(А н я).

Осень. Это была еще осень, хотя…. глядя на сугробы белого, а местами серого, желтого, испоганенного грязью, жизнью, снега… с трудом верилось в сию нелепую истину.

Промозглая погода. Промозглая жизнь. Промозглая судьба.

Ничего путного. И никого путного. Полное разочарование. И безысходность.

Конец пути…. или всё же его начало?

Несколько часов вдоль трассы, за городом. Сил оставалось лишь на то, что бы медленно, обреченно переступать, переваливать тело с ноги на ногу, волочить проклятые души в лоно умирающей надежды, умирающей… мечты.

Лиля молчит. Уже молчит. Тихий, ровный звук, сопение; смиренно дышит, дрожит, цокает зубами себе под нос, и лишь иногда всколыхивает эту жуткую идиллию… какофоническим, раздражающим кашлем. Вот и ее гордость, упорство, вера догорают на пепелище человеческого равнодушия, безучастности. Вот еще одна душа сломлена и брошена в ноги «непреодолимым обстоятельствам».

Нарастает шум, гул мотора, движущегося за нашими спинами, автомобиля. Время, холод, тугие мысли не сразу дают отреагировать. Но, только я повернулась, как, в момент, вынуждена была отпрянуть в сторону, чудом увиливая от пролетевшего, словно ракета, железного зверя. Потоком разрезанного воздуха дернуло, засосало на дорогу, едва не повалив с ног.

Обмерла я, ошарашенная, всматриваясь в лицо Лили. Глаза ее выпучились, губы задрожали от напряжения.

— Дура! Ты чего его не остановила?! — завизжала, казалось, из последних сил (моя младшая) сестра и кинулась на меня с кулаками. Удар за ударом по груди. Пытаюсь увильнуть, отступаю. Кривлюсь. А та продолжает, — идиотка! Это был наш шанс! Шанс не сдохнуть здесь в лесополосе! Ведь до весны от нас только кости останутся! — еще удар, и обмирает обреченно, сменяя отчаянный, яростный крик на тихое рычание. — Ур-родина…

Скривилась я, виновато поджав губы. Опустила голову. Несмелый разворот. Тяжело, шумно вздыхаю.

Однако внезапно зашевелилась Лиля, дернулась на месте, а затем и я уловила звук (с трудом пробивающийся к моим ушам из-за шапки). Невероятное везение: за час в этой глуши подряд два автомобиля.

— Уйди! — отдергивает меня силой в сторону Малая, на обочину. — Если ты не можешь, то я сама справлюсь!

Нахмурилась я, пытаясь понять, каков именно план этой отчаянной малолетки, что, по ее мнению, должно быть куда успешнее, удачливее моих прежних попыток.

Авто мчало на всех порах, да и скользкая дорогая, практически, не давала шансов на чудо. Но, ужаснее всего, что Лиля и не сопротивлялась. Сама выскочила на проезжую часть и кинулась машине навстречу: на таран, бесспорно, желая взять ее штурмом.

— ЛИЛЯ! — неистово завопила я и тотчас бросилась за ней. Пораженная услышанным, Малая оглянулась на меня, но лишь на миг: разворот — и всё же продолжила свой суицидальный путь.

Дикий визг шин, занос — и вылетел автомобиль в кювет, даже не задев ополоумевшую (хотя, все равно, поскользнулась та и упала в страхе). И благо, что удержалось авто на колесах, а не пошло кубарем, или не влипло в дерево.

Обмерла я, прикованная шоком, боясь пошевелиться.

Разум все еще не верил, что обошлось без трагедии.

Задергалась на асфальте Малая. Живо, разодранная эмоциями, подорвалась на ноги и побежала, помчала к водителю. Но тот не реагирует, как она, как я, как мы того ожидали. Нервно, злобно бранясь и жестикулируя, он даже не опускает стекло, не открывает окно или дверь, не выходит наружу. Давит на газ, крутит руль — пытается вырваться из сугроба и, без сомнений, убраться прочь.

— Нет, с*ка! СТОЙ! — отчаянно визжит Лиля, бесцеремонно, нагло заползая, кидаясь ему на капот.

(а колеса все еще крутятся, рычат безумные, вздымая вместе со снегом замерзшую землю, камни, сопрелые листья, траву и труху)

Страх отступает, лед в ногах тает — и я срываюсь на бег, мчу к своей идиотке, желая ее остановить, унять, удержать от сих жутких, глупых попыток вырвать из клещей обреченности наше право на жизнь.

Дергается пару метров ходу авто, а затем… покорно замирает под ее весом.

Щелкает дверь. Вырывается наружу молодой человек — и, грубо отталкивая меня (только что подоспевшую к ним) в сторону, мигом добирается до Лильки. Хватает ее за руку и тащит долой с машины, сваливая прямиком на землю.

— Ты че, с*ка, творишь?!! — вопит мужчина.

— Дяденька! Дяденька! — орет моя Лиля, выдираясь из его хватки, пытаясь встать с колен, с мольбою заглянуть в черствое лицо, достучаться до бездушия. — Довезите нас до города! Молю! Дяденька! У нас уже нет сил!

— Уйди, б***ь, я сказал! — рычит.

Повисла та на его ноге, схватив, обхватив ее обеими руками.

Еще рывок — и силой столкнул, стащил Малую с себя, словно мерзость.

— Уйди, тварь, я СКАЗАЛ! СВАЛИЛА, Н***Й!

Кинулась я к ней, пытаясь поднять, утащить прочь — отбивается, игнорирует.

— Мы же умрем тут, дяденька! Пожалуйста! СПАСИТЕ НАС! — завизжала Лиля, пронзительно, отчаянно так, отчего даже у меня по телу побежали мурашки и похолодело внутри.

Обмер молодой человек. Запнулся в словах. Тяжело сглотнул слюну. Взгляд на меня (коротко, косо, с испугом, словно ища опровержение), и снова на нее.

Тягучие мгновения рассуждений. Жуткая тишина.

— Дяденька, пожалуйста, — едва слышно…. словно скрип угасающего прошлого, прошептала Лиля.

И вновь нервно сглотнул слюну. Растерянный взгляд на меня.

Едва различимо:

— До Калининграда?

Секунды, чтобы осознать реальность звука, полноту смысла, и неуверенно, робко, а затем живо и бешено закивали мы головами, словно в припадке.

(А н я).

И хоть мы отчаянно теснились с сестрой, прижимались одна к другой, на заднем сидении автомобиля, да и печка шумела на всю, усердно вгоняя горячий воздух в салон из черных, сетчатых окошек, но легче не становилось. Казалось, даже если сейчас нас кинуть в чан с кипящей водой — все равно тепла будет недостаточно, нещадно мало для того, чтобы согреться. И неважно жуткое покалывание шпор в конечностях — желание, адская жажда побороть, вытолкнуть из себя холод, куда мощнее нелепой боли.

— И как же вас угораздило сюда забраться? — внезапно отозвался Водитель, сокрушив затянувшуюся тишину.

Живо переглянулись мы. Скривились от неловкости и страха.

Смолчали, виновато, стыдливо опустив головы.

А посему, не дождавшись ответа, молодой человек тут же обернулся на мгновение к нам, кинув пытливый взор через плечо.

— Чего молчите? Или… что?

Первой решилась перевести взгляд на Водителя Лиля. Но, едва что-то собралась ему сказать, как вдруг нервно дернулась, а затем и вовсе навалилась на меня (сгребши в охапку с сидения на самый пол). Испугано зарычала на ухо:

— МЕНТЫ!

Подчиняюсь. Оцепенела и не дышу…

Но… вдруг автомобиль начинает сбрасывать скорость, а затем и вовсе останавливается.

Пискнуло окно, опускаясь.

— Здравствуйте. Лейтенант Гаврилов. Пожалуйста, предъявите документы.

— Здравствуйте. А что…. что-то случилось? — удивился наш молодой человек, но всё же подчиняясь, зашуршал, задергался, потянувшись (судя по всему) к бардачку. Невнятный стук.

— Ничего особенно. Простая проверка документов.

Спасибо.

И вновь знакомый голос:

— Извините, конечно, товарищ лейтенант, но если ничего серьезного, то… я очень тороплюсь.

— Ой, простите, Георгий Станиславович, не признали сразу, — непонятный шорох, движение. — Не смею больше Вас задерживать.

— Благодарю.

Тронулись с места. Плавный ход автомобиля.

Несколько минут — и холодно, без явных эмоций, проговорил:

— Вставайте. Ваши «менты» позади.

(А н я).

Тягучие, жуткие, сводящие с ума минуты, десятки минут, выжидания. Причем, не менее нозящие, чем когда лежали на полу, и над нашими душами нависла секира правосудия. Водитель молчал, и даже косыми взглядами не удостаивал.

— Ну? — внезапно гаркнула Лиля, отчего я даже подпрыгнула на месте. — Спрашивайте уже.

Хмыкнул молодой человек, коротко рассмеялся.

(быстрый, колкий взгляд в зеркало заднего вида на нас)

— А надо?

Сжала Малая зубы от злости.

— Нормальный бы точно спросил.

Тихий (ядовитый) смех мужчины; плавное движение руля, делая поворот.

— Тогда вам повезло — я не из этих, — обмерли мы обе, пришпиленные услышанным. Продолжил. — Да и практика моя показала, что подобный интерес совсем не вознаграждает глупца. Вернее, вознаграждает, вот только посмертно и не орденами.

— Вы думаете, я могу убить?

Смеется ехидно тот; колкий, быстрый взгляд на Лилю через плечо.

— Думаю? — просел под иронией голос. — Почему думаю? Знаю, — еще громче хохочет. — Меньше часа назад едва дабл-страйк не выбила. Ты да я. Или что, мы — за людей уже не считаемся?

Обмерла сестра, выпучив глаза; тяжело сглотнула слюну; живо опустила взгляд в пол.

— Я… я не хотела.

— Да ладно, — поспешно вклинивается, перебивая ее слова. — Я всё понимаю. Каждый хочет жить, и плевать, какие от того будут последствия по отношению к остальным.

— Не плевать.

— Да неужто? — рявкнул, залившись саркастическим смехом. И снова на мгновение полуоборот. — Давай, не будем друг другу врать. По крайней мере, не сегодня.

Опустила глаза. Немного помолчав:

— Мы — воровки.

(похолодело у меня всё внутри от очередного сумасбродного буйства Лили)

Хмыкнул мужчина, тягучее мгновения рассуждений — и выдает:

— Резонно, — наигранно поджал губы, закивал головой. — Только опять ложь.

— Почему? Почему Вы думаете, что я вру? — удивленно, с какой-то странной обидой отозвалась Малая.

Печально рассмеялся молодой человек. Немного помолчав, выдал:

— Воры о своих похождениях никогда не расскажут, тем более незнакомцу. Конечно, если только это не скроет их еще большее преступление.

Внезапно машина медленно начинает сбавлять ход, а затем и вовсе останавливается. Не глуша двигатель, уверенный разворот Водителя в нашу сторону. Стремительный, с вызовом взгляд сначала на меня, а затем (окончательно и победно) на Лилю.

(темные короткие волосы, хмурые брови, тонкие губы, легкая небритость; и хоть внешность у него была вполне притягательна, сейчас же он сеял только страх и трепет в наших душах)

— Ты хочешь поговорить? — гаркнул мужчина на нее. — Говори — слушаю.

Запнулась Малая, но лишь на мгновение. Наскрести остаток сил — и ответить смело:

— Я просто не хочу, чтобы Вы нас выгнали, выкинули на обочину. По крайней мере, не из-за каких-то нелепых, неверных домыслов.

Желчно рассмеялся молодой человек. Прожевал эмоции.

— Имело бы это какое-то значение — еще там на посту высадил бы вас, со спокойной душой передав в заботливые руки горячо любимых ваших «ментов». А нет — то чего лезешь? Чего раздражаешь? Чего бесишь? Чего ВЫНУЖДАЕШЬ? — гневно (но сдержанно) прорычал.

— Но сейчас же остановились…, - едва слышно, смущенно, потупив виновато глаза в пол.

— А х*ли не остановится, если там, на дороге, такой гололед, а ты меня постоянно отвлекаешь и доводишь до бешенства? Или еще одну аварию хочешь устроить? Мало на сегодня приключений, да?

— Простите, — едва слышно, шепотом.

— Бери пример со своей подруги: ни пары с уст. Гляди, тоже за умную сойдешь.

— Это — сестра моя. Аня.

Глаза в глаза.

— Рад за вас. Всё? Всё выяснили, или еще что… мне нужно знать?

— Нет, больше ничего, — торопливо, смущенно, вынужденно, ответила, пробормотала Лиля и виновато (обижено) понурила голову.

Отвернулся.

Резиновые минуты тишины. Однако так и не едет дальше.

Еще один шумный вздох — и, проглотив ком нервозности, решается на участие. Полуоборот — и взгляд, почему-то, обрушивает на меня, а не на Лильку.

— Родители, ваши-то, где? Небось, уже голову сломали в поисках.

— Сироты мы, отказники, — поспешно отвечает Малая, вклиниваясь.

Коротко, капитулируя, рассмеялся мужчина.

Цыкнул. Покорно перевел взор на нее.

— А она чего молчит? — кивнул в мою сторону. — Немая что ли? Или без тебя никак ничего не решить?

Тяжело сглотнула та слюну, замерла, подбирая слова.

(опустила виновато я голову и застыла, не дыша)

Еще миг — и решается Лиля:

— Нет, не немая. Просто… не говорит и всё.

Обмер от удивления молодой человек (украдкой мой взгляд ему в лицо — все еще всматривается в мою сестру). Наигранно вздернул бровями.

— Просто? — съехидничал. — В этой жизни ничего не бывает «просто», «просто так», — и в подтверждение закачал головой. — Даже ДОХНЕМ для чего-то.

Немного помолчав, подбирая правильные слова, моя девка язвит в ответ:

— Иногда проще назвать нечто невыносимое сложное словом… «просто», чем несколько часов тщетно пытаться объяснить необъяснимое. Разве не так?

Застыл Водитель, проглотив свой сарказм. Опустил глаза, сглотнул ком неловкости.

Впервые и наконец-то он прозрел: перед ним не глупая школьница с развитием на уровне игрушек и ковыряния в носу, перед ним мудрая, хоть и сумасшедшая в какой-то степени, девочка, девушка. И пусть ей пятнадцать, но жизнь заставила задуматься над бытием и начать делать выводы. Самостоятельно и с толком.

Еще мгновения — и наконец-то зашевелился, разворот: снять с ручного тормоза, ухватиться за рычаг переключения скоростей, дернуть оного вперед, руки на руль. Неспешно вдавить педаль газа в пол.

— Ладно, поехали. Довезу, куда там… обещал.

(А н я).

И вновь долгие, тревожащие душу и сознание, минуты тишины, минуты, десятки минут, тугих раздумий и жутких предположений. И снова не выдерживает пылкий интерес Лили, побуждая, подстрекая ее на колкие, безрассудные вопросы.

— И каково так жить… когда тебе на всё и всех наср… наплевать? — ее голос, слова прозвучали, словно взрыв в темени.

Поежилась я от зародившейся угрозы.

Тягучая, жуткая тишина, мгновения выжидания реакции мужчины.

Тяжело, шумно сглотнул слюну. Хмыкнул.

Звонкий вздох.

— Хорошо жить. Не поверишь, — уткнулся бессмысленным взглядом за окно, скользя по открывающейся взору дали. — Долго к этому шел. И теперь ни за что не променяю эту свою «нирвану» на какие-нибудь сопли: будь то ваше «розовое счастье» или трепетную «любовь».

— А любовь — не счастье?

Немного помедлил; не без иронии:

— Кому как, а по мне, это — наказание.

— И каково от такого Вашим близким?

Резкий, колкий взгляд через плечо — и снова на дорогу.

— Переживут. А нет — то… выбор тут невелик.

Буквально минута, две — и снова стреляет нещадно Лилька своей бесцеремонностью.

— Ладно ничего и никого не жаль, но неужто ничто не интересно? — немного помолчав, добавила. — Да, я не говорю о сострадании, о переживании или о боязни. Интерес, элементарный интерес. Разве он Вас совсем не одолевает?

Коротко рассмеялся.

— Интерес? Было бы что… интересное. А так… одни грехи. А с меня — моих хватает. Порой кажется, и их не унести, а не то, чтобы задурманивать, ломать голову еще над чужими.

— Но… интерес же — в первую очередь, порождение инстинкта самосохранения, а уж потом… развлекательный процесс, попытка чужим несовершенством компенсировать свои недостатки, и, только потом, начальный путь к жалости и взаимовыручки.

Еще сильнее вдруг рассмеялся: но без веселья, печально так, горько. Взгляд на Лилю.

— Тебе сколько лет, что такие замудрённые речи ведешь?

Скривилась от недовольства Малая.

— А говорите, не страдаете интересом.

И снова смех мужчины. Уверенный, довольный взгляд на Лилю, но, опомнившись, тут же повернулся обратно, уставившись на дорогу.

— Он мне присущ, вот только порог у него слишком высокий. А ты, по ходу, сегодня оба моих Эвереста покорила. Хотя нет, даже три.

— Каких еще два?

Улыбается, щурясь. Взгляд в зеркало заднего вида.

— Жалости и бешенства. Не думал, что на это теперь кто-то способен, вообще. Причем, хотя бы по одному, по отдельности. Не говоря уже, что все три, за раз.

Взглянула мигом я на Лильку — не показалось: и хоть глаза ее еще блестели детской наивностью и добродушием, но на губах уже застыла ядовитая ухмылка — в голове явно плелся какой-то странный, непременно безрассудный, коварный план.

Пролегла раздражающая тишина. Причем раздражающая не меня, а, явно, этих двоих.

Оборона молодого человека пала — а, посему не удивительно, что продолжить сей странный разговор решился уже он сам.

— Вот ты мне тут про нравственность, добродушие… пытаешься втолковать. Воззвать к моей совести и человечности: причем, последнее, не только в плане добра и зла. А сама-то: под машину кидаешься, врёшь, и (если все же верить твоим словам) воруешь. Самой не стыдно? Не жаль тебе тех, кто оказывается на твоем пути?

— Жаль.

— И что? Нравятся тебе эти чувства? — короткий взгляд через плечо на Лилю. — Или ты намереваешься… в дальнейшем, измениться, не следовать этому греховному, наверняка, губительному, пути? А? — и снова взор ей в лицо. — Себе тоже лжешь, что станешь лучше?

— А надеяться — это лгать? — удивленно кинула ему в ответ.

Улыбнулся. Перевел взгляд на дорогу.

— Лгать. Если за этой надеждой ничего нет, и сил на пустое сопротивление тоже не наскрести, то — лгать… другим, себе. Только есть ли в этом толк?

— А Ваше равнодушие несет Вам покой? И Вы не боитесь ничего?

Хмыкнул. Обмер, в рассуждениях.

Еще немного — и осмелился:

— Боюсь. Вот только за маской безразличия всё потом легко скрыть, утаить, сблефовать, а потому — в итоге, и не проиграть.

— А Вам не кажется, что… с уходом интереса — уходит и жизнь из Вас. И дальнейшее существование — просто…

— Отбывание срока, — перебивает. — Так и есть. Но, а разве вы, утопая в горе, в гневе, отчаянии, не чувствуете себя так же? Словно согрешили в прошлой жизни — и теперь расплачиваетесь сполна.

— Нет.

От удивления даже подался головой назад. Взгляд в зеркало заднего вида.

— Нет? — переспросил.

— Нет, — закачала та головой. — Пока есть надежда — нет.

— Ну-ну…

И вновь тишина. И вновь молчание. Каждый нырнул в свой собственный колодец рассуждений, перебирая постулаты мировоззрения, взвешивая на весах рациональности и делая, наверняка, выводы, что, как и доныне, именно он (она), бесспорно, был (была), есть и будет прав (права).

— А еще…, - внезапно отозвалась Лиля, отчего мы оба вздрогнули (но не обернулся). — Я сбежала из детоприемника, а Аня — из психушки.

Обомлел, заледенел, Водитель.

(округлились и мои очи)

Отрешенный взгляд скатился на руки.

Не дышал.

— … только она не опасна, — любезно добавила та. — По крайней мере, не для других.

(А н я).

Последующие минуты, может, полчаса, а может, больше, казались сродни пыткам. Ошарашено, в ужасе, я бессмысленно пялилась в пол, а Лиля — отчаянно метала взгляды то на Водителя, то на меня, то за окно.

Дура, ох и дура… она.

Казалось, нет предела этому нарастающему безумию. А если и произойдет апогей сего жуткого откровения — то только в момент взрыва, предательства и расцвета нравственного поступка сознательного гражданина.

Не знаю, о чем сейчас думала Лиля, и какой еще сумасбродный поступок решится совершить, но с каждым промелькнувшим мимо нас километром пути, все упорней хотелось броситься из машины прямо вот так — если не на обочину, то под колеса. Сердце мое чуяло жуткую беду, а страх заживо сдирал кожу, стегал по оголенной плоти и давно уже растоптанной душе.

И, когда уже вот-вот, я была на грани сих страшных перемен и своего слабоволия, как что-то странное, ужасающее раздалось где-то рядом. Более того, казалось, что это происходит за нашими спинами.

Нервно, испуганно обернулись мы с сестрой, а затем уставились друг другу в глаза. Еще миг — и, ошеломленные безумными предположениями и неоспоримыми ощущениями, прозрев от мысли, что не мог этот ужасающий звук показаться одновременно нам обеим, тотчас повернулись к Водителю.

Раздраженно морщился, кривился молодой человек, явно изо всех сил сдерживая в себе ругательства. Еще минуты — и, нервически сглотнув слюну, прорычал:

— А это, — резкий, на скорости поворот, отчего мы с Малой даже дернулись, повалились на сидение. — Мои грехи очнулись.

БА-БАХ: жуткое мычание из багажника… — отнюдь не безумная фантазия разгоряченных детских умов.

Сражаясь с дрожью и сумасшествием, неожиданно резво, громко, на грани злобного, молитвенного крика, рявкнула Лиля:

— МУЗЫКУ хоть врубите!

Удивленно вздернул тот бровями (видимо, от неожиданного добровольного участия девочки в сим мерзком деле); тяжелый, шумный выдох — подчиняется. Шипение нерадивых волн радио, нажатия по кнопкам — и, наконец-то, тихая, незнакомая мелодия заполнила весь салон, лишь (но хоть) на долю скрыв, разрывающее душу и сознание, звучание…

(А н я).

И что теперь? И как теперь? Он уберет нас как невольных свидетелей? Или… один — один, и все мы в одной лодке?

Бежать? Как? Куда? Одной — еще как, а вот с Лилей… Или все равно настигнет? А если и спасемся, то только чудом.

Что ж, выбор невелик. Убьет — так убьет, хоть мучиться не станем. Наверно…

Смотрю на Лильку — и поражаюсь. Судя по всему, ее не колышет, не особо и смущает нависшая над нами эта угроза. Странное, больное доверие у нее к сему жуткому «невольному знакомому». Но насколько эта самоуверенность оправдана? И стоит ли ему, вообще, доверять хоть в чем-то?

Тягучая тишина, пугающая; топорное молчание между нами. «Грехи», наконец-то, мычать устали — и жить стало проще. Осталось только вердикта дождаться сего ката. Вердикта и наказания.

Пан или пропал… ведь судьба, по ходу, уже написана.

— В Прибреге высажу, — внезапно отозвался Водитель. — Там на автобусе сами доберетесь в город.

— У нас денег нет, — поспешно, взволнованно отозвалась Лиля.

Скривился, взгляд через плечо:

— У воровок и нет денег?

Опустила голову.

— Мы же не всегда воруем. Один раз, да и то… у своей бабки.

Прожевал эмоции.

— А что, так не дала?

— Нет. Она, как и родители. Более того, даже ментов вызвала — Аня сама лично слышала. Вот мы у нее и…, да и то — на еду.

Шумно вздохнул, скривился. Протер глаза пальцами, прогоняя напряжение.

— Денег дам, но на большее — не рассчитывайте.

Удивленно уставилась я на мужчину, а затем живо перевела взгляд на Лилю. Казалось, странная связь засела между этими двумя больными рассудками. И уже чудно осознавать, что из всех здесь собравшихся именно я — «беглец из психушки», а не эти двое.

(А н я).

Замерли на обочине.

Поселок Прибрежный, буквально уже черта города — рукой подать до Калининграда.

Тяжелая, выжидающая пауза.

Лиля отчаянно сжимает в кулаке так щедро, великодушно врученные деньги и что-то медлит. Не решаюсь вылезти наружу и я, испуганно наблюдая за своей сестрой.

— Ну что, — первый осмеливается на финальный бой Водитель. Короткий взгляд на меня, затем на Лилю. — Бывайте, малолетние преступницы.

Как-то так?

Ухмыльнулась, печально улыбнулась Лиля. Звонкий, горький вздох.

— А Вы бы свой ад проветрили, а то, как бы Ваши грехи от такой жары там не сварились.

Удивленно вздернул бровями. Ухмыльнулся едва заметно.

— Тебя хоть… как звать?

Немного помедлила (явно нарочно), а затем радостно, победно усмехнулась:

— Лиля.

Закивал вдруг головой, вторя каким-то своим скрытым мыслям.

— Прощай, Лиля, — перевел взгляд на меня. — И ты Аня. Берегите себя.

Снова взор на Малую.

Добро так, загадочно, улыбнулся. Прошептал:

— Прощай.

Робкое, несмелое мое движение — открываю дверь, неспешно выбираюсь наружу. Но Лилька не следует примеру. Смотрю на нее — пытаюсь понять ее замысел, чего та медлит.

Внезапно, словно выстрел:

— А можно мы с Вами поедем?

Обмерли мы оба: он, я.

Дикой змею по хребту поползла жуть. Глаза мои выпучились — и вновь сердце остановилось от раздирающего сознание сумасбродства.

— Шутишь, да? — решается на звук, наконец-то, молодой человек, криво улыбаясь.

— Пожалуйста.

Округлил глаза, театрально вздернул брови.

Взгляд около — и вновь на эту идиотку.

— Лиля, смелая, бесшабашная моя Лиля, не безумствуй. Прошу, не надо, — закачал головой. — То, что сегодня было — вполне доказало беспредельность твоего бесстрашия. Однако — всё это — губительно. А ты еще слишком молода, поживи ещё чуток. Идет?

— Аня надеется, что мы справимся, но я-то знаю, что дальше — конец. А с Вами у нас будет шанс. Один — но шанс.

(прозрела я от сказанного — не дышу)

Скривился, опустил голову мужчина, закачав из стороны в сторону в негодовании.

Цыкнул, закатив глаза под лоб.

— Мне кажется, я сплю, и мне снится сверх шизофренический сон. Ли-ля, — вдруг его голос сменился, приобретя грубый, повелительный тон. Глаза в глаза. — Окстись, пока не поздно. Вот, — живо ныряет опять к себе в карман, достает кошелек, вытаскивает электронную карту — и протягивает Малой, та берет. — Пароль 7585. Там хватит на первое время снять комнату. Пусть твоя сестра устроится на работу — судя по виду, возраст уже позволяет, а ты ей помогай. Это — максимум того максимума, что я могу вам дать. А сейчас прошу, не зли меня, и не наглей. Как грешник грешника пойми — у каждого свои сложности. И у нас разные пути.

Прощайте, девчата. Прощайте. И не попадайтесь мне больше никогда на глаза. Хорошо?

Опустила очи та. Повесила голову.

Взор молодого человека на меня:

— Аня, забирай ее, и уходите, пока я не передумал, и не сдал вас ментам. ЖИВО!

Мигом, испуганно подчиняюсь.

Отдергивается, злится Лиля, но уступает. Колкий, полный странной обиды взгляд на Водителя.

Еще один миг — и дверь захлопнуть за собой. Рычание мотора, взвизгнули шины, и шустро, словно свершая отчаянный, преступный побег, рванул прочь от нас наш спаситель.

(дальнейший автор — Л и л я).

Многое с того дня переменилось. Многое… и многие. Причем, как в физическом плане, так и в духовном, моральном, нравственном.

Теплый май. Практически лето.

С трудом продрать очи после тяжелой ночи, прогоняя остатки беспокойного сна; натянуть на себя первое попавшееся из одежды — и силком вытолкнуть, плененное мутным сознанием, непослушное тело за дверь.

Едва ли не на ощупь добраться до остановки, запрыгнуть в знакомый автобус — и замереть у поручня, дожидаясь ленивого кондуктора.

Я бы непременно сегодня не ехала на эту лекцию (да и на пары в универ вообще), если бы не вереница тех проблем, что непременно создаст мне за сию нерадивость наш горячо «любимый» преподаватель. Справки нет — а значит, хоть умри, но на паре будь.

Так что вот она я, спящая красавица собственной персоной.

На удивление всем не сажусь в первых рядах. Иду в самый конец (на самый верх), да так, чтобы глаза его (преподавателя) меня не видели (после переклички).

Знакомые ребята с потока, вот только общаться не довелось (не было у меня желания на всё это), посему даже имен не знаю.

— Привет.

— О! Лилька, — взревели молодые люди. — Ты чего это?

Нагло, бесцеремонно плюхнулась за парту рядом с каким-то смазливым, развеселым пареньком. Коротая, дежурная улыбка. Но на вопрос не отвечаю.

Живо достать из сумки тетрадь, ручку — и отодвинуть (для показушности) все трофеи в сторону. Сложить руки перед собой, нагло умостить голову сверху и, наконец-то, предаться сладкому сну.

— Ну, Лилёк, так не честно! — рычит недовольно кто-то из парней. — А мы уже понадеялись, размечтались тут.

Черт, как же неудобно…

Обреченно поднимаю голову — и всматриваюсь в столпившихся вокруг меня кобелей. Криво улыбаюсь — те явно мое участие приписывают в свои заслуги, а потому распушили перья еще куда пуще прежнего.

Косой взгляд на соседа:

— Девушка у тебя есть?

— Э-э, — немного замялся тот (а остальные замерли в ожидании последующего). — Нет.

— Отлично, — наигранно усмехаюсь. Бесстыдно умащиваюсь ему на плечо и вновь закрываю глаза. Бормочу, едва внятно. — А то не хотелось бы проснуться от того, что меня кто-то таскает за волосы в порыве ревности.

…

Резвый (очередной) удар в бок наконец-то выбивает, вырывает меня из плена забвения. Неохотно открываю глаза.

Еще шаг — и замерл(а) рядом со мной… «моя отрада».

— Конс-стантин Дм-митриевич? — удивленно бормочу, проглатывая остатки дурмана.

— Именно, Дмитрий Константинович, Лилия Корсакова, именно.

— А ну да, извините. Я это… того.

— Вот и я о чем. Что Вы этого… конкретно «того». Совсем охамели? Спать надумали? Марш к себе домой, в общагу, или где Вы там проживаете, а мне таких студентов не нужно на лекции! Или что, думаете, раз пришли — то уже всё, этого вполне с меня и с Вас хватит? Да?

— Простите, я больше так не буду.

— Конечно, не будете. Встанете — и уйдете. А следующий раз с рефератом и бодрым лицом ко мне. Всё ясно?

— Пренепременно, — дерзко язвлю. Тотчас подрываюсь с места (насколько это было возможно в моем состоянии), сгребаю в охапку вещи. Вмиг вскочил со стула и молодой человек, сосед мой.

— А Вы-то, Потапенко, куда? Или тоже реферат захотели?

Улыбаюсь я этой ребяческой сопливости сего «джентльмена».

— Сиди, — шепчу сквозь насмешливую улыбку и силой (ухватившись за плечо) опускаю его обратно на место. Поддается. Взгляд мой на преподавателя. — Бл-лагодарю за усер-р-рдия и заботу, — язвительное рычание. Пошагала на выход.

Смолчал индюк.

Но, не успела я выйти за пределы аудитории, как вдруг уткнулась взглядом в нечто… мерзкое. Знакомый, до боли знакомый, силуэт.

«С*ка, только тебя сейчас не хватало».

Сделать вид, что не заметила, и мышей убраться прочь?

Или всё равно этот подонок меня отыщет, закатись я сейчас хоть на самую Луну? Тяжелый шумный вздох — и пошагала прямиком к своему истязателю.

— Привет, какими судьбами?

Дрогнул, резво отрываясь взглядом от экрана телефона.

— О, ты уже? — зашевелился, встал, поравнялся рядом (живо пряча аппарат в карман). — Да тебя и жду, разве может быть иначе?

Печально (ехидно) ухмыляюсь.

— По делу, или так?

— Ну, как, — живо хватает в свои объятия и притягивает к себе, не сопротивляюсь. — Как всегда… соскучился.

Короткий поцелуй в шею — поежилась.

Невольно скривилась, но, едва осознав свой косяк, в момент исправилась: нарочитая, натяжная улыбка.

— Мы же только вчера виделись, а уже соскучился?

— Ну, сама понимаешь…

— Что?

Поморщился. Живо разомкнул хватку, шаг в сторону, болезненный вздох. Протер руками лицо, сгоняя напряжение.

— Да дома… п****ц, просто нет слов. Выносит мне мозг по любому поводу.

— Ну…. теперь у неё есть оправдание. Терпи.

— Лиль, ты опять?

— Что Лиль? ЧТО ЛИЛЬ? — не выдерживаю и рявкаю на него.

— Да тише ты! — живо оглянулся по сторонам (а я игнорирую, пристально всматриваюсь в лицо этому мерзавцу). — Я же просил, не начинай. Сама знаешь, что я всего этого не хотел.

— Я-то знаю, а вот она? На что обрекаешь? Жену, ребенка? Или это так — опять… «временные трудности»? Да?

Смолчал, взволнованно сглотнув слюну. Опустил голову.

— Вот именно… даже сказать нечего, — продолжаю.

— Лиль…

— Ну? Говори.

Глаза в глаза.

— Неужто, это нас разведет?

Горько рассмеялась я, взгляд около, а затем снова на Михаила.

— Да нет, что ты, — откровенно язвлю. — Это так — ПМС.

Отчаянный, болезненный (его) вздох.

— Ладно, — внезапно (или же, наконец-то) голос сего гада становится привычным: черствым, грубым, с налетом презрения (нет, не конкретно ко мне, а ко всему живому в целом). — Хватит сопли лить, поехали к тебе.

Нагло, дерзко хватает за руку и тащит за собой на выход. Словесно сопротивляюсь, хотя физически — ведусь.

— В смысле? — искренне удивляюсь я. — У меня еще пары, модуль, да и семинар у этого придурка.

Выбрались на улицу.

(КГТУ. Удивительное местоположение для университета. Нет, добираться-таки — самый лучший вариант, а вот что по поводу уюта и замкнутости «студгородка», то его, почему-то, тут, практически, не предусмотрели. Сплошная суматоха с самого утра. Будучи как на ладони и находясь в самом сердце города, рядом с (по факту) главной площадью, и с, не меньшего размера, стоянкой, а также сбоку от центрального Собора, Северного вокзала, ФСБ, ФМС и прочих ключевых объектов (принимающий в день по несколько сотен посетителей), сквер сего учебного заведения больше напоминал проходной двор, нежели «закрытое общество», «тихую обстановку» рядом с «храмом знаний». Может, конечно, в этом и нет никакого минуса, но меня сие, почему-то, конкретно раздражало, и я, даже бы сказала, бесило).

— И что? — гаркнул Ярцев. Замер, силой разворачивая, заставляя встретиться лицом к лицу. — Прям вот… ну никак?

Саркастически хихикнула. А самой мерзко — причем, даже уже не от него, а от себя самой. Ибо фактически уступаю, даже сейчас. А ведь решила, еще вчера решила, что всё, точка. В отношениях с ним — точка, и в мести своей (пусть так и не свершенной) — ТОЧКА. Конец этой безнравственной подстилочной жизни. КОНЕЦ.

Беременность Ирки всё поменяла на корню. И плевать уже… кто на что надеялся, и кто для чего что делал, как унижался и как играл. Плевать. Пусть… хотя бы у этого ребенка будет шанс… на нормальную жизнь. То, чего у нас не было с Аней.

Решаюсь на прощание поиздеваться над нерадивым будущим папашей.

— Ну, хочешь… в машине?

— ЧЕРТ! ЛИЛЯ! — ух, закипел, завелся моторчик с пол-оборота! — Я же тебе уже сотню раз говорил! Я не какой-то там гнилой пацан, а ты — не простая девка. Для меня — не просто шкура. Ты моя, понимаешь? — обнял нагло, при всех, совсем не боясь раскрыться, притянул к себе. Ласково коснулся кончиками пальцев щеки, провел вдоль скулы к губам и замер. — Ты — моя девочка, и я тебя люблю. Ну? — схватил за подбородок и поднял голову вверх. Глаза покорно встретились. — Малышка, не дуйся. Я всё разрулю, как всегда разруливал.

— И как можно… беременность жены разрулить? — рычу гневно. Вырываюсь, шаг вбок. Невольно поддается. А затем и вовсе становится ясно почему — раздается громкая мелодия телефона.

Привычный жест, давая установку молчать, и тут же принимает звонок. Торопливые шаги подальше от меня, куда-то в сторону.

— Алё. Котик, привет. Нет, на работе… Да-а, по делам…

Уже не слушаю, и не смотрю в его сторону — поспешный разворот. Зажмурила глаза и замерла в обреченности. Сейчас я как никогда понимаю поступок Ани. Оба ее поступка. Чувство собственной никчемности, не просто сводит с ума, оно, словно коварный змей, жестоко, беспощадно шепчет на ухо, требуя…

— Девушка, де-вуш-ка! — кто-то позвал меня за спиной. Живо оборачиваюсь. Мужчина (старый, потрепанный, грязный, зловонный) вдруг потягивает мне мою сумку. — Вы уронили.

— Я? — оторопела, как идиотка: причем не так от своего промаха, как от его поступка. — Б-благодарю, — несмело забираю протянутое (опять зажимая коряво у руках вместе с тетрадью и ручкой)..

— Можете проверить, я ничего там не брал, — внезапно добавил и ткнул пальцем на трофей.

Растерялась я еще больше. Чувствую, что краснею.

Неужто этот бедняк, будучи гораздо ядренее моего измученный жизнью, в итоге… куда нравственней и порядочней, чем я?

Еще миг — и, словно очнувшись от дурмана, тотчас ныряю в сумку, (запихивая за одно свою канцелярию) достаю оттуда кошелек.

— Ну вот, видите, — искренне улыбнулся старик. — Так что не переживайте, — ухмыльнулся, проведя рукой по усам. — Доброго дня.

Неторопливый разворот — и пошагал в сторону проезжей части, через парковку.

— Стойте! — живо кричу и кидаюсь ему вслед.

Покорно замирает, полуоборот. От удивления даже вытянулось его лицо.

— Да?

Мигом подлетаю ближе и сую ему (доселе выскобленную) всю свою наличку.

— Возьмите, пожалуйста, — несмело, коряво…

— Да ну, что ты. Не надо. Я же так… от души хотел помочь.

— Вот и я хочу, тоже от души. Пожалуйста, — тычу настырнее.

И вновь отмахивается.

— Да не дури голову! Куда мне столько?

— Мужчина, пожалуйста, возьмите. Вам куда нужнее моего.

— Дочка, не чуди, — смеется.

— Дяденька, пожалуйста, — отчаянно веду, словно у судьбы прошу прощение. И снова тычу едва уже не под нос ему. — Пожалуйста.

Еще миг метаний взглядов — и поддается.

— Береги тебя Бог.

— И Вам всего лучшего. Спасибо за то, что такие как Вы — еще существуют.

Ухмыльнулся.

— Лиля? — вдруг послышалось за моей спиной.

Странный, жуткий голос, отчего прошибло с головы до ног. Поежилась.

Оцепенела, боясь повернуться: так если бы кто-то из мертвых сейчас рядом со мной восстал.

(старик еще раз поклонился и спешно подался прочь — уже не реагирую на него)

А… ужас обступает меня, уверенно вырастая прямо перед глазами.

Боюсь моргнуть, жадно выпучив, округлив очи.

Ухмыляется мужчина, морщится от странных чувств.

— Реально, ты? — лицо просияло и глаза заблестели от неподдельной радости. — Черт! Охренеть…

Не шевелюсь, лишь иногда нервно сглатываю слюну.

— Чего молчишь, грешница? — не унимается. — Неужто не признала? Вроде, не сильно изменился.

Но еще миг — и на гребне обиды поднимаются остатки моих сил, неся с собой нечто невообразимое: резво, дерзко, со всей горечью и ненавистью — плевок. Харкнула ему прямо в лицо. Гневно, с отвращением скривилась. Пристальный, сверлящий взгляд несколько затяжных мгновений, впившись в супостата, — и разворот. Быстрые, на грани бешенства, шаги, куда глаза глядят.

— Лилька! Лиля, СТОЙ! — слышу, орет, зовет меня уже мой Мишаня. Бежит вдогонку. А вот от прошлого — ни звука, ни действия.

За что, бесспорно, премного… благодарна.

Нагнал меня Ярцев уже у Северного вокзала.

— СТОЙ, б***ь! — живо хватает за локоть и тащит на себя. — Куда ты? Что случилось?

Жадно пучу глаза, чтобы не разреветься. Изо всех сил пытаюсь скрыть, сдержать свою дрожь.

— Ничего. Отпусти меня, — вырываюсь, хотя и не ухожу.

— Да что случилось? Чего ты так резко убежала? Из-за Ирины?

— А из-за кого еще? — чувствую, как сия тема, мысль дает силы играть и притворяться. Немного расслабилась, успокаивается дыхание.

— Я думал, тебя это уже не коробит.

— Не теперь.

— Ну, Лиль…

— ЧТО ЛИЛЬ? Ведь ты мог, мог на ней не жениться, со мной остаться, моим и дальше быть!

— НЕТ, ЛИЛЯ! НЕТ! — грубо перебивает, орет (невольно плюясь) в лицо. — Не мог. И ты знаешь почему. Я тебе уже тысячу раз повторял. Или тебе напомнить, что у меня был бизнес?! Да еще какой! И как эти твари у меня его отжали! Каждая вошь так и норовила урвать для себя кусок, ноги об меня вытирала. Как угрожали, как прессовали. А женитьба на Ирине — решила всё. Так что НЕТ, Лиля. НЕТ. С волками жить — по-волчьи выть. Иначе ни хрена бы у нас с тобой не было! Ни хрена!

— А у нас и так ни хрена нет! У тебя — своё, у меня — своё. В том-то и дело, Миш! В том и дело, что НАС — нет!

Прикрыл веки и шумно, тяжело вздохнул Ярцев, подавляя бешенство.

А я уже тише говорю, учтиво, практически, шепотом:

— Да и бизнес твой… сам говорил, не такой уж святой был. Так что… грех жаловаться.

— Лиля, — живо перебивает. Взгляд в глаза. Отвечаю той же уверенностью и холодностью (гордо задрав нос), внимательно слушаю. — Давай не будем ссориться. По крайней мере, не здесь.

— Я с тобой никуда не поеду, — резко, жестко сычу.

— Не хочешь — не надо. Но давай, хотя бы, в машине поговорим.

— О чём? — едко.

— О нас. Потому что для меня «мы» всегда были и будем. У меня семья с тобой, а не с ней, даже если в паспорте — иначе.

— Сукин ты сын. Знаешь ты это? У тебя ребенок скоро родится!

— Ты тоже можешь мне родить.

Рассмеялась желчно, давясь осознанием услышанного. Закатила глаза под лоб, отвернулась на мгновение.

— А что ты думала, я отступлюсь? И, вообще, будто этот вопрос стал впервые.

— Я. не. хо-чу. быть. твоей. любовницей, — мерно, четко, едва не сплевывая слова в лицо. — Я устала тебе это повторять!

— Лиля, гад этот скоро сдохнет, все дела перейдут ко мне — и я на**й пошлю эту твою Ирку.

— Мою, да?

(игнорирует)

— Разведусь и женюсь на тебе. Тебе, б***ь, сколько еще раз это повторять? Сколько ты можешь ворошить все это? И ныть?!

— Ныть? — язвлю, нервно кивая головой. — Конечно, ныть. А ребенка куда денешь? Тоже… за ноги в прорубь, как и Ирку? Разведется он. Да никогда этого не будет. Даже после смерти старика, ты будешь ссать и страшиться мнения его лизоблюдов. И не надо мне тут втюхивать. Живи, как знаешь… но без меня.

Вдруг резкое движение — впритык, хватает за затылок и притягивает к себе, замыкая в стальных объятиях. Пытаюсь выдраться силой — тщетно, слабее этого подонка. Еще трепыхания — и покорно замираю, невольно закрыв глаза; внимаю жесткому шепоту:

— Ты — моя. Так было, и всегда так будет. И ты родишь мне детей. И всё у нас будет с тобой хорошо. Так что бросай брыкаться. А Ирка — … есть Ирка. Не твоё это дело. Как и залёт её. Тем более, сама знаешь, я всячески этому препятствовал. Но… видимо, на роду написано. Как и то, что две бабы у меня. Но, что есть, то есть. Так что терпи… молча.

Нервно шмыгаю носом, догорая на пепелище твердой самоуверенности.

«Хреном тебе на лбу написано, а не на роду. Будто я не знаю, что не одна у тебя я такая. За года, что со мной, троих лично видела. Разве что, из постоянных — только я».

— Поехали к тебе, — неожиданно шепчет. Уже более мягко, добро, словно заговор.

Господи, только не обратно. Только не в эту петлю безысходности и никчемности. Я же не выдержу.

Отпускает (послабляет хватку, а затем и вовсе шаг в сторону, хотя руки все еще на моих плечах — отчего резко распахнула я веки). Взгляд в лицо.

Проглатываю слёзы.

— Пошли, Лиль. Всё наладится. Только верь мне. Хорошо? — приблизился, так что ощутила его дыхание.

Глаза встретились.

Попытка (его) поцеловать меня, но, тут же, увиливаю, словно страшась обжечься.

Сдержался, лишь тяжело вздохнул и скрипнул зубами.

Первая решаюсь пойти обратно, в сторону универа, на стоянку.

Поспешно последовал за мной.

Иду, бреду, едва переступаю с ноги на ногу, заплетаясь, словно пьяная, виляя между машинами. Тихо молюсь Господу. Если, конечно, я на это способна, и если этот бред можно назвать молитвой. Казалось, сей путь — по эшафоту прямиком в ад. Я же не сглуплю? Не отступлюсь? Снова не полезу в западню? Не растрачу свои силы сопротивления на нелепую тарабарщину?

И вдруг — вот оно. Глаза впились взором в знакомое лицо, как в святой лик — очи послушника.

Резко торможу, разворот — и дерзкий, отчаянный взгляд на Ярцева. От неожиданности даже оторопел тот. Пристально, с опаской уставился мне в глаза.

— Что?

Ухмыляюсь, словно смертник, своей скорой победе. Своей свободе.

— Почему ты никогда не спрашивал, люблю ли я тебя?

Обомлел. Бледность волной обдала лицо.

Смолчал.

— Неужто тебе плевать, даже если… в душе я тебя ненавижу за всё, что ты сделал мне, со мной? Даже если ты мне омерзителен? И хочу другого?

— Что ты несешь? — страх отчетливо начал раздирать его глаза, хотя и всячески сей гад попытался скрыть это.

Обмерла я, осознавая, что на самом деле эта (якобы) ложь — стопроцентная (жуткая, невероятная, но)…

— Правду, — поджала театрально губы и закивала головой. — Мишань, правду. Настоящую, неприкрытую. У меня есть другой, и я люблю его, и всегда любила. — Глоток сил для вранья, — и он меня любит. И я у него одна. И женится он на мне, в отличии от тебя. Так что я рада, — шаг ближе хватаю за локоть, но мигом тот отдергивается в сторону; заметно, как пытается держать себя в руках, чтобы не кинуться и не вгрызться мне в глотку, — я рада за вас с Ирой. Это — ваш шанс, не профукай. А тот, о ком я говорю, — мой.

— Я же тебе сейчас всеку, — едва слышно рычит, не моргая. Нервно, шумно дышит.

Ядовито (бесстрашно) улыбаюсь.

— Не веришь? А хочешь… прям сегодня вас и познакомлю? — резвый полуоборот в сторону «знакомого силуэта» (хвала богам, он еще здесь), киваю головой в тот бок. — Вон, ждет. Как раз приехал сегодня за мной, с пар забрать. Сейчас, наверно, звонить начнет, выспрашивать, где я.

— Лиль… — едва различимый шепот. — Лучше заткнись сейчас…

Наигранно вздернула бровями. А на лице жесткая маска идиотки.

— Ну, как хочешь. Раз не веришь…

Решительный рывок — и, едва не срываясь на бег, живо направляюсь в намеченную точку.

Дабл-страйк, суки. Дабл-страйк.

Мой давний супостат как раз беседовал около своей машины (облокотившись слегка на открытую дверь шофера) с каким-то незнакомым мужчиной. Боком ко мне, а потому не сразу заметит приближающуюся угрозу. Не слышен топот и за спиной — видимо, не спешит Ярцев за мной, не торопится прыгнуть в котел со смолой и кровавыми страстями.

Резвые движения — прорываюсь между собеседниками, уверенно обхватываю за шею Водителя.

— Лиля? — испуганно рявкнул тот.

Но игнорирую и тотчас впиваюсь страстным, больным поцелуем прямо в губы. Несмелое вздрагивание, попытки то ли обнять, то ли оттолкнуть — еще сам не решил, но миг — и невольно, коротко ответив на напор, отстраняет меня от себя. Ошарашенный, полный ужаса и триллионов вопросов, обрушивает взгляд мне в глаза.

Коварно, победно ухмыляюсь.

А вот и долгожданное участие — живо кидается к нам Михаил. Грубо ухватив меня за руку, тащит в сторону, освобождая себе путь (поддаюсь, но, запутавшись в ногах, едва не падаю). В момент взмах, попытка заехать кулаком в челюсть своему врагу, да только неудачно. Ловкие, четкие движения Водителя — и инстинктивно ушел в сторону, схватил за кисть и молниеносно заломил руку за спину ублюдку, повалил на землю, взгромоздившись сверху, прибив, прижав коленом, контролируя болевым приемом, — вздрагивает под тщетными попытками вырваться нападающего.

— Сука, убью! УБЬЮ ОБОИХ! — ревет, словно ополоумевший, Ярцев.

А я не в силах даже улыбку сдержать. Казалось, я только что воскресла.

В еще большем шоке, уставился на меня мой старый знакомый.

— ЛИЛЯ, б***ь, х**е тут творится?!

— Наряд вызвать? — внезапно отозвался незнакомый мужской голос.

— Да нет пока, — учтиво ответил своему знакомому (стоящему где-то за моей спиной), быстрый, короткий взгляд на того — и снова таращится на меня.

Поддаюсь: глаза в глаза.

— Ну? — злобно гаркнул, кивнул в мою сторону.

— Познакомить вас хотела, всё не знала, как это лучше сделать.

Закатил глаза под лоб Водитель, шумный вздох, закачал головой в негодовании.

— Отпусти, сука! — в очередной раз бранится спекшийся любовник, попытка столкнуть с себя противника.

Скривился, сковывая эмоции, мой «герой».

— Будешь рычать или махаться, — заломил еще сильнее его руку, причиняя боль в плечевом суставе — невольный, дикий вскрик жертвы. — Пристрелю, не глядя. Уяснил?

Торопливо запричитал Ярцев:

— Да понял, понял.

Поддается «знакомый» — разжимает хватку, резко отодвигается в сторону, давая свободу подонку.

Расселся мигом Михаил, дабы перевести дух. Еще секунды — и подрывается на ноги. Презрительный взгляд на врага (мигом), на меня (пристально, словно прожигая насквозь) и, проглотив брань, делает, в поражении, разворот. Морщась, скалясь, злобно чиркая зубами, уходит (явно изо всех сил стараясь не обернуться, не кинуться обратно — и не растерзать нас обоих на жалкие ошметки), но в глазах — искры: явно что-то задумал.

Выровнялся и Водитель, застыл рядом. Взгляд сверху вниз (в силу своего роста).

Закачал головой, нервно сплюнул на асфальт.

— Я, б***ь, и забыл, что ты — до такой степени ненормальная. Справку уже, небось, дали?

Не сдержалась и улыбнулась, пристыжено опустила ресницы. Стою, молчу.

— Ладно, — вдруг отозвался «товарищ» моего Водителя. — Вижу, разговор дальше у нас не склеится. Да и бежать пора. Но с этим-то что? Может, все-таки, ребят прислать?

Ухмыльнулся «Знакомый». Смолчал.

Нагло вклиниваюсь:

— Да что он ему сделает? Этот урод — конченный трус, крыса, шавка подзаборная, способная прессовать только баб.

Удивленно вздернул бровями Водитель, но не прокомментировал.

— Ладно, давай. Если что, звони.

— Хорошо.

Живо пожали друг другу руки — и «третий лишний» убрался восвояси.

Шумный вздох — внимательно, с вызовом вновь уставился мне в глаза мой судья. Молчит, выжидающе.

Отвечаю тем же: наглостью и самоуверенностью.

— Что? — не выдерживаю осуждения.

Рассмеялся язвительно.

— Действительно, чего это я?

Улыбнулась, опустила очи. Чувствую, что проигрываю — рдею от напористых волн смущения.

— Бывший, что ли? — наконец-то что-то по существу.

— Нет, будущий, — подло ехидничаю сквозь смех. Глаза в глаза. — Заманиваю так.

Усмехнулся Водитель.

— Что ж, рад помочь. А то, кем-кем, а Купидоном еще не был.

— Ты, главное, в себя не попади.

— А то что? — вдруг движение — ближе. И взгляд скатился от глаз к губам. Обмерла я, не дыша, пришпиленная испугом и осознанием (отнюдь неожиданного) происходящего. Тягучие мгновения выжидания — но всё увенчивается безучастием, пока и вовсе шум где-то рядом не заставил нас оторвать друг от друга взоры и повернуться на звук.

— Добрый день, граждане, — внезапно отозвался молодой человек в форме и подступил к нам почти вплотную.

— Добрый, — поспешно ответил Водитель, (невольно) раздраженно скривившись.

(молча киваю в знак приветствия)

— Старший сержант Артемов. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

(конкретно взгляд на моего «Знакомого»)

— А что, что-то случилось? — театрально удивился тот.

— Да… как бы было дело, разве не так? — не без ехидности, рассмеялся «непрошенный гость».

Невольно повела взглядом около. Так и есть. Через дорогу, у здания Мэрии, стоит, курит Ярцев, словно ни причем, но исподтишка пристально наблюдает за происходящим здесь (нет-нет, а все же бешено метает взгляды в нашу сторону). Ублюдок. Нашел же, кого натравить. Конечно, а кого, как не своих? Сам — ноль как мужик, так хоть другие похлопочут, и, если что не так, то уже те пострадают, а не этот гребанный, гнилой «царенок».

Зашуршал, захлопал мой Водитель по карманам, ища необходимое.

— Вообще-то, тот урод сам на него напал. И это была самооборона.

— Лиль, помолчи, — повелительно гаркнул на меня «знакомый» и бросил колкий, строгий взгляд. Обмерла, виновато опустив голову (наблюдая взглядом из-подо лба).

— Такое сойдет? — внезапно продолжил, протянув удостоверение с красной коркой.

Обомлел молодой человек, побелев, изменившись в лице.

Неуверенное, с опаской движение: несмело взять и заглянуть внутрь.

— Так точно, товарищ майор, — живо вытянулся, отдав честь. — Прошу прощение за то, что побеспокоил, и не смею Вас больше задерживать.

Коротко (одобрительно) кивнул головой Водитель, смолчал.

Еще миг сомнений полицейского, украдкой взгляд куда-то вдаль (туда, именно туда, к Мэрии, где и стоял Мишаня) — да пошагал прочь от нас.

Болезненный вздох (мой) — и осмеливаюсь на жуткий вопрос:

— Майор?

Улыбнулся «Знакомый», коварно так, загадочно и игриво вздернул бровью. Молча, коротко кивнул головой.

— И не сдал? — тяжело сглотнула лезвие страха.

Ядовитая ухмылка.

— Я же говорил, мне это неинтересно. Да и…. если помнишь, у меня своих забот хватало.

— А как же сознательность законопослушного гражданина, тем более в форме? — желчно.

— Да как и твоя, — невольно грубо вышло, шумный выдох. — Ладно, Лиль. Может…. куда поедем, и там уже пообщаемся, или… и дальше будем тут стоять, как идиоты, и раздражать твоего бешеного кавалера? Если только…. последнее — не единственная цель сего диалога.

Невольно вздернула подбородком я, уличенная в притворстве. Колкий, не без испуга и сомнений, прощальный взгляд на Ярцева — и несмело кивнула.

— Я еще не завтракала.

(Л и л я).

Сесть в авто — и помчаться долой из пекла.

Небольшой столик в уютном кафе — и лица на расстоянии шепота.

Глаза (его, мои) пристально изучают до малейших деталей своего собеседника, лишний раз страшась моргнуть.

— Ну, что, — взволнованно сглотнул скопившуюся слюну, и все еще не в состоянии побороть странную улыбку. — Рассказывай, что ты, да как ты. Как Аня?

Помрачнела я враз, опустила взгляд (нервно сжимаю чашку кофе в руках).

— Что такое? — удивился, торопливо прошептал с опаской.

Глубокий, для равновесия (мой) вдох, и смело выстреливаю взором в хмурое, настороженное лицо оппонента.

— Да ничего.

Немного помедлив, продолжил:

— Всё так же молчит?

Подбираю слова, переворачивая тугие мысли (поморщилась от боли).

— Молчит.

Закивал головой (в поддержку своих каких-то скрытых мыслей), опустил на мгновение взгляд. И снова глаза в глаза, правда, напряжение немного спало.

— А ты… работаешь? Учишься?

Кривлюсь, вспоминая всю подноготною сих достижений.

— И то, и другое, — немного помолчав, решаюсь продолжить, ведясь на его интерес. — На втором курсе, в КГТУ. Водные биоресурсы и аквакультура.

Рассмеялся вдруг (на секунду спрятав взор).

— Прости, — хохочет.

Поддаюсь на настроение — (едва заметно) улыбаюсь.

— Куда была возможность, туда и поступила, — попытка оправдаться (хотя, без сомнений, и не обязана это делать).

— Ну да, прости, — виновато поджал губы.

И снова тишина, и снова мысли вперемешку, одна другую прогоняя.

— В общем, рад, — отважился уже на полноценную «речь» мой «Знакомый», — что всё у вас сложилось. Что, вопреки всему… получилось.

Словно выстрел.

Нервно, горько рассмеялась я, поперхнувшись столь жестким (пусть и не осознанным) сарказмом.

— Получилось?

Удивленно выгнул тот брови.

— Что? Что-то не так? — пристальный, с попыткой разгадать тайну бытия, взгляд в самую душу.

Скривилась я, а затем и вовсе гневно чиркнула зубами.

С вызовом глаза в глаза (руки замерли на столешнице, невольно сжавшись в кулаки).

— А тебя не смутило то, что в момент нашей первой встречи спустя столько лет… я тебе в морду плюнула, а не на шею кинулась?

Хмыкнул с лживой самоуверенностью и равнодушием (отчаянно пряча неловкость).

— Ну, я вот и… пытаюсь, подойти к этому, понять, что не так.

— Да что тут подходить? — злобно гаркнула; взгляд свысока, не скрывая обиду; немного подалась вперед. — Тут рубить надо как есть. Получилось, говоришь?… да них*я не получилось. Них*я хорошего. Ты не дал нам шанса — и мы облажались. Облажались, как только смогли, — пауза (не дождавшись его участия — лишь печальный, с повисшей на плечах головой, вид), отваживаюсь. — Знаешь, почему Аня молчит? Не тогда, а сейчас.

Кривится от предчувствия боли, но и подначивает осмелевшим взглядом.

— Да потому что СДОХЛА она, твоя Аня! А мёртвым особо не поговорить. То, что в первый раз не получилось, со второй попытки вышло на ура. Эта дура дождалась, пока мне исполнится восемнадцать и, утешаясь мыслю, что сей ублюдок, Ярцев, (тот, которого ты видел) спасет меня, позаботиться обо мне лучше, чем она сама, — сиганула, спрыгнула с крыши…

Немного помолчав, сдавив в себе боль (от нахлынувших воспоминаний) и ярость, продолжила, но уже более тихо, смиренно.

— Я в этот день…. вечер, дома была. Сидела, ждала ее, как всегда. Но она…. почему-то, задерживалась. Помню, звонок в дверь…

(зажмурилась я, стирая слезы с глаз; обмерла так, прикрывшись, пряча за ладонью очи, а вместе с ними — горечь и позор прошлого)

Продолжила:

— А это был мой Мишаня. Пьяный, злой, почему-то; весь ходором ходил. Не могла унять его, понять я, что случилось. И пока из Ани исходил дух, эта сука… меня насиловала, в нашей же квартире, лишая девственности, — долгая, тягучая пауза, силой подавляя внутри себя рыдания. Шумные, глубокие вздохи. — Позже я узнала, что этот мой любимый человек (парень, в конце концов, жених), тварь сия бездушная, в тот день женился на другой. Не по любви, нет. А из-за власти, которой обладал ее отец. «Великий, всемогущий тесть!». Да толку? И даже в этом он решил облажаться. Притворившись пьяным в усмерть и затерявшимся где-то со своими подонками-друзьями, сбежал с первой брачной ночи… прямиком ко мне. И, разбитый горем, сам не знал, не понимал, что творит… (потом эта мразь так оправдывалась). С тех пор так и живем — больным, тупым треугольником. Где его жена мечтает о прекрасной семье, мечтает завести детей, причем трудясь над этим всевозможными способами, а он — исправно, всячески, препятствует сему, — болезненно смеюсь, осознавая весь ужас, нещадную иронию творящегося. — И пока он тайно подсыпал противозачаточные и прочую хрень своей жене, при этом изо всех сил стараясь оплодотворить меня, я, в свою очередь, жрала едва не килограммами этот треклятый «П******р», чтобы самой не залететь от него. Страшась сего как самого жуткого, что может произойти в моей жизни. И я бы бросила его, ушла, давно ушла, да только некуда… Всё завязано на нём. Всё, что у меня есть — его заслуга. Квартиру он нашел (и пусть нынче плачу за нее только я), работу подыскал, в университет на бюджетное место устроил. Я — продажная тварь. Шлюха, хоть принадлежала и принадлежу лишь только ему, — болезненно рассмеялась. — Он даже помогал хоронить Аню. После всего, что сделал со мной в тот день… Мне пришлось идти к нему и просить помощи, как материальной… так и моральной, чтоб пережить то, что эта уродина с собой и со мной сделала…

А вчера я узнала, что Ирине…. жене его все же удалось забеременеть. Не знаю, каким чудом. Никто не знает, даже он не знает. Однако, факт есть факт. Вот и порвала со всем. И что будет, то будет. Но больше я так не могу. Скоро уже три года, как этот ад вершится в моей жизни. И, вроде, немного, но и не мало, достаточно…. чтобы окончательно сойти с ума. — Взгляд в глаза своему «Водителю». — А ведь я ждала тебя, каждый день ждала… Надеялась, что встречу где-нибудь, когда-нибудь, что заберешь нас… а потом меня (когда осталась одна) к себе. Боже, какой же я наивной дурой была, — смеюсь. — Влюбилась… в выдумку, влюбилась и всё это время ждала. И вот он ты. Напротив. Такой красивый и беззаботный, смелый и сильный. Черствый и самоуверенный. Всё, как помнила о тебе. Всё, чем восхищалась. И толку? Даже если и может что-то светить, то уже слишком поздно.

Молчит, спрятав взгляд. Казалось, не дышит.

Шумный, глубокий (до самого не могу) мой вдох, подавляя физической болью душевную. Резво подрываюсь с места. Машинально шепчу:

— Благодарю за кофе. Прощай.

Быстрые, на грани бега, шаги на выход.

Зашурудил, застучал стульями (расплатиться на ходу). Кинулся за мной вслед.

— Лиля, СТОЙ!

Резкие, точные движения — и хватает за локоть у самого порога. Удерживает силой, тащит на себя — вынужденный разворот. Глаза в глаза (едва что различаю сквозь пелену слез — живо стираю срам свободной рукою с лица).

— Отпусти меня, — немощно рычу.

— Лиля, я не мог. Понимаешь? — попытка достучаться взором до потаенной души.

— Простите, можно? — сзади застыли люди, желая выйти наружу.

Скривился, кинув на них недовольный взгляд. Принимает решение — подает силой меня вперед, отчего оказываемся на улице.

— Лиля, пойми, у меня была семья, ребенок… Куда я вас?

— Была? — испуганно, ошарашено шепчу я, пялясь в глаза.

Скривился невольно, поморщился. Взгляд около — и снова на меня.

— Да. Сейчас в разводе. Живем отдельно.

Хмыкнула язвительно я, выдыхая с облегчением.

— Дак это ты у них (у нее) был, а не она у тебя. Семья как была, так и осталась. И только предатели из нее уходят.

— Лиля, — вдруг схватил за плечи и силой встряхнул. Пристальный, странный взгляд в очи. — Дак из-за тебя же я и ушел. Я свихнулся просто. Не знаю, после аварии это, или так… сам по себе.

— Аварии? — едва слышно (удивленно, со страхом) шепчу.

Немного помедлил в сомнениях, но ответил:

— Да. В тот день… почти сразу, после того как высадил вас, на перекрестке какой-то урод влетел в меня. Долго я потом еще в коме провалялся. Да и с тем мудаком, что в багажнике, проблем получилось немало, — закусил язык, цыкнул. — В общем, неважно. Дело в другом. Я долго сопротивлялся, не мог понять, что не так со мной, и как же мое равнодушие, наплевательство на всё и всех. Почему ты, а не моя жена, ребенок. Почему я вас с Аней выбираю, ваши беды, а не чувства собственной семьи. То ли совесть странная, то ли еще что… Как дурной, ломал голову, а потом, вообще, подался в поиски. Я хотел… помочь, убедиться, что все сложилось, что никакая мразь дорогу не перешла. Но тщетно. Среди кучи поддельных документов сложно найти что-то верное. Тем более, я ж не знал, что уже к тому времени нужно искать тебя одну, а не в паре. Что Ани… больше нет.

Лиля…

Обомлела я, не дыша. Невольно дрожу под его напором.

— Я, может, — внезапно продолжил, — больной извращенец, но почему-то меня все время тянуло к тебе, и сейчас тянет. Раньше как к дочке, или еще как, не знаю. Младшей сестре, что ли. Но теперь… теперь я точно вижу, что это — нечто иное. Словно наконец-то нашел единомышленника, такого же безобразно и беспросветно больного, как и я. И не надо больше притворяться.

Еще миг бешеных метаний взглядов (от глаз к устам и обратно) как вдруг осмелился. Дерзко, нагло, сжав меня в своих объятиях, впился поцелуем в губы. И вновь проступают слезы на моих глазах, и перехватывает дыхание. Столько бессонных ночей, столько жутких дней, одинокого горя — и вот он тот, о ком грезила столько времени.

Несмело отвечаю… но его напор, страсть, воля порабощает и подчиняет хуже всякого тирана. Пламя разгорается — и уже творим нечто невообразимое.

Едва ли не наощупь добрались до его авто, залезли внутрь… на заднее сидение. Живо стянуть с него брюки, а он — с меня белье, охально забравшись под юбку. Еще миг, отрывистые поцелуи в губы, точные, уверенные движения тел — и вскрикнула, залилась дикой эйфорией, застонала я от наслаждения.

Прямо здесь, в его машине… среди белого дня, на людной парковке, я стала его женщиной.

Замерла я на груди своего Водителя. Зажмурила веки, пристыжено улыбаясь. Едва слышно шепчу:

— А зовут-то тебя… как?

Прыснул от смеха, не сдержавшись, но затем вмиг совладал с собой, лишь слегка подрагивая в приступе. Неприкрытый, шумный выдох.

— Лиля-Лиля…

(чувствую, что еще сильнее заливаюсь краской)

— А как ты меня до этого называла? Ну, хотя б, для себя.

Смеюсь смущенно. Мгновения сомнений — и решаюсь.

— Мы с Аней тебя «Водителем» называли.

Обмерла я, вспоминая те далекие, такие трепетные моменты.

— С Аней? — удивился. — Так она разговаривала?

— Редко. Очень редко, когда что-то очень тревожило ее. Но было заметно… что это давалось ей с большим трудом.

— А что случилось? Почему она…

Тяжело сглотнула я слюну. Поморщилась от обиды и боли, что волной из памяти накрыла меня. Скривиться, сдерживая из последних сил соленые потоки.

— Сначала родители нас бросили, предали. Потом ее молодой человек… Это была страшная, мутная история. Он все соки из нее вытащил, а потом бросил, как ширпотреб. Вот Аня и сорвалась, а он — вместо того, чтоб принять на себя вину ее попытки суицида, запер оную в психушку. Меня — в детоприемник, хотя клятвенно обещал сестре, что лично присмотрит и позаботится. Да и… плевать. Мне даже лучше, что с этой тварью не осталась. В общем, там ей была конкретная промывка мозгов. Наркота целыми днями, да так, что, практически, все время не давали прийти в себя. Однажды… Аня проговорилась, что какой-то санитар ее постоянно лапал. Может, конечно, еще что было… не знаю. Но, в конечном счете, это даже сыграло на руку. Этот мужчина, влюбленный к тому времени в нее по уши, и помог потом ей… оттуда выбраться. Законным путем не выйти — этот ее, бывший, все так закрутил, что не подобраться. Вот Анька и сбежала тайно, словно преступница, да и пришла за мной. Но даже если бы и не явилась, сама бы… деру дала оттуда. Не мое это… Дурдом, а не детдом…хотя, конечно, кому с чем сравнивать.

В общем, неважно. С тех пор Аня была почти всегда сама в себе, а я говорила за нас двоих. Знаешь, — печально хмыкнула, — со временем я уже привыкла. И было это не остановить. Миша часто с меня смеялся, что я больше из-за этой своей странной излишней болтливости на сумасшедшую похожа, больше даже, чем та же Аня. Да и ты такое… что-то в этом роде говорил. Хотя… тогда я была еще не настолько… сумасбродна. В общем, неважно. Что было, то было. Тем более, ее уже не вернуть.

— Мне жаль.

Киваю головой, вторя его словам.

— Мне тоже… Только, — резвый разворот, взглядом уткнулась в глаза своему герою. — Ты так и не сказал, как тебя зовут.

И снова смущенно смеюсь, давясь неловкостью.

Шумный вздох. Поддается на мой напор. Глаза в глаза. Добрая, нежная улыбка.

— Шалевский. Георгий Станиславович. Он же Гоша, Гера, Жора — как душе твоей угодно.

Ухмыляюсь.

Положить голову обратно на грудь своему Водителю и загадочно, смакуя каждым словом, повторить:

«Георгий Станиславович…»

Утопая в сладострастном дурмане, едва не уснула прямиком вот так, в его объятиях. Из полудрема вырвал нас настырный, нозящий странный звук. Звонок его телефона.

Нехотя дрогнуть, потянуться к брюкам и достать аппарат.

— Да? — не без злобы гаркнул. — Привет. Что, прям сейчас? А Коля, Костя, да Быстрык, на крайняк?… Черт бы вас побрал. Да, еду! ЕДУ!

Рявкнул и тут же отбил звонок.

Взгляд около. Живо привстаю и заглядываю ему в лицо:

— Что-то случилось?

— Да на работу вызывают. Дело появилось, и теперь срочно ехать в лес, в чертову тьму-таракань.

— А что там?

Уставился в глаза. Пристально изучает, а затем вдруг улыбнулся.

— Кое-что искать.

— Кое-что — это что?

Смеется.

— Уж так интересно?

Поддаюсь на его улыбку и вторю тем же.

— Ага…

Цыкнул.

— Лилька, Лилька. Труп искать. Довольна?

Криво усмехаюсь. Еще миг, еще один вздох — и осмеливаюсь:

— А можно я поеду с тобой?

Удивленно выгнул брови.

— Шутишь, да?

— Нет, — вполне серьезно отвечаю, неосознанно закачав головой.

— Давай лучше ты меня дома дождешься. До ночи, надеюсь, вернусь. А?

Обмерла я, словно окатили меня чем-то жгучим. Безумно страшно… сейчас его отпустить. Да и вообще…

— Пожалуйста. Можно я поеду? Меньше всего я сейчас хочу… остаться одной. Прошу, Гош…

Криво ухмыльнулся.

— Что-что, а упрашивать ты меня умеешь, — рассмеялся невесело. — Ладно, поехали, только в машине будешь сидеть — и без пререканий. Не хватало мне еще потом и тебя ходить искать в том лесу.

Победно взвизгнула я от радости и коротко поцеловала его в губы.

Внимательный, трепетный взгляд друг другу в глаза — и притянул к себе, впился своими губами в мои, нежно, ласково, завлекая в свою странную, невообразимо чудесную сказку…

Пока его дождалась из похода, успела уже и выспаться в машине. Если поначалу еще тревожила мысль, что где-то тут было свершено кое-какое зверство, то скука и тихая музыка взяла свое.

Поехали ко мне. Но не успели и раздеться, как очередной звонок, очередной… на грани жуткой брани, кишащий раздражением и злостью, разговор моего Георгия со своими товарищами, вынудил оставить меня одну (в квартире), наедине со своими разгоряченными, глупыми мечтами.

— Хорошая моя, солнышно, не жди уже меня. Ложись спать. А завтра с утра созвонимся и придумаем, где и как пересечемся. Идет? Так… номер я же тебе свой оставил? — казалось, это уже он больше себе бормотал, чем мне. — И твой себе забил. Верно?

— Верно, — кривлюсь от обиды. — Только это… Гош…

— А? — уставился с удивлением.

— Можешь не называть меня… ни солнышком, ни котенком, ни пупсиком, ни кем-то еще из этой… эпопеи жутких ласкательных словечек? Без обид, хорошо?

Изучающий взгляд, а затем вдруг зашевелился, подошел ближе, обнял, притиснул к себе — не сопротивляюсь. Глаза в глаза.

— А что так?

Взволнованно сглотнула слюну: страшно сейчас ляпнуть что-то неверное, дурное и отпугнуть свою удачу.

— Просто… бесят они меня. Если, по началу, может, в них и есть какой-то смысл, искренность, то потом затираются или превращается в блеф. Понимаешь?

Загадочно ухмыльнулся.

— Понимаю. Еще как понимаю. Значит, просто… Лиля?

Смеюсь.

— Ну, можно пару раз козой назвать, но только, если заслуженно.

Захохотал мой Шалевский.

— Козой, говоришь?

Улыбаюсь:

— Ага.

— Ох, ты ж, моя козочка, — сладкой силой сжимает в своих объятиях, зарылся в волосы и прилип поцелуем к шее, а после — шепчет. — Но тогда мне придется признать, что я — козел, а меня это… как-то не особо вдохновляет.

Смеюсь. И снова глаза в глаза.

— Так что… Лиля. Моя прекрасная, голубоглазая Лиля. Ладно, — шумный вздох, провел руками по волосам, короткий поцелуй в губы и отрывается. Шаги к двери. — Жди меня, и я непременно вернусь.

Ухмыляюсь.

Молчу… испуганно лишь, взволнованно сверлю взглядом, а сердце сжимается, словно проклятое, чует неизбежное горе.

Утром весточки так и не дождалась от своего Георгия. Да и самой звонить особо некогда. И хоть на пары только к двум, с утра сегодня — отнюдь не сладкий сон, а непременно нужно было быть на работе. За вчерашним сумбуром и накалом страстей совсем забыла завести будильник. А потому сейчас, словно ополоумевшая, напялив первую попавшуюся одежину, схватив в охапку сумку, мчу на остановку, искренне взывая к судьбе смиловаться и подать нужный автобус не через полчаса-час, как это иногда бывает, а непременно сейчас…

— В смысле, уволена?

Скривилась девушка из отдела кадров. Пожала плечами.

— Директор сказал… уволить, значит… уволить. Заходите завтра за расчетом.

… началось. Особо ничего никому не доказывала. Толку с этого скандала? Да хоть лицо раздери этому индюку-начальнику. Если он прогнулся под натиск Ярцева, то прогнулся. И тут уж ничем не поможешь и ничего не поделаешь. А это — бесспорно дело рук Михаила, сто процентов, и к гадалке не ходи. Посмотрим, на что еще эта скотина способна. Хотя, чего смотреть, и так знаю…

И снова я Гоше не звоню. И снова я пытаюсь дождаться его личного участия в моей судьбе. Страх все еще коробит душу, а боязнь навязаться рождает в голове убийственное безумие. Если нужна — то нужна, и буду вся его сполна, из кожи вон вылезу ради того, чтоб подарить ему счастье, а если нет, поскольку постольку, — то и… меня во всем этом не будет. Хватит уже быть пресмыкающимся… Хватит.

— Лиль, тебя там в деканат вызывают.

Обмерла я, словно расстрелянная…. по коже побежали мурашки.

Сукин сын, неужели? Столько стараний, зубрения, ночей без сна, лишь бы оценки соответствовали запросам и нормам бюджетного места — и на, конец. Так просто? Как дал — так и отнял. Как говорится, соси палец — либо его, либо свой. Потому что ты — ноль без палочки, пустозвон, подстилка бездушная, и нет в тебе ничего людского.

В тебе (во мне)… или все же в нем?

Плевать.

— Кабинет на втором этаже, там девочки вам подскажут, заберете свои документы.

Даже не спорю, не ору, не унижаюсь. Я знаю, кто такой этот мой… Мишаня. И ведь не зря этот гад так рвался (вопреки всему) к своей, пусть и мерзкой местами, но могучей власти. Чтобы таких вшей, как я, держать в узде. Ну, а кто рыпнется против, запляшет не под его дудку — тут же раздавит, не глядя. Помню не одну историю, как он уничтожал мне подобных — мелких людишек. Как он упивался их страданиями, сопротивлением, догорающей верой и надеждой. Тогда я это пропускала мимо ушей, уповая, что никогда не окажусь на их месте, а сейчас — сама облачилась в их шкуру. Судьба решила иначе: колесо провернулось — и я упала на дно.

Так что нет ни смысла, ни желания дарить радость этому ублюдку наблюдать, как я корчусь от боли, сгораю в отчаянии и разочаровании.

Прощай, мразь. И подавить ты всеми своими трофеями. Ты получил за все это время от меня сполна: и любила, и прощала, и холила, и лелеяла, и терпела обиды, злость, срывы, предательства. Терпела все, изображая дурочку и покорную твою шлюху. Хватит. Закрылась лавочка. Выбирай себе игрушку среди своих же шалав — и лепи новую Лилю, раз так хочешь.

Удивительно, что… когда я вернулась домой, под дверью, или еще где, не обнаружила письма о выселении. Как это так? Ведь даже если я платила за квартиру, Ярцев всегда считал ее своим подарком мне.

Достать телефон, бросить косой взгляд.

А нет, всё в норме — два пропущенных от хозяйки.

Шумный, тяжелый, болезненный вздох. Зажмуриться на мгновение, восстанавливая внутри себя равновесие — и набрать нужный номер.

— Алло. Да, Маргарита Валерьевна, это — Лиля. Вы мне звонили? Ага… не слышала…

Ну, вот и всё. Наверно, всё. Неизвестно что еще он придумает у меня отобрать. Одежду? Проведя логику от того, что зарплату я получала на работе, на которую устроил меня он? Или что? Тварь.

Ладно, плевать.

Пристальный взгляд на экран телефона. Нервно прокрутить в десятый (если не больше) раз меню — и решиться. Набрать номер Гоши.

— Привет.

— О, ЗАЙ! Привет! Я так соскучился!

— Увидимся?

— Ох, Лиль… тут проблем с этим вчерашним делом — выше крыши. Честно, вообще не знаю, когда попаду домой. Короче, наверно сегодня уже не жди. Может, завтра. Днём… постараюсь тебя набрать, посмотрим, что там выйдет. Идет?

Шумно вздыхаю, тихим, обреченным голосом:

— Идет.

— Что-то случилось? Или мне показалось, что у тебя какой-то странный голос?

Наигранно вплетаю в тон веселье:

— Показалось, КОТЕНОК. Показалось.

— Ну, давай, до связи?

— Пока.

Живо отбить звонок. Пустой, бессмысленный взор обрушить на стену. Почесать затылок и обижено надуть губы.

«Конечно ничего не случилось. А разве может быть иначе?»

Уснула на диване прямо так, в одежде. Тапки скинула — и завалилась в постель. Сил больше не хватало ни на что. Просто забыться. Выбросить из головы этот гребанный, гнилой день.

Однако не дана мне судьба скучной. Где плеть — там и розги, где один камень в мой огород — там и целый метеоритный дождь с бомбежкой и огромными кратерами.

…

Настырный звонок в дверь не просто вырвал из сна, сладкого забвения, а просто фактически выволок за волосы из теплого лона и окунул с головой в ледяную воду.

Живо подрываюсь на ноги и, едва себя сдерживая, чтобы не схватиться за тяжелый предмет, дабы окатить ублюдка им по голове за столь жуткую взрывную какофонию, открываю дверь. Резкое движение, едва не настежь.

Глаза в глаза. Заледенела, пришпиленная страхом.

— Привет, — первым осмеливается на слова, — пустишь?

Удивленно вздернула я бровями, тяжело сглотнула слюну. Натянутой басистой струной сарказм.

— А как иначе? Это же — твой дом, не мой.

Шаг в сторону, покорно пропускаю мерзавца.

— Я надеюсь, его здесь нет?

Лживо коротко смеюсь.

— Пока нет, но скоро приедет, домой к себе увезет.

— Увезет? — захохотал внезапно, и так уверенно и жестко, словно знал что. Поежилась я от угрозы.

Резкий разворот. Глаза в глаза.

— Майора себе отхапала, да? — пристальный, с вызовом взгляд мне в глаза. — Да еще ФСБ, — закивал вдруг головой. — Ясно всё… чем думала, и что хотела.

(обмерла я в удивлении от новости, от такой подробности, но вмиг совладала с собой и не подала виду)

— Молодец, что ясно. Зачем тогда пришел? В друзья набиваться к нему? Тестя мало?

Коротко, с отвращением рассмеялся. Меряющий взгляд с головы до ног.

— Дура ты — вот что я пришел тебе сказать. ДУ-РА.

— Познавательно, — киваю и едко улыбаюсь в ответ. — Еще какая информация? А то говори, не стесняйся. И, если много, то погоди. Сбегаю за листком и ручкой.

Хмыкнул.

— Смеешься? Смейся, смейся, пока можешь. Женится, говоришь?

— Женится, — невольно (с непокорной обидой) вырвался крик.

— Ну-ну. Женится. Конечно. Может, в следующей жизни и женится. А так… я что-то не видел, чтобы он торопился бросать свою семью, ребенка. По-моему, она там даже второго уже ждет. Так что… дерзай. Ирину жалей… правильно, — скривился, паясничая, — она у меня хорошая. А эту не надо — а то слишком счастливая на вид. Не столько слез пролила, как моя.

— А тебе откуда знать, сколько она пролила?

— Лиля, ты что… не понимаешь? Он врет тебе. Он не бросит их. Потаскает тебя, побалуется — и забудет. А я обратно не приму.

— Так тогда зачем ты здесь?

Замялся, проглотив удар. Шумный вздох, на мгновение отведя взгляд в сторону.

— Я хочу, чтобы ты одумалась, и, пока не поздно, всё у нас наладилось.

— Поздно, Миша, поздно, — рычу откровенно ему в лицо. — Я уже его. Понял?

— А он — твой? — ехидничает.

— МОЙ.

— То есть, не веришь, что он сейчас с семьей? Или, — нахмурился вдруг подозрительно, — вообще, не веришь, что она существует? Семья эта его, ребенок.

Выровнялась, потянулась как гусь, я.

Нагло, жестко режу слова:

— Знаю. Но он в разводе. И он теперь — мой!

— Да, твой, — опять язвит. — Только спать будет на два фронта. То, чего ты со мной так боялась и не хотела, мигом примешь от него. Верно?

— Ты врёшь всё. Подло, нагло, гадко ВРЁШЬ!

— Вру? — казалось, вполне искренне удивился.

— ВРЁШЬ! — не отступаю.

— Ну, тогда поехали, посмотришь как он проводит вечера без тебя.

— Да иди ты.

Закивал головой. Шумный выдох.

— Всё ясно. Ему можно, он — праведник двуликий, а мне — нельзя, я — чертов грешник и предатель. Как хочешь, — вдруг разворот и пошагал к двери. Шаг за порог, полуоборот. — Даю тебе пятнадцать минут. Жду в машине — устрою экскурсию. Ты ничего не теряешь. Клятвенно обещаю не приставать. Тем более, что если что… то теперь твой ФСБшник меня на куски порвет, если обижу его «девицу-красу». Верно?

Мнусь в сомнениях. Молчу.

Разворот — и неспешные шаги к лифту. Нажать кнопку вызова. Томные мгновения моего сверления взглядом этого ублюдка, его — показного безучастия. Но в последний момент взгляд на меня и тихим, мерным голосом проговорил:

— Пятнадцать минут жду. И ты узнаешь, кто из нас — врёт.

Не знаю, где эта скотина откопала его, моего Гоши, адрес, и… его ли это адрес вообще. Однако, вот уже битый час сидим в машине и караулим. То в темные, без света, окна заглядываем, то на подъезд. Тщетно — тишина и покой. За окном — темно, и, единственное, что в этом бедламе хочется — так это тупо уснуть.

Обреченно потерла пальцами глаза сквозь веки и замерла так, утопив лицо в ладонях. Устала. Безумно от всего устала. Скорее бы всему конец. Всё выяснилось, и только.

— Вон, твой? А это, наверно, — его сотрудники?

Живо поддаюсь движению — взгляд на тротуар. Обмерла я, жадно прикипев взором к увиденной картине.

— Старший и младший сержант? Как думаешь? Или эта дамочка вполне может быть для него Генералом? А?

Тяжелый, шумный вздох. Ничего не отвечаю.

Лишь с ужасом слежу, как мой Гоша что-то говорит (судя по всему, шутит), как смеется его беременная жена, девушка (черт пойми кто), как ребенка (мальчика лет семи) упрашивают не трогать плешивого кота, и, вообще…. наконец-то зайти в подъезд. Скачет на одной ноге мой Шалевский, спиной удерживая стальное полотно, при этом пытается не обронить на пол ни пакеты с едой, ни треклятую, непослушную ключей связку.

— Увидела? Хватит? А не верила… а еще вчера подобную картину видел, да и с утра, когда малого в школу отводили, а потом по делам разъехались. А тебе он что плел? Небось, работа, сверх задания, что не продохнуть? Да?

— ЗАТКНИСЬ! — не выдержала и завопила.

— Ори, ори… вот только не на меня. Я как не врал тебе, так и не вру. Ты, практически, сразу узнала про Ирку, — немного помолчав, добавил. — И как любил, так и люблю.

— Поехали уже отсюда. Хватит спектаклей.

И хоть под видом заботливого друга и «жилетки» пытался прорваться за дверь квартиры Мишаня, однако… так его и не пустила.

— Поди, пару недель — это еще мой дом, тем более, что за него платила сама лично я. Так что проваливай, — силой надавливаю стальным полотном на пресс рук с другой стороны, игриво пытающихся остановить мою «глупость». — Уходи, Ярцев. А то тебе и твои менты не помогут.

— Ну, Лиль, ну…

— Прошу, Миш. Уйди, а? Если любишь, уйди. Тебя там Ира заждалась.

Скривился, явно проглатывая ругательство. Но еще мгновения, тяжелые, упертые минуты — и поддается. Напор спал.

— Я тебе позвоню, — кидает самоуверенное.

— Прощай, Миш, — живо, силой, с лязгом закрываю дверь.

Обреченно, догорая в жутком поражении, прибиться спиной к холодному полотну — и сползти на пол. Дикое, отчаянное вытье (вперемешку с рыданием), словно проклятого, брошенного стаей волка, вырвалось из моей груди, сокрушая тишину… и надежду.

К утру всё же доползла до дивана и взгромоздилась на него, дабы наконец-то забыться.

Из сна вновь вырвал меня звонок, вот только на этот раз — уже телефонный.

Нет. Это не был ни Шалевский…. ни даже Ярцев.

Неизвестный абонент.

— Да?

— Здравствуйте, это — Лиля?

— Да, слушаю.

— Это — Света, из бухгалтерии. Помнишь еще такую? — смеется сама над своей шуткой.

Поддаюсь на ее настрой, с натянутым весельем в голосе отвечаю:

— Да, конечно. Что-то случилось?

— Да вот… в шоке от всего, что услышала про тебя. Как он так мог… тебя уволить, главное за что? Ну, ладно, — сама себя резко перебивает. — Разговор не об этом. Дело у меня к тебе есть, я тут кое-что недавно слышала, а теперь вот подсуетилась… и, думаю, тебе эта мысль понравится. Так что жду тебя сегодня у нас тут, тем более за расчетом тебе все равно приходить. И, желательно, до обеда, пока они там все не разбрелись. Добро?

Все еще мнусь в остатках сна, ошарашенности услышанным и внезапностью доброты сей (по сути, малознакомой мне) женщины.

— Добро, — машинально киваю. — Сейчас, только соберусь — и буду у вас.

— Отлично, жду.

— Короче, слушай, — вкрадчиво, тихим голосом проговорила эта Света (наигранный, или же искренний тон — не знаю) взгляд по сторонам, словно чего-то опасаясь. — Я слышала, что ты же у нас учишься на этой специальности… как ее там, био- что-то там, и аква- что-то там. Верно?

Невольно улыбаюсь.

— Верно. Хотя, — живо осознала, вспомнила я что-то жуткое для себя. — Училась. Пока отстранена. Скорее всего отчислена.

— За что? — удивилась та. — Я думала, ты — хорошистка?

— Ну да. В общем, — махнула рукой, — там свои тёрки были… с преподавателем, — вынужденно солгала, чтобы не воротить здесь еще большие дебри.

— Ну, короче, ладно. Как уже есть. Сама там потом поговоришь, всё объяснишь — может, и так проканает, а там помогут восстановиться и всё наладится. И так, — ткнула на меня пальцем. — Слушай. У меня кое-какие знакомые работают в госструктуре с этим связанной, ну, с экологией. По сути, это же твоя профессия? — продолжила, не дожидаясь ответа. — И им там помощник нужен, место как раз освободилось. Вот… и попытай удачу. Доброе слово я уже замолвила. Осталось лишь только включить твое обаяние, улыбку — и место в кармане. Вот, — протянула мне стикер, — адрес, телефон, время работы. Езжай сегодня же, найди там Лидию Петровну, вот я тебе ее имя тут тоже записала, и поговори с ней обо всем. Пусть покажет, расскажет — а там уже решай, надо тебе это, или пойдешь по нашим, то есть, прежним стопам, или еще куда. Хорошо?

Мило, добро так улыбнулась та. Взгляд в глаза.

Всё еще не могла поверить я своей невероятной удачи.

— Б-благодарю, — невольно запнулась я.

— Да не стоит, — рассмеялась женщина. — Хорошая ты девочка. Вот только дураки тебя окружают. Но что поделаешь, это — жизнь. Крепись, подруга. Авось, дальше будет… проще.

Судя по всему, лучше, чем замолвленное слово знакомой — рекомендации не существует. И плевать на дипломы (чуть в курсе — и уже хорошо); по сути, во многом разный смысл учебы и направление сей работы, плевать даже на опыт — уже согласны.

Да, зарплата невысокая — и, поперву, только комнату смогу снимать, а не целую квартиру, как раньше, но… уже хоть что-то, а не голодранцем на улицу.

— В общем, милочка, — тычет мне пальцем в какие-то документы Лидия Петровна, — вот тебе адрес. Видишь? — пытливый взгляд мне в лицо, отчего спешно киваю. — Да, далеко, но это — только начало. Там у них как раз проходят исследования. Посмотришь на эти заборы, на анализы, на заполнение документов — и вернешься. Правда, придется день-два там переночевать. Ребята покажут, подскажут. В общем, не пропадешь. А дальше — приедешь, сядешь дома, подумаешь над всем, переваришь увиденное, услышанное — и решишь, надо тебе такая работа, или нет. И, если уже будет «да» — мы подберем тебе более толковый вариант и где-то тут поближе, или, по крайней мере, организуем поездки с группой или выдадим авто. В общем, неважно. Главное сейчас познакомиться воочию со всем и определиться. А дальше — пойдет всё, как по маслу. Бывают премии, бывают задержки с зарплатой, но… соцпакет и прочие льготы. Так что, едешь?

— Ну да, — несмело пожимаю плечами.

— Отлично. На вокзал, билет на Багратионовск, чеки все сохрани. А там тебя встретят. Вам на озеро около поселка Подгорное. Если что неясно, или потеряешься, или еще какие жалобы или вопросы — звони. Номер мой уже знаешь. И да, если устроишься на работу, суточные потом эти оплатим.

Не знаю, откуда этот сукин сын всё пронюхал, и кто сдал. Или это та же Света? Или, вообще, ее помощь — дело его рук. Но в чем логика? Показательно лишить одного, чтобы дать что-то другое? Пусть хуже, но все же… толковое?

Бред какой-то…

Не знаю, в общем, не успела еще собрать свои вещи, как раздался звонок в дверь.

Затрепетало, защемило сердце, надеясь на чудо…. что это — мой Гоша. Что опровергнет всё, докажет, что я — дура, а он — хороший. Пусть даже, обидится на меня за недоверие, за поездку с Ярцевым. Что угодно, лишь бы…

… но нет. Взгляд в глазок — и замерла. Молчу.

— Я вижу и слышу, что ты там, — рычит, кричит Михаил. — Открывай, поговорить хочу.

— Убирайся, мне некогда. Я спешу.

Или, может, следит за мной?

Взгляд около по стенам. Я как-то раньше о таком не задумывалась. А что, если в квартире жучки? В телефоне — прослушка?

… или еще какой жуткий, мерзкий шпионаж?

На самом деле, он и не на такое способен. Ведь не понаслышке знаю. Черт дери…

Если так, то Ярцев слышал нас Гошей. Слышал… и, может даже, видел.

Идиотия какая-то. Не дай бог.

Фу, как мерзко.

И снова стук. И снова доводит до бешенства.

— Уйди, Ярцев! Уйди, я сказала!

И хотелось бы припугнуть его полицией, вот только… что делать, когда он сам — полиция? Не прокуратуру же звать? Хотя, наверняка, и там друзья.

Ирина? Как бы не смешно было, Ирина и ее отец — единственная доступная мне управа на него. Только при этом, не факт, что не обернется всё против меня. Сколько я планировала свою месть, собирала факты, мысли, схемы, желая не просто обличить этого подонка перед бедной женой, но и пустить под поезд все его наработанные завязки в органах. Сколько я трудилась — и всегда приходила к выводу, что одна оплошность — и меня, если не посадят, то застрелят где-то в лесу.

С беременностью Ирки я многое сожгла, уничтожила. Единственные стоящие доказательства — в моей голове. И то, это решается простой пулей… в лоб.

И вновь тарабанит, да так, что даже соседи уже начинают возмущаться. Козлина. То его порой неделями не дождешься, то теперь — каждый день здесь торчит.

Поддаюсь — обреченно открываю дверь. Взгляд в глаза.

— Че надо?

— Миша, я тебе сотый раз повторяю, я сама справлюсь. Доеду куда мне надо, а ты — вали на все четыре стороны. Сходи коляску, там, выбери, или кроватку. Ползунки, на худой случай.

— Лиля, харе. А?

Пристальный взгляд своему истязателю в глаза.

— Чего ты перья топыришь? — продолжает. — Не звонил же, да? Я, надеюсь, ты поняла вчера — кто он и что заслуживает. Одумайся, прошу.

— Ярцев, если ты опять за свои сопли сейчас возьмешься, то вали по добру по здоровью, пока я тебе всё лицо не расцарапала. А то это уже сложно будет объяснить твоей жене и тестю.

— Ну, чего ты рычишь? Так хочется на автобусе черт знает куда ехать?

— А ты откуда знаешь, куда мне ехать? — обмерла, уловив ниточку.

— Да не знаю куда, но с такими баулами, вряд ли где-то тут по городу или за ним, в переделах пары километров.

Скривилась я, проиграв, так и не раскрутив клубок.

— Странно, что ты, вообще, не спрашиваешь, почему и куда еду.

— Почему странно? — внезапно как-то издевательски искренне произнес. — Я слышал, что кто-то там тебе с работой вроде помог. Что ж, рад. Вопреки всему, действительно, рад. Хорошее начало. Самостоятельность тебе к лицу. Но всё же… позволь помочь.

… поддалась.

Ярцев клятвенно обещал не распускать руки, не приставать, и, вообще, закрыть старые темы.

А-ля друзья. А-ля просто знакомые.

Знаю, что вранье. И, тем не менее, почему-то ведусь.

Наверно потому, что это — единственный способ, что-то коварное и тайное… узнать о своем загадочном «ФСБшнике», будь он праведником, или (что скорее всего стоит ожидать) грешником… по отношению ко мне.

Усесться на переднее кресло, рядом с водителем. Живо пристегнуться, податься немного вперед, сложить руки на приборную панель и умостить голову сверху. Сон. Сейчас спасет меня… только сон.

И снова звонок. Что за странная привычка последнее время будить меня не звоном будильника, а чьим-то настырным, причем (согласно традиции) не очень-то приятным, странным вниманием? Машинально протереть очи, прогоняя остатки сна, и нырнуть в карман кофты, достать надоедливый телефон.

(быстрый, косой взгляд украдкой водителя, Ярцева, в мою строну, а именно в экран аппарата)

— Кто там?

Обмерла я, всматриваясь в пугающую надпись.

— Он, что ли? — гаркнул (явно не совладав с собой), но тут же переменился тон, окутываясь ложью. — Проснулся наконец-то, что ли, кавалер хренов?

Смеется.

А я всё еще таращусь на экран и не могу понять, что делать. Что хочу (на самом деле), что надо бы сделать. Хотя, что гадать? Надо поговорить, непременно надо. Выяснить всё. Кинуть правду в лицо и посмотреть на реакцию. Но не по телефону же всё это делать?… да и не в присутствии Михаила.

(короткий, с опаской и желанием оценить истинные эмоции нервного «бывшего», взгляд на Ярцева — в глазах так и бурлят страсти, мешаясь с исступлением)

— Че сидишь, ждешь? Или ты после всего еще… побежишь за ним? В надежде, что одумается?

Скривилась невольно, чиркнула зубами.

— Но поговорить-то… нужно, — причем сказала это больше сама себе, в голос. Хотя нет, и ему — дав понять, указав на свое место.

— О чем? — гневно рявкает (нервно брызгая слюной). — Скотина он редкостный, а ты всё ведешься, как школьница.

— А ты уж… святой человек? — язвлю, пристальный взгляд на своего собеседника.

Злобно стискивает зубы.

— Только не ровняй нас. Не смей, — колкий, яростный взгляд на меня.

И снова запиликал телефон, по-моему, взывая, уже не так к общению, как к взрыву между нами с Мишей.

— Дай его сюда, — вдруг вырывает из моих рук и убирает подальше (в левый угол).

— Э-э, ты чего? — заревела я и кинулась на гада. Но тот игнорирует, держит на себе мои злобные удары (едва покачиваясь) — живо зажимает кнопку выключения и полностью тушит аппарат. — Ты больной, да? Какого хрена лезешь?

— Останешься одна у себя там… в палатке, или где ночевать собралась, не знаю, сюсюкай и стелись перед ним сколько хочешь, а при мне — не смей! — злобный, разъяренный взгляд в глаза. Секунды — и получив в ответ безучастие, вновь переводит взор на дорогу.

— Вер-рни телефон, — из последних сил рычу, сдерживая истерику.

— Приедем — верну.

— Миша, — иду на принцип. — Хватит мною командовать. Это ты напросился со мной, вымолил даже, а не я. Очнись. Так что БЫСТРО. ВЕРНУЛ. ТЕЛЕФОН.

— Вернуть? — гневно кивает головой. Глаза в глаза.

— ВЕРНУТЬ, — сычу.

— Держи, — но… внезапно разворот к окну, пискнуло стекло — и вышвырнул аппарат долой. Вот так… просто на брусчатку, словно мусор. Мигом обернулась я — через окно взгляд. Разлетелось, кувыркнулось черное пятно, рассыпавшись на части.

— СТОЙ, СУКА! — визжу.

— Нет больше твоего телефона, можешь успокоиться. Приедем — новый тебе куплю.

— Н***я мне НОВЫЙ? Я хочу свой СТАРЫЙ! Немедленно… сдал назад и выпустил меня!

— Да, конечно.

(там же его номер, на той симке номер моего Гоши… и теперь уж точно я его потеряю, кем бы он не был на самом деле)

— НЕМЕДЛЯ ВЕРНИСЬ!

— НЕТ, Б***Ь! — рявкнул мне в лицо, жадно выпучив от бешенства глаза.

Обмерла я прозревшая окончательно. Тугие, нервные, мечущиеся рассуждения — но предвидел дальнейшее. Живо зажал кнопку на брелке сигнализации — и захлопнулись двери на замок.

— Сука, ты что творишь? — визжу, ополоумевшая. Живо кидаюсь на него в попытке выдрать ключ прям из замка зажигания.

— Тварь, не лезь! — орет бешено, пытаясь меня отшвырнуть в сторону и удержать руль. Дикий визг шин, отчаянно тормозя, — мы явно мчим прямо в ад. Но не смотрю за лобовое, не реагирую. Цель давно намечена — и она одна. Пока ублюдок дал слабину — прорываюсь к кнопкам брелка и жму лихорадочно на все. Щелкнули затворы. Мигом кидаюсь к двери — вываливаюсь наружу. Что есть мочи бегу назад. Слышу, что уже нагоняет. Рычит, бранится, грозит убить — но не оборачиваюсь. Мчу вперед, по заданному курсу.

Сотни метров — и вот, наконец-то, похожие осколки. Падаю на траву и шуршу руками, желая нащупать нечто толковое в этой какофонии. Но не дает Михаил нормально собрать, перебрать детали — тотчас хватает за волосы и тащит на себя. Визжу, дико ору от боли, пытаюсь сопротивляться, выдраться — да супостат сильнее.

Вдруг гул мотора — обмер Ярцев (видимо, боясь лишнего внимания), силой поравнял рядом, всё еще крепко удерживая, прижимая к себе. Ждем — вот уже и показался впереди автомобиль. Однако, вместо подчинения и безучастия — одним духом делаю разворот и уверенно с колена бью в пах этому животному. Пальцы разжались, подался немного назад, схватившись за причинное место. Кидаюсь я от дороги прямиком в непроглядную чащу. Да буквально сразу вновь настигает меня этот зверь. Вновь вцепляется в волосы и тащит за собой. Отчаянно сопротивляюсь, желая пальцами, ногтями впиться в лицо тому ублюдку. Еще попытки (его, мои) на отпор и властвование — и повалились прямо на землю. Кубарем движения, удары по всему по чему попадем — каждый отстаивал свое право на жизнь.

И снова выдираюсь — бегу куда глаза глядят.

Невольно возвращаюсь назад. Через брусчатку к какому-то заброшенному зданию. Внизу — провалы, сбоку — овраги. Слепо, уже и не думая, ныряю за дверь прямиком в помещение, жаждя добраться к оконному проему, что как раз напротив (без стекла и рам), а там — выбраться наружу, через заросли — да хоть к самому черту.

Едва я забралась на окно — как замерла в жути: отсюда до земли высота в два этажа, если не больше. Еще миг — и всё же не решаюсь сигануть. А потому мой супостат тотчас хватает меня за ногу и тащит обратно. Резкий рывок куда-то в сторону. За волосы — скользя по полу, волочит за собой. И снова визжу, и снова кричу, ору, пытаясь всячески воевать. Да вдруг удар, сбивая меня с колен — падаю плашмя, на живот. Забирается сверху Ярцев, тем самым прижимая к земле окончательно. Странный звук (словно из фильмов) — и обмирает. Уткнулось что-то твердое и холодное в мой затылок — застыла я, осознавая сполна происходящее. Еще миг — и обвисла, расслабилась, покорно, бросив попытки брыкаться.

Тяжело, шумно дышит, явно пытаясь набраться сил, возможности для слов.

— Ну, что же ты? — обреченно шепчу. — Стреляй. Закончи всё к чертовой матери.

Еще один вздох — и решается:

— Лиля, хватит.

Невольно смеюсь. Проиграв, уложила голову на пол, щекою притиснувшись к шершавому от грязи (пыли, мусора) деревянному настилу. Взгляд бессмысленный куда-то вдаль, в темень (хотя еще, нет-нет, да боковым зрением иногда пытаюсь уловить лицо своего палача — тщетно).

— Вот и я говорю… Миша, хватит. Кончай. Не хочешь отпускать — не надо, но только не мучай меня. Решился — добивай.

— Ты — больная, больная на всю голову, — рычит обиженно, недовольно. Слышно в голосе, как он начинает пасовать. Немо молить… окончательно сдаться ему. Отступить и отдать себя сполна без оговорок.

— Не я себя такой сделала. Не я…

Немного помолчав, гаркает:

— Ты опять про ту ночь?

Горько рассмеялась. Прожевала эмоции, разочарования, что не понимает элементарного.

— И ту, и остальные… где ты выбирал её, других своих шворок, — заледенел от услышанного, казалось, не дышит. — Или ты думаешь, я не знаю, не видела вас? Сколько у тебя их было за все то время, что был со мной? Три? Пять? Десять? И каждой, небось, обещал…. что женишься однажды на ней, что семью заведете…

Тяжелые, жуткие минуты выжидания, молчания — и осмеливается.

— Я никогда тебе не врал. Да, изменял. Но этот — не вранье. Они были лишь временным развлечением. Бессмыслицей. Тупым тр***м. А любил и люблю… лишь тебя одну. И ты это знаешь, — шумный вздох. — Я ни от кого не хотел детей, ни от кого — кроме тебя. Более того, всегда был осторожный в этом деле. Для меня моей женой всегда была только ты. А Ира — сама знаешь, кто и что эта Ира. И мне плевать, что она беременна. Я его не хотел… и не хочу. Надо будет, себе заберу ребенка, не отдаст — и по делам. Плевать. Единственное, что мне важно в этой чертовой жизни — так это ты, понимаешь?

— Потому ты дулом пистолета сейчас мне в голову тычешь? Да?

Смолчал, лишь звонко сглотнул слюну. Руки дрогнули, покорно убирая от моего затылка тяжесть (хотя и так уже напряжение от волнительных речей давно спало).

Движение — засунуть, судя по всему, обратно в кобуру оружие.

Но все еще сидит сверху. Удерживает.

— Я тебя не отдам ему. Одумается он, или нет. Всё равно не отдам. Ты — моя.

— А если… я тебя не люблю? И… по-настоящему, никогда не любила? Что тогда?

Смолчал.

Веду дальше: пан или пропал.

— А что… если после той ночи, когда ты такое натворил…. ты стал для меня самым мерзким существом на планете? Что тогда? Я тебя использовала, как и ты меня. И в этом у нас один-один. И за Иру… карма тебя покарала. Ты сыпал ей противозачаточные — а я себе, тихо Бога моля не слать мне ублюдка от тебя.

Застыл, словно каменная статуя, отчего даже смертью моей запахло враз в воздухе. Резкое движение — подрывается на ноги и, силой отдирая от пола, переворачивает к себе лицом. Глаза в глаза (все еще удерживая меня в стальной хватке).

— А ну-ка повтори сейчас, — словно скрежет метала, прозвучал его голос, — что ты только что сказала? В лицо. Только… хорошо прежде подумай, а то другого шанса уже не будет.

Долгие, жуткие секунды, минуты тишины, молчания, выжидания. Пристальный, сверлящий взгляд на грани реальности.

Еще миг — и, делая прощальный, глубокий вдох, шиплю:

— Я тебя не люблю, и никогда не любила. Более того — я тебя НЕНАВИЖУ, и ты мне… ОМЕРЗИТЕЛЕН.

Оскалился словно зверь, замер, метая взгляды от глаз, к губам, то на свои руки, что едва за шею не сжимали меня.

— Ну, сука…

Вдруг резво вцепился в волосы — и потянул на себя (вскрикнула невольно). Тотчас подрывался на ноги и волочил, вновь потащил меня за собой. Отчаянно хватаюсь освободившимися руками то за голову, то за его руки (силясь уменьшить боль, сдержать рывки), то уцепиться за что-нибудь спасительное на полу, будь что, лишь бы тем самым дать достойный отпор. Тщетно. Еще немного — и оказались около двери. Замешкался ублюдок, сдвигая деревянное полотно, давая больше себе пространства. Да как и надо — в момент встаю на колени и делаю рывок прочь, с яростью руками заодно раздираю хватку. Потерял равновесие — и чуть не плюхнулся на меня сверху. Однако, свободна.

Быстро (насколько это было возможно) привстаю на ноги — и бегу, мчу, карабкаюсь прочь, опять к окну (ведь выход перекрытый). Его рывок, мой — и треснула балка, да и сама я не заметила сразу, как рванула к какой-то громадной дыре в полу. Еще миг — и, соскользнув, тотчас грохнулась, полетела…. сорвалась безжалостно вниз.

Обмер надо мной силуэт ошарашенного Ярцева, да так высоко, что казалось ни рукой, ни душой не дотянуться.

— Лиля! Лиля, ты жива?! — отчаянно завопил тот. — Я сейчас, я спущусь! Только не шевелись! Слышишь? ЛИЛЯ!

В глазах начало мутнеть. Золотистые звездочки заплясали на бархатном полотне, обращая слабый свет реальности в беспробудную тьму. Боль (что так остро и неожиданно разлилась во мне), практически, сразу и угасла, сменившись странным, шепчущим счастьем…

(Л и л я).

Жуткий, нозящий шум, крик; неясные, невразумительные, на грани сумасбродства и отрешенной нелепости, слова. Пытаюсь в этом полумраке, мельтешении перед глазами неизвестных мне людей, явной панике и перевозбуждении, разобрать хоть что-то толковое, внятное, связанное с тем, что последнее осталось на моей памяти. Поездка. Помню Ярцева, машину его… и наше турне. По работе (точно ж, по новой работе!).

Колкий, беспощадный луч света дерзостно выстрелил мне в лицо, отчего я тут же поморщилась и неосознанно рукою прикрыла очи. Вмиг всколыхнулось всё вокруг, взрываясь новым приступом неприкрытого внимания. Торопливо обступили меня остальные, еще несколько человек, и стали что-то говорить, без смущения пялиться, тыкать пальцами. Поморщилась я. Попытка встать. Холодно, ужасно холодно — даже знобит. Мокрая? Я мокрая? Осмотреть себя и ужаснуться — в какой-то серой рубахе (растрепанной на груди) на голое тело до самых пят, босая. Дернулась в сторону стремительно я, испуганно поджав под себя ноги и обхватив колени руками, пустить ошарашенный взгляд около. Ёжусь, сжимаюсь, как паршивый пес в углу, всё еще не решаясь начать прорываться сквозь плотное кольцо зрителей.

Внезапно громкий, резвый крик — и тотчас все, как по команде, расступились, разошлись в разные стороны, давая дорогу кому-то важному. Молодой мужчина, лет так тридцать (с лишним) на вид, темноволосый, гладковыбритый, присел рядом: с уверенностью знатока, дотронулся до моего лба, щек, осмотрел глаза, полость рта (не сопротивляюсь, даже подчиняюсь — жадно следя за каждым его действием, чтоб если что, тут же дать отпор и сыграть на неожиданности, наконец-то давая дёру). Поправил ворот на груди, учтиво пряча от пытливых взглядов зевак мою наготу.

Полуоборот и что-то спрашивает у собравшихся, но… на непонятном мне языке, наречии, — бойко отвечают те (каждый норовит что-то выдать, вставить свое, а потому тотчас всё это перерастает в балаган, больше напоминающий какофоническую прелюдию ада, нежели речь разумных существ). Поморщилась я, поежилась от жуткого, сводящего с ума гула, хотелось немедля закрыть уши ладонями и вытолкнуть из себя этот отвратительный звук, но сдержалась, стерпела под давлением страха сотворить нечто лишнее. Испуганный, полный мольбы о спасении и помиловании, взгляд на «знатока». Еще секунды и, прожевав какие-то мысли, тот резко махнул в их сторону рукою — отчего все покорно замолчали. Взор перевел на меня.

— Haben Sie mich verstanden?[1]

Обмерла я, пришпиленная прозрением. Боюсь даже вздрогнуть ненароком, лишь бы не подать никакой знак, который могли бы растолковать неверно. Немцы? Передо мной… немцы? Но как? Откуда? Не мог же…. пока мы ехали, свершиться переворот в области, в стране, и отобрали бы у нас земли? Или… каким-то чудом я оказаться в Германии?

— Może masz Polakiem? Ar Lietuvos?[2] — отозвался кто-то из толпы (мужской, осиплый, взволнованный голос).

Тягучие секунды, мгновения выжидания «Доктора» — и смиряется с поражением, закивал вдруг головой, а затем обреченно повесил оную на плечах, утопая в тугих мыслях. Внезапно взор заметался по сторонам, а следом — резко мне в глаза. И снова странная, тихая, добрая речь, но, видимо, подумав, что я могу быть глухой, при этом уже активно жестикулируя (доходчиво объясняя на пальцах). И, браво — смысл я уловила буквально сразу: хочет меня увести куда-то и там помочь (странное слово «Хайм»). Еще один миг «за и против» в моей голове — и неуверенно, обреченно киваю, обличая свое понимание: что угодно, лишь бы скорее убраться отсюда.

…

Снял с себя серый, длинный, до самых пят, плащ и накинул мне на плечи, завернув в него, словно в одеяло, заботливо обнял, прижал к себе и повел на выход. Тепло, покой и странную беспечность излучал сей Доктор, отчего рядом с ним напряжение во всём моем теле стало спадать, а лихорадочное дребезжание мыслей превратилось в покорную череду измышлений.

Высокие кирпичные, шершавые ступеньки, местами поросшие травой, — и вот уже коснулась я ступнями гладкой (нагретой солнцем) поверхности брусчатки. Взволнованно осматриваюсь по сторонам: ничего и никого знакомого. А, уж тем более, от Ярцева никакого следа — ни его самого, ни его автомобиля. Вообще, никакого автомобиля — вместо этого рядом у входа стоял воз, телега, с запряженной лошадью, а дальше, и вовсе, прямиком через мост какой-то всадник пересекал реку по дамбе.

(страх вмиг сковал меня всю изнутри, разливаясь холодной, вязкой жидкостью по жилам)

Вокруг всё было каким-то странным, и, если вглядеться, то поражала каждая деталь. Люди сновали туда-сюда, удрученные и занятые своими делами, и были они совсем не такими, какими я привыкла их видеть у нас в городе, или на той же бедной периферии. И хоть выглядели нищими, но нет, они не были ни алкоголиками, ни тунеядцами-нищебродами. Трудяги. Каждый был занят своим делом, и исполнял его с трепетом и излишним усердием (хотя, судя по выражением лиц, не с особой радостью — банальная нужда, которой перечить никак не смели). Вот мужчина, лет сорока, а может и больше (сложно определить), таскал серые мешки с того самого строения, из которого мы только что выбрались, на рядом стоящую повозку. Чуть выше по улице находился небольшой, серый, с покривившейся, прогнившей соломенной крышей, дом, у крыльца которого и сидела женщина, что скребла изнутри какую-то деревянную посудину (кадку, что ли?). Напротив, с другой стороны, у моста, как раз перекрывая ход нервному всаднику, маленький мальчик, лет пяти-шести на вид, гнал гусей через плотину в сторону поселка (или города, не знаю, что это). Поежилась я от этих странных ощущений, необычных впечатлений. Помню, у бабки нашей в деревне нечто подобное видела, но и то — машинам там явно было место. Те же мешки с картошкой, свеклой, капустой, прочими овощами, зерном, или солому — чаще всего грузили в большой грузовик. Не говоря уже о тракторах, что, нет-нет, да спешили помочь трудолюбивому земледельцу. А здесь? Нищета откатила сию цивилизацию едва ли не на век назад? Да и на улицах, как будто, еще чего-то элементарного не хватало (кроме авто), но чего? И это уже не говоря об одежде обитателей сего селения (даже этот мой «Доктор»). Поголовно один тон: от темно-коричневого, через черный до серого. Не отличались и особой чистоплотностью местные: у мужчин на лицах, пропитанная временем, «рабочая» грязь, волосы промасленны и свисают сбитыми сосульками, небриты они и неухожены; неопрятно выглядят и женщины. Заурядная, «праведная» бедность? Или, черт ее дери, историческая реконструкция[3] среднего века? Но разве делают организаторы всё столь доподлинно, вплетая даже отсутствие элементарной гигиены? Или все же сознательный отказ от благ общества? Закрытый дауншифтинг? Хотя, не думаю, что до такого уровня стоит искоренять достояния развития общества. Ведь это — прямой путь к болезням, случись эпидемия — и выкосит всех под ноль. Или это… словно из фильмов-ужасов, эдакой «поворот не туда»? И Ярцева давно растерзали, а меня ведут на съедение каннибалам или в жены жуткому одинокому уроду? Тьфу, б***ь, чего только не придумается в больной голове! Ведь разве сие возможно? По крайней мере, в нашей, такой небольшой и такой лакомой на поиски кладов, области? По-моему, наш край исколесили вдоль и поперек, изучили досконально (причем, не так историки, как недобросовестные, но алчные, охотники за сокровищами), так что упустить столь чудное селение уж никак не смогли бы — и интернет взорвали бы находкой. А там и привычные СМИ. А если, тупо, за границей, то не думаю, что Германия, Польша или Литва могли допустить столь жуткую погрешность. Тогда, что происходит, и где я? И где Ярцев? Жив ли? Ведь мы — хоть и враги нынче, но в таком болоте… вполне, ради спасения, я готова заключить мир. Доберемся домой — а там и драку зачинать можно заново.

Еще немного — и оказались уже в самом центре селения. Удивительно, но до сих пор ни одной машины (жуткое «гетто»).

Все больше ставка на эту злополучную реконструкцию. Ведь даже уже встретили чудно, под старину, убранных «вельмож». Один даже с эмблемой крестоносца на плаще, с мечом за поясом и верхом на коне. Бесспорно, завораживающее зрелище, однако…. если мне не изменяет память, по телевизору, нет-нет, да встречались островки «обыденности» на таких «ярмарках»: биотуалеты, палатки с шашлыками и шавермой, кофе и прочие блага современного общества. А здесь — нет: до последнего писка, скоты, не сотворили ничего подобного. Потому и не решаюсь до сих пор завести тему, упрашивая воспользоваться телефоном — дозвониться хоть к кому-то знакомому. Да хоть к тому же Ярцеву (ведь только его номер знаю на память), но будет уже что-то.

(невольно поморщилась от страха и жути, нервно сглотнула слюну)

Свернуть на небольшую улочку, а затем, и вовсе, смело направиться в сторону какой-то церкви, кирхи. Черт, это же они здесь — все католики? Надо вспомнить, как там креститься. Если не ошибаюсь, «навыворот» по сравнению с православными. Етить-колотить, будто я помню, как православные крестятся! Последний раз я была в церкви… тьму-тьмущую лет назад, на Пасху, вроде даже, еще с бабкой нашей. Помню, Аня тогда уже в школу ходила, а вот я — еще нет, дома на шее у нерадивых родителей сидела (ну, или около того, шатаясь по двору и соседнему лесу).

Напряжение нарастало с каждым шагом — однако повезло: свернули раньше болезненного, отчего демоны мои теперь могут спать спокойно.

Небольшой коридор, а затем вышли в просторную залу. Часть кроватей (койки, ведь, судя по всему, это был госпиталь) стояли вряд, образовывая громадный длинный настил на нескольких пациентов, а остальные — отдельно, около колон или вдоль стен, или по углам. Практически, в центре — деревянный темный стол, за которым сидела молодая женщина, девушка (того же примерно возраста, что и «Доктор»), что-то толкла в маленькой глиняной миске. Забавный чепчик темно-серого цвета был на ней. Да и одежда, как и у Врача, — опрятная (все так же бедная, невзрачная, но чистая и свежая). Испуганный, с колким интересом взгляд на меня, нахмурилась.

— Прошу, садитесь, — ткнул рукой Доктор на одну из коек, что была дальше ото всех, но, что еще лучше, рядом с окном (это так, на всякий случай, если ночью я все же решусь бежать). И снова этот пугающий немецкий, но хоть элементарное — да я уже узнавала, различала, а посему впредь не столь сильно впадала в панику. Покорно следую указу. Сколоченная из досок кровать, твердая в меру: поверх, если не обманывают ощущения, солома, обмотанная льняным полотном и веревками, и сверху — еще одна серая простыня. Чистая, свежая, хоть и не глаженная.

Киваю головой в знак благодарности.

Странное чувство дежавю: я вторю своему верному учителю подобного жуткого поведения, Ани. И сейчас… будто в шкуре ее, где то ли они — сумасшедшие (мир, вокруг меня), то ли… я.

Украдкой, с опаской взгляд (на косящуюся все это время на меня девушку за столом) и снова на Доктора. Выжидаю, что дальше. Присел рядом, неспешно стал осматривать мои руки, ноги — невольно айкнула от прикосновения. Только теперь заметила на себе ссадины. Вдруг встала недоверчивая особа и, мотая на ходу бинты (тряпичные светло-серые повязки), приблизилась к нам; изучающий взор на места, которые ощупывал мужчина.

— Что случилось?

Коротко, быстро метнул тот на нее взгляд и пробормотал нечто подобное:

— Да вот, упала в реку. Вовремя заметили рабочие с мельницы, успели спасти. Принесешь ей сухую одежду, а мне — воду, мазь и тряпки?

Нервно дернулась я чуть в сторону, вырывая ногу из его рук.

Удивленно, резво уставились мне в глаза.

— Что-то не так?

— Мне бы в город, в больницу, — охальное коверканье чужого языка (но, вроде, поняли).

Хмыкнул вдруг, а затем и вовсе странно усмехнулся Доктор. Девушка лишь удивленно округлила очи.

— Вы и так уже здесь. В Цинтене.

— Германия?

Удивленно переглянулись оба. И снова взор на меня.

Немного помолчав, отозвался мужчина:

— Ordo domus Sanctae Mariae Teutonicorum.

Хотя… все равно ничего толкового мне это не дало.

— Вы ничего не помните? — удивилась «Помощница».

Не знаю даже, что и сказать, и что теперь из себя строить. Уж лучше я бы молчала и дальше. Но, поздно. Поздно теперь отступать, когда бой уже начат…

— Совсем мало.

— А имя? — удивился Врач.

Взволнованно перевести на него очи и вновь замереть в рассуждениях.

Минута для храбрости — и выстреливаю:

— Не помню.

Закивал (неожиданно) головой, соглашаясь.

— Тогда…. - немного помедлил, — будете Анной.

— Анной? — похолодело всё внутри от таких жалящих совпадений.

— Да, в честь Святой Анны. Наш приют находится рядом с Кирхой Святой Анны.

— Ладно. Я сейчас буду, — бойкий разворот и торопливо пошагала от нас девушка (невольно провела ее взглядом).

Вдруг встает, несколько шагов в сторону Доктор, а затем живо возвращается обратно, принеся с собой пару темно-коричневых покрывал, тут же кладет их рядом.

— Смените одежду — и набросьте это, — тычет пальцем. — Беата обработает раны. А мне нужно к другим пациентам, — и снова жестикуляция. — Хорошо? — пристальный взгляд в глаза.

Несмело, покорно киваю.

Коротко склонил на миг голову, в немых рассуждениях, изучая мое лицо, а затем все же разворот — и стремительно пошагал восвояси.

Не долго пришлось ждать Помощницу: спустя несколько волнительных минут, как и обещала, вернулась обратно. Милая улыбка, несмелое касание моего плеча (последовала я взором за ее движением): сжала на мгновение мою рубаху.

— Мокрая еще. Давайте помогу, — махает рукой, подначивая встать — поддаюсь. — Снимайте, — вдруг шепчет, стягивая плащ, а затем и вовсе, слегка присев, ныряет под низ сорочки, желая содрать оную с меня через голову.

— Стойте! — живо отдергиваю ее обратно. Глаза в глаза. — Прямо здесь? — растерянный взгляд около. И пусть никто еще (или уже) не пялился из мужчин-пациентов на меня, однако стало жутко от мысли, что останусь при всех полностью голая (это даже не касаясь темы, почему я в этой рубахе, и где вся моя одежда, в том числе белье).

— А что-то не так?

— А они? — обвожу взмолившимся взглядом около.

Засмеялась девушка в момент, хоть и добро так, понимающе.

Бойко хватает меня за плечи, заставляя проделать стремительный разворот (лицом к стене, к себе и остальным спиною), — и тотчас нагло, ходко сдирает с меня одежину (мигом прикрылась я руками). Еще секунда — и набросила сверху на меня свежую, сухую рубаху… спешно подчиняюсь и натягиваю, надеваю ее.

Кротко опуститься на кровать, с опаской взор на Помощницу. Уверенное движение Беаты — и влёт укутала та меня в покрывала, словно ребенка. Присела у ног, подняла полы одежины, да принялась осматривать колени.

— А там? — вдруг кивнула на меня, в область живота. Видно было, как засмущалась девушка, зардела, глаза погрустнели и залились неким скрытым страхом. — Там болит? Может, пусть осмотрит доктор?

— Н-нет, не надо, — лихорадочно замотала я головой, даже не прислушиваясь к ощущениям. — Все хорошо.

Покорно закивала Помощница головой, смиренно опустив очи. Затем — шумный вздох, а после — добрая, украдкой, улыбка. Обработать мне локти, пальцы на руках, и даже лицо.

И вновь внезапно глаза в глаза. Но только пристально так, задумчиво, отчего я тотчас обмерла в страхе, словно воровка, предчувствуя, что вот-вот разоблачат меня.

— Если ты — полячка, — немного помедлив, — то лучше смолчи. Сейчас не лучшее время для таких откровений.

Обмерла я, пришпиленная услышанным.

— Поспи, — любезно продолжила. — И станет легче. Может, что полезное вспомнишь.

Неспешный разворот и пошагала прочь, печально повесив на плечах голову.

Тягучие мгновения, колкие минуты — и под давлением нет-нет да всё же косых взглядов скучающих пациентов, живо забралась я полностью на кровать, разворот — лицом к стене, поджать под себя ноги — и замереть, прокручивая в голове всё то, что довелось только что пережить… и что осталось в моей памяти о прошлом. Ярцев-Ярцев, никогда в жизни не думала, что буду так сильно хотеть тебя увидеть. Может, ты — и моральный урод, но… сам истязал, да другим в обиду не давал. Не бросил бы и сейчас, неверное…

В какой-то момент, я просто стала надеяться, что всё это — жуткий сон, где ощущения на грани реальности. Давно такого не было. Давно… И, тем не менее, сейчас я проснусь, может даже, вся в слезах, пробитая до дрожи — но облегченно выдохну. Сумасброд закончится — и я снова окажусь если не дома, то, как минимум, в машине с этим тираном Ярцевым. Или в больнице, черт дери их. Настоящей, а не этой жуткой, где запахи больше напоминают хлев, а не пропитанную спиртом и жуткими медикаментами, клинику.

… но нет. Открыв глаза, мой взгляд уткнулся в серую, дряблую стену. И, можно было бы

свернуть, оправдать всё это отсутствием ремонта «вот уже как двадцать лет» в том или ином отделении заурядной больницы, однако… отчетливый запах сена, странных трав вновь вернул в мое сознание лица моих новых знакомых: Доктора и его Помощницы, Беаты. Не подвело и звучание: нет ни привычного гудения техники, люминесцентной лампы или пиканья кардиомониторов (как в кино). Ничего… что б сулило мне возвращение в «цивилизацию». Стремительный разворот — взгляд около. И снова пациенты, подобные мне: правда, кое-кто настолько перебинтованный, что, скорее всего, действительно ранен, а не изображал сие или слегка травмирован, как я. Кто-то дремал, кто-то разговаривал между собой, а кто-то смиренно ел, сёрбал из коричневой неглубокой миски какую-то похлебку.

Страх вновь стал возрождаться в недрах моей души и проступать мурашками по телу: а что… если вокруг — не притворство? Что, если вокруг — всё реально? И, какой бы подноготной у сей изоляции не было, и насколько добрыми и бескорыстными не были люди здесь, как выбраться отсюда, убраться долой? Как прорваться к Калининграду, домой, при этом в тайне сохранить свое происхождение и всё то, я что помню и знаю? Поляков не любят. Хм, удивительно, как по мне, это — одна из самых мирных и добродушных стран в Европе (хотя, может, я «не в тренде»?) А так как всех нас ровняют с ними: русских, украинцев и белорусов, — славяне, то значит, и я — враг? Но если да, то почему тогда Помощнице всё равно? И как много таких… лояльных? А Врач? Ему можно доверять, или он — такой же пленник политики, как и остальные?

— Проснулась? — послышался тонкий, нежный женский голос где-то сбоку от меня. Невольно вздрогнула я, тотчас перевела взгляд — Беата. Несмело улыбаюсь.

И опять этот немецкий язык, натянутой струной звучит прямиком из моей нерадивой, в плане лингвистики, памяти.

— Да.

— Голодна? — еще шаг ближе и замерла рядом, скользя изучающим взором по телу (машинально сжимаюсь я от такого внимания). Продолжила та: — Болит где?

— А? Н-нет, — качаю головой. Но, движение ближе, присаживается около кровати девушка, мигом дотрагивается рукой сначала к моему лбу, затем — к щекам. Испуганно шепчет: — У тебя жар!

Невольно пожимаю плечами — и только сейчас осознаю, что дрожу, непроизвольно натягиваю на себя покрывала все сильнее. Криво улыбаюсь, прожевываю страх.

Растерянное молчание.

— Сейчас принесу Absud[4], жди, — шепнула Помощница.

Мало что помню из последующего. Пришла в себя, судя за сумерками за окном и оживленностью в помещении, только к вечеру.

Скользящий взгляд около. Попытка совладать с собой, вспомнить, где я и в каком странном абсурде ныне обитаю. Поежилась. Ничего и никого знакомого вокруг. Казалось, будто я — маленький ребенок, потерявшийся в громадном мире, где нет ни единой живой души, кто мог бы помочь, поддержать, успокоить. Никого родного, к кому можно было бы прижаться… Раньше я, как-то, это не осознавала, ведь даже после Ани у меня оставался Ярцев, а после Миши… должен был быть Гоша. Но сейчас — в этой глуши, в жути всего непонятного и непривычного, страх заживо сдирал кожу, оголяя душу перед черствым, беспощадным прозрением.

— Анна? Проснулась? — послышалось где-то около меня, а затем шуршание, неторопливое движение — и склонилась надо мной Беата. Нежная, теплая улыбка… Странная девушка, эта Помощница, своей заразительной добротой она порождала во мне ответные чувства, и в ее присутствии на душе становилось, к удивлению, так тихо, спокойно и, действительно, уютно. Но какой шанс, что это — не притворство с ее стороны? Что нет тайного смысла, и она не ищет какой-то своей, определенной выгоды, корысти? Хотя… что с меня сейчас взять? Даже одежды не осталось. На органы пустить? Чушь собачья. По-моему, если весь этот их «древний» мир — не фарс, то они явно безумно далеки от этой великой идеи и несусветной жути. И, тем не менее, страшно ей, им доверять,

но и… без этого, что тогда мне остается?

Жуткие были последующие дни. Помню урывками, смутно. В основном только замученное, уставшее лицо Беаты. Казалось, она не отходила от меня ни на миг: то поила какими-то отварами, то растирала странной, мерзко пахнущей, мазью, то делала компрессы чем-то холодным и до одури раздражающим, однако… спустя мгновения сразу становилось легче…

Волей Божьей (как утверждала девушка) и дюжим усердием (мое мнение) Беаты, наступил, наконец-то, день, когда я открыла веки и сполна, без пелены, без боли и мути в очах и теле…. ощутила окружающий мир. Впервые полноценно поесть… и попытаться встать на ноги.

Сдружилась, невольно сблизилась я с этой Помощницей, веря (пусть и глупо, недальновидно) ей… как себе. И хоть не впустила ее в свою душу, не раскрыла ей все свои карты, и даже толком не выспросила, где мы конкретно находимся, и что вокруг происходит, ее советам я следовала как неоспоримым канонам. Более того, она сама уже догадалась, что я не особо в ладах с языком, потому кроме объяснений и доходчивых фраз, по тихим, спокойным вечерам стала та мне помогать познавать сие странное наречие и язык в целом.

Вырваться отсюда, сбежать… без явной чьей-то помощи я не только не осмеливалась, но и не надеялась, не собиралась. Ведь сия затея глупая — и невероятно страшная, учитывая… что кроме этих двух (Беаты и Врача, Хельмута), мало кто выказывал ко мне симпатию (не знаю почему, то ли видя во мне неприятеля, то ли угрозу, то ли еще за что-то порицая. Даже та же Адель, тучная повариха с кухни (где я теперь помогаю ей, зарабатывая себе кусок хлеба и похлебку), и та… нет-нет, да кидала на меня презрительные взгляды, гаркала и обзывала, если я делала что-то не так. А как? Учитывая, что это не у плиты стоять макароны варить, или тот же фарш через мясорубку пропускать. Окститесь, никаких благ нашей цивилизации.

— Не понимаю я, как вы так живете! — не сдержалась я и рявкнула, бросив обратно в таз с водой не достиранные бинты.

— Как? — удивилась Беата и подошла ближе, взгляд мне на руки (туда, куда и я уткнулась сейчас взором — на мозоли).

— Да как? — тяжело вздыхаю, очи повела около, подбираю безопасные слова. — Вот так, стирка вручную, без дополнительных средств. Спасибо, что хоть повязки кипятите. Но… обеззараживание воды серебром? — обмерла я разведя ладони в стороны, и снова по лезвии ножа рассуждения. — Черт дери, неужели…?

— Анна! — взволнованно вскрикнула, перебивая меня, Помощница (как обычно это бывает), когда я ругаюсь (да уж, та еще нелепая шуточная привычка со времен универа).

— Извини, но… Беата, разве никто из ваших… местных не путешествует? Разве… да тем же лекарским делом, опытом, вы что, не обмениваетесь? Как же лекарства, хирургические инструменты и прочие гениальные изобретения? И, вообще, мир, в котором вы живете, — сумасшествие!

— Ты о чем сейчас? — обомлела девушка, выпучив глаза.

Поддаюсь, всматриваюсь ей в очи.

— Ну, элементарная гигиена! Туалеты! У вас люди выливают, вываливают всё это, прям, на улицу!

Удивленно вытянулось ее лицо.

— Вообще-то, говорят, наш край в плане гигиены самый продвинутый. У нас даже замки построены с учетом отдельных туалетов, в то время как в остальных, они это делают, якобы, прямиком из окон! И медицина у нас на уровне. Хельмут обучался у самого Пфальцпайнта! Да и не каждое комтурство может похвастаться лекарем, который проводит операции. А ты говоришь, что мы — отсталые, что окружающий мир — сумасшествие. Наш Орден всегда славился отличными мастерами своего дела, способными не только безопасно извлечь стрелу, но и зашить вспоротое брюхо. К нашему Хельмуту даже из Польского Королевства тайком приезжают, выдавая себя за местных, лишь бы он помог.

— Или ты, — машинально добавляю я, зная, не понаслышке, ее чудотворное мастерство Знахарки. А в голове жуткие слова, мысли крутятся, бесятся, поражая своим смыслом. — Орден, стрелы, Польское Королевство? Вы каким годом живете? Или вы реально верите в то, что здесь происходит? — обмерла я, болезненно прикусив язык, понимая что сболтнула лишнего.

— В смысле, каким годом? — оторопела Беата.

— Как далеко мы от Берлина, или какая у вас столица? — не унимаюсь я, игнорирую, желая убежать от идиотски излишнего откровения.

— Столица? Резиденция великого магистра в Мариенбурге, — ошарашено, едва слышно шепчет.

Черт, обмерла я, потирая пальцами века.

Взмолившийся взгляд на подругу. Нельзя отступать.

— А карты, что-нибудь есть у вас?

Несмело пожала та плечами.

— Й-я не знаю. Может у Хельмута в книгах есть что?

— О, книги! — словно прозрела я. — Можешь их показать?

— У него надо спросить. Никто не смеет их трогать без его ведома. Уж слишком они дороги для него.

Закивала я в понимании головой. Победно улыбаюсь.

А та с испугом пялиться на меня, боится дышать.

— А ты умеешь читать? — от удивления дрогнул ее голос (коротко, тихо, шепотом, да так, чтоб никто лишний не уловил).

Обомлела я, уличенная. Вмиг побежали мурашки по телу.

И что теперь ответить?

— Немного.

Удивленно вздернула та бровями, скривилась.

— Ладно, если хочешь, вечером обычно наш Доктор садится у себя в кабинете и начинает читать. Принесем пару свеч, у Адель попросим, подмаслимся, а там попробуем выспросить про эти твои карты. Только не говори больше никому того, что мне тут наворотила, — немного помолчав, добавила. — Пожалуйста. У нас и так… многое считается вольнодумием и едва ли не на грани колдовства и ереси…

— Ереси? — в ужасе переспросила я.

— Да. А ты еще такие… пылкие речи ведешь. Братья-рыцари и полубратья хоть и добрые, заботливые, однако…. прежде всего, — посланники Церкви, а уж потом — лекари и воины.

— Карты? — округлил от шока очи Хельмут. Взгляд то на смелую Беату, то на меня. — Зачем они вам?

— Анна хотела бы посмотреть на них, может…. какое название вспомнит, а там и то, откуда она.

— Название? — резвый полноценный разворот, пристальный взгляд ей в лицо. — А она умеет читать? Анна?

— Нет, но, а Вы могли бы…

— Самую малость, — перебиваю ее, обличая себя осознано. Не особо мне нравится врать этим двоим, но уж с таким точно попадусь, и тогда уже на доверие этого мужчины вряд ли мне можно будет рассчитывать.

С укором, колкий взгляд Беаты на меня — не обращаю внимания.

Проморгался наш Доктор, немного помедлил, но встал. Шаги к стеллажам и достал оттуда полуразвалившуюся книгу (листы-вставки, или так, выдранное, но всё это разбивало сей фолиант до кипы неуклюже громадного размера).

Положил на стол и стал аккуратно, нежно листая страницы, искать необходимое. Еще немного — и моему взору явилось нечто непонятное, вручную рисованное мракобесие. Размером примерно в два альбомных листа, эта «карта» сворачивалась несколько раз, чтобы в итоге поместиться в книгу. В местах стыка все было затаскано, затерто до неузнаваемости, а в остальных местах — нелегко было прочитать слова (хоть и подчерк был идеален).

— Латынь? — не выдерживаю и выстреливаю взглядом на, утопающего в интересе, жадно следящего за моей реакцией, Врача.

Вздернул бровями.

— Местами.

— Ну, а где Берлин, Варшава, Вильнюс, Лондон, Париж? Рим, в конце концов? Хотя вот, — тычу пальцем по карте. — По форме вижу Италию и Великобританию. А мы где? — отчаянный взгляд на Хельмута.

Немного помедлил, но поддается. Взор уткнул в бумагу.

— Вот, вот здесь. Правление Ордена, комтурство Бальги, каммерамт[5] Цинтен.

— Бальги? — удивленно переспросила я и рассмеялась. — Ордена? Вы о чем это? Когда всё это могло произойти? Неужели за считанные дни весь мир перевернулся? Но, а Бальга, что там от нее же осталось? Одни руины.

— Побойся Бога, Анна! — гневно воскликнул Хельмут и тут же потянул книгу на себя, схватил в руки и стал учтиво заправлять карту обратно. Метание взглядов то на меня, то на свои ловкие руки. — Не смейте говорить таких больше вещей, никогда!

— По-вашему, какой сейчас год? — не унимаюсь, рублю до конца (нет у меня больше сил жить в этом сумасброде, я хочу понять где я и кто я).

Обомлел молодой человек, немного помедлил, но все же ответил:

— 1453 год от Рождества Христова.

— Что? — невольно подалась немного назад, шаги наощупь. Смеюсь над этой юродивостью или слепым невежеством. — Да как вы можете так говорить? — развожу руками. — Сейчас же…

(силой заставляю себя заткнуться, видя на их лицах неподдельный ужас)

Обмерли все мы так, взволнованно метая взгляды друг на друга.

Первой решилась на действия Беата. Живо кидается ко мне, хватает за руку и уводит.

— Простите, Господин. Эта дурочка помогала мне перебирать кое-какие ягоды. И видимо, все же, не послушалась и наелась. Простите…

…

Едва замерли вы в темном коридоре, оставшись наедине, как тихое, горькое шипение мне на ухо:

— Ты ополоумела, что ли? Хочешь, чтобы тебя совсем стороной все обходили? И так все косятся, не зная, кто ты, что ты, и почему в реке оказалась, и… как после всего сама по себе ожила. Одна защита — это Хельмут, а ты и того пугаешь и в сомнения вводишь. Думай головой, — ткнула рукой мне в висок, отчего я невольно пошатнулась. — Если какой дурак все это, не дай Бог, услышал, то уже завтра придут за тобой, обвинят в ереси, и на дыбе растянут. Ты этого хочешь? Но ведь ответил уже, показал всё. Чего полезла со странными речами? Я же просила. И про образованность бы смолчала. В наших краях — это не дело даже для большинства мужчин, а не то, что… женщин. Наша участь — сидеть молча и выполнять всё, что велят мудрые умы, а не пререкаться и не искать истинны… уж тем более заглядываться, как живут другие в соседних государствах. Наш наставник — Церковь, Орден, а не… слухи и домыслы.

— Это — не домыслы.

— Я думаю, если бы здесь было так плохо, к нам вельможи со всей Европы не ездили бы, а там лечились. Верно?

— Ну, не может быть 1453 год, понимаешь? — с мольбой, уставилась ей в глаза.

Скривилась та враз, закачала головой в негодовании.

— Видимо, жар тогда тебе сильно разум попортил. Теперь сама не знаешь, что несёшь, — тяжелый вздох. На мгновение опустить очи, а затем резко мне в глаза. — Но пойми, ныне это — твой дом, а потому покорись его правилам и виденью мира, по крайней мере, пока не найдешь способ вернуться обратно.

Это были жуткие дни, недели… прозрения. Мне удалось, да еще и не раз, тайно пробраться в «кабинет» Хельмута. Его тревожить с этим, терзающим душу мою, вопросом я больше не рисковала. А ответы, как мне казалось, были рядом. Потому выбор был тут невелик, пусть даже… и неприятен.

Пока была шумиха в госпитале, и пока Адель не видела, что я не пашу за троих (ох, как она меня ненавидела! Всю черную работу — исключительно мне, да побольше, ПОБОЛЬШЕ!).

И вот я снова кручу-верчу в своих руках карту.

Берлин, Лондон…

… Мариенбург этот их с их магистром, и даже Кёнигсберг, но где конкретно мы? И как далеко отсюда? Пешком идти примерно от Бальги на северо-восток? А там выбраться к цивилизации и на попутку?

Остается лишь подгадать момент. Мерзкое гетто. Одно только жаль, что Беату с собой не забрать, и не открыть ей на глаза на истинную правду. На мир, который КОЛОСАЛЬНО отличается от этой «исторической прорехи».

И я бы давно уже дала дёру, поди… не первый мой побег, однако… пугали не на шутку часовые, караульные, и вообще, казалось, вездесущий сей странный, застрявший в прошлом, ополоумевший народ.

Это был шанс. Причем идеальный. Чудо. И, хоть негоже радоваться чужому горю, однако, сложно назвать иначе. Вернее то, что всё это коснулось и нашего приюта. Пришла весть, что на многолетней стройке во Фридланде, произошло жуткое обрушение. Несколько человек погибло, много раненных. Со всем не справляется их Врач, а потому просит помощи у Хельмута, известного во всей округе не только своей прилежностью и старательностью, но и острым умом, талантом решать даже безнадежные случаи.

«Знахарка», как ее часто здесь называют, моя Беата остается в Цинтене на это время за старшую, а меня наш Доктор любезно берет в помощницы. И пусть я клятвенно обещала своей нынешней подруге не впадать в безумство с этими своими навязчивыми идеями о «невероятных скрытых возможностях» нынешнего мира, тайно плету жуткий план. Как только выпадет тому возможность, я сбегу, хоть куда — надо прорываться если не в покоренный Калининград, то в сторону Москвы, Питера, на крайний случай, задержаться в Белоруссии, но подальше от всего этого чужого. Ну, а если все же Хельмут и Беата правы — и на сто верст вокруг только пешие пробежки да кони, то… тихо, мирно, незаметно опять вернусь в сей жуткий оплот, просто разведав окружающую обстановку. Не знаю, где именно этот Фридланд размещен, но надеюсь подальше отсюда… и путь будет далек.

Выйти с первыми лучами солнца… и до самых сумерек, по брусчатке из одного селения в другое. И… никакой надежды, никакой зацепки на их прозрение и мое облегчение. Жутко становилось, дурно и пугающе. Только теперь я сообразила, что было не так во всем окружающем: и это даже не всадники, возы и кареты вместо автомобилей. Нигде не видно было электрических столбов, линий электропередач (вдоль дорог и даже в полях, за городом). Будь это поселок какой, или город — везде фонари, факелы, свечи.

Словно, апокалипсис какой случился. Вот только… стерев цивилизацию, разве мог так умело замести следы, что ни единого намека на Великое «прошлое»? Всё больше их слова походят на правду, нежели мои догадки, верования.

Но как? Как может быть на дворе 1453 год? Мать его за ногу, КАК?

Ладно, в реку упала. Ладно, голая в рубахе, но ГОД, как ГОД мог так поменяться?

Провалиться во времени? Чушь собачья. Идиотизм полный. Не может такого быть. Ну, ПРОСТО НЕ МОЖЕТ ТАКОГО БЫТЬ.

Всё пытаюсь выудить достоверно, чем конкретно закончились мои воспоминания о Ярцеве. Уже даже вспомнила, что Гоша мне звонил, как Миша отобрал телефон у меня, как вышвырнул за окно, как я кинулась его спасать. Видимо, тогда и провалилась я в воду. Точно, река! Во многих фантастических фильмах именно реки проводили героев из одного времени в другое. Путь только вернусь, сразу направлюсь туда, где меня выловили. Черт, и как не дошло до меня раньше осмотреть ту местность? Чёкнутая…

И так я боролась со своими мыслями, пока мы шагали с Хельмутом, таща на плечах свои «узелки»: пару кусков хлеба (из выкроенного у Адель добра), несколько непонятных пучков травы (что всучила Беата), небольшое количество цилиндрической формы керамических пузырьков с настойками и мазями (что настоятельно потребовал взять с собой Доктор) и глиняная «фляжка» с водой. Отличный туристический набор, особенно учитывая, что (как признался сам Врач) на нас могут в любой момент напасть разбойники. Никакой защиты, даже попытка взять с собой нож — увенчалась крахом, ошарашенный взгляд ненавистной мне Поварихи приговорил к полному подчинению «воли Божьей» в пути туда и обратно.

— Вы смеетесь? — гаркнула я саркастически, совсем ничего не стыдясь, отчего вмиг уставили на меня свои взгляды два «доктора».

— Анна, — поспешно отдернул меня словом Хельмут.

— А что Анна? Время — драгоценный ресурс, не мне Вам об этом говорить. А мы только сюда пару дней добирались. Неужели нельзя было сообщить, что их увезли?

— Я понимаю, — сдержанно пробурчал местный лекарь. — За что и приношу свои извинения. Хоть я гонца и послал, но, судя по всему, он вас так и не успел застать.

«А почта, по ходу, совсем не изменилась…»

Морщусь, шумно вздыхаю.

— Если хотите, конечно, — взгляд старика на (моего) Врача, — то можете осмотреть кого, но… здесь остались лишь легкие случаи. Всех остальных, как я уже говорил, давно отправили в фирмари[6] Бальги. Завтра брат Бенедикт сопроводит туда: повезет провиант телегой, заодно и вас с собой заберет. Все же куда будет проще, да и доберетесь, поди, еще до заката. А пока — располагайтесь, отдохните.

— Отлично, — живо обернулся к нему Хельмут, короткий поклон. — Благодарим за помощь.

Продолжил местный:

— Да и ужин уже давно пора подавать. Не побрезгуйте, гости дорогие, отведайте. Ох, как давно уже я вас хотел повидать, да все никак не мог вырваться! Как там Цинтен? Как полусестра Беата, всё еще при приюте?

Обхватил за плечи своего старого знакомого и, напутствуя, повел к какой-то огромной, тяжелой, деревянной двери. Покорно последовала и я за ними…

— Не хотите пройтись, посмотреть на Кирху Святого Георгия? — внезапно отозвался за моей спиной голос Хельмута. Нервно дернулась я, тотчас невольно запутавшись в собственных ногах, и едва не упала через порог. Вовремя ухватилась за лутку. Разворот (переведя взгляд с ночного неба на неожиданно нарисовавшегося собеседника).

— Да, можно.

— Говорят, — продолжил всё тем же завороженным голосом; шаги по ступенькам на улицу; следую за ним. — Ее возводят уже не один десяток лет: всё строят да перестраивают, после пожаров да набегов. Скоро должны были завершить, в очередной раз, правда, уже не из дерева и камня, а кирпича. Там колокольня в несколько этажей! Представляете, Анна?! Не один, не два, а несколько!

…

— Пять этажей, — удивленно прошептала я, изучая взглядом издалека сие дивное, острошпильное, с высокой башней с одной стороны, и длинным помещением опосля, строение готической кладки.

— Вы и считать умете? — с опаской, едва слышно прошептал мой Доктор и вдруг замер рядом, плечом к плечу. Косой, колкий взгляд в его сторону. Стою, молчу, как идиотка. Даже не знаю, что теперь сказать. Не банальное же «до десяти», чтоб его.

Внезапно вздохнул звонко, тяжко, видимо, смирившись с тем, что ответа так и не последует. Шаг вперед, но тотчас задержался на мгновение. Не поворачиваясь ко мне:

— На самом деле, я рад этому. Я не думаю, что просвещенность низших слоев — это грех, или преступление. Отнюдь. Побольше бы таких знаний в массы. Однако… у многих станет другой вопрос: почему и кто на такое решился. И тогда может с легкостью всплыть все то, что Вы так рачительно прячете за молчанием, беспамятством и, временами, юродивостью…

Шаги прочь, а затем и вовсе подошел к Кирхе, перекрестился и потянул на себя дверь.

Поспешно догоняю его, шепчу испуганно вслед:

— А разве это неопасно? Заходить туда?

Разворот на миг, колкий (со странной ухмылкой на устах) взгляд:

— Увы, я — такой же как и Вы. Меня мало что останавливает, если это касается только меня. Вас же я с собой не зову. Sic vita truditur[7]. Кто-то смело входит в чужой кабинет, а кто-то — в обрушившуюся Кирху…

Ошарашенная, прикипела к нему взглядом (следя за поступью). Глубокий вдох — и резво следую за ним.

— Вы знали… и не остановили меня?

Не смотрит даже на меня, взгляд скользит по потолку, продолжаю:

— Но почему? Я знаю и видела, как вы трепетно относитесь к своим книгам.

— Они не мои, — резко перебивает. — Они — общие, достояние всех, кто может их прочесть. Я лишь — их слуга, сторож. И я видел, что Вы цените то, что в них заложено, не меньше моего. Тогда почему смею перечить? Возможно, Вы, — взгляд мне в глаза, отчего я заледенела от неловкости и страха внутри, но отвести очи не осмелилась. — Однажды и мне подарите прозрение. Не знаю, но мне кажется… мы вполне сможем друг другу быть полезны. Разве не так? Я мало кого встречал в своей жизни, кто, будучи далеким от путешествий или ученых степеней, так ловко обращался с картами, не говоря уже про то, что этот человек — женщина. Для меня сие есть чудо, и я хочу знать, что будет дальше.

— А если это — какое-то умопомешательство? Моё сумасбродство?… — введусь на странную игру слухов.

— Тогда я готов… сойти с ума вместе с Вами, если это принесет в наше общество еще большее просветление, нежели есть уже сейчас. Я видел и слышал не раз, как вы давали странные советы Беате. Как возмущались гигиеной и прочими вещами, что я давно интуитивно не приемлю. Так что я рад единомышленнику, будь это общее помешательство, или общее прозрение.

(немного помолчав, добавил; взгляд переведя вновь вдаль)

Что будет, то будет, время покажет, что Бог нам уготовил — то мы примем достойно и сполна. А пока не стоит терзать всем этим душу, хотя и про осторожность не стоит забывать. Страхи Беаты вполне оправданы. Но, а пока, Анна, взгляните-ка перед собой. Когда еще доведется такое увидеть?

Подчиняюсь, перевожу взгляд вперед, следуя за его взором — и обомлела.

Невероятное зрелище. Сквозь узкие окна внутрь кирхи пробивался голубой, холодный свет безучастной луны, теряясь в необыкновенной красоты и задумки сводчатом (безумно высоком, этажа в два) потолке, разбиваясь там на мелкие сегменты, застревая в четком, геометрическом плетении волн свисающего каменного полотна. О да, это были не банальные гладкие белоснежные арки, что образовывали верхний предел сего здания (пусть и разделяясь на отсеки), а настоящая, сетчатая (с темными ребрами-нитями и в центре каждого пересечения кругами-узлами, подобно звездам на небе), разбитая на несколько куполов, паутина, свисающая над землей тонкой работы кружевами. Достигая стен, свет тут же таял, проигрывая янтарному, теплому, медовому мерцанию свеч, что, в свою очередь, озарял лики Святых на иконах, делая их, практически, живыми. Глаза оных загорались осмысленностью, и, казалось уже, что те вглядываются, всматриваются тебе прямиком в душу, принимая твои беды, как свои собственные, как кто-то безумно близкий, и при этом одаривает своей заботой и пониманием, даже если… заслуживаешь лишь порицание и розги.

Глубокий, шумный вздох — и перевести взор в сторону. Прямиком между двумя рядами лав, до самого алтаря. От потолка и до половины высоты здания на цепи свисала огромная, круглая, кованная люстра, на которой, когда-то, видимо, так же мерцали свечи.

Едва я решилась сделать шаг вперед, как тут же Хельмут вновь заговорил, невольно останавливая меня звуком, делаю разворот.

— Ладно, пора обратно. Стоит хорошо отдохнуть, выспаться, а то до рассвета уже недалеко, а завтра нам предстоит долгий путь, да и по приезду неизвестно, что ждет. Не думал, что всё так повернется: столько пострадавших — и так глупо просаженное время, — шумный вздох, прожевывает эмоции. — Хорошо, что обратно через Цинтен, заодно проведаем свой дом, приют напоследок, Беату… узнаем, что там, как там, как справляется, снадобий побольше наберем, еды, воды, да поедем уже на эту… Бальгу.

— Почему Вы не признаетесь Беате в своих чувствах?

Резко дернулся; ошарашенный, с вызовом уставился на меня.

Продолжаю (не роняя на него взоров — якобы все еще изучаю стены):

— Я же вижу, как Вы на нее смотрите, и как она — на Вас…

Рассердился (заметно) на мою бесцеремонность и бестактность, но, в итоге, сдался:

— Я хоть и не давал обета безбрачия… Да только, — глаза в глаза со мной, — ни к чему хорошему это не приведет. Беата — отличная женщина, и очень ценный помощник, лекарь, однако ее методы многим не по нраву. На грани колдовства, как некие считают. Мою лояльность по отношению к ней и так воспринимают с укором, а тут… вообще, пойдут прямые обвинения, гонение. Скажут, опоила, одурманила. И даже если держать всё в тайне — слухи выход найдут. Не один, так другой увидит. Не третий, так четвертый скажет…

— Но а Вы же… не считаете, что она Вас… опоила?

Рассмеялся вдруг, взгляд около, и снова мне в очи.

— Нет. Но если и так, то… я не против. Находясь даже вдали от нее, всегда чувствую ее тепло, заботу, а потому — уже счастлив.

— Но тогда Вы и на другой не женитесь, детей не заведете.

Опустил глаза, удивленно вздернул бровями. И снова взоры сцепились.

— Знания я и так найду кому передать, а дети… вон сирот сколько, и я люблю их как своих. А было бы принципиально, и хотел бы конкретно свою семью — давно бы женился, еще до встречи с Беатой.

— Вы такой смелый, и… одновременно, такой трус. Простите, на слове. А ведь жизнь коротка, особенно в это время. А Вы так никогда и не сделаете её счастливой: лаской, поцелуем, теплом. Вам, может, и достаточно «просто осознания». А ей? Никогда не думали об этом? Что ОНА, когда остается одна, чувствует, как сильно грустит без Вас, ощущая себя ненадобной и никчемной? И всё из-за того, что кто-то что-то где-то скажет. Не хотят, чтоб она их лечила — не надо. Им от этого умирать, им, а не вам. Я бы на Вашем месте подумала обо всем этом.

— Нельзя давать сердцу решать такие дела.

— Ах, ну да, — закивала я головой, взгляд около. — Пусть это решают за нас другие, вталкивая в голову, что сие разум нам именно так предписал. Пусть решит за вас Церковь, пациенты, соседи, в конце концов, государство. Все, но только… не вы.

— Не богохульствуйте, — резко, отчасти грубо проговорил. Взгляд ему в глаза.

— Вот и Вы тоже. Хотел бы Бог, чтобы было бы иначе, не встретили бы Вы Беату никогда, или, по крайней мере, не полюбили в ней то, что полюбили. За добро, что она творит, верно? За нежность и снисхождение, за заботу? Разве это от демонов может идти? А коль так, то в чем проблема?

— По-моему, Вы слишком вольнодумничаете.

— А разве не подобного прозрения Вы от меня ждете? Если нет, то извините. Ничего другого я с собой не принесла. Моя точка зрения всегда будет отличаться от той, которую «исповедуют» здесь ныне живущие. Вы всё говорите о колдовстве. По-моему, колдовством занимаются те, кто насаживают свое мнение нам как наше собственное, а то, чем Беата промышляет — это даже не Наука, а — народная мудрость.

Разворот — и пошагала я прочь, на выход из церкви. Замерла на улице, взгляд около, по скверу, а затем обернулась: прям надо входом знак крестоносцев, а еще выше — красивый, мастерски выточен, барельеф всадника.

Георгий… Святой Георгий, так я понимаю? Еще один Георгий на мою судьбу? Гоша, Гоша. Мой Шалевский, где бы ты сейчас ни был, надеюсь у тебя всё хорошо. Плохой ты, или хороший… видимо, уже не важно. Хельмут вблизи с Беатой вот уже сколько лет, а всё боится быть вместе. Я же стремглав помчалась за своей любовью сквозь года и расстояния, да не догнала. Как можно иметь возможность — и так нахально отметать всё, когда другим ничего подобного не дано, и, едва обретя, тут же вырвали с корнем? Пусть даже если чувства Гоши ко мне — лишь наивная, глупая мечта.

Исполнить предначертанное и, скрепя сердцем, не без помощи монаха с Фридланда, добраться до заветной Бальги. Вот только у каждого была своя миссия. Если остальные спешили помочь пострадавшим, то мою душу грела мысль, что я наконец-то разоблачу перед Хельмутом правду — что этой чертовой крепости давно уже нет. Если не ошибаюсь, еще до Второй мировой войны, несколько веков назад, ее разобрали на кирпичи, оставив нетронутыми лишь несколько стен и кирху.

Ну, не может, не может в один день всё так перемениться! Летаргический сон? Не думаю, что без особого медицинского ухода смогла бы протянуть так долго, чтобы пережить этот жуткий период «апокалипсиса». А возврат, провал во времени — это, вообще, сверх идиотия. Я бы даже сказала — шизофрения. И пусть наш край славится загадочными, невероятными историями, подобно Бермудам, однако… не до такой же степени фантастика пролезла сквозь недра земли в нашу реальность?

Еще немного — и наконец-то лошадь, что тащила за собой телегу вместе с нами, лентяями, и каким-то провиантом в мешках и бочках, вырулила по брусчатке напрямую к замку. Народ сновал туда-сюда, а крепость все больше и круче раскрывала свои объятия перед нами.

— Брр…

Замерли.

— Это — точно Бальга? — едва слышно, обреченно, сухим голосом пробормотала я.

Шумно вздохнул Хельмут, немотствуя, закивал головой. Еще миг — и, хлопнув ладонями по коленям, резво встал, ловкое движение — и выбрался наружу. Протянул ко мне руку.

Печальный вид. Оба болезненно поджали губы.

— Увы, Анна. Увы… наша правда сильнее вашей, — словно догадавшись о чем думаю, внезапно прошептал Врач. — Но нам пора, сейчас не время хоронить надежды.

Виновато опустила я глаза, едва заметно закивала головою. Поддаюсь, хватаюсь за руку и живо выскакиваю из повозки.

Будучи неправильной, шестиугольной формы и состоящей из трех линий построек, в первую очередь, Бальга больше напоминала все же не укрепленный дворец, а крепость-казарму. Все основные помещения между собой связывались уютным внутренним двором, единственное исключение — это туалет, что (в противовес практически всей средневековой Европе) был не на задворках и не из окон, как и говорила Беата, а отдельно стоящим зданием, отрешенной, укрепленной башней, возвышающаяся над заливом (куда и отправлялись все нечистоты), связанной с замком лишь длинным коридором-галереей.

Сердце Бальги — дом Конвента, где и размещались, по словам Хельмута, палаты (дормиториумы, спальни) для рыцарей, резиденция Комтура, зал капитула (помещение для собрания орденских братьев), ремтеры (трапезные), часовня, склады для хранения продуктов питания, фуража, вооружения, а также оброка и товаров собственного производства. Здесь же располагалась и почта. Всё это окружалось форбургом, конюшнями, пекарней, мельницей, жилыми помещениями, мастерскими и нужным нам приютом (фирмари) — укреплёнными зданиями… вдоль стен и рвов (глубоких, наполненных водой, бока которых предусмотрительно укрепляли камнем), что в свою очередь образовывали вторую, промежуточную, и третью защитные линии построек[8].

Неужто, та самая? Неужто я нахожусь в восстановленной… или еще не разбитой, не разграбленной громогласной Бальге? Столько раз фото видела сиих руин, причем, даже не самого этого замка, а той высокой смотровой башни, что за спиной (резвый разворот, украдкой взгляд, и снова взор перевести на пугающий и манящий вход в обитель Крестоносцев, обитель самого комтура нашей провинции). Сколько историй услышано, сколько прочитано моими знакомыми, пару раз даже ездила на экскурсию сюда от школы. И вот оно — воочию, живая, нетронутая, еще (или уже вновь)… могущественная Бальга.

Прими, подай. То тут, то там… Казалось, Хельмут — не человек, а машина, не просто исполняющая усердно, с трепетом в душе, четко каждую поставленную задачу, а, вовсе (не жалея себя, работая на грани невозможно-возможного, до полного изнеможения) творящая настоящее, невероятное чудо. И вручи ему в руки больше возможностей, знаний, современные технологии — цены бы не было такому доктору (причем, многопрофильному, а не узкой специальности, коих мы привыкли видеть в современном мире). Сейчас он — терапевт, а у следующей койки — хирург, еще шаг в сторону — костоправ, еще — и уже едва ли не чудотворец-спаситель.

Но, наверно, всегда, когда есть такие люди, которые не просто что-то творят полезное, невероятное, но и любят сие свое дело, будет рядом тот, кто исправно начнет гадить, ставить палки в колеса и добавлять ложки дегтя в бочки с медом. Так и в нашем случае. «Местный лекарь», Хорст, будучи человеком средних лет, внутри себя представлял истинную непоколебимую вековую глыбу. Вот что выучил в свое время, познал, получил какие знания от книг и учителя, на том образование его и закончилось. Развития — ноль. Плавный ход в колеи собственного опыта — и хоть стрелу в задницу засунь, сей мужчина ни за что в жизни не пойдет на уступки и не поменяет план действий. Естественно, будучи прямой противоположностью Хельмута, не обошлось без конфронтации. Несколько серьезных словесных перепалок — и все же осознавая, что сам «старик» всё не вытянет на своей шкуре, поддается на предложение разделить всех пациентов чисто технически, по койкам. Справа — наши, слева — их. Словно скот на базаре, но, а как иначе? Если этот баран… Хотя нет, куда там? Осёл, самый настоящий осёл! Даже на вид именно на него смахивает (формой лица, подбородком).

Немало перепадало и мне от него, от этого Хорста. Конечно, в основном я помогала, прислуживала Хельмуту, но иногда, нет-нет, да принималась вторить его помощницам. Не говоря уже о том, что вся черная работа вмиг оказалась исключительно на мне (постирать повязки, сделать мазь, убрать горшки, помыть хворого и прочее, прочее). И, что бы я не делала, всё равно будет, по его мнению, криво, косо, нерадиво, «глупо», «и зачем, вообще, он сюда тебя взял. Еще одна блаженная Беата».

Мерзкий скряга и брюзга, отчего больше ему хотелось дать подзатыльник или пинка под зад, чем исполнять его «мудрые просьбы».

…

— Как думаете, — не выдержала я и, присев на скамью около Хельмута, тяжело вздохнула и выдала, — долго нам еще здесь быть? Третий день, если не путаю, мы уже тут толчемся вместе с…

Колкий взгляд на меня из-подо лба (все еще не отрываясь от пациента: мазал мазью, а затем накладывал повязку).

— Анна, я всё понимаю, мне тоже многое неприятно, однако, сами видите, работы невпроворот. Что мы, что они — практически без сна, напряжение всех раздирает, а особенно, когда видишь, что не всё получается так, как того желает разум и душа.

— Просто… нельзя быть настолько… тугодумом и консерватором. Я всё понимаю, все эти его «штучки», однако… как можно не приемлеть элементарное, очевидное, только потому, что это — «новое», им не опробованное, и, вообще, «не одобренное церковью». Цер-ковь-ю… Нет, я понимаю, время такое, устои, верования… Но наука развивается, даже в таких дебрях, как то, что нас окружает. Да что наука, жизнь сама эволюционирует, все меняется, вплоть до поверхности земли и содержания рек, однако… здесь — мертвая стабильность. Как было двадцать лет назад, так и теперь. Как он не понимает, пока люди спят — мир живет и преобразуется, совершенствуется. Да те же бактерии и вирусы, они… черт дери, не дремлют и не ждут, когда уж там мы, люди, будем готовы к их мутациям.

— Анна, — резвый взгляд в глаза. — Успокойтесь, прошу. Не здесь и не сейчас. Мы — не дома.

— Да помню, — обижено рычу, повесив голову на плечах.

— Плохо помните. Хоть и шепотом — вас всё равно могут услышать. Это Вы думаете, что Хорст далеко, а пациенты спят и ничего не слышат. А на самом деле…

— СЮДА! — резвый, отчаянный крик за нашими спинами, отчего мы оба встрепенулись, дернулись на месте.

Живо оставляет своего больного Хельмут и тут же бросается на звук. Подоспел к месту происшествия и Хорст.

Двое мужчин внесли (поддерживая под руки) молодого человека без сознания, с пробитым, вспоротым животом.

— Что с ним? — ошарашено шепчет молодая женщина (помощница «местного»).

— Сюда кладите! — бойко командует «упертый» Лекарь и тычет пальцем на стол.

Подчиняются незнакомцы. Обмер в нерешимости рядом с раненным и мой Доктор, жадно изучая издалека, представшую перед его взором, картину.

— Можете идти, заниматься своими делами, — желчно буркнул Хорст и махнул в нашу сторону рукой, словно прогоняя надоедливую муху. — Это уже моя забота.

— Позвольте помочь, — сдержано проговорил Хельмут. Шаг ближе. — По-моему, не время соперничать. Нужно срочно остановить кровотечение. Просто командуйте — а я всё исполню.

Резвый выстрел взглядом тому в глаза; жесткие, подобно шипению, слова Зацикленного старика:

— Я сказал, займитесь СВОИМИ, — резвое движение и разорвал ткань в районе живота, оголяя рану. Вмиг многие (кто окружал нас) перекрестились от увиденной жути.

— Господи, спаси и сохрани, — послышалось за моей спиной.

Невольно поежилась я. Но не так от кровавого месива, что узрела перед собой, а как от мысли, осознания того, что здесь (ни в этом здании, ни даже в этом городе, или еще где), нет ничего толкового чтоб помочь этому бедолаге: не только спасти от, казалось бы, обыденного, примитивного ранения, но и толково, гуманно перенести боль.

— Да остановите уже эту чертову кровь! — отчаянно зарычал Хельмут.

— УЙДИТЕ! — гневно рявкнул на него Хорст. Яростный взгляд в глаза, но лишь на мгновение, тут же осекся. Очи на пациента. — Кровопускание еще никому особо не вредило.

— Вы что, сумасшедший?! — невольно, машинально рявкнула я на него, оторопевшая от заявленного.

Игнорирует. Командует дальше:

— Накалите мне железо и принесите мазь с пластырем, да побыстрее.

— У меня есть масло хорошее, по рецепту Пфальцпайнта, да и зашить бы его, зачем сразу жечь?

— Э-э, а внутренности вы его пересмотреть не хотите? Может, они там перекромсаны?

— Вы издеваетесь что ли? Хельмут, уберите свою ведьму!

— Какую ведьму?! — гневно завопила я. — И это я-то ведьма?! Неряха мерзкий! Ты даже руки перед операцией не помыл! Рану ему не обработал против инфекции! И элементарного обезболивающего не дал! Ты…. Вы — изверг!

Кривится, злится, но молчит «Старик», не отвлекается. Нагло лезет в это месиво голыми, грязными руками, лишь слегка закатав рукава, и тычет бедному раскаленной «кочергой» непосредственно в рану. Дико завизжал, заорал вдруг молодой человек, просто, адски не вовремя приходя в себя. Вмиг дернулись, подались назад помощницы Местного и нервно перекрестились. Тихо забубнили молитвы и товарищи сего несчастного, теснясь в углу и метая на нас шальные взгляды.

Ошарашенный Хельмут глядел то на пациента, то на Хорста, то на меня.

— Ну, не стойте! Сделайте что-нибудь! — визжу своему Врачу в лицо. — Он же убьет его!

— Уберите эту ополоумевшую! — гневно рычит в мою сторону «Лекарь», невольно плюясь уже от переполненных эмоций.

— Анна, не надо, — едва слышно шепчет сдавшийся Хельмут.

— Да как Вы можете? Это же — человек! Еще живой человек, а Вы так глупо его губите!

— Мы не у нас дома, здесь он — Господин, а мы — гости!

— Во-во! — вдогонку кидает нам ублюдок.

Казалось, я сейчас уже закиплю — дрожь пробирает до костей.

Еще немного, еще несколько топорных штрихов — и отступает в сторону Хорст. Победно ухмыляется своему творению. Злобный, полный презрения взгляд на меня, на моего Врача. Неспешный разворот — и пошагал на выход, нарочно бормоча слова, чтобы мы услышали:

— Судя по всему, сердце не задето, а потому даст Всевышний — выживет, а нет — то такова воля Божья. И ей стоит подчиниться, а не у дьявола и у его приспешников просить спасения.

Обомлела я, прозревшая.

Это кто здесь еще… дьявол во плоти, или его приспешник?!

Резво дернулась в его сторону, дабы догнать, ответить на это нахальство, как тотчас перехватил, схватил меня за руку Хельмут и заставил замереть на месте.

Покоряюсь, злобный, полный обиды и укора взгляд тому в глаза.

— Сердце? Нет, ну, Вы слышали? Как его сюда вообще взяли? Ладно, желудок, но в брюшине у него «сердце не задето»! Да естественно! Среди пищевого тракта, печени и прочих органов, глупо искать сердце, которое за ребрами! Ладно, смотря насколько глубоко задето, может, про мочевой, селезенку или почки еще стоит заговорить, но уж никак не про сердце! Он бы еще легкие сюда приписал!

Обомлел Хельмут, лицо вытянулось; пристальный взгляд в глаза:

— Вы так хорошо знаете анатомию?

Опешила я, взор около, а затем резко в глаза Доктору, едва слышно, попытка оправдаться:

— Поверхностно. Самое элементарное, конечно… А что?

(чувствую, как леденею внутри, как отнимаются конечности от предчувствия беды)

Еще миг тягучих, немых размышлений и вдруг тихо, словно жуткую тайну, шепчет, нервно, взволновано оглядываясь по сторонам:

— Мне… мое положение и этика не позволит пойти против, однако Вас в этом плане ничего не сдерживает. Ступайте, бегите в замок, но никому не признавайтесь с коим посылом прибыли. Отыщите там Генриха фон Менделя и уже ему, и только ему растолкуйте всё, что здесь происходит, и что думаете на этот счет, свои идеи, вот только без этих крайних ваших… «глупостей», и радикальных знаний, прошу. Он — человек широких взглядов, и многое поощряет, поддерживает… вопреки всему, а потому единственный, кто может во всем этом помочь и сознательно, добровольно пойти против Хорста. Однако, запомните, ни в коем случае не стоит перегибать палку. Ведь он — прежде всего, глубоко верующий…. и строгих правил, монах…

— По-моему, он уже не дышит, — отрешенно шепчет женский голос.

Резво обернулись все мы в сторону больного.

— Кто-нибудь, позовите священника, — послышалось издалека голос, приказ Хорста (отчего тотчас всё похолодело у меня внутри, от обиды, страха и злости).

Обмер на мгновение Хельмут, пристальный, сверлящий, изучающий взгляд на хворого — и вдруг резкое, уверенное движение вперед. Торопливо, покорно следую за ним.

Лицо молодого человека — бледное, синюшное, живот вздутый, как пузырь.

Но еще… дышит.

— Ступайте… да поторопитесь.

Выбраться из приюта и направиться, следуя подсказкам местных, через двор прямиком в сердце Великой Бальги.

Еще немного по брусчатке, и обмерла резко я у огромных дверей, окончательно прибитая прозрением.

Наконец-то за эти пару (быть может, уже даже несколько, не знаю) месяцев я одна. Без видимого надзора, опеки Хельмута и Беаты. Бежать? Может, ну его всё… и бежать? Но куда… и есть ли зачем? Ведь я и доселе не была пленницей. Никто меня силой не удерживал, напротив — добродушно приютили. Да, не сразу осознала это, боялась всего. Но… волей-неволей, здесь пока — мой дом, как и сказала Беата. А прорываться к своим, к русским, даже учитывая, временами, вспышки национализма в этом крае, нынче (с открывшимися обстоятельствами) не особо умный вариант, ведь не ведаю, что с соотечественниками творится. Если раньше я надеялась, что лишь Цинтен и его округа (по каким-то странным обстоятельствам) находятся в изоляции, то теперь… уже сложно представить, судить о масштабах сиих жутких перемен. Запросто могу наткнуться по прибытию на что угодно: от обвинения в измене Родине (из-за обитания за границей) и вплоть до пресловутого крепостного права (я, конечно, не так хорошо знаю историю, однако, мне кажется, именно оно царило в России в средние века и было «не столь приятным»).

Так что, не к кому бежать и некого искать. Шалевского? Если он еще жив (если все же это — постапокалиптическое будущее), то наверняка забыл уже меня, доживает свой век с женой… и детьми.

А если прошлое — то тут и думать не о чем.

Глубокий вдох — сделать выбор: уверенный, отчаянный шаг вперед.

По крайней мере, хоть принесу какую-то пользу… Или, хотя бы, просто не сдамся в лапы этого темного упертого лба, мерзкого «старикашки» Хорста.

…

— Риттербрюдер[9] Генрих? — переспросил мужчина.

— Да, фон Мендель. Мне он срочно нужен. Пожалуйста, подскажите, где я могу его найти?

… и вновь, едва не срываясь на бег, стыдясь пытливых глаз, мчать в указанном направлении. Подняться наверх крутой лестницей, поворот налево и смело забарабанить в огромную, тяжелую деревянную дверь.

Шорох, неспешные шаги, радушные разговоры, и даже смех слышится. Еще немного — и скрипнули завесы, дрогнуло полотно.

Молодой, чуть старше тридцати на вид, с короткой бородой, усами, длинными до самых плеч (несмелой волной) волосами, грустными голубыми, как небо, глазами. Лицо воина, рыцаря, но… никак не монаха. Однако… одежда его говорила об обратном: длинный белый кафтан, а поверх него плащ… так же белый, но с большим, лапчатым, с длинным нижним лучом, черным крестом Крестоносца. Тевтонца.

Добрая улыбка, взгляд полный участия и заинтересованности.

— Да, я могу Вам помочь?

— Я ищу Генриха фон Менделя. У меня срочное дело к нему.

— Это — я. Проходите…

— Ладно, потом договорим, — недовольно поморщился от раздражения какой-то мужчина и торопливо вышел за дверь, учтиво оставляя нас наедине. Провести незнакомца взглядом, а затем смело и с вызовом уставиться в глаза нашей «надежде»…

— То, что он там творит, это — нечто ужасное, несуразное. Так нельзя… Я понимаю, что на всё воля Божья, однако… не до такой же степени стоит всё запускать. Зачем тогда, вообще, заниматься врачеванием, если, в итоге…. только ссадины лечить?

Отчаянный, полный мольбы взгляд мужчине в глаза.

Стоит серьезный, даже не шевелится. Жадно изучает мое лицо своим колким, заледеневшим взором.

Тягучая тишина — и, наконец-то, видимо, проигрывает моему ожиданию. Разворот к своему столу, поправил бумаги.

— А Вы, я так полагаю, знаете…. как его спасти?

— Нет, конечно…. не со стопроцентной уверенностью, но… есть предположения. Хотя бы, это будут попытки, а не жуткое опускание рук и передача эстафеты священнику.

Внезапно разворот, взгляд мне в глаза:

— Стопроцентной? Эстафеты?

Обомлела я, пришпиленная собственными промахами. Чувствую, как начинаю краснеть.

— Это… такие выражения.

— Я знаю, что это, и что они означают. Просто, удивлен, что и Вы… в сеем осведомлены.

— Разве это сейчас так важно? — поражаюсь его пассивности, медлительности, безучастности. — Он же там умирает. Дорога каждая секунда.

— Тогда, — вдруг скривился, — я всё еще жду резонные доводы, чтобы смело передать скипетр правления судьбами в достойные руки, отобрав у давно зарекомендовавшего себя Хорста как хорошего доктора. Да, может, он не настолько продвинутый, как Ваш Хельмут. Я слышал, что и он прибыл сюда. А Вы, судя по всему, с ним. Та самая… Анна. Однако. Мне нужны доводы. И если, как Вы говорите, каждое мгновение на счету, секунда, — загадочная ухмылка. — То… прошу, приступайте, не стыдясь.

Оторопела я от заявленного. Но я — ведь не медик… что я могу сказать? Только так, напутствовать ловкого и умного своего Врача.

— Я жду, — не выдерживает.

И вновь нервические шаги по кабинету, замер около своего стула, уперся руками в спинку. Пристальный взгляд на меня.

Тяжело сглотнула слюну.

— Ваш Хорст утверждает, что… кровопускание еще никому не повредило. И пусть, наверняка, это был элементарный сарказм, однако прозвучало уж слишком самоуверенно и реалистично. И если сие — правда, то я совсем уж не согласна с таким мнением. Мои знания говорят… о радикально противоположном. Очень многие погибают даже не от самых повреждений, разрывов тканей или инфекции, а от банальной потери крови, пусть и не в полном объеме. Ее в теле человека несколько литров. Если не ошибаюсь, у взрослого — пять или около того, но это не значит, что надо высосать всё до дна, чтобы больной умер. Пока довезли мужчину — уже сколько потерял, а затем, судя по вздутости живота, внутреннее кровотечение у него происходит. Но ваш Лекарь отказался даже заглянуть внутрь, осмотреть внутренности, может, где зашить надо, где артерию пережать, пока тромб там образуется, не знаю. Я не хирург. И, тем не менее, ничего! И зачем вслепую прижигание? Да что это за средневековая пытка? Зашить, обработать мазями, маслом, Хельмут и Беата отличные мастера в этом деле. При мне подобные случаи не раз вылечивали. А Ваш Хорст — вообще, думает, что где-то в районе брюшины, находится сердце, в то время как оно строго всегда вверху, слева под ребрами — если, конечно, не считать исключения из правил в плане мутаций. Но это бывает безумно редко, о чем и не следует вообще вспоминать. Сейчас же наша задача обследовать кишечник, ибо, вероятнее всего, именно он поврежден, — немного помолчав, осмеливаюсь на самое, что не есть, терзающее душу. — Нельзя быть таким… как Ваш этот… Лекарь. Это — даже не упертая глыба, простите на слове. А — Осел. Мир меняется — а он все время на одном уровне. Так нельзя…. по крайней мере, если ты не Бог. Ой, простите. В смысле, если ты не способен уже обретенными знаниями найти панацею от всех существующих болезней и бед.

Вздернул бровями фон Мендель, повел головой в сторону, скривился. Шумно вздохнул.

— Ваш Хорст уже смирился со смертью этого молодого человека. Позвал ему уже даже священника. А ведь у парня — вся жизнь впереди, наверняка есть жена и дети. Позвольте нам с Хельмутом попытаться спасти его. Это — не колдовство, как кто-то может подумать, и даже не, мать ее, Наука, от которой Вы все так шарахаетесь. Это — элементарное видение мира как он есть. У вас слегка рвется одежина (ладно, пусть не «слегка»), но Вы же ее зашиваете. Да? Ладно, пусть не Вы, но за Вас. Не выбрасываете же сразу? Верно?

Короткая, колкая ухмылка. Молчит.

— А здесь — жизнь. Если есть хоть шанс — разве не грех… бездействовать?

Глаза сверкали странной воодушевленностью, отчего ставало не по себе.

— Так как? — отчаянно шепчу, невольно сложив руки перед собой, словно в молитве.

Вдруг шаг в сторону Генриха, еще миг — и пристальный, проникающий в самую душу, взгляд мне в очи.

Коротко кивнул головой.

— Вот теперь я Вам верю. Ведите…

— Простите, уважаемые Господа, — резвые, уверенные шаги Генриха вперед, к столу, на котором едва заметно еще дышал раненный (без сознания). Несмело расталкивает в стороны помощниц (полусестер) Хорста да и немного отодвигает, все еще читающего на латыни молитвы, священника. Пристальный взгляд на моего Врача, на меня. — Прошу, приступайте.

Живо кинулась я вперед. Видимо, не сразу поверив своим глазам и ушам, Хельмут немного помедлил, но еще миг — и стремительно последовал моему примеру. Стянуть простынь, оголить живот.

— Принесите нож, иголку с ниткой, воду с тряпками.

— Воду и повязки прокипятите, дайте нам отдельно миску, чтобы руки хорошо вымыть. Cвечу, и вино.

— Что здесь происходит? — гневно взревел «Местный лекарь» и тут же кинулся к нам. Но замер у самого стола, не решаясь на активные действия при Риттербрюдере.

— Я премного благодарен, брат Хорст, за Ваш труд и заботу о всех нас, но сейчас… я решил дать им шанс себя проявить и поделиться с нами бесценным опытом. Неправда ли, это достойно и занимательно? — отозвался Генрих.

— Это же — душа! Как они смеют себя так вести?! — завопил «Глыба».

— Да куда она денется? — злобно рычу себе под нос, нагревая уже на огне свечи нож, дезинфицируя оного…

Дать немного опиума больному, втирая в десны, на случай, если начнет приходить в себя, промыть вокруг раны вином, очистить рваные края и вручить возможность Хельмуту забраться внутрь плоти.

— Это какая-то бесовщина, поглядите-ка! — все еще голосит, отчаянно восклицает проигравший недо-Лекарь.

Колкий взгляд бросаю на Фон-Менделя. Кривится, злится, но сдерживается. И не понятно уже, на чьей он стороне, однако… все еще не перечит, не останавливает нас, не пресекает разгоревшееся безумие.

— Что хоть с ним произошло? — кидаю взгляд на товарищей бедолаги.

Не сразу те отреагировали. Несколько несмелых шагов один из них проделал и прошептал дрожащим голосом:

— Лошадь дернулась, тот испугался — упал, да прямо на вилы. Давай орать — дурная скотина и того сильнее расходилась, Ульрих дернулся в сторону, еще сильнее распоров себе живот. А дальше мы подоспели — еле выдрали из лап смерти…

— Хорошо держите рану открытой, а то ничего толком не видно…, - шепчет, рычит мой Врач на то, что я отвлекаюсь. — Матерь Божья, сколько же крови, целое озеро…

— Повязки, нужно вымочить ими, — живо бросаюсь к миске с кипятком.

… аккуратно перебрать длинные петли кишечника. Найти места разрывов и дать возможность уверенным, ловким, золотым рукам Хельмута свершить предначертанное. Морщусь, кривлюсь, едва не реву, не зверею от ужаса, однако… адское желание… наперекор всем спасти этого молодого человека… уверенно берет своё.

— Хороший врач — всегда на вес золота, — проговорил Генрих и прошелся по своему кабинету. Взгляд мне в глаза. — Давно мы уже слышали про победы Хельмута, и не раз звали к себе, занять место Хорста. Однако… никакие гонорары не могли на то его подбить. В Цинтене — его Беата, а значит, его дом — там. Забрать и Знахарку сюда — увы, не вариант, ей здесь не место. Уж слишком… много тех, кто…

— Недовольный ее методами, — киваю головой в понимании (опуская взор).

— Да, — вторит мне.

— Не понимаю, как можно считать пользование дарами природы во благо — промыслом колдуньи или бесов.

— Ну, никто не утверждает, что она — ведьма, иначе бы сожгли давно, но то, что знания ее… не всегда чисты, как и действия…

— Вы тоже так считаете? — удивилась я, колкий взгляд в очи.

Ответил взором. Вдруг усмехнулся добро так, нежно.

— На самом деле, то, что и Вы там творили с Хельмутом, сложно назвать… праведным, однако… и ничего греховного, бесовского в том не видел. Я лояльно отношусь к Беате, пока… ее действия на благо человечества, однако… мое слово — отнюдь не Закон. И то, что я смог сделать вчера — не значит, что смогу повторить завтра. Понимаете?

— Мир изменчив, — ухмыляюсь.

— И мир, и мы, и наша… власть.

И наши чувства…

— Ладно, со мной и Хельмутом всё понятно, но…почему Вы, — пристальный, коварный взгляд Генриху в глаза, — настолько лояльны, что согласились на такую безумную авантюру?

Ухмыльнулся. Шаг ближе — и присел на лаву за стол, как раз напротив меня.

Бессмысленный взгляд около. А затем вдруг уставился мне в лицо. Поджал на мгновение губы.

— Я считаю, что жизнь — это движение. Развитие — это наша цель, духовное, физическое. В то время, как застой — напротив, сродни прегрешению, ведь еще при жизни от того превращаешься в тлен, ненужный, никчемный, бесполезный сор. Даже Господь, сотворив небо и землю, свет и тьму, на достигнутом не остановился, а пошел дальше — создав нечто большее, нечто невероятное.

Да и ваши действия с Хельмутов, если опустить жуткое зрелище, доказывают, что чудо возможно только в пределах самосовершенствования, роста, вариаций, а не замкнутости и ленивого бездействия. Я рад, что услышал Вас и рискнул, рад, что вступился, и что всё произошло так, как выдалось. За что и благодарю вас обоих… от всей души.

Недолго мы с Хельмутом на Бальге пробыли. Под весом гневных, презрительных взглядов Хорста, едва неделю продержались. Раненные с Фридланда, как и спасенный нами молодой человек, явно пошли на поправку, а потому, по сути, больше незачем нам было здесь задерживаться. Дома свои дела ждут.

Фон-Мендель не решился напрямую спросить, откуда я владею теми знаниями, с которыми ему пришлось столкнуться, откуда слова заумные взяла, и почему речи такие вольнодумные и дерзкие, однако, нет-нет, да постоянно прощупывал почву, обходными путями выуживая правду. Благо, современное (мне) общество научило держать ухо востро и за каждым словом с подобными личностями усердно следить (не считая, конечно, моменты, когда сие творится сгоряча — как тогда, когда выдала я (в тот злополучный день) безумную тираду).

Еще немного — и лошадь, устало таща за собой телегу вместе с нами, вырулила на прямую дорогу…

… к Цинтену. Наш шумный, родимый дом.

(Л и л я).

Не думала, что так соскучилась по Цинтену. И… по Беате.

И пусть поддержка, забота, советы Хельмута очень грели душу, однако… расслабленной (в меру того, как позволяют обстоятельства) я чувствовала себя только рядом со Знахаркой. С ней я всегда могла открыто говорить, не страшась, что она сочтет меня сумасшедшей. Естественно, всё таким стало не сразу. Однако, сколько бы я не выдавала порций жутких мыслей, предположений или… «рассказов», девушка никогда меня не осуждала, не злилась на меня, не перечила. Единственное, только боялась, что услышит всё это кто-то иной, да обратит уже, в самом жутком свете, против меня самой. Боялась, опекала, но понимала, поддерживала.

И лишь эта поездка, наконец-то, дала ответ почему. Беата в этом мире — такая же как и я: изгой, отброс, иная… Ее талант — спасать людей своими мудрыми знаниями, полученными от своей мачехи, используя дары природы; мой же — блистать знаниями, которые я (кстати, с не особой-то охотой) получила в школе и университете (причем, отнюдь не в плане искусства, что хоть как-то могло бы быть приемлемым для женщины в сим обществе). Так что, в итоге, оба этих наших «дара» были диковинными и вызывали ядреную оскомину у всех окружающих. Увы, но тайно нас считали… ведьмами.

— Представляешь, — смеюсь; обмерла я, руки застыли, перестав тереть одежду в воде. Взгляд на Беату. — Меня Хорст, в какой-то момент, ведьмой обозвал.

Застыла и та, взгляд через плечо мне в глаза. Улыбается.

Еще немного — и бросила простыни, выровнялась, вытерла чело рукавом. Руки в боки. Глубокий вдох.

Шум бурлящей быстрой реки рачительно забивал звук, однако всё же удалось ее расслышать, понять, что говорит.

— Ох, этот Хорст… сколько он крови мне попил в свое время. Ты даже не представляешь, — хохочет. Склонилась вновь над бельем. Силой рывки, переваливая простыни. — Был даже один раз случай. Не поверишь. Как раз этот… Гусь у нас гостил. А у Адель, — присела девушка на траву, взгляд на меня, переведя дух. Широкая улыбка тотчас выплыла на ее уста, — курица заболела. Казалось бы, проблема, да? Голову набок — и в суп. Но нет, наша Повариха ее любила до безумия. Та такие громадные яйца несла, да так часто, что любая птица позавидует. Вот эта женщина ко мне и примчала. Так мол и так, помоги. Не к Хельмуту с таким же идти? Ну, я и решилась. Лапа там была сильно повреждена. Даже уже гноиться начала, причем, мазями уже явно не помочь. Да и толку пытаться? Кто с ней нянькаться днями будет? Вот я и решила ее ампутировать. Дала немного поклевать травы, чтобы одурманить слегка, и принялась за свое дело. И вдруг заходит на кухню Хорст. Видела бы ты его ошарашенные глаза! — не сдержалась я и усмехнулась, представляя себе эту картину. — Бедолага даже креститься стал. Убежал, словно черта встретил. Представляешь, он стал всем утверждать, что я, будучи бесовской дочкой, ведьмой поганой, если по началу, просто над травой колдовала, варя отвары и делая настойки, то теперь, совсем страх потеряла и душу дьяволу продала: у живой курицы лапу пыталась отобрать (то ли отрезать, то ли оторвать), чтобы кинуть в котел и сварить свое жуткое зелье, заговоренное если не на смерть, то явно на какую-то хворь, чтоб потом самой же чудом и вылечить оную, зарабатывая при этом на несчастных бедных. Вот как такое можно придумать? И это-то при том, что и он хорошо знает, что с бедных простолюдинов мы и копейки не берем. Более того, вместе с Хельмутом последнее тратим, чтоб их содержать. За братьев и полубратьев Орден платит, как и за сестер и полусестер; вельможи сами про себя в этом плане могут позаботиться, а вот простолюдины, сироты — сама знаешь, хоть умирай, мало кто отреагирует, да и то, скорее всего, порицательно. А живот от голода у каждого крутит, и за травяные сборы заплати, за корешки, за полотна, и за вино, и за прочее. Как это он еще не заявил, что для него готовилось, — печально смеется. — Такой взрослый человек, и такой выдумщик. С таким воображением, в пору, ему заниматься колдовством, а не меня считать ведьмой. Но…, - голос дрогнул, — с тех пор понеслось. Словно искру бросил в бочку с порохом. Ох, что началось, что началось! Местные разбушевались, бунт подняли, курице «дьявольской», птице той неповинной, голову тотчас отрубили и даже на суп не отдали, в грязь затоптали, а затем и вовсе сожгли. Да и меня чуть на там кострище на тот свет не отправили, без суда и даже оправдательной речи. Хельмут, бедный, распинался изо всех сил, заступался, как мог, успокаивал, едва не клянясь своей душой, что они заблуждаются, приводя доводы, взывая к памяти и рассудку, напоминая, как их же спасала я, и никто тогда во всех моих действиях не видел ничего греховного или дьявольского. То же было и с этой несчастной птицей, а ведь она такое же божье создание, как и мы. Волей Господней, слепые и глухие люди наконец-то вняли словам Родного Лекаря и стали выше над утверждениями приезжего, никому неизвестного, пусть даже («вроде как») с самой Бальги, чужака. Махнули рукой и разошлись, лишь временами теперь на меня косясь и переговариваясь.

А вот… Хорст есть Хорст, не приклонен. Отправился, сбежал с первыми лучами солнца к себе обратно, клятвенно зарекаясь никогда больше не иметь с нами дел, а со мной — находиться даже в одном селении, а не то, что бы помещении. Небось, там и Орден против меня подбивал, своего Покровителя, однако… Всевышний смилостивился и не дал этому дураку затуманить разум благочестивым людям.

Опустила я глаза, чувствую, как смущение краской обдает щеки.

— Что? — заметила Беата. Пытливый взгляд в лицо. — Я чего-то не знаю?

Смеется.

Еще миг — и решаюсь на звук. Но уже при этом нарочно принимаюсь полоскать белье, строя вид непринужденности и занятости.

— Кажись, — невольно закусила я губу. Пунцовею, уже как идиотка. Нелепое движение — попытка вытереть мокрую щеку об свое плечо. — Этого их Покровителя. Может, конечно, ошибаюсь… Но…

— Фон-Мендель, если память мне не изменяет, — улыбается Беата.

Киваю головой. Смелый взгляд ей в глаза. Обмерла.

— Фон-Мендель. Генрих. Он и помог нам, заступился перед Хорстом и дал провести ту операцию.

Кивок — и отворачивается в сторону, дабы больше меня не смущать.

— Хельмут рассказывал. А еще… Анна, — несмело позвала меня девушка, тихо так, с опаской, руки обмерли, а телом подалась немного вперед (отвечаю машинально тем же). — Он, как и я, удивлены, как тебе это удалось. И нам страшно… Я же тебе не просто так рассказала, какой след в моей жизни оставил этот бальгиец, Лекарь. Ты ничего там лишнего не наговорила, не сделала? Не придут по тебя однажды ночью… с вилами и факелами?

Усмехаюсь.

— Не думаю, — отстранилась я назад, выровнялась. — Он другой, не такой ограниченный, как многие здесь. Хотя… почему многие? Почти все. Ты и Хельмут — приятные исключения.

— Анна, — болезненно поморщилась Беата, нахмурила брови, — кем бы ты не являлась в прошлом, и откуда бы не прибыла, не будь столь самоуверенной и смелой. Перемен все боятся, и даже я. Твои речи, иногда, — верная угроза существующей власти. А это никто и никогда не потерпит, даже если с виду будет улыбаться и потакать невинным и безобидным просьбам.

— То, что мы там творили с Хельмутом, — не невинное.

— Вот именно, — резво. — Вот именно. И этого стоит бояться. Твой Генрих может и добропорядочный человек, но он не один там, или, вообще, может быть не тем, кем кажется.

— Хельмут иного мнения, — несмело пытаюсь оправдаться; нервно сглотнула слюну.

— Хельмут многого не знает, и временами излишне доверчив… как и ты.

(похолодело у меня всё внутри)

— Ты же не хочешь сказать, что Хорст… прав?

Ухмыльнулась. Немного помедлила, но все же выдала:

— Увы, Анна. Увы. Если бы это было правдой, я смогла бы нас защитить, а так только приходиться упрашивать быть осторожными. Но если я — не зло, не значит же, что его не существует, и что оно не рядом.

— Но… Wer die Dornen fürchtet, kommt nicht in den Busch[10]? Твои же слова?

Хмыкнула, улыбнулась та. Закачала головой в негодовании.

— Неужто… этот твой Генрих стоит всего этого риска?

Смеюсь. Лживо качаю отрицательно головой.

— Я этого не говорила.

— А по глазам видно, ох как видно…

— Чушь, — рассмеялась я.

Живо прячу глаза, принимаясь за работу, пристальный, занятой взор себе на руки.

Немного помолчав (и плюхнув, перевернув несколько раз белье на доске), Беата продолжает:

— Нет, я, конечно, рада, что ты им восхищена, — взгляды наши невольно встретились. — Как я когда-то Хельмутом, когда мы только встретились, однако… будь осторожней. Ни к чему доброму это не приводит. Тем более, монах — не слишком разумный выбор…. даже для таких юродивых, как мы.

Прожевав эмоции, я несмело:

— Но он же, прежде всего, — рыцарь, — едва слышно шепчу, отчего девушке, вероятнее всего, приходится читать по губам.

Молча, качает отрицательно головой, опускает виновато на мгновение взгляд.

(выжидаю)

— Он прежде всего — монах. Обет целомудрия, Анна. Как души, так и тела. Ни семей, ни богатств, ни пороков… Даже дворяне, вельможи, вступая в Орден, отказываются от всего, оставляя при себе лишь имя.

Немного помолчав, невольно скривилась я, поджала губы.

Натяжная, притворная улыбка.

— Вот и хорошо, нечего теперь бояться.

Печально ухмыльнулась подруга моя, скривилась.

— Мне жаль, — шепчет.

— А мне нет, — лгу, болезненно усмехаясь.

Опускаем обе очи. Молча, нервически, взволнованно исполняем свою работу, потопая в нахлынувших тяжелых, горьких мыслях.

Чертова жизнь.

Кого бы я не повстречала в своей жизни, на кого бы глаз не положила, кто бы сердцу не приглянулся — то обязательно он будет чей-то, кем-то занят. Обязательно будет запрет… Вот только с Церковью я еще не тягалась. Словно бес, за душу… праведника.

Столько вечеров за разговорами провели вместе. В его кабинете, в трапезной, на улице, во дворе, когда невзначай встречались — улыбки, странные взгляды, непонятные ощущения. Как не разлей вода. И это с учетом, что я до сих пор глубоко в душе схожу с ума по своему Гоше. Я как и прежде люблю своего Шалевского, однако… этот Генрих, он… он — как символ: чего-то доброго, настоящего, символ надежды на то, что я, всё-таки, смогу ужиться с этим новым, шальным миром.

Символ…

Однако, почему же на душе так тоскливо и болезненно от мысли, что этим символом сей Фон-Мендель так и останется?

Честно, еще не знаю.

Возможно, потому, что устала задавать себе одни и те же вопросы: предал ли меня Гоша? существует ли еще мой Шалевский в этой вселенной, параллельно со мной? встречу ли я когда-нибудь Его еще? Аль… лишена сего счастья уже навсегда… за все свои прегрешения.

И, если это — прошлое, вернусь ли я когда-нибудь в свое настоящее?

И, более того, хочу ли я туда… возвратиться?

Я так долго его ждала. Я так долго искала своего Георгия, навыдумывав о нем всё, что только возможно. Он стал идеален. Он стал идолом.

А вот когда повстречала — сразу же получила пощечину, нож в сердце. Так что вопрос:… стоит ли всё это моих усилий и верований? Стоить ли борьбы? Или же… история окажется замкнутым кругом, где единственная переменная — это мой герой?

А Генрих…

С ним, в какой-то момент, мне показалось, что Господь освободил меня из темницы… неверных, запретных выборов. Что Бог дал шанс… вновь кого-то полюбить, но настоящего, познав истинную душу избранника, полюбить кого-то достойного и… без всяких опасений и табу.

В какой-то… момент.

А теперь Беата… говорит, что табу есть, что есть супротивник, и он — никто иной, как сама Церковь. Бог. Если выбрать Генриха — то уже стоит зачинать бой за любовь этого мужчины… с самим Всевышним? Разве может быть что-то более ироничное? Саркастически издевательское?

По-моему, я — проклята. И уже даже не знаю кем.

Ярцев-Ярцев… ты, по ходу, — не самое великое зло, с которым я столкнулась и еще столкнусь. Куда масштабнее — я сама…

Взгляд на девушку.

А Беата? Разве ее судьба лучше? Встретила достойного, но тоже не может быть рядом, открыто и счастливо. А всё почему? Что между ними? Молва, народ, чужое мнение и слухи. Только вина — не разлучничество, не обман, и даже не обольщение или разврат. Нет. Только домыслы… и искреннее желание помочь остальным в меру своих возможностей и знаний.

Неужто, даже будучи полной противоположностью мне в своих поступках, все равно не видать счастья заблудшей душе?

Тогда вопрос… существует ли оно, вообще, это счастье, на самом деле? Стоит ли его ждать, искать, наедятся? Или закрыть уши, зажмурить веки, залепить рот, и жить как они — отбывая свой срок, покоряясь вымышленной безысходности?

— Хельмут говорил, — внезапно отозвалась Беата, — что вы во Фридланде посещали кирху Святого Георгия. Правда, она изумительная? — добрый, нежный, зачарованный взгляд на меня, а перед глазами уже, судя по всему, совершенно иные картины. Сводчатый потолок, усеянный звездами, иконы, очи которых горят живым огнем, колокольня… неведомой высоты, ведущая в самое небо.

Улыбаюсь ее ребяческой завороженности.

— Да, действительно, необычайное место, — несмело шепчу. А в голове начинают господствовать странные мысли, волнующие воспоминания.

Нахмурилась я невольно, вновь застыла в напряжении, бросив работу. Попытки правильно подобрать слова. Тотчас отреагировала на меня девушка, обмерла, изучая мое лицо.

— Что-то не так?

Морщусь в неловкости.

— Беата, я тебе сейчас кое-что скажу, вернее, — тут же поправила себя, — кое-что спрошу. Прости, что лезу не в свое дело. Однако… уж больно меня все это впечатлило.

Молчу, выжидая, всматриваясь ей в глаза, но и заодно подбирая слова, дабы начать столь… откровенный разговор.

— Слушаю, — шепотом, да так, что только по губам и можно было прочитать.

Тяжелый вздох. Немного подвигаюсь к ней ближе. Глаза в глаза.

— Беата… А ведь даже слепому видно, как вы относитесь с Хельмутом друг к другу. Столько… трепета, нежности, заботы. И, тем не менее, такая между вами — пропасть. Вот у меня, сама видишь, по жизни всё время, что сейчас, что в прошлом, выбираю не то и не тех. А у вас — ведь никаких существенных преград между вами, разве что… надуманные. Почему вы так упорно сторонитесь друг друга, делаете вид, что вам нет дела…. что нет никаких чувств? А ведь время не ждёт, и не милует. Никто не знает, что будет завтра.

Шумно вздыхает. Щеки ее давно залились румянцем, а глаза, блестя от слез, скользили взглядом около.

— Не всё так просто, Анна, — колкий взор с опаской в глаза, и отвела тут же в сторону. Повесила голову на плечах. — Ты знаешь, а ведь… однажды и меня Хельмут вот так повел… в этот храм, церковь Святого Георгия, покровителя всех рыцарей и участников крестовых походов, воинов, земледельцев. В тот день, в тот момент, когда мы зашли, там проходило венчание. И вот мы стоим такие, молодые и наивные. Я только недавно с ним познакомилась. Еще глупая, неумелая, а он — уже признанный, ловкий, почитаемый. Стоим рука об руку, как и сами жених с невестой, смотрим на них — счастливых и беззаботных, влюбленных, полных веры и надежды на прекрасное совместное будущее, и… чувство такое внутри, будто это мы сейчас у алтаря стоим и клятву с трепетом в душе повторяем за святым отцом. Казалось, весь мир у наших ног — и все беды по плечу. Как вдруг, внезапно распахнулась дверь и бесцеремонно, варварски ворвались внутрь храма какие-то люди. Переполошенные, взбудораженные, они тут же охально прерывают сие дивное, сакральное таинство, превращая всё святое в балаган. Какая-то женщина громогласно заявляет, что брак не может состоятся, так как жених и невеста — сводные брат и сестра, по одному отцу. Долго сия тайна хоронилась, пока не стал обет молчания угрозой жуткого прегрешения. Так что сие венчание было против воли родителей… и, судя по всему, воли Божьей. Это был знак… и для нас с Хельмутом. Знак, что… наши отношения — неверный, гиблый путь. Быть рядом, плечом к плечу столько лет, но не сплетаясь судьбами воедино… Святой Георгий явил чудо: как, согласно приданиям, однажды он уже победил, сокрушил чудовищного змия, спасши невинную душу от порождения дьявола, так и сейчас — не дал свершиться жуткой участи, в том числе и нашему… заблуждению. — Тяжелый вздох. — Может, оно и к лучшему. Кого встретит иного, достойного, одобренного Богом и судьбою, да будет у него всё то, чего он заслуживает за свою доброту и бескорыстие.

Внезапно Беата находит силы взглянуть мне в глаза, обрушивая в них многозначительный взгляд, немо продолжая свое жуткое предположение…

Обмерла я, осознавая, прозревая от творящегося. Еще миг — и болезненно, саркастически коротко рассмеялась. Закачала головой.

— Нет, Беата. Нет, — вздернула та бровями от удивления. Молчит, внимая каждому моему слову. Продолжаю. — И дело не только в моих чувствах, а вернее, отсутствии их, и мнении. Хельмут — прекрасный человек, однако… ты и сама знаешь, где-то в глубине души, но однозначно знаешь: он любит тебя, и только тебя. Да он сам мне сознался, — решаюсь на обличение сокровенных тайн, — что никогда не променяет свою Беату на кого-либо другого, на другую. Ему достаточно того, что ты рядом, пусть даже если это сулит ему безбрачие и отсутствие детей. И я его понимаю. Однако, его совсем не пугают знаки, по крайней мере, ничего такого не говорил. Единственное, что его беспокоит, что останавливает, по его словам — так это страх… за тебя. Оправдываясь, что всё это повлечет за собой слухи, домыслы, будто ты приворожила его, а затем — гонение, и жуткий исход… Но так ли это? И стоит ли такое болезненное одиночество сих, осуществимых лишь с определенной вероятностью, страхов? Неужто, повенчавшись, пусть и тайно, а затем родив детей, вы не докажете окружающим, что сей брак благословлен на небесах?

Печально улыбнулась Знахарка. Взор около. Помедлила немного, но затем проговорила, закачав головой:

— Никто из священников на это не согласится.

Коварно улыбаюсь, окрыленная ее поддержкой:

— Я с Генрихом поговорю, и думаю, он… вам поможет.

Внезапно где-то недалеко от нас, в чаще, раздался странный шорох. Вмиг обернулись обе на звук. Не могло нам показаться одновременно, верно?

— Дикий зверь? — несмело шепнула Беата.

Еще миг — и метнулась странная тень, силуэт. Обмерла я в испуге.

Тяжелый вечер. Тугие мысли, вертевшиеся вокруг затронутых тем, да и по поводу странного, неизвестного человека, подглядывающего или подслушивающего за нами на реке (Штрадик, той, что недалеко от мельницы, той самой, где меня, якобы, тогда и выловили).

Кто это мог быть? И какие цели преследовал, следя за нами? И за кем конкретным была слежка… за Беатой… или все же мной?

— Анна, — едва слышно позвала меня Знахарка и присела рядом на лаву. Живо оторвать взгляд от плошки (в которой я делала мазь) и уставиться ей в глаза.

— Да?

Шумный, взволнованный вздох.

— Помнишь… там у реки. Сегодня…ты кое о чем обмолвилась.

— Ну, да, — улыбаюсь.

— Я не о Хельмуте, — закачала та головой.

Обмерла я, невольно округлив очи. Чувствую, как бледнею; резко пересохло во рту, не дышу.

Еще миг — и решается: тихо, едва различимо.

— Будто… ты делаешь выбор неправильный в своей жизни, что теперь, что… в прошлом. Ты что-то вспомнила? Да?

Внезапный, жуткий стук, отчего вмиг обе подскочили на месте, сердце скатилось в пятки. Резвый разворот — и взгляды устремить на выход. Скрипнули петли, а затем проделало ленивый ход деревянное полотно. У порога замялся, нервически сжимая в руках шапку, пожилой, судя по одеянию, зажиточный, человек. Растерянный взор около — и наконец-то нащупал необходимое: из угла, от дальних коек к нему навстречу зашагал Хельмут.

— Добрый вечер, — радостно заулыбался, хотя за этим взглядом, за этим выражением лица, как по мне, мало скрывалось добродушия.

— И вам доброго, — кивает головой наш Врач и тут же пожимает его ладонь обеими своими руками. — И не хворать.

— Вам также, — короткий, жеманный поклон.

— Какими судьбами? Аль у кого со здоровьем из братьев плохо?

— Хвала Господу, нет, уважаемый Доктор, — и вновь широкая, странная улыбка (отчего уже меня до мурашек это его «веселье» начинает пробирать). — Сегодня меня привело другое к вам дело.

— Проходите, присаживайтесь, да рассказывайте.

Махает рукой в сторону стола (за которым мы сейчас и сидели с Беатой), пропуская пред себя. Несмело поддается приглашению Гость, колкий взгляд мне в очи (отчего я тут же поежилась, нечто странное и жуткое осознав, хотя… может, и показалось). Вмиг срывается на ноги Беата, первой реагируя на происходящее, хватает меня за руку и тащит за собой. Невольно выпускаю из рук плошку, отставляя ту на столешнице, и следую за подругой.

Через проход — на кухню, и замереть у порога, жадно вслушиваясь в волнующий разговор.

— Чего застыли тут? — гаркнула на нас Адель, но Беата в момент цыкнула на нее, прижав к губам палец, взывая к тишине. Нервно выругалась женщина себе под нос от такой вольности, но все же подчинилась.

— Я пришел Вас просить, — раздался голос незнакомца, — помочь мне с нашей кобылицей. Отличная животина, молодая, сильная. Скоро должна ожеребиться. Всё было хорошо, никаких нареканий. Однако, последние дни, как по мне, с ней что-то не так, хотя сроки совсем еще не подошли ей рожать. Но могли бы Вы осмотреть ее? Прошу. Орден щедро заплатит за такую помощь.

Помолчал немного Хельмут, а затем вдруг хмыкнул.

— Я думал, у вас на этот случай есть особый человек, который специализируется на лошадях и жеребости.

Смеется тихо тучный старик. Прокашлялся (наигранно). Шумный вдох.

— Есть, есть такой человек. Однако, Вы знаете, я Ваше мнение безумно ценю, а случай для меня, для нас, очень важный. Много переживаний, средств, надежд вложено в эту кобылицу. А посему… никаких прорех не должно быть ни с ней, ни с ожидаемым приплодом.

Еще тягучие мгновения, рассуждения, взгляд около Хельмута по сторонам.

— Я понимаю, — продолжил Гость, — что Вам неприятно, что… открываю от лечения людей ради какой-то скотины, однако… прошу, внемлите моей просьбе и помогите нам.

Глубокий вдох, немного помолчав, все-таки одобрительно закивал головою.

— Хорошо, сейчас позову Беату, кое-что возьму с собой — и сможем отправляться с Вами.

— Нет, не надо Беаты, — спешно отозвался пожилой человек.

Обмер Хельмут, проглотив слова. Видно было, как он замялся от такой неловкости, хотя спорить не стал, так как не впервые ему сие слышать от окружающих людей.

Несмело кивнул.

— Хорошо… Тогда сам…

— А у меня еще одна просьба. Не сочтите за дерзость. Уже с Бальги дошла до нас молва о великолепном исцелении раненного молодого человека, которого Вы и Ваша новая Помощница (Анна, кажись) вытащили буквально из лап смерти. Ведь это правда — не просто сплетни?

Оторопел еще больше наш Доктор. Взглядом невольно выстрелил в нашу сторону, но тут же осекся, переведя глаза вновь на своего гостя. Шумный вздох.

— На вилы тот упал, брюхо распанахав. А так да, Анна мне помогала.

— Во-от, — поспешно отозвался мужчина. — Не могли бы и ее с собой позвать? Говорят, ее знания поражают своей глубиной и широтой, будто у нее дар Божий. Мне бы очень хотелось ей представиться, и, если соблаговолит, то иметь возможность с ней пообщаться. И от помощи не откажусь, если она вдруг понадобиться. И, не переживайте, — внезапно его в голос стал вкрадчивый, тихий, — за всё отблагодарим, и Вас, и Вашу Помощницу. Не обидим, Вы же знаете…

…

— Кто это? — озлобленная, прозревшая, оледеневшая от жути и страха внутри, отрешенно шепчу я Беате.

Звонкий вздох — и болезненно скривилась девушка:

— Бауэр фон Нейман, негласный Покровитель Цинтена…. и нашего приюта в том числе.

(Л и л я).

— Хорошо, уважаемый риттербрюдер Бауэр. Сейчас я переговорю с Анной, соберем всё необходимое и придём к Вам.

— Я сопровожу…

…

— Что он от меня хочет? — колко, испугано кидаю я Хельмуту, шепчу, едва тот подошел ко мне вплотную. Растерянный взгляд на меня, на Беату. Следую его примеру — перевожу взор на Знахарку, но та стыдливо, отчасти, виновато опускает взгляд и уходит в сторону, отворачивается от нас.

— Будь с ним предельно осторожна, и не доверяй ему, что бы он не говорил. Беата, — крикнул вдруг девушке, шаг в ее сторону.

Обернулась Знахарка, резвое движение вперед.

— Приготовь всё необходимое…

И пока мы с Хельмутом изо всех сил пытались осмотреть «опечаленную, вялую» (по словам Бауэра) кобылицу, этот странный, не на шутку пугающий, мужчина то и делал, что откровенно пялился на меня, словно желая забраться мне в голову и выудить оттуда все интересующие его тайны. Нет-нет, а все же иногда бросал какие-то странные фразы, вопросы, причем, больше адресованные мне, нежели Врачу, но я исправно следовала совету своих друзей — и упорно молчала.

— Я думаю, ничего страшного с вашей животиной не происходит. Истощение, усталость. Судя по всему, роды у нее все же скоро?

Молча закивал головой Фон-Нейман, при этом вновь бесцеремонно метая на меня взгляды.

Тяжело вздохнул Доктор, прошелся по помещению, вытирая насухо (после мытья) руки.

— Кормите лучше, выводите на воздух. А в остальном — даже не знаю, что предписать.

— Анна, а Вы что думаете по этому поводу? — внезапно решился на прямой выстрел старик.

Нервно сглотнула я слюну (дрожь скатилась к рукам). Обмер в нерешимости и Хельмут. Пристальный взгляд на мгновение я обрушила в глаза своему защитнику, словно ища в них спасение — да тщетно. Глубокий вдох для смелости, усердно пряча негодование по отношению к этому незнакомцу (из-за предостережения), и отозвалась:

— Я не имела раньше дела с лошадьми, а уж тем более с теми, которые были в положении. Опыт же мой показывает, что Хельмут практически не ошибается в своих суждениях, так что не думаю, что стоит поддавать сомнениям и в этот раз его слова.

— Рад слышать, — усмехнулся мужчина. Шаг ближе.

Внезапно взял меня за руки (подаюсь, с ужасом слежу за происходящим; слышно напрягся и Доктор). Движение — и обронил в мои ладони Фон-Нейман небольшой мешочек с чем-то тяжелым, звенящим внутри.

— Прошу, примите нашу благодарность, — милая, загадочная улыбка; взор переводит учтиво на Хельмута, хотя мои руки все еще не выпускает из своих — не сопротивляюсь, жду.

— Не хотели бы отужинать вместе с нами, гости дорогие? — замялся Врач, не зная что и ответить. Но Бауэр не стал и дожидаться. Тут же обернулся ко входу и крикнул. — Анкэль!

Вмиг вошел в конюшню монах. Беглый взгляд на меня, на Врача, на своего «повелителя» и тотчас покорно опустил очи в пол.

— Проведите наших гостей в трапезную… — махнул рукой в сторону Хельмута (а вот меня из своей «хватки» так и не выпустил).

— Прошу, следуйте за мной…

Молодой человек тотчас проделал разворот и всем своим видом вынудил моего Доктора последовать приглашению. Едва же я решила начать движение, как немедля остановил меня «Покровитель». Молча, уверенно, да так, что невозможно не подчиниться. С испугом взор тому в глаза — полная непроницаемость. Замерли от такого в нерешимости и остальные.

Шепчет Фон-Нейман, твердо, мерно, даже не удостаивая тех взглядом.

— Идите. Мы Вас сейчас же догоним.

С ужасом перевела я на Хельмута очи — несколько мгновений сомнений, но сдался: покорно, печально повесил голову на плечах и подался на выход. Скрылся за ним и монах.

— Анна, — тотчас выстрелил словами Бауэр, отчего я резко перевела взгляд ему в лицо. Поежилась. Не дышу. — Не сочтите меня… лишившимся рассудка или бесстыдным наглецом, но…я не могу молчать. Я не знаю, когда еще удастся побыть с Вами наедине, чтобы могли смело поговорить, не страшась посторонних взглядов и ушей… Посему решаюсь, прямо сейчас, буквально, в первую нашу очную встречу, высказаться, облегчить свою душу. Все рассказы об этой вашей самоотдачи, храбрости, уверенности, образованности… — всё меня так впечатлило, что я не мог пройти мимо. Это — дар Божий, чудо. Особенно учитывая то, если верить слухам, что памяти Вы лишились, однако… мудрости своей не растеряли. Это — невероятно.

Пристыжено опускаю очи, молчу.

— Но есть еще кое-что… Анна.

Невольно вздрагиваю. И снова глаза в глаза.

— Неведомым образом Вы стали мне небезразличны. Днями и ночами напролет я не могу ни о чем думать. Ни о чем, и ни о ком, кроме… Вас. Это, в какой-то мере, — богохульство, ересь, однако… я не ничего поделать, ни-че-го, — внезапно сжал до боли мои руки в своих ладонях (вместе с чертовой платой). — Я не могу без Вас, Анна! И был бы безумно рад, если бы Ваша душа откликнулась на зов… моей.

Обомлела я от услышанного, глаза округлились. Забыла, как дышать. Дрожу.

— Ну же, Анна. Прошу, не молчите, не рвите мне сердце. Скажите что-нибудь! Ил-ли, просто, кивните — и больше ни в чем, никогда не будете нуждаться! Я позабочусь о Вас, как о самом дорогом, что существует на всей земле.

Внутри заскребли кошки.

— Бауэр… фон Нейман, — сухим, неживым голосом прошептала я.

— Да, моё солнце ясное, — радостно заулыбался тот, еще сильнее приблизившись ко мне.

Растерянный взгляд метаю от глаз к губам, подбирая слова. А внутри уже заживо начинает сжирать меня страх.

— Я безумно признательна, однако…

Застыл, не шевелясь.

— Однако, — решаюсь продолжить. — Я не могу, — качаю отрицательно головой. — Вы — человек обета, верно? — молчит. — А я — порождение беспамятства. Я не знаю, ни кто я, ни откуда. И, может, — с натяжкой пытаюсь соврать, что-то толковое выдумать, да тщетно, ничего умного в голову не лезет. — Простите, — стыдливо зажмурила веки, морщусь. — Я не могу.

Господи, я, действительно…. Не могу. Не хочу. Даже если, возможно, это — самое безумно щедрое предложение для этой вселенной, этого времени, этого общества. И, не скрою, не так дело в религии и обете, как… не хочу. Господи, как же я не хочу обратно в капкан зависимости. Была уже там, нахлебалась сладкого сиропа сполна. Сыта, до тошноты сыта.

Только сейчас и здесь я ощутила всю прелесть и истинный вкус свободы. В бедности, но зато… никому ничего не должен, ничья ты не подстилка, и кому ночами свое тело и душу не должен отдавать… за жалкие подачки со стола… преданности и любви. Не хочу вновь быть дерьмом, об которое… заслуженно вытирают ноги.

— Простите, — резво вырываюсь из его хватки, шаг в сторону.

Не ожидал, а потому и вышло все неуклюже. Тотчас что-то упало на пол и зазвенело. Не реагирую. Плевать, плевать на всё!

Живо бросаюсь к выходу из конюшни и вслепую, куда угодно, лишь бы подальше от этой всей жуткой мерзости…

…

— Анна, Анна, стойте! — кричит мне вслед Бауэр.

А бежать-то и некуда… уткнулась в ворота двора.

«Хельмута, срочно нужно отыскать Хельмута».

Взгляд около, игнорируя старика. Но вновь — бессмыслица.

— Анна, — громко, отчасти грубо рявкнул мне в лицо Фон-Нейман, отчего я резко перевела на него взгляд. Заледенела.

— Я надеюсь, что сей разговор останется только между нами. Верно?

Пристальный, изучающий мой взгляд ему в лицо, в глаза. И несмело кивнула.

Шепчу:

— Да. Как и то, что я видела Вас тогда на реке. Однако, — внезапно силы нахлынули на меня, подпитываясь отчаянием и возрождающейся дерзостью, словно призрак Ярцева передо мной. — Прошу, не ищите больше со мной встреч. По крайней мере, не на этой почве. Я не смогу сделать Вас счастливым, даже если бы и захотела. А сейчас… извините.

Уверенный шаг в сторону — и подалась к дому, на пороге которого раздался знакомый голос… моего верного спасителя-Доктора.

— Анна, так ты расскажешь, что там было? — едва слышно шепнула Беата и пристыжено улыбнулась.

Взгляд по сторонам, дабы убедиться, что никто нас не подслушивает, и что Адель занята своим делом, придвинулась я ближе к девушке (вновь приняться перебирать крупу).

— Не это важно, а то… кто он, и почему Вы так убеждали меня его сторониться.

Вздернула бровями Знахарка в удивлении, недовольно скривилась. Шумный вздох.

— Это — тот случай, когда мало у человека отобрать всё, что у него было, дабы дать телу и душе обрести путь праведный. Нрав, хватку — невозможно искоренить худосочными (в его случае) обетами… послушания, бедности и целомудрия. Разные о нем ходят слухи. Но зачем слова, когда и так видно. Будучи полностью частью Ордена, он всё равно умудряется расставлять свои сети по всему Цинтену и его округе. Если за твоим Генрихом ходит добрая слава как о Покровителе Бальги (не знаю, может, дело, конечно, в приближенности к Комтуру), то об этом человеке сложно судить как о набожном и бескорыстном служителе Ордена. Потому то, чем именно ты могла заинтересовать столь… алчного человека, что ему нужно от тебя, пугает не на шутку. Будь осторожна, молю.

— Да что тут думать? — внезапно гаркнула громко, обличая нас с Беатой, Адель и тотчас с громогласным стуком поставила, взгромоздила таз с водой на стол перед нашими мисками. — Ясно, как божий день: новая, милая мордашка, сирота, никто не заступиться. Слава дурная: без памяти, да еще немного того. Попользуется — и бросит. Попортит… как не одну уже тут. А там, гляди, снова на реку побежит топиться…

— Снова? — обомлела я.

— Побойтесь Бога, Адель. Такие речи, да еще о ком?!

— А то Ваши, Беата, лучше. Молчали бы, дуры. А нет, охота языками почесать — вот и чешите по существу, а не все почему да почему. Потому, — резвый лязг — закинула тушку курицы в воду, отчего брызги тотчас полетели на нас. Поморщились. — Хочешь — играйся, побудешь счастлива и в шелках, сколько там ему… заблагорассудится, а не захочешь — порицания и гонения жди. Не отступится он просто так от своего. Не тот он человек. Ведь иначе никогда бы из низов не дополз до вельможи, а как тевтонцы пришли в его двор — так и до риттербрюдера, состоящего в совете командорства, и главы каммерамта выбился. Думайте, девки, думайте и по делу говорите. А не просто, воду в ступе толчете.

— Беата… — несмело позвала я Знахарку.

— А? — живо сделала полуоборот ко мне, хотя все еще перевязывает хворого. Взгляд на мгновение в очи…

— Ты думаешь, Адель правду сказала? — шепчу, тщательно подбираю слова, чтоб не наговорить лишнего при сторонних.

Скривилась в негодовании девушка, неуверенно пожала плечами. Колкий взгляд, украдкой на меня.

— Вполне вероятно. Очень даже… вполне.

Поежилась я от услышанного. Дернулась немного назад.

— И что мне делать?

Смолчала, виновато поджав губы. Закачала головой. Опустила взгляд.

— Не знаю, надо думать. Надо думать…

— Фух, Беата. Я уже думаю, что мы больше переживаем, чем есть на то причины.

Криво усмехнулась Знахарка. Погладила несмело меня по макушке.

— Дай Бог, Анна. Дай, Бог.

И снова тяжелый вздох. Взгляд около и снова на девушку.

Едва слышно шепчу:

— Уж лучше бы ты и вправду была бы ведьмой, тогда не так страшно было бы.

Смеется.

— Мы и так справимся. Не бойся.

И снова река. И снова сидим на берегу, стирая белье. А мысли тугим узлом завязываются в голове жуткой обреченностью.

— Беата, — несмело зову девушку.

— Слушаю, — мило улыбается мне подруга моя невольная, мое спасение и единственная отрада… и первая после ухода Ани.

— Помнишь, ты меня… однажды спросила, кажись даже, в тот вечер, когда Бауэр со своей животиной к нам последовал…. что я оговорилась о прошлом, и не вспомнила ли я чего-то… из него?

Обмерла Знахарка. Даже руки забыли свое дело. Пристально всматривается мне в глаза. Но еще мгновения и, немного отойдя от шока, принялась вновь теперь простыню.

— Помню, — едва слышно прошептала та.

— Так вот и я… помню, — криво улыбаюсь.

И вновь… полный ужаса и потрясения взгляд. И снова заледенеть, оторопеть, как статуя.

— Причем, — решаюсь дальше продолжить, бросая взор по сторонам, убеждаясь, что никто не подслушивает; наклоняюсь к ней ближе и едва ли не в лицо, — совсем не то, что ты, и что остальные, ожидаете услышать.

Тяжело сглотнула скопившуюся слюну Беата.

— Ну? И кто ты?

Закачала я головой.

— Это — не столь важно. Правильный вопрос — откуда я. Да беда в том, что даже я не знаю ответа. Помня, практически, всё, что было со мной в прошлом…. сие так и остается для меня загадкой. Мир, в котором я раньше жила и который так хорошо помню, знаю, — совершенно переменился. Словно исчез, полностью уступив место для вашей… вселенной. Но что самое страшное, я не могу никак окончательно понять: то, что меня, нас, ныне окружает, — это моего мира будущее, прошлое, или, вообще, нетронутая параллель. Согласна, безумно звучит… Однако, мне кажется, ты меня поймешь. Ты и только ты. Ни Генрих, такой лояльный, ни Хельмут, такой открытый и добродушный. А только ты — такая же отвергнутая этой жизнью, как и я… за наше внутреннее мировоззрение.

Я не знаю, ведьма ты или нет, — еще тише шепчу. — Но и мне всё равно. И совсем не от того, что в мое время к этому даже с любовью относятся.

(втянулось ее лицо, округлились очи, молчит)

Дело в другом. Ты — добрый человек, и я верю в тебя, какими бы ты знаниями и талантом не обладала. И дело даже уже не в схожести наших ситуаций. Я восхищаюсь тобой, ведь, не смотря на возможности и власть, что тебе дана, ты используешь всё с умом, аккуратно, бережно. Тебе не понаслышке знакомы слова самоотречение, самопожертвование. Это у вас с Хельмутом на двоих. В то время как я, ты даже не представляешь, — насколько эгоистична. И всё то, что вам здесь кажется невероятным во мне, — воспринимаю как марнотратство сил и жизни. Да, сейчас, как никогда, пригодилось, хотя… может, местами и навредило, однако еще полгода назад — я готова была проклинать, потому, что за всё это платила душой… и телом, — немного помолчав. — Ты даже не представляешь, на что я готова была и на что шла… в прошлом… ради себя, ради своего (как я думала) «счастья», покоя, достатка.

Даже с Гошей…

Обмерла я, стыдливо прикрыв руками лицо… шепчу дальше.

— В какой-то момент, я даже хотела, соглашалась на то, чтобы, в итоге, Он бросил двух своих детей… ради меня. Меня, которая… почему-то, больше заслуживала его любви, внимания и заботы, чем они…

А ведь я уже выросла, и счастье свое получила, хоть и упустила буквально сразу. А у них — вся жизнь впереди. И они так же молят (пусть и молча) о втором шансе, как и я когда-то. Мне с Аней, нам, он был дан, хотя и не в той мере, не в том виде, в каком хотел мой упертый, глупый разум. Но был дан. Тогда как теперь… я могу сама лично забирать у других детей нечто подобное? Как?

… и тем не менее.

Но здесь, оказавшись в этом вашем мире, вдали от всего того жуткого, получив возможность замедлить бег, оглядеться на происходящее, я увидела себя со стороны (все свои желания, «потребности», как считала, как называла их), и, наконец-то, успокоилась. Одумалась. Приняла, как мне кажется, правильные решения, определила курс. Даже… чертов Бауэр — это тот маятник, маяк моего прошлого, куда зовут мой корабль, но куда, во что бы то ни стало, не пойду, даже если попаду в шторм и на горизонте замаячит неминуемая гибель. Вырвав с корнем меня из моего мира, некая неведомая сила, ухватив за плечи, задала такую отличную встряску, заставив, наконец-то, почувствовать себя саму, что я даже… благодарна за это. Я всегда была рядом с кем-то: чьей-то частью, тенью — Ани, Ярцева, Шалевского. Да даже сейчас — я так же интуитивно льну к тебе, как к ним. Но, по сравнению с прошлым, я уже зрячая. В какой-то мере, самостоятельная. Ты — мой вдохновитель. Друг. Но и только. Я — уже есть я.

(тяжелый вздох, пристальный взгляд в глаза ошарашенной Беате)

Понимаю, что здесь я — чужая. И, как бы не любили меня, но и вы это чувствуете. И даже если я не хочу обратно, нет здесь мне места, и никогда не будет. Сожгут на костре? Этого боится Хельмут? Этого страшишься и ты? Вот и я так думаю, — лихорадочно киваю головой. — Мне все сложнее контролировать себя, сдерживать. Я расслабляюсь, чувствуя уже себя здесь как дома, отчего вылезает наружу потаенное, запретное. Как вы обожаете это называть: ересь? Вот именно, ересь.

Молчим. Беата даже моргать временами боится. Тягучие минуты безучастия снаружи, и бури мыслей, доводов и отрицаний внутри.

— Так откуда ты? — едва слышно, и то, различимо только читая по губам.

Криво усмехаюсь.

— Если верить вашим словам и книгам Хельмута, из будущего. Вот у вас здесь 1453 год, близится зима. А пропала я в 2016 поздней весной, практически летом (когда, примерно, и появилась в этих краях, да?). Невероятно, немыслимо, но факт. И как произошло это, что случилось — совершенно не помню, и допустить нечего. В памяти моей — только работа, поездка со своим… кхм, бывшим молодым человеком. А надо сказать, Беата, ценности в отношениях у нас… совсем иные. Нет, — замахала я рукой. — Как и прежде, каждый жаждет найти себе верную любовь до гроба. Да такую, чтоб дух захватывало. Но это — глубоко внутри. Снаружи же мы — чаще позволяем себя любить (как я в свое время). Да и отношений почва — в основном, не трепетные чувства, а привычка, выгода, элементарное желание побороть скуку и одиночество. Сегодня — он муж, а завтра с легкостью дается ему приставка «бывший», и уже с новым лезешь в кровать. Чаще всего и без брака. Девушки для парней, парни для девушек — это даже не развлечение, а обыденность. Как еда. Пользуются, выбрасывают. И всё ищут, ищут… да только кто кого? А, по сути, и неважно. Главное — не останавливаться, пробовать. И ни капли не сражаться, не меняться, не терпеть. А если терпеть, то, непременно, воевать друг с другом и (или) обреченно хныкать, опустив голову и руки. Вот как вы с Хельмутом — да многие бы плюнули. И с десяток других нашли. А вы нет: страдаете, но терпите, подстраиваетесь, потому что… любите. Да, в ваше время, тоже мало счастливых пар вижу, однако… у вас есть шанс, обретя что-то стоящее, не профукать. А выковать, если с мудростью и умом подойти, достойных союз. Труд, черствость, во многом и религия, держит вас в жесткой колее, не давая глупо метать взгляды по сторонам. Вынуждает воспринимать всё всерьез. А нас же — окружают лишь мягкие, желейные стены развлечений, свободы, комфорта, чрезмерного самокопания и самопознания: натыкаясь на малейшие преграды, рвать когти дальше, но вбок, при этом ценя время, как ресурс, куда выше простых человеческих чувств, эмоций окружающих. Своё собственное я — высоко на пьедестале возвести, да на таком, что давно уже не видано и не слыхано, что такое бескорыстность, отречение, самопожертвование и доброта.

Хотя… — немного помолчав, добавила, — с другой стороны, живя в ваших рамках, вышла бы я замуж за Ярцева — и вся жизнь моя… пошла б под откос. Две стороны у этой медали, две. И хорошие перемены в мое время настали, и плохие. Обидно, что мы…. обретя свободу мысли и расширив свои горизонты мировоззрения до невероятного, пошли куда дальше золотой середины. Отчего и оказались едва ли не над пропастью исчезновения семьи как основополагающего института, понятия безмерно ценного и важного, за которое (если оно с обеих сторон воспринимается искренне) стоит бороться душой и телом, верить в него и трудиться над ним изо всех доступных и недоступных сил.

…Вообще, странно всё это. И даже не в том смысле… Я думала, что, будучи заточенная под свое время, бесспорно готова к любым бедам, что выстою везде и всё, однако здесь…. где в шелухе лживой (в маске) скорее задохнешься, чем выживешь, оказалось всё иным и немало сложным. Сдается, будто ты — голый, и на тебя… с вилами идут. Вся утонченность боя сменилась на топорность и грубую силу. Где без шансов — или ты на коне, или под ним.

Долго удавалось мне находиться рядом, не касаться всего этого «бытия». Но этот ваш… Покровитель… решил иначе. Силой, за шкварки вволочил в игру. И мне страшно, хотя уже и сталкивалась с таким адом…. мне, все равно, черт дери, страшно.

Беата… я очень хочу понять, как сюда попала, за что, почему… Мне надо… знать, что случилось с теми, кого… ненавидела и любила. Ведь сложно смело идти вперед, не зная, какие следы остались позади. И есть ли шанс вернуться, если осмелюсь.

А иначе, мне кажется, я сойду с ума. Уже окончательно, а не просто… громогласные слова или юродивость. Окончательно…

Немой, пристальный, многозначительный взгляд Знахарки мне в глаза, отчего даже внутри похолодело. Не дышу.

Таинственный шепот:

— Приходи ночью на кухню, когда все уснут. И никому ничего не говори, особенно, Хельмуту…

Дождаться, когда уснет Адель и Хельмут, да пробраться на кухню.

— Немного розмарина для памяти, пару листков датуры-дурмана, слизь вонючего сморчка[11], а также…

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — ошарашенная, едва слышно шепчу.

Обмерла девушка, колкий взгляд мне в очи, с удивлением и негодованием. Но миг — и, проиграв моему упрямству, отозвалась:

— Не всё же тебя учить, как подорожник к ране прикладывать. Некоторые вещи, просто, необходимо знать, тем более, что, возможно, это придется проделать не один раз. И, вероятно, уже без моей участи и присмотра.

Изумленно вздернула я бровями. Смолчала. Покорно перевела взгляд на ее руки…

Бросить в плошку несколько пучков травы, ягод, выковырять и добавить слизи гриба, немного капель масла — и раздавить, размолоть, вымесить, пока всё не станет однородной массой.

— Будь осторожна с этой мазью. Не переборщи, и ни в коем — не принимай внутрь. Ведь чуть больше, чем надо, и, в лучшем случае, сойдешь с ума, а нет — то Богу душу отдашь. Никому не показывай, и рецепт не рассказывай. Храни в тайном месте, а если что — сразу в огонь.

А теперь следуй за мной…

…

Баня. Заполнить огромную деревянную кадку (застеленной простыней) горячей, едва ли ни кипяток, водой и погрузиться (оставаясь лишь в одной рубахе) в нее, практически, полностью, по самую шею.

Пар дурманит, мешает свободно дышать. Боль в теле не дает побороть напряжение. В голове путаются мысли.

— Закрывай глаза — и глубоко дыши. Ни о чем не переживай. Я за тобой присмотрю. Опускай веки…

Подчиняюсь. Попытки расслабиться. Отчаянные, диктованные страхом, усилия сдержать рассудок в себе.

Но внезапно почувствовала прикосновения Беаты — втереть прохладную мазь в виски, на шее, рядом с мочками ушей… Еще немного — и перед глазами замерцал странный свет, поплыли не менее пробивающие до дрожи картины. Мир закрутился, в теле стало так легко, словно парила я, покинув наконец-то надоедливую, глупую, узкую, сковывающую душу, плоть…

Чьи-то глаза, взоры. От порицания до радости. Все кружилось, вертелось, казалось, бессвязно сменяя одно другим. Странные звуки: от курлыканья какой-то птицы до шипения, рычания, клокотания воды.

Еще немного — и внезапно передо мной стал женский образ. Колкий, волнительный взгляд…. но вместо зла на лицо проступила добрая улыбка.

— Анна! Анна, ты меня слышишь? Анна, вернись ко мне…

Странные звуки, нехотя сплетающиеся в слова, стали врываться в мое сознание, утаскивая из темноты наружу. На свет…

Взгляд около — лежала я на лаве, в слегка влажной рубахе. Вокруг полумрак — лишь мерцание свечи где-то вдалеке. Малознакомая комната.

Еще миг — и узнаю, тоже не без труда, лицо взволнованной девушки.

— Беата, где мы?

— Баню помнишь?

— Баню? Ах, да… — нехотя шепчу. Привстаю (не без помощи Знахарки), а затем и вовсе рассаживаюсь. Обхватить голову руками — Боже, как же она раскалывается. Несмелый, с опаской взгляд подруге в глаза.

— Ну, как, получилось?

Усмехается.

— Это ты мне скажи. Получилось?

Обмерла я. Попытки выудить из головы что-то толковое.

— Женщину. Точно, я видела там женщину.

Оторопела я. Жадно выпучив глаза: картинка стала так ясно, как даже там я не видела ее. С ужасом взор в очи Беате.

— Что? — испуганно шепчет та.

— Кого-кого, а меньше всего я ожидала увидеть именно ее.

— Кто это был?

Тяжело сглотнуть слюну.

— Ирину. Я видела Ирину. Она меня встретила… и добро так улыбнулась. Взяла за руку и повела. Но почему она?

Неуверенно пожала Знахарка плечами, смолчала.

— Ты даже не представляешь… кто это. Черт дери… Ирина. И-ри-на. Жена… моего любовника, моего… кавалера, жениха, хоть и, в итоге, бывшего. Невероятно, — нервно рассмеялась я, все еще прозревая от воспоминаний. — И вот она берет меня за руку и ведет за собой. И что самое странное, нет ни в ней ко мне зла, ни во мне — к ней. Будто мы… не враги, а… подруги, что ли, — и снова болезненный смех. — И идем прямиком на нашу мельницу. На нашу, Цинтеновскую. Только внутри всё как-то странно. Непонятно. Словно и заброшено, но и одновременно — нет. Местами, ляпами. А в центре, непосредственно около входа, огромная дырень, провал в полу. Замерли мы около нее обе. Вглядываюсь я туда — а там… словно бездна, ни конца, ни края. Только свет, странный, мутный, словно сквозь туман светит. Я шаг ближе — чтобы лучше разглядеть, как вдруг тотчас хватает меня за руку Ирина, останавливая. Буквально на мгновение метнула на нее взгляд, а затем снова на провал — а ничего уже и не было. Ровный пол, и только луч света играет, как в тот ясный день, когда меня нашли. И девушки уже больше нет. Только голос ее звучит, отдаляясь: «Рано тебе еще сюда. Рано. Слишком рано». И что это может означать?

Пожала Беата плечами. Скривилась. Молчит.

— И главное, чувство такое, будто я эту дыру уже когда-то видела…

Немного помолчав, вдруг отозвалась каким-то холодным, уверенным голосом Знахарка.

— Мельница, говоришь?…

Многозначительный взгляд — переглянулись, тотчас коварно ухмыльнулись, осознавая всё, как единое.

Придумать нелепый повод, и уже по обеду отправиться с Беатой на мельницу. Недовольные, удивленные взгляды, кривляния, перешептывания местных работников, но все же… перечить не осмелились, ведь… вполне вероятно, что завтра уже сами они могут прийти к нам (в приют) за помощью.

Пройтись вдоль и поперек здания, но ничего толкового, знакомого не найти. Сделать вид, что осматриваем раны (давно уже затянувшиеся) старого нашего пациента — и, обреченно, повесив голову, выбраться наружу.

— Подожди, а склад?

Оба наши взгляда выстрелили на второе, рядом стоящее строение. И снова вдох, и снова с натяжкой оправдания. Крутые ступеньки — и едва я зашла за деревянное раздвижное полотно, как обмерла, словно пришпиленная. Взгляд скользил по знакомым силуэтам — и в душе ставало боязно, как-то не по себе. Резвые шаги вперед — к противоположному окну и обомлела я, вглядываясь с высоты нескольких этажей вниз, а за спиной словно ощутила вмиг разъяренного Ярцева. Резкий разворот в испуге — но тщетно. Пусто. Только незнакомцы и Беата. Нет моего прошлого. Нет.

— Вспомнила? — с опаской шепнула девушка.

Несмело, едва заметно кивнула я — и тут же шаг вперед. Живо хватаю ее за руку и тащу на выход.

Вспомнила. Еще как, сука… вспомнила.

Но, не успели выйти, спуститься, ступить на брусчатку, как, тут же, кто-то преградил нам путь.

— Анна? — взволнованно переспросил мужчина, словно не веря своим глазам.

— Добрый День, риттербрюдер Фон-Нейман.

— И Вам, добрый, Анна, — беглый взгляд на мою спутницу. — Беата.

Молча кивнула та. Снова старик обрушивает взор мне в очи. — Какими судьбами? Может, я чем пригожусь?

— Приютскими, всё приютскими. Благодарим за Ваше великодушие, но нет. Мы уже со всем справились — и теперь торопимся обратно.

— Анна, — шаг ближе, преграждая путь. Колкий взгляд на Знахарку, отчего та вынужденно откланялась и неспешно пошагала прочь. Решился продолжить. — Анна, не поймите меня неверно. Мне всё не дает покоя тот вечер. Моя оплошность, фривольность. Не могли бы Вы… сделать для меня еще одолжение — и позволить хоть как-то загладить свою вину и образовавшуюся неловкость.

— Что Вы, право, не стоит беспокоиться.

Делаю уверенный, дерзкий шаг в сторону, намереваясь обойти сего назойливого собеседника, но тот тотчас вновь вторит за мной, лишая права на выбор.

— Прошу, Анна. Дайте шанс.

Обмерла я, пристальный взгляд в глаза. А там, действительно, никакой робости и нежности. Одно притворство и черствость. Жажда. Словно глаза Ярцева вглядывались мне в душу, как тогда, когда я была еще не досягаемая, а он был… сродни ангелу-хранителю.

Поежилась. Страх дикой кошкой выбрался из недр души, пробегая по спине и сдирая заодно острыми когтями кожу.

— Простите, мне пора, — комкано, надрывисто, плевком.

Резвый шаг и, не давая шанса, мигом бросаюсь наутек, не стыдясь последствий и слухов.

…

— Беата! Беата, спаси меня! — бешено, отчаянно завопила я, едва добралась до приюта и ворвалась на кухню, где сейчас та помогала Адель с едой. Колкий взгляд на женщину, которая так нежелательно стала свидетелем всего этого, но, проигрывая прошлому, что сейчас затуманило, задушило разум, вновь рычу. — Спаси меня! Молю!

Резво срывается на ноги, хватает за локоть и тащит на улицу. В сторону хлева.

— Что случилось? Чего кричишь? — рычит мне на ухо.

Еще немного и обмерли мы. Глаза в глаза.

— Теперь я точно знаю, чувствую… Он не отступится. Вы были правы. Это — только начало. И, Боже, Беата, я так этого всего боюсь.

— Что я должна сделать?

— Помнишь, девушку черноволосую, что к тебе приходила не так давно. Она у тебя просила настойку какой-то там полыни. Девушка… из борделя.

— Ты что задумала?

Закачала я головой.

— Ты меня не поймешь, — бешено тараторю. — И мало меня кто поймет. Но поверь, мой опыт показывает, что всё возможно, и ко всему надо быть готовой. И если это и произойдет…. то что, еще забеременеть от этого ублюдка, да? Куда я? Здесь? Как? Что потом буду делать? Не рожать же?

— Что ты несешь? Не согласись — и не тронет он тебя…

— Ты уверенна? Он уже мне проходу не дает. А ваши тому слова — только доказательства.

— Он же… не настолько скотина?

— Ты уверенна? Ты УВЕ-РЕН-НА?

Тяжело сглотнула, смолчала Знахарка, печально опустила глаза.

Тягучие минуты — и, наконец-то, несмело бормочет:

— И что ты… хочешь, кастильскую полынь? Это же — не просто эликсир, — взгляд мне в глаза, — не просто… лекарство. Той девушке… уже нечего терять. А ты… у тебя еще есть шанс. Это средство не только предотвращает нежелательную беременность, но и может вызвать бесплодие. А иногда — и саму смерть. Анна, одумайся!

— Но не бежать же мне? А если так, то куда? — выпучила я глаза, моля о подсказке. Еще миг — и закачала обреченно головою. — Нет, Беата. Нет. Я уже прошла этот ад, и ни в коем случае не хочу обратно. Пусть я буду сумасшедшей и зверски глупо перестрахуюсь, однако потом… не придется лить слезы в подушку и просить тебя свершить… уже действительный ужас, и неоспоримый грех. Ведь его вы все здесь в этом времени боитесь. Боитесь, хоть и совершаете. Так вот не надо, добавлять в эту копилку еще и это безумие.

Утопила лицо в ладонях и замерла я тяжелых рассуждениях, не имея возможности больше сдерживать слезы.

— Беата, я не хочу от вас уходить. Не хочу, — лихорадочно мотаю головой. — Вы — мой дом. Куда я без вас? Я никого и ничего не знаю. А за мои речи, мысли, знания — без вас меня точно сожгут на костре. Молю, Беата…

Шумный вздох. Взгляд мне в лицо Знахарки.

— Ты не знаешь, о чем просишь и чем рискуешь.

— Знаю… В том то и дело, что… знаю.

Долго я скрывалась за стенами приюта, всячески избегала любых дел вне присмотра Беаты и Хельмута. Хотя и знала, что правда в том, что, случись что, мало чем помогут. И дело не в нежелании или страхе. Нет. Дело в немощности… против власти этого ублюдка.

Но можно вечность скрываться, а затем обязательно наступит такой момент, когда просто… не останется выбора.

Судьба написана, и колесо мельницы делает свой ход.

Очередная эпидемия простуд в свете ранних заморозков прибавила немало работы, как в приюте, так и за его стенами. Хельмут и Беата практически без сна. Что могу, то выполняю и я, едва уже волоча ноги. Глаза сами слипаются, а громкие звуки даже уже над ухом не всегда могут уже привести в чувства. Жуткий, хронический недосып. Здесь нет элементарный лекарств — а потому все лечение сводится к компрессам (подобно тому, что проделывала со мной в первый дни Беата), отвары трав, мази и прочие «народные средства» из глубин преданий.

— Анна! — крикнул мне Хельмут. — Говорят, девушку в Штрадике выловили какую-то. Я не могу вырваться отсюда. Сбегай сама посмотри, окажи первую помощь и, если можно транспортировать, то сюда пусть несут. Адель пока койку подготовит.

— Хорошо.

За этой суматохой, дурманом в голове совсем забыла о элементарных мерах безопасности, да и, вообще, осмотрительности. Сокращаю через улочки к выходу из города, а там через чащу в указанном прохожими направлении…

Немного ушла от дороги, как внезапно странный шорох, стремительно приближающий звук раздался где-то сбоку. Осмотрелась по сторонам. Не хватало еще на дикого кабана наткнуться. Кого-кого, а его уж вряд ли я осилю. Но еще миг — вынырнул наружу темный силуэт. Глаза встретились.

Уж лучше бы была… это какая животина, зверь дикий. Наверно, было бы не настолько жутко.

— Анна… — шаги ближе.

Нервно дергаюсь в сторону, пячусь.

— Что Вы здесь делаете? Уберите руки от меня.

— Я, просто, поговорить хочу.

— Прошу, не надо. Я спешу, там девушка.

— Ей уже не помочь.

— Что вы несёте?

— Анна!

— Руки уберите!

Еще миг — его хватка, жесткая, болезненная, мои отчаянные попытки вырваться, кричать — да только шум реки буквально все сводил на нет.

Борьба, удары, крики, но ублюдок ловчее и сильнее моей нелепости. Чувствую, как уже пробирается под полы платья.

— Всё равно будешь моей, — гневно рычит, уже ни в чем себя не сдерживая.

Отчаянно завизжала я, на грани рыданий, чувствуя его прикосновения как ожоги. Брыкаюсь изо всех сил. Еще миг — и удается вырвать руку из плена. Тотчас вцепилась ногтями в лицо, желая если не выдавить глаза, то содрать заживо кожу. Завизжал, завопил мерзавец, еще немного — и впилась зубами ему в ухо. Выдраться, выбраться из-под него, поднимаясь на колени, а затем и вовсе выравниваясь на ногах. Не отстает и он: словно медведь, пытается вытянуться во весь рост, но успеваю вовремя — наскочить на ублюдка и резвым ударом в пах вывести из равновесия животное.

Бросаюсь наутек. Куда глаза глядят, да так, что только сердце колотится в предсмертной агонии.

С шальным взглядом, растрепанная, разорванная, вбежала я на кухню. Обмерла Адель, глядя на меня.

— Что случилось?

— Беату, срочно…

— Что случилось, Анна? — не слушается. Шаги ближе, пытается дотронуться до меня, но грубо отбиваю ее руку в сторону. Дерзко, мерно чеканю слова. — Беату срочно!

Закрылись мы в коморке. Я, Беата и… Хельмут.

Сижу на полу, нервно потираю руками лицо, качаясь взад-вперед. Шепчу:

— Конец, это — конец всему. Теперь уже точно… нет пути обратно.

— И что… сильно поцарапала?

Обмерла я, растерянный взгляд на Доктора.

— А что?

Нервно сглотнул слюну.

— Если не афишировать, можно попробовать надавить, сыграть на страхе разоблачения перед Орденом.

— Хельмут, будто она первая такая? Адель спроси. Он сама только что сказала, что на ее памяти — уже трое.

Обмерла я. Ошарашенный взгляд на Беату. Не реагирует девушка. Ведет свою речь дальше:

— Не знаю, почему они терпят его. Хотя… чего… не знаю? И дураку ясно: только при нем Цинтен такие доходы стал приносить в казну Ордена, что можно глаза закрыть на всё. Когда есть веская подпитка, всё можно оправдать и проигнорировать. Не говоря уже о «глупых шалостях» с такими кнехтами[12], как мы.

Тягучая тишина пролегла между нами, отчего еще больше стало не по себе.

Шумный, глубокий вздох Хельмута — и вдруг, хлопнув обреченно ладонями по коленям, резко встал. Взгляд около, на меня, а затем Беате в очи.

— Забирай ее, да так, чтобы Адель видела. Уведи за город и возвращайся обратно. А ты Анна, пойди в дом на окраине, там отшельник живет, старик. Он уже давно не от мира сего, потому его и боятся. А, тем более, что захворал неслабо. Болячка незаразная, но людям не втолкуешь. Ступай туда, а я через пару часов приду, якобы навестить его. Дождись — и я помогу.

— И куда ей? — отчаянно рявкнула Знахарка.

— Куда-куда? Куда надо. Хватит болтать, собирайтесь. И помните, сейчас за вами все следят. Лишнее слово или действие — и уже больше не спасти.

Это ожидание было сродно пыткам. Любой шорох во дворе, или от того же старика, в чьем доме я сейчас пряталась (не говоря уже об сводящем с ума затяжном кашле, за которым ничего не было слышно, что твориться извне) — всё доводило меня не просто до бешенства, а до откровенной истерики, паники и ужаса.

Забиться в самый тесный угол, поджать под себя ноги — и ждать. Ждать своего приговора. Совсем как тогда, когда… после всего случившегося с Ярцевым, после его жуткой «пирушки», я забилась в угол и ждала Аню. Ждала… до победного. Пока не позвонили из милиции…

Несмелый стук, скрип — и наконец-то дрогнуло дверное полотно, в дом вошел Хельмут. Немного секунд, чтобы совладать с собой, успокоиться, принять, осознать увиденное — и тут же кинулась к нему.

— Вот, держи, — протянул мне какую-то темную мантию. — Одевайся, заколи волосы, как это умеешь, спрячь под капюшон. Выдашь себя за странствующего монаха. Отправляйся прямиком на Бальгу. Но никому не говори кто ты, откуда и кого ищешь. Старайся молчать.

— Бальгу? Вы не шутите?

— А что ты еще хочешь, Анна? После всего… не сыскать тебе больше нигде покоя. Одна только надежда теперь у всех нас — на Генриха. Проси, чтоб приютил, чтоб вступился. Только не вздумай ему сразу выдать всё, как есть, всё, что здесь произошло. Он хоть и широких взглядов, и хорошо к нам, к тебе отнесся, но все же он, — прежде всего, риттербрюдер, и солидарность потребует от него выбрать сторону собрата. Будь предельно осторожна, и при малейшей угрозе беги, не глядя. Вот, держи, — протянул мне небольшую вязанку. — Там Беата передала тебе некоторые снадобья. Никогда не стесняйся своего дара целителя и тех знаний, что сидят в твоей голове, но будь аккуратна с теми, кто за всем этим наблюдает. С дороги не сворачивай, а лучше повозку какую останови да попроси подвезти. Уйдешь с рассветом, тогда меньше всего шансов встретится лицом к лицу с разбойниками.

(похолодело всё внутри)

— Будет возможность, как уляжется всё, проведаем тебя. А самой, — закачал головой, болезненно скривившись, — не стоит рисковать. Бог с тобой, Анна. Бой с тобой, — вдруг шаг ближе и крепко обнял, прижал к сердцу. Поцелуй в макушку и замер, не дыша.

— Береги себя, — несмело продолжил. — Молю, береги… и не безумствуй. Всё это время ты была мне как дочь, и я благодарен судьбе за это. Благодарен за всё… Но позволь, чтобы это счастье было как можно дольше.

Едва небо залилось багровыми красками, как я, облаченная в темно-коричневую монашескую рясу, подпоясанную прочным шнурком, в сандалиях на босу ногу и торбой за плечами, пошагала прочь… из «отчего дома». В очередной раз — вынужденный побег. Словно земля… отвергает меня, изгоняя как жуткую болячку.

Обреченный, печальный взгляд издалека на Цинтен — и пошагала прочь в указанном (еще ночью Хельмутом) направлении.

И снова Бальга. И снова этот мой странный, и одновременно, жуткий приют.

Что меня там ждет? И кто?

Генрих? А хватит ли его понимания, доброты и заботы, чтобы перебороть гнев далекого Фон-Неймана и такого близкого Хорста? А ведь меня последний не меньше как Беату ненавидит и боится. Не меньше, если уже не больше…

Ведьма. Для него я — тоже ведьма. Однако Хельмут считает, что это — единственный мой вариант на толковое спасение, под крылом могучей защиты служителя добродетели, а не под игривой пеленой злодейки-судьбы. Куда бы не сбежала, и как бы не попыталась затеряться в неизвестности, «молва, как вода, лазейку всегда найдет. Найдет да просочится, как бы не силились глупые люди сему помешать».

Кто знает, может ты и прав. Может… и прав.

Пресловутых разбойников, волей Божьей, или с еще чьей помощью, все же удалось избежать, а вот пытливых взглядов, странных окликов и добродушных предложений помочь довезти — увы, или на благо, нет.

Поначалу было страшно соглашаться. Делала, как и велел Врач, вид отрешенный, молчала — отчего отставали те быстро, довольствуясь моим безучастием. Но хоть и путь был не столь далеким, а сил (особенно в свете прежних трудных ночей, полных забот) оставалось всё меньше. Потому еще одна повозка — и я уже сама окликнула мужчину, напрашиваясь на помощь.

— Слушаю Вас, брат, — обратился ко мне мужчина в рясе.

Еще сильнее опускаю голову, напуская на лицо капюшон. Попытка состроить грубый голос, бормочу.

— Срочное дело к риттербрюдеру Фон-Менделю. Не соизволите отвести к нему?

— Да, конечно. Только Вам придется немного подождать. Сейчас у них молитва. Или же, если хотите, можете присоединиться.

— Нет, — торопливо отозвалась я, отчего невольно голос дрогнул. Попытка загладить прореху, шепчу. — Благодарю. Дело неотлагательное, а молитве предпочитаю предаваться в одиночестве, дабы никто и ничто не отвлекало меня.

— Хорошо, я сообщу ему. А пока проследуйте за мной.

С опаской осмотреться по сторонам, тихо Господа прося, лишь бы по пути не встретить Хорста. Кого-кого, а вот его, наверняка, уж не удастся мне провести.

Быстрые шаги через внутренний двор, а там и вовсе знакомыми коридорами.

— И всё же, лучше бы Вы в саду согласились подождать.

— Не сегодня, прошу, — едва уже не рычу от злости.

— Вот его кабинет, ждите здесь. Скоро будет.

Обмереть у окна, жадно высматривая внизу угрозу. А что… если слухи гораздо быстрее меня добрались в эту крепость, и, что еще хуже, к Генриху? Хельмут и Беата, как один, твердили мне постоянно, что этот человек — редкий почитатель строгих правил по отношению к себе. Но что, если… это мое неоднозначное (а в свете рассказа Бауэра, голову на отсечение даю, это будет выглядеть именно так) поведение вызовет достаточное предубеждение, чтобы даже просто попытаться выслушать меня?

Звучные, уверенные шаги по коридору. Мигом обернулась — несколько человек направлялось в мою сторону. Тотчас состроить смиренный вид, низко опустив голову, пряча лицо.

— Следуйте в капитул без меня, — узнала я голос Фон-Менделя, но не решаюсь взглянуть на него. — А я немного задержусь. Брат Иоанн, — внезапно обратился ко мне и несмело коснулся плеча, направляя. — Пройдемте ко мне в кабинет. Я выслушаю вас.

Обмерла я в нерешимости среди комнаты, боюсь первой заговорить.

Прошелся неспешно по кабинету Генрих. Удивленный, косой взгляд на меня.

— Вы присаживайтесь, не стойте.

Лишь взволнованно переступить с ноги на ногу. Все еще упорно сверлю очами пол.

Шумный вздох, прошелся к окну Фон-Мендель, уставился вдаль.

— Вы же понимаете — я человек занятой. И, увы, не от меня зависит то, что времени у меня на всё про всё мало. Что бы Вас ко мне не привело, прошу, — разворот и обмер в ужасе.

Смелый (но не надолго) взгляд ему в лицо. Неторопливо опускаю капюшон, расправляю волосы.

Не дышит. Лишь только ошеломленно таращит глаза.

— Мне некуда больше идти. И я прошу Вас… мне помочь.

— Анна? Это — действительно, Вы? — нервно проморгался. Шаги ближе, руки дрогнули в желании коснуться, но разум не позволил. Замер в нерешимости. — Что произошло? — немного помолчав, продолжил, — Вы вся измученна, избита…

Робкий, с опаской, взор на него.

— Цинтен — больше не мой дом, — криво, саркастически, болезненно улыбаюсь. — Но почему — не спрашивайте. Вы вряд ли мне поверите. Но уверяю, не я тому виной, — неосознанно сложила руки у груди, словно в молитве. — По крайней мере, не по доброй воле. И я готова идти на любые условия. В пределах разумного. Согласна на любую черную работу,

… по крайней мере, пока не научусь и не заслужу чего-то большего.

Шумный, глубокий вздох, смиряя свои эмоции. Потер пальцами глаза. Шаг в сторону.

— Анна-Анна.

Я ценю Ваше предложение и… услышал просьбу. Но…

(похолодело у меня всё внутри)

… сейчас у меня совершенно нет времени, чтобы всё это решать, — резвый взмах руки, — однако, я не отказываюсь, и, ни в коем случае, не прогоняю Вас. Более того, настоятельно прошу, останьтесь здесь, в этом кабинете…. и дождитесь меня. Я сейчас же попрошу кого-нибудь принести вам немного еды. Отдохните, вероятно, устали с дороги. Но в остальном, ни с кем пока не говорите, и никуда не уходите. Молю: это — очень важно. Оденьте, пожалуйста, этот Ваш… капюшон, прикройте голову, спрячьте лицо. Пусть все всё еще думают, что Вы — странствующий монах. Ни к чему пока… молва. А там, как только я освобожусь, мы со всем разберемся. Согласны?

И снова ожидание, и снова сходить с ума от страха и волнения. Будто от этого что-то поменяется? Но почему сразу не сказать ответ? Что не так? Что еще нужно обсудить? Ведь я попросту сижу и глупо теряю время (в случае, если мне, все же, придется искать иное пристанище).

Или же… а вдруг на этом их собрании Совет коснется и моей темы? По поводу нападения на брата-рыцаря из Цинтена? Черт возьми (обомлела я от ужаса прозрения). Фон-Нейман — тоже же риттербрюдер, а значит, тоже входит в конвент. А значит, более чем вероятно, что сейчас находится на Бальге.

И Генрих. Если воззрит воочию, что я сотворила с лицом того ублюдка, на чьей стороне окажется он? Не думаю, что пойдет против Ордена.

Живо срываюсь на ноги, стремительно бросаюсь к двери. Но не успела ухватиться за ручку, как тотчас деревянное полотно дрогнуло само по себе. А затем и вовсе лицом к лицу столкнулась я с Фон-Менделем.

Поежилась от страха. Покорно отступаю пару шагов назад, давая возможность хозяину комнаты зайти внутрь. Боюсь дышать. Нервно сглатываю слюну.

Каков вердикт?

— Благодарю, что дождались. Пообедали?

— Да, спасибо, — сухо, едва слышно.

Скривился.

— Не лгите. Постно и скупо. Но, как и подобает монахам.

Несмело, натянуто улыбаюсь (больше из надобности, вежливости, а в душе — все еще жуть).

— Присаживайтесь, — ткнул рукой на стул. — Надеюсь, в этот раз… наш разговор будет куда продолжительнее.

Замерла я в нерешимости, мнусь.

— Ну же, — подначивает.

Еще миг — и осмеливаюсь на отчаянную тираду, взывая ко всему тому доброму, что успело между нами зародиться.

— Прошу, господин Фон-Мендель, не рвите мне душу. Скажите как есть. Если нет, дайте шанс попытать удачу в другом месте. Дайте шанс сбежать!

— Сбежать? — удивленно вздернул бровями Генрих. Серьезность проступила на его лице. Облокотился спиной на край стола, невольно скрестив руки перед собой на груди. — Может, Вы все-таки расскажете, что произошло? Тогда мне будет куда проще во всем этом ориентироваться и знать, от кого защищать и спасать Вас.

— А Вы еще не знаете? — не верю услышанному.

Скривился, вздернув бровями. Закачал головой.

— Не спрашивал бы.

Потупила взгляд я в пол. Нервно переступаю с ноги на ногу. Еще миг — и набираюсь храбрости. Глаза в глаза.

— Не думаю, что это разумное решение… посвящать Вас в детали, иначе… либо не поверите мне, либо, если, всё же, станете на мою сторону, то захотите вмешаться. А это будет еще более неприемлемо, и губительно для всех нас. Пусть всё будет, как будет, молю. Не дойдут слухи — то так тому и быть. Я готова простить и забыть, лишь бы оно меня впредь не касалось. Вопрос только в том, готовы ли Вы меня такую принять, на таких условиях, доколе я не буду создавать для Вас проблем? Или же, если нет, то скажите прямо — и я уйду тут же, и больше о себе никогда не напомню.

— Ну, нет уж! — внезапно резвый рывок, встал, поравнялся на ногах, шаг ближе, отчего даже неловко стало. Побежали мурашки по телу, стыдливо опускаю взор. А тот решается на продолжение. — Я так просто Вас не отпущу.

Удивленно уставилась ему в очи.

— Не каждый день может так везти, как сегодня. Мне прискорбно, конечно, осознавать, что есть причины тому, и, судя по всему, не мелочные, однако… я, как покровитель приюта Бальги, не могу упустить такой шанс. Я долго думал и до этого, как бы Вам такое предложить. А тут… сам Бог Вас ко мне привел. Я предлагаю сделку: с нашей стороны — защита, кровля над головой, тепло, уют, еда, оплата, а с Вашей — знания и труд. Сами убеждали меня не раз, что Хорст наш — давно… заслуживает встряски, наставления. Вот и займитесь этим.

— Я? — ошарашено шепчу, жадно выпучив глаза.

— Вы, — улыбается. — А что… что-то не так?

Качаю головой.

— Я лишь… обладаю поверхностными знаниями… без таланта Хельмута — и гроша ломаного не стою.

Коротко, язвительно вдруг рассмеялся.

Шаг в строну. Взгляд около, а затем пронзительно, с некой тайной мне в глаза.

— Позвольте, это мне уже решать. Весь риск я беру на себя. А то, что не сможете Вы — сделает Хорст, если Вы сами… тому не возбраните.

— Но… как же Лекарь? Он же не позволит такие перемены!

— Здесь пока я определяю, кто что позволит. А не услышит меня — то достучится к нему Командор. Всё просто. Так что решайте: или Ваш страх, или наше всеобщее доброе дело.

Молчу, все еще ошарашено таращусь, нервно моргаю.

— Решайте, — повторил задумчиво Фон-Мендель. А затем вдруг его голос сменился на какой-то игривый. Смеется. — Или Вам совершенно не жаль тех, кого Ваш любимый Хорст кочергой прижигает?

Узнала. Язвительные, «перевернутые» мои слова с тех времен. Не сдержалась — оттаяла, смущенно улыбнулась. Робкий взгляд из-под ресниц.

— По-моему, Вы — слишком безрассудны…

Хохочет. Шаг к столу и, облокотившись на спинку стула руками, ухмыляется:

— Не больше Вашего, Анна… Не больше Вашего.

— Только мне это…, - несмело шепчу сквозь улыбку, — отчасти простительно. Я не несу такой ответственности за людей, как Вы.

И вновь добродушный смех. Выровнялся шаги ближе. Пристальный, загадочный взор в очи.

— Ну, это было раньше… А теперь привыкайте к другому. Ведь я Вам всецело доверяю. И искренне надеюсь, что не подведете. Верно?

Коварная ухмылка, заледеневший взгляд.

Тугие мгновения за и против. Тяжело вздохнула.

Обреченно киваю головой.

— Я постараюсь.

Сказать, что Хорст был невероятно рад меня видеть, и я скрасила его и без того солнечное утро — ничего не сказать.

Как только меня узрел, то так оторопел, окаменел, что я уже ненароком подумала, что его инсульт хватил. Однако, еще миг — и мерзко скривился, будто что-то зловонное и горькое проглотил.

— Уважаемый господин Хорст, прошу приветствовать Вашу новую помощницу — Анну. Что-то мне подсказывает, что Вы вряд ли успели ее забыть, а оттого долго представлять не придется, — язвительно, неприкрыто ухмыляется Генрих. — И тем не менее, очень настоятельно рекомендую ее советы впредь не игнорировать.

Лекарь побледнел, посинел и, казалось, вот-вот рухнет без сознания. Рот невольно приоткрылся, глаза выпучились, как у рыбы. Молчит, испуганно опробывая на трезвость происходящее.

— Вопросы? — бросил колкое Фон-Мендель, видимо, устав от ожидания участия.

— Вы, верно, шутите, да? — хриплым, едва живым голосом, пробормотал Хорст.

Удивленно вздернул бровями риттербрюдер. Нахмурился.

— Шучу? — изумленно переспросил. — По-вашему, я способен шутить такими серьезными вещами?

Несколько секунд, дабы прийти в себя от еще большего шока, и нервно замотал головой Лекарь.

— Н-нет, простите…

Шумный вздох покровителя.

— Отлично. Надеюсь, мы поняли друг друга, — внезапно разворот, уставился мне в лицо — отвечаю тем же. Продолжил: — А Вам, Анна, пока могу сказать лишь одно: добро пожаловать в Ваш новый дом. Надеюсь, мы Вас не разочаруем, как и Вы нас, — многозначительный взгляд мне в глаза, а затем на Хорста. Легкая, едва заметная язвительная ухмылка. — Ладно, не смею больше никого задерживать. Если что, каждый из вас знает, где меня искать. Правда, по пустякам, всё же, прошу не беспокоить. Не то теперь время настало. Увы. Храни вас Господь…

Разворот — и пошагал прочь «примиритель».

Взволнованно, с опаской перевожу взор на супостата. Вмиг отреагировал тот. Язвительно бросил:

— Одна надежда, что это его помутнение — ненадолго.

Резвые шаги прочь, от меня подальше.

— Не обращайте внимания, Анна, — неожиданно отозвался женский голос за моей спиной. Оборачиваюсь. Узнаю с натяжкой — повариха при приюте. Фреджа, если не ошибаюсь.

Худощавая, излишне, как мне кажется, для ее возраста, побита морщинами, вечно хмурая и недовольная происходящим, она не больше Хорста вызывала у меня доверия и надежды на доброту, отчего все это прозвучало невероятно странно. Шаги ее ближе.

— Он не такой злой, как просто сварливый, — внезапно продолжила. — Побубнит, пофыркает, да успокоится. Свыкнется. Куда ему… против слов риттербрюдера? Потерпи немного. Всё уляжется и станет на круги своя. А сейчас… пошли позавтракаем. Наверняка, проголодалась…

Сижу, жую свой ломоть хлеба да хлебаю суп. Метаю временами смущенный взгляд то на женщину, Фреджу, то так — около. Всё еще не могу поверить в происходящее.

Глубокий вдох для смелости, и негромко отзываюсь:

— Я думала, меня здесь все, как и Хорст, за ведьму считают. Ни от кого снисхождения не дождусь.

— Серьезно? — оторопела та, застыла около стола, отчего невольно руки расслабились и выпустили, опустили на столешницу пустую миску. — После того случая… того чуда, что вы с Хельмутом свершили, мало кто здесь равнодушным к вам двоим остался. Причем, в хорошем смысле этого слова. А что уж говорить про меня, — загадочно улыбнулась. Немного помолчав, продолжила. — Ты моего зятя спасла. А заодно и внуков уберегши от нищеты и сиротства. Так что… не бойся. И, вообще, многое тот случай переменил здесь. Несладко Хорсту пришлось. Сколько осуждения, недоверия. И это, уже не говоря, о той ненависти, что теперь во мне к нему сидит. Мне мой зять как сын родной. Очень его люблю, а эта… темная голова чуть не погубила его из-за своего упрямства. Так что я не могу быть не благодарна и не добра к тебе. Ты — наше чудо. И, возможно, не одного еще так спасешь. А сейчас ешь, отдохни с дороги. Осмотрись. Да попытайся совладать с собой. Поперву будет тяжело с ним. Но потом, — стучит в сердцах пальцами по столу, кивает головой лихорадочно, — свыкнетесь. Куда денетесь? Свыкнетесь… зато сколько потом добра сотворите. Так что — свыкнетесь…

Уже несколько дней не видела Генриха. С того дня, как он привел меня в приют. Дела, дела, делища. Я всё понимаю, нелегкое время (да когда оно было в средние века легкое?), однако… если раньше (в ту неделю, что мы были здесь с Хельмутом), Фон-Мендель все же находил время на встречи (пусть даже невзначай, или конкретно по делу, а не для души), то сейчас — было глухо и совершенно безучастно. Сама осмелиться напроситься на аудиенцию, без весомой на то причины (как и сам риттербрюдер просил), не решалась. А жизнь особо поводов не спешила подбрасывать. Что, конечно, хорошо, но в то же время — не очень.

Шумно вздохнуть и опечалено повесить голову. Ничего толкового на ум не приходит. Ничего — и некому подсказать. Далеко моя Беата… Ой, как далеко. Как она там? Что делает? Как поживает? Как Хельмут? Досталось ли им из-за меня? И почему отмалчивается Фон-Нейман? Какое оправдание всему тому придумал? Дикий зверь… или все же, «гадкая ведьма»?

Единственная моральная поддержка теперь — это Фреджа. Но не изливать же ей душу о всём потаенном? И не исповедоваться? Как по мне, никто, кроме Беаты, сие не способен выдержать, принять, понять. А потому молчу. А потому нервически вздыхаю и еще глубже погружаюсь в море печали и отчаянности. В море одиночества…

Холодное, противное, промозглое утро. Большая часть обитателей приюта еще спала, кто в койках, а кто на ходу: придурманенные скукой и рутиной, лениво сновали туда-сюда, нехотя реагируя на мир.

И вдруг резкие, шумные перемены: громкий стук двери, отчего большинство (в том числе и я) испугано вздрогнули, подскочив на месте. Тотчас перевели изумленные взгляды на незнакомца — дюжий, в теле, под два метра роста, мужчина средних лет в растерянности застыл на пороге, метая взволнованные взоры по сторонам, будто что-то или кого-то выискивая. Спешно, учтиво, совсем не ленясь (в отличии от остальных) и не делегируя свои обязанности (за что, конечно, ему стоит отдать должное), Хорст стремительно направился к незнакомцу. Короткие приветствия и тут же попытка докопаться до сути дела. Однако что-то произошло. Что-то… «вопиюще безобразное», то, чего никто не ожидал. В особенности, я…

— Вы, конечно, простите, Господин Лекарь, — отозвался мужчина, виновато склонив голову. — Я высоко ценю Вашу заботу и труд. Однако, не мог бы я попросить, чтобы мою жену (дома хворая лежит, встать с постели даже не может) осмотрел… Ваш Лекарь… Анна?

Обомлел Хорст, невольно приоткрыв рот. Не шевелится, не дышит. Оторопели и все мы, помощницы. Растерянный взор гостя около, не может втолковать, что такого жуткого он сказал.

— Приношу свои извинения, — вновь забормотал он, уже пытаясь оправдаться. — Если что-то не то…

— Чушь! — резко, грубо перебивает его Хорст, шаг в сторону, немного отворачиваясь, а затем снова взгляд в лицо пришедшему. — Вообще-то, единственный здесь Лекарь — я, и только я. Иного не дано. И Вы говорите о серьезных вещах, так что давайте оставим все прихоти — юным девицам. Здесь я заведую, а потому мне думать и решать — кто кого будет осматривать. Сейчас я окончу свои здешние дела, и ближе к обеду приду к вам. А если… одолевает исключительное желание доверить свою душу и душу жены дьяволу, а плоть — гадкой ведьме, то дерзайте — но не здесь, не в пределах нашего приюта, и всей Бальги, ведь эта крепость — прежде всего, оплот слуг Господних, а не приспешников Сатаны. А то, что мы временно испытываем трудности, лишь лишний раз укрепляет и доказывает нашу веру в Господа, которую сам дьявол решил испытать. И Вы не искушайтесь. Думая о плоти, забываете о главном — о душе.

Нервно скривилась я, поморщилась. Невольно стиснула зубы от ярости.

Но молчу. Еще молчу…

Долгий выжидающий взор, прожевывая целую вереницу мыслей и несказанных слов, — и смиренно опускает голову мужчина. Невнятно:

— Прошу простить меня, за мое невежество. Будем премного благодарны, Господин Хорст, если Вы соблаговолите нам помочь и наведаетесь сегодня по обеду…

Победно кивнул головой Лекарь, самодовольная ухмылка (без стыда, не скрывая ликование).

— Вот так-то лучше. Ждите. А сейчас — Храни вас Господь…

Поспешно откланялся незнакомец и, тут же, вылетел (сгорая от стыда) за двери прочь.

Все еще не удостаивает меня взглядом Хорст, хотя отчетливо на его лице читается злорадство. Решаюсь сама — подхожу ближе. Рычу, едва сдерживаясь:

— Я думала, мы уже всё прояснили… и эти Ваши нападки и, без оснований, обвинения в колдовстве — в прошлом.

— Пока Вы еще здесь, — уверенный, колкий взор в глаза; кривится, скалится от злости, — ни о каком прошлом не может быть и речи. И почему не обоснованные? Ваше нахождение в нашем фирмари — лишний раз тому подтверждение. А так же то чудо, из-за которого Вам благоволит сам Фон-Мендель. Заступается, причем… уже не первый раз. Как бы тут дальше простых обвинений не пошло.

— Что Вы имеете в виду? — обмерла я, ошарашенная.

— А сами Вы не догадываетесь? Чем же еще может столь невежественная особа, глупая женщина, как Вы, привлечь внимание столь многоуважаемого, мудрого человека, мужчину, как риттербрюдера Генриха? Не странными же, богохульными поступками и недалекой ересью? Или… Вы думаете, я не слышал Ваших… гадких суждений?

— Каких именно? Что конкретно Вам противно в моих речах?

Ухмыляется. Немного приблизился, презрительно сплюнул слова:

— Да всё… что исходит из Ваших поганых уст. Всё.

— Вы — предвзяты, глупы и мерзки, — рычу.

И снова ехидно смеется тот.

— Что и требовалось доказать. Безумно рад, что мы друг друга так хорошо понимаем. Одна надежда, что это его помутнение, Вашего горячо любимого покровителя…. будет недолго (как я уже говорил). Глаза откроются — и поймет, кто Вы на самом деле, и чем промышляете. И тогда воздастся Вам… за все Ваши бесовские злодеяния.

Разворот — пошагал прочь.

Скривилась я, прожевала эмоции. Бесцельный взгляд около — и шумно выдохнуть.

Ублюдок. Гадкий, паршивый пёс.

Опечаленная, оскорбленная… я поспешила к Генриху. И нет, не для того, чтобы жаловаться. Боже упаси. Пока справляюсь — пока и терпится. Однако…

Несмело улыбается. Растерянный взгляд.

— Да, слушаю, Анна. Что Вас беспокоит?

— Почему…, - глубокий вдох, попытка совладать с эмоциями. — Я не пойму, почему вопреки всему, что говорю, как делаю, вопреки всем тайнам и недомолвкам, Вы все же поддерживаете меня? Вопреки определенным обвинениям и гонении, вопреки ненависти, что некоторые люди испытывают ко мне за мою неоднозначность, как и к Беате, Вы всё еще на моей стороне? Поддерживаете, заступаетесь?

— А что… есть уже повод не доверять и ненавидеть? — добродушно иронизирует. Встает из-за стола, шаг ближе. Замирает. Пристальный взгляд в лицо. Шумный вздох, недовольно скривился из-за моей безучастности, удрученности. — Я же уже говорил Вам. И не раз: я за благо, если оно в пределах разумного и не нарушает основные принципы, каноны Церкви. А то, что кто-то где-то недоволен, в том числе и Хорст (он, наверняка, его доброта ко мне привела, да?) — проблема исключительно их самих. У меня просто, физически не хватит ни времени, ни сил всему этому противостоять. Да и смысл? Глупца не переубедить, даже если он сам себе это будет доказывать. Так что… не рвите себе душу, и не мучайте меня за одно.

Закивала покорно я головой. Несмелый разворот — шаги на выход, и обмерла. Глубоко вдохнуть — решаюсь на главное.

Не оборачиваясь, шепчу:

— Раньше… мы чаще виделись, беседовали. А сейчас…. складывается впечатление, будто Вы… за что-то на меня в обиде. Или злитесь… Не знаю, — задумчиво качаю головой. — Возможно, просто дошли до Вас слухи, и теперь… не хотите меня видеть? Так?

Молчит.

Раздался шорох. Неторопливые, неспешные шаги ближе — и замер, застыл у меня за спиной. Не отваживаюсь обернуться. Дрожу, чувствуя его тепло рядом. Задыхаюсь…

Внезапно движение — опустил свои руки мне на плечи (отчего невольно вздрогнула), сжал до легкой боли. Добродушный шепот:

— Анна-Анна…, - шумный вздох. — Что за мысли у Вас в голове? Слухи? Я же Вам уже объяснил. Плевать мне на них. Плевать. Я верю фактам, а не молве. Слова — лгут, а поступки — доказывают. И пока… правда на Вашей стороне. На Вашей…

А то, что… встречи наши стали редки, — и вновь звонко вздыхает, отстраняется, шаг в сторону. Прошелся по кабинету, замер у стола. — Не моя прихоть тому виной. Дел ужасного много навалилось. Неспокойные времена настали. Хотя… когда они были спокойными? Вновь поляки с прусами разбушевались. Как бы войне не быть…

— Войне? — ошарашенная, тут же обернулась. Изумленный взгляд на Генриха.

— Войне, Анна. Войне. Да, — махнул рукой, повел взглядом около. — Бои, походы и так постоянно идут, однако… куда страшнее, когда всё это приходит в родной дом. И на всё смотришь уже иначе. — Облокотился, уперся руками в спинку своего стула. Пристальный, откровенный, печальный взор мне в очи. Закивал головой. — Так что такие дела, Анна. Такие… дела. А не слухи…

И снова новый день, и снова мы не видимся с Генрихом. На беду, или на благо — уже не знаю. Однако на душе пока тихо, спокойно, в меру того, насколько это возможно, учитывая теперь на сердце новый груз, страх — война. Беспощадная, что тогда (в мое время), что сейчас. Без разбору уносит жизни, коварно решетя, кромсая живые тела… за чужие идеи, за чужое счастье… за чужой комфорт.

И что она принесет мне, окунись я в нее… непосредственно?

А на следующее утро объявили, что вчера, 4 февраля 1454 года, в Торне, Прусский союз пошел против Ордена, открыто заявив об отказе подчиняться ему, отдавая предпочтение Польскому королю Казимиру IV. Было поднято восстание. Торн разрушен. Объявлена повсеместная мобилизация войск. Кровавый поход намечен, и нет больше шанса… даже на призрачный мир. То, чего так жутко боялись — свершилось: война. Начата гражданская война: и нет других вариантов, как спасти плоть родной земли, кроме как… безжалостно оросить ее кровью своих врагов.

(людей, увы (но в первую очередь) людей…)

Переполох с самого рассвета. Двор как никогда оживленный. В воздухе — напряжение, подобно ауре высоковольтных проводов. Сердце срывается, сбивается, забывая свой плавный, тихий ход. Кони тревожно ржут, словно предчувствуя будущее кровавое побоище. Взволнованы жители — каждый при деле: кто помогает тащить из складов провиант, из арсеналов — оружие, порох, ядра, оснащая повозки в дорогу, а кто — снаряжать братьев-рыцарей в благой путь и слуг их верных. Даже Командор нынче в свете, тоже готовится к походу.

Живо нырнуть между столпившимся народом ко входу в замок, взгляд около и, очередной раз убедившись, что нет его, нет моего Генриха здесь, среди толпы, броситься внутрь, по знакомому коридору да к самой лестнице, к родной двери.

Бешенный, взволнованный стук.

Тишина. Никакого участия.

И снова колочу изо всех сил, а на глазах уже застыли слезы. Но не могла же я опоздать? Не могла же его упустить? И снова отчаянные удары, пинки…

Разворот, обреченно скользя спиной по дверному полотну, бесстыдно ревя, опустилась на пол.

Внезапно — где-то голос. Такой родной… и такой, почему-то, важный сердцу. Живо подрываюсь на ноги и стремглав мчу в заданном направлении. Едва не наскочила на него, сбив с ног.

Рассмеялся добродушно сей нелепости, любезно удерживая меня, помогая выровняться на своих двух.

— Я думала, что уже не увижу тебя.

Обмер, ошарашенный. Но еще миг — и, совладав с собой, — обернулся к своему товарищу. Кивнул головой.

— Я догоню.

— Хорошо, только сильно не задерживайся. А то… Командор… сам знаешь какой у нас брюзга.

Короткий кивок головы — и перевел на меня взгляд.

— Анна…, - несмело взял мои руки в свои. Крепко сжал. Взором уткнулся в наше сплетение. Смущенный шепот. — Моя дивная Анна… Берегите себя. И прошу… дождитесь меня, не сбегайте.

Робкий взгляд друг другу в глаза. Невольная дрожь, а на ресницах моих вновь заблестели слезы. Живо выдираюсь из его хватки и тотчас кидаюсь на шею. Нагло, бесцеремонно впиваюсь поцелуем прямиком ему в губы, ничего не боясь… и не стыдясь.

Обомлел, заледенел, словно статуя. Несмелое, невольно движение губ — и внезапно напор. Видно было по глазам, как тяжело ему дается это решение — но насильно отстраняет меня от себя. Едва заметно качает головой.

Шепчет:

— Я не могу, Анна… Вы же знаете… Я не могу. И не быть с Вами, и не остаться. Милая моя, дорогая Анна. Простите меня, если я Вас… чем-то ввел в заблуждение.

— Только… не говори, что ты ко мне ничего не чувствуешь?

Обмер, несмелое движение головой (качая), шевеление губ.

— Я и не говорю. И тем не менее… Прости меня, Анна… И мне жаль, что… Вы не можете меня понять.

— Я понимаю, — злобно рычу. — Я всё понимаю, но сейчас… Вы, ты… уходишь туда… откуда мало кто возвращается. Не сейчас, не в это время… Вы же — словно пушечное мясо, — жуткие картины из фильмов рисуются в моей голове.

Печально ухмыляется.

— А Вы думаете, настанет время, когда война станет менее беспощадна?

Обреченно опускаю голову. Предательски шмыгаю носом, проглатываю горячие, соленые потоки ужаса.

Вдруг движение — и обнял меня, притянул к себе, отчего уткнулась носом в его (парадную, белую) мантию. Практически не дышу…

— Генрих, ты мне нужен. Очень нужен.

— Моя Анна…

(немного помолчав; шумный вздох)

Я тоже буду… постоянно о Вас думать. Однако… нам большее никогда и не светит. Увы… Простите меня, моя дорогая. Я предупреждал, о много предупреждал…. а о главном — забыл. Это я Вас подвел. Я…

Жадно хватаюсь за его руки, еще сильнее прижимая к себе.

— Не уходи, молю. Генрих…

— Прощай, моя дорогая. Молись за меня — и я вернусь.

Силой отрывается от меня — не хватает мочи на сопротивление. Короткий поцелуй в лоб — и разворот, живо пошагал прочь, временами звеня доспехами, нервно сжимая рукоять меча.

… в душе так пусто становится, глухо…. словно уже его хороня.

Когда б хоть половину тех усилий,

Жуткое время настало. Жуткое. Пугающее…

Раньше я думала, что (в том, еще далеком моем прошлом), что меня окружает безысходность, что… жизнь черства… и, во многом, для меня предрешена, закончена. Что счастья больше нечего ждать. Что я — обречена.

Как же я была глупа. Как заблуждалась.

Раньше я была атеисткой. Черствой, прагматичной. Единственный грех для меня был — это проявление слабости. Не знать толком ни как креститься, ни как молиться. Из «Отче наш» — только строку «Аминь» помнить…

Но страшнее всего… когда есть за кого переживать. Искренне, по-настоящему. Как Аня когда-то за меня… Как же это сводит с ума. Когда не в силах что-то изменить, защитить дорого сердцу человека. На себя… давно плевать. Будь что уже будет. Даже если раскромсают душу, или растерзают тело — в конечном счете… ничего. Свыкнется, примется, переживется. Как всё в этой чертовой жизни переживалось. Да и смерть… его переживется. Переживется. Но это будет потом. Когда занемеют раны, закаменеет душа. А пока… пока ты в пути, и царапины, порезы молчания, неведенья, угрозы (вновь и вновь по живой плоти, до крови, до слез, до криков) одна за другой ложатся на живое сердце, кажется, будто всё творящееся невыносимо, неизгладимо… и непреодолимо. Ночи без сна, утром — вставать не хочется, злишься, что вновь открываешь глаза. Что всё еще… дышишь.

Сколько уже времени прошло? Сколько дней? Недель?

Живя в рутине, в покое, в тишине — время плывет мерно, тихо, отчего его не замечаешь. Но едва струна натягивается, и зазвучит гимн страха и отчаяния, каждая минута — равна дню, а сутки — целому году…

Состарилась. Сама уже даже вижу, как помрачнела и осунулась. Лицо, и так мало узнаваемое в отражении на водной глади, и того стало каким-то чужим… и мерзким. В глазах не только печаль, но и мука, мольба прекратить всё это. Мольба к Господу, имя чье теперь на моих устах не реже имени моего Генриха. Каждую минуту, как только в голове моей мысли вновь возвращаются к тому, что творится, происходит вокруг, я молюсь… о спасении, о прощении… и том, чтоб сохранил Господь им жизнь, моим невольным новым друзьям, близким: Генриху, Беате и Хельмуту.

С фронта приходят жуткие вести: силы неравны, подмога войскам Ордена все еще не пришла, и когда явится — неизвестно. Города, крепости падают один за одним: Данциг, Эльблонг, Прейсиш-Эллау, Фридланд и прочие, прочие, в том числе…громогласный Кёнигсберг и мой родной… Цинтен.

Мало кто остался не тронутым. Мариенбург, столица Ордена, будучи даже длительное время в осаде, выстояла героем, не сдавшись врагам, и еще несколько мелких городов, в том числе, и наша неприступная Бальга.

Залпы пушек, град осколков, крики, визг, плач… и трупы. Штабелями трупы, в жуткую вперемешку, в месиво с раненными. Работа на грани. Сон — как предательство, как наказание. Каждый норовил сотворить чудо. Отдать часть себя, если не всего, лишь бы спасти несчастных. Не супротивился впервые и Хорст. Горе заставило стать в одну упряжку и работать сообща, какими бы методами… не пришлось бы оперировать.

Мир переменился, и страшно было уже осознавать, кто ты, где ты и что тебя ждет. Кто враг, а кто друг. И по каким критериям стоит всё это делить?

Генрих. Лишь только любовь к Генриху, трепетные чувства, что в разлуке разгорались всё сильнее и невыносимее, давали силы жить, переносить это и верить, ждать светлое будущее…

— Анна! Анна, живо иди сюда! — крикнула мне Фреджа, стоя на пороге приюта, и тотчас замахала руками.

Кольнуло сердце, чувствую неладное. Бросаю всё, к чертям собачьим, так, во дворе (ведро, миску, тряпки), и мчу стремглав в помещение.

Неспешные, осторожные движения, шаги между койками (которых нынче было, казалось, больше даже чем места под них), с боязнью взгляд пред себя, по сторонам. Еще минута — и взор уловил нечто жуткое, страшное, пугающие, отчего разум вмиг завопил, отрицая очевидное. Да тело само сотворило необходимое. Мигом, ловко, сама не поняла, как за секунды пробралась к нему. Опустилась (медленно, в приговоре) на колени рядом. Дрожащей рукой (мурашки по коже) с опаской коснулась его щеки, несмело провела вдоль скулы. Теплый, еще теплый. Отчаянно зажмурить веки, с последних сил сдерживая визг.

Генрих. Мой Генрих… ты вернулся ко мне. Вернулся…. как и обещал.

Живой…

Встряхнуть головой, силой прогоняя мутные, ненужные мысли. Нырнуть рукой под покрывала, сдирая всё долой. Беглый взгляд по перебинтованному (окровавленному) телу. Жар. Грудь едва вздымается.

— Боюсь, ему недолго осталось, — едва слышно шепнула девушка, одна из помощниц Хорста. Не сразу сообразила, осознала, что это было адресовано мне. С ужасом уставилась на нее, едва внятно шепчу:

— В смысле?

Виновато мигом опускает та взгляд, попытка тут же скрыться от меня долой. Но живо вскакиваю (с последних сил, на жутком адреналине) и бросаюсь за ней, перехватываю за руку.

— В смысле, недолго?

Замялась та, беглый взор по сторонам, словно что-то выискивая, и, наконец-то, мне в очи. Приблизилась, шепотом:

— Я слышала слова Господина Хорста. Он уже даже за священником послал.

Словно током меня пронзило.

— Ах ты, сукин сын, — не сдержалась и рявкнула, сама того не осознавая (на русском).

Ошарашено уставилась девушка на меня, побледнела.

Нервно чиркнула я зубами; разворот, взгляд около, а затем снова на помощницу:

— Где этот ублюдок?

Пожала несмело та плечами.

— Вроде, в трапезной.

Бег на грани возможного, ловко проскальзывая между койками.

Резво рву на себя полотно и залетаю на кухню. Бешеный взгляд по сторонам — и, наконец-то, среди толпы отыскиваю нужное. Стремительных ход к цели (испуганно смотрит на меня Фреджа, но не перечит, уступает дорогу).

Обмерла я у стола, откровенно нагло, дерзко подавшись вперед, опершись ладонями на столешницу. Пытаюсь заглянуть в лицо этой твари. А он даже не реагирует. Все так же мерно, спокойно сидит и жует свой слюнявый сухарь, да запивает парным молоком.

— Ты что удумал?

Удивленно вздернул тот бровями. Наконец-то перевел глаза на меня. Нехотя прожевал.

— У Вас ко мне какое-то срочное дело? Или всё же соизволите подождать, пока я отужинаю?

— Ты когда ему операцию будешь делать? Хоть что-то, чтоб его спасти, кроме своих чертовых повязок и вонючей мази? Небось, еще и кочергой натыкал?

Ухмыляется вдруг.

— Я уже сделал всё, что посчитал нужным. А если есть какие-то нарекания или предложения, то обратитесь… к Покровителю, если, конечно, он Вас услышит, — бездушно хохочет. — Или к Господу. Ваше здоровье, — и приподнял кружку с молоком, словно бокал, слегка махнув в мою сторону.

Ну, сука… Резво выхватываю у него из рук его чертов напиток и тут же плескаю в лицо.

— Будь ты проклят, ирод бездушный!

Молниеносный разворот — и помчать изо всех сил отсюда.

Нет больше выхода, неоткуда помощи ждать. Никто не заступится.

…но и отступать — самое низкое дело.

Не сейчас, не теперь.

Этот мир многому меня научил. Словно перерожденная, я совсем не та уже Лиля, коей являлась раньше. Не хилое эгоистичное бесцельное существо. Я теперь — Анна. Смелая и самоотверженная. Как священники, принимая сан, так и я, появившись в этом мире, приняла на себя новое имя, новую душу… и шанс всё исправить, переписать свою судьбу.

Не уступая страху, веря в свои силы, уповая на Божью (искренне, а не просто слова) помощь…. выбраться за ворота Бальги и пуститься темным коридором леса и еще недавних кровавых сражений в поисках единственной надежды. Единственной мечты.

Спасти его, спасти любой ценою, даже, если в итоге, самой умереть, или выжить… но всё равно его не обрести.

И не так уже страшны разбойники своей безжалостностью, как то, что они могут отобрать драгоценные минуты… и сам шанс спасти Фон-Менделя.

Но вот уже и очередной знакомый поселок на пути к Цинтену позади, а я всё еще жива и цела.

Цокот копыт по брусчатке, скрип колес. Отхожу немного на обочину, давая ходу невольным попутчикам. Но еще миг — и, вовсе сбавив скорость, молодой человек улыбнулся и крикнул мне (на польском):

— Dziewczynka, gdzie idziesz?[13]

Похолодело все внутри, сердце бешено заколотилось. Смущенно опускаю взгляд, не смотрю в глаза.

— Цинтен.

— О! Można jeździć? Ja też tam.

Несмелый, с опаской взгляд на него. Время — слишком бесценно сейчас, дорога каждая минута, мгновение… И то, если уже не опоздала. Некогда перебирать. Некогда бояться.

Обмерла на месте. Остановил повозку и незнакомец.

Еще миг — и храбро податься к «карете», живо, ловко запрыгнуть наверх.

— Анна?! — ошарашенная, вскрикнула Беата, не веря своим глазам.

Смеюсь счастливо. Тотчас бросаюсь на девушку и жадно прижимаю к сердцу.

— Я так скучала, как вы тут? Как? Где Хельмут?

— Над раненными корпит, а где же еще ему быть? А ты как?

— Над поляками? — удивленно переспрашиваю.

Обмерла Знахарка, печально скривилась.

— Увы, мы выживаем, как можем. И они — тоже люди, и у них тоже есть семьи.

Невольно, машинально киваю головой.

— Да не важно, — резво махнула в ее сторону, грубо прерывая речь. На мгновение прикрыла я ладонью лицо, коря себя за глупые мысли и вопросы. — Беата, — полный отчаяния и мольбы взгляд в глаза подруге. — Прошу, спасай. Выручай, иначе… он не выживет…

— Кто? — округлились ее очи.

— Генрих. Беата, мой Генрих при смерти…

И хоть по лицу Хельмута было видно, что он не доволен мыслью, что впустую столько времени придется потратить (в дороге), однако, на удивление, и не пришлось уговаривать.

…

— Я с тобой пойду, — слышится тихий шепот Беаты из коморки.

— Не чуди, — отозвался Хельмут. — Сама знаешь, что за дорога нас ждет, да и кто за всем здесь присмотрит? Оставайся за главную, чтобы я был спокоен…молю.

— Я же не переживу, если…

— А я не собираюсь сдаваться. Еще слишком много незавершенных дел. Да и на кого тебя брошу?

Несмелый мой шаг за дверь (увы, некогда ждать) — и оторвались эти двое друг от друга, отскочили, словно от кипятка. Стыдливо спрятали взгляды.

Быстрые шаги на выход Хельмута, бросая мне на ходу:

— Жду на заднем дворе.

Шумный вздох Беаты, метает пристыженные взоры то на меня, то так, по сторонам. Живо сгребла со стола пузырьки и протянула мне. Засовываем в торбу.

— Возьми, — взволнованный, дрожащий голос девушки. — Пригодятся.

— Беата, но есть «но». Огромное «но».

Обомлела та. Пристальный, с подозрением, сверлящий взгляд, словно выуживая мои мысли (невольно забывая уже о своей неловкости).

— Что такое?

— Хорст. Он не только не поможет, но и против пойдет. Даже подступиться не даст.

— Бунт?

Несмело закивала я головой.

— Помоги мне, Беата. Очень молю. Я не переживу этого.

Отвела та взгляд в сторону.

Еще миг — и бросается куда-то вбок, достает с полки глиняную посудину, а оттуда — вытаскивает мешочек. Отставить лишнее назад, и резво ко мне — ладонь к ладони, взволнованно зажимая дар.

— Береги его и никому не показывай. И сама пары не вдыхай. У тебя еще осталась та наша мазь? — многозначительный взгляд, казалось, глубиной в самую душу.

Едва заметно, коротко киваю.

— Добавишь в нее, разотри хорошенько, а дальше, — с опаской взгляд по сторонам, — … дальше — намажь на что-то острое, тонкое: спицу, иглу, край ножа — и уколи его, хорошо так, до крови. Буквально за считанные минуты в жар впадет, на несколько дней выпадет из жизни. Не лечи как простуду, не давай отваров и даже еды. Ничего — только компрессы и обильное питье. Придет в норму, но помнить обо всем будет очень смутно, а то и, вовсе, забудет.

— А если переборщу? — испуганно шепчу.

— То так тому и быть. Значит, Господь решит иначе.

Побледнела я. Похолодела. Но выбор — невелик. Тотчас сжимаю руку в кулак и киваю, шевелю губами:

— Благодарю.

— Хельмуту ни слова.

Живо закивала я головой, улыбаюсь. Чувствую, как по жилам моим растекается надежда.

Шаг в сторону, но, тут же, помедлила. На прощание взор на подругу и несмело шепчу:

— Всё-таки решились?

Смущенно улыбнулась та, побагровела враз. Стыдливо спрятала взгляд. Едва слышно:

— Война берет свое. И нет уже времени ни на сомнения, ни на страх.

Колко, с опаской мне в глаза, выискивая порицание.

Закивала я головой, добродушно усмехаясь.

— Ты даже не представляешь, насколько я тебя понимаю.

Разворот — и помчать, побежать прочь, жадно сжимая свою драгоценную поклажу.

И снова судьба благоволит мне: буквально сразу находим добрых людей, что помогают добраться едва ли не до приграничной зоны. А там лесом, полем, перебежками…

Еще немного — и ступили на навесной мост.

Не знаю, как я решилась на это, не помню толком даже, как всё это произошло. Словно я не я, и действия — не мои. И это при том, что к Генриху по возвращению я даже не осмелилась подойти, убедиться, что еще жив… что еще есть за что сражаться. Как со Шредингером: в какой-то степени, он всё равно еще жив, пока я не ведаю обратное.

А с Хорстом — совсем не жалко. Даже если что-то пойдет не так…

Более того… если Генриха уже нет, то… вряд ли и он останется в живых.

Молитвы молитвами, праведность — праведностью…

Но, наверно, я все же слишком Лиля для этого мира, что даже на белом полотне Анны… как бы я не старалась, а проступает горькое масло безрассудства и черствости, экстракт изуверства. Ровно всё то, что так рачительно выковала во мне судьба.

…

— Что с ним? Хорст, Вам плохо? — кинулась к нему первой та самая помощница, что и сообщила мне новость о Генрихе и безучастности сего мерзкого существа, «Лекаря». — Хельмут, осмотрите его, пожалуйста!

Отчаянно вопит девушка. Обмерла я на миг, страшась разоблачения. Нервно дышу.

— Это — она! Это — ведьма! — рычит, хотя… язык уже путается, а веки всё тяжелее открывать. Попытка ткнуть на меня пальцем, да сил не хватает и руку подвести. — Я не дам Вам… я знаю, почему он здесь…

И тем не менее, пока в зале переполох, я тихо иду на кухню — покорно готовиться к, по истине, важному. Перекипятить повязки, наносить побольше воды с колодца, достать свечи, инструменты, зелья…

Да, я — ведьма. Твоими молитвами, сукин сын, — отныне я ведьма. И совсем этого не стыжусь.

…

Еще немного — и рискнуть сделать самое страшное. Подойти ближе — обмерла, меряя взглядом его силуэт. Сложно определить — дышит еще, или… Глубокий, до боли вдох, на полные легкие, — и коснуться рукой шеи. Предательская прохлада, но… пульс еще прощупывается. Дрогнуло мое сердце в такт его, делаю выдох. И словно потоком целительной воды по раскаленной лаве — обдает меня моя вера. Колкий взгляд в сторону Хорста, лежащего в койке, без сознания, затем — многозначительный, полный мольбы и упования взор — на Хельмута. Несмело киваю…

Как по команде, сорвался тотчас ко мне. Ухватиться вместе: за плечи, за ноги — и перенести на стол. Развернуть (рядом, около тела) полотенца, достать инструменты, расставить зелья…

— Вы что задумали? — отчаянно вскрикнула девушка (та самая), быстрые шаги ближе.

— Принесите из кухни миски с водой, свечи и вино. Там все приготовлено.

— Вы не имеете права… нарушать указ Господина!

— Да неужели? — неприкрыто язвлю, нервно, гневно чиркая зубами (а руки ловко перебирают предметы, ни на миг не бросая дело). — Ваш Господин болен, и теперь я — здесь главная. Разве не так? Или одни приказы Вы готовы исполнять, а другие — нет? — обмерла, сверлящий взгляд ей в очи. — Или слово Фон-Менделя для Вас, как и для Хорста, тоже утратило силу? А ведь он еще жив. Жив, — киваю в того сторону головою. — Можете убедиться.

Стоит в растерянности, не реагирует, не шевелится.

— Так что живо, — вновь отзываюсь я (грубо, повелительным тоном), тотчас принимаясь снова за работу, — ухватилась за миски, зажженные свечи и вино — да помогать, пока я не прикажу иное.

Хорста лечить — как велела Беата, а… своего Генриха — как опыт подсказывал. Хельмут, после всего, в тот же вечер, направился домой. Одно тревожило, пока никакой весточки. Да и, понимаю. Не тот больше мир. Не тот. Каждый — по свою сторону баррикады. Одна надежда, что добрался спокойно, без происшествий. Что не угодил в беду.

И, тем не менее, жизнь продолжалась. Помощницы Хорста покорялись мне, слушая мои указания, наставления, требования: сначала скрепя сердце, с опаской, но с каждой победой, с каждой спасенной жизнью, — всё охотнее и охотнее. Вовсю правили знания, врученные мне так благородно Беатой, Хельмутом, и даже школой — той самой, что я так ненавидела в свое время. Теперь простая биология, анатомия, медицина (довоенная подготовка), ОБЖ — всё играли в саркастический рок, являя чудо животворяще…

Чего стоил тот миг, когда впервые за всё это время распахнул веки Генрих…

и узнал меня.

— Анна… — едва слышно позвал.

Живо привстала я с пола (отрываясь спиной от колонны), ползу (буквально пару футов) на карачках ближе, рывок — и замерла у койки на коленях.

Застыли оба в трепете душевном, едва удерживая на ресницах слезы.

Несмело провожу рукой по его волосам, улыбаюсь,

заворожено шепчу:

— Я здесь, мой хороший. Я здесь…

Покорно прикрывает веки и внимает моему теплу.

Улыбка… счастливая, сладкая улыбка тотчас выплывает на его уста.

— Я же обещал вернуться…

Запнулась я в рыдании, выдав себя звуком. Тихо смеюсь, стыдливо прикрыв рот ладонью (но лишь на миг). И снова трепет, и снова ласка…

— Вернулся, мой родной. Действительно, вернулся…

А после — закрутило, завертело. Да и… ясно оно было, как Божий день: просто так не спустит мне это с рук сия мерзкая скотина, Хорст.

Буквально, только пришел в себя, как давай пытаться вспомнить всё произошедшее в тот вечер, понять, свести концы с концами, распутать клубок невероятных совпадений — и уже… через несколько дней, даже без верных тому доказательств, без фактов, начал вновь отчаянно утверждать, вопить, что я — ведьма, что наслала на него болезнь и что хотела со свету сжить. Но«…Господь узрел сию вопиющую несправедливость и вовремя вмешался, не дал Злу взять верх, в очередной раз доказывая, что никогда Тьме Свет не одолеть!»

Чертов угодник. Кто еще Тьма? Невежа гнусная…

И вроде бы ничего, и, вроде, вполне сносно. Ожидаемо… Его вечное, уже привычное, брюзжание, в противовес которому вновь смело ставало слово всё еще живого, и опять стоящего при власти, риттербрюдера Фон-Менделя. Всё как когда-то, и хоть время играло, в каком-то смысле, не на руку (раны заживали, и долг рыцаря, воина вновь звал за собой), однако… можно было жить и верить, надеется на доброе, светлое будущее.

Можно, да не есть. Видимо, карма моя сильно подпорчена. И мои греховные мысли… не смогли мне обойтись даром, даже если за ними… стояло добро.

Весть о том, что с фронта прибыл еще один вельможа, увы, вовремя меня не насторожила. Не могла даже допустить, что из всего невероятного количества риттербрюдеров… им окажется именно он. Бауэр фон Нейман, собственной персоной. Какое-то глупое, плёвое ранение. Не знаю даже, не касалась всего того — им занимался исключительно Хорст.

Дура. Ох, и дура я!

Такую ядерную смесь… и не заметить, пропустить мимо глаз, ушей, рассудка. А когда взорвалось — было уже поздно что-то делать.

Помню, стою, слушаю эту дикую, ужасную, откровенно наглую чушь — и не могу пошевелиться. Едва дышу. Глаза невольно выпучиваются от прозрения, от осознания того, на что эта сумасбродная, уязвленная, как униженные школьники, чета способна. И что сие — серьезно, и уже не просто слова, гадкие, мерзкие плевки в спину. Нет, а реальные, настоящие — дерзкие обвинения, нападки, претензии. И не просто в колдовстве, в попытке свести если не со свету, то с ума Хорста, в соблазнении Фон-Неймана и, получив отказ, безжалостном, зверском нападении на добропорядочного человека. Нет, теперь уже целая история родилась, будто я, отнюдь не Анна, а — Эльза, которая не так давно прибыла из неизвестной дали (предположительно, Велау). Будто в тот злополучный день, когда меня выловили из воды рядом с Цинтеновской мельницей, я пыталась свершить найстрашнейший грех — свести счеты с жизнью. Будто кто-то лишил меня чести, но затем всё же обещал жениться, да в последний момент передумал, обратив свой взор уже на другую. А я, всё узнав, ополоумев от несчастья, бросилась наутек, спасая себя и родных от позора: покинула отчий дом, сестру свою младшую, такую же сироту, как и я, на малознакомую, двоюродную тетку. Скиталась неизвестно где чуть меньше года, а дальше, совсем сгнив изнутри, отправилась на реку, вдали ото всех…. бесстыдно решая утопить свое горе уже не только в слезах.

Да милосердный Господь решил иначе: спас малохольную.

Цинтен. Наивные, добропорядочные люди приютили иуду. А та и связалась с Беатой, с такой же мерзкой отступницей. Последняя и научила всем своим бесовским премудростям, обратив в свою жуткую веру. И стали уже вместе творить свои колдовские чары, насылая болезни на местных, в том числе и помутнение рассудка на несчастных Бауэра и Хорста…

Однако, уже не так пугает собою весь этот несуразный бред, как тот факт, что в каких-то моментах… сия жуткая клевета вторила давно уже гуляющим по Цинтену слухам, и даже некоторые действия или слова (еще тогда, в первые дни нашего знакомства) Беаты и Хельмута — тому отчасти подтверждение.

А что если всё это-…правда? Или хотя бы… часть ее?

— Генрих, — отчаянно протянула я и закрыла от позора руками лицо. Едва не плачу, обреченно шепчу. — А вдруг всё это — правда? Эта их история… про Велау, сестру, реку… Я, я уже ничего не понимаю, — болезненно шатаюсь взад-вперед, желая успокоить свою внутреннюю бурю. — Ладно слухи, ладно домыслы. Но, что еще страшнее, так это то, что во многом вся эта жуткая, странная история перекликается с тем прошлым, что и я помню о себе… с реальным прошлым, хоть и не из этого времени. Вот только там я… — та девочка, что осталась. Я, — отчаянно вглядываюсь в глаза Фон-Менделю, бью себя кулаком в грудь. — Это я осталась, а Аня… ушла. Я, Лиля. Я, а не кто-то иной. Какая-то Эльза… понимаешь?

(ошарашено смотрит на меня, выпучив очи, немотствует)

— Это Аня… попыталась свести счеты с жизнью, Аня, а не я! И ее спасли. И мы обе бежали. Обе. А там Шалевский, Гоша повстречался на нашем пути, и он спас нас, он… от холода и смерти. Генрих, я же не сошла с ума? Я же не выдумала всё то в оправдание? Я же не отсюда? Да?

— Не знаю, — едва слышен шепот, печально опускает голову.

— Ну, не могу же я тогда знать такие вещи, которые не дано вам еще даже представить? Машины, самолеты, да элементарное электричество! У вас, небось, даже Ньютон еще не открыл Закон притяжения, а Менделеев — водку! Еще далеко до Попова с его радио… и ученые не научились расщеплять атом, и не открыли ДНКа.

Обомлел, испуганный взгляд мне в глаза.

— Ну, не смотри так на меня! — отчаянно завизжала я и, тут же, вскочила с места. Шаги по кабинету из стороны в сторону. Еще миг — застыла. Взор ему в очи. — Не выдумала я всё это! Не выдумала! Не знаю, почему и как оказалась здесь. И мне жаль, что никак не могу доказать, что не вру… Однако, — замахала разъяренно руками, гневно жестикулируя. — Ну, не могла я всё это выдумать! Откуда у бедной сироты такие познания в области биологии, математики, отчасти географии, физики и химии?! ОТКУДА? Да и, черт ее возьми, истории…. хотя б элементарной. Но, — застывая в поражении, зажмуриваю веки, — не этого края. Всеобщая, черт ее дери, всеобщая история… — руками стереть остатки напряжения. Взволнованный взгляд в лицо поникшему уже Фон-Менделю. — Я из Знаменска, Калининградской области. Не Велау, как они утверждают, и не из Восточной Пруссии. Не из Тевтонского Ордена или Польши. Нет, — качаю головой. — Я из России.

Понимаешь? России…

(немного помолчав)

… что мне делать, Генрих?

Безмолвствует. Лишь иногда, взволнованно, печально морщит лоб, редко, напряженно моргает. И вдруг движение — неспешно встает, шаг ближе. Замер коло меня. Дрогнули руки — обнял за плечи, притянул к себе — поддаюсь. Лоб в лоб.

Стоим, шумно дышим.

— Что мне делать? — едва различимо вновь шепчу, повторяю.

Тягучие мгновения, и, наконец-то, решается…

— Молчи, Анна. Как доселе молчала… Кто бы что бы когда не сказал — молчи. Какие бы знания не были в твоей голове, и в чем бы уже не путалась, откуда бы не пришла и что бы не помнила — молчи. Умоляю, молчи… и не иди ты против всех их, не иди.

Это ничего не даст. Ничего путного. Только себя погубишь — и меня заодно.

Силой отстраняет малость от себя — несмело поддаюсь. Чувствую его дыхание на своих устах. Дрожь волною, накатами от него — ко мне, от меня — к нему. Еще немного — и поддается, несмело касается моих губ своими губами. Нежное, сладкое, парящее ощущение. Словно тысячи звезд вспыхнули и засветили внутри меня, рождая невероятный свет. Еще движение, еще напор ласки — и страсть смывает робость, даря, взывая сказкой блаженность внутри меня. Крепко, до сладкой боли сжал в своих объятиях. Отвечаю, старательно откликаюсь тем же шальным позывом.

Но еще миг, еще мгновения слабости — и настойчиво отстраняет от себя. Глаза в глаза: смущенно дрожат слезы на моих ресницах. Боюсь дышать.

— Уезжай, Анна, — слова, словно молнией пронзили меня с головы до ног. — Уезжай, — закачал неуверенно головой. — Я не смогу долго противостоять им. Увы, не смогу. Скоро вновь в поход, ты останешься одна — и тогда всё. Только Господу известно, что они с тобой сотворят. Уезжай. Куда там, Велау? Отыщи тот дом, ту девочку, разрой правду. Узнай кто ты, или… чью историю тебе приписывают — неважно. А придет время, возможность — я найду тебя.

— Но у нас…. всё равно нет будущего? Верно? — печально шепчу, обреченно опуская очи.

Скривился вмиг, зажмурился, словно и сам не хочет верить… в очевидность. Покорно, неуверенно закивал головою.

Веду дальше:

— И ждать тебя… нет смысла — ты не приедешь.

Тягучая, убийственная тишина, безучастие — и все так же, морщась от боли, силой сдерживая слезы, рык, кивает головой.

Но еще миг — и словно отошел ото сна. Глубокий вдох, распахнув глаза. Отчего и я резко подвела свои очи.

Шумный выдох.

— Дождись. Даже если в этом нет смысла, если я выживу — я найду тебя. Обещаю. Ты главное — живи. И тогда мне будет ради чего сражаться, ради чего терпеть боль… разлуки.

Тягучая тишина…

… решаюсь:

— Я люблю тебя, Генрих, — нежно касаюсь рукой его щеки (тотчас накрывает ее своею). Глаза в глаза. — Даже если ты — не мой… и никогда моим не будешь.

— Увы, моя родная… Увы… Кто ж знал?

Прикрыть обреченно веки, едко усмехнуться горьким, колким словам Беаты, Хельмута и своим, наивным, дерзким, звучащим прямиком из недавнего прошлого: «Он — прежде всего, глубоко верующий…. и строгих правил, монах…», а не… «рыцарь». «Мне жаль». «А мне — нет…»

Вскоре… ночью (вновь притворившись монахом, облачившись в темный балахон, с капюшоном по самый нос, подпоясанная прочным шнурком, с сандалиями на босую ногу) я покинула Бальгу… Прежде чем мой защитник (уже, практически, полностью оправившийся от тяжелого ранения) отправится очередной раз в поход, на беспощадную, бесчувственную войну…. и коршуны налетят на меня, дабы, вконец, насладиться, и без того, измученной, разодранной, изъеденной врагами, плотью…

С Божьей помощью, с доброты душевной тех, кого встречала по пути…. я добралась до пресловутого Велау. А там и вовсе… отыскала ту, которая на меня кинулась стремглав, дико, отчаянно завизжав от счастья, едва узрела.

— Эльза! Эльза, ты вернулась за мной! Как и обещала! Эльза!

Похолодело всё у меня внутри. Боюсь даже пошевелиться. Сердце бешено колотилось. Страшно так, неловко. Захотелось тут же свернуться в калач, спрятаться. Убежать. Умчать. Но не хватает ни сил, ни смелости на какие-либо активные действия.

Жадно стиснула меня незнакомка в объятиях, ухватила своими хрупкими, худющими ручищами и снова принялась визжать, нелепо прыгая, тряся меня, словно куклу.

— Я верила! Верила вопреки всему! Я знала, что ты вернешься!

— Ба, кто вернулся, — злобно, с отвращением рявкнула, скривилась женщина, ловкое движение — и вылила воду из таза через порог на траву. Выровнялась, пристальный, изучающий взгляд на меня. — А говорили, задавилась.

— А я Вам говорила, что это не так! А Вы не верили, перечили! — вмешивается Девочка.

Но та не реагирует. Кивает вдруг головой, но каким-то уже своим мыслям. Морщится.

— Видимо, правду твердят, зараза заразу не берет. Чего приперлась? Небось, выгнали? Или что? Еще один нерадивый жених повстречался?

Шумный, нервический вздох и невольно рычу в ответ:

— Я за сестрой, — вру.

Удивленно вскинула та бровями. Скривилась, паясничая.

(а Девочка вмиг взорвалась буйным криком, визгом и тотчас кинулась на меня, неуклюже, но сердечно сжимая меня в своих объятиях, — игнорирую, все ещё вниманием сверлю «тетку»)

— Ну-ну. Давно пора, а то сколько можно у меня на шее сидеть? Не я вас вылупила, вот и нечего меня объедать!

…

После такого теплого приема и добрых слов… и кусок в горло не полез, хотя… все же решилась сия… угрюмая женщина пригласить за стол да ткнула пальцем, где можно будет переночевать.

Поблагодарить вежливо да пойти в сад, сесть на лаве, попытаться обдумать всё случившееся. Не ожидала столь стремительного развития событий, а, вернее… такого яркого радушия. Причем, как в прямом, так и в переносном смысле. И как после всего здесь остаться жить? Мало того, что малая «обременяла» хозяйку сего дома, так еще и я… на голову свалилась.

— Ну, чего ты, Эльза? — несмело подошла ближе и взволнованно прошептала Девочка. Обмерла рядом. Мнется. Нервно выковыривает грязь из-под ногтей. — Не слушай ее, — взгляд украдкой. — Вечно она недовольна, что бы не произошло: то корова молока мало дала, то гуси всю траву пощипали, то соседская собака слишком громко лает. Только и умеет, что ворчать, слова доброго не скажет.

— Да ладно, — глубокий вдох, оборачиваюсь я к ней полностью; натянуто, лживо усмехаюсь. — Как ты тут? Чем днями занимаешься?

Вмиг радостью вспыхнули ее глаза, а на устах проступила счастливая улыбка.

Воодушевленный вдох — и полились слова рекою:

— Ох! Да вот по хозяйству ей помогаю! То здесь, по дому, то в огороде, то в поле. Корову научилась доить. Представляешь? — смеется (невольно улыбаюсь в ответ). — У нее даже поросята в прошлом году были! Свинья навела. Ух, сколько я с ними провозилась! Родными стали… — голос невольно печалью проник. — А затем продала. С долгами рассчиталась, да вот хату немного подладили, крышу сменили — а то уж совсем текла, в дождь — ведра подставлять приходилось. А ты как? Где была? Чем занималась?

Помрачнела я. Стыдливо опустила взгляд. Молчу, перебирая мысли.

Но вдох — и решаюсь на, какую-никакую, правду:

— При приюте жила. Помогала Лекарю и Знахарке.

— Да ладно! — завороженным шепотом. Глаза округлились. — Надо же! Это ты теперь болезни умеешь лечить? Да?!

Невольно смеюсь, плененная ее чистотою и ребячеством.

— Умею.

— О! А бородавку вылечить сможешь?

— Бородавку? — удивленно.

— Да, — живо поворачивается ко мне боком, задирает немного платье и показывает колено. Несмело касаюсь пятнышка, вожу пальцем. Нежно усмехаюсь. — Это — не бородавка, это — родинка.

— А это? — и вновь резкое движение, заламывая себе локоть, желая и самой разглядеть тревожное место. — А это? — тычет мне под нос.

И снова касаюсь. И снова смеюсь добродушно.

Качаю головой.

— Тоже родинка.

— А, ну ладно… Это — хорошо же?

— Хорошо, — киваю, улыбаясь.

— А ты, мы… здесь надолго? Чем думаешь заниматься?

Скривилась вмиг, виновато, стыдливо поджимаю губы.

— Не знаю…

— Эльза… а почему ты так долго не возвращалась? — с притаившейся обидой, несмело прошептала Девочка, страшась гнева.

Отвожу в сторону взгляд. Нервно тру ладонями лицо.

Не хочу больше врать. Не хочу…и будь, что будет.

Уверенно уставиться ей в очи. Шумный, глубокий, достойный тирады, вдох — и решиться:

— Правда в том…. что я не помню тебя.

Обомлела Девочка. Побледнела, не дышит.

Веду дальше:

— Более того, я и себя… не помню. Только до момента, как меня спасли из реки, — и снова пауза, и снова тяжелый вздох. — Разные слухи ходят о том, почему так произошло. Но… даже я не знаю истинную правду.

… чуть меньше года назад это произошло. А что до этого было — как рукой сняло. Пустота. Ничего такого. И о тебе узнала… совсем недавно. И то… до конца не верила, что… не лгут. Прости меня, — поморщилась я от жуткого ощущения собственного предательства (того самого, как в свое время поступила Аня, и как я ненавидела ее потом за это). Лихорадочно закачала головой. — Я не знаю, почему так поступила. Не знаю… и мне кажется, я… не могла. Хотя и факты говорят об обратном. Не знаю, о чем думала, когда уходила…

Когда бросала тебя здесь… с этой…

Господи, — зажмурилась я от боли, с последних сил сдерживая слезы. Спрятала лицо от позора в ладонях. — Я даже… не знаю, как тебя зовут. И… если бы не молва, никогда бы и не вернулась. Не пришла, не нашла… и не узнала бы.

— Нани.

Обмерла я, осознавая услышанное. Решаюсь опустить руки и взглянуть в очи. Изумленная.

— Меня зовут Нани, — учтиво объясняет Девочка.

Опускаю взор.

«Нани». Удивительно… но если всё правда, то почему… совершенно никаких эмоций, воспоминаний не вызывает у меня это имя? Нани. Не особо-то и на имя, как для меня, похоже…

— А лет-то тебе… сколько?

Взгляд на нее из-под ресниц.

Пожала плечами Девочка.

— Той зимой, вроде как, четырнадцать исполнилось. Мама говорила, что я на Рождество родилась.

Киваю головой:

— Ясно, — немного помедлив. — А когда ушла, сколько было?

— Три весны тебя не было.

(похолодело внутри; ежусь, скручиваюсь, сжимаюсь невольно, прячась от боли)

Но еще мгновения тишины — и храбро продолжаю бой.

— Родители? Что с ними…?

Поджала губы девчушка. Поморщилась от воспоминаний…

— Отец давно умер, мы еще очень маленькие были, даже не запомнили, как выглядел. На лесозаготовке деревом привалило. А мама…, - печально опустила взгляд, голос дрогнул. — Незадолго до твоего ухода… умерла. Лекарь сказал, что простуда… Жар ни на день не сходил, кашель сильный, да так, что… иногда жутко ставало (особенно ночью, когда так тихо вокруг). Чудилось, что вот-вот душу выплюнет, что в этот миг и умрет…

Немного помолчав, осмеливается на взор из-подо лба:

— Что… совсем-совсем ничего не помнишь?

Глаза в глаза. Шумный вздох.

Качаю отрицательно головой.

— Ничего. Словно я из другого прошлого. Не такого, о котором ты говоришь, ни ты, ни другие мои нынешние знакомые. Не такого… Для меня всё вокруг, — взгляд около, — кажется каким-то диким, чужим. Все эти… повозки, мельницы, хлева, камины, свечи — словно…

Запнулась, осеклась я, понимая куда веду. И хотелось бы ей всё рассказать. Очень бы хотелось, однако… боюсь сглупить. Не готова еще… ни она, ни я. Слишком опасно и опрометчиво.

— Да неважно, — рявкнула я, да так, что излишне громко вышло. Кисло, наигранно усмехнулась. — Главное, что я, все-таки, нашла тебя… и теперь мы будем вместе.

Засветилась от радости Девочка. Пристально, взмолившись, уставилась мне в очи, словно выискивая там подтверждения. Щеки вмиг залились румянцем.

— И ты не бросишь меня, больше никогда?

Мотаю головой, ответ как святую истину твердя:

— Ни за что на свете.

Бежать, ехать — просто… некуда. А потому, скрепя сердцем, принять зло и негодование тетки, и молчаливо, нагло приютиться в ее доме. С каждым днем всё меньше презрения с ее стороны, всё больше примирения и свыкания…

Что касательно слухов, то они сюда особо и не дошли: пропала, да и пропала, на том и вся история.

Снова податься в лекари, снова окунуться в этот чан самоотречения и порицания — не решилась. Уж извольте. Хватит с меня платы злом за добро. Добро, творенное на грани человеческих сил и возможностей. Хватит.

И по хозяйству работы хватало: то на кухне, то в хлеве, то в огороде. А там и в поле с теткой приходилось выходить, замещая Нани.

Вовсю правила осень…. а значит — дел невпроворот. Близится холодная зима, и что она принесет — только одному Богу известно…

Заготовить дров впрок, засушить ягоды, фрукты, грибы, немного трав (на случай элементарных болезней — спасибо Беате за науку). Заготовить сено, утеплить дом. Жизнь крутилась, вертелась, словно бешенное чертовое колесо, погоняя нас, бестолковых грызунов, решетя души и истязая плоть тяжелым, надрывным трудом и язвительной проголодью.

… но это были мелочи, шелуха, ведь по-настоящему жуткое… творилось на сердце. Вопросы, ответы на которые даже не стоит ждать, но и без которых существовать невыносимо: жив ли еще, жив? Или… уже всё… тщетно?

— Не знаю, что ты там натворила и не хочу знать. Так что иди разбирайся сама! — гаркнула внезапно мне в спину Тетка, отчего я невольно вздрогнула и чуть не разлила из корыта кашу. Вылить остатки из ведра и поравняться на ногах. Взгляд на женщину.

— Вы о чем?

— О том, что гости у нас. И совсем непрошенные…

…

Ушам своим не смогла поверить, когда незнакомый мужчина (небедно одетый, хотя и без всяких знаков отличия Ордена) стал рассказывать с чем приехал. И это-то… после такой затяжной тишины, молчания, безучастия… Почти год прошел. Никто нигде не искал, не касался моего отсутствия (там), ни моего присутствия (здесь), а тут — на тебе… Однако, вместо гонения, презрения и настороженности, какая-то печаль, мольба, провинность звучала в голосе Посланца. Внутри всё враз затрепетало, едва услышала такие милые сердцу слова: «округ Бальги», «Цинтен»… Однако, увы, отнюдь не Генрих сию весточку направил. Отнюдь не он.

Очередное деловое предложение. Очередная попытка купить мою душу маслеными обещаниями и уговорами, пылкими сказками.

Бауэр Фон-Нейман… неизлечимо болен. И даже «всемогущий» Хельмут и «коварная» Беата не в силах помочь. Изменить, исправить его участь. Единственная надежда — на необычайный дар… такой же необычайной «Целительницы», «Лекаря», «Знахарки»… Анны, которая в присутствии уже многих людей являла «чудо животворящее»: возвращая беспросветно больных, представленных к смерти людей, к полноценной жизни.

— Это какая-то забава? Шутка? Или… инквизиция нынче стала действовать тонко и тайно?

Поморщился, нахмурился мужчина от моих слов.

— Побойтесь Бога, какая инквизиция? Я, как представитель Ордена, предлагаю вам заключить договор, причем на Ваших же условиях: Вы излечиваете риттербрюдера Бауэра — а мы хорошо Вам за это платим. Не обидим. Или что…, - взгляд около (отчего и я ему вторю), — Вы живете в полном достатке и подобные глупости больше не занимают Вас?

Взгляд на Нани — казалось, та готова была сейчас взорваться от счастья; на Тетку — окаменевшая, дико таращила глаза и, чудилось, будто уже не дышит.

Глубокий вдох, и вновь глаза в глаза со своим супротивником.

Нервно прожевать эмоции.

— А если я не справлюсь? Не в моих будет силах? Или… опоздаю? Путь-то… неблизкий.

Закивал живо, лихорадочно головой.

— Оплатим дорогу и все Ваши усердия. В случае успеха — отличные премиальные. Так что, не обидим при любом исходе.

— А защита? Кто мне гарантирует защиту от нападок… некоторых людей? Лживых обвинений?

— Орден, — уверенный, твердый кивок головой. — Полностью положитесь на нас. А не достаточно моего слова, члена конвента Бальги, как и… остальных риттербрюдеров, фон Неймана и фон Менделя, то обязательство Командора, Рихтенберга.

Тотчас кольнуло в груди. Запнулась. Боль вмиг пронзительной стрелой ворвалась в сердце, отчего откровенно поморщилась я.

— Фон-Менделя? — несмело, сухо шепчу.

— Да, — лицо незнакомца просияло, — брата-рыцаря фон Менделя. Поговаривают, вы когда-то хорошо ладили между собой. Да и… конечно, великое исцеление его — полностью Ваша заслуга. Увы, отблагодарить Орден в полной мере не смог.

Качаю головой.

— Нет, не стоит. Дело было не в оплате.

Загадочно ухмыльнулся тот, но смолчал (не прокомментировал).

— Так что? Каково решение?

Обмерла я. Жуткие за и против. Страх заживо сдирал кожу, но безумно подкупало то, что я, наконец-то, увижу его…. моего Генриха.

— А Цинтен… он все еще под поляками?

Оторопел мужчина, невольно округлив очи.

— Нет, что вы! Уже давно наши войска вернули сие селение в лоно Ордена.

Коротко, неуверенно киваю. Еще секунда — и устремляю взгляд на Девочку.

— Нани?

— Да? — резво ожила Девочка, машинально ступила пару шагов ближе, но тут же обмерла; нервно заломила себе пальцы.

— Решай.

Уже повозка с нами стала набирать быстрый ход, как вдруг резво обернулась Нани, словно что-то почувствовав. Последовала ее примеру и я.

… на выходе из города стоял какой-то молодой человек и внимательно, напряженно, всматривался нам вслед. Еще миг — и вдруг резкий разворот, бег на грани сил куда-то в сторону, минуя городские ворота. В лес…

— Кто это? — испуганно шепчу ей.

Шмыгнула носом та, тотчас отвернулась, пряча взгляд. Едва слышно:

— Неважно!..детские глупости.

Все это время Фон-Нейман находился у себя дома, а не в приюте под присмотром Хельмута (что вызывало, конечно, целую череду вопросов).

Осмелиться перешагнуть через порог треклятой обители и, с опаской оглядываясь по сторонам, пуститься в заданном направлении. Надо, кстати, отдать должное: не только обет целомудрия позабыл сей человек, но и… бедности. От шикарных портьер на окнах — и вплоть до серебряной посуды в арсенале смиренного монаха.

К тому времени, как мы прибыли в Цинтен, он находился уже в ужасном состоянии. Будучи, практически, в бреду, с трудом узнал меня и даже своего «Посыльного».

…

Бегло, поверхностно осмотреть Бауэра, немного ощупав живот (болезненно место).

— Вы мне поможете, Анна? — едва слышно, изнеможенным голосом шепнул.

Глубокий, мерный вздох. Глаза в глаза.

— Я готова идти на сделку. Только речь… отнюдь не о деньгах.

Поморщился (не то от боли, не то от злости).

Внезапно махнул рукой в сторону присутствующих, давая приказ оставить нас одних. Тотчас подчинились.

— Я слушаю…

Выровнялась, как перед расстрелом, и жестко, черство, дабы ни грамма не потребовал уступить:

— Я вылечу, если смогу. Сделаю всё, что в моих силах и знаниях, однако… Вы развеете ту дурную славу, что пустили обо мне, а также впредь не посмеете меня и Беату обвинить в колдовстве или в каких других жутких, ереси подобных, деяниях. Никакого гонения, никаких упреков. Более того, даже если кто-то примется за эту участь, Вы обязуетесь вступаться за нас, как за себя самого. А в свою очередь — я даю вам слово всегда заботиться о Вашем здоровье, делать всё, что потребуется, и какая бы беда Вас не настигла. И доколе будут мои силы — доколе и я буду Вам служить.

Долгие, натяжные минуты тишины, тяжелые рассуждения, перестрелка взглядов — и наконец-то… проиграв незримый бой, закивал головой, обреченно прикрыв веки.

Приказать подготовить все необходимое: стол, прокипяченные тряпки, вода ключевая и вар, свечи, вино и так далее, всё по привычному списку.

— А пока я наведаюсь в приют, возьму нужные зелья у Беаты, инструменты и позову Хельмута.

С безумной радостью на душе и в сердце поприветствовать своих горячо любимых друзей.

— Анна? — всё еще не может поверить своим глазам Знахарка.

Жадные, голодные объятия.

— Всё-таки решилась, — кивает головой Хельмут и улыбается. — Надеялись — и сбылось.

— Да уж сколько молитв! — перебивает его Беата. И снова лицом к лицу с ней.

Внезапно девушка быстро слюнявит уголок фартука и принимается заботливо тереть мне щеку (видимо, во что-то я уже успела вляпаться) — покорно выждать, вытерпеть сию, отчасти материнскую, опеку — и, наконец-то, заливаясь улыбкой, повернуться к Доктору.

— Хельмут, Вы же мне поможете с Фон-Нейманом, да?

Немного помедлил, взгляд заплясал бесцельно около, но еще один вдох — и уверенно закивал головой.

— Если понадобиться.

— Я сделала уже кое-какие распоряжения. Бауэр в ужасном состоянии, транспортировка не возможна. Так что оперировать придется там, у него же дома. Но, если честно…, - голос стих, переходя на шепот, — у меня совершенно смутная картина о том, что с ним происходит. Это может быть что угодно. От кишечника до селезенки, или мочевого пузыря.

— Судя по тому, что мне до сего дня удалось выведать из его же рассказов, я больше склоняюсь к болезни кишок. Как у той женщины, молодой матери, что еще с грудным малышом к нам приходила. Генриетта, если не ошибаюсь.

Обмерла я, округлив очи. Еще миг — и осмеливаюсь на главное:

— Если так… то почему Вы отказались его лечить?

Удивленно вздернул бровями Врач. Закачал головой:

— Не я, а — он сам. Вбил поначалу себе в голову, будто это Вы, Анна, наслали на него болезнь… за его нападки на Вас и за то, что вынудил покинуть пристанище. А после, вроде как, сон ему приснился о том, что лишь Вы способны его исцелить, подобно тому чуду с Генрихом и тем молодом человеком с Бальги. А далее и вовсе разум старика помутнел. Стал утверждать, что Господь его покарал за его злобу и отступничество от обетов. Принялся молить о прощении. Требовать встречи с Вами, хотя бы ради того, чтобы перед смертью очистить свою душу. Но… увы, никто не знал, где Вас искать. Никто, даже мы с Беатой. И только… риттербрюдер Фон-Мендель как-то оговорился, что возможно, Вы направились к истокам. Вот тогда и… верные почитатели нашего Покровителя кинулись в Путь.

— Велау…

— Говорят, Вы отыскали свою сестру?

Обмерла я в стыде. Вскинуть за и против, украдкой взгляд на Знахарку — и несмело киваю.

— Сестру и тетку. У последней — и жили всё это время.

— Всё готово, Анна, — резко перебил наш разговор тот самый мужчина, что и привез нас с Нани (внезапно появившись на пороге).

— А, да. Благодарю. Хельмут?

— Беата с нами тоже пойдет.

Довольно киваю головой, усмехаясь. Быстрый, колкий взгляд на Посланца — не перчит монах, лишь покорно, смиренно, в негодовании, поджимает губы и прожевывает злость.

Суждения Хельмута о причине болезни были полностью верны и, в итоге, подтверждены. Едва сделали разрез и забрались в брюшную полость, как буквально сразу наткнулись на жуткий очаг гноя и инфекции. Замкнутый червеобразный отросток кишки, что сейчас больше напоминал раздутый корнишон, грозился вот-вот лопнуть, приговаривая тем самым всех нас на поражение. Воспаление, конечно, уже успело перекинуться на соседние участки, но до плачевого состояния еще не дошло. И как же убивает осознание того, что такая обыденность (для моего прошлого) как антибиотики, совершенно недостижимая роскошь для нынешних времен. И, увы…. так будет еще очень долго, пока гениальные умы не сотворят обратное.

Вырезать пресловутый, мефитический, практически, бесполезный аппендикс, убрать сие мерзкое порождение хвори; зашить образовавшуюся дыру. А дальше мази, масла Хельмута и отвары Беаты.

Удивительно, несколько дней — и Бауэр заметно пошел на поправку, еще чуть-чуть — и скоро сможет смело пойти в пляс.

Чудо. Для округа Бальга… Анна вновь свершила чудо, хотя…. как и всегда, исключительная заслуга всего того — неоспоримый талант, мастерство, знания Хельмута и Беаты.

Однако, механизм запущен — и шестеренки начали свой ход.

На благо, при всей своей мерзости и гнусности, Фон-Нейман оказался человеком слова — и добровольно свершил всё то, о чем условливались. Так что мы с Нани смогли без опасений остаться в Цинтене, да и к тому же — при приюте.

И вновь привычный труд, по которому я (к собственному удивлению) уже успела безмерно соскучиться. К нашим рядам, воодушевленная увиденным, по своей доброй воле, примкнула и Нани. С радостью и великим запалом я принялась делиться с ней знаниями (хоть и тайно, усердно скрывая от чужих взглядов): причем, не только в плане медицинских (а в этом мне помогали и Беата, и Хельмут), но и в области грамматики, математики и географии.

Не сдержалась и от рассказов о чудном прошлом…. которое я (почему-то) помню вместо того, что было на самом деле со мной. И да, как и прежде, все меня знали и звали Анной. Ни Лилей, ни Эльзой, а — именно Анной. Сему пришлось покориться и Нани. А всё потому, лишь бы не вызывать лишних вопросов и домыслов.

Но как бы не было тепло и уютно в «родном» доме, с дорогими сердцу людьми, душа моя тянулась в иное место. На Бальгу. К Генриху.

Вестей от него не приходило, и сам он не являлся наведать меня. Не знаю, что тому виной. Более того, нет достоверных слухов, там ли он уже, или еще в походе. Часть рыцарей вернулась с войны, а часть — еще нет. И, тем не менее, нет у меня сил больше ждать, гадать, надеяться.

Предупредить Беату (отчасти излив ей душу) — и рвануть изо всех сил… привычной дорогой, страхом выбитой на сердце и в памяти у меня.

… навесной мост и добродушная встреча с Фреджей.

— Нет, — причмокнула женщина, печально закачав головой. — Не было ни Фон-Менделя, ни даже Командора пока. Хотя… есть молва, что со дня на день прибудут. Но какова часть правды во всем этом? Никто не знает. Ждать… остается только ждать.

— Я смотрю, у вас… изменения в штабе помощниц, — кивнула в сторону девушек, что прислуживали Хорсту.

— А, да, — смеется. — Не без твоей помощи.

Обмерла я в удивлении. Молча подначиваю продолжить.

— Слишком много споров стало. Приводили в доводы опыт, полученный в работе с тобой. А это… сама знаешь, как доводит нашего Лекаря. Вот он и решился… изгнать полусестер, полностью заменив на монахинь.

(невольно поморщилась я от злости)

— Всё равно, — задумчиво шепчу, изучая незнакомок взглядом. — Как-то слишком… много их, что ли, стало.

— А… это да. А ты что… так воодушевленно на них смотришь? Небось, есть помыслы примкнуть к ним?

— Не-е-ет, — взревела я, заливаясь смущенным смехом, и лихорадочно закачала головой. Но еще миг — и обмерла, замыслившись. — Не знаю…

— Ладно, Фреджа… С тобой хорошо, но… долг завет. Надеюсь, на днях еще увидимся.

— Давай. Заходи. Знаешь как мы здесь тебе рады!

Улыбаюсь. Взгляд на Хорста.

— О, да. Особенно он.

Хохочет женщина.

— Ну, его доводить… — это исключительное удовольствие… для нас обеих, так что… тоже хороший повод.

Не сдержалась я — и, поморщившись от стыда, залилась звонким смехом.

Услыхал. Бросил колкий взгляд через весь зал на нас, но еще миг — и натянул маску непринужденности и равнодушия, разворот — да пошагал прочь.

И уже же направлялась на выход, и уже же, практически, была за пределами крепости, как вдруг… странный, напряженный знакомый голос заставил обмереть на месте. Еще мгновение — и осознание того, кому он принадлежит, вынудило прижаться к стене и застыть, внимать каждому слову, ловить каждый звук.

— Не переживайте. Всё, что от меня зависит, и даже больше, я непременно свершу. Сначала уберу этого мерзкого пса Менделя, дискредитируя его, а затем и Рихтенберга придет очередь. Оба Генриха к власти отныне не подступятся ни на руту. Прошло их время. Прошло. И теперь править будут достойные, а там где я — и Вам место найдется.

— Но ждать некогда. Не сегодня-завтра они оба прибудут в крепость, и тогда будет поздно уже о чем-то думать.

— И торопиться нельзя. Малейшая прореха — и мы сами скатимся с горы. Доверьтесь мне. Кто, как не я, знается в этом деле…

Заледенела я от ужаса прозрения. Резвый шаг в сторону, но вмиг раздалось за моей спиной.

— Анна?

— После всего… Бауэр. После всего, что я для Вас сделала, о чём… мы договаривались… В-вы… идете на такое, — путаюсь в словах, буквах, заикаюсь от ужаса и шока.

— Анна, — едва слышно шепнул, сильнее сжав за локоть. Мерзко сплевывает, гневно шепчет на ухо. — То, что Вы слышали — враз подписало Вам смертный приговор. Но вместо… загнанного клинка в сердце, я всё еще с Вами церемонюсь. Наш договор это никак не нарушает. То, что касается дел здесь, отнюдь не имеет к Вам никакого прямого отношения. А все Ваши… чертовы темные помыслы мне недоступны, и мне на них плевать. Я Вас отпущу… но если хоть одна живая душа узнает о том, что здесь произошло, что услышали, или сами попытаетесь помешать — не погляжу на добрые заслуги. Сам лично прикончу. Всё ясно? — гневно встряхнул меня, словно тряпичную куклу.

Ядовитый, пронзительный взгляд в глаза — поддаюсь.

Несмело, едва различимо шепчу:

— Ясно.

— То-то же.

Резвое, грубое движение — и пнул меня от себя, словно гнусность.

— И чтобы я Вас здесь больше не видел, иначе тотчас же приму сие за измену.

Едва ли не прожогом добраться, домчать до Цинтена. С глазами бешеного зверя, отыскать в коморке Беату, замереть около нее. Шумно, взволнованно дышать.

— Анна? Что-то произошло? — оторопела та от внезапности.

Несмелое движение на выход, но, тут же, преграждаю ей путь. Глаза в глаза.

— Мне нужна твоя помощь.

— Моя?

— Что угодно, но их надо остановить.

— Кого их?

Взгляд около, за дверь, убедиться, что никто не подслушивает, и едва слышно… выдать всё как на духу.

— И какие идеи? — удивилась та.

— Я думала, ты мне подскажешь.

Пожала плечами девушка. Опустила виновато голову.

— Ну, всех же их со свету не свести?

И вновь глаза в глаза. С вызовом.

— Знала бы я кто второй…

— Анна? — удивленно. — Ты же не серьезно?

Шумный вздох. Шаг в сторону. Пройтись вместе в ней на кухню. Сесть в углу, рядом с какой-то кучей то ли сена, то ли еще чего-то непонятного.

— А ты что предлагаешь?

— Надо думать. Но… то не выход. Будут вопросы, и будут искать виноватых. Да и… только Богу известно, насколько эта паутина расплелась. Их явно не двое.

— Да понятно, — нервно рычу. Взгляд около.

Присесть на лаву.

Невольно, отчасти неосмысленно, бесцельно пялиться на то, чем занимается Беата. Однако, еще миг — и страной дымкой в голове восстает во мне воспоминания из какого-то старого, местами глупого, фильма-ужаса про древние времена.

— А что это у тебя? — кивнула я на ее руки.

— Это? — ткнула мне ближе, разворачивая плетение. — Конский волос.

— Зачем он тебе?

Смеется, сгорая в недоумении.

— Шнурки и нитки делаю. Что в полотно пойдет, поясницу в зиму греть, а что так — по хозяйству. Да и раны хорошо ими зашивать. А что?

Шумный вздох, издавая волнительный писк. Нервы натянутой струной, а страх с разбуженным безумием пустились в бесовской пляс.

— Да есть тут одна идея. Как подобраться к нему… Ну, а там — одно из двух.

— Анна, — рычит, с опаской оглядываясь по сторонам.

— Не страшись. Жить будет, — шепчу. — Но вот чего… современный человек боится больше всего на свете, сильнее даже чем саму смерть? А уж тем более… монах?

— Чего?

— Того, что не сможет ни оправдать, ни объяснить, — многозначительно, злокозненно ухмыляюсь. — А если во всем этом еще будет замешана женщина, рыжеволосая женщина.

— Ведьма, — едва внятно, задумчиво шепчет Знахарка.

Киваю головой.

Шумный вздох подруги. Еще миг настороженного, серьезного вида, взгляда — и коварно (молча) ухмыльнулась мне в ответ.

— Он хотел дискредитации? — продолжаю. — Ну что ж. Он ее и получит. У меня тут как раз, — наклоняюсь к ней ближе (отвечает тем же), шепчу, — чепчик подходящий есть. Не хватает только деталей. Поделишься со мной этим твоим… бесценным добром? — метаю взгляд на кипу конских волос.

Покорно кивает та головой. Пристальный, изучающий взгляд мне в очи.

— А еще нужна хна и наша мазь… А также, помнишь, ты как-то говорила, что некоторые масла не только могут всколыхнуть огонь, но и вызвать целый пожар, едва до них доберется искра?

Болезненно рассмеялась девушка, закачала головой в негодовании.

Но еще миг — и вновь кивает одобрительно. Закусила на мгновение губу.

— Ты только не попадись им, — шепчет Беата.

Ухмыляюсь.

— У меня отличные учителя.

Удивленно вздергивает та бровями.

— Что ты, что Жизнь.

Смеется, пристыжено заливаясь краской. Молча кивает головой, обреченно прикрыв веки.

Если вдали от Бальги всё это казалось безумием, то сейчас — просто-напросто, неисполнимой придурью. Но… увы, и долгом.

А потому глубокий вдох — и смело ступить на деревянный помост. Добродушно улыбнуться встречающим.

— Анна? — обмерла Фреджа.

— Не ждали так скоро? — язвлю.

Смеется. Улыбаюсь и я.

— Не знаешь, где можно отыскать кое-кого? — продолжаю.

— Кого?

Вступая в бой… разумно иметь при себе не только оружие, но и… какие-никакие, доспехи. На удивление, символично вышло: за защитой мой взор обратился к приспешникам Бога.

— Анна, вы хорошо обдумали свое решение?

Немного помедлить, но буквально еще один вдох — и уверенно, живо закивать головой, вглядываясь в глаза монахине.

— Да. Бесспорно. Только… можно Вас попросить… заключительный этап отложить до возвращения моего духовного наставника, брата-рыцаря Генриха Фон-Менделя, дабы получить на всё это прямое его благословение?

Теперь оставалось самое сложное.

Однако, надеюсь…. сегодня Вселенная мне вновь будет благоволить.

Дождаться поздних сумерек. Буквально сразу отыскать мерзкого Бауэра и загнать его в ловушку.

— Анна? — обомлел в ужасе Фон-Нейман, едва за мной громко захлопнулась дверь.

Коварный, похотливый (мой) взгляд, легкое, непринужденное движение — и сбросила с себя на пол рубаху.

Заледенел. Взор прикипел к обнаженным формам. Не дышит.

Плавное движение кошки — и нагло, уверенно коснуться рукой его лица, обнять за шею и притянуть к себе. Дерзкий, пылкий шепот, обжигая дыханием кожу, и вмиг впиться откровенным поцелуем в губы. Пытается противостоять, оттолкнуть меня, но напор слишком слабый, чтоб хоть как-то сойти за правду.

— Анна, что Вы задумали? — рычит, едва оторвалась я от его уст, делая вдох.

Но (тут же) грубо хватает меня за грудь, сладострастно сжимая ее, не желая спугнуть распутную игру.

— Вы же, Бауэр, четко дали понять, кто теперь правит балом. Так почему бы мне не примкнуть к победителям?

Коварный взгляд в глаза — и медленно начинаю оголять его, стягивая одежины. Нервно дышит, дрожит, взволнованно метает взгляды, то в очи, то на уста.

Облизать свои губы — и дерзко улыбнуться.

Еще миг — и подхватил меня себе на руки. Шаги вслепую к кровати. Не сопротивляюсь. Лишь страстно впиваюсь пальцами, острыми когтями дикой рыси, в кожу, раздирая плоть до крови, разливая по грешному рассудку терпкий яд дурмана.

Еще вдох, еще движение похотливых, жадных поцелуев — и наконец-то обмер, запнувшись. Испуганный взгляд мне за спину.

— Дым! — попытка вырваться, но сдерживаю его силой. — Анна! — рычит, уткнув бешенный взор мне в глаза.

А в голове его уже начинает мутнеть. Морщится гад, кривится; нервически моргает, пытаясь из последних сил удержать разум при себе.

Шум в короидоре. Нервный стук, крики, возгласы. Вот-вот выбьют дверь.

Живо освобождаю его, пьяного, из своей хватки и тотчас срываюсь на ноги.

Распахнулось дверное полотно, обреченно впуская клубни дыма внутрь.

Выскочить через противоположный выход, оставляя в ужасе крестящихся монахинь, нарочно уловивших мой отдаляющийся силуэт.

— Брат Фон-Нейман? — испуганный визг, доходящий луной.

— Это всё она! Это всё Анна! Ведьма Цинтеновская!

— Побойтесь Бога! И прикройте его, — скомандовала матушка, скривившись от ужаса.

— О, Господи! — побледнела молодая монахиня и отбросила рубаху прочь.

— Что там?

— Она вся в крови.

— Это всё… Анна, — едва уже различимо, отрешенно пробормотал Бауэр.

— А еще… у него вся спина разодрана, — едва слышно, стыдливо прикрывая рот рукой, шепнула другая.

К следующему же вечеру Фон-Нейман, практически полностью, пришел в себя, хотя с постели так и не встал.

И вновь по настоятельной просьбе ублюдка матушка у его кровати.

— Вы ее нашли? Ее заключили под стражу? Где она?

— Успокойтесь, прошу, брат Бауэр. Вы были не в себе, и могли… что-то напутать.

— Как? Да что Вы!

— Это не может быть Анна, — продолжает (хоть и сдержанно, но с напором) монахиня. — Мы вчера сами видели… ту женщину. Вернее ее силуэт.

— Это был дьявол, — едва слышно кто-то шепнул за нашими спинами. Отчего живо многие перекрестились.

Поморщилась матушка, но не отреагировала. Продолжила речь.

— И ни своим видом, ни поведением она никак не может быть нашей Анной: рыжие, длинные волосы, что едва скрывали постыдную наготу. А ведь Анна еще вчера днем приняла постриг для вступления в монастырь, и ее русые пряди покорно превратились в тонзуру. Можете сами убедиться. Анна?

Шаг вперед, пробираясь промеж столпившихся у двери монахинь, — и смиренно склонила голову я перед своими судьями.

Лихорадочно перекрестился Фон-Нейман, взволнованный бешенный взгляд по сторонам.

Шумные, нервные вздохи, запинаясь в невысказанных речах.

(… а я с последних сил едва сдерживаю свою ликующую ухмылку)

— А…а ногти?! Под ногтями моя кровь!

— Анна, — и вновь повелительное матушки.

Подчиняюсь. Покорно протягиваю вперед руки.

Немой шок, распинающий на его лице надежду.

— Н-но… тогда кто? — едва слышно, растеряно, обреченно.

— Не знаем, — качает головой монахиня. — Стража везде искала. Но ни малейшего следа, и ни единой зацепки.

— А рубаха? — изумленный, полный мольбы, взгляд.

— Это была Ваша. Обе — Ваших. Как, вероятнее всего, и кровь на одной из них, учитывая Ваши жуткие раны…

И хоть Хорст полностью списывал произошедшее на всеобщую хворь, вызванную отравлением угарным газом, однако жители Бальги нашли другие тому оправдания: жуткие слухи, будто риттербрюдер Фон-Нейман, если и не связался с самим дьяволом, то практически был искушен им.

Что касательно его власти: то слово не только утратило свой вес, но и сам Бауэр стал считаться проклятым. Его сторонились изо всех сил. Ибо он теперь не просто может навести тень на добропорядочных людей, а, вообще, склонить интерес Сатаны в их сторону.

Самое важное теперь было… дождаться Генриха, моего Генриха. Ведь именно ему предстояло окончательно, всерьез, решить дальнейшую мою судьбу. Увы, или на благо, постриг вовсе не был фикцией. Да, в подгаданный момент, однако… с чистою душою, правда, и полной вереницей сомнений.

— Анна, — несмело позвала меня Фреджа.

— Да? — удивилась я.

— Командор с Фон-Менделем прибыли на Бальгу.

— Как? Когда? — оторопела я от услышанного.

— Буквально только что. Сейчас отобедают, и… риттербрюдер попросил тебя явиться к нему.

Невольно взвизгнула я от переизбытка чувств, вовремя учтиво прикрыв рот рукою. Нервически, смущенно улыбаюсь.

— Беги, готовься. Принарядись слегка, что ли…, - шепчет женщина.

— Анна, — с притворной натяжкой и серьезностью проговорил Фон-Мендель, приветствуя меня и пропуская внутрь своего кабинета.

Резво, уверенно запереть дверь на щеколду.

Стремительный разворот — и ухватил меня, притянул к себе жадно, до сладкой боли сжав в объятиях.

— Как Вы тут, родная моя? — немного отстранил от себя. Взгляд в глаза.

Но сопротивляюсь, силой прижимаюсь обратно, не желая вновь чувствовать между нами расстояние — поддается.

Взволнованно, смущенно шепчу, томно прикрыв веки:

— Безумно соскучилась по тебе…

— Я тоже, моя хорошая. Я тоже, — сильнее сдавливает в своей чувственной хватке. Немного помолчать — и осмеливается продолжить. — Слышал, будто Вы… решили посвятить свою жизнь… Господу?

Обмерла я, уязвленная так неожиданно и столь скоро болезненной темой. Не дышу.

— Анна, это — правда? — силой отстраняет меня от себя, вглядываясь в очи. Поддаюсь, хотя и прячу взор. Тягучие мгновения, дабы собрать в себе силы и признаться. Коротко, лихорадочно киваю, обреченно шепча:

— Да.

Сглотнула болезненный ком страха и горечи, и лишь тогда осмелилась подвести глаза.

— Генрих, — полный мольбы взгляд. — Может, и вправду, мне стоит податься в монастырь? Дабы больше не искушать судьбу… и не гневить Бога? Иначе… иначе у меня совсем не хватает сил… противостоять зову сердца… любви к Вам. Может, хоть это… заставит меня одуматься и остановиться?

Болезненно рассмеялся. Вдруг движение — и коснулся ласково моей щеки своей рукой, провел вдоль скулы, замер у губ. Пристальный, голодный взгляд прикипел к устам.

— А Вы думаете, мы сможем?

Глаза в глаза. Чувствую, как уже дрожу под его напором.

Несмело, едва заметно качаю отрицательно головой.

Ухмыльнулся печально, головою кивая, вторя своим мыслям.

— Так что… прошу, Анна. Не надо, — короткая пауза. — Хватит и с одного из нас… греховного отступничества.

И вновь крепко меня сжимает в своих объятиях, отчего невольно уткнулась носом ему в шею. Словно вор, украдкой внимаю его теплу, жадно вдыхаю его запах.

— А что я… матушке скажу? — несмело бормочу.

Шумный вздох. Немного помедлил, но всё же ответил, прошептал.

— Я сам со всем разберусь. Сам с ней поговорю. Не переживайте.

Еще мгновения тугих рассуждений — и болезненно, едва различимо смеюсь.

— Мне теперь… наверняка, еще долго чепчик будет не снять. Иначе… испугаю Вас своим жутким видом.

Улыбнулся. Неохотно отстранил меня от себя. Неловкое, робкое движение — и внезапно стянул с меня головной убор. Тотчас пристыжено я опустила голову, пряча взгляд. Молчу, рдею, сгораю от смущения.

— Анна-Анна, — нежно провел, погладил по голове. — Как бы Вы не выглядели, всё равно будете для меня… самым прекрасным существом, которое когда-либо существовало на этой земле.

Еще больше ежусь, пряча очи. Задыхаюсь.

Но вдруг движение — и смело, ухватив меня за подбородок, вынуждает взглянуть ему прямо в глаза. Короткий миг, доля сомнений — и склонился, коснулся моих губ своими губами… Томное внимание сей дивной сладости — и храбрость уже в моих венах заставляет замереть мир вокруг, побуждая наши сердца бешено встрепенуться, а уста — заплясать в один такт…

Лежать в его объятиях, на софе, в одежде, даря ласку лишь… касанием рук и, временами, губ, сливаясь в нежном поцелуе…. - и от сего быть безмерно, невообразимо счастливой. Удивительно, что близость с мужчиной, минуя постель, пошлость и разврат, может принести столь невероятное удовольствие. Куда более значимее и прекраснее, чем когда-либо было в моей жизни. Счастлива. Я, наконец-то, искренне… безукоризненно и полноценно счастлива. Ведь избраннику моему, впервые наверно, важна именно я, душа моя, а не то, что сулит непосредственное нахождения рядом и гадкие, плотские потребности.

— Я слышал, Вы… с сестрой вернулись?

Слегка помедлив, совладав с разумом (затуманенным блаженством), несмело кивнула.

— Да. Нани…, - немного помолчав. — Я все-таки ее нашла… В Велау. Она меня сама признала. Жутко было, но… деваться некуда. Да я и рада…. если честно. Хорошая девочка. Что бы не произошло, какова правда прошлого не была, жаль ее одну было оставлять. Бросать. Эльза я… или Анна. По сути, не важно, да? — несмелый взгляд ему в глаза. Отвечает участием. Ласковая улыбка. Кивает головой.

Продолжаю (шумный вздох):

— Но теперь всё иначе. Мы в Цинтене, при приюте. Хорошие люди окружают нас. Хотя… и тетка неплохая была. Отчасти и ее жаль. Детей у нее нет, и никогда не было. Одна осталась. Но… и мы там не смогли бы больше быть. Вернее я. Вдали от Вас…

Усмехается. Крепче сжимает меня в своих объятиях. Поцелуй в лоб.

— Моя дорогая Анна, я тоже безмерно по Вам скучал.

И снова тишина, и снова тугие мысли, разбавленные сладостными парами нежности и любви.

Осмеливаюсь:

— Бауэр… Вы, наверно, уже слышали о нем?

Немного помолчал, но все же ответил (хотела взглянуть в глаза, однако не поддался):

— Да.

— И Вы тоже думаете, что я могла быть в том замешана?

Не удержался, движение — колкий, резвый взор в очи:

— Мне неважно. Но если и так, то я… благодарен. Генрих, Командор наш, уже сообщил мне, что буквально вчера нашли доказательства измены. И среди зачинщиков — и сам Фон-Нейман. Так что… хоть человек, хоть сам Бог или дьявол, кто бы его не остановил, я безмерно рад тому. Ведь иначе… не быть мне больше рядом с Вами… Да и друг бы мой верный пострадал. Посему… Анна, не стоит возвращаться к этой теме. Что было, то было, а какова подноготная того — пускай Господь судит, а не я. Согласны?

Несмело закивала головой, едва сдерживая радостную улыбку.

И вновь прильнуть душой и телом к своему возлюбленному. И вновь слиться с ним воедино своей судьбой.

— Анна, — нервно сжал мои руки в своих ладонях. Взволнованный взгляд то на наше сцепление, то мне в глаза. — Я бы очень хотел Вас попросить… остаться на Бальге. Конечно, с Вашей сестрой Нани. Я, искренне надеюсь, что ей здесь тоже понравится и найдет чем заняться. Нет… я не прошу вновь иметь дело с Хорстом. Вполне понимаю Ваши мысли и вероятный отказ, однако… Анна.

Смущенно рассмеялась я. Взгляд из-под ресниц.

— Конечно, согласна, Генрих. О другом не может быть и речи. Иначе, уж слишком много мне придется бегать из Цинтена сюда, и это… вряд ли уже останется незамеченным. И никакой Хорст меня не напугает, ни собой, ни своими недалекими нападками. Тем более что после Бауэра, он и вовсе стал меня изо всех сил сторониться…

Время для меня на Бальге летело незаметно. И пусть дни я проводила в приюте (негоже все же растрачивать зазря свой «дар»; а Нани — на кухне при доброй, заботливой Фреджи), вечера мы проводили с Генрихом вместе. Тайно, украдкой, словно воры — в саду, в пустующих, что редко проведывались даже прислугой, погруженных в полумрак, комнатах, в его кабинете, в библиотеке, — мы коротали время в томных разговорах, рассуждениях, порой, и пылких спорах.

Да только беда не спит, беда поджидает, и, едва расслабишься, едва уверуешь в то, что рай на земле все же существует, как вдруг — бах… и началась новая кутерьма, началось новое душетерзание.

Людское безудержное любопытство, вечная жажда лезть в чужой монастырь со своим уставом… и в этот раз сыграли в злой рок. Прознав о возрасте Нани, пожилые женщины с удивительным усердием принялись наставлять меня одуматься, не губить девку, а уже думать о ее будущем, подыскивать жениха, да побогаче. «Поди, ты не последний человек на Бальге, а посему как у прямой родственницы, будет у нее много шансов найти достойную себе партию».

Меня же эта тема просто убивала, бесила, доводя до белого каления и злобного чертыханья себе под нос, хотя… все еще молчала для виду и покорно кивала головой. Однако апогеем всего это массового помрачения умов стало внимание, слова Фреджи. От кого, от кого, а от нее не ожидала. Да, она всячески заботилась и опекала обоих нас, однако ее суждения всегда были трезвыми и толковыми, а тут, словно и ее эта хворь дурная коснулась.

— Шестнадцать — самый нужный возраст. Или во сколько, ты думаешь, она будет рожать? Или в девки старые пусть идет? Мается, вон как… ты.

Стыдливо переминаюсь из ноги на ногу. Взор уткнуть в пол.

— Пожалуйста, Фреджа. Давай оставим это ей решать.

— Что ей? ЧТО ЕЙ? Хочешь, чтобы нашла себе какого нечестивого соблазнителя — и всё, прощай, честь, прощай, светлое будущее? Так?

Еще рачительнее (виновато) прячу взгляд. Молчу.

— То-то же. То-то же, Анна! Думай, пока есть время и есть выбор. Может, не с Бальги, а из Цинтена кто на примете есть. Думай!

…

Прознала. Не знаю, кто как где проболтался, услышала ли, или, вообще, стали осаждать уже непосредственно ее саму, но вылетает из кухни, стремительно нападая на меня словесно, прямо около пациента, которому я перебинтовываю руку.

— Т-ты, т-ты не посмеешь! — заикается, дергается нервно на месте, тычет на меня пальцем, гневно махая. — Не посмеешь! Я не пойду! Я убегу! Но этого никогда не будет!

— Ты что орешь? — рассерженно рычу, оглядываясь по сторонам. Живо завершить манипуляции с хворым, тотчас схватить за локоть девку и потащить за собой в коридор, а там и в коморку.

С вызовом, гневные взгляды вдруг другу в глаза.

— Что ты орешь? Что случилось?

— Это — правда?! — уже более сдержанно рычит та. — Ты собралась меня замуж выдать? Да?

— Да кто тебе эту чушь сказал? — искренне удивляюсь.

— Да уже не первый раз слышу! Думала, сквернословят, старческое безумие нахлынуло на этих квочек. Но нет! Теперь даже Фреджа намеки стала бросать!

— Фреджа? — не верю своим ушам. Но вмиг совладать с собой. Глубокий вдох — и продолжаю, — не слушай их. Пусть, что хотят говорят — мне всё равно. И тебя не должно это волновать. Придет время — выйдешь замуж. И пусть тебе будет хоть эти же шестнадцать, или уже все сто! Плевать… кто что говорит. Пусть за собой следят и о своих детях думают. А я тебя… какому-то идиоту отдавать не собираюсь. Найдешь кого достойного, милого сердцу — и вперёд. Не мне за тебя решать. Потому что тебе потом с ним жить. Тебе, а не мне. А деньги, власть, достаток — видела я всё это, с лихвой. И ни капли там счастья не было. НИ КАПЛИ! — уже более спокойно, — расслабься и живи дальше. А будут доставать — мне скажи, я поговорю, так уж и быть. Раз сами до этого не могут додуматься.

Пристальный, сверлящий, отчасти напуганный, но многозначительный взгляд Нани. Не сразу сообразила, но еще мгновения — и насторожилась я. Прожевала эмоции.

— Что? — не выдерживаю.

Едва слышно, шепотом:

— А если… я уже нашла? Того…. кого люблю?

Округлила очи я, невольно приоткрылся рот. Выдох.

— И кто он? — неживым, сухим голосом.

Кривится, стыдливо прячет взор.

— Ну же, начала — так говори! Или что? — минуты тишины — и болезненно поморщилась я, закачала головой. — Только не говори, что какой-то гадкий старикашка с этой… монашеской Бальги!

Удивленно выстрелила мне взглядом в глаза. Несмело закачала головой.

— Нет… Он с Велау.

Резво выдохнуть с облегчением. Невольно, робко улыбаюсь.

— Погоди, — нахмурилась вмиг. — Тот парнишка…. что провожал нас? Да?

Пристыжено улыбнулась сестра, вмиг спрятала взор под ресницами.

Дрожащим голосом:

— Да. Мой Пиотр.

— Русский? — изумленно.

Несмело закачала девочка головой. Взгляд в глаза с мольбою:

— Поляк.

Невольно усмехнулась я.

Ну, да. Поляк. Это же для всех этих недалеких еще куда лучше.

— И почему сразу не сказала?… еще тогда?

Немного помедлив:

— Боялась. Он… — бедняк, безродный.

— Нашла мне проблему, — невольно гаркнула я и, облокотившись на лутку рукой, смущенно спрятала лицо.

Лучше бы Генрих был такой же. Хотя…. по сути, он и есть такой, только что имя дворянское, да… к власти фактически доступ есть…и обетов целая вереница.

Шумный вздох.

Выровнялась. Взгляд на дурёху.

— Хочешь, я с Фон-Менделем поговорю? Он заберет его сюда.

— Серьезно? — обомлела. Побледнела Нани. — Ты можешь?

— Конечно, — радушно смеюсь. — На то мы и сестры, верно? Чтобы помогать друг другу… чего бы это не стоило?

…

— В смысле? — недоумевает Генрих. — И как ты это представляешь?

Добро смеется.

Поддаюсь на его настроение, усмехаюсь.

— Как-как? В самых ярких красках.

Немного помедлил (все еще не спуская со своих уст улыбку) — и выдал:

— Ладно, посмотрю, что смогу для вас сделать. Как раз, — внезапно стал серьезным, поморщился, — где-то там в этот раз будем.

— Ты о чем? В какой «этот раз»? — оторопела я от услышанного.

— Сегодня Командор объявил о скором походе, — нервно сглотнул слюну. Виновато прячет взгляд. — Прости, Анна…

И тут мой мир вновь окрасился в черные краски. Сердце стало безумно ныть, и дело уже не в сладкой тоске, а в разрывной, иступленной боли…. предчувствуя и страшась неотвратимой беды.

Прижаться к Генриху, уткнуться лбом ему в грудь, нервически, сумасбродно отколачивая головой несмелые удары.

Жмурюсь, морщусь, вот-вот сорвусь ополоумевшим визгом.

С последних сил… обреченно шепчу:

— Не уходи…. пожалуйста.

Кривится мой риттербрюдер, болезненно чиркает зубами.

— Анна, дорогая моя, ты же знаешь… я не могу… увы, ничего не могу с этим поделать.

И снова жуткая, разрывающая душу на части, тишина. Каждый потопает в своих мыслях, словно в чертовом болоте.

Еще один шумный, глубокий вдох, и осмеливаюсь. Едва различимым, взволнованным шепотом:

— Тогда… подари мне ребенка.

Вмиг заледенел, окаменел, словно статуя. Перестал дышать.

— Если с тобой, — решаюсь продолжить (колко, раздирая себе горло до крови жуткими речами, но иначе, просто, не могу), — что-нибудь случится…. то хотя бы он останется. В память о тебе. Хоть какой-то будет смысл в последующей жизни. Ведь без тебя я… не смогу. Просто, не смогу…

Тягучая, жалящая тишина. Еще миг — и наконец-то дрогнул. Глубокий, вынужденный вдох. Тяжело сглотнул слюну. Шепчет:

— Ты же знаешь, что я не могу.

Невольно киваю головой, болезненно зажмурив очи.

— Знаю…

— И всё равно… просишь?

— Прошу…

И снова пауза. И снова жуткие страхи на грани истерики.

— Анна, — наконец-то осмеливается, невольно сильнее меня сжимая в своих объятиях. — Зачем ты так со мной? У тебя же есть Нани…

— Нани? — неосознанно горько смеюсь. — У Нани уже своя жизнь. И даже если этот её Пётр… не приедет, то, — кривлюсь от боли, — то, всё равно, она уже выросла.

(и тут я полностью осознаю, что чувствую себя Аней, той самой, которая дождалась моих восемнадцать и решила держать свой путь одна; и впервые, я ее не осуждаю, а… понимаю; и тоже сделаю сей подлый выбор, если дойду до грани)

— Пожалуйста, Генрих… — жалобная мольба в отчаянии.

Шумный, резвый вздох моего Фон-Менделя — и вдруг силой отстраняет меня от себя, неловко попятилась, запутавшись в ногах. Шаг (его) в сторону. Взгляд около, не касаясь глаз.

— Ты знаешь, — резко, грубо, черство гаркнул, — я не могу, — немного помедлив. — Прости.

Разворот, уверенное движение к двери, дернуть щеколду — и уже через миг скрыться в полумраке, оставляя меня в полном одиночестве и с разбитой душой.

Несколько дней всячески избегать друг друга. Вернее он старался, а я — не торопилась исправить всё, навязываться.

И не то, что было противно его видеть. Нет. Больно. Жутко больно. И, казалось, пока вновь не взгляну в его холодные, твердые в своей воле, глаза, пока и теплиться надежда, раненной птицей затерянная в овраге.

Обет. Я всё понимаю. Великое, благое дело. И оно достойно только восхищения и следования примеру. Однако…

…не в этом, моем, случае. Мысль, о том, что с Генрихом может случиться что-то ужасное, просто, убивает. И как потом жить? Зачем просыпаться и волочить свои ноги по сей чертовой земле, если его рядом не будет?

Нани? Если честно, то мне плевать на нее. Нет, конечно, я ее люблю, за нее переживаю, искренне забочусь о ней, хочу сделать всё возможное и невозможное ради ее счастья. Однако… по большому счету, в пределах всей вселенной, у нас разные дороги — и мне… плевать на нее. Как и Аня, я смело сделаю поворот, даже если этим и разобью ей сердце.

А вот Генрих… это — нечто иное. Нечто безумно важное. Словно воздух, без которого, просто… невозможна жизнь. Единственное исключение, это — человечек, который будет частью его, моего Фон-Менделя, продолжением. От него ребенок. Вот ради чего, кого… я готова буду всё стерпеть, пережить, и дойти свой жизненный путь… до конца.

Но… еще пару дней — и загремели словесные залпы, ядрами разрывая, кромсая в усмерть всё живое вокруг, оглашая жуткую, подобную грому, весть… о продолжении войны, о новом, с рассветом, походе.

Казалось, что-то лопнуло внутри меня, и тотчас разлился по душе… трупный яд. Нет мОчи встать (как осела на пол, так и замерла, обреченно склонив голову). В голове мутнеет, холоднеют, немеют конечности. Редко, неохотно дышу.

— Анна, ты меня слышишь? — испуганно рычит Нани, всматриваясь мне в лицо.

Боже, просто нет на всё это сил. Нет. Опять эти жуткие недели, месяцы… когда каждое мгновение в голове один только вопрос: жив ли еще?

Ничего не хочу.

— Анна, так ты идешь? Он ждет тебя.

Несмело, едва заметно качнула отрицательно головой. Болезненно зажмурилась, отчего тотчас покатились по щекам непослушные горячие слезы.

— Нет, — мертвым голосом, едва различимо. — Он сделал свой выбор.

Обомлела в ужасе Нани. Но еще миг — и опускается рядом, замирая на карточках. Пристальный, жалящий взгляд в лицо.

— Ты серьезно?

— …да.

Немного помолчав, вновь осмеливается:

— Ради меня тогда сходи.

(игнорирую, полное мое безучастие, лишь еще сильнее жмурюсь, сдерживая в нелепой темнице вездесущую боль)

Продолжает:

— Эльза, Анна, — в сердцах. — Прошу, не сходи с ума. Пожалуйста… Иди к нему. Уже утром он уедет. Ты же себе потом это никогда не простишь, — и вновь тяжелая пауза. — Как я не могу себе простить то, что так и не простилась с Пиотром, когда уехала с тобой из Велау… Пожалуйста…

Звонкий, горький, тяжелый вздох — и нехотя открываю глаза.

Пылкое, дерзкое противостояние взглядов — и не выдерживаю.

Покорно опускаю голову, неуверенно кивая.

— Хорошо.

Вечер уже. Сумерки.

Пройтись неспешно по коридору, залитым медовым светом свечей и факелов, застыть у двери его кабинета. Не нахожу смелости… взять и постучать. Уткнулась лбом в лутку — и жду, сама не знаю чего. Вот бы удавиться прежде… чем весь этот ужас содеется.

Внезапно, где-то вдалеке послышался голос Командора. Невольно вздрогнуть от испуга и неловкости. На автомате среагировать, уходя от лишнего внимания, — тотчас забарабанила в дверь.

Взволнованный взгляд около, и вновь уткнуть взор в деревянное полотно.

Едва различимый шорох за дверью — и послышались слова:

— Входите.

Глубокий, до боли вдох, — и толкнуть тяжелую преграду.

Хозяин… встретил. Прохожу мимо, не роняя на него взгляд. Мимо стола к софе — и замерла в нерешимости спиною ко входу.

Слышно, как захлопнулась дверь, щелкнул затвор.

Неторопливые, с опаской шаги ближе.

Замер за моей спиной. От его тепла… начинает пронимать до дрожи, а от его дыхания — мутнеют, путаются мысли.

Вдруг робкое, неуверенное движение рук — и обнял меня за плечи. Нервно дернулась слегка в сторону, но в следующий миг, тут же, осеклась. Заледенела покорно на месте.

Бережный напор — и поворачивает меня к себе лицом. Поддаюсь, но голову не поднимаю, не решаюсь взглянуть в глаза.

— Я подумал над твоей просьбой.

Резко выстреливаю взором в очи.

Слова словно стрелою в грудь. Окоченела в ужасе я, забыло и сердце свой бешенный ход.

Жуткие, убийственные мгновения тишины, выжидания… приговора.

Взволнованное метание его взглядов — и вдруг робко, неуверенно закивал головой. Зажмурился, болезненно скривившись:

— Я готов… её исполнить.

Жидким азотом прозрение разлилось по всему телу, окатив с головы до ног. Ошарашено, невольно, округлила очи. Шок сдавил горло, лишив возможности дышать. Вырываюсь из хватки, путанные шаги в сторону, по кабинету (не сопротивляется, отпускает). Всё еще не могу прийти в себя, не могу поверить. Обмерла в ужасе, схватившись за голову. Пристыженный, болезненный, на грани истерики смех, закостеневший в следующее же мгновение серьезностью. Растеряно, с опаской, веду взор около, а затем — резко, смело уставиться Генриху в лицо,

… выискивая там опровержения услышанному.

Но — нет. Уверенный, твердый взгляд в ответ истязателя.

Сиспугом отвожу очи в сторону.

Нервно сглатываю скопившуюся слюну.

Неторопливые шаги Фон-Менделя ближе — и застыл рядом. Короткий миг — и осторожно ухватил, обнял меня за плечи. Обернул к себе лицом — поддаюсь. Взволнованно дрожу, словно осиновый лист, под его напором. Ребяческая робость — и нежно коснулся моих уст своими губами. Доли секунд, дабы взять в узду, побороть страх, и отчасти спешно, нервически ответила ему тем же. Сладкие касания, ласка — и вдруг несмело теснит меня назад. Поддаюсь — шаги наощупь, пока не уткнулись в преграду. Бережно уложить меня на софу, неуверенно, нервно метая взгляды то мне в глаза, то на свои руки, забраться под полы платья, задирая его наверх, попытка стащить с себя штаны.

— Стой, — испуганно шепчу. Мигом останавливаю его рукою.

Застыл, изучающий, ошеломленный взор в очи.

Взволнованно молчит.

— Генрих, — подаюсь вперед, расселась рядом. Ласково коснулась его щеки. Глаза в глаза на расстоянии взгляда. Шепчу. — Коль нам всё равно гореть в аду за наши грехи, то… пускай, хотя бы, это будет не столь обидно. Чтобы было, действительно, за что.

Побледнел в непонимании.

Но уже и сама решаюсь на действия. Резво привстаю — немного отодвигается назад, давая простору. Неловкие, силящиеся движения мои — и стащила с себя платье, оставаясь в одной сорочке. Тотчас приближаюсь к нему. Попытка снять мантию — дрогнул, покорно помогает свершить задуманное, расстегнуть кафтан и сбросить его долой. Волнительные, трепетные минуты предвкушения — и сама осмеливаюсь на главный шаг: стаскиваю с плеч вниз рубаху, полностью оставляя себя нагой.

Нервно заплясал его взгляд по моим обнаженным формам. Лихорадочно заморгал. Взволнованное частое сглатывание слюны. Урывчатые, шумные вздохи, его, мои. Безвольное рдение щек. Сердца наши заколотились, забарабанили громко, словно дождь по крышам, еще сильнее пленя, туманя разум. Напряжение росло с каждым мгновением, и уже не было больше сил ни церемониться, ни терпеть. Опрометью бросаюсь на него первая (окончательно вырываясь из плена одежины), охально облокачиваю Генриха на спину — поддается. Забираюсь на колени. Тотчас хватаю его руки и сжимаю ими свою грудь. Возбужденно застонал, зарычал мой загнанный зверь — и в следующий миг с запалом впился жарким, похотливым поцелуем в мои губы. Вырвавшись из рук моих, с ненасытностью обнял, грубо, до сладкой боли, сжал меня за ягодицы и еще сильнее притиснул к себе. Недолгое мгновение — и отстраняюсь: стащить с него долой шемизу и брэ[14], окончательно освобождая нас от гадких преград, — и наконец-то, спустя столько времени, полностью слившись со своим любимым, стать искренне, безмерно… счастливой женщиной.

Уже больше месяца никаких вестей от Генриха. Сердце болезненно, строптиво выло от тоски и страха, и единственная мысль, которая… давала силы держаться, терпеть сие, так это то — что я уже не одна. Две недели задержки. Думаю, сегодня, после обеда, как покончу со всеми важными делами в приюте, отправлюсь в Цинтен, к Беате. Она-то уж точно скажет, глупости всё это, или же нет.

Цокот копыт по брусчатке, переполох во дворе заставил замереть в испуге на месте. Но, внезапно, смело кинулась ко мне Нани, живо ухватила за руки и потащила на улицу. Не сопротивляюсь.

Несколько шагов буквально — и замерли среди толпы встречающих. Не могу втолковать, что происходит. Беглый взгляд по незнакомым лицам гостей, новоприбывших всадников, по их мантиям с полукрестом святого Антония; оживленная воодушевленная речь сиих мужчин, гул гурьбы. Полная неразбериха.

И, наконец-то, к нам выходит Замещающий, в сие нелегкое время, Командора, риттербрюдер Фон-Кронберг. Вежливое приветствие кивком головы странников — и получить письмо от одного из них.

Поблагодарить, торопливо развернуть сверток — и приняться читать про себя.

— Это — он, — едва слышно, счастливо шепнула мне на ухо Нани, отчего я вмиг, в испуге, метнула на нее взгляд.

— Кто?

Смеется.

— Пиотр мой, тот, что слева.

Ошарашено перевожу взор на незнакомца.

Высокий, статный, гордо держет осанку, делая непринужденный вид, хотя временами, нет-нет, да начинает выискивать кого-то взором в толпе.

Внезапно закивал головой брат-рыцарь.

— Хорошо, добро пожаловать. И большая благодарность за вести.

— Прошу помощи у Вас. Ведь мы… не с пустыми руками, — бросает один из всадников взгляд куда-то вдаль, на повозки у ворот.

Многозначительно ухмыльнулся Фон-Кронберг.

— Я вижу, вам непременно помогут. А пока… позвольте пригласить вас отобедать с нами, дорогие гости…

…

Не без подачи Фон-Менделя и его друга, нашего Командора (как мы догадывались, и как и подтвердил кое-кто потом сам), сии два фамилиара (Пиотр и его брат), а так же известный своей родословной и богатствами, димидиус[15] Готфрид фон Альтенбург, будучи новыми членами Ордена, любезно прибыли к нам, дабы своими трудами и имуществом помочь и дальше процветать великой Бальге. Как потом выяснилось, более того, кроме уведомления, в том письме шло полное определение сиих особ на должности. Так, молодые люди, вопреки традициям, все же оставались в пределах крепости и приставлялись работать в конюшню, а Фон-Альтенбург, продолжая свое старое, славное дело, обрел место на мельнице.

Всё закрутилось, завертелось, внеся волнительные перемены в нашу жизнь. Отчего планы во многом рухнули, и пока всё внимание было уделено тому, чтобы хоть как-то происходящее привести в порядок. Буквально сразу Пиотр заявил о своем непоколебимом желании жениться на Нани, к чему, естественно, я не имела никаких претензий, и, более того, всячески стремилась помочь в реализации.

Но где мед, там и деготь. Ведь иначе, просто, будет «скучно» жить. Верно?

Вот и мне кажется, что верно.

Не прошло и больше двух недель с того момента, как прибыли наши гости, а уже вдогонку мчало новое письмо. Новые вести.

И снова нежданный, взволнованный цокот копыт по брусчатке около замка. И вновь торопливый, взволнованный шаг Фон-Кронберга.

Бегло провести взглядом по строчкам — и обмереть в ужасе.

— Значит, правда… — неуверенно шепнула Фреджа.

— Что такое? — в ужасе обернулась я к ней.

Немного замялась, прожевала страх та, но… решилась.

— Еще вчера в Цинтене пошла молва о том, что Мариенбург… больше не наш. Якобы, добровольно отдан за долги. А там, как бы, вовсе, Польскому королю не отошел. Теперь Великий Магистр переехал в Кенигсберг. Ой, — болезненно протянула женщина, шумный вздох, — нехорошая эта война. Нехорошая. Беда беду погоняет. Как бы вновь… города не перешли под вражеский гнёт. Нет средств — а значит, армия голая и голодная. И толковой подмоги всё никак нет. Страшно думать, куда это всё ведет, уже который год. Страшно… если уже даже столицы дарят по закладным…

Взгляд мне в лицо и вдруг насторожено нахмурилась, лихорадочно затараторив:

— Анна, что с тобой?

Живо обнимает меня за плечи — и подает немного назад. Подчиняюсь — присела на лаву.

Сама не могу понять. Дурно как-то, жутко, в голове туман, и странная пустота, боль… по всему телу.

— Анна, — и вновь пытается дозваться до меня Фреджа.

— Да у нее же кровь! — внезапно взвизгнула Нани…

Нет больше надежды. Ни надежды, ни веры, ни мечты…

Нет больше надобности идти к Беате. Даже чтоб убедиться, всё ли там после всего… в порядке. Нет ни сил, ни желания… кому-то в чем-то признаваться. Даже Нани не догадывалась, что могло сие означать. Обычные, слегка излишне обильные… регулы, ежемесячный приговор проклятой женской доли.

И вновь одиночество. И вновь черная полоса гадкими шрамами через всю мою жизнь. Не смогла даже достойно порадоваться за свою сестру. Буквально уже к концу следующего месяца отыграли скромную свадьбу, а еще через два — Беата подтвердила, что моя юная, любимая Девочка — беременна.

Пиотр оказался хорошим, добрым, трудолюбивым, местами даже излишне заботливым, мужем. Каждую свободную минуту эти (такие милые, с виду — еще дети) двое старались проводить рядом друг с другом. Это была нежная, душу трепещущая сказка, что хоть какой-то свет вносила в мое гнилое существование.

От Генриха — по-прежнему, никаких вестей. Даже от Командора перестали приходить указания да посылы. Пусто. Тихо… и жутко.

И вновь переполох, и вновь весь народ на ушах. Целая гурьба во дворе.

Бросить свои дела незавершенными — и мигом выскочить на улицу. Сжалось взволнованное сердце, будто чуя что-то.

Испуганный, ошалевший взгляд около, выискивая причины всему происходящему.

Но буквально миг — и по навесному мосту раздался цокот копыт. Счастливые, ликующие крики, возгласы масс — показался Командор…

Вынужденно расступилась толпа, давая дорогу славным воинам. Еще миг — и уловила я взглядом своего горячо любимого Генриха. Силой, волей сдержать дикий визг, задыхаясь от переполнения чувств.

А вот и замерли посреди двора. Живо соскочить с лошадей, приняться приветствовать товарищей, в том числе и (не менее довольного, чем мы) Фон-Кронберга.

Быстрый, украдкой взгляд по сторонам, а на устах не сходит сияющая улыбка. Фон-Мендель, казалось, совсем никого не замечал, никого… кроме меня.

Наконец-то глаза встретились. Обмерла, не отваживаюсь ступить и шаг. Но и без того Генрих был полон решительности. Торопливо приблизился ко мне. А взор, раненной птицей, заметался от очей к животу, и обратно.

Побледнела я от четкого осознания того, какие именно сейчас мысли, буйные надежды, верования, в его голове. Еще секунды — и, когда между нами оставалось всего несколько футов, кривясь, морщась от боли, я закачала отрицательно головой и тотчас виновато опустила голову.

Горькие рыдания позорно выдали обреченность нашу сполна.

— Анна, — живо ухватил меня за плечи, и, ничего не стыдясь, прямо на людях, вмиг притянул, притиснул к себе. Поддаюсь, прижимаясь в ответ.

Едва слышно шепчу:

— Прости меня…

— Родная моя, — вынуждающее движение — и отстраняет малость, дабы встретились наши взгляды. Ласково проводит руками по моим волосам. — Ты чего, хорошая моя? — сжал за плечи. — Ничего страшного. Мы еще попытаемся… Слышишь? — усерднее вглядывается мне в глаза. Неуверенно, криво улыбаюсь. — Я вернулся, и теперь у нас всё будет хорошо.

Несмело, едва заметно киваю.

— Генрих, — послушалось грозное, с укором за нашими спинами.

Резко отстраняется, шаг в сторону, полуоборот.

Командор. Порицательный, многозначительный взгляд того на друга.

Покорно закивал головой мой Фон-Мендель и виновато опустил голову.

— Анна, — вдруг удостоил меня взором Рихтенберг. — Рад Вас видеть.

Смиренно, молча, кланяюсь.

Бойко хватает моего риттербрюдера за локоть и тащит в сторону, ко входу в замок.

— Ты из ума, что ли, выжил? — доносится до меня рычание. — Не при всех же!

Словно на иголках, день. И здесь уже мой Генрих, здесь! И, тем не менее, по-прежнему, в недосягаемости. И хоть монахам не подобает, даже по такому случаю, закатывать пиры, все-таки общая трапеза, с вдохновленными, возвышенными, возбужденными речами и радостным, добродушным смехом, имела место быть в тот вечер. А потому еще одна ночь полного одиночества и душетерзания, однако, главный ответ на главный вопрос получен: Генрих жив. А потому… что еще нужно? А остальное — стерпится, и переживется.

На следующий же день, едва перевалило за полдень, как уже гонец, в виде мелкого мальчишки с мельницы, принес мне весть, срочное прошение риттербрюдера Фон-Менделя «явиться к нему на аудиенцию».

Сломя голову, путаясь в полах платьях, я мчала по коридору Замка, пока того не замечали сторонние взгляды. Но буквально поворот — и внезапно кто-то окликнул меня позади. Пристыжено обмерла я на месте. Резвый разворот.

Командор шагал навстречу.

Мгновения покорного ожидания — и застыл около меня. Загадочный, порицательный взгляд в очи.

— Анна…

— Да? — испуганно дрогнул мой голос.

— Я бы хотел… кое о чем Вас попросить, — едва различимый шепот.

— Слушаю, — нервно сглотнула я ком скопившейся слюны.

Немного помедлил, но, сделав шумный, глубокий вдох, осмелился:

— Я… всё понимаю. Вопреки… даже собственным ожиданиям. Однако… очень прошу, будьте осторожны. И это касается не только Вас. Я надеюсь, понимаете, о чем я, — многозначительный, проникая в самую душу, взор (несмело киваю головою в ответ), тут же виновато пряча взгляд.

— Он мне тоже дорог, — продолжил Комтур, — как и Вам. И хоть по духу, а не по крови, но считаю его своим братом. И мне страшно думать, полагать…. куда это всё ведет. Хотя… останавливать не смею. Даже если и… должен. А потому, еще раз, очень прошу, будьте осторожны. Тем более, это — куда больше в ваших интересах, нежели моих. Верно?

Покорно киваю головой, не смея подвести очи.

— Еще одна просьба… пусть этот разговор останется только между нами. Даже нашему общему знакомому… не стоит про него знать. Хорошо?

— Да, — поспешно отзываюсь.

— Радует. Надеюсь, мы друг друга отлично поняли. Береги Вас Бог.

Уверенный разворот — и пошагал прочь, оставляя меня застывшую в ужасе и ошеломлении, в полном одиночестве.

И если я в тот день так и не отважилась дойти до дверей моего Генриха…. после всего услышанного от Рихтенберга, то уже сам Фон-Мендель предрешил мою участь.

Вечером, после ужина и молитв, мой рыцарь пришел ко мне в приют и странными, отчасти излишне радостными, речами вынудил с ним отправиться на прогулку. Сначала сад, потом — библиотека. Да только, до последней мы так и не дошли.

Живо распахнуть дверь кабинета — и нырнуть внутрь, прячась за тяжелым, твердым полотном крепкой защиты.

— Анна, родная моя, что случилось? — вмиг обнял меня, притянул к себе. Пытливый, с опаской, взгляд в глаза.

Замялась, поморщилась я. Вырываюсь — шаг в сторону. Поддается.

Несколько шагов по комнате делаю — и полуоборот. Не подводя глаз:

— Меня пугают мысли о том…. что однажды тебе, возможно, придется ответить за… любовь ко мне. Причем, — кривлюсь, — я имею в виду, здесь… на земле.

Взгляд в очи.

Тугая, непроницаемая серьезность — и вдруг ухмыльнулся. Уверенное движение ближе — и обнял за плечи, вынужденно представив меня лицом к лицу.

— Прошу… оставь эти мысли — мне. Я привык нести ответственность за свои поступки и решения, причем самостоятельно. А посему, надо будет — отвечу. А пока не стоит забивать сим голову. Иначе всё будет… зря.

Вдруг оторвался от меня, прошелся по комнате, к столу. Обогнул его сбоку, выдвинул ящик — и что-то взял оттуда. Резво выстрелил взглядом мне в очи. Добрая, нежная улыбка. И вновь подойти ко мне ближе. Нежно коснуться плеч.

— Родная моя, Анна, — шумный вздох. Глаза в глаза. Задрожала я в волнении, чувствуя что-то неладное. — И пусть… мне не дано никогда на тебе… жениться, я… всё же хотел бы… принести клятву, — немного помедлив, виновато опустил очи. — Возможно, в свете… некоторых событий, грош цена моему обету. — И вновь взоры схлестнулись. — Однако, прими мое слово… всегда любить тебя и заботиться о тебе, в радости и горе, в здоровью и в хвори. Пока буду жив…

Обомлела я, не дыша.

— Я не могу надеть… на палец тебе обручальное кольцо, однако… вот медальон… с изображением Пресвятой Девы Марии, покровительницы нашего Ордена, пусть она оберегает тебя и дает силы верить в светлое будущее, что бы ни происходило вокруг. Анна…. я тебя безмерно люблю. И готов пойти на всё что угодно, лишь бы сделать тебя счастливой, — немного помедлив, продолжил, — ты примешь мои чувства?

Несмело, смущенно закивала я головой, стыдливо пряча взгляд. Улыбаюсь.

— Да, — глаза в глаза. — Я тоже тебя люблю… безумно. И клянусь в своей верности и заботе, чего бы мне это не стоило.

Не отступился мой Генрих и по поводу своего решения… поспособствовать тому, чтобы я, наконец-то, познала радость материнства. И как велели наши собственные страх и разум, и как просил Командор, встречи наши были излишне осторожными, украдкой. Однако, редкими — сложно их было назвать. Как и прежде, мы просто не мыслили друг друга порознь, а вынужденные часы были сродными пыткам, доводящим если не до бешенства, то до смятения и глубокой тоски.

Время шло. Недели за неделями. Месяцы за месяцами. Однако страх, истинный страх не сходил с умов и душ обитателей Бальги: война продолжалась, Орден повсеместно приходил в упадок, чувствуя огромную потребность в деньгах. Помощи, по-прежнему, особо ждать неоткуда было. Не сегодня-завтра… вновь могут объявить о новом походе. Только уже кого в него собирать — жутко было думать и полагать.

Не увенчались победой и наши с Генрихом усердия. Очередная дата — и очередной раз приходят такие ненавистные мне… вестники того, что утроба моя пуста, и все надежды — напрасны.

Раньше я так неистово боялась узнать, что… где-то произошла погрешность — и я от… Ярцева забеременела, что до сих пор не по себе от тех жутких мыслей, страхов… и просьб.

Сколько я тогда… противозачаточных перепила. Наверно, на складе в аптеке их было меньше, чем у меня… Чуть не жменями.

Нет, по норме, но с перестраховкой. Где, какой препарат можно совместить — тотчас все шло в дело. Ненормальная… я сама себе твердила, что я — ненормальная. И, тем не менее, приходил момент, когда… вновь это мерзкое совокупление происходило — и я мчала за таблеткой, как за… спасательным кругом для утопающего.

А теперь всё иначе… я молю каждую ночь, каждое утро, каждый день… Господа подарить мне ребенка, однако…

Что заслужила, то заслужила. Наверно, так?

Но ради Генриха, который уже не меньше моего, ждал каждый раз счастливую новость, я сейчас собираюсь в путь.

Цинтен. Моя дорогая Беата. Одна надежда на тебя и твой талант.

Ты мне поможешь. Непременно поможешь.

Я знаю. Я… верю.

Застала свою Знахарку на кухне, перебирала травы. Адель не было рядом — а потому смогли смело поговорить.

Сказать, что моя просьба, то, с чем я к ней пришла, сильно удивила ее — солгать. Так только, легкое вздрагивание бровей — и тяжелый, неподъемный взгляд.

Тихие, печальные вздохи.

— Беата, почему ты молчишь?

Несмело подвела взор. Застыла, подбирая слова.

— Я-то помогу. Всё, что смогу, что в моих силах и знаниях, сделаю…

— Но?

— Но… — кивает головой. — Есть один у меня страх, мысли…

Виновато опускает очи, отчего я невольно нахмурилась. Но лишь на миг.

Выстрел взглядом.

— Полынь… наша любимая полынь… нас наказала, — немного помолчав, продолжила. — А ведь я просила, предупреждала…

— Ты тоже? — едва слышно прошептала я, в ужасе округлив очи.

Печально опустила та ресницы, вмиг потекли по щекам слезы.

— Мы можем сколько угодно… ненавидеть себя, начать думать… даже на своих мужчин. Однако…боюсь, это — приговор. На всё воля… Божья.

Усердно пить травы, послушно и дальше вести втайне ото всех свой самодельный календарик овуляции, сражаться за поставленную цель — но… еще один день, еще одна неделя — и вновь омертвевшим взглядом узреть всего сего напрасность.

И даже если Беата… уже смирилась с этой нашей… в какой-то мере, заслуженной, участью, я… не могла опустить руки.

Далеким эхом из прошлого в голове моей звучал пример невероятного чуда, пример истинного упорства и положенной награды за неимоверный труд. Пример Ирины, жены Ярцева. Которая вопреки отлаженным, продуманным действиям сего беса — смогла удержать в своем лоне жизнь.

Но, пока моя голова была затуманена своими проблемами, совсем позабыла, вернее, не думала, что уже… подошел срок рожать Нани.

Прожогом помчать в Цинтен за Хельмутом и Беатой — и привести их в наш приют. На благо, или с каких других наставлений, Хорст не был против подобного вмешательства в тихую жизнь его фирмари. Более того, сделал непринужденный вид — и подался восвояси из зала, едва те стали на порог.

Жуткие были роды. Тяжелые. За все время, наверно, я впервые такое видела. На благо, наша Беата отлично владела ремеслом повитухи, а потому даже весть о том, что ребенок стал поперек и никак не желает далее проворачиваться, вовсе не выбила ее из колеи. Уверенные, точные движения руками — и процесс уже хоть как-то, но пошел своим путем.

Дикий, отчаянный визг, крик уже изрядно выбившейся из сил Нани, меня в очередной раз приводил в исступление, и только дружеские объятия за плечи Хельмута позволяли мне делать очередной, свободный вдох.

— Я больше могу, прошу, — сквозь слезы причитала Девочка. — Дайте мне умереть. Пожалуйста…

— Терпи, дуреха, — рычала Знахарка. — Не гневи Бога.

И снова писк, и снова крик, рев сестры, доводя и меня до рыданий.

— МАТЬ ТВОЮ, ЛИЛЯ! — внезапно зарычала (на русском) Нани, дико выпучив на меня очи. Но еще миг — и обмерла, откинувшись на подбитые под спину подушки.

— Головка! Показалась! Молодец! Дыши, родная!

А я все еще стояла заледеневшая, не имея возможности поверить тому, что только что услышала. Но, казалось, никто и не отреагировал. Лишь только потом… странный, взволнованный взгляд на меня метнула Беата, но так и ничего не сказав.

Еще немного — и наконец-то… финальный выдох. И даже двойное обвитие пуповиной вокруг шеи не остановило сею прекрасную жизнь.

Обтереть мягким полотенцем малышку — и вручить счастливой мамочке…

…

Потом, как та немного пришла в себя, на следующий день я все же… рискнула задать, напомнить Нани о том, что произошло, о ее странно крике, словах, однако — состроив искренний, смущенный вид, девушка сказала, что ничего подобного не помнит.

А ведь удивительно, если мне не изменяет память, то о том, что настоящее мое имя — Лиля, я лишь однажды обмолвилась, и, отнюдь, не перед Нани…

А что по поводу Генриха, не думаю, что он мог бы с ней таким поделиться, да и, наверняка, сам уже невольно успел позабыть.

И снова, как только смогла свободно выдохнуть после такого жуткого и, одновременно, радостного вечера, дня, события в семье Нани и Пиотра, и нашей семье, как сестер, а именно — рождения прекрасной девочки, я направилась к Беате, осаждать ее вновь своим назойливым, сумасбродным прошением помочь в нелегком, беспросветном деле.

— Есть одна… бабка, — едва слышно шепнула девушка мне на ухо. — Говорят, она всё может. Даже невозможное… Сестра моей мачехи. Только, если… моя — пошла по пути добра и знахарства, то та — сама понимаешь…

Пристальный взгляд в глаза.

— Если рискнешь, поставишь всё на карту. Плохая о ней молва идет. Очень плохая. Хотя и не злая она, тетка Поля. Добрая. Просто, что знания ее — куда шире наших. Хочешь, отправляйся к ней. В Прейсиш-Эйлау. Только никому не сознавайся, куда и зачем. Выдумай что-нибудь. Даже Генриху и Нани. Иначе и на них беду можешь накликать.

Неуверенно закивала я головой.

— Благодарю…

Еще несколько дней собраться с духом, подгадать хорошее тому время — и отправиться вместо Цинтена, как объявила всем своим родным и знакомым… в Прейсиш-Эйлау.

Практически на полпути лежал он, этот великий город, от Цинтена до Фридланда, а потому пришлось не к одним мимо проезжающим добродушным людям напроситься в попутчики.

Оправдывалась я нуждой проведать Лекаря из местного приюта, однако… следуя завету Беаты, до самого города так и не дошла. Свернуть на узкую улочку, а там и вовсе податься в сторону леса.

На самой окраине прилегающего поселка и жила… сия пресловутая бабка.

Не сказала я ей ровным счетом ничего. Ни кто прислал, ни кто подсказал, ни даже… с чем наведалась я. Сама заткнула меня хмурым своим видом, при этом резво, строго грозя пальцем.

— Чего пришла ко мне, глупая?! Дурные мысли в твоей голове! Не о том думаешь! Сама не рожденная, давно мертвая, а еще ребенка просишь! Не должно быть тебя здесь! Не должно! И сама знаешь. По глазам вижу — сама знаешь! Давно должна была уйти. Давно! А всё топчешься! Всё сильнее воронку раскручиваешь! Не бу-дет тебе, — машет в мою сторону злобно кулаком, — того, чего так желаешь. Не будет! Сама счастья никому не даешь, и у других забираешь! Смерть только своим принесешь! Глупая! Отступница! Только о своих похотях думаешь! Сегодня — одно, завтра — другое. А колесо, оно вертится, сегодня ты это зерно в землю, а завтра — уже оно тебе стократ. Убирайся! Убирайся туда, откуда пришла! Пришло время! Уходи!

Ошеломленная, подавленная, убитая ужасом прозрения и догадок, я уже толком и не помню, как добралась обратно.

Слезы высохли, предательски стянув кожу на щеках. Пустой взгляд пред себя. Бреду по коридору.

Чей-то голос, оклик — но не реагирую. Еще немного, по лестнице — и пнуть бесцеремонно дверь в его кабинет.

— Анна? — мигом привстал со стула в ужасе Фон-Мендель.

— Что-то случилось с Вами? — живо поспешил ко мне кто-то, кто был с ним, кто вел беседу.

Смотрю — а перед глазами пелена. Не могу даже втолковать, кто это.

— Присядьте, пожалуйста, — любезно подхватив за локоть, помогает опуститься на софу.

— Я потом зайду, — малознакомый голос.

— Я сам Вас отыщу, — сдержано гаркнул в его сторону Генрих.

Едва стукнула дверь, оповещая нас, что остались наконец-то одни, как мигом присел у моих ног, испуганно взяв мои ладони в свои.

— Родная моя, что случилось? Скажи! Молю, скажи мне! Не рви мне душу!

Малодушный взор обрушить в его полные замешательства глаза.

Несмело, неуверенно закачать головой.

— Я никогда… не смогу подарить тебе… счастья.

— Ну, что ты? — болезненно смеется. Вмиг целует мои руки. Украдкой, метающийся, взгляд в глаза. — Ты и так уже мне подарила счастье. И так… вдохнула в меня жизнь, отчего я безумно благодарен. Скрасила мое существование. А наши попытки…

— Зря, — гаркнула.

— Что зря?

— Всё зря. Никто нам не поможет, — отчаянно качаю головой.

— И не надо, — горько морщится, с натяжкой улыбается. — Даст Бог — будет. Нет — то и нет.

Мне и тебя хватает.

— Не говори так, — рычу. — Ты даже не представляешь, что она мне сказала…

— Кто? — нахмурился, пытливый взгляд в глаза. Невольно поддаюсь, отвечая тем же, но в следующий миг поспешно осекаюсь, уводя очи в сторону.

— Неважно…

— Беата?

Удивленно вздернула я бровями.

Уверенно качаю, отрицая, головой.

— Нет. И, тем не менее, — набираюсь храбрости взглянуть в лицо. — Это — жутко, но и… верно на все сто. Будто, полностью меня считала, заглянув не только в самую душу, но и… далекое, то мое, практически никому неизвестное, прошлое — и выудила самое сокровенное. Сплюнула в лицо. Она сказала, что я… ничего доброго вам, моим близким, не сделаю, кроме как… Господи, — испуганно, болезненно поморщилась, тотчас вырывая руки из его плена и закрывая ими свое предательское лицо.

— Да не слушай ее, кем бы она ни была, — рассерженно рычит. Поерзался немного на месте, а затем и вовсе встал. Прошелся по комнате.

Обмер, руки в боки.

— Глупости всё это.

Вмиг убираю ладони, колкий, гневный взгляд на него.

— Неужели? — рявкаю. — Чего только стоили роды Нани? Если бы не Беата… не жить бы ей вовсе. Да и тебя… постоянно довожу до грани… каждой этой нашей встречей.

— Не надо, Анна, — гневно бормочет, в негодовании, мерно качая головой. — Вот только не надо меня в эту чушь вплетать. Я даю отчет тому, что делаю. Мои поступки — моя ответственность. И не надо облачать себя в мою вину.

— Вину, — победно киваю. — Вот именно, вину!

— А как иначе? — обмер, выпучив глаза. — Да, вину, за несдержанное слово. И что? Причем здесь ты?

Немного помедлив:

— Это я тебя на это подбила.

Скривился, ядовито закивал головой.

— Приятно слышать, что ты считаешь меня своей глупой марионеткой.

— Не перебирай слова! — живо подрываюсь на ноги. Шаги вперед.

— А ты глупости не городи! С пустого места… паника и истерика.

— С пустого? Не сегодня-завтра, — развожу обреченно руки в стороны, — вновь объявят о новом походе — и нет тебя. На месяцы, или… И это в лучшем случае.

— В лучшем? — оторопел.

— Командор в курсе. И неизвестно кто еще. Кто, кому сие будет излишне противным, или нетерпимым. И… мне страшно тогда представить, что из этого всего выйдет.

— А раньше тебя это не пугало.

Обмерла, я уличенная в очевидном.

— Потому что…глупой эгоисткой была.

— А теперь? Прозрела? — дерзко сплюнул слова.

Внезапно стук в дверь.

Кривится, злится, сопротивляется, но еще миг — и, прожевав какие-то ругательства, прошелся к двери.

— Командор?

— Генрих, выйдем?

— Давай не сейчас?

— Нет, сейчас.

Взгляд на меня Фон-Менделя, колкое, все еще напряженное:

— Подожди меня здесь. Прошу, никуда не уходи. И не делай глупостей.

… еще миг — и осталась я одна в комнате.

Несмело пройтись к столу. Застыть в нерешимости.

А в голове жуткие слова старухи: «Сама счастья никому не даешь, и у других забираешь! Смерть только своим принесешь! Глупая!»

Бойко, уверенно снять с себя медальон — и положить на столешницу.

Прощальный, с замиранием сердца, взгляд около — по родным палатам, — и рвануть к двери.

Пока вдали, у окна пылко беседовало два Генриха, мой да Командор, украдкой, мышей прорваться мимо невольных свидетелей и пуститься наутек.

— Я не знаю, что делать с этим Цинтеном.

— Анну пошли.

— Тоже уже думал. Поди помощь лишней не будет…

(доносились слова из невольно подслушанного разговора)

Но еще миг — и выныриваю на улицу. Едва добраться до приюта, как вдруг путь преграждает перепуганная Фреджа.

— Что случилось? — в ужасе заглядываю в ее глаза.

— А ты еще не слышала? Цинтен. Мельница в Цинтене. Говорят, сгорела едва не дотла..

Обомлела я в ужасе.

— Это — знак.

— Что? О чем ты? — нахмурилась женщина.

Лихорадочно закачала я головой.

— Ничего, — шепотом; не имея больше сил сопротивляться — задумчиво улыбнулась.

— Анна. Ты куда?

Но не слушаю, не реагирую, мчу уже к своей Нани.

…

Понимающе закивала головой девушка. Загадочно ухмыльнулась.

— Ступай. Ступай, куда тебе там нужно. А обо мне не думай — мы сами справимся. Ты и так сделала… невероятное для меня, за что вовек я буду благодарна…

И вновь помчать, уже на память заученной, дорогой до Цинтена. Вот только пойти мимо приюта, не свернуть туда даже и на миг.

…

Мельница, и вправду, была в сверх жутком состоянии. И хоть уже давно все было потушено, дым, запах гари все еще блуждал по сиим руинам. Целый слой спёкшейся золы, грязь от воды и земли, которыми тушили, вперемешку с обугленными, недогоревшими балками, досками, закопченным кирпичом, и, частично нетронутыми огнем, обломками непонятно чего, в полумраке угрюмой ночи, — всё это лишало любого желания и смелости попытаться забраться внутрь. Однако, твердое решение, принятое несколькими часами ранее, вынудило совладать со своим страхом — и (под гром разражающихся в моей голове слов старухи) переступить, опасаясь лишнего внимания со стороны местных, через треклятый порог.

— Анна, стой, — внезапно послышалось за моей спиной, и кто-то ухватил меня за локоть. Резвый разворот — обмерла в ужасе.

— Генрих? Т-ты… как здесь?

Виновато опустил на мгновение взгляд. И снова очи в очи. Тихим шепотом:

— И всё же… некоторые вещи я про тебя хорошо усвоил, да?

— Не надо, прошу, — кривлюсь от боли, попытка выдраться из его хватки.

— Анна, это глупо — слушать кого-то ополоумевшего, все бросать долой, только из-за каких-то мерзких, завистливых чьих-то слов.

Лихорадочно качаю головой.

— Это — не просто слова. Совсем не просто. Она полностью поняла, кто я. И она сказала, что нет мне здесь места, и не должна я была быть здесь. И ничего, кроме смерти, вам не принесу. Генрих, молю, — жалобно. — Дай мне вас спаси! Пожалуйста… Хороший мой, ПОЖАЛУЙСТА!

Обмер, словно уколола его в самое сердце. Но еще миг и вдруг ухватил меня за руку. Что-то вложил в нее.

Живо перевожу взгляд, раскрываю кулак — мой (подаренный им) медальон.

— Ты мне обещала. Так прошу, не уходи… Ты же моя… Анна…

— Не АННА — Я! НЕ АННА! — гневно качаю головой. Резкое движение — и вырываюсь долой, шаги на ощупь, пятясь. — И НИКОГДА АННОЙ НЕ БЫЛА! А то, что безмерно люблю — истинная правда, потому и ухожу! УХОЖУ, пока еще все живы!

— АННА, СТОЙ! — ошеломленно взвизгнул и тотчас кинулся ко мне.

Не сразу сообразила, попытка оглянуться, но в тот же миг и рухнула прямиком куда-то вниз, в какую-то яму.

Удержал, схватив своей рукой — мою.

Всматривается бешеным, испуганным взглядом в глаза.

— Родная моя, держись! ДЕРЖИСЬ, МОЛЮ! Я тебя вытащу!

— Не надо! — сама даже не знаю, как такое ответила.

— ДЕРЖИСЬ!

Но еще мгновение — и скользнули мои пальцы, обреченно унося меня от него вдаль.

— ЛИЛЯ! — отчаянно, зверски завопил Генрих. Рывок, попытка совершить невозможное, ухватить, спасти меня в последний момент — да тщетно.

Вдруг… хрустнула балка, обвал — и полетел мой милый следом за мной… прямиком в ад.

(Л и л я — 2).

Открыть несмело глаза — и тут же поморщиться, скривиться от жалящего света. И снова найти силы взглянуть на окружающий мир. Превозмогая боль, резь в очах, жмуриться, но, тем не менее, скользить прозревающим взглядом около…

Белые стены, малопонятные приборы вокруг, трубки, странное жужжание, тихое, ленивое пыхтение насосов, пиканье какой-то аппаратуры.

Во рту — сухо, в теле странная, пустынная легкость. Почему-то холодно ногам. Невольно вздернула ими, поджала малость под себя, отчего еще быстрее запиликал… кардиомонитор, судя по всему. Взгляд около — отыскать мерзавца. Так и есть. Нервно забегали штрихи, и чем сильнее я на него пялилась — тем быстрее менялся ритм.

Резко дернулась, распахнулась дверь, ворвалась девушка. Ошарашенный, полный замешательства взгляд на меня.

— В-вы… очнулись? — едва слышно, заикаясь.

Поморщилась я от громкого звука. Но вдох — и с испугом, едва не рыча:

— Как меня зовут?

Обомлела та. Тягучие, полные сомнений и страха, минуты — и вдруг, пятясь, подалась на выход.

— Я сейчас доктора… позову.

Еще миг, еще один, косой, взволнованный взгляд — и вылетела долой, восвояси.

— Лиля, хорошая наша…, - мнет пальцы в волнении мужчина лет около сорока, в белом халате. — Я всё готов Вам рассказать, — взмах рукой. — Однако, некоторые вещи… всё же стоит услышать непосредственно от того человека, которого Вы знаете, которому доверяете.

— Гоша?

Поморщился, несмело качнул отрицательно головой.

— Нет. Но мы ей уже позвонили. Сказала, скоро будет.

— Ей?

Когда дверь распахнулась, и в палату вошла эта девушка, женщина, я оторопела, словно пронзенная молнией. Не моргаю. И даже не дышу.

Печально усмехнулась, виновато поджала губы.

— Можно? — махнула рукой в сторону стула.

Не реагирую.

— Я представляю, в каком ты шоке… Меньше всего, наверно, из целой Вселенной, ты ожидала увидеть именно меня. Однако… это — я. И вижу, что узнала. Знаешь, кто перед тобой.

Решаюсь на вздох. Нервно сглотнуть слюну.

Коротко, едва различимо киваю.

— Ну, я, всё же, пройду? — и снова взмах кисти, указывая на стул рядом с койкой.

Неуверенно киваю.

— Благодарю.

Томные секунды, присела рядом. Взгляд (ее) около, а там и вовсе уткнулась им куда-то за окно.

— Прости… — глубокий вдох, нервное сглатывание то ли от волнения, то ли от боли. Еще миг — и уткнула взор на свои сцепленные в замок пальцы, продолжает, — что именно я…. в какой-то мере, возможно…. всё ещё враг, — глаза в глаза. — И, тем не менее, — вновь опускает очи. Тихо, печально, — только я у тебя… осталась.

Ошарашено вывалила очи я. Даже дрожь невольная прошла. Окаменела.

Взгляд ее из-под ресниц, украдкой.

— Ярцева… больше нет. И, увы…, - шумный вздох, — твоего Гоши тоже.

— В смысле? — на грани реальности, ни то слова, ни то мои мысли.

Очи в очи… с Ириной.

Гордый, отчасти в надежде выискать себе оправдание, взгляд; важная осанка.

— Миша… заслужил свою участь. Не то б… твое письмо, — грозный, полный величия вид, — и тебя бы это коснулось, — поджала на мгновение губы. — Однако, что есть, то есть… и я безмерно благодарна за ту правду. Даже если она… убивает наповал.

— А Гоша? — сухим, мертвым голосом.

— А Георгий… — взволновано прокашлялась, опустила виновато очи. — Он просто, оказался… не в то время, не в том месте, — закачала вдруг головой, болезненно свела брови. Поморщилась. — Кто же знал, — пожала плечами, — что именно в этот момент сей дурак… подсядет к нему в машину. — Глаза в глаза со мной. — Он хотел отомстить за тебя. Убить его, однако… люди моего отца опередили. На шаг… И всё это унесло твоего Шалевского вместе с ним.

Немного помолчав, она вновь решилась:

— Прости меня, — качает головой. — После всего, что ты, в итоге, мне сделала. В плохом, — колкий взгляд, — и хорошем смысле этого слова, я чувствую свою вину. Потому и… всё это время, пока ты была в коме… с моей подачи, и с моих средств, о тебе заботились в лучшей клинике области самые лучшие врачи. И, как я погляжу, не зря, — криво улыбается. — Все-таки, выкарабкалась.

Злобно чиркнула я зубами, попытка встать, резко кинутся на нее, но все эти трубки, да и чертова слабость — лишила всяческой возможности.

Тотчас отреагировала на мою агрессию. Мигом сорвалась с места. Поравнялась на ногах.

Барский взгляд.

— Можешь меня ненавидеть, можешь презирать. Только не я всему тому виной. Не я. А ты!

— Зачем от этого урода было беременеть, чтоб потом так хладнокровно убить?! — от мерзости осознания гаркнула я.

Гордый вид, нос к верху. Ядовитая ухмылка.

— А кто тебе сказал, что я родила от Ярцева?

Ошарашено обомлела я, вздернув бровями. Молчу.

— Не думала, — качнула та головой, — что тебе будет его жаль.

— А мне и не жаль, — рычу с презрением.

Довольно закивала та.

— Вот и отлично. Хоть в этом мы сошлись, что эта скотина получила по заслугам, — и вновь опускает покорно взор. — А Шалевский… да, — кивает головой. — Мой косяк. И я готова за него… в какой-то мере, нести ответственность. Но не больше, чем… материально.

— Да иди ты нах**! — отчаянно, сквозь слезы, выплюнула я.

Ехидно, с притворным удовольствием, улыбнулась Ирина.

Короткие кивки головой, разворот — и пошагала на выход.

Хотела ли я… этой с*ке и ее отцу отомстить за Гошу? Хотела. Даже если… он, в итоге, все еще был женат и у него уже двое детей. Ирина сказала, что она уже родила? Сколько же я времени без сознания была?. А, по сути, неважно. И пусть вы — цари с невиданной горы, но…. выпади тому возможность (а я непременно буду ее искать), безотлагательно сие свершу.

Однако,

… странное внутри чувство.

И хоть… «уход» Гоши — неоспоримое мое горе,

…да на душе кошки скребут совсем по другому поводу.

Генрих.

И, может, это — просто сон (и, скорее всего, именно так). Но, тем не менее, там, в памяти моей, день у день, минуту в минуту, казалось, будто реально все четыре (или сколько там) года прошло. Да и чувства чего стоили? Все мои потаенные мысли в голове, сердце моё, душа — всё принадлежало лишь только ему одному. И тот факт, что ушла, сбежала я добровольно…

… ничего не меняет.

Бред коматозный?

Черт возьми!

(потереть руками лицо, сгоняя напряжение)

С*ка…

Ну, не может такого быть!

Хотя, я уже, вообще, ничего не понимаю. Кто я, где я. И как хочу дальше жить.

— Какой сейчас год? — гневно сжимая, потирая уголки глаз, рычу медсестре, что принесла мне только что лекарства.

— 2017, 14 июля.

Ошарашено потереть шею. Взвесить услышанное — и несмело шепнуть.

— Год?

— А?

— Год, говорю…. провалялась?

— Чуть больше.

Благодарно киваю головой. Поморщилась…

… сука.

Ирина не только оплатила полностью лечение, но и позаботилась о дальнейшей моей реабилитации. Если, по началу, я отметала всё, бунтовала, то… врач меня осадил, усмирил, доходчиво объяснив всё на пальцах: тут два пути, даже если это — враг. Первый: ухватиться за шанс, использовать всё с пользой (в данном случае, корыстью), стать на ноги и пойти дальше, с гордо поднятой головой по жизни, назло всем. И второй: глупо сопротивляться, гордо броситься в пучину болезней, немощи и нищеты, в общем, полностью дать победить уже не только ей, неприятельнице, но и… остальным противникам. Которые уже есть, и которые еще, непременно, появятся. Что выбрать — мое дело, но, наверняка, и так всё очевидно.

Действительно. Вот я и покорилась.

Всё свободное время посвятила изучению того года, что так нелепо выпал из моей жизни. Но еще большее внимание уделила, не знаю почему, но кое-каким, казалось бы, даже ненужным, неважным, в данной ситуации, вещам.

В прошлом я — никак не патриот, и не любитель Истории, а потому… было безумно странно узреть столь невероятные совпадения относительно некоторых фактов из реального человеческого прошлого и моего сумасбродного «сна». Вот откуда могло быть всё это в моей дурной голове? Я не только никогда не касалась данной отрасли вне учебы, но и всячески избегала ее в университете и в школе, считая сие — марнотратством сил и времени. Тут хотя бы с настоящим разобраться, а не то, что бы лезть в дебри чужого, далекого и давно случившегося.

И, тем не менее…

Вот, передо мной Википедия и прочие, не менее умные, сайты… — и на них я нахожу нечто невообразимое: действительно, в Прибалтике (она же — Восточная Пруссия)…существовали вплоть до конца Второй мировой войны такие селения как Цинтен (отныне Корнево, с рекой Корневкой, она же — Штрадик), Бальга (ну, про руины я и так знала), Фридланд (он же — Правдинск, в котором, судя по записям в интернете, до сих пор существует и действует Кирха святого Георгия(!)), Прейсиш-Эйлау (Багратионовск). И даже, мать его…. Велау. Но что самое жуткое, позор мне на мою голову, — это бывшее название моего родного Знаменска. Того, откуда мы с Аней родом, где, наверно, еще и мать жива.

И в Цинтене, в Корнево, действительно, есть водяная мельница. Даже до сих пор. Правда, заброшена, и во многом иная с виду, но…

Да и, если так-то взять, оно и ясно — наша-то сгорела.

Но самые крутые выстрелы произвели другие факты: здесь, в нынешней Калининградской области, в XV веке, и вправду, правило государство — Тевтонский Орден. Более того, он с 1454 по 1466 год находился в состоянии войны («Тринадцатилетней» или «Войны городов») с пресловутым Польским королевством. А в 1457 году, действительно, Мариенбург, будучи отданным за долги, через третьи лица попал в руки врагам, и вместо него столицей Ордена уже стал Кенигсберг, наш Калининград; но и это не самое удивительное — Командором, комтуром (то еще слово, да?) Бальги в это время был Генрих Цольр фон Рихтенберг! Вот как так? Откуда мне такое было знать?

Конечно, я всё перерыла в поисках хоть каких-то зацепок, данных о Фон-Менделе, но, кроме как красивой истории об его роде, ничего вразумительного не нашла.

Может, оно и к лучшему. Уже не знаю…

И вообще, то время — очень смутное, мало где о нем что толковое написано. Так, грубые, общие слова: закат Ордена как отдельного государства.

Надо же?

Но… если, хотя бы на миг, допустить, что весь тот «бред» — какая-никакая, но правда, то тогда еще больше вопросов появляется… и кто бы мне на них дал ответы?

Необходимо всё узреть воочию. По-моему, лишь так можно окончательно опровергнуть теорию, или же ее… подтвердить. А потому, как только получила добро на «выселение» из больничной палаты, тотчас же отправилась в странное, маразматическое турне.

Через врача Ирина передала денег, которых хватало и на еду, и на одежду, и даже на первое время снять комнату, а то и квартиру: ведь… ничего не осталось из прошлого у меня. Ровным счетом — круглый ноль. Я и взяла. По крайней мере, в долг. Который, едва стану на ноги, непременно верну. Не хотелось бы вновь начинать жизнь с собственной продажности, однако и… бомжом на вокзал — так себе вариант.

Взять напрокат автомобиль, да погнать по области. В голове такой кавардак, что лучше уж его сперва разгрести, а лишь потом браться дальнейшую жизнь строить.

Забить в навигатор путь, выезжая из Кенигсберга-Калининграда, и отправиться прямиком на Бальгу…

Пусть я всё еще помню о тех своих старых визитах в это громогласное место, однако… хотелось вновь всё увидеть, узреть свежим, совсем иным взглядом. Да и убедиться, что…

той сказки, и вправду, больше нет.

Жуткое, пугающее, пробирающее до дрожи, до слез зрелище.

Крепкий оплот, неподвластный стольким врагам, пал перед величием Времени и нерадивости Фридриха I, первого короля Пруссии, приказавшего в 1701 году разобрать его, её, в пользу рождающейся крепости Пиллау (ныне Балтийск). Из всего прекрасного, уникального комплекса — выжили лишь остатки форбурга. Сука, пару стен… и кирха. На месте, где был приют — лес. Пустырь. Вместо целой толпы людей — высокие стволы деревьев, обреченно поднявшие свои головы к Господу в немом вопросе: «За что?» Стоунхендж, мать его…. где, только, вместо каменных глыб — мы, тени прошлого.

Не было больше сил всё это наблюдать. Может, я и сумасшедшая… Но, такое впечатление, что твой родной, громадный, дом… полностью под землю закатали.

Черт с ним.

Рывок на Цинтен. Корнево. Вообще, жутко смотреть на фотографии, а еще страшнее читать нечто подобное:

«В 1930-х годах в городе функционировали электростанция, водонапорная станция, молокозавод, фабрика по производству мыла, завод цементных изделий, кирпичный завод, лесопилка, бойня, мельница, школы, высшее женское училище, районный сиротский дом, дом для престарелых, стадион, молодежная турбаза, банк, сберкасса, городская типография, почтамт и два отеля, располагался военный гарнизон…»[16] В общем, чего здесь только не было.

Но… пришел 1945 год.

«Девять дней — упорные, исключительно ожесточенные и кровопролитные бои. 21 февраля город взят. В ходе разрушено 85 %(!) зданий».

Так что, к 1946 году из всего Величия, в Цинтене остались лишь мельница с прорванной плотиной и требующий ремонта кирпично-черепичный завод. 234 жителя, из них — лишь 4 немца. На всех этих останках организован колхоз имени Куйбышева.

Я, не в коем случае, не осуждаю Советский Союз, и то, что свершили ребята (мужчины, женщины, дети, старики) — это бесспорный подвиг. Однако, как яркий представитель Человечества, новая власть… обязана была возродить всё то, что так бездушно потеряно, хотя бы часть его, и пусть даже не сразу. А сколько прошло времени? И что сделано для всех этих, безумно красивых, величественных, в плане истории и искусства (архитектуры) ценных мест? И не только в отношении Цинтена и Бальги. Нет.

Неужто, все такие невежи, как я (как когда-то была, как и ныне, наверно, есть)?

Занимательно, что«…до официального переименования Цинтен имел несколько вариантов нового названия: Баграмянск, Шаумян, Пограничный». И лишь «Указом Президиума… от 17 июня 1947 года… потеряв статус города, был переименован в населенный пункт (поселок!) Корнево…».

Не думала, что бывает «развитие» вспять. Из Великого города… спустя столько столетий… (в каком-то смысле, в один миг) превратиться в маленький поселок, где даже всё еще уцелевшая мельница — халатно обречена быть мертвыми руинами (на грани обвалов и возможных пожаров). Внутрь так и не осмелилась я зайти: слегка позаглядывать, обойти со всех сторон — и покорно проститься. Всё поросло сорняком. И вновь пустырь. Вместо площади, вместо ратуши в селении, вместо буйной цивилизации — пышная трава и застывшая, гиблая тишина.

Нет больше дома. Еще одного дома…

И снова втопить педаль газа в пол, набирая шальную скорость.

Промчать Прейсиш-Эйлау (Багратионовск), притормозив лишь около полуразваленной крепости (ее форбурга) и невероятной красоты церкви (целого современного комплекса, Храма Веры, Надежды, Любови и матери их Софии), да смело направиться дальше.

Фридланд. Он же Правдинск.

До сих пор… Действительно, до сих пор существует Кирха Святого Георгия. Преобразовалась значительно с внешней стороны, и кровля — ныне совсем другая. Прекрасный сквер вокруг. Однако сердце ее — прежнее, и даже барельеф над входом все еще висит.

Глубокий вдох, учтиво перекрестится — и зайти внутрь. Вновь, словно в первый раз, поразиться великолепной красоте замысла сего чарующего причудливостью потолка. Но ныне он уже в синих тонах неба, а полосы, ребра сегментов, как и сами узлы, звезды, — желтого. Неоспоримое чувство, будто глядишь на ночной небосвод, а там игриво мерцают… крошечные светила, образуя собой строгие созвездия.

И вновь колокольня закрыта, не забраться наверх (угроза обрушения). Непокорное здание… непокорное…

Коварно усмехнуться самой себе под нос, глубокий вдох — и пройтись немного вперед (кстати, рядов лав больше нет). Чьи-то крестины, трепетное таинство. Пытаюсь слиться с толпой. Внутренне убранство — тоже изменено: другие иконы, подсвечники, и даже алтарь. Хотя, не менее прекрасно.

Шумный вздох, пробираясь до дрожи от воспоминаний — и снова разворот…

Велау. Знаменск. Конечная точка. То, откуда обе истории имели свое начало, и, может, хоть что-то разумное сие даст мне. Хоть какая-то зацепка, что расковыряет всю эту (уже бесящую) тайну. Раскопает хитро-мудрую правду.

(Л и л я — 2).

Не знаю, что именно произошло. И вроде не отвлекалась. Без понятия, что сделала не так. Или, вообще, не было в том моей вины. Однако, словно, бес вселился в машину. И хоть отчаянно бью, жму по тормозам — та мчит стремглав вперед, пока и вовсе…

(Л и л я — 3).

— С-с*ка, — рычу себе под нос, гневно потирая лоб. И хоть была пристегнутой, но, всё же, умудрилась нехило треснуться головой.

Чушь какая-то. Выравниваюсь на месте. Взгляд около — и оторопела.

— Какого…?

За окном… на земле лежал снег.

Живо отстегнуться, открыть дверь, выбраться наружу.

Ошарашено осмотреться вокруг.

Снег. Действительно, снег (даже попробовать на ощупь). Вокруг стеной голые деревья. Черт, зима! Реально зима! НО КАК?

Взгляд на машину — жива хоть та? Сильно застряла? Стоп, синяя?

Черт, я видимо, хорошо головой треснулась. Звездонулась так добротно, от всей души. Или, просто, сошла с ума. Где я? Кто я?

Живо ныряю в салон, взгляд в зеркало — и оторопела. И пусть всё еще русые волосы, худые губы и серые глаза, в остальном сия морда мало напоминала что-то знакомое.

Откинуться на кресло. Глубокий, шумный вздох. Схватиться руками за голову. Замереть в рассуждениях.

Это — бред какой-то.

Так, что я только что делала? Ехала, в Велау ехала. В Знаменск. Да. Чертово лето было.

Стоп.

И вновь вздох, качаю головой.

А, может, я все еще в коме? Может, вокруг — это сон, бред коматозный? Как с «прошлым» было? С Цинтеном, Бальгой?

Черт возьми, я либо окончательно поехала крышей, либо наркоманка.

Но я бы, наверно, последнее помнила. Резво поднимаю по самый локоть рукава свитера (свитера?) — никаких жутких следов нет. Остальное проверять не отваживаюсь.

Ну, хрен со всем.

Завести мотор, поддать газу — и волей-неволей вырваться из кювета на дорогу. В Калининград. Только там я найду ответы. Срочно отыскать тех, кого знаю, кто еще или уже жив. Но то, что автомобили в этой вселенной уже есть — вполне хорошая фора.

Включить радио, прокрутить барашек, сражаясь с волнами и шипением. Еще немного — и голос радиоведущего. Отнюдь не смахивает на голос диктора из далекого СССР, да и авто, явно, нового поколения.

«Всё хорошо. Всё в норме», — шепчу себе под нос, делая глубокие вдохи. Глупые попытки успокоиться, сдержать зарождающуюся истерику.

(Л и л я — 3).

И вот, когда уже не так далеко (судя по навигатору) оставалось до ближайшего поселка, замечаю что-то странное на обочине. На скорости, конечно, успела немало вперед улететь, а потому вынужденное, аккуратное, с учетом гололеда, торможение — и сдаю немного назад. Выбраться наружу — обмерла, ошарашенная.

Уже не просто два силуэта было рядом с дорогой. Нет.

Рядом с ними, в кювете, замер чей-то автомобиль. Рычит временами, вздымая целую кутерьму грязи, попытка выбраться оного из западни. Но еще миг — и бесшабашное, невысокого роста, создание тотчас бросается тому на капот…

Дикий, отчаянный визг, что дошел ко мне лишь странной, неразборчивой луною.

Сколько нужно на осознание больному рассудку, на жуткое предположение того, кто это мог быть? Причем что снаружи машины, так и внутри.

Буквально еще недолгое сражение — и выскочил на улицу молодой человек. Что-то кричит, махает руками, кидается на непослушное существо.

…

Всё точно так, как в моей памяти.

Предусмотрительно пропустить эту тройку вперед, и покорно, не привлекая лишнее внимание, последовать за ними (на авто).

Но только что я помню еще о том дне? Что?

Долгая дорога, пока не высадил нас в Прибреге? А дальше? Что, что Шалевский говорил? Ну что?

Калининград. Если не путаю, он ехал, всё-таки в Калининград.

… и, с*ка, как можно было забыть его слова об аварии? И даже сейчас, будучи каким-то извращенным сторонним наблюдателем, не помешать тому произойти? Что за идиотизм? Что за карусели?

Торопливо вызвать скорую. Осмотреть Гошу (черт возьми, реально мой Шалевский). Взгляд на заднее сидение — и, как должно было быть, нас с Аней там уже нет.

Черт, багажник!

Живо бросаюсь на улицу, к заднему отсеку автомобиля — и замираю в жутком понимании иного.

Несмелые шаги ближе ко второму виновнику ДТП.

Девушка, молодая. Капот полностью влип в машину Георгия, а потому ее накисло расквасило. Лежит на руле. Не шевелится. Мертвая?

Ладно, не сейчас. Время поджимает.

Необходимые действия (отыскать ключи в салоне) — и открыть пресловутый багажник.

Ну, кто ты там, мой далекий знакомый?

Еще миг — и испуганный взор мне в глаза.

Да ну нахрен. Ты?

(Л и л я — 3).

Ублюдка из багажника выбросить, высадить буквально на самом въезде в город. И снова помчать обратно, искренне желая разобраться, что же происходит. Но — естественно, уже опоздала. Увезли. Всех увезли…

… девушка насмерть, а вот Шалевский, как и он, если не ошибаюсь, сам говорил, — в коме.

Жена практически каждый день у него, одна нужда — за маленьким ребенком присматривать, а потому и мечется, словно раненная птица, между домом и больницей.

Я же, Лиза, мать ее, Пантюхова, жила в съемной комнате общежития, последний курс медицинского училища, медсестра. Етить-колотить тот разум, который всё это выдумал. Безмерно сложно было все эти премудрости учить с нуля, чтобы хоть как-то втащить эту сессию.

А там работа в больнице пригодилась. Как раз постоянно рядом с Гошей… пока жены его рядом нет.

Странные чувства у меня к нему. Не то друг, не то… любовник. Не знаю, пыл к Генриху всё еще никак не мог остыть. И все эти… мысли по отношению к другому шли в разрез с душевными потребностями. Словно, предательство. Измена.

Полное сумасбродство.

Издали приглядывала я и за Аней… и, кхм, Лилей. Лилей I (первой). Росли, не по дням девки, а по часам, форсировано взрослея.

Где могла — помогала незаметно, а где нет — то уж, простите.

Однако, самое страшное было добраться до того дня, когда Аня задумает свой жуткий поступок, и когда я…окажусь на грани.

Но, а пока… а пока у меня мой Гоша. И с ним тоже нужно было что-то решать. Непременно нужно. Негоже заглядываться на чужого мужа. Ой, как негоже…

Хватит уже с меня.

(Л и л я — 3).

Чуть больше года в коме — и, наконец-то, мой Водитель, мой Шалевский раскрыл глаза.

Стоит ли описывать нашу всеобщую радость? Жена ликовала, как никто иной. А я же — обреченно делала вид, что лишь слегка поражена сим невероятным чудом.

А вот он…. наш Гоша, словно у разбитого корыта оказался. Раскромсанная жизнь и переломанная судьба. Если бы сама, собственными ушами я сие не услышала, никогда бы не поверила. Да и то…. это было так, всего лишь на несколько раз в первые дни — практически, сразу смирился, замкнулся в себе и больше никогда… не возвращался к этой странной теме.

И, тем не менее, как только очнулся, Георгий был полностью дезориентирован. И это — понятно, логично. Однако, взахлеб, с яростью принялся утверждать, что вокруг какая-то «бесовщина», и он, вообще, не должен здесь находиться, что это всё — не его, и жизнь у него была другая, и имя другое — Генрих.

Однако позже, жену и ребенка признал. Смутно, неуверенно, но признал, сведя концы с концами одних воспоминаний с другими.

Врач же сие «помутнение» объяснил сразу (по сути, как и у меня) — печально известный «коматозный бред».

… в общем, Генрих. Однако, какой шанс, что это — мой Фон-Мендель?

Но, как оказалось, это даже не важно. И дело даже не в жене и их ребенке. По крайней мере, не для него.

Лиля! Сука, ЛИЛЯ!

Его, просто, свихнуло на ней. Он чувствовал, верил, что она безумно нуждается в нём, что он должен о ней позаботиться. А после и вовсе, как-то раз, мне сознался (в ответ на мой рассказ про мою кому), что она — и есть та самая девочка из его «сна». И ее, во что бы то ни стало, непременно нужно найти.

Хотелось ли мне сознаться, что я — та самая его Лиля, вот только уже… после всего, вернувшаяся, как и он? Хотелось. Безумно хотелось! До слез, до крика, до истерики. Однако… даже если и начинала нечто подобное вырисовывать, он, тут же, шел против, и воспринимал всё в штыки. Как бы, кто бы не выглядел — плевать: ему нужна исключительно только та девочка, девушка. Только его Лиля.

Хотя, наверно, оно и правильно. Если сны наши — правда, а судя по тому, что я уже — «Лиза», сложно с этим спорить, то страшно разрывать цепь. Страшно и, вероятно, глупо. Им нужно встретиться, Первой Лиле и Гоше. И должно всё то произойти, что произошло. И лишь тогда Генрих и Анна столкнутся. Лишь тогда я буду с ним… хотя бы в прошлом.

…

Ох…

Бедный ребенок Шалевского. Бедный. Несчастная и Лена. Развелись они. И, вправду, развелись. Вскоре та, конечно, нашла себе нового мужа, а после и забеременела во второй раз… Но это будет потом, в 2016 году. А сейчас, на дворе — 2014. И я мчу, темным, холодным, промозглым вечером на чертову высотку. К своей шальной, нерадивой сестрице Ане.

(Л и л я — 3).

— Аня! — испуганно позвала ее я, страшась как бы та с перепугу тотчас не сиганула вниз.

Но вдруг, неспешный разворот — и улыбается.

Мне, незнакомке, она… улыбается.

— Привет. Я уже и замерла, пока тебя дождалась.

— М-меня? — ошарашено шепчу. Шаги ближе.

— Да, — смеется, потирая ладони. — Тебя. Тебя, Лиля. Лиля-три, так ты себя называешь?

Нервно моргаю, невольно приоткрылся рот.

— Всё еще бесит имя Лиза, да? Или свыклась?

Молчу. Таращусь только идиотически.

— А ведь, практически, — продолжает, — то же, что Эльза. Верно? — смеется. — Что тогда не давала себя называть так, что сейчас перебираешь имена.

— Когда тогда? — сухо, едва различимо.

— А ты еще не догадалась? — хохочет. Дышит теплом на ладони. Украдкой взгляд мне в лицо из-под ресниц. — Нани… Я — Нани.

Поморщилась я, прожевывая несказанные слова.

Еще один вдох, и заикаюсь от шока:

— Н-но как? Когда?

Усмехается.

— Я помню, что ту жизнь, что эту. Только пришлось бродить туда-сюда. И переходы — это либо болезни, либо кома, как у вас с Гошей.

— Аня…

— Угу, — качает головой. — Здесь я — Аня, а там Нани…

— Но почему ты уходишь? Почему ты прыгнешь? — жалобно.

Печально улыбается, на мгновение поджав губы.

— Не мне тебе рассказывать, как сложно выбирать свой путь. Однако… если здесь — твое счастье рядом с Генрихом, то мое — лишь там. Я должна уйти. Должна. Меня ждет мой Пиотр и наша девочка. Я им нужна. Куда сильнее, чем тебе и Лиле-Первой. И лишь там я буду искренне и полноценно счастлива.

— А здесь? Где этот Пётр?

— Не знаю, — качает головой. — Сколько искала. Помнишь еще меня из Велау? Ты, Эльза, как раз ушла, а я — сильно заболела. При смерти. А тут, в это время, — сама знаешь, что попыталась впервые сделать. И попала я, современная, туда — прожила там те года, пока Эльза скиталась, и пока Анна не пришла и не забрала меня к себе. И у меня всё сложилось. Я была безмерно счастлива. Но Анна ушла, ты ушла, вновь ушла, — и я заболела. Не знаю почему. Вроде, и не сильно по двоим вам убивалась. Хоть и умерли на мельнице, однако… я верила, что вы где-то здесь, в нынешнем времени. Но… сердцу не прикажешь. Вот, наверно, и затянуло сюда. Как раз, чтобы дожить до твоих… восемнадцати.

— Но ты же знаешь, что Ярцев сделает со мной?

Виновато опускает очи.

— Да. Уже да. Но разорви — цепь, — выстреливает взглядом мне в очи, — и всё разрушится. Увы, Лиля, всё разрушится.

— А смысл? — рычу. — СМЫСЛ? Кроме как, жизни на Бальге с Генрихом, здесь, после всего — конец. Гоша — мертвый.

Качает головой.

И вновь потереть ладони, постучать ногу об ногу. Взгляд около — и загадочно ухмыльнулась.

— Лиля, как ты не поймешь? — смеется. — Это — еще не конец. Ты еще в пути. Колесо еще вертится. Там в больнице, в 2011 году… не было никакого влюбленного санитара. Не было. А была ты.

— В смысле? — оторопевши, вывалила я глаза.

Шумный вздох.

— Ты себя тогда уже называла «Четвертая Лиля». Даже новое имя не сказала. Лиля, да и Лиля. Это ты меня спасла, устроила побег из… психушки. Привела в чувства, дала одежду мне и тебе же, мелкой, денег, а не у бабки я взяла. Подсказала что и где, как соврать. Провела, практически, до детоприемника. Многое о будущем рассказала, но мне еще не верилось тогда, а половину — и вовсе (в голове перемешалось) забыла. Потому даже, когда и встретили Шалевского на дороге, я никак не смогла догадаться, что это — тот самый наш Генрих.

Немного помолчав, добавила (морщась):

— А еще ты сказала, что письмо Ирине надо написать. Обязательно. Иначе либо не успеешь вернуться, либо… ее отец тебя прикончит. Всё в нем расскажи: и о их свадьбе, и об… изнасиловании. И о жизни любовниками. Всё то, что он тебе дал. Как хотел детей от тебя. Как… Ирине мешал забеременеть. В общем, всё… всю ту жуть. И как ты решила уйти от него, едва узнала про ее новость. Вывали на нее — и она тебе вернет сторицей.

— Но Шалевский?

— И ты сказала, что, будучи Лизой, ты знаешь, придумаешь, как поступить. И в нужный момент сделаешь всё необходимое без сомнений и страха, потому что я тебе сегодня на крыше расскажу про нее, про Четвертую Лилю. И тем самым все, но особенно ты, замкнешь круг и спасешь Гошу. Чтобы Лиля, Пятая, когда выйдет из комы, наконец-то встретила его.

Качаю головой.

— Идиотизм. И тебе не страшно?

Смеется вдруг. Взгляд около.

— Оглянись, Лиля. Ты стоишь в чужом теле, на крыше со мной, в 2014 году. Что может быть еще страшнее и сумасброднее?

Ухмыляется.

Вдруг помрачнела она. Резво, грозно:

— Только не вздумай вмешаться. Ни во что лишнее. Ни в изнасилование, ни в тайный ее, ваш, аборт. Ничего. Ничего не меняй. Всё будет нормально. Поверь мне. И ты будешь еще с Гошей, с Генрихом. Просто, перетерпи.

— Просто? — злобно язвлю. Кривлюсь болезненно.

Качает головой.

— Да. Нам дано свершить эти круговороты, при этом сохраняя память, так вот не закручивай сильнее воронку. И так многое начудили, а потому и расхлебываем, словно ненормальные, творя безумные чудеса.

Не закручивай, прошу…

(Л и л я — 3)

И пусть все еще жуткой луной вторились слова Ани, и пусть бешеное осознание того, что та сотворила, едва я ушла подальше, разрывало меня изнутри, я, Лиля Третья, все же бросилась спасать свою Лилю Первую…

Ну, не могу я, не могу добровольно дать ей пережить тот кошмар, что еще до сих пор меня заставляет дрожать от страха. А уж тем более… забеременеть от этого козла.

А дальше что? Опять аборт?

Нет уж, нет!

Но… опоздала.

Курящий на балконе Ярцев. И я, визжащая на всю глотку, в углу комнаты, что даже через входную дверь слышно.

Прижаться спиной к железному полотну — и отчаянно зареветь, завторить безумием, горьким рыданием Первой Лиле.

Сука ты. Сука, Ярцев. Сука! Правильно тебя Ирина изничтожила. Правильно! Как того клопа. Выжгла с лица земли.

И будь моя воля, я бы сама тебя прикончила. Причем, прямо сейчас. Не глядя…

Однако, поступаю… ровным счетом, как Вторая Лиля с Ириной — выжать всё. Пользу по максимуму, а потом отдать на поруки судьбе.

И хоть подбросила я брошюрку с рекламой срочного противозачаточного, однако…

Пыталась и в больнице ее отговорить. Не делать самого жуткого. Да разве она меня услышит? Разве я… услышала бы?

А потому… покорно опустить голову и ждать. Ждать дня, когда нужно отправить будет злополучное письмо, и дня, когда Лиля Первая отправится в великое путешествие…

(Л и л я — 3).

— О, Лиза! И ты здесь? — удивился Шалевский, завидев меня в коридоре больницы.

Невесело улыбаюсь.

— А где же мне еще быть? Слышала уже… про эту твою… Лилю. Даже не знаю… поздравлять, или… В общем, мне жаль.

Кривится, морщится, с трудом сдерживает слезы.

— С-сука, — резвый разворот, пряча в ладонях лицо. Рычит. — Пару дней не смогла подождать. Пару дней, б***ь! Е****я работа. Ответственность. Сука, что б ее. Идиот! ИДИОТ Я! — отчаянно причитает.

— Успокойся, прошу, — несмело шепчу, попытка обнять. Вырывается. — Ч-что врач говорит?

Усилия прийти в себя, шумные глубокие вдохи Шалевского. Несколько минут стоим как дураки, радуя бесплатным развлечением зевак.

Но еще миг — и проглатывая горечь, обрушивает Гоша на меня взгляд.

— Врач не знает, почему она еще жива…

(Л и л я — 3).

Горе — горем, а дело — делом. Так решила не одна я.

А потому — нужно тоже действовать.

Аня там, на крыше, сказала, будто настанет момент — и я точно буду знать, что мне надо сделать. И при этом не будет ни страха, ни сомнений: как она сиганула с высотки, так и я свершу свой смелый побег в новую жизнь. В новую, но при этом… и Гоша выживет.

Выживет!

Вновь прокрутить в голове рассказ Ирины. Уже в сотый раз.

Чушь какая-то, и тем не менее. Я поджидаю Ярцева.

И вправду, пока тот в кафе, какой-то странный типок трется около его автомобиля. Чего-то присел на миг, а дальше, оглядываясь по сторонам, спешно подался прочь.

«Взорвали». Люди отца Ирины его взорвали.

И вдруг, внезапно… из здания напротив, выходит Михаил, вот только его ведет… под руку, буквально тащит силой рядом с собой, мой Шалевский.

«Не в то время, не в том месте».

Оглянувшись по сторонам, заставляет сесть в авто (с другой стороны) и сдвинуться с пассажирского кресла на водительское. Тотчас прыгает рядом. Молнией кидаюсь я на дорогу, через клумбу на капот — и не даю даже завести мотор. Ошарашено всматриваются в меня оба.

— Лиза? — удивленно кинул мне Гоша.

Вижу через лобовое стекло, как тот удерживает Ярцева на мушке.

Уверенно открываю дверь рядом с Шалевским и рычу, захлебываясь:

— Отдай мне эту суку! У меня с ним свои счеты!

— Ли-за, — ревет мерно, жестко Гоша, гневно качая головой. — Не на-до.

— Вы че, оба больные? — скалится животное, вглядываясь на меня.

Не реагирую. Глаза в глаза всё еще со своим героем, не отступаю:

— Отдай. Прошу. Ради своей Лили. Гоша, отдай! ГЕНРИХ! Я ВСЁ СДЕЛАЮ!

Оторопел тот от неожиданности.

Но тут-то и подгадал, «не оплошал» Михаил: пользуясь столь удачным замешательством, вмиг кидается на захватчика, стремясь выдрать, выбить у того оружие. Но, «увы»: ловкий удар Георгия локтем мерзавцу в лицо — и смельчак враз подался назад, жадно уже хватаясь за разбитый нос, с последних сил сдерживаясь, дабы не заскулить.

Колкие секунды — решается Шалевский. Мигом выскакивает из авто, давая мне ход.

— Только учти, — едва я села, резво прильнул обратно (облокачиваясь руками на крышу авто); жесткий, мерный голос; пристальный взгляд на расстоянии вдоха, — не уничтожишь сама, то я прикончу, только уже вас обоих.

Хмыкнула (отчасти болезненно).

— Доверься, — едко, загадочно ухмыляюсь. — От него и мокрого места не останется.

Вручить мне пистолет, ключи. Уверенное движение — и уже я удерживаю на мушке ублюдка. Захлопнуть за собой дверь. Пронзительный, сверлящий взор обрушить на демона.

— А ты еще, б***ь, кто такая? — рявкнул на меня, убирая руки от лица, Ярцев. Презрительно, гордо всматривается. Заметно расслабился, вероятно, уповая на мою (женскую) слабость.

Но миг — и в догадках прищурился:

— Погоди, а я тебя помню…

— О да, — загадочно ухмыляюсь. — Еще как. Заводи, — протягиваю ключи и киваю головой.

Немного помедлить, порассуждать внутри себя, бросить колкий взгляд на все еще следящего за нами Шалевского — и поддаться: забрать связку, вставить ключи в замок зажигания и смело, без каких-либо предчувствуй и опасений…. провернуть колесо бесовщины дальше.

(Л и л я — 4).

Очнулась я на какой-то остановке, причем железнодорожной. Не особо видно, где тут город или еще какое-либо другое селение. В какую сторону нужно идти. И тем не менее….

Проверить карманы, нервно чертыхнуться себе под нос — и отправиться ловить попутку.

И это же надо будет еще где-то денег раздобыть, чтобы купить одежду, еду. План придумать побега. И вообще.

Бабка?

Нервно цыкнуть. Анька, Анька, а все-таки бабку, наверно, придется раструсить. Не зря же та потом нам ментов вызовет…

Путь на Знаменск.

…

— Ну, вот и всё, — ухмыляюсь я сестре. — Вот такая история. Не перепутай. Покопайся в деталях. Многое из всего сказанного мною — безумно важно, и если его не упустить, сделать всё, как надо, петли замкнутся — и каждый из нас обретет окончательный свой жизненный путь, я надеюсь, прямой уже, без этих чертовых «каруселей». Единственно, конечно, что ты — там, а я — здесь.