2016 г.

Жанр: современная проза, современный любовный роман; бандитская жизнь.

Присутствует ненормативная лексика.

NC 18+

Странное письмо обнаружила я на экране компьютера своего врача. И нет, никогда бы интерес не победил мое чувство такта, и не полезла бы в чужие записи или вещи, но, увидев собственное имя, все внутри насторожилось, и страх перевесил чашу весов в пользу первого.

«Проблемный пациент». Надо же…

Будто я кому-то навязываюсь. Не нравится — до свидания. Мне еще проще. Если бы не мать, давно бы перестала сюда ходить. И так последние деньги выбрасывают на эти глупости.

Все равно ничем эта докторша мне не помогает. Говорить с ней — что со стеной: в ответ лишь одни заученные фразы или «угуканье». Мерзость.

И интересно, кому это она пишет? А как же… врачебная тайна? Или общие фразы — не нарушают конфиденциальность? Или эта мадам все же хочет меня сбагрить кому-то другому? Новому дяденьке или тетеньке, которая будет более мелодично «угукать» в такт моим нелепым рассказам обо всем, и ни о чем конкретном?

— О, здравствуй, Инга! Ты уже здесь?

— Да. Здравствуйте. Простите, что зашла без спросу.

— Да ладно, все хорошо. Присаживайся… Рассказывай, что нового? Как настроение?

Немного помолчав, решаюсь:

— Вчера Таня звонила.

— Таня… это?

— Двоюродная сестра, по отцу, — любезно уточняю. — Я вам про нее уже когда-то рассказывала. Она живет в Крыму.

— А да, помню…

Тяжелый вздох (мой) для смелости…

— Сказала, что ее родители, мой дядя и его жена, уезжают на все лето к себе в Испанию, и та остается одна. Приглашает погостить.

— Ох, — казалось, это впервые за все время мой врач выказала истинные эмоции радости, — это же идеально! Я давно твоим родителям твержу, что тебе нужна смена обстановки. И это — будет безошибочный вариант. Сменить всё вокруг подчистую — в твоем случае, самый трезвый шаг. Так тебе будет куда проще отпустить уже, наконец-то, прошлое — и вновь начать уверенно смотреть в будущее. И помни, не забыть прошлое — а просто отпустить. Отпустить этот тяжелый чемодан, который все время тебя тормозит, и начать шагать по жизни смело. Молодая, красивая, умная — весь мир у твоих ног, а ты его упорно игнорируешь. Только…, — неожиданно запнулась.

Тяжело вздыхаю, замираю, внимательный взгляд ей в лицо.

— Ты же помнишь о наших помощниках? Да? Я тут решила изменить кое-что — и рассмотреть более легкий вариант. Как по мне, ты уже и сама отлично справляешься с эмоциями, потому…

Вдруг замерла та. Пристально уставилась на меня, отчего страх вновь сковал меня всю внутри — захотелось тут же свернуться в клубок, пряча душу.

Она редко себе позволяла такие взгляды, взгляды, за которыми сейчас польется искренность (вместо книжных строк), но оттого они были еще ужаснее. Словно, вот-вот коснется души — и раны опять вскроются: оттуда побежит кровь, гной и желчь. Вновь прорвется безысходность…

— Прошло уже больше четырех лет. Это жестоко — но пора. Твоей вины нет, ни в том, что произошло (и ты уже сама это знаешь), ни в том — что осталась жить, а не ушла за ним.

Слезы сорвались с моих глаз. Дрогнула в попытке закрыть уши ладонями, дабы опять не слышать этот душу режущий скрип нравоучения, но в последний момент осеклась, сдержалась — нельзя обратно. Нельзя им показывать, что я все еще на дне — на плоском, темном, безумном дне, где нет ни света, ни воздуха. Где я — мертвая…

— Используй эту возможность, как спасательный круг. Хватит тонуть. Ради вас двоих — живи дальше. Не растрачивай зазря то, что некоторым не дано. Ему было не дано.

В голове еще бил колокол ее слов, ее жестоких, болезненных слов, но в этот раз оборона души была гораздо сильнее: и недолго ныло, недолго разрывалось сознание от старых воспоминаний. Мое «я» быстро свернулось в калач — заменяя тяжелые мысли на бездумье или легкое порхание пустозвонных дум: «Коляска красная, а сидит мальчик — или это девочка? и зачем одевать так непонятно?», «Шоколадный цвет машины? хм, разве такое бывает?», «Прошло уже больше четырех лет. Это жестоко — но пора. Твоей вины нет…»

Глубокий вдох. И вновь натянутой струной оборона: «А что брать с собой? Только летние, или и теплые вещи?», «А вдруг дождь?», «Интересно, это же, наверняка, мама уболтала Таню или, вообще, тетю Надю, меня к ним позвать?»

Замерла. Взгляд прикипел к знакомому номеру автобуса.

Нет, он не везет домой. Он — проводник в мой собственный ад, в который я запретила себе ход, по крайней мере, так часто, как бы хотелось…

Но сегодня — особенный день. Мне дали добро на поездку, и я уже сама хочу покончить со всем этим… миром, чертовым, черным миром… без него,

… без моего Никиты.

Решение принято. И я сажусь в автобус.

Мы едем на автовокзал. Затем — в Петрово. Недалеко тут, за городом. Полчаса езды.

Но тем не менее этот путь я проделываю редко. Пару раз в год. Теперь уже пару раз… а раньше…

Но это было раньше.

Нельзя с этим частить.

И нет, я больше не боюсь кладбищ. По крайней мере, этого…

Просто, с каждым разом вокруг там всё и все становятся роднее — и я чувствую, что… совсем скоро не останется сил оттуда уезжать. Что там будет мой дом, и мой покой.

Но даже я осознаю то, что это — неправильно. Не смотря на все внутренние «но», это — неправильно… И пусть мне хватает ума, каждую такую свою поездку скрывать от своих близких (и уж тем более от врача), всё это ведет — в никуда.

… привычная тропинка. И вновь ты залилась буйством красок — зеленая пышная трава и редкие, но такие красивые и яркие, полевые цветы…

Путь в рай, или, по крайней мере, к вратам его.

А вот и каменное, гранитное твое лицо. Улыбаешься, дразнишь…

Как тогда, как в наше время…

— А я вот старею. А ты — как всегда, засранец. Красивый… и молодой. Тебе даже бутылку пива не продадут. Разве что снова бороду будешь отращивать, чтобы казаться старше.

А мне вот уже двадцать три. Представляешь?

… скоро, вообще, бабкой стану. Наверно, перестанешь и любить. С первым листопадом зубов — забудешь.

(стираю слезы со щек)

— Я уеду…, - решаюсь на главное. — Ты прости… Прости…

(рыдания сдавливают грудь)

— И дело не во мне… Просто, мама… И я устала, — с визгом выдох. — Прощай, Никит… Прощай, Макаров. Не злись, на День рождения, возможно, все же приеду. Не знаю… Но я больше уже не могу. Ты меня не забираешь… и я всё как-то к тебе не иду. До встречи… но лучше не жди.

… пока,

люблю тебя.

Город оказался не намного меньше нашего. Все так же куча машин, дорог, людей и многоэтажек. Местами, даже чудилось, будто никуда и не уезжала. Однако, что могло не радовать, даже слабоватое зрение теперь — не проблема вежливости. Кого бы ты не встретил на своем пути — никто тебе не знаком. Любое, казалось бы, лицо из прошлого — ошибка. Никакой связи. Просто, похож, или, каким-то чудом, едва ли не двойник. Но ничего, и никого родного или близкого.

Никаких вопросов. Никаких советов. Никаких… соболезнований.

Чистый лист. Чистая гладь — и я начинаю новый рисунок.

Новую жизнь.

Я отпускаю прошлое, даже… если это слишком болезненно. И противно.

Таня оказалась очень даже хорошей девчонкой. Ее в своей жизни я видела всего лишь несколько раз, и то давным-давно, у бабушки. И хоть разница наших возрастов — два года (она старше), расстояние, огромное расстояние между нашими городами — сыграло свою роль в отсутствии дружбы, интереса друг к другу и всего прочего, что могли бы сулить родственная связь и (практически) одинаковый возраст.

Она знала о моей… «тайне» (мама моя рассказала и ей, и тете Наде, и меня об этом уведомила — я не злилась; я давно уже приняла тот факт, что все вокруг знают о моей «ситуации», о «проблеме» больше и лучше, чем я сама),

… но никаких вопросов, никаких слов, никаких намеков. За что я была безумно благодарна.

Мы быстро сдружились. И, буквально, уже через неделю — не мыслили друг друга порознь. Любая затея, любой поход в город или в кино — всегда я была рядом, даже если это выглядело неудобно или странно: ведь оказывалась часто третьей между нею и ее парнем — Костей. Нет, конечно, никаких завидных взглядов или еще чего с моей стороны в его бок — извольте (и Таня это знала), но, все же, порой меня вся эта ситуация смущала, так как я чувствовала себя обузой и помехой.

«Шабалина старшая» (так Костяныч звал теперь свою Таньку, или меня соответственно — «младшая») удивительно, но не на миг не унывала — нет-нет, да и пыталась свести меня то с тем, то с другим молодым человеком. Все они были хорошими ребятами (и добрыми, и красивыми, и прочее, и прочее), однако, я всегда жала на тормоз — и пролетали все они мимо меня, словно электрички. Не готова я. Еще не готова… к таким переменам, и таким решениям.

Таня не злилась на сие мое поведение — с замиранием сердца, с видом мудрого учителя, она лишь томно вздыхала, а затем с новой силой и задором бралась за очередную попытку втолкнуть в меня жизнь.

— Ну же, Ингуся, Гусечка, прошу, соглашайся… Это будет клёво! Та-а-ам столько ребят, что не пожалеешь! Но и в обиду не дам! Если что — Костяныч за нас двоих им наваляет! Прошу, милая! Я этого так ждала! Еле маму упросила! Поехали!

Несмело пожимаю плечами.

— И что я с собой возьму?

— Я всё организую, родная! — едва ли не завизжала от радости Танька. — В палатке ночевать будешь со мной. У Кости отожмем оба спальника. А он сам найдет, где примоститься.

— Не думаю, что твой Парфенов будет рад этой затее…

— Да он сам и предложил этот расклад! Ну, е-мае! Гусю-сюшечка, — крепко сжимая меня за плечи, ласково шептала на ухо. — Это всего на несколько дней. Песни у костра под гитарой, звезды, море… Ну…

— Комары и туалет на улице, — сквозь смех продолжаю ее речь.

Рассмеялась и сестра.

Резко отпускает меня, шаг в сторону.

— Ну-у-у, началось! От комаров — спрей! А туалет — не кусты, все-таки! Там теперь едва ли не на каждом шагу — биотуалет! Ну? Едем?

Закачала я в негодовании головой, чувствуя, что не имею права голоса, не имею права на сопротивление…

— Только не вздумай меня наедине с ними оставлять!

— О-о-о! — дико завизжала «Ш. старшая» и запрыгала, захлопала в ладони. — Да! Да! Да! Ни за что на свете!!!

И тем не менее, в автобусе (заказном) Таня сидела с Костей, а я в одиночестве плюхнулась на пустые кресла, ближе к окну.

Но не прошло и пары минут, как какой-то назойливый, просто никак не затыкающийся, экземпляр завалился рядом.

— Ты не против?

Но ответ даже не ждал — не нужен он ему. Это была, явно, констатация факта.

Я лишь невольно скривилась, поправила наушники в ушах и отвернулась к окну.

Доля секунды тишины и покоя — и сие болтливое «радио» снова начало свое вещание, при этом активно жестикулируя и отдергивая меня, взывая к вниманию.

Поддаюсь. Выключаю звук — и уставилась на него в негодовании.

— Слышишь, Сквозняк, отвали от нее.

— Костя-ян, ну ты че? — резкий разворот к позади сидящим моим «защитникам».

— Что слышал, — повторил Парфенов.

— Нет, ну, правда, — спешит поддержать Костю Таня. — Отстань.

Хмыкнул тот в негодовании.

— Пусть сама мне скажет, если мешаю. Не лезьте.

— Сквозняк, пошел нахрен отсюда, на передние кресла, к водителю.

— Че? — уставился в удивлении «Радио» на внезапно появившегося рядом с нами молодого человека.

— Че слышал. Опять будешь тут бубнить всю дорогу — ни музыку послушать, ни поспать. Иди к водиле — его развлекай, и, вообще, это место — мое.

— Да неужели? — скривился. Вопросительный, пристальный взгляд на меня.

Запнулась. Но мгновение на осознание — и живо закивала головой.

— А, ну ладно, сразу бы сказала, что парень есть.

Резко подорвался и подался вперед.

Смущение и замешательство волной обдало меня от услышанного, а затем и вовсе мой «герой», не роняя ни слов, ни даже улыбки, уверенно завалился в кресло рядом со мной.

Наушники в уши, музыка до упора, прикрыл веки — и словно растворился для всего этого мира. В том числе, игнорируя и меня.

Секунды сомнений, попыток совладать с происходящим, побороть удивление — и последовала его примеру.

Звук до упора. И отдаться своим шальным мыслям…

… «странный тип».

Не думаю, что это было начало какой-то умопомрачительной истории любви…

Так только, подразнить судьба решила.

Таня позже мне рассказала, кто это и с чем его «едят».

Андрей Мамонтов. Уже больше года как расстался со своей Катей (та уже себе и парня нашла, и дело идет к свадьбе), однако мой «защитник» так и не отпустил ее. Подобно моим терзаниям, он живет прошлым — и никого, и ничего рядом не замечает, леча раны и побеждая дни странными надеждами… и мечтами.

Что ж, у меня нет ни сил, ни желания повторять ошибку многих — рваться туда, где тебя не ждут, и начать поучать и пытаться переделать кого-то под принятые обществом каноны поведения и мировоззрения.

Мне и своего дерьма хватает в голове, с которым теперь приходится бороться едва ли не каждый день.

То, что утихло и осело на дно, прибитое временем, нынешним ветром перемен постоянно всколыхивается и устраивает такую кутерьму, что я уже ничего не понимаю и не знаю как «правильно», и как следовало бы, на всё это реагировать.

Не знаю, кто и зачем позвал этого «Сквозняка», но он — явно, генератор проблем, и здесь (в такой классной, действительно, классной компании) — лишний.

То, что он достает всех своим вниманием и шуточками — как оказалось, неважно, и лишь полбеды. Не наступил еще даже первый вечер нашего «отдыха», а уже едва ли не три драки этот неадекват затеял. Благо, Костя и его друзья вовремя все останавливали, осаждая пыл.

Пару умных замечаний, почему я отдельно «тусуюсь» от своего парня Андрея (Мамонтова) — и мне прилетело, но получив в ответ, не менее, «странное» (мое) молчание, оставил в покое.

Уже и вечер. Костер лизал своими огромными языками темноту, сжирая оную вокруг.

Многие разбились по парам — и сидел кто где, я же в стороне — на поваленном дереве. Лишь тайком ловила чужие шутки, разговоры, взгляды…

— Кто-то видел Сквозняка? — поинтересовался какой-то парень (кажись, Дима).

— А зачем он тебе? — рассмеялся Костя.

— Мне он нафиг не нужен, но то, что этот пи**юк где-то сам по себе шатается, не на шутку пугает. Опять вляпается во что-то, а нам потом расхлебывать.

— А кто его, вообще, позвал? — не выдержала Машка.

— Да Леши это брат, — скривился в негодовании Миша. — Задолбал он уже им, но никуда не деться.

— Ну да, кровная обуза — это вам не письки воробьям показывать, — раздался знакомый голос.

Так и есть — Сквозняк (вышел откуда-то сбоку из кустов).

(многие от раздражения скривились)

— Верно, Тань? — вдруг тот продолжил, без намека на юмор, и уставился на Шабалину, на мою Шабалину…

— В смысле? — опешила та, вижу, что краснеет. — Ты че, больной?

— Ой, да ладно, а то ты добровольно тусуешься с этой молчаливой неадекваткой!

— Я тебе сейчас всеку, — резко подорвался с места Костя. Стремительный шаг к ублюдку навстречу, но замер в последний момент, злобно сжав кулаки.

— Всё, всё, тихо, — вклинивается между ними Леша. Разворот к Сквозняку. — Бро, иди покури.

— Че?

— Слышал же. Пошли покурим.

Тяжелый (мой) выдох. Отворачиваюсь.

— Инга, не слушай его, — резко подсаживается ко мне Таня, обнимает за плечи и притягивает к себе. — Я очень рада, что ты у меня есть, что приехала, и что мы сдружились.

Смущенно улыбаюсь, прячу взгляд.

— Ты моя сестренка — и это бонус. И никогда ты мне не была обузой. Честно.

Короткий, несмелый взгляд (мой) ей в лицо.

— Спасибо.

(к глазам вмиг подступили слезы — тотчас отворачиваюсь;

даже если она и говорит правду, все равно чувствую себя, словно пятая нога у треклятой собаки)

…

Не прошло и десяти минут, как вдруг где-то в стороне раздался странный шум.

— Я пойду посмотрю, — откликнулся Миша.

— Я с тобой, — поспешил за ним Костя.

…

Минут пять — и наконец-то вернулись. Стремглав вбежали наши парни на поляну. Кинулся кто куда: к сумкам, к багажнику; достали оттуда кое-какие предметы и, нервно зажав в руках, понесли с собой.

Замерли мы, девчата, в ужасе и оцепенении, молча наблюдая за происходящим, болезненно осознавая нечто страшное.

— Сколько их там? — мигом подорвались и остальные молодые люди.

— Не знаю, но не мало…

Кто с битой, кто с палкой, кто с железным прутом в руках.

— Что происходит? — испуганно прошептала Таня Парфенову.

— Ничего. Если сюда к вам кто придет — живо в машину и закройтесь. Меня наберешь.

— Да у меня телефон сел! Я же тебе говорила!

— Уже? — удивился.

— Уже! — отчаянно прокричала Шабалина.

— А у тебя, Инга?

— Н-нет, — дрожащими руками пытаюсь достать из кармана аппарат.

Ловко выхватывает Костя у меня телефон и, живо пляша пальцами по экрану, что-то набирает по памяти.

— Мой номер и так есть, но если, вдруг, не отвечу, а ситуация будет х**вая, звони по этому номеру. Коля Зобов. Скажи, что мы под Судаком на старом месте. Что срочно Парфенову нужна помощь. Ясно?

— Д-да.

— Только не перепутай: Зоба!

— Хорошо…

Не знаю, сколько прошло времени, но, казалось, целая вечность… Ребята не возвращались, и звуки оттуда больше не доносились.

Не решились мы остаться на виду у костра. Как на иголках, облепили, обступили автобус со всех сторон (а кто-то уже и внутрь забрался).

Разрывать взглядом темноту.

— С*ка, это, сто пудово, опять Сквозняк вляпался. Я его сама лично убью, пусть только вернется, — прорычала Маша.

— Если вернется, — едва слышен шепот Юлии.

— Сплюнь, дура, — гаркнула моя Танька. — Все там хорошо. Сейчас пообщаются как нормальные, адекватные люди — и разойдутся.

Руки тряслись от страха так, что едва телефон не выпадал из скользких ладоней. Пот бил ручьем, а внутри всё холодным настом покрывали жуткие предположения.

Больным эхом вспоминался тот ужасный, почти пятилетней давности, вечер, когда Никита так же невольно завязался с незнакомыми молодыми людьми, как была драка (нехило ему тогда прилетело). Как мы потом ехали на авто…

— Черт, кто-то идет!

От неожиданности меня подкинуло на месте. Аппарат вмиг выскочил из рук, да закатился под машину. Живо кидаюсь на землю в попытке отыскать этот гребанный, треклятый предмет.

— Наши?

— Не знаю, не вижу.

(слова колоколом отбивались внутри меня, вторя жесткому, звучному, надрывному сердцебиению)

— С*ка, нет! В автобус!

Сжалась я от ужаса, еще сильнее, активнее (лихорадочно) шуршу рукой по траве, в поисках злосчастного телефона.

— Инга, Инга, залазь быстрее! — тянет изо всех сил меня за собой Таня.

— Телефон, он там!

Еще миг — и нащупываю кончиками пальцев.

Бойко вырываюсь из хватки, ныряю сильнее под автобус (плашмя, практически полностью забираясь под махину) — и, наконец-то, хватаю (дрожащей) рукой нашу надежду.

…миг — и Машка жмет на кнопку, закрывая за мной дверь.

На поляну высыпало четверо молодых людей (развеселых, с огромными палками в руках)

— Надо же, как я и говорил. А вот и самки этих петухов. Пока они махаются там — мы здесь помашем.

Забились в угол мы, сгорая от ужаса.

Стучат подонки в стекло.

Смеются.

— Выходите, дамы. Добровольно — будет менее болезненно…

— С*ки! Чего им надо?!

— Инга, Инга, звони Косте! — вдруг завопила мне в лицо Таня.

Дрожу, но сражаюсь с экраном, с невидимыми кнопками смартфона.

Тяжелые, убивающие всякую веру, пустые гудки.

Не берет.

— Еще звони, еще! — визжат девки наперебой.

— И ты набирай!

— Да у меня не ловит!

— Инга!

— Звоню я, звоню!

Раззадоренные нашим страхом, ублюдки принялись еще сильнее стучать (уже и палками) по стеклу. Как маньяк загоняет свою жертву, так и те жаждали нашего апогея.

— Звони по тому номеру, что вбил! Ну!

Из-за потных ладоней, пальцев, экран перестал слушаться, вовсе игнорирует движения. А лихорадка достигает такого пика, что едва могу вообще попасть (даже в крупную) точку на дисплее.

— Звони, б***ь, Инга! Иначе всем нам сейчас будет пи***ц! — дико завопила мне на ухо Маша.

…звон битых стекол. Кто-то прорвался к водительскому сидению.

Секунда — и зарычали двери, раскрываясь настежь.

И снова гудки.

Пытаюсь глубоко дышать, дабы не завизжать от ужаса.

— Да, слушаю?

Замерла я в оцепенении, четко ловя каждое мгновение происходящего: и пусть девки обиваются изо всех сил, но эти мр*зи куда сильнее — хватая за волосы, тащат наружу, за собой, будто дичь, будто вещь, по полу…

Не знаю, откуда взялись из меня правильные слова, но что было сил, словно перед смертью, заорала я:

— Зоба! Парфенов! Костя… Под Судаком, на старом. Прошу, спаси нас! Молю!

Еще миг, удар по руках — разлетелся мой телефон на части; рухнула, согнулась вдвое и я — потащили на улицу за бары.

— Вас, с*ки, сейчас всех здесь прирежут! Как паршивых псов — только троньте нас!

Рычала, вопила из последних сил Машка, отбиваясь от них.

— Если наши — ваших вперед не прикончат!

— Сейчас Зоба приедет — и всех вас порешает!

— Ну-ну, Зоба! А чего не мэр, или президент?

— Смейся, смейся, с*ка, пока можешь!

— Это правда, — дрожащей рукой стираю со своего лица что-то липкое и вязкое (смотрю — чертова кровь, моя кровь).

Замер около меня «захватчик» взгляд то в глаза, то на своих ребят.

— Не надо, молю! — раздался пронзительный женский крик где-то в стороне, но затем резко стих.

— Стойте! — заорал тот, кто удерживал меня все еще в своей хватке. — Эта тварь, и вправду, кому-то звонила.

— И че?

— И ничего. Если правда — то уже через полчаса здесь весь лес будет кишить его людьми. А нет — то тогда и за вранье эти шмары получат. А пока давайте просто оттащим их отсюда и подождем. Все же лучше перестраховаться.

— А кто этот твой Зоба?

— Колян Зобов.

Замер ублюдок, задумавшись.

— Клещ, что ли?

— Клещ, — несмело закивал головой. — Если я верно понимаю, Клещ.

— Клещ, с*ки! Клещ, — рычит вдруг Танька. — П****ц вам всем!

Дрожа, она пыталась слизать кровь со своих губ, и при этом все же улыбаться. Лишь иногда я ловила полный надежды на меня взгляд… в мольбе о том, что бы я не врала — и все-таки, действительно, дозвонилась…

Эти ублюдки не так и далеко нас оттянули от лужайки, чтобы было видно, что там творится. Рот заклеили, руки связали (причем все это же нашлось среди нашего барахла, как бы не было грустно).

Время тикало. Мы ждали… ждали приезд этого Коли Зобова, как верующие — пришествие Христа. Одних ждало чудо спасения, а других — кара. Не знаю кто он, но это имя выпечаталось в моем сознании, как знамя самой большой и жуткой надежде. Как нечто зловещее, мифическое и необъятное.

Я пыталась вспомнить, слышала ли я его голос на самом деле, или мне показалось? Может, это были просто гудки — и я кричала в пустоту? И что я кричала? Сказала ли, где искать? Кто просил? Сказала ли, что знаю, кто он?

Я ничего не помнила — и от этого ситуация еще сильнее пугала. Животный страх раздирал изнутри. Если что, виновата во всем, что будет с нами, — лишь я. И только… я.

Однако еще больше повергало в трепет то, что никто из наших парней пока так и не вернулся. Живы ли еще? Что с ними? Что там происходит?

Может, то, что, в конце концов, все мы тут в лесу умрем — не такой уже плохой исход, чем узнать после всего… что там… произошло и чем закончилось?

— Уже минут сорок тут сидим, не вижу смысла ждать. Эти с*ки — врали, просто тянули время, — прорычал один из ублюдков.

— Ну, хочешь, рискни. Если что, рядом с Лешиком и похороним.

Скривился. Смолчал, лишь гневно сплюнул в сторону.

— Чет и наши долго там.

— Да хер его знает. И, бл**ь, надо же было вообще во все это вляпаться.

— Да это вот их х*й моржовый сам начал, напросился, мы бы сами вообще не лезли. Какого х*я он полез к нашим бабам?

— Свои, поди, не дают, — заржал третий.

Внезапно раздался шум мотора.

Замерли все мы, не дыша, прикипев взглядами к поляне.

Еще немного — и почти к самому костру выкатилось три джипа. Замерли. Но звук не затих — кто-то еще рванул дальше.

Открылись двери.

Шаги к автобусу. Кто-то кинулся внутрь, а кто-то — продолжил свой путь по периметру. Буквально минута — и вышел обратно из салона мужчина. Уверенно протянул своему товарищу какой-то предмет. Бегло осмотреть трофей, недовольно, злобно поморщиться.

— С*ка, это — Зоба, — наконец-то отозвался, прорычал Главный (из этой шайки, кто нас захватил).

— Точно? — гаркнул другой.

— Х*ёчно, — нервно сплюнул. — Ну что ж, лучше самим пойти решать, чем…

Разворот к нам.

Продолжил неожиданно:

— Пикнет хоть одна тварь, что тут было с вами — сам потом найду и зарою заживо в землю. И уже никакой Зоба вам не поможет. Ясно?

Вполне серьезно прорычал.

Несмело закивали мы головами.

(хотя… вид наш сам за себя говорил: синяки, лохмотья, раны)

Развязать, сорвать скотч…

Едва мы дернулись вперед, как нас окружили и буквально за секунды — все уже лежали на земле, лицом вниз, руки за головой.

Прошелся между нами этот «товарищ», Зоба, судя по всему, словно смакуя картиной повиновения. И наконец-то отозвался:

— Чей телефон?

Несмело подняла я глаза вверх. Молчу.

Похож на мой.

— Я спрашиваю, с чьего телефона мне звонили? Чей этот аппарат?

— М-мой, — неуверенно, испугано шепчу.

Внутри все сжалось от холода и ужаса. Чувствую, как по всему телу сокращаются мышцы, словно перед расстрелом.

— Поднимите ее, — живо скомандовал.

Подчинились. Лицом к лицу (но меня еще учтиво поддерживают за руки, дабы не грохнулась на землю).

— Кто еще с тобой?

— Все эти девушки.

— Поднимите и их.

(исполнили)

Шаг ближе. Вплотную ко мне.

Взгляды сцепились.

— Ну, я — Зоба. Звонила?

Тяжело сглатываю слюну.

Решаюсь на звук.

— Д-да.

— Откуда номер?

— П-парфенов дал. Вбил. Сказал позвонить. Костя… Парфенов.

Закивал головой.

— А где он сам?

(и вновь глотаю слюну; за и против)

— Ушел… с другими. Там какая-то завязка случилась.

— А эти кто? — короткий, беглый взгляд около.

(замерла я, словно решая их судьбу)

— Не знаю. Наверно, из тех, с кем и столкнулись.

Закивал вдруг головой. Шаг в сторону.

И опять взгляд на меня:

— Они что-то вам сделали?

Несмело (отрицательно) качаю головой.

— Н-нет.

Ухмыльнулся.

Шаг ближе.

Да так, что дыхание обдало кожу. Едва слышно, шепотом:

— А если… честно?

(иронично улыбнулся на миг)

Замерла я, ошарашенная. За и против.

— Нет, не успели. Только что…

— Только что?

— То, что сами видите…

С серьезным, тяжелым видом вновь закивал головой. Шаг в сторону.

— Ублюдков к нам в машину. Девок — в автобус. Лысый и Борзый, останетесь с ними. Жека отзвонись Кузьме. Поедем дальше. Встретимся на «загорке».

Мы сидели молча, забившись, словно малые котята, на заднем сидении в автобусе, теснясь друг другу. Лишь иногда всхлипы нарушали тишину.

Я догадываюсь, какие жуткие мысли сейчас в голове Тани, эхом прошлое вторило во мне безумные предположения… и оттого ставало еще ужаснее на душе.

И почему так происходит? Едва ты пытаешься зачеркнуть тот самый жуткий день из своей жизни, как вдруг судьба решает повторить все вновь: вот только (спасибо), что теперь не ты сидишь в первом ряду. Глядишь со стороны… и с некой, даже тебе непонятной, жестокостью рассуждаешь:

«Что есть, то есть. Мы не в силах что-то изменить. Если суждено…»

Обреченно закрываю лицо ладонями, пытаясь погрузиться в свой привычный (плотный) кокон равнодушия, да, увы, не получается. Не сегодня, не сейчас. Я вновь голая — а судьба с розгами в руках.

Рубит по нашим нежным спинам своей безжалостной плетью — до крови, до кости, до души… Выдавливая, выуживая из нас жизнь, но не дожимая до конца… Когда сознание вот-вот отпустит — вновь сердца удар, вновь живешь. Вновь, с*ка, дышишь.

И так… по чертовому кругу. По жестокому, садомазохистскому кругу. И единственное, что можно принять за наше довольствие ситуацией, это решение — подчиниться… и жить дальше. Существовать, страдать… и пресмыкаться.

Много прошло времени. Много немых взглядов наших: то на молодых людей напротив, то за окно — в темноту. Где кто-то еще жив, а кто-то, возможно…. уже мертв.

Однако черные пешки, или же белые сейчас отправляются в коробку?

Известно лишь судьбе и Богу.

… лишь Богу.

Когда раздался шум автомобилей, всех, буквально, подкинуло на месте. С каждой секундой еще громче рев, и еще усердней изводит тело лихорадка.

— Сидите здесь, — скомандовал «Лысый».

Внезапно вытащил из-за пояса пистолет и вышел из автобуса.

Тягучее ожидание, и лишь спустя минуты — несколько джипов, наконец-то, выкатило на лужайку. Открылись двери — первыми высыпали наши ребята.

Костя… он был жив.

Тотчас, прожогом вылетела Танька к нему — кинулась на шею. Побитые, помятые, парни, все же, были раззадорены происходящим. Шутки и подколы не стихали ни на миг.

(конечно, вид, в котором мы (девчата) предстали перед ними, поверг всех их в шок, да вызвал целую волну ярости и жажды расправы, однако трепетные, взволнованные (наши) просьбы, мольба, и ненавязчивое влияние «гостей», практически сразу всё свело на нет и утихомирило заступников).

Сквозняка с ними не было. А Леша (брат его) стоял в стороне хмурый.

Хотела, было, я подойти к Косте, и уточнить, но вдруг мне путь преградил молодой мужчина.

Николай. Коля Зобов.

Глаза в глаза.

Мило улыбнулся.

— Молодец, что отзвонилась. Правильное решение.

Криво усмехнулась я. Смолчала. Опустила очи.

— Ладно, — вдруг шумный вздох, разворот и, не желая меня смущать, подался куда-то в сторону (тотчас провожу взглядом). Направился к Косте.

— Ну, может, все же останетесь? До утра? Чего кататься туда-сюда? Все равно этот их… приедет только под утро. А тут и выпивка, и компания. Ну?

Почесал (наигранно) затылок Зобов, взгляд около, на своих парней.

— Подраться. Напиться. Потрахаться. Святая троица? — внезапно подошел ближе один из его людей и похлопал по плечу.

— Фу, какой ты мерзкий тип, — рассмеялся Коля.

— Да ладно, — заржал товарищ. — Тебя же и цитирую.

Захохотал Зобов, в негодовании закачав головой.

— С*ка, вот Иуда. Сразу же сдал.

Залились смехом ребята.

— Только я больше не пью, — неожиданно продолжил Николай (чуть старше тридцати на вид; коротко стриженные черные волосы; хмурые брови; тонкие, ядовитые губы).

— А чего так? Такой гуляка… и зашился?

— Ну, гулякой я и остался, а вот эти помутнения и провалы в памяти — меня уже добесили. Никакой пользы. Да, девочки? — и вдруг хлопнул Машу по заднице. Та лишь рассмеялась и покраснела. Ушла в сторону.

… Умыться, переодеться — и сесть у костра, поближе к толпе.

Разговоры ни о чем, и обо всем сразу, штуки и звонкий смех — все пытались изо всех сил вытеснить из себя страх, все то, что пришлось пережить несколькими часами ранее. Нервы постепенно переставали так пружинить от каждого звука, шороха, слов.

Только теперь стало понятно, что все остались живы. Тех козлов задержали люди Зобова. С ними остался и Сквозняк — зачинщик драки. Утром приедет «старший» той компании (или кто там у них?), и дело должны будут решить, замирить.

Не знаю, что и как там конкретно — да, на самом деле, уже и плевать. Хотелось поскорее отправиться спать. Однако… оказаться одной, закрыть глаза — было и того страшнее.

Как я поняла, после всего, утром мы разъедемся по домам. По крайней мере, многие к тому склоняются.

В этом году «…просто, сезон не удался». И теперь уж точно Сквозняка никто и никуда брать с собой не станет. Давно надо было додуматься, а не доводить до самого крайнего, когда все чуть на тот свет не отправились.

— Можно? — неожиданно подошел ко мне Зобов и взглядом указал на свободное рядом место (всё на том же поваленном дереве).

Несмело пожала я плечами.

— Д-да, конечно, — спешно отодвинулась в сторону, давая больше пространства для «маневра».

Присел.

Тишина пролегла между нами. Взгляды куда-то вдаль. Безмолвствуем.

И наконец-то тяжелый, шумный вздох его, ознаменовывая то ли победу (самого над собой), то ли капитуляцию.

— Костя… тут кое-что о тебе рассказал.

Обмерла я, словно пойманный вор. Страшно даже моргнуть.

— Я вот чего… ты это, — поморщился от неловкости и напряжения. Разворот ко мне — невольно подчиняюсь, отвечаю тем же (хотя взгляд обрушить в лицо так и не осмеливаюсь). — Не подумай ничего такого, я не хочу ни навязываться, ни тем более поучать… Сам небезгрешен…

(похолодело все внутри; тяжело сглотываю слюну)

— Не хочешь со мной прокатиться немного? Тут, недалеко. И… — замер, отчего в испуге уставилась на мгновение в его холодные глаза. — Клятвенно обещаю — не клеиться. Я все понимаю, особенно с учетом того, что вам сегодня пришлось пережить. Просто пообщаемся. Как два приятеля. Идет?

(молчу, дрожу от страха; мысли сводят с ума: а я могу отказаться? или разгневаю его?)

— Если не хочешь, не надо. Я не обижусь. Я все понимаю.

— Колян, че ты к ней пристал? — неожиданно подошел к нам Костя и заулыбался во весь рот. — Неужто, все-таки, дерябнул немного?

— Кто? Я? — рассмеялся Зоба. — Нет.

— Ну, тогда чего?

— Вот зову со мной прогуляться.

— Тебе оно надо? — внезапно спросил Парфенов; только не сразу я сообразила, что этот вопрос был направлен не молодому человеку, а мне (даже запнулась от такого конфуза).

— Да что я ее… съем? — рассмеялся Зобов.

— Отстань от нее.

— Инга, — вдруг позвал меня по имени Николай. — Не слушай этого охламона. Он ничего не шарит в веселье. Особенно после того, как связался с этой своей Таней. Поехали. Просто поговорим.

Короткий взгляд на Костю: улыбается.

— Колян, я же за нее тебе я**а оторву.

Ухмыляется Зоба.

— Да что я, черт какой-то? Я же пообещал, ничего такого, просто прогуляться. Ну?

Тягучая тишина. Пристальные, выжидающие взгляды: Кости, Коли… и Тани (издалека).

Несмело кивнула головой. Резко дернулась, встала. Обмерла не дыша, ожидая что дальше…

Пройтись к его машине, последовать приглашению — и сесть на переднее сидение. Живо пристегнуться.

Глубокий, полный страха и волнения вздох.

Молчу.

Взревел мотор.

Тронулись с места…

Я бы и не сказала, что поездка была короткой. Он не пытался меня вывезти куда-то в сторону от пытливых глаз. Это был целенаправленный путь… и оттого ставало еще страшнее…

И хоть его приятная внешность, большие, мягкие руки, тихое, ровное дыхание — подкупало не на шутку, в остальном (особенно в отношении его «славы» и вооруженных ребят, стающих горой за него) — всё было до мурашек пугающе и непредсказуемо. Но Костя же не мог меня без боя отдать какому-то насильнику? Или мог? Учитывая, что… сама согласилась? Или… за спасение… всех наших жизней… это была такая плата, благодарность? Может, я даже… должна быть радой, что он выбрал именно меня?

Чушь собачья. Но тем не менее… я в его машине, вокруг черти что, и мы черти где, темень ночная. И мчимся на скорости в никуда.

Хоть бы он один был. Это я еще… наверно, как-то переживу, но если их там толпа, или еще что?

Дура, Господи, какая же я дура, что согласилась ехать с ним.

Выскочить на скорости? Может, убиться под колесами его тачки — самый лучший выход из сложившееся ситуации?

Сбрасывает скорость. Неспешный поворот — и застыло авто.

Молчу, не шевелюсь, лишь иногда (неосознанно, неподвластно мне) дрожу.

Выскочил на улицу. Обошел машину — и открыл дверь с моей стороны.

Протянул руку. Минуту на осознание, на сражение «за и против», и безвольно сдаюсь — деваться некуда.

Хватаюсь за него — выбираюсь наружу.

Включить сигнализацию в машине — и среди полной темени (тучи скрыли луну) — поступь (едва ли не на ощупь) вперед, за ним.

Еще несколько метров — и вдруг замер. Подтянул меня к себе, да так, что почувствовала его дыхание.

Но в глаза не осмеливается смотреть. Молчит, подбирая слова.

Потупила взор я в наши скрещенные (в хватке) руки.

Тяжело вздохнул.

— Верь мне, пожалуйста. Закрой глаза — и шагай за мной, как скажу — остановишься. Я буду рядом. Ничего не бойся. Никто не причинит тебе боль. Я обещаю, но то, что ждет в конце этого пути — принесет тебе облегчение. Поверь мне, поверь…

Слова обдали холодным осознанием происходящего. Нет, я не понимала, что где и куда, но многие… вопросы получили ответы. А догадки стали рисовать странные композиции.

Шаги вслепую, покорно за ним. Много шагов — и много биения сердца. Моего бешенного, но живого сердца.

Замер резко, отчего я невольно налетела на него. Удержал.

Несмело шепчет:

— Пришли.

Застыла я, боясь даже сглотнуть слюну. Робкие мгновения — и открываю глаза. Осматриваюсь по сторонам. Буквально секунды — и свет луны являет жуткую, просто до костей пробирающую, картину.

Сердце запнулось, забыв свой такт.

Я стояла среди кладбища, вцепившись руками в единственного здесь живого человека.

Десятки немых лиц — кто-то улыбается с холодного овала, а кто-то, угрюмый, вторил черноте гранита.

Чувствую, как начинаю лихорадочно дрожать.

Но Он не реагирует.

Вдруг шаг от меня — и выпускает мои руки из своих, отчего дрожь едва ли не превращается в конвульсии. Ноги подкашиваются, забываю как дышать.

Смотрит мне в глаза. На устах серьезность.

И наконец-то решается дать ответ на мой немой вопрос:

— Здесь много друзей моих лежат. Самых близких. Которые были роднее, чем если бы были просто братьями по крови. И тем не менее…. они здесь — а я еще там, в живом мире.

Тяжело сглотнула слюну, чувствую, как прозрение разливается по моим жилам.

— И не раз я мечтал, что слягу с ними рядом здесь. Что моя пора, наконец-то, пришла. Что можно выдохнуть. Но… сколько бы пуль не свистело, ни одна не забрала. А душа тянется сюда. Тянется, отметая настоящее, живое, происходящее…

(немного помолчав)

— Вот так и ты. Костян рассказал. Нет, он не хотел обидеть, или еще что. Предупреждал, оберегал тебя. Как старший брат печется о младшей сестре. Но… ведь не это тебе нужно? Верно? Достали уже все? Да?

(молчу; внимаю его словам)

И ни жалость, ни понимание, ни гнев — ничего не способно тебе помочь. Ничто и никто.

Да?

(тишина)

Что молчишь? Я правильно говорю?

(несмело, неуверенно киваю головой; дрожь прошла, словно сняло невидимой рукой, разливая странный, сумасбродный покой)

— Да.

— И ни люди, ни водка, ни наркота — ничто не может помочь забыть все. Вычеркнуть прошлое. Верно?

(и снова осмеливаюсь)

— Да.

— Только ты, — вдруг шаг ближе и пнул рукой мне в грудь (отчего пошатнулась). — Только ты можешь это все сделать. И никто, и ничто иное.

Закрой глаза. Осознай где ты, и как близко сейчас к Нему стоишь. Представь, как он смотрит тебе в глаза. И скажи, искренне, правдиво, от всей души — «ПРОЩАЙ».

Скажи, тебе давно уже это нужно. Давно — и сама это знаешь и понимаешь, только боишься… отпустить, думая, что это неправильно, что это обидит их. Не стоит… если там и есть мир, то с той любовью, что была у вас здесь, дружбой и пониманием — они простят и отпустят. И им будет проще, и… нам.

Скажи… скажи это слово. Не торопясь. Искренне…

(тяжело сглотнула; молчу)

— Закрой глаза.

(игнорирую; противлюсь)

— Да, я лезу не в свое дело. Да, я — тебе никто. И завтра тоже буду никем. И через год. И уже через пару часов забуду. Но не мне это нужно — а тебе. Тебе. Так что давай, закрывай глаза — и крикни, что есть силы, что есть духу, что есть обиды на них: «Прощай»…

(тягучие мгновения сомнений, за и против — и, проиграв бой сама себе, делаю шаг навстречу: закрываю глаза)

Вот-вот наберется достаточно воздуха в легкие — и я прошепчу… прошепчу любимому в лицо такие противные, но такие… нужные слова.

«Прощай…»

— Громче, — вдруг слышится эхом не то голос Зобова, не то Никиты.

«Прощай!»

— Громче.

— Прощай! ПРОЩАЙ! ПРОЩАЙ, МАТЬ ТВ*Ю!!! — что было мочи, завизжала я на все горло, давясь собственно слюной и слезами. Горькие рыдания, словно гейзер, вырвались из меня, из самых недр души, порождая отчаянный, дикий визг.

И ни стыда, ни страха, ничего — кроме таявшей обиды, боли… И за то что ты меня здесь бросил одну… — прощаю… Прощаю, Никита. Люблю, и прощаю.

Я ухожу.

Вдруг меня кто-то обнял. Не сразу поняла, отдернулась — но удержал. Прижал к себе — поддаюсь. Повисла у него на груди, каждый раз вдыхая свежий воздух — как первый раз… Первый, за долгое время…

— Какого х*я вы тут вторите?! — рычал нам вслед старый мужчина, грозя палкой.

А мы лишь, пристыжено, улыбаясь с Зобовым…. быстро шагали по тропинке между могил.

— Да все, уходим, дед. Уходим, не нервничай. А то давление поднимется.

— Я тебя сейчас, с***н сын, поднимусь! — еще больше замахал нам вслед мужчина. Но вдогонку не последовал.

— Понаезжает блатных и наркоманов — и начинается. То могилы роют, то орут, как сумасшедшие…

Но после всего, Николай совсем не спешил возвращаться обратно к нашим, на лужайку.

И пусть страх уже не овладевал мною, не бросало больше в лихорадочную дрожь, все же замешательство и легкое негодование сковывало мою душу.

— Да не бойся, больше я тебя в такие жуткие места не поведу, — вдруг заулыбался Зоба и вновь стал сбрасывать скорость. Проехаться между тонкими стволами высоких мачтовых сосен — и замереть, практически, у самого пляжа.

Заглушить мотор — выбраться наружу.

Последовала примеру.

Тишина. Море, практически, спало. Едва покачивающиеся волны больше напоминали рябь озера, чем дыхание такого великого зверя, коим оно являлось.

Снять обувь, пройтись вперед и сесть на границе, давая шаловливо окутывать воде и мелкой пене стопы.

Взгляды устремить вдаль.

— А теперь взгляни на эти звезды…

Подчинилась. Подняла взор, неспешно скользя по темному покрывалу.

— Почувствуй, что они светят. Вновь светят. И вновь поют птицы… Скоро рассвет — и наступит новый твой день. День, в котором начнется новая жизнь. Новая… с чистого листа. А прошлое — будет в прошлом.

— И ты его так же отпустил?

(решаюсь на слова; мой голос на удивление (даже мне самой) был впервые за долгое время уверенный; не тихий, и не полный боязни, а ровный и мерный)

— Кого? — уставился на меня.

— Прошлое, — поддаюсь игре. Глаза в глаза. Выдерживаю взгляд.

Криво улыбнулся.

— Не всё…

Отвернулся. Взор на свои скрещенные руки.

— Некоторое, проще оставить в закромах, чем его пытаться принять или понять.

— Что это? Или кто?

Удивленно вздернул бровями (взглянуть не удосужился).

Догадалась, о чем подумал.

— Раз ты знаешь мои тайны, разве… я не могу попросить чего-то взамен?

Ухмыльнулся.

Короткий взгляд на меня, а затем вдаль, за горизонт. Тягучие мгновения внутренних сражений..

— Я был женат. У меня есть сын. Ему десять. А я его вижу раз в полгода, а то и реже. И дело не в том, что мне моя… бывшая запрещает. Нет. И люблю я пацана, как самое важное, что случилось в моей чертовой жизни. Просто… просто, вот так. Ни много, ни мало. С натяжкой. Все это — … больно. И… каждый раз, когда я смотрю в его счастливые (от того, что увидел меня) глаза, как он пытается мне подражать в те дни, пока мы вместе, — я… чувствую себя ничтожеством, что так поступаю. Что не могу измениться. Что не могу поменять… Что не хочу… поменять свою чертову жизнь. У нее уже есть новый муж. У пацана — отчим. А я… все еще волочусь где-то между прошлым и настоящим, словно…

— Чемодан.

— Что?

Уставился на меня в удивлении.

— Словно не прошлое — чемодан. А мы — тупой, пошарпаный, но мыслящий все еще, чемодан. Который пора давно выбросить, но никто не смеет в этом нам помочь. Мы — якорь для наших близких, тормозя их во всем — и заставляя страдать, плакать, из-за того что мы — бессмысленные, безвольные, тупые оболочки сознания.

Вдруг рассмеялся болезненно. Взгляд около, а потом на меня. В глаза.

— Жестоко, но правда.

Закивала головой.

— Тупые… безвольные… пустые оболочки, — вдруг повторил за мной. — А знаешь, как я иногда пытаюсь втолковать себе, что все еще живу, и способен — жить?

Несмело улыбаюсь, качаю головой.

Вдруг протянул руку:

— Пошли.

Подчиняюсь.

Схватить свою обувь — и поспешить за ним в машину.

Удар по газам.

Помчались.

Кому-то позвонил, о чем-то договорился… Еще немного — и выехали на утес.

Выйти из авто. Быстрые, резвые шаги наверх, на холм, по крутой дороге.

Бухта…

Замерли возле странного приспособления.

— Снимай обувь, — вдруг скомандовал Зоба.

Короткие за и против — и тут же подчиняюсь.

— Кто первый?

— Она, — ядовито заулыбался Николай.

Что-то бегло объяснил незнакомец (что я невольно пропустила мимо ушей, а переспросить не решилась).

Взгляд мой прикипел к лицу Коли, который с каждым мгновением становился мне все роднее и приятнее… Роднее, чем кто либо еще в этом чертовом мире…

— Жди потом внизу. Я за тобой, — приказное Зобова.

Разворот, шаги вперед — и только сейчас пробило пелену тумана осознание предстоящего.

Мы стояли на огромной скале. Нечто жуткое, замудренное, сродное тарзанке… Я, держась лишь за одну перекладину, должна буду спуститься резко вниз на тросе до конечной точки, а затем вовсе грохнуться в воду с некислой высоты.

И права на ошибку нет.

— Готова?

Заледенело все внутри. Стою, не шевелясь, жадно выпучив глаза.

— Инга, хватит спать. Пора жить, кричать и ругаться. Пора… улыбаться.

Шаг его ближе.

— Не надо, — резко отдергиваю словом его движение. — Я сама…

Еще один вдох — и понеслась, к чертовой матери!

Резкое дуновение ветра, безжалостно сеча по щекам. Еще миг — и рывок, запнувшись на финише — выдох… и с очередным биением живого сердца — размыкаю больную хватку — и лечу прямиком в ад…

Глубоко вниз…

А дальше теряюсь. Сбоку, снизу — куда плыть? Широко распахнуть глаза — на свет!

Еще попытка — и, выныривая, я ловлю первые лучи восходящего солнца…

Не успела доплыть до берега, как со счастливым визгом в воду плюхнулся за мной и Зоба.

Секунды, чтобы сразиться с пучиной, — и выплыл на поверхность. Выход, а дальше — за мной вдогонку.

Замерли, стоя в воде.

Глаза в глаза.

Улыбается.

Несмело покачал головой, и постучал ладонью по уху.

Усмехаюсь и я, сверля его странным, самой себе необъяснимым, многозначным взглядом.

Но секунды проиграны — и никто из нас не решается ни на что большее.

Выдох.

— Ладно, с тобой хорошо, но пора ехать и дела заканчивать. Наверно, этот их… уже подъехал решать за своих. Посмотрим, что там еще за пляска будет. Может, не меньше адреналина, чем сейчас.

Живо шагаю за ним, на ходу выкручивая вещи (на себе же, не снимая).

По тропинке подняться на утес.

— Серьезно? Я думала, уже все уладили…

Короткий взгляд на меня (но не сбавляя темп). Рассмеялся.

— Ну, я же не волшебник. И как бы там не махал своей палочкой, пушкой, — учтиво уточнил и рассмеялся над двоякостью смысла (не без пошлости), — само по себе ничего не рассосется.

Вдруг замер и протянул мне руку.

Опешила.

И только спустя мгновения растерянности поняла — впереди большой выступ. (Обидно…)

Помог подняться.

Чувствую, что краснею от смущения. Пытаюсь прибавить ход, дабы скрыть свои эмоции в его неведении.

Когда мы приехали, уже давно (или еще) никто не спал. Таня бросилась ко мне в шоке, ощупывая и злобно (хоть и тихо) ругаясь на происходящее…

— Все хорошо, не переживай, — отдергиваю ее.

— Ты вся мокрая, иди переодеваться!

— Тань, — вдруг хватаю ее за руки, прерывая, останавливая этот ее ход курицы-наседки, заставляя замереть, взглянуть на меня… и услышать. — Всё…. хорошо, правда, — мерно чеканю слова. Впервые искренне… и многозначительно.

Застыла та в нерешимости.

— В смысле?

— Во всех, — осмеливаюсь на потаенную исповедь. — У меня теперь… все хорошо.

Еще больше побледнела Шабалина. Округлились очи.

— Вы че? Вы… ты с ним? Решила замутить, что ли?

Закачала головой я (хотя, если честно, то и сама точно ответ на этот вопрос не знаю).

Тяжело сглотнула сомнения.

— Нет. Но он мне помог. Разобраться со всем. И начать… всё сначала.

— Я ему не говорила про…, - не отважилась договорить, однако и я поспешила ее перебить.

— Костя сказал.

— С***н сын.

— Да ладно, я даже благодарна.

— Прости…

— Всё хорошо. Ладно, давай я буду все же переодеваться, а то, и вправду, уже становится очень холодно.

Короткий взгляд в мою сторону Николая — и, не проронив ни слова, сел в машину — тронулись с места.

Почти все наши ребята остались с нами ждать исхода событий, лишь только Костя и Леша, брат Сквозняка, уехали с Зобовым.

…

— Так что там было? — осмеливается на интерес Татьяна (вдали от всех, да так тихо, что и я едва услышала).

Загадочно улыбаюсь.

— Ну? Что? Даже мне нельзя сказать?

Еще больше ухмыляюсь, взвешивая за и против.

— Ты переспала с ним?

— Что? — опешила я, даже дернулась от услышанного.

— Приставал урод?

Рассмеялась.

— Нет, Тань. Что ты… все было… до неприличия прилично.

— Да ладно, Зоба?

— Угу…

— Да он же ни одной юбки не пропускает.

Скривилась я, поджала губы на мгновение.

— Видимо, зря я штаны одела.

— Черт дери, Инга… Тебя… как подменили. Это точно ты? Может, моя Гуся уже где-то там в багажнике катается, а здесь сидит ее двойник?

Улыбаюсь.

— Возможно.

В негодовании закачала та головой.

— Или ты под наркотой?

Невольно рассмеялась.

— Нет.

(и вновь задумалась та)

— Так что было?

— С тарзанки прыгали.

— С Зо-обой? — казалось, у нее сейчас глаза повыскакивают из орбит.

— Да. С Зобой.

Скривилась, явно не веря.

— Ну, точно врешь же. Только… не пойму, зачем? И почему ты такая счастливая?

— Да я тебе говорю. Все хорошо, покатались, поговорили, прыгнули с тарзанки — и сюда вернулись.

Возмущенно закатила Шабалина глаза под лоб — и отвернулась.

— Бред какой-то…

Тяжелый вздох — и принялась доедать свое яблоко.

Вернулись ребята, вместе и с живым, только изрядно побитым, Сквозняком, лишь спустя пару часов.

Зобов даже не вышел из авто (узнала его номер машины)…

Просто, высадил парней, дал по газам — и отправился со всей своей братвой восвояси…

(обидно ли? обидно…)

— Ну что, едем домой? Или у кого-то есть еще желание здесь остаться? — поинтересовался Парфенов.

— А что там?

— Да все нормально. Поговорили, те извинились, мы извинились — и разъехались.

— Да пошло оно все нахрен, — неожиданно прорычала Таня и подошла к своим вещам, стала складывать остаток в сумку. — Лучше домой, придем все в себя, а там, может, еще куда съездим. Можно, и без ночевки. Но уж точно без этого… с*киного сына.

— Эй, ты поаккуратней со словами, — вдруг прорычал Сквозняк.

— А ты мне еще тут потопырщи перья, ублюдок, — тотчас гаркнул Костя на него, заступаясь.

Вмиг «Радио» осел на задницу и отвел взгляд в сторону. Прожевал эмоции.

Загрузить все в автобус — и тронуться с места…

Внезапно на переднее кресло передо мной уселся «Радио» и пристально, с загадочной улыбкой на губах, уставился в лицо.

— Что? — не выдержала я и гавкнула.

Ехидно рассмеялся.

— А говорила, парень есть. Неприступная такая вся, молчаливая. А Зобе быстро побежала с**ать.

— Ты — бессмертный что ли? — вдруг дернулся Костя. Резко вскочил — и резвый удар влетел этому придурку прям промеж глаз.

— С*ка, убью! — резко кинулся тот вперед, защищаясь, но Леша вовремя сдержал брата.

— Там надо было махать, тварь! ТАМ! А не, с*ка, сразу в кусты, как только те, б***ь, приправу достали! Нас там угандошивали, а ты за деревьями, га***н, прятался! — зарычал бешено Парфенов.

— Че ты пи***шь?! Не прятался я!

— Да видели все, гнида ты поганая! И если бы не Инга и Зоба — то уже, на**й, одни трупы от всех нас бы там только и остались. И девки — изнасилованные. Ты больной ушлепок — если я тебя хоть раз еще увижу, сам похороню! ЯСНО?

Смолчал. Тяжело сглотнул.

— А кто у кого со**т тебя явно не касается. Сам-то, небось, только и соло***чишь, потому что нах*й никому такой не нужен.

Прожевал Сквозняк слова. Вновь смолчал.

— Вот и молчи, черт вонючий. Повезло тебе, что вовремя ребята подоспели. А так бы… получил по заслугам.

Короткий взгляд около — и отвернулся «Радио», пряча истинные эмоции.

— Что? — удивилась Танька и уставилась на меня.

— Да это я так, сама с собой.

— Опять про своего Зобу думаешь?

Пристыжено улыбаюсь.

— А тебе все скажи, да расскажи.

— Дура ты, нашла о ком думать. Бабник, грубиян, бандит. Нашла, блин, принца…

Кисло улыбнулась я.

— Со мной он был другим.

— Ну, да. Только, учти, — прошлась по комнате, взяла с дивана одежду, опять за доску — и продолжила гладить. — Это он был только с тобой таким, и один раз. Сама должна понимать, будь он «усюпушечкой» и «мимимишкой», вряд ли бы вся округа дрожала от его одного только имени, не говоря уже… о пушке. Эти ребята, по ходу, все еще живут дальними девяностыми — и срать им и на законы, и на моральные принципы. Нет, я, конечно, безумно признательна ему за помощь и спасение, но… Инга… по-моему, ты сильно перегибаешь палку с благодарностью.

— Да чего вы ко мне все пристали? — возмущенно вскрикнула я в сердцах, и даже встала с кресла. Прошлась по комнате, делая вид, что что-то ищу. — Не спала я с ним. Никакого, мать его за ногу, интима не было. Даже намека. И более того — мы разошлись как в море корабли. Он даже пока мне не сказал.

— Во-во, о чем я и говорю.

— Что? — в негодовании уставилась на нее.

— «Даже пока не сказал». Ты, вообще, себя со стороны слышишь? Уже больше недели прошло, как мы вернулись, а у тебя мысли только о нем. И вообще, тронь эту тему — так и польются дифирамбы в его сторону. Очнись. Одумайся, подруга. Кто он, чем занимается… и какой ждет вас исход, даже если что-то и получится замутить. Пули, нервы, смерть… Инга, не мне тебе сейчас мозги вправлять, о том, куда это ведет — и как потом жить с произошедшим.

— И не надо, — рычу, стыдливо отворачиваюсь, пряча глаза.

— Да-да, давай отмазывайся, оправдывайся, отнекивайся, а затем вновь замыкайся в себе — и мечтай о своем Зобе. Вы — не пара. Даже если он каким-то мега чудом с тобой будет иным, а не такой, как все его знают, — ничего хорошего не выйдет. Зоба — это Зоба. Не парень, прыгающий с тарзанки. Это — МУЖИК, бандюган, который по ночам закапывает в лесу трупы. Инга…, - ее голос стих, превращаясь из нравоучительного тона в мягкий, ласковый. — Я же за тебя переживаю. Как за сестру. Как за родную.

Кисло улыбаюсь.

Короткий взгляд на Таню, но тут же осеклась.

— Я знаю, спасибо… но…

— Но это же — «ЗОБА», — перекривила мое недосказанное.

Невольно киваю я головой.

— Но это же… Зо-ба, — повторяю ее слова, словно собственный приговор… о новом, не менее болезненном и жестоком…. заточении.

Что самое обидное, а ведь не у кого было хоть что-то расспросить про Зобова.

Таня была категорически против него — и слышать ничего не хотела. Костя? Он мог меня сдать (пусть даже не нарочно) Шабалиной. А потому — тоже не вариант.

Самой позвонить (номер сохранила…) — отнюдь в лоб стрелять не решаюсь.

Но тем не менее… желание вновь с ним встретиться ставало с каждым днем все сильнее и сильнее… Во что бы то не стало, и чего бы мне потом это не стоило…

Но какие есть варианты? Бездумно шляться ночью по улице в поисках его машины, или зацепок, чтобы выйти на этого… как Таня сказала, «бандюгана»?

Или стать на центральной улице — и заорать на всю глотку, зовя его?

Позвонить? Нет, нет и еще раз. Разве что опять что-то жуткое приключится, и придется вновь звать на помощь. Но и это — не вариант. Хватит мне экстрима.

— Что? — уставилась на меня Танька, заметив мое задумчивое, полное коварства, лицо.

— Ничего.

— Да ладно, вываливай давай…

(взвесить за и против)

— Может, в клуб сходим?

Выгнула наигранно бровь, изображая удивление.

— Если в поисках Зобы, то — нет.

— Ну, причем тут он?

— О, да! Уже третью неделю он в твоей жизни вообще ни причем.

— Просто, я устала. Послезавтра уже снова на работу, хочу успеть отдохнуть.

— А нахрен было устраиваться на такую дебильную работу?

— Главное, что платят каждую неделю — и мне нормально. А продавец в продуктовом — совсем не дебильная.

— Ну, да.

— Ага, а что, лучше как попадалась та в газете: «секретарша без комплексов»?

— Зачем утрировать?

Скривилась я. Не ответила.

— Так что, идем? — не унимаюсь.

— Костя на смене. А одним идти — не очень-то идея.

— Ну, пожалуйста… Когда твой Костя дома — я на работе. Мы же уже это проходили…

Поджала губы в негодовании Шабалина. Тягучие минуты тишины — и решилась.

— Ладно, только обычно оденемся. Меньше сексуальности — меньше шансов вляпаться в приключения.

Ага. Точно.

Все как она и сказала: «Меньше сексуальности — меньше шансов…» только на то, что тебя вообще пустят в клуб.

Так и с нами случилось.

Полуголых писюх пропустили, а нас заставили битый час в очереди торчать.

Еще немного — психануть и пойти прочь.

Прошлись немного в сторону — и свернули во двор.

Идиотизм.

— И что будем делать? — злобно прорычала Танька.

— Что, что? И так ясно, либо оголяться, либо домой возвращаться.

— Не поняла? — удивилась Шабалина.

— Да я шучу.

Разворот, оглянуться по сторонам, обреченно вздохнуть — и выбрать путь отступления.

Но едва шаг — как вдруг мой взор прикипел к знакомому номеру машины. И форма та. И марка.

— Что такое? — едва не налетела на меня сверху. — Чего застыла?

— Таня, он здесь…

— Что? Кто? — обмерила меня взглядом.

Глаза в глаза.

Улыбаюсь как дурочка.

— Зоба…

Побелела та вдруг, как полотно.

— М*ть тв*ю, ты же обещала! ИНГА!

— Ну что я, специально?

— С*ка ты…

— Ну, Тань… пойми…

— Это же, с*ка, Зоба, — злобно кривляется Шабалина и отворачивается от меня.

— Угу, — обижено дуюсь…

— Я тебя ненавижу, — тяжело вздыхает та, но еще миг — и на ее лице проступает улыбка. Качает головой в негодовании. — Идиотка ты. Сама не понимаешь, куда лезешь.

— Ну, пожалуйста…

— В смысле? — оторопела от заявленного.

— Пошли внутрь…

— В смысле, как? Нас же не пускают!

— Ну, — замялась я, пожимая плечами, делая намеки.

— Ты дура, что ли совсем?

— Ладно, забей, — резко отдернулась. Протираю глаза от переживаний (черт, только тушь размазала). — Пошли домой.

Хватаю ее за руку и тащу за собой.

Но едва делаем пару шагов на выход — как вдруг нам преграждают путь несколько молодых людей.

… и лишь на мгновение дать охватить себя страху изнутри, а затем — осознание… ядовитой, терпкой волной накатывает на меня. Беспечность и излишняя, непонятная даже мне, самонадеянность. И уверенность в благополучном исходе происходящего.

Вот что мне надо было, и вот куда я завела нас с Таней.

Туда, где вновь окажется рядом со мной мой Зоба и спасет нас. Спасет меня…

— Здравствуйте, девушки!

Движение вслепую, отступая назад, пока не уткнулись спинами в машину.

Его машину.

— Парни, идите дальше. Прошу, — решаюсь на смелость. — Вам же лучше.

Захохотали.

— Почему это?

— Зачем вам лишние проблемы?

— А вы — проблемные девочки?

Руки невольно дрожат от волнения, но в голосе пытаюсь свою слабость скрыть.

— Мы — нет, но вот Зоба — проблемный кавалер.

Вздернул бровями (едва различимо в полумраке).

— Да ладно, Зоба? И вы? Он разве уже на школьниц перешел?

— А мы давно уже не школьницы.

— Ну, тем более… самый раз для нас.

Напор их все сильнее, и сильнее.

— Или у тебя есть план, Гуля, или пора орать и бежать.

Нервно рассмеялась я, осознавая, что едва ли не уселись уже мы на эту злосчастную машину — а она даже пука дохлого не выдала. Нет сигналки?

Испугано метаю взгляды по сторонам в поисках спасения…

И вдруг медленно начинаю опускаться на колени.

— Эй, ты чего? — рассмеялся молодой человек, что стоял ко мне ближе всех.

— Ну что, чего тянуть? Давайте по-быстрому — и разойдемся уже, раз… все так сложно.

Захохотал снова:

— Че, реально?

— Ты больная, что ли? — в ужасе гаркнула на меня Таня. Но едва хотела она меня отдернуть назад, как я тут же вырвалась.

Встала на колени.

Тот живо подошел ко мне ближе.

Замерла я.

Ну, с*ка…

Раз, два, три.

Едва он расстегнул штаны и расслабился, как живо хватаю с земли камень, резвым пинком отталкиваю ублюдка в сторону (тот едва не шлепнулся), и, отвоевываю место для маневра: быстро замахиваюсь, что было духа, засаживаю камнем в фару гадкого авто.

Живо запищало, завизжало всё вокруг.

Доли секунды — и наружу выскочили амбалы.

Не растерялись и наши герои — мигом кинулись наутек.

— Какого х*я?! — заорал на меня взбешенный мужчина.

Танька визжит, как истеричка, а я лишь злобно, самодовольно улыбаюсь, провожая взглядом испуганного, раза три обернувшегося по пути, ублюдка, что нет-нет, да потягивал сваливающиеся (расстегнутые) штаны.

— Вы че, больные?

— У нее кровь там!

Только сейчас дошло, сказанное. Осмотрелась. Вся моя рука, какой я и ударила камнем, была просто располосана багровыми странными узорами. И как так умудрилась? Всего-то там стекла было…

Еще миг — и скрипнула дверь.

Живо уставилась в глаза. Глаза… его, моего Зобы.

— Да все нормально, нормально, — пытался успокоить и отодвинуть от меня охранника. — Я сам ее отвезу в больницу. За этой лучше присмотрите, — и ткнул пальцем на Таньку. — Такси вызовите за мой счет. Потом оплачу.

Вдруг наконец-то перевел взгляд на меня, нервно сглотнул. Коротко кивнул в сторону своей машины.

— Садись.

Молча подчинилась.

Резвые движения, завести двигатель — и тронуться в неизвестном мне направлении.

Молчал. Всю дорогу молчал. И зря я придумывала тысячи ответов на предположительные вопросы — ни одного так и не последовало.

— Так, раны почистил я, — отозвался доктор. — Сейчас несколько швов наложим — и все будет отлично.

— У меня только один вопрос, — игнорируя мужчину и все вышесказанное. Глаза в глаза. — Ты же знала, что это — моя тачка. Да?

Странная, пугающая проницательность.

… да и нет смысла лгать.

— Да.

Рассмеялся. Закивал головою.

— Следующий раз, просто позвони, окей?

Удивленно вздернула я бровями, чувствую, как краснею от разоблачения.

— Но… там, просто, другого… выбора…

— Да неужели?

Тяжело сглотнула я, поморщилась от очередного движения врача (который все это время усердствовал над моими ранами; и при этом, конечно, делал вид, что ничего не замечает между нами с Зобой).

— Ну, почти… — сдаюсь. Виновато опускаю очи.

Поджимаю губы.

Победно хмыкнул. Смолчал.

— Хорошо бы прийти на перевязку. А так, в принципе, можно дома обрабатывать зеленкой. А как заживет — приходите, снимем швы.

— Да я сам ей повыдергиваю, — ядовито прорычал Зобов и вдруг рассмеялся.

Не сдержалась и я — улыбнулась, еще сильнее рдея от стыда.

— Ну что, куда едем? — сквозь какую-то загадочную улыбку проговорил эти слова Коля, откинувшись на спинку сидения.

Тяжелый вздох, немые рассуждения. Сдаюсь:

— Не знаю…

— В смысле, не знаешь? — ухмыляется. Пристально всматривается мне в лицо. — Ты что, адрес свой не знаешь?

— А, — запнулась я от шока осознания. Чувствую, как уже багровею от смущения. А особенно от понимания того, что он-то точно догадался, в каком смысле я ответила.

— Ну? — подначивает.

Кривлюсь, шурша в памяти воспоминаниями.

— Да, я обычно за Танькой ходила гуськом — и… не особо помню… куда.

— Ну, хоть улица? — рассмеялся.

— Недалеко от кинотеатра. Там еще большой, высотный дом. Красный такой.

Еще сильнее захохотал.

— Ясно… Сейчас отыщем.

— Этот… дом? — вглядывается за окно.

— Да, — несмело киваю.

— Благо, один подъезд — уже не потеряешься…

Ухмыльнулась. Смолчала.

— А ты на время к нам, сюда? Или навсегда перебралась?

Замерла я, пришпиленная вопросом. Наконец-то…. за все время хоть на грамм проявил ко мне интерес.

— Не знаю…, - немного помолчав, все же исправилась. — На время. Наверно, до осени. Там еще и учеба ждет.

Ухмыльнулся.

— И на кого учишься?

Вдруг рассмеялась я, осознавая иронию.

Взгляд в глаза.

— На юриста. Папа мечтал в прокуратуру меня отправить.

Заржал и Зоба.

— Ну, а ты? Куда бы хотела?

Поджала губы.

— Не знаю. Но точно не туда.

Расхохотался.

— Детки-конфетки… сами не знаете, чего хотите, куда идете, что делаете…

— Детки? — удивленно переспросила я.

Взгляды наши встретились.

Немного помедлив, кивнул.

— Детки. А кто вы? Взрослые?

Тяжело сглатываю слюну. Молчу. Но все еще выдерживаю взгляд.

Неожиданно взял мою руку в свою и протянул вперед.

— Взрослые такого не творят, — и ткнул взором в мои (прикрытые повязкой) швы.

— А что творят? Убивают?

Опешил. Скривился. Выпустил мою руку из своей.

— Пытаются избегать проблем, а не ищут их, или создают.

— Да неужели? — злобно гаркнула я, что заставило его вмиг на меня посмотреть.

Закивал головой.

— Да. Именно так. Взрослые — сытые приключениями. И не стремятся их найти.

— А мне показалось… в тот день, в ту ночь, иначе…

(смолчал — и я продолжила)

Или за эти недели — ты повзрослел?

— Нет, не за эти недели. Просто, в тот день — дал слабину — и позволил себе расслабиться. И теперь уже не знаю: наверно, зря.

— Действительно, — с горечи выплюнула я, но тут же осеклась. Отвернулась. — Хотя, всё равно, все думают, что… — не договорила.

— Что? — не выдержал моего молчания.

— Да ничего, — резво касаюсь ручки на двери — открывая, но от боли лишь вскрикнула. Еще усилие — и выбралась наружу. Спешно последовал и он за мной.

Шаг ближе. Глаза в глаза.

— Что думают?

— А не догадываешься?

Смолчал.

— А ты бы этого хотела, верно? — вдруг словно выстрел, правдой в глаза.

Отвожу взгляд. Молчу. Чувствую, как краснею.

Хмыкнул.

Разворот — и пошагал к авто.

— Будут проблемы — звони. А так… извини, мне некогда играть в детский сад.

Резво уставилась ему в очи.

— Детский сад? — обида, казалось, вот-вот взорвется градом слез.

— Именно, — раздраженно скривился.

Прыгнул за руль. Точные, короткие движения — и скрылся долой.

… с**ин сын.

— Ну, что? Довольна?

Эту фразу, вопрос Таньки я уже, наверно, раз третий за сутки слышу.

Молчу, игнорирую.

Хотя… и ответ самой интересен.

Довольная ли я? Хрен его знает. Исходом — нет, а то, что спустя за эти долгие, тупые недели увидела его — да. О Боже, да!

Время мчало неустанно. Уже скоро июль, а там и август — и мне придется уезжать отсюда к чертовой матери в свой собственный ад. Туда, очень далеко, где не будет ни единого шанса встретить Зобу. Ни в клубе, ни в подворотне, ни на улице.

Нигде.

Придется всё вычеркнуть, замазать. Забыть.

И зачем ему сказала, что скоро уеду?

Я же тем самым подписала приговор своим надеждам…

Интрижка? Он даже от нее отказался. Удивительно, все твердят какой он бабник, но я? Неужели, я настолько гадка ему?

(уставиться пристально в зеркало)

Гадкая Гусыня. Гадкая… Мерзкая, доступная (пусть только ему одному)… Гусятина.

— Чего сохнешь?

— Ничего.

— Сегодня костюмированное пати в одном из классных клубов. Костя вызвался нас сопровождать. Идешь?

Тяжелый вздох. И толк? И смысл?

— И что я одену? Мешок из-под картошки есть?

— Ну, у нас одежда одного же размера. У меня тут с прошлого Хэллоуина осталось кое-что.

— Зомби?

— Ха-ха. Нет конечно…

Изрядно прихорашиваться толку не было. Вернее, я его не видела. Что было напротив с Танькой — весь этот вечер и свою красоту та хотела посвятить своему Косте, который, как оказался, тоже был не так уж прост, как и Зоба — череда таких же странных заморочек.

Так что, если нас сейчас поставить рядом со стриптизершами — отличить будет сложно.

И никакая моя мольба не помогала.

Шабалина едва ли не на колени была готова упасть — лишь бы я поддержала ее, ведь одной в таком виде ей идти на ту вечеринку было стыдно. А меня брала на то, что именно в такой способ я наконец-то (сто процентов) откину все комплексы, уверую в то, что я — красивая девчонка… и все же найду себе парня. Достойного, «нормального» и без скелетов в шкафу.

Ну-ну…

В общем, похотливая медсестричка (я) и дикая кошечка (Таня) выдвинулись на охоту.

Степень поражения Кости — сложно описать словами. Разве что, отвисшая челюсть и изрядное слюноотделение…

Руки Парфенова так и блудили по полуобнаженному, сексуальному телу Шабалиной, а та изо всех сил строила недотрогу, явно предвкушая скорую полную капитуляцию врага.

Выпить по бокалу мартини, чтобы уже наконец-то перестать сгорать от стыда за свой внешний вид — и пуститься на танцпол…

Еще миг — и на пустующий пьедестал для девочек гоу-гоу полезла Таня.

— Ты куда? Нас сейчас же выгонят!

— Поверь мне, не выгонят! — вдруг загадочно заулыбалась эта безобразница. — Я здесь не первый раз.

И тут же тянет меня за собой — поддаюсь.

И уже вместе взрываем рядом стоящую толпу своими откровенными, зажигающими движениями.

— Тебя Костя убьет!

(шепчу, кричу ей на ухо сквозь громкую музыку)

— О, да! Именно так мы и познакомились с ним год назад! В этом же клубе!

— Да ладно, — ржу и невольно останавливаюсь, отчего чуть не упала.

Ловко подхватывает меня Шабалина и своим тактом и движением вновь вливает в волну танца — поддаюсь.

— Оглянись, Гусь! Ты — суперская девчонка! Смотри сколько похотливых взглядов! Как минимум, ползала тебя уже хочет!

Сгорая от стыда, но все еще держа свою храбрость на градусах спиртного, взором охватываю толпу.

Кто тонул в своих эмоциях, кто тонул в музыке, а кто — и, правду, жадно пялился на мое тело, фантазируя странные, противные мне вещи. Закрыть глаза, прогоняя видение.

Но странное чувство засело внутри меня. Словно что-то упустила. Вернее, заметила — но еще не осознала. Открываю глаза — скольжение взора. И уткнулась в… такое родное, нужное сердцу… лицо. Что-то шутит, смеется. Обнимает какую-то шворку, целует ее в плечо. И вновь взор на своих друзей — и снова шутки.

Замерла я резко, отчего и Танька очнулась от дурмана (столкнувшись со мной). Обомлела. Взгляд около — и тоже узнала гада…

— Я не знала, что он тут будет! — крикнула мне на ухо.

Я лишь понимающе кивнула головой.

— Ты куда? — живо реагирует на мое поведение.

Спрыгиваю вниз и, игнорируя толпу, быстро направляюсь к барной стойке (нет, совсем в другую сторону от вип-ложи, где и засел этот индюк). Пару попыток каких-то парней схватить меня похотливо (но вырываюсь, увиливаю).

Миг — и присела на спешно освободившейся (галантным мачо) стул.

Взгляд назад.

Танька все еще пристально следила за мной взглядом, но с подиума так и не слезла. Продолжила танцевать.

И правильно.

Разворот к бармену.

— Водки.

— Я оплачу, — тотчас отозвался мой «кавалер».

— Не стоит, я сама.

— Не надо, мне будет очень приятно.

Скривилась я. Но спорить не стала.

Залпом выпить горькую, поморщиться — и, сжав свое самолюбие (и так до чертиков растоптанное), быстро шагаю уже в другом направлении.

Охранник преграждает путь.

— Куда?

— Для Зобы подарок.

Взвешивает за и против. Взгляд на меня, на шл*х, которые там среди этой компании — и, видимо, решив, что вполне сгожусь для альтернативы, пропускает…

…

Но не успеваю я пройтись немного вперед, как какой-то сверх самоуверенный молодой человек тут же хватает меня в свои объятия и притягивает к себе. Нагло лапает (в том числе хватая за задницу).

Едва сдерживаю свой гнев. Рычу на ухо:

— Ты бы убрал руки прочь, если не хочешь злить Зобу. Все-таки это — ему подарок.

Ухмыльнулся.

Но секунда — и живо отстранился от меня. Разворот — и крикнул на всю глотку.

— Колян!

— Что там?

Шаг ближе этого засранца к нам — и оторопел.

Тягучие мгновения… немых перестрелок взглядами.

(молчу, нервно сглатываю слюну, криво, натянуто улыбаюсь)

А тот лишь похотливо меряет меня с головы до ног.

— Вот, говорит, подарок для Зобы, — «любезно» прокомментировал мой недавнишний «кавалер».

Еще миг — и вдруг рассмеялся Коля.

— Ну ты, б***ь, выдала.

(замерла я, утопая в унижении)

Улыбка моя (даже искусственная) тут же сменилась на серьезность.

Тотчас захотелось прикрыться, спрятаться — да не как. Стою, чувствую, что уже дрожу от нарастающего позора и волнения. Слезы обиды подступили глазам — и замерли на ресницах.

Шаг ближе — и неожиданно обнял меня, прижал к себе,

(но тут же и выяснилось, что лишь для того, чтобы пропустить кого-то, кому я преграждала путь).

Не выдерживаю. Соленые, жгучие потоки вмиг сорвались вниз, располосовывая щеки.

Рычу злобно на ухо:

— Неужто я так уродлива для тебя… что шл*хам везет больше, чем мне?

Обомлел.

Уставился в глаза.

Невольно коротко рассмеялся, а затем враз осекся.

— Ты сейчас серьезно, что ли?

Молчу. Сверлю взглядом.

— Серый, подай пиджак, — неожиданно отозвался (холодно и грубо), протянул руку в сторону (но все еще глаза в глаза со мной).

— Что?

— Глухой что ли? — на нервах гаркнул, невольно бросив на него косой взгляд.

Подчинился товарищ.

И вдруг движение — попытка Зобова надеть на меня полученный трофей, как меня, тут же, словно огнем обдало происходящее. Резво, бешено оттолкнула его от себя.

— Не надо! Не смей меня настолько унижать!

— Одень, я сказал, — гневно рявкнул и злобно скривился, оскалился.

Покорно замерла, давая накинуть на себя одежину. Короткие мгновения — и, схватив за руку, потащил на выход.

— Ты куда? — крикнул кто-то ему вслед.

Натяжная, лживая улыбка. Махнул рукой.

— Подарок свой разворачивать.

Сели к нему в машину. Молчим.

Взгляд куда-то вдаль, за стекло…

— И ты не остановишься? Да? — вдруг наконец-то отозвался…

— В смысле? — несмело повернулась в его сторону.

Резко выстрелил мне взглядом в глаза.

— Вот и я не пойму, — рявкнул вдруг на меня. — В СМЫСЛЕ? Х*ли ты творишь? Чего добиваешься?

Виновато опускаю очи.

— Что молчишь? — рычит дальше. — Не беси меня!

Храбрости лишь на долю секунды — но и того хватает, чтобы сказать, глядя в глаза.

— Ты мне нужен.

— Нах*я?

Опешила я, теряясь от такого странного вопроса.

— Ну? Опять молчанка? Говори. Скажи мне, дебилу, нах*я я тебе такой…, б***ь, со всех сторон положительный? Или домашней девочке совсем скучно стало, и она совершенно слетела с катушек?

Живо уставилась ему в лицо.

И снова глотаю слова, не имея сил озвучить мысли.

— Что молчишь? Или ты думаешь, что я — гребанный принц? ДА? Так очнись! Это — не та сказка!

Опускаю взгляд, еще никогда мне не было так стыдно.

Столько лет вести себя правильно, всегда быть пай девочкой. Из всех грехов — алкоголь по праздникам, да… Никита.

И теперь…

Закрыла я очи, желая исчезнуть, провалиться сквозь землю.

Резкое движение — но, едва попыталась открыть дверь и выбраться наружу, как вдруг щелкнул замок, пресекая эту вольность.

Замерла я в непонимании.

— Не люблю, когда уходят без спросу.

(и вновь тишина)

— И что теперь… мне на колени встать? — решаюсь на дерзость. Взгляд на Зобова. — Просить у царя прощение за свое поведение, навязчивое внимание и прочую хр*нь?

Ухмыльнулся. Прожевал слова.

Внезапно зашевелился — и в следующий миг заревел мотор.

Авто тронулось с места…

Еще немного — и я узнала, куда мы так мчались.

Знакомый поворот — и замерли у подъезда. Моего, нашего с Танькой, подъезда.

— У меня ключей нет, и дома никого нет.

Рассмеялся ядовито Николай.

— И где они?

— Если ты про ключи — то они у Кости. А Костя с Таней. А Таня в клубе, — не без издевательства, мерно проговорила я.

— А раньше нельзя было сказать?

— А я раньше знала, куда ты меня везешь?

— И что, — вдруг резко уставился на меня, отчего и я подчинилась: глаза в глаза. — Тебе настолько пох*й куда я тебя везу, и что с тобой сделаю?

Нервно сглатываю слюну. Тяжелый, звонкий вздох.

— Нет, но я тебе доверяю.

Рассмеялся с желчью снова. Закачал головой, возмущенно закатывая очи под лоб.

Замер, рассуждая.

Еще движение — и опять заревел мотор…

Куда-то за город, в темень…

Страшно ли было?

Теперь я уже и сама не знала, что думать, и как быть.

Устала за ним гоняться, устала сгорать от стыда.

Это всё — бред какой-то.

Но тем не менее, я здесь, рядом с ним — и сопротивляться не намеренна.

Не знаю почему, но я до сих пор ему верю. Верю…

По крайней мере, хочу верить.

Выкатиться едва ли не прямиком к какому-то озеру.

Замер автомобиль.

И вновь молчим. И вновь тяжелая тишина между нами.

— Черт, — вдруг болезненно рассмеялся Коля. Откинулся на спинку. Закрыл глаза. Замер.

Виновато опустила я голову. Молчу…

— Если бы я только знал, — неожиданно продолжил. — Я не думал, что всё так сложится, вырывая тебя из твоей собственной западни. Да, я хотел, чтобы ты ожила, вновь стала замечать мир вокруг себя, стала дышать полной грудью, опять влюбилась. Черт дери, просто начала жить, — гневно гаркнул, резко жестикулируя, махнув рукой.

— Нашла себе нормального мужика — и уже с ним всё это там мутила. С другим, понимаешь? С кем-то… более достойным чем я.

Молчу, нервически закусывая нижнюю губу.

— Я же тебе даже душу свою открыл, сказав всё, как есть на самом деле. У меня уже есть семья, есть ребенок — и… мне хватает. Я другую заводить не собираюсь. Понимаешь?

(уставился на меня)

— Что молчишь? — продолжил, — посмотри мне в глаза, — подчиняюсь. — Разве этого ты хочешь? Что бы сегодня я тебя натянул, а завтра даже забыл как звали? Так?

Смущенно опускаю взгляд, немело качаю (отрицательно) головой.

— Вот и я не хочу… чтобы ты была очередной из тысячи. Пусть ты будешь недоступной, но зато одной единственной, которую я навсегда запомню, чем…, - тяжелый вздох. — А ты найдешь себе кого-то достойного, кто тебя оценит сполна. И поможет воплотить все твои мечты. Наверняка же, хочешь отношений, а там — семьи, детей.

(и снова молчу)

— А со мной этого всего не будет у тебя. Разве что — пару ночей скоротаем. Да и только… Ничего. Придет время — и всё у тебя это будет. Все, что хочешь. Только толково, без соплей и идиотизма.

— А как понять, что именно он достойный? — решаюсь на смелый, странный, возможно, вопрос.

(хотя взгляд все еще прячу)

Рассмеялся вдруг.

— Как понять? — замер, в рассуждениях. — Ну, это не я тебе должен объяснять.

— А кто? — осмеливаюсь обрушить свой взор ему в лицо (не поддается; всматривается за лобовое стекло, куда-то вдаль)

— Не знаю…, - пожал плечами. — Сама должна догадаться, почувствовать…. что ли.

— А если он считает иначе?

Короткий, колкий взгляд на меня. Осекся.

Тяжелый вздох.

— Опять двадцать пять.

Закачал головой.

— Неужто ты так сильно хочешь, чтобы я тебя тр*хнул?

Обмерла я от сказанного. Тяжело сглотнула слюну.

Глаза в глаза. Тягучая тишина…

Решаюсь на искренность:

— Я, просто, хочу, чтобы ты впустил меня в свою жизнь.

Хмыкнул (болезненно как-то).

— А если там ничего, кроме дерьма нет? Что тогда?

— Я помогу тебе его разгрести.

Рассмеялся. Отвел глаза в сторону.

— Ох, и дура ты…

Вновь обмерла я от сказанного. Молчу…

Потер ладонями свое лицо и замер так.

— Дура, которых свет не видывал…

И снова минуты тишины. Внезапно ожил.

— А лет тебе-то, хоть, сколько? Небось, двадцать?

— Двадцать три.

Рассмеялся.

— А мне — тридцать четыре, — взгляд в лицо. — Ну, это тебе хоть что-то говорит?

Опускаю глаза, пряча за ресницами стыд.

— Когда я девок за косички в школе дергал, ты только родилась. Не смущает?

Несмело закачала головой.

— Нет.

Скривился. Тяжело вздохнул.

— Ты еще в садик не пошла, а я уже лишился девственности.

Невольно рассмеялась я, пряча взгляд.

— Че ржешь? — не выдержал и тоже заулыбался.

Короткий (мой) взор на него и отвернулась, скрывая улыбку (не имея сил сдержаться).

Молчу.

— Смешно ей…, - вновь протер лицо ладонями. — Ох, знал бы, какой геморрой на свою голову беру — прошел бы мимо. Лучше бы в тот день с белобрысой вашей замутил.

Поддаюсь на его больную игру, шучу дальше.

— Да как-то тогда не особо всем было до…, - запнулась я, подбирая слова, но проиграв бой, поддаюсь, — бл****ва.

Прыснул внезапно от смеха. Короткий взгляд на меня.

— Это тебе было не до него. А ей было в самый раз, пока ваши пацаны отвернулись.

Обмерла я от услышанного.

Скривился.

— Но нет же, мл*ть, я увязался за тобой. И получил по заслугам. Да?

Вдруг резво обнял за шею и притянул к себе, уложив на плечо.

— Все дело, наверно, в твоей славе. Из-за нее тогда было ей ни по чем, — замерла я в прозревающих рассуждениях.

Хмыкнул, попытка заглянуть мне в лицо.

— А тебе… неважна моя «слава», как ты выразилась?

Застыла я в мыслях. Еще миг — и решаюсь.

— Она — только помеха. Лучше бы ты был простым парнем.

— Тогда бы ты меня даже не заметила.

— Неправда.

— Правда! — вскрикнул в сердцах. — Еще какая правда.

Отстранился в сторону, выпуская меня из хватки. Взгляд в очи.

— И это — не вина твоя. Я не предъявляю претензий. Нет. Это — заложено в вас природой, выбирать и тянуться к альфа-самцу, способному защитить свое потомство.

Рассмеялась я, рдея от смущения.

— Это — не шутка. Я серьезно. Вот только беда — когда начинаете жить с таким «самцом» — сразу миллиард предъяв: на баб не смотри, по друзьям не ходи, дела темные не делай, с другими ублюдками — не дерись. Все, что ранее вас привлекло, в обыденной, человеческой жизни — вы потом усердно пытаетесь вырезать, выщемить, вычеркнуть. И в этом вся ваша женская логика: возьму черное платье, чтобы потом всё время хотеть белое — и изо всех сил еще начнете переделывать его. Вот только черный цвет его — и есть черный. И как на него не плюй, или не гладь — другим оно не станет. Потом — развод, истерика, слезы. Дети без отцов растут. Разве я не прав? Ну, скажи, только честно. Разве… я не прав?

Замерла я, пристыжено, осознавая все им сказанное.

Несмело киваю головой.

— Прав.

— Вот. И снова возвращаемся к старой теме… Нахрена я тебе… такой нужен?

Молчу.

Вдруг улыбается.

— И сама не знаешь. Но хочется… как конфетку… хочется — потому что нельзя. А взял бы тебя еще там, на море — как рукой бы сняло. Да, был бы конченным, скотиной, но… был бы самим собой. А не тем принцем, которого ты там в своей голове нарисовала. Что молчишь? Снова я прав? Да?

(тяжело сглотнула скопившейся ком слюны, но не ответила ни вербально, ни жестами)

Ухмыльнулся.

— Ты мне там в клубе закинула, будто шл**ам больше повезло, чем тебе. Ты до сих пор так считаешь?… Не молчи, прошу. Ответь нормально хоть на один вопрос.

(не решаюсь взглянуть в глаза)

— Не знаю…

— Да, ты охрененная девка. Любой бы рад тебя… с тобой, — любезно поправил себя. — И мне ты — ОЧЕНЬ нравишься. Очень. Потому я и веду себя с тобой именно так. Это ты хоть… понимаешь?

Несмело киваю головой.

— Отлично. Хоть в этом твой маргарин мы растопили.

Криво улыбнулась, виновато пряча взгляд.

— Ладно, — тяжело вздохнул. — Звони своей Тане. Когда она там собирается домой? Не вечно же мне тут с тобой нянькаться.

(краснею от сказанного)

Живо задергалась по сторонам. Сумка-то у Кости… там же и ключи, и телефон…

Опять виновато опускаю взгляд.

— Что опять не так?

— Ну, нет у меня здесь карманов. И телефона соответственно.

Закачал в негодовании головой.

— Как ты, вообще, еще трусы одела?

Невольно улыбнулась.

— На, звони с моего, — протянул аппарат. — Или и номер не знаешь?

— Не знаю.

Закачал головой.

Смолчал, прожевав ругательства.

— Ладно, поехали так, если что под подъездом подождем. Домой-то она, наверно все же явится? Особенно учитывая, что все твои вещи с ней.

— У ее Кости.

— Да, — скривился, проглатывая очередное матерное слово, — пофиг.

В окнах — темно.

— Звони в домофон.

… и там тишина.

— Еще одна, все никак не нагуляется, — тяжело вздохнул. — Набирай тогда любую квартиру. Пусть открывают.

— Ага, — ядовито улыбаюсь. — Ночь на дворе, а я буду трезвонить.

Вдруг запиликал звонок сам по себе. Миг — и отворилась дверь. Какой-то мужчина вывел свою собаку на улицу.

Живо забрались мы внутрь.

Подняться лифтом на восьмой этаж.

Шаг наружу — и, как двери захлопнулись, полностью погрузились во тьму.

— Надо же, у вас тут одни бомжи живут, что на лампочку не наскребут, или — храбрецы?

Ухмыляюсь.

— Скорее всего — первое…

Шаги к двери.

Нащупать дверной звонок — и нажать несколько раз.

Никого.

Несмелый разворот, отчего невольно оказались так близко… до неприличия близко, чувствуя друг друга дыхание.

Но не отшатнулся. Впервые не сбежал. Замер, как и я, пристально (сквозь полумрак) глаза в глаза (лишь нежный голубой свет луны, что едва пробивался из-за грязных стекол, давал право хоть что-то различать).

Чувствую, как волнение заставляет меня дрожать. Сердце колотится, как бешенное. Но не так страх разрывает меня сейчас изнутри, как трепет… перед этой, сводящей с ума, близостью с ним.

Глубокий (на сколько возможно) вдох для смелости — и первая потянулась к нему. Несмело коснулась его губ своими — замер не дыша, но вдруг секунды, и схватив меня за руки, останавливая, немного отстраняя от себя, шепнул:

— Тысяча слов — и всё как горохом об стенку. Да?

Несмело улыбаюсь. Робкие сомнения…

— Да.

Резко, грубо схватил мое лицо в свои ладони — и впился повелительным поцелуем в губы.

Шаг наощупь — и уперлись в стену. Жадно, блудливо скользнул по всему телу рукой — дерзко сжимая отвоеванные места: за грудь, за ягодицы, за бедра. Уверенно обернул к себе спиной. Движение куда-то в сторону — и силой наклонил, облокотил на перила — поддалась, задыхаясь от чувств…

Резкой рывок — и разорвал на мне белье… Еще тягучее мгновение — и эхом раздался по всему подъезду мой крик шального, больного удовольствия…

«Я тебя завтра наберу…»

В сотый, в тысячный раз прокручиваю его слова в своей голове, тщетный раз медитируя на экран телефона.

Бесполезно…

Ни сегодня, ни завтра… ни даже через неделю… не позвонил. Ни даже — через три…

А когда я звонила — попросту, игнорировал или сбрасывал.

Всё как и обещал. Всё, с*ка, как и обещал…

Не знаю, чем он руководствовался… Без понятия, да и… уже неважно.

Это был как гром среди ясного неба. Как молнией в макушку…

…

Жуткий, противный выдался день. Время, как еще никогда, медленно двигалось. И завтра — еще снова на работу. Ничего хорошего. Ни-че-го.

С самого утра покупатели треплют нервы: то срок не тот, подавай только сегодняшнее; то батон, видите ли, за сегодня уже «зачерствел»; то почему майонез не в холодильнике?

А я, мл*ть, откуда знаю, почему хозяин магазина решил расставить именно так этот гребанный товар? Наверно, потому что место в холодильнике не резиновое?!

— Девушка, а еще пряники, грамм триста-четыреста, но только если они мягкие. Они мягкие?

Замерла я, сражаясь с гневом.

— Мягкие, — едва слышно рычу. Набираю из коробка на глаз нужного веса сладостей — и разворачиваюсь к покупателю. Но от увиденного, даже подпрыгнула на месте. Руки тотчас ослушались меня — и все посыпалось к чертовой матери на пол.

— Эх, ну что же вы! — запричитала старуха.

— Ну, давайте быстрее, — в негодовании вскрикнул какой-то молодой человек, стоящий в очереди. — У меня там такси ждет. Продайте бутылку воды без сдачи!

А взгляд мой прикипел к таким родным, и таким ненавистным глазам, что уставились на меня, не моргая.

— Ну, девушка! Чего замерли?!

— А мне молока! — от злости пробормотала лет тринадцати девочка.

Вдруг резвые, точные движения моего жуткого видения — ловко нырнул под прилавок и оказался со мной по одну сторону стола.

— Какую воду? — обратился к парню.

— Вот ту, с зеленой этикеткой.

— Прошу, — взял деньги, потом протянул товар, беглый взгляд на меня.

— Молоко тоже без сдачи?

— Да, — поспешила ответить девочка.

— Какое именно?

— Ну, девушка, вы мне пряники сегодня продадите?

Словно ожила я.

Невнятный разворот — и давай в новый пакет по-новому набирать сладостей.

Тягучие мгновения вынужденных действий — и наконец-то остались одни.

Не решаюсь взглянуть ему в лицо.

Стала, облокотившись на стеллажи. Взгляд пред себя.

— Зачем ты здесь?

Немного помолчав:

— И сам не знаю…

Криво улыбнулась.

— За четыре недели так и не придумал ничего интересного?

— Не прошло еще четыре.

— Да неужели? — с гневом рявкнула на него.

Глаза в глаза. Смело, дерзко, болезненно.

Первый не выдержал — отвернулся. Виновато повесил голову.

— А ведь я, дура, ждала тебя. Каждый день, до глубокой ночи. А ты, с*ка… не звонил.

Прожевал эмоции.

— Надо же, теперь ты молчишь, а я — матом крою. Как увлекательно. Нах*я обещал позвонить? Я бы и так все поняла, и не ждала бы. Ну, нахр*на?!

Взгляд мне в лицо, но лишь на короткий миг.

— Я хотел…

— Но хотей не дал. Так?

Тяжело вздохнул. Потер веки от переживаний.

— Мне уйти?

Глаза в глаза.

Выигрываю бой.

— Да.

От удивления вскинул бровями. Прожевал какие-то свои мысли.

И снова взгляд на меня.

— Уверенна?

За и против, и, проглотив лезвие боли, решаюсь. Жестко чеканю:

— Уверенна.

Улыбнулся неожиданно. Но затем язвительность, ехидность проступила на лицо.

— А ты не такая, как я думал…

— Вот и вали, туда, где пропадал всё это время, и думай дальше.

— Как пожелаете, моя королева.

Резвые, уверенные шаги на улицу — и не оборачиваясь, шустро заскочил в машину — и только послышался отдаляющийся шум рева мотора авто…

Жалела ли о сказанном?…о том своем решении?… о словах?

Не было ни дня, ни минуты, чтобы я не корила себя, не грызла, но… тем не менее… ему не звонила.

Он говорил тогда правду — а я, затуманенная мыслями и желаниями, все игнорировала. И получила по заслугам.

Сама виновата. Сама и несу теперь свой крест.

Всё равно я для него просто игрушка. Зверёк пушистый.

Альфа-самец. Доступный для всех — и ничей в итоге. Ну, и оставайся таким… раз это — твой личный выбор.

Надеюсь, ты с ним будешь счастлив… в этом, твоем сладко-говнистом мирке разгульной, бесшабашной жизни…

И вроде бы смысла особо не видела оставаться здесь дальше, кроме, конечно, дружбы с Танькой, однако я не спешила обратно, домой.

Наоборот, все больше склонялась к мысли до конца добить изменения в этой чертовой жизни: нахрен учеба, специальность которая мне не по душе; нахрен прежних знакомых — мне вполне хватает моей «Шабалиной старшей» и Кости. Родители? Не хочу их больше нравоучений, не хочу возвращаться к еженедельным походам к психотерапевту, к таблеткам (или травам, что она там мне прошлый раз приписала — я даже не заглядывала в ту бумажку). И, что кривить душой, — не хочу видеть автобус, который может увезти меня к «воротам в рай». Не хочу видеть… Макарова. Мне стыдно взглянуть ему в глаза, пусть даже и гранитные. Я многое натворила — и себе даже стыдно признаться в том, что было, а не то что бы Никите…

Не хочу я в старый мир. Пусть я здесь — просто продавец в продуктовом магазине, безликая девушка в мешковидной одежде, но… зато являюсь сама собой. Без притворства, лжи и истерик.

Возможно, я — повзрослела. А, может, просто осознала какие-то (закрытые доныне) истины. Неважно. Главное — что я нашла свое место в жизни, и надо что-то с этим решать.

Конечно, этой зарплаты не хватит, чтобы самостоятельно снимать квартиру, да еще и на еду бы, и на одежду (хоть иногда), но если все это замутить вместе с Танькой — то вполне потянем.

И, по-моему, идея эта ей нравится. Ведь скоро прилетят ее родители — и да здравствует снова тотальный контроль и головомойка…

Время шло. Уже и осень близится… Родителям новость (свое решение) я еще не озвучивала. Мир словно застыл.

… всё как и прежде.

Коля больше не появлялся в моей жизни… и не звонил.

Я тоже не искала с ним встречи, хотя… очень скучала.

Не знаю, как я на это осмелилась.

Вернее, согласилась.

Танька познакомила меня в очередной раз с каким-то симпатичным молодым человеком. Тот пригласил в кафе — сходили. Провел до подъезда.

Пару раз в парке погуляли. Поцеловались…

Но всё это было как-то так отрешенно… и безжизненно внутри меня, что едва ли можно назвать, что я его воспринимала всерьез.

Он особо не настаивал на близости со мной, не давил — а я была только и рада.

… более того, если представлялась возможность избежать с ним встречи, поставив «галочку» на дню путем только телефонного звонка — то я тут же хваталась за эту возможность, как последняя тварь… То работа меня спасала, то мигрень, то еще… какое глупое оправдание.

Не знаю, зачем я это делаю, и почему-то не рублю все эти дурные, пустые побеги на корню.

Шабалина молчит, хотя и видит всё, что происходит. Понимает.

Спасибо, что не поучаешь, подруга… Спасибо.

Я — тварь. И заслуживаю хорошую оплеуху. Ведь нельзя так нагло использовать человека, пусть даже и не со зла (… а, наверно, от безысходности).

Как там говорят? Позволяю себя любить?

Не знаю, какие он, на самом деле, испытывает ко мне чувства. Не знаю — и не хочу знать.

Я стала черствой? Жестокой?

Наверно… Наверно.

Да, так и есть…

С уходом Зобы — я стала… глыбой.

А вот уже и сентябрь скатился в октябрь…

День рождения у моего Сереги. И что я должна ему подарить?

Наверняка, ждет, что главной данью сему празднику — буду я. Да?

Не знаю, уже ничего не знаю.

И надо бы, и не хочется…

И почему все так сложно? Одному — вешалась на шею, а второму, который гораздо больше этого заслуживает, — даю отворот. Даже не так, даю надежду, верчу, как хочу, вожу за нос, а потом — динамлю.

Разве это — я? Разве я такая на самом деле?

Надеюсь, что нет…

Надо бы приодеться сегодня. Да сделать то, что нужно. Поди — корона не спадет. А человек будет рад — и так уже сколько времени терпит, ждет, пытается не обидеть мои чувства…

Господи, во что я превратилась?

Мерзко самой себе.

Надо бросить его. Хватит голову морочить и ему, и себе.

К черту всё. Сколько времени была одна. И сейчас справлюсь…

И вот мы сидим все вчетвером за городом, в красивом кафе (вместе с Таней и Костей). И я нарядная, и он (Серега) — счастливый, а в голове одни странные мысли. Не бросать же его сегодня, в его же День рождения? Не быть же последней сволочью…

А что сказать, если начнет приставать?

Черти что, Инга, во что ты вляпалась? ВО ЧТО?

Неожиданно послышалось где-то сбоку от нас какое-то оживление, шум.

Невольно обернулись все наши — не сдержалась и я.

Обмерла я, пришпиленная к месту.

Зоба.

Невольно и тот метнул взор в нашу сторону, но машинально отвернулся. Вдруг замер — и в тот же миг выстрелил мне взглядом в глаза.

Сгорая от стыда, в момент отворачиваюсь.

Слышу как нервно сглотнула Танька, а затем и вовсе пнула Костю вбок.

Напрягся Парфенов.

— Что? Что-то не так? — удивился Сергей.

— Да так, — решаюсь солгать я. — Компания шумная. Как бы буянить не стали…

— Ну ничего, ментов вызовут.

Скривилась я, пряча улыбку.

«Ну-ну…»

Долго мы сидели, часа полтора, наверно, украдкой так сверля друг друга взглядами с Зобовым. И, в какой-то момент, мне даже стало казаться, что это уже всё просек и сам Серега, правда, так и не подал виду. Игнорировал. И что самое противное, по большому счету, мне было плевать… даже если он обо всем догадывается. Что я могу с собой поделать? Что я могу поделать с таким глупым, безмозглым прошлым?

Вернее, я — безвольная и безмозглая. Что тогда, что — сейчас. И дело… не в прошлом.

Резко срываюсь из-за стола.

— Ты куда? — с опаской отдернул меня, пристально уставился в глаза Сергей. Вдруг неосознанно бросил косой взор на Зобова, но тут же осекся.

«Ну, я же не настолько конченная, Серый?»

Наверно.

— В туалет. Я ненадолго, скоро вернусь.

Шаги на выход, вниз по лестнице — и замерла в уборной.

Взгляд в зеркало:

«Что ты со мной сделал, Зобов? Что? Во что я превратилась? Раньше была немой куклой, а теперь… безвольная дура?»

Обижено опустить голову, повесив на плечах.

Сама виновата. Сама — да и только.

Резвые шаги дальше по намеченному пути — сделать задуманное.

Вымыть руки — и вновь обрушить, полный негодования, взор на себя.

— С*ка ты, Инга. С*ка…

Криво улыбнуться. Движение на выход, но едва переступила порог — как тут же наткнулась на него.

— Чего тебе, Зобов? — отчаянно рычу.

— Даже так?

— А как?

Немного закивал головой, а потом ядовито, криво усмехнулся.

— Да никак. Рад, что… парня себе завела.

— Он — не собачка, чтоб его заводить, — грубо отвечаю.

И снова ухмылка.

— Тебе весело? — не выдерживаю напряжения.

— Не особо.

(тяжело сглотнула слюну; молчу)

— И дальше что? — снова гавкаю, словно пес на привязи.

— Ничего… просто, решил поздороваться. Соскучился…

Саркастически хмыкнула.

— Еще скажи, что переживал, как я и что я…

(тягучая тишина)

Облокотился рукой на лутку прямо у меня над головой, невольно прибив спиной к стене.

Дыхание обжигает кожу…

— И скажу…

(чувствую, что дрожу уже от волнения)

— Если бы переживал, то ты бы каждый день проспался рядом со мной, а не ждал, что это будет делать кто-то иной, вместо тебя, а ты лишь — иногда радовать меня своими редкими, но такими фееричными визитами.

Вдруг ухмыльнулся.

Короткое движение — и коснулся своими губами моих. Замерли так на мгновение, но едва я потянулась ответить, как от тут же отстранился.

Мерно, холодно прошептал:

— Надеюсь, хотя бы он тебя не разочарует.

Разворот — и пошагал прочь.

Слезы немедля подступили к глазам. Мгновения в попытке совладать с собой (с болью вновь разодранных ран) — но бой проигран… — и соленые ручьи… тотчас потекли по пылающим щекам.

Прийти в себя, умыться, как только это было возможным, учитывая дюжий макияж — и, наконец-то, изволить вернуться обратно в зал, за столик.

— Что-то произошло? — заботливо поинтересовался Сергей.

Криво, печально улыбнулась я.

— Нет, все хорошо.

Наверно, это самый идеальный момент принять «правильное» решение — и отправиться с ним…. уединиться, и сделать то, что давно пора.

Но едва я захотела это произнести вслух, как слова замерли внутри меня, так и не найдя сил родиться на белый свет.

Еще вдох, и сама не знаю, как проговорила:

— Я люблю другого, — тягучая тишина. Серега молчит, побелев от услышанного. Таня и Костя забыли как дышать. — Прости…

Резко встаю из-за стола, и, не роняя взглядов округ, — точным направлением иду на улицу.

— Стой!

Узнаю голос — оттого прибавляю еще шаг, куда-то в темень, среди деревьев и кустов — куда угодно, лишь бы подальше.

— Стой, Инга!

Быстрый бег. Хватает за руку и разворачивает к себе лицом. Попытка заглянуть в глаза — противлюсь.

— Сережа, ну что еще?

— Не уходи…

— Зачем? — внезапно я узнала (до боли, до слез, до визга этот жуткий, и такой неумолимый своей правдой, вопрос). — Зачем я тебе такая нужна?

— Не знаю…, - растерялся. Тягучая минута, и решается, — наверно, потому что… люблю.

Так просто?

Обомлела. И если перед этим еще смотрела с дерзостью и смелостью ему в лицо, то сейчас тотчас взор потупила в землю.

Так просто? Ответ на этот жуткий вопрос: «Люблю…»?

И я его люблю, а ему все равно…

Как и мне — то, что ты любишь меня, Сережа. Как и мне…

Только мне хватит ума, тебе это не сказать в лицо.

Хватит ума… солгать?

Или, просто, промолчать.

Не знаю, еще не знаю, как поступлю…

Не знаю.

— Пошли обратно. Сделаем вид, что ничего не было. Что все… хорошо; а завтра, на трезвую голову, с утра поговорим. Идет?

Взгляд в глаза.

А кто из нас жестче? Он, Зоба, — со своей правдой, или я же — с приторной ложью и бессмысленной надеждой?

Наверно…. я.

Ампутировать пилочкой для ногтей больную конечность — что может быть более бесчеловечно?

Ведь лучше всё и сразу?

— Сережа, пойми, я не люблю тебя. И… как бы я не старалась, его из сердца не могу выбросить. И вряд ли есть толк… со мной всё это ждать, переживать. Да и я этого не хочу. Ты прости меня, что я такая тварь. Что все это говорю, делаю, да еще и в такой день. Я бы очень хотела быть тебе хорошей девушкой, возлюбленной, может, когда-то и женой. Но не могу…

Пожала растеряно плечами.

… закачала головой, виновато поджав губы.

— Это… из-за того, который там сидит?

Обмерла я. Так и есть — догадался…

Тяжелый вздох.

— Да неважно из-за кого это. Виновата во всем только я. И решение — моё.

— Может, тебе неважно…, - резкий разворот.

— Серега, — отдергиваю его за руку, не давая уйти. — Ему все равно на меня. Плевать. Понимаешь? Моя любовь — чисто моя проблема. Как и твоя… — осеклась на слове. Побелела я от ужаса осознания, что ляпнула такое…

Вдруг резко шаг ко мне ближе. Нагнулся ближе, выплевывая слова в лицо:

— Как и моя любовь — чисто моя проблема. Я не ослышался?

Обиженно прожевываю эмоции и несказанные слова, прячу очи от стыда.

— Я не это хотела сказать.

— Но сказала.

Несмело глаза в глаза.

— И долго ты еще мне собиралась голову морочить?

Тяжело вздыхаю, опускаю взгляд.

— Нет. Не думаю…

— Ты больная что ли?

Резко уставилась ему в лицо.

— Тебе, вообще, на всех пох*й?

— В смысле? — опешила я.

— Хоть бы постыдилась своей этой… гребанной правды. Она хороша — но только в меру. Если ты — больная на всю голову, то попытайся хоть часть всего этого скрыть. Поди, кто-то и клюнет на тебя всерьез…

Вырвался из моей хватки, разворот — и пошагал прочь.

Быстрые шаги по лестнице — и скрылся в помещении.

Замерла я в нерешимости.

А вот оно как… больно правду и говорить?

Я думала, неприятно только ее слушать. А оказывается, — и с другой стороны медали… тоже слезы. Тоже горе.

Да еще и — самоотвращение…

Принять решение. Быстрые шаги за ним вдогонку.

Уже сидит за столом, наливает себе алкоголь в рюмку.

— Коля, поехали домой, — обмерла я, зажмурившись, от осознания того, что ляпнула, как оговорилась. — Бл**ь…

— Ох**ть, она меня еще его именем называет, — вдруг заметал взгляды то на меня, то на Таню с Костей. — И вы, уроды, наверняка, все знали. И про нее, больную, и про этого ее… козла.

— Серега, не устраивай концерт, — рявкнул Парфенов.

— А ты присаживайся, присаживайся, не стой — тянет меня за руку вниз. — В ногах правды нет. Она вся на языке…. гребанная ты шл*ха…

— Босой, следи за языком, — не отступал Костя, а я лишь виновато молчу, потупив взгляд.

— Это я-то? Знаете что она мне там на улице заявляла? Ох**ли бы, если бы услышали…

— Прошу, ребята, потише, — вдруг вкрадчиво отозвался, прошептал официант.

— Да ты лучше той компании скажи, что ведет себя, словно в родном ауле.

— Серега, замолчи уже, прошу, — зарычала я, не сдержавшись… (боясь того, что все это может услышать Зоба).

— Да мне пох*й, и на них, и на тебя, и на всех, кто здесь собрался. Хочу — ору.

— Да ладно, что за крик — а драки нет? — вдруг послышался за нашими спинами веселый… знакомый голос.

Замерла я, обреченно прикрыв веки.

— О, Костяныч! И ты здесь? Не здороваешься уже… забыл, загордился…

— Не выдумывай, — резко встал Парфенов и пожал протянутую руку. — Просто, не видел.

— Ну да, ну да. Я вот тоже… Только ее вот и заметил.

Внезапно приблизился на последних словах прямо к моему уху (стоя со спины), дюжая доля алкоголя волной обдала меня от его дыхания.

— Видите, и даже она меня игнорит. Дожил… сплошное неуважение, нелюбовь. А раньше-то… сколько страсти, сколько пыла, как хотела меня, как бегала. Да, родная?

Замер вдруг. Уставился на ошарашенного Босого. — Вот ты сидишь тут, орешь на нее. А мне она — сначала тачку разбила, потом — вовсе сердце раскромсала. И я молчу. Набухался — и тихонько, смирно молчу.

— Тогда почему мы тебя еще слышим? — несмело шепчу.

Рассмеялся мой палач.

— Во-от, видишь, какая змеюка. Все жалит меня. А ведь я предупреждал, просил, умолял… Нет, взяла меня, использовала — и бросила.

— Это еще кто кого, — рычу, не оборачиваясь.

— Вы че, совсем ох**ли тут? — вдруг возмущенно вскрикнул Сергей, резко взмахнув, разведя руки в стороны; выдвинулся из-за стола; нервически рассмеялся.

— Че ты вякнул?

— Не надо, Коль.

— Да че это, давай поговорим.

Резво срывается с места Босой.

Подрываюсь вмиг я и Костя.

— С*ка, ты че такой смелый?

Резко хватаю Николая за рукав, и тащу за собой.

— Вот и бегите, пока я вас не порешал.

Вдруг стихла компания Зобова. Пристально уставилась на нас.

В момент побледнела я от ужаса.

Нервно шепчу Коле:

— Умоляю, не надо. Я и так его сегодня бросила. Не надо еще больше… его добивать.

Медленно, ошарашено перевел взгляд на меня Зоба.

Немая пауза — и ухмыльнулся.

— Ну, раз бросили тебя, то пардон, — неожиданно отозвался к Сергею. Глупо так, наигранно скривился. — Я ж не знал, что эта с*ка и тебя бортонула.

— Иди нах*й, — вдруг рявкнул Босой.

— Ты че, бессмертный? — резко кинулся к Сергею. Вновь вскочил с места и Серый, но Костя вовремя преградил тому путь, удержал.

— Б***ь, Инга, уводи его нах*р отсюда, пока трупы не посыпались! — рявкнул на меня Парфенов.

— Зоба! Зоба, остынь, — оттягиваю уже и сама Николая в сторону. — Пошли отсюда.

Взгляд того на меня.

— А ты все равно потом меня пошлешь.

— Никуда я тебя не пошлю. Поехали, — пытаюсь удержать шатающегося Зобова.

— Врешь же.

— Нет.

За и против. Взгляд на соперника, на меня. На друзей.

— Забейте, все нормально, — вдруг махнул в их сторону рукой, обнял меня — и пошагали на выход.

Что-то еще крикнул вслед Босой, но я уже не услышала.

— Куда? — дико заревела я, видя как это неадекватное тело лезет за руль.

— Как куда? Ко мне.

— Дурак, что ли. Мы так только в гроб доедем. Давай такси вызовем.

— И больше часа ждать. Я так, вообще, усну тут… или поубиваю всех. Особенно этого твоего… хахаля.

(тяжело сглатываю слюну; за и против)

— Тогда пошли пешком.

— Куда? — рассмеялся.

— Куда угодно, только подальше отсюда.

Пристальный взгляд мне в глаза, словно выискивая там подтверждение, что я вру, хочу обмануть его, но не натыкаясь ни на что подобное — соглашается:

— Ну, пошли…

Это была странная ночь. И не смотря на собачий холод — и забытые куртки в ресторане, отнюдь нас ничего не смущало. Разгоряченные алкоголем… и старыми, накалившимися чувствами… мы сходили с ума.

Не прошли и сотни метров, как грубо хватил меня — и тут же повалил куда-то в кусты. Рухнули на траву — и лишь глупо рассмеялись.

Дернуть за лацканы на нем рубашку, так что лишь обижено отскочили пуговицы в разные стороны, похотливо нырнуть к отвоеванным местам, нежно скользя ладонями по пояснице. Он же лишь грубо разорвал на мне белье… Невольно застонала, выгнулась под ним…

Но внезапно мои пальцы нащупали нечто странное за его поясом. Еще миг — и свободной рукой силой его отстраняю от себя — поддается. Пытается понять, что происходит, и лишь когда уже холодное дуло его же собственного пистолета коснулось, впилось ему в грудь, замер в осознании.

Ядовито улыбнулся. Взгляд в глаза.

— Стреляй. Только…, - немного помедлил со словами, — сначала с предохранителя сними…

— И тебе совсем не страшно? — решаюсь и дальше на эту больную игру.

Нежный, какой-то шизофренически ласковый взор, скользя по моему лицу.

— Ты и так там уже всё давно разодрала. Так что… особо ничего не поменяется. Разве что, в конце концов, стану свободен.

Еще секунды наигранных сомнений — и откинула руку в сторону, выпуская долой холодного, тяжелого черного зверя.

Тотчас припал поцелуем к губам, уволакивая чувства за собой…

Но неожиданный, нарастающий шорох где-то сбоку заставил остепениться обоих.

Замер в рассуждениях Зоба, а затем резко сорвался на ноги, в руках сжимая пистолет. Схватил меня за руку, помогая встать, и, пряча за своей спиной, пошел на звук.

Еще шаги, поворот — и замерли.

— Какого х*я? — от его резкого, гневного вскрика меня даже передернуло на месте.

Обхожу своего защитника — и обомлела.

Какой-то незнакомый мне молодой человек, наверняка из компании Зобы, вел под прицелом своей пушки… моего Сергея.

— Я же отбой дал, — отозвался Зобов.

— Ты, может, и дал, но этому ублюдку на все было пох*й…. ну и довые****лся.

— Зоба, пожалуйста, — хватаю за руку Колю (которая все так же удерживала в руках ствол), и отчаянно молю, пытаюсь заглянуть в глаза. — Отпустите его. Он просто пьяный, в отчаянии, не знает, что творит.

— Вот только, с*ка, не надо за меня заступаться! — рявкнул, прорычал Босой, отчего мы оба тут же к нему обернулись. — Подожди, — вдруг обмер Серега, меряя меня с головы до ног; видно было, как осознание пробивало каждую его клетку ужасом и разочарованием: я — в порванном платье, дырявыми чулками, и даже без обуви; дико зарычал. — Ты что… ты ему прямо тут в кустах отдалась? Да ты, да ты — б***ь… конченная! Господи…, - протер ладонями лицо, сгоняя ужас.

Глубокий вдох, пытаюсь игнорировать сказанное.

Разворот (мой) к Зобову.

— Прошу, не слушайте его, отпустите, посадите в такси — и отправьте домой. Я и так с тобой, Коля. Полностью твоя… ну что еще тебе нужно?

Прожевал эмоции мой «защитник».

Еще миг — и проговорил в сторону товарища.

— Вызови ему такси, и убедись, что он точно уехал.

— Да пошли вы все нах*й! — вдруг зарычал Серега и сплюнул в сторону. Болезненно скривился и отвернулся. — Не надо мне твои подачки, га***он! Ни твои, ни твоей шм*ры!

— Да ты, по ходу, точно бессмертный? — резвые шаги Зобова к нему навстречу.

Тотчас успеваю преградить путь, принимая того силу на себя. Вовремя сдержался, лишь пошатнулись вместе.

— Молю, Коля. Не слушай его, — разворот к незнакомому молодому человеку. — Ну, прошу, уведи его, ну, что ты стоишь?

— Шл*ха ты конченная, — вдруг едва слышно шепчет Босой, обижено повесив голову.

— Зобов? — нервически окликнул Николая его друг.

— Да уведи ты уже этого ублюдка.

Как по команде — подчинился (схватив за руку и все еще тыча дулом в затылок, потащил за собой), но не успели те и пару шагов сделать от нас в сторону, как внезапно Коля силой хватает меня за руку — и швыряет на землю. Не сдержалась — вскрикнув, рухнула. В испуге обернулась. Побледнела от ужаса…

Грубо ухватив за руки, нарочно причиняя боль, завалился на меня сверху, желая взять насильно.

— Ты что творишь, Зобов? — обиженно, отчаянно пищу. — Коля! Коля, мне больно! Коля!

Коленька!

Но не слышит, рвет на мне одежду, жестко, до резкой, едкой боли сжимает плоть. Еще чуть-чуть — и уже свершит непоправимое…

Но еще мгновения сего безумия — и неожиданно отстранился, отдышался; расселся, а затем и вовсе облокотился спиной на ствол, рядом растущего, дерева. Болезненно закрыл глаза, стер рукою с лица пот — и замер, не дыша.

Скрутилась я в клубок, жадно поджав под себя ноги и прикрываясь остатками, ошметками одежды. Сижу, потупив взгляд.

Тяжелые, тягучие минуты тишины. Попытка осознать все до конца, и более того — уверовать, что все закончилось. Что… отступил.

Еще немного времени — и первая решаюсь на звук…

— Что это было?

Молчит…

— Коля…

— Ты с ним спала?

— Что? — оторопела я от услышанного.

Тотчас его веки распахнулись, явя жестокий взор.

— Ты… с ним… спала? — мерно отчеканил.

— Коля, к чему это? — не перестаю поражаться.

Тяжелый вздох.

— Мне просто нужно это знать. Я его не убью. Обещаю. Просто, скажи правду.

Мурашки побежали по телу. Молчу…

Как так? Как он… после всего еще смеет такое спрашивать? Разве… он имеет на это право?

— Значит, спала… — вдруг не дожидаясь, выпаливает. Задергался, пытаясь встать.

Живо кидаюсь к нему (ползя на четвереньках), силой удерживаю — поддался, опустился обратно.

— Ни с кем я не спала, — глаза в глаза; дрожу от волнения. — За последние несколько лет — ты — единственный в моей жизни мужчина.

Обмер. Пристальный взгляд. А затем самодовольно закивал головой.

— Хорошо.

Внезапно дрогнул — нежно коснулся рукой моего лица и ласково провел по щеке, вдоль скулы, еще движение — и притянул меня к себе, жадно впиваясь поцелуем в губы. Поддаюсь его движениям — и отвечаю…

Повалил на землю… Секунды сражений с остатками одежды — и звонкий, счастливый крик удовольствия и вожделения вырвался из меня наружу. Алчные, страстные движения, размывая грубость нежной сладостью, топя горечь обид и разлуки в такой трепетной, долгожданной близости… и любви.

Облокотился спиной на дерево, а я — разлеглась у него на груди.

— Ну? И что дальше?

— Что? — ехидно переспросил.

Немного помолчала, подбирая слова.

— Опять тебя ждать… только через четыре недели? Ты мне сразу скажи, чтоб я зазря слезы не лила.

Слышно было как ухмыльнулся.

— А, вообще, ты говорила, что уедешь осенью. Учеба… все дела. Прокуратура же ждет, как же так? — язвит сквозь смех.

— Ну, видимо, так и не дождется…

— Ясно… — хмыкнул.

Ласково улыбнулся, сжал меня крепче в своих объятиях. Прикрыл веки — и вдруг замер в блаженстве.

— Ты что делаешь? — обмерла я в удивлении, уставившись ему в лицо.

— Ну, встать же не даешь, вот и лежу.

— С закрытыми глазами?

— Угу.

— Спишь?

— Угу.

— На холоде, в октябре, в лесу, полураздетый?

Открыл вдруг глаза. Улыбнулся.

— Ну, я же говорил, мне пить нельзя.

— Пошли, хотя бы, в машину. А то завтра сляжем с воспалением легких.

— И легких, и тяжких… по всем статьям и подпунктам.

— Дурак ты… вставай, давай, — поднимаюсь, тяну его за руку на себя. Поддается.

Собрать вещи, одеть, натянуть на себя то, что еще не порвано, а также его рубашку — вместо платья, — да отправиться в сторону ресторана.

Повезло ни с кем не столкнуться больше нос к носу.

Забраться в машину, откинуть кресла, обняться — и уснуть… впервые за долгое время… счастливыми.

С Серегой я больше так и не виделась.

В тот день его все же посадили в такси — и он уехал восвояси.

Спустя несколько недель Таня видела его даже в обществе какой-то незнакомой девушки.

Что ж, я только рада, пусть у него все наладится…

Зоба?

Этот чертов хулиган все же сдался мне. Больше не противился — ни моей…. ни своей любви.

Я переехала к Коле. Таня (со съемной квартиры) — к Косте.

Все казалось каким-то безумным, излишне сладким. Нет, мне не приелось происходящее. Отнюдь. Я засыпала и просыпалась полностью осознавая, что впервые за долгое время — счастлива. И даже мелкие склоки не могли очернить то солнце, что вдруг взошло на мой горизонт и стало греть меня и разжигать во мне огонь жизни…

Зоба не бегал по бабам, по крайней мере, никто из моих знакомых и знакомых знакомых его больше в сомнительном обществе иных баб не замечал.

Но и без того хватало нервотрепки.

Его дела, его друзья.

Как сам Зобов когда-то и предсказывал, выбрав себе «альфа-самца», я с каждым днем мечтала переделать если не в «гамма», то как минимум — «бету». А он… естественно, сопротивлялся. Противился изо всех сил, неустанно твердя, что это — против его природы…

А дальше в мой мир пришла она — гроза. И каждый такой раскат рубил меня, словно гильотина.

Помню, темно уже было на улице. Тихо так — и лишь собака соседская выла.

Прям до бешенства, моего бешенства, — выла и выла все, сводя с ума.

Как вдруг раздался звонок на телефон. Костя…

Он редко звонил мне, в основном — только Таня, а тут…

— Да? Слушаю.

— Инга…

Замерло сердце, чувствуя неладное.

— Он — жив? — только и смогла я спросить, выдавить из себя в ответ на эту болезненную, многозначительную тишину.

Молчание — и наконец-то…

— Пока да. Его сейчас оперируют…

— Что случилось?

— Два огнестрельных…

Не знаю, как добралась до больницы. Мало что помню…

Только таблички перед глазами…. указатели в больнице. Пытаюсь расспросить у медперсонала, как добраться до нужного места, где найти — и те отвечают, а я словно глухая. Не воспринимаю слова.

А дальше Костя.

И вот мы в Колиной палате.

Спит. Куча трубок, пищит чертов аппарат, вторя биению родного сердца… и все словно из прошлого, да только — это не эхо, не очередной страшный сон о минувших днях. И не Никита теперь там.

… а мой Коленька. И это — настоящее.

А дальше снова больница. Я уже в больнице.

И все по кругу.

Зобов идет на поправку, но каждая наша встреча — подобна войне. Я дико ору, ни жалея ни его, ни себя.

Ставлю ультиматумы.

Никаких друзей. Никаких темных дел. Никаких разборок. Никаких пушек.

И уже на что-то соглашается, а на что-то еще ведет бой.

И все это вперемешку с полицией, расследованием произошедшего…

И снова я в больнице.

Круги ада наворачиваются, словно больные, затягивая удавку на шее.

Я задыхаюсь, и если не приму правильное решение, то уже меня завтра — повезут на каталке.

Билет на самолет.

Не прощаясь. Ни с кем: ни с Колей, ни с Таней, ни с Костей…

Обратно домой.

Запихнуть поглубже в уши наушники — и включить музыку на полную мощь.

Я вновь… на темном, мглистом дне… мертвая.

С чем уезжала…. с тем и вернулась. Вот только все стало еще хуже. Еще — безысходнее…

И еще сильнее… не хочется жить.

(Т а н я).

— Адрес? — рявкнул, разрываясь от гнева.

— А сам не знаешь? — осмеливаюсь дерзить ему.

Нервно прожевал эмоции Зоба. Яростный взгляд в глаза, едва ли не дрожа от желания вцепиться мне в глотку.

— Не спрашивал бы, — сдержанно рычит.

Взвешиваю сомнения. Неторопливый разворот.

— Я напишу. Напишу на бумаге.

Взгляд ему в глаза, отчего тот замер, чуя неладное.

Молчит. Поморщился.

— Только ты не руби с плеча…. как увидишь ее. Дай высказаться. Объяснить все то, что ты там увидишь.

— Не понял… — словно скрежет металла прозвучал его голос, отчего я невольно поежилась.

— Если любишь ее, если, действительно, ее любишь — то выслушаешь.

Резвый разворот и, больше не имея ни сил, ни желания играть, дразнить разъяренного зверя, пошагала в комнату… в поисках клочка бумаги и хоть одной пишущей (во сем гребанном доме) ручке.

(И н г а).

Много воды утекло с того момента, как мы виделись с ним последний раз. Для меня — много.

Ему надо было время…

Время прийти в себя, время узнать о моем отъезде, время ненавидеть меня всем сердцем за этот поступок…

И, как оказалось, время, принять решение — отыскать меня, чтобы… хотя бы поговорить.

Когда раздался звонок в дверь, я и помыслить не могла, кто это мог быть. Давно уже, месяца с два, как уже не жду от него весточки. Пусть и надеялась, когда-нибудь еще хоть раз с ним свидеться, но…

— Да? Кто там?

Взгляд в глазок — и замерла, не имея сил поверить в увиденное.

— Инга, открывай, — молчу. Не шевелюсь. — Открывай, нам надо поговорить…

Болезненное за и против.

Еще миг — и щелкнул замок. Дрогнуло стальное полотно.

Тягучий болезненный ход полкруга — и наши глаза… встретились.

Но едва на его устах дрогнула несмелая улыбка, как тут же обмер, осознав целиком увиденную картину.

Еще миг — и, тяжело сглотнув ужас, проговорил сухим, тихим голосом:

— И кто отец?

Глубоких вдох.

— А ты сам посчитай… Я уже на седьмом.

Болезненная тишина.

— И уехала, них*я не сказав. Так? — едко прыснул слова.

Немного помедлив, решаюсь:

— Да.

Ухмыльнулся. Смолчал, облокотился рукой на лутку, взгляд в напольную плитку.

(все еще не впускаю в квартиру)

— И не собиралась никогда говорить? Да?

… тяжелые рассуждения мои — за и против.

— Не знаю, — глубокий вздох — решаюсь на исповедь. — Я узнала, что беременна ровно в тот день, когда привезли тебя в больницу с огнестрельными. Мой организм, я… этого ужаса, что с тобой тогда произошел, я, просто, не выдержала — и… не будь тогда среди врачей, еще в тот же день… потеряла бы нашего малыша. А дальше, — слезы подступили к моим глазам — не в силах их сдерживать, — а затем постоянные наши ссоры, моя мольба, просьбы.

— Ультиматумы.

— Да! Ультиматумы, но не ради себя!.. не только, ради себя.

— Как ты могла мне не сказать, что беременна?

— А смысл? Чтобы ты тоже приезжал к этому ребенку раз в полгода, сам того не особо хотя?

Резко уставился мне в глаза, вмиг побагровел от ненависти (что ткнула в самое больное) отчего я даже невольно пошатнулась. Отступила назад.

Тягучая тишина — и пытаюсь оправдаться.

— А потом… я снова загремела в больницу. И пока ты отлеживался в кровати, издалека курируя свое чертовые «мега» дела, я лежала под капельницами вновь сражаясь за жизнь нашего ребенка. И — это была последняя капля. Любя вас двоих безумно, но при этом имея возможность сохранить только одного из вас — я сделала выбор. И до сегодняшнего дня — он был… успешен. Я не хочу однажды снова стоять на похоронах своего любимого человека. И будь это — авария, или пуля в лоб — один черт, невыносимо больно и жутко. А ты… ты не хочешь меняться. Услышать меня. Тебе не нужен никто. Я — не нужна. Только твоя чертова власть и разгульная жизнь… Вот и оставайся с ними.

— Мальчик или девочка?

— Что? — опешила я от его слов.

— Мальчик будет или девочка?

Невольно поразилась я его внезапному спокойствию и черствости.

Равнодушию, что ль… в ответ на сию мою… тираду.

— Тебе настолько, действительно, всё пох*й?

— А тебе сложно ответить?

— А есть разница?

Тягучая тишина. Пристальный взгляд.

— Нету.

Вдруг разворот — и пошагал прочь, не проронив ни слова, ни взгляда.

Сжалась, забилась я в угол — и, дрожа, сгорая от ужаса и немой боли, медленно… поползла вниз… на пол.

И как я могла так ошибаться? Как я могла… любить… такого глухого, жестокого человека?

КАК?

Прошло несколько недель, прежде чем в мою дверь вновь раздался странный звонок.

Предчувствуя неладное, я даже боялась подойти ближе и взглянуть в глазок. В четвертый раз обвал — мы с малышом этого уж точно не выдержим.

Сколько еще раз он доведет нас до белого каления, прежде чем навсегда потеряет?

… а что, если это — не он? Не мой Зоба?

А что, если он, вообще, и не приедет больше?

Или он, но тут же развернется — и бесследно исчезнет?

Живо бросилась к двери. И не глядя, быстро кручу замок — и на распашку полотно.

Стоит, смотрит пристально в глаза. Тяжелый вздох.

Молчу и я.

Но еще миг, и, виновато опустив очи, несмело произносит:

— Я сделал выбор.

(похолодело все у меня внутри)

— И?

Неторопливое, несмелое движение где-то сбоку — и плюхнул передо мной большую черную сумку.

— Я выбираю вас.

Смущенно прячу взгляд под ресницами. Едва сдерживаю улыбку, и слезы…

— Ну что, примешь? — решается на слова.

Ухмыляюсь, робко, криво ухмыляюсь, а затем и вовсе заулыбалась во весь рот. В ответ просиял и Зобов, улыбнулся.

— А как же… бизнес? Темные дела?

Скривился.

— Ничего, найду и здесь… чем заняться, — но видя мое окаменевшее лицо от ужаса, спешно добавил, уточнил. — Легальное… и без пуль.

Едва заметно закивала я головой.

— Ну, тогда примем. Обе примем…

В удивлении уставился на меня:

— Так девочка?

Робко улыбаюсь, подбирая слова:

— Хватит уже с мира двух брутальных Зобовых. Пора родиться и чему-то милому.

Рассмеялся.

Резвый шаг вперед.

Крепко обнял, притянул к себе — и алчно впился поцелуем в мои губы, с жадностью ответила…

Провернулась в его объятиях, взгляд в глаза.

— Скоро родители с работы вернутся… надо бы на стол накрыть. Хоть пару салатов накрошить, да, может, торт к чаю купить…

Ухмыльнулся.

— Ну, давай вставать тогда, одеваться — и в магазин.

Короткий поцелуй в губы.

Дуюсь. Еще сильнее прижимаюсь к его груди.

— А вдруг сбежишь?

Рассмеялся.

— А есть повод?

— Ну, не знаю… У меня папа грозный.

Замер, рассуждая.

— Грознее тебя?

Заулыбались оба.

— Не, чуть проще… — пытаюсь шутить.

— А, ну тогда все хорошо. Думаю, выдержу. Но, если что, дверь и на щеколду закрывай, а то я быстро бегаю.

И опять смех.

— Ну, я-то за тобой не побегу. Я, вообще, нынче едва передвигаюсь, сам видишь, какой живот вымахал.

— Трехкомнатную, видать, она себе там запилила.

Хохочу.

— Как минимум.

— Ладно, давай, и вправду, вставать. Негоже с будущим тестем и тещей в голом виде знакомиться. Еще не так всё поймут.

Глаза в глаза.

— А что тут еще можно не так понять? — удивилась я, смеюсь.

— Подумают, терминатор из будущего явился.

— А, ну разве что так…

И снова заливаемся веселым смехом…

Глубокий вдох — и, на ходу заворачиваясь в простыню, поползти к краю дивана…

Завершить приготовления — и с замиранием сердца… ждать вердикта.

Хотя… чего кривить душой? Я просто ставлю перед фактом.

Опешили, увидав гостя у нас в зале.

Вежливые улыбки.

— Это — и есть мой Коля… — сгораю от неловкости; набравшись дюжей храбрости, произнесла я.

— Здравствуйте, — живо отозвался Зобов и тут же протянул руку.

— Ну, здравствуй, «Ко-ля», — не без язвительности произнес отец. Скривился, прожевал эмоции, немного помедлил — и все же пожал протянутую ладонь.

Виновато опускаю я взгляд.

Зависла пугающая тишина.

— Может, за стол? — словно очнулась, спешно выпаливаю в надежде разорвать нарастающее напряжение.

…

— И, какие планы, «Ко-ля»? — не унимался батя, явно борясь с желанием… придушить Зобова за то, как не раз твердил мне в сердцах, «сотворил» со мной.

Но игнорирует нападки Николай. Немного скривился, подбирая слова, — и все же выдал.

— Я полностью понимаю и разделяю ваши чувства по отношению ко мне. И я беру на себя за все ответственность. Я люблю вашу дочь, и женюсь на ней. Рад, если дадите на то согласие. Но… а если — нет, то… не в первое, — тяжелый вздох. — Так и быть… но все равно она будет моей, — пристальный взгляд моему отцу в глаза (ухмыльнулся тот такой самоуверенности и дерзости, смолчал). — По крайней мере, ребенка… точно не брошу. Жить думаем… здесь, в этом городе… Но, а там время… покажет. Думаю, квартиру или дом купим — пусть сама выбирает, мне все равно. Чем заниматься буду — еще не знаю, но нахлебничать не стану. Не в моей природе это. Я — человек спокойный, и всегда готов идти на диалог. Всегда выслушаю вашу точку зрения, но навязываться и поучать не стоит — я это дело не люблю. Помогать нам не надо — сами справимся. По крайней мере, буду изо всех сил в этом направлении работать.

Впредь буду стараться не косячить. И беречь их… двоих.

Ну… что мне сказать еще?

Да, я понимаю, что намного старше ее, тридцать пять в этом году стукнет, но…, надеюсь, это никогда не станет нам помехой. По крайней мере, до этого дня не было.

Ну, — пожал плечами и печально улыбнулся. — Как-то так… Задавайте вопросы, если есть… или…

Немного помолчав, хмыкнул мой папа. Тяжелый вздох.

— А родители твои? Что они обо всем этом думают?

Замялся Зобов. Невольно скривился.

— Я — детдомовский. Нет у меня родителей, никогда их не знал. И не искал — не вижу смысла. Я никогда не гонюсь за теми, кому мешаю или не нужен.

И да, я был женат, но уже лет шесть, как в разводе, и у меня есть сын, на днях ему одиннадцать исполнилось. Помогаю содержать — и никогда не откажусь от него. Живет он с матерью, так что… особо всем вам хлопот не доставит.

Глубокий, со свистом вздох моего отца. Скривился. Потер руками лицо.

— Ну что ж. Обидишь ее еще раз — и сам тебя убью. Идет?

Вполне серьезно отчеканил батя и уставился ему в лицо.

Замер, рассуждая Зобов. Еще миг — и закивал головой.

— По рукам.

Взгляд мне в глаза — и вдруг улыбнулся.

Не сдержалась и я — робко усмехнулась в ответ.

Многое из заявленных целей и планов было достигнуто и содеяно.

Так, еще в том же месяце мы поженились и купили дом, а в июне родилась у нас прекрасная доченька… Назвали Алисой.

Коля по началу перебивался чем мог, прыгая с одной работы на другую. А потом пошло-поехало: знакомые знакомых, а там еще пару новых лиц — и начали мутить свое дело. Очередной бизнес, и пока… все успешно.

Уверяет, что на этот раз — все легально, чисто, и смертью или тюрьмой больше не пахнет.

И пока я ему верю…

— Можно я завтра съезжу к Никите? — решаюсь на невероятное. Сидит, смотрит на меня ошарашено, выпучив глаза, не моргает; перестал жевать. — У него будет День рождения… в прошлом году… и так пропустила… Хотя бы в последний раз. Пожалуйста…, - веду неуверенно дальше, сгорая от стыда и страха. — Просто, не хочу тебе врать и делать это за спиной. Хотя бы… в последний раз. Обещаю… Пожалуйста…

Тягучая минута тишины…

И наконец-то решается:

— А Никита… это — кто? — скривился.

Опешила. Не знаю даже, какие подобрать слова…

— М? — подначивает.

(тяжело сглотнуть ком боли)

— Это с ним… ты тогда меня ночью возил прощаться… Просто… — и вновь попытка оправдаться.

Но вдруг не дает договорить, резко перебивая:

— Да.

— Да? — еще сильнее оторопела я.

— Да, — и, немного помолчав, добавил. — Только я сам тебя отвезу. Как раз твои родители посидят с малышкой, как и хотели.

За / против, и несмело закивала головой.

— Хорошо.

Из машины вышел, но за мной не пошел. Так только, прошелся взад-вперед и замер, уперев руки в боки, сопроводил взглядом.

Тяжелые, болезненные шаги вперед. Казалось, все больше свинца наливалось в ступнях — и сил не хватит завершить этот путь.

Но еще немного — и вот… взгляды наши с Макаровым снова встретились.

Молчим.

Глубокий вдох, и, проигрывая бой слезам — запнулась в рыдании.

— Прости меня… но я его очень люблю, — глубокий вдох со свистом. — Не знаю, приеду ли еще когда-нибудь. Хотя, конечно, буду рада встречи… Прости меня.

Вдруг послышались за спиной шаги, шарканье щебня. Еще миг — и застыл кто-то рядом. Решаюсь окинуть взором. Замерла в стыде, словно вор.

Молчим (уже все трое).

Но глубокий вдох — и осмеливаюсь… на странные, жуткие, но, наверно, правильные… и нужные слова.

— А это — мой муж, — и вновь полуоборот. Несмело Зобова беру за руку — поддается. Скрестили в замке пальцы.

Безмолвствуем.

Пристально всматривается в гранитный портрет Коля, а лицо совсем не выдает эмоции, хотя… что-то нервозное периодами все же прожевывает… какие-то не сказанные… или сказанные, но про себя, слова.

Еще один глубокий, тяжелый вздох.

Короткий, украдкой, прощальный взгляд на Никиту — и разворот, тихо шепчу:

— Пошли, Коль…

Скривился вдруг Зоба. Выдох.

Кисло усмехнулся.

Не поддался на мое движение — все еще глаза прикипели к своему… сопернику (что ли).

— Не сцы, пацан, — от произнесенных слов меня даже подкинуло на месте; замерла, ошарашенная. — Я ее в беду не дам… Но, без обид, она теперь — моя…

Разворот — взгляд мне в глаза.

— Хочешь, побудь еще… Я в машине подожду.

Несмело, мило улыбаюсь… какому-то внутреннему просветлению и умиротворению.

Застенчиво закусила губу.

— Спасибо тебе.

Прощальный взгляд на Макарова, и, силой потащив за собой Зобова, пошла от прошлого прочь… навсегда.