себе, как тепло это на меня подействовало по контрасту с тем, как она только что бесновалась. Я так раздухарился, что сказал ей:
— Супруга моя, какой прекрасный вид у вас сегодня! Как розан, как Мадонна! И какая вы толстенькая, как булочка! И какой у вас животик! Ведь вам хорошо там, не правда ли? Как там готовят?
Я испугался своей храбрости. И тут она вдруг — поверите? — нежно погладила меня по щеке, но после этого тотчас же дала мне пощечину — легкую, потом вытерла руку о штанину и рухнула на землю, прямо передо мной. Она сотрясалась от рыданий, тряслась, как в ознобе, и внезапно обняла мои колени. Но тут же опять пала лицом вниз. Что с ней творилось?
И в ту же минуту с косогора зазвучал, так по-детски нежно, полуденный колокольный звон. Внезапно она встала и — поверите? — вырвала у меня из рук мой носовой платок, в который я как раз проливал слезы, и осушила им мои глаза. Но тут же отбросила его подальше. Подсела ко мне и стала говорить, сперва через силу; из прокушенной губы у нее капала кровь.
— Сегодня я в болтливом настроении, князь, я расскажу вам, что приключилось со мной с марта месяца. О, о!.. Какая красота! — ее глаза засияли… И она весело закурила виргинскую сигару и глотнула из бутылки с белой жидкостью. Содрогнулась, из глаз брызнули слезы. Я почувствовал острый запах 96-процентного спирта. Вы знаете, она еще при жизни пила неразведенный спирт — и после смерти не избавилась от этого порока. Ну и дела! Ну и дела!
— Так вот, именно этот день нашей беседы был переломным моментом в моей судьбе. Когда меня захватил ураган, я внушила себе, что обязана в своих муках вызвать все преодолевающую Волю. Абсолютную, видящую все, происходящее под Нею; я внушила себе некоторые, наяву само собой разумеющиеся, но во сне не существующие, практические возможности ее вызова. В первых застенках ничего не удавалось, несмотря на все жуткие, безумные усилия. Я прошла через десять камер. В одиннадцатой мои муки были ужаснее предыдущих. Однако страдание безмерно возбуждает душевную деятельность. Оно напрягло, в сочетании со страшнейшим, самым насильственным усилием, всю мою душу так невыразимо, так мистически, что произошло чудо: посередине воды возгорелось пламя! Во сне воссияла светлая, самоуверенная, неусыпная Воля! Та самая, обнимающая себя, все сокрушающая, все создающая, всемогущая, всезнающая, — это ядро самого Бытия. И я моментально, из ее самообъятья, добыла мысли; все сущее, даже самое страшное, представляет собой лишь плазму, абсолютную игрушку Моей воли, и существует лишь для того, чтобы она в них, в ничем не омраченном блаженстве аффирмовалась, с ними безраздельно, насильственно играла, вечно побеждала, лишь бы побеждать; до тех пор, пока это не будет понято, для души будет существовать ужас, страдание, будет существовать Зло; в тот миг, когда это станет понятным, все сущее превратится в одно лишь сияние, — сверхсолнечное, единое Сияние; исчезнут все подробности, части, различия, все станет одним, неизменным навеки, недвижным и абсолютным; все страдания суть лишь фальшивые суждения, основанные на ошибке, будто что-нибудь вообще способно приносить вред; познай, что в Вечности все лишь приносит пользу, а каждое страдание тотчас претворяется в белое блаженство, в вечный Мой Ореол, который… только и только лишь мир, который — только лишь я сама… Безмерно ясным светом засияли эти познания κατεξοχήν[29], сопровождаемые громовыми раскатами Сверхблаженства, — сразу и мои телесные наивысшие страдания превратились в наивысшее душевное и телесное блаженство, которое мне до тех пор и не снилось. Все, все стало теперь Сверхсиянием, Сверхмузыкой. Северный полюс стал внезапно экватором, Неописуемое — здесь стало действительностью!
При наступающем отливе этого Божественного состояния я осознала, что громадное здание сотрясается как при землетрясении, что гудящие машины и рев осужденных умолкли, что чудовища-мучители отчаянно кричат… что одно из них схватило меня и вышвырнуло из окна…
Мое сознание исчезло. Когда я пришла в себя, я была другой, чем в бывших моих еще терпимых сновидениях; я обладала Волей… и вследствие этого мой сон стал уже «бдением», — не имея ограниченности бдения, он стал высшим синтезом бдения и сна. Я научилась теперь дистинктно мыслить, — если тебе в грязи тогда казалось, что я мыслю ясно, ты всего лишь проецировал дистинктность своей яви в мой хаос. Я вспомнила об очень многом, что до сих пор было передо мной скрыто завесой. Главное, я поняла, что «мертва». Никто из умерших этого не хочет понять. Мысль «я мертвец» убивает того, кто до сих пор чувствует под ногами почву этой вашей «жизни». И меня она сперва повергла на землю: но вскоре я стала смеяться над этой идиотской ошибкой: потому что вся ваша явь это ужасная ошибка, возникшая из Всеобщего идиотизма. Человек должен быть Богом; все остальное в человечестве — дерьмо!
Следующий ураган не пришел, хотя я горячо желала его. Позднее он тоже не являлся. Дьяволам в багровом дворце я была не нужна; они считали меня паршивой овцой, которую необходимо исключить из института. Но Бог — а это я — определил иначе.
Однажды, неожиданно, примчался ко мне опять этот пес — ураган. Три камеры я проорала, однако уже в четвертой повторилось то же самое, но с большей силой, чем тогда в одиннадцатой. Меня снова спешно вышвырнули; стены дворца лопались…
Еще дважды я туда вернулась. Только формально. Чудовища умышленно подвергали меня вполне выносимым пыткам, не более мучительным, чем простые побои. И при этом у меня было ощущение, как когда вам снится, что вас бьют: скорее приятно, чем больно; каждый сон мазохистичен; мазохизм — главное, что есть во сне. Ад мне понравился. Теперь я почти жалею, что решила уничтожить его.
Последней наивысшей победы я до сих пор не добилась. Иначе меня бы больше в пекло не посылали. Но мое творение уже начато. Вечное Провидение Мое видимо, хочет, чтобы я их окончательно разрушила, превратила Инфернум в Элизиум; решающая битва меня еще ждет — Великое Решение Божье!
Но как вести решающую битву, если дьявольское войско бежит прочь, едва лишь заметив меня вдалеке? Однако это должно произойти. Кто победит?.. Ясно вижу позиции врага и расположение своих сил. В меня впрыснут флюид: это флюид божественных существ в непространственных краях Всего сущего, сияющего сильнее, чем любое солнце, но вечно неподвижного, без параллакса. Эти флюиды ответственны за то, что душа человека способна часами переносить боль, сотая доля которой, точно молния, убила бы каждого. Затем другой флюид от богов, возбуждающий страдания чисто ментальные, самые ужасные, чудовищные, метафизические мысли, в противовес которым то самое жуткое, что дает Сон человеку, является кротовым холмиком по сравнению с горами на луне. И третий флюид, действующий на все нервы таким образом, что они становятся во сто раз более чувствительными, чем раньше, и сразу чувствуют абсолютный максимум соматической и психической боли; в сравнении с этой генеральной пыткой, все известные вам, людям, страдания являются идиотской шуткой.
Безусловно, все это будет продолжаться один миг, который, однако, будет вечностью. Безусловно, и без напора Воли, боль автоматически перейдет в блаженство. Так как наперекор законам Сна я приобрела Волю, страдания падут на бесплодную почву; ведь боль есть всего лишь суррогат недостаточной Воли. Все муки отразятся от скалы, на месте которой их волны хотели отыскать сыпучую почву. Решение уже здесь означает победу. Моя победа уже заранее определена; она станет нетрудной уборкой урожая после труднейшей вспашки предыдущих побед. Однако, напоминаю, что боги используют эти все еще ожидающие меня страдания, только как raffinement[30] Своего Блаженства, как стимуляцию для Вечного Блаженства; для них страдание является лишь блаженством в квадрате.
А эта секунда взорвет их пурпурный дворец и все ему подобные, какие только имеются во всей вселенной, не хуже, чем миллион тонн экразита. Своими страданиями я искуплю бесконечные легионы душ. То, что не удалось Христу — превозмочь пекло, удастся мне… Однако всеспасительный ураган не приходит. Мне не представляется случай… И горе мне, если мне не удастся самой его создать!
Что я делаю сейчас? Живу жизнью Богини! Летаю по всей вселенной в тысячу раз быстрее света и испытываю бесконечное блаженство, погружаясь в курьезные, удивительные комические ее глубины. Душа моя сияет более интенсивно, чем души всех людей, когда бы то ни было существовавших в этом мире; и там, где она засияет, все падают ниц перед ней, как перед Богом! Я королева вселенной. О! Только после того, как женщина проснется ото сна, в который она погрузилась со времен пауков… когда она раздавит ногой это хамское, оскотинившееся, паразитическое, смехотворное племя самцов, тогда для человечества взойдет его солнце! Больше чем в пространстве, я летаю в беспространстве мысли. Я полностью решила мировую проблему — уничтожила скептичность; все ночи превратились для меня в бесконечное солнечное сияние. Вспоминается целая вечность прошедшего. Только единственную глупость — кто был тот джентльмен — никак не могу вспомнить! — Она расхохоталась. — Но чаще всего бываю в Кордильерах, во дворце, вырубленном изо льда, с видом на океан и на — Его глаза… О! Может быть, мы умерли, но нашли друг друга! Но он такую злобу питает ко мне… Во всей своей славе я Ему ничуть не нравлюсь. Постоянно он настаивает, постоянно настаивает на том старом… иначе, мол, я паду снова…
Она закрыла лицо руками и потом заговорила шепотом, и голос ее изменился:
— Я чего-то боюсь… Какой-то черной дыры, которая страшнее всего, что мне пришлось преодолеть… А эта черная дыра — это я, я сама… А потом еще этого белого мягкотелого призрака. Он для меня еще чернее. Ах, ах, я всего лишь вечная, черная ненависть. Если так, я не смогу победить… Я Люблю; но моя любовь — лишь островок в море моей ненависти. У меня есть воля; но она, эта владычица в изгнании, раболепствует перед черными инстинктами. Я черная. Поэтому мой призрак — белый; поэтому для меня свет — это призрак… Мой Муж прав, так я не могу победить…
Она опять упала; вдруг вскочила и, Боже мой, представьте себе, поцеловала меня… А потом снова пала ниц и стала извиваться. Вдруг подскочила как мячик и заорала:
— Любовь — это мягкая свинья, ненависть — это все! Я недостойна ненависти, как сказала когда-то знаменитая собака: Я! Лишь все то, что не является Мною, и есть то, что собственно дурацкой ошибкой не кажется быть им! Ошибка достойна Всеобщего идиотизма ненависти! Ошибка, что кроме меня что-то существует! Вот это и есть вся собачья вселенная. Нужно ее раздавить, Муж мой, ты мертв, как и я, ты — моральный пес, как все мужчины! Я доведу свой бой до конца без тебя, я плюю на тебя! Только Женщина является Мужчиной! Довольно недостойной болтовни с тобой, крыса из Клоаки! Ты осужден на смерть, из всех смертей самой страшной. Мерзость, верь: только тому, что ты в Сауштейне прилично обращаешься с моими кошками, ты можешь быть благодарен, что до сих пор воняешь под вашим загнивающим светилом! Но когда я узнаю, каково было твое участие в содеянном в тюремной башне твоих оскотинившихся предков, верь мне, я брошу тебя в самое страшное пекло, я, Королева Преисподней, Королева Небес, Королева Вечности!
Она пнула меня ногой и еще раз сделала коровий глоток из бутылки.
— Хельга, — пролепетал я ни жив ни мертв, — не пейте этот спирт! Ведь он непременно уничтожит вас!
Она захохотала.
— Ты знаешь, что такое нектар, который пьют боги? Чистый спирт! А ну, глотни и ты! — И она засунула мне бутылку в рот.
Я лизнул.
— Еще, скотина! Еще больше! А то как огрею тебя! — Ну, давай, чтобы у тебя осталось воспоминание обо мне!
Она побежала к экипажу, изрядно пошатываясь. Неуклюже взобралась на козлы, и вороные жеребцы, сущие дьяволы, помчались бешеным галопом. Через секунду затихли их топот и громыхание колес…
Вдруг, в полусознании, я вздрогнул — что-то меня покидает, чувствую, как кто-то бьет меня по плечу. Поднимаю глаза — князь Эйленбург и Мольтке!
— Вот это да! — воскликнул последний. — Что это ты сидишь тут так уныло, братишка мой сладкий? Да еще в ежевике, Господь с тобою!
Они подняли меня.
— Ах, — стонал Мольтке, — Твоя сладкая попа, наверное, вся исколота: действительно, на брюках кровь! О Вилли, Вилли, если бы ты это видел, ты заплакал бы кровавыми слезами!!
Но довольно! Читатель уже заметил, что я сумасшедший; во что иное я мог превратиться после этой жуткой истории? Представьте, даже в экипаже она сегодня прикатила, чего вам еще надо? Виргинскую сигару курила и спирт пила, сволочь! Христиане добрые, разве это возможно просто так, свыше полугода гнить в голодной тюрьме и вместе с тем дуть спирт, как корова? О tempores, о mora![31] И в мужском костюме разгуливала, шлюха! А животик ее, а две половинки сзади, если бы вы видели! Тогда в парке у нее был вид окотившейся кошки! О животик мой, который мне удалось лишь разок, в свадебную ночь, погладить, если бы я ведал, при каких обстоятельствах вновь увижу тебя…
Уже полночь. Чудо, что мне удалось все это еще сегодня, именно сегодня описать. Однако, это только благодаря ее спирту и ничему иному. Я напился в доску; это спасло меня от полного сумасшествия. Он жег мне горло еще несколько часов спустя. Мольтке и Эйленбург почувствовали, как от меня разит спиртом, искали у меня по карманам и неподалеку от меня бутылку, но ничего не нашли. Качали головами; я им, конечно, не сказал, как это произошло… Даже если бы я и хотел, мой одеревеневший, обожженный язык не повиновался.
Я все время вдрызг пьян. Пьянство — это безумие; я действую гомеопатически; изгоняю Дьявола Вельзевулом. И, смотрите, отлично получается! Теперь я действительно сумасшедший, но потому, что похож на губку… никто этого не замечает; не будь я последние дни постоянно вдрызг пьяным с верными, заботливыми друзьями, сидел бы я в сумасшедшем доме. И еще более: был бы действительно сумасшедший. В дом умалишенных попадает немало самых разумных людей, и почти каждому, кто ходит по улицам, следовало бы находиться в сумасшедшем доме.
Теперь я опять пьян. Где, собственно, я нахожусь? Да — все еще в Берлине. Вилли на Балеарах с Альфонсом… А ты, Демона, ты чушка поросячья, не заигрывай со мной! Предупреждаю тебя! Если ты еще раз появишься передо мной, я прикажу полицейскому забрать тебя, я, твой супруг… рогоносец. Ты поплатишься своей кровью за то, что убила меня… Мне остается только плакать. И я все еще — и чем дальше, тем больше — люблю тебя…
То, что ты болтала об уничтожении ада, это полная бессмыслица. Ад — творение Бога, это Дом, Храм Божий — до тебя доходит?.. Господь Бог задал бы тебе за это… Стерва ты, прелюбодейка — ты возгордилась в своей заносчивости, когда возвысила себя в дьявольский чин, как поденщик, который стал надзирателем над своими бывшими друзьями, или даже депутатом. Но я покажу тебе, где раки зимуют. Сейчас ты, конечно, работаешь чертом, имеешь власть надо мной и можешь в любой момент отправить меня в пекло, Господи Боже…
Но главное: не была ли эта стерва — все-таки живой? Откуда она взяла этих лошадей? А эти зеленые брюки? Разве привидение могло бы так шататься, как она, когда она лезла в экипаж? А этот спирт, елки-палки, был ведь реальный, раз я от него до самого вечера харкал…
В башне она лежала, вся розовая и белая, как поросенок на прилавке мясника. Я с ума бы сошел от этих проблем, если бы уже не был сумасшедшим.
Единственным виновником всего этого несчастья является то, что на ней был мужской костюм и что мне в голову не пришло закричать вовремя — сами знаете что. Здесь необходима реформа. С сегодняшнего дня буду орать свой пароль на каждого встречного — будь это женщина или мужчина. Ура! Это мое спасение. Я успокоился. Все будет хорошо.
Нахожусь в Сауштейне. По следующей причине: в Берлине я все-таки не могу просто так, ни с того ни с сего, позволить себе орать беспрерывно свое заклинание. Я заорал на офицера, статура которого была похожа не ее… Он влепил мне такую оплеуху, что у меня до сих пор искры из глаз сыплются. Он будет разжалован, я это уже устроил, но пощечина остается. А в Сауштейне меня знают повсюду, так что мой пароль примут с подобающей учтивостью.
Когда я сегодня выкрикивал его на межах, все деревенские жители сгибались до самой земли.
All right! Главное много пить, и я спасен. Но — не дай Бог ей еще раз появиться. Я точно чувствую, что если это произойдет, настал мне конец.
Хи-хи-хи-хи! Достопочтенная публика! Князь Штерненгох имеет честь довести до сведения возлюбленных ваших, что вчера и сегодня произошли следующие весьма важные события: в первую очередь, Демона надавала мне подзатыльников как собаке. Во-вторых, ночью я спал в конюшне на теленке, у которого была черная мордочка, а сзади хвост. В-третьих, в меня вселился дух покойного моего сенбернара Слона. В-четвертых, я открыл podex romanus. В-пятых, я был у Эсмеральды Кармен Кюмист и получил ее благословение. В-шестых, я подрался с полицейскими, после чего они меня в участке так выпороли, что я прямо завонял. В-седьмых, если кто хочет меня теперь найти, ступайте в сумасшедший дом.
И пусть никто не воображает, что я сумасшедший. Вчера я немого им был, но сейчас, в данный момент, я в здравом уме. Видимо, причиной была та несчастная порка в участке. А также сознание, что я получу от Кюмистихи лучи планеты Альдебаран. Сейчас я рассказываю все это без прикрас и лишних фраз, не вешая на ленту разговора лишних побрякушек и безделушек, эй, эй, гип, гип!
Так вот, сижу я вчера вечером в своей спальне в Сауштейне. Немного пьяный, клюю носом. Вдруг слышу какой-то шорох в соседней комнате, — потом такие легкие шажки, как будто там ходит тигр, топ, топ, топ… Дверь была, конечно, заперта, даже замочная скважина была тщательно заклеена воском. Затем чьи-то руки стали царапать дверь сверху вниз и снизу вверх… Ну, чего там, мне уже все это знакомо, — «А ну-ка в жопу прыг!» — как заору и ору дальше, точно лев, так, что весь замок сотрясается. При этом я, конечно, согнулся и повернулся спиной к двери… И вдруг между ног, сзади, увидел дамские туфли! И они шагали! Я повернулся и увидел Ее…
Я не упал, но выбежал в коридор. Однако, она за мной — Гоп! Гоп! Гоп!
— Я научу тебя манерам, грубиян необразованный! — кричала она и давала мне подзатыльники как собаке, пока, по коридору и по лестнице, я не добрался до первого этажа.
Здесь я спасся в людской; слуги вооружились щетками и кочергами и ну! — за ней. Но не нашли ничего. Мне хотелось переспать в людской, но я чувствовал, что буду нести ужасную околесицу. Так что я отправился в конюшню, лег на мокрую землю, рядом с упомянутым уже теленком, у которого была черная мордочка и сзади хвост. У него не было никаких злых умыслов против меня; и безусловно он не боялся Демоны; я тоже. В конюшне я никогда не боюсь; если бы она и пришла туда, я лягнул бы ее как лошадь…
Я не спал. Думал о своих сенбернарах, которые уже тлеют в земле. Елки-палки, если бы они были со мной, когда она награждала меня подзатыльниками, что бы от нее осталось?.. А я приказал казнить их… Собственно, ни за что ни про что. Какая же я все-таки скотина!.. Я плакал над ними и вдруг почувствовал: они не умерли, они воплотились во мне — а именно Слон. Его сила разошлась по моим членам, и я стал бегать на четвереньках, лаять и кусать коров за ляжки…
Но в первую очередь во мне кипела злость на Кюмист.
— Ведьма паршивая, — орал я, — уже даже заклинание не помогает, разве что для получения подзатыльников. А роdex romanus уже и подавно! Загляну в него, раз уж он потерял свою силу, и хотя бы увижу, что такое луч Альдебарана, помет змеи, перышко лягушки, слезы гориллы!
Я перервал нить, и знаете, дамы и господа, что оказалось в орехе? Ничто, честнейшее ничто!
— Предательская свинья! — вопил я. — За это ты заплатишь жизнью! Уже завтра я пойду к императору, и он прикажет сжечь тебя, четвертовать, повесить!
Когда стало светать, я выбежал из конюшни и кинулся в свои покои, взял свою визитную карточку и два пакета банкнот по тысяче марок — сто штук в каждом пакете, и опрометью помчался на вокзал. Остался в том же костюме, в котором лежал рядом с теленком. В этом случае я поступил мудро. Потому что народ на вокзале принимал меня за пьяного конюха, а иначе безусловно подумал бы, что я сумасшедший. Насколько я помню, во время езды я лаял на пассажиров и пытался укусить их за ляжки; но все в ответ на это лишь смеялись.
Добравшись до Берлина, как ангел мести, я ворвался в квартиру Кюмист.
— Змея, змея! — вскричал я, пихая ей в нос орех. — Он был пустой, чертовка, пустой, гав! Гав! Гав!
Она испугалась, но тут же овладела собой.
— Господин, ведите себя разумно, иначе я вынуждена буду просить помощи.
— Podex romanus пуст! Гав! Гав! — И встав на четвереньки, я кусал ее за ляжки; она побежала, а я довольно долго гонял ее по комнате туда-сюда.
— Я прикажу императору казнить тебя! Он должен собственноручно четвертовать тебя! Ты знаешь, кого ты обманула? Князя Гельмута Штерненгоха, первого любимца и советника императора, Германской империи величайшую опору, гав, гав, гав!
— Это очень мило, — сказала она, махая метлой над моей головой, — но, простите, вы больше похожи на конюха Его Сиятельства. Вы изволите пахнуть хлевом и — водкой.
— Так вот тебе мой паспорт! — швырнул я ей свою визитную карточку.
— Это очень мило, но может быть, князь потерял ее где-нибудь, или вы…
— Тогда я представлюсь тебе иначе! — И вынув оба пакета с деньгами, я разорвал на них ленты и разбросал содержимое по воздуху.
Ведьма побледнела, несколько раз посмотрела на банкноты, потом на меня — и после этого упала передо мной на колени…
— О Ваше Превосходительство, прошу прощения, что увидев ваше высокопоставленное лицо и весь ваш величественный образ, я не признала вас сразу! О, какое счастье видеть вас под своим кровом!
— Оправдайся, podex romanus пуст! Гав! Гав! Я Слон, Слон!
— О Ваше Превосходительство, простите великодушно, но вы сами немного виноваты. Вы не изволили сообщить мне свой адрес, иначе я известила бы вас о катастрофе, происшедшей в последнее время. Ах, ах… Дело в том, что настало затмение планеты Альдебаран, ибо месяц оказался между нею и солнцем; и приказал вследствие этого могущественный Альдебаран, горько плача, всем лучам своим, по миру бродящим, тотчас к нему возвратиться, дабы свет новый ему предоставить. И таким образом приключилось, что и лучи, в podex romanus заключенные, стремительно из него вылетевши, на планету Альдебаран переселились…
— Это все правда, но там были еще помет, слезы и перышко лягушки!
— Да, Ваше Превосходительство, но лучи Альдебарана поглотили все, вещества эти одновременно с ними из ореха улетучились. Все проходит, Ваше Превосходительство, ничто не долговечно: вам хотелось бы, чтобы вещества, содержащиеся в орехе, были исключением?
Мне пришлось признать ее правоту; ее глубокие знания природы внушили мне уважение. Более миролюбиво я сказал:
— Гав! Гав! А что будет дальше? Вчера этот солодяк меня отлупил как собаку.
— Тут легко помочь. Нужно поймать новые лучи Альдебарана, который излучает опять прежнее сияние. Ибо остальные вещества у меня есть.
— А когда ты их поймаешь?
— Самое позднее через неделю, Ваше Превосходительство. Но, — тут она вдруг расплакалась, — у меня разбилась стеклянная ловушка, она дорогая, а я женщина бедная, несчастная, ой, ой, ой!..
— Сколько она стоит?
— Боюсь сказать, 2000 марок…
— Вот тебе четыре.
— О Ваше Высокопреосвященство! — Она целовала мои ноги. Но через мгновение она снова расплакалась. — Я забыла, что мои слезы гориллы высохли. Но, к счастью, в зоопарке имеется один экземпляр этой редкой обезьяны. У нее как раз родился детеныш. Если мы отнимем его у нее, она будет горевать и плакать горькими слезами, — однако вот беда! Сторож любит ее как собственное дитя и ни за что на свете не позволит обидеть ее… Ни за что на свете… разве что хорошо заплатить ему за это…
— А много ли?
— Боже мой! По крайней мере, пять тысяч марок!
— Глупости, вот тебе десять тысяч!
— О Ваше Высочество, теперь вы спасены! Однако — О Боже Всемогущий — это сделать нельзя, нельзя… О, простите меня и деньги эти возьмите!
— Что — что — гав! Боже мой! — Я расплакался.
— Ваше Высочество, я дала Богу обет никогда больше не заниматься колдовством. Подумайте, ведь это касается спасения моей души…
— Господи Иисусе Христе, не может этого быть! Хотя бы один раз, прошу тебя, Бог тебя простит, это касается спасения моей души…
— Ах, ах… Но сейчас я вспомнила: явилась мне сегодня во сне Дева Мария и сказала: «Милая Кюмист, тебя посетит князь Штерненгох, самый знатный и щедрый аристократ на свете, с просьбой дать ему podex romanus. Я разрешаю тебе сделать это, но с условием, что за души в чистилище ты отслужишь тысячу заупокойных панихид». Но, Ваше Высочество, каждая обойдется в двадцать марок, о, я бедная женщина…
— И больше ничего? Гав, гав! Это двадцать тысяч — получай — и вообще, забирай все, что здесь лежит, это двести тысяч, князь Штерненгох никакой не торгаш, гав, гав!
— О Ваше Величество, — я не буду описывать, что она делала. Но внезапно она схватила меня: — А теперь прошу учтиво Ваше Величество покинуть меня, так как моя мысль о проблеме, как поймать лучи Альдебарана, уже интенсивно работая, не может терять ни минуты. — И стала толкать меня за дверь.
— Почему ты называешь меня Величеством? Я не император, я Слон, гав, гав!
— Но вы будете императором! — Воскликнула она торжественно. — Мой пророческий глаз видит это на Вашем величавом лице. Вскоре император назначит вас канцлером своим, однако вы своей славой настолько блистать будете, что правитель земли нашей признает вас достойным трона своего и, сойдя с него, вас на него посадит. Однако не будем терять время, Ваше Величество, покиньте сейчас служительницу вашу, приняв сначала мое благословение, чтобы, до того времени, пока podex romanus снова не будет почивать на вашем сердце, силы ада не нанесли вам вреда!
Она плюнула на ладошку, растерла слюну, в то время как я выл от радости. Затем, натирая мой лоб, бормотала таинственные заклинания:
— Чуры-муры тюмтюлум, пуки-пук и чумчумчум!
И не успело это произойти, как божественный дух вступил в мое тело. Я обнял, лая, эту исключительную женщину, но она, кланяясь покорно, вытолкала меня за дверь.
Огромная радость направляла вперед по улице мои шаги, так что я почти даже бежал. Мне хотелось кричать, визжать, лаять, чтобы отвести душу, но я сдерживал себя. Я никогда не был в трактире, но сейчас мне захотелось влаги. Вхожу, заказываю ржаную водку. Потом ищу деньги. Нигде ничего, ни пфеннига.
— Ну, так что же? — накинулся на меня трактирщик, когда я без конца продолжал шарить у себя по карманам.
— А ну, помедленнее, лавочник, — сказал я. — Я князь Штерненгох, ты своих денег не лишишься.
— Ты, да князь Штерненгох, навозная дрянь? — захохотал он, — так заплати, заплати, а то я позову полицию, вахлак!
Во мне вскипела вся моя дворянская кровь.
— Прохвост, — вскричал я. — Тебе платить? Этого еще не хватало!
— Со мной, в участок!
Он потащил меня к двери. Но я просто так не сдался. Некоторое время он пытался тащить меня, а потом сказал:
— Ты того не стоишь, оборванец, чтобы я с тобой марался!
И открыв дверь, пинком в задницу вытолкнул меня на улицу.
Я не чувствовал, верьте мне, никакого стыда, а наоборот, триумфальное удовлетворение из-за того, что удалось избежать платежа. Именно это, а также алкоголь, проникающий в мой мозг, усилили мое ликование. Ни с того, ни с сего я пустился бежать, крича: «Эй, эй, Альдебаран, красная планета! Слезы гориллы, гав, гав! Я Слон и император немецкий! В сторону, сброд, сам император едет!»
Прохожие сперва смеялись, а потом обступили меня и пустились бежать вместе со мной. Вся улица горланила и хохотала. Вдруг кто-то рванул меня назад.
Полицейский.
— Мужик, чего ты орешь?
— Что-о-о, раб? — заорал я и влепил ему подзатыльник.
Он схватил меня и потащил в участок. Однако, я, победно лая, славно боролся с ним. Только после того, как пришли еще двое, я был побежден. Но, бросившись на землю, колотил все вокруг себя, брыкался и кусался. Меня схватили за руки и за ноги и понесли прочь.
— Этот человек, видимо, безумен, — сказал им какой-то господин. — Обходитесь с несчастным бережно.
— Этот-то безумный? Пьяный как свинья, понюхайте, как от него разит водкой!
— Я не пьяный, я князь Штерненгох, превратившийся в Слона! Пустите меня, негодяи, иначе гнев императора падет ужасным образом на ваши головы!
Все вокруг только смеялись. Тут я очутился в участке. Я и ахнуть не успел, как они швырнули меня на скамью, привязали к ней, стянули с меня штаны и, отстегнув ремни, бросились все на меня… Ой, ой!
Тут вошел комиссар.
— Смотрите, начальник, этот вонючий тип говорит, что он князь Штерненгох!
Комиссар, отстегнув тоже ремень, нагнулся ко мне:
— Боже мой! Сейчас же перестаньте, это Его Сиятельство — первый вельможа империи — главный советник и любимец императора, беда, беда, — небеса, небеса, обрушьтесь на меня! — Мы погибли…
Что следовало затем, не знаю, так как лишился чувств. Только к вечеру я пришел в себя. Лежу в прекрасной комнате; сразу видно, что это не просто жилая комната. Голова совершенно дурная. Но мое безумие, видимо, проходит. Несколько лиц учтиво обслуживает меня. Чувствую себя больным, таким больным… Это был героический подвиг, что я в тот вечер столько написал. Но теперь больше не могу — засыпаю…
Я спал долго, и мне снились страшные, дикие сны. Теперь безумствую уже мало; зато брежу в жару. А это, полагаю, хорошо. Белая горячка — ведь это не что иное, как безумие, законное безумие. А безумие в бреду затеряется. А может, в нем и исчезнет… С ужасом вспоминаю о том, как вчера у меня помутился разум. Боже, ты все же меня не покинул! Даже эти вчерашние побои как будто пошли мне на пользу. По крайней мере, пока они длились, совершенно исчез мой бред.
Но в телесном отношении я плох. Я так плохо себя чувствую, я очень слаб, дрожу от холода, ужасно болит голова. Чувствую, что заболею смертельно. Но даже это, может быть, пойдет мне на пользу. Ведь в январе именно болезнь спасла меня. Но тогда мое безумие было не настолько сильно, как теперешнее; и болезнь была не такой серьезной, как вот эта, раскрывающая на меня свою пасть…
О Боже, что со мной будет? Ну, поживем — увидим.
Часы все время говорят тик, тик, действительно просто надоело; какой глупый мерзавец придумал это тихоходное чудовище? Мои сторожа храпят в соседней комнате. А электрический свет — это тоже ловкий монстр. Я сижу на кровати, но встать с нее уже, пожалуй, не сумел бы; какой-то озорник мне в ноги и во все жилы влил ртуть. Немного брежу, но в данный момент это не самое худшее. Ведь пишу я вполне разумно. О чем писать? Больше всего хотелось бы об этом теленочке, который не боялся Демоны и у которого черная мордочка; но это не вполне достойно будущего императора германского. Вы думаете, я схожу с ума? Стоп! Я выберусь из безумия, как мышь из штанов, вот увидите!
Буду писать о том, что слышал вечером. Дело в том, что меня посетили четыре человека: дядя, брат, один толстый, один тонкий человек. Тех представили мне как баварских дворян, но, благодаря их ученому разговору, я понял, что они не дворяне.
Дядя — явление импозантное. У него почти нет лба, и если кому-нибудь захочется разглядеть его глаза, ему придется взять увеличительное стекло; зато у него огромные щеки, и челюсти, и страшные усы. А так как вдобавок он большой и грузный, он всюду вызывает огромное уважение к себе. Это уважение возрастает, как только зазвучит его мощный, надтреснутый, медленный голос; с его манерой говорить вы тотчас познакомитесь.
Зато мой брат — это только дегенерировавший потомок знатных предков. Он похож на паутину, вертится постоянно как воробей; если дохнёшь на него, можешь его сдунуть. Он все время тараторит какую-то чушь из-за своего слабоумия и сильно косноязычен. В нем нет и намека на характер. Однако император его чрезмерно уважает и произвел в генералы.
Поговорив со мной, они удалились в соседнее помещение и вели там обо мне дебаты. Тихие, но я расслышал каждое слово; сегодня у меня уши как у осла.
— Господа, — сказал тонкий. — Болезнь его сиятельства загадочна, науке доселе не известна: однако, моя проницательность открыла ее причину, и с сегодняшнего дня психопатология обогатится новой болезнью, которую я тут же окрещу: Morbus sedatorius doctoris Trottelhundi. Дело в том, что несчастный страдает сидячей болезнью: ему постоянно непреодолимо хочется сесть, где бы он ни стоял, и он готов усесться хотя бы на раскаленные угли, как перед полицейскими он сел на мостовую — на кучу грязи, в ежевику, на пороге салона, и т. д.
— Одним словом, у него падучая! — вмешался в разговор дядя.
— О, ни в коем случае, ваше сиятельство. Эпилепсия принадлежит к болезням преимущественно соматическим, в то время как morbus sedatorius — чисто психическое явление; его, конечно, можно было бы в соответствии с исключительным, высокочтимым предложением вашего сиятельства, популярно назвать «сидючая», ура!
— Вот именно, у него падучая, — промямлил дядя.
— Прошу понять: падучая и сидючая болезни диаметрально отличаются друг от друга…
— Вот именно, разве я не говорю, что у него падучая?
— Но ведь так можно и за волосы схватиться! — вскричал вышедший из себя ученый и схватился за плешь.
— Это все тары-бары, — перебил их брат. — Он не самостоятелен, эй-эй! Собственные ноги — никакого характера — паутина — фук! Фук!
— Совершенно правильно, ваше сиятельство! — ласково обратился к нему доктор Троттельхунд. Его сиятельству действительно недостает равновесия характера; и здесь, безусловно, имеются предпосылки для его болезни; да! Меня осенила новая гениальная мысль: не только предпосылки, но и директивные причины: сознание психической нестабильности возбуждает в бедняге такое недоверие к себе, к своим физическим силам, что он вынужден сесть, где бы он ни находился.
— Короче, у него падучая! — дополнил дядя.
А затем во все вмешался толстый ученый:
— Однако, как вы объясняете, уважаемый коллега, сидячей болезнью все остальные манифестации болезни его сиятельства?
— Тотальным повреждением всей нервной системы, полностью конкомитирущим сидячую болезнь, которое, однако, не является изначальным эффисьянсом этих заболеваний, уважаемый коллега Бирштерн.
— Досточтимый коллега, при всем моем полном уважении к вашему уму, я обязан сказать, что вся ваша гипотеза достойна прямо-таки идиота. Один только термин ваш «sedatorius» не отважился бы придумать даже ученик второго класса гимназии, который не хотел бы провалиться по латинскому языку Моя в сто раз более уместна. Господа, наш больной страдает навязчивой идеей, что он четвероногое животное. Мне пока неясно, горилла ли это, теленок, собака, слон, или что-нибудь иное. Поэтому он больше всего любит сидеть на земле; поэтому он ночует в конюшнях, поэтому лает, поэтому он покусал полицейских и надавал им пинков; дабы подражать животным в поглощении пищи, он приказал сварить к обеду громадный котел бобов и овощей; для того, чтобы все его поведение полностью отвечало звериной грубости, он выкрикивает всюду непристойности!
— Ну вот, разве я не говорю, что у него падучая? — На некоторое время воцарилась тишина; никто не представлял себе, насколько дядя этим неслыханным упорством в своих изречениях всем импонирует и всех прямо пугает; но это он делал без всякого умысла, я думаю, что он делал это из-за полного отсутствия лба.
— Достопочтенный коллега Бирштерн, — воскликнул, наконец, доктор Троттельхунд дрожащим голосом. — При всем моем уважении к вашему уму, я должен провозгласить вас совершенным кретином. Например, известно, что его сиятельство выкрикивало, что он слон и немецкий император. Как вы объясните своей звериной гипотезой-то второе? Вы имеете смелость утверждать, что Его Величество — четвероногое животное? Или…
— Тары-бары! — тут, на счастье, запищал брат, а то они подрались бы. — Никакая болезнь, никаких собственных ног у него нет, эй, эй, фук! Он как белье по ветру, как воробей — фьють! Чик, чик-чирик, чик-чирик!
Хоть бы Бог прибрал тебя, воробей! Хорошенькому генералу вверил император жизни своих солдат!.. Но мне пора кончать, этот негодяй влил ртуть даже в мои руки, и строчки выскакивают с бумаги и скачут обратно в глаза как лучи Альдебарана, эй, эй! Я с удовольствием приписал бы еще что-нибудь остроумное — чуры-муры, тюмтюлум…
Ах, ах — покоя хочу, вечного покоя…
Сегодня я в первый раз вышел в сад санатория. Сегодня в первый раз пишу О, я до сих пор не знал, что, в сущности, солнце — это очаровательный юноша, и что эта серая земля — сказочная страна. Что лазурь и воздух больше опьяняют, чем вино! Что шелест листьев — это не что иное, как самый реальный, ласковый, предназначенный только для меня шепот любовных, шаловливо прячущихся за материальностью крошечных духов. Я не знал, что такое чувство свободы, желание лететь в бесконечность, или трепещущее последнее сияние блаженства. Я ничего не знал раньше. Всемогущий, не допусти, чтобы я в следующий раз задыхался, как до сих пор, под черной горой страдания!..
Как феерический, белый сон вьется вокруг меня настоящее, как голубой сон волнуется позади прошлое. Безоблачно позднее послеобеденное небо, как и моя душа. И все же — там, на севере, высится небольшое синеватое облако, зловещее, и, несмотря на это, сладко притягательное. Это Демона… Но сегодня мне даже не страшно произнести ее имя; когда я думаю о ней, только глаза полны слез, по коже пробегает сладостный мороз… Боже, Освободитель, дай, чтобы этот день длился вечно…
Чувствую себя все время очень хорошо. Завтра покидаю санаторий. Хоть бы мне было так же хорошо на свободе, как здесь, в тюрьме, пусть и розовой.
С 13 мая я о Хельге почти не вспомнил. Ни во время болезни, ни во время выздоровления. Это merveilleux[32]. Объясняю это тем, что она больше не преследует меня; что она оставила меня в покое. Или что ее больше не отпускают из ада.
Она превратилась для меня в парадоксальный сон. Этот сон кончился. И козе придется околеть… Уплыло все мое сумасшествие. Я как свеженький новорожденный младенец…
Снова в Сауштейне. Опять слышу, как из парка доносится громыхание адских глоток. Это напоминает мне ее; слишком сильно. Поэтому уезжаю завтра. Но Хагенбеку напишу, чтобы прислал запас жирафов, буйволов и бегемотов. О, если бы они сожрали этих проклятых кошек!.. Постоянно вынужден думать о ней. Когда я лежал в белой горячке, мне снились о ней такие сны… Глупые, конечно. Расскажу их, если сумею…
Первый сон. В самом тихом сне вдруг слышу таинственный, ужасающий рев. Как будто все моря мира, втиснутые в небольшое пространство, сразу разбушевались. Как будто триллионы проклятых ревели одновременно в своих вечных, невыносимых муках. Это невозможно описать, однако вскоре все утихло. Внезапно я очутился на темной, синеватой равнине. Все там было вдребезги расколочено; ландшафт, опустошенный самой большой современной битвой, не сравним с этим. И среди всего этого хаоса вижу кусок рубленого мяса. Величиной не больше кошки. «Это Она», — говорю про себя. И действительно, из этого клочка исходил тоненький плач, как будто мяукает новорожденный котенок. «Она проиграла свою решающую битву; от нее остался только кусок рубленого мяса». И хотя мне следовало радоваться, что я от нее избавился, я разревелся, вою как шакал… Дальше ничего не помню.
Во второй раз вижу, как Голодранец, высотой с башню, тащит ее за загривок, как щенка. Но она все еще была рубленым мясом, хотя я уже мог разглядеть головку и ножки. Он бросил ее в глубокую яму, полную навозной жижи. «Сейчас же все выпей!» — приказал он ей. «Муж мой, разве человек может это вынести?» — «Нет, но Бог может. Если ты это выпьешь, ты умрешь; если умрешь, будешь жива, станешь Богом!» — «Но это невозможно, невозможно!» — «Возможно», — воскликнул сукин сын и окунул ее голову целиком в яму. И она стала пить, пить и извиваться. Вдруг она выскочила. «Тиран оскотинившийся! Это получится и без твоей навозной ямы!» И стала царапать его когтями по лицу. «Не получится, — захохотал он. — Если не выпьешь навозную жижу, все будет лишь хромать. Всякий раз, когда будешь пить навозную жижу, она превратится в вино. Боги пьют только навозную жижу! Но сладкой она должна стать еще до того, как превратится в вино». Он снова погрузил туда ее голову. Но тут она, с бешеным ревом, выскользнула — и они стали царапать друг друга когтями как две кошки, он — хохоча, она — горько плача. Комок их тел постепенно удалялся от меня, пока не исчез.
В третий раз. «Гельмут, супруг мой! Я хочу любить тебя!» Это кричал ее голос издалека. Прошло очень много времени, прежде чем она проявилась. И была овцой. «Мне пришлось измениться, чтобы суметь»… — она как-то обняла меня своими ножками и повалила на землю, — и тут это произошло…
Напрасно я вчера писал об этих снах. Снова приходится все время думать о ней. Нельзя сказать, что это ужасно: скорее приятно, щекотливо… Однако, это может стать первым шагом при падении в известные мне пропасти. Нельзя даже подумать о ней! Каждую секунду отгонять прочь каждую мысль!
Но сны, которые я видел, должны, собственно говоря, радовать меня. Если бы она победила в этой главной битве, ни один черт не совладал бы с ней. Что уж говорить обо мне, который первым бы попал под удар! Она хотела, стервушка маленькая, стать Богом и вместе с тем придержать в кармане свою ненависть и мстительность. Но тогда она стала бы — Сатаной! И — Господи Иисусе Христе! Чего мог бы ожидать тот, который когда-то запихнул Ему кое-какой носок в зубы, выбив их сперва лезвием ножа!.. Мои зубы стучат…
Слава Богу, продула; где уж ей! И теперь, безусловно, в багровом пекле ее мучают до бесконечности… безусловно подтянули уздечку… Может, теперь вообще ее из пекла не пускают. И ко мне тоже. Поэтому она так надолго оставила меня в покое… Однако — ведь с Голодранцем встретилась, он топил ее в навозной яме… Ах! Конечно, он тоже в аду, на посту дьявола, и пытает ее так же, как пытал при жизни. Однако большим преимуществом для меня является то, что он требует от нее отречения от мести; она слушается его, как сучка. Мне кажется, он хочет, чтобы она влюбилась в того, кого собирается раздавить: ведь еще тогда, на холме, он приказал ей поцеловать меня. С его стороны это мило, на всякий случай я не буду называть его Голодранцем; однако, это свидетельствует о недостатке любви, раз он ко мне не ревнует.
Главное, впрочем, вот что: Демону будут, видимо, ужасно пытать до тех пор, пока она не откажется от своего мщения… и пока она своего убийцу не… Сначала она должна была меня только поцеловать… Теперь, однако, этого мало… с нее требуют выполнения супружеских обязанностей… А ей, истязаемой бедняжке, вероятно, этого хочется… Поэтому она пришла ко мне в обличье овцы…
Боже, Боже! Жуткая мысль сношаться с привидением, даже если это законная супруга… Но волнующе… Так удивительно прекрасно!.. Разве можно сравнить все эротические приключения с такой штукой… О… о!
Мой курьерский поезд идет так мягко, что писать здесь так же удобно, как дома… Я с удовольствием распространялся бы на эту пленительную тему и далее, извиваюсь от сладострастия и ужаса… разве я извращен? Ищу общества восьмидесятилетних стариков, — как господа Икс, Игрек, Зет?
Боюсь ее, или хочу ее? Но ведь я только что сказал, что не хочу ни секунду мысленно заниматься ею. Но — я писал не о ней, а только о своих сновиденьях.
Все замечательно; еще несколько спокойных дней, и я буду снова кутить так, как никто не кутил!..
Живу теперь в одной из своих вилл неподалеку от Берлина. Ландшафт прекрасен — плоский, как зеркало. Почти нет растений, так как почва такая песчаная, что могла бы послужить для солонки. Но для своего огромного сада я приказал навезти тысячи вагонов чернозема прямо с Украины. Все в нем буйно растет. Я выращиваю здесь — то есть не я, а садовник, — редкие экзотические лекарственные травы. По этой причине меня посетил сегодня граф П., ботанический маньяк, такой тихий помешанный. Представьте, он способен встать на колени перед каким-нибудь обыкновенным цветочком и плакать над ним… Олух проклятый…
В два часа пополудни мы с ним гуляли по саду. Небо совершенно ясное. Дикое солнце как будто хотело проглотить нас. Я не мог его вынести, а уж этого идиота и подавно. Нарушая несколько законы гостеприимства, я оставил его коленопреклоненным перед каким-то бутоном и улизнул. Пташки, особенно воробьи, чирикали так беззаботно и многообещающе, мушки, роящиеся в воздухе так густо, как хлопья снега во время вьюги, жужжали монотонно, наркотически, точно так же, как бормочущие во сне фонтаны моего сада. Бреду себе и посвистываю. Беседка. «Посплю хорошенько в такую жару, пока этот помешанный не очнется!» — говорю про себя; раздвинув густую занавеску дикого винограда и плюща, вхожу в беседку.
Там была неожиданная полутьма; пришлось сначала привыкнуть к ней. Только через некоторое время я разглядел — Ее. Она сидела на столе. Спиной опиралась о стенку. Руки скрестила на груди; неподвижная. Лицо — ужасное. Никто, кроме ее мужа, не узнал бы ее. Скелет. Там, в саду она, вероятно, была бы желта как одуванчик; но здесь, внутри темно-зеленых стен, через которые не проникало ни луча солнца, где было темнее, чем в полуденном еловом лесочке, она походила на водяного, заболевшего желтухой.
Глаза открыты. Она не моргала — как Один; никуда не глядела. Я мог бы принять ее за труп, чудовищно сидящий, вместо того, чтобы лежать, если бы ее живот чуть-чуть не вздымался при каждом вздохе.
Это было чудовищно; но, несмотря на это, меня не охватил страх. Я даже не пустился наутек, а, сам не зная почему, воскликнул:
— Моя драгоценная супруга, как вы теперь, позвольте вас спросить, поживаете?
Она не отвечала. Это продолжалось бесконечно долго. В конце концов, послышался жуткий шепот:
— Плохо.
— Как бы не так! Ведь вы с виду такая веселая, молодая и свежая… — Бесконечное молчание. — Боюсь, что вы не победили в той главной битве…
— Я проиграла… — донеслось через некоторое время.
— Ради всех святых Божьих, как, вы, супруга моя, могли проиграть? Такая красотка!
— Все-таки невозможно соединить Ненависть с Сиянием Вечным… — донеслось снова из неподвижных губ спящей. — Ненависть черна; боги также черны; но Бог белый. Ночь не может войти в День; летучей мыши не дозволено желание стать солнечным орлом. Я надеялась, что примирю все это. Невозможно. Необходимо всё-всё любить; следовательно, и все самое гнусное. Любовь — это самое трудное, самое жестокое в мире. Здесь, однако, кроется Тайна, что самое гнусное растворяется в любви легче, чем то, что является гнусным только наполовину…
— И это самое гнусное — я? — выплеснулось из меня.
— Уже не ты, почти не ты… Не спрашивай, дай мне поспать. Подойди ближе.
И тут — я сел рядом с ней, и она — кошмар! Положила головку мне на грудь… И, видимо, спала; я тоже… По крайней мере, этот маньяк позднее сказал мне, что еще добрых два часа он молился перед цветочками…
— Я — тебя — люблю, — слышал я во сне ее сладкий голос. — Именно потому, что ты так немил мне. В величайшее мгновение, когда все рухнуло, я познала, что забрызганная ненавистью, не смогу стать Сиянием. И в эту минуту Воля и все остальное отказалось мне служить. Раз и навсегда. Я почувствовала себя беспомощной навеки, точно новорожденный младенец. Во всем, во всем, во Всем следует видеть благодатнейшее Сияние и Благодать, только Свое Сияние и к Себе Любовь, если человек хочет стать Божьей Благодатью Сияния и Любви.
Она еще долго и долго говорила, но я забыл о чем, как забываются сны. Тут мне захотелось поцеловать ее. Внезапно лечу в угол. А она стоит надо мной, совершенно иная! Исчез ее сомнамбулический взгляд, зеленое лицо запылало розовым светом, и старый, ужасный голос зазвучал раскатисто:
— Откуда ты здесь взялся, вечный паршивый пес?
— Я ничего — я ничего… но ты как раз обнимала меня…
— Я — тебя? Ты с ума сошел? Что за нахальство, обращаться ко мне на ты?
— Но ты — вы — спали и признались мне в любви — потому что вы проиграли эту битву…
— Что ты мелешь?.. Однако, — она закрыла лицо. — Да… Мне снился как раз мой обычный сон: что я должна съесть жабу: дохлую, вонючую, толстую, паршивую. И я даже надкусила ее. А ты здесь? Вон! Вон! — заорала она с небывалой злобой.
Я бы тут же послушался, если бы не упал на песок беседки. Она пинала меня ногами, вопя, как помешанная: «Вон! вон!»
— Не могу — прошу — прошу… Я как раз находился на небе, вы были там овечкой — а теперь сразу бросаете меня в пекло.
— Я только теперь тебя туда брошу! Погоди там, скоро. Эй! Уже скоро тебе придется иметь со мной дело!..
Так как она перестала пинать меня, я смог выговорить:
— Вы опять там находитесь? Беда! Вы, значит, ее не выиграли?
—
И она, быстро набросив на лицо вуаль, раздвинула зеленую стену.
— Супруга! — простонал я из глубины своего отчаяния. — Мщение принадлежит Богу. Вы как ребенок, которого беспрестанно бьют из-за какой-то плохой привычки; если он разумен, видя, что его будут беспощадно наказывать и в дальнейшем, он лучше бросит эту дурную склонность. Точно так же дело обстоит и с вами — там в вечности…
Представьте, тут вдруг, уже за беседкой, она захохотала почти весело.
— Олух, олух, — услыхал я еще.
Почти тут же мое оцепенение прервалось из-за того, что кто-то боязливо коснулся меня.
— Вы уснули, приятель?.. Естественно: даже глазки цветочков закрываются сонно в такую жару…
— Вы видели даму с вуалью, только что вышедшую отсюда?
— Ничего не видел.
— А вы слышали ее рев?
— Ничего не слышал.
— Послушайте, ведь она ревела как десять ягуаров! Безусловно, ее слышали даже в Берлине!
— Я ничего не слышал: но шепот слышал — шепот одного цветочка, как человеческая речь — артикулированный. Жаль, что этого языка я не знаю. Очевидно, африканский диалект. Пойдемте, пожалуйста, быстро со мной, может быть, и вы успеете еще это услышать: я потом подробно объясню вам, к какому роду и виду относится это растение…
Ладно, иду с ним, мужиком сдуревшим. Вот такой был бы образцовым свидетелем на судебном разбирательстве…
— Оставьте меня, оставьте меня, или я сойду с ума!..
Я выбросил из окна своей комнаты вазы, картины, пепельницы — все, и орал при этом невесть что…
Живу теперь в другой вилле. Ту прежнюю я, уходя, заплевал и клумбы растоптал.
Здесь окна защищены решеткой. Я приказал всюду вставить на скорую руку двойные двери. У меня также имеются ручные бомбы. И если я какую-нибудь швырну ей под ноги, тогда посмотрим. Я убил тебя один раз, девка, почему не убить тебя во второй?
Если бы не случилось того, что перед моим пробуждением она начала со мной… я бы спятил от страха.
Но это воспоминание — сладкий сахар…
Конечно, она уже знает, кто ее убил; конечно, она знала это с самого начала. Она играла со мной, как кошка с мышью.
Ш-ш! Опять шуршит что-то в соседней комнате… Топ, топ, топ… Как покойная моя теща. Но моя свинья — уже коснулась ручки двери, — что-то щелкнуло. Я прокричал свое заклинание; больше ничего не топает. Но формулы недостаточно без podex romanus. А где его взять? Бедная Кюмист стенает в тюрьме. Как только установили мою личность в участке, ее поймали, когда она готовилась к отъезду в Швейцарию. «Где те деньги, которые ты выманила у Его сиятельства князя?» — накинулись на нее. А она, мол, ничего не знает. Она разделила мою судьбу. Ее раздели, связали и высекли. Она ничего не сказала, пока не потеряла сознание. На второй день все повторили, так что пол под ней покраснел. Тогда она призналась, что все закопала в свинарнике, где откармливала поросенка. Все нашли там, до последней марки. По вмешательству самого императора она получила десять лет.
Я обратился бы к Вилли с просьбой помиловать ее, но я сам в немилости. Не думайте, что из-за моих экстравагантностей. Императору импонировали мои действия настолько, что он сочинил о них эпопею и написал — вернее, поручил своим личным художникам написать — к ней пять картин:
1 Штерненгох получает пощечины от мертвого солодяка.
2 Штерненгох дружит с теленком.
3 Штерненгох получает благословение от колдуньи.
4 Штерненгох расплачивается в кабаке.
5 Штерненгох в участке на скамье.
И сочинил к ней мелодии, а также нарисовал эскиз храма искусства, где все эти шедевры буду храниться на веки веков. Он даже справлялся о моем здоровье; и о Хельге. Тому, что она исчезла, ни он, ни кто другой не удивлялись; общеизвестно, что она, как австрийская Елизавета, улетучивается вдруг, когда вздумается, будто господин супруг вообще не существует.
Я в немилости потому, что на улице орал: «Я буду императором немецким!» Кюмист под розгами призналась, что сама мне это напророчила… Боюсь даже нанятых убийц — Змий снова раскрыл на меня свою пасть. Теперь я потерян; навсегда. Чувствую себя скотиной, которую ведут на убой…
И при этом снова — сомнение. Почему она так хохотала, когда уходила? Почему дважды назвала меня олухом? Но одна лишь мысль об этом слишком дурацкая…
Благословен свет сегодняшнего дня! Я спасен, окончательно! Произошло нечто замечательное. Я, видимо, умру от счастья. Боже, как ты милостив, а я какой олух!..
От восторга, танца и смеха больше не могу сегодня писать.
Так вот: после бессонной ночи шагаю перед обедом по тропинке, соединяющей мою виллу с рощей. Во время всего своего пребывания здесь я еще ни разу не отважился выйти из дому; только вчера. «Но пойдешь только к роще», — сказал я сам себе. Издавна я лесов ужасно боюсь; а мой ужас увеличился во много раз с того декабрьского дня, когда я увидел Демону на скамейке…
Погода пасмурная, а все-таки жарко. Вялые мысли кружились, как пьяные, и, как пьяные, шатались все предметы вокруг.
Я подошел всего на 50 шагов к роще. И испугался. «Теперь назад, пока не поздно!»… Оборачиваюсь — в пяти шагах от меня — Она.
Я даже не слишком ужаснулся, такой я был отупевший. Пришел конец… «Пускай! тем лучше…» — сказал я сам себе и, совсем не спеша, сел на межу. По крайней мере, если она меня застрелит, не упаду головой на землю, не разобью нос, не переломаю себе ноги.
Она бросилась на землю в трех шагах от меня, закурила виргинскую сигару. Ее лицо было спокойно, насмешливо и сурово. «Мудрость хочет, чтобы мы были беззаботными, насмешливыми, насильственными», — эти слова — говорят, принадлежащие Заратустре, — пришли мне в голову. Она долго молчала; а у меня сердце билось все сильней, так что я был близок к обмороку. Наконец заговорила:
— Я несу вам сегодня радостную весть. Этот день — конец ваших страданий…
В этом заключался двойной смысл; но тогда я его не заметил. Только радость во мне вспыхнула. Эта адская женщина вывела меня из оцепенения, нежелательного для ее мстительности, и, вселив в меня надежду, тут же бросила меня в пропасть.
— Кто все-таки был моим убийцей?
— Я все еще не знаю — к сожалению… Я приказал разыскивать. Детективы — из Парижа, из Нью-Йорка. Не нашли. Но я выписал даже Шерлока Холмса. Пока что у него не было времени приехать, но когда он приедет…
— В нем нет необходимости. Я это знаю сама.
— Но как бы вы могли…
— Я вспомнила ясно его лицо… Он был маленький, как собака; безбородый; беззубый; водянистые глаза; рыбье выражение; нос как у мопсика; словом, не удавшийся шимпанзе.
Я завыл от ужаса.
— Догадываетесь уже, господин князь?
Я невольно сложил руки…
— Что вы делаете? — захохотала она. — Ага! вы весьма похожи на этого мерзавца, своего брата генерала — моего убийцу…
О, как я взвился!
— Что? — заорал я, меча глазами молнии. — Он решился на такое темное дело?.. Ну конечно, этот негодяй на все способен, кроме хорошего; это лютый тигр. Ведь я его до глубины души ненавидел, воробья! Чик-чирик. А он всегда ненавидел вас, супруга моя! Он был против нашего брака; говорил, что это мезальянс. Теперь мне все ясно. Однако месть вдовца поразит его как молния.
— Очень хорошо. Скажите, какого наказания заслуживает такой мерзавец?
— Смерть, — заорал я.
— Ты вынес сам себе приговор. Это был ты — ты!
Я еще увидел ее знакомый, синеватый кинжал, медленно приближавшийся к моему горлу, и мое бедное сознание меня покинуло.
А потом — вижу над собой небо, тихое, как могила. Никого поблизости… Я сел. Вдруг замечаю, что неподалеку, за копной ржи, поднимается синий дымок. Встаю. Демона там сидит, курит, что-то пишет. Хочу убежать. Она повернулась — разразилась смехом:
— Опомнись, господин князь! Ха-ха! Как удачно у меня все получилось! Хватит уже ломать комедию, бедняга! Я живая, настоящая Хельга, не гляди на меня, как рыба! Не издохла я в твоей голодной башне!
— Невозможно… невозможно…
— Ну и олух же ты! Так долго позволять себя водить за нос, ха-ха-ха!
— Но — ведь я вас… там видел… вы лежали… мертвая… в декабре…
— Баба! Если бы у тебя хватило отваги, по крайней мере, пнуть ногой эту одежду, ты бы услышал — шуршание соломы! Ты избежал бы бобов и овощей, Кюмистки, затрещин, ремней полицейских, сумасшедшего дома…
— Господи Боже, одежда, одежда!.. Но — этот трупный запах там…
— Тухлятина. Запах жертв твоих благородных предков. Да и твой собственный запах.
— Да, мой запах — конечно, конечно. Но ведь вы приходили ко мне — через замочную скважину — в тот раз, когда вы надавали мне подзатыльников, как собаке, — или в ванной…
— Если бы ты вот этот сноп увидел в горячке на своей постели, следовало бы из этого, что он не лежит здесь, в поле? Я навестила тебя, настоящая, в целом девять раз. В первый раз на придворном балу, напугав тебя там; я замаскировалась под мужчину и вышла через ряд залов; те два педераста меня видели, но у них были причины молчать. Во второй раз — в декабре в лесу. В третий раз — в городке, с врачом. В четвертый — в Сочельник. В пятый — в парке. В шестой — в экипаже. В седьмой — на шкафу под потолком. В восьмой — в беседке. В девятый — здесь! Что мне, например, до дамы, которая тебе, холуй, надавала пощечин, когда ты на нее выставлял задницу? Что мне до галлюцинаций, которые создала твоя нечистая совесть? Правда, на их возникновение и я оказала определенное, телепатическое, влияние…
— О супруга моя! Значит, вы живы?.. О, какое счастье, что меня не обременяет страшный грех — убийство…
— Обременяет. Не твоя заслуга, что я избежала смерти. Если бы это зависело от тебя, сегодня я бы там лежала и гнила…
— Нет, нет! В безумном отчаянии я прибежал в башню 2 сентября в решимости освободить вас, даже если бы вы меня на месте закололи. Но — вы уже не отзывались…
— Солома с тобой не будет разговаривать. Баба! Ты не мог тогда отпереть хотя бы дверцу?
— Да, я баба, я баба… Так, значит, вы не находитесь в этом — багровом заведении?
— Все об этом, все, что я тебе рассказывала, была выдумка. Составная часть моего плана: постепенно, утонченным способом, лишить тебя рассудка.
— Это вам удалось — уже два раза… Но — молю вас — вы хотите это сделать и в третий раз?
— Нет! Ты наказан достаточно! Это было бы слишком пошло: продолжать мучить такого червяка. Для меня нет ничего проще, чем раздавить тебя — так или иначе — медленно или сразу, тут же… Но я предоставлю дело судьбе: пусть она тебя, до смерти придавленного, раздавит сама. Жить далее — это для тебя самое большое наказание. А я тебя уже оставляю в покое. Мы в полном расчете.
— Это лишь мой блаженный сон? — я разрыдался. — Я все еще не понимаю, как это возможно, чтобы вы были живы… Как вы только могли выбраться оттуда?
— Ну, я тебе это расскажу. — Она пододвинулась ближе. — Так вот:
Когда я после твоего ухода пришла опять в себя, я начала в кромешной тьме кататься туда-сюда, пытаясь измазанным лицом найти какой-нибудь более или менее острый камень в стене, чтобы попытаться перерезать им свои путы. Пока я нашла нечто подобное, прошли по крайней мере сутки. Еще намного больше времени прошло, пока я перерезала веревки на руках и ногах… О, о!.. Потом, зная, что в старых крепостях бывают тайные ходы с дверцами, которые открываются только при определенном прикосновении, я ползала повсюду, нажимая везде наугад стены и пол… О, это была работа!.. На это ушло три дня. Я одурела от этого. Наконец, изнуренная голодом, жаждой и, главное, ужасной темнотой, потеряв всякую надежду, я осталась лежать, как будто уже была мертвая… Но, наконец, опять, просто от скуки, начинаю шарить, — и через минуту что-то загремело в стене — она поддается — и я, шатаясь, вхожу в небольшой подземный ход, от радости чувствуя себя Богом…
Она продолжала суше, резче:
— Сидя на заднице, спускаюсь по крутой, узкой, винтовой лестнице. Долго, долго. Наконец путь мне преграждает сырая стена. Нащупываю на ней крюк, тяну за него. И опять вижу свет.
Очень слабый, но он ослепил меня. Солнечным диском показался мне полумрак хорошо мне знакомого подземелья. В нем никого не было. Я прошла через него — дверь наружу была открыта — я была свободна. Но я вернулась в подземелье. Там была пропасть копченого и маринованного мяса, вина, ушаты молока и другие продукты… Гиена, голодавшая целый месяц, не бросается на овцу так яростно, как я на эти сокровища. Наконец я услышала, что кто-то идет. Я юркнула назад в коридор, прикрыв дверцу, и, с блаженным ощущением сытости, спасения и легкого опьянения, легла там, открывая поминутно дверцу и вдыхая аромат света.
Я размышляла о Мести. И придумала дьявольский план. Играть в привидение и пугать тебя, чтобы довести до безумия и смерти.
Зная твою трусость, я понимала: если ты вообще отважишься войти в голодную башню, тебе абсолютно достаточно будет увидеть, хотя бы на миг, мою одежду; эти разноцветные пятна тебя будут завораживать… И я взяла сноп соломы и свечку из погреба, вернулась, чудом окрепшая, в башню, разделась, набила одежду соломой и снова спустилась. И ждала за дверцей до тех пор, пока не погас свет погреба. Между тем там побывало много народу, но о хозяйке замка никто не говорил. Судачили, конечно: вдруг куда-то отправилась за границу, как много раз раньше. Все люди без исключения этому верили; только мои кошечки в парке знали правду…
Набросив на себя мешковину, я покинула подземелье. Я шла по темным коридорам в свои покои. Никто мне не встретился. Я оделась, взяла побольше денег, как дух, покинула крепость и — к Нему…
Она горько зарыдала…
— Он — он ушел… всего на день раньше…
Но тут же продолжала очень холодно:
— В его смерти ты не виноват. Иначе бы я тебя… С того времени я не живу, я мертва, не верь, что я живая!.. Я бы покончила с собой, если бы меня не разжигало чувство Мести. Месть — великая Блюстительница жизни. С тех пор я жила только мыслью о мести. Но — раздавить тебя?.. Тьфу! — Понемногу я успокаивалась, пока не успокоилась…
Сначала я наблюдала и следила за каждым твоим шагом. У меня были сыщики. Но, в конце концов, мне это опротивело, как и все на свете. Я хочу дожить до конца эту очаровательную жизнь спокойно, кротко, в уединении. Я живу теперь в деревне, развожу кроликов, пишу комедию и, может быть, даже стану актрисой. Но у меня кончаются деньги. Князь, я пришла сегодня, собственно говоря, для того, чтобы у тебя стрельнуть немного денег. Так что: требую, чтобы ты ежегодно давал мне 5000 марок, — не подпрыгивай! Больше мне не нужно! а когда я стану известной писательницей, актрисой, крупным владельцем кроличьей фермы, я откажусь и от этого.
Я таял в темном всесжигающем блаженстве.
— Хельга, Господи Боже мой — пять тысяч… пять миллионов буду давать вам! Если бы вы знали, если бы вы знали! Вы не знаете, что я выстрадал…
Она улыбнулась, так благосклонно и любовно махнула нежной ручкой — и задрожала. Бедняжка! Что ей пришлось вынести!.. И пошла прочь.
— Хельга! — я не мог позволить ей так просто уйти, — может ли все это быть?.. Да, все, как вы объяснили мне, оказывается так естественно, все так прекрасно совпадает. Но все-таки — не сон ли это, что вы — живы?
Она остановилась.
— Ты-таки олух! До сих пор у него не вылетела из головы эта глупость! Впрочем — можешь когда угодно пойти в башню и убедиться. Слона и Льва ты, скотина, убил; так возьми с собой настоящего льва и всех остальных из парка! Я тебе гарантирую, что они пойдут с тобой как собаки и что до твоего паршивого тела даже не дотронутся!
И опять пошла к лесу.
— Хельга — а разве мы — уже — не увидимся?
Она еще повернула на ходу голову и воскликнула каким-то странным голосом:
— Увидимся, еще раз увидимся!
Сижу, сижу. Через минуту поднимаю глаза. Ее здесь уже нет. Исчезла в лесу…
Ай-ай! 5000 марок в год, Господи Боже! Так вот что осталось от всех тех ужасов!..
Я блаженствую настолько, что просто от всего этого дурею, я Бог, я Бог…
В Берлине. Я счастлив. Опять пьянствую, и целую, и ликую. О, какая красота, избавиться от ужасного, душившего меня бремени, с которым доведенный до отчаяния человек уже привык связывать неразлучно свою жизнь! Кто не познал этого чувства, не познал счастья, не жил.
Не понимаю только — теперь, правда, смеясь, — как я мог быть так долго таким отпетым дураком. Думать, что покойник мог раз за разом приходить к человеку в гости, нет, но такое! Нормальное привидение должно быть все-таки настолько порядочным, чтобы появиться внезапно и сразу исчезнуть, как искра, выскочившая из печки.
Звонит мне Эйленбург… Красота! Ура! Слава Тебе, Боже, Человеколюбче! и Baccho Liberatori![33]
Где-то за этой радостью меня начинает неприятно грызть определенное сомнение, вроде мыши в подполье… Уверен ли я абсолютно, что в последний раз она не была опять всего лишь призраком? Она сказала, что все об этом красном институте и т. д. выдумала; кто может мне поручиться, что она не выдумала тогда и все остальное из своего рассказа о бегстве из голодной башни?..
Многое из прошлого трудно объяснить — если она была живая, но если была мертвая — еще труднее.
А потом, тогда в том лесу, она слишком быстро исчезла… Ей пришлось бы бежать как лошади. Я, конечно, был как во сне, обалдевший, а в таких случаях человек легко теряет чувство времени. Она могла также спрятаться за копной ржи… она ведь полна коварства…
Собственно говоря, я опять не знаю ничего определенного. Это ужасно… Отчего меня так жутко затрясло?.. Гугугу…
Но все это глупость, абсолютная. Она жива, и я от нее отделался навсегда. Probatum est[34]… Мне только не нравится, что она стала кролиководом, писательницей и актрисой. Хотя это похвально, что она занимается не ягуарами, а полезными кроликами, но это не аристократическая passion[35]. По крайней мере, держала бы лошадей, собак! Но моя супруга хочет стать актрисой? И даже писательницей? Боже, избавь меня от этого позора! Я этого не потерплю!..
И все же мои мысли постоянно возвращаются к этому абсурду… Выход есть: идти снова в башню. Или увижу там солому, или — но об этом «или» не могу даже подумать…
Звонит мне Мольтке. Но почему его звонок так напомнил мне погребальный звон?..
Написано вечером. Теперь мне, может быть, удастся написать что-нибудь разумное. Надо, однако, поспешить, через минуту я снова буду погружен во тьму. В данную минуту я необыкновенно светел, как это бывает, когда молния поглощает самую темную ночь.
Ничего особенного не произошло, кроме того, что в ночь на сегодня у меня был сон — или это было видение? или действительность? Это было все вместе, и еще больше. Это была молния из ада, которую я проглотил, которая меня проглотила… В полночь я проснулся — или это пробуждение было лишь сном о пробуждении? Но это не главное, ибо опять то же самое: я увидел ее рядом с постелью на полу. Связанную, полуголую — кровь и грязь. Ужасное, как у скелета, обалдевшее лицо вращало мертвецкими глазами, губы искусаны в клочья, разгрызены и колени, служившие ей пищей. Она извивалась невообразимо, из глубин пекла ревела, — и я слышу слова: «Четырнадцать дней, которые были ночами, я ждала, что все-таки ты сжалишься — но ты не сжалился… И я там умерла…»
Но главное при этом вот что: страшная молния, страшный гром, которыми были видение и его речи. Но выразить это невозможно; по сравнению с таким сном, или как там назвать эту дьявольщину, сам Гёте кажется импотентным идиотом…
Все продолжалось лишь мгновение; но и оно было способно разорвать артерии и мозги, не такие ослабевшие, как мои. Молния погасла. А когда я пришел в себя, какая-то новая, незнакомая ночь нависала надо мною… Безумие. Только теперь я понимаю, оно действительно меня…
Однако — может быть, все еще не закончено полностью. Ведь я осознаю его, по крайней мере, в это мгновение. В этой моей ночи мерцает в течение всего сегодняшнего дня крохотная звездочка… и дважды она засияла как метеор. Я вспомнил, что это называется lucida intervalla[36]. Пока я это пишу, я даже чувствую себя каким-то небывалым заревом, а также героем, каким я никогда не был. Nil desperandum[37]; видите, помимо всего прочего, я стал еще и латинистом, как школьник. Верите, что я смог притворяться так, что меня никто не заподозрил в сумасшествии? Для этой цели я заперся на весь день. Это является доказательством здорового инстинкта самосохранения. Будем бороться!.. Однако, ба! эта ночь опять со всех сторон наваливается на меня. Шевелить мозгами! надо быстро спрятать эту бумагу в стену — прежде чем — но я хотел еще что-то, — что-то…
Уже знаю. В башню! Во что бы то ни стало это должно произойти! Определенно чувствую: в этом мое спасение, сейчас же. Настоящая уверенность еще может подхватить меня, уже летящего в пропасть! И только она! Завтра сразу — в Раттентемпль!
Ах — Слон — Лев, вас у меня уже нет!.. Кроме вас, нет псов, нет моих друзей на свете; я — ваш убийца — расплачиваюсь за свой мерзкий поступок — и что — каждую ночь — лечь…
Счастливо добрался до Раттентемпля. Особой lucida intervalla у меня сегодня не было, но зато эта моя ночь не была сегодня такой уж черной… была почти приятной. Хотя я лаю и мычу, кусаюсь немного и бодаюсь, но при этом все время смеюсь.
А знаете почему? Потому что я спасен! Окончательно!
Моим спасением является, собственно, podex romanus. Идти в башню, чтобы убедиться? Вздор! Это же невозможно! Сегодня пошел в синюю комнату, но уже она одна напугала меня настолько, что я с криком бросился бежать со всех ног. А что произошло бы, если бы я заглянул вовнутрь этой одежды… Ерунда!
Но Орех! И у меня он будет, хотя Эсмеральду и посадили. Знаете, что я сегодня нашел, христиане правоверные? Иду сегодня по парку крепости — и вдруг из-под ног выскакивает лягушка. Смотрю — и что я вижу? Там, где она раньше сидела, лежит перышко. Очень красивое; похожее на куриное. Бегу за лягушкой, чтобы посмотреть, так ли она прекрасна, как улыбка девственницы, но не нахожу ее. Но так как она потеряла перышко, она, разумеется, прекрасна, как улыбка девственницы. Становится ясно, что это царевна-лягушка, которую потревожили, и она обронила перо, вырастающее из ее заднего прохода раз в 100 лет.
Урра! У меня драгоценнейшая составная часть podex romanus! а все остальное обеспечит уже моя энергия — Что там башня — идиотизм!.. Я совсем о ней забыл. Башня — такая чушь!
Сегодня я развернул деятельность, достойную Фридриха Великого. Сразу утром я написал Хагенбеку, чтобы он прислал мне, хоть за миллионы, слезы гориллы. Потом послал за стекольщиком.
— Мужик, сможешь изготовить для меня стеклянную ловушку для поимки лучей планеты Альдебаран? — гаркнул я на него. — И через день принести мне пот алмаза? Ты стекольщик, подлец, у стекольщиков бывают алмазы для резки стекла.
— Ваше сиятельство, этого я не смогу сделать! — залепетал он.
— Собачья морда, — ору я, — и ты называешь себя стекольщиком? Или я получу и то и другое до завтра, или прикажу, чтобы тебя император собственноручно четвертовал и повесил.
— Ваше сиятельство — я это — сделаю, — пробормотал он, поплелся к двери и тут же выскочил вон.
Значит, и лучи мне обеспечены. Тогда я пошел искать помет змеи на папоротнике. В парке замка растет и папоротник под сосенками. И скоро я увидел белесую кучку, немножко похожую на воробьиный помет. Несомненно, я нашел и третий ингредиент. У меня есть помет змеи, перышко лягушки, Альдебаран обеспечен. Хотелось бы посмотреть на того, кто посмеет сказать, что будущий немецкий император не сможет получить от паршивого Хагенбека слезы гориллы. Ура! я спасен!
Святой Боже! Как я вчера безумствовал! Я дрожу при воспоминании обо всем этом… Меня стерегут. Главное, стекольщик меня доконал. Но у них, у рабов, не хватает смелости обратиться к властям. Но они точно дали знать моим родственникам, а те уж привлекут и власти. Они бы сделали это уже давно, если бы я для Вилли кое-что не значил…
Сейчас полдень. С утра чувствую себя почти нормальным. И что-то новое, такое сладкое, как будто такое белое вылупляется из меня…
Pereat podex romanus! Единственное мое спасение: башня! Если там будет солома, знаю, что вылечусь от безумия, даже будучи в сумасшедшем доме, и даже если бы меня лечили знаменитейшие психиатры мира! Если же вместо соломы найду — что-то другое… — Пусть тогда труп набросится на меня! Или пускай меня та живая, хохочущая где-то там в углу, заколет на смерть! Лучше ужасный конец, чем ужас без конца…
Иду туда сейчас же; не мешкая, иду в башню!
Хи-хи-хи! Я там был. То есть в башне; не в голодной темнице, конечно, хе-хе-хе! Первую дверцу я открыл; но та, другая, была такая ржавая и безобразная, что я, крича, бросился оттуда бежать, и бежал, пока не оказался в своей спальне. Только через час я вспомнил, что оставил все потайные дверцы открытыми. И, представьте, пошел и закрыл все. И все шло совершенно легко. Я был как лунатик. Мне досадно, что я туда не вошел. Что-то вылупляется, вылупляется…
Хотя вчера вечером я опять безумствовал, сегодня у меня с утра lucidum intervallum. Знаете почему? Потому что я пьян в стельку. В голову мне пришла гениальная мысль, что буду всю эту сволочь вокруг меня обманывать тем, что все время буду вдребезги пьян. Не все ли равно, какая невменяемость. Объегорил же я полицейских, хотя моя задница заплатила за это вонючими слезами. Объегорю эдак и всю мерзкую гвардию своих родственничков!
Они уже собираются. Брат генерал здесь и две двоюродные сестрицы, обезьяны. Ну а что с меня взять? Я не держусь даже на четвереньках и только ору «Wacht am Rhein»[38].
Конечно, теперь я не дошел бы до башни, даже если бы — это самое — воспылал к ней страстью, как к — любовнице. И — знаете от чего я пылаю? Прежде всего, от сливовицы, потом от страха, а потом также — от какой-то тоски по ней — по этой моей половине… Конечно, она тоже мертвецки пьяна, как и я, хи-хи! Тянет меня туда, тянет…
Но таким образом я туда не доберусь. Мне не следует столько пить. Потому что, ничего не поделаешь, я должен туда идти! Podex — это глупости. Только башня мудра — мудра — а я пьян вдрызг — мне хочется спать — аминь.
Опять luci-lucid… Но я сейчас не вдрызг. И спать мне тоже еще не хочется. Только приходится блевать.
Итак, значит, все уже готово. Вечером, когда я проспался после пьянки, меня навестила in corpore[39] вся эта сволочная гвардия и, кроме того, три «баденских дворянина», смердящих ученостью. Устроили банкет. Я был помешанный и вместе с тем не был; это смотря как: иногда человеку сумасшествие кажется разумом, в другой раз разум — сумасшествием. Сон ведь сумасшествие, как полагается, а все же является половиной человека. Во всяком случае, во мне было больше разума, чем у всей этой сволочи вокруг меня. Я решил, что буду вести себя как всякий нормальный балда и для достижения этой цели упорно молчал и только ел. Они не услышали от меня ни слова, хотя всем этого страшно хотелось. Когда у меня слишком чесался язык, я уходил в уборную и там блевал. О, никто не умеет притворяться лучше, чем сумасшедший, и никто не знает лучше его самого, что он сумасшедший, не более чем сумасшедший! Те, кто думают, что сумасшедший о своем сумасшествии не должен знать, сами являются сумасшедшими больше других. Это бессовестный самоуверенный предрассудок идиотов, верящих, что они обладают лицензией на разум, а вместо мыслей в мозгу у них херня, и они осуждают все, что не является херней. Только безумие является здравым разумом — сон — настоящая действительность — Смерть — Жизнь Настоящая; «жизнь» — всего лишь кретинский бред. Приди, о Смерть!.. Из жизни изгнанный, Страданием Просветленный, Твоей сладкой, предчувствуемой мудростью уже опьяненный, тоскует по Тебе… В Твоем объятии у меня, пожалуй, уже не будет ног пекаря, носика как у мопсика, — а Она будет меня там в Тебе, может быть — и любить…
После ужина я, однако, не сдержался. Дядя начал спорить с моим братом о том, какой месяц жарче: июль или август? Он утверждал, что июль, обосновывая это тем, что в этом году в июле испачкал больше белья, чем в августе.
— Тары-бары! — воскликнул брат, размахивая руками, как крылышками воробышек, которому старики приносят в клювике червячков. — Август! что август! Но галки! галки! Летают теперь в августе высоко над башней, эй, эй! Высоко-превысоко, желая укрыться от жары земной — в эфир — выше, выше! Август, говорю! Что белье!.. Но галки, эй, это тебе не фунт изюма!
Тут я не сдержался и выпалил:
— Брат, мерзавец, как тебе не стыдно возражать достопочтенному старику? Ты такой же дурак, как эти твои галки, но должен же ты иметь уважение! Так ты соблюдаешь четвертую заповедь? Чти отца своего и матерь свою! Потому что дядя твой — это то же самое, что отец твой и мать твоя — да, — он в родовых схватках породил тебя и вскормил.
Наступила гробовая тишина. Лица всей этой гвардии сволочной вспыхнули от радости и повернулись к баденским дворянам. Знаю, теперь, и сразу понял, что я сказал бессмыслицу; она не затерялась, ах, в глупостях моего брата и дядюшки!.. Но ничего не поделаешь — а теперь произошли и другие события. Например, я долго, по ложечке, лил вино под рубашку себе на грудь и при этом гремел: «Deutschland, Deutschland über Ailes».
Короче: единогласно я был признан баденскими дворянами сумасшедшим и услышал тихие слова: «Завтра, сразу с восходом солнца…»
Вы меня там вылечите, безумцы! Пострадайте с мое, а потом суйте в меня свои дурацкие пальцы! Глупо рассуждать об алкоголизме, если сам не прошел через него до последней стадии; еще глупее рассуждать о сумасшествии, когда сам его и не нюхал!..
Никогда у меня, сумасшедшего, не было такого ясного ума, как в эту минуту. Только теперь я стал философом. И это сделала тоска по Тебе, Демона! Ты Несравненная! Единственная среди женщин! Ты Самая несчастная!.. Как я был недостоин Тебя! Какая дерзость с моей стороны была сделать Тебя супругой калеки!.. Расплачиваюсь за это по праву. Глупый барашек, ослепленный, женился на Тигрице — к тому же голодной… Это не могло кончиться иначе… Очисти меня, упорядочь меня, вознеси меня, Хельга-Демона! Сделай Льва из барашка![40]…
Когда я в пылу восторга писал последние слова, вдруг увидел у стены — Его, — этого Ее… Руки на груди скрещены, осклабился, беззаботен, как какой-то бог, и при этом, даже не глядя вниз, пинал ногой какое-то тело, извивавшееся под его ногами и молитвенно складывавшее руки. Пинал в ритме вальса, удары гулко раздавались, подобно ударам по огромному барабану до тех пор, пока тело не докатилось до меня.
— Посмотри на него, какой он теперь красивый! — загремел он в ту же минуту.
Она посмотрела и, как будто ее с головы до пят вымесили из застывшей крови, взметнулась, обняла меня, целовала.
— Но ведь ты опять через мгновение отринешь меня, жабу! — зарыдал я.
— Нет, потому что ты — Серафим! я была слепа! — раздался ее величественный шепот…
И… — да! Все это время позади меня пылал какой-то поразительный белый свет… который в одно мгновение засиял как солнце и поглотил меня, Ее, Его!
Но это было не такое видение, какие бывали у меня раньше, такие смертельно яркие. Какие-то туманы окутывали все это явление, как будто это было лишь воплощение слишком живой фантазии. Но чувствую: это было Предзнаменование чего-то потрясающего. И это настанет — настанет еще сегодня. — У меня такое чувство, как будто я, самый убогий, сейчас могу, как всемогущий, стать диктатором, точно сама судьба!!
Я на верху блаженства. Я уже не человек. Сразу пошел бы в башню, но конечности не позволяют. Но займется заря — и я там. Это уже будет легко. Пусть там будет солома, пусть тлеющая, кишащая червями слякоть: мне теперь все равно. Все живет; Ничего нет!.. А все, что есть, это Бог. Она не хочет понять, что жаба — это не что иное, как чистое, золотое облако небесное… Не понимает этого никто, только я, нижайший среди червей, неслыханными страданиями возвышенный, через Безумие к Разуму пришедший. Пигалица, взлетевшая выше орла, выше Тебя, Хельга бедная, из-за своего высокомерия погруженная в еще более глубокую ночь, чем та, в которой нахожусь я, несчастный кротик; тем более терзаема, чем более божественна, чем больше Бог от Тебя требует!.. Не Ты меня освободишь, а я, покорный безумец, освобожу Тебя — Горделивейшая, наискорбящая, Святая, Богиня моя!
Будильник поставить! Теперь это будет легче всего, просто игрушка, наслаждение. Я Иной, я хочу Смерти, так как хочу, в Вечности, Тебя, о Демона!..
Три часа я крепко спал. Невероятно бодрого разбудил меня будильник. Ты более не моя, бывшая, бедная душа: небесная сила оживляет мое тело. Сияет заря, синеватый рассвет на востоке приобретает мутный багровый цвет.
Сумасшедший я теперь? Конечно, да! И совершенно! Так вы, людишки подо мной, назовете это. Вообще же я — все самое светлое в мире. Вечное Сияние, грохоча приближающееся, воспламеняется во мне — но вы, кроты подземные, вы для него абсолютно слепы. Это Сон?.. Но этим мало сказано… Во сне все-таки все как будто запутано, наяву, конечно, еще больше, во мне же теперь абсолютно ничего! Неземным сиянием стала моя душа. Но ты, из тьмы, подобно летучей мыши, рожденное, человечество, конечно, вынуждено считать мой День проклятой ночью. Я не бодрствую, не пребываю во сне, у меня нет разума, я не безумствую, — я просто нахожусь — там… Там. Через страдания из червячка Штерненгоха стал Übersternenhoch[41].
«Поглядите на меня, — молвит Virgo Maria,[42] — и скажите — равна ваша боль моей боли?» Страдание меня, покорного, — и потому избранного — возвысило с тем, чтобы я восторжествовал, наконец, над всеми Кесарями — и над Тобой — и над Тобой, титаническая Женщина, а также над Тобой — Ты, Ее Незнакомец!
Заря уже вовсю разгорелась. Утренняя звезда умирает в ней. Итак…
Это побуждает меня еще сказать: Ни за что на свете я не взял бы вас теперь с собой. Лев, Слон… Простите меня, дорогие мои, на смерть идущего!.. За всю свою жизнь я убил только вас! Не Хельгу! Ее убил Бог… Но она, может быть, еще живет и теперь? Может быть, там все-таки будет лишь солома… Но как смешно все это!..
Не мешкая, туда! Эй, эй! С запада заря покрывается черными тучами, взметнулась молния, Голос Неба прогремел. Ревите небеса, как в тот раз, сегодня ровно год назад! Гаснет заря, под дикими тучами, под дикими молниями, в ночь превращается утро…
Я спал в синей комнате. Охранники бодрствуют в соседней комнате и в коридоре. Надо действовать как можно тише. Но я ясновидящий, как сомнамбула.
Так-так. Беззвучно отодвинут шкаф, открыта дверца — те бедняги даже не пошевелились. Фонарь зажжен. Беснуются громы и молнии. Иду. К Тебе, Супруга моя — в Вечность! Там этот жалкий червь — вечно Твой!
Боже, я знаю, что милостив будешь к червю Своему!..
Здесь заканчиваются записки несчастного, добрейшего князя. Но мы можем на основе его предсмертных, беспорядочных, и в то же время все-таки трансцедентально ясных высказываний правдиво восстановить то, что произошло в башне.
Он прокрался к башне, поднялся по ступенькам. «Я оставил обе дверцы открытыми, — вспоминал он. — Если они войдут в синюю комнату, они сразу настигнут меня. Но это все до смешного безразлично; смешно и ничего не значит все. Все».
Не будем пытаться точно описывать его душевное состояние. Вовсе не из-за того, что это было бы «нехудожественно», что это само собой вытекает из последних страниц дневника; а только потому, что это противоречит человеческой, пусть художественной, пусть философской, научной или любой другой интерпретации. Искусство убого, как и все человеческое. Можно, пусть художественным, пусть иным способом, выразить неплохо только дела низкие, только дела людские. Но отнюдь не Великую Тайну. Князь направлялся к Демоне, балансируя между Сном и Послесмертием. Сон почти не воспринимаем «бодрствованием», а Послесмертие — не воспринимаемо вообще. Безумие Штерненгоха превратилось в Сверхбезумие, которым является Вечность и Все сущее. Что было земное, то лежало глубоко под ним. На мгновение он, самый ничтожный среди moriturus[43], стал Богом. И, может быть, «навсегда».
Он открыл первую дверцу в голодную тюрьму — медленно, с улыбкой. Почувствовал запах… «Дым от виргинской сигары, — сказал он про себя. — Тот самый ее дым. Ну, конечно, а чего еще я мог ожидать… Все прекрасно. А у нее, в вечности, безусловно есть. — Тсс!.. Шорох — оттуда… Ну конечно».
Жутко заскрипел ключ в двери, покрасневшей от ржавчины… И князь увидел темницу, освещенную, не его тусклым фонариком, но другим, стоявшим на земле, — и потом еще каким-то слабым, белым, таинственным светом. Рев облачных львов гремел все страшнее; старая башня сотрясалась.
А розовое и зеленое пятна — не видел. Но на том месте, где они тогда находились, было что-то белое. Подошел поближе. Белоснежная женская одежда. Лицо прикрыто белым платком, который сжимали белые руки. И все это ужасающе дрожало, дергалось и извивалось. А под ним — что-то розовое и зеленое…
«Она легла на эту солому! Естественно, зачем ей лежать на камне! Пришла сюда из подземелья. И все-таки живая. Мне даже почти досадно. Пропадает волшебство. Однако — глупость! Живая — мертвая — обе одно и то же. Мертвое — живое, живое — мертвое. Мир — это только живой труп; и тигр в момент своего великолепного прыжка — лишь гальванизированный покойник!»
Он стал на колени рядом с белой женщиной.
— Хельга!
Белое тело перестало дрожать и некоторое время не шевелилось.
— Хельга, это Ты, моя супруга?
Тело скорчилось, застонало, но не проговорило.
Он нежно стал снимать платок с ее лица.
— Нет, нет, ради Бога! — заорало что-то нечеловеческим голосом. — Иначе вы пропали, и я тоже! Мне нельзя вас видеть!..
Он уселся рядом с ней и спокойно ждал. «Что если это не Она? — наркотически подумал он. — Что если она послала другую женщину? Ну и подумаешь. Все они — это Она».
— Я пришла, — раздался, наконец, монотонный голос, — из любопытства. Чтобы убедиться, будет ли у вас сегодня, именно сегодня, достаточно храбрости, чтобы прийти сюда. Меня обо всем проинформировали; через четверть часа вы получите смирительную рубашку; и знаю, что вы не верите в мою реальность.
— Так ты, значит, действительно жива?
— Сомневаться в этом может только ваша нечистая, до безумия перепуганная совесть. Слушайте: отвага, с которой вы меня сюда ввергли, сама по себе мне немного импонировала и уменьшила мое отвращение к вам. А сегодня, видя, как вы пришли сюда совсем без страха, я даже стала уважать вас. А такое уважение у женщины может даже перейти в любовь… Думаю, что теперь я могла бы с вами поладить совсем неплохо. Господин князь, собственно говоря, я сегодня пришла для того, чтобы покорно предложить вам — супружеское сожительство до самой смерти… Он мертв, я разочарована жизнью, пресыщена, в сплине; без средств и поддержки. Мои финансовые перспективы совсем плохи, все мои кролики внезапно сдохли, и я поняла, что таланта к искусству у меня нет. И что годовых пяти тысяч марок мне бы на жизнь совершенно не хватало. Мне хотелось бы снова перед миром стать княгиней. У меня теперь единственная цель: стать великосветской дамой. Если вы смилуетесь надо мной, я буду во всем послушной и примерной супругой.
— Сделаю все, Хельга, что захочешь. Но то, что ты сказала, некрасиво. Нет: красиво и это; все только красиво, все безразлично.
— Вы разговариваете сегодня с непривычной мудростью, — вырвалось немного погодя из-под платка. Вы какой-то иной. — Я люблю вас — и хочу, чтобы мы еще здесь, прежде чем вы попадете — временно — в сумасшедший дом, скрепили свой второй брак — здесь, здесь — на этом месте!
И не отрывая рук от лица, она обняла его обнаженными ногами и стала его тянуть к себе. Он поддался, но это не было Либидо, разве только метафизическое: все целующее — и лишь поэтому целующее и Ее…
Однако сразу же, как только его ладони коснулись ее щек, она ужасно заорала… И продолжала орать дальше и дальше, жутко, заглушая грохот грома; казалось, целую вечность…
Внезапно рев превратился в хохот, и ноги Демоны снова обняли тело князя, все еще улыбавшегося… — Приди ко мне, о, приди, о, приди!..
И князь, величественный в своей пассивности, снова упал на княгиню… — «Только, только, только!.. Я сохраню тебе верность, навсегда, вопреки всем кругам ада!..»
Он снова коснулся ее. Не руками… И Демона теперь оставалась спокойной, только малюсенький, адский хохот прорывался сквозь ее платочек.
Но — через мгновение:
—
Штерненгох осмотрелся вокруг. И увидел неподалеку неясную зеленоватую тень… мерцавшую и вместе с тем чудеснейшим образом более спокойную, чем само солнце. Это была огромная фигура мужчины, с лицом, поражающим одним только взглядом, юношеским и все же таким величественным, божественно зрелым…
— Именно сейчас, говоришь? — завыла Демона. — Но именно сейчас — невозможно…
Князь не слышал ответа.
— «Невозможно», это проще и слаще всего, говоришь? — воскликнула она снова.
И теперь услышал Штерненгох определенные слова, беззвучные, слышимые лишь в душе.
— Ты сама невозможна! А слово Телом сотворено!
— Самый дорогой мой — не могу!
— Ты это сделаешь!
— Да, я хотела! Иначе не могу…
— Дело сделано, дело сделано! Это победа! Пользуйся своей победой!
— Не размахивай так грозно надо мной этим страшным бичом! Я уже достаточно вкусила его там… там! Но Твой — ужаснее всех остальных…
— Слаще! Лишь еще один последний прыжок… Эй… эй!
— Перестань! я — готова отдаться ему — и не исчезнуть!.. Не открывай моих глаз! лучше их выбей!
— Это лишь половина спасения! Глаза надо открыть! Героически глядеть!
— Если я погляжу, я потеряю силу отдаться, и ужасный, необозримый ад разверзнется передо мной…
— Только если поглядишь, тогда найдешь силу отдаться.
— Взгляд — это погибель; только полуслепота терпима!
— Нетерпима только терпимость; и гибель Сияет. Она гремит все ближе и ближе, заливает Тебя уже, разве ты не видишь ее, Женщина?
— Я не хочу раствориться, даже во Всеобщем Сиянии. Я хочу быть Собой!
— Лишь Всеобщее Сияние есть Я. Лишь Ореолом Твоим является все сущее; лишь собственным Своим Ореолом являешься Ты!
— Я боюсь своего белого, бесформенного привидения и испытываю отвращение к нему; оно — чистое Ничто.
— Дня боится ночная бабочка. Душа, среди всех самая светлая и поэтому самая темная среди всех, есть чрезмерное Сияние: Ты, влюбившаяся во Тьму, пьешь ее так, что почти потонула в ней! Вверх, к вечной отчизне Твоей и Моей! За Мной, наконец!
И князь увидел, как тень, разгораясь все белее и могущественнее в пламя, растет, прорывает потолок темницы и возносит Свое сверхвеличественное, ласковое и одновременно ужасное лицо к облакам, выше облаков, к звездам, выше звезд… И из безграничной дали еще доносились последние догоравшие слова Бога:
«Я, супруг Твой на Небесах и Во Веки Веков, снизошел к тебе и стал человеком лишь для того, чтобы вывести тебя из болота Ночи. Это не удалось — там; но удалось здесь! Я послал тебя в багровое пекло и направлял все шаги твои. И того, кто ждет здесь Твоего Спасения. Через него я облегчил тебе и ускорил Победу, через него бросаю Тебе в омут Твой спасательный канат, — самый милостивый в своей жестокости… За мной, в бесконечное Сияние, жена Моя!»
Светлые раскаты Голоса стихли. В последний раз раздался небесный выстрел. Это в башню ударила молния. И, как будто от нее запылали черные стены, внезапно стал могучим таинственный белый свет, разгораясь пожаром больше и больше.
Но Демона не открывала лица. Рванула несколько раз за платок, но обнажила только уста. И содрогалась так ужасно, как будто ее трясли невидимые, самые сильные руки.
— Даже через сомкнутые веки проникает этот ужасный, невыносимый, неизбежный Свет, — простонала она. — Алое пекло позади меня, белое пекло впереди меня. Но это пекло хуже… А Он?.. Только моя фантазия… Я не отброшу саму себя.
И тут нежно заговорил князь:
— Ты найдешь себя; ты не обладала собой. Мы не обладаем собой, пока не обладаем всем, пока не растворим в Себе все в любви. То, что является самым ласковым, кажется самым страшным для того, кто, как все люди, привык только к жестокости. А самое отвратительное — самое вкусное. Хельга моя, прислушайся к Нему! Он — один из величайших Богов!
— Ты — его — слышал?
— И видел!
— Все — только — мой фокус-покус! — зашептала она с женским упрямством… — Ведь я живая, безумец!
— Ты Живая; но в одежде, на которой ты лежишь, соломы — нет! Я не вижу этого, но знаю это…
— Значит, ты знаешь все?
— Ты пришла сюда, чтобы отдаться мне и таким образом избежать багрового ада; сегодня наш последний День. Ты пришла сюда так, как ходят на казнь; обедать мертвыми жабами — не пустяк; а я был отвратительнее мертвой жабы. Когда у тебя это не получилось, несмотря на то, что твои глаза были закрыты, ты вернулась к своему первоначальному умыслу: сначала отдаться мне, а потом внезапно подо мной исчезнуть и дьявольски оставить меня, очнувшегося от небесного блаженства, лежащим на — скелете, покрытом ужасной грязью, червями… Это должно было стать последним ударом твоего мщения. Но в эту минуту пришел Он. Чтобы спасти Тебя. Не меня, так как я больше не боюсь. Только теперь я способен разглядеть что-то под тобой…
И вынув из под розовой ткани что-то ужасное — поцеловал это.
— О! — воскликнула она — и отбросила платок. Но глаза остались закрытыми.
— Гельмут — во мне не тлеет более ни малейшей искры мщения. Но этого недостаточно: я должна тебя и — любить… Твоя душа теперь прекрасна — почему тело твое столь уродливо?
— Может быть это не так, Хельгочка. Уродливо только то, что мы видим сквозь призму своей ненависти и отвращения. Только ненависть достойна ненависти, только отвращение отвратительно; нет, даже и оно — нет… И ты, Душа, избавленная от оков тела, до сих пор не видишь этого?
— О душа без тела! Подземный крот не так слеп, как она!
— Хельга, моя Вечная, Богиня спящая! Я стою на границе смерти и Жизни; то, что лежит позади меня — смерть, а Жизнь — то, что мчится на меня. Я вижу их обеих — Божьей милостью — Твоею Милостью — милостью Его, Великого Незнакомца. Ты хотела уничтожить меня, а из самого жалкого сотворила — Избранника Божьего… Через страдание и безумие. Благословенна моя судьба. Благословенны все удары, нанесенные мне Тобой! Благословен Твой Супруг! Благодарю Вас! Я не Бог и Сияние, коими являетесь вы; но все же я являюсь отражением Божьего Сияния, и, следовательно, также им самим. Я — грязь под Твоим ногтем, Возвышенная; но и этого мне достаточно; и это сделало меня Тобой, Тобой — навеки… Самый покорный, до смерти избитый пес тоже Бог. Все сущее, и ты сама — лишь отражение Божественного Сияния — а сам Бог — это лишь Его собственное Отражение…
— Как звучит твой голос! Полон золота и величия… Подай мне руку… Какая маленькая и мягкая… Что — что — что так очаровательно задрожало во мне? Как будто я дотронулась — до Него… — Она вся изогнулась от чувственности. — Боже, это — ты — ты?
И невольно, гонимая только желанием, она открыла глаза. В последний раз заревели небеса. В сто раз усилился белый Свет. Невидимыми стали огни фонарей, как свет от спички в сиянии полуденного солнца. И каждый черный камень старинных стен стал феерическим, солнечным алмазом.
— Кто здесь?.. О! Это не вы… Однако — это вы — вы, это ваше инфантильное, детское выражение, — но как вы потрясающе красивы! Серафим! Бог! Солнечный Бог — само солнце… Все вокруг засияло алмазным светом Твоим… О, как долго я была слепой и не видела твоего Великолепия! О, ты сам был таким слепым, что не видел его, — чтобы я его не увидела… А как ты велик и могуч, ты возвышаешься над звездами, как — Он… Он и ты — вы едины! Ты и я — мы едины! Во Всеобщем сиянии! Ты, Океан Белого Света Моего, безграничного, Ты есть все сущее! Ты совершенство, какое ты нежное и сладкое! Ты мое чудовище — полюбовное! Первоначальный Победный Хаос, ты — всевластная Гармония! Все, что не является Тобой, — лишь диссонанс и убогость! Но ты есть все сущее, только видеть это необходимо; всё — ты, как только это всё узнает, что оно — Ты… Только сейчас, глядя на Тебя, возвышенного и в покорности, божественного и в унижении, я знаю, что это Вездесущность Божья, что Все есть все и Едино… О, какая сладкая Мерзость и какая сияющая Слепота! Насколько сладостна Боль, прекрасна безобразность, правдива Ложь — и как Ночь сверхсолнечна!.. О, приди, Красота Моя Вечная — войди в меня, озари Пробужденную и Спасенную…!
И она рванула князя на себя. Он почувствовал боль на лице, но такую странную, как будто ее почувствовал кто-то другой, находящийся под ним…
Прелестный гремел вокруг них Свет Вечный…
Как раз в ту минуту и на том месте, когда и где скрылись на востоке западные, отгремевшие тучи, взошло солнце. Крепостные слуги, родственники Штерненгоха, врачи прокрались, недоумевающие, в башню — и в голодную тюрьму. Испытывая осторожный ужас, зажгли фонари. Ибо фонарь князя погас, облитый Высшим светом… И увидели его, лежащего на чем-то розовом и зеленом и — двигающегося…
Все бросились прочь. Некоторые упали в обморок, Вернулись. Оторвали князя, постоянно находящегося в движении… их невидящего, светло улыбающегося.
Один из слуг, о котором говорили, что он обладает даром второго зрения, утверждал, что, входя в темницу, увидел, что озарена она снежно-белым сиянием, на земле невиданным; оно быстро исчезало и тут же угасло во мраке.
Кости рук и ног годичного трупа были обмотаны веревками. В том, что осталось ото рта, были найдены нечистые тряпочки, признанные наукой остатками носка. Эта же наука установила в «желудке» остатки непереваренной сырой крови и констатировала, что смерть наступила примерно через две недели вследствие кровопотери; связанная изгрызла свои плечи, колени, и вообще все, до чего могла достать зубами. В противном случае она, мол, могла прожить еще несколько дней. Как утверждали ученые, она сделала это для того, чтобы утолить жажду Мы, однако, считаем, что она покончила с собой.
Князь Штерненгох, вследствие падения на труп, поранил лицо его обнаженными носовыми костями. Демона и здесь была милостива к нему! Через два дня он умер от заражения крови. До того момента, как сознание в последний раз покинуло его, — он постоянно улыбался и был весел, как юноша, которому только что девушка призналась в любви. Он, сверхбезумец, за одну минуту выражал больше замечательных мыслей, чем нормальный умный человек способен выразить за всю жизнь. Конечно, он бредил; например, свою Супругу он принимал за солнечное сияние.
Люди, стоявшие над ним в час его кончины, не смотрели на него теми Глазами, какими Она глядела в голодной тюрьме на настоящий образ его проясненной души. Но, невзирая на это, они не узнавали его и боязливо шептали: «Как он прекрасен!» Действительно, даже для земного взгляда его бедное личико стало хорошеньким… Удивительно утончился и понежнел его нос; сжались трансцендентально улыбавшиеся толстые губы, создавая скорее тонкую линию. Чудесным образом увеличился лоб; и даже закрытые глаза говорили больше, чем раньше, когда глядели…
И в ту минуту, когда закрывали над ним гроб, его лицо мистически запылало, как будто внутренним сиянием под взглядом солнца. В течение всего дня оно не появлялось — и зашло снова за тучу в ту секунду, когда захлопнулась крышка гроба над головой Покорного Победителя.
Это Богиня послала покинутому Одеянию Его Святой Души последний солнечный поцелуй.
Родился 22 августа 1878 года в Домажлицах. Отец был чиновник; умеренный «достаток». Двое братьев, две сестры; все умерли детьми. Все они были мне противны до отвращения — не потому, что были мне отвратительны, а потому, что были слишком близки со мною. Родители также мне были противны, и я их едва не возненавидел, хотя и не мог жаловаться на них, потому, что они дерзнули быть ко мне еще ближе — столь парадоксально позорно близко… Я ненавидел в детстве всех людей, любая ласка доводила меня едва ли не до рвоты, в особенности по отношению к мужчинам у меня развилась вполне законченная идиосинкразия. Она основывалась на врожденном презрении. Анализируя свои воспоминания, прихожу к выводу — уже в первые годы этой своей жизнишки я ощущал себя и все остальное человечество как две враждующие между собой силы; и уже в первые годы я инстинктивно недооценивал своего врага, — считая его ничтожным. Уже тогда моим основным, просвечивающим повсюду, будто сквозь утренний туман, и в то же время могучим свойством была Воля, постоянно объемлющая сама себя и подчиняющая себе абсолютно все. Трудно жить с ней взрослому, но еще труднее ребенку… Думаю, что у моих братьев и сестер она была развита более, нежели у меня, — ибо они умерли… С такой участью я, впрочем, не мог достаточно хорошо выделяться в замечательном человеческом окружении — до тех пор, пока я немного не сориентировался и не понял, где собственно очутился.
Вначале я, конечно же, казался очень глупым, смешным, стыдливым, — кто таким не был, тот совсем обыкновенен. И вместе с тем: инфернально «своенравным» («своенравность» — противоположность покорности чужим нравам — не что иное, как загадочное проявление Абсолютности в царстве животных), «непослушным», «преступным». Я воровал ради воровства, моим любимым видом спорта стало битье окон ночью в домах на окраине Домажлиц, я подкладывал камни на железнодорожные пути, поджигал снопы пшеницы. Однако, став взрослым, я не совершал преступлений, — поскольку там, где их совершения не требует практическая необходимость, они суть лишь мелочное хулиганство, не исключая войн. Но были у меня и склонности, достойные похвалы: например, однажды в полночь, будучи двенадцатилетним, я вспомнил, что забыл птенцу, для которого я в поле в зарослях кустарника устроил гнездо и которого сам, вместо его родителей, долгое время кормил, — дать в этот день червей, которых для него уже приготовил; я отправился к гнезду и шел четверть часа с пищей для птенца — которого нашел мертвым… — я думал, что не переживу этого… — Или (тигр)… Да, как глупо детство, это протирание глаз утром! А тот, кто смолоду был «молод» — дурак, баран, который хорошо себя чувствует в стаде… Самые сильные ощущения в детстве дала мне музыка. Когда где-то рядом начинал играть духовой оркестр, мурашки начинали бежать у меня по коже, так что тело леденело и теряло чувствительность, глаза застилала пелена, и я хватался за кого-нибудь, кто был рядом, чтобы не упасть. Полтора часа я, четырнадцатилетний, шел через глубокие сугробы в деревню, в которой, как я знал, будут похороны с оркестром. Начиная с десяти лет, я проводил целые дни напролет в одиночестве, в полях и лесах, а немного позже и ночи. За всю жизнь ни разу не познал я чувства скуки, разве что ее аналог — и тот только в обществе… Стадный идиотизм, названный школой, украл у меня не менее тридцати процентов моей душевной силы, — но с этим всегда следует считаться, — от человека всегда остается только его фрагмент. Стыдно сказать, но учился я до самого конца всегда с отличием и по поведению имел всегда наилучшую отметку.
На пятнадцатом году жизни, в один роковой день, проснулась внезапно и ужасно моя до тех пор спавшая мечтательная сущность в одной из своих форм: я почувствовал необходимость насильно думать о немыслимых вещах. Остаток дня и всю ночь я корчился, судорожно размышляя о десятитысячных долях миллиметра — необходимое последствие основного «инстинкта»: я всемогущ — волю не было возможно остановить до тех пор, пока благословенное тело не положило этому конец. С этого дня подобные чувства полностью не покинули меня ни на минуту; несчетное число раз я думал, что погибну — под тяжестью самой страшной поденной работы, возложенной Богом — от восемнадцатичасовых ежедневных изнурительных трудов, будто бы совершенно бесплодных. Только когда мне исполнилось девятнадцать, я отпраздновал первую победу — мои мыслительные судороги, которые я долго считал болезнью, так, как считало их ею всё — по крайней мере, европейское — человечество, были в результате невероятных махинаций настолько подавлены, что перестали быть ужасными… Были необходимы мои девятнадцать лет, постоянные судороги, удушья и кошмары для того, чтобы созрели сладкие плоды… Лишь этим путем идет человечество, все в нашей маленькой вселенной идет вперед.
Сидеть за партой и быть каждую секунду охваченным чем-то подобным — плохо сочетается друг с другом. У меня не было энергии, чтобы самому бросить занятия тем дерьмом, которое именуется школой — в этом помогла мне судьба. В течение восьми месяцев друг за другом умерли моя мать, бабушка, тетка и последняя из сестер; я систематически осквернял кресты в окрестностях города, устраивал скандалы в храме, за отсутствием бомб разбрасывал анархистские листовки и т. д. — пока, наконец, не был изгнан во время первого семестра из седьмого класса гимназии с запретом учиться в любых школах Цислейтании — за то, что назвал в школьном сочинении Габсбургов — в силу незнания истории, — кажется, династией свиней. Покойный директор гимназии, который энергично добивался принятия такого решения, стал тем самым одним из величайших моих благодетелей в жизни. Полгода я был свободен, потом, наконец, решился на то, чтобы гнить на скамьях гимназии в Загребе. Нигде смерть не была ко мне столь близка, как там. Отсидев один семестр, я немедленно уехал в Чехию, твердо решив, что не переступлю более порога ни одной школы и не поступлю ни на какую должность. Было достаточно двух минут разговора с моим мудрым отцом, чтобы мы пришли с ним к согласию в этом вопросе, и никогда более речи об этом у нас уже не возникало. В Модржанах, где он к тому моменту купил усадьбу, я оставался около трех лет — ущелья и леса более были моим домом, чем отцовский кров; я вел подготовительные бои не на жизнь, а на смерть с примитивной проблемой свободы воли. По достижении восемнадцати лет я был объявлен совершеннолетним и получил небольшое наследство, оставшееся от матери и сестры. Я подсчитал, что смогу на эти средства недурно жить восемь лет — ошибся на один год — и в 21 год покинул отца вместе с его второй женою, двадцати четырех лет, которая, конечно же, не могла поладить с шестидесятилетним. До двадцати шести лет я жил попеременно в Пльзени, Айзенштайне, Цюрихе, тирольском Ландеке. Поскольку госпожа Климова приобретала все необходимое для ведения хозяйства, мне вовсе не было никакой необходимости встречаться с людьми. Единственным моим обществом было множество кошек. То, что я больше всего люблю из видимых существ — это горы, облака и кошки, — и наверное все же женщины. Моим главным занятием в годы, в которые иные мучаются экзаменами и началом карьеры, были вечные прогулки по лесным чащам, поиски нимф и замков с привидениями, валяние обнаженным на мху и в снегу и страшные сражения с Богом, который задумал жить, бодрствуя как человек… В Тироле я добился первых необходимых сокрушительных побед, — в том числе и потому, что там я пристрастился к курению. Не будь этого, я бы не дожил до сегодняшнего дня. Там я принял решение опубликовать главные результаты моих размышлений, к которым я к тому времени пришел, предельно лаконично их сформулировав — по причинам прежде всего финансовым, вопреки своему принципу, известному от философов-досократиков и ныне парадоксальному: жить лишь ради самосовершенствования и лишь при случае, в старости, познакомить человечество в одном-единственном труде с результатами своей жизни. Я переселился на Смихов и написал там «Мир как сознание и ничто» — в двадцать шесть лет. Поскольку сразу же после выхода книги, в 4-м году, я переселился в Забеглице у Збраслава и целые месяцы не читал ни одной газеты и ни с кем не разговаривал, то до сих пор не знаю, отозвался ли хоть кто-то на мою публикацию. Только где-то полгода спустя ей уделил внимание Э. Халупны[44], что принесло для меня потом огромные и благоприятные последствия. Позже я жил в Збраславе, ходил — по крайней мере, вечерами — по пивным, впервые в жизни хоть немного бывал в обществе, — какие невероятные вещи может сотворить с человеком его ангел-хранитель! В 6-м году на Винограды. Там я спасался от удушья яростным сочинением афоризмов — общества никакого. Деньги приближались к концу. Я приял отцовское предложение и переселился в Модржаны (1906 г.). Два с половиной года я отчаянно сочинял только художественную литературу — день за днем по 2–3 авторских листа, с невыразимой радостью — мое самое сущее иной раз засыпало так, как спало оно до момента моего пятнадцатилетия; но это было самое приятное время моей жизни — в 1908 году, весной, я понял, что отклоняюсь — и я набросился — стыжусь сказать — только в этот момент полностью и изо всех сил — на систематическую практическую философию. Результатом стало огромное блаженство, еще большее, чем при написании выдуманных историй, но и более тяжелое и жгучее. Зимой 1909 года умер отец — как раз когда мне были возвращены последние его долги. Мне достались в наследство его дома. Они не были свободны от долгов, но после продажи я мог бы выручить от десяти до двенадцати тысяч золотых чистыми, если бы хоть немного этим озаботился. Но именно в этот год, как и в следующий, я достиг вершины всей своей прежней жизни: нашел и частично постиг Деоэссенцию. Тот, кто думает, что в этом состоянии можно посвящать хотя бы пять минут в день практическим мерзостям, не имеет понятия о том, что такое высшая духовная жизнь. Анаксагор — который даже не достиг такого состояния — полностью забросил свое поместье. Когда ему советовали, чтобы он хотя бы малую часть своего времени посвятил практическим делам, если не хочет впасть в нищету, он отвечал: Разве могу это сделать я, кому капля мудрости милее, чем ведра золота! — от продажи домов я получил около трех с половиной тысяч. Осенью 10-го года переезд в Вршовице. Замысел: абсолютным овладением интеллектом достичь вполне Наивысшего… Два года невиданного насилования мыслительных процедур — многие часы я лежал, например, окоченевший в судорогах в снегу. Цель, казалось, столь близкая, достаточно лишь протянуть руку, оправдывала риск любой катастрофы. Она осталась недостигнутой; зато я пал тогда, главным образом физически, ниже, чем когда-либо во всей моей прежней жизни. Меня спас алкоголь, ром и неразведенный спирт; до сегодняшнего дня я остался верен своим спасителям. Вторая половина двенадцатого и тринадцатого годов не видела меня трезвым ни минуты. Но я мог при этом заниматься всем чем угодно — я был новичком. В конце 1913 года переехал в Гороушанки с госпожой Климовой и чудесным господином К. Ванишем, за которого после начала войны она вышла замуж. Летом 1915 года с совершенно пустым карманом переезд в Высочаны, где с двумя краткими перерывами с тех пор живу в гостинице «Краса» у замечательных супругов Пучалковых. При содействии Антонина и инж. Ярослава Кржижа я стал после месяца, проведенного в Высочанах, машинистом локомобиля, выкачивающего воду для регулирования течения реки Цидлины в Жижелицах, и тут же начал его водить, не имея об этом совершенно никакого понятия. Два месяца это продолжалось вполне неплохо, после чего я взял расчет и вернулся в Высочаны. Больше года я был без работы — если нельзя назвать работой такие действия, как письмо и постоянное пьянство, в особенности с восхитительным подданным Германской империи Фр. Вёлером. Впервые в жизни я встречался здесь с некоторыми людьми ежедневно — в основном с немцами — впоследствии также с евреями. В ноябре я стал управляющим маленькой фабрики, совершенно заброшенной. Управление мое ограничилось непрерывным пьянством. За все это время мне ни разу не пришло в голову проверить, как идут дела на фабрике. Это было отличное время, у меня была самая большая квартира в Праге, само собой, постоянное жалование, а, кроме того, свет и топливо. То, что я не интересовался фабрикой, по праву можно считать моей заслугой, — имея возможность без труда украсть и продать множество ценных вещей, я, дурень, не украл вовсе ничего, если не считать выпитой у них склянки с эфиром.
Вообще все работы, которые мне довелось до сих пор исполнять, были чистой воды халтурой. Домовладелец, который совершенно не заботился о своих домах, машинист, не имевший никакого понятия о своей машине и посещающий ее — хотя он с большой радостью с ней нежничал, когда ему этого хотелось; да и последующая моя должность: компаньон и начальник цеха фабрики, производившей эрзац-табак — ограничивалась пьянством с вышеназванным Бёлером, моим компаньоном. Дело в том, что в августе 1917 я уволился с фабрики, и три месяца спустя началось то самое «производство», которое продолжалось до лета 18-го и принесло где-то 500 крейцеров, сожравши при этом 20000. После окончания войнушки я пописывал в газеты — благодаря пану Кодичеку… Еще одна халтура, так же как и два моих философских труда и оба «Матея». Летом 19-го года решительная победа как в практике, так и в теории, ничего существенного с того времени во мне (моем мнении) не изменилось и уже не изменится; выражение, неполное, но хоть какое-то — в трех последних Диктантах «Трактатов и Диктантов». С того времени беспредельно царствовал Дионис — что, впрочем, по отношению ко мне означает, что Бог бога, scilicet Ego[45] сделал его своим наместником у меня — это зашло так далеко, что я получил единственную в моей жизни травму, fracturam radii sinistris[46], когда, пьяный, посреди ночи бежал по гололеду со Смихова на Высочаны — ноябрь 19-го года (31 октября). У меня прибавилось друзей… Не возникла бы необходимость писать статьи в газеты, если бы прирожденный отшельник хотя бы иногда ответил хоть на какое-нибудь приглашение, ответил бы на важное письмо раньше, чем спустя полгода — все то же самое, что и в деле с отцовским наследством. — Как я провел 20-й год?.. Исключительно в прекрасном, с алкоголем и девушками, замужними и незамужними, все усиливающемся состоянии Самопожертвования.
В мае 1921 года Бёлер переехал в Германию — я часто упоминаю о нем, потому что он был, в самое гнусное время, совершенно будто с неба упавшим Vorsehung[47] — и, наверное, единственный мой до сих пор бывший друг (мой замечательный и в чем-то понимавший меня отец по сравнению с ним — злейший враг, как и его жена). Летом того же года д-р Дворжак и я работали над широко известным «Матеем». С ним не пьянствовалось столь интенсивно, как с Бёлером, но зато более экстенсивно, — целыми месяцами, каждый день, до утра и дольше. (Интенсивнее всего я пил всегда в одиночестве — чтобы какой-нибудь дурень не сказал когда-нибудь, что XY меня, дескать, совратил). «Матей Честный» был представлен в 1922 году — 22.2 — и где-то месяц спустя «Трактаты и Диктанты». «Матей Честный» принес мне хотя бы что-то, «Трактаты и Диктанты», помимо аванса Халупного в 1000 к. — ничего. Пьянство достигло, да будут боги благословенны, своей вершины. Зимняя спячка. В конце 22-го года — впервые борьба с ним — это было ужасно. Смысл 23-го года (если умолчать о самом интимном) — борьба против алкоголя, спасшего мне жизнь и грозившего теперь ее уничтожить. Успешная, хоть и трудная. Кроме этого: был заполнен (этот год) сотрудничеством с Дворжаком (по большей части). А 24-й год вплоть до нынешнего дня (2 февраля) — судорожно-героическая борьба против всего — таких сражений, впрочем, в моей жизни было уже пять или шесть. А внешняя ситуация остается прежней.
Мою жизнь характеризуют — с внешней стороны: независимость, отсутствие «профессии», возможность жить для себя в любых обстоятельствах; по сути, я всегда был отшельником… Вот периоды — внешние — в моей жизни: первых порядка семнадцати лет в наши дни, впрочем, вовсе невозможно избегнуть мерзости, именуемой школой, если только твой отец не Ницше, «возведенный» на трон, — но вне школы я был необычайно свободен, благодаря моим мудрым родителям, которые каким-то удивительным образом чувствовали, в чем нуждается моя сокровенная натура; далее: опять примерно семнадцать лет — время, когда молодые люди заняты зубрежкой, гонкой за протекциями и гниют в рабстве разнообразных бюро, — я был «частным лицом», совершенно свободным для отшельнической жизни. (Определенный аналог этого: Шопенгауэр; жаль, что мне в наследство досталось не тридцать тысяч марок, а всего-навсего одиннадцать тысяч золотых); третий период продолжается до сих пор, «кустарничество» в условиях абсолютного недостатка денег — при тотальном равнодушии к приобретению оных, постоянной «беспечности», оставлении всего на «произвол судьбы» или Провидения (я никогда ни у кого не просил денег, кроме тех, кто заранее сам мне говорил, что его касса всегда для меня открыта; ничего не принимал от женщин, несмотря на многочисленные многообещающие предложения и мою ужасающую нужду — и во многих случаях вел себя, как миллионер, не зная, что случится через четыре дня). Так шли дела, и идут до сих пор — а как, одним чертям известно… Главной причиной были несколько моих друзей (более-менее), — а именно (в алфавитном порядке) главным образом: Биттерман, Бёлер, Бржезина, Дворжак, Фидлер, Халупны, Кржиж (д-р), Кодичек, Павел, Срб, Зламал — но… но… Конечно, я и сам что-то зарабатывал, но главным образом все мои подобные фарсу скандальные «профессии» ничего не значили[48].
В конце концов, я ощущаю любые «заработанные» деньги самой гнусной гнусью, любую общественно-полезную работу — самой нечестивой нечестивостью, — необходимое следствие того, что было сказано об антагонизме, об отвращении к людям в моем детстве… Я бы с радостью переносил робинзоновский способ пропитания — или заработки кражами, но в десять раз честнее, чем получать 13-ю зарплату — получать дары от малых меценатов. Ну, наверное, я и воровал: в детстве воровство — единственный способ честной покупки.
Вся моя жизнь была таким последовательным отклонением от всего человеческого, жизнью, с самого начала лишь для себя, а с 31-го года жизни — лишь для Себя, примеры которого вряд ли найдутся в истории (разве что у великих забытых). Я всегда шел по одной и той же дороге — и моя жизнь имеет один и тот же колорит. Я не могу отклониться от него, даже если бы хотел, — понятие развилки Геракла для меня — китайская грамота. Как мал был Геракл, если искушение могло хотя бы дохнуть на него! Как мал был Христос, искушенный — вообще — дьяволом! Подобные дела минувших тысячелетий нужно оставить позади. Впрочем, несколько раз я говорил сам себе, когда мне приходилось совсем туго в практической жизни: забудь о своем безумствовании, поживи хотя бы какое-то время как все эти стада, руководствующиеся инстинктами, как ты — по крайней мере, большую часть времени — жил, когда тебе было семь лет — хотя бы так — на какие-то мгновения (однажды целые два дня) я пытался выяснить, получится ли это, — смешнее некуда! Как будто бы ястреб хотел жить под водой, подобно карпу! И если бы я этого хотел, то не мог бы, а если бы мог — не хотел бы…
«Отступление», — говорит Веллингтон у Граббе, — «невозможно по двум причинам: во-первых, ему препятствует наша честь, а во-вторых — лес Суанейский». Тут, впрочем, есть материал для размышления; я могу сказать о себе, начиная с моих пятнадцати лет, то же самое, что Ницше: «Ich bin immer am Abgrund»[49]. — И идея sui occisionis[50] сопровождает меня столь же сладко, верно, как дорожная палка — это длится тридцать лет, и я ничуть от этого не устал. Все практическое должно было при этом, конечно же, провалиться в тартарары, — и если бы я хоть минуту серьезно подумал о «практическом», мне хотелось бы сказать здесь «дерьме», — будь это какая-нибудь карьера или наполеоновские амбиции, то это было бы с моей стороны исключительно неэнергично. Моя Сверхэнергия заключается в показательном недостатке того, что людишки называют энергией. У меня достаточно энергии на то, чтобы встать почем зря, как выражается pecus[51], в полночь с постели и полтора часа идти сквозь холодную ночь, чтобы посмотреть, каково в ночи настроение вокруг памятника герою Шверину у Штербогол[52]; но до моего третьего года у меня не было достаточно энергии на то, чтобы сказать прохожему, встреченному мною: Как пройти туда-то и туда-то?.. Я, конечно, часто так спрашивал, но всегда имел при этом чувство, будто бы жевал дерьмо. Вот такая характеристика детства… Это росло до самого сегодняшнего дня; частью я стал более отупевшим, частью более разумным. Человечество до сих пор не знало подобной Umwertungen der Werte[53]. (Моя главная должность: половой, кошачий слуга…)
Тому, что я даже в последние одиннадцать лет не издох — а ведь и ранее, как говорится, во времена беззаботности, это могло со мною случиться — в любой момент (самое худшее настало в 1911 году, когда, живя беззаботно, я несколько месяцев только шатался) — есть, помимо уже сказанного, еще три причины: 1) искусство обращаться с людьми; 2) мое совершенно уникально здоровое тело — которому даже самые страшные «нездоровые» атаки духа[54] не могли слишком повредить… и 3) ангел-хранитель — или «дух» и т. д. — и, в общем, еще, в-четвертых, мое философское окаменение.
Ad primum: я нашел modus vivendi со всеми людьми — основанный на некой любви (снисходительной), последовавшей из абсолютного презрения — следствие: за десять лет у меня — внешним видом часто хулигана, с такими же хулиганами встречающегося, — не было каких-либо серьезных раздоров с людьми — кроме одного маленького случая, когда я находился в совершенно ненормальном и, разумеется, пьяном вдрызг состоянии (непосредственно после того, как напился денатурированного спирту). Все люди меня любят… и я знаю почему, — все они, не зная об этом, — метафизики, а сам я метафизик κατεξοχήν[55].
Ad secundum: Эмерсон говорит о Наполеоне: «Такое тело было необходимо, и таким оно было создано: тело, которое было способно тридцать шесть (?) часов непрерывно сидеть в седле, в мороз и в жару, без еды, питья, сна» (цитирую халтурно). Наполеон часто бывал — пусть даже немного — болен; я — никогда: лет в двенадцать дня два у меня была инфлюэнца — и ей бы я не заболел, если бы уже тогда мог делать все, что повелевали мне инстинкты, — а после этого не болел вовсе ничем! Обычный (и сенной) насморк и зубная боль, наверное, не должны считаться болезнями. Иногда я и хотел было заболеть — не получалось (помогло бы разве что принять цианистый калий) — в двадцать градусов мороза всю ночь на диком холоде, на ветре, — в летнем платье — и ничего (кстати: холод меня все же всегда раздражал — а самая сильная жара никогда; чем жарче, тем мне легче, — я, подобно кошке, которая влезает на печь под самый жар, могу лечь в 34 градуса в тени с удовольствием каннибала на солнце и мечтать: еще жарче, еще! Никогда никаких тепловых ударов при самой большой жаре, какая только может случиться в Центральной Европе, и рекордных прогулках). Я упивался водой, в которой мылись больные оспой, ел сардельки, состоявшие почти уже из одних червей, пил воду, от которой нормальный человек бы как минимум тяжело занемог, — мне это обошлось банальной двухдневной диареей. Врачи померли бы от голода, если бы все пациенты были таковы, как я, равно как, впрочем, и адвокаты, чиновники и подобные деятели, лишние для здоровых и умных людей, которых, однако, хорошо если наберется пять на всю Европу… В последние десять лет кондиция моего тела была весьма хороша — благодаря бережливости: с 15-го года я сплю только в неотапливаемых комнатах, на то, как я одет, что с медицинской, что с эстетической точки зрения, мне совершенно наплевать, а 4 кроны на пропитание достаточно для любого человека: есть только сырые продукты: это равно благотворно влияет на здоровье и на карман. Готовить пищу означает: напрасно тратить время, лишать продукты важных «витаминных» элементов, делать их менее вкусными и платить за них вдвое дороже. Я долгое время ел исключительно: сырую муку (или размоченную пшеницу или горох), сырое мясо, сырые яйца, молоко, лимоны и сырые овощи; и при этом был идеально здоров — и ни один гурман-миллионер столь сладостно не блевал своими устрицами и подобными кучками дерьма, как я рвал зубами свои килограммы сырой конины… Брезговать чем-то — понятие, мне неизвестное. Однажды я утащил у кошки мышь, которую та держала в зубах, и сожрал ее, так как она была, с шерстью и костями, — так, будто бы ел кнедлик. В Тироле однажды за 21 час я прошел 98 километров и мог бы еще (до окончания суток) остающиеся три часа идти без остановки… И т. д. — но я уже долго об этом говорю — это необходимая благодарность моему телу, которое всегда приносило чудеса самопожертвования на алтарь непослушного духа. За последний год, при ужасном потреблении алкоголя, я ни разу не почувствовал телесного недомогания — разве что ботинки натирали мне ноги. Даже насморка не случалось у меня вот уже несколько лет. Несмотря на семь мобилизаций, я не служил в армии, хотя и был одним из самых здоровых людей в Австрии, и моим единственным телесным недостатком было то, что при росте 175 см я весил лишь 62–65 кг. Тот, кто верит, что mens Sana in corpore sano[56], не должен причислять меня к людям с психопатологией.
Ad tertium: Моя основная мудрость, усиленная шестнадцатилетней непрерывной философской практикой. Она научила меня быть более выносливым и действовать более целенаправленно, без предрассудков, аффекта, неуверенности; я равнодушен ко всему, что делаю в практической жизни, и, даже обладая гипертрофированной социальной гордостью, имею еще большую силу, заставляющую ее молчать. Все практическое бесчестно. Мои отчаянные, страстные занятия философией не были напрасны. Впрочем, вплоть до четырнадцатого года я говорил про себя, что потерпел тут крушение — не достигнув близкой уже Цели всех целей: вечной, покойной, неуязвимой Радости и Сияния — не достигнув всего, я думал, что не достиг ничего. Но пусть не всё, но все же многое. Я имею право называть себя философом — по крайней мере, таким, как Ксенократ, Диоген, Эпиктет — живя при этом в несравненно худших условиях — когда я сказал упомянутому Вёлеру, что я вовсе не достиг Цели, и когда он мне ответил: «Кто иной от возникновения рода человеческого, если не ты?» — я рассмеялся ему в лицо. Но позже я все более начал понимать, что доля правды в его словах была. Абсолют (которым я являюсь до мозга костей) презирает все относительное. Осознание «Я» приводит к недооценке «я». Я — не что иное, как постоянное (часто, очень часто и во сне) бичевание моей Абсолютной, абсолютно приказывающей и до вечности купающейся в самой Себе воли и бешеный, «неразумный», но всегда более-менее послушный рой мыслей и всех состояний души, — моя жизнь есть величайшее мыслимое безумие, донкихотство, — потому, что одновременно она максимально рациональна, — и поэтому я еще жив, «лунный человек», упавший на землю, единственная деятельность которого, не прекращавшаяся ни на минуту, состояла в постоянном сопротивлении условиям животной жизни. Не существует такого аффекта, который сегодня получил бы хоть на два процента власть надо мной. Я от природы весьма вспыльчив, но целые годы я не испытал чувства злобы — разве что выругаюсь, если не могу более застегнуть воротничок на шее, — по отношению ко всем людям я воплощенная благосклонность и приветливость. О чувстве страха я почти вовсе позабыл — разве что на меня им повеет, когда я подумаю, что в пивной встречу какого-нибудь милого человека, который имеет привычку вступать со мною в разговоры. Но страх, именно большой страх, был мне незнаком и раньше; я не помню, чтобы когда-нибудь дрожал или там бледнел от страха — зато от возмущения я бывал бледен слишком часто. При моих ночных прогулках по пустырям мне никогда не приходило в голову обращать внимание на то, идет ли кто-нибудь за мной или мне навстречу, — я обычно проходил мимо, и только слыша, как угасает позади звук шагов, иногда осознавал, что кого-то только что встретил; поучительно, однако, наблюдать в полях за ночными путниками — и тем более в лесах: почти все ведут себя как зайцы, — на их примере видно, что человечество полностью почти состоит из баб. Желаний, мечтаний, стремлений у меня почти уже нет, — разве что мимолетных, которые умрут, не успев родиться; то же относится и к заботам. Жалость, «угрызения совести», чувство вины, ревность, зависть — вещи, сколько я себя помню, абсолютно мне незнакомые; это достояние скота; чувство сопереживания животным — огромное и мучительное, но на девяносто процентов уже преодоленное; сопереживания людям — никакого; но я никакой не мизантроп: напротив, людей я особенным образом люблю, — примерно так, как вшей. Если бы я мог в один миг уничтожить все человечество — весело, без гнева, только из Übermut[57] — я бы не раздумывал ни секунды, — в сознании, что во Всесущем оно означает невообразимо меньше, чем одна бактерия в сравнении со всеми созданиями, населяющими Землю, — и что и само Всесущее есть — Nihil[58]; это называется умением видеть — действуя, уметь смотреть на все sub specie æternitatis[59], — что советует, помимо прочих, Масарик[60]. Неприятных аффектов у меня столько, сколько мало у кого бывает; но я хочу их, и они для меня если не милы, то хотя бы терпимы. Приятных сейчас примерно столько же — раньше даже иногда и больше — таких мгновений наслаждения, произвольно вызываемых в любой момент и затем спонтанно нарастающих, подобно лавине, так, что я боялся того, как бы они меня не убили… Но всё, совершенно всё повинуется лишь Воле. Нет такого душевного состояния, которое за три секунды не покинуло бы меня, если я этого пожелаю. Я стал машиной — и ей и остаюсь даже при своей нынешней высокой степени алкоголизма. «Душевая окаменелость» — назвал меня Вёлер, и я считаю эти слова самой большой лестью, прозвучавшей до сих пор в мой адрес — вопреки всем современным взглядам.
Ad quartum: Существование «трансцендентальной умышленности во Всесовершающемся» (Шопенгауэр), — я хотел бы доказать на основании моей жизни не менее убедительно, чем доказаны различные научные теории, — именно эмпирически — о теоретических причинах я не говорю. Эта умышленность по отношению ко мне вела себя до сих пор дружественно — хотела от меня чего-то не малого, иначе бы не совершала столько различных и на первый взгляд лишних вещей (некоторых людей она злонамеренно приводит к определенной точке, в которой виртуозно ломает им шею). Много раз она спасла меня — ослепленного — от смерти, — я как-то очутился, почти бегом, глядя вверх на зенит, в Альпах на самом краю пропасти, — я знаю, что не мог ее видеть — и все же какой-то внезапный шок заставил меня отпрянуть — великолепное чувство: еще шаг — и полетишь добрых 500
Я мог бы без раздумий прервать этот сон — все главное я уже сделал, и мириады лет только неспешно приковыляют после того, что я думал (не написал — это не так важно). Я создал все, что хотел (в себе — что главное), но — все же нет. Я подобен дереву зимой, но могу еще одеться листьями, цветами и плодами — еще в этом сне (опять же: главное для себя самого — и только потом в литературе). Судьба, как подсказывают все признаки, еще имеет на меня какие-то планы. Все может случиться. — Но для того, чтобы зазеленели листья, нужен приход весны. То, что она долго не приходит, — хорошо; ранняя весна к добру не приводит; а тот, кто живет в вечности, не бывает нетерпеливым.
Р. S. Забыл о весьма важном: сексуальном. За исключением нескольких посещений борделей и ночных свиданий на межах в поле — «ничего серьезного»: не то чтобы мне это не нравилось, но у меня не было на это времени, — так же как на занятия «профессией». В остальном, любую женщину я при встрече шлепал, ни разу не получив пощечины ни от одной из них, ни от ее супруга, вдруг становившегося свидетелем такой сцены. Я делал это не столько потому, что мне было это приятно, сколько потому, что считал это велением вежливости и хороших манер, — инстинктивно; как говорила моя королева нимф: «Ты, необразованный грубиян, видишь перед собою тридцать прекрасных женщин и не имеешь в своем теле столько чести, чтобы хотя бы одну из них отшлепать по заднице». Кроме этого, я намерен еще обогатить сексуальную «патологию» открытием порядка двадцати «извращений», до сих пор ей незнакомых: что означает, что я жил эротической жизнью, — ужасно много, — почти полностью в воображении.
«Удивительная картина: прямо посреди цивилизованной Европы, в „приличной“ и рассудительной Чехии прошлого столетия появился человек, который решил стать Богом — и, судя по всему, ему это удалось», — написал чешский критик Виктор Шлайхрт о своем соотечественнике Ладиславе Климе (1878–1928). При жизни известный паре десятков друзей и почитателей, умерший в нищете и не издавший до самой смерти ни одного художественного произведения — он действительно стал чем-то вроде бога для деятелей чешского андеграунда 1960-80-х, в черном юморе и парадоксальных идеях «философа-поэта» находивших отдушину в годы «развитого социализма», а в его образе жизни видевших параллели с собственной судьбой.
Современные чешские интеллектуалы ценят Климу в первую очередь как личность, воплощение «абсолютного бунта со всеми его крайними последствиями» (драматург Милан Ухде), «совершенной свободы, которую возможно осуществить, не обращая внимания на условия жизни и так называемый здравый смысл» (Виктор Шлайхрт) и как оригинального писателя; мало кто читает его философские работы. Но Клима (сам себя считавший философом — и только им) — тот редкий случай, когда «жизнь» и «творчество» неотделимы друг от друга; запись простым карандашом на клочке бумаги, чудом сохранившаяся в архиве, может иметь ценность трактата, а факт биографии — стать одним из ключей к смыслу романа.
Одним из творцов «легенды» о себе стал сам Клима: его «Собственное жизнеописание» (опубликованное, как и подавляющее большинство его произведений, посмертно, в 1937 году) буквально разошлось на цитаты (в первую очередь, конечно, популярны эпатирующие пассажи об особенностях питания, об алкоголизме, об отношении к человечеству). Сама «ненормальность», «извращенность» образа жизни, который вел Клима, не могла не привлечь андеграунд, в особенности чешский: как отмечает знаток творчества философа Йозеф Зумр, «категория „здравого смысла“», столь уютно чувствующая себя в Чехии, действительно не совместима с человеком, который отказался ездить в трамваях после того, как в них запретили курить, и был готов отдать все блага мира за миг философского экстаза.
Но восхищение «альтернативным» образом жизни философа, как мне представляется, — только первая ступень его понимания. Нищета, алкоголизм, «непризнанность» за рамками узкого круга, биографические детали (исключение из всех школ Австрии, бегство от отца с собственной мачехой и т. д.) действительно напоминают «проклятого поэта»; но именно «проклятости», «непризнанного гения» в Климе нет ни на йоту (чем он отличается от своих знаменитых современников и соотечественников — Якуба Демла, превратившего ламентации в лейтмотив своего творчества, и мизантропа Йозефа Бахала). Поступки философа — не «эпатаж» публики (может найтись любитель съесть живую мышь, чтобы прослыть оригиналом — Клима же ее съел, вероятно, просто потому, что чувствовал голод), а прямое, честное следование своим убеждениям, высшая ступень «практической философии».
Клима, первый чешский солипсист, объявил окружающий мир фикцией, миражом, в лучшем случае плодом творческой игры собственного сознания, управляемого Волей (сам он высказался о мире так: «нам кажется, что нам кажется, что что-то есть»). Будучи демиургом, Клима и относится к миру соответственно: принцип его жизни и творчества — не просто «не обращать внимания на обстоятельства» и «нарушать правила», но устанавливать собственные правила и вовсе не знать о том, что такое обстоятельства (т. е. не путаться с ответом, «какое тысячелетье на дворе», а самому придумывать летоисчисление). И если «размышлениям о тысячных долях миллиметра» препятствует «карьера» — тем хуже для нее.
Клима стал «историческим явлением в чешской философии» (по словам его издателя, знаменитого социолога Э. Халупного) не только потому, что первым бросил вызов позитивизму и включил в чешский философский «дискурс» представления своих великих предшественников — Ф. Ницше и А. Шопенгауэра («Мир как сознание и ничто» (1904), «Трактаты и Диктанты» (1922)), но и вследствие формы, в которую он облачил свои идеи. Философия Климы — истинно «веселая наука» («Провозгласив мир воплощением своей воли и представления, он … сделал из этого логический вывод, к которому оба серьезных и патетичных немца не пришли: мир, созданный подобным образом, нельзя принимать всерьез», — Милан Ухде), часто принимающая форму фантасмагоричного, гротескного, наполненного неповторимым авторским «черным» юмором литературного повествования.
Отношения философа с его собственным художественным творчеством не были простыми — Клима был безжалостен, если оно начинало мешать «высшей духовной жизни». Испытав 13 августа 1909 года мистический экстаз и начав стремиться к тому, чтобы «действовать во всех случаях как Бог всемогущий еще в этой жизни» — стать воплощением того, что он называл «Эгодеизмом» или «Деоэссенцией», — Клима на долгое время забросил литературу. Но в то же время именно Климе-философу должен быть благодарен Клима-писатель за свое существование. За 3 года (1906–1909), в краткий промежуток между философскими упражнениями юности и стремлением к Деоэссенции, Клима создал множество фантасмагорических художественных текстов, сочиняя, по собственному признанию, «по 2–3 авторских листа в день».
Никогда не считавший себя беллетристом, он вошел в историю чешской литературы как один из самых оригинальных авторов — благодаря не только неповторимому стилю, но и все той же цельности личности. Климе неизвестны литературные конвенции, «память жанра», запретные темы. Никто до него по-чешски с такой силой и откровенностью не писал о парадоксах сна и реальности, самых темных закоулках человеческой психики, сексе и посмертной жизни. Рассказы Климы, его повести «Славная Немезида», «Страдания князя Штерненгоха», два огромных незавершенных романа (один так и называется — «Большой роман»), по словам чешского литературоведа Ф. Вшетечки, представляют собой «с точки зрения развития чешской литературы полное отрицание всех тематических, сюжетных и идейных привычек… их однозначное отвержение». В то же время, как ни парадоксально, он становится одним из столпов своеобразной чешской литературной традиции, суть которой — в разработке темы реакции человека на абсурдный мир, и, прежде всего, игры, юмора как одного из средств обращения с этим миром, низведения его до несерьезности. Эту традицию можно выделить, сопоставив творчество Климы не только с его современниками — например, стилистически и биографически в чем-то близкими Ярославом Гашеком и Йозефом Вахалом, — но и с Богумилом Грабалом, считавшим Климу своим литературным и духовным учителем и немало сделавшим для распространения его «культа».
Перед смертью Клима успел подготовить к печати несколько текстов, первым из которых (уже в год смерти автора) увидело свет «гротеск-романетто» «Страдания князя Штерненгоха» — одно из немногих законченных «больших» его произведений. Нет, пожалуй, лучшего способа начать путешествие по миру, созданному Климой, чем чтение этой книги, которая, по оценке ее автора, «в 10 раз реалистичнее и отвратительнее, чем Золя, в 10 раз фантастичнее, чем Гофман, в 10 раз непристойнее, чем Казанова, в 10 раз извращеннее, чем Бодлер, в 10 раз пародичнее, чем Уайльд… короче говоря, non plus ultra неморальность, хулиганство и безумие». Красноречиво дополняет эту характеристику поступок членов профсоюза чешских учительниц, которые отказывались в 1928 году от подписки на книжную серию «Плеяда», в которой были опубликованы «Страдания…», поскольку «не покупают порнографию ради красивой обложки».
В «Собственном жизнеописании» — еще одном тексте Климы, включенном в первое издание его произведений на русском языке — философ, конечно, не мог предвидеть, «что будет после смерти» (как называется один из его рассказов), хотя и был уверен, что «судьба имеет на него свои планы». Посмертная судьба писателя Климы всех этих «планов» еще не открыла. Бум на издание Климы после отмены цензурных ограничений в начале 1990-х постепенно сменился вдумчивым изучением его наследия (издание Полного собрания сочинений Климы под редакцией французской исследовательницы Эрики Абрамс — пожалуй, наиболее амбициозный в хорошем смысле этого слова книгоиздательский проект в современной Чехии), результатом которого стало настоящее чудо — нахождение полного текста повести «Путь слепого змея за правдой», написанной на немецком языке Климой совместно с его другом Ф. Бёлером в годы первой мировой. Архив Климы, который до сих пор продолжают изучать литературоведы, — возможно, самое интересное явление чешской литературы в наши дни. И если существование нашего мира остается под вопросом, то мир философа Ладислава Климы, воплощенный в его художественных текстах, совершенно определенно живет и развивается, доказательством чего может служить и это издание.
Да все равно (
Жалок разум человеческий (
Что угодно (
С подданными обращаться ласково, а строптивых покорять войной (
Трое составляют коллегию (
«Нарастает зов» (
Лечи подобное подобным (
Далее (
Римская задница (
Пустяки (
В делах психических (
Именно потому (
Карл Хагенбек (1844–1913) — знаменитый немецкий зоолог и основатель зоопарков, привозил экзотических животных в Европу из Африки.
А также (
Простите за выражение (
Слава тебе в победном венке (
6 августа 1900 года император Вильгельм предложил графа Альфреда де Вальдерзее в главнокомандующие европейских и японских войск, занятых в Китае усмирением боксерского движения. Генерал де Вальдерзее принял командование и быстро окончил войну. Во время похода и оккупации германские войска отличались крайней жестокостью.
10 июня 1900 года Кайзер Вильгельм II отказал в аудиенции бывшему президенту Трансвааля П. Крюгеру.
Канцлер Германии Отто фон Бисмарк умер в 1898 году.
Я сказал (
Вот я вас! (
Опасности Бебебебе (
Это и тебя касается, римлянин! (
Кесарь победил! (лат.).
Гельмут Иоганн Людвиг Мольтке (1848–1916) — генерал германской армии, в 1906–1914 гг. начальник Генштаба. Князь Филипп Эйленбургский (1847–1921) — видный германский дипломат.
Случайной встречи (
Избавим последующий рассказ от глупых безумств, которыми он пронизан. —
Всего сущего (
Утонченность (
О времена, о нравы! (
Замечательно (
Вакх Освободитель (
Утверждено (
Страсть (
Просветления (
Не надо отчаиваться (
«Стража на Рейне» (
В полном составе (
Здесь чернильные пятна, как будто ручка упала на бумагу. —
Суперштерненгох (
Дева Мария (
Идущих на смерть (
Эмануэл Халупны (1879–1958) — чешский юрист, социолог, философ, литературный критик. Первым обратил внимание чешской общественности на творчество Климы, поддерживал публикацию его философских произведений.
То есть Я (
Перелом лучевой кости левой руки (
Провидением (
Включая мое писательство. В двадцатом году я взял себе за правило ничего не публиковать — разве что в самой старости одну большую книгу (как философы-«досократики», — после них из писательства сделалось ремесло). Но дурное материальное положение вынуждало меня к иному. —
Я всегда на краю пропасти (
Самоубийства (
Быдло (
Прусский военачальник граф Шверин, погибший в битве у Штербогол (во времена Климы — пригород Праги) в 1757 году. Памятник, возведенный на месте его гибели, был разрушен в 1945 году.
Переоценки ценностей (
В принципе такого же здорового, как тело. Но все божественное — самое здоровое — должно производиться в животной оболочке, самой нездоровой. Подобные случаи, разумеется, встречались в истории человечества часто. Все такие погибли. Моя Proprieta: примирение божественной энергии с животной. —
Всего сущего (
В здоровом теле здоровый дух (
Самодурство (
Ничто (
С точки зрения вечности (
Томаш Гарриг Масарик (1850–1937), философ, политик, первый президент Чехословакии (1918–1935).