У каждого нашего шага… есть свой след, отпечаток. И каждое решение, поступок — имеет свои последствия. Ошибись — и предстанешь перед своим котлом расплаты. И как бы не кинуться в него с головой, не утонуть. Не раствориться. Тема разлуки. Развода. Путь к свету и надежде. Но, а что, если в конце — тоже ошибка, и это — не выход, а… свет фар, мчащейся по встречной, машины-убийцы?
2016 г.
Герои:
Ульяна Балакшина (17 лет — 1 ч; 25 лет — 2 ч).
Илья Захарченко (18 лет — 1 ч; 26 лет — 2 ч).
Содержит нецензурную брань.
Посвящаю:
Всем, кому эти темы, события близки: не опускайте руки, ведь даже ночью — есть свет луны, а затем и вовсе — приходит рассвет.
В частности: М., Е., Е., Л., Е., И….
И не сказать, что я — затворница. Скорее, вынужденная домоседка. И не то, что бы давала повод — нет, однако… разве, это докажешь родителям? Особенно, глухим… к своему ребенку.
Так что не удивительно, что поход подобного рода был для меня в диковинку, точнее, вообще, впервой. Оттого волнение накаливало меня изнутри, как высоковольтный провод — электричество.
И вот сегодня уже исполнилось Ульяне Балакшиной семнадцать. Ни много, ни мало. Достаточно для ошибок, обид и сожалений. Достаточно, чтобы уже ненавидеть жизнь… и сомневаться в мудрости решения судьбы, когда та даровала мне право на существование…
Вместе со своими одногруппницами я отправилась в кафе. Скорее всего, это можно назвать именно кафе, чем ресторан или клуб. Хотя, как для меня, это — какой-то гибрид.
Да, по сути, неважно. Уютно, весело и недорого.
Завалиться за столик, заказать шампанского, чего-нибудь интересного вприкуску, и наблюдать со стороны за танцполом. Еще только семь вечера, а веселье кое-каких личностей уже в разгаре.
Я чувствовала себя не в своей тарелке, было не по себе, однако изо всех сил старалась это скрыть. А вот с моими, кхм…. подругами, если их так можно назвать (роднила с ними только учеба), всё было напротив: будучи завсегдатаями подобных заведений, умело курировали процессом, а я — лишь глупо, идиотически улыбалась, усердно пытаясь не отставать от них в понимании происходящего.
Не знаю, почему и зачем (вернее, лишь потом мне намеками объяснили), но едва к нам за столик стали набиваться молодые люди (лет двадцати пяти — тридцати) — мои девчонки тотчас согласились. Более того, активно стали принимать ухаживания, как и материально (заказы спиртного и закуски к нему), так и физически: несмелые объятия за плечи, улыбки, интригующие, многозначительные взгляды.
Была ли я довольна? Отнюдь нет. Скорее, ошарашена и огорчена. Мы шли сюда, чтобы нас сняли чуть ли не в два раза старше мужчины, или, все же, праздновать мой День рождения? Не для того меня батя выпустил раз в триста лет (и то, до десяти вечера), чтобы я оказалась в таком мерзком болоте. Но ничего не только поделать со всем этим не могла, но и сказать против. Девчонки давно утонули во взрослом дурмане — и мою недовольную рожу совершенно не замечали.
Однако… терпение моё небезгранично, и вестись слепо, как эти овцы, за непонятно чем… я абсолютно не собиралась. И, едва какой-то парень все же набрался смелости подсесть ко мне до неприличия близко и обнять, как я резко отдернулась. Все слова и действия были словно игра актера из фильма.
— Прости, я не могу. У меня есть парень.
— Да, ладно, — смеется над нелепостью вранья. Напор все сильнее и противнее.
— И он может сюда в любой момент нагрянуть. Он — сильно ревнивый.
— Ну, хватит уже… ну…
Тяжелый, нервный (мой) вздох. Взгляд по сторонам — словно выискивая что-то, что могло бы меня в этот момент спасти.
— Черт, он здесь!
(Я даже не знала, что могу так много и нагло врать; что я, вообще, умею лгать).
Рассмеялся мой ухажер. Но поддался на игру — и перевел взгляд туда, куда я уставилась.
За столиком сидел одинокий парень — нервно постукивал ключами по столешнице.
Живо подрываюсь с места — и шагаю к нему, тихо Богу молясь, чтобы из-за угла или из толпы не появилась его девушка — и мой план не треснул пополам.
И почему я про папу грозного не рассказала? И не пошла домой?
Хотя… не отпустили бы. Засмеяли…
Да и в универе потом позора не оберусь. И так меня считают… мягко говоря, странной и запуганной.
— Эй, ты куда? — закричали мои девчонки.
Игнорирую.
Шаги по эшафоту дальше.
Еще один глубокий вдох — и застыла рядом с незнакомцем.
Невольно уставился на меня в удивлении. Молчит.
— Привет.
Решаюсь на жуткую наглость — и без приглашения сажусь напротив.
Руки на стол — и подалась немного ближе, дабы перекричать музыку, но при этом, конечно, чтобы и мои «наблюдатели» ничего не просекли.
— Очень прошу…. — запнулась, подбирая слова. — Спаси меня. Подыграй. Иначе мне каюк.
Рассмеялся, видимо, думая, что я в такой глупый способ клею его.
Обмерла я, невольно жалобно поморщив лицо, отчего тот вдруг резко запнулся.
— Там сбоку сидят мои… знакомые и непонятные ребята. Я не могу от них отвязаться. Пришлось соврать, что ты — мой парень. И злишься — ревнуешь. Я надеюсь, не сильно помешаю? Прошу. Но, если сейчас же придет твоя девушка, я тут же уйду, — а затем, ужаснувшись осознанию сложностей, которые ему всучу, в момент поправилась. — Или объясню — и уйду. Пожалуйста.
Тяжело вздохнул. Откинулся на спинку стула на мгновение, потянулся. Взгляд около — а дальше, на миг задержавшись взором в стороне, где сидели мои «товарищи», которые, видимо, все еще сверлили нас взглядом, — скривился.
Резко приблизился ко мне, и, явно сражаясь с безумным желанием рассмеяться, злобно (наигранно) прорычал:
— И за волосы тебя трепать придется?
Невольно заулыбалась от его кривляния, но тут же осеклась. Неосознанный косой взгляд на одногруппниц — и снова на него.
— Да, как-то… нежелательно.
Улыбнулся.
Внезапно поджал губы. Милая, виноватая улыбка смела веселье.
— Но, девушка, и вправду, скоро должна подойти. Хотя она у меня понятливая… Но, надо бы дальше продумать легенду.
Обмерла я, растерявшись.
— Да ладно. Если что — будет моей сестрой.
Улыбнулся — поддаюсь и я на его настроение.
И вдруг сзади за его спиной какое-то движение, волнение толпы — и человек около десятка подвалило к нам. Парни и девушки (причем разного возраста: от моего, лет семнадцати-восемнадцати, и до плюс-минус двадцати пяти).
— О-о! Михалыч, а ты даром время не терял!
— Да вот, любовницу себе завел, — рассмеялся мой новый знакомый.
— Идиот, что ли, — вдруг стукнула ему подзатыльник какая-то девушка и присела к нему на колени.
Облепили все нас вокруг — кому не хватило мест на мягком угловом диване, быстро организовали себе стулья от соседних столиков.
— Да вот, попросила спасти от своих подруг и их навязчивых кавалеров.
— А… — растерялась та (по всей вероятности, это и есть его девушка).
А я сижу, краснею, от стыда спрятав взгляд под ресницами.
— И где они? — внезапно поинтересовалась та.
— Да вон, в углу. Верно? — кивнул в мою сторону.
— Угу, — едва слышно мычу.
— Фу, так они старые для них.
— Ну, не так уж что бы старые, — вдруг вклинился в разговор какой-то парень. — Примерно моего возраста.
— А ты, б***ь, у нас самый маленький тут! — рассмеялся мой «знакомый», отчего захохотали и остальные.
— А, что, где? — очнулся какой-то паренек, который лишь только теперь надыбал себе место для сидения — и плюхнулся за стол к нам.
— Да ничего, — улыбнулась девушка «знакомого».
— Ой, иди нах*й, сам ненамного младше моего, — продолжил «старичок».
— Да не материтесь вы, — отозвалась еще одна девушка из этой компании. — Задолбали уже. Я, кстати, Алёна, — улыбнулась она мне.
— Ой, точно, — ухмыльнулась первая. — А я — Марина.
— Ульяна, — поспешила ответить. — Очень приятно.
— Взаимно.
— Ох, а это наши засранцы — ну, Мишу ты уже знаешь, — улыбнулась я (ведь имя только сейчас узнала), — Толя, Вадик, Илья, Саша, Женя и Имран. Им-ран, — учтиво повторила и рассмеялась та.
Улыбнулась и я в ответ.
— Ну, вот, всех сдала. Никакой интриги.
— Ой, Женя…. какая из тебя, нафиг, интрига? — подколола Алена.
Заржали все в один голос, не сдержался и сам виновник.
— Так что там случилось? — вновь отозвалась Марина, девушка «знакомого».
Замерла я, подбирая слова.
Замолчали все, сгорая от интереса.
Криво усмехнулась я, взгляд в сторону.
Черт, и надо было вляпаться.
А ведь сидел за столиком… один! Один-одинехонек! А теперь — целая толпа.
Ну, по крайней мере, эти мои «недо-кавалеры» за мной точно уже не последуют.
— Ошиблась в выборе подруг. Мне казались они нормальными, а им — только дай на кого повиснуть и за чей счет повеселиться. Мои финансы оказались не по их запросам — и те решили быстро исправить ситуацию, подняв градус и накал страстей.
Рассмеялся кто-то и с парней, но остальные лишь понимающе улыбались.
— Бывает, — вдруг отозвалась Марина. — Главное, вовремя понять, что ты не там и не с теми. Но зато теперь с нами познакомилась.
Смущенно улыбнулась я, пряча взгляд.
— Ты прости меня, что я пристала с этой просьбой к твоему парню, — поспешила я оправдаться перед Мариной, едва мы остались, более-менее, наедине (все вместе девчонками отправились в уборную).
Неожиданно та рассмеялась. Добрый, понимающий взгляд.
— Да брось ты. Все нормально. Не клеила же его — а шкуру спасала. Так что расслабься — сама была как-то в похожей ситуации. Так что — не дрейфь. Всё пучком.
— Кстати, — продолжила она, — ты очень понравилась Илье. С глаз с тебя весь вечер не сводил. Учти это, — загадочно улыбнулась. Вдруг закивала головой, — он классный парень. Со своими заморочками, но, поверь, хороший вариант. Не как мой Мишаня, — захохотала, — но всё же…
Смущенно закусила я губу сквозь улыбку, вновь пряча взгляд.
— Ну что, куда двигать будем?
— На озеро? — предложил кто-то из парней.
— Да поздно уже купаться! Или что?
— Ульяна, а ты с нами? — поинтересовался Имран.
Застыла я, краснея. Черт, как же стыдно признаваться. Но не лгать же?
— Нет, ребята. Извините и спасибо за все. Это был классный День рождения…
— День рождения? — удивился Женя и ступил шаг ближе. — У кого? У тебя?
Виновато прячу глаза. Щеки уже в очередной раз начинают адски пылать от стыда.
— Ну да, семнадцать исполнилось…
— О-о-о! — заревел кто-то из толпы. — Дак это же не может быть и речи! Идем дальше — да отпразднуем, как следует! Ну?
Шаг ближе — и обнял меня вдруг Толя, подначивая куда-то идти вперед.
— Отстань от нее, — рассмеялась Марина. — Дай ей сказать. Да что ты ее толкаешь? Толян! Ау! ТОЛЯН! Сейчас я тебе тресну! Отстань!
Хохочу я от происходящего. Смеются и остальные.
— Да все хорошо. Только мне очень надо домой. Уже сильно поздно, а у меня родители грозные.
— Ну, тебе же семнадцать! Это же раз в жизни! — закричал вдруг Женя и замахал руками в подтверждение значимости события.
Улыбаюсь.
— Нет, нет, ребята, спасибо, но я, действительно, не могу. Отец будет очень ругаться.
— Всё, всё! — резвые шаги ко мне Марины и, вырывая из рук развеселых парней, — тащит куда-то в сторону, к дороге. — Сказано, надо ей домой — значит надо. Отвалите. Сейчас посадим в такси — и пусть едет.
— Да я маршруткой.
— Какие маршрутки? Уже час ночи, — улыбнулся Имран.
— Как час? — обмерла я в ужасе, осознавая жуть происходящего.
— Я ее проведу, — несмело отозвался Илья.
Ожила я, испуганно закачала (отрицательно) головой.
— Н-не, не надо. Я побежала ребята, спасибо за всё!
Резвый разворот — и помчала изо всех сил в сторону таксистов.
Кто-то еще что-то крикнул мне вслед, кто-то даже пытался, вроде, догнать, но игнорирую…
В груди бешено колотилось сердце, своим напуганным грохотом затуманивая не только все звуки, но и весь мир.
В окне все еще горит свет. Не спят. Ждут…
Живо приложить ключ к домофону, открыть дверь — молнией залететь по лестнице на шестой этаж и застыть у двери.
Конечности лихорадочно тряслись, а в душе настом покрывал всё ужас.
Несмелый стук, а затем — и, вовсе, звоню…
Щелчки замка.
Глаза заплаканной мамы.
— Заходи быстрее, — едва слышно, торопливо проговорила.
Надежда все еще дрожала в моей душе, но миг — и в коридор вышел отец.
Никаких эмоций. Мерный, жуткий покой на лице.
И только ремень в руках…
Виновато опускаю голову.
— Иди мой руки и спать, — шепчет мама.
Невольно игнорирую. Запнулась.
— Простите, телефон сел. Я не знала, что уже так…
Но не успела договорить, как удар суровой, безжалостной плетью прилетел мне по рукам. Дико завизжала я — и дернулась в сторону.
— Ах, ты, ш***а конченная! Тебе поверили, тебе уступили, а ты…
— Папа, папа, не надо! Молю, папа!
Еще удар, еще…
Зажалась я в угол в коридоре, едва ли не носом уткнувшись в половичок.
Еще, и еще, пока уже и сил визжать не осталось…
— Ты мне еще пореви!
Разворот — и наконец-то пошагал в свою комнату.
Дернулась ко мне мама, пытаясь поднять.
— Уйди! — нервно гаркнула на нее.
— Ты, с***а, как с матерью разговариваешь?!
Заорал вдруг снова отец.
Живо, насколько это могла, подрываюсь я — и бегу в свою комнату. Тотчас закрываю за собой дверь.
— Открой! ОТКРОЙ, т***ь, а то дверь выломаю — и убью, б***ь конченная! — рычит, стучит со всей дури в дверь.
— Оставь ее! И так уже! — слышу мамин голос.
— Руки убери! — орет уже на нее. Но голос более сдержанный. — Такая же с***, как и ты! Не нагуляется она, б***ь!
— Ну, тише, пожалуйста, — не унимается мама. — А то соседи опять полицию вызовут.
— Да мне по*** на них. Пусть вызывают, кого хотят! Я у себя дома!
Но еще удар в дверь — и отступает.
Выдох.
Сползти на пол, скользя спиной по деревянному полотну. Закрыть лицо руками. Замереть.
И за что это нам? Будто повод давали?
Ни я, ни мама.
Деспот. Привык командовать у себя там, на работе, и из нас пытается вытесать таких же безвольных вояк, слепо подчиняющихся приказам.
Злилась я на мать, что она меня не спасала от таких нападок? Или что, вообще, не ушла (забрав меня) от него?
… Раньше злилась, а сейчас — сейчас уже, даже не знаю…
И с ним хр***во, и без него — наверно, лучше не станет. Но то, что я ненавидела его всем своим сердцем — это было бесспорно. Бесспорно…
Дожить до утра.
Будучи на пенсии по выслуге лет, батя все же продолжал работать, хотя уже совсем по другому профилю, да и в частной структуре. Так что наступал заветный час икс — и он уходил прочь. Уже вовсю правило лето, сессия добегала до своего конца. Посему с каждым днем возможностей для вольного времяпровождения становилось все больше, особенно учитывая, что и погода этому способствовала.
Едва щелкнул замок — как тут же резво срываюсь с дивана, быстро натягиваю на себя все нужное барахло, наушники в уши — и рвануть долой.
Бег. Это — не спорт. Это — не привычка. Это — состояние души, жизнь. Способ вырваться из заточения серых, ужасных будней — и броситься долой, навстречу свободе, независимости и пусть и тугим, но важным, мыслям. Думам…
Привычный путь — дворами прямиком к дороге, аккуратно перейти ее — снова музыку до упора, да устремиться вперед.
Сократить через лес — и ворваться в беспечный, тихий, нежный мир покоя. Узкой асфальтированной дорожкой вокруг озера. Озера Чеха. Чешка. Сколько историй о тебе, сколько впечатлений. Сколько судеб завязанных в клубок.
Мягкой поступью, невольно кривляясь от боли вчерашних ошибок. И, тем не менее…. я улыбаюсь. В голове — картины прошлого, лица моих новых знакомых. Их рассказы, шутки, доброжелательность, понимание… Как бы я хотела иметь таких друзей, коими они являются друг другу. Но — не суждено. Вечно одна. Отшельник среди толпы. Добровольный заключенный. И дело не только в родителях… Я сама как-то не тянусь к людям. Боюсь, что ли? Вряд ли. Просто… просто, не хочу разочаровываться. Да. Именно так, разочаровываться. Подобно тому, как уже не раз в моей судьбе было. Да и вчера пример — мои одногруппницы. Это же надо так — себя продавать за еду и выпивку. И не то, что цена маловата. Не знаю. Возможно, им в самый раз. Просто… кто они после всего этого? И даже не со стороны общества, если глядеть. А сами для себя? Ни гордости, ни чести. Они думают, что используют парней? Хм. Странно… ведь все оказывается в точности до наоборот. Деньги пришли — ушли, а эти дамы… падшими так и останутся. А ведь потом они станут чьими-то матерями… Хотя, имею ли я право осуждать их? Поучать? И не то, что я хуже, или лучше. Просто… они мыслят иначе, и ценности у них другие. Так, брр… стоп. Их поступки — их бремя. И им нести свой крест, как и мне — свой.
— Ульяна! — вдруг послышалось. Не сразу сообразила, но едва снова раздалось нечто подобное, все же, отключаю музыку и останавливаюсь. Осмотрелась по сторонам.
Так и есть, чуток уже позади (на площадке с турниками) разминались какие-то парни.
Но едва я хотела ступить шаг в его сторону (этого неизвестного еще мне «знакомого» — голос не признала) — как внезапно кто-то налетел на меня сбоку, тут же сбив с ног.
— Ты че, б***ь, творишь, с**а конченная! — дико завопил на меня молодой человек, что рухнул рядом со мной на асфальт (с велосипеда).
Живо кинулся ко мне мой «знакомый незнакомец».
— Заткнись, урод! — зарычал он на того. — Сам должен смотреть, куда едешь.
— А че она под колеса кидается?
— Иди нахр*н, — уже более сдержано ответил тому, пока он пытался вновь выровнять, поставить своего железного коня на асфальте, залезть на него — и отправиться дальше. — Ты как?
— Да жива… вроде.
Подняла взгляд. И — … наконец-то, узнала.
Молодой человек из вчерашней компании. Илья, если не ошибаюсь.
Черт, точно? Или как его, на самом деле, зовут?
(После вчерашней бойни — в голове один фарш остался).
Блин.
— Привет, кстати, — кисло улыбаюсь ему, потираю ногу в местах ушибов.
— Привет. Встать сможешь?
— Ага, — ухватившись за его руки, поддаюсь на движение — и выравниваюсь. Запрыгала немного на месте, от боли кривляясь, но, все же, пытаясь ровно стать.
— У тебя кровь.
— Да ладно, — живо отстраняюсь от него, и, хромая, спешу на пляж, к воде.
— Да стой ты, куда? — послышалось за спиной. Торопливые шаги вдогонку.
Игнорирую.
Черт. Не хватало мне еще, чтобы видел мои синяки, вчера (или уже сегодня) полученные дома.
— Ты что творишь? — мигом кинулся ко мне, пресекая попытку кровь стереть водой из озера. — Тут, б***ь, полгорода купается, а ты сейчас открытую рану будешь мыть. Думай головой. Погоди, сейчас бутылку с водой принесу. Жди.
Грозно скомандовал, хотя это вышло так забавно, что я невольно заулыбалась.
Присела на песок.
Вновь осмотреть свои награды.
Черти что. Крутое начало семнадцати лет. Что же будет дальше?
Минуты ожидания — и присел на корточки рядом.
Попытки аккуратно промыть раны, но при этом не намочить одежду и обувь.
— Ты прости. Это я — дурак, отвлек тебя — ты и угодила.
Невольно рассмеялась.
— Да ладно, что ты. Это я — рот раззявила, как ворона. Зрение-то у меня — так себе, пока отыщу, кто и где звал. Я, почему и не смотрю по сторонам. Сама себе на уме бегаю.
Захохотал.
— Да я такой же. Только вот, сегодня, повезло. Сначала, думал, обознался, но потом ты среагировала.
Улыбаюсь.
— А потом и под колеса угодила на радостях, — продолжила его речь.
Тяжело вздохнул.
— Во-во. Прости.
И снова смеюсь (невольно рдея от смущения).
— Да что ты. Сама виновата.
— И часто ты тут бегаешь?
— Да почти каждый день. Вот как потеплело…
Улыбнулся.
— Ясно, а то думаю, чет в прошлом году не видел. А в этом — сам недавно только выполз на солнышко с тренажерки.
— Качаешься?
Рассмеялся.
Разворот — и плюхнулся рядом на песок, расселся, упершись локтями в колени и невольно скрестив пальцы перед собой.
— Нет, дзюдо занимаюсь. А так — еще немного бега.
Украдкой, короткий взгляд на меня.
Вдруг замер, нахмурился.
Несмело коснулся моего предплечья — отчего невольно айкнула. Резко перевела взгляд.
Черт, а вот и предательская темно-бордовая полоса от ремня.
Стыдливо прячу взор, машинально уже натягивая пониже рукав футболки.
— Что это?
Обмерла я. И что ответить?
Дура, ведь хотела одеть толстовку. Думала же, но нет — по привычке напялить жилетку. Идиотка!
Кривлюсь, пытаясь спрятать за лживой улыбкой правду.
— Да так. Воспитательный момент.
— В смысле? — опешил. Пристальный взгляд мне в лицо.
Невольно поддалась. На мгновение глаза в глаза, но затем резко отвела очи.
— Давай не будем. Всё равно… ничего не поменять.
— Почему это? — вполне серьезно произнес.
Короткий взгляд в лицо — и снова отвернуться в сторону.
Тяжелый, звонкий вздох.
Как трудно, когда тебя не понимают. В таком… не понимают.
— Хочешь, я поговорю?
Невольно рассмеялась я над сказанным.
На мгновение от смущения спрятать взор, но затем болезненный, отчаянный взгляд куда-то вдаль.
— Было бы всё так просто. Он никого не боится. А мне будет — только хуже. Но давай не будем об этом?
— Батя?
Глаза в глаза.
И снова мой тяжелый вздох.
«Оно тебе надо?»
Хотелось, было, спросить. Но сдержалась.
— Неважно. Важно то, что скоро мне будет восемнадцать — и пойдет он… нахр*н со своим этим воспитанием.
— А мать что? Не заступается?
Кисло рассмеялась.
— Илья…, — обмерла я вдруг, словно вор, осознав, что, может, ошиблась, назвав его этим именем. Но молчит — пристально всматривается мне в лицо, не поправляет. Глубокий вдох (мой) облегчения: значит, угадала, верно вспомнила. И решаюсь продолжить. — Не все так просто, как кажется. Поначалу вступалась…. но есть люди, которые ничего и никого не щадят. Понимаешь? И что, самое главное, они так хорошо устроены в этой жизни, что им… ничего за это не будет. Если даже пойти и пожаловаться в полицию — толку ноль. Там его друзья, а соседи — никто свидетельствовать не станет. Уже проходили. Хватит.
— А если… ему…
— Что? — обмерла я.
— Ну, его же методом?
Рассмеялась.
— И кто это сделает? Я что ль? Брата у меня нет, а родственникам — пофиг.
— Я, — вполне серьезно отчеканил, — отчего я оторопела.
Отвела взгляд в сторону. Выдох.
Еще мгновения рассуждений — и едва заметно закачала головой.
— Нет. Посадят. Да еще и такое припишут, что не будешь рад, что вообще родился на свет. Он — урод. Хоть и нельзя так говорить о собственном отце, но вот он — урод. И пусть, вроде как, старается только во благо. Что бы я выросла воспитанной, хорошей девочкой и не наделала глупостей — в итоге…, — немного помолчала, перебирая слова. — Иногда хочется сделать в точности до наоборот, чтобы ему отомстить. И сделала бы — если бы самой противно не было такое поведение. Понимаешь…. я сама вполне могу отличить добро от зла, правильно от неправильно — и, тем не менее. Он не дает права на выбор и собственные решения: только тотальный контроль, и безумие.
Болезненно рассмеялась, кое-что вспомнив из прошлого. Наверно, неправильно рассказывать малознакомому человеку все это, а уж, тем более, тому, кто очень нравится, но… наболело. За все года — наболело. И впервые… прорвалось.
— Однажды я загулялась на День города с девчонками. Мне тогда пятнадцать недавно исполнилось. Черт, это… уже два года прошло? Надо же… В парке мы были. Там познакомились с какими-то парнями, года на три-четыре нас старше. И пока мои подруги с ними обнимались и целовались, я в стороне сидела, сгорая от смущения. И, тем не менее, кто-то где-то видел нас…. И передал моему бате. И пусть вернулась до одиннадцати в тот вечер — это ничего не значило. На следующий день он пришел с работы домой… с этой новостью — и впервые так сильно меня избил. Причем не только рукой или ремнем. Нет… Матери тоже прилетело — с тех пор она не вмешивается. А утром потащил меня едва ли не за волосы к гинекологу, чтобы та подтвердила мои слова, что я еще… ну… ты понял.
Знаешь, что самое смешно? А ведь она видела его состояние, моё, мои синяки, эта докторша, — и все равно ничего никому не сказала. Тогда я поняла, что всем на всё насрать. И я — наедине со своей проблемой.
Да, это врачиха подтвердила мои слова — и отец успокоился. Отвез меня домой — посадив под домашний арест (хотя я и так почти никуда не ходила), а сам уехал на работу.
Странно…. что после вчерашнего меня снова в больницу не потащил. Так только… хотя, еще не вечер.
(Кисло рассмеялась).
Может, призабыл.
Смолчал. Ничего не сказал. Лишь еще сильнее опустил, повесил голову на плечах, потупив взор в скрещенных пальцах.
— Ты, прости, что я вывалила на тебя все это… Просто…
Взгляд мне в глаза, но, тут же, осекся. Отвернулся.
Очи его горели яростью, но на лице, все так же, была сдержанность и мнимое равнодушие.
— Не обращай внимание. Сама виновата — не следила за временем. Но следующий раз буду умнее — и всё будет хорошо. В остальном он — хороший…. если так можно сказать. Не касается ни меня, ни того, что происходит в моей жизни. Учусь без троек, сижу дома — и ему хватает.
И снова молчим. Долгие минуты стекают в небытие.
…
— Может, по мороженному? — вдруг наконец-то ожил, добрый, ласковый взгляд обрушил мне в глаза.
Невольно улыбаюсь.
— Может…
На следующий день мне снова повезло… встретиться с Ильей на озере. Более того — нарочно изменила направление бега: уже не по часовой стрелке, как обычно, а против — так быстрее можно было добраться до турников, где он разминался вчера, но, увы, на поляне еще никого не было. Невольно поддалась ситуации — и помчала дальше. Лишь на обратном пути, когда кольцо маршрута сомкнулось…. я увидела вдалеке заветные очертания моего Ильи…
— Надо же, ты опять раньше меня.
Улыбаюсь.
— Жаль, думал, вместе побежим…
Рассмеялась, не сдержавшись.
— Я то, могу, но и без усталости — я как черепаха, еле ползу. Так что быстрее намучаешься, чем набегаешься.
Усмехнулся.
— Ну и ладно.
— О-о-о! Какие люди, и не здороваются! — раздался где-то позади знакомый женский голос.
Живо обернулись.
Марина.
— Привет, — радостно ей выкрикиваю. Быстрые шаги — и тотчас обняла меня та, чмокнув в щеку — поддалась я, смущенно, вторя ей. — А ты… тоже бегунья?
— Ага.
А вот и Алена с какой-то девушкой.
Поздоровались.
— Кстати, Ирина, — бойко отозвалась незнакомка.
— Ульяна.
— О да, знаю. Илюха уже все уши нам прожужжал.
— Не быть тебе партизаном, сеструха, — вдруг подошел ближе мой Илья и, обняв за шею, девушку притянул к себе и поцеловал в макушку (кстати, он был выше ее почти на голову).
— Что смотришь? Не похожи? — словно догадалась, рассмеялась Ира. — Есть такое. Нет бы, мне вырасти такой красивой и статной, так нет — этот индюк все хорошие гены на себя забрал, а мне оставил колобковые.
Заржали все вместе.
— Теперь еще и бегать в два раза больше, чем ему. Где справедливость?
— Ну, ладно, мальчики. Давайте уже покончим с этим адом: вы вперед, а мы — как всегда, годика через два вас догоним. Вернее, встретим здесь. Только, чур, без нас в озеро не лезть и не купаться. А то потом забрызгаете водой, не дадите нормально залезть, — уверенно скомандовала Марина, грозя при этом пальцем. — Хоть одного там увижу — прикончу.
— Опа, и малая тут.
Узнала я подоспевших парней из той компании, правда, имена уже все позабывала да и, наверняка, напутала.
Неважно. Главное, что помню, как зовут моего Илью — и мне достаточно…
Вдруг подмигнул мне мой мальчик и мило улыбнулся.
— Ладно, скоро встретимся.
— Ой, ой, Захарченко! Смотри, как перья распушил, беги уже! — внезапно заржала Ира и пнула его в спину руками. — Казанова хренов.
Еще один его взгляд на меня — и поддался, помчал за остальными.
— Че ты его дергаешь? — вдруг вмешалась Марина. — Может, а вернее так и есть, она ему очень нравится, а ты обламываешь.
Рассмеялась пристыжено девушка. Взгляд на меня.
— Прости. Честно, прости, не со зла. Просто, мне все это так дико.
— Ага, не будут теперь его парни подкалывать на голубизну, — отозвалась Алена.
— Да, дебилы — они. Что, если человек не падок на всё подряд — а переборчив, — продолжила Марина.
(А скорость медленно начинаем набирать, хотя, все еще, это больше похоже на спортивную ходьбу, чем бег).
— Ну да, Лизон — не показатель, — рассмеялась Ирина. — Ладно, клуши! Поднажмем, а то эти упыри точно первыми в воду полезут — и там тогда зв**дец!
— Та они еще по окончанию разминаться будут.
— Да сколько можно? — скривилась Алена. — И, вообще, если бы не вы, я бы смачно спала. Гады. Вокруг меня — одни гады.
Рассмеялись… Еще миг — и все поддались на темп этой… Захарченко.
Пройтись, отдышаться. Ирка с Аленой даже развалились на траве.
— Фу, девки, мы уже три круга навернули, а вы едва один закончили.
— Иди нахр*н! — гаркнула Алена и перевернулась на бок. Подперла голову рукой и уставилась на всех.
Рассмеялся Миша (тот самый, к кому я тогда подсела — оказывается и он здесь, странно, что сразу не заметила).
— Ну, что? — не без издевки прокричала Ирина, прохаживаясь вдоль берега, по щиколотки забравшись в воду. — Кто там первый купаться?
— Что? Совсем хе*ово? — рассмеялся один из парней и подошел ближе, но разуться и попробовать самому не решился.
— Да нормас, ты чего?! — завизжал вдруг другой (Женя, если не путаю). И, взяв разгон, резво помчал прямо в озеро (кстати, уже в одних только плавках). Дико завизжала Ирка с испугу. И, что, кстати, не зря. Или… как раз таки, зря. Молодой человек в момент тормозит рядом с ней — ловко подхватывает к себе на руки и насильно тащит на глубину.
— Убью, с*ка! Не смей! Илюха! Спаси!
Но не успела договорить, как прямо в одежде и бросил, погрузил ее в воду.
Удивительно, но мой Захарченко даже не дрогнул в ее сторону. Залился звонким смехом, как и все остальные, безучастно наблюдая за странной картиной.
— Не, они точно поженятся! — вдруг отозвалась Марина и присела рядом со мной на лавку.
— Ага, если она его вперед не убьет, — ответил Илья и подошел к нам ближе. Взгляд на меня, и что-то сообразив, продолжил. — Не обращай внимания, эти чудики постоянно друг друга изводят.
— Это у них такая сексуальная прелюдия, — рассмеялся Миша. Снял с себя футболку, обувь — и пошагал за ними в воду.
— А ты, купаться будешь? — обратился ко мне Илья.
Смущенно опускаю на мгновение взгляд.
— Да нет, спасибо. Как-то перехотелось.
Рассмеялись ребята.
— И правильно, нефиг в такую холодину лезть. Да и с такими придурками.
— Вот ты дообзываешься, — отозвался какой-то парень в сторону Алены. — И тебя затащим.
— Нет, ну, если придурки, то, что тут смущаться, я не пойму? Или обижаться, — вполне серьезно произнесла та — и перевернулась на спину.
— А вот… и моя жертва, — проконстатировал (вроде) Саша и живо кинулся к нахалке.
И ни визг, ни мольба не помогли. Не спасли… отчаянную.
Уже через секунды к целующимся в воде Ирке и Женьке, ржущему Мише прибавилась и новая парочка забияк…
— Ну что, какие планы на день? Или пойдем погуляем?
Мило улыбнулась я Илье.
Вскинуть за и против…
— Мне сегодня в универ нужно заехать, кое-что порешать. Да и готовиться надо. Послезавтра опять экзамен.
— Оу…
— А так, я бы с радостью.
— Ну, буду ждать утром, придешь же?
— Конечно…
Но, недолго счастье было. Буквально к концу недели к нам присоединилась еще одна девушка — Лиза, их старая знакомая, которая вернулась откуда-то там, то ли из поездки по делам, то ли, вообще, от бабушки — за ее пустозвонным галдежом едва ли можно было что-то толковое понять. Странно было видеть реакцию других девчонок — ладно, мое недоверие и ревность, когда та нет-нет, да бросала многозначительные взгляды Илье, или пыталась его коснуться: и вроде дружески, и вроде — нет…
Но…
Позже Марина раскрыла все карты.
— Ты это… особо не нервничай по поводу Лизон. Она — хоть и ветреная и… навязчивая, грубо говоря, Илье давно уже на нее — пофиг.
— Илье?
Нервно сглотнула я слюну. Тяжелый вздох.
— Девочки, чего тут уединились? — пристал к нам Женя.
— Иди, иди к своей Ире, а то сейчас она сбежит.
— Куда? — удивился молодой человек.
— Не знаю, вот иди — и выясни куда.
— Чет ты… сочиняешь, — ухмыльнулся и вдруг нагло присел на лавочку рядом.
— Слушай, — скривилась Марина. — Будь другом, иди погуляй.
— Секретничаете? — ехидно заулыбался, тихо шепча, словно великую тайну.
— Да, а ты — мешаешь.
— Небось, про Лизу.
— А тебе что? — гаркнула девушка.
— Да ничего, только зря вы это. Давно бы ее за волосы — и вышвырнули отсюда. Чего нервничать? — рассмеялся.
— Дак она Вадику нравится.
— Да ладно! — взревел вдруг, но тут же осекся. — Нашему… ВАДИКУ?
— Ага.
Хмынкул.
— А она — лезет и дальше на своего Илью.
— Вообще-то, Илья теперь — Ульяны, — живо поправила его Марина.
— А ну, да, пардон. Без обид — дурак, оговорился.
Тяжело вздыхает девушка, явно, смиряясь, что надоедливого Женю уже не прогонишь.
— Встречались они немного, может, пару месяцев от силы, да и было это где-то полгода назад, — задумалась над последними словами.
— Да если не больше, — спешно уточнил Евгений. — Но потом эта швабра пошла взагул: и пока наш Илья — на тренировках и соревнованиях, та спешно в другом… упражнялась. Ну, ты… поняла. И, тем не менее…
Скривилась Марина от негодования, что тот суется не в свое дело и вместо нее рассказывает. Перебивает:
— Да, и тем не менее, он терпел. Долго терпел…
— А потом нах*й послал, — и вновь вставляет слово Женя.
— Да не матерись ты, — гаркнула девушка. — И, вообще, хватит лезть в бабьи разговоры — иди к своим.
— А вы — не мои? — заржал.
— Жень, ну, правда… А?
— Ой, я знаю, сейчас ей тут нагородишь соплей целую кучу. Забей, Уля, — вдруг обнял меня за плечи и прижал к себе. — Илья — твой и только твой, а поведение этой дуры — воспринимай как выступление обезьянки. Безобидной, безалаберной такой… обезьянки.
— Ага, давай еще обидим и обезьянку, назвав ею эту дуру, — отозвалась Марина.
Заулыбалась я невольно.
— Я не понял, что здесь творится? Жека? — ошарашенный, застыл рядом с нами Захарченко.
Живо выпускает меня из своих объятий Евгений и показательно отодвигается в сторону.
— Пардон. Ничего личного. Только бизнес, — кривляется…
— Какой еще нахр*н бизнес? — рассмеялся мой Илья.
— Да дурак он, что, не видно? — поспешила вмешаться Марина. — Все нормально, не обращай внимание.
— А что здесь? — а вот и сама «Лизон» подкатила к нам.
— Да ничего, так… обезьянок обсуждаем, — тотчас выдал Женя, отчего мы втроем в момент заржали (не сдержались: ни я, ни Марина, ни сам Жека).
— А… — опешила та, — что, к нам цирк приехал?
— О, да! — взвыл Евгений, а мы уж совсем чуть не лопаемся от смеха. Слезы проступили на глаза. А тот — серьезный такой, с видом знатока продолжает. — О, как они там выступают! И так, и сяк! И прыг, и скок!
— И с пятки на носок, — быстро добавляет Марина сквозь визг смеха.
Согнулись мы все трое напополам, хватаясь за животы, не имея сил противостоять наваждению.
Только остальные на нас смотрели… как на дураков.
— Да они, по ходу, курнули, — в непонимании произнес Илья, но все еще улыбается.
Глаза наши встретились.
Вдруг протянул ко мне свою руку — мгновения сомнений и взялась за нее. Ладонь в ладонь — сцепились пальцы. Потянул на себя — поддалась, вставая. Живо провернул, оборачивая ко всем лицом, а к себе спиной и, прижав к груди, крепко сжал в объятиях…
Зашевелилась толпа — кто-то плюхнулся бегом на освободившееся место. А кто-то подошел ближе и стал рядом, образовывая широкий круг.
— Че ржем? — послышалось за нашими спинами.
Косой, беглый взгляд мой в сторону. Невольно уловила Лизу: замерла та, оторопевшая, с потупленным взглядом в землю, гоняя в голове тугие мысли.
Но едва она попыталась выстрелить мне в ответ в глаза взором — как тут же я осеклась, отвернулась. Крепче сжала руки Ильи у себя на груди — поддался, ответил тем же движением, а затем и вовсе — поцеловал в макушку, и замер, вдыхая запах моих волос…
— Уля, — позвала меня мама с кухни. — Это ты?
— Угу, — промычала я, закрывая дверь на замок.
— Стой, не разувайся, — спешно крикнула мне. Вышла в коридор, вытирая полотенцем руки. — Возьми он деньги на тумбочке, сходи на рынок, купи молока и муки килограмм.
— Блины надумала спечь? — улыбаюсь.
— Да надо бы, сегодня годовщина у бабушки. И папа раньше с работы придет — съездим на кладбище.
— А, ну ладно.
— И варенья какого-нибудь купи, а то осталось только черничное, а отец его не любит.
— Любит — не любит. Обойдется.
— Уля.
— Да иду уже, иду. Только в туалет схожу — и пойду.
…
И какую муку купить? Все — высший сорт, и упаковка красивая. А цена то непомерно велика, то, как бы, и маловата. Странно. И что выбрать?
А, черт с ним.
— Дайте эту… в желтой упаковке.
— 1 кг?
— Да…
…
Неспешный разворот, засовывая на ходу в карман сдачу, еще шаг — и едва ли не налетела на него сверху.
Глаза в глаза.
— Илья? — не могла поверить своей удачи.
— О, и ты здесь?
— Ага.
— Мука? — уставился мне на руки, что неловко удерживали упаковку той.
Улыбаюсь.
— Мама блины решила испечь. А ты?
— Да вот крупы купить хочу и майонез.
— А, ну давай, я подожду, — тараторю, пропуская его к прилавку.
— Только не убегай, — спешно добавил, заметав взгляды то на меня, то на продавщицу.
Смеюсь.
— Покупай, — киваю в сторону прилавка головой, подначивая.
Минуты ожидания — и замер рядом со мной, складывая покупки в свою черную сумку (что весела у него через плечо).
— Ну что, куда? Кстати, хочешь, и твои продукты положу к себе? Потом отдам.
Рассмеялась.
— Нет, спасибо. И так удобно. Блин, мне еще варенье надо. А тебе?
— Да, — скривился, — рыбу, селедку, да только она какая-то стремная осталась. Вся померла.
Ржу.
— А тебе живая надо?
— Да нет, просто, по-моему, она уже там десятое поколение лежит.
И снова смеюсь.
Вдруг отозвался:
— Слушай, давай отнесем продукты и немного прогуляемся? Ну?
За и против. Решаюсь:
— Подождешь в сквере? Около остановки.
Тяжело вздыхает.
— Неужто даже днем нельзя тебя провести до дома?
Насупилась, дую губы.
— Ну, я же… уже объясняла.
— Хочешь, сделаем вид, что не знакомы? — улыбается, нежно так, делая щенячьими глазки, невыносимо, безжалостно обезоруживая, что нет сил ни сопротивляться, ни хмуриться — рассмеялась в ответ.
Закачала головой в негодовании.
Тяжело вздыхаю.
— Ой. Ладно, но сначала, пошли купим варенье.
…
И как мы бы не старались изображать серьезный вид с равнодушием на лицах, когда замок запищал и я открыла дверь подъезда — на мгновение наши взгляды встретились и от смущения оба рассмеялись.
Живо нырнуть в полумрак — да пройтись к лифту.
— Высоко живешь?
Ухмыляюсь. Молчу, загадочно сверля его взглядом.
Еще миг — и забрались внутрь кабины шумного прямоугольного зверя. Нажать на кнопку.
Едва створки дверей схлопнулись — как вдруг резвый, смелый его шаг ко мне ближе — обомлела от испуга.
Точным, повелительным движением ухватил мою голову в свои ладони — и впился страстным, голодным поцелуем. Защемило, затрепетало все внутри меня. Пытаюсь ответить…
Внезапно дрогнул (от меня все еще не отрываясь) — рукой куда-то подался вбок. Нащупал, видимо, кнопку, — и тотчас лифт остановился.
Еще сильнее прибил меня к стене, скользнув свободной рукой по спине, опустился к талии и прижал к себе.
Поддаюсь — руки мои сами невольно разжались, выпуская продукты на пол.
Обняла, прижала его в ответ… Сгорая от чувств счастья, нежности и неловкости…. я старалась изо всех сил ему подражать, не отставать, отчаянно скрывать свою неумелость и нелепость. Сгорая от смущения, я тонула в своем первом… и таком сладком поцелуе.
Не знаю, сколько прошло времени, но… вдруг лифт снова дрогнул — куда-то поехали. В момент пристыжено мы оторвались друг от друга.
Разошлись в стороны.
Не сразу увиденное дошло, но как только — так словно молнией в макушку.
Живо приседаю, собирая свои пожитки с пола.
Выровнялись.
Дверь открылась — и к нам зашла молоденькая, незнакомая мне девушка.
А мы стоим — каждый в своем углу, взволновано, сквозь странную улыбку и пелену метая друг на друга взгляды.
И только теперь заметила — вся одежда Ильи почему-то была в белом налете, порошке. Чертова мука. Осмотрела и себя я — аналогично. Идиотка.
Прокатиться до первого этажа — и снова не выйти, лишь выпустив незваную гостью.
И снова створки сомкнулись.
Резвый шаг его ко мне ближе — но тут же рукой пресекаю вольность.
— Стой, хватит, — улыбаюсь. — Не здесь. Меня убьют дома. И так уже…
— Ладно, — рассмеялся, понимающе. — Буду в сквере ждать. Придешь?
— Давай, лучше уже до завтра, а то скоро батя с работы вернется, — нехотя, сквозь боль в сердце, шепчу.
— Хорошо, тогда до завтра, — ласково улыбнулся.
Миг — и наконец-то открылись на моем этаже двери.
Милая, нежная улыбка в его сторону, прощальный, короткий, украдкой, взгляд в глаза — и силой вытолкала себя наружу.
— Я буду ждать! — крикнул, паразит, в спину.
Рассмеялась я, заливаясь краской смущения. А в голове еще колокол отбивал волнительные переживания от того, что мне пришлось пережить несколькими минутами… ранее.
Мой Илья… как же ты сводишь меня с ума.
Господи… и совсем нет ни сил, ни желания… сопротивляться.
С тех пор я мчала на эту прогулку, на озеро — как в рай.
И сон забыла, и еду — мысли мои только об одном: о нём, о моем Илье.
Временами днем гуляли после пробежки на озере, в парке, а иногда — просто, в городе, где придется, лишь бы вместе…
По вечерам же — исправно возвращалась домой, при этом… запрещая себя даже до двора проводить, а не, говоря уже что, до квартиры (хватит с меня прошлых приключений и экстрима).
Я дико боялась отца, и его знакомых, что могли меня сдать. Уж точно там напридумывают всякого дерьма: а ведь всё между нами было чистым и приличным, что даже самой было, порой, стыдно. Я понимала, что ему уже почти девятнадцать, да и я — немаленькая, но на взрослые отношения не решалась. По крайней мере — пока.
И дело даже не в страхе за себя, я переживала исключительно за Илью. Батя с рук ему это точно не спустит, по крайней мере, пока закон на его стороне. И это — факт, а не просто… боязни…
— Малая, а ты знаешь, что у твоего Илюхи послезавтра соревнования за Кубок страны? А дальше — сто пудово, опять на Европу поедет, — вдруг отозвался Вадик и подошел ближе.
— Дурак, не загадывай, — гаркнула Ирка.
— Знаю, он у меня сильный и ловкий, — широко заулыбалась я и погладила по голове своего мальчика. Живо Захарченко отреагировал — схватил, притянул меня к себе и усадил на колени.
— Так к чему это я, поедешь с нами? — не унимался Вадим.
— А ты тоже… выступать будешь? — подколола я.
— Ну, да.
— Да, да, пятое место — не последнее, — подстебнула Алена.
— Оу, а ты и того не достигла, — озлобленно скривился молодой человек.
— Да не, Вадик у нас тоже молодец, — спешно вставила свое слово Марина. — Если бы не тот упырь, там и третье было бы сто пудово!
Ухмыльнулся довольно, но смолчал.
— Так поедешь?
Тяжело вздохнула я. И Илья все понял. Как бы мне, нам не хотелось и не мечталось — один ответ: «Батя».
— Отстань от нее, — гаркнул Захарченко.
— Нет, ну…
— Время покажет, — мило (печально) улыбнулась я — и отвела взгляд в сторону.
— Эх, опять не пред кем будет покрасоваться, — шутливо скривился Вадим.
— Он перед своей Лизон красуйся, а не перед моей Улей.
— Та…
— Что та?
— Да ничё, — махнул рукой, разворот — и пошагал куда-то.
— Что, опять не клеится? — переспросил Илья у Марины.
— Да ну ее, — гаркнула та и тоже махнула рукой.
Прожевала эмоции…
Нет, не получилось у меня поехать даже на турнир страны, хотя, тем не менее, успешно выступить это не помешало моему Илье. У него — первое место, у Вадика — третье.
Впереди Европа. Усердные тренировки целыми днями — и все меньше сил и времени на наши встречи. Но мы не отчаивались — телефонные звонки, встречи украдкой хотя бы на полчаса-час, томные поцелуи в чужих подъездах, страстные объятия… нежные признания.
Любовь разгоралась, как громадное пламя — и ни сил, ни воздуха уже не хватало, чтобы дышать порознь. Я ждала свои восемнадцать, как нечто заветное — чтобы наконец-то хлопнуть дверью и попрощаться с тоталитаризмом. Я жаждала свободы… и полного единения с Ильей. Как душой, так и телом.
Уже не раз мечтали, как поженимся, и… какие у нас будут дети.
Еще было около пяти вечера, как Илья отзвонился — и предложил встретиться.
Быстро нацепить первое попавшееся на себя — и прожогом выскочить на улицу.
И надо было бы нарядиться, накраситься, но каждая минута дорога — и эти глупости уже давно не ставали между нами.
Нырнуть в подъезд чужой (но такой родной сердцу) четырнадцатиэтажки — и забраться, заехать на лифте на тринадцатый этаж.
Хлопнули створки — пулей промчать по коридору на общий балкон.
Взгляды встретились.
Стоит. Ждет. Улыбается.
Мигом кидаюсь на шею — хватает в свои объятия и впивается жадным, голодным поцелуем.
Ответила, как безумная, как больная, боясь хоть на мгновение оторваться от него.
Уперлись в стену — трепетно прижимает к груди, взгляды куда-то вдаль. Слушаю биение родного сердца.
— Завтра ехать уже. Дождись только…
Невольно рассмеялась.
— Куда я от тебя денусь? — едва слышно шепчу, забурилась, уткнулась носом ему в грудь. Вдыхать божественный, подобно наркотику, любимый аромат — его запах. — Я так скучаю по тебе…
— Малыш, сама понимаешь, как это все важно… У меня уже самого ни сил, ни желания на эти соревнования не остались — но я не могу подвести тех, кто столько сил и веры в меня вложил. Хотя бы этот, а дальше — видно будет.
— Я тебе дам, видно будет! — рассмеялась и в сердцах наигранно стукнула в грудь. Глаза в глаза. — Ты — у меня самый лучший. Самый сильный. И обязан выиграть! И не раз!
— Ну, разве что только ради тебя!
Кривляюсь, улыбаюсь.
— Да, ради меня! РАДИ МЕНЯ!
— Да, рожу тебя, рожу, — паясничает, смеется и тычется своим носом в мой.
— Вот, дурень! — гаркнула. Отвернулась, прижалась щекой к груди — и снова слушать такой приятный звук.
— Ох, уж эта Улька-пулька, стреляющая и попадающая точно в сердце.
Невольно рассмеялась от услышанного.
Вдруг хватает за руку — и силой тащит куда-то за собой. Поддаюсь.
Выйти на лестницу, уединится.
(Совсем с другой стороны от балкона-перехода и коридора с лифтом; и учитывая высоту и желание людей исключительно поддаваться лени и комфорту — сюда явно ни одна живая душа не заглянет).
Сел на ступеньку — а я забралась сверху ему на руки…
И снова жаркие объятия, поцелуи в шею, блуждание рук по телу…
Довести друг друга до полного накаливания, до дрожи, до трепета, томных, урывчатых вдохов, тихих блаженства стонов — … и вновь отступить.
…
Звук будильника вырвал из плена страсти и грез. Еще миг — и силой отрываюсь от его губ. Выдох.
— Пора, — едва слышно шепчу. — Мне пора…
Понимающе кивает.
Еще один… затяжной поцелуй — и поддается моральным устоям. Правилам… игры.
Он — в свою сторону. Я — в свою.
И снова делать вид, что незнакомы. Что чужие…. что одиноки.
Что жизнь — отлична. И что… порознь — выть не хочется от боли, от горечи разлуки и глупого ожидания.
Бесконечное время, долгие ночи без сна. Тяжелый ход стрелок, от тика которых уже хочется рвать и метать.
Ноет, ноет рана в душе… без него.
Но я его увижу. Скоро увижу. И жизнь вновь забьет ключом. И снова начну делать… вдохи.
Это была Любовь — словно из сказки. Словно из былин… словно — из мифа.
Она казалась нереальной. Трепетной, нежной, безумной, но… и нереальной.
Была… такой и осталась.
Осталась.
Ведь наступил тот день — когда наши крылья обрезали… и как в самых ужасных рассказах, мы упали свысока прямо на дно. Но дно — где, лучше бы умереть, чем… так остаться жить.
Как раз Илья уехал на соревнования. Другой город. Другая страна.
И я одна… и на душе так гадко. Тоскливо и гнусно.
Без него не было сил ни засыпать, ни (если все же от бессилья сдавалась) просыпаться.
И вдруг очередной такой день. За дверью моей комнаты неожиданно для этого времени суток оживление.
Лениво протираю глаза — выползаю наружу.
— Что за кипишь?
— Папе одобрили переезд, — радостно улыбается мама. Смотрит мне в глаза, такая искренняя и счастливая, и не понимает, что только что пулю выпустила в меня.
И я не понимаю. Вернее, отказываюсь верить своему рассудку, который попытался объяснить сказанное.
— В смысле, переезд?
— Ну, что ты? — без притворства удивляется она. — Как первый раз слышишь! Уже недели две, как наш папа бегает по всем кабинетам: дядя Жора предложил отличное место в своей кампании. И вот, сегодня всё одобрили — нам даже помощь окажут в переезде. Квартиру там снимать будут за свой счет. Двухкомнатную…
— Там… это где? — едва слышно, сухим голосом шепчу, а внутри уже все немеет, леденеет — мертвеет.
— Ну, как где? Ну, уже тысячу раз сказано — ЯКУТСК! — неожиданно вмешивается в разговор отец и рявкнул на меня (мимо проходя: из ванной комнаты в зал). — Ты, вообще, последнее время, какая-то сонная. Заторможенная вся. Может, тебя к наркологу сводить?
Косой, беглый, машинальный взгляд на меня. И сам же проигнорировал.
Мама застыла, чувствуя неладное…
А я? Я? Глаза мои выпучились, слезы застыли на ресницах. Не дышу — не могу понять, что происходит. В голове дурно становится, холодно как-то, тошнота вмиг сдавила горло.
Странно как-то всё… жутко.
Это какой-то бред.
Нет, не может такого быть.
Бред, истинный бред, который только можно придумать в этой чертовой жизни.
— Так что, дорогая, собирай манатки — вечером приедет машина, — вдруг продолжил мой кат.
— Что?
— Что? — уставился на меня. — Опять глухая?
— Какая машина?
— Часть вещей сможем туда отправить. Но только — самое нужное. Остальное в кладовку. Жильцов предупредим.
— Каких жильцов?
— Уля. Ты как будто только что родилась на свет. Или мать не говорила? Эту квартиру сдавать в аренду будем. Как-никак, дополнительный доход. И ребята уже нашлись. Студента два, дяди Феди сын и его сокурсник.
И хоть я еще была в каком-то ступоре, слова сами выбрались, вырвались наружу:
— Я никуда не поеду, — закачала головой, шаг назад.
Даже не отреагировал. Разве что рассмеялся.
Еще миг — обулся и вышел из квартиры.
— Мама, мама! Мамочка!
… и как бы я не ревела, как бы я не валялась у них в ногах, как бы я не истрила и не кричала — итог был один.
Отец игнорировал, разве что — психанул в какой-то момент и просто ушел из дому.
Мама молча плакала, а я визжала, выла на всю глотку.
А позже — и вовсе закрылась у себя в комнате.
…
— Если ты сейчас не выйдешь — я выломаю дверь и за волосы тебя потащу. Будет восемнадцать — там сама решай, а пока я несу за тебя ответственность. Будешь ерепениться — быстро отыщут твоего козла. Думаешь, я не знаю? Думаешь, не видели? Но молчал. Давал вам вдоволь набаловаться. И то — если узнаю, что…. Что если он с тобой что-то сделал, посажу! Я тебе клянусь, посажу! Надолго!
— Не было ничего! Отвали от него! И от меня отвали! Я к нему перееду! А вы езжайте, куда хотите!
— На кладбище ты у меня переедешь! Если не заткнешься и не начнешь вести себя нормально! И он — за тобой. Проститутка малолетняя. Знал бы — давно разогнал. А то, ишь, ты — пожалел. Мр**ь поганая…
Быстро вещи в зубы — и в машину.
А то так и опоздаем на самолет. И не вздумай сбежать — везде найду… и урою! Я не шучу!
Илья…
Я не смогла ему все это сказать в лицо. Да и не как — он все еще на соревнованиях, хотя… и должен уже сегодня приехать.
Не смогла и по телефону…
Написать письмо — наверно, единственный, и под силу мне… способ. Слезное, отчаянное… горькое.
Написать — и отдать, передать через Марину.
Я понимала, что эти тысячи километров — это приговор.
Приговор…нам обоим.
А сбежать и пойти наперекор… не решаюсь.
Может, я — жалкий трус, или… просто, сильно люблю его, чтобы рискнуть ради собственного эгоизма. Не знаю…
А потому — еще один вдох… — и сесть в такси.
Прощальный взгляд на родной двор… — и проститься с настоящим, оставив свое разбитое сердце рассыпанными осколками по асфальту…
Странно было сюда возвращаться. Странно… и пугающе.
Прошлое уже восемь лет.
Многое поменялось: выросли новые дома, а некоторые старые хрущевки — исчезли. Отстроили большие супермаркеты, закрылись старые известные магазины и клубы. Переехали банки.
Жизнь наложила свои отпечатки и шрамы на город, как и на меня — наградив морщинами.
Все такое родное, и такое далекое. Словно я — предатель. Словно он — предатель. Мы друг друга бросили, оставив утопать в своих бедах… наедине.
И, тем не менее, я снова здесь. Снова вдыхаю твои ароматы. И снова подчиняюсь режиму, правилам, сценарию жизни в тебе, мой город.
Отвернуться от окна. Взгляд на тех, кто рядом со мной в такси, на водителя — и опять выдох.
Наваждение чувств, переживаний, воспоминаний…
Но слишком много воды утекло.
Слишком — и если такой гигант не устоял против времени, то, что уже говорить о нас — о простых, бренных, слабых… людях.
А вот и родной двор — плавный поворот авто.
По кочкам, по кочкам — и застыть на месте.
Как всегда полные лавки бабок. Кто-то знакомый в лицо, а кто-то уже нет.
Заплатить за проезд — и выбраться наружу.
Кто-то уже умер, а кто-то еще жив.
Кто-то уже родился, а кто-то вот-вот прыгнет в эту кутерьму с головой, познавая на вкус горечь взросления.
Где мои двенадцать, тринадцать, четырнадцать? Когда я еще играла с одноклассницами в куклы — и голова была забита каким-то барахлом, но таким… безвредным и безболезненным. Неважным… Приятным.
Поздороваться со старыми-новыми соседями — и нырнуть в подъезд.
А вот и родной дом. Родные стены.
Много жильцов сменилось здесь за последние года. Много — и мало кто заботился о вас.
Местами ручкой и карандашами разрисованные обои (вероятно, осталось после последней семьи). Паутина в углах. Окна серые — замазанные пылью и следами от дождя.
Ванная — с ржавой полосой вдоль. Как мое сердце — старая, пошарканная, но и выкинуть нельзя — нет ничего взамен.
Надо бы ремонт, надо бы — да… денег нет. Ни денег, ни сил, ни желания.
И без того — всё родное и приятное.
Хоть иногда, но, все же, была здесь счастлива. Безумно счастлива.
И кто бы знал, что те одинокие томные ночи в ожидании нового дня и новой встречи с моим… Ильей — это будет то самое прекрасное, что я переживу в своей жизни. Конечно, не считая… кое-каких нюансов моей нынешней жизни. Нюансов… и людей.
Человека…
Взгляд около — встретились наши глаза. Улыбаюсь. А он — мне.
Теперь — это и твой дом. Наш дом. Новый. Надеюсь, не пожалеешь…
Первое время совсем не везло — работы, практически, нет. Причем, даже не обязательно, как у меня было там: офис-менеджер, свой стол, свое кресло, свои обязанности и привилегии. Нет. Хотя бы элементарное — но, увы.
Пришлось перестать брезговать — и устроиться уборщицей производственных и частично офисных помещений.
Ведь, нынче — главное, чтобы платили исправно. Верно?
И нечего кривить носом.
И вот очередной трудодень окончен. Голова гудит, как проклятая. Кажется, тронь пальцем — и расколется напополам.
Устала от всего. Не так физически, как морально. Всё надоело. До жути надоело. Думала, переезд поможет — но толку особо нет. Ничего нормального, ничего хорошего. Только руки опускаются… и тот воздух, что дала ностальгия и старые воспоминания, — вот-вот уже закончится.
— Ульяна… Ульяна Балакшина? — кто-то позвал меня.
Невольно задергалась, заметала взгляды по сторонам, выискивая в плотной толпе, среди пассажиров автобуса, откуда звук. Кто это мог… бы быть.
Но еще миг — и застыл, не меньше моего, ошарашенный, рядом со мной.
— Привет, — неуверенно, с горечью произнес.
— Привет, — едва слышно, невнятно, машинально шепчу.
— И, вправду, ты? Господи… — лицо его просияло. Стер ладонью (свободной руки) эмоции с лица. И вновь глаза в глаза — а я боюсь даже моргнуть…. чтобы видение не исчезло.
— Что? Не узнала, — рассмеялся вдруг. — Ну да, постарел, испоганился.
— Не особо… — едва различимо шепчу.
— А так это я, — раззадоренный, продолжил. — Илья Захарченко. Помнишь такого? — не унывает, счастливо улыбается.
Такой же красивый, такой же родимый… только глаза какие-то тусклые… грустные, и пару морщинок в уголках…
Как же тебя я могла бы забыть?
Молчу. Пристально вглядываюсь в такое дорогое лицо — и чувствую, что уже задыхаюсь. Но еще… держусь.
— Давно вернулась? Надолго?
(И снова нет сил на диалог).
Может, как-нибудь встретимся? Пообщаемся?
Ну?
Объявили мою остановку.
— Мне пора. Прости…
Силой отрываюсь (вырываюсь) с места. Но у двери разворот — и, пока еще противостою напору толпы, крикнула:
— Рада была повидать.
…
Шаги вперед. Ноги сами тело несут, а голова в тумане, и на глазах слезы.
Господи, и вправду, он… Он же? Не привиделось, не показалось?
Господи, неужели?
…
Ночь без сна. И ни успокоительное, ни снотворное не помогают.
— Уля, что-то случилось? — поинтересовалась мама, зайдя в кухню. Поморщилась та от света.
Беглый мой взгляд на часы над дверью: полчетвертого.
— Все хорошо, мам. Иди, спи. Все хорошо.
Разворот — и вновь уставилась я за окно.
Уже почти светло. Начался новый день.
День, где снова есть он, и есть я. Но нет — мы. И никогда не будет.
Нельзя…. да и упущено уже все.
Так только… былые чувства и ностальгия.
Ошибки прошлого. Чужие решения — и наши разорванные сердца.
Но ничего… уже не изменить. И не вернуть.
Заварить себе кофе — скоро на работу.
Опять рутина. Опять… обязанности и последствия. Опять дела.
Не знаю, с чистого страха… или предчувствия — пропустить свой автобус.
Не хочу… не дай Бог, его снова встретить.
Позвонить маме — предупредить, что задержусь.
Пройтись пешком по знакомым улицам… Обдумать, нужно всё обдумать. Вновь взять в кулак свои эмоции, чувства. Стать жесткой. Снова жесткой — нет слезам.
Как батя — быть глыбой, бесчувственной, каменной глыбой: ведь так проще. Проще, чем создавать и потом решать новые, по сути своей, нелепые, те, которые можно избежать… проблемы.
Но не успела я дойти до своей остановки, чтобы свернуть от нее в сквер, а там и во двор, как глаза мои уткнулись в знакомые очи.
Заметил издалека — и нет возможности, шанса… сбежать. Избежать.
Замерла, пришпиленная шоком к земле.
Жду.
Задергался, зашевелился — подошел ближе.
— Привет, — робко, несмело улыбается. — А здесь… вот.
Вдруг достал из-за спины розу и протянул.
— Тебя жду, — продолжил. — Не злись, пожалуйста…. за настойчивость.
Молчу, потупив взгляд.
— Возьмешь? — и вновь протягивает цветок. — Потом выброси… если не нужен, или мешает, — немного помолчав, добавил. — Не хочу создавать проблем.
Секунды, минуты сомнений — дрогнула моя рука, взяла несмело.
Короткий, неосмотрительный взгляд ему в лицо — но тут же осеклась.
— Спасибо, но не стоило…
— Мы можем прогуляться, поговорить? — и вновь тишина, и снова я утопаю в рассуждениях. — Просто поговорить, Уль…. пожалуйста.
— Я не могу, — едва слышно шепчу.
Робко взгляд ему в глаза, но затем тотчас в сторону. Не имея сил — на противостояние.
— Муж, да? — наконец-то осмеливается на слова.
Кисло улыбнулась.
— Нет.
Вдруг коротко, болезненно рассмеялся.
— Только не говори, что «батя».
Невольно рассмеялась.
А затем поморщилась. Тяжело сглотнула.
— Нет.
— А что тогда?
Тягучая тишина.
Ну, что уже? Чего скрывать.
— Сын.
Разворот. Несмелый, неспешный, — и пошагала прочь.
(Все еще сжимая в руках… его розу).
И снова ночь. И снова сводящая с ума бессонница. Нервы натянутой струной.
Слезы градом.
Сижу опять в кухне, уже не включая свет.
И снова скоро рассвет — за окном сереет.
Уже и отчетливы очертания розы, что я битый час сверлю взглядом. Уже и черный цвет наливается краской. Бордо… краской крови.
Моей, его — испитой, высосанной горем.
Поговорить. Он хочет поговорить…
О чем? Услышать, каких я еще наделала ошибок? Где оступилась? Где слепо шла?… и где опять упала?
Есть ли смысл тревожить прошлое? Снова бередить, терзать старые раны, что едва ли смогли затянуться за эти года?
Едва новые шрамы… не перекрыли старые.
Стоит ли всё это?
… и снова я иду пешком, пропуская автобус.
Я боюсь. Боюсь его вновь увидеть там, но… что еще страшнее — наоборот: а если он испугается — и больше никогда не появиться в моей жизни… даже просто… как старый, добрый друг?
Вдох — выход. Нервы на пределе. И уже даже музыка в наушниках не в силах перекричать мысли.
Я схожу с ума — и с каждым метром, чем ближе к заветной остановке, тем сильнее все холодеет внутри и дрожат конечности.
Я снова в его плену. Плену старой зависимости. Зависимости от него — но не имею права. Теперь уже… не имею права. Ради сына — я обязана быть черствой и бесчувственной. Я должна быть взрослой и ответственной. Я должна… выбросить его из головы.
Сворачиваю раньше — и режу, наживо режу, как это бы сделал мой отец. Никаких чувств, никакой пощады.
Запрещаю глазам метать взгляды в заветную сторону.
Как Шредингер: и пусть он там есть, и одновременно нет его.
И так душе не столь больно, и разуму — проще. Каждому свое — каждому свой ответ…. с которым будет потом жить проще. Принять все — и переступить через границу прошлого в настоящее, какое бы оно не было.
Но вот подъезд — и замечаю у двери знакомую фигуру.
Обомлела. Застыла я, словно статуя. Глаза в глаза. Не моргая.
— Нам надо поговорить, — шаг ближе; хотел, было, наверно, взять меня за руку — как было это раньше, но тут же осекся. — После всего, что было…. прошу, удели мне всего пару часов. И я исчезну — если тебе так надо… и проще. Прошу…
Глубокий вдох.
Виновато опустить голову.
Невольно киваю…
Разворот — и ноги сами ведут куда-то… непонятно куда.
Только потом заметила: знакомые места. Опять тропинка через лес, сокращая путь. А вот и беговая дорожка: только вместо асфальта уже здесь все уложено тротуарной плиткой. Воды, кажется, стало меньше в озере… Вышку построили.
Никого… и ничего не щадит время. Что-то преобразуется, становясь более красивым и уютным, а что-то — стареет, как мы…. и портится.
Пройтись немного к пляжу — присесть на траву около обрыва.
Закрыть глаза — и представить…. вспомнить, как мы это делали тогда. Боже, сколько времени прошло. Сколько надежд… и грез не сбылось. Сколько счастья — и как оно превратилось резко, сиемоментно в огромную ядерную бомбу боли… и опустошения.
Как всё оборвалось.
— Так у тебя есть сын? — первый осмеливается на слова.
Распахнула я веки. Замерла, в рассуждениях. А затем несмело закивала головой. Глубокий вдох:
— Да.
Шумно, тяжело вздохнул.
— И сколько ему?
Криво усмехнулась.
Немного помедлила, но в итоге прошептала:
— Пять.
— А муж… что он?… кто он?
Еще один вздох.
— А нет его, — и невольно издала звук, словно лопнул мыльный пузырь. Ровно так, как и этот гад исчез… из наших жизней.
— Бросил что ли? — не может понять.
— Почти, — съязвила (все с той же жестокостью, что мне нынче присуща). Короткий взгляд на Илью, но осеклась, отвернулась. Взор куда-то вдаль…
И снова тяжелый, глубокий вдох.
Что тянуть резину? Что есть, то есть. И нет смысла скрывать. Очередная глупая… рядовая драма рядового человечишки…
— Как я писала в том… письме… Я надеюсь, Марина, все же, передала его. Да?
— Да, — едва слышно шепнул. Коротко и по существу. Без лишних комментариев.
Еще секунды непонятного (моего) выжидания — и продолжила:
— Уехали мы в Якутск. Новая жизнь. Приличная должность у бати, отличная зарплата… Хотя, на новую квартиру так и не насобирали. Жили на съемной. Эту же не продали. И то, слава Богу. Теперь хоть было куда… вернуться. Но, не суть. Время шло — и та ненависть, которая душила меня с каждым днем к своему отцу, уже совсем затуманила мне разум. Единственное желание, с которым я просыпалась день у день — скорее съехать от них. Но толку? Учеба отбирала все время, да и найти хорошую работу с хорошей зарплатой мне еще было, явно, не суждено. Посему маялась в рассуждениях и надеждах. А дальше встретила его. Нам было обоим по девятнадцать, ну, или около того. И не сказать, что большая любовь, но и… не просто всё было: не от скуки. Отношения. Новый уровень. Почти сразу съехались, снимали квартиру напополам, — криво усмехнулась я, вспомнив себя, глупую. И опять вдох-выдох. — Ну что уже, как есть… Где-то через полгода… такой беззаботной, с одной стороны, безмозглой жизни — я залетела. Беременность, как снег на голову. С родителями тогда не общалась почти: очень редко с матерью. Потому не отважилась ей сообщить новость. Поговорить со своим… кавалером, обдумать всё — и решить. Поженились…
И я была счастлива. Счастлива, ведь (уже) жена, и скоро стану матерью. Сбылись и еще сбудутся… какие-никакие, но… мечты. Ну…. а дальше — все просто. Как у многих. Не верила я тогда словам психолога из женской консультации: мол, рождение ребенка — это всегда кризис для семьи. Не обязательно — поворот к плохому, но кризис. Думала, глупая она. Как так? Это же — счастье, такое долгожданное — для него, для меня. И даже наши родители (его и мои) были рады происходящему. Но…
(Шумный выдох).
Знаешь, судя по тому, с чем я столкнулась, и с чем многие из моих знакомых… Вы — мужики, в большинстве, кончено, не все… Но, в большинстве… рождение ребенка воспринимаете совершенно иначе, чем мы. И даже дело не в материнском и отцовском инстинктах. Нет. У меня с каждым днем все больше складывалось впечатление, что он — словно подарил мне игрушку. Домашнего зверька, а не… общего ребенка. И ты, дура, возись с ним сама. Пеленай, корми, холь, лелей, но это — твоя забота. Ты хотела — ты получила. А я, царь гороховой горы, — отдельная личность, отдельное государство — и про меня не забывай. Причем на равных требованиях, а то и больше. Муж — на первом месте, а потом лишь — все эти материнские глупости, не говоря уже о себе, родной. И я не жаловалась, я старалась. Но отдачи — не было. Пусто… А дальше и вовсе каждый погрузился в свой мир, сталкиваясь между собой — лишь для удовлетворения физических потребностей и вынужденных ссор, принимая то или иное (аля совместное) решение. Ну, и что в итоге? На мою шкуру — двое детей: сын наш и муж-недомуж. Я не выдерживала. Более того, и с родителями была беда: батя сильно заболел, дохода больше не стало. Одни долги. А затем нервы и вовсе его не пощадили. И как он рубил нас — так и болезнь срубила его. Так что, к тому времени, когда я поставила в суде вопрос о разводе: мы с мамой и малым… были уже одни. Полгода, если не больше, длился этот процесс. Жуть противная. Даже не думала, что человек, некогда так любящий тебя и вашего с ним общего ребенка, может быть настолько жадным по отношению к собственному дитю. За каждую копейку дрался, чтобы не переплатить, чтобы судья не назначила лишнего. Вечно какие-то мутки, тайны, ложь. Гадко… и мерзко. И, тем не менее — решение принято. Наши корабли разошлись… А алименты на сына до сих пор ждем. Да и… черт с ним. Как-то выживем. Долги стали душить. Едва отдали последний кредит, как собрали манатки — и приехали сюда. Да только… и здесь мир не особо нам рад. Ни работы, ни нормальной зарплаты… Но, живы — и то… хорошо.
Замерли, потупив взгляды каждый в свои сцепленные пальцы в замок.
Нервные, тяжелые вздохи.
Болезненные рассуждения.
— А ты? Как твои успехи? Надеюсь, лучше…. чем мои.
Дрогнул. Несмелый короткий взгляд на меня, и отвернулся.
Печально хмыкнул.
— Не знаю, лучше или хуже… Но, тоже не женат. Да и детей нет.
— Чего так?
Смолчал. Скривился.
Долгая, жалящая пауза.
И решаюсь сгладить неловкость:
— А ребята что? Как Марина? Миша?
Ухмыльнулся вдруг, добро так искренне, но затем снова помрачнел.
— Поженились. Живут теперь где-то в районе Центрального рынка. Давно уже не виделись. Ирка моя тоже вышла замуж, но… — внезапно махнул рукой и тяжело вздохнул. — Как и ты: ссоры, нервы, сопли. Разошлись. Правда, без детей. Но уже нового себе нашла. Теперь уже беременна ходит. Думают, скоро женятся. Но что из этого получится — хрен его знает…
— А Женя?
— А Женя, да они с Иркой так и не дожали свои отношения. Потом он в армию ушел, а после и вовсе отправился служить по контракту. Саша с Аленой тоже разошлись. Та — уехала в Киев, учиться, там и осталась. Они там с Мариной еще иногда общаются, Вконтакте, вроде, но — на том и всё. А Шурик — тут где-то, но пропал — давно не видели и не слышали. Имран в Харьков уехал, а Толян — за границей, вроде, даже, в Канаде, говорят, тачками занимается…
— А Вадим с Лизой?
Обмер вдруг. Долгие, тяжелые рассуждения.
— Вадим с Лизой…, — и снова вдох. — Не уломал он так ее. Ты уехала. Я слетел с катушек… Бросил спорт, ушел в запой… И Лиза… — и снова тяжелый вдох-выдох. Не решается на меня посмотреть. Метает взгляды то на руки свои, то куда-то вдаль. — В общем, замутил я с ней. Сдался — а та была только и рада. И плевать ей было на подноготную сих перемен.
Ну, и, естественно, ничего из всего этого хорошего не вышло. Я — истинно и жадно тянулся к бутылке, а она — к другим парням. И все кончилось тем, что меня раздели какие-то отморозки в подворотне, отправив, пьяного, в накаут — очнулся в больнице, а затем и вовсе Лиза через пару недель объявила, что в залете и выходит замуж за отца ее будущего ребенка. Долго я потом еще маялся вопросом: мой не мой; но потом собрался с мозгами, давай ковыряться в памяти и анализировать: мы же уже полгода где-то… как не того с ней (тогда), так только — пососаться, погавкаться… да покутить за мой счет. Ну, и плюс шесть месяцев до ее родов… А позже и самого ребенка видел — вылитый этот упырь, ее муж. Сам смуглявый, глаза карие, волосы черные. В общем, полная моя противоположность — а я только и рад.
Но знаешь, с ее уходом — и мне легче стало. Да, не сразу, сначала маялся и бесился, а потом устал от всего, оглянулся вокруг, в какой канаве оказался — и решил, что либо уже окончательно прижаться ко дну остается, либо собраться с остатком сил — и послать всех нах*й и начать жить с нуля.
Еще друг помог — позвал на заработки заграницу. В Чехию поехали. Строителем, отделочником. Все же, так проще было выйти из запоя — да и не видеть всё и всех вокруг.
Потом вернулся, нашел работу здесь уже — и начал ползти, плыть по жизни… вперед, но уже не по дну, карабкаясь, а так — по течению. Встречался с разными девушками, но… от силы пару месяцев длились отношения. Что я? Одна рожа, да и то — уже не особо после стольких пьянок. Квартира — родителей, а хоть и живу сам — но снимаю. Тут, кстати, недалеко. Машины нет. Работа — среднячковая, зарплата — ну, тоже не блещет. Потому я — не завидный жених. Потому, Уля…. я и не навязываюсь тебе. Просто, безумно рад видеть. Очень скучал. Очень…
Едва смог… отпустить.
— Но не забыть? — тяжело, печально улыбнулась.
Хмыкнул болезненно. Взгляд в глаза.
— А ты?… смогла забыть?
Усмехаюсь, стыдливо пряча взгляд.
Выдох.
— А разве… первую любовь можно забыть? — встаю с места. Глубокий вдох и немного прошлась вперед.
Последовал за мной. Шаг ближе.
Дрогнула. Отстранилась. Резко обернулась.
— Поздно уже, Илья. Всему… поздно. И на часах — поздно. Мне домой пора. Меня там заждались…
Глаза в глаза. Впервые выдерживаем взгляд друг друга….
Сомнения — и, наконец-то, сдается.
— Можно, хоть проведу?
Невольно ухмыльнулась. Вскинуть за и против, и прошептать:
— Ну, проведи…. коль так хочешь. Проведи…
Удивительно, и как бы я не была порой жестока, холодна… и даже груба с ним, Илья ни на миг не отступался.
Цветы, встречи украдкой — то просто встретить у автобуса и провести до подъезда, то, вроде как, невзначай встретить нас с малым на рынке — и навязаться помочь донести сумки.
Я сопротивлялась, как могла, боясь…. боясь не только того, что бы снова его впустить в свою жизнь и, возможно, потерять. Я, просто, сама по себе жутко страшилась того, что опять стану зависима от кого-то: только вот-вот стало получаться быть полноправным членом социума, быть Гоше, сыну моему, и за мать, и за отца, поднимая в одиночку (не считая иногда помощи бабушки, моей матери). И снова все бросить — снова понадеяться на кого-то… и рухнуть. Разбиться. Я не могу. У меня нет права на ошибку.
Больше нет. Ради сына — нет. Хватит гоняться за сказками… Хватит жить сердцем — пора чеканить поступки, а не надеяться на события.
Но как не просила, как не молила, как не объясняла, или не грозила — Захарченко был уперт и глух. Словно бык, он шел напролом к своей цели — ко мне. Ко мне, даже если теперь я — это Ульяна плюс Георгий.
— Илья, тебе пора…
— Да ладно, у вас тут не только кран течет, но и розетка совсем вывалилась из гнезда.
— А ты еще и электрик?
Ухмыляется, дразниться.
— Для тебя буду — всем кем угодно.
В негодовании закачала я головой. Разворот — пошагала на кухню. Надо еду погреть: малой скоро из школы придет (баба приведет), «помощника» накормить, маму, да и самой что-нибудь уже съесть.
— Я бы вам тут ремонт сделал, если хотите. Обои уже поотклеивались — скоро вообще на голову упадут.
— Странный ты тип, — не унимаюсь я. — Захарченко, остановись.
Смеюсь.
— Нет, — закачал вдруг головой и ядовито заулыбался.
А вот и звонок в дверь.
Живо кинулся к замку. Щелчки — взгляды встретились.
— О! Дядя Илья! И ты здесь! А я сегодня в футбол играл!
— Да ладно, где? — вполне реалистично строит удивление этот… «навязчивый гость».
— Так, мыть руки — и есть! Все разговоры потом.
— Уля, ну, чего ты? — вступилась бабушка.
Не знаю. Она все видит и думает иначе. Говорит, что я — дура, что пытаюсь жить сама по себе, что не иду навстречу Илье.
Боже, как же это бесит! До слез!
С*ка, как тогда — он был плохим, не таким, незначимым… Ты молчала и не вступалась, а теперь, теперь, когда все наши жизни раскромсаны, когда одна радость — это только Гоша из всего того прошлого, мерзкого прошлого, что было со мной… после уезда отсюда… Теперь ты за него.
А я боюсь. Я не могу. Мне страшно.
Вот уже и работу нашла хорошую — в небольшой, но толковой аудиторской компании. У меня получается — я справляюсь. И не будет больше слез, пустых обещаний… и надежд.
И пусть я верю Илье, как себе. И, если бы когда и решилась вновь выйти замуж — то это будет он и только он.
Но… боюсь. И не хочу. Не хочу, не надо.
Мне хватает в моей жизни Гоши — и точка. Точка…
Да только Захарченко каждый раз так упорно рисует из нее запятую, а у меня уже не хватает ни сил, ни слов — ему противостоять.
— Мама, пошли завтра в цирк!
— В цирк? Ты же хотел в кино? И где я тебе его в нашем городе найду?
— Ну, дядя Илья сказал, что там недалеко от Взрослого парка, в «Мануфактуре», недавно приехал, и он гораздо круче, чем кино!
— Опять этот дядя Илья. Как же вы меня уже с ним достали. Я тебе говорила, просила, меньше его слушай и обращай внимание!
— Ну, мам, — надулся.
Тяжелый мой вздох — сколько мне можно нервы этим трепать?
А ведь ребенку не объяснишь всех своих тараканов. Да что ребенку… вообще, хоть кому-то. Им не понять.
— Что, прям так в цирк хочешь? — чувствую, как сдаюсь.
— Да! Да! Да! — счастливо запрыгал на месте. — Дядя Илья даже билеты уже купил.
— Опять двадцать пять! — нервно гаркнуть, скривиться — и выйти долой из комнаты.
Надо еще покушать что-нибудь сварить.
Чертов Захарченко! Сколько ж еще ты будешь… на меня давить?!
Иногда так, наблюдая со стороны, я задумываюсь, фантазирую, а что если бы не уехала тогда… Силой, правдой, слезами и дракой — осталась.
Мы бы, наверняка, были бы вместе. Илья бы не бросил спорт — сейчас бы еще больше кубков и медалей было в его коллекции. Чему-то бы даже, может, учил бы нашего ребенка. Гошу… он бы был нашим сыном. Общим… и неважны гены, выборка и воля случая. Гоша существовал бы и был бы, как и прежде, моим сыном, вот только отец — ни этот охламон, Стас… а — мой Илья.
Нежно улыбаюсь, невольно усмехаюсь, наблюдая, как хорошо они ладят — мои мальчики. Как радостно, с задором играют друг с другом.
И больно, больно на душе… от своего сопротивления.
И, тем не менее, — мне все еще страшно. И малого жалко.
Ну, не могу я, не могу. Прости, Илья… но я — не могу.
Я и сама не поняла, как всё это случилось.
Событие за событие ухватилось, сплетаясь в странную, жуткую цепочку.
Помню, несла пакет документов на проверку начальнику — тому еще похотливому кобелю. Но он особо руки не распускал, отчего я и радовалась. Да. Ловила порой странные взгляды — но в ответ от меня он ничего не получал, потому все было, в сути своей, чисто и гладко.
И вот я стою у него в кабинете, рядом с ним — документы на столе лежат, и я что-то распинаюсь, объясняю, пальцем тыкаю в цифры. А тот лишь монотонно угукает и временами кивает головой.
И вдруг заходит его жена.
Заметила, точно заметила я ее странный, презрительный взгляд. Но не подала виду — да и вообще, продолжила дальше свой доклад.
И… вот, в конце недели меня попросили покинуть… свою должность, причем «по собственному желанию».
— Я не пойму, ну что не так?
Тяжело вдохнул начальник. Скривился.
— Моя будет теперь сама заниматься этими вопросами.
— Не поняла. Я что, не справляюсь?
Рассмеялся вдруг тот. Откинулся на спинку кресла. Обмерял меня с ног до головы взглядом.
— Пойми, Ульянка… Дело не в том, что ты не справляешься, или справляешься. Это — бабья логика, и ревность. Вот и всё.
Обмерла я от прозрения.
И что теперь? Куда теперь?
Ради Гоши я готова унижаться.
Бреду, бегу к этой выдре. Стучу к ней в кабинет…
— Слушай, милочка. Зачем эта истерика? Первый раз, что ли, увольняешься? — не отступала та, словно слепоглухая.
— Ну что же, неужто, и вправду, приревновали? — иду на абордаж.
Остолбенела та от такой прямоты. Немного помедлила, но все же обернулась — удостоила взглядом.
Молчит, хотя по глазам я видела одобрительный ответ.
— У меня же ребенок есть, какие шуры-муры? Мне совсем не до них. Ну, что же вы?
— А мужа, — вдруг отозвалась. — А мужа-то… нет? Верно?
Молчу, ошарашено выпучив глаза.
— Ну вот, и весь ответ. Зайдете завтра за трудовой и расчетом…
Я погружалась. Я снова погружалась на дно: темное, безликое, холодное дно. И что теперь? Куда?
Опять в уборщицы? Или опять пробовать себя продавцом?
Бедный, Гоша… Я опять тебя подвела.
Тяжелые вздохи; сухие, безжизненные глаза.
Брела по улице… без смысла и цели. Надо побыть одной.
Предупредить бабушку — и попросить посидеть с внуком.
И снова тяжело, и снова я на грани срыва.
Достать из кармана телефон и набрать его номер.
— Да?
— Встретимся?
— Да. Конечно. Когда?
— Сейчас.
— Где?
…
Дождаться в сквере его. Нежный, печальный взгляд на своего Илью.
— Что-то случилось?
Несмело, невнятно качаю головой, не желая возвращаться к дурной теме.
— Погуляем?
— Ну, да, конечно, — закивал головой. — Куда пойдем?
— Не знаю, — растеряно прошептала, опустив взгляд.
— А малой где?
— С бабушкой…
— Ну, тогда, может, в кино? — вдруг рассмеялся от смущения и неловкости.
Уверенно, смело выстрелила ему в глаза многозначительным взглядом.
— А, может, купим вино… и к тебе?
Бутылку даже не успели открыть…
Едва раскрылась дверь — как я тут же алчно впилась поцелуем ему в губы.
Быстро швырнул вещи, ключи куда-то в сторону (на диван) — и тотчас ухватил меня в свои крепкие, голодные объятия… шаги наощупь.
Еще немного — и уткнулись в кровать.
Снять, стащить, разодрать непослушные одежины — и завалиться в постель…
Это была невероятная ночь, ночь, которую мы ждали так долго,
… столько пустых, глупых лет.
Нежно провел рукой ладонью по всему телу, начиная от самой шее и заканчивая… бедрами, нагло задерживаясь на отвоеванных, потаенных местах, повелительно сжимая до сладкой боли. Застонала, выгнулась под ним. Припал сладким, дразнящим поцелуем в груди… А затем… витиеватой дорожкой вниз. И снова стоны — его, мои…
Еще немного, еще чуть-чуть… и наконец-то запретный плод будет сорван.
Столько интриг, столько грез, столько желания — еще миг — и луной по всей комнате раздался мой звонкий, ненасытный крик. Впиться ногтями в кожу — и жадно потянуть на себя за плечи своего истязателя. Но поддается лишь на миг — еще движения, еще творения — и в моей голове… стали оседать золотистые звездочки, а из груди — все чаще и чаще дыхание, вперемешку со стоном… и его именем. Таким родным, и таким… дорогим сердцу и душе, именем…
Но это была ошибка. Большая, огромная ошибка. И я это знала, а вот он — увы, нет…
И снова пытаюсь избегать, только вот теперь еще с двойной силой.
— Что-то не так? Ульяна! Ульяна, не уходи! Скажи!
Обмерла, не шевелясь. Не оборачиваюсь.
— Я что-то сделал не так? Или… не знаю, разочаровал?
Невольный, ядовитый смех мой вырвался наружу. Вот только хохочу не над ним, а над собой: какая же я — идиотка, как я могла так… оступиться и дать слабину? И снова ему сделать больно.
Разворот.
— Нет, не глупи. Всё было… до невероятного прекрасно. И… и я бы с радостью повторила, и не раз. Но есть ты, а есть я и Гоша. И мы все никак не — «мы». Понимаешь? Хватит этой сказки, пока не зашли слишком далеко. Прошу, Илья. Уже… уже однажды все оборвалось. Каждый получил… и нет, не по заслугам, и тем не менее…
Разве тебе… не страшно?
— Нет.
Невольно закачала я головой.
— А мне, — резкий, уверенный взгляд в глаза. — А мне страшно.
— Но ведь уже нет никого и ничего, что нам может помешать быть вместе.
— Уверен? (немного помедлил, но ответил).
— Уверен, если только…
— Ну, договаривай.
— Если только ты сама всё не сломаешь.
— А ты… за себя уверен? Что сможешь жить с тем, что я была не твоя. Что Гоша — не твой сын. Что он — тебе чужой. И ты для него вечно будешь дядей, а не папой. Ну?
Тяжело сглотнул, но, почти, не задумываясь, выпалил:
— Давно готов. И неважно — дядя, папа. Вы мои — с первого дня нашей встречи. Еще той, тогда, много лет назад.
Обмерла, опустив взгляд.
Прожевываю эмоции…
Невольно закачала головой.
— Неправильно всё это.
— А что правильно? — выпалил Захарченко.
Глаза в глаза.
— Неужто, не хочешь нормальную себе семью? Зачем мы тебе… брошенки?
Обмер, выпучив глаза.
— Ты смеешься? — вдруг горько захохотал. Выпустил мою руку из своей. Шаг назад. — Оглянись, Уля! — развел руки в стороны. — Кто я, и во что превратился, едва ты ушла! Оглянись, и пусть сама не видела, но я рассказывал — и другие докажут. Я без тебя — труп. Ходячий труп. И когда ты вернулась — это было… сродно воскрешению. Как ты не понимаешь, что я тебя безумно люблю. Всегда любил — и не было ни дня, чтобы не думал о тебе. Что ты, где ты… И я бы приехал к тебе, за тобой, если бы не то письмо — где ты отчаянно просишь дать тебе возможность жить дальше. Верно?
Молчу, потупив взгляд.
— Я врала.
— Я уже понял. Понял… А тогда — надеялся, но не смел… перечить. Я не мог поверить своему разуму, что говорил мне, что все произошедшее — это просто… решение твоего отца уехать. Мне, реально, было проще принять твои слова, что ты хочешь этих перемен, чем… то, что ты могла вот так слепо поддаться давлению. Тебе же тогда было уже семнадцать. Да, черт возьми, мы могли… просто сбежать, пожениться — и быть счастливыми, и уже общими усилиями растить нашего Гошу.
(Замер, перебирая слова).
Ну и ладно, не срослось. Черт с ним! ЧЕРТ!
(Махнул рукой).
Как есть. Как поступила. Как я поступил. Родила… от другого — ну, и что в итоге?
Ты же… здесь. И я — здесь. И малой… не против меня.
Ну?
ГДЕ ПРОБЛЕМА, УЛЯ?
А?
Ткни меня мордякой в нее… умоляю.
А то я слепой.
Я уже ничего не понимаю, и не знаю. Нет у меня больше сил, все это в голове перебирать и анализировать.
Я… я не знаю, как я должен еще измениться, из шкуры вон вылезти, что ль, чтоб хоть на грамм быть… достойный тебя.
Что молчишь?
Посмотри мне в глаза.
(Подчиняюсь).
Ты меня любишь? Не смотря на то, что было… и будет. Сегодня, сейчас… здесь. Ты меня… любишь?
Моргаю. Нервно дышу. Дрожу.
— Ну, не молчи, не рви мне душу. Просто… скажи.
— Люблю.
— Ну, тогда будь моею…ну? И я тебя не обижу.
Прошу…
Тягучая тишина — и решаюсь.
— Мне надо подумать. Еще раз все обмозговать, и тогда…
— Я согласен.
Провел меня до подъезда — и на том, пока, расстались…
Но не успел наступить вечер, еще, даже, за уроки не сели с Гошей, как вдруг в нашу дверь позвонил кто-то.
Быстрые шаги.
Взглянуть в глазок — и замереть в испуге.
Секунды совладать с собой — и открываю.
— Да, Илья, что-то случилось?
Кривится. Несмело перешагивает через порог.
— О! Дядя Илья! Привет, — мигом малой кидается ему на руки. Подхватывает Захарченко оного, удерживая рядом с собой. Но взгляд мне в глаза. Отчаяние и страх раздирали его голубые озерца.
— Нам. надо. поговорить.
— Гоша, Гоша, иди сюда, — резко вмешалась бабушка. — Пусть взрослые одни останутся. Пошли уроки делать, — уводит за руку в комнату.
— Но ты же на ужин останешься? — не унимается Георгий.
— Как мама скажет.
— Останется, — в негодовании из-за переживаний от нависнувшей угрозы моему… счастью, бросаю едва осознанное. — Пошли в кухню.
Подчинился — быстро разуться и последовать за мной.
Плотно закрыть дверь.
Глаза в глаза.
— Что случилось? — казалось, я сейчас уже завизжу от страха. Но где-то внутри. Снаружи, голос, напротив, мерный и жестокий, словно я — хирург, и передо мной… не моя судьба, а… пациент.
— Меня в армию забирают.
— В смысле? — опешила я. — Тебе же уже сколько лет!
— Двадцать шесть. Все еще… призывной возраст, а с учетом, того, что происходит в мире…
— Нет, — казалось, я сейчас просто сойду с ума, взорвусь, дико завизжу от ужаса — и выкинусь в окно.
Волосы от осознания полноты всей новости встали дыбом. Невольно поежилась. Руки задрожали в лихорадке.
Шаг ближе — попытался обнять, оттолкнула.
Нельзя — не сейчас, иначе… иначе уже не совладаю с собой.
— И что будет? Когда вернешься?
— Ну, на год, по идее…
— А почему раньше не звали? А теперь вдруг…
— Успокойся, — коснулся моей щеки, стирая слезы — даже не заметила, как те потекли.
— Нет, нет, — лихорадочно я замотала головой. — Не теперь. Только не теперь. Почему, Илья? Почему, едва я пустила тебя в свою жизнь опять, тебя снова отбирают? Да еще так… Там же… Ты же…
— Успокойся.
— Ну, что успокойся? Да не трогай ты меня! — резво вырываюсь, ору, отталкиваю его. — Как тут можно успокоиться? Боже мой, — не выдержала, писк невольно вырвался из моей груди.
И где мой батя теперь? Теперь, когда так нужен, чтобы исправить все неправильное? Пусть еще раз изобьет меня, до боли, до синяков, до рыданий — но не отбирают его. Только не так. Только не в это смутное время.
— Выслушай меня.
— Что? — невольно подаюсь, едва ужас перестал сжимать мой мозг.
— У меня есть знакомые. Они нам помогут.
— В смысле?
— Выходи за меня. Я, конечно, сейчас так, без кольца, но все же. Выходи за меня замуж — и, если меня, все-таки отправят в горячую точку, и если что случится…
— ЗАТКНИСЬ! — завизжала я от ужаса.
Пытается обнять меня — отбиваюсь, но он оказывается сильнее. Прижимает к себе, шепчет на ухо.
— Если со мной что-то случится, то вам помогут. Уже будет проще. Пожалуйста, не гони меня. Прошу.
— Нет.
— Уля. Это — не шутки. Очнись. И не игра. Хватит бодаться! Уже завтра нас распишут. Соглашайся!
— Нет.
— Ну, Уля…
— Нет. Нет, Илья, — замотала, закачала я головой. — Я уже была замужем. И видала ту сказку. Хватит с меня — больше не ведусь на красивое слово и бесплатные розовые очки на первые месяцы. Хватит. А уж тем более с тем раскладом, который ты предлагаешь. Не брак, а сделка какая-то… Нет, Илья. Нет, и не проси.
Прожевал эмоции. Отпустил, шаг назад.
— Вот так, да? Сколько не старайся — никогда тебе не угожу.
— Дурак ты, — ступаю к нему ближе, силой притянула к себе, обняла. — Это я — всегда была гадким утенком, который не заслуживает ни твоей любви, ни веры. Но ты, словно глухой и слепой, все равно идешь за мной.
— Выходи за меня, Уля…, — уже более сдержано, тихо прошептал. — Ну, Улька-пулька… стреляющая и попадающая точно в сердце… Хватит мучить меня.
Сердце невольно сжалось от старых воспоминаний. Криво улыбаюсь сквозь слезы…
— Вернись. Живой вернись — и я выйду за тебя. Обещаю, дождусь. Обязательно дождусь, только вернись… Умоляю…
Молчит.
Испуганно поднимаю взгляд: глаза наши встретились.
Улыбается.
— Но потом не отвертишься.
Отчаянно рассмеялась, давясь истерикой.
Закачала головой.
— Дурак ты…
Это был жуткий год. Самый жуткий, который мне когда-либо пришлось пережить.
И если, по началу, еще был шанс на спасение — то дальше… все было только черно и темно.
Письма от него ждала, как нечто святое и безумно трогательное.
Не одну ночь перечитывала… строку за строкой, листок за листком, письмо за письмом. И не было возможности увидеться, обнять, расцеловать…
Этот год казался… вечным. И незыблемым.
Почему всё так? И что будет дальше?
Мама поддерживала, как могла. Со временем и… Гоша перестал меня терзать вопросами об Илье.
Я с ума сходила — но еще держалась.
От весточки к весточки жила, с замиранием сердца.
Как так можно? Едва обрести… и снова потерять. Потерять…
Возможно, на время, а возможно…
И снова свернуться в клубок, обнять конверты — и лить слезы, лить…
А вот и пищит уже будильник.
Заварить кофе. Залить горе.
Собрать малого в школу — и идти…. идти, словно труп с живым телом, но мертвой душой, на работу. Пустой оболочкой — вся я там, далеко, рядом с ним. Рядом с моим Захарченком…
— Мам, мам! Письмо пришло! Мам! От дяди Ильи? Да?
Улыбаюсь, улыбаюсь как дурочка, меряя взглядом каждую его буковку. Еще миг, глубокий вдох — и живо открыть конверт, достать листок и развернуть — пробежать глазами по строчкам.
Задерживают, просит не переживать…
Мама моя, бабушка, все еще удерживала непослушного Гошу. Взбудораженный, он ждал приезда Ильи не меньше моего.
С каждым тактом колес поезда — отбивался ритм моего сердца. Вот-вот — и оно вместе с ним замрет.
Глубокие, надрывистые вдохи — прогоняя, подавляя волнения, дрожь и крик.
Еще немного — и замер, стукнув, ляскнув дюжей грудой металла друг об друга, паровоз.
Зашевелилась, ожила толпа — мигом встречающие кинулись к вагонам, облепили входы оных со всех сторон, невольно не давая даже спокойно раскрыть дверь.
Еще минуты — тягучие, волнительные, пока солдаты, вояки выскакивали наружу, порой, даже не дожидаясь, пока откроют, опустят лестницу.
Один, второй, третий…
Не было моего Ильи… Просто, не было.
И с каждым таким промахом — замирало мое сердце в ужасе.
Может, вагон перепутала. Пройтись вдоль пирона. Слезы навернулись на глаза. Страх сковал душу.
Ну, не может же такое быть. Ну, пожалуйста, Господи.
Только не его, только не моих мальчиков. Пусть они всегда будут рядом со мной — мой Гоша и Илья. Пожалуйста…
— МАМА! МАМА! — послышалось пронзительное за моей спиной. Узнала голос. Резко обернулась.
А Гоша уже мой прыгал, дергался от радости на руках… у моего Захарченко.
Заревела, запищала от переизбытка чувств — и живо кинулась вперед.
Только и успел мой Илья выпустить малого из хватки — в момент кинулась ему на шею, дико отчаянно завыла на всю глотку.
Жадные, больные поцелуи куда попаду: глаза, щеки, губы, шея.
Мой, мой! Родной, ЖИВОЙ!
ЖИВОЙ, и здесь, он рядом…
Вторит нежностью: силой прижимает к себе, осыпает градом поцелуев, нет-нет да заглядывает в лицо, словно не веря… не веря всё еще — что это я.
И вдруг отстранил насильно.
Обмерла в непонимании.
Живо нырнул в карман — и достал оттуда что-то маленькое и круглое.
«Кольцо» — не могла поверить своим глазам.
— Оно, конечно, простенькое… серебренное, но я потом исправлюсь. Это так…
Молчу, не моргая.
— Ты обещала, — неловко, смущенно улыбнулся, шмыгнув носом от растопленных чувств.
Рассмеялась я невольно.
— И не забыл же…
Тягучая тишина. Пристальный взгляд: глаза в глаза.
— Я этим только и жил.
Улыбка тотчас моя растаяла, осознавая полноту смысла сказанного.
Неуверенно протянула дрожащую руку вперед.
— Надеюсь, я тебя не разочарую.
Ухмыльнулся.
Схватил мою ладонь в свою, точное движение — и надел на палец кольцо. Вмиг притянул к себе — и впился жадным, больным, победным поцелуем.
Через месяц я стала его женой, а еще через несколько — окончательно завершился процесс по усыновлению. Получив новое свидетельство о рождении Гоши, мы, наконец-то, стали одной большой, любящей семьей Захарченко.
А через год — я родила нам… еще одного мальчика, и назвали его… Владислав.