В причудливый узор сплетаются судьбы героев романа: адвоката-красавицы Тамары, безнадежно влюбленного в нее аналитика Боба, оперативника Вохи и бизнесмена Виктора Новака. Любовь, ненависть, соперничество, случайные встречи и взаимные обиды связывают этих людей, а объединяет единая цель: поиск серийного убийцы.
«Несчастный случай» — так называется новый роман, раскрывающий обстоятельства пятого дела из серии «Тройная защита». Прошло несколько лет после смерти мужа Тамары Макса, друга и коллеги Боба и Вохи. Боб ушел из полиции, но по-прежнему пытается обнаружить след Портного. Тамара вновь переживает смерть, на этот раз двоюродного брата Тимура. Воха разгадывает причину его трагической гибели. В горе Тамару поддерживает Виктор Новак, за которого она собирается выйти замуж.
Шестое дело цикла — «Старые грехи». Воха продолжает расследование, на этот раз он вынужден обратиться к бывшему криминальному авторитету. Но Вальтер сам просит о помощи, неожиданно попав в тюрьму. Понимая, что Вальтера подставили, Воха вынужден вести игру против своих коллег. Тамара как адвокат берется защищать молодую парочку, косвенно виновную в смерти ее двоюродного брата. Против этого выступает Виктор и делает все, чтобы сорвать ее защиту. Тамара, узнав об этом, решает разорвать отношения с женихом. Маньяк подбирается все ближе, новая жертва выбрана из круга знакомых Тамары. Сможет ли Борис Шульга спасти своих близких, в то время как сам он — на мушке у Портного?
1.0 - создание
«Лакримоза» звучала невыносимо громко. Четвертая часть нового альбома посвящалась Леонарду Коэну, именно потому играла на повторе уже третий раз за сегодняшний день. Холодный бетон за спиной дополнял композицию, вгоняя все тело в желанное оцепенение. Нужно было собраться с силами. Нужно было еще раз мысленно пройти весь предстоящий путь, стараясь увидеть все детали, не расслабиться при виде любимого лица. Ключ лежал во внутреннем кармане, на связке с остальными, домашними, чтобы в случае проверки не вызвать подозрения. Хотя чего-чего, а уж вызывать подозрения она привыкла. С самого детства.
Нависающее над трассой, окутанное туманом старинное здание внушало уважение. Зубцы, шпиль… Все, как полагается. Играть бы там «Лакримозу»! Но хватит мечтать! Пора!
От бетонной стены трансформаторной будки отделилась фигурка в черном плаще с капюшоном и в сапогах на массивной ребристой подошве. Женщина ступила на проезжую часть и повернула голову вправо, проезжающий мимо автомобиль едва не обдал ее грязью, вылетевшей из-под колес. Она вовремя увернулась. Убедившись, что дорога пуста в обе стороны, женщина медленно перешла через нее.
При ближайшем рассмотрении «за5мок» утрачивал всю свою притягательность, готическая торжественность оставалась только в контурах строения. Пластиковые окна, стеклянные входные двери, машины, припаркованные перед входом, портили все впечатление, грубо выдергивая из мечтаний в реальность. Она сняла наушники. На сегодня с нее музыки хватит. Медная табличка на стене справа от входа отразила ее бледное лицо. «Нейропсихологическая клиника». И больше ничего. Женщина облизнула губы. Черная помада снова заблестела. Камера слежения под козырьком передала отражение на экран пункта охраны, и когда посетительница решительно дернула ручку входной двери, та распахнулась, пропуская ее вперед.
В холле женщина скинула капюшон. Черные волосы рассыпались по плечам, укрывая лицо от любопытных взглядов, помогая ей ощутить себя уверенней. Впрочем, просторный холл был пуст. И это напрягало еще больше. Она провела рукой по волосам, как обычно это делал он. Только ему позволялось убирать их с ее лица, на котором расплавленной медью вспыхивали страстные глаза. Сейчас же в них пылал гнев! Что они сделали с ним?
К женщине вышел охранник, и только теперь она заметила охранный пост, удачно спрятанный за эркером холла. Атлетического сложения парень в фирменной униформе клиники, не таясь, рассматривал посетительницу. О визите он был предупрежден еще в начале смены и соответственно проинструктирован, но весь облик дамы относил ее скорее к пациентам, чем к их богатым родственникам, поэтому охранник медлил. Мешковатый черный свитер, кожаные брюки в облипку, сапоги-ботфорты, и объемный рюкзак за спиной. К тому же броский готический макияж. Возраст абсолютно не поддавался определению: ей с успехом можно дать как 25, так и 40.
Под пристальным взглядом охранника «дама в черном» достала из кармана брюк блокнот и ручку. Торопливо черкнула пару строк. Протянула мужчине. В его взгляде промелькнуло сочувствие, он понял, что посетительница нема. Теперь ее «странность» стала ему понятной, и, словно извиняясь за свою холодность, он жестом показал направление:
— Прямо по коридору и затем налево. Понимаете?
Женщина кивнула. Она ведь была не глухой, просто не могла разговаривать. Иногда ей казалось, что это даже к лучшему. Потому что люди не ценят дара слова, хотя в их любимой Библии черным по белому написано, что вначале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог! Кивнув еще раз в знак благодарности, она спрятала блокнот и, по-прежнему прячась за волосами теперь уже от сочувственного взгляда охранника, целеустремленно направилась по коридору. Сотрудники клиники, проходящие мимо, задерживали на ней взгляды и даже оборачивались вслед. Их яркая фирменная одежда резко контрастировала с мрачным одеянием посетительницы.
Наконец-то! Перед нужной дверью она остановилась. «Главный врач СУШКО Д. П.». Без стука толкнув дверь раскрытой ладонью, «дама в черном» вошла. Серебряное кольцо с руной Sowulo на указательном пальце чиркнуло по обивке.
Сидящий за столом доктор Сушко нехотя оторвал взгляд от бумаг на столе. Тотчас же сбоку от него раздался грохот. Отшвыривая стул с радостным возгласом «Жанка! Жанночка!», к посетительнице бросился Тимур.
Дмитрий Палыч Сушко не был удивлен. Он теребил профессорскую бородку и наблюдал за трогательной сценой. Когда поцелуй затянулся, доктор резким окриком прервал бесцеремонную парочку: «Тимур! Сядь!» Тот вздрогнул, но, пожав плечами, покорно сел на место. «Как же они его подмяли!» — Жанна осталась стоять, поправляя лямки рюкзака. Теперь она всецело сосредоточилась на докторе.
Сушко не выглядел строгим или суровым, но в его манере держаться сквозила нескрываемая жестокость. «Конечно, главный нарколог не может быть другим — должность обязывает, да и контингент никак не предполагает мягкости манер. Однако с Тимуром он не должен так обращаться! Тимур, ее Тимур, не такой, как все».
Выдержав тяжелый взгляд женщины, доктор указал ей на свободный стул рядом с Тимуром. «Как же он зарос! Бедный мой!» Жанна осталась стоять.
В спортивном костюме и шлепанцах на босу ногу Тимур выглядел, вполне как все. Держался с нагловатой раскованностью. Но Жанна знала, это была напускная бравада, прикрывающая нервную дрожь. Она так же трусилась там, у трансформаторной будки. Но, переступив порог клиники, «закусила удила», и волнение улеглось. Она едва сдержалась, чтобы не взять Тимура за руку, но доктор не должен ни о чем догадываться. Правда, Тимур так долго был без женщины, трамадол — все, чем его баловали в клинике, по схеме уменьшая дозу. Его дрожь как раз оправданна.
Доктор перевел взгляд с Жанны на Тимура и потер лоб.
— Иду навстречу только потому, что получил отдельное указание насчет тебя.
Тимур криво усмехнулся:
— Упрятала сюда и просит с пленником хорошо обращаться? Сука!
Сушко сморщился.
— Указания даны нашим попечителем. А не вашей сестрой!
Тимур сложил пальцы решеткой.
— Сколько у вас стоит палата в сутки? Лучше б дали мне налом. Наградил Бог родственничками!
Сушко хлопнул ладонью по столу, прерывая знакомую песню.
— Вы, девушка, почему без халата?
Жанна вскинула руку, и Сушко невольно отпрянул.
— Не переносит белый цвет! — Тимур подмигнул Сушко и ухмыльнулся.
Жанна повела плечами и, сбросив лямки, подхватила соскользнувший рюкзак.
Аккуратно сложенный белый халат наполнил кабинет запахом стирального порошка. Жанна набросила халат поверх плеч, разглаживая складки. «И на кухне у нее, небось, чистота и выпечка по выходным, — доктор позволил себе улыбнуться. — Этот избалованный мажор и тут устроился неплохо». Жанна, словно прочитав его мысли, неожиданно густо покраснела.
Сушко ловко подбросил на ладони ключ от кабинета.
— Вот и славно! У вас полчаса.
Он вышел из комнаты, аккуратно прикрывая за собой дверь. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Наконец Жанна позволила себе передышку, присела на край стула. «Что ж, первый этап позади. Теперь им предстоит самое главное. Только бы Тимур смог. Бедный, любимый волчонок!»
Тимур подскочил к двери и прислушался к удаляющимся шагам. Потом резко повернулся к Жанне и упал перед ней на колени. Она нежно взъерошила его отросшие волосы, на концах все еще окрашенные в ее любимый черный цвет. Затем со вздохом сожаления решительно отстранила его от своих колен. «Успеем еще!» — он правильно понял ее жест. Жанна достала из кармана такой же ключ, какой пару секунд назад Сушко подбрасывал на ладони. И даже попыталась повторить этот дешевый трюк. Получилось похоже. Только ее ладонь слегка подрагивала. «Все-таки волнуется! — Тимур потянулся за ключом, но Жанна только покачала головой. — Ладно, детка, рули!» Тимур поднялся на ноги.
Жанна достала из рюкзака еще один пакет, а из него — комплект фирменной одежды персонала клиники. Первым делом водрузила себе на голову шапочку, затем не без труда скрутила волосы в жгут и просунула их под накрахмаленный бортик. Парой ловких движений Жанна стерла яркий грим с лица. Скомканные влажные салфетки полетели на пол. Теперь в ней сложно было узнать любительницу готического рока. Тимур с восхищением наблюдал за действиями подруги:
— Как же я тебя люблю!
Жанна торопливо черкнула пару строк в блокноте. Он прочитал вслух: «За тебя убью!»
— Не надо, детка! — Тимур знал, что так оно и будет, если вдруг что-нибудь пойдет не так. — Пускай живут. И нам не мешают.
Мгновенно посерьезнев, он начал быстро переодеваться.
Воздух в гараже Шульги буквально искрил от скрытого напряжения. Разборки между друзьями происходили частенько, но редко на повышенных тонах. Сегодняшний день не был исключением. Борис по прозвищу Боб, в мешковатом комбинезоне, молча мерил шагами пространство своего гаража, то и дело переступая через разбросанные по полу детали. Споткнувшись о крыло переднего колеса, он отшвырнул его в сторону ногой, на что Калганов только пожал плечами. «Неужели и вправду злится?» Ему редко приходилось наблюдать, как Боб выходит из себя. Сам же он сидел молча, скрестив руки на груди. Не рискуя нарушить табу (хотя курить хотелось), просто вертел в руках пачку сигарет и щелкал зажигалкой, не замечая, что этим раздражает друга еще больше. «Лучше б уж курил!» Наткнувшись на тяжелый взгляд Боба, Воха, а именно так Володю Калганова звали друзья, наконец, спрятал зажигалку в карман. Ну и ладно!
— Ревность — плохой советчик! — Воха устал играть в молчанку.
Боб резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену:
— А при чем тут ревность?
— Именно так выглядит это твое досье на теперь уже официального жениха Томки.
— Ты же сам все видел! То, как этот белый воротничок умеет постоять за себя, вызывает вопросы.
Воха снова извлек зажигалку из кармана:
— А что, собственно, не так?
Боб сделал резкий выпад. Выхватил зажигалку из рук опешившего Калганова. В необъятном кармане комбинезона та жалобно звякнула о гаечный ключ.
«Ладонь пурпурного песка»? — Воха наигранно возмутился, назвав первый попавшийся прием боевого тайцзы, но про себя отметил, что Шульга в хорошей форме. «Таки этот его цигун свое дело делает. Сотрясение мозга миновало без последствий». Однако параллели с Новаком Воха не провел, на что собственно и рассчитывал Боб. Наглядный пример автослесаря с боевыми навыками прошел мимо. Боб вздохнул. Придется разжевать:
— Вспомни, как мы с ним познакомились. На Новака «наехали», и он не знал, что делать. Был напуган, как дитя малое. Просил о помощи, отлеживался в больнице. А потом? Под дулом пистолета одним таким выпадом уложил Радужного. Обезвредил. Вытащил обойму.
— Когда любимой женщине грозит опасность — у мужика открываются скрытые резервы, даже у такого, хм, фи-и-нансиста. (Слог «фи» в слове «финансист» Воха нарочно потянул.)
Боб усмехнулся и поднял указательный палец:
— Вот именно! Скрытые! Новак — тип с двойным дном. Тут явно что-то не так. И я узнаю, что именно.
— Как?
— Подниму всю подноготную, пороюсь в биографии, разыщу мать…
Воха выставил перед собой руку:
— Без меня!
Боб усмехнулся:
— Кто бы сомневался. Но так даже к лучшему. Новак будет сугубо моим делом. — Воха с улыбкой развел руками. Мол, я же говорил! — Можешь считать это проявлением ревности, мне все равно. Когда ты собираешься Чукчу проведывать?
Воха облегченно вздохнул, разговор перешел в привычную для него плоскость.
— Зажигалку верни. — Боб проигнорировал протянутую ладонь друга. — Ок-ок! А вот хотя бы и сегодня. Тем более что воскресенье, и начальства в СИЗО нету. Как раз и пропетляю.
Сразу же после этих слов, которые он только и ждал услышать, Боб двумя пальцами извлек зажигалку из кармана. Воха схватил ее на лету. Обстановка разрядилась. В голове Вохи мелькнула было шальная мысль, а не ударить ли им по пивку, но, наткнувшись взглядом на скелет разобранного байка, не решился ее озвучить. У Боба нарисовался срочный заказ, значит, ему надо работать, а то, пока приходил в себя после сотрясения, трудился вполсилы. К тому же пробить Чукчу он давно уже обещал. Еще до убийства Аллы. При воспоминании о дочери Татарского Воха помрачнел.
— Ладно, пока!
Друзья, молча, пожали друг другу руки.
Выйдя из гаража, Воха первым делом без удовольствия закурил. Вся та история с похищением девушки случилась прошлой осенью. А сегодня ровно неделя, как на календаре значилась весна. Сколько же смертей он не сумел предупредить за это время? Вся эта их деятельность с Бобом… Воха задумался, подбирая определение нахлынувшему отчаянию. Будто пытаешься обогнать собственную тень. И что бы ты ни делал, она все равно всегда оказывается на полшага впереди.
Воха затушил начатую сигарету о край железной бочки, с некоторых пор служившей Бобу урной, и потопал мимо гаражей к остановке по требованию. Желтая маршрутка мигнула фарами в начале улицы. Но Воха рано обрадовался. Мгновение спустя он понял: это она отъезжала. Теперь придется ждать. А за это время Чукчу на киче кто-нибудь посадит на пику. Воха сплюнул. Трижды. Чтобы не накликать. С неба посыпал снег с дождем.
Оставшись один, Боб поднял покрышку. Провел по ней пальцем, оттирая пятно мазута. Секунду постоял, задумавшись. Как там сказал Воха? «Ладонь пурпурного песка». — Метод боевого цигун, согласно которому при нанесении удара ладонью по человеческому телу особых болевых ощущений не возникает, однако спустя несколько дней на месте удара проявляется отпечаток руки пурпурно-красного цвета. Фигурально выражаясь, так и действовал Портной.
Боб подошел к стене: края прикрепленных к ней фотографий жертв слегка покоробились от влаги. Сырая выдалась зима. Боб включил радиатор. Нажал кнопку со значком вентилятора. Кончик фотографии Ивана Мостового дернулся от потока теплой струи воздуха. «Что ж мы имеем на сегодняшний день? В убийстве Мостового сознался мелкий наркот Чукча. Но срезанная с пиджака пуговица доказывала, что это дело рук Портного». Бобу этого было достаточно. Однако даже для Вохи, который верил Бобу безгранично, но был ментом и мыслил, как мент, — нет. Чукча оставался единственной живой ниточкой, ведущей к Портному, как бы его там ни звали на самом деле. Боб почти видел перед собой облик маньяка, почти осязал. Казалось, обернись — и вот он. Но когда Боб обернулся, увидел только собственное отражение на хромированной поверхности покрышки. Пора было браться за работу. И так половину утра потратил. А Калганов справится, у него Чукча расколется, и не таких колол. И тогда уже Боба ничто и никто не остановит.
Тамара резко села на постели. Рядом кто-то был! Спросонья она не сразу поняла, где находится. А придя в себя, снова повернулась на живот и зарылась лицом в подушку. Воскресенье. Можно себе позволить. Новак мелькнул в дверном проеме. Он был все еще в пижаме, атласные отвороты которой делали ее похожей на смокинг. В руке Виктор держал дымящуюся чашку с ароматным кофе. Тамара улыбнулась, наверняка это для нее. Сейчас посыплет корицей и зайдет. В подтверждение этой догадки Виктор мягко ступил на бежевый ковер в спальне. Тамара протянула руку и замерла: «Господи! Неужели все это действительно правда?» Окна в пол пропускали первые яркие в этом году лучи солнца. Начало марта было серым и снежным. А сегодня вот распогодилось. День обещал быть чудесным. Ей на мгновение показалось, что в этом тоже заслуга Вика (так она называла Виктора, когда они были вдвоем), что это он подогнал перемену погоды под их выходной. Если бы это оказалось правдой, она бы не удивилась.
Температура кофе с молоком и карамельным сиропом позволяла пить его, не опасаясь обжечься. Вкусно. Фарфоровую чашечку из чайного сервиза классического английского стиля Виктор привез из Лондона неделю назад. В Букингемском дворце со стороны музея расположилась элитная сувенирная лавка, куда Виктор зашел за буклетом с репродукциями Рембрандта, а вместо них купил чашку с блюдцем. Точно из такой королева Елизавета каждое утро пьет свой любимый цейлонский чай. Так он и сказал, протягивая ей коробку с подарком на следующее утро после приезда. Тамара тогда еще спросила, а можно ли из нее пить кофе, а не чай? На что Виктор лишь утвердительно кивнул. «Королевам можно нарушать правила этикета, на то они и королевы». Тамара замечала за Виктором такие вот слабости. «Точно такую, как у Елизаветы». Она предпочла бы свою, обычную, из супермаркета, без предысторий, потому что теперь чувствует себя словно на втором месте после Елизаветы по значимости для него. Но, как сказал бы ее дорогой Воха Калганов, все это бабские заморочки. Просто детство у Виктора было советское. Бедное, как у большинства.
Тамара поправила волосы и, взяв чашку, взглянула на свежевыбритого Виктора. Влажные после душа волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб. Глаза после практически бессонной ночи оставались на удивление ясными. Тамара вспомнила, как долго он гладил ее по голове, после того как она выдохлась. Она так и заснула, чувствуя мягкие волны тепла от его руки. Ей захотелось сказать ему, что он ее любимый, милый мальчик, но язык не повернулся. Ни ночью, ни сейчас. Вместо этого Тамара потянулась и наигранно зевнула:
— Спасибо. Который час? Я проспала все на свете.
— Начало десятого. Можешь расслабиться и подумать о планах на выходной день.
— Пожалуй, ничего глобального. — Тамара отдала чашку Новаку и откинула одеяло.
Виктор провел ладонью по ее гладкой лодыжке, тоже припоминая детали вчерашней ночи, и тихонько улыбнулся одними уголками губ. «А на коленке у нее шрам после падения с велосипеда». Этот шрам он любил, потому что, рассказывая о нем, Тамара впервые погрузила его в свое детство, в свое прошлое, и тогда он понял, вот оно, свершилось, она сдалась, она теперь принадлежит ему, Виктору Новаку.
Тамара прервала его воспоминания:
— Нужно бы съездить в клинику к Тимуру. Что говорит Сушко, когда там его выписывают?
Виктор присел на край кровати. Тамара потерлась головой о его плечо, еще мгновение он любовался ее ногами, а потом нехотя ответил:
— Вряд ли Сушко будет сегодня на месте — воскресенье, а насчет выписки могу и я тебе ответить — не скоро.
Тамара слегка отстранилась:
— Почему не скоро? Ведь курс лечения рассчитан на определенное время? Насколько я понимаю? А Тимур там уже второй месяц.
Новак обнял Тамару и заправил выбившуюся прядь ей за ухо.
— И будет находиться там столько, сколько нужно.
— Кому нужно?
— Нам. Твоя мама переживает, что Тимур испортит свадьбу. Я решил эту проблему: до свадьбы он останется в клинике.
Тамара сняла руку Новака со своего плеча.
— Все-то ты решаешь. А я тебя просила об этом? И при чем тут моя мама!
— Там ему вполне комфортно. Как попечитель, я дал указание выполнять все капризы твоего кузена. В разумных пределах, конечно. И где-то даже спас его.
— Спас?
Новак поднялся с кровати и встал перед Тамарой. Глядя ей прямо в глаза, он словно подчеркнул возникшую между ними дистанцию. В его голосе послышались металлические нотки:
— Именно. С его образом жизни, Тома, надо опасаться, чтоб не было как в том фильме, «Четыре свадьбы и одни похороны». Рано или поздно он нарвется на серьезные проблемы.
Тамара накинула халат и встала. Теперь они стояли друг против друга. Это было так странно, что Тамара покрутила головой, разминая длинную шею. Волосы выбились из косы, придавая ее облику долю некоторого детского очарования. Без макияжа и одежды она выглядела моложе и трогательней. Внешне стараясь выглядеть холодным, Виктор продолжал разглядывать ее, пока Тамара не дотронулась до его руки и не смягчила тон:
— Я в ванную. И вот что я тебе скажу: Тимур — член моей семьи. Скоро он станет и твоим родственником. Избавляться таким образом от родни, даже если она огорчает и утомляет, не мой метод. Пожалуйста, давай прямо сейчас поедем в клинику. И завтра пусть его выписывают.
Телефон Новака был с вечера предусмотрительно переведен в виброрежим. Поэтому он не сразу заметил, как тот подрагивает на прикроватной тумбочке. Тамара остановилась на полпути:
— Ты не возьмешь?
Новак проследил за ее взглядом.
— А-а! Сейчас! Тома, поверь, ты совершаешь ошибку. — Телефон не умолкал. Виктор посмотрел на дисплей. — Неизвестный абонент! Утром в воскресенье? — соединился. — Да, я. Слушаю. Что? Как давно? Понял. Нет. Не надо никуда звонить. Я скоро буду.
Телефон отключился. Виктор перехватил встревоженный взгляд Тамары.
— Поздно. Твой Тимур выписался сам.
— То есть?
— Сбежал. Час назад. Так что мы действительно прямо сейчас поедем в клинику! Так ты у нас ясновидящая Ванга? — Новак горько усмехнулся.
Не так он представлял этот выходной. Тамара почувствовала укол совести. Она слишком много требует от Виктора. И много людей привела с собой в его жизнь. Родителей, Тимура, Бориса, Калганова. И со всеми ими постоянно происходит что-то из ряда вон выходящее. И ее мучает совесть. С Максом, который был полицейским и сам жил в зоне риска, ей было как-то спокойнее. Пока его не убили. А что, если это она приносит всем несчастья? Черная вдова!» — Тамара вздохнула.
— Нет! Это ты предвидел беду, Вик! Только я не знаю ясновидящих мужчин. Сравнить не с кем.
— Кейси. Эдгар Кейси. Американский медиум XX столетия. Нострадамус. Эндрю Джексон. Сведенборг…
— Ты не перестаешь меня удивлять! — Тамара позволила себе перебить Новака. Она была уверена, он бы мог продолжать список имен дальше. Широта его интересов в который раз повергла ее в трепет. Теперь и ей захотелось остаться дома, вернуться в постель и провести выходной в объятиях этого необыкновенного мужчины. Но если сейчас не найти Тимура, свадьба может действительно обернуться похоронами. Тут Виктор был прав. Впрочем, как всегда.
В допросной СИЗО стоял спертый запах давно непроветриваемого помещения и явно чувствовался страх. Воха допрашивал Чукчу. Осунувшийся, с темными кругами под глазами, тот ерзал на стуле, то складывал трясущиеся руки между колен, то вытирал рукавом шмыгающий нос, то разминал поясницу, и все свои действия сопровождал покряхтыванием и ругательствами в адрес и родителей, и высших небесных сил. Воха с брезгливостью наблюдал за наркотом. Наконец его терпение лопнуло, он стукнул кулаком по столу:
— Да сядь ты спокойно, наконец!
Чукча поднял на Воху слезящиеся глаза.
— Хреново мне, начальник! Ой, как хреново. Войди в положение…
— Всю жизнь мечтал войти в твое положение. Думай, о чем говоришь, придурок. Или тебе помочь? Стукнуть башкой о стол, глядишь, мозги на место встанут! — Чукча удрученно кивнул и опять шмыгнул носом. Воха положил нога на ногу. — Понял? Давай вещай!
Чукча собрался с силами:
— Мне Мостовой бабло торчал. Не много, но оно мое, бабло-то. Вовремя не отдал. А мне на дозу не хватало. Понимаешь? Мне бы хоть трабадольчика? А? Начальник?
— Терпение, Чукча! Будет тебе северное сияние. И гонки на оленях. Если инфа того стоит.
Чукча снова кивнул. В его узких глазах затеплилась надежда. Он уставился на Воху, всем своим видом выражая готовность к сотрудничеству. Тот продолжил:
— Это я в деле читал. Только там ты признавался в убийстве. А теперь не знаешь — убил или нет. Что поменялось?
Чукча зажал в кулаке мокрый нос.
— Я вот это… Как его… Ну, подумал-подумал… Нет, не мог я его зарезать, точно не мог.
— Но в квартире-то был и ноут взял.
— В квартире был, точно, и ноут взял. Но не для себя.
— Оп-паньки! А для кого?
— Для Шершня.
— Та-ак! А с этого места поподробнее. Какой такой Шершень? Это кличка, фамилия? Давно его знаешь?
— Вообще не знаю. Перехватил меня возле дома. У тебя, говорит, с Мостовым терки. Предложил наказать. Ему вообще-то ноут Мостового был нужен. Дал мне аванс и сказал комп принести к себе. Потом должен был у меня забрать. Только он не появлялся больше.
Воха задумался:
— Как квартиру открыл?
Чукча пожал плечами:
— Так не заперто было. А хозяин, тот ведь в отключке лежал — с ним такое часто бывало.
— Описать этого Человека-Паука сможешь?
Чукча поднял глаза к потолку, задумался:
— Кого?
Воха воздел глаза к небу и вздохнул.
— А-а! Вкурил. — Чукча сверкнул золотым зубом. — Ха-ха, смешно. Не-а. Точно не смогу. Руки, ноги, голова. Старый, молодой — не поймешь. Кепка козырьком на глаза. Очки темные. Да, вот, шепелявил немного.
— Почему этого в протоколе нет?
— А мне почем знать? Я чисто все вашему Носову рассказал.
— И что Носов?
— Не прокатит эта твоя сказка, сказал. Еще сказал, чтобы я признался, что Мостового замочил, когда он на меня типа напал. А я типа самозащищался. Что, типа, статья другая. Срок меньше.
Воха почесал затылок.
— Совсем ты меня «затипал». Слушай сюда, Чукча! Завтра понедельник. Тебя официально допросят. И ты, под протокол, это все расскажешь.
— А Носов протокол порвет.
— Если я сам Носова не порву.
Чукча уронил голову на руки. «Эх, попал я из огня да в полымя. Между двух ментов, а еще Шершень тот, фиг поймешь, кто такой. Говорили умные люди, что молчание — золото. Надо было молчать».
Воха вышел. Больше всего ему хотелось сейчас закурить, чтобы перебить этот въедливый запах СИЗО, который будет его преследовать еще пару часов, как он знал из собственного опыта. Но зато теперь груз с плеч, обещание, данное другу, он, наконец-то выполнил. А ведь Боб будто знал про Чукчу все еще утром в гараже. Воха уже давно не удивлялся. «Гений — вот он кто, этот чертов сукин сын! Неужели вся эта тема с Портным таки не фейк?» Воха отогнал от себя поднявшийся по позвоночнику холодок страха. Сколько лет на службе, а с серийниками до сих пор не встречался. «Нет. Не верю. Все это мулька для киношников, а в реальности Бобу просто нужен враг, достойный его уровня, потому что достойный друг погиб». Перед глазами Вохи промелькнул тот последний день, когда он напрашивался к Максу с Томкой на фаршированную щуку.
Во двор клиники въехал электромобиль «Тесла». Новый. Красивого бирюзового цвета. Такого же по насыщенности и чистоте, как просветы мартовского неба между серых туч. Тем мрачнее казался особняк с его псевдоготической архитектурой, перед которым припарковалась машина. В окне второго этажа мелькнуло взволнованное лицо доктора и тут же исчезло. Первым вышел Новак, аккуратно захлопнул дверцу и помог выбраться Тамаре, которая замешкалась, отсоединяя свой мобильный от зарядки в прикуривателе. В длинной темно-синей юбке и коротком полушубке она отлично смотрелась на фоне их новой машины, впрочем, как и на фоне этого особняка. Тамара окинула встревоженным взглядом здание, в котором бывала уже не раз, и повернулась к Новаку, который, как всегда на людях, оставался невозмутим. Виктор слегка сжал ей пальцы в знак моральной поддержки, и они молча направились ко входу в клинику. Навстречу им уже спешил Сушко.
— Виктор Захарович! Ну, наконец-то! Такое ЧП, такое ЧП! Но это впервые за десять лет со дня основания клиники.
Новак окинул доктора мрачным взглядом.
— Доктор, мы прямо здесь будем это обсуждать?
— Конечно, конечно! Идемте ко мне.
Сушко нервно сглотнул. И его шея под белым воротником халата пошла красными пятнами. Тамара удивилась, насколько разительной была перемена во впечатлении, которое производил Сушко на нее раньше и теперь. В своем кабинете за столом он казался выше ростом и шире в плечах. Легкая снисходительная улыбка демонстрировала превосходство посвященного в тайны устройства человеческой психики над обычными смертными, коими являлись и его пациенты, и те, кто их иногда проведывал. Тамаре порой казалось, что про нее доктор тоже что-то такое знает и при желании, и с помощью пары наводящих вопросов он запросто может отправить в палату и ее. А сейчас… Сейчас он смотрел себе под ноги затравленным взглядом немолодого мужчины, карьера которого оказалась под угрозой. Одного звонка Новака могло быть достаточно, чтобы Сушко отстранили. Денег доктор так и не скопил, чтобы отправиться хотя бы в ближнее зарубежье выращивать виноград во дворе маленького домика под красной черепичной крышей и торчать на рыбалке, в которой он себе уже несколько лет отказывал. Слишком много доктор тратил на сиюминутные развлечения, обедая и ужиная в дорогих ресторанах, отдыхая на модных курортах, увлекаясь то яхтами, то лыжами с легкой руки молодой любовницы.
Тамара дотронулась до плеча Сушко:
— Успокойтесь, пожалуйста! Вы же не знали, что это такое — иметь дело с моим братом.
Доктор на мгновение очнулся от собственных переживаний. Паническая атака, начавшаяся при виде подъезжающей «Теслы», пошла на спад. Действительно, вот уж кому сейчас действительно не позавидуешь, так это Тамаре. Красивой измученной женщине, на чувстве вины которой так удачно всю жизнь спекулирует этот испорченный тип Тимур. А еще, как доктор не так давно узнал, у нее пару лет назад убили мужа. Удастся ли господину Новаку помочь ей залатать эти раны, или он добавит к ним еще одну, окончательно подавив ее волю к жизни? Немалый жизненный опыт доктора и властная манера держаться у Новака свидетельствовали в пользу последнего. Но свое мнение Сушко, как обычно, оставил при себе, если, конечно, ему за него не платили. Он кивнул Тамаре, затем забежал вперед и распахнул дверь. Это меньшее, что он сейчас мог для нее сделать.
У поста охраны вошедшие остановились. Прямо над стойкой на стене висела камера видеонаблюдения. Новак разглядывал камеру, совершенно игнорируя охранника, вытянувшегося перед ними по струнке.
Крепкий парень лет 25-ти был одет в военизированную форму. Его скулы отливали сизым, хотя он тщательно брился перед сменой всего каких-то пару часов назад. Наконец Новак опустил взгляд и осмотрел охранника с ног до головы, чем немало того смутил:
— Здесь один выход, верно?
Парень судорожно сглотнул.
— Есть еще служебный и пожарный.
Под взглядом этого человека он чувствовал себя виноватым, хотя и не мог понять, в чем именно. Но было похоже, что и главврач ощущал нечто подобное, потому что стоял слегка согнувшись, вполоборота, словно уступал свое право быть здесь главным. Об инциденте в клинике пока никто не знал, кроме самого Сушко и медсестры, случайно оказавшейся рядом с кабинетом в момент, когда доктор выскочил оттуда как ошпаренный. Охранник прокашлялся:
— Да есть, но они закрыты на ключ. Ключи — их два — у дежурной и старшей сестры.
Он перевел взгляд на Сушко, ожидая от того указаний, стоит ли ему и дальше отчитываться перед этим господином в штатском или, наоборот, проявить служебное рвение и спросить документы? Хотя весь облик этого господина прямо-таки кричал о его праве не только задавать здесь вопросы, но и распоряжаться всем движимым и недвижимым имуществом клиники. Меценат что ли? На мужчину с надеждой смотрела красивая женщина, нервно теребившая ручку сумки. Вот ее он уже видел однажды и знал, что она ходит к одному пациенту, только не мог припомнить к какому. Неужели суицид? Это первое, что пришло ему в голову!
Сушко постучал кончиками пальцев по столешнице стойки и охранник немедленно продолжил:
— Сегодня на работе только дежурная. Но мимо нее и мышь не проскочит.
— А мимо вас?
— Люди ходят. Врачи, сестры, посетители к пациентам… Входят — выходят.
— Вы на посту с утра?
— Моя смена с девяти. Когда пришел, тут все было тихо. Я не видел, кто приходил и уходил до меня. Обычно в выходные основное движение начинается ближе к обеду. Официально часы посещения у нас с 11:00.
Тамара согласно кивнула, она знала расписание. Воспользовавшись паузой, указала главврачу на камеру:
— У вас здесь камеры.
Сушко понизил голос:
— Проверил первым делом. Тимур не выходил.
Тамара покачала головой.
— От Тимура я могу ожидать чего угодно. Даже шапки-невидимки.
Сушко позволил себе усмехнуться. И только теперь охранник понял, что Тимур, тот самый нарванный мажорик из вип-палаты, сбежал. Всего-то! Охранник не удивился, не был тот похож на их обычного больного. Так, зажравшийся наркоман. О том, что в этом побеге косвенно виновата охрана, а значит, и он сам, парню пока еще в голову не пришло.
Новак первым прошел внутрь коридора. Сушко последовал за ним. Тамара еще раз окинула взглядом холл, прежде чем поторопиться следом за мужчинами.
Охранник все еще торчал за стойкой. На мониторе за его спиной поблескивало бирюзовое пятно — их «Тесла» на стоянке перед входом. Весь двор в радиусе пяти метров был как на ладони. Стайка воробьев порхала с места на место в поисках крошек. Вот бы случилось чудо, и Тимур как раз переходил через дорогу с пачкой сигарет и бутылкой пива, возвращаясь из ближайшего ларька. Но, кроме воробьев, больше не было ни души. Тамаре вдруг захотелось набрать Борю, но она знала, что на этот раз Виктор справится сам. Вернее, они с Виктором справятся. Вдвоем.
Исинская глина потемнела под струей кипятка. Воха невольно вздохнул, ну, пускай уже шу пуэр[1]. Только бы чашки были побольше. Маленькие фарфоровые пиалы в его грубых пожелтевших на кончиках пальцах смотрелись до того нелепо, что все чаще он ловил себя на мысли — взять и раскрошить их одну за другой, глядишь, и Борька перестанет маяться всей этой новомодной хренью. Но на этот раз Боб налил ему нечто ярко-зеленое, взбивая это нечто в обычной чашке бамбуковым венчиком, похожим на помазок из бритвенного прибора, которым сам Воха никогда не пользовался, но помнил, как это делал во времена его детства батя, пока не отпустил бороду. Японский чай матча на вкус слегка горчил, а зеленая пена сверху напоминала санаторские кислородные пенки. Воха с трудом сделал первый глоток. Ничего так. Молотое сено. Главное, горячее.
Боб сидел на корточках перед буржуйкой. Перед тем как забросить очередное поленце, вытащил из пачки журналов и газет первый попавшийся глянец. На развороте улыбался Новак. Заголовок гласил: «Любимец Фортуны». Боб вспомнил эту статью, посвященную шумихе вокруг банка «Гарант», и вспомнил Добрынина, который организовал этот материал в помощь партнеру, когда Новак всеми путями пытался отбелиться. Один из этих путей и привел его сюда, в мастерскую к Борису Шульге. Пока Добрынин готовил очередное убийство. «Такие вот у тебя партнеры, Виктор Новак!» Хотя, чести ради, Боб тут же признал, что и сам не раз жал руку этой сволочи, даже красил ему именной номер «Добрыня» в качестве бонуса к ремонту «Кавасаки». Собственно, тогда и началась для него настоящая жизнь — он напал на след Портного. Так что Новак, в каком-то смысле, вытащил его из затяжного депрессивного бездействия.
Воха встал с диванчика и подошел к Бобу. Он, молча, выхватил из его рук журнал: «Вот, можешь и Витька5 пришпилить для наглядности!» — и лениво перелистал журнал, разглядывая фотки, на которых Виктор Новак позировал еще один, без Тамары. Даже если Калганов его и задел, Боб не подал виду, но перевел взгляд на стену, где висела доска с пришпиленными портретами жертв. За эти месяцы она обросла новыми. Боб потрепал потянувшегося Бо-бо, который облюбовал себе место возле горки поленьев. Пес лениво грыз край одного из них, заодно грея свою мохнатую морду. Воха наклонился к собаке:
— Что, Бобик?! Совсем про меня позабыл? А ведь по документам я твой хозяин! На5 вот тебе, кстати, вкусняшку принес.
Воха вытащил из кармана прессованную из жил кость, купленную в зооларьке по дороге. Бо-бо обнюхал ее и снова вернулся к полену.
— В следующий раз захвати кусок печенки, хозяин.
Боб закрыл заслонку печки и встал. Бо-бо тут же вскочил на лапы, не на прогулку ли? Но теперешний его хозяин уселся в кресло и потянулся к чашке с остывшей матчей. Воха кивнул. Намек друга он понял, действительно, мог бы и корма прикупить. А то сбагрил пса и не чешется. Опять Шульга прав. Как и давеча с Чукчей. Недавний визит в СИЗО испортил Вохе настроение на целый день, и он этого не скрывал. К тому же носился не жрамши с самого утра. Сам бы от куска печенки не отказался. А ему тут пенку сбивают, от которой живот свело пуще прежнего.
— Борь, давай лапшу в доставке закажем, а?
— Уже! На подъезде.
Воха вздохнул с облегчением.
— Признание Чукчи под вопросом. — Воха уселся рядом с Бобом, который подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Эх, мне бы твою чуйку!
Боб долгим взглядом посмотрел на друга, хотя тот мог поклясться, что сейчас Шульга глядит сквозь него в прошлое, что в его зрачках колыхались верхушки сосен Ирпенского леса. Воха вспомнил тот день, когда чуйка Боба их всех подвела, и красные волосы Аллы Татарской на прелой листве вызвали у него резь в глазах. Потому что он, капитан милиции Калганов, тогда едва сдержал слезы. Никак не зачерствеет. А пора бы уже за столько времени.
— Портной купил признание Дорошенко. Только после этого у меня появились вопросы к Чукче.
Воха вернулся мыслями в настоящий момент.
— А на выходе что имеем?
Боб снова поднялся на ноги и стал загибать пальцы:
— Убийство Мостового и Воронько. Наложил на себя руки Игорь Татарский. В убийствах сознались двое. Оба признания — под сомнением. Значит, и самоубийство под вопросом. Простая математика, Вова!
— Не такая уж и простая, Боб. По первой серии, той, прошлогодней, которую Макс раскрыл, вопросов не было.
Воха не хотел спорить. Это получалось у него само собой. Но этим он только помогал Бобу формулировать данные.
— А это потому, друг Воха, что Максу не дали их задать. Сперва наши с тобой коллеги, а потом — Портной. Надо возвращаться к первой серии.
— Хорошо, что хоть по поводу Новака тебя попустило. — Бо-бо залаял и бросился к двери. — Должно быть, лапшу привезли. Хорошо, Боб, что они адрес уже знают и не блукают впотьмах. А то жрать охота, сил моих нет!
— А кто тебе это сказал, что попустило? — Боб продолжил тему Новака, будто и не слышал стука в дверь. — Мы же договорились — ты в это не влезаешь.
Наконец Боб пошел греметь засовом входной двери. Шпиц крутился у него под ногами. Видать, тоже надеялся на кусочек съестного. Хотя Боб и запрещал кормить питомца со стола, Воха всегда нарушал этот запрет, иногда таясь, а чаще в открытую. В конце концов, игру в плохого-хорошего полицейского никто не отменял! Воха сглотнул подступившую к горлу слюну. Война войной, а обед должен быть по расписанию. И за лапшу сегодня заплатит он, хотя Боб, по идее, мог бы и проставиться за Чукчу. Но Воха чувствовал себя виноватым и за пса, и за бестактность с журналом, и за все эти годы злоупотребления терпением друга, у которого и было всего-то: чужая собака да одержимость маньяком.
Атмосфера в кабинете Сушко накалялась все сильнее. Главврач налился краской, он все еще пытался оправдываться:
— Я не понимаю, Виктор Захарович, в чем конкретно вы меня обвиняете? Я всего лишь выполнял ваши инструкции.
В разговор вовремя вмешалась Тамара:
— Виктор, о каких инструкциях идет речь?
— Я не давал никаких инструкций. — Новак отвернулся к окну.
Сушко, протестуя, поднял руку.
— Вы лично велели мне выполнять капризы этого пациента, если они не противоречат здравому смыслу и не выходят за пределы клиники. И под моим личным контролем.
— Это были пожелания. — Новак повернулся к Тамаре. — Я тебе говорил об этом сегодня утром, хотел создать максимально комфортные условия пребывания для Тимура.
Сушко согласно закивал головой.
— Потому-то я сегодня здесь и оказался. Тимур попросил свидания со своей невестой.
Тамара удивленно подняла брови.
— Невестой? Первый раз слышу. — Ее голос от удивления прозвучал необычно высоко.
— Но он так сказал. Назвал Жанной. Просил устроить встречу в воскресенье, когда персонала меньше, чтобы глаза не мозолить. Я согласился при условии, что буду в клинике.
— А как вы связались с этой Жанной? — Тамара проверяла доктора. — Ведь у Тимура телефона, насколько я понимаю, нет?
— Тимур написал ей смс-ку с моего телефона и с моего согласия. Кстати, ей телефон только для смс и нужен.
— Не понял! — на этот раз удивился уже Новак.
— Она немая, эта Жанна. Точнее, слышит, но не говорит. Общается записками и смс-ками. Тимур указал место и время. Ответа не ждал.
— Номер сохранился? — ухватилась за ниточку Тамара.
Доктор хмыкнул. Если бы все было так просто, стал бы он огород городить.
— Тимур сразу же его стер.
Новак хлопнул ладонью по столу:
— Все ясно. Побег готовили. Но кто? Немая подружка?
— Тимур мог расположить к себе кого-нибудь из персонала. Он очень контактен, — поделилась догадкой Тамара.
— Это исключено! У нас запрет на личный контакт с пациентами! Это специфика подобных заведений, — вскочил Сушко.
— Значит, кто-то нарушил правила. Говорят же, что правила создаются для того, чтобы их нарушали.
Сушко сокрушенно покачал головой, а про себя ухмыльнулся: люди делятся на два типа — тех, кто придумывают правила, и тех, кто их нарушает. Новак принадлежал к первому, а Тимур ко второму. Вместе под одной крышей их было невозможно представить. Даже ради такой красивой женщины публичная личность, вроде Новака, не допустит наркомана-рецидивиста в семейной хронике. Это только коммунисты внедряли в сознание масс противную природе догму, что дети за родителей не в ответе. Капитал же, напротив, приветствовал всякие там Джонсоны и сыновья и прочие Ко. В голове доктора вдруг мелькнула мысль: а не сам ли Виктор Захарович организовал этот побег? Правильно рассчитав, что изголодавшийся по острым ощущениям Тимур ринется в омут с головой и, глядишь, там и останется, пока труп не прибьет к берегу. Все ж дешевле, чем оплачивать вип-палату третий месяц кряду. Главврач Сушко и сам принадлежал к первому типу, и за нарушение правил обычно жестоко карал. Поэтому, несмотря на то, что сегодня Новак его заставил понервничать, был всецело на его стороне, хоть и страшился обнаружить в себе такого вот радикала.
За каких-то сорок минут, которые они с Виктором провели в клинике, погода успела измениться. Солнце спряталось. Порывистый ветер нагнал тучи, и небо потемнело, отчего казалось, что уже наступил вечер. Новак подал Тамаре руку, поддерживая на ступеньках. Высокие каблуки сапог замедляли ее стремительную походку. Иначе бы она ринулась вперед. Искать, спасать. Носиться по городу, лишь бы не бездействовать. Виктор стискивал ее локоть сильнее, чем следовало. Но оба они этого не замечали. Тамара обернулась на здание клиники. Неожиданно вынырнувший из узкого просвета луч солнца добрался до медной таблички, которая вспыхнула неуместно ярко. Вот так и весна, вспыхнет и промчится, унося с собой ее молодость и последнюю попытку стать счастливой. Тамара с надеждой посмотрела на Виктора — ведь он решит и эту проблему, как решал все проблемы до этой. Она уже верила в его всесилие, иначе ей следовало бы признать, что она ошиблась и выбрала не того мужчину. Тучи снова сомкнулись, и серое небо отразилось в глазах Виктора, отчего взгляд его показался холодным. Прочел ее мысли?
Открывая дверцу машины, он вдруг резко развернулся.
— Пообещай мне одну вещь, Тома.
— О чем? — Тамара внутренне напряглась.
— Пообещай, что Борис Шульга не будет участвовать в поисках Тимура. Это его не касается.
— А я как раз собиралась ему звонить.
— Если ты так хочешь привлечь кого-то из своих друзей, можешь обратиться к Калганову. Это дело как раз в его компетенции.
Тамара нахмурилась:
— Даешь мне инструкции, как доктору Сушко?
— Всего лишь пожелания, Тома!
Тамара кивнула. Но после секундной паузы уверенно продолжила:
— Только знай, в любом случае Калганов подключит Бориса. Имел он в виду наши с тобой пожелания. Я в этом не сомневаюсь.
Новак отметил, что Тамара сказала «наши». Вряд ли с ее стороны это было проявлением деликатности, не в том она сейчас пребывала состоянии, чтобы мониторить его чувства. А значит, она начала противопоставлять их мир — миру Вохи и Боба. Скоро ей будет неприятно одно только упоминание о них. Это всего лишь вопрос времени.
— А я сомневаюсь. У Калганова есть амбиции и чисто технические возможности вычислить абонента, которому с номера Сушко послали сообщение. Здесь не нужна знаменитая «математика» Шульги.
Не желая больше обсуждать эту тему, Новак открыл перед Тамарой дверцу «Теслы». Тамара не хотела спорить и села в машину, потеснее запахнув полушубок. Машина успела остыть, и в салоне, после отапливаемой клиники, было холодно.
Новак обошел автомобиль и сел за руль.
— Никола Тесла. — Тамара вдруг искренне улыбнулась и тревога в ее глазах уступила место детскому тщеславию. — Я вспомнила еще одного ясновидящего мужчину. — Тамара пристегнулась.
Новак потянулся к ней и чмокнул в лоб. Он знал, что сейчас она говорила о нем, о Викторе Новаке, вернувшись мыслями к их утреннему разговору, а не о ненавистном Шульге, чье участие в этом деле, тем не менее, он предвидел. Тут и ясновидящим не нужно быть!
Лариса поставила греться термобигуди на тумбочку у розетки и пошла смывать с лица маску. Сегодня ей необходимо выглядеть хорошо. А это требовало усилий с ее стороны после ночных посиделок с Вохой и «Джонни Уокером», шагающим бодрой походкой на этикетке бутылки с виски. Сегодня ей предстояла корпоративная вечеринка в честь юбилея канала. 20 лет — срок приличный. Будет министр культуры, наверняка кто-нибудь из администрации президента подъедет и, конечно, куча всяких селебретиз набежит: певцов, артистов, светских див, среди которых появится и трансвестит Монро, непонятно, благодаря кому оказывающийся всегда в центре подобных мероприятий. Но не это волновало Ларису. Она беспокоилась о том, будет ли Желдюк, эпатажный театральный режиссер, который к телевидению относился с брезгливостью, но при этом публичными мероприятиями такого масштаба обычно не манкировал. Лариса ненавидела его с того самого дня, когда однажды перед прямым эфиром он полез на нее прямо в комнате для гостей. Ему до выхода оставалось четверть часа, чтобы загримироваться, нацепить петличку и собраться с мыслями. Но он выгнал гримершу, запер дверь изнутри на ключ и справился с юной журналисткой за пять минут. Тогда Островая еще не была ведущей криминальной хроники, а работала на подхвате одним из редакторов ток-шоу. Тучный, с длинными прилизанными волосами, оттопыренной нижней губой, Желдюк наблюдал за реакцией молоденькой редакторши, расстегивая молнию брюк, — закричит и сорвет эфир или все-таки стерпит? Режиссер хорошо разбирался в людях. Лариса стерпела. Ей была дорога ее работа, и скандал в начале карьеры вряд ли бы поспособствовал продвижению по карьерной лестнице. На нее бы показывали пальцами и перешептывались за спиной. А при первом же удобном случае уволили. Желдюк был фигурой значимой для мира искусства. Это ее бы обвинили в дешевом популизме, мол, она сама соблазнила звезду ради шумихи вокруг своей скромной персоны. Вспотевшая звезда напоследок сказал, что возьмет ее к себе в театр, потому что с такой фигурой, как у нее, нечего делать в этом рассаднике массового безумия и бездуховности. Он так и сказал, «бездуховности», не отдавая себе отчета в том, что только что совершил акт насилия. Лариса до сих пор не ходит в театр. Более того, она на следующий же день ушла в криминальную хронику, лишь бы держаться подальше от богемы.
Эта история живо всплыла в памяти, потому что сейчас она, по сути, снова ради карьеры позволила торговать собой. Ведь их отношения с Вохой, во всяком случае, с ее стороны, были абсолютно бездуховными, пользуясь терминологией эпатажного мэтра. Одно дело иногда встречаться и флиртовать с капитаном Калгановым, а совсем другое — жить вместе в его убитой двушке и под ручку выходить в свет. Но Новак обещал финансировать ее рубрику, а ради того, чтобы ее не закрыли, можно было пойти и не на такое. В конце концов, Виктор Захарович просто просил последить за Вохой, а вот то, что круглосуточно это делать будет гораздо проще, решила она сама. Что ж, сегодня ей предстояло впервые прийти на вечеринку с ментом и официально представить его в качестве своего бойфренда. Пока Лариса вздыхала у зеркала, накручивая пряди волос на бигуди и обжигая пальцы, Воха тоже, похоже, куда-то собирался. Он взял пистолет, сунул его за ремень под свитером. Поймав в зеркале внимательный взгляд Ларисы, замер. Постояв в нерешительности пару секунд, он, по-видимому-таки, передумал таскать ствол с собой и положил его в сейф. Запер на ключ, а ключ засунул в карман потертых джинсов. По внешнему виду и манере двигаться Лариса догадалась, что Воха «включил» мента и спросила напрямик:
— Вова, я так понимаю — клуб отменяется?
Калганов старался не смотреть подружке в глаза. Он мельком пробежался взглядом по ее отражению в зеркале, так было легче отказывать.
— Лара! Сходим в следующий раз. Его же не закрывают?
— Но это же корпоратив! Наша вечеринка! Вова!
— Раз ваша — иди одна. Я там буду белой вороной. Представляешь — мент среди журналюг!
Лариса внутренне возликовала. Вопрос так легко решился в ее пользу. Но с другой стороны, куда это намылился Калганов? Если в это дело замешан Шульга, в чем она почти не сомневалась, то ей нужно все знать. Сейчас это ее главная работа! Новак должен убедиться в том, что как информатор Лариса ему просто необходима.
— Вова, не груби! Ты же согласился! У тебя отпуск по ранению.
— Вот-вот! Видишь, какой я грубый. Испорчу вашу утонченную компанию. Рана почти зажила. Появились дела по работе.
Лариса стала перед Вохой, закрывая собой выход из комнаты. «Врешь! Не уйдешь!» Накрученные букли падали ей на глаза, и она раздвигала их тыльной стороной ладони, чтобы, боже упаси, не зацепить свежий лак на ногтях. Выглядело это забавно, но Воха воздержался от подколки, не в том сейчас Лара пребывала настроении, чтобы оценить комичность ситуации.
— Калганов! Мы вместе уже две недели! Я имею право знать!
Воха мягко отстранил подружку:
— Семнадцать дней. И вся жизнь.
— Как я буду выглядеть, если приду одна?
Воха понимал, что Лариса права, но в то же время он знал, что она не из тех, кого волнует, что о ней скажут другие. Общественное мнение, — как она сама не раз говаривала, — это мнение тех, кого не спрашивают!
Воха запомнил эту фразу, чтобы при случае ввернуть в разговоре с Носовым.
— Езжай. Я подтянусь. — Воха протиснулся в прихожую.
— Не уверена, Володя. Зная тебя… Но я готова все отменить, сидеть дома и безропотно ждать, если ты расскажешь, куда и зачем сорвался, на ночь глядя.
— Ничего интересного, — надевая куртку, отмахнулся Воха.
— А я чувствую — что-то закручивается. Может быть, мне взять камеру и с тобой?
Лариса выпятила грудь и подмигнула.
Воха прищурился.
— Так ты со мной ради сюжетов? Используешь?
Повисла неловкая пауза. Тик-так. Тик-так. Старые часы в прихожей отмеряли секунды. Лариса выбирала, обидеться на бойфренда или проявить заботу. «Эх, если бы не этот Новак».
— Глупости и сплетни, Калганов. Просто я волнуюсь за тебя. — Ей таки пришлось играть в заботу.
Воха отошел так же быстро, как и вскипел. Он нежно обнял Ларису и поцеловал в макушку с высоты своих двух метров.
— Извини. Я не знаю, когда вернусь. Как получится. Но рассказать пока ничего не могу. Не моя тайна. Да и ничего особенного — так, семейные дела моих друзей детства. Поверь.
Перемирие было восстановлено. Лариса потянулась с ответным поцелуем. Настроение у нее стремительно улучшалось. Сразу по двум поводам: и на корпоратив пойдет одна, и господину Новаку есть о чем доложить. Когда Калганов застегнул куртку и поспешно вышел, Лариса вернулась к зеркалу. Укладывая накрученные пряди шпильками в затейливую прическу, она прислушивалась к шуму лифта в коридоре. Повременив для полной уверенности еще пару секунд, она таки взялась за телефон. «Дела друзей детства? Так и доложим. Хотя, тоже мне тайны мадридского двора, наверняка что-то у этого Шульги с собачьей кличкой стряслось или у «Черной вдовы» Воропай». В окне старенький «опелек» чихнул и дернулся. Неужели сломался? Нет. Воха выехал со двора и мгновение спустя на дисплее у Ларисы высветился знакомый номер.
— Виктор Захарович! Это Островая. Тут такое дело…
«Хороший месяц — март: февраль отступает черным ходом, у парадной двери ждет весна. Самое время для перемен».
Воха поежился, отворачивая лицо от колючего ветра, швырнувшего горсть мокрого снега ему за шиворот. Под ногами чавкала грязно-снежная жижа. Он топтался на пороге уже пару минут, глядя, как внутри кафе «У Мамеда» горит теплый свет, создавая, как нынче модно говорить, «ламповую» атмосферу. Вохе захотелось забыть о цели своего визита и просто зависнуть тут на пару часиков с коньячком и крепким кофе. Покурить кальян со вкусом вишни, укутать ноги в отсыревших джинсах клетчатым пледом и смотреть на чужую жизнь за окном, угадывая судьбы случайных прохожих. Так они часто делали с Бобом. И Борька всегда выигрывал, в точности определяя профессию и возраст незнакомцев, правда, спрашивать у них документы для подтверждения потом приходилось Вохе, откровенно злоупотребляя служебным положением. А все потому, что у него, капитана Калганова, была заветная корочка, а у Боба нет. Шульга уволился из органов после того, как их шеф Петрович ему не поверил. Да, а кто бы поверил? Боб вычислил, что Макса убил не Колька Хмурый, подрывник из банды, а кто-то другой, тот, кого, в свою очередь, вычислил Макс. Теперь Боб был уверен, что Макс тогда вышел на след маньяка, серийника. Как они его теперь называли, Портного. За что этот маньяк Портной его и подорвал, замаскировав всю операцию под дело рук банды Хмурого. Мудрено и бездоказательно. Так Петрович и сказал. А может, и не так, Калганов при той беседе не присутствовал, но зная Петровича, был почти уверен, что приблизительно такими словами их разговор с Шульгой и завершился. Лучший аналитик отдела теперь гаражных дел мастер. Еще и поехал малость на всякой дзен чепухе. А долго ли поехать без службы, да без бабы? Эх, Борька! Борька! Упертый черт!
Пора было вернуться в реальность. На дверях кафе красовалась табличка «Закрыто». Но Воха прекрасно знал, висела она здесь перманентно, что называется, для отвода глаз. В это время суток сюда приходили только свои.
Наконец Вохе надоело ждать, пока его сочтут за своего, и он принялся жать на звонок и не отпускал палец, пока внутри не послышались торопливые шаги. В приоткрывшуюся дверь выглянул Петр Губа, подручный Вальтера. Как обычно в кепке-шестиклинке, злой и небритый.
— Не работаем.
Воха вовремя подставил ногу.
— А свет горит.
— Спецобслуживание. — Губа снова попытался закрыть дверь.
— Значит, хозяин на месте. Или у него выходной, как у всех нормальных людей?
Воха знал, чем поддеть Губу, тот сразу же бросился на защиту хозяина.
— Ты тоже на службе, гражданин начальник.
— Вот у меня как раз выходной. — Воха осклабился. — Я сегодня — частное лицо. А у вас тут лучший в городе шу пуэр. Прямые поставки из Китая.
Фраза сработала, как пароль. Губа открыл дверь, позволяя Вохе войти, но тут же, не особо церемонясь, преградил ему путь и знаком приказал ждать. Воха знал такую блажь за Вальтером: придавать любому действу в этом заведении некую таинственность. Когда Губа скрылся в глубине зала, скорее всего докладывать шефу о его визите, Воха позволил себе сесть на кожаный топчан в углу и громко высморкаться. «Когда же начнется эта чертова весна? Вопрос, конечно, риторический. А ведь для кого-то эта весна может вообще не наступить. Никогда. Если допустить мысль, что этот самый Портной существует. А даже если и нет, то Макс все равно погиб и его не вернуть».
В глубине души Воха завидовал Бобу, жажда мести держала того на плаву. А Вохе иногда становилось невыносимо тошно, и он начинал пить. Хотя от этого было только хуже. Все это время он жил с чувством, что вместо Макса погибнуть должен был он. Если б не странный договор с высшей силой. Впервые в жизни он молился во время облавы: «Господи, пожалуйста, не меня!» Теперь же, напротив, лез под пули, желая, чтобы таки его. Плакать о нем никто не будет. Тома, как ни скорбела по Максу, а Новака себе уже нашла. А Лариса? Его «породистая кошка»? Сегодня вон как распереживалась. Но нет. Эта их странная связь хоть и перешла в разряд сожительства, но никак не тянула на большее, ради Островой он себя беречь не станет.
Воха глянул на круглые часы на противоположной от двери стене. Надо же, почти такие, как в его прихожке, совковый антиквариат. Семь минут прошло. Наконец появился Губа. Уже без кепки, отчего показался ниже ростом, и знаком велел следовать за ним.
Воха огляделся. Клетки с кенарами стояли одна на другой, занимая целую стену. При виде незнакомца птицы встрепенулись, забили крыльями. Странная мысль пришла Вохе в голову, а что, если это души тех, кого не стало по приказу Мамедова, точнее Вальтера, ведь в криминальном мире он был известен именно под такой кликухой. «Тьфу ты. — Воха мысленно сплюнул. — Неужто становлюсь мнительным, а ведь еще молодой для этой хрени? Петрович уже без пяти минут на пенсии, а в подобные настроения пока еще не впадает. Как он там говорит обычно про всю эту эзотерику? «Ахалай-махалай» и учит зреть в корень: кому это выгодно?» Вряд ли Вальтеру выгодно запугивать посетителей своими птичками, хотя с Вохой, как ни странно, вышло именно так.
Вальтер уютно расположился на тахте, подобрав под себя ноги. При виде Калганова выражение его лица не изменилось. Он махнул рукой, и Воха принял этот жест за приглашение садиться. Но сесть вот так с ногами на низкую восточную тахту? Он не мог позволить себе такой роскоши: во-первых, он находился на чужой территории, а во-вторых, пришел к Вальтеру с просьбой, а не наоборот. Калганов придвинул к себе единственный в этом кабинете нормальный стул и постарался согнуться, чтобы оставаться на одной линии с хозяином. Потому что просить, глядя свысока, тоже как-то не комильфо.
На столике стояли две пиалы с расписными драконами по бокам. Похожие как две капли воды на те, что так лелеял в своем гараже Боб. Исинская глина или тайваньский фарфор? Воха не помнил, да и на фиг нужно. Его раздражало новое увлечение Боба чайной церемонией. Возможно, из-за влияния Вальтера, а может, потому что у него лично никогда бы не хватило времени на подобную ерунду: прогревать посуду, вымерять градусы кипятка, первый слив посвящать богам.
Из темноты кабинета выступила девушка в восточном наряде, скорее, в очень вольной его интерпретации, и разлила чай по пиалам. Вальтер дернул головой в сторону двери, и девушка бесшумно удалилась. Воха проводил ее взглядом. «Интересно, Вальтер спит с ней? Или считает ниже своего достоинства?»
Мамедов взял пиалу в раскрытую ладонь, сделал глоток и взглянул на Калганова:
— Раньше ты меня повесткой вызывал.
Воха едва не поперхнулся горячим чаем.
— Времена меняются, Данила Георгиевич. Но надо будет — вызову.
— Спасибо за откровенность, капитан. Знаешь, тебя уже больше месяца свои же пасут?
— Уже не пасут. Я, вроде, как герой. Хлопотно, — отмахнулся Воха.
— Давай, излагай. Ты, как я понял, по личному?
— И как только догадался? — Воха пожалел о сказанном. Ерничать с Вальтером не стоило.
Мамедов отпил глоток чаю и выдержал паузу:
— Невелико гадание. С другими делами друг твой приходит, Шульга. Я с тобой сейчас говорю, потому что хорошо воспитан. А с действующими ментами дел не имею. Разве что чайку попить.
Воха поторопился реабилитироваться и кивнул на пиалу:
— Пуэр?
Вальтер улыбнулся.
— Да, капитан, он самый! У пуэра история происхождения занятная! До сих пор его сбор проходит по принципу: «Пять раз сделать выбор и исключить восемь вещей».
— Это как? Расскажи, блесну потом перед Шульгой!
— Надо правильно выбрать день, время и место сбора, группу чайных кустов на плантации и веточки, с которых можно собрать самые лучшие флеши. Закон «восьми несрываемых» относится к чайным побегам без почки, со слишком крупными или слишком маленькими листочками, очень тонкой или изогнутой почкой, а также к флешам, изъеденным насекомыми, окрашенным в бледные оттенки или пурпурно-фиолетовый цвет.
— Про восемь несрываемых занятно. Похоже на схему крышевания районов.
Вальтер с сожалением вздохнул, мол, чего взять с мента.
— Ладно. Давай свое дело.
Воха замахал руками:
— Да нет никакого дела. Просьба, совет, понимай, как хочешь.
Вальтер глянул из-под опущенных век:
— Твоему другу я обычно предлагаю взамен партейку. Шульга на все руки мастер. А с тебя взять нечего. Я с властью в азартные игры не играю.
— Было время — играл, — парировал Воха.
— Сам говоришь, времена меняются. Ладно. Как минимум, выслушаю тебя. А там видно будет. — Вальтер шумно отхлебнул из пиалы.
Воха к чаю больше не притронулся. Неожиданно он понял, что нервничает. Крепко так дрейфит. Руки его подрагивали, проще было их сцепить на груди. Птицы в клетках успокоились. Один кенар даже подал голос. Переливчатая трель вовремя прервала ход беседы, и Воха был благодарен пичуге за передышку. Он наклонился к Вальтеру, понизив голос:
— Из больнички, психбольнички, утром сдернул некто Тимур. Фамилия Балабан. Особая примета — подружка Жанна, вся в черном. Все слышит, но немая. Он был заперт за наркоту. Для него она — хлеб. Но с баблом — голяк. Может побираться. Наверняка знает точки.
— И?..
— Перехватить бы его. И стреножить, пока сестра не подъедет.
Вальтер допил чай и перевернул пиалу.
— Почему сам не займешься?
— Времени больше займет. И спугнуть боюсь. А твои ребята умеют делать все по-тихому. Тут, как бы это сказать, личное. Родня.
— Да, с такой родней сиротам позавидуешь. Тут ты прав, лучше из рук в руки сдавать. И не пылить, конечно. Я тебе, сыщик, ничего не обещаю. Но Губе задачу поставлю.
— Спасибо.
— Не за красивые глаза, Воха!
Воха отметил, что Вальтер впервые назвал его по кличке, значит, хочет подчеркнуть, что сейчас обращается не к менту. Иначе Вохе пришлось бы уйти не солоно хлебавши, ведь пойти на сделку с криминальным авторитетом действующий капитан полиции позволить себе не мог.
— Само собой, Данила Георгиевич! — он ответил в том же духе.
— Там подружка твоя кино собралась снимать про меня, хм, документальное!
— Откуда инфа? Я не в курсах! — Воха подался вперед.
— Канарейка на хвосте принесла. Так вот, убеди мадам Островую, что я не киногеничный!
Воха кивнул. Пока он раздумывал, подать ли руку на прощание или дождаться пока это сделает хозяин, Вальтер взял чайник и снова принялся разливать чай. Воха обрадовался поводу красиво завершить беседу.
— У Боба, кстати, такой же чайник есть и написано тоже что-то по-китайски.
— Это стихи, капитан. Про чай, заваренный на талой воде. Раритет. Династия Цянь. Вещь бесценная. Таких в мире пару штук.
Воха с видом знатока поцокал языком. «Похоже, Вальтер ценит Боба не меньше него самого. Иначе бы раритетную вещь не дарил». И вдруг его осенило! «А что если это Борька подарил Вальтеру чайник, а не наоборот? За то, что тот спас ему жизнь, выходив после ранения во время той истории с гадалкой. А потом во второй раз, когда Добрынин держал Боба на прицеле, а он, Воха, едва не опоздал. Да, господин Мамедов! Похоже, что в этой тройной защите, про которую говорил Новак, третий как раз вы! Только вот зачем вам это надо?»
Воха руки так и не подал. Губа вырос за его спиной, давая понять, что аудиенция закончена!
Вчерашний снег уже успел подтаять, лишь кое-где на клумбах виднелись его бело-грязные островки с обледенелой коркой по острым краям. На черных проталинах взгляду открывались залежи окурков, скопившихся под снегом за зиму. Вороны, перепрыгивая с места на место, высматривали что-то съестное и, сталкиваясь друг с другом, пугали мерзкими криками утреннюю тишину.
Захаревич медленно перешагивал через лужи на дорожке сквера. Первым делом он увидел шпица, который был сначала Вохиной собакой, затем перекочевал к Шульге, а пару недель даже жил у самого Захаревича. Бо-бо весело гонял по скверу, ловил улыбающейся пастью крупные снежинки и сосредоточенно метил кусты. Вот кому капризы погоды были нипочем!
Следом показался Шульга. В робе и берете. Он щурился без очков, по силуэту силясь узнать коллегу. Мужчины молча пожали друг другу руки.
— Да, Захар, слушаю.
— Выводы экспертизы по Татарскому, в целом, подтверждаются. Подкопаться не к чему.
— Да, я знаю, после тебя трудно найти что-то новое. Почерк его?
— Рука дрожит. Но Татарский точно писал сам. А тремор — не удивительно: сколько по дочери скорбел. В смысле — квасил беспробудно.
Боб задумался и вздрогнул, когда прямо из-под его ног шумно взлетела ворона.
— Он мог обвинить Калганова в своей смерти под этим делом, — Борис выразительно щелкнул себя по горлу.
Захаревич покачал головой.
— Я тоже об этом подумал. Но, как назло, Татарский был трезв не менее двух суток. Как говорится, в здравом уме и трезвой памяти.
— И все-таки, Захар, ты пришел. Значит, что-то не срастается?
Захаревич шумно высморкался в большой старомодный платок и плотнее закутал шею клетчатым шарфом.
— Маленькая деталь, Боря. Подробно я изложил в отчете. Короче — характер перелома шейных позвонков вызывает сомнение.
— А именно?
— Если человек сам лезет в петлю и прыгает со стульчика, позвонки ломаются под другим углом, нежели если ему ломают шею руками.
Захаревич дотронулся руками до шеи Боба. Даже перчатки не поленился стянуть. Боб невольно отпрянул.
— Э, Захар, поаккуратней! На себе не показывают!
— А я и не на себе показываю! А на тебе, для наглядности.
Бо-бо принял жест эксперта за нападение на хозяина и с громким лаем набросился на его собеседника. Затем, с наскока уловив знакомый запах, совсем растерялся. Боб взял пса на руки, надеясь побыстрее успокоить. Звонкий лай привлекал излишнее внимание, а внимания Боб не любил:
— Спокойно, Захар не хотел меня обидеть, — Боб посмотрел на приятеля, — но обидел. Ладно, проехали!
Захаревич только пожал плечами. Как человеку науки ему были непонятны такие вот сугубо человеческие проявления у коллеги. Шульга был блестящим аналитиком, ради завершения дела уединившимся в этом гараже на отшибе. Его, как и самого Захаревича, всегда интересовало только одно: восстановить картину событий и найти истину. Он редко обращал внимание на все, что большинству смертных было так необходимо для самовыражения: комфорт, статус, семья. «Почему вдруг сегодня такая чувствительность? Не иначе как баба замешана». Захаревич оглядел Шульгу с ног до головы. «Да, так и есть, недавно у затворника был секс. И, судя по тоске в глазах, даже с элементами чувств и долей сантиментов». Боб прервал ход его мыслей:
— Но это обстоятельство, как обычно, не приняли во внимание?
— Самоубийство очевидно. Эмоционально Татарский был нестабилен. Так проще объяснить записку. Насильственная смерть — это лишние вопросы. К офицеру полиции, прежде всего. Твой друг Калганов без того уже отписывается.
— Ладно. Это все равно складывается в общую картину. Нет сомнений — это Портной. И он явно подставляет Воху.
Захаревич протянул руку к Бобику, намереваясь его погладить, но тот попятился и зарычал.
— Смотри-ка, обиделся. — Захар повернулся к Борису. — Что думаешь?
— Думаю, Портной где-то рядом. Он каким-то образом узнал, что мы его ищем. И это ответный удар.
— Простая математика? — Захаревич подмигнул.
Теперь пришла очередь Боба удивиться. Во-первых, игривому настроению эксперта, хотя тот рад новой зацепке, и это-то как раз понятно, а во-вторых, потому что Захар помнит эту присказку про математику. Неужели Боб так часто произносит ее вслух? «Плохо, Шульга! Если ты предсказуем в таких мелочах, значит, в больших делах тебя тоже не трудно предугадать. Стоит ли удивляться, что Портной подошел так близко?»
Боб уставился в небо, крупная снежинка упала ему прямо на зрачок глаза. Усилием воли он заставил себя не моргнуть. Захар наблюдал за переменами в настроении приятеля не таясь, и ему не очень нравилось, как сегодня выглядел Боб. «Потускневший взгляд, запавшие щеки… Неужели Шульга сдался? Захотел уюта и женского тепла?»
— Борис! Где тут у вас борща можно поесть приличного?
Боб вздрогнул от неожиданности.
— Да есть тут харчевня за углом. Вполне цивильно.
— Заводи собаку, и пошли поедим.
— Пойдем. Правильно говорить пойдем.
— А мне один черт. Главное, чтобы со сметанкой и черным хлебом.
Боб улыбнулся. Да. Неплохо было бы сейчас навернуть борща. В последний раз он ел первое на базе отдыха «Под соснами» у Радужного. Вся та поездка обернулась для него двумя трупами и сумасшедшим сексом с прекрасной Элеонорой. Скучал ли он по ней? Воспоминания откликнулись тупой болью в затылке, тогда у него как раз была реабилитация после сотрясения мозга. Отставник-офицер в Ирпенском лесу пытался прикончить его, потому что Боб вычислил, как именно была убита Алла Татарская. А месяц спустя мертвый фотограф в соседнем номере вызвал новый приступ тошноты. Красные струйки на белом кафеле, стекающие в воронку душевого слива, так и стояли перед глазами. А через день — синеватое лицо утопленника Гоши в полынье на фоне истерики его обезумевшей матери. И хотя Эля тогда даже помогала ему в расследовании, проявив завидную силу духа, но заниматься этим постоянно или терпеть подобный образ жизни своего мужчины она, конечно же, не захотела. Какой женщине такое бы понравилось?
Смерть кружила рядом с Бобом, нарезая круги и с каждым новым витком сужая радиус действия. Пожалуй, ближе к смерти, чем он сам, был только Захаревич: тот смотрел ей прямо в закрытые глаза жертв на столе в прозекторской. Возможно, именно это так сблизило мужчин в последнее время. Сейчас они могли бы смело назваться друзьями, если бы оба нуждались в друге. Бобу и Вохи-то было подчас многовато с его куревом, амурными делами, пьяными скандалами. Хотя от Захаревича, при всей фантазии, Боб такого ожидать не мог. С экспертом они в первую очередь уважали друг в друге крепких профессионалов. Им обоим этого было достаточно. Но если бы вдруг именно сегодня Захаревич развязал, они, скорей всего, крепко бы напились и начали обниматься на прощание. Но алкоголь уже давно был пройденным этапом и для Боба, и тем более для Захара, который по молодости грешил, балансируя на грани зависимости. Сознание должно было оставаться чистым и незамутненным 24 часа в сутки, особенно теперь, когда Портной сделал открытый ход. И горячий борщ на брудершафт при таком раскладе был лучшим решением.
— Это ты здорово придумал, Захар! — Боб запер дверь гаража под недовольный скулеж оставленной собаки.
— Ага! Со сметанкой и черным хлебом! И корочку чесночком натереть!
Боб похлопал эксперта по плечу, на что тот, молча, кивнул. В этот момент оба были действительно рады друг другу. Боб вспомнил рассказ Рэя Брэдбери, которым зачитывался в детстве. Про рыцарей и паровоз. Из-за смещения во времени рыцари бросались на паровоз с копьями, в тумане принимая его за дракона. Рыцари, конечно же, погибали. А машинист с кочегаром недоумевали, что ж такое творится-то на этом участке дороги. Кем они были с Захаром? Рыцарями или машинистом с кочегаром? Как бы там ни было, а дракона им нужно остановить. Любой ценой.
Спальный район, застроенный так называемыми хрущобами еще в шестидесятые годы прошлого века, затерялся среди высоких новостроек, которые за каких-то пару-тройку лет выросли на первой линии вдоль центральной магистрали. Старые обшарпанные пятиэтажки с усохшими от старости деревьями во дворах казались декорациями к черно-белому фильму эпохи неореализма.
У подъезда крайнего дома по улице Бойченко топталась пожилая женщина, закутанная в вязаный пуховый платок, накинутый поверх пальто. Она кого-то поджидала, отмахиваясь от голубей, налетевших целой сотней. Когда в конце улицы показался старик в ондатровой шапке-ушанке, она оживилась и засеменила навстречу. Старик опирался на добротную резную трость и вышагивал, почти не хромая. Завидев старушку, он махнул рукой то ли в знак приветствия, то ли пытаясь ее остановить:
— Ну, что вы суетитесь, Власовна? Я бы и сам зашел. Право, не стоило беспокоиться.
Власовна заулыбалась, прикрывая рот морщинистой ладонью.
— Ой, да ничего, Ильич. Я тут было приболела, три дня из дому не выходила. Спасибо, Света, жиличка твоя, в аптеку сбегала. Хорошая девочка. Вот, думаю, встречу тебя, да и воздухом заодно подышу.
Власовна порылась в карманах, достала ключи на брелоке и протянула старику.
— Держи свои ключики, Валерий Ильич. Светочка занесла. Вчера. Поздно вечером. Странно так. Я уже легла, а она звонит в дверь. Да так настойчиво. Я уж подумала: не случилось ли чего? «Уезжаю срочно», — говорит.
Ильич покрутил в руках ключи и внимательно их рассмотрел.
— Действительно странно. Деньги за месяц отдала, а прожила неделю. Сорвалась, мне ничего не сказала.
— Я боюсь, Ильич, как бы она чего не вынесла и не сбежала. — Власовна прищурила один глаз, будто и не восхваляла эту самую жиличку минуту назад, как добрую и порядочную девушку.
— Чего там выносить-то, Власовна? И потом, давно бы вынесла, не ждала неделю. — Старик задумался о «ценностях» в своей квартире. — Ладно, чего не бывает. Пошли, глянем вместе, чтобы ты успокоилась. Держись за меня, а то скользко.
Власовна с удовольствием ухватилась за руку деда. Она уже и забыла, когда шла вот так вот под руку с кавалером. «Что значит бывший инженер, — думала Власовна про Ильича, — интеллигентный, статный. — Она нарочно замедлила шаг, авось встретят хоть одну соседку из тех, кто в теплые вечера собирается на лавочке. — Надо будет его пирогом угостить. С потрошками. На большее пенсии не хватит, если еще кофе купить. А летом можно будет в парк сходить, там по субботам духовой оркестр играет мелодии времен нашей молодости». Власовна унеслась мыслями далеко вперед, и на ее морщинистых щеках проступил робкий легкий румянец.
Вскоре пара скрылась за углом, так никого и не встретив по дороге.
Ильич, подслеповато щурясь, попытался вставить ключ в замочную скважину и промахнулся. Ключ с неприятным скрежетом царапал металл, то и дело минуя зазубренную прорезь. Старик похлопал себя по карманам и с досадой крякнул:
— Вот незадача — очки забыл! Никак не могу привыкнуть.
— К этому привыкнуть невозможно. Возьми мои, Ильич. — Власовна сняла с переносицы очки, на правой дужке перемотанные изолентой. — Авось подойдут.
Старик пристроил их на крючковатый нос и обрадовался:
— Таки подошли! Надо же!
Наконец двери открылись. Однако Ильич снова замешкался на пороге. Вот так сразу заходить внутрь было отчего-то страшно. Наверное, после всех этих бабских россказней про грабителей и наркоманов, которыми его стращали соседи, прознав о намерении сдавать квартиру. За спиной кряхтела Власовна, и это заставило старика приободриться. Мужчина он все-таки или так, погулять вышел?
Крохотная прихожая однокомнатной квартиры кричала о бедности и заброшенности: вешалка с одним уцелевшим крючком, потемневшие оборванные обои и потрескавшийся линолеум, старый дисковый телефон на трехногом столике. Ильич окинул все это добро подслеповатым взглядом и вздохнул: «Быстро пролетела жизнь. А вроде как ничего и не нажито».
Дверь в комнату стояла приоткрытой. Ее пошатнуло сквозняком от входной двери, и она жалобно скрипнула. Ильич по-хозяйски толкнул дверь носком сапога и замер.
— Ну, что там? — На этот раз Власовна отодвинула его локтем и протиснулась вперед.
— Господи! Кто это?
Ильич, не отрывая взгляда от тела, процедил сквозь стиснутые зубы:
— Звони, Вера! Куда надо звони!
Вера Власовна попятилась, держась руками за стену. Все-таки интуиция ее не подвела. Всегда она беду за версту чуяла. Следом за старушкой отступил Ильич и, стараясь не глядеть внутрь комнаты, рывком прикрыл за собой дверь:
— Ну, звони же! Скорей! — В состоянии ступора ему не пришло в голову, что он и сам может набрать нужный номер.
Власовна сняла трубку, но вдруг схватилась за сердце и сползла по стене на пол. Трубка на витиеватом шнуре выпала из ее рук и теперь смешно подпрыгивала над линолеумом, имитирующим паркет.
Ильич совсем растерялся: куда же ему звонить в первую очередь: в полицию или в «скорую»? Он поднял трубку и глянул на Власовну. Калоша сползла с ее ноги, открывая аккуратную латку на пятке серых толстых колгот. Глаза старика увлажнились от острой жалости, когда-то Вера Власовна была комендантом ЖЭКа и слыла грозой округа. Он всегда уважал ее, а ей, в свою очередь, нравился Ильич, она не раз обращалась к нему за помощью в жилищных делах, еще при покойнице жене.
— Вера! Слышишь? Ты держись!
Непослушными пальцами старик набрал номер «скорой».
Востроносенький, с умными голубыми глазами молодой старлей Кошель ерзал на стуле. Носов смотрел на него сверху, уперевшись руками в стол, отчего паренек нервничал. Стопка папок с бумагами съехала на угол стола, и Кошель следил за ней, упадет или нет? Смотреть прямо в глаза Носову ему отчего-то было неудобно.
Распахнулась дверь, и в кабинет буквально ворвался Воха.
— Здорово, мужики! Капитан Калганов вливается в родной коллектив! — Он почесал щетину и втянул носом воздух. — Эх, родная рутина!
Старлея Воха сразу и не разглядел, пока Носов не шагнул ему навстречу. Рукопожатие было сугубо формальным.
Носов скептически усмехнулся:
— Ну-ну, и полгода не прошло. — Обернулся к Кошелю. — Сейчас тебе старший товарищ объяснит. Скажи ему, Вова!
Кошель старался не подавать виду, что смущен напором Носова.
Наконец Воха внимательнее посмотрел на парня. Его сердце вдруг предательски сжалось, он вспомнил себя таким. В первый день службы Петрович его встретил сухо и долго не пускал в дело, теперь Воха понимал почему. Сейчас он чувствовал такое же напряжение. Еще один его напарник вместо погибшего Ермака. А когда-то Ермак был назначен на место погибшего Макса. Если и с этим пареньком случится то же самое, Воха просто не переживет.
— Нашего полку прибыло, я так понимаю? — Калганов протянул старлею руку. Тот встал со стула и задел папки. Бумаги разлетелись по полу. Парень покраснел и бросился их собирать. Воха присел рядом, все так же держа перед собой вытянутую руку:
— Лейтенант… эээ?
— Кошель. — Парень, наконец-то, пожал руку капитану.
— Владимир. Можно Володя или Вова. — Воха улыбнулся и начал помогать Кошелю складывать протоколы в папки.
— Александр. Можно Саня. Или Шурик. — Кошель произнес свое домашнее имя и засмущался.
Носов присел на край стола, отодвинув ногу от последнего листка на полу. Кошель подобрал листок и поднялся.
— Ты что, Саня-Шурик, службы не знаешь? Тебя старшие товарищи не просветили, как вливаются в новый коллектив?
Шурик растерянно оглянулся на Воху.
— Но, не с утра же, мужики?
— Ясен пень — не с утра! — подтвердил Носов. — Но ты, Саня, даже не намекаешь на вечернюю проставуху! Вова, скажи ему, что без «поляны» службы не будет. Примета такая.
Воха похлопал растерянного Кошеля по плечу и громко бросил пирамиду из папок перед Носовым.
— Пива попьем! В выходной день.
— Э, какое пиво? Какой выходной? — Носов переместился за свой стол.
Воха махнул на него рукой.
— Носыч! Я тут пока пулю выковыривал, узнал, что врачи очень не советуют водку пить. И коньяк, кстати, тоже! А если, к примеру, кое-кого сильно тянет, то не на работе. И исключительно за свои.
Носов постучал пальцем по виску.
— Тебя, кажется, Калганов, в плечо ранили? А задело башку. Рикошетом.
— За чужой счет пить вредно. Карма портится. — Воха поднял вверх указательный палец.
— Карма? — Носов громко расхохотался. И пока сквозь смех он пытался сказать еще какую-то колкость в адрес Калганова, в кабинет вошел Хорунжий.
Опера поспешно встали. Хорунжий окинул взглядом свою «могучую кучку», как называл про себя оперативный отдел, и усмехнулся. «Хорошие хлопцы. Разные, конечно, но так для дела даже лучше». Затем, не меняя выражение лица, Петрович подошел к своему любимцу Вохе и дружески похлопал его по плечу.
— Ага, Калганов в строю. Поздравляю! И уже анекдоты травит. Орел!
Воха смутился.
— Да я только что вошел, Петрович! Не успел еще. Анекдоты.
— Значит, в машине наверстаешь! По коням, ребятки, труп нарисовался.
Воха глянул мельком на Кошеля, парень продолжал стоять по стойке смирно. Только дернувшийся кадык на тоненькой шее выдал его волнение. «Первый труп, должно быть», — подумал Воха и поклялся себе, что будет беречь парня от любой неприятности, будь то Носов, бумажная волокита или серьезная перестрелка. Как в свое время погибшие напарники берегли его. Впервые за эти годы Воха вдруг почувствовал, что черная хандра, душившая его изнутри, отступила. Он даже потряс головой от неожиданно ярких красок и звуков, нахлынувших на него безостановочным потоком. Рыжий чуб привычно упал на глаза, и старлей заметил, что капитан Калганов счастливо жмурится, как будто от солнца. «Вот ведь, — решил старлей, — повезло человеку, любит свою работу». И был прав, даже не подозревая, что теперь он сам стал этой самой любимой работой для капитана Калганова!
Воха с Кошелем поднимались по темной лестнице. После третьего пролета Воха заметил, что начал дышать тяжелее, но темпа не сбавил, чтобы идущий за ним старлей ничего не заподозрил. Ранение давало о себе знать. Раньше он восстанавливался быстрее. «Что ж, время идет, мы не молодеем, — Воха оглянулся на Шурика, — особенно на фоне таких вот, неоперившихся птенцов». Одно радовало, что следом, шумно отдуваясь, едва тащился Носов.
Воха поднял голову — на тесной площадке перед дверью квартиры уже стоял участковый с понятыми: местной дворничихой — женщиной средних лет, со следами известных злоупотреблений на лице, и неопрятным мужчиной, как прикинул навскидку Воха, — ЖЭКовским водопроводчиком. Понятые восторженным шепотом обсуждали произошедшее. «Будет что обсудить в кругу приятелей сегодня вечером. А может, и раньше». Водопроводчик наклонился к дворничихе, но говорил нарочно громко: «Отпустили бы скорей, а то как начнут мурыжить, знаем, плавали». Участковый шикнул на него и оправил серую форменную куртку. Он был таким же молодым парнишкой, как и Кошель. Протирая повлажневший от пота околышек фуражки, он заметно нервничал: как бы вину за случившееся не повесили на него, мол, недоглядел, развел на участке бардак. А еще, он то и дело заглядывал через распахнутую дверь в крохотную прихожую, которую заполнили собой два дюжих санитара, и пытался понять, как себя вести: то ли сейчас подвинуть санитаров, то ли дождаться прибытия оперативников. Завидев на лестнице рыжий чуб Вохи, участковый все-таки решил заявить о себе как о местном начальстве и протиснулся в узкую прихожку. В комнате мелькали белые халаты. А на кровати лежало тело мужчины. Верхнюю часть туловища загораживала спина докторши, поэтому участковый смог разглядеть только ноги в дорогих кроссовках «Найк» на широкой подошве под укороченными спортивными брюками с фирменными белыми лампасами по бокам. Уж точно не бомж. На такие кроссовки сам участковый копил почти полгода.
На кухоньке сокрушенно вздыхал хозяин квартиры — старик Ильич. Он с облегчением встал, заметив полицейских, выросших в дверном проеме за спиной участкового.
Одновременно с ними из комнаты вышла докторша. Она протиснулась между мужчинами и едва не задела Кошеля выступающей вперед массивной грудью. Пока Кошель втискивался в угол, освобождая проход на лестничную площадку, докторша смерила его взглядом и пробормотала что-то невнятное насчет молока на губах. Затем, глядя перед собой уставшим взглядом, она стянула с рук резиновые перчатки и достала сигарету.
Носов сориентировался первым.
— Что тут у нас?
Он галантно щелкнул зажигалкой. Докторша прикурила и выпустила кольцо дыма.
— Мужчина, молодой. Без документов. По всем признакам — сердечный приступ. Тут вообще одни сердечники.
— То есть? — не понял Носов.
— Бабушке-соседке, которая тело нашла, тоже поплохело.
Ильич выступил вперед.
— Вера Власовна только от инфаркта отошла, а тут такое… — Старик разогнал рукой дым и выразительно кашлянул.
— А как она сейчас? — поинтересовался Кошель.
— У себя лежит. За стенкой. — Докторша затушила сигарету и метко швырнула окурок в жестяную банку внизу пролета.
Носов вздохнул:
— Ладно. Люди в белом, вы закончили?
Докторша кивнула санитарам, обступившим Ильича. Один из них пробасил:
— Здесь мы закончили. К старушке заглянем — нас вообще-то к ней вызвали.
Ильич закивал и указал морщинистой рукой на соседнюю дверь, обитую кое-где потрескавшимся коричневым дерматином.
Не дослушав санитара, Носов хлопнул по плечу Кошеля и протиснулся в квартиру старика. Старлей принял этот жест за команду начать осмотр и двинулся следом. Воха решил остаться на площадке и поговорить со стариком. Ведь здесь можно было курить.
— Как я понимаю, вы хозяин квартиры?
— Руденко Валерий Ильич. Доктор наук. Ныне пенсионер. Квартира моя, но я здесь не живу. Дети к себе забрали. А эту квартиру сдаем. Видите ли, пенсия у меня небольшая, да и детям подспорье.
— Ну, это ваше право, — мягко перебил его Воха. — Это ваш жилец? — кивнул в сторону комнаты.
— Я вообще не знаю, кто он такой.
Во время возникшей паузы стали слышны голоса в соседней квартире: Власовна тихо причитала, а докторша диктовала данные; судя по тому, что мужской голос монотонно переспрашивал, диктовала она их одному из санитаров.
Воха вздохнул. Теперь все усложнялось, поди найди, кто таков этот мистер Икс. Очередной висяк. Жалко Кошеля, первый выезд и такой облом.
— Жила здесь девушка, — старик продолжал. — Молодая совсем. Светой зовут. Сказала — заочница, на сессию приехала. С ней парень был, чуть старше. Но не этот. — Ильич кивнул в сторону комнаты и только сейчас заметил, что на нем по-прежнему были надеты очки Власовны. Он обеспокоенно повернулся в сторону соседской двери, прислушиваясь к голосам. Воха понял, что сейчас старик вряд ли скажет больше. Да и пора было взглянуть на тело. Интересно, как будет держаться Кошель? На своем первом трупе он, Воха, блевал прямо в шапку, опасаясь испачкать место преступления.
— Ладно, гражданин Руденко, разберемся.
Воха отодвинул старика и вошел в комнату.
В нос ударил резкий запах затхлости и недавних испражнений. «Умирая, человек испускает не только дух, — подумал Воха. — Грязная штука смерть, что бы там ни говорили самураи».
Подойдя к кровати, он первым делом взглянул на старлея. Кошель немного побледнел, но в целом держался неплохо. Присев на корточки, он заглянул под кровать, подсвечивая себе фонариком от мобильного телефона. Свет от окна перекрывал Носов, исследовавший подоконник за шторой.
— Ну, ни хрена себе! — едва прошептал, как ему самому казалось, Воха, на что Кошель и Носов разом вздрогнули.
— Чего орешь? — Носов стал рядом и уставился на тело.
— Нашелся! — Воха схватился за мобильный.
На кровати лежал мертвый Тимур Балабан, пропавший брат Тамары. Его посиневшие руки были привязаны веревками к спинке кровати, а ноги в белых кроссовках «Nike» стянуты строительным скотчем.
Тамара замерла с телефоном в руке. Она отрицательно качала головой, отказываясь верить в то, что услышала. На том конце еще «алекали», но Тамара уже выронила трубку, она закрыла лицо руками и горько заплакала. Новак поднял ее телефон с пола и присел перед ней на колени.
— Что случилось?
Тамара в отчаянии махнула рукой, не в силах произнести ни слова. Тогда Виктор схватил ее за плечи. Сейчас ему нужно было действовать решительно, требовать от нее ответа, иначе шок может вогнать в ступор, что в свою очередь может обернуться неврозом. Тамара и так пережила слишком много.
— Что произошло? Родители? Тома?
Тома подняла заплаканное лицо.
— Что родители? Ах, нет! Тимур! Тимур, он… умер.
Новак растерялся. Еще вчера он предупреждал Тому о возможности такого исхода, однако сейчас, будучи застигнутым врасплох этой новостью, почувствовал себя черным вестником, но быстро взял ситуацию под контроль.
— Вот. Держи! — Виктор протянул пакетик с одноразовыми бумажными платками. — Я не собираюсь просить тебя успокоиться. Наоборот! Советую дать волю чувствам и поплакать.
— Я снова теряю близких, Виктор. — Тамара неожиданно легко успокоилась.
Новак присел на диван и обнял ее за плечи.
— Я рядом, Тома. Приляг. На сегодня я отменяю все дела.
— Нужно ехать. Опознания Калганова недостаточно. Он не родственник. — Тамара резко встала, полная решимости поскорее покончить с этой болезненной процедурой.
Новак подхватился за ней следом.
— Тогда мы поедем вместе.
Она с благодарностью сжала его ладонь.
— Спасибо! Я только приведу себя в порядок.
Пока она направлялась в ванную, на ходу вытирая слезы, ее телефон на диване завибрировал. Следом раздался приглушенный звонок. Новак кончиками пальцев перевернул трубку и взглянул на дисплей. На экране высветилось «Боря». Виктор нахмурился. Из ванной выглянула Тамара:
— Кто-то звонил?
— Это снова Калганов. Наберешь его позже.
Новак прислушался к собственным ощущениям. То, что он вдруг вспомнил про черного вестника, настораживало. Странное определение выдало подсознание. Ведь если следовать фактам, черным вестником как раз оказался Калганов, именно он сообщил Томе страшную весть. Виктор стал анализировать: в Израиле при военных институтах введена должность «черный вестник», курс обучения которой составляет 60 часов. Специалист не только изучает все инструкции, но и проигрывает смоделированные ситуации, которые могут возникнуть по ходу миссии. Черный вестник — это тот, кто вынужден сообщить близким о смерти их родственника. Черные вестники никогда не звонят ни по телефону, ни в дверь, они всегда стучат, таковы правила. Затем они должны находиться рядом с семьей погибшего, пока не подоспеет помощь, психологическая поддержка. Оставлять человека после услышанной новости одного строго запрещается. Самое сложное для вестников, как говорят специалисты, те несколько секунд, пока костяшки пальцев дотрагиваются до дверной панели. Эти секунды — граница между прежней жизнью и тем, что будет после услышанной вести. Встречаться с семьей погибшего после всего этого черному вестнику строго запрещено. Он должен оставаться инкогнито. Кто сообщил Томе о гибели Макса? Новак готов был поклясться, что знает ответ. Это был Борис Шульга, который по воле Новака нарушил последнее правило и снова появился в жизни Тамары.
Боб возился с мотоциклом и злился на очередную заржавевшую гайку, которая никак не хотела отвинчиваться: «Что ж, не хочешь по добру, будет по-другому. Зальем тебя для начала «антиржавчиной», а потом…»
Вдруг у него за спиной залаял Бо-бо. Следом раздался истерический крик:
— Уберите собаку!
Боб нехотя поднялся, вытер руки о комбинезон и направился к двери. Там, прикрывая ноги объемистой кожаной папкой, суетился майор Заплава.
Боб насмешливо развел руками.
— Он еще никого не кусал на моей памяти. Это же маленькая декоративная собачка. Шпиц.
Заплава прижал к себе папку.
— Уберите, я вас прошу!
Боб подошел к собаке, взял на руки, погладил:
— Спокойно, приятель, все хорошо. Удивляюсь, отчего это он так разошелся. Обычно радуется гостям. Или вы не в гости? — Боб наконец рассмотрел майора. По его лицу скользнула едва заметная тень.
Бо-бо продолжал ворчать. Заплава боком обошел Боба и достал удостоверение:
— Стараюсь избегать собак. В раннем детстве испугался.
Боб скользнул быстрым взглядом по корочке и убедился в правоте своей догадки.
— Майор Заплава. Чем обязан?
— У меня к вам несколько вопросов, Борис Глебович. — Голос майора обрел привычную уверенность, что, тем не менее, нисколько не смутило Боба. Он равнодушно пожал плечами.
— Я уже больше года не в органах, что наверняка известно управлению внутренней безопасности.
— Вот именно это обстоятельство и привело меня к вам. Не будете защищать честь мундира.
— Не понял. — Кончики бровей Шульги поползли кверху. Он искренне удивился самой возможности такого предположения. Честь есть честь, и бывшей она не бывает. А шутливый тон майора лишь вызвал дополнительную волну раздражения.
Заплава словно не замечал настроения Шульги и продолжал в той же манере:
— Не станете покрывать делишки вашего бывшего товарища Калганова.
Майор провел пятерней по жиденьким волосам, упавшим на взопревший лоб. Собак он действительно боялся. Повисла пауза. Боб досчитал про себя до пяти и овладел собой. Погладив шпица, он спокойно посмотрел на майора:
— Почему «бывшего товарища»? Калганов — мой настоящий друг. И потом, делишки — слишком мелко для Калганова, майор!
— О чем это вы, Шульга?
— О том, что у Калганова всегда были дела. Так же, как у Максима Воропая, нашего общего друга, на которого незадолго до его гибели вы собрали такую же вот папку, — Боб едва кивнул на папку в руках майора, — так называемого компромата.
Казалось, он утратил интерес к предмету разговора, полностью сосредоточившись на ошейнике собаки. Тот перекрутился, и медальон с кличкой и телефоном оказался под шлейкой. Боб расправил шлейку и провел рукавом комбинезона по медному кружку, тот блеснул на свету. Майор не сводил глаз с Шульги.
— Опять-таки, не понимаю, о чем речь?
Боб не считал больше нужным скрывать свою глубокую неприязнь к «шпику».
— А вот мне как раз стало понятно, отчего вы не понравились собаке. У них нюх, знаете ли, хорошо развит. — Боб демонстративно развернулся в сторону гаража и собрался было сделать шаг, как майор резко преградил ему дорогу:
— Я здесь не для того, чтобы нравиться, Шульга. Нужно поговорить.
— Разговор официальный?
— Нет.
— Не официально я имею право с вами не разговаривать. А официально? Приглашайте повесткой и спрашивайте под протокол. Я хочу, чтобы мои ответы были записаны, верно, с моих слов.
— Зря вы так, Шульга! — Заплава сощурился, и кадык над воротником его куртки дернулся.
Боб пожал плечами и поставил собаку на землю. Бо-бо снова зашелся в лае. Заплава попятился, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Напоследок он бросил на Боба злобный взгляд, который обещал, как минимум, новую страницу в папке, заведенной на самого Шульгу. Правда, Боб этого уже не заметил. Он скрылся внутри гаража, заставляя себя поскорее переключиться на строптивую гайку. Однако параллель, возникшая в воображении, вызвала горькую усмешку: в том, что теперь и его начнут обрабатывать «антиржавчиной», он не сомневался, вот только кто выступит в качестве оной? Только не Калганов. Ведь даже сейчас его имя использовалось лишь как повод для дальнейшего серьезного разговора, о чем сам майор дал недвусмысленно понять. «А что если?..» Боб подошел к доске с фотографиями, сразу нашел фото Макса и полустершуюся надпись маркером над ней — Заплава. Боб взял маркер из ящика стола и навел буквы поярче. Отступил. «Ну и?..» — сказал сам себе. Собака, покрутившись под ногами, запрыгнула на диван и засунула острую морду в лапы. По поведению хозяина было ясно: прогулки не получится. Потрепав питомца по холке, Боб обновил и другие стрелочки на доске. Затем, на мгновение задумавшись, решительно стер ту, что указывала на Колю Хмурого, подрывника-рецидивиста. Для тупиковых версий места на доске больше не будет. Он так решил.
Воха вспомнил, как в подобной частной клинике, где Новак играл в «спящую красавицу», Панченко едва не подстрелил Боба. Воха бы его перехватил, если б не тот тупой охранник у шлагбаума. И Андрюха Ермак остался бы жив, когда они поехали на хату брать Панченко, вычислив его адрес. Или не остался, если верить в то, что судьба предопределена. «Да уж!» — вырвалось у капитана Калганова, и он перевел взгляд на своего нового молодого напарника. Кошель с аппетитом ел красное яблоко. Второе, предназначенное Калганову, так и осталось лежать в служебной машине возле коробки передач. Воха улыбнулся. Старлей жил в частном доме и таскал в карманах орехи и яблоки из своего сада, точно твоя белка. Всех угощал, завтра, вон, обещал сухофруктов на узвар принести. Воха решил, что отнесет их Бобу, тот любит всякое-такое, органичное и полезное. Сто лет узвара не пил, со времен школьных каникул у бабушки.
— Слышь, Шурик! — Воха и сам удивился, с какой скоростью его мысли меняли направление безо всякой логики. — У тебя девушка есть?
Кошель покраснел.
— Есть, товарищ капитан!
— Хорошая?
— Конечно! — Кошель бросил огрызок яблока под ближайший куст.
— Учится? Работает?
Старлей оглянулся, видно было, что личное обсуждать пока стеснялся.
— Ну что ты в самом деле! Клещами тянуть? — Воха обиженно поджал нижнюю губу.
— Учится на учительницу младших классов.
— А звать как?
— Мария. Маша, — голос Кошеля потеплел.
— Знает твоя Маша, чем ты занимаешься?
— Мы со школы вместе. Конечно, знает.
Воха вспомнил, что они с Томой тоже вместе с первого курса института. Правда, она не его девушка. Его девушка сейчас Лариса Островая, журналистка криминальной хроники, которую люди узнают на улице. Вот, черт! — Воха хлопнул себя по карману куртки, где лежал мобильный. Он же обещал перенабрать ее, как освободится. — Да, ладно, наверняка с какой-то ерундой звонила. Вроде, вызвать мастера починить бойлер, горячей воды уже неделю нет, а у них бойлер полетел. Ларисе надо голову мыть перед укладкой каждый день, а под холодной, как Воха, она не может. И белье постельное у него турецкое, а не «Енглиш хоум», и зубная паста не «Сенсетив». И крем после бритья пахнет дешево. И сыр он покупает Российский, а не Бри. Была бы у него учительница младших классов, наверное, жизнь была бы попроще. С другой стороны, его окружают такие женщины, которых он выбирал сам: Лара — с замашками звезды; Тома, которая в последнее время вообще выглядит, как икона стиля с обложки журнала. У нее вроде теперь даже секретарша есть. Правда, последним таким журналом они с Бобом топили буржуйку. Некоторым дзен-буддистам, к которым Воха почему-то причислял Шульгу, вся эта глянцевая слава вообще до лампочки! Калганов усмехнулся про себя и поднял воротник куртки. Они со старлеем подошли к главному входу в клинику.
— А у вас, то есть тебя? — Кошель проявил вежливость.
— Что? — Воха потерял нить разговора, отчего спросил чуть резче, чем следовало.
— Девушка?
— Ага. Будь оно неладно! Лучше б собаку вернул, — Воха отмахнулся.
В душе он обрадовался, что Шурика еще не просветили, с кем живет Калганов, хотя это было излюбленной темой для троллинга у всей конторы. «Приберегают, черти, для особого случая».
Воха видел Сушко впервые, но, даже не зная доктора, он пришел к мгновенному выводу, что происшествие существенно повлияло на того. Держался главврач не столь уверенно в себе, как, наверное, раньше, судя по дорогому костюму и раболепству встречного персонала. За последние сутки он заметно осунулся, впалые щеки тронула сизая щетина. Пожимая руки оперативникам, доктор притронулся пальцами левой руки к веку. Пытался унять нервный тик. «Что ж вы, доктор, не пропишите себе успокоительного», — подумал Воха. Сушко не знал, как информация просочилась за стены клиники, но уже двоих его пациентов решили забрать домой, не завершив оговоренный заранее курс. Десять лет труда, положенных на создание имени и репутации, оказались под ударом. А тут еще и полиция.
Воха уселся нога на ногу. Кресла в кабинете главврача, как и положено, были удобными. Пока Кошель уважительно разглядывал дипломы на стене, Воха взял со столика брошюру на английском и, с видом знатока пролистывая страницу за страницей, обратился к Сушко:
— Бежать из вашей клиники Тимуру помогли! Это же очевидно!
Доктор заерзал на стуле:
— Ну, вы же смотрели видео с камер! С восьми сорока пяти утра они работали. Их никто не отключал!
В повисшей паузе стало слышно, как в коридоре гремит ведром уборщица и хлопают двери. Наконец Кошель оторвался от дипломов:
— Охрана куда смотрела? Камера лиц не фиксирует.
Воха бросил на напарника одобрительный взгляд:
— Верно, Саня! Так, и куда же у нас охрана смотрела, господин главный врач?
Сушко поежился под пристальными взглядами оперативников, и в этот момент раздался спасительный стук в дверь.
В дверном проеме выросло две крупные фигуры парней в костюмах и галстуках. Один из них — с типичной внешностью качка, светловолосый с массивными надбровными дугами над колючим взглядом, а второй — такого же крепкого телосложения, разве что на пару сантиметров ниже — обладал располагающим к себе с первого взгляда детским выражением лица. Сушко с облегчением перевел стрелки на вошедших.
— А вот и они сами. Спрашивайте у них.
Воха сразу же повернулся к белобрысому:
— Охрана, как я понимаю?
Сушко позволил себе расслабиться и бросил вдогонку:
— Они самые.
— В театр собрались? — Воха оглядел парней с ног до головы, не особо деликатничая. Парни переглянулись. — Чего, спрашиваю, в таком прикиде?
Охрана молчала. Доктор поморщился, сленговый оборот речи из уст капитана резанул его интеллигентное ухо.
— Видите ли, капитан, такова наша политика. Контингент клиники особенный. Пациенты не должны чувствовать себя, как бы это выразиться, заключенными. — Сушко подхватил манеру Вохи. — Увидят, хм, амбала в камуфляже — весь настрой лечиться пропадет.
Кошель с уважением посмотрел на главврача:
— А вы — психолог!
— По первому образованию, молодой человек!
Сушко явно польстила реакция лейтенанта, что не укрылось от Вохиного взгляда. «Расслабляется доктор, это хорошо!» Воха встал со своего кресла и подошел вплотную к белобрысому.
— Кто из вас вчера утром стоял на вахте?
Тот понял, что отдуваться придется за двоих.
— Мы оба стояли, я и вот он, Никита. Но как раз в это время за входом не следили.
— Что значит — не следили?
Тот, кого назвали Никитой, поправил галстук и неожиданно приятным поставленным баритоном ответил:
— Олег смену сдавал. Я принимал. Объект режимный. Целая процедура!
— Долгая? — Воха не отставал.
— Не очень. Но в процессе минут на десять-пятнадцать отвлекаемся. — Олег глянул на напарника, и тот согласно закивал головой. — Вчера ведь воскресенье было.
— И что с того?
— Чужие по выходным не ходят. Только свои. — Олег развел руками, будто бы извинялся за то, что приходится объяснять очевидное.
Кошель снова кашлянул, привлекая к себе внимание:
— Извините, а как вы своих отличаете?
— По униформе, конечно. — Дюжий Никита ухмыльнулся, но, натолкнувшись на взгляд главврача, тотчас сник.
Воха хлопнул Кошеля по плечу.
— Вот так, старлей! Понятно теперь, что за шапка-невидимка у Тимура была!
Воха клацнул брелоком, и машина отозвалась, мигнув фарами с той стороны улицы. Кошель поднял воротник. Сейчас проедет эта «беха», и они перебегут через дорогу, сядут, включат в салоне печку и радио. После теплой клиники даже эти 30 метров до парковки казались долгими — промозглая сырость ранней весны, усиленная поднявшимся ветром, действовала на нервы. Кошель еще утром промочил ноги и теперь отчаянно мерз. Мимо воли, он даже позавидовал тем качкам из охраны: «Сиди себе в тепле да уюте, плюшками балуйся, камеры просматривай да с сестричками заигрывай. Как они только форму не теряют?»
На обочине Воха резко остановился, и Кошель едва не столкнул его на проезжую часть.
— Что-то забыл, капитан?
Воха повернулся, и впервые Кошель заметил у него особое, «нулевое» выражение лица. Капитан не рисовался, был спокоен и собран. В глазах сквозила усталость — серая, давнишняя. Кошель понял, что перед ним сейчас настоящий Калганов — средних лет мужчина, заглядывавший за изнанку жизни, переживший своих друзей и врагов, — и ему стало не по себе. Неужели к своим тридцати с хвостиком и он будет выглядеть так? Это если еще повезет! Старлей впервые усомнился в правильности выбора профессии.
— Ему форму сюда принесли, Шурик. А когда он проходил мимо охраны, просто отвернулся. — Воха подышал на ладони. Ему тоже стало зябко после душного кабинета Сушко.
— Точно! Сообщница! Та «дама в черном». Жанна, про которую говорил главврач. Походу, персонал вычеркиваем? — Кошель на мгновение забыл про мокрые ноги.
— А вот фиг вам, коллега! Фирменный прикид в магазинах не продается. И время для побега — в цвет: пересменка церберов. У «черной дамы» есть подельники в клинике. Их и надо искать. — Воха опустил старлея на землю.
Мотор завелся с третьей попытки.
— Блин! Чертово корыто! Никак до ремонта не доеду. — Воха стукнул кулаком по рулю.
«Опель» с визгом сорвался с места.
— В контору?
— Тебя подброшу, а сам к Захару, — заметив удивленный взгляд напарника, Воха быстро добавил: — По личному вопросу, а спросят, Носов там или сам шеф — у меня свидетель нарисовался. — Голос у капитана звучал сухо, словно он говорил одно, а думал совсем о другом.
Кошель шмыгнул носом и провел взглядом красный «мерс», стартанувший на красный. Когда же снова посмотрел на капитана, тот уже выглядел прежним Вохой: рыжий чуб набок, сигарета в зубах, хитрый прищур серых глаз. Значит, и вправду, по личному. Кошелю нравилось думать, что он хорошо разбирается в людях.
Рыжий чуб мелькнул в дверном проеме и пропал. Через пару секунд уже весь капитан Калганов вырос над столом Захаревича и, не скрывая любопытства, уставился на эксперта. — Это кто тут у тебя, Захар? — Захаревич как раз занимался тем, что складывал пазл из кусков человеческого черепа. — Я, кстати, вошел, можно?
На запоздалый вопрос Степан только махнул рукой, мол, располагайся.
— Не кто, Вовчик, а что.
— Не понял! — Воха присел на край стола.
— Наглядное пособие по анатомии. Такие были в мое время в школах.
Воха облегченно вздохнул.
— Муляж?
— Он самый, — Захаревич задвинул куски черепа в дальний угол стола, — алкаши нашли в детском парке. А мне теперь надо писать официальную справку, — Захаревич поднял указательный палец кверху и произнес официальным тоном: — что означенные части черепной коробки не являются человеческими останками. А то уже дело завели.
— Ага, у нас это умеют. — Воха пару мгновений помолчал, разглядывая диковинные предметы на полках над столом. Год от года кабинет обрастал все новыми экспонатами, впору было музей открывать. — А для меня ничего нет?
Воха потрогал кончиком указательного пальца криптекс на краю ближайшей полки и подумал, что Боб хоть и живет в гараже, но умудряется его не захламлять, по крайней мере ту часть, которая отведена для жизни. «Надо-таки ему машину показать, а то заглохнет не ровён час в самый неподходящий момент». — Воха не заметил, что сказал это почти вслух.
Захаревич не переспрашивал. Молча достал из ящика стола тонкую папку и небольшой полиэтиленовый пакетик:
— Кое-что есть.
Воха подался вперед. Захаревич продолжил:
— Гражданин Тимур Балабан умер сам. Порок сердца. Застарелый и запущенный. С его образом жизни все равно был не жилец.
— Знаю. — Воха согласно кивнул головой. — Потому Тамара и переживала. «Больной мальчик, несчастный, долго не протянет, а лечиться не хочет». Так и вышло. Хм. Все-таки сердце.
Захаревич прекрасно знал, кто такая Тамара. Вдова покойного оперативника Воропая, сама юрист, подруга юности Калганова и Шульги. А кроме того, еще и адвокат Новака, персоны, известной далеко за границами своего круга. Теперь, как выясняется, еще и родственница этого Тимура. Да, тесен мир. И весь этот мир рано или поздно оказывается у него под микроскопом. Интересно, почему?
Воха встал с края стола и приблизился вплотную к спинке стула, буравя взглядом затылок Захаревича. Тот вздохнул и продолжил:
— Да там целый букет болячек. Но смертельный приступ, судя по всему, спровоцировал наркотический голод.
— А по-человечески?
Захаревил взял в руки пакетик.
— Здесь препараты амфетаминовой группы. Они лежали в той квартире на столе. Кстати, ты же их и изъял. На пакете — отпечатки Тимура. Значит, «колеса» принадлежали ему. Если их сначала принимать, а потом резко прекратить — наступает гипертермия.
— Судороги? — проявил осведомленность Воха.
— Это тоже туда входит. В клинике, как я понимаю, жертву лечили от наркоты. Как сбежал — сразу хапнул. Потом не давали, процесс пошел. С его сердцем в такие игры не играют.
— Это можно «продать» как несчастный случай? — Воха и сам удивился, уловив просительные нотки в своем голосе. Захаревич медленно встал и потянулся. В шее у него что-то хрустнуло.
— Понимаю, дело заводить неохота. Не будь Тимур связанным, я бы с дорогой душой исключил криминал. А так — извини. — Захаревич снова уселся за стол. Костяшками пальцев потер покрасневшие глаза и принялся заполнять свежий бланк.
Воха понял, что пора и честь знать. Вышел он, как и зашел, быстро и не прощаясь.
Галогеновые лампы дневного света вибрировали под потолком. В кабинете Хорунжего их установили совсем недавно, и никто еще не привык к гулу, возникавшему, когда лампы нагревались. Поэтому сидели, задрав головы кверху в ожидании, пока что-то там не щелкнет и гул не стихнет.
В своем кресле Хорунжий выглядел частью интерьера, за столько лет кресло приняло формы хозяина, а цвет стен, перекрашиваемых каждую весну, казался продолжением его полицейской формы. За приставным столом расположились подчиненные. Хорунжий привык, что справа находится взъерошенный Воха, напротив него — Носов, как всегда с недовольным видом, а в торце… В торце на этот раз сидел новичок Кошель. Из-под опущенных век он украдкой разглядывал кабинет. Воспитанный мальчик! Хорунжий заметил, как новенький остановил взгляд на аквариуме с рыбками и уже не мог отвести от него глаз.
— Кошель, куда это ты уставился?
— Рыбки, Николай Петрович! — Старлей смутился, но счел своим долгом честно ответить на поставленный вопрос.
— Никогда раньше не видел?
— Да, то есть нет… Лабио двухцветный! Какой экземпляр! И данио жемчужный… — Почувствовав на себе насмешливые взгляды, Кошель стушевался. — Извините!
Выражение лица Хорунжего смягчилось. Он сразу стал похож на эдакого кругленького пенсионера-дачника, хотя такое впечатление было, ой каким обманчивым. Свои это знали и не велись. Однако Носов не смог сдержать короткого смешка. Петрович за долю секунды, казалось, вырос в своем кресле и подтянулся, снова превратившись в сурового начальника. Наткнувшись на тяжелый взгляд шефа, Носов принялся изучать свои коротко остриженные ногти.
Хорунжий медленно перевел взгляд на Кошеля.
— Аквариумист, значит? Ладно, старлей! Закончишь дело — поговорим. А пока займешься этим несчастным случаем.
— Петрович, а почему он? — Воха подскочил на стуле.
— А по кочану!
Хорунжий рявкнул с такой силой, что лампы под потолком снова загудели. Не привыкший к перепадам настроения начальника Кошель вжал голову в плечи. Только Воха, казалось, ничего не заметил, он по-прежнему раскачивался на стуле и, обиженно поджав губу, ожидал объяснений. Объяснения последовали незамедлительно.
— Ты знал жертву лично и давно, — хриплый голос Петровича звучал устало. — Поэтому допускать тебя к этому делу не имею права. Надумаешь спорить — пойдешь свидетелем! — Хлопок ладони по столу неожиданно завершил спич.
Носов злорадно хмыкнул.
Воха покраснел и стал одного цвета со своим медно-красным чубом:
— Но, Петрович!
— Все! Разговор окончен. Кошель, разбирайся, такой ли это несчастный случай? Свободны.
Оперативники молча встали. Ножки стульев заскользили по старому щербатому паркету.
— А ты, Носов, задержись. — Хорунжий поманил Носова пальцем, но присесть не предложил.
Выходя из кабинета, Воха обернулся и увидел, как шеф достал из ящика стола два скрепленных листка бумаги:
— Это как понимать?
Носов взял листки, пробежал глазами и криво усмехнулся:
— Что? Жалобу накатали?
Хорунжий с шумом выдохнул:
— Хуже! Заявление Арсения Чуковского.
— Чукчи, что ли?
— Для тебя он Чукча, а для своего адвоката — гражданин, права которого ты нарушил.
«Ага!» — Воха ухмыльнулся и прикрыл дверь. Та предательски скрипнула. Но ни Хорунжий, ни Носов этого не заметили. А даже если и заметили, обоим было не до того.
— Да, ладно, Петрович! Сколько таких писулек было! — Носов не сдавался.
Хорунжий отъехал на кресле к аквариуму, сосредоточил внимание на рыбках.
— Много было! Знаю! Только сейчас проверки кругом! А ты мало того, что парня прессовал, еще и важную для следствия информацию проигнорировал! Дело Мостового вернули на доследование! Тебе запишут выговор! Премии не будет! Все! Свободен!
Носов, с трудом сдерживая обиду, вышел из кабинета. Однако дверь закрыл за собой аккуратно, даже вода в аквариуме не колыхнулась. Знал, что вынесенный приговор справедлив. «Так вот почему Петрович избегал смотреть в глаза! Опять оставил на бобах». Но потерянных денег все равно жалко. А Калганов, этот рыжий «коверный», скорее всего премию получит. Правда, кресло любимчика под ним, походу, пошатнулось. Любитель данио двухцветных получил дело неожиданно быстро, что бы там ни говорил Петрович про личные мотивы. — Этот факт немного улучшил настроение Носова. Можно было это дело перекурить. — Надо же, двухцветный, прям тебе наш флаг!» Насвистывая шлягер про чумачедчую весну, Носов шагнул на лестничный пролет, где курили коллеги из других отделов. «Рассказать им что ли про двухцветного?»
Тамара обложилась фотографиями. Старые пожелтевшие снимки на ее коленях подрагивали — она беззвучно плакала. Казалось, лица были всюду: на диване, на столике и на полу. С каждого снимка на нее смотрел Тимур — Тимур в детстве, Тимур с Тамарой, Тимур в кругу семьи, ее семьи. Садик, школа, пляж… Тамара закрыла глаза. Зайчик под елкой в белых колготках и шортах с помпоном. Тамара вспомнила, как мама пришивала этот хвостик на шорты перед утренником и поэтому не уложила ей косички «в корзинку». Не успела. Тамаре тогда она много чего не успевала делать из-за него, Тимура, бедненького мальчика, как назвала его мама сегодня в морге. Тамару душили слезы. Ей было страшно признаться себе, что многолетняя обида на брата не прошла даже после его смерти. Наоборот. Усилилась. Снова все вокруг были заняты этим маленьким засранцем. Как прав Виктор. Похороны отодвинут дату свадьбы, все получилось именно так, как он и предвидел, пока она, ослепленная чувством вины, играла в заботливую сестру и хотела вытащить братца из элитного заведения доктора Сушко. Дурочка. Если бы Тимур не сбежал, то остался бы жив! Боже, сколько еще таких «если» ей придется пережить?
В тот злополучный день, когда Тимур исчез, и они мчались сломя голову к доктору Сушко, Виктор рассказывал, что клиника находится почти на том месте, где когда-то был храм, в котором венчались Гумилев и Ахматова. На Слободке. Тогда еще Тома вспомнила стихи Ахматовой, вернее, только пару строк, услужливо подсунутых памятью:
Страшно, страшно к нелюбимому, Страшно к тихому войти.
Произнести их вслух она тогда не решилась.
Новак стоял, прислонившись спиной к стене. Тарелочка с видом Одессы (их Тамара собирала с легкой руки мамы) упиралась ему в затылок, но он этого не чувствовал. Виктор наблюдал, как на глазах менялось красивое лицо его любимой женщины, становясь отталкивающим. Искривленный рот, морщины вдоль лба, красные воспаленные веки. Судорожно скрюченные пальцы, шарящие по натянутому подолу юбки, усугубляли картину. Горе обезображивает.
Только бесстрастное выражение античных статуй, застывших в своей нагой красоте, — совершенно. Но ведь и для них изначально позировали живые люди. И наверняка каждый переживал свое горе. Застывшее и пережитое горе обладало высшей степенью красоты. Бог создал человека для познания самого себя, то есть Бога — что-то такое говорил когда-то один ребе при весьма странных обстоятельствах, и Новак запомнил: люди ценны только своим опытом. А отрицательный опыт всегда ярче, оттого и ценнее. Поэтому Новак и не любил детей, по их лицам нельзя отследить отпечатки перенесенных утрат. Почти у всех детей лица глупы в своей невинности. Почти у всех, кроме таких, как он. Подранков.
Звонок прервал ход его мыслей. Следом очнулась и Тамара, услышав свое имя.
— Да, билеты оплачены. Вас встретят в аэропорту. Конечно, я с Томой, не волнуйтесь. — Новак закончил разговор. — Тома!
Тамара резко вскочила, фотографии рассыпались ворохом отживших свое листьев. Не современные, не нужные здесь в этом пространстве свидетельства ее несчастливого детства.
— Уф, напугал.
Новак подошел к ней и взял за руку.
— Извини.
— Это ты прости. Нервы. — Тамара накрыла его руку своей. Ее рука все еще дрожала.
— Я просто хотел сказать, что твои родители завтра вылетают.
Тамара с благодарностью посмотрела на будущего мужа, как знать, может, именно он — компенсация за болезненное прошлое, с ним ее будущее будет счастливым.
— Спасибо, что взял на себя хлопоты с похоронами. Второй раз я не выдержу.
Новак отметил, что Тамара по-прежнему старается избегать имени Макса в разговорах с ним. Значит, между ними еще не та степень близости. Ничего, скоро он и это исправит.
— Ты расстроена да и элементарно устала. Целый день на ногах. — Виктор взял ее за подбородок и нежно провел большим пальцем по складке между бровей. — Теперь ты не одна. Тебе есть с кем разделить боль. Я всегда буду рядом. Обещаю.
Тамара мягко высвободилась из его объятий.
— Спасибо, Вик. Но сейчас я хочу побыть одна. Мне нужно прийти в себя!
Она вдруг поняла, что выглядит сейчас не ахти. Как ни странно, именно это она прочла в сочувственном взгляде своего мужчины, и это быстро ее отрезвило. Конечно, Новак не требовал от нее держать лицо, но даже, когда он трусился в шоке на ковре, выстрелив в Радужного, выглядел безупречно. Тамара подумала, что всегда будет рядом с Виктором испытывать напряжение, думая-гадая, а дотягивает ли она до статусности своего супруга? Поэтому ей захотелось уединиться. А он на это согласно кивнул. Ей даже на мгновение показалось, что в уголках его губ промелькнуло некоторое подобие улыбки.
Нет, с Виктором она точно не сможет разделить свою старую детскую боль. Впрочем, как и с родителями. Неожиданно Тамаре захотелось набрать Калганова. Вот кто категорически не умел держать лицо сам и поэтому принимал и других в любом виде и состоянии. «Старый дурашливый Рыжик, Воха! Без тебя так плохо. Кажется, так дразнил его Макс. Ма-а-акс! Ну почему ты ушел так рано? Не ушел, нет, тебя убили! Убили! Отняли у меня. Все и всегда у меня отнимают». Тамара упала на диван и зарыдала в голос. Страшно, по-бабьи, с подвыванием. И чем громче она выла, тем легче ей становилось.
Кафе «У Мамеда» утопало в полумраке. Воха с разбегу толкнул плечом дверь, по которой, как обычно случалось в ветреную погоду, постукивала табличка «Закрыто», и дверь распахнулась. По инерции Калганов влетел прямо в живот Губы и едва не сбил того с ног. Губа резко оттолкнул нежданного гостя, придержав при этом за плечо, чтобы тот, не ровён час, не упал на его новые ботинки.
— Че надо?
— Тебя-то мне и надо! Зверь на ловца.
— Кто тут еще зверь? Короче, начальник, в чем дело?
Подогретый «балетом» в дверях, запыхавшийся Воха выхватил пистолет и наставил на Губу.
— Вот ты мне сейчас это и расскажешь. — Губа мгновенно оценил ситуацию, поэтому быстро поднял руки и попятился. — Тебя кто просил его убивать? Мы о другом договаривались! — Воха сорвался на крик.
— Мы вообще ни о чем не договаривались. — Губа продолжал пятиться, прокручивая в уме способы обезвреживания зарвавшегося опера, пока на шум из кабинета не вышел Вальтер. Он был абсолютно невозмутим:
— Чего не поделили, мужики?
Воха перевел пистолет на Вальтера.
— Ага, и ты здесь? С тобой тоже разговор будет!
Вальтер смело шагнул вперед и перехватил руку Вохи, больно ее сжав тонкой смуглой ладонью. На его запястье сверкнул золотой браслет с мудреной восточной гравировкой. Раньше Вальтер такого не носил.
— Ствол убери, не боится никто.
Воха все смотрел на этот браслет и постепенно успокаивался. Вальтер опустил манжет свитера пониже.
— Поговорим, конечно, заходи, чего тянуть.
Воха сухо кивнул и отвел пистолет в сторону, но прятать его не собирался. И вдруг в прицеле появился кто-то еще и встал рядом с Вальтером.
— Спрячь оружие, Воха! — раздался знакомый голос.
Перед ним стоял Боб.
В кабинете под потолком висела сизая дымка, на низком столике стояла чабань для чайной церемонии и в пасти глиняного дракона курилась ароматическая палочка. Запах сенчи с лепестками вишни показался знакомым, так пахло последнее время у Боба на кухне. Ага, эти двое, значит, тут чаи гоняют, пока он мчится сквозь пробки на всех парах. Воха снова начал заводиться. В глубине души он был зол, в первую очередь на себя, за то, что решил пойти по проторенному пути и обратиться к криминалу за помощью. Да-да, что б там ни пел Боря про пенсию и покой, на которые якобы давно ушел гражданин Мамедов, Вальтер был, есть и будет человеком с сомнительным прошлым. Дух нескольких ходок никакая сенча не затмит, как никакой браслет не скроет синие точки давнишней татухи. Не спрашивая разрешения у присутствующих, Калганов закурил.
— Зря ты от чая отказываешься, Воха. Прямые поставки из Китая. Первые почки, — ровным голосом проговорил Боб.
— Какой чай? Не заговаривай мне зубы! Типа ты не понял, что Губа с Тимуром перестарался? — Воха обращался к другу, сознательно игнорируя Вальтера. Тот сидел на тахте, поджав под себя ноги и перебирая четки на красном шелковом шнурке.
— Тебе не надо было сюда приходить и просить помощи. — Боб покачал головой.
— А у меня был выход? Надо же было кому-то Тимура искать! Это всегда было нашей кармой. Моей и Макса. Откуда только его ни вытаскивали. — Калганов открыто упрекал Боба, ведь тот мог обратиться к Вальтеру сам. Но с тех пор, как Новак устроил братца Томы в клинику, Боб умыл руки и открестился. С другой стороны, будь он на месте Бори, сам бы поступил так же. Третий лишний, как говорится. Однако в свете последних событий ситуация выглядела иначе. Перед глазами Вохи всплыла картинка: опухшие синие руки, обмотанные скотчем. Тимур хоть и был паршивой овцой, но не раз сиживал с ними за столом, даже ездил с их курсом на «картошку». Он был частью семьи. И, как ни крути, выходит по его, Вохиной, вине теперь был мертв. Опять из-за его ошибки гибнет человек. В этом самоедстве они с Бобом похожи. Если бы Боб не винил себя в гибели Макса, они бы с Томкой давно уже были вместе. Правда, вина Боба была надуманной, что бы он сам про это ни твердил, а его, Вохина, самая что ни на есть настоящая. И доказуемая на раз-два-три, это он, как мент, твердил себе, начиная с того самого момента, как увидел тело Тимура на той съемной хате. Выходит, он сам себя подставил. А что будет с Томой, когда она узнает? Даже страшно представить.
— А зачем ты на Губу наехал? Пушкой размахался? — также невозмутимо продолжал Боб, прихлебывая свой чай.
— Я просил пошерстить злачные места, найти Тимура и стреножить, пока я не подтянусь. А он… Видать, перестарался. — Воха совсем сник.
Вальтер отложил четки и потер ладони.
— И даже если так — что сделаешь? Ты и на самом деле собирался его под конвоем вести? В открытую?
— И повел бы, — набычился Воха.
— Вот и верь после этого людям, дорогой. — Вальтер повернулся к Бобу. На его узких губах заиграла горькая усмешка.
Боб хлопнул в ладоши.
— Ладно, поговорили. На самом деле хорошо, что ты проявил самодеятельность, Воха. Губа ведь выполнил твою просьбу. Только не так, как ты думаешь.
Боб жестом дал слово Вальтеру. Вальтер выдержал паузу:
— Как прошел слух, что его мертвого нашли, — я сразу подсуетился. Борис подъехал — мозгуем.
— Чего мозгуете? Тебя кто просил вообще? — Воха вымещал раздражение на друге. От запаха палочки у него закружилась голова и захотелось пить. Проследив за взглядом Вохи, наблюдательный Боб протянул ему свою чашку с глотком подостывшего чая. Воха покорно ее осушил одним махом и только острее почувствовал жажду.
— Никто не просил. Тем интереснее, — Боб развел руками.
Воха насупился. Наконец он принял ситуацию: «Да, вспылил, да, был не прав».
— Ладно. Я так понимаю, Боб, у тебя уже что-то есть?
— У нас, — Борис показал жестом на Губу с Вальтером. — Губа не выяснил, где Тимур был перед смертью. Зато быстро узнал, где он наследил раньше.
— Сильно наследил? — Воха сразу же включил следака, позабыв все обиды.
— Наделал долгов перед тем, как загремел в клинику. Ему угрожали. Но вдруг отдал всем и все. Откуда взял двадцать пять тысяч — понятия не имею. Но вряд ли заработал, сам понимаешь. Эта история и могла быть причиной того, что с ним случилось. Математика, Воха.
Воха повернулся к Вальтеру и прижал руку к сердцу. Покаянное выражение лица далось ему легко, потому что было вполне искренним. Вальтер типично кавказским жестом отмахнулся от Калганова:
— Извиняться не надо, капитан. Передо мной не надо. Вот перед Губой — покайся.
Боб едва заметно кивнул. Воха понял, что ему не отвертеться. Он вздохнул и медленно двинулся в сторону двери, где в это время стоял, прислонившись к стене, сам Петр по прозвищу Губа. Стоял и молчал, будто не из-за него весь сыр-бор. Кем он доводился Вальтеру на самом деле, Воха так и не понял, но на простую шестерку явно не тянул. Названый брат, говаривал как-то про него Боб, но от братьев в последнее время Воху по понятным причинам воротило еще больше. Тем не менее он протянул Губе руку, открыто глядя ему прямо в глаза. Помедлив для важности, Петр ее пожал. Как ни странно, в его ответном взгляде сквозило уважение. Ведь капитан Калганов повел себя как мужик, пускай и погорячился маленько. Зато такие мужики камня за пазухой не носят и в перестрелке за спину старлеев не прячутся. Однако вопрос о смерти Тимура оставался открытым для всех присутствующих. «Если не Губа, то кто связал Тимура, предварительно озолотив? Или факты эти все-таки между собой не связаны?» — Воха не оценил каламбура, возникшего в его внутреннем монологе.
Зарядившая с самого утра ледяная крошка постепенно превратилась в дождь. Казалось, природа тоже лила слезы, скорбя вместе с родными и близкими по усопшим. На кладбище шли похороны. Сразу несколько. Примета военного времени. Неподалеку от могилы Тимура громко голосила какая-то женщина, не по-нашему выкрикивая отдельные слова. В одном ритме с ее причитаниями каркали вороны. Издалека доносились звуки оркестра, фальшиво исполнявшего похоронный марш Шопена. В дополнение ко всеобщему диссонансу где-то совсем рядом гнусавил батюшка, которому нестройно вторили женские голоса.
Тамара обнимала мать, плача на ее плече. Нина изо всех сил сдерживала рыдания, чтобы не травмировать лишний раз дочь. Всю жизнь она разрывалась между нею и Тимуром и даже теперь не могла себе позволить расслабиться. С возрастом мысль о смерти все меньше ее пугала и даже казалась избавлением от накопленной за годы усталости и преследующей физической боли. Но смерть мальчиков, которые уходили из жизни так нелепо в расцвете сил, казалась непростительной ошибкой, издевкой жестокого общества, чью волю всегда и во все времена выражала горстка политиканов и олигархов. Нина гнала от себя мысль о том образе жизни, который вел ее «бедненький мальчик», иначе пришлось бы признать в этом и свою вину. Тимура-то уж точно не отправляли на фронт.
Михаил занимал себя тем, что деловито расправлял ленты на венках, чтобы были видны надписи: «От родных», «От друзей». К друзьям Воха причислил себя с Бобом, потому что настоящих друзей у Тимура не было, а если и были, то вряд ли бы тратились на венки. А вот удобное место на старом кладбище оплатил Новак, который стоял чуть в стороне и тайком просматривал почту на своем телефоне. Рабочий день был в разгаре и требовал его участия.
Воха глянул на часы и подал сигнал отправляться. Михаил что-то шепнул на ухо дочери, которая кротко кивнула, и они пошли вперед. Новак приобнял Нину, все еще смотревшую невидящим взглядом на свежий холм из сырого суглинка. Наконец она оторвалась и позволила себя увести. Воха с Бобом замкнули процессию. Прав был Петрович, дело гражданина Балабана оказалось для Калганова более чем личным. Воха поймал себя на мысли, что едва сдерживает подступающие слезы: слишком много болезненных воспоминаний возникало на кладбище.
Вдруг откуда ни возьмись навстречу им вышла женщина в черном платке. Она была без зонта и деловито несла в руках просфоры, которые, по-видимому, торопилась раздать первым встречным, пока просфоры окончательно не размокли. Следом за женщиной семенила кладбищенская дворняга с отвисшим брюхом, а за ней на прямых ногах скакала ворона.
«Как в кино», — подумала Тамара, никак не желавшая мириться с тем, что трагедии, случавшиеся в ее жизни, происходили в реальности. Вдруг что-то знакомое в облике женщины заставило ее остановиться и взять просфоры.
— Томочка! Господи! А вы как здесь? И Борис? — Женщина заулыбалась. Тамара прищурилась.
«Это же Лидия Чайковская», — Боб наконец ее узнал и одновременно с ним узнала и Тамара.
— Здесь все по одной причине. Брата похоронила. Двоюродного. Считайте — родного. Мы росли вместе. — Тамара была рада выговориться. — Его родители погибли. Вот мои мама с папой их и заменили.
— И не уберегли, — Михаил включился в разговор.
— Я тоже сына не уберегла. Вот пришла к нему. Почти каждый день хожу, с тех пор как похоронила. — Чайковская обращалась то к Томе, то к Бобу, как будто это не они в начале прошлой зимы нашли в озере тело ее Гоши.
Михаил согласно закивал.
— Когда умирают дети, родители живут с чувством вины.
Нина больше не могла сдерживаться. Сквозь рыдания она призналась, глядя на мужа так, будто упрекала в этом именно его:
— Это правда. Но я жила так, и когда Тимурчик был жив. — Наконец она заплакала.
Тамара взяла ее за руку.
— Мама, не накручивай себя. Не здесь.
Нина отвернулась. И Чайковская растерялась.
— Извините. У вас горе, а я тут еще со своим.
Новак коснулся плеча Тамары, впервые позволив себе ее поторопить.
— Тома, нам пора ехать.
Но Тамара будто нарочно тянула время. Она схватила Чайковскую за рукав пальто.
— Поедемте с нами. Вы не знали Тимура, он не знал вашего сына. Но помянуть их обоих не грех. Кстати, Виктор, познакомься. Это Лидия Чайковская, я тебе о ней рассказывала. Лидия, а это мой будущий муж, Виктор. Это он помог поймать убийцу вашего сына.
Новак вздохнул. Но быстро взял себя в руки.
— Конечно, конечно, поедемте с нами.
— Ну что вы! Поминки — не банкет. Вы — хорошие люди. — Чайковская заправила мокрые волосы под платок. — Примите мои соболезнования. Но я — к сыну, — она указала рукой куда-то в глубь кладбища. Слова ее звучали буднично и деловито. Как будто Гоша ждал ее с горячим обедом в пересменку, как обычно бывало при жизни.
Новак взял Тамару под руку и решительно повел вперед. Нина с Михаилом уже успели пройти пару метров в сторону выхода. Дождь перестал, но никто, похоже, этого не заметил. Так и шли под зонтами, переступая через лужи.
Боб остановился потрепать дворнягу по холке, чтобы дать возможность Новаку отойти подальше, и Чайковская подошла к нему.
— Боря! Вы, кстати, спрашивали меня, помните?
Боб стрельнул взглядом — процессия удалялась, и решил, что успеет их догнать.
— Да, Лидия Петровна! — Он весь подался вперед, кивнув Вохе, чтобы тот подождал чуть поодаль.
Словно почувствовав чей-то пристальный взгляд, Новак обернулся. Но Борис уже на него не смотрел, он говорил с Лидией Петровной. Воха в это время шнуровал ботинок, присев на корточки чуть в стороне. Через пару секунд Чайковская приобняла Боба на прощание и быстро пошла в глубь кладбища, ловко лавируя между могилами без оград. За ней покорно потрусила дворняга. Боб провожал их задумчивым взглядом. Воха хорошо знал этот взгляд: закрутились-завертелись шестеренки, не иначе как прогоняет через свой компьютер новую инфу.
Нина опустилась на скамейку у колонки с водой, мокрым платком вытерла заплаканное лицо. Новак подвел Тамару к Михаилу, переминавшемуся с ноги на ногу рядом с бюветом. Но Тома предпочла сесть рядом с матерью. Молча протянула руку. Нина подала дочери платок. Старомодный, тканевый, не бумажный. Тамара все смотрела на него. И вдруг поняла, что этот платок принадлежал Новаку. «Там, в углу, должна быть монограмма: вышитые светлыми в тон ткани буквы В. Н. Вот так незаметно и быстро Виктор стал частью семьи, у мамы в кармане его платок. Наверное, еще с Одессы. — Однако эта мысль Тамару нисколько не обрадовала. — Ну почему он не пользуется бумажными, одноразовыми, как все нормальные люди, зачем эти фирменные штучки там, где человек обнажен душой, где любая искусственность неуместна?» Перехватив ее внимательный взгляд, Новак понял его по-своему и выразительно глянул на часы.
— Пойду их потороплю! — И окликнул Боба: — Борис!
Тот словно только этого и ждал, так быстро двинулся навстречу Новаку. Воха тоже предупредительно ускорил шаг, но прошел мимо, ему всегда было неловко в присутствии этого бизнесового хлыща, особенно после памятного семейного ужина в Одессе, когда, будучи пьяным, он наговорил тому немало глупостей. Когда Новак поравнялся с Бобом, Воха уже помогал Нине встать со скамейки.
— Борис, вы не могли бы после поминок уделить мне время? — Новак задал вопрос вполголоса, но Бобу показалось, что их слышит вся округа.
— Без проблем. Что-то случилось? — он не скрывал удивления.
— Нужно поговорить. Тамара поедет с родителями. Они настояли на том, чтобы жить в гостинице. И у нас будет время.
Боб поймал тревожный взгляд Вохи, он со стариками уже подходил к центральным воротам. Тамара шла следом и все оборачивалась: «Что там у этих двоих, все ли в порядке?» Сейчас Боб вполне разделял ее тревогу. С чего это вдруг господин Новак решился на разговор? И о чем, интересно, пойдет речь? Боб не мог просчитать маневр соперника, и это его нервировало даже больше, чем дорогой аромат нишевого парфюма, которым Новак щедро окутал свою персону перед выездом. Свежий весенний воздух, промытый дождем, контрастировал с нотками штучного ветивера и лишь подчеркивал искусственность тщательно сконструированного образа господина Новака. «А если разложить всю эту конструкцию на составляющие, что останется? Какова ваша суть, Виктор Захарович? А вдруг ничего? Пустота? Черный прямоугольник, похожий на тот, в который час назад они по очереди швырнули по горсти земли». Бобу вдруг показалось, что именно сегодня во время предстоящего разговора он найдет ответ.
В номере маленькой частной гостиницы на Подоле было сухо и солнечно. Должно быть, светлые стены и тепло-оранжевые шторы создавали такое впечатление, и Воха был заочно признателен дизайнеру отеля. После сырого кладбища и женских слез хотелось тепла. Рюмка коньяка была бы в самый раз. Воха аж сглотнул, представив, как теплая волна, обжигая горло, разливается по телу и мягко навевает сладкую полудрему.
Номер был не люксовский, но вполне приличный. Новак, конечно, мог бы и люкс снять для родителей Тамары, но Воха знал, что дядя Миша категорически отказался. Он даже порывался отдать деньги за гостиницу, но будущий зять так искренне возмутился, что папа постарался замять инцидент. И хотя Воха был всецело на его стороне, вслух поддержал Новака. Ему хотелось поскорей попасть с рецепшена внутрь и согреться. Сейчас он вытянул ноги, сидя в маленьком велюровом кресле, и наслаждался редкой минутой покоя. Тетя Нина прилегла прямо в мокрой одежде на застеленную кровать, она слишком устала, чтобы смущаться присутствия других людей, к тому же тут все были свои. Дядя Миша сел рядом и взял ее за руку. Кровать под ним ухнула, мягкий матрас прогнулся, зазывая забыться сном. Воха подсчитал, что спал сегодня всего четыре часа, хотя ему предписали постельный режим до конца недели. Только Тома все кружила по номеру в своих высоких сапожках, то выглядывая в окно, то оправляя салфетку на столике. Вся эта затея с гостиницей ей не нравилась с самого начала.
— Папа! Ну папа! Ну вы же зря упираетесь. Прошу — собирайтесь, поехали. В конце концов, это просто неприлично. В какое положение вы меня ставите? Плохая дочь не пускает к себе родителей.
Нина, не открывая глаз, лишь отмахнулась от ее слов. Михаил приложил палец к губам, призывая к тишине, и показал на жену, мол, пусть отдохнет. Дальше говорил шепотом, все поглядывая на Воху, словно призывал его в свидетели:
— Это мамино решение, Томочка. Уговаривать ее нет смысла — ты же знаешь. Все нормально. Езжай домой.
— Но почему?.. — Тамара не сдавалась.
Нина открыла глаза и села на кровати.
— Мы не хотим мешать вам с Виктором.
— Мама! Ну опять эти глупости. Если я захочу, то поеду к Вику в любой момент.
— А еще мы хотим подумать, чего мы не сделали для того, чтобы у Тимурчика была другая жизнь.
— Мама! Для Тимура вы сделали столько же, сколько и для меня. Даже больше, — в голосе Тамары прозвучала затаенная детская ревность.
Михаил согласно закивал:
— Все верно. Он был слабеньким с рождения. В один день стал сиротой. — Михаил обращался к Вохе, как будто тот не знал про семейную трагедию, про ту злополучную аварию, в которой выжил только маленький Тимур. — Случилось, что случилось. Ничего уже не вернешь и не исправишь. Нам остается только скорбеть.
Воха кивнул. Словно спохватившись, Михаил встал и достал из дорожной сумки бутылку коньяка. Жестом подозвал Воху.
— Ладно, Вовчик! Давайте помянем теперь по-семейному.
Воха поднял ладонь и тяжело вздохнул:
— Не могу, дядя Миша. Извините. После ранения воздерживаюсь.
— Это правильно. Поддерживаю. Ты, кстати, как? Уже вышел на службу?
— Ага! Что мне сделается? Я же пули зубами ловлю! — Воха перевел взгляд на Тамару, с опозданием вспомнив, что именно эта его дежурная фразочка всегда ее так раздражала. Да и в контексте произошедшего с Тимуром хвастаться своей везучестью было с его стороны по меньшей мере бестактно. Но тетя Нина задремала после успокоительного, дядя Миша был занят поиском рюмок, а Тамара стояла у окна и, казалось, вообще не слушала, о чем за ее спиной говорят мужчины. «Вот и хорошо», — Воха подошел к Тамаре и дотронулся до плеча:
— Я еду, ты остаешься или тебя подбросить?
— Поехали! — Тамара сбросила с себя оцепенение и глянула на спящую мать.
«Снова мама победила. Неужели и я буду столь упрямой, когда у меня будут дети. Если Бог даст после всего, что довелось пережить. А имею ли я моральное право приводить в этот жестокий мир еще одну душу, заведомо обрекая ее на страдания? Сегодняшние реалии свидетельствуют в пользу обратного. Вот Воха честно заявляет своим женщинам, мол, детей не будет, не хочу оставлять сирот. Но это Воха, а Виктор в разговорах не раз обмолвился, что строит империю не только для себя, но и для будущих наследников. А если я не смогу ему родить сына, то как сложится наша дальнейшая судьба? Пора было наведаться к врачу. Любое серьезное дело требует тщательной подготовки, а что может быть важнее жизни? Даже смерть уступает ей в этом, — ведь беременность длится девять месяцев, а смерть мгновенна. Тимура сегодня похоронили практически за час».
Тамара удивилась несвоевременности подобных мыслей, но человек так устроен: замещает одно другим. Таковы принципы выживаемости вида в контексте эволюции. Проще говоря: Бог дал — Бог взял и наоборот. Теряя близких, разве она не заслуживает ребенка? А с другой стороны, сможет ли она воспитать его правильно? Не избаловать, как родители Тимура? И каким отцом будет Виктор? Вышколив себя сам, сможет ли он давать ребенку нужную свободу для естественного развития личности или зажмет в стальные тиски, заставляя работать над собой по собственной схеме? Перед глазами против воли всплыл образ Макса. Их ребенок погиб, так и не родившись. Она знала, что не сможет предать память о нем.
Воха подал Тамаре сырое пальто. Запах влажной шерсти напомнил времена детства в деревне. Они с Тимуром играли в снежки, и варежки в комьях заледенелого снега не успевали просыхать на батареях. Тамара и не заметила, как они с Вохой зашли в маленький лифт отеля, как спустились в вестибюль.
Воха надеялся, что Тома хотя бы сегодня решит не ехать к Новаку в его загородный дом. Иначе в это время суток им придется торчать в пробке как минимум час. При том, что ее квартира находится в двух кварталах от отеля, а его — всего через новый мост переехать. Здравый смысл подсказывал, что нужно переодеться в сухую одежду и принять горячую ванну как можно скорей. На этот раз Тамара прислушалась к здравому смыслу. Или просто позволила распорядиться собой, будучи не в состоянии принимать решения самостоятельно.
С тех пор как Боб был в офисе у Новака в последний раз, здесь мало что изменилось. Разве что растения в серебристых напольных вазах разрослись пышнее, хотя Боб и не был уверен, что декоратор-флорист просто-напросто не поменял их на другие в прошлом квартале. Новой была только фотография в рамке на столе Новака. Серебристая рамка была той же фактуры, что и вазоны, и Боб почувствовал нарастающее раздражение: чертов сноб использовал образ Тамары в качестве украшения! Тамара искренне улыбалась на фото, прямо-таки излучая радость. На фоне картины с разоренным гнездом в стиле Магритта контраст этот бросался в глаза: период до Тамары и период с ней. Боб ощутил укол ревности. Но к собственным чувствам он решил вернуться позже, сейчас важен был Новак.
Во всех углах кабинета витал шлейф, оставленный парфюмом хозяина. От этого въедливого запаха еще на кладбище у Боба сдавило виски. И соблазн согласиться на кофе — вдруг голову отпустит — возрос, но Боб выбрал чай, стойкости ему было не занимать: раз перешел на чай, то никакие обстоятельства не могли повлиять на его решение. Поначалу он хотел было вообще отказаться от всего, но Новак настоял, ведь они оба успели продрогнуть на похоронах и горячий имбирный чай с ромом сейчас был как нельзя кстати.
Когда секретарша внесла поднос, мужчины переместились в мягкие кресла у журнального столика. Симметрично скрестив руки, они стали похожи на застывшие фигурки ферзей на шахматной доске. Да и внешнее сходство соперников бросалось в глаза: оба стройные, с тонкими кистями нервных рук, сероглазые, с каштановой копной волос, кое-где с седыми прядями. Правда, Боба немного портили очки в широкой оправе и загрубевшие от работы пальцы с въевшимися следами мазута под ногтями. С другой стороны, именно эти детали придавали его облику некую брутальность, недостающую холеному Новаку.
Меньше года прошло с тех пор, как они так же сидели в этих самых креслах, вычисляя местонахождение Панченко. Но сейчас они разговаривали не как наниматель с частным детективом, а как члены одного сообщества, такого себе тайного клуба для посвященных — семьи Тамары. За то время, пока добирались до офиса, Новак исчерпал запас дежурных фраз, которые должны были подвести к серьезному разговору. Да и Шульга был не тем противником, которому нужна прелюдия, что Боб не преминул тут же продемонстрировать, едва пригубив свой чай:
— Я думаю, что пора переходить к сути, господин Новак!
Виктор отодвинул чашку:
— Поймите меня правильно, Борис. Смерть Тимура — трагедия. Но ничего необычного нет. Официального следствия будет вполне достаточно.
Боб заставил себя удержать чашку в руках, оставаясь внешне абсолютно спокойным. Он поднял глаза, глядя поверх очков:
— Я вас правильно понял — вы не хотите, чтобы я помогал полиции искать убийцу?
— Формально Тимура никто не убивал. Вы наверняка знаете то, что знаем мы с Тамарой. Смерть не насильственная. Несчастный случай. — Новак хлопнул себя по колену, закрывая тему, на что Боб только пожал плечами:
— Если забыть, что его перед смертью связали и он от этого умер, — Шульга отхлебнул чай и добавил в него чайную ложку меда.
— Тамара очень болезненно переживает потерю брата. Ваш интерес к этому делу не поможет ей быстрее залечить раны. К тому же вы, кажется, заняты поисками убийцы ее погибшего мужа?
— Не думал, что Тома скажет вам об этом. — Рука с ложкой дрогнула.
— У моей невесты нет от меня секретов.
— А у вас от нее? — Боб сразу же пожалел о сказанном, едва эти его слова слетели с губ. Новак его переиграл, ловко вызвав на откровенность. Боб на глазах утрачивал над собой контроль. Слишком важная для него тема была сейчас затронута.
— У меня нет секретов ни от кого. — Новак улыбнулся. — Моя биография есть в Википедии. Но давайте все-таки не обо мне. Помните разговор, с которого однажды началось наше сотрудничество?
Новак озвучил недавнюю мысль самого Боба. Довольный произведенным эффектом, он неспешно поднялся и принялся ходить по кабинету. Боб попытался встать вслед за ним, на что Новак резко махнул рукой, давая понять, что разговор еще не окончен. Боб откинулся на спинку кресла и поправил очки:
— Конечно, помню. Вы отдали мне материалы, собранные Заплавой на Макса. Я посмотрел на досуге. Много чего притянуто за уши. Но, если бы Макс не погиб, этому делу дали бы ход. У нас любят искать врагов на голом месте.
Новак поправил картину на стене и вернулся к Бобу:
— Хорошо, что вы это понимаете. Ведь под эти же жернова попал ваш друг Калганов. А у меня есть рычаги, чтобы спустить все на тормозах.
Новак смотрел на Боба сверху вниз.
Повисла пауза. «Неужели все так просто?» Боб воспользовался возможностью допить свой чай, чтобы за эти пару секунд проанализировать предложения Новака. По всему выходило, что бизнесмен банально торговался. Впрочем, это вполне соответствовало его стилю, ведь на папку Боб однажды купился, о чем сам Новак только что любезно напомнил. Почему же не воспользоваться успешным приемом во второй раз?
Боб отставил свою чашку и поднялся с кресла. Теперь уже он возвышался над соперником. Всего пару сантиметров разницы в росте придали ему недостающей уверенности.
— Калганова оставят в покое, если я отступлюсь от Тамары и буду держаться от нее подальше?
— На какое-то время. Пока мы не поженимся. А потом я думаю выехать с ней из Украины на некоторый период.
Мужчины смотрели друг другу в глаза. Боб только сейчас осознал тот тайный страх, который гнал от себя все это время. Новак с легкостью мог забрать у него Тамару навсегда. Они действительно больше никогда не увидятся. Что ж! Пускай даже и так. Он не имеет на нее права, пока не пойман Портной! И она об этом знает! Голос Боба прозвучал на удивление спокойно:
— На некоторый период или навсегда, а, Виктор Захарович?
— Все может быть. — Новак не лукавил.
Боб подошел к рабочему столу Новака и без спроса взял фотографию в рамке. Покрутил ее в руках. Прищурился. Да, так и есть! Еще там, сидя в кресле, он вспомнил, что этот снимок сделал сам в университетские годы на лестнице центрального корпуса. Снимал на раритетную «лейку». Тогда еще не было Макса, Тамара была совсем юной, счастливой и влюбленной в него, в Шульгу, самого взрослого парня на курсе. Смерть еще не опалила ее своим черным дыханием, и в глазах не появилось того жуткого выражения безысходности, едва не приведшего к пропасти безумия ее саму. Наверняка Новак сразу же выбрал это фото во время семейных посиделок в Одессе. Дядя Миша пожаловался, что старые фотографии сыплются и желтеют, и Виктор пообещал отреставрировать и перевести в цифру весь архив. Боб представил, как все было, и понял, что этот удар был спланирован заранее. Конечно же, по характеру снимка Виктор сразу догадался, кто тогда фотографировал Тамару, если только простодушный дядя Миша не поведал ему об этом сам. Да, здесь она была такой, какой видел ее только Боб. До сих пор в его воображении при упоминании ее имени всплывает именно этот образ первокурсницы: челка над озорными глазами, белый воротничок над цветастой кокеткой летнего платья, ямочки на круглых щеках. Новак не только в будущем лишал его Тамары, но даже проник в их общее прошлое, пиксель за пикселем внедряя на место дорогих воспоминаний свой собственный образ. «Да, Виктор Захарович! Вы — самый настоящий вирус, а не достойный враг, которого можно желать иметь!» У двери Боб обернулся и бросил через плечо:
— Возможно, вы — хороший бизнесмен, господин Новак, но не все в этом мире является предметом торгов.
— Так, вы говорите «нет»? — Новак скривился, он не любил пафосных и банальных фраз.
Боб взялся за ручку двери, но на последних словах обернулся:
— Я уважаю чувства Тамары к вам. Но у меня-то таких чувств нет!
Не замечая протянутой руки Новака, он вышел из кабинета.
Глядя вслед удаляющемуся сопернику, Новак достал из кармана пиджака платок с монограммой. Тщательно вытирая руки, он тихо пробормотал:
— Что ж, господин Шульга, или как там вас называют: Боб? Вы сделали свой выбор.
Воха вез Тамару домой, время от времени поглядывая на нее в зеркало над щитком. Он пытался придумать уместные слова утешения, но они никак не находились. Единственное, что он сумел выдавить из себя, было ее имя:
— Тома! Эээ! Я! Эээ!
Тамара смотрела прямо перед собой:
— Не надо, Воха. Спасибо. Попытка засчитана…
Она отвернулась к окну и вдруг изменившимся голосом прошептала своему размытому отражению: «Я устала. Боже, как же я устала!»
Дворники скрипели по лобовому стеклу, хотя дождь давно прекратился. Тамара захотела выговориться, и Воха тихонько крутил баранку, опасаясь ее прервать или отвлечь даже таким простым действием, как отключение дворников.
— Прощать? Подставить другую щеку? — Она уперлась лбом в холодное стекло. — Как не возненавидеть людей, если даже один из них способен на такую жестокость? Как, блин, ходить по этой земле?
Воха слушал, не отвлекаясь от дороги. Как знакомы ему были подобные чувства! Когда-то и он мучился ночами, задаваясь похожими вопросами, пока не заимел толстую шкуру, привыкнув к трупам, бессмысленной жестокости и своей странной роли во всей этой чехарде — санитара леса.
— А ведь каждый человек испытывал безответную любовь. — Тамара начертила кончиком указательного пальца на запотевшем стекле смайлик, — боль от сознания того, что ты отвергнут. Ты хуже. Ты, собственно, не представляешь никакой ценности. Горечь обиды, желание прекратить все одним махом на крыше ближайшей новостройки. Потому что ты… не нужна… Почему же мы тогда так холодны друг с другом? Если каждый живет с дырой в сердце? Зачем убивать тех, кто и так не живет?
Воха закусил губу, его сердце сжалось от жалости. Если бы эта женщина хоть вполовину меньше любила его, как иные любят своих котиков, он бы ворвался в ее квартиру и вынес на руках, уворачиваясь от ударов кулаками по спине, от воплей и царапин. Ему было бы плевать, насколько ее жизнь была успешнее до него. Он бы никогда ее не отпустил. Воха понял, сейчас к ее давнишней обиде на родителей добавились многолетние «страсти» по Шульге. И если бы Борис сейчас оказался рядом, Воха, ей-богу, со всего маху съездил бы ему по роже.
— Я понимаю, — Воха накрыл ладонью ее холодные пальцы. Тамара резко повернулась к нему:
— Ничего ты не понимаешь! Не надо меня успокаивать и жалеть! — она сорвалась на крик. — Я устала врать на людях! Тем более при родителях, они ведь прекрасно знают, что я вру.
— Ты это о чем сейчас? — Воха подумал, что речь пойдет о Новаке и в душе возликовал, но как всегда ошибся.
— О Тимуре. Никакой короткой, но достойной жизни он не прожил. Вырос избалованным, зацелованным мальчишкой, которому все позволялось. Убегал из дома, связывался черт знает с кем. Сидел в тюрьме. Неясно, где и как брал деньги! Ширялся. — Тамара закричала, закрыв лицо руками: — Я его ненавижу! Ненавижу!
Воха отметил, что она все еще говорит о брате в настоящем времени. Значит, еще не смирилась. Ей еще больно. Сам не понимая, что это вдруг на него нашло, он резко затормозил и повернулся к Тамаре. С силой отнял ее руки от заплаканного лица и поцеловал прямо в губы.
— Маленькая моя, бедная девочка! Я им всем покажу! Я им дам! Никто не посмеет тебя обидеть!
Воха гладил ее по лицу, целуя дорожки от слез. Тамара замерла. Затем повисла на груди Калганова и ответила на поцелуй. Слезы продолжали литься, но именно эти слова Вохи, эти его поцелуи сейчас ей так были нужны. Конечно, Воха мог дать ей пощечину (именно так выводят близких из состояния шока), но он почувствовал, что она нуждается в любви. Пусть он это сделал вместо Боба, от которого Тома все еще тщетно чего-то подобного ждала, и даже вместо Виктора, которому было вообще несвойственно спонтанное проявление чувств, ему было все равно. Тамара — его близкий друг, но еще и женщина, в которой сейчас именно маленькая испуганная девочка звала на помощь. И сам Воха, и Тома, оба знали, что были чисты в своем порыве. Что при других обстоятельствах никогда бы не перешли за черту. Да и сейчас, осознав через мгновение, что произошло, они отпрянули друг от друга в недоумении, решив забыть, стереть случившееся из памяти навсегда.
Машина подъехала к дому Тамары. Темнело рано, март был скуп на солнце, и световой день оставался таким же коротким, как и в феврале. В нескольких окнах уже горел свет. Воха мягко притормозил, погладил напряженную Тому по плечу и все же спросил:
— Проводить?
Она выбралась из машины.
— Спасибо! Не заблужусь.
Они оба усмехнулись, шутка была вполне в духе Калганова. За это они и любили друг друга столько лет: за возможность быть собой, не рисоваться, не стараться казаться лучше.
— Приму ванну, выпью мелатонин и лягу пораньше. Еще раз спасибо, Вова. Пока.
Тамара наклонилась к окошку и дружески чмокнула Воху в нос:
— Забудь, что я говорила в машине.
— Уже.
Кризис миновал. Черная трясина депрессии, из которой она чудом выбралась после гибели Макса, не затянет ее обратно. На этот раз она справится. Уже справилась. За это она будет всегда благодарна Калганову, ее верному рыцарю, ее Рыжику, даже если жизнь разведет их по разным берегам.
Тамара вышла из лифта, на ходу доставая ключи от квартиры, и открыла входную дверь. Привычным жестом включила свет в прихожей. Закрылась изнутри и сняла влажное пальто. Присев на пуфик, сняла сапоги. Пошевелила пальцами, разминая затекшие за день ноги. Не глядя потянулась за тапками, но вместо своих случайно нащупала тапки Боба. Подержала их в руках, повертела, рассматривая практически новую подошву, и в который раз мысленно упрекнула Шульгу за нежелание за нее бороться. «Странно Боря вел себя на кладбище! О чем-то говорил с Виком. С Чайковской. Вроде бы и был рядом со всеми, но существовал параллельно, как будто вел свою игру! Хотя слово «игра» совершенно не подходило ни к происходящему, ни к фигуре Бори». Тамара сама себе удивилась: что за странные сравнения порой приходят ей в голову. Боб еще больше похудел за то время, пока они не виделись. Даже очки теперь казались ему большими. Тамара прекрасно знала, что грызло его изнутри, но по-прежнему не хотела верить.
Она так и направилась в комнату, босиком, с большими мужскими тапками в руках. Словно они гарантировали в темноте защиту и обещали присутствие хозяина рядом.
Войдя, потянула носом: едва уловимый непривычный запах донесся откуда-то справа. Нащупала выключатель и включила свет…
— Аааа, — Тамара закричала от неожиданности. Ноги стали ватными, страх парализовал все тело. Перед ней стояла Жанна, «дама в черном», как они успели окрестить ее, когда пару раз видели ее рядом с Тимуром. И безумный взгляд ее широко распахнутых глаз не предвещал ничего хорошего.
Тамара зажмурилась. Ей вдруг показалось, что все это сон, один из тех кошмаров, которые преследовали ее несколько лет после гибели Макса — черная птица с раздвоенным языком гналась за ней из ночи в ночь по длинному тоннелю, загоняя все дальше и дальше в глубь пустоты. А что, если происходящее всего лишь продолжение того ужаса, когда пытаешься бежать, но не сдвигаешься с места, кричишь, но не можешь издать ни звука. А если резко открыть глаза? Проснуться? Кошмар исчезнет?
Жанна приближалась. Тамаре казалось, что она движется медленно и плавно, как при замедленной киносъемке. От этого становилось еще страшней. Нет, это был не сон. Чужое горячее дыхание ощущалось кожей рук, которыми она закрыла лицо. Первая шоковая реакция, вгоняющая в ступор, миновала.
Тамара попятилась к запертой двери и поняла, что нужно звать на помощь:
— Помогите! Воха! — Но из горла вырвались какие-то хриплые звуки, мало похожие на членораздельные слова. Но Жанна услышала в этом отчаянном хрипе имя погибшего мужа Тамары. И усмехнулась.
— Правильно! Зови-зови! Но мертвые нас не слышат!
Оказывается, Тамара звала на помощь именно Макса, а думала, что Воху.
Жанна не спешила. Она равнодушно наблюдала за хозяйкой, как за подопытным кроликом или эдаким забавным насекомым. Даже будучи босиком и с опухшими красными веками, с растрепанной прической после тяжелого и дождливого дня на кладбище, Тамара выглядела стильно. Синяя жилка проступила у нее на виске и билась в безумном ритме. Жанна разглядывала сестру Тимура впервые так близко: тонкое запястье с кожаным ремешком аккуратных дамских часиков, застывшее у горловины черного длинного платья, белая длинная шея над ними. Красавица. В окружении дорогих вещей эта женщина выглядела хозяйкой жизни, и за это Жанне все легче и легче было ее ненавидеть. Растягивая минуты, она смаковала это новое для себя чувство, чувство удовлетворяемой ярости. «Сейчас свершится месть. Эта гламурная дамочка, из-за которой погиб Тимур, ее Тимур, всю жизнь забирала себе все самое лучшее, в то время как ему доставались лишь крохи с барского стола». Жанна была уверена, что в квартире никого нет и Тамаре некуда от нее деться. Можно еще полюбоваться, как животный страх искажает это красивое лицо. Без пяти минут — мертвую маску.
Тома уперлась спиной о входную дверь. Попыталась ее открыть. Вспомнила, что минуту назад сама же ее заперла на ключ, а ключи положила на тумбочку. Потянулась за ними, но только столкнула связку, и та упала в щель между стеной, громко звякнув. Жанна рассмеялась. Суета жертвы придавала ей сил, добавляла куражу. Под ее глумливым взглядом Тамара схватила сумку, вытащила мобильник, дрожащими руками попыталась набрать номер, но дрожь подвела — Тома выронила и телефон. Не сводя глаз с крадущейся Жанны, она слегка присела и нащупала мобильник, однако поднять его так и не успела — Жанна, теперь уже открыто смеясь во весь голос над ее тщетными потугами, наступила на него ногой в тяжелом ботинке. Множество пряжек в виде маленьких черепов сверкнули в свете вспыхнувшего экрана. Тамара зазевалась на долю секунды, и Жанна резко оттолкнула ее от дверей. Тамара едва удержалась на ногах.
— Да что тебе надо?! На помощь! — Жанна перегородила путь к входной двери. — Ну что ты хочешь? Отстань от меня!
Тамара попыталась протиснуться на кухню. Но Жанна оказалась проворнее и еще раз оттолкнула ее. Та бросилась в комнату. Автоматически нащупала выключатель и включила свет. Она судорожно вертела головой, пытаясь найти выход из ситуации. Взгляд остановился на балконной двери. Дверь была приоткрыта. И в голове мелькнула неуместная мысль: «Виктор отругал бы ее за то, что не закрыла балкон», — но сейчас ее небрежность оказалась как нельзя кстати. Жанна наступала, и в руке ее был нож.
«Мой нож», — вяло отметила про себя Тамара. — Неужели это конец? Сдаться и не бороться. Встретиться с Максом и ребенком. Девочкой». Но инстинкт самосохранения взял верх. Сама не ведая, что творит, Тамара схватила с комода вазу и швырнула ее в Жанну. Та ловко увернулась, но это ее немного задержало.
Тамара рывком открыла дверь и выскочила на балкон:
— Помогите! Помогите!
Голос звучал пронзительно и жутко. Свет из комнаты освещал силуэт Тамары, стоящей на балконе. Сейчас она сама выглядела, как «дама в черном». Странная ирония доли.
«Не надо было выключать мотор» — мелькнула мысль. С первой попытки машина не завелась. Конечно же Воха не рассчитывал, что Тамара пригласит его подняться в квартиру. Он выскочил следом только для того, чтобы в ларьке на той стороне улицы купить сигареты. Включил аварийку, оставив машину прямо под запрещающим парковку знаком, не хватало еще на ППС-ников нарваться. Вроде бы и коллеги, но попадается в последнее время все больше принципиальный молодняк. «Теперь вот мучайся с этой развалиной». Воха открыл капот, просто так, для порядка, может, кто из любителей-самоделкиных подгребет, сам-то он мало что смыслил во всем этом переплетении труб, трубочек, шлангов и коробок. Почесал затылок, покрутил головой во все стороны — никого… Стемнело. С неба снова сыпалась ледяная крошка. Погода к урокам труда на пленэре не располагала аж никак. Воха сплюнул и захлопнул капот. «Ничего не поделаешь, все зависело от желания своенравного железного коня. Захочет — поедет, не захочет — даже Боб с его славой мастера на все руки окажется бессилен. Кури теперь, брат Воха, хоть до посинения! Дома блок лежит нераспечатанный, мог бы пятнадцать минут и потерпеть. — Воха ругал себя последними словами. — Как после всего, что произошло в машине, смогу подняться к Томе? Это будет верхом неприличия и бестактности. Будто бы хочу воспользоваться ее состоянием и… Наверное, Боб чувствовал все эти годы нечто подобное по отношению к ней! Тьфу, ты! Чертова философия! Ну, с Бобом все ясно. А я каким боком оказался вдруг в этом замешан? Сам кругом виноват. Вот возьму, блин, и брошу курить!» И вдруг над его головой раздался крик: «Помогите!» Воха с ужасом узнал голос, искаженный страхом, срывающийся на фальцет, но все равно такой знакомый! «Господи, Тома!» Он поднял голову, на балконе мелькали силуэты, шла борьба. Воха сощурился, пытаясь хоть что-то разглядеть в полумраке, и с ужасом понял: кто-то пытается перекинуть Тамару через поручни ее же балкона.
«Тома! Тамара!» — Воха бросился к подъезду, на ходу вытащил пистолет. О, сейчас он был бы благодарен своей капризной машине, если б напрочь о ней не забыл.
Дверь подъезда оказалась запертой на магнитный замок. Непослушные пальцы наугад набрали номер первой попавшейся квартиры. Три гудка вызова показались вечностью.
— Кто там? — раздался женский старческий голос.
— Полиция! Открывайте!
— Я не вызывала! — после паузы произнесла старушка.
— Так вызывайте! В квартире Воропай нападение! Открывайте же скорей!
Наконец дверь открылась, и Воха смерчем ворвался в подъезд. Он помчался к лифту, но лифт стоял где-то на верхнем этаже и, судя по звукам погрузки, не торопился ехать. Махнув рукой, Воха рванул по лестнице, прыгая сразу через две ступеньки. Боль в плече, едва утихшая после отпуска по ранению, резко вернулась и мешала дышать. Воха сцепил зубы и ускорил бег.
«А на вид — хрупкая», — Тамаре удалось вырваться из железной хватки Жанны. Она бросилась в прихожую, на ходу преграждая путь за собой креслом и столом. За дверью раздался крик Вохи:
— Тома! Я здесь, Тома!
Ручка двери бешено задергалась.
Жанна занесла нож, Тамара сорвала с вешалки пальто и швырнула ей в лицо. Это дало ей пару секунд форы, чтобы дернуть дверную ручку со своей стороны:
— Воха-а-а!
— Отойди от двери! — Воха крикнул что есть мочи и выстрелил в замок. Плечом вынес дверь и ворвался в прихожую. Боль его ослепила, и он скорее почувствовал, чем увидел, как Тамара бросилась к нему. Но он резко оттолкнул ее себе за спину:
— Назад! Падай!
Пока, утратив равновесие, Тамара сползала по стене, Жанна попятилась в комнату, прикрываясь Тамариным пальто, как щитом, и выключила свет. Хороший ход! Но… Воха среагировал мгновенно и выстрелил, не целясь. Доля секунды… И Жанна вскрикнула и упала.
Воха обернулся к Тамаре. Она лежала на полу, закрыв голову руками и часто-часто дышала, изо всех сил пытаясь не отключиться. Воха опустился перед ней на колени.
— Все! Все! Тома! Все.
Тамара подняла залитое слезами лицо и бросилась ему на шею. Плечо пульсировало нарастающей болью, но Воха нашел в себе силы помочь Тамаре сесть. Она судорожно цеплялась за рукава его куртки и повторяла, как заведенная: «Макс! Макс! Макс!»
Воха нежно погладил ее по голове и тихо прошептал, сглатывая навернувшиеся слезы:
— Я здесь, Тома! Я с тобой.
С улицы доносился вой полицейских сирен. Воха глянул в сторону окна.
Старушка, значит, вызвала! Молодец! Сознательная.
Боб заехал передним колесом на бровку. Днище жалобно проскрежетало о бетон, но он выключил зажигание и оставил все, как есть. У подъезда мигала «скорая», перегородив въезд паре полицейских машин. Опоздал. Теперь придется держаться в тени, чтобы не попасться на глаза бывшим коллегам. Воха вышел сразу же, наверное, все это время, после звонка, выглядывал его машину в окно. Он молча стал рядом, вполоборота, чтобы и Боба прикрыть, и не прекратить наблюдение за подъездом. Ведь сейчас он тут был главным действующим лицом.
Разгоняя сгрудившихся соседей, дюжие санитары вынесли тело Жанны из темного подъезда. Как и полагается, оно было накрыто видавшей виды простыней с черным штампом в углу. На последней ступеньке носилки подбросило. Из-под простыни нога в массивном черном ботинке соскользнула, и пряжки в виде черепов ярко сверкнули, отражая синий свет от мигалки. Воха достал пачку сигарет. «А еще бросать собрался, дурак! Не пойди тогда в ларек за сигаретами, даже страшно представить, что могло бы произойти». Сигарета сломалась, пока он доставал ее из пачки. Воха посмотрел на свои руки с удивлением. Вроде не дрожали. Достал новую и обнаружил, что теперь не может нажать на зажигалку. Да, руки не дрожали, они просто не слушались. Боль в плече парализовала, а шок — шок, по-видимому, замедлил все реакции. Воха растерянно улыбнулся. Боб поднял воротник куртки и шагнул вперед. Он достал из кармана именную «зиппо», которую носил с собой для тех нередких случаев, когда Калганов терял свою, и спокойно дал Вохе прикурить.
— Понимаешь, Боря? Я думал — промазал. Там же темно было. Оказывается, попал в плечо. Она стала падать — и виском о край стола. Я не хотел ее убивать. Только обезвредить. А вышло…
— Не рефлексируй, Воха. Что случилось — то случилось. Не ругай себя. Ты мог вообще не успеть. Представь, что было бы с Томой? Спасибо тебе.
— На здоровье. От Новака «спасибо» не дождешься. Как прилетел, сразу орать: почему отпустил одну?
— А ты?
— А что мне оставалось? Сказал, что не нанимался охранять его невесту. И что это он уехал по каким-то делам, оставив ее в трудную минуту.
— И сколько народу это слышало?
— Ну, много. Я ведь тоже не шептал. И наши слышали, и соседи.
Боб покачал головой и протянул руку, ладонью кверху:
— Вэлкам ту зе клаб! Теперь Новак тебя тоже ненавидит.
— Он и раньше-то не очень любил. — Воха хлопнул Боба по ладони и вскрикнул от боли. Тот сделал вид, будто не услышал, но мысленно перебрал аптечку в машине. У него точно где-то там завалялся пакетик обезболивающего. Что-то долго Калганов восстанавливается на этот раз.
— Кстати, где они сейчас? — Боб повернулся в сторону своей машины.
— Новак повез ее в больницу. Родителей я уже туда направил. А вот тебе туда нельзя! — Воха взял Боба за рукав, решив, что тот намеревается сорваться следом.
— Да, знаю. Новак обещает проблемы тебе, если я буду напоминать о себе Томе. Этого я допустить не могу. — Боб попытался пошутить. — Ведь мне нужны свои люди в полиции. Как партнеру по чайным церемониям Вальтера.
Шутка не помогла, Воха поперхнулся сигаретным дымом:
— Чего, чего?
По лицу Боба скользнул свет от фар. К дому подъехала еще одна машина, в которой Боб узнал личный автомобиль Хорунжего. Петрович вышел из машины, одетый в штатское, почесал щетину и осмотрелся. По-видимому, он искал в толпе Воху. И по всему было видно, что выдернули его прямо из дому и он от этого был, мягко говоря, не в восторге. «Опять капитан Калганов оказался в центре событий. Только вчера дело Балабана от него забрали, как сегодня — стрельба в квартире Воропай. Лимонадный Джо, хренов!»
Боб отвернулся. Воха все еще смотрел на него во все глаза, переваривая новости о Новаке. «Он просто не мог поверить, что Виктор опустился до примитивного шантажа и что он, Воха, вдруг оказался разменной монетой! В том, что Новак сможет сделать так, чтобы его поперли со службы, он не сомневался. Там уже уровень не Заплавы с его тупой слежкой, а покруче. Новак на последнем Венском балу был сфотографирован рядом с их министром и пресс-секретарем президента. Одно вовремя ввернутое словцо между парой глотков шампанского, и даже Петрович не отмажет. Да, уж! Мало сегодня было потрясений, так на тебе еще одно! Вот она, карма в действии!»
— Начальство прибыло. Иди, работай, Воха! — Боб кивнул в сторону машины. — А я поехал. Не хочу Петровичу глаза мозолить.
Воха приобнял Боба на прощание, вместо того чтобы, как обычно, стукнуться кулаками, и тот понял, насколько его другу было сейчас тяжело. Боб сунул в карман Вохиной куртки свою «зиппо». Это меньшее, что он мог сейчас для него сделать. Кроме того, конечно, чтобы оставить Тамару, навсегда уступив ее Виктору Новаку, человеку, действующему, как вирус, который выжигает с холодным расчетом все, что может оказаться ему неподвластно. А разве Боб еще не уступил?
Белое пятно перед глазами стало расти, расти и вдруг вспыхнуло ярким желтым светом. Новак в медицинском халате отодвинул руку, и показалась напольная лампа под абажуром из прессованной бумаги. Тамара моргнула. Она медленно приходила в себя. Где это она? Ага, знакомая лепнина на потолке, окно, тумбочка, цветы в вазе. В этой же палате когда-то на заре их отношений лежал сам Виктор. Странно, что они теперь поменялись местами. Виктор следил за сменой выражения лица Тамары: пришла в себя, осмотрелась и вспомнила — взгляд стал более осмысленным и оттого мрачным. Нож над ее лицом. Улыбка психопатки. Похороны Тимура. Цепочка событий несомненно привела бы ее к остальным трагичным событиям последних лет, если бы Виктор вовремя к ней не наклонился:
— Все прошло. Все уже хорошо. Давление подскочило — сильный стресс, это понятно. Тебя укололи, переночуешь здесь.
Его теплые губы коснулись ее лба. Тамара подняла руку, провела по лицу Виктора, по его щекам, приоткрытым губам и удивилась, кожа была гладкой и нежной. «Неужели он нашел время побриться? Сменить рубашку? Когда? Сколько времени прошло?» Она привстала на подушке и глянула в окно. За шторами просматривался город, утопавший в мартовской ночи, светлой из-за горящих вдоль сквера фонарей.
— Мои сейчас где? — голос прозвучал тихо. Она все еще пребывала в пограничном состоянии после принудительного медикаментозного сна. Новак перехватил ее руку и мягко поцеловал.
— Я их успокоил и отправил обратно в гостиницу. Предлагал поехать ко мне домой — они отказались.
Тамара кивнула. Значит, прошло всего несколько часов.
— А разве они тебе не сказали?
— О чем?
— Мама с папой переедут из гостиницы ко мне. Я не просила. Папа так решил. Там замок надо менять, а он это умеет и любит.
Новак поднялся со стула и подошел к окну. Его задело недоверие родителей Тамары, могли бы и сказать. Что в этом такого? Постеснялись из-за того, что он оплатил отель, а они, получается, впустую потратили его деньги? Глупости! К тому же он все равно бы это скоро узнал. Собственно, так и вышло. Переложили ответственность на Тому, выходит? Ладно, тогда и он позволит себе задать кое-какие вопросы:
— Кстати, полиция нашла ключи. Эта дама отперла ими дверь. Где взяла?
— У Тимура, конечно. Прости, не удержалась — дала ему комплект после того, как сменили замок. Не спрашивай, зачем и почему.
Новак присел на край кровати. Ему были не знакомы подобные чувства. Узы кровного родства он находил выдумкой беллетристов, но за это время успел заметить: хотя Тамара и считала брата паршивой овцой, стеснялась его, избегала контактов, но при этом все-таки любила и жалела, раз от разу меняя свои решения в его пользу. Можно ли было ее за это винить? Можно и нужно!
— Жалость и привязанность чуть не погубили тебя.
— Знаешь, Вик, родители хотят еще немного побыть со мной, пока все не утрясется.
— Ты хотела сказать — с нами? — Новак удивленно поднял брови. Ведь уже более месяца они жили вместе с Томой в его загородном доме, считая официальную помолвку достаточным для этого поводом.
— Извини, Вик, именно со мной. Столько всего случилось, мы выбиты из колеи. Понимаешь? — Тамара выдавила из себя что-то наподобие улыбки.
Новак отвернулся к окну:
— Получается, я лишний?
— Нет, конечно. Я это делаю ради них. Маме будет легче перенести горе, выхаживая меня. Прости, пожалуйста.
Но Новак не услышал в ее голосе и доли раскаяния. Поэтому ответил не сразу:
— Я тебя понимаю. Но звонить буду регулярно. И приезжать каждый вечер, пока ты не отпустишь то, что случилось.
— Читаешь мысли. Сама хотела тебя об этом просить. — Тамара вздохнула с облегчением.
— Да, и в офисе справятся без тебя. Главное сейчас — твое состояние.
Постучав в дверь, вошла медсестра. В руках никелированный подносик со шприцем и ампулой. Она готова была делать следующий укол. Но Новак поманил девушку к себе, шепнул что-то на ухо, и медсестра поспешно вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Виктор повернул замок на ручке. Раздался короткий щелчок.
Тамара не нашла в себе сил удивиться, даже когда Виктор плотно задернул шторы на окнах. Лишь когда он снял с себя халат, а следом и рубашку, она сфокусировала свое внимание на нем. В глазах Новака полыхал огонь затаенной страсти. Черты лица заострились. Он не был намерен отпускать свою женщину. И дело было совсем не в том, что она хотела недельку пожить с родителями у себя, а в том, что она стремительно от него отдалялась. В трудную минуту рядом с ней оказался Калганов, как и тогда, когда погиб ее муж. И его власть, распространяемая на весь ее внутренний мир, ослабла. Поэтому нужно было немедленно вернуть ее силой. Решение было спонтанным, интуитивным — воспользоваться древним вековым правом, потому что он мужчина и он сильнее.
Тамара испугалась. Таким она своего будущего мужа еще не знала. По мере того как Виктор медленно приближался к кровати, она чувствовала нарастающее смятение. Что это на него нашло? Она ведь только пришла в себя после нападения, и разве не он сам только что говорил, что ей нужен покой? Зачем он это делает? Но в глубине души она знала ответ! Роль жертвы, которую судьба временами принуждала ее играть, вдруг начала доставлять ей странное удовольствие. Разве она не игрушка в руках злого рока? Так пусть у этого рока хотя бы будет лицо красивого мужчины.
Виктор подошел совсем близко. Аромат его одеколона, подогретый выбросом феромонов, заполнил все пространство. Он положил ладонь ей на лицо и поиграл пальцами, словно исполнил фортепианную гамму. Слегка надавил на веки. Одновременно с этим другой ладонью сжал запястье ее руки, не позволяя увернуться. Тамара зажмурилась. Как он там про нее говорил? Красивый человеческий зверь? Нет. Сейчас звериная природа взяла верх именно над ним. Тамара замерла. С одной стороны, ей хотелось оттолкнуть это тело от себя, заползти на край кровати, закрыться скомканным одеялом, даже закричать, а с другой… ее собственное тело предательски потянулось навстречу, и странный звук, похожий на стон, слетел с приоткрытых губ. В считаные секунды она поняла, что сейчас или никогда ей непременно нужно побороть в себе эту рабскую природу и жизнь сама подсказывала ей верный ход. Как и каждой женщине на этой земле до нее, да и после нее.
— Ну, давай же! — Тома с силой высвободила руку и схватила Виктора за шею. Ногти впились в шею, и он инстинктивно дернулся. — Иди ко мне!
Тамара перехватила инициативу, это было против его правил. Но азарт борьбы уже захлестнул его полностью, и он не смог остановиться. Тамара рванула его на себя, ухватив за волосы на затылке. Если бы он видел сейчас ее лицо, то немало удивился: она едва заметно улыбалась. Да, Тамара знала: единственная возможность не стать добычей хищника — это обездвижить его, взять верх. Быстрый оргазм — и на долю секунды личность мужчины умрет. А значит, он получит свободу. От страхов, обид, сомнений, инстинктов, прошлого и будущего, от нее и от себя самого. За этим чувством восторга раз за разом мужчина, наматывая круги, возвращается к очагу с добычей в зубах и кладет ее к ногам любимой женщины.
— Иди ко мне, Вик!
Тамара опрокинула его на кровать и села сверху. Теперь ее ладонь лежала у него на лице, мешая дышать в полную силу. Запах ее вспотевшего дрожащего тела просачивался сквозь растопыренные пальцы, одурманивал и подавал сигналы, понятные только его телу.
— Ты моя! — Виктор мычал слова, но Тамара его не слышала. Она смотрела вверх и двигалась резко и быстро, сжимая внутренние мышцы изо всех сил. — Ты только моя! — Виктор схватил зубами ее ладонь и сдался. Он позволил себя унести волне нахлынувшего наслаждения. Он позволил себе потерять образ женщины, его вызвавшей, потерять чувство времени и исчезнуть в полном безграничном мраке.
Тамара смотрела на него сверху вниз: его глаза были закрыты и ноздри все еще трепетали под тяжелым прерывистым дыханием. Он выглядел беззащитным и опустошенным. «Где ты сейчас, Вик? Где пребывает твоя душа?» Впрочем, сейчас гораздо больше Тамару занимало ее собственное состояние — ей хотелось продолжить борьбу. Хотелось движения. Но она выбрала контроль. И вот вместо конвульсий удовлетворенной плоти Тамара испытывала уверенность в силе своего духа. Второй раз за последние сутки она победила. Больше она никогда не позволит себе получать удовольствие от состояния жертвы.
— Я люблю тебя! — Виктор крепко обнял ее, прижимая к себе.
— Я знаю, Вик! Я тоже тебя люблю! — Тамара откинулась на подушку, шутливо толкнув Виктора бедром. «Хорошо, что завтра можно будет поспать подольше. А завтра, судя по табло часов на стене, уже наступило».
Ну не умел он снимать стресс по-другому. И так почти месяц без алкоголя. В результате стабильно свежая голова по утрам и вера в лучшее, что присуще, если не целому человечеству, то по крайней мере тому одному человеку, который смотрел на него из зеркала. Казалось бы, чего тебе еще нужно, милсдарь, чтобы отказаться от привычки, давно превратившейся в тяжкую повинность? Да ничего особенного. Только жесткий запрет врачей. Но даже этот запрет он умудрился вчера нарушить. Или это уже было сегодня? Три ночи? Или три утра? Да и кто бы на его месте не нарушил? Утром того злополучного дня он похоронил молодого мужчину, а вечером убил молодую женщину. Боб сделал акцент на другом, что Калганов спас молодую женщину, Тамару, и это, конечно, было главным. Но Жанна, даже если удар в висок стал основной причиной смерти, упала на тот угол именно из-за его пули. Это он стрелял в нее и, конечно же, попал. Едва прикрыв ночью глаза после второго стакана виски, Воха вскочил под въедливый писк будильника, как и лег в кровать, одетый. Пора было на работу.
Теперь Воха склонился над плечом Захаревича и громко дышал ему на ухо перегаром, пока тот от него не отмахнулся, как от назойливой мухи, и при этом случайно задел по носу.
— Поаккуратней, Захар! — Воха потер кончик носа.
— У тебя, Калганов, есть две вредные привычки! Одна из них — нависать над душой. Про вторую ты и сам знаешь! Ну что ты сопишь? Быстрее все равно не будет. Смотри!
Захаревич повел мышкой, и на экране монитора появилась фотография Жанны:
— Черная Жанна Юрьевна. Фамилия прямо в масть, старичок.
— Чем знаменита? — Воха отодвинулся и сел на стул рядом. Старался дышать в сторону.
Захаревич одобрительно похлопал его по плечу.
— Квартирные кражи, торговля по мелочам. Работала с мелкими барыгами. Судима. Вышла год назад по амнистии.
— И где-то пересеклась с нашим Тимуром. Как в той песне: «Вот и встретились два одиночества…»
Захаревич достал из коробки с вещдоками комплект ключей в полиэтиленовом пакетике.
— Ключики у нее имелись. От квартиры Тамары Воропай. Выходит, они были знакомы?
— Окстись, Захар! — Воха оскорбился за подругу, хотя тут же решил, что теоретически Тамара, как адвокат, могла иметь подобные контакты, но вслух продолжил: — Ключи были у Тимура, но при нем их не нашли. Значит, Жанна забрала.
— Или Тимур ей их сам отдал. Для чего-то. — Захаревич бросил ключи обратно в коробку.
— В любом случае нам ясно, как эта Жанна попала в квартиру. Осталось понять, для чего она туда попала. — Воха поднялся со стула и приблизился к эксперту. Тот поднял руку.
— Соблюдай дистанцию, Вова!
С тех пор как Захаревич бросил пить, позволяя себе лишь стаканчик красного сухого раз в год на именины мамы, он остро реагировал на следы возлияний у сотрудников. Калганов злоупотреблял его терпением, проявляя неуважение к новому амплуа. Мог при нем и пивко откупорить. «Хотя чего взять с Вохи? Нюансы человеческих взаимоотношений ему априори не доступны, зато и на прямоту он никогда не обижается. Воха! Воха! Парень без подвоха!»
— А вот что эта ваша «пиковая дама» делала в квартире Тамары — это уже не ко мне. — Захаревич взглянул на приятеля из-под кустистых бровей.
— Ясно дело. Посмотрим, что нароет наш новенький. Дело-то он ведет, прикинь?
— Знаю. Пускай молодой побегает. А ты потихоньку помоги.
— Я отстранен. — Воха тяжело вздохнул.
— Тоже знаю. Только когда это тебе мешало? — Захаревич издал короткий смешок.
Воха кивнул. Конечно же, он Кошеля не оставит. Даже не из-за сантиментов по собственному прошлому, а потому что, как давеча заметил Петрович, дело вышло уж больно личное. Настолько личное, что впору увольняться. Только не выживет он без службы. Да и Боб, что бы он там ни плел про Вальтера, нуждался в своих «глазах и ушах» в органах, пока не пойман этот выродок Портной. Хватит рефлексий. Воха нащупал в кармане «зиппо» и ощутил приступ тошноты. Курить он сейчас не мог. «Эх, придется справляться своими силами. Ну, или наклеить никотиновый пластырь».
— Ты все еще здесь, Калганов?
— Меня уже нет, Захар!
Молодая мамаша катила коляску, из которой выглядывал розовощекий малыш, закутанный по самый нос в меховую накидку. «Мне бы такую», — подумал продрогший в легкой куртке Кошель, купившийся на обещанное прогнозом тепло.
— Вы не подскажете, где я могу найти дворника этого дома?
— Слышите, снег сгребают? Идите на звук.
Преисполненный служебного рвения Кошель установил место, где в последнее время обреталась Жанна, и сейчас разыскивал дворничиху этого дома Галину.
Последовав толковому совету, он завернул за угол и увидел худощавую женщину не первой молодости, в оранжевой жилетке дорожных рабочих и мохеровой шапке. Она сгребала грязную жижу широкой лопатой и не таясь материла собачников, чьи питомцы оставляли свои «визитные карточки» прямо на тротуарах и дорожках.
— Ничего я говорить не буду. Боюсь! — Она сразу же осадила Кошеля, узнав в нем полицейского.
— Кого? Жанна Черная мертва.
Дворничиха не удивилась известию о смерти соседки. То ли уже знала, то ли ей было все равно.
— Прокурора боюсь.
— Какого прокурора?
— Любого. У меня условно-досрочное, — дворничиха поправила съехавшую на глаза шапку.
— Не вижу связи.
— Связь самая прямая. Узнают, что Жанка у меня в каморке краденое держала или даже наркоту — все! К прокурору. И сливай воду. Как минимум, сто девяносто восьмая — незаконное хранение полученного преступным путем. До трех лет. Не хочу! — Галина взялась за лопату и снова стала соскабливать с тротуара грязь.
— Ну что ж. Значит, наш разговор не имеет смысла, Галя. Вас ведь Галиной зовут? Схожу за участковым, потом за ордером. Оформим все официально. Оно тебе надо? — Кошель достал из сумки папку, ручку.
Галина замахала руками.
— Не стоило, конечно, с Жанкой связываться. Но другого выхода не было.
— Почему?
— Я слабая. Она — сильная. В колонии слабые не выживают. Держалась ее. Вышла раньше. А когда Жанку отпустили — она сюда явилась, со своим хахалем.
Кошель достал из папки фотографию Тимура.
— Этот?
— Он. Тимуркой звать. Натерпелась я с ними страху.
— Что страшного было?
— Жанка в колонии дурью баловалась. Так жить легче. Потом вроде за ум взялась. Но как воли вдохнула — снова за свое. А этот ее Тимур другого способа не нашел, как привязать Жанку к кровати.
— Зачем?
— Чтоб ломка прошла. Если перемучаются сутки-двое — дальше легче. Соскакивают люди. А Тимур ей еще и рот кляпом забил, чтобы крику не слыхали. Носом, говорит, дыши.
Кошель помолчал, осмысливая информацию. Сколько же граней у этого многоугольника, именуемого жизнью, — и прекрасных, как его любовь к Маше, и мерзких, как история Жанны и Тимура.
— И как? Помогло?
— Отпустило. Но смотреть на это было жутко.
— После этого вы видели Жанну или Тимура?
— Ой, нет! Слава богу! Где они потом зависали, понятия не имею.
С тех пор как он стал кормить рыбок строго по часам и малыми дозами, потери личного состава прекратились. Хорунжий выловил сачком побуревший на концах стебель щитолистника и выбросил в урну под тумбой с аквариумом. Рыбки сгрудились на поверхности, ожидая корма. Но Петрович собирался покормить их только вечером.
Раздался стук в дверь, робкий и неуверенный. «Точно, Кошель». — Петрович по стуку в дверь безошибочно определял своих парней: уверенный и задорный — Воха, безликая азбука Морзе: два тире — две точки, кажется, «Л» — Носов; а этот застенчивый мог принадлежать только новичку старлею.
— Входи уже! Чего тормозишь?
Кошель вошел, и по его виду Хорунжий понял — тот явился не с пустыми руками.
— Ну, докладывай!
— Товарищ полковник. Я узнал, почему Тимур был привязан к кровати.
— Ну? Да ты садись, садись, Кошель.
Кошель посмотрел себе под ноги — ему почему-то захотелось их вытереть, но половичка он не увидел. Отодвинув стул, присел на краешек полубоком.
Хорунжий положил сачок на полку, вытер руки вафельной салфеткой и прошел на свое место.
— Садись нормально! Не на сватанье. Давай дальше. Слушаю.
— Жанна применила к Тимуру тот же метод, что и он к ней. Привязала к кровати.
— Зачем?
— Тимур — в бегах. Но с ломкой не побегаешь. Решила вот так избавить милого от зависимости, как он ее летом. Не рассчитала — у него сдало сердце. Испугалась, убежала.
Хорунжий внимательно посмотрел на Кошеля. Сейчас он напомнил ему молодого Макса Воропая. Шустрый. Петрович провел ладонью по лбу, стирая тяжелые воспоминания.
— Допустим. Это укладывается в выводы экспертов. Несчастный случай. Даже на неумышленное убийство не тянет. Но вот за каким чертом эта дама к Тамаре Воропай заявилась? Как думаешь?
— Думаю, все очень просто. У Жанны были ключи от квартиры, в которой наверняка хранились деньги и драгоценности. Мы не знаем, когда она пришла туда. Может быть, за полчаса до Тамары, а может, и за пару минут. Хозяйка застала ее на месте преступления. Реакция Жанны-уголовницы логична в той ситуации. А ее смерть — тоже несчастный случай.
Кошель поймал одобрительный взгляд шефа и почувствовал себя почти счастливым.
— Не многовато несчастных случаев на один квадратный метр? — сказал Хорунжий тихо себе под нос. Старлей его не расслышал.
Здание мало походило на казенное учреждение. Да и месторасположение было козырное, почти у самой реки. Много деревьев, мало машин, тихо, как в санатории. Боб был здесь впервые. Но Воха описал все точно, подробно. Поэтому кроме фактов, что в этой клинике лечился Тимур Балабан и чудом из нее сбежал, Боб знал и цвет стен основного здания, и планировку парковки, и даже местонахождение ближайшего ларька. Так, на всякий случай.
Боб вошел в уютный просторный холл. У стойки дежурного администратора он огляделся.
— Я хотел бы навестить вашу пациентку Якименко Татьяну Ивановну. Позовите, пожалуйста, дежурного врача.
Администратор — полная крашеная блондинка за сорок — критически оглядела Боба с ног до головы и пожала пышными плечами.
— Посещение Якименко не входит в компетенцию дежурного врача.
— Тогда пригласите заведующего.
— У нас нет такой должности в штатном расписании.
— А какая есть?
— Управляющий. Он же член попечительского совета. Он же главный врач.
— Вот и организуйте мне встречу с одним из них.
— Не поняла.
— Мне все равно, как он называется. Я должен с ним встретиться.
— Присядьте на минутку. Я узнаю, сможет ли доктор Сушко вас принять. Как вас представить?
В этот момент в холл стремительной походкой вышел сам главврач Сушко. Он был в пальто с щегольским шарфом на шее и, судя по целеустремленной походке и беглому взгляду, скользнувшему по циферблату часов на стене, собирался уезжать.
— Людмила Сергеевна! Я — в институт. Буду к обеду.
Администратор попыталась ему указать на Боба, но тот сам перегородил доктору дорогу.
— Простите, вы — главврач?
— Да. Он самый.
— И член попечительского совета?
— Тоже правильно.
— А глава попечительского совета вашей клиники Виктор Новак?
Доктор насторожился и окинул Боба подозрительным взглядом.
— А кто вы, собственно, такой и почему вас интересует эта информация. Кстати, совершенно не секретная. Она есть на нашем стенде и на нашем сайте.
Сушко указал на стенд с информацией о клинике. Среди фотографий выделялись большие портреты Новака и самого доктора.
Боб протянул руку:
— Борис Шульга — частный консультант.
Сушко на мгновение задумался, что бы это значило и могло ли грозить ему неприятностями, но не стал уточнять, а ответил на рукопожатие.
— По какому поводу?
— Я приехал повидать Якименко Татьяну Ивановну. Она ведь лечится в этой клинике, верно?
Доктор еще раз оглядел Боба с головы до ног, помолчал и нехотя продолжил:
— Мы не раскрываем информации о наших пациентах. Это врачебная тайна и кодекс клиники.
— Только что передо мной посетителя проводили к пациенту. И не одного. Сегодня же у вас день посещений? Что, Якименко — особый пациент?
— У нас каждый пациент — особый. Вы родственник Татьяны Ивановны?
— Нет.
Доктор развел руками.
— Посещения разрешены только родственникам. Вы потрудились узнать о клинике так много, а этот пункт пропустили. Странно.
— Это могла бы мне сообщить и администратор, но она отказалась позвать дежурного врача. Сказала, что этот вопрос решаете вы. Значит, речь идет об особой пациентке.
— Повторяю: есть четкие правила. До свидания.
Доктор махнул рукой администратору и вышел из клиники.
Боб помедлил, посмотрел на Людмилу Сергеевну и тоже махнул рукой, повторяя жест доктора. Администраторша развела руками.
Боб направился за Сушко, чтобы убедиться, что едва тот сел в машину, как сразу же достал мобильник.
«Сработало!» — подумал Боб и поправил на переносице очки. Ему даже не надо было слышать слов, он и так знал почти наверняка, с кем, а главное, о ком говорит сейчас доктор.
Сушко не торопился выруливать. Пару раз он глянул в зеркало заднего вида, переложил трубку из правой руки в левую.
— Да, Виктор Захарович! Кое-что случилось. Нашей с вами подопечной интересовался посторонний. Назвался Борисом Шульгой.
У входа в скверик, где Боб обычно выгуливал собаку, сейчас был припаркован его автомобиль, собранный из различных запчастей прежних его машин. Знатоки из мужского контингента оглядывались, проходя мимо. «Небось, еще и на газу?» Проехать мимо при всем желании было не реально. Воха припарковался рядом с «эксклюзивом» и огляделся по сторонам: не пасет ли его человек Заплавы? Но никого похожего на серый мундир в радиусе километра не наблюдалось. С облегчением выдохнув, Воха пошел в глубь сквера по знакомой дорожке, шурша мокрым гравием. Плечо ныло на погоду. Голова болела после похмелья. Из всех денег, оставленных на жизнь, — последние двести гривен в кармане джинсов, треснувших по шву между задними карманами. «Хорошо, хоть под курткой не видно». — На всякий случай Воха оттянул ее книзу и увидел Боба. Шульга стоял у мобильной кофейни, похожей на гигантскую розовую улитку, наползающую двумя колесами на тротуар, и, задрав голову кверху, разглядывал низкое серое небо. В руках, как ни странно, он держал бумажный стаканчик с кофе, от которого шел пар. Воха проследил за взглядом друга, но никаких тарелок или «мессершмитов» в небе не заметил. «Медитирует, что ли?» Но вслух спросил совсем о другом:
— Как докатился до жизни такой? — Боб молча переложил стаканчик из правой руки в левую и протянул пятерню. Воха не унимался: — Блю Маунтан ему подавайте! А сам пьешь подобное пойло.
Боб только пожал плечами:
— Я не пью, а греюсь. Сколько можно ждать? Договорились же!
— Претензии не принимаются в силу объективных обстоятельств.
— И как ее зовут?
— Пробка, брат! Ты по телефону сказал, что назвался этому Сушко. А чего не шифровался?
— Пусть знает, что я интересуюсь его прошлым.
Воха пожал плечами.
— Дай-ка хлебну?
Кофе был невкусный и отдавал смолой, но зато оставался все еще горячим, а два стикера сахара делали его вполне удобоваримым. Воха наклонился к окошку «улитки» и заказал себе такой же американо с двойным сахаром. Боб отошел от кофейни, освобождая ему место, и снова принялся разглядывать тучи.
— И что тебе дает открытое забрало? — Воха засунул сдачу в карман и обжегся первым же глотком. Боб ответил не глядя:
— Что дает? Надеюсь, Новак начнет нервничать. Потребует объяснений. И я тогда, в свою очередь, потребую нажать на рычаги.
— Не понял. Какие рычаги? — Воха поднял указательный палец. — И что ты там все разглядываешь?
— Те самые, на которые грозился надавить, чтобы спустить на тормозах твое дело. В сети сказали, началась миграция грачей, а я ни одного не вижу.
Воха сощурил глаза и тоже не увидел ни одной птицы.
— Заплаве нечего мне предъявить. Я пропетляю и вывернусь. Новак тебя на понт берет, чтобы от Томки отодвинуть.
— Ну, как знаешь. Я помочь хотел.
— Спасибо, конечно, но я уже большой мальчик, разберусь. Скажи лучше, эта Татьяна Ивановна — его мать? Она же Якименко, а он Новак?
Боб допил свой кофе, бросил стаканчик в урну, снял очки и начал тщательно протирать стекла, как будто именно из-за них не было видно грачей.
— Новак всегда говорил, что его усыновили. Фамилию дали в детдоме — «новый воспитанник». Кто его усыновил, тоже не секрет. Адрес Якименко легко вычислить. Соседи оказались милейшими людьми, рассказали: «Витенька — хороший сын. Два года назад поместил мать в очень хорошую клинику».
Воха поежился. Жалко, что шапку оставил в машине. Сейчас была бы как нельзя кстати. Глядя на покрасневшие уши Калганова, Боб предложил:
— Идем в машину. Ноги совсем застыли.
— Да уж, промозгло. И когда уже настоящая весна начнется? Давай в мою, она еще не настыла.
До Вохиного «опелька» шли молча, быстрым шагом. Оба устроились на заднем сиденье, сняли обувь и подогнули по-турецки ноги. Воха, как всегда, щегольнул белоснежными носками — этот пунктик за ним водился еще с универа.
По радио передавали прогноз погоды. Калганов дотянулся до щитка и подкрутил кнопку. После последней фразы про миграцию птиц началась бойкая тема рекламного блока.
— А зачем тебе грачи, Боб? От Вальтера нахватался любви к птицам?
— Все просто: прилетят грачи — начнется тепло. Народ пересядет на мотоциклы. А перед этим заедут ко мне на техосмотр. Так что я занимаюсь тайм-менеджментом, то есть планирую время. И бюджет! Они у меня взаимосвязаны. А еще зарядка для глаз — в небо смотреть. За компом зрение падает катастрофически.
— Одолжи мне, кстати, штукарь, а, Боб? На недельку. — Воха почесал затылок и виновато улыбнулся. Новая подружка Лариса обходилась ему дорого. К тому же ноотропил, который он исправно пил по предписанию врачей, стоил несколько его обедов в их конторской столовой. Но справедливости ради Воха причислил к непредвиденным расходам, съевшим его бюджет, и вчерашний вискарь, ушедший под китайскую лапшу с доставкой на дом. Дурак был, надо было картоху варить да намять ее с сальцой, как пел в свое время Высоцкий.
Пока Боб отсчитывал купюры из портмоне, повеселевший Воха вернулся к поводу сегодняшней встречи:
— Слушай, а Новак таки — скотина! Законопатил мать в психушку. Нет, Боб, ты должен рассказать об этом Томке. Открыть ей, так сказать, глаза на жениха.
— Не пойдет, Воха. Она решит, что я элементарно ревную и свожу счеты с конкурентом. Как бы это сказать, я буду выглядеть некрасиво. Полным мудилой.
— А вот мне пофиг, как я буду выглядеть! Я сам открою Томке глаза.
— На что? Заботливый сын устроил мать в лучшую клинику, где с нее пылинки сдувают? Нет, Воха, здесь пока мимо. Поищем дальше. Увижу опасность для Томы — тогда и разговор будет. Все, разбегаемся, мне еще с собакой гулять. — Боб дернул ручку дверцы и обернулся. — За тобой, кстати, хвост, Калганов!
— Это ты тоже в небе разглядел?
Воха хлопнул Боба по плечу и громко рассмеялся. Его на понт так просто не возьмешь. Он бы заметил. У него со зрением, тьфу-тьфу, пока все о’кей.
Семья только что закончила завтракать. Тамара достала из ящика под плитой желтые резиновые перчатки и собралась мыть посуду. Ради трех тарелок гонять посудомойку не имело смысла. Да, давно миновало время шумных застолий в ее квартире. Мама убирала со стола. Папа пересел из-за стола на табурет у двери и достал пачку сигарет. Он в который раз разглядывал коллекцию сувенирных тарелок на стене и удивлялся, где только не бывала его дочь за последний десяток лет. Рим, Прага, Вена, Мюнхен… А он из Одессы выбирается с трудом. Тамара сразу и не поняла, что отец держит в руках, а разглядев сигареты, удивленно подняла брови:
— Папа, ты что, курить начал? Десять лет держался — и на тебе. Мама! — Тамара повернулась к матери, ища в ней союзницу. На что Михаил вяло возразил:
— Что — мама? Я еще ничего не начал. Просто думаю, как нервы успокоить.
Нина молча забрала пачку у мужа и бросила в мусорное ведро. Михаил согласно кивнул:
— Ну и ладно.
Нина поставила посуду у мойки:
— Томочка, давай я помою. Жалко твои руки.
Тамара глянула на свои руки — тонкие, с голубыми прожилками, с белой полосой на безымянном пальце вместо обручального кольца. Сердце начало стучать громче, нет, эта боль никогда не утихнет. Просто рана затянулась, заросла новой тканью из событий и эмоций, но любое резкое движение — и снова болит. Тома перевела взгляд. Колечко, которое Виктор подарил на помолвку, она носила пока еще на левой руке. Камешек блеснул на свету, и Тамара невольно залюбовалась. «Тонкая работа — пара лепестков из белого и розового золота и аккуратная капелька бриллианта редкой чистоты. Вкус у Новака безупречный, если только ему не помогли очередные стилисты. Нет-нет, это кольцо он выбирал сам. Он знал, как она любит цветы. Даже срезанные, даже увядающие в прозрачных вазах, когда они безмолвно кричат о кратковременности красоты, о смертности любви». На ум пришли строчки из раннего Мандельштама: «Невыразимая печаль открыла два огромных глаза. Цветочная проснулась ваза и выплеснула свой хрусталь».
Тамара очнулась. Она надела перчатки и взялась за первую тарелку.
— А я вот так нервы успокаиваю. И с руками моими ничего не случится — я же в перчатках. Завари-ка лучше чаю. Вон та красная коробка — Борис угостил. Говорит, прямые поставки с Цейлона. Чуть ли не во дворец английской королеве такой же возят.
— Борис? — Михаил перевел взгляд с жены на дочь, отношения этих двоих для него всегда оставались загадкой. — Я вот все боюсь спросить, дочка. Ты Виктора прогнала или как?
Нина прикрикнула на мужа:
— Отец!
— А что такого?
Тамара улыбнулась. Папа всегда отличался прямолинейностью. В этом они похожи с Вохой. За это, наверное, Тамара и любила Калганова. По психотипу скорее он был похож на ее брата, нежели Тимур.
— Мам, папа хочет знать, все правильно. С Виктором у нас все в порядке. Честное слово. На этот счет не волнуйтесь.
— А почему он тогда не рядом с тобой в такой период? — папа не унимался.
— Он и хотел быть с нами. Я сама попросила его пожить отдельно. Мне надо разобраться в своих чувствах.
— К Виктору? — родители спросили одновременно и переглянулись.
— К Тимуру. Всего этого могло и не быть, поведи я себя с братом иначе. Я считала его помехой и обузой. Даже боялась, что он отпугнет Виктора. Как бы это сказать, теперь вроде как пытаюсь реабилитироваться перед ним, лишая себя близкого мужчины. Такая себе психология. Не знаю. Глупо, конечно.
Нина обняла дочь:
— Не кори себя, доченька. Если кто и виноват, так это мы с отцом. Изо всех сил старались заменить родителей, но не сумели. Он и сбегать стал от нашей навязчивости.
— Да. Мать права. Нам бы понять парня, а мы давай воспитывать! — подхватил отец и достал из ведра пачку сигарет. Никто на этот раз не посмел ему возразить.
Нина попыталась вернуть разговор к прерванной теме отношений с Виктором. Сейчас это волновало ее больше всего:
— И все-таки Виктор помог. С больницей. Если бы Тимур не сбежал…
— Он тоже так думал, что Тимура подлечат. Откормят. Но получилось только хуже. Вот ты, папа, сейчас сам сказал — Тимур, ох, как не любил, когда ограничивали его свободу. И все делал назло. А тут его заперли в больнице. Конечно же из лучших побуждений. Результат мы уже увидели. А ведь я ехала забирать его в тот день, когда он сбежал. Пара часов — и все могло быть иначе. Или не могло? По правде, Виктор боялся, как бы Тимур не испортил свадьбу.
Закипев, громко щелкнул чайник. Тамара вздрогнула. Заметив это, мама только покачала головой.
— Будем пить мой чай, с мятой, — она принципиально выбрала другой пакет с чаем, порывшись у себя в сумке.
Тамара вздохнула. Всеми этими травками их с Тимуром пичкали все детство. «Никакого сладкого — вредно для зубов, никакого жирного — вредно для печени. Правда, ни одно застолье самих взрослых не обходилось без жареного и сладкого. Фаршированная рыба, биточки, печеночный пирог, наполеон, медовик, штрудель. Папино вино и соседская чача. Ну, и кому помогли эти ваши травяные сборы?» Тамара почувствовала, что снова начинает пестовать давние детские обиды, за жизнь их накопилось более чем достаточно. Она даже протянула руку, чтобы взять у папы сигарету, но в последний момент сдержалась. Что за подростковый демарш? Жестоко было бы сейчас расстраивать маму по пустякам. Тамара посмотрела на маму, прислонившуюся к холодильнику спиной. Вон уже и краска для волос не перекрывает полностью ее седину. Нитка жемчуга на шее потемнела, на руках добавились пигментные старческие пятна. Когда-то Тамара упрямо верила, что родители никогда не постареют. Что они всегда будут правы в своих суждениях и в том образе жизни, который демонстрировали детям как единственный верный. За последние десять лет, с тех пор как Тамара стала жить одна, не изменились ни эта нитка жемчуга, ни образ жизни, все это просто катастрофически устарело. Мир стал другим, вместе с их повзрослевшими детьми. А ведь родители точно так же думали, что их дети никогда не повзрослеют. Всегда будут рядом, нуждаться в их опеке. А Тимур не только повзрослел, а еще и умер. Умер! Тамара выронила чашку и бросилась матери на грудь. Она разрыдалась, хватая ртом, как рыба, недостающий воздух. Глядя на дочь, Михаил подумал, что, пожалуй, Тома была права, когда отослала Виктора. Для постороннего человека эти спонтанные истерики обеих женщин стали бы тяжким испытанием. Собрав осколки чашки, он аккуратно сложил их в мусорное ведро. Затем, задумавшись на мгновение, швырнул туда следом и пачку сигарет. Кто-то должен в семье проявлять выдержку и сохранять спокойствие. Что-то подсказывало Михаилу, что именно ему и придется это делать. Еще долго. Пока у Тамары не появится тот мужчина, которого она сама попросит об этом. А пока ему необходимо беречь здоровье. Он еще нужен дочери.
Калганов снова опаздывал на работу. Во времена Ермака они специально приходили раньше минут на пятнадцать. Эх, тогда все было иначе. Ксюша с Бобиком. Томка без Новака. А сегодня… Сегодня он потратил кучу времени в очереди на заправке, где умудрился съесть еще и два хот-дога XXL и выпить кофе. Потому что мюсли, которыми его пичкала по утрам звезда Лариса, больше в него не лезли. А когда он был голоден, то злился на весь мир. Мог и руки распустить, заведясь с пол-оборота по сущему пустяку. Так что можно считать, что опоздал он исключительно из альтруистических соображений.
В кабинете оперов непривычно пахло съестным. На столе у Кошеля не таясь стояла запотевшая бутылка водки. Та самая, на бруньках. А в бумажном пакете, с масляным пятном на боку, лежал круглый пирог с мясом и грибами. Рядом красовалась банка с солеными помидорами. «Машина мама расстаралась», — взгляд Кошеля потеплел. Повезло ему с будущей тещей.
— Не, так не пойдет! Ты не Шурик! Ты — шарик! — поведя носом над пакетом, скривился Носов.
— Лева, чего ты прицепился? Я же проставился. Все, как положено, — обвел руками стол Кошель и приоткрыл масляный пакет.
— Так не положено.
С порога увидев бутылку и унюхав пирог, Калганов вздохнул:
— Все-таки раскрутил человека, Носыч. Ты бы дела так раскручивал.
Носов резко развернулся к Вохе всем корпусом, и тот заметил, что Лева хорошенько подкачался за время, пока Калганов валялся на больничном.
— Раз ты такой умный, Калганов, объясни человеку: на шарика у нас не проходит!
— Ты это сейчас о чем? — Воха сделал вид, что не врубается, о чем идет речь.
— Одну бутылку приволок! Прикинь? Откупиться думал. Так это только обмыть новичка, а за первое раскрытое дело — еще одна положена. И все гуртом гудим!
— Стоп! — Воха прервал словесный поток Носова. — Чего я не знаю? Какое дело, кто раскрыл?
— Шурик наш!
Калганов стрельнул взглядом на Кошеля. Весь его вид словно говорил: «Мог бы и позвонить. Не дело такие вещи от Носыча узнавать». На глазах наливаясь пунцовой краской, Кошель виновато развел руками:
— Следователь закрывает дело.
Воха опешил. Только он собрался спросить, на каком-таком основании, как в комнату стремительно вкатился Хорунжий. Кругленький, лысоватый, с лучистыми морщинками вокруг глаз — ни дать ни взять добрый домовой. Но по тому, как опера в мгновение ока встали по стойке смирно, любому постороннему стало бы ясно, что первое впечатление от Хорунжего обманчиво. Добрые морщинки лишь маскировали многолетние шрамы. Широкая спина Носова не перекрыла натюрморт на столе, и Петрович нахмурился:
— Что это такое на рабочем месте? Совсем обнаглели?
— Да вот, Петрович, я как раз объяснял Носычу — нельзя на работе. — Воха сдул со лба рыжую прядь и отступил на полшага.
Хорунжий подошел к столу, взял бутылку, посмотрел на свет, где, мол, тут ваши хваленые бруньки? Пакет не тронул, а только жестом показал — убрать со стола. Кошель бросился исполнять.
— Твои штучки, Носов? — Хорунжий глядел исподлобья. Рядом сдерживал расползающуюся улыбку Воха. Сытым он по-другому смотрел на жизнь, и даже присутствие в ней таких жмотов, как Носов, его лишь забавляло.
Носов ответил Калганову испепеляющим взглядом.
— Э-э-э. Тут такое дело, Петрович! — он наморщил лоб, подбирая слова.
Хорунжий прервал его фирменным жестом.
— Теперь понятно, почему до вас дозвониться невозможно. Все ко мне на совещание! — И примирительным тоном добавил: — А это пускай у меня в сейфе постоит до лучших времен.
Петрович вышел, хлопнув дверью. Глядя ему вслед, Воха в который раз удивился, как шеф может прибавить в росте, изменив осанку прямо на глазах, в зависимости от настроения и обстоятельств. Пропустив растерянного Кошеля вперед, Воха подмигнул Носову:
— Считай — он проставился, Лева. Я отвечаю. Тема закрыта.
Носов поиграл желваками и недовольно отвернулся. «Бывают же такие дни. Ретроградный Меркурий там, что ли?»
В небольшой сетевой закусочной за маленьким круглым столиком в углу примостились двое: рыжий долговязый мужик в коротенькой куртке, открывающей поясницу, и невысокий румяный парень, по виду вчерашний отличник какого-нибудь техновуза. Они сидели, склонившись друг к другу, и вполголоса что-то обсуждали. Посетителей в это время дня здесь было немного, музыка звучала ненавязчиво, и никто не мешал их разговору. Бокалы с пивом были наполовину пусты, когда к ним подошел выкрашенный в блонд официант. Оба сразу замолчали, терпеливо дожидаясь, пока он поставит на стол картонную коробку с куриными крылышками.
— Тьфу! — Рыжий шутливо сплюнул, когда официант с гордым видом удалился. — Развелось этих нынче. Смотреть противно.
— Воха, ты отстал от жизни. Сейчас за нетерпимость жестко банят. И повышения на службе не жди. Если гражданин закон не нарушает, имеет право на любую ориентацию и вероисповедание. Знаешь, в США сатанисты в суд подали на киношников, мол, те не так осветили образ сатаны в сериале. Прикинь!
Воха повертел в руках пачку сигарет, с тоской поглядывая на табличку «Курить запрещено».
— Да уж. Я раньше думал, где та Америка, а где мы. А теперь и здесь не покуришь по-человечески. Понапридумали.
Кошель принялся за крылышко. Он не разделял возмущения капитана, потому что сам не курил, да и десять лет разницы в возрасте давали о себе знать. Калганов допил тремя глотками пиво и решительно отодвинул бокал.
— Ладно, давай о деле. Ты не поспешил с выводами, а, Саня?
— Ну, сам же видишь — все сходится. Тимур и подружка его просто заигрались и доигрались.
— Очень удобная версия, чтобы дело закрыть.
— Смотри — трупы не криминальные — умышленным или даже неумышленным убийством там и не пахнет. Или ты Жанну умышленно убил? — Кошель наткнулся на яростный взгляд Вохи и понял, что сболтнул лишнее. — Вот и я о том же. А висяк на отделе конкретный.
Кошель пододвинул к Вохе коробку с крылышками:
— Остывают, дядя Вова!
Воха злился. На совещании Хорунжий игнорил его самым жестким образом. Носов перестал разговаривать, ну, это, положим, его только радовало. Но тысяча Боба стремительно таяла, а на премию рассчитывать теперь не приходилось. С Кошелем они сразу договорились платить пополам, а то отслеживай потом, кто кого в прошлый раз гулял. Так что не жаба его давила. Главная причина его нервного состояния, конечно же, крылась совсем в другом: при словах Кошеля снова перед глазами встало лицо Жанны за миг до того, как выключился свет и он пальнул во тьму, не глядя, автоматически. Только он один знал правду, что все случилось помимо его воли. А в его работе подобное не допускается. Терять самоконтроль тому, у кого за поясом огнестрельное оружие, недопустимо.
Воха почувствовал на себе чей-то взгляд и посмотрел через плечо Кошеля. В кафе вошла Лариса и обвела зал глазами. Заметив Воху, она помахала рукой и бодро зацокала каблучками в их сторону. Воха махнул в ответ. Кошель перестал жевать, для него появление женщины посреди их с капитаном разговора стало полной неожиданностью. Лариса подошла к столику и, нимало не смущаясь, поцеловала Воху прямо в губы, чуть дольше, чем того требовали приличия. Пододвинув свободный стул, она села рядом и вытянула ноги в проход. Металлические каблуки ее полусапожек притянули взгляд Кошеля, и он не сразу отреагировал, когда Воха показал на него:
— Знакомьтесь. Саня Кошель, наш новый сотрудник.
Лариса протянула руку, Кошель неловко приподнялся и пожал ее изящную ручку:
— Можно просто Шурик. — Вдруг его тон изменился и весь он неожиданно просиял. — Ой! А я вас знаю. Телевизор смотрю.
— Страна должна знать своих героев. — Лариса подмигнула Кошелю и обратилась к Калганову, причем так, будто старлея с ними не было: — Володя, это и есть тот самый Кошель?
Кошель в растерянности перевел взгляд на капитана:
— Не понял.
— Тот самый, — Воха протянул руку через столик и похлопал Шурика по плечу.
Лариса усмехнулась:
— Калганов перевел стрелки на вас, Шурик. Я от него узнала, что именно вы занимаетесь этим делом.
— Оно раскрыто. Вот празднуем. — Словно демонстрируя правоту своих слов, Кошель сделал маленький глоток из пивного бокала. Пенка осела на его верхней губе, отчего он показался совсем школьником, пьющим на перемене положенное молоко.
— Тем более. Дело, как я поняла, не столько криминальное, сколько социальное. Такой микс зрителя очень интересует. Хочу пригласить вас на передачу. Гостем в студию.
Кошель едва не поперхнулся.
— С удовольствием. Это меня по телевизору покажут? Вот мои удивятся.
— Нет! — хлопнул ладонью по столу Воха.
— Почему? — Лариса с Кошелем воскликнули почти одновременно.
— Там еще не все ясно до конца. И семья будет против. Без этого никак.
— Семью я беру на себя. Тем более, это твои знакомые, Калганов.
— Это еще одна причина, почему нельзя выносить эту историю на публику.
Воха мрачнел на глазах. «Что ж она, дурочка, не понимает что ли, в каком свете я предстану в этом деле? Или ей все равно? А Тома? А тетя Нина с дядей Мишей? Нет. На себя мне наплевать, но семью близких людей полоскать во всяких там СМИ не позволю».
— Вообще-то коллега пригласил отметить свое назначение в наш коллектив. Заказывай, Лара, тебя хотят угостить.
— Уходишь от разговора? Что ж, не буду настаивать.
Лариса знала, когда Калганов вот так хмурит брови и на переносице у него появляется резкая продольная морщина, ей лучше отступить. Всю ночь он вертелся и бормотал во сне, встал злой и отказался завтракать. Видать, и к вечеру его не попустило. Что ж, есть верный способ найти на него управу. Сначала хороший виски, затем хороший секс. Ни от того, ни от другого на ее памяти Воха никогда не отказывался. А сейчас можно было слегка переключить его внимание, заставив ревновать. Молоденький Кошель — легкая мишень для таких опытных светских львиц, у которых в глазах вся камасутра с примечаниями и комментариями.
Наманикюренными пальчиками Лариса взяла меню и стала внимательно его просматривать. Кошель вопросительно глянул на Воху: правильно ли он его понял и хватит ли у них денег на это «правильно». Воха, не особо таясь от подруги, наклонился пониже и шепотом сказал:
— С некоторых пор она веганка. Здесь для нее ничего нет, разве что салат из капусты. К тому же она за рулем! Так что не дрейфь, старлей.
Лариса отложила меню.
— Мальчики! Едем к нам. У нас виски распечатанный стоит. И полный холодильник всякой всячины. Да, Калганов, на канале был аванс.
Кошель вопросительно глянул на капитана. Тот заметно оживился. Он привлек к себе Ларису и смачно чмокнул ее в щечку. Смотрела при этом звезда исключительно на молодого старлея. В животе у Кошеля заныло, как перед экзаменом, когда он заметил кружевной край бюстье в вырезе ее бирюзового пуловера. «Крутой же ты, мужик, Лимонадный Джо». Новое прозвище, данное капитану Калганову сегодня на планерке, само собой прилипло к языку, но вслух Кошель назвал его, как положено:
— Если товарищ капитан не против?!
— Товарищ капитан «за»! — Воха подал руку своей даме и под кислым взглядом крашеного официанта положил пару сотен на стол. На улицу вышли, смеясь над свежим анекдотом, который Лариса принесла с канала. И дружно втиснулись в ее маленький автомобиль Mikra.
Тамара шла по холлу офиса и осматривалась, как чужая. За последние пару дней она успела подзабыть, как стильно смотрится гигантский аквариум со скатами, за которым открывается панорама на город, каждый раз захватывающая дух. Ее высотобоязнь стала притчей во языцах, и Виктор пообещал, что однажды избавит ее от фобии, чтобы она могла любоваться городом, который он положит к ее ногам. Правда, тогда Виктор был слегка навеселе. Совсем чуть-чуть, иначе бы вряд ли позволил себе такие хвастливые нотки в голосе. Странно, за все это время Тамара ни разу не видела Виктора пьяным. Хотя на приемах и фуршетах он выпивал со всеми мужчинами наравне. Даже с ее папой в день знакомства они прилично взяли на грудь. Но если папа стал слегка заговариваться, то Виктор лишь разрумянился. Надо будет у него спросить, как ему это удается. Даже во время последнего секса, когда она смотрела, как мечутся его глаза под прикрытыми веками, она заметила, как быстро, за считаные доли мгновения, он снова стал прежним Виктором Новаком, закованным в броню собственного имиджа. Жесткий контроль ежесекундно во всех сферах жизни. Но зачем? Имидж все — жажда ничто? Тамаре вспомнился старый рекламный слоган. Она вдруг подумала: «А что, если его внутренний мир и есть весь этот внешний мир. Например, офис — это его легкие, а дом — сердце, а центр города — мозг. А я? Кто для него я?» Ответа на ум не пришло.
Серо-лиловый цвет стен гармонично смотрелся с темной зеленью растений в напольных вазах. Тамара никак не могла отогнать от себя странную ассоциацию с легкими. Может, виной тому был альбом с репродукциями Дали, который она недавно листала у них в спальне. Виктор любил подобные альбомы. В доме была целая серия таких. А вот и он сам. Как мал все-таки человек по сравнению с тем, что он собой представляет как личность. Личность Новака была масштабнее, чем его стройная фигура, такая хрупкая на фоне бетонных колонн и хромированных перегородок.
Новак разговаривал с кем-то из сотрудников. Тамара издалека не разобрала с кем. Главное, что мужчина. Давно она не испытывала ревности, пожалуй, со времен Алины, строившей глазки Бобу.
Заметив взгляд собеседника, направленный куда-то за спину, Новак оглянулся. Быстро кивнул собеседнику: «Позже договорим!» — и поспешил ей навстречу. Несмотря на широкую улыбку, Тамара заметила тревогу в его глазах. «Удивительно, у Виктора часто так бывало — улыбка, вроде как искренняя, радостная, а в глазах сталь. Ни разу не видела, чтобы во время смеха у него в глазах плясали искорки веселья. Как, например, у Вохи. Или даже Шульги. Неужели детдомовское детство навсегда въелось в подкорку? Бедный мой, бедный Вик».
— Тома, ты почему здесь?
— Доброе утро, Виктор!
Новак взял Тамару за руку и торопливо поцеловал ее холодные пальцы:
— Я рад тебя видеть. Но мы же договорились — ты отдыхаешь, сколько тебе нужно.
— Не могу сидеть дома. Мне будет лучше, если уйду в работу.
Виктор кивнул, он понимал ее как никто другой. За это и любил — они были оба слеплены из одного теста, вернее, скроены из одного листа железа.
Тамара развернулась в сторону своего кабинета, но Виктор мягко взял ее за локоть и показал рукой направление в свой кабинет. Взгляды сотрудников, то и дело выглядывавших из-за дверей, его начинали нервировать. Зайдя в приемную, Виктор первым делом попросил секретаршу приготовить чай с мятой. Тамара удивилась, неужели мама и его подсадила на свое траволечение, но затем вспомнила, что сама частенько пила чай с мятой на работе. Правда, мята всегда была свежей. Благо, в супермаркете напротив продавались пряности в горшочках. Заметить это было несложно, если уметь обращать внимание на подобные мелочи. «Дьявол в мелочах», — память услужливо подсунула очередную цитату. Тамара тряхнула головой. Стресс вынуждал ее убегать от реальности в мир чужих переживаний: стихов, книг, фильмов. Нельзя позволить себе прятаться в фантазийной плоскости. Буква закона всегда помогала ей удержаться на плаву. Как Боба всегда выручала математика, иначе он бы давно ушел в заоблачные дали даосских практик, так её — юриспруденция.
Новак закрыл дверь и привлек Тамару к себе. Поцеловал долгим поцелуем. Она с радостью ответила. «Как можно было так долго обходиться без этих прикосновений? Без спокойной уверенности, что тебя любят и хотят?»
— Раз ты здесь, значит, можешь вернуться ко мне? Или я к тебе? — Виктор спрашивал без нажима, без затаенной обиды в голосе.
Сегодня он был чудо как хорош. «Новый костюм? Рубашка? Ах, вот оно что — легкая небритость». Тамара почувствовала, что этот новый образ ей смутно напоминал о чем-то важном. Но Виктор ждал ответа, а она не хотела заставлять его снова ждать.
— Прости, я была не права. Родители все не так поняли. Они тебя любят и боятся, что я веду себя с тобой не так, как надо.
— Мне не в чем упрекнуть тебя, Тома.
— Они завтра улетают. Девять дней по Тимуру пройдет без них. Отдохнем уже после всего.
Легкий стук в дверь прервал разговор. В дверях появилась секретарша с подносом, на котором стояли две прозрачные чашки с веточкой мяты в каждой. Новак сел в кресло у журнального столика. Тамара напряглась, это означало, что он намерен поговорить. Она покорно заняла кресло напротив. «Что ж, поговорим», — она чувствовала себя виноватой, поэтому решила повременить с работой. Виктор редко нарушал негласное правило: не обсуждать в своем кабинете личное. Значит, назрело что-то важное, раз он не стал ждать обеденного перерыва, чтобы поехать в ресторан. Новак жестом отпустил секретаршу. Отхлебнул чаю, помолчал и осторожно начал:
— Хорошо, что ты заговорила об отдыхе. Как насчет того, чтобы уехать?
— Из Киева?
— Из страны. Поиск партнеров идет неважно. Активность бизнеса ожидается ближе к концу весны. Мы можем позволить себе сменить обстановку. Я ведь тоже не до конца отошел от всех недавних стрессов. Что скажешь?
Тамара подняла свою чашку на свет, разглядывая зеленую веточку. Казалось, она полностью сосредоточена на этом процессе. «Где-то есть такая вот свежая зелень и прозрачная вода. Гоа? Бали?» Вдруг она поняла, кого напомнил ей Виктор брутальной небритостью. Шульгу. Сейчас Боб нуждался в ней. Она не имеет права оставить его один на один с Портным.
— Ты молчишь? Молчание — знак согласия? — Виктор провел рукой по своей скуле. Он еще не привык к тому, что не гладко выбрит.
Наконец Тамара отставила чашку.
— Заманчиво. Уехать, сбежать от проблем. Но мы вернемся, а проблемы никуда не денутся. Проще уйти в дела с головой. И еще лучше узнавать друг друга.
И хотя последней фразой Тамара обещала страстные объятия по ночам, Виктор нахмурился, заметив, что она отставила чашку совершенно так же, как это на днях сделал Шульга. Виктор протянул руку к ее чашке и сдвинул на свой край стола. Прислушался к своим ощущениям. «Что это меня вдруг накрыло? Ревность? Досада? Нет, слишком низменные чувства. Я не могу их испытывать. Просто вижу — эти двое слишком долго были рядом. Ничего. Я умею управлять временем. Скоро все изменится».
— Осторожно! Чай горячий! — Тамара встала и подошла к его креслу. Наклонившись, губами взъерошила волосы Виктора и вдохнула их запах, ставший ей таким близким. Поцеловав его в затылок, она медленно двинулась к двери:
— Я соскучилась, Вик! Давай вечером уйдем пораньше!
— О’кей. Но к этому разговору мы еще вернемся.
Взгляд, которым Новак проводил Тамару, показался бы ей холодным, если бы она вздумала обернуться. Но она не обернулась. Впереди ей предстоял напряженный рабочий день.
Сушко заперся у себя в кабинете. Было душно, кондиционер успел прилично нагнать теплого воздуха. Доктор с утра обложился папками с бумагами и просил не беспокоить. Даже если пожар. Перебирая документацию, он что-то сверял с компьютером, рвал отдельные бланки, бил по кнопке delete, стирая целые столбцы данных в компьютерных файлах. Выглядел доктор при этом неважно: «Из-за одного ублюдка все пошло наперекосяк — проверки, комиссии, даже пожарники оборзели. И всем отстегни. Авторитет клиники — коту под хвост! Пациенты уходят! Бизнес рушится!» За своим причитанием он не услышал стука в дверь. Стук повторился. На этот раз более настойчиво. Сушко сунул в ящик стола несколько пластиковых папок: «Кого это черт принес?» — и вслух раздраженно крикнул:
— Войдите!
Вошел охранник. Через плечо у него был перекинут целлофановый чехол с костюмом, а в руке подрагивал листок бумаги. Доктор облегченно вздохнул:
— А это ты, Олег! А это что? — Сушко кивнул на костюм.
— Форму сдать хочу. И заявление.
— Я что, похож на кастеляншу, а мой кабинет на склад? Давай заявление — и в бухгалтерию!
В приоткрытую дверь кабинета протиснулся Никита. Под гневную тираду главврача, он робко положил и свой листок на стол.
Сушко бегло просмотрел обе бумаги:
— Как под копирку. Кто у кого списывал?
— Писать заявление об уходе — большого ума не надо, — пробурчал Олег.
— Будь у вас больше ума, пациент не сбежал бы именно в вашу смену.
Никита выпятил вперед мощный подбородок:
— Сначала надо разобраться, кто его упустил.
— Здесь не полиция, молодые люди, чтобы разбираться. У нас режимное учреждение, — доктор поставил под обоими заявлениями размашистую подпись. — А за нарушение режима отвечают все. Расчет получите в бухгалтерии. Я распорядился. Удачи!
Никита хмыкнул, забирая заявление. Он обернулся на Олега, стоявшего в дверях, и захватил его заявление с собой. Оба парня мечтали поскорей убраться отсюда.
— Вы «спасибо» должны сказать, что я уволил вас «по собственному желанию», а не по статье.
— Спасибо! — козырнул Никита. Олег хлопнул его по плечу и увлек за дверь от греха подальше.
Парни остановились на крыльце клиники под навесом. На улице было сумрачно. Еще горели фонари. День с трудом отвоевывал свои права. Хотя было уже около десяти. Из низких плотных туч сыпался мелкий снег, казалось, весна никогда не начнется по-настоящему. Только дразнится редкими проблесками солнца, чтобы было о чем жалеть. Вдалеке через редкий парк голых деревьев проглядывала серая полоска Днепра. Ветром доносило плеск волн и грохот метро. Синий хвост электрички проехал по мосту в сторону центра. Олег провел его тоскливым взглядом.
Никита вытащил пачку сигарет. Предложил напарнику. Тот молча достал зажигалку и поднес огонек Никите. Мимо них то и дело сновали сотрудники. Старались прошмыгнуть поскорее, чтобы не встречаться глазами. Новости здесь распространялись быстро.
— Походу, нам сочувствуют. Понимают, что зря, — затянулся Никита.
— Ага. Под раздачу попали. Сдается мне, Никитос, что это господин Новак закомандовал принять меры.
— Не-е-е. По-моему, это личная инициатива Сушко. Перед Новаком выслуживается. Только нам с тобой от этого не легче, кто бы из них ни придумал от нас избавиться, — Никита бросил в урну недокуренный бычок.
— Ну, да. Пойди теперь найди работу.
Никита хлопнул товарища по плечу.
— Мне тут предложили кое-что. Я давно тему пробивал, как чувствовал. Деньги те же, а гемора меньше. Спрошу, может, им еще люди нужны.
— Если у меня самого ничего не получится — маякну. Давай, брат, удачи!
Парни обнялись на прощание, каждый пошел в свою сторону. Олег — к своей старенькой видавшей виды машине. Никита — на метро. Он решил, что прокачать мышцу в зале сейчас будет как нельзя кстати. Злость согнать и форму поддержать.
Захаревич повертел в руках статуэтку греческой богини, завернутую в полиэтиленовый пакет. Поднес ее под яркий свет лампы, взял лупу, осмотрел фигурку. «Фарфор? Так и есть». Потом посыпал пакет черным порошком и стал сметать его мягкой кисточкой. Он настолько погрузился в работу, что вздрогнул, когда кто-то тронул его за плечо.
— Воха, чертяка рыжий! Так и до инфаркта довести можно!
— Ой-ой! Какие мы нежные. Я стучал. Честно! Ты меня искал? — Воха протянул руку и широко улыбнулся.
Захаревич подставил локоть — руки были в резиновых перчатках.
— Еще с утра. Телефон не отключай — быстрее найдемся.
— Чего?
— А того, друг любезный, что дело твоего знакомого, Тимура Балабана, в архив сдают.
— А мне по барабану.
— Ответ не верный. Следовательно, не засчитан. Надо бы вашему новенькому объяснить — задачка-то с ответом не сходится.
— В смысле? — Воха недоверчиво склонил голову набок.
Захаревич достал из ящика файл с распечатками:
— Жанна Черная не могла привязать Тимура к кровати. Ее вообще в той хате не было.
— Да ладно! — Воха сел на край стола и потер глаза ладонью, в каморке эксперта реактивы жгли слизистую нещадно. — А подробнее?
— Подробности вам узнавать, сыщикам. А мое дело — факты. Факт номер один: гражданка Черная не наследила на месте происшествия. От слова «совсем»! Других пальцев полно, в том числе жертвы. Она не могла стереть свои избирательно.
— Я так понял, есть и второй факт?
— Правильно понял — есть. В квартире Тамары Воропай нашли и пальчики Жанны, и ее волосы. Они у нее выпадали, прям как после химиотерапии. А в квартире, где нашли Тимура, — ни волоска. Если допустить, что опытная рецидивистка Жанна вытерла все, к чему прикасалась, волосинки собирать — дело хлопотное. Вот как-то так, старичок!
Воха взял экспертное заключение и еще раз его перечитал, просто так, чтобы потянуть время. Ему нужно было собраться с мыслями: «Сообщать Бобу сейчас или сначала Кошелю? Или сразу к Петровичу с требованием разрешить подключиться к делу?»
Захаревич вернулся к работе. Когда Калганов вышел, он даже не заметил. Фарфоровая богиня занимала все его мысли. «Должно быть, это богиня мщения, Эриния, порожденная Землей от крови Урана, раз именно ею проломили череп богатого ценителя искусств».
Воха стоял посреди гаража, уставившись в пол. Боб вышагивал вокруг него и размахивал руками:
— Воха! Это же элементарные вещи! Как ты мог такое прощелкать?
Повизгивая, Бо-бо бегал следом за ним. Боб взял псину на руки и отнес в свой кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Протест был выражен громким лаем. Борис вернулся к Вохе, который так и не сдвинулся с места.
— Боб! Послушай! Я делом Тимура не занимался. Как ты помнишь — был отстранен. Пацан прошляпил. Что с него возьмешь?
— Тебя же просили приглядывать за ним.
— Не я принимал решение о закрытии дела. Теперь попробуй, верни его на доследование.
Воха достал сигареты, сунул одну в рот. Боб забрал сигарету и отправил ее опять в пачку, а пачку — в карман Вохиной куртки.
— Ладно, проехали. Давай начнем все сначала. Без посторонней помощи у Жанны ничего бы не получилось. Согласен?
— И что?
— А то, Воха, что человек, который ей помогал, имел в этом деле свой интерес. Он Жанной прикрывался. Она — соучастница, к тому же приметная. Искать станут ее. У Тимура шишка на затылке вроде была?
— И синяк под глазом, — наконец сдвинулся с места Воха. Он пошел в угол, отведенный под кухню, налил полный стакан воды и осушил его в три глотка.
Боб выждал, пока Воха немного расслабится, и продолжил:
— У сообщника Жанны к Тимуру были свои счеты. О которых ни он, ни она не знали. Иначе нашему мстителю не удалось бы так лихо все провернуть. Вообще-то там целая группа.
— Команда мстителей? С чего ты взял? — Воха так и остался стоять со стаканом в руке.
— Ту квартиру сняла девушка Света. Ее там видели с молодым человеком. Они нашли такую хату, чтобы не светить документы. Все остальное в силе.
— Что остальное?
— Тимура зачем-то привязали к кровати. И умер он наверняка неожиданно для похитителей. Они испугались и сделали ноги.
Воха не выдержал воплей Бо-бо, не умолкавшего за дверью, и выпустил его на свободу. Обиженный пес запрыгнул на кресло и повернулся к хозяевам хвостом. Воха потрепал его по холке и повернулся к Бобу:
— А Жанна?
— Жанна наверняка догадалась, кто забрал ее Тимура. Решила скрыться. Денег нет. Зато есть ключи от богатой квартиры. Вот и сунулась к Тамаре.
— И кому продадим твою версию? — Воха окончательно успокоился.
— Пока никому. Особенно Тамаре. Она думает, что все уже закончилось. Вот и пускай думает. А мы с тобой завтра наведаемся на место происшествия.
Друзья ударили кулаком о кулак. И в этот момент дверь гаража тихонько приоткрылась:
— Борис! К вам можно?
Бо-бо бросился к двери, но вместо дежурного лая издал странного калибра звук, перешедший в визг.
Пожилая дама в вязаном берете с крупной брошью держала на руках такого же беленького шпица и тщательно вытирала ноги о половичок:
— Я не дозвонилась. Вы трубку не брали, вот мы с Жулей решили зайти. Сегодня же свадьба! Вы не забыли? Дорогой Борис?
Боб быстро глянул на мобильный. Действительно, тот был выключен еще со вчерашнего дня.
— Конечно, не забыл! Как можно!
Воха стоял, открыв рот от изумления, и под его оторопелым взглядом Боб метнулся на кухню и вернулся оттуда с букетом ярко-алых роз!
— Елена Пална! А это вам.
Елена Пална зарделась от радости. А Бо-бо прыгал на пожилую даму безостановочно, надеясь дотянуться до своей возлюбленной Джульетты, в быту именуемой просто Жулькой.
Собачья свадьба затянулась на несколько часов. Воха потом еще долго разминал затекшие колени — держать Жульку, чтобы Бобику было сподручней делать свое дело, пришлось ему. Потому что милый Борис хлопотал на кухне, откупоривая шампанское и нарезая тортик. Вот только что он скажет Ларисе? Джинсы были новые, купленные ею в брендовом магазине. «Собачий сводник, тьфу ты».
Хозяин злополучной квартиры, старик Руденко уже четверть часа топтался у парадного. Мимо него по улице проезжали машины. Но ни одной полицейской не попадалось. Когда старый «опель» заехал во двор и припарковался возле мусорных баков, Ильич даже не глянул в его сторону. Поэтому вздрогнул, когда его по имени окликнул рыжий парень в короткой куртке:
— Валерий Ильич?
— Он самый!
Следом за рыжим из машины выбрался еще один мужик. В пальто и очках. В руках у него была папка, и эта деталь вкупе с проницательным взглядом, которым мужик окинул двор, заронила в старике догадку: «Прибыли, значит. Полиция». Ильич протянул руку. Воха ее торопливо пожал и представил подошедшего следом Боба.
— Мой коллега Борис Шульга. А я капитан Калганов, мы с вами уже говорили.
— Да-да, я помню! — Ильич энергично затряс головой.
Боб так же, как секунду назад Калганов, пожал старику Руденко руку и вежливо поинтересовался:
— А почему вы не подождали нас в квартире? Погода-то совсем не весенняя.
Руденко шаркнул ногой в сторону подъезда и насупился:
— Боязно как-то. Убийство все-таки.
Боб кинул. Ему было понятно настроение старика, но он его не разделял. Попасть в ту самую квартиру ему захотелось еще в гараже, после новостей от Захаревича.
— Ну, пойдемте! — Воха придержал дверь подъезда, пропуская Шульгу вперед.
На этот раз четыре пролета пятиэтажки дались Вохе легко. От этого наблюдения настроение у него резко улучшилось. Значит, пошло дело на поправку. Старик Руденко тоже держался бодрячком. Одышка у него началась только тогда, когда они остановились у самой квартиры. На дверях белела полоска бумаги с печатью.
Воха аккуратно отклеил один край бумажки:
— Валерий Ильич, ключи у вас с собой?
— А как же? Вы же предупредили. — Руденко протянул комплект ключей. Воха открыл дверь и пропустил вперед Боба.
В свете новой информации Захаревича должны были появиться недостающие подробности. И Боб внимательно осматривал комнату. Он никогда не доверял официальному протоколу осмотра полицейскими, если, конечно, не составлял его сам.
Воха беседовал с Руденко. Тот не сказал ничего нового. Калганов достал из папки и показал фотографию Жанны:
— Вы не видели здесь в квартире эту женщину?
— Я ее вообще никогда не видел. Меня уже ваш коллега спрашивал. Приезжал сюда, во второй раз.
— Который коллега? Молодой? Кошель?
— Нет. Другой. Он был с вами в первый раз, когда вы на вызов приезжали. Документы показывал.
— Лев Носов?
— Да, Носов, кажется.
Воха закусил нижнюю губу. «Значит, выводы Захаревича стали известны в отделе. Носов и подсуетился. Наш пострел везде поспел», — подытожил Воха и спрятал фотографию в папку.
Мимо них тенью прошмыгнул на кухню Шульга.
— Ясно. О вашей квартирантке известно только имя — Света. Ни телефона, ни адреса.
— Номер телефона был. Но…
— Абонент недоступен? — отмахнулся Воха. — Внешность обычная, без особых примет? Описать ее парня тоже не сможете?
— Я и не ставил перед собой такой задачи — их запомнить. Люди, как люди. Но по фотографии узнаю, если покажете.
Из кухни донесся бодрый голос Боба:
— Хозяин, можно вас на минутку?
Руденко с Вохой поспешили на кухню.
Посреди помещения стояло мусорное ведро, над которым склонился Боб и разглядывал содержимое:
— Скажите, Валерий Ильич, вы здесь жили после всей этой истории с трупом? Или мусор от квартирантов остался?
— Что вы, как можно? Б-р-р, после трупа… да и квартира была опечатана. Вы же сами видели.
Боб осторожно коснулся ведра носком ботинка.
— Воха, когда вы здесь на вызове были, кто кухню осматривал?
— Носыч, по-моему.
Вмешался Руденко:
— Я хотел вынести, ну, чтобы не завонялся мусор-то, но ваш коллега заглянул в ведро и сказал, что мусора мало и сухой — не завоняется.
— А сам он содержимое ведра рассматривал?
Руденко покачал головой.
— Поставил ведро под мойку и закрыл дверцу.
— Понятно. На моей памяти Носыч никогда в мусоре сам не рылся, оставлял это удовольствие экспертам, — усмехнулся Воха.
Боб вытащил из кармана пару медицинских перчаток, не торопясь натянул их на холодные руки, затем взял с полки над мойкой упаковку мусорных пакетов, оторвал один и аккуратно расстелил на полу. Под внимательными взглядами присутствующих ловко, как фокусник, высыпал на пакет содержимое ведра. Здесь была пара упаковок от разовых супов, пакетики из-под китайской еды, пустая пачка из-под сигарет и коробочки от лекарств.
На лице Боба полностью отсутствовало выражения брезгливости, только живейший интерес:
— Да уж, девушка Света не обременяла себя готовкой. То ли не умела, то ли не хотела. Зато, кажется, болела. — Боб аккуратно, двумя пальцами выудил упаковку из-под лекарства. Прочитал: — Трускал. Препарат успокоительный. Обладает, среди всего прочего, снотворным действием. И, что очень важно, отпускается только по рецепту! Еще гидозепам. Ага, а вот и чек. Не ваши? — посмотрел Боб на Руденко. Тот покачал головой. — А на чеке адрес аптеки: Строителей, 5.
Руденко оживился:
— Это рядом, на параллельной улице.
Боб ссыпал мусор в старый пакет и завернул все это «добро» в тот, что стелил на пол.
— Оформляй изъятие, Володя. Под протокол. Как положено. Понятых найди. И наведаемся в аптеку. Если они не нарушают закон, найдем и того, кто выписал рецепт.
— А я могу быть свободным? — подал голос Руденко.
— Вы, уж, простите, Валерий Ильич. Задержитесь еще на несколько минут. Оформим изъятие и вернем вам ключи. И спасибо за помощь следствию.
Старик Руденко вздохнул. Понятые. Эксперты. Снова соседи переполошатся. Только и дел, что разговоров о нем да об этой проклятой квартире. У местного населения уже даже своя версия имелась на этот счет: мол, Ильич на старости лет умом тронулся и попал в сети секты. А труп парня — сакральная жертва. Хотя жертвой обстоятельств чувствовал себя как раз сам Ильич. Всю жизнь прожил в этом доме, всегда был на хорошем счету и вдруг, на тебе, сектант. О, времена, о, нравы!
Чудокар Боба въехал на Никольскую Слободку. Здание клиники утопало в густом тумане, нагнанном с реки сразу после обеда. Воха и Боб завернули на парковку, где будто нарочно зияло одно свободное место. Раньше здесь стояла машина охранника. Боб щелкнул ключом сигнализации и глянул на клинику. В окне второго этажа мелькнуло встревоженное лицо доктора Сушко. Воха тронул за локоть Боба и показал глазами наверх.
— Он, наверное, думает, что мы его страшный сон. Или глюки.
Боб криво усмехнулся:
— Зато не придется объясняться с администраторшей.
— Думаешь?
— Сейчас сам увидишь!
И в самом деле, едва завидев знакомые фигуры, администратор поднялась со своего места. Молча кивнула в ответ на полупоклон Боба и, следуя инструкциям главврача — не вдаваться в лишние вопросы, лишь указала рукой в сторону его кабинета.
Сушко встретил полицейских на пороге и широким жестом пригласил войти.
— Опять моя клиника втянута в какую-то историю? Как сглазил кто, честное слово!
— Да не волнуйтесь! На этот раз ничего криминального, — Воха поспешил успокоить доктора. — Просто одна девушка купила в аптеке лекарства, которые не выдаются без рецепта. А на рецепте указана фамилия врача и название клиники. Фамилия больного — Полищук С. А фамилия доктора, как вы понимаете, ваша.
Сушко достал из ящика стола две печати:
— Вот, пожалуйста, моя печать, личная, так сказать. Все, как положено. У каждого врача есть такая. А это печать клиники, для административных документов. Для особых препаратов ставим две печати. У нас с этим очень строго.
Боб подал голос:
— Кто такой Полищук С.? Или такая?
— Именно такая. Девушка Света Полищук. Ее привезли родители. По совету нашего охранника, кстати. Они вроде как встречались.
Боб с Вохой переглянулись. Борис многозначительно поднял брови.
— Что с ней было? Препараты-то сильные?
— Света пережила психологическую травму. Стала жертвой какого-то афериста. Подробностей я не знаю. Но якобы она поссорилась с парнем. Чтобы переключиться, стала искать знакомства в интернете. Нашла какого-то Учителя. Встретились. Этот Учитель чем-то опоил ее. Когда очнулась, обнаружила, что находится в конуре, еще и привязана к кровати.
— Насиловали? — все больше беспокоясь, спросил Воха.
— К счастью, до этого не дошло. Но этот так называемый Учитель потребовал денег, десять тысяч долларов. «Или деньги, или подсажу на иглу. Лечение дороже обойдется, первую дозу ты уже получила», — так он сказал.
— Я так понимаю — она согласилась? — Бобу передалось волнение Вохи.
— Очень испугалась. Родители — люди небогатые. Но сумма оказалась вполне подъемной — недавно продали домик в селе. Наследство. Выкупили дочку, не раздумывая. Только Учитель ее обманул.
— То есть?
— Отключил он ее снотворным. Наркотиков в крови не оказалось.
— Взял на понт. Они в полицию обращались?
— Вроде. Но там заявления не приняли. Посоветовали быть осторожнее в выборе знакомств. Не захотели связываться.
Боб покачал головой:
— Это у нас умеют.
Сушко бросил на него быстрый взгляд. От Новака он знал, что Шульга выступает как частный детектив. Но присутствие Калганова вынуждало говорить дальше:
— Света впала в депрессию. Винила себя, что родители из-за нее отдали все сбережения. Стала плохо спать, по любому поводу — слезы или агрессия. Я выписал рецепт. А недавно родители звонили: дочь ушла из дому. Боятся, как бы чего не случилось.
— Куда ушла? — встрепенулся Боб.
— Да к парню своему. Нашему бывшему охраннику. Потому родители и звонили мне. Кстати, я на днях обоих парней уволил. Ну, после того случая с побегом пациента.
Боб щелкнул пальцами:
— Стоп! А ведь это именно они допустили бегство Тимура.
— Почему вы так решили?
— Потому что это очевидно. Тимур не мог сбежать, не имея сообщника среди персонала. Охранник очень даже подходит для этой роли. Нужны личные дела парней, контакты, фотографии.
— Конечно! Я сейчас же распоряжусь, — встревоженный Сушко взялся за трубку телефона внутренней связи.
Пока друзья шли к машине, успели хорошо рассмотреть отпечатанные на принтере фотографии. Воха узнал и Олега, и Никиту, хотя на фото они выглядели несколько иначе.
Воха постучал пальцем по снимкам:
— Сбил ты с толку человека своей математикой. И не объяснил. Съехал с темы.
— А доктору и не надо. У него своих проблем хватает. Судя по всему, Учитель этот и есть Тимур. Одна из его гениальных афер. Его стиль.
— Согласен. Бедная Томка возилась с ним всю свою сознательную жизнь. Теперь понятно, как он с должниками рассчитался. Вальтер об этом упоминал. Правда, там вроде больше 20 тысяч было. Значит, и жертв было больше.
— Не соскакивай с темы. Значит, Свету эту привезли в клинику, где работал ее парень. Туда же, по велению Новака, поместили Тимура. Света увидела его.
— Когда и как?
— Это не важно. Я просто моделирую ситуацию. Она узнала обидчика. И рассказала, но не родителям, а своему парню. Он возжелал правосудия. Вот они и затеяли похищение Тимура, чтобы самим не засветиться.
Боб завел машину и Воха повысил голос:
— Дай угадаю: парень вышел на Жанну и предложил ей помощь. Наверное, за деньги. Выложила, что имела. Она же на все ради него была готова.
— Молоток! Вот и выяснили, зачем Жанна полезла к Тамаре. Звони Руденко, назначай встречу.
Доктор смотрел из окна, как быстро удаляется от клиники диковинная машина полицейских. Рука потянулась за телефоном. Каждый настоящий мужчина должен защищать свою женщину, поэтому сомнений не возникло, Новак должен знать об этом визите. А то, что на этот раз частный детектив Шульга был с полицией и даже ее представлял, доктора нисколько не смутило. Он тоже защищал… свою клинику. «На войне, как на войне!»
Старик Руденко топтался возле подъезда своего дома, сожалея, что «проклятую» квартиру снова опечатали, теперь приходилось торчать на улице. Он прятал покрасневший нос в шарф, топал ногами и растирал руки, пытаясь хоть как-то согреться. За полчаса Валерий Ильич успел крепко продрогнуть. Когда в последний раз он глянул на свои старомодные наручные часы, подаренные ему родным институтом при выходе на пенсию, из-за угла показалась машина Боба. Старик засуетился, спрятал носовой платок в карман и сделал шаг навстречу. Он было собрался высказать недовольство, но Боб опередил его, прервав на полуслове:
— Валерий Ильич! Дорогой! Простите великодушно. На проспекте Победы попали в такую пробку! Пришлось даже мигалку включить, чтобы пробиться. Садитесь скорее в машину — согреетесь. И мы вас до вашего дома довезем.
Ильич, успокоенный искренним раскаянием полицейского, перестал хмуриться и с удовольствием уселся на заднее сиденье. Воха сразу же передал ему снимки и с нетерпением стал следить за выражением лица свидетеля. Не раздумывая, Руденко сразу же указал на фото одного из парней:
— Вот этот!
— Точно? Вы не ошибаетесь? — переспросил Воха.
— Молодой человек! У меня прекрасная зрительная память. Желаю вам такой же в моем возрасте.
— Извините моего коллегу, Валерий Ильич. — Боб оторвался от дороги. — Это у него профессиональное — не принимать на веру любое утверждение. Спасибо. Вы нам очень помогли. А теперь говорите, куда вас отвезти.
Ильич посмотрел на Воху. Тот прятал фотографии в файлик, нетерпеливо ерзая на своем месте. Затем начал звонить, требуя кого-то с кем-то связать, казалось, он уже напрочь забыл о свидетеле, к которому совсем недавно мчался через весь город с мигалкой. Когда-то Ильич тоже был горяч да молод. Где-то в глубине души таким и остался, да вот тело подводило, не поспевало. Все чаще болело да мерзло, впадая в долгое оцепенение.
Машина едва не въехала в большую кучу подтаявшего снега, скинутого на обочину нерадивым дворником. Дверь открылась наполовину. Руденко никак не мог выбраться из машины. Боб сдал назад, и Воха поспешил на помощь — первым выскочил и открыл дверцу, подал старику руку:
— Спасибо. Вы очень помогли. Свете не звоните. Ей ничего не грозит, только пару вопросов.
Ильич постарался, чтобы его рукопожатие выглядело крепким. Едва он успел пожелать молодым людям удачи, как резвый капитан запрыгнул в машину, снова целиком и полностью переключившись на поиски преступника. Старик не сомневался, все вопросы скоро разрешатся, и он восстановит свою репутацию.
Воха помахал телефоном перед лицом Боба.
— Вот и все. Это на Троещине. От силы час ехать. Пиши адрес и погнали!
— Адрес запишу. Но ты со мной не поедешь.
— Оп-па! Это еще почему? — Воха аж привстал от возмущения.
— Здесь я сам разберусь. Пока что в частном порядке. А тебе задание, скорее просьба, это как ты сам расценишь.
Боб достал из бардачка файл с листом бумаги, на котором были записаны адреса и фамилии, и протянул другу.
— Это что?
— Это имена и адреса четырех жертв Портного. Взял из копий дел. Захар помог. Надо пробить их родню. По нашей базе. Или в делах посмотри, кого там опрашивали. Нужны контакты близких людей.
— Это за пять минут не сделаешь. И за час тоже. — Воха откинулся на спинку кресла и уставился в окно.
— Вот и начни пораньше. Мне надо поговорить с каждым, кто пойдет на контакт. Наверняка кто-то из них даст ниточку либо к Портному, либо, на худой конец, к этому Шершню.
Воха повертел список в руке:
— Мне пешком до управы топать?
— Не ворчи. Подкину. Все равно мне туда сначала надо. Кое с кем парой слов перекинуться. Светиться не буду — вызовешь мне человека. — Через паузу Боб добавил: — Пожалуйста.
Несмотря на то, что он был крайне недоволен тем, что Боб отодвигает его от дела, на этот раз Воха спорить не стал. Промолчал. Перед глазами вспыхнула картина: вот он стреляет во тьму, и оттуда ему вторит страшный женский крик. По спине пробежал холодок:
— Слушай, Боб, это дело должен раскрыть Кошель. Понимаешь?
Боб глянул на товарища и кивнул. Он понял, здесь кроется что-то личное, а не желание выслужиться перед Петровичем примерным послушанием или забота об этом новеньком. Неужели опять к Вохе возвращается то самое «черное» состояние?
Наконец Боб вырулил со двора на проспект:
— О’кей! Воха! Я тебя услышал! Теперь ты меня послушай. У нас до сих пор маньяков ловят, ориентируясь на таблицы Видонова. Помнишь такого?
— Леонид Видонов — еще советский криминалист, я только название год заучивал: «Криминалистические характеристики убийств и система типовых версий о лицах, совершивших убийства в отсутствие очевидцев». Помню, конечно.
— На основе огромного статистического материала Видонов вывел закономерности, о чем свидетельствует та или иная деталь в следовой картине о личности убийцы. Это очень неочевидные знания, Воха, следовая картина становится текстом, который профессионал считывает в течение нескольких часов.
— Так в чем проблема, Боб? Ты ж профессионал!
Боб невразумительно хмыкнул. А Воха унесся мыслями в далекое прошлое.
— По этим таблицам мы, например, определяли, был ли насильник зэком, потому как, сам в курсах, бывшие зэки более склонны к анальному сексу. Или как наносились побои, бабы щадят лицо жертвы. Или, например, такое: избыточные ножевые — убийца не очень силен физически, не уверен в себе, действовал, вполне возможно, в состоянии аффекта. Может, подросток или женщина. Работало!
— Да, Воха! Все верно, но в случае с Портным мы имеем дело не с состоянием аффекта и не с насилием. Ни одна жертва не подвергалась насилию. Способ убийства разный. Не работают здесь таблицы. Да и вообще… — Боб помолчал, поглядывая в зеркало заднего вида на лихой маневр огромного белого внедорожника, и решил сдать вправо, уступая дорогу от греха подальше. — Психология преступника меняется по мере того, как меняется эпоха, культура, этические нормы, быт, сексуальные практики, представления о прекрасном, жизнь улицы. Кроме того, психология преступника зависит от региона. У нас в Украине было бы целесообразно разработать несколько версий усовершенствованных таблиц, исходя из специфики регионов: запад, север, центр, юг, восток. В нашем случае, центр. Короче! Мне нужны контакты!
Боб остановился на углу. Ближе к бывшей конторе подъезжать не стоило, слишком уж приметный был у него транспорт. Если Петрович сейчас кормит своих карасиков, может и в окошко невзначай глянуть. Тогда запрос Вохи сразу выведет на него, чокнутого Шерлока, и дело может стопорнуться.
— Да понял я, не части! Будут тебе контакты!
Воха выскочил из машины совсем в другом настроении. В нем проснулся былой азарт, и мысли свернули от Жанны Черной в сторону более масштабной проблемы: «Смена методологии во всей системе. Нереально, конечно, но помечтать-то можно? Таблицы Шульги и Калганова».
На этом фото они были сняты вместе. Тамара повертела рамку в руках и аккуратно поставила на место. У Виктора на рабочем столе стояла такая же, правда, там была одна Тамара. В остальном ее кабинет казался уменьшенной копией кабинета Новака. Во всем чувствовался его стиль: цвета стен, мебели, жалюзи. Даже растения в вазоне в нише у подоконника. Тамара подошла к нише: «Что ж это у вас такое жутковатое название — монстера?» Тамара полила цветы, потянулась, разминая напряженную спину и вернулась за стол.
Сегодня она работала с договорами, обложившись папками с бумагами. Нудная работа, но она предпочла ее сделать самостоятельно. Переносила сведения с бумажных носителей в память компьютера. У нее была своя схема систематизации данных, объяснять кому-то вышло бы намного дольше. Да и пользовалась она ею сама.
Раздался короткий стук в дверь. Тамара оторвалась от монитора. В ореоле ее любимого парфюма вошел Новак. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить: он не просто злился, он был в ярости.
— Что случилось? По работе? Опять неприятный сюрприз? — Тамара привстала навстречу Виктору. Тревога во взгляде сквозила неподдельная.
— Именно, сюрприз. С работой это не связано. Мне сейчас звонил доктор Сушко. Из клиники. Ты, конечно, помнишь.
— Конечно! — Тамара удивилась, разве она могла забыть. — Ну, и?
— У него сегодня прямо с утра были твои друзья Калганов и Шульга. — Виктор сделал паузу, во время которой выглянул в окно, словно опасался увидеть и здесь эту парочку. — Так вот, именно Шульга задавал вопросы о Тимуре. Спрашивали о какой-то их старой пациентке. — Виктор снова повернулся лицом к Тамаре. — Придумал повод.
Он прищурил глаза, глядя ей в лицо. Тамара почувствовала нарастающее раздражение.
— Зачем? Какое это имеет отношение к Тимуру? Тем более что дело закрыто. — Новак взял ее авторучку со стола, нажал на колпачок сверху, прислушался — раздался щелчок. — А Шульга, по своей привычке, никак не успокоится. Ему больше всех надо. Амбиции зашкаливают. И это — уже не впервые за столь короткое время! — Новак не заметил, как повысил голос. Снова нажал на ручку. И снова раздался щелчок.
Тамара протянула руку. Виктор не сразу понял, чего она от него хочет. А когда проследил за ее взглядом, понял: — Ах, да! — И бросил ручку на стол. Та покатилась по гладкой поверхности в сторону Тамары. Она остановила ручку ногтем указательного пальца. «Ага, — отметил про себя Новак, — маникюр свежий, ярче, чем обычный фрэнч, почти «пьяная вишня».
— Виктор, не кричи, пожалуйста. Нас могут услышать.
— Извини, но этот твой Шульга…
— Он не мой, Виктор. — Тамара постаралась взять себя в руки, чтобы не повысить тон. — И мне тоже неприятно, что он лезет, куда не просят. Но Борис всегда поступает так, как считает нужным. И если он задает вопросы о Тимуре, значит, они у него остались.
— Но! Ни ты и тем более я его об этом не просили. Делом занималась полиция, и оно закрыто. Все!
— Я могу с ним поговорить, — наткнувшись на взгляд исподлобья, Тамара поспешно добавила: — При случае.
— Вот именно — при случае. И не надо искать этого случая. — Виктор каждое слово произнес отдельно, отчего Тамаре показалось, будто он отдает приказ. Она передернула плечами и поджала губы. Почувствовав, что слегка перегнул палку, Новак дотронулся до ее плеча. — Мне нужно ехать по делам. Тебя отвезет Сотник.
— Я не маленькая, Виктор. Доеду сама. Буду ждать тебя дома. — Тамаре передалось его плохое настроение.
Новак вышел, не потрудившись закрыть за собой дверь. Тамара вздохнула.
Значит, Боб продолжает ковыряться в деле, о котором она старалась не думать. Но сейчас ее беспокоило другое, — Виктор, который только и ищет повода показать Тамаре, что Боб не так хорош, как ей хотелось бы.
Тамара вспомнила, как родители ругали Тимура за очередные проступки, папа мог даже шлепнуть его при случае, но не дай бог классная руководительница пыталась на него пожаловаться! И он, и мама яростно бросались на защиту «грозы школы», обвиняя плохое окружение и напрочь забывая, что еще вчера сами его «строили» примерно в таких же выражениях, как и учительница.
Сама она могла сколько угодно ругать Бориса последними словами и даже порой ненавидеть, но подобный тон Виктора по отношению к Шульге был для нее болезненным ударом.
Тамара достала из сумки мобильник, нашла в контактах «Боря» и нажала на «вызов».
«Скоро, совсем скоро весеннее солнцестояние, когда день равен ночи, — бодро тараторил голос по радио. — Весеннее равноденствие — это точный момент окончания зимы. Солнце перейдет в знак Овна, и начнется новый отсчет знаков зодиака. Недаром 20 марта было выбрано профессиональным праздником астрологов. Готовьтесь, друзья, пробудиться от зимней спячки».
Боб сделал звук тише. А действительно, март добежал до середины. Скоро по минуте за сутки день отвоюет у ночи свое время. Боб любил именно этот период года. Когда просыпались уснувшие надежды, когда хотелось верить только в хорошее, когда казалось, что все еще будет.
Вспомнилась песня времен молодости мамы. Она часто ее напевала, и Боря про себя раздражался, не находя логики в этих словах. Сейчас он все понимал, но по привычке отмахнулся. При его роде деятельности можно так никогда и не успеть.
Через триста метров, следуя указанию джи-пи-эс, он свернул на проселочную дорогу, по одну сторону которой высился лес, а по другую — ровной линией выстроились частные дома. Время от времени Боб поглядывал в зеркало заднего вида, по привычке проверяя, нет ли за ним слежки в наползающих сумерках.
Возле нужного дома Боб остановился. Еще раз сверился с запиской и вышел из машины. Подойдя к старому кирпичному дому, подергал калитку. Она была заперта. В ответ залаяла собака. Судя по басам, крупная. Сбоку на столбике Боб заметил кнопку звонка. Нажал. Звука не услышал, но собака залаяла громче. Наконец послышался шум открываемой двери, и девичий голосок прикрикнул на собаку:
— Тихо, Джим!
Послышались шаги, которые вскоре остановились у калитки.
— Кто там?
Боб постарался смягчить голос:
— Откройте, пожалуйста. Надо поговорить.
— О чем говорить? И кто вы такой?
— Я от Учителя.
Минутная пауза, и калитка со скрипом открылась. Вышла худенькая, очень молодая девушка. В спортивном костюме и шлепанцах на босу ногу. На плечах у нее была накинута мужская куртка.
— Чего надо?
— Вы Света? Раз открыли, значит, я правильно назвал пароль.
— Нет никакого пароля. До свидания! — девушка попыталась закрыть калитку.
Боб подставил ногу.
— И все-таки вы открыли, услышав слово «Учитель». Нам есть о чем поговорить.
Света молча отступила в сторону.
— Может, пройдем в дом? — настаивал Боб.
Девушка оглянулась в сторону дома и, пропустив Боба, поспешно закрыла за ним калитку.
— Я вас не знаю. Нам не о чем говорить.
— Ошибаетесь. Есть о чем. Например, о том, как вы довели Тимура до смерти. Заметьте, я не говорю — убили.
— Какого Тимура? Я не знаю никакого Тимура.
— Тимура, может, и не знаете, а вот с Учителем были знакомы. И вы, и ваш друг Олег.
Разговаривая, Боб потихоньку оттеснял Свету к дому. Они почти дошли до крыльца, когда из-за угла дома появился Олег с охотничьим ружьем наперевес.
— Руки!
Боб медленно поднял руки на уровень плеч.
Света испуганно вскрикнула:
— Олеж, не надо!
— Света, не лезь! Мы его не звали. — Олег перевел взгляд на Боба, тот выглядел спокойным и не опасным. — А ты, мужик, в дом иди, там и поговорим.
— А вы для удобства общения привяжете меня к кровати, как Тимура? Учтите, ребята, наркотики я не употребляю и сердце у меня крепкое.
Пока Боб заговаривал зубы, сзади к Олегу приблизилась тень.
— Брось оружие, быстро! — Кошель приставил ствол к затылку охранника. Олег чертыхнулся, но ружья из рук не выпустил. Света кинулась к нему:
— Олег! Не надо! Брось!
Боб засунул руки в карманы:
— Бросай, друг, бросай. С некоторых пор я один на такие встречи не хожу.
Кошель сильнее прижал ствол, и Олег швырнул ружье. Старлей толкнул его ногой в сторону. На лбу у Шурика выступила испарина, и руки слегка дрогнули. Но никто этого в наступивших сумерках так и не заметил.
А в это время на другом конце города, под сигналы и гудки водителей машин перебегал дорогу в неположенном месте Лев Носов. Отдышавшись, он уже спокойно подошел к машине, припаркованной на соседней от здания конторы улице. Фары у машины не горели, но силуэт водителя в салоне просматривался четко. Костяшками пальцев Носов легонько постучал в окошко. Стекло опустилось.
— Это я. Как видите, пришел.
Дверца машины открылась. Носов сел на сиденье рядом с водителем и протянул руку для пожатия. За рулем был Юрий Заплава. На подобные конфиденциальные встречи он всегда ездил сам. Он зачем-то внимательно посмотрел на протянутую Носовым руку и вяло ее пожал:
— Опаздываете. Почти час дожидаюсь.
— Дико извиняюсь. Как раз совещание у Хорунжего.
Заплаву резануло такое простонародное выражение, и он слегка поморщился. Машина освещалась только светом фонарей с улицы, и его лицо оставалось в тени.
— Вижу, вам досталось.
— Было дело, — мрачно отозвался Носов.
— По моим данным, вы, опытный офицер, пострадали из-за капитана Калганова. Так? Или нет?
Носов оживился:
— А вы откуда знаете?
— Мне по службе положено все знать. И как давно вам вредит Калганов?
— Да он систематически ставит палки в колеса. Сует нос во все дела. Не только в мои.
— И после его вмешательства дела разваливаются?
— Ого! Еще как! — Носов возликовал. Наконец-то он мог излить душу понимающему человеку.
— А вот об этом и поговорим. Но не здесь. Поедем в одно тихое место.
В маленькой комнате за круглым столом, накрытым клеенчатой скатертью, сидели трое мужчин: Боб, Кошель и бывший охранник клиники Олег. В углу на диване, поджав ноги, примостилась девушка Света. Боб дал знаком понять, чтобы Кошель молчал. Олегу требовалось время, чтобы собраться с мыслями. Парень то и дело дергал себя за ухо и никак не решался начать разговор. Наконец он заговорил:
— Понимаете? Мы не хотели его убивать. Даже не предполагали, что Учитель может умереть.
— Чего вы добивались, привязав его к кровати?
Олег посмотрел на Свету. Девушка вздернула голову, в ее словах все еще звучала ярость:
— Я хотела, чтобы он почувствовал то же, что и я. Каково это быть беспомощным.
— А наркотики, которые нашли в квартире? — подключился Кошель.
— Это его. — Света смотрела Кошелю прямо в глаза. — Олег связал Учителя, а потом показал таблетки. Чтобы он их видел, а достать не мог.
Олег прижал ладони к лицу, вспоминая события тех дней:
— Он так просил! Умолял, унижался, угрожал, снова умолял, плакал. Света не выдержала — вышла. Я — за ней. Она говорит: «Хватит. А то мы уже на него похожи». — Олег перевел взгляд на Свету. — Хотели уже развязать, а он в этот момент что-то выкрикнул и замолк. Вошли в комнату, а он уже…
— И вы убежали? — подытожил Боб.
— Света сразу хотела вызвать полицию. Я отговорил. Вина только моя. Даже план, как его похитить, я придумал. — Олег вскочил с места. Кошель ринулся было следом, но Боб осадил его:
— Погоди, старлей. — И обратился к Олегу: — Света узнала Учителя?
— Да! — Олег снова сел. — А он ее не видел. Я ему предложил бежать. Он дал контакт своей подружки. Потом на пункте охраны я, типа, их не заметил. Они вышли и сели ко мне в машину. Через двадцать минут я уже сидел за рулем.
— Как избавились от Жанны?
— Я по пути попросил ее выйти, купить стартовый пакет, поменять симку. К тому времени Учитель уже отключился. Чего-то там глотнул. Его и вырубать-то специально не пришлось.
Кошель засомневался:
— У него же ссадины на голове!
— Это я потом приложил, чтобы успокоить.
— А квартиру зачем сняли? — продолжал Кошель.
— Ну, не сюда же было его везти. Следы путали. Как умели, так и крутили. Света даже телефон выбросила после этого. Да, Светик?
Девушка подняла на Кошеля глаза, полные слез:
— Что нам за это будет?
Кошель перевел взгляд на Боба. В ответ Шульга пожал плечами:
— Чего смотришь? Дело твое. Затем я тебя и подтянул, новичок. Заканчивай и сам решай.
— Решать, допустим, будет суд. Но если бы ты, Борис, хотел, чтобы эти ребята ушли от наказания, ты бы меня не подтягивал.
— Вот и командуй. Дальше сам. Звони в полицию, оформляй явку с повинной. Я правильно понял, молодые люди?
Света обвела мужчин взглядом.
— Я тогда сильно испугалась. Конечно, нужно было сразу сообщить куда надо.
— Правильно. Но лучше поздно, чем… ну, вы знаете. Я поехал, Шурик. Счастливо, ребята. — Боб встал и под напряженными взглядами спокойно пошел к двери.
— Борис! — окликнул его Кошель.
— Что еще?
— Спасибо!
Боб пожал плечами и вышел. На пороге на него бросился Джим, помесь кавказца с немецкой овчаркой, натянув до предела цепь. Боб хлопнул себя по ноге и резко приказал: «Фу!» Пес сел на задние лапы, и Боб бесстрашно погладил его по кудлатой голове:
— «Дай, Джим, на счастье лапу мне! Такую лапу не видал я сроду!» Вру, видал! Только сегодня утром. Чуешь, вашим братом пахнет? То-то же! Заждался меня дома мой Бобик. Так что давай, пока, дружище.
Олег наблюдал за происходящим из окна. На его памяти Джим к чужим никогда не ластился, а тут, надо же, чуть хвост не оторвал. Повезло им с этим Борисом. А ведь могли еще больше глупостей наделать, ведь еще чуть-чуть — и он, ей-богу, пальнул бы по нему из того ружья.
Боб вырулил на трассу, мысленно вспомнив все стихотворение Есенина о «Собаке Качалова». Предпоследнюю строфу он прокрутил в памяти отчего-то еще раз:
Вдруг в кармане его куртки зазвонил телефон. Боб сбавил скорость, выудил трубку и недовольно буркнул:
— Алло?
Вместо голоса Калганова, который он ожидал услышать, прозвучало тихое:
— Привет!
— Здравствуй, Тома!
— Говорить можешь?
— Да! Как ты? В больнице?
— Нет. Я уже в порядке. Но про больницу хотела бы с тобой поговорить!
Боб кивнул. Он уже понял, о чем пойдет речь. Что ж, после того как его сегодня чуть ли не грохнули из охотничьего ружья, «холодок» в интонациях Томы он перенесет намного легче.
Конечная остановка маршрутки едва освещалась единственным на всю округу фонарем. Резные тени от еще голых деревьев шевелились на асфальте при каждом порыве ветра. На остановке не было ни души. Когда последняя маршрутка резко затормозила, из нее вышла только одна женщина. Водитель торопился закончить смену и тронулся, закрывая дверцы на ходу. Лидия Чайковская едва успела отскочить от бровки, иначе ее ноги обдало бы грязью, вылетевшей из-под колес. Маршрутка пропала за поворотом, мелькнув напоследок красным светом задних фар. Чайковская огляделась и плотнее запахнула пальто. Зябко и тихо было вокруг. Ей стало не по себе, казалось, что за ней кто-то наблюдает из темноты. Вгляделась — никого. Прислушалась — ни звука. Порывшись в сумочке, она достала мобильный телефон и набрала номер.
— Алло! — Голос резко прозвучал в тишине, и она невольно перешла на шепот. — Это я… Да, Лидия. Вы хотели поговорить со мной о сыне. Так вот, я приехала, куда вы сказали… Куда мне идти?.. Хорошо.
Чайковская спрятала телефон в сумочку и пошла прямо по дороге. Она сразу и не заметила, как позади нее в полной темноте вспыхнули фары и почти бесшумно включился мотор. Машина рванула с места.
Обернувшись, Чайковская обрадовалась: хоть какая-то живая душа, может, и подбросят на нужную улицу, она подняла руку, помахала. Закричала лишь спустя пару секунд, когда поняла, что машина несется прямо на нее. Закрывшись рукой от света фар, она попыталась отскочить в сторону, но не успела. Глухой удар — и тело покатилась по асфальту.
Машина остановилась. Фары осветили тело, неподвижно лежащее на обочине. Из автомобиля вышел водитель. Намеренно попадая в пятно света, он подошел к телу, на ходу надевая черные перчатки. Женщина была мертва или при смерти — неестественно изогнута шея, висок в крови, — в любом случае удар был очень сильным, чтобы ей остаться в живых.
В свете фар мелькнула рука с ножом, занесенная над телом. Но убийца не торопился добивать жертву, он просто срезал пуговицу с пальто.
Поднявшись, еще несколько мгновений он постоял в нерешительности, прислушиваясь к внешним звукам: где-то вдалеке лаяли собаки. Затем он снова склонился над жертвой. Еще одна пуговица отправилась в полиэтиленовый пакетик на застежке «зиппо».
Водитель вернулся в машину, сдал назад и, объехав безжизненное тело, рванул по прямой. В той стороне горизонт подсвечивался ярким неоновым светом — город жил ночной жизнью, разительно отличающейся от здешней темной тишины.
Кусочек красного корпуса универа хорошо просматривался из окна, и по-прежнему бередил воспоминая юности, когда здесь бывало весело и шумно. Со студенческих лет в их любимом кафе практически ничего не изменилось. Разве что теперешние студенты сидели, уткнувшись в мобильные телефоны и планшеты, даже если это были влюбленные пары. На круглом столике стоял большой чайник, чашки и плоское блюдо с пирожными. И горела свеча в странном подсвечнике, напоминавшем лампу Аладдина. Такие свечи горели на каждом столике, за которыми сидели пары. Отметив такую деталь, Тамара несколько смутилась, но Боб, похоже, ничего не замечал — ни вида из окна, ни специального «валентиновского» декора.
Он сухо излагал отчет о деле Тимура.
— Вот как-то так, Тома. Извини, но я не мог иначе.
Тамара дотронулась кончиками пальцев до его руки:
— Знаю, Боря. Справедливость — твое все. Иногда мне кажется, что только сейчас я начинаю узнавать тебя.
— И что же ты узнала? — Боб удивился, что разговор свернул на зыбкую тему их отношений.
— Ты похож на Макса. — Тамара прокашлялась. Слова о покойном муже давались ей нелегко, — не внешне, конечно. Но вот это стремление довести до конца любое дело любой ценой, даже если причиняешь кому-то боль — это у вас общее.
— Иногда врачи делают людям больно, чтобы излечить.
— Да-да. Это я уже слышала. — Тамара подняла глаза от лампы и Боб увидел в них слезы. — Не важно. Но эти ребята? Что их ждет?
— Они не ведали, что творили.
— Неправда. Ты сам только что рассказал, как долго они готовились.
— Но когда увидели поверженного врага — растерялись. Так бывает, Тома. Они хотели справедливости, но не знали, как лучше добиться ее.
— Понимаю. И спасибо за подсказку.
— Какую?
— Я собираюсь использовать то, что ты мне сейчас сказал, в суде.
Боб вопросительно поднял брови, но сразу же согласно кивнул головой. Тамара улыбнулась:
— Да-да, Боря, ты все правильно понял. Я намерена защищать их. Завтра же и займусь.
— Могу ли я тебе напомнить — у тебя теперь другая работа.
— Виктор сам предложил мне взять отпуск. Вот и займусь криминальной историей. Ведь я все-таки адвокат. Это мне ближе по духу, чем вся эта бизнесовая текучка.
— Зачем тебе это нужно, Тома? — Боб спросил, заранее зная ответ. Но таким образом он давал возможность Томе отрепетировать свои аргументы перед Новаком, а возможно и перед самими ребятами.
— Тимур причинил много горя этой девочке, Свете. Из-за него она нарушила закон. Я чувствую свою вину перед ними. И буду защищать совершенно бесплатно.
Боб снова ясно ощутил, что она по-прежнему глубоко несчастна. Новак не смог сделать ее счастливой, не смог заполнить пустоту в душе. Тамара ухватилась за этот повод, сочтя его достаточно весомым, чтобы отвоевать себе глоток свободы и побыть на одной волне с теми, кто испытывает так же, как она, боль и страх.
А ведь во всем этом — его вина!
— «За все, в чем был и не был виноват», — он снова процитировал Есенина и горько усмехнулся.
— Что? — Тома промокнула губы салфеткой и отодвинула кусочек чизкейка на край блюдца.
— Да так, вспомнилось кое-что про вину.
Когда они вышли из кафе, Боб предложил Тамаре руку. Она покачала головой и молча подставила свой локоть. Боб взял ее под руку и вздохнул: «Ладно, веди ты!» Так они и шли к ее машине, тесно прижавшись друг к другу, — к вечеру подморозило, и было скользко. Машина мигнула фарами, когда они достигли цели своего короткого путешествия. Тамара хотела было чмокнуть Боба в щеку дружеским поцелуем, но в последний момент сдержалась. Вместо этого она крепко пожала его руку, как будто схватилась за спасательный круг.
— Тома, — Боб знал, что пожалеет о сказанном, но остановиться не мог. — Я сейчас работаю с таблицами Видонова.
— Не сомневаюсь, — Тамара открыла дверцу машины, но садиться не торопилась.
— Ты слышала, что Донецкий юридический институт МВД теперь в Кривом Роге?
— Да, конечно.
— Так вот, мне бы с Лешей Бариным поговорить, он там профессор. Ты же с ним общалась, помню. Может, дашь контакт?
— Он таки вывел свою систему поимки маньяков?
— Хочу как раз спросить.
— О’кей, Боря. Если найду, пришлю смс-кой. Вроде, мы с ним в Facebook зафрендились.
Боб кивнул и отошел от машины. Тамара села и включила зажигание. Боб не двинулся с места, пока она не отъехала на приличное расстояние. Сегодня ему не хотелось отпускать ее, а почему, он и сам не знал. Может, весна?
И все это время за ним из окна машины с каменным выражением лица наблюдал Виктор Новак.
Когда Боб подъехал к себе и вышел из машины, чтобы открыть ворота гаража, он по привычке посвистел. Но заливистого лая в ответ не услышал. «Странно!» Тогда он стукнул кулаком по двери:
— Бобик! Я пришел, кое-чего вкусного принес. Дуешься?
Отперев дверь, он чуть было не споткнулся. Мохнатый комок на пороге сначала показался сбившемся половичком, но в груди у Боба предательски похолодело. Когда же он включил свет, то увидел маленькое скрюченное тельце собачки в лужице подсохшей крови. Боб замер и поднял голову, стараясь сдержать слезы:
— Как же так, Бо-бо? Ты что?
Когда он наклонился поднять закоченевшее тельце, из разжатых зубов пса выпал маленький конверт. Такие обычно продают в цветочных магазинах. Боб уже знал, что увидит внутри, но тем не менее достал из кармана носовой платок, обернул им пальцы и вытащил конверт. Он не был заклеен и внутри что-то прощупывалось. Боб присел, расстелил носовой платок чуть в стороне от порога и вытряхнул содержимое. Выпала пуговица. «Черт!»
Несколько мгновений ком в горле мешал вдохнуть. Сердце бешено колотилось, заглушая все звуки вокруг. Боб ждал, вот сейчас должна прийти ярость, но вместо нее накатило чувство полнейшего бессилия. Он сел на пороге, прижимая к себе мертвого Бо-бо, и начал гладить его по холодной мордочке. Если б не тяжелый запах крови от холки, можно было подумать, что у него в руках плюшевая игрушка. «Вот бы сейчас, как в детстве, пойти спать с ней до самого утра. И больше никогда не просыпаться».
Вдруг четкая мысль сверкнула в сознании, оборвав приступ тоски: следующим будет Воха.
Портной принял вызов и сделал свой ход.
Наконец-то пришла ярость.
Боб закричал что есть мочи, вспугнув стаю голубей с другого конца дороги. Он кричал долго-долго, пока не сорвал голос. Тогда осипшим голосом прошептал, глядя в сторону гаражей, за которыми шумела трасса:
— Ты был здесь, Портной! А значит, я совсем близко!
Утро субботы 11 марта 1995 года выдалось на удивление ясным и солнечным. Солнце поманило побыстрее раздеться. Смельчаки облачились в легкие куртки и короткие пальто, но к полудню уже прятались от поднявшегося студеного ветра. Девчонки, несмотря на капризы погоды, выставили на всеобщее обозрение стройные ножки в тонких колготках, за что тут же поплатились покрасневшими носами. И только птичье царство вовсю праздновало приход весны. Цвиринькали простенькую брачную песенку синички. Воробьи шумной гурьбой купались в первых лужах. Даже воронье карканье зазвучало мягче, утопая в шуме звенящих ручьев.
Территорию заброшенного недостроя промышленного объекта осветили первые яркие лучи. Полуразрушенный забор зарос кустарником, сквозь кирпичную кладку пробивались голые побеги кленков и березок. Посередине стройплощадки зияла огромная яма, вырытая под коммуникационные системы, из нее шел смрадный пар. Звуки, долетавшие с улицы, глушились бетонными глыбами с торчащими швами арматуры, а оставшееся эхо — тонуло на дне котлована.
Через огромную дыру в заборе въехали белые «жигули». Окно со стороны водителя было открыто, и оттуда громко звучало радио. Допел свою «Катеньку» Михаил Круг и включился новостной блок: «Расследование по горячим следам убийства журналиста Владислава Листьева, застреленного в подъезде своего дома первого марта, не дало результата. Евгений Марчук утвержден премьер-министром Украины. Индийская столица кинематографа Бомбей официально переименована в Мумбаи. Выпущена операционная компьютерная система Windows-95». Радио замолчало. Заглох мотор. Одновременно открылись обе дверцы машины, и из нее выскочили двое парней, на беглый взгляд, оба где-то до 30-ти: чернявый высокий Данила Мамедов по прозвищу Вальтер — со стороны водителя, Костя Хмелевский с незатейливой кликухой Хмель — со стороны пассажира. Одеты оба были по моде, принятой в криминальных кругах: тяжелые кожаные куртки, под которыми можно было легко прятать стволы, кроссовки, джинсы «пирамиды», а одинаковые короткие стрижки только дополняли образ типичных братков.
Вальтер держал руки в карманах куртки, правой перебирая четки, отчего карман его время от времени шевелился. В остальном он был нарочито спокоен. Хмель же, напротив, крутил головой во все стороны, растирая припухшие на костяшках кисти рук. Ударив носком ботинка смерзшийся с прошлогодней листвой гравий, он сплюнул сквозь щель в зубах:
— Слышь, Вальтер, приличнее места нельзя было найти?
Вальтер проводил плевок взглядом и повернулся к Хмелю спиной.
— В городе? Сейчас! А тут и ехать далеко не надо, и не помешают, — голос его звучал глухо. Шагнув к самому краю ямы, он заглянул вниз.
— Так и стой! — крик Хмеля пронесся эхом над котлованом.
Вальтер хмыкнул и неспешно повернулся. Руки он по-прежнему держал в карманах. Хмель наставил на него «макаров»:
— Руки! Грабли из карманов! Я сказал!
Вальтер вздохнул и спокойно вынул руки. В правой — вместо четок оказался его пижонский «вальтер», за который его так и прозвали.
Хмель дернулся и жестом приказал бросить оружие. Вальтер медлил. В глазах у него зажглись странные лукавые искорки, будто его занимала происходящая игра. Голос Хмеля дрогнул:
— Брось!
Вальтер только пожал плечами:
— Договоримся, Хмель!
— Жене скоро рожать. Сказали — сын будет. Увидеть его хочу. Бросай!
Хмель был настолько сосредоточен на оружии Вальтера, что не услышал шагов за спиной. По гравийной дорожке вразвалочку к ним медленно приближался такой же молодой с виду парень, одетый в кожаный плащ и стильную широкополую шляпу. В вытянутой руке он держал пистолет.
Вальтер заметил Князя первым, и на его лице невольно отразилось удивление. Хмель прищурился, перемена в лице Вальтера заставила его резко повернуться. «Макаров» запоздал на пару секунд, Князь опередил его и выстрелил в ногу. Хмель вскрикнул, потерял равновесие и упал. К нему тут же подскочил Вальтер и ловко обезоружил. Повернувшись лицом к Князю, он с восточным пафосом сказал:
— Ты мне сейчас жизнь спас. Я твой должник, брат! У человека нервы сдали, мог и шмальнуть.
— Нечего со стукачами играть, Вальтер. Надо сразу валить.
Князь подошел к лежащему Хмелю и коснулся носком кроссовка раненой ноги. Хмель застонал. Вальтер с деланым сочувствием покачал головой:
— Наш друг кое-что понял. Не хочет сына сиротой оставлять. Не хочешь, а, капитан?
— Надо же! И звание знаешь, — приподнялся на локте Хмель. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, затем Вальтер наклонился ниже, обдавая теплым «мятным» дыханием поверженного капитана:
— Я все знаю. И Князь тоже. Кто тебя сдал — вопрос пятый. А договариваться надо.
Князь возмущенно поднял руку:
— О чем с ментом договариваться, Вальтер?
— Слушай сюда, Князь! Раз мент в нашей конторе — значит, нас пасут. Не сегодня-завтра накроют. Вот Жору конкурента пусть и накрывают. Давно хотел его слить. Слушай, Хмель, дашь нам уйти — отпустим. Затихарись. Как уйдем — нарисуешься.
Все это время из-за кучи бетонных блоков за ними наблюдали. Вороны сгрудились возле неподвижного человека, но, когда тот слегка повел головой, птицы с криком разлетелись. Он внимательно смотрел, как Князь потер руками веки, словно слова Вальтера его изрядно утомили. Пистолет при этом он так и держал в руках, отчего даже спокойный Вальтер отступил на пару шагов в сторону. Наконец Князь уставился на Хмеля тяжелым взглядом, и всем стало понятно, что он согласился с доводами Вальтера. Вальтер только того и ждал, он снова подался вперед, пытаясь перехватить затуманенный взгляд раненого Хмелевского:
— Ну, как, договоримся?
Капитан тяжело задышал, боль в ране вызвала короткую судорогу, отчего он с трудом прохрипел:
— Да!
Подельники облегченно вздохнули. Вальтер хотел было протянуть руку, чтобы помочь Хмелю подняться на ноги, как в этот самый момент, со стороны бетонных глыб, раздался короткий одиночный выстрел. Пуля со свистом прошила воздух и застряла в голове у Хмеля. Он снова упал. На этот раз замертво. На кожаный плащ Князя брызнула кровь.
«Твою ж мать!»
Вальтер бросился первым: «Туда!» У бетонных глыб он остановился, озираясь по сторонам — больше стрелять было неоткуда. Но стрелка и след простыл. Когда подбежал Князь, Вальтер уже успел осмотреть землю вокруг и не обнаружил ни единого следа. Разве что старый полуистлевший бычок сигареты.
К телу мертвого капитана уже слетались первые вороны.
Ей все казалось, сейчас она откроет глаза, а кругом свежая, похожая на туман из увлажнителя воздуха, зелень. Нимбом над каждой костлявой кроной, облаком над каждой черной клумбой. Весна. По пригоркам, по кольцам гравия вокруг подъездов и парковок карабкается, ползет, набирая мощь на каждом отвоеванном у зимы квадратном сантиметре. Как желтые вкрапления самородков — одуванчики. Как просыпанные стеклышки небесной мозаики — синенькие крокусы и мышиный гиацинт. Но нет. Только серый горизонт над серым асфальтом.
Им с Виктором повезло: в их коттеджном городке круглый год ярусами один над другим зеленела хвоя: можжевельники, вечно-живые кусты магонии, сосны и елки всех видов и размеров. Достаток обеспечивал профилактику от такого себе зрительного авитаминоза. Создавал иллюзию круглосуточного присутствия Персефоны, которая для других жителей города была полгода пленницей в царстве мрачного Аида.
При выезде из территории, прямо у шлагбаума, со стороны дороги, они заметили коробку со щенками. Месячные клубки шерсти высовывали остренькие мордочки из-за кромки разбухшего картона, принюхивались к новым запахам, прислушивались к странным звукам. Полуприкрытые глазки выискивали мать. Наверное, их подбросили сюда совсем недавно. Они еще не устали удивляться резкому повороту судьбы. Тамара дернулась к окну, но Виктор надавил на педаль газа.
— О них позаботится охрана, а у нас совещание.
— Наверное, ты прав, — она тяжело вздохнула. А про себя подумала, что на душе у нее сегодня особенно тяжело и забота о щенках скрасила бы ее день. Она бы отвезла их к ветеринару, а потом в проверенный приют. Дала бы объявления на OLX и Facebook. Нашла бы хорошие руки.
Некоторое время ехали молча, пока Виктор не притормозил на светофоре.
— Ты женщина, поэтому инстинкт велит тебе бросаться на защиту слабых и беспомощных. Но инстинкт — это рабство и подчинение нашему «животному» прошлому. Человек наделен свободой воли. Разум и стратегия — вот единственный принцип сегодняшней жизни. Правда, не для всех.
— Виктор, я понимаю. — Тамара отвернулась к окну. Ей стоило усилий не разозлиться на него, не расплакаться. Ей было жаль щенков. Казалось, что это — метафора их собственной жизни, вот так и боги проносятся мимо, предоставляя их, людей, воле случая. А что, если щенков утопят охранники в том самом озере, неподалеку от их дома? Она больше никогда не сможет там любоваться на закат солнца.
— Думаю, не понимаешь. «Мы не знаем, что такое мораль, ангелам она неведома, мораль — для тех, кто нечист душой; у нас нет принципов, эти оковы — для людей», — Виктор произнес цитату медленно, смакуя каждое слово. Слова звучали так, будто он делился с ней самым сокровенным. Тамара повернулась к нему:
— Откуда это, Вик?
— Это Марк Твен! Тот самый, который писал про Тома Сойера, помнишь? Эта его повесть называется «Таинственный незнакомец», и она про ангела по имени 44. — Виктор улыбался. Он был рад произведенным эффектом. — Там рассказывается о мироустройстве, как бы это сказать, с точки зрения квантовой физики.
— Ого! Откуда Марк Твен в то время…
— …Он дружил с Теслой. Думаю, оттуда, — перебил Виктор Тамару.
— Так ты поэтому поменял машину? — Тамара попыталась пошутить, но, поймав ответный взгляд Новака, поняла, что попала в точку. — Мораль для тех, кто нечист душой? Так?
— Именно так! Подумай об этом на досуге.
Тамаре показалось, что сам Виктор, лишенный в детстве родительской любви, поднялся над «человеческим», превратившись в такого вот беспринципного ангела. Отсюда и его феноменальная работоспособность — он спал не более пяти часов в сутки — и успешность в делах. Он отсекал эмоции. А она стала своего рода исключением. И когда она, его избранница, оказывалась, как сейчас, предсказуемой и жалостливой, он в свою очередь становился особенно жестким. Как тогда в больнице после ее признания, что она дала дубликат своих ключей Тимуру.
— А почему ангела звали 44? — Тамара пыталась придать голосу легкую насмешливость, но вопрос прозвучал на удивление серьезно.
— Потому что это порядковый номер. У ангелов нет имен.
Тамара слышала, что фамилию Новак Виктору дали потому, что он попросту был новеньким в интернате. Получается, его имя тоже своего рода серийный номер.
— Я после совещания отлучусь в салон. У меня запись, помнишь?
— Хорошо. Пообедаю в офисе сам.
Он был недоволен текущим положением дел. Если банковская система работала более-менее стабильно, то его амбициозные проекты, в частности Одесский фармацевтический завод, явно тормозили. Он элементарно не мог найти партнеров по бизнесу. Самостоятельно поднять проект было невозможно, а инвесторы, после гибели Пасечника, не торопились вкладывать деньги в сомнительное дело. В бизнесовых кругах ходили слухи о заклятии, наложенном на завод его бывшим владельцем. В общем-то, ерунда, но деловые люди, как, впрочем, и все иные, суеверны и рисковать почем зря не любят.
Так и пробежало пару часов после совещания за анализом одесских дел.
В кабинет постучали, минуя селектор секретарши. «Значит, это Тамара», — решил Новак и оказался прав. Не отрываясь от бумаг, он указал ей рукой на кресло. Осадок после утренней поездки еще не улегся. Между ними чувствовалось напряжение. Тамара продолжала стоять. Новак поднял голову и обомлел. Перед ним была новая, вернее обновленная женщина. Он не сразу понял, что произошло. В элегантном облегающем костюме, выгодно подчеркивающим ее идеальные формы, она возвышалась над его столом и смотрела с вызовом.
«Господи! Да она же постриглась. Как я сразу не заметил?» — Новак поспешил исправить оплошность:
— Должен признать — тебе идет. Но с чего это вдруг ты решила изменить имидж?
— Хочу покончить с прошлой жизнью. Начать все с чистого листа. — Губы ее при этих словах были плотно сжаты.
— Я так понимаю, это относится к твоему намерению поработать адвокатом?
— Ты имеешь в виду мое решение защищать Свету и Олега? Да, именно.
— Они убили твоего брата. — Виктор решил больше не щадить ее чувств.
— Он сам себя убил. Это был логический конец последних лет его жизни.
— Ты будто репетируешь речь в суде. Но со стороны твое участие выглядит как-то странно. — Новак нажал кнопку на пульте и попросил секретаршу принести им две чашки кофе.
Тамара выждала минуту и скрестила руки на груди.
— Ты придумал новый аргумент против?
Виктор спрятал бумаги в папку, сунул ее в стол и, сложив пальцы домиком, посмотрел Тамаре прямо в глаза:
— Ты — лицо заинтересованное. Близкая родственница их жертвы.
— И?.. Закон не запрещает защищать мне этих ребят!
Дверь приоткрылась без стука, и секретарша внесла на подносе две чашки кофе, вазочку с сахаром и соленые крекеры. Она молча поставила поднос и беззвучно удалилась.
Новак пробормотал дежурное «спасибо» и снова повернулся к Тамаре. Пару секунд паузы дали ему возможность взять себя в руки. Голос смягчился:
— Я объясню тебе, как это может выглядеть со стороны: ты нарочно лишаешь других адвокатов возможности защищать Олега и Свету, сама хочешь провалить процесс, чтобы им дали по максимуму.
Для Тамары такой вывод оказался полной неожиданностью — она чуть не пролила кофе.
— И ты всерьез так думаешь?
Новак выставил руки ладонями вперед, Тамара про себя усмехнулась, это был ее жест.
— Боже упаси! Но так это может выглядеть со стороны.
— А может и не выглядеть. Я не боюсь подобных домыслов. Но за высказанные опасения — спасибо! Ты умеешь видеть подводные камни. Я учту их, когда буду выстраивать линию защиты.
Раздался легкий стук в дверь. На этот раз секретарша решилась обратить на себя внимание:
— Виктор Захарович, у вас встреча с клиентом.
Тамара одним глотком допила остывший кофе и направилась к двери. Новак придержал ее за локоть:
— Ты кое-что забыла, — он заглянул Тамаре в глаза.
Тамара подставила ему щеку для поцелуя. Он ущипнул ее за щеку и легонько подтолкнул к двери.
Ему нравилась, что, проявляя доброту, Тамара становилась жесткой. «Она быстро учится!» Эта мысль немного подняла ему настроение. А со всей этой «защитой» он что-нибудь да придумает.
За низким штакетником чернела рабатка, на которой все лето цвели чернобривцы, а сейчас с трудом пробивалась первая трогательная травка.
Под ней возвышался холмик свеженасыпанной земли. Боб стоял, склонив голову и молчал.
Воха опирался на черенок лопаты и шумно дышал. Он и не подозревал, что такой болью отзовется в его закаленном сердце гибель собаки. Ладно бы сконал от старости, а то ведь как подло, с издевкой, убила его эта мерзкая тварь. Воха прокручивал в памяти те моменты, когда он клялся себе во что бы то ни стало найти подонка и рассчитаться с ним: за Макса, за Ермака, Аллу Татарскую в лесу, за людей на фотографиях у Боба в гараже. Теперь этот счет увеличился на ни в чем неповинную животину, а маньяк был все еще на свободе.
— Ксюха меня убьет за Бобика. И вот тут рядом закопает. — Воха провел рукой по щетине и почувствовал себя дураком. Вечно ляпает невпопад первое, что приходит в голову.
— За Бобиком я недоглядел, — Боб очнулся от своих тяжких дум и направился к гаражу.
— Помянуть бы, по-человечески, — грустно пошутил Воха, — если серьезно, Боб, убитая собака — привет тебе от Портного. Он знает, что ты его ищешь. Теперь ходи и оглядывайся. Или скажешь, я снова валяю капитана Очевидность?
— А когда было иначе? — Боб никак не мог попасть ключом в замочную скважину — дрожали руки. — Портной не этого добивался своим приветом! Пугать — это уровень школьников на Хэллоуин.
— Оп-па! А чего, по-твоему? — Воха отобрал ключ у Боба и легко открыл замок.
— Сам подумай! Он знает, что его ищу именно я. Он мог легко зачистить меня, как собачку. Портной же просто передал привет.
— С чего ты взял?
— Убить меня легко. Но не интересно. Портному важнее играть. Вся эта гребаная бижутерия из пуговиц тому подтверждение.
— У тебя мало места для маневра, Боб.
— Спасибо, успокоил. О собаке никому пока ни слова. Особенно Тамаре. И ускорься с поисками контактов близких из первой группы жертв Портного.
— Йес! Докладываю: все контакты установлены. В списке четверо. Номер первый — некто Пархоменко. Дальше…
— Дальше, Воха, я сам. Скинь мне на почту адреса, телефоны, явки. А вечером подскочи — помянем Бо-бо. И узнать бы, чью пуговицу на этот раз он мне с ним передал? Жертва может быть и старой, — в голосе Боба прозвучало отчаяние. Он сам не верил в подобное предположение. Но надеяться запретить себе не мог.
Воха молча кивнул и поставил лопату в угол. Боб также кивнул ему на прощание и зашел внутрь гаража, замерев на пороге. Более светлый прямоугольник бетонного покрытия напомнил ему, что здесь лежал половичок с окровавленным тельцем Бо-бо. Значит, на этом месте, где он сейчас остановился, совсем недавно стоял Портной.
Нельзя, чтобы смерть животного вызывала такую же боль, как потеря близкого человека. Но боль была такая же. Словно все слайды наложили один на другой, создавая новую картину реальности. Реальности, в которой он был обречен на тотальное одиночество. Вечная зима. Портной лишил его даже такой тайной радости, как сознание того, что его приход домой кому-то нужен, например, собаке, которая, может быть, просто ждет куска мяса в миске, пусть даже не его самого, как такового, а положенную пайку. Это была ниточка, связующая его с миром обычных людей. Вместе с пуговицей маньяк перерезал эту нить. Теперь его ничего не связывало с миром живых. Любовь? И что любовь? Он же дышит воздухом? Так и его любовь. Каждый вдох-выдох давно стал сплошной ноющей болью, растягивающей меха легких потребностью жить дальше, чтобы отомстить. Месть для него уже была даже не целью, а функцией. Он стал автоматизированной системой по поиску врага. А тот в свою очередь тоже представлял собой сложную систему, иначе как объяснить то, что по таблицам Видонова его преступления не соответствовали ни одному пункту? Сейчас они действуют одинаково. Неужели и у Портного нет ни одной ниточки в лабиринте Минотавра? Ни одной привязки? Слабого места? Он тоже система? Зеркальное отражение самого Шульги. Боб понял, что если заглянет еще глубже в себя — то сможет найти Портного прямо сейчас, взять трубку и сказать: «Алло!» Гибель собаки стала триггером для них обоих, поставив их лицом к лицу в центре лабиринта. Сегодня Портной потребовал от Шульги безупречности. Собака слишком «очеловечивала» его в глазах врага. Не Воха, не Тома… А маленький гавкучий пес.
Да, он всю жизнь любил одну женщину, к которой запретил себе привязаться, она всегда принадлежала другому. И друга, которого готов был потерять с первого дня знакомства, учитывая род их совместной деятельности. Но потерять собаку, даже не свою собаку, а так, подкидыша, вынужденного соседа… К этому он не был готов. Маленький комок шерсти с его безусловной преданностью словно давал ему право поступать по-человечески, на уровне инстинктов, без анализа, давал индульгенцию — то есть право привязаться. «Черт, как же больно! Почему ему до сих пор больно? Какая на фиг безупречность?» Боб размазывал градины слез по впалым щекам. С детства его раздражал пафос «Маленького принца» Экзюпери. Какая-то психотерапия для взрослых, замаскированная под детскую сказку. «Приручи меня», — просил лис. А принц любил розу. И вся их планета — размером с мяч.
Лисья мордочка Бо-бо на телефоне… В тот день была вязка, и Воха снял по просьбе хозяйки девочки, как собаки стоят, словно приклеенные друг к другу. Оказывается, так надо для рекламы потенциальных щенков — убедить будущих владельцев, что они чистокровные.
Боб отбросил телефон и пошел мыть руки. Струя воды с землей уходила воронкой в сливное отверстие.
«Спи спокойно, тезка!»
В другой конец радуги, где хозяев ждут их мертвые питомцы, Боб не верил.
«Приручи меня, Маленький принц!»
Часы в кабинете Заплавы показывали без одной минуты девять. Левченко знал, какое значение для шефа имеет пунктуальность — «пунктик» еще со времен юности и вечный повод для насмешек вышестоящих по рангу коллег. Но Левченко был ниже и поэтому старался угодить шефу, приходя на работу «с боем курантов». Заплава уже сидел за столом. Свежевыбритый, в белоснежной наглаженной рубашке, он представлял собой образец добросовестного, аккуратного во всем служаки. Для Левченко шеф именно таковым и являлся. Изо всех сил он старался во всем походить на своего начальника. Даже гель для бритья использовал тот же, чтобы и запахом не отличаться.
Папка легла на стол перед Заплавой.
— Копии. Как вы просили. — Левченко козырнул вместо приветствия.
— И что? Я это все читать должен? Я тебя просил справку подготовить. На одну страничку. Где она?
— Я думал, чем полней информация… — Левченко смутился.
— Когда выполняешь поручение — меньше думай. Больше делай. Давай коротко — что на Калганова?
Левченко прокашлялся:
— Два года назад в Голосеевском парке был расстрелян некто Зубцов, владелец сети заправок. Ему при людях угрожал Данила Мамедов, он же Вальтер. Недалеко от места преступления найдено тело Пархоменко, гражданина без определенных занятий. По версии следствия, он — свидетель. Догнали, ударили ножом. Этот нож нашли при обыске в мусорном баке возле заведения Вальтера. Дело вел капитан Носов.
— При чем здесь Калганов? — откинулся на спинку стула Заплава.
— Носов задержал Вальтера. Калганов указал следователю, что нож есть, а пистолета, из которого убили Зубцова, — нет. Вальтер вышел. А Калганов через месяц погасил кредит за квартиру.
Заплава быстро глянул на Левченко, и тот заметил легкий намек на улыбку на суровом лице шефа.
— Поздравляю, Левченко. — Начальник подвинул к себе папку и раскрыл ее. — Это уже что-то конкретное.
В малом зале ресторана «Студио» людей, как всегда, было немного. А в такое время и подавно. Так, парочка постоянных клиентов, для которых бизнес-ланч мог плавно переходить в ужин. Никакой музыки. Здесь совершались деловые встречи, устанавливались полезные контакты, велись важные переговоры, как говорится, не для протокола.
Сотрудники ресторана и официанты — все сплошь мужчины в летах — гарантировали полную конфиденциальность.
В дальнем углу, отгороженном от зала вазонами с огромными бордовыми орхидеями, в массивных креслах с широкими подлокотниками расположились двое. Солтис — постоянный клиент «Студио», полный мужчина лет пятидесяти, в несколько помятом пиджаке на розовом поло. И его визави — моложавый, дорого одетый господин, в очках от Армани, будто только что сошедший со страниц журнала «Форбс». Держался господин уверенно, даже нагловато, пытаясь сразу подавить собеседника, как его недавно обучал на курсах публичной речи модный коуч Густав Водичка. Теперь Мальцев вел себя так со всеми, кто не соответствовал его понятию о табели о рангах. Разговор длился уже минут пятнадцать, и Мальцев успел выкурить полсигариллы. Бокалы опустели. Официанты не торопились их пополнять без указания господина Солтиса. Тот слегка вспотел от напора Мальцева, но «оборону» держал:
— Нет-нет, господин Мальцев. Вы — мой партнер по бизнесу, но политика — это другое. В политику я не пойду, даже с вами.
— Если не мы, то кто же? Вы же сами это говорили, — наседал Мальцев.
— Это я о бизнесе говорил, а не о политике. Не хочу принадлежать никакой партии.
— Я иду как независимый кандидат. — Мальцев надул щеки и шумно выдохнул.
«Ишь как его прет от чувства собственной важности», — Солтис усмехнулся своим мыслям, а вслух продолжил:
— Независимых кандидатов не бывает. Все зависят от денег.
— Вопрос в том, чьи они. Трое наших коллег уже в игре. Георгий, кстати, тоже. Если и вы войдете в кампанию, мои позиции только укрепятся, независимость тоже.
Солтис понимающе кивнул, но при этом взгляд его оставался холодным и оценивающим.
Мальцев усилил напор:
— Если мне повезет, для всех моих спонсоров откроются новые возможности.
— Это будущее. Э-э-э, а меня интересует решение насущных проблем. — Солтис таки начал торговаться.
— Знаю, знаю ваши проблемы. Вас интересует участок под застройку. Пока решить этот вопрос в вашу пользу — в моих силах!
— Ну, вот, когда решите мой вопрос, покажете перспективу, так сказать, я и подумаю.
Мальцев протянул Солтису руку через стол, едва не задев свой бокал.
Солтис отставил бокал и пожал протянутую руку. Она у будущего кандидата была влажноватой и мягкой.
Она вяло ковыряла вилкой в тарелке, с овального края которой свесилась вниз веточка петрушки. От омлета поднималась тонкая струйка пара. Тамара сосредоточила взгляд на ней, пока та не исчезла, растворившись в теплом пространстве кухни.
— Тома, что? С тобой все в порядке? — Виктор устал от ее молчания.
— Погибла Лидия Петровна. Вчера поздно вечером. Не хотела тебе говорить. Ты и так мало спишь.
Новак вздохнул про себя с облегчением: «Ах, вот оно что! Теперь ее отказ от близости вчера ночью выглядел вполне обоснованным. Никакая типичная женская «голова» тут ни при чем».
— Кто это? — Наткнувшись на осуждающий взгляд, он поспешил исправиться: — Ах, да, конечно, та женщина, которую мы встретили на похоронах Тимура. У нее еще сына убили.
Тамара кивнула и закрыла лицо руками.
Виктор встал и подошел к холодильнику. Он провел по запотевшей бутылке минералки указательным пальцем и налил полстакана воды в прозрачный бокал. Пузырьки газа заструились по граненым стенкам кверху, взрываясь на поверхности крохотными капельками.
— Осторожно, холодная!
Тамара крупными глотками осушила стакан до дна:
— Спасибо, милый!
Новак осторожно обхватил ее за плечи. Короткие волосы Томы, еще не привыкшие лежать по-новому, торчали во все стороны. Теперь она походила на мальчика, и Виктору стало ее жаль. Куда девались длинные локоны, черные, как грани мориона, самого темного из всех топазов? Зачем она лишила свое лицо такой драгоценной оправы? «Протест против действительности или отказ быть красивой и женственной, что это было, Тома? Не посоветовалась даже. Раз — и чик! Отвоевываешь свободу? Проверяешь, будешь ли все так же желанна? О, да!» Она оставалась для него по-прежнему притягательной, даже стала чуточку ближе. Ведь именно такой она раньше никогда не была. Ее новый образ — его рук дело, даже если с ее стороны это всего-навсего демарш. «А вот Шульге это точно не понравится. О, маленькая моя Жанна д’Арк!» Виктору захотелось схватить ее за подбородок и впиться губами в эти сжатые холодные губы.
— Как это произошло?
— Какой-то идиот, скорее всего пьяный за рулем, сбил ее на дороге. — Тамара все еще держала в руках пустой стакан, не замечая этого.
Новак взял стакан из ее рук и поставил на стол. Отпечатки ее пальцев четко просматривались на выпуклых стенках. Боже мой, даже эти узоры казались ему палиндромами из готических книг. Ему стоило усилий вернуться к теме разговора:
— Прости за странный вопрос. Зачем женщине в ее возрасте и нестабильном психическом состоянии поздно вечером выходить из дому?
Тамара покачала головой.
— Не знаю. Страшно другое: сын и мать ушли друг за другом. И гибель чужих людей, так или иначе, коснулась меня. Вокруг что-то странное происходит, — Тамара крепче прижалась к Новаку, пытаясь спрятаться от пугающих предчувствий.
Он нежно погладил ее по «мальчишеской» голове:
— Успокойся, дорогая. Ты все еще переживаешь смерть Тимура, поэтому так остро реагируешь.
— Может быть, ты и прав. Только это ничего не меняет, вне зависимости от моего восприятия.
— Почему не меняет? Мы с тобой можем все изменить. Снова прошу: давай улетим. Туда, где море и тепло. Сменим обстановку, хотя бы на пару недель.
Тамара слегка отстранилась от его руки.
— Пожалуй, ты прав. Давай улетим.
Смотрела она при этом куда-то мимо него, поверх окна, в котором затеплилось розово-золотым цветом весеннее утро.
Виктор не счел нужным скрывать свою радость. Крутанувшись вокруг своей оси на босой пятке, он громко хлопнул в ладоши.
— Иди сюда! Выбирай страну! — Бросившись к барной стойке, он быстро пробежался по клавиатуре ноутбука, оставленного там со вчерашнего вечера. — Я закажу билеты на ближайший рейс.
Тамара подошла поближе, ее теплый с горчинкой запах поднял в Новаке чувственную волну, и он глянул на нее мельком, может быть, они сегодня опоздают на работу и наверстают упущенное за ночь? Ему с первого взгляда на обновленную Тому хотелось ощутить, как короткий ежик ее волос оцарапает кожу его живота, кубик за кубиком, все ниже и ниже. Но Тома даже не взглянула на монитор:
— Решай сам. Сразу после суда над Олегом и Светой и полетим.
Виктор замер на полуслове, мгновенно изменившись в лице:
— Но… Это же надолго!
— Не думаю. Обстоятельства дела таковы, что в суде оно может оказаться уже через месяц. И слушание вряд ли будет долгим.
— Господи, Тома! Месяц?
Тамара будто и не заметила его реакции на свои слова. Ее сейчас занимало странное ощущение, будто она только что упустила что-то очень важное. Она чуяла нутром: из глубины океана бессознательного показался плавник хтонического чудовища. Там, впереди, расходились круги по воде. Ее осознающий разум, очерченное эго, качалось на этих волнах ярким теннисным мячиком, крохотной, но такой занятной приманкой для глубинных страхов. Проследи она за этим плавником, пойми направление, глядишь, и минует столкновение «Титаника» с айсбергом.
Стараясь скрыть досаду, Виктор будничным голосом прервал ход ее мыслей:
— Ты собираешься на похороны этой женщины?
— Нет уж, увольте. С меня хватит, — Тамара ответила неожиданно резко и громко. Помолчав с долю секунды, она тихо добавила: — Даже соболезнование выразить некому. У Чайковской нет никого из близких. Прости, Вик, я пойду собираться.
Тома вышла из кухни. Рулетик омлета остался лежать на тарелке. Оставшись один, Виктор некоторое время сидел неподвижно и смотрел на ее тарелку, будто надеялся увидеть там ответ на свой вопрос. «Ты не оставляешь мне выбора, милая!» Он решительно встал и взял телефон. В контактах промелькнула «Лариса Островая». Новак остановил поиск и нажал на значок трубки. Пока шли гудки вызова, он доел остывший омлет и вытер губы салфеткой.
Было еще очень рано. Утро только вступало в свои права. Осветились первыми розовыми лучами верхние этажи высотных домов; на кончиках веток старых деревьев вспыхнули сотни зеленых свечей — первые почки, а над ними гигантским факелом телебашня приветствовала новый день. Каким он будет для каждого из жителей этого города? Для кого-то станет первым днем жизни, работы, учебы, брака, а для кого-то — последним в жизни. Но для всех, без исключения, будет светить, лениво выползающее на купол небосвода солнце.
На дверях кафе «У Мамеда» привычно болталась табличка «Закрыто», в то время как внутри уже вовсю кипела работа. Кухня наполнялась жаром и запахами свежевыпеченной сдобы. Заведение славилось своей кухней, особенно кондитерскими изделиями, изысканными восточными сладостями. Вальтер не скупился на поддержание имиджа лучшей кондитерской города. На него работал потомственный кулинар-афганец, которого он выписал из Стамбула.
Сам хозяин редко вникал в работу отлаженного до мелочей механизма. Отлично подобранная команда не нуждалась в личной опеке.
И все равно Вальтер появлялся в кафе вместе с первыми работниками около 6 утра, а случалось, и оставался ночевать в кабинете, вполне приспособленном для подобных случаев.
И сейчас он был здесь. Играл сам с собой в бильярдном зале на три стола. Водилась за ним подобная блажь. Это был его метод прислушаться ко своей интуиции. Если он выигрывал — давал ход делу, а вот если проигрывал…
Примеряясь кием к очередному шару, он пригнулся и прищурил глаз. Удар! Дуплет удался. Вальтер погладил себя по выступающему подбородку. За его спиной кто-то захлопал в ладоши и воскликнул: «Браво!»
Вальтер обернулся:
— Фигасе! Кого я вижу!
Прислонившись к соседнему столу спиной, за ним наблюдал Князь.
Вальтер положил кий, раскрыл объятия и шагнул навстречу другу юности:
— Скатаем, Князь? А то молодежь играть не умеет. У них игрушки на компьютерах.
Князь не сменил ни стиля одежды со времен их бурной молодости, ни манеры смотреть исподлобья. На нем, как и двадцать лет назад, были кожаный плащ, стильная шляпа и классические туфли. Только теперь вещи выглядели кричаще дорогими, брендовыми, а не купленные на польской границе у местных фарцовщиков, да и размером они были побольше. Раза эдак в три. Князь отрастил волосы, второй подбородок и солидное брюшко, в отличие от Вальтера, который по-прежнему оставался стройным и гибким, разве что былая стройность превратилась в сухощавость, а гибкость в жилистость.
Князь отклонился от объятий Вальтера.
— Я не играть пришел, Вальтер. Сам знаешь, что случилось.
Тот посерьезнел и отступил.
— Ах, это? Я только вчера выяснил, что люди, которых я консультирую, ущемили твои интересы. Я не был в курсе, брат.
— Вот именно «брат». Когда мы были моложе, братьев не кидали.
Перед глазами Вальтера всплыл котлован на заброшенной стройке и тело Кости Хмеля, подставного мента, на песчаном краю ямы. В тот день там мог лежать сам Вальтер, если бы тогда Князь не нарисовался так вовремя.
Вальтер жестом пригласил Князя сесть в одно из кресел, стоявших у стены. На что тот отрицательно покачал головой. Он еще не закончил разговора. Вальтер сверкнул глазами, но внешне остался спокоен, только развел руками, мол, не хочешь — не надо.
— Не сердись, Князь. Этого Жору Солтиса ко мне направил партнер по бизнесу. Но я честно не знал, что Солтис раньше платил тебе за решение своих проблем. Иначе отказал бы. Мне чужого не надо.
— Если не считать девки, которая ушла от меня к тебе.
Вальтер дернулся, его женщину девкой называть нельзя было никому, но, положа руку на сердце, Князь имел право психовать на этот счет, хотя времени уже прошло достаточно, чтобы он смирился.
— Ты мне это предъявить хочешь?
«Братья» буравили друг друга взглядами, и Вальтер снова победил. Потому что он действительно любил, а любовь — это страшная сила, как известно. И оправдывает даже такой отчаянный поступок, как воровство. Правда, тут решение было как раз не его. Она так решила сама. И пришла сама. И осталась, зная, что будет довольствоваться ролью любовницы, ведь Данила Мамедов был женат и растил детей. Наверное, потому, что Князь с женщинами обращался, как с предметами роскоши, менял раз в сезон, не скупясь во время цветочно-конфетного периода, а Вальтер, Вальтер прикипал душой. А душа, она ведь 21 грамм весит, многих вместить не может.
Словно в подтверждение этих мыслей Князь хмыкнул:
— Как раз девки — не предмет разборок. Одна ушла, другая пришла. А вот бизнес — это серьезно. Скомандуй, чтобы все отыграли назад. Место под застройку возвращается ко мне.
Вальтер сделал вид, что задумался. Для порядка он даже помолчал с пару секунд, а затем решительно покачал головой:
— Но дело сделано, Князь. Отыграть невозможно. Я себя подставляю. Потеряю авторитет. Со мною никто не захочет дело иметь. Нет, не могу. Но я могу подкинуть тебе другого застройщика. Жирнее.
— Мне не нужно жирного. Мне нужен этот участок. Тут на принцип пошло. Или будем воевать.
Вальтер нахмурился:
— Ультиматум?
— Совет. Когда все утрясешь — сыграем.
Князь кивнул в сторону бильярдного стола с насмешливой улыбкой на злом лице. Он считал Вальтера старомодным с его привычкой баловаться то в нарды, то в бильярд. Свое же пристрастие к шляпам считал оригинальностью и приверженностью высокому стилю, воспетому в вестернах старого американского кино. Но дело было не в привычках, а в том, что, начни они воевать друг с другом, закончится это могло бы, ой как плохо, для обоих. При всем своем романтизме Вальтер был жестоким врагом. Но сейчас Князь считал себя вправе на предъяву, что тут же продемонстрировал, развернувшись спиной и выйдя, не попрощавшись. Хлопнула дверь. Витражные стекла внутри деревянных перегородок задрожали. И тут Вальтер перестал сдерживаться.
— А что б тебя!
Он схватил кий, ударил, не целясь, и промахнулся. В сердцах отшвырнул кий в угол. Жалея, что это не копье, а угол плюшевого кресла — не широкая спина в кожаном плаще. Разозлил не столько Князь со своим ультиматумом, сколько всплывшая в памяти картинка котлована. Обычно воспоминания о том злополучном дне портили Вальтеру настроение на несколько дней. Отвлечь его могла только неспешная беседа за чайной церемонией с тем, у кого подобных историй было едва ли не больше.
Но Борис Шульга трубку не взял.
«Занят, наверное. Ничего. — Вальтер подошел к клеткам с птицами, радостно снующими с жердочки на жердочку при виде хозяина. — Освободится — перезвонит. Всегда перезванивал».
На этот раз Боб решил проехаться на метро. В центре в это время будет просто не реально припарковаться. Поднимаясь на эскалаторе к выходу, он рассматривал лица людей, удивляясь, как много кислотных цветов появилось в одежде пассажиров и на рекламных щитках за последний год. Музыка, если так можно было ее назвать, грохотала из динамиков, сменяясь рекламными слоганами. Наконец Боб вынырнул на поверхность. Здесь тоже бурлила жизнь.
Круглый год на Майдане в центре города было людно даже по утрам. Толпы народу перетекали от метро до подземных переходов, от переулков к центру площади, тонкими ручейками вливаясь в многообразные точки общепита и сетевые магазины. И сейчас возле памятника Михаилу Архистратигу толпилось много иностранцев, которые при помощи палок для селфи снимали себя на фоне позолоченной достопримечательности. Кое-где слышался говор западенцев, проскальзывало в общей какофонии звуков и редкое «акание» восточных соседей. Аниматоры в костюмах героев из популярных мультфильмов переступали через жирных голубей, прохаживаясь туда-сюда в поисках клиентов для фотосессии. Кого из героев масскульта тут только не было: и свинка Пеппа, и Винни-Пух, и пришелец Стич с опущенными книзу синими ушами.
Боб остановился у лавочки и достал телефон. Заметив пару пропущенных звонков, он набрал последний исходящий.
Панда Кунг-Фу высвободила руку из меховой лапы.
— Алло?
— Вы Соня? Я вам звонил. — Боб поднял руку и помахал. — Давайте отойдем в сторону. Поговорить надо.
Только Соня сделала шаг в его направлении, как к ней бросился малыш лет шести. Родители пацаненка подошли следом. Переговоры длились пару секунд. И вот уже Панда подхватила мальчика на руки. Вспышка. Следующее фото было с участием всей семьи. Когда на горизонте показалась целая группка детей, Боб вытащил купюру и поспешил к аниматорше.
Он щедро заплатил за фото, но сниматься не стал.
Наконец они присели на скамейку у фонтана, и Панда сняла голову. Как Боб и предполагал, Соня оказалась миловидной девушкой лет 25-ти. Она выглядела несколько уставшей, но глаза блестели — видно было, что она смирилась со своим родом занятий:
— Спасибо, что дали заработать. А то на разговоры отвлекаться — не только время терять, но и деньги. — Соня промокнула влажное лицо бумажной салфеткой.
— Тяжело? — сочувственно спросил Боб.
— Сейчас не очень. Зимой полегче, но людей мало. А летом в жару, конечно, ад.
— Может, позже поговорим, когда закончите?
— А я не знаю, когда закончу. Да и смысла нет. Я о своем погибшем отце ни сейчас, ни позже много не расскажу. Понятия не имею, чем он жил последний год. Как я зарабатываю — вы видите.
— То есть ваш отец Богдан Пархоменко не помогал ни вам, ни больной жене?
— Ха! Ему бы кто помог! Как бизнес отжали — лапки сложил. Жалейте его.
Мимо скамейки прошла чета пожилых китайцев, с улыбками глядя на знак инь-ян, вышитый на меховом пузе Панды. Соня провела их тоскливым взглядом, угадав в паре потерянных клиентов.
— Как я понял, семья не поддержала его в трудную минуту. — Боб рискнул выдвинуть обвинение. За бравадой девушки он уловил затаенную боль, она тосковала по отцу. «Кнопку» он нажал правильную. Соня изменила позу, повернулась к Бобу и тяжело вздохнула:
— Не знаю, что и сказать. У отца с мамой уже тогда начались трения. Возраст, устали друг от друга. Он потому и ввязался в явную аферу, чтобы что-то новое освоить. Может, и получилось бы. Но попал. Потерял все и сразу.
— И смерть нелепая. — Боб подлил масла в огонь.
— Да уж. Налетел на нож в Голосеевском парке. Оказался не в том месте и не в то время. — Соня сжала кулаки.
— А ваша мама сказала, что в парке он был по делу. Вроде встречу ему назначили.
— Ой, я вас умоляю. Это он волны делал. Показывал, что барахтается. Только о кредитах в парке не договариваются.
Соня пригладила волосы, собираясь натянуть поролоновую голову панды. Она, рано повзрослев, давно разбиралась в жизни, и инфантильность отца вкупе с его неожиданной смертью вызывала у нее злость. Обижаться было легче, чем скорбеть. Но Боб вздрогнул от ее слов, как от укола.
— Стоп! — Шульга удержал руку Сони. — Он договаривался о кредите?
— Вроде бы ему деньги на развитие пообещали. Какой-то Кандауров из «Динамит-банка». Только нет такого банка. А, значит, и Кандаурова этого он тоже придумал.
Боб усмехнулся: «Более нелепого названия для банка не придумаешь. Хотя наши маркетологи способны и не на такое. Как там у Пелевина: «Солидный Господь для солидных господ!» А тут, значит, откровенный намек на динамо. Такая дерзость для человека с манией величия весьма показательна». Еще один пазл встал на свое место в общей картине.
— Это все. Больше я и следователю не сказала. — Соня наконец пристроила массивный верх от панды на своей голове и встала со скамейки. — Простите, я должна работать. — Ее голос внутри поролоновой морды звучал глухо, и Боб скорее догадался, чем расслышал ее финальное «Пока!»
Панда поспешила к своим коллегам на площадь за клиентами и деньгами. Боб проводил ее сочувственным взглядом. «Если бы Воха в свое время поступил в эстрадно-цирковое, как хотел, он вполне мог бы оказаться вон тем Стичем». Впрочем, сам-то он тоже чинил чужие машины по локти в мазуте после универа и многих лет оперативно-сыскной.
«Судьба играет человеком, а человек играет на трубе». Откуда цитата? «Золотой теленок» Ильфа и Петрова. Все правильно. История об авантюристе. Подсознание выдает верный вектор.
Боб откинулся на жесткую спинку скамейки и прикрыл глаза. Когда какофония звуков города отошла на задний план и внутренний монолог был остановлен, он мысленно услышал чей-то вкрадчивый голос:
— Ну, здравствуй, Шульга.
Он напал на след Портного!
В гараже было жарко натоплено. Боб закончил пятый комплекс гунфа, который назывался Цзин Гун сю лян, и являл собой образец совершенства в статичном состоянии. Хотя посторонний наблюдатель мог бы сказать, что он просто сидел около получаса в позе лотоса, сложив руки в мудру, медленно покрываясь мелкими каплями пота от напряжения. Закончив занятие, Боб с удовольствием принял контрастный душ. Именно так он всегда готовился к интенсивной мыслительной работе.
Осталось только выпить «Золотых улиток», и можно с головой погрузиться в размышления о событиях последних дней и раскручивать клубок, ведущий к разгадке убийств годичной давности.
«Ах, да! С чаем придется повременить, так как, с минуту на минуту явится Воха со свежей информацией». А пить чай с Калгановым себе дороже, — тот не уставал иронизировать по поводу пристрастия Боба к маленьким пиалам, переставлял «сосуд справедливости», теребил венчик и проявлял любопытство к прочим обязательным атрибутам церемонии. Маленькие фигурки божков друг тер пальцем, предварительно его смачно послюнявив, и смеялся, что эта примета поправит его материальное положение, если только Боб ссудит тысячу гривен, чтобы он ненароком не разбил пучеглазых «сокровищ». Шутки повторялись от раза к разу, что самого Воху забавляло еще больше, а Боба проверяло на стойкость, выработанную пятым гунфа. Сегодня стойкость ему понадобится для другого. Поэтому можно обойтись и без «улиток».
Раздался стук в дверь. Боб пошел открывать. С тех пор как Бо-бо перестал заливистым лаем предупреждать о посетителях, двери пришлось запирать на засов.
На пороге стоял Воха. Рыжий чуб был залихватски заправлен за ухо. Свою «гномичью» трикотажную шапочку Воха торжественно снял еще вчера, окончательно уверовав в приход весны.
С улицы теплый ветер доносил запах первой клейкой зелени. Лучи солнца веером скользили по долговязой фигуре Калганова, отчего он счастливо жмурился, как сытый кот.
Воха не торопился заходить, он докуривал последнюю сигарету из пачки, что тут же продемонстрировал другу, смяв ее в широкой ладони и швырнув в железную бочку у двери. Купить сигарет он не успел — спешил к Бобу услышать рассказ о встрече с дочерью Пархоменко, и Боб его не торопил. Он прислонился к косяку и тоже подставил осунувшееся лицо солнцу.
В детстве бабушка пекла в это время булочки в виде птиц, скворцов, кажется, и проращивала чечевицу. Так давным-давно встречали весну язычники. Бобу показалось, что он чувствует аромат сдобы, и это наполнило его особой уверенностью, что у них все получится, что все божества, включая саму Астару, сегодня на их стороне. Сила жизни побеждает, пробивая ростком асфальт. Эта самая сила коснулась только что и их двоих, проведя по лицам теплыми солнечными лучами.
Скоро. Уже очень скоро. Они его найдут, человека с ножницами в руках… Проклятого Портного.
Друзья молча вошли внутрь.
Вытерев ботинки о новый половичок, Воха направился к доске, на которой были прикреплены фотографии жертв Портного. Он знал их уже наизусть: слева — фото фигурантов старых дел «первой серии», их расследовал Макс; справа — снимки людей из дел недавнего времени, в которых участвовал он сам с помощью Шульги.
Под пытливым взглядом Вохи, Боб одну за другой снял фотографии с левой части. Правые оставил на месте.
Наблюдая за его действиями, Калганов старался предугадать ход мыслей гениального аналитика, зная, что все окажется таким очевидным и простым в конце монолога товарища. Если, конечно, до этого дойдет. Сегодня.
Боб вернул на доску одну из снятых фотографий и поместил ее под другим углом. Затем обвел черным маркером:
— Богдан Пархоменко. Убит ударом ножа в сердце. — Боб глянул на Воху. — И он не убегал. Ждал кого-то.
— Точно. Помню, Макс еще обратил внимание: на бегу так не ударить. Жертва не двигалась. А почему мы возвращаемся к этому делу?
— Потому, что с куртки Пархоменко была срезана первая пуговица. Куртка дорогая, коллекционная вещь, но слегка потертая. Теперь следи за руками.
Воха кивнул и уставился на руки Шульги со следами мазута. Боб по очереди прикреплял фотографии других жертв, размещая их веером вокруг большой «П», размещенной в самом центре доски.
— Анна Митрохина. Закрыла модельное агентство. Михаил Исако5вич. Потерял сеть интернет-магазинов. Любомир Добродей — его агентство недвижимости лопнуло. Если не считать Макса, все четверо потерпели крах и не смогли подняться. Все это я сложил, поговорив с родными.
Воха всматривался в знакомые фотографии теперь уже с вспыхнувшим интересом:
— Слушай, а ведь раньше никто на это не обратил внимания. Мало ли как погибли лузеры. Логичный финал неудавшейся жизни.
Боб молча снял снимки с правой стороны и начал размещать их по-новому, напротив предыдущих:
— Иван Мостовой потерял бизнес — спился. Ольга Воронько разорилась в кризис, перебралась в пригород, еле сводила концы с концами. Олег Татарский потерял дочь, резко деградировал. И новая пуговица. Есть кто-то еще. Все понятно?
Воха открыл было рот, собираясь что-то сказать, да так и остался стоять, пораженный открытием. В который раз за годы их многолетней дружбы Боб опять удивил его логикой выводов. Он с уважением посмотрел на друга.
Тот поднял палец кверху и направил его на Воху. Так он обычно требовал от него резюмировать вывод. Калганов поспешно кивнул:
— О-па-на! Наш-то Портной убивает лузеров!
— Точнее тех, кого считает лузерами. Если человек упал и не смог подняться, он не имеет права жить. Комплекс Бога. Или, точнее, Инквизитора. Вот такая математика.
Боб достал отвертку из ящика с инструментами и, действуя ею, как указкой, провел под фотографиями, расположенными слева.
— Я узнал, что каждый из этой четверки перед гибелью общался с неким Кандауровым из мифического «Динамит-банка». Всем он предлагал помощь. Каждый возлагал на него надежды.
Воха кивнул на фото справа:
— А эти? Я ни в одном деле не встречал упоминания ни о Кандаурове, ни о «Динамит-банке».
Боб отошел от стенда, чтобы поставить чайник. Воха выжидающе смотрел на него, гадая, назовет ли Боб имя? Это было бы чудом, конечно. Ну, а вдруг?
Боб продолжил тоном учителя, объясняющего сложную задачу:
— Портному, по каким-то причинам, стало проще подбираться к своим жертвам. Уже не надо прикрываться именем несуществующего человека. И самое главное — у него есть деньги. Но он не банкир.
— Потому что нет банка? — Воха не к месту хохотнул. Сказывалось напряжение.
Боб не обратил на это внимание:
— Даже если бы и был. Банкир не имеет доступа к уголовным делам. Теперь я уверен: он служил и сейчас служит в нашей системе.
— Что? Тогда — ищем мента! — Воха яростно стукнул кулаком по столу. Чашки звякнули, и он начал растирать руку — перестарался в запале, и ребро ладони на глазах окрашивалось в лиловый цвет. — Оборотень чертов!
Со стенда на друзей смотрели фотографии жертв. Казалось, их взгляды «потеплели» в надежде, что расследование продвинулось.
Щелкнул «чайник», и Воха потянулся за маленькой пиалой. Сегодня он ни разу не дотронулся ни до одного «божка» на чабани. Даже похвалил чай, отметив, что «красные» сорта ему нравятся гораздо больше пуэра, на что Боб только кивнул головой. Им еще предстоял мозговой штурм, определить, кто из их коллег и зачем мог быть Кандауровым, и присвоить себе право вершить людские судьбы. Круг подозреваемых стремительно сужался.
На 15-м километре от КП, в живописном овраге слева от трассы примостилась «Колыба» — популярный ресторан из пяти деревянных срубов. Двор перед домиками был оформлен в псевдокарпатском стиле. В каменных углублениях горели костры, вокруг них, вместо скамеек, были установлены стволы больших деревьев, распиленные вдоль.
Дымили мангалы с углями. Клиенты и сами могли пожарить себе шашлык. Имелось приспособление так же и для барбекю. Хотя это американское нововведение и не соответствовало карпатским традициям, но желание клиентов было законом для хозяина.
Фигурки поросят, овец и домашней птицы то тут то там попадались на глаза, вызывая смешанные чувства причастности к сельской жизни и нежелания погружаться в нее в реальности.
Внутри домики своим оформлением тоже напоминали карпатские жилища. Массивные лавки были застелены лыжниками и овечьими шкурами. Под потолком висели пучки трав, наполняя помещение пряными запахами «полонин». На одной из стен на крючьях красовалась трехметровая трембита. Неискушенного клиента эклектика не смущала, его все устраивало, и заведение несколько лет кряду пользовалось популярностью как у местных завсегдатаев, так и у туристов.
В одном из домиков на лавке в углу пристроилась Лариса. Она давно кого-то поджидала, о чем свидетельствовала пустая чашка кофе, которую Лариса вяло крутила в руках, и пара окурков в пепельнице. Официант в очередной раз бросил вопросительный взгляд на посетительницу, но она снова его проигнорировала, отвернувшись к окну.
Вдруг она заметно оживилась: в круглом окошке мелькнула знакомая фигура.
Лариса достала пудреницу, глядя в маленькое зеркальце, быстро поправила прическу и провела помадой по губам.
В зал вошел Новак. Расстегивая на ходу стильное пальто, он прищурился, осматриваясь в полумраке. Пучки трав качались перед ним, и он раздвинул их руками, не скрывая брезгливости.
Лариса подняла руку, привлекая его внимание. Новак кивнул. Мгновение спустя он уже сидел напротив:
— Что случилось, Лариса? Я понял по вашему тону, что-то серьезное?
— Конечно, серьезное. Финансирование моего проекта до сих пор не открыто. А вы, Виктор Захарович, обещали, — Лариса повысила голос, — на канале меня торопят.
— Вы тоже обещали держать меня в курсе дел вашего любовника Калганова и его друга Шульги.
Ларису покоробила такая откровенность, но она решила играть по предложенным правилам:
— А если я скажу, что Калганов не делится их планами даже в постели. — Лариса наклонилась к Новаку через массивный дубовый стол. Высокая грудь в кружевном бюстье мелькнула в V-образном вырезе ее темно-синего свитерка.
— А я скажу — плохо работаете. Не выполняете свою часть договора. Но… — выдержал паузу Новак, — есть способ ускорить финансирование. Собственно, поэтому я и откликнулся на ваш вызов. И вы напрасно меня решили подстегнуть своим напором.
Лариса хотела произнести что-то в свое оправдание, но тут к ним подошел официант в гуцульском наряде. Жилетка, отделанная по краям натуральным мехом, отдавала кисловатым запахом овечьей брынзы, и Новак отодвинулся. «Вот ведь чистоплюй!» — От Ларисы не укрылось поведение ее работодателя.
Скользнув по официанту надменным взглядом, Новак показал пальцем на чашку перед Ларисой, и она, перехватив взгляд гуцула, так же молча подняла два пальца.
— Две чашки экспрессо? Ок! — Официант уточнил заказ и, дождавшись подтверждения, испарился.
— Эспрессо! Умник! — буркнула Лариса себе под нос и снова подалась вперед. — Что от меня требуется?
— Вы должны спасти мою невесту Тамару от позора.
— Ого! Ни больше ни меньше? — Лариса усмехнулась, на мгновение позабыв, что она не у себя в студии, — от какого-такого позора?
— От профессионального. Дело в том, что она давно не вела уголовных дел. Сейчас на эмоциях взялась защищать убийц своего кузена. Провалит — репутации конец. На мне это тоже отразится.
— Сомневаюсь, что она откажется. Учитывая то, что я о ней знаю…
Снова подошел официант. Поставив на стол две чашки кофе, он быстро ретировался. Опытному работнику было сразу видно, что разговор у этих двоих серьезный и что это совсем не свидание. Хотя внешне все выглядело именно так.
Новак попробовал кофе и качнул головой:
— Надо же! Недурно. — Не меняя удивленного выражения лица, он доверительно наклонился к Ларисе. — Сама она не откажется, это вы точно подметили. Остановить ее может только негативный прогноз в средствах массовой информации. Если готовы помогать, я ознакомлю вас с подробностями.
— И я запускаю свой проект? — Лариса прищурила один глаз, словно находила забавным то, что она по-прежнему торгуется. Новак посмотрел ей в глаза: «Умеет держать удар! Молодец!» — а вслух произнес:
— Моментально!
— И не надо больше играть в шпионов с Калгановым?
«Надо же, как она называет свой гражданский брак с этим ментом». Новак усмехнулся:
— Поверьте, госпожа Островая! Вам будет не до того.
Одним глотком Лариса допила свой кофе:
— Где подписать кровью? Я готова.
При упоминании «крови» Новака передернуло. Но Лариса этого не заметила. Она уже прикидывала «подводки», которыми предварит свой репортаж. Не то чтобы у нее были свои счеты к Тамаре, хотя червячок ревности не раз шевелился внутри, когда Воха превозносил эту мадам Воропай при каждой удобной возможности, просто предстоящие съемки не могли не радовать, поэтому никаких угрызений совести по поводу грядущего скандала она не почувствовала. А что? Работа у нее такая.
Несмотря на неприятный осадок от «журналистской» метафоры, Новак тем не менее оценил, как Лариса тонко намекнула на официальный договор, и достал конверт из внутреннего кармана пиджака.
— Это пока на текущие расходы! Остальное… Мой бухгалтер завтра с утра свяжется с юридической службой вашего канала.
Лариса ленивым жестом взяла конверт и небрежно бросила в сумку.
— Надумаете в большую политику, я за вас проголосую!
Новак встал, захватив пальто.
— В политике играют по чужим правилам, а я предпочитаю по своим! До свидания, Лариса!
— До встречи, Виктор Захарович!
Новак встал, предварительно оставив купюру под пепельницей.
Лариса прикинула навскидку: чаевые превышали стоимость трех кофе в пару раз. Грех не воспользоваться такой возможностью! Она решила заказать чизкейк под клубничным соусом. Дождавшись, пока будущий спонсор скроется за дверью, Лариса окликнула официанта. В конце концов, сделку принято обмывать! Расстраиваться из-за того, что Новак не остался с ней пообедать, она не стала.
Голубая «Тесла» сорвалась с места. Островая проводила ее любопытным взглядом из окна. «Неожиданный выбор автомобиля для статусного героя, вроде Новака. Такая бы больше подошла его невесте! Старорежимное словечко, кстати. Интересно, как Тамара на него реагирует? Вот, ей-богу, не хотела бы я оказаться на ее месте!»
Появление официанта прервало Ларисин внутренний монолог.
— Чизкейк под клубничным соусом и посчитайте!
Хотя спроси ее, почему она не завидовала этой Воропай, Лариса вряд ли бы нашлась, что ответить. То, что Новак готов был причинить Тамаре боль ради спасения ее же карьеры — как раз было вполне понятно и оправданно. Ради карьеры она сама жила с Калгановым. Нет, не это отпугивало ее от самого завидного жениха бизнес-элиты. Что-то в облике Новака настораживало. Слишком уж идеальным он казался: красивый, стильный, умный, богатый. Разве так бывает? Впору поверить в эксперименты инопланетян с искусственным разумом в биосистемах.
Лариса рассмеялась, тяга к жареному возрастала по мере того, как она бездельничала. Давненько она не появлялась в эфире! Ничего! Завтра же мы это исправим!
— Ваше здоровье, Виктор Захарович!
Лариса отрезала вилкой изрядный кусок чизкейка и принялась с аппетитом его жевать.
В салоне для новобрачных за стеклянным журнальным столиком Тамара пила остывший кофе и лениво листала каталоги свадебных нарядов.
Гораздо больше ее внимание занимали клиентки салона.
Девушки были полны сказочных ожиданий и радужных надежд.
Блондиночка с фигуркой-тростиночкой что-то обсуждала с мамашей необъятных размеров. «Да, — подумала Тамара, — жениху, прельстившемуся изяществом невесты, следовало бы внимательно приглядеться к потенциальной теще. Как говорила однокурсница Люда: «Гены пальцем не раздавишь». Так что через пару-тройку лет после родов «тростиночка» не только догонит, но и перегонит свою дородную мамашу.
А вон та скромница у ширмы, кажется, грустила. Может, ей не хватало денег на то «самое-самое» платье, или же она предчувствует судьбу своего брака, что недолго ей быть счастливой женой. Возможно, она все еще ждет предложения «руки и сердца», а потенциальный супруг не торопится или вообще, в последний момент передумал».
Тамара вспомнила свои чувства перед свадьбой с Максимом. Она собиралась прожить с ним до старости. Никаких мрачных предчувствий или странных примет накануне их торжества у нее не было. Наоборот, и семья, и друзья — все радовались вместе с ней предстоящему событию как поводу снова собраться вместе и подурачиться.
Воха даже костюм купил, ведь он был избран в свидетели. Костюм Калганова оказался лучше, чем у Макса. Красная гвоздика в петличке, гитара за спиной дополняли образ, впору сниматься в рекламе итальянских брендов или сиквеле голливудского «Дон Жуана де Марко».
Потом они горланили песни сутки напролет. Разыгрывали сценки, декламировали частушки. Даже Боря тогда смеялся. И это, кстати, был последний раз, когда она слышала его смех. Хрипловатый, отрывистый, совсем другого тембра, чем его обычный житейский голос. Тамара разозлилась на себя за то, что в ее воспоминания о свадьбе с Максимом бесцеремонно ворвались мысли о Борисе.
Наконец к ней подошла запыхавшаяся хозяйка салона Полина — ухоженная, стильно одетая женщина, — вип-клиентов она обслуживала сама. А госпожа Воропай относилась именно к этой категории, так как хозяйка пользовалась услугами банка «Гарант». Полина протянула последний каталог, от которого еще пахло типографской краской:
— Вот посмотрите, только что получили. Но рекомендую не привязываться к картинкам. Мы сможем создать для вас нечто эксклюзивное.
Тамара без интереса раскрыла журнал на средине. От Полины не укрылась такая ее реакция:
— Вам ничего не нравится? Обратите внимание: в конце — платья финального показа от кутюр этой недели моды в Париже.
Тамара отложила каталог:
— Нет-нет, Полина. Модели прекрасные. Мне, если честно, не нравится сама затея с подвенечным платьем.
— Как? Почему? Для невесты это очень важно.
— Не для меня. Я уже была замужем. И шить шикарное эксклюзивное платье в такой ситуации считаю лишним. Тем более что церемония, по моему настоянию, будет скромной.
— А Виктор Захарович другого мнения, — в голосе Полины прозвучали нотки настойчивости, она четко расставляла приоритеты. — Для него этот брак первый. Кстати, почему он не приехал с вами? Мы его ждали!
— Вроде как жених не должен видеть наряд суженой до свадьбы.
— Многие считают это предрассудком. Вон видите, пара вместе выбирает платье. И жених проявляет большую активность.
Полина смотрела на обувь мужчины дольше, чем на его лицо. Она всегда составляла мнение о мужчинах по обуви, часам и ремню. Парфюм тоже учитывался, конечно, но обувь все-таки возглавляла список. По-настоящему состоятельный человек выделяется именно обувью, пускай даже и кроссовками, как в этот раз. Пускай всего лишь New Balaпсе, но из лимитированной серии, ручной сборки. Тысяч семь, не меньше. Полина мысленно одобрила выбор.
— Мне кажется, что он выбирает не платье, а цены. Невесте не позавидуешь. — Тамара насмешливо проследила за взглядом Полины. Но в отличие от нее, она смотрела на руки жениха, а не на его ноги. Короткие пальцы торопливо переворачивали ценник на платье, едва восторженной невесте приносили новую модель.
В ответ Полина лишь молча пожала плечами. Тамара ей не понравилась с самого начала. «Одесситка, что тут скажешь. Никаких манер. Еще и семья никому не известная. Что только Новак в ней нашел? Эх, такой мужчина!»
Папа самой Полины работал в генпрокуратуре, а мама — коммерческим директором у известного депутата, которому принадлежали пару заводов. Дело дочери в семье считалось блажью творческого человека и щедро, хоть и без энтузиазма поддерживалось.
Тамара вздохнула под пристальным взглядом владелицы салона и все-таки открыла каталог.
— Я, пожалуй, остановлюсь на этой модели. И скромная, и достаточно стильная.
— И самая дорогая, кстати! — Полина усмехнулась. — Но господин Новак сказал, что стоимость не имеет значения. Главное, чтобы вам понравилось! Вы уверены, Тамара Михайловна? Может быть, подумаете еще?
— Уверена! У меня, кстати, всегда так: выбираю что-нибудь скромное, неприметное, а выходит — самое дорогое.
— Ну, это лишь говорит о вашем утонченном вкусе, — на всякий случай польстила Полина.
Тамаре захотелось поскорее закончить с выбором платья. Она чувствовала себя старше остальных невест, и это ее тяготило. К тому же нахлынувшие воспоминания разбередили душу. Она опасалась подобной реакции, поэтому настояла, чтобы Виктор остался в офисе. Не хватало еще, чтобы он снова вытирал ей слезы.
— Тогда мои девочки снимут мерки, и ждем вас через неделю на первую примерку.
— Спасибо!
— Девочки! — Полина крикнула в глубь салона, чем привлекла всеобщее внимание. — Мы готовы пройти в примерочную!
Тамару покоробило это «мы». Она поспешила скрыться за ширмой с росписью под Альфонса Муху, под которую были стилизованы двери в просторную примерочную.
В примерочной пахло розовой водой и лавандой. А из динамиков доносился опус 100 Шуберта, звучащий, скорее, как саундтрек к революционному фильму, нежели как сопровождение к таинству выбора наряда чистоты. Насколько Тамара помнила, Виктор несколько раз упоминал о Кларе Шуман в контексте музыки Франца Шуберта да и самого Роберта Шумана, супруга Клары. Какой-то там у них был треугольник.
Но такие треугольники хороши для мелодрам выходного дня, демонстрируемых по телевизору, в реальной жизни они больно колются острыми вершинами своих углов. Иногда смертельно.
Поскорей бы убраться отсюда!
Фитнес-центр «Ритм» оказывал полный комплекс услуг. Тут была и баня с небольшим бассейном, и массажный салон, и просторный тренажерный зал со снарядами самых последних моделей, и «горячая» йога-студия с температурным режимом 36–38 градусов. И даже аромасауна с травяными композициями и кислородными пенками.
И хотя тренажерный зал был еще закрыт для посетителей, здесь уже находился один клиент — господин Мальцев со своим личным тренером, молоденькой девушкой Таней, стоявшей перед ним навытяжку, при этом все ниже опуская заплаканные глаза.
Мальцев ее отчитывал, периодически поглядывая в зеркало, как он при этом выглядит:
— И что это ты с собой сделала? Что с твоими бровями и ресницами, по килограмму весом? А цвет волос? В общем, так — чтобы завтра все было, как раньше или ищи себе другую работу. И губы «положи на место!»
— Юрий Владимирович, это тату, его не смоешь. А губы — Ювидерм, уколы такие.
— А мне до фени, как это называется. Послушай, если бы я хотел себе в тренеры путану, я бы обратился в соответствующую контору. Или ты согласна выполнять и другие функции? Нечего реветь. С глаз долой!
Желание Тани походить на Ким Кардашьян, чтобы понравиться тренеру из соседнего зала, резко улетучилось. Без этой работы в столице ей, студентке из провинциального городка, долго не протянуть. Все ее кавалеры максимум на что были ради нее способны, так это в ресторан сводить, квартиру снимать никто не мог, да и не собирался. А она и так задолжала хозяевам из-за уколов красоты.
Тут же позабыв о проштрафившейся Тане, Мальцев лег на платформу тренажера и стал жать штангу. Раз, два, три…
На втором подходе в зал вошел Солтис. Одет он был в тренировочный костюм, который невыгодно подчеркивал его не очень спортивную фигуру. Над животом нависали жирные складки грудных мышц, а живот, в свою очередь, нависал над поясом тренировочных штанов. От него за версту несло новомодным парфюмом от Армани, отчего у Мальцева дернулся кончик носа. Его бы воля, он бы и Солтиса отчитал, как эту дуру. Утро — и так дорого «бздеть». Дурной тон!
Солтис встал над Мальцевым, но тот упрямо продолжал жать штангу, подавать руки напыщенному представителю 90-х ему не хотелось, по крайней мере еще хотя бы пару секунд.
— Раньше судьбы страны решались в саунах. — Солтис словно прочел мысли партнера. — Теперь вот в спортзалах.
Мальцев сделал последний жим, легко поднялся и сел на снаряд:
— Новые времена, Георгий. Нужно выглядеть спортивно. Здоровый образ жизни — визитка успешного человека. Кому отдаст предпочтение электорат? Подтянутому, уверенному в себе человеку или вялому типу с животом, наподобие такого вот? — Мальцев с брезгливой гримасой указал пальцем на брюшко Солтиса. Тот перевел взгляд на свой живот и вздохнул.
Наконец Мальцев встал. Рядом с тучным Солтисом он выглядел суперменом, мужчиной в полном расцвете сил.
— Это вам, Юра, модные американские технологи нашептали?
— Они, они, конечно. А еще шепнули одну очень важную вещь: «У независимого кандидата должно быть безупречное прошлое».
— Ну, это я вам и без яйцеголовых скажу, — Солтис хохотнул, довольный своей остротой.
— Если всплывет, что меня финансирует некто с темным прошлым, — провал. Решат: в политику снова прячут концы вчерашние бандиты. — Мальцев сузил глаза и уставился на Солтиса. Тот дернул головой под этим взглядом, ну никак не привыкнет он к нынешней «молодежи». Борзые больно.
— Это вы на что намекаете? — Солтис сложил руки на груди, чтобы не дать им волю.
— Будущие политики не намекают. Они говорят прямо. Вот как я сейчас. Прошлое надо подчистить. Но сделать это красиво.
Солтис помолчал, переваривая слова Мальцева. Что известно этому фигляру?
А Мальцев снова лег на снаряд и продолжил жать штангу. Его лицо налилось краской, и на лбу выступили капельки пота. Солтис подумал, что не удержи Юра эту железяку и упади она ему на кадык, он бы горевать точно не стал. Хотя теперь они в одной упряжке, с некоторых пор и здоровье, и внешний вид Мальцева стали его инвестициями. Да, раньше такого вот Мальцева за пидора бы приняли, а сейчас это имидж, мать их. По части амурных дел Мальцев был нормальный, Солтис давно справки навел. Ладно, пускай себе качается, бодибилдер, раз для дела надо. И Солтис побрел на беговую дорожку. Сбросить пару кило он не отказался бы, а то колени стали побаливать к вечеру. И одышка мучает.
Вальтер не любил эту квартиру, хотя сам же ее и купил в прошлом году для Анны. Купил готовую, с ремонтом, сделанным прежними хозяевами — молодой парой, срочно уехавшей на ПМЖ куда-то в Штаты.
Все здесь было по-умному: свет включался сам, стоило переступить порог, отопление тоже пряталось в стенах, никаких тебе чугунных ребер батарей под окнами. Жидкое стекло поверх фотообоев с натуральными ракушками и золотым песком. Цена за срочность тоже была снижена прилично. Привлекло и месторасположение района — недалеко от кафе. Вальтер всегда мог выкроить минутку — повидаться с Анной.
Все это приводило Анечку в восторг, а Вальтера удручало, напоминая о возрасте; он привык бросать влажное пальто на батарею и предпочитал переодеваться в сумраке, а не при полной иллюминации, как сейчас.
Даже та пара клеток с кенарами, которые Анна забрала у него из кафе, не делали обстановку близкой. Но Ане нравилось, и это главное. В свои 30 она еще легко адаптировалась к новшествам.
А Вальтеру через пятилетку — должно было стукнуть 60. И он ностальгировал по «советской» молодости, где все было просто и понятно. Не то что сейчас. Правда, он себе в этом не признавался, считая прежний режим проявлением самых страшных и темных сил, отнявших у людей их человеческое достоинство и вселивших в подкорку рабский страх, от которого избавляться будут уже следующие поколения.
Вальтер был уже одет и готов к выходу. Сегодня выпал тот редкий случай, когда он придет в кафе к обеду, а не с утра. Проклятая служба доставки его задерживала.
Аню будить не хотел, они вчера, вернее, уже сегодня, поздно уснули. Он пришел к часу, а угомонились, может быть, к трем. Вальтер нервничал, что опять-таки было ему не свойственно. Поглядывая то на ручные, то на настенные часы, он сам себе удивлялся — будто это могло ускорить бег времени. «Проверить звук мобильника, что ли?» Звук был поставлен на максимальную громкость.
Наконец телефон зазвонил. Вальтер взглянул на дисплей и включил связь:
— Алле! Ну, сколько можно ждать простую посылку? Понимаю, что пробки. Что? Уже внизу? Я же говорил: код — 1-1-0.
Аня заказала через «Новую почту» какую-то хитроумную деталь для своего умного дома. Для их умного дома, — она бы его обязательно поправила, если бы услышала сейчас. Всегда поправляла. И сейчас вместо нее отозвался голос «дома», доносившийся из компьютеризированной системы:
— К вам посетитель!
Одновременно с голосом «Siri», раздался звонок домофона. Таки права «железяка». Вальтер нажал на кнопку входа и пошел к двери, ругая все на свете: и пробки, и бестолкового курьера, и того, кто послал посылку, заодно и погоду, и, как водится, власть, которая ничего не делает с дорогами — снег до сих пор медленно тает, сваленный на обочинах, а уже почти середина марта!
Послышался шум подъехавшего лифта. Залился соловьиной трелью входной звонок в квартиру. Вальтер глянул в глазок, но никого не увидел. Пожав плечами, он приоткрыл дверь.
На пороге лежала посылка в картонной коробке, перевязанная красной лентой с бантом. Вальтер посмотрел по сторонам, но на площадке по-прежнему не было ни души. Только слышался топот ног, будто кто-то убегал по лестнице вниз.
Вальтер поднял посылку, повертел в руках и вернулся в квартиру.
Из комнаты выплыла заспанная Аня. Натуральная блондинка с длинными стройными ногами, в прошлом гимнастка, Аня встретилась ему, когда работала моделью и терпела побои от Сергея Князева. С тех пор ее красота не переставала вызывать у Вальтера щемящее чувство — ему всегда хотелось ее уберечь, укрыть… Хрупкая, светлая, как цветущая веточка дикой алычи. В детстве в саду у бабушки цвела такая.
— Даня, кому тут с утра делать нечего? — промурлыкала «веточка», потягиваясь. Она звала его по имени, упорно отказываясь от прозвища.
— У большинства людей уже давно рабочий день. — Вальтер не упрекал ее в праздности и лени, просто констатировал факт.
Включив кофеварку, Анна обернулась:
— А это что?
Заметив в руках Вальтера коробку, она удивилась. Вальтер хмыкнул:
— Я думал посылка. Но, похоже, сюрприз. От кого не знаю. Но явно не мне. Я же здесь не живу. — В его голосе зазвенел металл. Он был не в духе с самого утра. «Наверное, пора было уже начинать заботиться о своем здоровье, ложиться пораньше. Бросить курить».
— Я тоже не знаю, от какого-такого поклонника, если ты намекаешь на это. Но точно повода не давала. Правда!
Он ей верил. Она его действительно любила. Безропотно дожидаясь редких свиданий и томясь от одиночества.
Вальтер протянул коробку Анне:
— Разберемся. Открывай!
Анна убрала платиновые пряди за уши и взяла коробку. Бант не развязывался, и она потянулась за ножницами для разделки рыбы, которые торчали из деревянного футляра.
Вальтер выглянул в окно. Из подъезда выбежал парень в кепке и защитного цвета куртке. Лица не было видно. Вальтер нахмурился.
Вдруг за его спиной раздался испуганный крик Анны:
— Ой, мамочки!
Вальтер резко обернулся и подскочил к столу, на котором стояла раскрытая коробка. Анна продолжала пятиться подальше от стола, прикрыв рот ладонью.
Вальтер заглянул в коробку. На красивой атласной подушечке лежала граната с привязанной запиской. Он осторожно взял гранату, осмотрел со всех сторон и повернулся к Анне:
— Не бойся, Нют! Учебная! Без запала!
Кофеварка выплюнула порцию «эспрессо», и Анна по инерции потянулась за чашкой. Хотя пить кофе ей уже перехотелось.
Прочитав записку, Вальтер медленно почесал затылок:
— Вот так, значит! — Повернувшись к Анне, он горько усмехнулся: — Хорошие поклонники, ничего не скажешь.
Она хлопала ресницами, обрамляющими огромные синие глаза, и не знала, что ответить. Тонкая рука с ложечкой сахара дрожала. Со времен Князя она впервые была так напугана. «Если с Даней что-то случится…» — Анна просыпала сахар на столешницу.
Он глянул мельком и отвернулся. Сердце у него предательски сжалось, он вспомнил, как она вот так же дрожала, когда сбежала от Князя.
Вальтер положил записку в карман, затем вернул гранату обратно в коробку. Только после этого подошел к ней, избегая смотреть в глаза. Если бы он сейчас заметил у нее слезы, то не смог бы уйти. А идти было надо.
— Я разберусь! А ты, на всякий случай, не открывай никому!
— Даня!
— Все хорошо, милая! Я позвоню!
Вальтер стремительно вышел в прихожую с коробкой под мышкой, и через пару секунд хлопнула входная дверь.
Анна тяжело вздохнула. Если с ним что-то случится, у нее останутся только эти дурацкие канарейки. Для ребеночка он считал себя слишком старым.
Она знала, что сама она тут совершенно ни при чем никаким боком. Значит, кто-то хочет свести счеты с Даней. Надо же, только человек легальным бизнесом занялся… Или нет? Может, она не все про него знает? Но Анна привыкла доверять интуиции и слушать сердце, а сердце твердило ей, что если кому-то и можно верить в этом мире, то только ее Дане.
В кафе кипела работа. Время бизнес-ланча — с часу до четырех дня — было самым напряженным.
Постоянные клиенты, заказывая одни и те же блюда из дня в день, практически вынудили Вальтера расширить их перечень и придумать пять вариантов комплексного обеда — с понедельника по пятницу. Так в его кондитерской сначала появился пирог с лососем и шпинатом, а потом и куриные ножки, фаршированные грибами. Крем-суп с брокколи, скумбрия-гриль с пюре из нута. Язык телячий, равиоли из индейки, утка по-пекински, колбаска домашняя. Солянка с каперсами, сковородочка с потрошками, печеночные блинчики. Соления. Маринованные грузди и опята.
Губа уже пару месяцев уговаривал Вальтера открыть свою броварню. Ведь если уже есть своя пекарня, почему бы и пиво не варить?
Даже бизнес-план расписал со слайдами на компьютере. Себестоимость, прибыль. Нужные люди обещали помочь с лицензией и прочими там санстанциями.
Соседнее крыло можно было выкупить вместе с подвалом. Но Вальтер сомневался, он упрямо позиционировал себя как владельца кондитерской и мечтал об элитном чайном клубе. А уж если он чего вбивал себе в голову — то все, железобетонно.
Губа только вздыхал. «Кто ж в такой клуб ходить-то будет? Разве что мент этот бывший да еще парочка странных друзей Вальтера. Прибыль нулевая, ведь эта публика — гости, и их Вальтер всегда угощал за счет заведения. А ему своди потом дебет с кредитом, как хочешь».
И сейчас шеф сидел за столом в кабинете, подперев голову кулаком. «Когда же это он появился? Вроде пять минут назад Губа проверял, кабинет точно пустовал, и кенары молчали. И вот те на! Значит, не пять прошло, а все пятнадцать».
В кормушках у птиц был насыпан корм, а их всегда кормил только сам хозяин. Кенары клевали зерно. Чижики купались у поилки. Щеглы первыми начали распеваться. Губа вздохнул, из-за всех этих кухонных дел он теряет сноровку. Хорош телохранитель!
Перед клетками на столе стояла небольшая картонная коробка. Вальтер смотрел на нее невидящим взглядом. Постучав по дверному косяку, так, скорее для проформы, Губа вошел:
— Звал, шеф?
Вальтер кивнул. Губа присмотрелся: шеф задумчиво вертел в руках записку, привязанную к чему-то похожему на гранату. Подняв голову, Вальтер наткнулся на удивленный взгляд Губы и молча протянул ему гранату. Губа осторожно взял ее в руки, отметив про себя, что внутри у него все аж похолодело, и взвесил на грубой ладони:
— Привет из девяностых. Только двадцать лет назад гранаты взрывались.
Вальтер кивнул:
— Ты записку читай!
— «В другой раз будет боевая». — Губа вернул записку Вальтеру и глянул ему в глаза. — Без подписи. От кого?
— Пока не знаю. Но кто-то в курсе дела, где я ночевал сегодня.
— Даже я не знал. Но вроде войны у нас ни с кем нет. Все ровно.
— Как раз недавно один старый друг войну обещал.
Губа обиженно отвернулся. «Эх, Даня! Мог бы и рассказать про это «недавно», пока дело не зашло так далеко. Теперь ни за что нельзя отпускать шефа одного. Подумаешь, баба у него! Это ж нормальное дело. Хватит делать вид, что это его не касается».
В телефоне у Вальтера раздался звук пришедшей смс-ки, и Губа невольно дернулся. Открыв сообщение, Вальтер прочитал вслух:
— А вот и подпись. Князь. Так я и думал. — Он перевел взгляд на Губу. Тот вытянулся в струну, готовый сорваться с места в любую секунду. — Встречу назначает.
Со странной улыбкой на рубленом лице, Губа достал из внутреннего кармана куртки пистолет и дослал патрон в патронник:
— Тряхнем стариной, Даня?
— Убери ствол, Петр. Подальше. Стрельбы, как раньше, Князь не дождется. Мы уже давно не братва. Сейчас так не воюют.
— Все равно подстрахую. — Губа уже открыто улыбался. Ему хотелось вернуться в прошлое. Хотелось снова плечом к плечу с другом испытать судьбу.
— Будь на хозяйстве, Петр. Не опасно. Сам справлюсь. Только это убери.
Вальтер кивнул на коробку с гранатой и вышел.
Птицы в клетках забили крыльями.
Губа ругнулся вслед по-чеченски. Вальтер лишь усмехнулся. Конечно, он разделял этот «праведный» гнев, но хотя бы один из них должен держать голову в холоде, а ноги в тепле. Так уж вышло изначально, что этим кем-то всегда становился Вальтер. А ведь глубоко внутри он был гораздо более заводным, нежели Губа. И они оба это знали. Играли, выходит, свои роли на сопротивление.
Вальтер обернулся. Губа все еще буравил обеспокоенным взглядом его спину.
«Пускай Петр порулит у «мартена» от греха подальше. А дальше будет видно».
«Геленваген» Вальтера въехал во двор дома, указанного в смс-ке. Поискал место, где бы припарковаться, — тщетно, двор до отказа был забит автомобилями. Нельзя было не только поставить машину, а и пройти пешком. Разве что по бровке. Джип Вальтера загораживал выезд со двора, так что его невозможно было оставить и на минуту. Пришлось сдавать назад и парковаться на улице, где первое «окошко» появилось почти в конце квартала. Въехав передним колесом на бровку и подтянув «задок», Вальтер открыл дверцу и по щиколотку провалился в ледяную лужу.
А второй ногой вступил в раскисшую кучу собачьего дерьма.
Тут уже его терпение лопнуло, и он сорвался:
— Да что за день такой! Как не задался с утра, так и до вечера, что ли, будет?
Лавируя боком в мокрых ботинках между машинам, Вальтер вспомнил историю двадцатилетней давности.
Как-то раз в каком-то баре его познакомили с молодым американцем, который приехал в составе киносъемочной группы снимать что-то типа боевичка про русских. Америкос искал, где можно было затариться гашишем. По ходу дела его много расспрашивали об Америке, тогда еще очень далекой и мало освоенной братками. Помнится, Вальтер спросил его о самой большой проблеме в жизни американцев, на что гринго ответил, что самая большая проблема в Штатах — это парковка. Все присутствующие засмеялись, а Вальтер тогда еще сказал: «Нам бы ваши проблемы!» Вот так-то! Получите и распишитесь.
Добравшись до нужного дома, у последнего парадного Вальтер еще раз сверился с смс-кой и набрал код. Дверь открылась. По громкой связи слышались щелчки и треск, никакого живого голоса. Вальтер оглянулся на всякий случай и вошел.
«Неужто на старости лет стали с Князем врагами? Какую-такую карму не отработали? Что ж, недаром говорится: “У старых грехов — длинные тени!”» Перед глазами вновь возник котлован из 90-х, и за бетонной брылой, над которой вилось встревоженное пальбой воронье, тлеющий бычок.
В бильярдной Губа сам с собой катал шары, как это частенько делал и Вальтер, когда хотел успокоить нервы.
В центре стола лежал его мобильник, и Петр посылал каждый последующий шар так, чтобы тот прошел в миллиметре от телефона.
А проклятый телефон по-прежнему упорно молчал. Не считая пары смс-ок с рекламой, которая бесила Губу сегодня сильнее обычного, никаких сообщений не приходило ни от Вальтера, ни от кого другого. «Хотя кто мог бы набрать номер, если с Даней что-то, ни приведи Господь, случилось? Даже если кто-нибудь и мог, то, во всяком случае, не так скоро».
Губа играл без азарта. Просто, чтобы убить время. Так он сам себе мотивировал желание взяться за кий. И полчаса назад он впервые в жизни задумался: «Что же это за такое интересное выражение: «Убить время»? Разве можно убить время, которое само по факту убивает всех и вся каждую минуту? Его нельзя ни потрогать, ни попробовать на вкус. И не с чем сравнить. Оно бывает долгое, хотя правильней сказать, длинное, хоть обычно говоришь «Как долго», досадуя на задержки. Долго, когда ждешь кого-то нужного или, например, пришел встречать поезд, а тут объявляют, что поезд опаздывает на час. Тогда этот час кажется вечностью. Или провожаешь любимого человека и не хочешь с ним расставаться, бывало такое «на заре туманной юности», тогда ровно такой же час сжимался до минуты. А сейчас время остановилось. Стрелки на больших часах в зале совершенно не двигаются, будто приросли к циферблату».
Губа не задумываясь отдал бы жизнь за Вальтера. И даже больше, если такое вообще было возможно. То, через что им пришлось вместе пройти, никакими ценностями не измерить. Вальтер не раз вытаскивал Губу из таких передряг, что ни в сказке сказать, ни пером описать. А началось все в новогоднюю ночь, когда большая часть страны смотрела неизменную «Иронию судьбы».
Тогда, в девяностых, при разборках между криминальными группировками, раненный в плечо Губа валялся в окровавленном снегу. Все разбежались, когда услышали сирену, и только Вальтер взвалил Губу на плечи и протащил на себе пару километров до трассы. А ведь в него самого тогда запросто могли шмальнуть. И в больницу сам отвез, и сидел под операционной, и донором стал, и валялся рядом на койке, пока ему не сказали, что опасность миновала.
И самое интересное в этой рождественской истории — Губа на тот момент был членом вражеской группировки. Чем руководствовался тогда Вальтер, он и сам потом не мог объяснить. Знал, что должен спасти парня, как говорится, без вариантов.
Губа мог вспоминать и вспоминать.
Но запретил себе. «Рано. Будем на поминках терзать душу. А пока нужно быть в форме, по первому сигналу вернуть чертово время вспять и вспомнить навыки девяностых». Губа отставил кий, взял телефон и направился в кабинет Вальтера. Может быть, клетки почистить? Общаться с людьми ему сейчас было невмоготу.
Глядя, как чижик склонил на бок любопытную головку, Губа вспомнил фразу, которую сказал Вальтер, когда принес эту птичку от своего странного поставщика-птицелова:
«Бог полюбил птиц и создал деревья. Человек полюбил птиц и создал клетки».
«Эх, Даня, Даня!..» — Губа принялся чистить клетку с чижиком, запретив себе прикасаться к телефону.
«Чья это цитата, интересно? — И Губа загуглил в телефоне вопрос, тут же позабыв о своем решении не трогать телефон. Гугл выдал информацию — Жак Деваль. — Будет чем блеснуть перед Даней».
Вальтер выбежал из подъезда. В мокрых ботинках двигаться быстро было непривычно. На последней грудке обледенелого снега, под которой угадывалась шкурка от апельсина, в полуметре от дверей парадного он поскользнулся и налетел на пожилую женщину, обвешанную пакетами из супермаркета. Пакеты рассыпались, как в комедии времен Чарли Чаплина. Женщина рефлекторно отпихнула от себя растерянного Вальтера с недюжинной силой, которую трудно было предположить в таком хрупком создании. Возмутилась она тоже громко:
— Угорелый, куда прешь? Не видишь, человек идет.
Вальтер пробормотал извинения и помчался по лужам через детскую площадку к своей машине. За ним кто-то наблюдал, но Вальтер слежки не заметил.
Женщина громко закряхтела, нагибаясь к банке с горошком. Она все еще ругалась в адрес «угорелого», пока собирала рассыпанные покупки обратно в пакет с изображением лица какого-то депутата над логотипом партии:
— Скотина такая! Хоть бы помог собрать. Ох, и времена хамские настали. Все наглые, беспардонные. Никакого уважения к старшим.
Наконец она вошла в подъезд. Публики, ради которой стоило продолжать спектакль, во дворе не оказалось. А представителя хамских времен и подавно след простыл.
Преодолев ступеньки первого пролета, женщина неспешно подошла к лифту. Нажав на обгоревшую кнопку вызова, стала следить за цифрами на табло. Похоже, лифт спускался как раз с ее этажа. «Интересно, кто это из соседей надумался выйти? Можно поделиться происшествием, показать мятые кульки. 6–5—4—3–2—1. Лифт остановился, но дверцы никак не хотели разъезжаться. Что-то удерживало их изнутри. Женщина раз за разом нажимала кнопку, но дверцы лишь жалобно поскрипывали и не могли открыться, образовав только узкую щелку. Тогда дама решила помочь лифту и с силой раздвинула створки.
Ее глазам открылась страшная картина: на полу кабины в луже крови лежал скрюченный труп мужчины.
Женщина попятилась, выронила злополучные пакеты, из которых снова рассыпались продукты, и попыталась закричать. Но вместо крика из ее горла вырвались лишь хриплые звуки, похожие на шипение старинного проигрывателя для пластинок. Развернувшись, она бросилась бежать. Так же, как и тот «угорелый», она едва не поскользнулась на обледенелой шкурке. И только остановившись посреди двора, услышала, как у нее прорезался голос:
— А-а-а! Убили! Убили!
На одном из верхних этажей блеснул луч света, отразившийся в стекле, когда окно поспешно закрывали.
Хорунжий выжидал, пока рассядется его команда.
Воха двигал стул, нисколько не смущаясь шумом, который тот производил на весь кабинет.
Носов шмыгал носом, старая травма давала о себе знать, особенно накануне перемены погоды. Виновник перелома, Калганов, старательно не замечал мук коллеги. Оплатив операцию, он вычеркнул ту драку из памяти, чем постоянно нервировал Носова, затаившего обиду.
Молодой Кошель раскладывал бумаги на столе, уголок к уголку. Замечалась за ним такая «фишка».
Внешне Петрович был полностью спокоен и знай себе, кормил рыбок, но Воха за годы службы изучил манеры начальника и знал, что такое особое состояние шефа, когда тот медлил начинать планерку, означало одно: предстоит серьезная работа.
Наконец Хорунжий развернулся к команде и стал перед столом, сунув руки в карманы. Раскачиваясь с пятки на носок, что он делал крайне редко, только когда был очень взволнован, Петрович прокашлялся.
Воха быстро переглянулся с Носовым — от того тоже не укрылось поведение шефа. Наблюдательный Кошель видел начальника таким впервые. Сравнивать паттерны поведения он пока еще не мог за неимением достаточной базы данных, но, как и «старики», тоже почувствовал в кабинете наэлектризованность атмосферы и весь подобрался.
Хорунжий обратился именно к нему:
— Вы все уже слышали про убийство Сергея Князева? — Петрович снова качнулся с пятки на носок. — А знаете ли вы, молодежь, кто он такой?
Опера переглянулись. Кошель поднял руку, как школьник:
— Я поковырялся в интернете. Он вице-президент строительной компании «Русичи».
— Наш пострел везде успел! Молодец, Санек! Только я сразу, как пришла сводка, не поверил в совпадение. Запросил фото убиенного. И таки да, как говорят в Одессе.
— Что, таки да? — Носова задела похвала в адрес старлея, и он уставился на Петровича исподлобья. Хорунжий давно не обращал внимания на настроения Носова. Но тем не менее перевел взгляд на него.
— Когда я был таким, как вот Кошель, Сергей Сергеич Князев отзывался на кличку Князь и был лидером ОПГ. При его разработке погиб Костя Хмелевский. Мой друг. Учились вместе.
— Его Князь убил? — Кошель перестал трогать свои бумаги.
— А вот этого до сих пор не знаю. Никто не знает.
Наконец подал голос Воха:
— Чего-то я не понял. За двадцать лет не нашли убийцу?
Хорунжий глянул на него недобрым взглядом, но, как всегда при виде рыжего чуба и глубоких морщин под ним, смягчился:
— Чего удивляешься, Калганов? Можно подумать, что мы все убийства раскрывали. Костю внедрили в окружение Князя. Специально перевели из Харькова, чтобы местные не опознали. Работал под кличкой Хмель, — Хорунжий выдвинул стул и наконец-то сел на свое место.
— Так Князя тогда не накрыли? Я правильно понял? — сделал вывод Воха.
— Не успели. Последнее, что удалось узнать: Князев, Мамедов и другие лидеры — марионетки. Ими реально руководил некто Жора. Такой себе серый кардинал. Имел тайные связи в милицейской верхушке.
— Коррупция? — прервал шефа Кошель.
— Вот именно. Жора и расколол Костю. Моего друга ему слили продажные менты. Это уже потом выяснилось, когда Костю убили. — Хорунжий отвел взгляд в сторону. — Он сына так и не увидел. Мальчик родился уже после гибели отца. Крестник мой.
Воцарилась тишина. Шеф редко делился «личным». Каждый из присутствующих подумал о своих близких: а что если не сегодня-завтра на месте этого Кости окажутся они?
Кошель уже знал, что Калганов при схожих событиях потерял своего напарника Макса Воропая. Только в банду тогда внедряли Шульгу. И хоть Шульга этот выжил, но крыша, говорят, у него с тех пор стала подтекать. Живет в гараже, в какие-то китайские практики ударился и все ищет маньяка, который якобы Воропая подорвал.
— А что за Жора? — Калганов первым прервал затянувшуюся паузу.
— Тогда не разобрались. До сих пор не ясно. Имя это или кличка? Князев отсидел. Но по легкой статье. Специально подставился, когда жареным запахло.
— А откуда сейчас этот Князь выплыл? — Носов убрал носовой платок в карман и подался вперед. Его захватил рассказ шефа, он почуял азарт погони.
— Правильный вопрос, Лева. О нем лет пятнадцать не было слышно. Вел себя тихо. Открыл легальный бизнес, платил налоги. За что его сейчас подстрелили — не ясно. Так что, работы полно. Получили вводную, бойцы? По коням!
Наконец потеплело. Весна одержала окончательную победу над холодом. На открытых местах солнце ощутимо припекало. Исчезли последние пятна снега. Почки на деревьях начали лопаться. В воздухе звенело от щемящего чувства обновления. В пору влюбляться и терять голову.
В парке было людно. По высохшим дорожкам катались мальчишки на скейтбордах. Те, что помладше, осваивали роликовые коньки.
На скамейках пристроились шахматисты. Парочку играющих окружала целая толпа советчиков.
Ну и конечно выбрались на солнышко собачники со своими питомцами. Некоторых Боб знал лично. И кивал, встречаясь взглядами. Благодаря тому, что он был не один, никто не приставал с расспросами про Бо-бо, которого давно уже не видели на прогулке с хозяином.
Уже минут десять они с Тамарой прохаживались по аллее парка. Чинно, под руку, как в эпоху Романтизма. Со времен Бо-бо прогулки вошли у Шульги в привычку, хотя сам он не отдавал себе в этом отчета. А может, все дело было в том, что теперь, когда Тома официально значилась невестой Новака, встречаться у него в гараже им обоим было неловко. Предрассудки не предрассудки, а на воздухе и под лучами солнца, где не пахло краской и мазутом, обоим дышалось как-то легче.
Кофе в «Улитке», припаркованной у обочины в самом начале аллеи, был проверен им с Вохой еще в начале марта. Пить можно.
Тамара отхлебнула из стаканчика и кивнула в знак благодарности. Боб забрал у нее из рук палочку-мешалку и сложил пополам. «Нервничает», усмехнулась про себя Тамара, и ей стало приятно.
— Спасибо, что держишь меня в курсе. Рада успехам в поисках Портного.
— Поиски есть. Успехов нет, Тома.
— Макс говорил: нарисовать профиль убийцы — сделать половину дела.
— Я уже не уверен в том, что вывод верный.
Тамара вдруг остановилась и отпустила руку Боба:
— Что я слышу? Борис Шульга не уверен в себе! С каких это пор?
Боба совсем не задела ирония в словах Тамары. Он ее заслужил.
— Если Портной, по моей версии, служит в полиции, у него не может быть крупных денежных сумм. Хотя вот совсем недавно я доказывал Вохе обратное.
— Ты явно недооцениваешь финансовые возможности бывших коллег, — Тамара покачала головой.
— А ты переоцениваешь. Ни один из оборотней в погонах не оплатит лечение больного ребенка. Даже в обмен на самооговор, как было с Дорошенко.
Боб на глазах помрачнел. Он вспомнил, как болезненно Тома тогда отреагировала на происходящее. Просила Новака помочь ребенку, несмотря на то, что Дорошенко убил дочь Татарского, неумышленно, но все же. Вся та история… А он тогда снова опоздал с выводами.
Зазвонил Тамарин телефон. Пока она доставала его из сумочки, на солнце сверкнул бриллиант в изящном колечке. «Ах, да! Это ж подарок Новака на помолвку».
Боб вспомнил, что назначенная дата свадьбы неумолимо приближается. Он посмотрел на Тамару: ее профиль четко вырисовывался на фоне синего мартовского неба. Чуть вздернутый кончик носа, слегка более пухлая, чем верхняя, нижняя губа, кончики волос, торчащие во все стороны на затылке. Пожалуй, короткая стрижка шла Тамаре, ее красоту было трудно испортить, но Бобу не нравился этот новый имидж. Этот образ был для него новым и чужим. Ее поступок кричал: «Помоги!» С волосами она обрезала нити, связывающие ее с прежней жизнью. С ним. Но Боб не считал себя хорошим психологом. Ему могло и показаться. А вдруг это последний писк моды, любезно предложенный имиджмейкерами и стилистами? Он продолжал смотреть на Тамару, борясь с искушением потрогать ее волосы, провести пальцем по побритой шее. Почувствовав его взгляд, она поправила волосы и подмигнула, прижимая телефон к щеке:
— Да, Полина! Помню, договаривались. Извините. Опоздаю минут на сорок. Спасибо.
Тамара отключила телефон и развела руками:
— Прости, Боря. Дела. Предсвадебные. Я замуж выхожу, если ты не забыл.
Боб кивнул. На его лице ничего не отразилось, это не могло не раздосадовать Тамару. Она отвернулась в поисках ближайшей урны и не заметила, как побелели костяшки его пальцев и бумажный стаканчик смялся, едва не выплеснув содержимое:
— Помню, Тома!
— И еще помни — вы с Вохой в верхней части списка гостей. — Тамара протянула руку Бобу.
Он ее легонько пожал, чувствуя, как ее прохладная ладошка выскальзывает из его руки, будто золотая рыбка.
— Пока!
— Счастливо!
Вдруг Тамара подалась вперед и быстро, по-дружески коснулась губами его небритой щеки. Боб улыбнулся. «Все та же девчонка!» Как сквозь серые низкие тучи проглядывали лучи солнца, так сквозь образ деловой дамы нет-нет да и прорывалась та самая первокурсница: дерзкая, смелая, бескомпромиссная. Внутри у Боба, против его воли, разлилось тепло. Его обдало волной резкого запаха ее духов. «Новый аромат. Раньше Тома предпочитала совсем другие нотки: пачули, амбра, мускус. Теперь же… Что это? Гардения? Табак? Кожа?»
Пока Борис прислушивался к своим ощущениям, он все отчетливей улавливал тонкий голосок, кричащий внутри него ее голосом «Помоги!» Тома повернулась и быстро пошла через парк к своей машине. Боб задумчиво смотрел ей вслед. В этом пальто он последний раз видел ее на кладбище, когда хоронили Тимура. Меховой воротник колыхался на ветру. И он как загипнотизированный смотрел на танец ворсинок, увидев его в замедленном темпе. Капли дождя падали на ворсинки, сминали их, и те уже не могли подняться. Потом на покатое плечико легла рука Новака в серой лайковой перчатке, и Боб очнулся. Такие состояния, которые он называл про себя «frozen moment», обычно предшествовали раскрытию дела. Почему же он до сих пор блуждает впотьмах?
Ни Боб, ни Тамара не заметили, что за ними из приспущенного окна своей машины все это время наблюдал Сотник, нынешний начальник службы безопасности Новака.
Воха крутился перед зеркалом, поправляя плечевую кобуру. В области лопатки кожаная шлейка перекрутилась и давила. Воха расправлял ее непослушными, загрубевшими за зиму пальцами, пока в зеркале не отразилась Лариса, одетая по-домашнему, в кокетливом халатике и шлепанцах на каблучках с помпоном. «Черт, разбудил-таки на свою голову! А казалось, заснула». При виде кобуры глаза Ларисы хищно сузились. «Может, удастся выпытать что-то интересное?»
— Куда собираешься, на ночь глядя?
— Когда на город опускается ночь — наступает пора сыщиков, — Воха скорчил рожу, выпятив вперед подбородок и нахмурив лоб. Он хотел уйти от неприятного разговора, который назревал давно, пытаясь отшутиться. Но Лариса не улыбнулась.
— Ты перестал рассказывать о своей работе.
«Ну, вот! Началось!» Воха плюнул на неудобство, причиняемое кобурой («пускай давит»), и потянулся за курткой. Лариса встала на его пути, и ему пришлось отвечать:
— Но ты уже не работаешь в криминальной хронике. И это, кстати, очень хорошо. Дорогу молодым!
Лариса резко отодвинулась в сторону. Выражение ее лица враз стало каменным, и Воха понял, что, как всегда, допустил бестактность. «Ну, почему с этой женщиной так тяжело? Просто они птицы разного полета. Постель и профессиональные точки соприкосновения — только и объединяют. Но этого, оказывается, недостаточно для семейной жизни, пускай даже такой, «гражданской». Да, совместное проживание было опрометчивым решением». А разорвать отношения Вохе не позволяло тщеславие, коллеги ему завидовали, Лариса была звездой телевидения и эффектной дамой, как ни крути. За все в этой жизни надо платить! Вот и сейчас, Лариса не собиралась замять тему, наоборот, решила поговорить о наболевшем:
— Как это понимать, малыш? Как попытку пошутить, или ты мне хамишь?
Воха закусил губу — что ж, нападение — лучшая защита, она сама его учила, готовясь к своим интервью:
— Лара, ты сама постоянно тычешь нашей разницей в возрасте. А сейчас почему-то обиделась.
— Я не обижаюсь на тебя за твой язык. Именно потому, что старше, — она сделала паузу, — и всяких повидала. Но дело Князева меня очень интересует уже для моей новой программы.
— И в чем интерес? — Воха продолжал одеваться.
— Одна из тем: девяностые возвращаются. Она актуальна. А Князев, как и Вальтер, — люди оттуда. Из девяностых. Выжили тогда, но прошлое настигло сейчас.
— Может, ты и Вальтера в студию пригласишь?
— Отличная идея! И ты мне в этом поможешь. Вы же с Вальтером на короткой ноге.
Воха сделал удивленные глаза:
— Я? Офицер полиции? С Вальтером? Тебя обманули, — Воха снял тапки и всунул ноги в разношенные ботинки. Ложечка с головой лошади была их первой совместной покупкой. Лариса передала ложечку машинально, мыслями она была вся целиком и полностью в студии.
— Ладно. Не хочешь — дело твое. Тогда мне поможет Кошель.
Как она и предполагала, теперь уже Воха разозлился по-настоящему. К Кошелю он почему-то ревновал:
— А меня ты уже использовала до конца?
— Использую до конца — поздно будет, — в голосе Ларисы появились истерические нотки. «Что ж, один-один!»
Воха понял, что разговор зашел далеко и может закончиться взрывом с непредсказуемыми последствиями. Он даже почесал щеку, подумав о возможной пощечине.
— Ладно, извини. Знаешь же, что я не люблю, когда про работу выпытываешь. Будет, что рассказать — сам расскажу.
Воха подошел к Ларисе, обнял за плечи, посмотрел в глаза:
— Мир?
— Иди уже. Пока вернешься, придумаю тебе наказание. — В ее голосе прозвучали игривые нотки. Воха понял намек и обрадовался. Секса его лишать не собираются. Это уже хорошо.
Он попытался поцеловать Ларису, но она уклонилась. Поцелуй получился смазанным. «Ну, ничего. Надо будет купить ей цветы на обратном пути. Это всегда решало все проблемы с бабами, еще со школьной скамьи». Воха отсалютовал и вышел.
Лариса заперла за ним дверь. «Что там говорил Новак? Никаких больше шпионских игр с Калгановым! Скорей бы!»
Перед кафе «У Мамеда» остановился старый «опелек» Вохи.
Машина стояла довольно долго с работающим мотором.
Поддавшийся первому порыву сорваться к Вальтеру, сейчас Воха вдруг крепко задумался. Слова, сказанные Ларисе в шутливом тоне, на самом деле были его больной темой. С одной стороны, Вальтер — противник, даже, можно сказать, враг, с которым Воха, по должности, обязан бороться. С другой — человек, спасший Боба, и не раз, и не два помогавший самому Вохе, хотя бы вот совсем недавно, в поисках Тимура.
Эта дилемма конкретно напрягала.
«Хорошо Бобу, который под любой случай мог подогнать свою эзотерическо-философскую платформу и объяснить все какими-то кармическими расчетами. Ладно. В конце концов, у меня на этот раз официальный повод имеется».
Воха вышел из машины и направился в кафе, кое-как договорившись со своей совестью.
На дверях заведения по старой традиции висела табличка «Закрыто». Правда, на этот раз было уже поздно даже для кафе, работающего до последнего посетителя. Но внутри помещения горел свет. Воха нажал на кнопку домофона и помахал в глазок камеры наблюдения.
Из глубины вестибюля появилась фигура, размытая рельефным стеклом, но Воха узнал Губу по его специфической крадущейся походке таежного охотника и кепке-шестиклинке, которую тот носил даже летом.
Дверь открылась, но Губа не собирался впускать Воху. Загородив собою вход, он сердито буркнул:
— Закрыто!
— Я умею читать.
— Пока! — резко ответил Губа и попытался закрыть дверь.
Воха подставил ногу в тяжелом ботинке.
— Ничего не меняется! — улыбка тронула уголки его губ. — Мне к Вальтеру. На пару слов.
— Мы полицию не вызывали.
— Не быкуй, Губа. Я по-хорошему. Могу зайти, как в прошлый раз. И зайду. Оно нам с тобой надо?
Губа замолчал, слова капитана про прошлый раз напомнили ему, что Воха этот — чувак нервный. Может и в замок пальнуть, ежели приспичит. Воха убрал ногу и полез за пазуху, словно прочел мысли Губы:
— Молчишь? Значит, согласен. Открывай ворота!
Губа отошел в сторону, пропуская Воху вперед, и быстро запер за ним дверь, убедившись, что перед входом больше никого нет.
Воха знал, куда идти. К тому же звук ударов доносился из бильярдной. Так и есть!
Как обычно Вальтер играл сам с собой, без особого энтузиазма, машинально орудуя кием, просто для того, чтобы привести в порядок мысли. Он всегда так делал, когда возникали сложные вопросы.
Демонстративно не прекращая играть с появлением капитана Калганова, он обошел стол и стал спиной к непрошеному гостю. Губа остановился в дверях, перекрывая собою выход. Нисколько не смутившись таким радушным приемом, Воха обернулся:
— Слышь, Губа, у нас — тет-а-тет.
— Это мне решать, — наконец отреагировал Вальтер.
— Ладно, — Воха улыбнулся, — секретов у меня нету. Ты уже наверняка слышал про Князя.
Вальтер сильным ударом загнал шар в лузу:
— Был когда-то Князь. Сергей Сергеич Князев.
— Но ты его знал? — оживился Воха. «Вальтер таки вступил в диалог».
— Мы разошлись лет пятнадцать. Ничего о его делах сказать не могу.
— И тебя, типа, не волнует, кто мог его застрелить?
Вальтер опять забил шар, положил кий на бортик и повернулся к Вохе, опираясь спиной о стол:
— Да кто угодно. Дарю идею — молодых волков ищи. У них ни к кому уважения нету. Сейчас беспредел. И стволов, каких хочешь, на руках полно.
— Точнее не подскажешь?
— Я тебе ничего подсказывать не буду. Губа, проводи.
Вальтер повернулся к Вохе спиной и снова взялся за кий. Калганов пожал плечами и молча пошел к двери, которую с шутовским поклоном перед ним распахнул Губа. Но на пороге он все-таки оглянулся:
— Как хочешь. Только в кармане убитого визитку нашли. Твоего заведения. Подумай!
— Даже если и так. Визитки для всех. Возьми на баре, и у тебя в кармане будут. Иди с миром, Калганов.
Воха салютнул и вышел. Губа двинулся было за ним, но на пороге задержался, глянул на шефа. На лице Вальтера отразилась тревога. И Губа ее разделял.
Хорунжий провел пальцем по полированной крышке стола, на которой, бог весть откуда, появилась глубокая царапина. В приметы он не верил, но настроение испортилось.
— Ну, Носов, давай рассказывай, не тяни. Вижу — глаза горят. — Хорунжий глянул в сторону Носова. Тот ерзал на стуле и бросал косяки в сторону Калганова.
Воха сидел, как обычно, справа, с кислым выражением на лице, стараясь не замечать, как Носова распирает от гордости.
Лева прокашлялся и подтолкнул отчет баллистиков в сторону Хорунжего. Раньше такой вольности он себе не позволял. Значит, и вправду отчет содержал нечто такое, что давало повод для такого поведения.
— Пальчики на визитке из кармана убитого Князя. Пробили по базе. Совпадение с пальцами Вальтера полное.
Хорунжий крякнул, взял отчет и пробежал по нему глазами.
Воха воспользовался возникшей паузой:
— Это еще ничего не значит. Визитки лежат на видном месте. Кто угодно мог взять. Пальцы хозяина заведения на визитке. Странно, если бы их там не было.
Сказал и нахмурился, ведь он только что говорил словами самого Вальтера. Перемена на лице Вохи не укрылась от Носова.
— За Вальтера вписываешься, Калганов? Как тогда? — Носов перевел взгляд на Хорунжего, мол, это уже ни в какие рамки. Но шеф по-прежнему рассматривал царапину на крышке стола. Отчет он уже отложил. «Снова погрузился в воспоминания о погибшем напарнике?»
Воха переключился на Носова.
— Я вписываюсь, как ты говоришь, за закон! — Он сжал кулаки и начал медленно вставать со своего стула. — За языком следи, Носыч!
Хорунжий очнулся и стукнул ладонью по столу:
— Хватит собачиться! Докладывай дальше, Носов!
— Орудие убийства — пистолет марки «вальтер». Баллистики дали заключение. Еще одна визитка нашего старого знакомого. — Носов с вызовом глянул на Воху.
— Не одна на свете рыжая корова. А Вальтер не дурак, чтобы оставлять такие визитки. Это даже не улика, Носыч. Очень даже косвенная улика. Притянуто за уши. — Воха снова упал на стул и демонстративно отвернулся.
Носов резко поднял руку, он еще не закончил:
— Погоди, тут еще кое-что. У Вальтера есть пассия. Некая светская львица по имени Анна. Так вот — раньше ее опекал Князь. И говорят, мужики из-за бабы этой в свое время крепко поцапались.
На этот раз Воха комментировать не стал, только фыркнул. Не представлял он Вальтера в роли Дон Жуана, хоть убей, не представлял. Хотя, то, что он про это ничего не знал, его задело. Данила Мамедов был другом его друга, кому как ни ему быть в курсе амурных дел бывшего авторитета, если они, конечно, не слухи. А даже если и слухи, все равно информация к размышлению. И проверить ее должен был он, а не Лева.
Зато Хорунжий заметно оживился:
— О! А ларчик просто открывался. Мы тут гадаем, а они из-за бабы стреляются. Престарелые романтики, мать их так! Дожимай, Лева! А ты, Калганов, хватку теряешь.
Воха пожал плечами в ответ.
— Ну, ну…
За годы знакомства с Вальтером он уже успел убедиться, что с ним ничего и никогда не бывает просто.
А вот подстегивать его прилюдно якобы потерянной хваткой — тактика такая себе. На слабо он не ведется! «Пора бы тебе, Петрович, это усвоить!»
Долгие гудки. Абонент недоступен. Все еще прижимая плечом телефон к уху, Тамара смотрела в окно на вечерний Киев. Она полюбила этот город, но не сразу. После веселой и бесшабашной Одессы он показался ей несколько холодным и старомодным. Но за годы учебы в университете она привыкла к новому ритму жизни, изучила подводные течения столичной волокиты, обзавелась друзьями и привычками и полюбила уже взрослой осознанной любовью. Одесса осталась в ее светлом детстве, омраченном только ревностью к Тимуру. А Киев? Киев стал ее судьбой. Здесь она встретила свою первую любовь, Бориса. А потом вышла замуж за Макса, совместная жизнь с которым стала самой счастливой порой ее жизни. Да, время летит… Тамара повела плечами, словно ей стало прохладно. Она отошла от окна и вернулась за рабочий стол. Предстояло внести в типовые договора пару поправок, но она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Воспоминания не отпускали.
С интровертом Шульгой ей и тогда было сложно. Как каждой женщине, ей хотелось, чтобы он как можно чаще признавался ей в любви, восхищался ее красотой. А он? Только молча любовался ею.
Да, Боб всегда стеснялся слов любви, возможно, боялся, что от частого употребления они могут потускнеть, поистрепаться. Даже в поэзии Боб предпочитал японские хокку, три строчки — и вся суть на виду. Недавно он читал ей Басё:
Лаконичное признание. Столько лет, и все между ними туман да осенний дождь.
А когда в ее жизнь ворвался Макс — яркий, стремительный, открытый, — все девчонки были от него без ума. Ну, как могла смириться первая красавица курса с тем, что он не принадлежит ей? Сначала она стала принимать его ухаживания назло Борису. Но когда Боб не стал за нее бороться, разозлилась всерьез и вышла за Макса замуж. И не пожалела. Он давал ей все, чего она хотела, заботился, поклонялся, восхищался. Мог посреди толпы на Крещатике заорать во все горло: «Люди, смотрите — эта самая красивая девушка на свете — моя жена. Я люблю ее!»
А потом его не стало. А Боб так к ней и не вернулся. Поэтому появился Новак. Вроде бы все ожидаемо. Но…
В тишине кабинета, нарушаемой только маленьким настольным фонтанчиком, резко раздалась трель звонка. Должно быть, Боб перезванивает, обнаружив пропущенный от нее вызов. Тамара глянула на экран. Так и есть.
— Тома? Звонила? Все в порядке?
Голос у Бори звучал приглушенно, значит, звонил из гаража. А звонка не слышал, потому что работал фрезеровальный станок или что-то из его гаражной техники.
Тамара прямо-таки воочию увидела странное жилище Шульги. Железные остовы мотоциклов, стеллажи с банками. Справа над столом за занавеской — доска имени Портного.
— Извини, Боря, но днем у меня из головы вылетело. Лидия Петровна погибла… Да, Чайковская. Под машину попала… Да, да! В ее состоянии это не удивительно… Нет. Не была… Уже похоронили, скоро девять дней… Да хотела попросить — может, подъедешь?.. Спасибо! Пока.
Тамара закончила разговор и обернулась. В дверях кабинета стоял Новак. Она вздрогнула от неожиданности:
— Господи, Виктор! Напугал!
— Извини, я просто заглянул.
Новак подошел и поцеловал ее в макушку, на которой торчали пряди коротко остриженных волос.
— Нет. Ты подкрался! — Тамара улыбнулась и откинула голову, уперевшись в живот Новака. Бедренная косточка под его костюмными брюками надавила ей на висок, но Тамара прижалась еще сильнее. На глаза предательски навернулись слезы.
Новак положил руку ей на лоб. Рука у него была прохладная и легкая. А может быть, ее просто знобило? Словно в ответ на ее мысли, Виктор тихо прошептал ей на ухо:
— Это нервы, дорогая. Просто нервы. Тома, послушай меня. Не хочешь уехать сейчас — ладно. Но давай я покажу тебя хорошему врачу. Он выпишет таблетки, чисто для профилактики. Это не вредно.
Тамара отстранилась и встала:
— Знаешь, я лучше поеду домой и заварю себе травяной сбор. Эффект тот же, если не лучше. Все-таки дары природы. Не химия. А то подсяду на колеса, и будут тебя журналюги потом век шантажировать!
Виктор привлек ее к себе и поцеловал. Некоторое время они стояли обнявшись. Затем он потянулся за ее сумкой.
— Я тебя отвезу. И сам заварю, чего ты там хочешь пить. Твоя мама оставила целый пакет этих самых даров. Я ей обещал пользоваться.
При упоминании о маме Тамара испытала целую гамму чувств — и раздражение, и нежность. Мама только уехала, а она уже начала по ней скучать.
Перед глазами всплыл ее образ: нитка жемчуга на морщинистой шее, карминная помада, еле уловимый аромат винтажных «Клима» с пудровыми нотами. Чайники, травки. Салфеточки, вышивка. Постоянные перепалки с папой о политике. Горькая складка на подбородке. Покрасневшие от частых слез веки. Судя по маминым привычкам, с возрастом Тома будет склонна к таким же хобби. Кукол шить она, например, уже начала. Вот и сейчас про травки заговорила.
Виктор повесил ее сумку на ручку двери и открыл шкаф в углу.
Глядя на его подтянутую фигуру, Тамара подумала: «Интересно, а какой была мать Виктора?» Впервые она рискнула задать свой вопрос вслух:
— Кстати, о твоей маме. Ты очень мало о ней рассказываешь. Хоть ее и нет в живых. Плохие воспоминания?
Новак напрягся.
— Да нет. Просто детство и подростковый период приемыша очень напоминают старые английские романы. Вроде тех, что писал Диккенс. Ничего интересного.
— Извини! — Тамара провела рукой по его щеке. С некоторых пор Виктор носил эту модную нынче небритость. Он перехватил ее руку и поцеловал.
— Не стоит. У меня давно уже нет настроя на рефлексии.
Пока Тамара возилась с пальто у шкафа, Новак бросил взгляд на ее телефон.
— Ты телефон забыла!
— Подай, пожалуйста!
Воспользовавшись подвернувшейся возможностью, Виктор быстро разблокировал телефон Тамары и проверил исходящие. Последним вызовом среди них значился Борис Шульга. Новак нахмурился, но когда снова подошел к Тамаре, его лицо светилось тихой радостью от предстоящей совместной поездки домой.
Во двор новой многоэтажки элитного района въехало такси. Пока Анна расплачивалась с водителем, к машине подбежал Носов. Судя по покрасневшему носу, он давно поджидал ее здесь — на улице было холодно.
Носов распахнул дверцу машины и предложил Анне руку.
Водитель мельком взглянул на пассажирку — та выглядела слегка напуганной, но ни о чем спрашивать не стал, угадав в мужике мента.
Анна вздохнула и вышла сама, проигнорировав протянутую руку. После того как она захлопнула дверцу, такси быстро уехало.
Анна повернулась к Носову:
— Опять вы? Я же вас выгнала вчера! Вы не имеете права врываться!
— А я и не врываюсь. Ну, ладно в дом не пускаете, а на улице можем поговорить, — примирительный тон выдал в опере бывалого психолога.
Анна окинула его взглядом с ног до головы. Долговязый накаченный с выступающими надбровными дугами под крутым лбом с ранними залысинами Носов представлял собой такой тип мужчин, для которых у Анны имелся особый оценивающий взгляд, типа куда тебе с «суконной рожей да в калашный ряд».
Носов выдержал этот ее взгляд совершенно спокойно. Отступать он был не намерен.
— Ох, чую — придется поговорить. Вижу — не отстанешь. — Анна резко «тыкнула» в сторону Носова, чем сразу же его обнадежила. — Проще уступить, чем объяснять, почему не хочется. — Анна перевесила сумочку на другое плечо. — Только коротко!
— Гражданин Данила Мамедов, он же Вальтер, ночевал у вас недавно. Верно?
— А вам какое дело? Вы в каждую постель в Киеве залезаете? — Анна снова перешла на «вы».
— Не в каждую. Только в ту, где спит ранее судимый. У которого недавно застрелили такого ж ранее судимого дружка Князева Сергея Сергеевича. Знаете такого? — Носов спрашивал для проформы, о связи Анны с Князевым ему все уже было известно, поэтому он без паузы утвердительно добавил: — Знали то есть.
— А! Раскопали уже. — Анна медленно двинулась в сторону подъезда, Носов поплелся за ней. — Князев обещал мне рекламное агентство открыть. Я же из модельного бизнеса. А потом кризис. Мы поссорились. Когда познакомилась с Мамедовым, не знала, что они в прошлом друзья. — Анна явно соврала. Она почесала кончик носа и отвела глаза.
— Значит, друзья в прошлом? А сейчас — враги? — ухватился за слово «в прошлом» Носов.
— Я этого не говорила. — Анна неожиданно рассмеялась. Смех у нее оказался грудной, мягкий. Носов вдруг почувствовал, что свидетельница начинает ему нравиться. «Умная и красивая. Опытная, должно быть! Раз такими мужиками перебирает!» Взгляд Носова скользнул по фигуре Анны, задержавшись в районе груди. Анна тем временем продолжала: — И вообще, вы не там ищете. Мне самой недавно угрожали. Какой-то дурак в мой дом гранату прислал.
— Гранату? И вы не заявили? — Носов шмыгнул и замедлил шаг. — Не понял!
Анна тоже остановилась:
— Хорошо! Даня у меня как раз был. Сказал, что граната учебная и что сам разберется, кто меня достает.
— Вас? Почему не его? — Носов удивился искренне. Продольная морщина перечеркнула его высокий лоб, а колючие глазки резко сузились.
— Так он же здесь не живет. Посылка была на мой адрес и мое имя. — Анна показала на окна дома. Носов проследил взглядом за ее рукой. Среди сотни окон высотки трудно было угадать, какие именно принадлежали женщине. Но ему показалось, что он угадал. Бамбуковые жалюзи на окнах в пол.
Пока Носов доставал из кармана куртки маленький блокнот, Анна уже приложила магнитный ключ к электронному замку парадной двери. Через мгновение она исчезла за дверью, не соизволив попрощаться.
— Спасибо и на том! — Носов буркнул ей вслед и начал строчить в своем блокноте.
Хорунжий потребовал присутствия Вохи.
Носов терпеливо дождался, пока Калганов вернется из курилки, и теперь докладывал, то и дело бросая косяки на этого рыжего клоуна.
В их бесконечном соперничестве рождалась истина. Во всяком случае, так считал шеф, и им обоим приходилось с этим мириться. Скепсис Калганова выявлял слабые моменты в доказательствах Носова.
По правде говоря, Хорунжий недолюбливал Носова, а потому не позволял себе утратить объективность. Хотя истина, как правило, была на стороне Вохи, Петрович отдавал должное способности «рыть носом» и ценил дотошность Носова. Факты добывать тот умел, а вот выводы ему не давались. Тут Калганов имел преимущество благодаря Шульге, о чем Хорунжий не только догадывался, а и знал наверняка. И это его более чем устраивало.
Носов кашлянул в сторону Вохи.
— Граната, конечно, предназначалась Вальтеру, а не его подружке. Как напоминалка. Типа, знаем, где бываешь.
На что Воха только покачал головой.
— Не те люди, чтобы из-за бабы такой сыр-бор начинать.
— А вот это уже, Калганов, ну очень косвенное предположение.
Хорунжий хлопнул ладонью по столу.
— Хватит! Остряки! Бандиты бывшими не бывают — факт! Двадцать лет назад я работал по Князю и Вальтеру.
— Старые друзья, значит? — попытался съязвить Носов.
Но Хорунжий шутки не принял:
— Скорее — старые враги. Напомню вам, тогда погиб мой друг Костя Хмелевский. Его внедрили в окружение Вальтера, а бандюги его раскусили.
— Да, мы помним. Давняя история, — остановил Петровича Воха, опасаясь, что тот увлечется воспоминаниями и съедет с темы.
Петрович сделал вид, что не расслышал:
— После того как Костю убили, милиция начала большую операцию. Бандиты стали сдавать друг друга. Или разбегаться от греха подальше. Говорят, что именно тогда между Князем и Вальтером пробежала черная кошка.
Хорунжий смотрел исключительно на Носова, игнорируя ужимки Калганова. Воха внутри себя начинал заводиться. «Зачем только позвал?»
— И до сих пор бегает. А блондинка эта только — повод. Я понял! — Носов воодушевился.
— За уши притянуто. Не убедительно, столько воды с тех пор утекло! — Воха подал свою реплику, на что Хорунжий опять стукнул по столу.
— Все! Носов, действуй! Раз начал.
Вода в аквариуме за его спиной заколыхалась.
Носов торжествующе глянул на Калганова и вышел из кабинета.
— Что, Калганов? Утер он тебе нос. Так-то!
Наконец Хорунжий удостоил его взгляда. Глаза у Петровича слезились. «Может, болеет?» — только успел подумать Воха, как шеф медленно достал из кармана мятый носовой платок и громко высморкался.
— Разрешите идти? — Воха поиграл желваками, пусть Петрович видит, что он злится. Хотя в глубине души Воха оставался спокоен, гораздо больше его сейчас занимало последнее предположение Боба. Воха краем глаза заметил, как рыбки в аквариуме заметались под крышкой, наверное, их сегодня еще не кормили. Две из них оттесняли друг друга, ударяясь округлыми боками, чем напомнили их препирательства с Носовым. Все в природе продумано. Кроме тех случаев, когда случается сбой программы и появляется такой вот Портной. Мотивы? Мотивы его действий казались непонятными и безумными нормальному человеку. Ну, на то он и маньяк, хотя по таблицам Видонова как раз под эту категорию Портной не попадал.
— Иди, Калганов! Иди!
Голос Хорунжего вывел Воху из состояния задумчивости. Он встряхнул головой, зачесал рыжий чуб растопыренными пальцами на лоб и шагнул в коридор. Дверь осталась приоткрытой. Хорунжий вздохнул и вышел из-за стола.
Хотел было закрыть за Калгановым дверь, да передумал. Со стороны столовой доносился запах свежей сдобы, со стороны курилки — табачного дыма. Петровичу захотелось и есть и курить одновременно. Болезнь делала его слабым. Или это дело слишком задевало за живое? Выбрав из двух зол пирожок, Хорунжий свернул по коридору в сторону столовой.
В общем кабинете оперов Носов осматривал свое оружие. Он разобрал пистолет, проверил смазку, протер белой тряпочкой ствол. Пару раз для прикола навел ствол на Кошеля, чего тот словно и не заметил. Ну, или сделал вид. Затем Носов собрал детали, вставил магазин в патронник, поставил на предохранитель.
Прицелился, глядя на дверь, на которой была прикреплена мишень с отверстиями от пуль — свидетельство того, что пули легли кучно вокруг центра. Это была мишень Вохи, по которой он отработал на сдаче нормативов по стрельбе. Лучший показатель во всем подразделении.
Теперешнее показательное выступление Носова было спектаклем для одного зрителя.
И Кошель его прервал:
— Знаешь, Лева, не стоит целиться в дверь.
— Да ладно! — Носов осклабился.
— Расскажу тебе одну историю. Мой дед был знаменитым механиком. Чинил все: от трактора до часов. Но в основном специализировался на оружии: охотничьи ружья, наградные пистолеты, табельное оружие милиционеров. Даже воинские части к нему обращались. Работал он в подвале котельной. Однажды он починил охотничье ружье и пристреливал его, целясь в дверь, обитую жестью. И вот представь, он стреляет. Вдруг распахивается дверь, и на пороге — его сын, то есть мой отец. Лет двенадцать тогда ему было. И вот весь заряд дроби попадает ему в живот.
— И что, убил? — Носов враз посерьезнел.
— Ну, я бы не сидел сейчас перед тобой. — Кошель улыбнулся. — Спасло батю то, что на нем был армейский ремень с медной пряжкой. Металл, три слоя толстой кожи и рубашка со свитером. Заряд застрял в жировом слое живота. Хотя сколько там того жира у пацана. Но дед поседел за несколько минут. С тех пор он оружием не занимался. Ты бы тоже поаккуратней, Лева!
— Без сопливых скользко, Шурик. Под руку не каркай.
— Боишься — сглажу?
— Ничего я не боюсь. Я не суеверный. Просто не каркай, и все. Смотри и учись, как старшие товарищи работают.
Носов надел куртку и направился к двери, а на пороге резко обернулся:
— Один раз я Вальтера уже брал. Его отмазали. Теперь не уйдет.
На этих словах дверь распахнулась и появился Калганов. Носов смерил его победным взглядом, грубо оттеснил плечом и вышел.
Воха с недоумением глянул на Кошеля. Тот развел руками.
— Товарищ Лева преисполнен служебного рвения.
Воха плюхнулся на свое место и уставился в потолок. В календаре следующий понедельник был обведен красным. Это могло означать только одно: день рождения Петровича. На этот раз подарком должен был заниматься он, в прошлом году Носов придумал телефон и все его радостно поддержали, включая самого Воху. До сих пор Петрович осваивает свой андроид, перетаскивая виджеты и скачивая программы под не всегда цензурное кряхтение. Зато когда он научился платить через приложение Привата за квартиру — все его страдания враз окупились! И спустя полгода парни услышали искренние слова благодарности от расчувствовавшегося шефа.
«Но в этом году телефон уже не подаришь. Что делать? Вискарь был, портмоне было, даже шахматы с фигурами гетманов были. Вот ведь блин!»
— Слышь, Шурик!
Кошель охотно оторвался от отчета.
— Что Петровичу дарить на день рождения? Уже все, кажись, передарили. — Воха скривился и почесал макушку. — В этом году я дежурный по апрелю.
— Что? — Кошель до конца не понял фразу про дежурного.
— Мы скидываемся, а потом кто-то покупает подарок. Теперь этот кто-то я. Что придумать, а?
— Давай рассуждать логически. Что он любит? — Кошель встал и подошел к столу Вохи.
— Так… не знаю я. — Воха вдруг осознал, что хоть и провел с Петровичем в одном здании большую часть своей жизни, знает о нем все-таки мало.
— Володя! Ты меня удивляешь! Это ж у всех на виду!
— Что? — Воха подумал о секретарше и бухгалтерше, но тут же отмел эти дикие мысли одну за другой. Петрович — кремень. Не в пример иным ходокам.
— Рыбки! — Кошель развел руками.
— Точняк! Только я в них ничего не шарю. — Воха скис, не успев обрадоваться как следует.
— Я шарю! Только я не о рыбках — тут важна совместимость видов, и вообще дело хозяйское, а вот оборудование классное — это тема, согласись! Фильтр у Петровича старенький уже. Есть модели попроще в эксплуатации и помощней. Потом набор тестов на PH ему нужен. Химия аквариумная, чтобы вода не зеленела так быстро. Светильники сейчас бомбезные производят. Ты мне всю сумму озвучь, я сейчас в сети пошарю, и мы с доставкой прямо сюда закажем. У меня и скидка имеется в парочке магазинов.
— Шурик! Ну, ты — голова! Спасибо! У меня дальше вискаря фантазия обычно не идет! Вот Петрович обрадуется, а главное, никто еще такого не дарил.
Настроение у обоих улучшилось. И хотя Воха злился на себя, что на такой очевидный факт, как хобби Петровича, ему снова указали, а он сам не додумался, радость от наполовину выполненной задачи все-таки перевешивала.
— Как эти синенькие светящиеся рыбки называются? — Калганов решил еще немного повременить с рутиной отчетов.
— Неоны.
— Прикольные!
— Ага. Один француз, тот еще авантюрист, искал золото в дебрях бассейна Амазонки и заболел тропической лихорадкой. Его приютило индейское племя. В хижине шаман показал ему сосуд с необычной рыбкой и заставил на нее смотреть во время камланья, — Кошель заметил удивленный взгляд капитана и поспешил объяснить, — то есть шаманского песнопения под бубен. Неоны эти у них считались осколками упавших звезд. Француз выздоровел и начал отлов рыб. Он перевозил их в обычных ящиках с щелями, промазанными смолой. Рыбки оказались очень выносливыми. За них коллекционеры в Америке и Европе платили безумные деньги. Так что, можно считать, француз добыл свое золото. Правда, рыбки отказывались нереститься. Пока в Германии не освоили химию воды.
— Вот видишь! Мы на правильном пути!
Воха удивился не столько познаниям старлея, сколько его увлеченности. Странно, что у него одного из всех его знакомых не было никакого хобби. «С другой стороны, хобби — это такая привычка, которая требует постоянных вложений денег. Так что, может, оно и к лучшему! Без хобби-то!»
Сегодня утро в кафе «У Мамеда» началось раньше обычного, не в девять, как всегда, а в восемь часов.
Дело в том, что к Вальтеру неоднократно обращались посетители с просьбой изменить расписание. Люди, которые торопились на работу к девяти, с удовольствием позавтракали бы в кафе, которое располагалось в районе, заполненном госучреждениями. Многие, отведя детей в садики и школы, хотели еще поработать с ноутбуками.
Бизнес есть бизнес, и надо чутко реагировать на потребности клиента, который всегда прав. Вальтер с готовностью внедрял всякие новшества, если они шли на пользу дела. Старался «идти в ногу со временем», например, он самым первым установил Wi-Fi у себя в кафе. И стал открывать кафе на два часа раньше. Конечно, это сказалось на графике работы сотрудников, но шеф щедро компенсировал им неудобства существенной прибавкой к заработку.
По району мгновенно распространилось известие об изменении в расписании кафе, и к удобному местонахождению добавилось удобное время. Так что, несмотря на ранний час, в зале яблоку негде было упасть. На большинстве столиков стояли ноутбуки.
Когда из служебного помещения выглянул Губа, бариста за стойкой показал ему большой палец. Губа удовлетворенно кивнул головой — он мог сэкономить на рекламе.
К кафе подъехала машина Вальтера. Он немного задержался. Заезжал к поставщикам кофе, которые закупили пробную партию товара довольно дорогого, но качественного сорта. Хотели опробовать у Вальтера.
Автомобиль Вальтера припарковался на своем месте, на которое никто не смел ставить свою тачку. Как только Вальтер вышел из машины, его сразу же окружили спецназовцы, прижали к дверце и заломили руки.
Вот тут и вступил в дело Носов. Выйдя из служебного автомобиля, он снял куртку и бросил ее на сиденье. Все должны были увидеть бронежилет и оценить всю серьезность его отношения к «опасной операции». Выставив пистолет вперед, важно и неторопливо Носов приблизился к Вальтеру, окруженному бойцами. Махнул рукой парням, что сидели в другой машине, и указал на кафе. По условленной команде, спецназовцы с автоматами наперевес ворвались в помещение, пропахшее запахами свежеиспеченной сдобы и жареного бекона. Посетители с криками попадали на пол, закрыли головы руками. Бариста за стойкой поднял теперь уже обе руки вверх.
Губа попытался уйти через служебный ход, но путь ему преградил рослый боец с автоматом. Губа поднял руки. В этот момент он подумал, что рано обрадовался экономии на рекламе. После такой облавы не только новые посетители не захотят прийти в кафе, но и постоянные клиенты разбегутся. Хотя… Пути бизнеса неисповедимы. Может и наоборот? Переименоваться бы в «Аль Капоне» и открыть-таки броварню. Положение с поднятыми руками не мешало Губе мечтать.
Вальтера развернули, отвели от машины. Носов стоял, широко расставив ноги, изображая голливудского шерифа и тыча пистолетом в сторону задержанного.
Вальтер изо всех сил старался держать лицо:
— Что за явление? Какого черта?
Носов, не выходя из образа, процедил сквозь зубы:
— Приплыли, гражданин Мамедов. — И не оборачиваясь, махнул рукой бойцам: — Обыскать машину!
Спецназовец, вспотевший в зимней форме, обыскивал салон, а другой без куртки открыл багажник и начал рыться в нем, разбрасывая пакеты с итальянским кофе.
Вальтер подался вперед:
— Поосторожней, приятель. Дорогой товар — не рассчитаешься!
«Приятель» многозначительно переглянулся с Носовым, но пакеты при этом все-таки стал перекладывать аккуратней. На упаковках толстый негр в желтом костюме плясал джигу. «Надо будет запомнить, Lucaffe», — повертел в руках пачку Носов. Но вслух сказал:
— Рассчитываться будешь ты, Вальтер!
Он уловил в заботе о товаре скрытый подтекст и, разозлившись, двинулся к капоту.
Тут же спецназовец издал торжествующий звук и достал пакет с пистолетом.
— Глянь, Лева!
Носов сделал характерный жест согнутой в локоть рукой:
— Йес-с-с! Что и требовалось доказать! А, гражданин Мамедов?
Вальтер изменился в лице. Ему все труднее удавалось сохранять спокойствие.
Пару минут спустя из кафе вывели Губу, уже в наручниках. Увидев пакет в руках у Носова, он мгновенно оценил ситуацию. Переглянулся с Вальтером, мол, за меня будь спокоен.
Когда Губу грубо подтолкнули к машине, Вальтер перевел взгляд на Носова, тот от радости готов был пуститься в пляс.
— Лихо работаете. Только это не мой ствол.
Носов лишь ухмыльнулся на это и кивнул бойцам. Они повели Вальтера к автобусу. Там с самого начала операции крутился репортер с микрофоном и оператор, снимающий видео для новостей.
Завидев камеру, Носов засуетился. Из внутреннего кармана достал расческу, в которой недоставало пары зубцов, и пригладил свои серые волосы, затем бросил беглый взгляд на блестящие ботинки. Хорошо, что с утра не поленился пройтись по ним губкой с ваксой. Весь внешний вид кричал о том, он здесь главный, это была его операция. Наконец и он появится на экранах телевизоров в главной роли.
А не Калганов!
И у него тоже будут свои люди на телике.
Может, даже покруче той курицы Островой.
Здание полиции в знакомом поселке сверкало чисто вымытыми окнами. «К Пасхе готовятся, что ли?» Двор перед двухэтажным зданием был также прибран, газон зеленел свежей изумрудной травкой, кусты были ровно подстрижены, бордюры покрашены в белый цвет.
Боб вытер ноги о железную решетку, прежде чем подняться на ступени крыльца.
Войдя в кабинет Гайдая, он осмотрелся. Здесь ничего не изменилось. Разве что сам хозяин слегка раздался вширь в области живота, и на его висках прибавилось седины.
Гайдай поднялся ему навстречу и тепло пожал руку. «Да, в последний раз их встреча здесь была не столь радушной». У Боба перед глазами ярко всплыла картинка их с Гайдаем разборки. Все представлялось настолько четко, будто произошло минуту назад.
—
От подозрительной враждебности они прошли долгий путь к скупой мужской дружбе. И хотя редко виделись, взаимное уважение и уверенность в том, что каждый из них придет на помощь другому по первому зову, радовали обоих.
В кабинете работал телевизор — Гайдай слушал последние новости, но, когда вошел Боб, он убавил звук, положив пульт рядом с собой. Боб проследил за его рукой и заметил раскрытую папку с делом о наезде на Чайковскую. Это сразу же стало ясно при беглом взгляде на фотографии, веером разложенные поверх бумаг.
Снимки с места происшествия были в точности такие же, как Боб и предполагал, едва он услышал о происшествии от Тамары. Гайдай ткнул толстым пальцем в первое фото:
— Жалко тетку. Я ведь ее хорошо знал.
Боб вспомнил, как Чайковская прихорашивалась под взглядом Ильича в этом же кабинете зимой.
— Говорят, был шанс спасти, — голос Гайдая дрогнул, — если бы этот подонок не сбежал с места. Отвез в больницу или хотя бы позвонил, сообщил — могли откачать. К травмам добавилось переохлаждение. Той ночью подморозило.
Боб тяжело вздохнул, вспоминая случайную встречу с погибшей на кладбище под дождем, когда за ней брела бродячая дворняга, а следом за собакой скакала на прямых ногах ворона. Ни дать ни взять, мифическая плакальщица Банши, предрекающая смерть. Как оказалось, свою собственную.
Боб не позволил себе отвлекаться на эмоции и сухо перешел к делу:
— Чего уж теперь? Как говорится — история не имеет сослагательного наклонения, да и жизнь, в целом, тоже. Так что «если бы» — не работает. Но ты же не об этом говорить хотел?
— Так точно. Ты ведь любишь всякие загадки? Так и в этом деле есть кое-какие странности. Нужен твой совет, Шульга!
— Странности? В деле о наезде? Машина сбила женщину, подонок сбежал и…
Боб лукавил. Едва Гайдай ему позвонил с просьбой приехать, как он сразу же смекнул, что речь пойдет о какой-то закавыке, правда, он и предположить не мог, что дело снова коснется Лидии Петровны.
Тем временем Гайдай продолжил, бесцеремонно перебив поток возражений:
— Там был свидетель. И повел себя непонятно.
— Это как?
— Телефон забрал. Кошелек не тронул. А телефон-то был у Петровны старый, кнопочный.
Боб задумчиво посмотрел поверх головы Гайдая прямо в окно, где пестрая сорока приземлилась на тоненькую ветку молодого каштана.
— А деньги в кошельке были?
— В том-то и дело! Не ахти какая сумма, но больше, чем стоит эта мобила. Ее даже не обыскали.
— Действительно, странно. — Боб перевел взгляд на Ильича, и в глазах у него зажегся знакомый огонек азарта:
— А почему ты думаешь, что был свидетель. Почему он не вызвал «скорую», полицию? Что по следам?
— Какие следы? — Гайдай криво усмехнулся. — Дождь со снегом был.
— Мда.
Повисла пауза. Боб свел кончики пальцев вместе и задумался. Мгновение спустя он подался вперед.
— Ладно, попробую помочь. Мне протоколы осмотра нужны. Подними-ка их. Глянем вместе еще разок, что там написано.
Гайдай снял трубку допотопного стационарного телефона, однако на полпути остановился. Его внимание привлекло происходящее за спиной Боба. Он кивнул головой на телевизор:
— Смотри-ка! Твои бывшие коллеги повязали кого-то.
Боб резко повернулся к телевизору. На экране шел сюжет о задержании Вальтера. Видно было, как ребята-спецназовцы ведут Вальтера в наручниках, как позирует на камеру Носов, увидев которого, Боб хмыкнул:
— Включи-ка звук, друг Гайдай!
В комнате у оперов царила привычная деловая обстановка. Воха с Кошелем, каждый за своим столом, занимались бумажной работой.
Кошель раскладывал по файлам бумаги, что-то писал на листах, а некоторые и вовсе рвал, швыряя их в плетеное ведро. При этом он бурчал себе под нос проклятия в адрес непонятно кого. Вскоре старлей не выдержал и повернулся к Вохе, производящему аналогичные действия:
— Знаешь, Володя, я, когда мечтал об оперативной работе, меньше всего рассчитывал на вот эту макулатуру. Будто мы — штабные писари, а не сыскари.
— Да-да! Ты же оперативную работу по детективным романам и сериалам представлял. Пиф-паф! — и в дамках. А у нас рутины намного больше, чем погонь и стрелялок.
— Да, Маша тоже жалуется, в школах та же картина: писанина занимает больше времени, чем учебный процесс.
При упоминании имени любимой взгляд Кошеля смягчился, и Воха невольно ему позавидовал.
Когда вдруг зазвонил стационарный телефон на столе у Вохи, он с видимым облегчением отодвинул бумаги на край стола и поспешно ухватился за трубку, будто она была его спасательным кругом на это утро.
— Капитан Калганов слушает.
Медленно открылась дверь, и в кабинет вплыл важный Носов, он все еще пребывал в образе киношного шерифа. Подняв руку в приветственном жесте, заимствованном у того же героя, он с довольным видом объявил:
— Все! Лед тронулся!
— Расколол Вальтера? — искренне поинтересовался Кошель.
— Процесс пошел. И если я его закрою, а я, таки, это сделаю, ты, Шурик, увидишь, что такое настоящая «проставуха»!
Воха постучал по столу костяшками пальцев, требуя тишины, и показал на трубку у уха. В наступившей паузе он выслушал звонившего и нехотя ответил:
— Ну, ладно. Раз так уж приспичило — уважим. Еду!
Быстро собрав разбросанные по столу бумаги, он сунул их в папку и небрежно бросил ее в сейф. Под недоуменными взглядами коллег Воха достал из ящика стола листок в прозрачном файле, свернул его трубочкой и сунул во внутренний карман куртки. Но фраза о «проставухе» засела в ушах и не позволила ему уйти вот так просто. Проходя мимо стола Носова, он замедлил шаг:
— Может, и звание внеочередное дадут? А, герой нашего времени?
В отличие от улыбнувшегося Кошеля, Носов не уловил иронии в словах Калганова, а воспринял их всерьез — он действительно чувствовал себя героем, причем вполне заслуженно.
— За Вальтера могут даже денежкой поощрить. Обмоем, как положено!
Надевая куртку в дверях, Воха не удержался, чтобы не подпортить настроение Носову. Сощурив глаза, он покачал головой:
— Ох, не обмывал бы ты шкуру непосаженного Вальтера. Ладно, празднуй. Я погнал. У меня дела земные.
Кошель с затаенной грустью и затаенной надеждой — а вдруг возьмет с собой? — посмотрел на уходящего Воху:
— Далеко?
— В СИЗО. Там один мой клиент киснет. Витя Кораблик. Рыбка поменьше Вальтера, конечно, но какие-то новые показания хочет дать. — Воха махнул рукой на прощание и вышел за дверь.
Носов демонстративно отвернулся.
Кошель с обреченным видом взялся за бумаги.
Ожидая, пока приведут заключенного, Воха просматривал прихваченные с собой бумаги, касающиеся Вити Кораблика, чтобы припомнить все детали давнишнего дела. «И чего же новенького ты можешь предложить нам, скутерок быстроногий?»
В камере для допросов стоял невыносимый дух, присущий только таким местам, — спертый воздух, в котором к запаху сырости примешивался смрад немытых тел и вонь дешевого табака.
Воха перекладывал страницы дела.
Память услужливо подсовывала картинки погони и ареста Виктора Кораблева. Вроде бы все было ясно: и доказательная база, и признание вины. Вскоре предстоял суд. Что за сюрприз ждал Воху? А в том, что это мог быть только сюрприз, он не сомневался.
Послышались тяжелые шаги, открылась обитая металлом дверь, и конвоир впустил в камеру… Вальтера.
Воха вскочил от неожиданности и ударился боком об угол стола.
Вальтер был без наручников, чисто одет и выбрит. Он успел сделать лишь пару шагов вперед, когда дверь за его спиной с грохотом захлопнулась.
Они молча смотрели друг на друга. На лице Вохи отразилась целая гамма чувств: от удивления до нарастающей злобы: «Какого хрена? Что за дела? Клоуна из меня вздумали делать!» Потом пришло понимание, насколько сложно было Вальтеру организовать эту встречу. Он вопросительно посмотрел на арестованного. Прошло секунд пять, пока Вальтер заговорил первым:
— Здорово, или как?
— Или как. Я так понял, Кораблик — прикрытие. Ты нашу встречу светить не хочешь?
— Молодец! Правильно понимаешь. — Вальтер присел на угол стола и почесал макушку.
— Ну, и к чему весь этот цирк? — Воха садиться не торопился.
— У нас мало времени, Калганов. За возможность этой нашей встречи заплачены большие деньги. И другого раза не будет.
— Это я уже понял. Польщен. Заплатить, чтобы встретиться со мной? Круто.
Вальтер наклонился в уху Вохи:
— Ничего ты не понял, капитан. Я хочу, чтобы ты вытащил меня отсюда. Совсем.
Воха сглотнул. Плюхнувшись на табуретку, привинченную по правилам к полу, он несколько раз вздохнул, отказываясь верить происходящему.
— Ничего себе заявочки! Вот так взять и вытащить? Я не волшебник, Вальтер! И от меня уже ничего не зависит.
— Очень даже зависит. Я много помогал вашей компании. Считай, долги отдавал. А теперь ты мне должен.
— Адвокат нужен?
— Думаешь, я без тебя адвоката не организую? Но вытащить меня может только тот, кто найдет стрелка. Калганов, я не убивал Князя! Не стрелял я в него, ты понял?
Воха снова замолчал. Он собрал бумаги из дела Кораблика со стола, свернул файл и сунул во внутренний карман куртки. Вальтер смотрел на него, ожидая ответа. Калганов медлил.
— Допустим, ты не стрелял. Но почему я должен тебе верить, а не доказательствам твоей вины? Все против тебя, Вальтер. Так почему?
— Потому, Калганов. Я Князю жизнью обязан. Я человек восточный. У нас кровных братьев не убивают.
Воха понял, что Вальтер говорит правду. Только правда да суд не рядом живут!
Только правда да суд не рядом живут!
Вальтер выжидающе смотрел на Воху. Но тот по-прежнему молчал. Тогда Вальтер, он же гражданин Мамедов, достал из кармана два кубика костей, встряхнул их в кулаке и продолжил свой рассказ, так и не дождавшись ответа:
— Молодые мы были. Меня чуть не застрелил парень из моей бригады. Хмель. Князь был рядом, выстрелил раньше.
— Убил? — Калганов наконец подал голос.
— Нет. Он нам нужен был живой. На самом деле Хмель этот был опером. Его подвели к нам. Готовилась милицейская операция. Но я решил сыграть на этом. Обернуть ситуацию, так сказать, в свою пользу. — Вальтер замолчал. Перед глазами ярко всплыла картинка из прошлого:
—
— Знаю, о ком эта история. Костя Хмелевский. Его фото в управлении висит. С другими, которые погибли при исполнении. Но его же все-таки застрелили, — Воха заметно оживился.
— Это Жора сделал. У нас с Князем на глазах.
— Кто такой? Откуда взялся?
— Ниоткуда. Я узнавал. Фамилия, вроде, Тихонов. Ходили слухи — бывший офицер.
— Чем знаменит?
— Тогда пошла тема — подминать или давить мелкие бригады. Процессом заправлял этот самый Жора. Он же и Хмеля расшифровал. Связи у него в ментовке были. Слили Хмеля. Он грохнул опера — все договоры поломал. Чет или нечет? — Вальтер неожиданно выставил перед собой кулак с костями.
— Нечет. — Воха усмехнулся, зная эту блажь за Вальтером. — Так, а что у тебя с Князем сейчас было? — Воха сделал упор на слове «сейчас».
Вальтер бросил кости на стол и накрыл их ладонью. Результата Воха не увидел.
Вальтер продолжал:
— Да поцапались на теме бизнеса. Еще эта дурацкая история с гранатой. Потом он меня на встречу вызвонил. В телефоне смс-ка осталась. — Вальтер перешел на полушепот: — Я приехал, а он — в лифте, холодный. Но это для тебя информация. Для следака — я в отказе.
— Ясно. Только там с доказухой — фонарь, Вальтер. Улики только косвенные. Даже начинающий адвокат вытащит. Долго не просидишь. Зачем тебе я?
— Я здесь долго не проживу, — глаза Вальтера приобрели странный оттенок, словно подернулись дымкой, из черных став серыми. — Грохнут и подадут, как ответку людей Князя. Кто-то списал нас с ним обоих. Вытаскивай!
— Тогда условие — ты не в отказе. Сотрудничаешь, как положено. Так проще будет вытащить. — Воха встал с табуретки и нажал кнопку вызова конвоира.
— Вот ты мое сотрудничество задним числом и оформишь. Когда убийцу найдешь.
Вальтер тоже поднялся и убрал ладонь. Воха посмотрел на кости. Выпал нечет.
Новак все утро работал с документами.
Дерево-скелет с пустым гнездом по-прежнему возвышалось у него за спиной, время от времени раздражая Тамару. Но сейчас ее здесь не было. Виктор крутанулся на кресле и уставился на картину, словно именно в ней таилась разгадка его неприятностей.
Темная полоса затянулась. Дела не ладились. Но он знал, что справится с любой проблемой.
На пустом листке бумаги Новак начертил диаграмму — круг с приоритетами и оценками по десятибалльной шкале. От центра круга шли в сторону косые линии. Первая вела к Артемову. «Да, однозначно началось все с пресловутого финансового майдана. С этого истерика Артемова и предателя-Панченко. Потом был Одесский проект с убийством Пасечника».
Правда, в это время в его жизни появилась Тамара. Новак улыбнулся этой мысли и провел еще одну линию к сегменту «семья». Да, эта женщина стоила всех проблем. Скоро, совсем скоро она будет принадлежать ему окончательно. Не только фактически, но и юридически. Тогда он немного попридержит ее. А то что-то в последнее время она стала ускользать от его влияния. Да, и заставит окончательно порвать со старой жизнью, и с так называемыми друзьями Калгановым и Шульгой. При мысли о Шульге Новак потянулся рукой к щеке и скривился, как от зубной боли.
— Только о тебе подумал! — Новак произнес нарочито громко в сторону двери, едва заслышал голос Тамары, которая спрашивала у секретарши, на месте ли он.
Тамара вошла стремительно и плотно закрыла за собой дверь. В руках у нее была пачка пригласительных на свадьбу.
— Виктор! Позволь спросить — что это значит?
Новак, который поднялся было ей навстречу с искренней улыбкой, медленно опустился на место.
— О чем это ты?
Тамара бросила пригласительные на стол. Большая часть из них рассыпалась по столешнице, а некоторые соскользнули на пол. Тамара оперлась кулаками на край стола и наклонилась к Новаку. Ее грудь вздымалась от учащенного дыхания. Волосы упали на глаза. Она сдула непослушную прядь, и Новака обдало волной ее горьковатого запаха, который ему так нравился. Он едва не поддался искушению прикрыть глаза и унестись мысленно куда-нибудь туда, в заброшенные поля, поросшие полынью и клевером, снытью и горечавкой, где только дикие лисы снуют наперерез ветру за мелкой дичью да жаворонки висят в небе неаккуратными точками, словно их наносили кистью с тушью на влажную пористую бумагу.
— Твоя секретарша принесла мне приглашения на нашу свадьбу, — голос Тамары вернул его к действительности. — Ты подписал, теперь должна подписать и я.
— Правильно. А в чем дело? Что тебе не нравится?
— Здесь нет приглашений для Бориса и Володи.
Новак неспешно подвинул пригласительные к себе и стал собирать их в стопку.
«Если бы было возможно создать весь этот мир заново, в нем не было бы ни того, ни другого. Черт с комарами и прочими паразитами, в конце концов некоторые буддисты считают, что так чистится людская карма, но Шульга с Калгановым, эти «Чип и Дейл», которые вечно спешат на помощь, они лишние в нашей с Томой жизни. Их просто нет!»
Тамара ждала его объяснений:
— Виктор, скажи, что это ошибка. И ты просто забыл их вписать.
— Я не собираюсь тебе врать, Тома. Шульгу я видеть не хочу.
Тамара обессиленно села на стул. «Новак не захотел ухватиться за подсказку и вежливо поддакнуть. Что ж. Придется расставлять точки над “і”».
— Ревность — это глупо.
— Может быть, но я ревную.
— Я не давала повода. — Тамара наклонилась и подняла пару пригласительных с пола. Подавая их Виктору, она заметила, как дрожат ее пальцы.
— Ты — нет. А Шульга давал. — Новак собрал пригласительные в аккуратную стопку и стукнул жестким ребром образовавшейся пачки о стол. Получилось громко. — А Калганов сам не придет. Из солидарности с Шульгой.
Тамара горько усмехнулась. Тут Виктор, несомненно, был прав.
— Володя и Борис — мои друзья. Они всегда были рядом. Разделили со мной горе. Теперь я хочу, чтобы они разделили со мной радость. Понимаешь?
Тамара вдруг ощутила себя маленькой, услышав со стороны, как звучат ее интонации, совсем такие, какими однажды в детстве она умоляла родителей оставить у себя найденного в подвале котенка.
Новак встал из-за стола и подошел к Тамаре. Обняв ее за плечи, он ласково прошептал ей на ухо:
— Извини. Я не подумал. Обещаю лично вписать их имена в эти чертовы приглашения.
Тамара оттаяла и потерлась щекой о его плечо. А в памяти она опять бежала во двор с радостным криком «Разрешили!» — и ей снова было пять лет. Но когда ее взгляд наткнулся на картину с деревом, она мигом помрачнела. «Сейчас попросить Виктора убрать эту картину было бы верхом бестактности. Угроза — вот что исходило из этого полотна. Ненавистный злой портал в мир холодной расчетливости и одиночества. Но… Если он принимает в их новую жизнь ее прошлое, почему нужно лишать этого его? Возможно, скоро Виктор сам снимет страшное полотно. И заменит на что-то более жизнерадостное».
Новак вернулся за стол. Достал из ящика два чистых бланка приглашения, оставленных там на непредвиденный случай. Вписал имена Калганова и Шульги и размашисто поставил подпись. Улыбаясь, он подвинул их к Тамаре. Тамара кивнула в ответ и с облегченным вздохом подписала бумаги со своей стороны:
— И ничего страшного. — Она просияла.
— Оставь. Секретарша сегодня же отправит. — Новак похлопал ее по руке. Тамара кивнула с благодарностью и вышла.
Как только за ней закрылась дверь, Новак аккуратно ввел пригласительные в шредер — машину для уничтожения бумаг. Пока тот жужжал, превращая картонки в мелкую бахрому, он вставил следом листок со своей недавней диаграммой. Когда его взгляд снова скользнул по сегменту «семья», исчезающему в узкой пасти машинки, на лице не отразилось ни единой эмоции.
Дикие лисы, снующие по полю и высокие точки жаворонков медленно покидали его воображение.
И если бы кто-нибудь увидел его сейчас — то, скорее всего, испугался. Таким страшным холодом веяло от его взгляда.
Под впечатлением встречи с Вальтером Воха выкурил пару сигарет по дороге к машине и принял решение на всякий случай не звонить, а сразу же ехать к Бобу за советом. «Куда он денется из гаража в это время дня? К тому же недавно новый заказ привалил. Сидит, значит, работает».
Воха поверил Вальтеру на все сто и сразу. Но это дело вел Носов и рыл, как они обычно шутили, носом, найдя повод свести счеты с ними и подставить, если повезет, не только гражданина Мамедова, но и самого Калганова.
«Улики находились одна за другой. Правда, они, в основном, были косвенными, но скоро могли задавить, так сказать, количеством. К тому же Петрович на этот раз был на стороне Носова, ну, не мог он простить Вальтеру гибель Хмеля, хоть у него и не было доказательств, что именно Вальтер тогда убил его друга. Но… Когда дело касается тебя лично, объективности ждать нечего. Потому Петрович и убрал меня из расследования. Якобы из-за личных отношений с Вальтером. Тьфу, ты!» Воха сплюнул в окошко, выруливая на проспект. В его рыжей щетине запуталась первая в этом сезоне мошка.
Не так давно в гараже у Боба он сам доказывал до хрипоты, что Вальтер все равно был бандитом и, значит, был причастен. Потому что бандиты бывшими не бывают. Это он хорошо усвоил за годы службы.
Так что при любом раскладе на поддержку шефа Воха рассчитывать никак не мог.
Только Боб был способен так подать ситуацию, чтобы внутренние противоречия, во-первых, не свели Калганова с ума, а во-вторых, чтобы Хорунжий для начала, как минимум, его выслушал. «В идеале, конечно, нужно было бы, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Но идеал — это по части Новака, да и то лишь что касается кроя его костюмов». Воха усмехнулся про себя и вынырнул из потока в узкий проулок, ведущий к промзоне.
Он долго колотил в дверь, прежде чем Боб соизволил открыть. По его внешнему виду Воха сразу понял, что он не вовремя. Лучше бы все-таки сначала позвонил.
Боб был голый по пояс и босой. Грудная клетка тяжело вздымалась. Волосы на лбу казались влажными. Будь на месте Боба кто-то другой, Воха бы решил, что прервал любовную прелюдию на фазе перехода в финальную стадию. А так… Боб делал дыхательную гимнастику перед погружением в глубокую медитацию, как и всегда, когда сканировал файлы в голове, давая интуиции вывести его на нужный след. Состояние прострации могло длиться сутки. Значит, Боб над чем-то думает. Неужели уже знает о его встрече с Вальтером?
Воха виновато развел руками и поторопился изложить цель своего визита, пока Боб не выставил его за дверь. В таком состоянии, как сейчас, он был способен и не на такое.
В деталях Воха рассказал о свидании с Вальтером, на что Боб вопреки его ожиданиям отреагировал как-то совсем уж вяло. «Ясен пень, его голова была занята другим». Воха насупился. В конце концов, из-за всех этих заморочек с Вальтером он, действующий офицер полиции, сильно рискует. В отличие от Борьки-отшельника, не без участия которого он и влип в этот маскарад с Витей Корабликом. «А у него тут, видите ли, поднятие гун и прочая алхимия, аля мейд ин Чайна».
С легкостью прочитав на лице Вохи все его незамысловатые упреки, Боб молча подвел его к стенду с фотографиями жертв Портного и прикрепил к нему фото Чайковской, взятое у Гайдая.
— А она-то здесь при чем? — Воха враз забыл все обиды. — Ее же машина сбила. Типа, пьяный за рулем. — Воха пытался понять, к чему это приведет.
— А притом, разлюбезный друг мой Воха, что при осмотре тела в протокол вписали, что отсутствуют две пуговицы, свежесрезанные. Одна — у меня.
Воха оторопело посмотрел на Боба и попятился назад, пока не наткнулся на кресло позади себя, в которое рухнул как подкошенный.
— Во, блин! Значит, Портной специально охотился за Чайковской? Плюс убитый Бобик. Это прямая угроза, Боря! Он где-то совсем рядом!
Боб отступил на несколько шагов и окинул взглядом стенд:
— Потому Вальтер со своими проблемами мне сейчас лишний. Выруливай сам, Воха.
— Бросаешь? — в голосе Вохи послышалось отчаяние.
— Наоборот. Отвлекаться не хочу, время терять. Выруливай и подключайся.
— Хоть наводку дай, умник. Вальтер напомнил про должок! Думаю, ты тоже в этом списке!
Воха постучал пальцем по голове, что должно было напомнить Бобу о том, как Вальтер дважды спас ему жизнь. Первый раз, обезвредив Добрынина, второй — когда вовремя отправил Губу на хату гадалки. «А то лежал бы сейчас Боря с двумя дырками в башке. И это, не считая всех остальных незначительных по сравнению с этим услуг, таких как, например, досье на Хару, поиск Тимура. Да чего уж там, список был длинным».
Боб тяжело вздохнул:
— Держи! Дарю! Князя и Вальтера стравили, чтобы обозначить конфликт, типа поругались и за пистолеты. Не важно, стройка, баба. Если докажешь это — найдешь, кому выгодно.
По институтской традиции Боб подставил кулак, Воха нехотя ударил по нему своим и побрел к выходу. Не любил он таких вот задачек. «Кому выгодно? Кого ни возьми, каждому может оказаться выгодно. Даже самому Вальтеру, если он уверен, что его отмажут».
Но как ни старался Калганов оставаться объективным, Вальтеру он верил на все сто.
А значит, придется тащить самому.
Раз Боб так уверен, что он вырулит.
Кошель стряхнул с рук капли воды и нерешительно вытер их белым пушистым полотенцем.
На полочке в ванной стоял арсенал бутылочек и баночек с такими названиями, о которых он и слыхом не слыхивал, а о назначении и не догадывался. Из раскрытой объемной косметички на стиральной машине торчали флаконы духов и тюбики помады в золотистых футлярах, на которые ему бы пришлось работать год. С корзины для белья свешивался кружевной бюстгальтер ярко-красного цвета. Кошель старался не смотреть в ту сторону.
— Ты идешь?
Голос Калганова заставил его поторопиться и изгнать из воображения образ Ларисы. Жаль, что ее не было дома. А может, наоборот, это к лучшему. При ней он чувствовал себя зажатым и неуклюжим. Все от идеального маникюра до дизайнерских украшений волновало его, напоминая, что принадлежность к разным классам — железобетонная разделительная полоса между ними. И дело даже не в Ларисе как таковой, ведь это была женщина друга, а вообще в женщинах ее типа.
Когда Петрович признал, что бывшие криминальные авторитеты стрелялись из-за бабы, у него перед глазами возникла Лариса. Такие, как она — это билет в первый класс. Ради этого можно пойти на многое. С ними жизнь раскрывает новые тайны и сверкает яркими гранями. «Это десертная вилка! Возьми рыбную!» Он вспомнил, как Лариса накрывала на стол в прошлый раз. В стаканы с виски она положила по кусочку льда серебряными щипцами. Он такие видел только в кино.
Не понятно только, почему Калганов этого совершенно не ценит? Ему хватило одного вечера в их компании, чтобы увидеть, как Лариса подыгрывает Вохе, опускается до его уровня и постоянно кривит душой. А Калганов этого в упор не замечает. И то, что они с Ларисой — пара, совсем не обнадеживало Кошеля, мол, и с ментом может приключиться чудо, а скорее, раздражало явным диссонансом. «Что-то тут явно не то. Но только что? Да и мое ли это дело? Говорят, Калганов однажды спас ей жизнь в перестрелке. Что ж! А теперь губит скучным бытовизмом!»
Кошель тряхнул головой, отгоняя неуместные мысли и вышел на кухню, где Воха как раз доставал из посудомойки пивные бокалы.
На кухонном столе уже возвышался ряд маленьких пивных бутылок, среди которых было поровну как светлых, так и темных сортов. Кошель взял пару ящиков наугад, еще не изучив привычек и пристрастий своего напарника. «Хоть пиво принес дорогое! Лариса бы заценила! Калганов, правда, тоже обрадовался, подняв бутылочку «Гиннесса»:
— И у темного пива есть светлая сторона…
Еще днем в конторе Воха вызвался обеспечить закуску, обещая, что гвоздем программы будет таранка, которую с оказией ему передали родственники из Керчи. Собственно, она и стала поводом для встречи. Кроме тарани, на картонках под целлофановой пленкой красовался нарезанные балычок и брауншвейская колбаска. Черный свежий хлеб и банка малосольных огурчиков дополняли натюрморт.
Для начала они поговорили о футболе, какое же пиво под тарань без футбола, ну и наконец стали обсуждать дело, ради которого встретились.
— Понимаешь, Санек, не мог Вальтер убить Князя. Как говорится — по умолчанию. Вальтер обязан Князю жизнью.
— Как ты узнал?
— Оперская фишка, потом научу.
— Вова, если у вчерашних бандитов конфликт, они о таких вещах забывают.
— Зеленый ты, Шурик. О таких вещах — никогда. Они лучше выйдут из конфликта, — Воха наполнил стаканы, — скажи лучше, чего сам нарыл?
Кошель отпил пива и приосанился:
— У Вальтера есть интерес в строительном бизнесе. Был там один спорный участок под застройку. На него претендовал некто Георгий Солтис. Он обратился к Вальтеру. И тот за деньги решил проблему.
— Ясно. — Воха нахмурился. — Ху из Солтис?
— Личность пока пробиваю. Но тут другое: Вальтер тем самым перешел дорогу Князю. Они встретились. А на другой день посылка с гранатой приходит Вальтеру.
— Видно, при встрече старые приятели не договорились.
Воха сделал большой глоток и покачал головой:
— Как сказал бы мой друг Шульга, конфликт очевидный, а потому — подозрительный. Но, за неимением гербовой — пишем на простой. Работаем по Солтису. Пока истребитель новую звездочку малюет себе на фюзеляже.
— Ты о Носове?
— А о ком же еще?
Воха протянул руку, и напарники чокнулись. В этот момент в прихожей раздался звук проворачиваемого ключа.
Кошель глянул в сторону коридора и пригладил волосы. На что Воха лишь усмехнулся:
— При Ларе ни слова о делах!
— Как скажешь! — Кошель с недоумением пожал плечами.
— А то Солтис этот сдернет за кордон сразу после выпуска криминальной хроники, — пояснил Воха и тяжело вздохнул.
Видно было, что настроение у него резко съехало вниз. И Кошель снова удивился взаимоотношениям напарника с его телезвездой. «Разве Лариса станет так подставлять своих? Кроме того, это же непрофессионально строить версии без подтвержденных фактов?»
— Всем привет! — Лариса заглянула на кухню, сияя обворожительной улыбкой. — Надеюсь, не помешала?
Кошель почувствовал, что краснеет и схватился за бокал.
Наутро Воха практически со свежей головой первым делом заглянул в кабинет Захаревича. Тот задумчиво вертел в руках статуэтку, изображающую греческую богиню. Фигурка была упакована в полиэтилен с пупырышками, заклеенный скотчем.
— Что это у тебя, Захар? Вещдок или сувенир? — Воха потер руки, будто собрался ее распаковывать, чтобы пощелкать пупырышки.
— Вот и надо решить, что это: орудие убийства или произведение искусства? — Захаревич по обыкновению склонил голову набок и застыл. В его «научном» мире время текло иначе.
Воха уже привык, что эксперт не торопится сообщить факты, пока не вплетет их в контекст какой-нибудь своей сентенции о мироустройстве. С теми, кто резко бросает пить, всегда так.
— А в чем проблема? — Воха решил проявить вежливость и поинтересоваться.
— Вещь антикварная. Начало девятнадцатого века. А по башке человека ею хватили в двадцать первом. Музейщики уже письмо Петровичу накатали. Требуют расписку, что мы взяли статуэтку во временное пользование.
— А что? Действительно ценная вещь?
— Вообще-то, Вова, в музеях не держат не ценных вещей. Хотя все в этом мире относительно, а цена особенно. — Захаревич отложил статуэтку в сторону и указал Вохе на стул.
— Что-то ты не тем занимаешься, Захар, — Воха сел и наклонился поближе, — по делу Мамедова растолкуй.
— Э, Калганов! — Захаревич прищурил правый глаз. — Оно же не твое. Там Носов уже чуть не всю управу приглашает его звездочки обмывать.
— В майоры метит. Ну-ну. Ему бы думать, как бы Вальтер опять не вывернулся. Стружку со всех снимут. С доказухой по-прежнему — фонарь?
Захаревич снова взял в руки статуэтку.
— Ничего нового. Оружие найдено в машине Вальтера, но его пальцев на стволе нет.
— Визитка?
— А что визитка? Это не доказательство. К тому же пальцев Князя на ней нет.
— И что?
— А то, что не сам он ее в карман положил. А кто? Вальтер что ли? Не логично. Только Носову вашему этого с головой.
— Знаю, Захар. Кисло.
В дверь постучали. В узкую щель просунулась голова дежурного:
— Степан Семенович! Зайдите в отдел кадров!
— Хорошо. Зайду через полчаса!
Воха и забыл, что Захаревича зовут Степаном. В образовавшейся паузе он достал из кармана телефон. Тот был выключен со вчерашнего вечера, когда они с Ларисой продолжали пирушку тет-а-тет. «Черт! Забыл совсем!» Воха включил мобилку и, глядя на список пропущенных, присвистнул. Захаревич тоже скосил глаза на Вохин телефон, вдруг оживился:
— Вовик, а хочешь совет бесплатный?
— Бесплатный хочу.
— Там, как я понял, покойный Князь послал Вальтеру смс-ку. Это не мой участок работы. Но с какого номера отправили сообщение? Должны были установить.
— Блин! А я ведь об этом не подумал, — схватился за голову Воха.
— Следствие должно думать. Там же Ярчук, вроде?
— Он самый. Спасибо, Захар!
Воха легонько толкнул Захаревича кулаком в плечо и вскочил со стула с неожиданной для самого себя резвостью. У двери он обернулся:
— Скажи музейщикам, пусть оформят статуэтку как орудие убийства. Нацепят инвентарный номер и показывают посетителям. Представляешь, сколько народу набежит посмотреть на нее.
— От своей телезвезды нахватался тяги к сенсациям? — Захаревич рассмеялся.
Воха быстро вышел, хлопнув дверью. И зачем он только это ляпнул? Раньше Захаревич подтрунивал над ним из-за Боба, теперь вот и Лару упомянул. Неужели он, «Воха-парень без подвоха», всегда такой уж ведомый?
«Сначала найду Ярчука, и потом — сразу на стрельбище!» Воха решил сделать психоэмоциональную разгрузку. Стрельба помогала ему в этом едва ли не лучше бухла.
По коридору управления быстрым шагом шел следователь Ярчук, мужчина лет 35–38, добротно, но неопрятно одетый. Старомодный костюм его выглядел помятым, галстук съехал на сторону, кожаные ботинки давно не видели щетки. Да и лицо его было каким-то помятым, а редкие волосы словно прилипли к голове. Весь его внешний вид говорил о хронической усталости от текучки, работы и от жизни, как таковой.
Воха смотрел на него и думал: «Как подследственный может довериться такому человеку — если он не может привести в порядок самого себя, о каком порядке в деле может идти речь? Наверное, изо рта у него разит».
Преодолев неприязнь, Воха окликнул коллегу:
— Ярчук! На пять сек!
Тот обернулся. Разглядев на контровом свету фигуру Калганова, он скривился:
— Калганов, отстань! Я обедать иду.
Воха обогнал Ярчука и оттеснил к окну.
— Без тебя все не съедят. Что по Вальтеру?
— Тебе-то что? Нос этим делом занимается. И там полный порядок.
— Да? А от кого Вальтер смс-ку получил? Приглашение на встречу с Князем? — Воха округлил глаза и уставился на следака. Тот молчал, тогда Воха продолжил чуть менее эмоционально: — Ходил он не ходил — не важно. Исходник проверяли?
Ярчук нахмурился и решительно отодвинул Воху:
— Не твое дело. Без крутых обойдемся. Сами крутые.
«Тю, дурак, — подумал Воха, — на личности перешел! Я ж за дело ратую!»
Не оборачиваясь, Ярчук пошел дальше по коридору.
— Приятного аппетита, крутой, — крикнул Воха вдогонку.
Да уж! Характеристика Ярчука ему польстила, но, с другой стороны, по всему выходило, завистников и врагов в конторе у него гораздо больше, чем друзей, и это огорчало. «Да ладно, не бакс же он зеленый, чтобы всем нравиться».
Желание пострелять крепло с каждой секундой. После гибели Жанны Черной ему впервые снова захотелось разрядить обойму. А это уже, как говорит их штатный психолог, позитивная динамика!
Хорунжий пребывал в прекрасном настроении, и, казалось, ничто не сможет его испортить.
Его монографию «Особенности родительского вклада самца и самки восьмиполосой цихлазомы» напечатали в журнале «Аквабизнес». По этому случаю он решил даже водрузить новый фильтр, подаренный на день рождения конторой.
Воха стоял посреди кабинета и терпеливо ждал, когда шеф отвлечется от своего занятия. Когда новый фильтр был установлен на свое законное место, Хорунжий наконец к нему повернулся:
— Ну, что тебе, Калганов, неймется? По Вальтеру давно тюрьма плачет. А сейчас все так срастается, что его можно и нужно дожимать. Понял? — Хорунжий встряхнул мокрые руки, и капли воды разлетелись по зеркальной поверхности рабочего стола.
Как назло, именно в этот момент у Вохи зазвонил мобильный. Он растерянно развел руками и уставился на Петровича с виноватой улыбкой. В ответ Хорунжий сухо кивнул, разрешая взять трубку.
Глянув на дисплей, Воха сбросил звонок.
— Простите. Я все понял, шеф. Только с такой доказухой мы его не посадим! Носыч снова налажал.
Настроение Хорунжего, как барометр перед ненастьем, стало падать.
— Знаешь, как это выглядит, капитан? Ты, офицер полиции, ищешь, к чему бы придраться в доказательной базе против матерого преступника.
Снова зазвонил телефон в кармане у Вохи, и он снова поспешно сбросил звонок. Но на этот раз Хорунжий в этом увидел повод сорваться:
— Слушай, Калганов, когда надо, до тебя не дозвониться — телефон отключен. А сейчас, какого черта ты оставил его включенным:
— Простите, шеф! — Воха демонстративно отключил мобильный и сунул его в другой карман.
— Да не о Вальтере я пекусь, а о нашей репутации. С такой доказательной базой дело в суде развалится на раз. И всем нам мало не покажется — не смогли посадить авторитета. Даже скажут — подыграли.
Минуту-другую Хорунжий молча ходил по кабинету. Рыбы в аквариуме плавали из угла в угол вслед за ним. «Надо же, прям ручные!» Воха наблюдал за рыбками и ждал ответа от шефа.
Хорошего настроения у того как ни бывало. Придя к какому-то внутреннему решению, Петрович пошел к столу и нажал кнопку внутренней связи:
— Ярчука и Носова ко мне!
Затем он вплотную подошел к Вохе. По выражению лица шефа Воха не смог предугадать, что его ждет на сей раз, пока Хорунжий совершенно спокойным тоном не произнес:
— Согласен. Или железная доказуха на Вальтера. Или отпускаем. Сами. Это лучше, чем в суде утираться. Работаем. Иди! — он махнул рукой и Воха поспешил ретироваться.
Меньше всего ему сейчас хотелось снова встретиться с Ярчуком. Тот и так поймет, кто ему подкинул геморра, но чем позже он это сделает, тем лучше. Одно дело ц. у. от начальства получать, а другое «стук-стук» от коллеги, то есть от умника Калганова. Ну, а с Левой при любом раскладе лишний раз сталкиваться на тропе войны — себе дороже. Успеют еще сегодня в одном кабинете насидеться. Ох, и наслушается он…
Прикрыв за собой дверь, Воха наконец достал телефон и посмотрел, кто звонил, чтобы убедиться в том, что номер был действительно незнакомый. Поразмыслив мгновение, он пожал плечами и решил подождать. Кому нужно — сам перезвонит! С этой светлой мыслью Калганов собрался было вернуть телефон в карман, как снова раздался звонок. На экране высветился тот самый незнакомый номер.
Воха остановился. Мимо него к кабинету Хорунжего топал угрюмый Носов. Он покосился на Воху, и ничего не сказал. Но на пороге задержался, глядя, как Калганов включает связь. Авось чего нужного подслушает.
— Я занят! Не ясно, разве? Раз я сбрасываю звонок. — Воха двинулся по коридору и Носов напряг слух:
— Хорошо. Выслушаю… Только скажите, кто дал вам мой номер?.. Понятно. Но я занят сейчас. И завтра — занят… А в чем вопрос? С кем я… Ладно, полчаса я для вас выкрою. Говорите, куда подъехать. Я запомню.
В конце коридора показался Ярчук. И Воха торопливо свернул в курилку, чтобы не столкнуться с ним нос к носу. И без того на душе кошки скребли.
Солнце заливало крыльцо серого административного здания, из-под крыши которого вдруг выпорхнула стайка воробьев. Широкая овальная клумба перед входом радовала глаз свежей травкой и цветущими первоцветами.
По ступеням спускались трое: адвокат Тамара Воропай в стильном легком плаще цвета беж с клетчатой подкладкой от Burberry и молодые ребята видом попроще: Света Полищук и ее бойфренд Олег, некогда служивший охранником в клинике Сушко.
Все трое оживленно переговаривались и выглядели вполне довольными состоявшейся встречей.
В последний раз такой эмоциональный подъем Тамара испытывала после экзамена по римскому праву на первом курсе. Потому что сдала!
К сожалению, она не обладала блестящей памятью. В детстве это вообще было проблемой, мама даже обращалась к специалистам, те утверждали, что это последствие токсикоза, — и посоветовали тренировать память, а лучше — учить наизусть стихи и заниматься иностранными языками.
Что ж, мама взялась за дело со всей ответственностью, и к окончанию школы Тамара знала огромное количество стихов поэтов Серебряного века и три языка: английский, немецкий и итальянский. Но на юрфаке университета, где была совершенно другая нагрузка на память, ей снова пришлось туго. Выручало все то же мамимо гипертрофированное чувство ответственности: взялся за гуж — не говори, что не дюж.
Почему-то особенно трудно ей давалось римское право. Но она напряглась и сдала на «отлично». Не могла же она позволить себе отстать от Вохи с Бобом.
Да, Калганов всегда учился играючи. Он не заморачивался отметками — лишь бы на стипендию вытянуть. Шел — сдавал и тут же забывал. Боб же погружался в учебу основательно, как, впрочем, и во все, что он делал. Помимо обязательной программы университета, он еще изучал кучу дополнительной информации. На вопрос Вохи: «А на фига? Ты же сдал зачет?» — обычно нехотя отвечал: «Так я не для зачета, а для себя». Воха лишь пожимал плечами, и Тамара втайне была с ним солидарна: «И правда, на фига? Тут бы с обязательной программой суметь справиться».
Вот и сейчас, выйдя из здания суда с Олегом и Светой, она ощутила подобную эйфорию, как после экзамена по римскому праву.
Дело-то было непростое, да и у нее давно не было практики.
— Поздравляю, ребята! Подписка о невыезде — то, чего мы добивались.
Олег пожимал Тамаре одну руку, а Света держалась двумя руками за вторую.
Их троица не привлекала особого внимания. Да и они тоже не смотрели по сторонам, иначе непременно заметили бы, что невдалеке, из машины с логотипом телеканала, за ними следит Лариса Островая. На переднем сиденье возле водителя сидел оператор с включенной камерой. Дверца была открыта настежь.
Тамаре была приятна благодарность ребят, она снова почувствовала себя профессионалом:
— Спасибо, Тамара Михайловна. — Олег приобнял Свету за плечи, она хитро ему улыбнулась:
— Только я теперь свидетель, Олежка. Против тебя.
Пока они обменивались любезностями, из машины вышла Лариса с оператором и прямиком направились к ним, огибая клумбу.
Тамара в последний момент заметила Ларису и стала между ней и Олегом со Светой, закрывая их собой.
Лариса напустила на себя очень деловой вид:
— Тамара, можно пару слов? Здравствуйте!
— Разве вы работаете репортером, госпожа Островая? — Тамара пыталась выиграть время.
— Это для другой программы, авторской. Вы ведь давно не вели уголовных дел?
— Без комментариев. — Тамара повернулась к ней боком, собираясь ретироваться, и тогда Лариса направила микрофон на перепуганную парочку:
— Ребята, вы причастны к смерти брата этой женщины. Вы уверены, что не ошиблись с адвокатом?
Как по команде, Света с Олегом переглянулись и уставились на Тамару, ожидая от нее руководства к действию. Та решительно повернулась к Ларисе:
— Что вам нужно?
— Мне-то ничего. А вот этим молодым людям вы готовите ловушку.
Тамара едва сдержалась, чтобы не влепить наглой блондинке пощечину.
— Прекратите! — ее голос упал почти до шепота.
Но Лариса не унималась:
— Они вам поверили. А вы сделаете все, чтобы отомстить за смерть брата! Вы провалите защиту.
Лариса говорила нарочито громко. На них стали обращать внимание прохожие. Некоторые зеваки остановились и прислушивались.
Краем глаза Тамара заметила, как начали перешептываться Олег со Светой, сделав пару шажков в сторону. Все это время оператор фиксировал на камеру каждое движение Тамары. Невольно она подняла руки к лицу, пытаясь спрятаться. Со стороны это выглядело как проявление раскаяния. Лариса ухватилась за этот жест:
— Что, нечего сказать? — Тамара опешила. — Значит, все это правда.
Островая развернулась и с победным видом направилась к своей машине. Она шла с высоко поднятой головой как человек, добившийся торжества справедливости.
А вот адвокат Воропай, напротив, была подавлена, ей и впрямь нечего было сказать. Она растерянно озиралась по сторонам, пока вдруг не заметила: несколько человек снимали на мобильные телефоны их с Ларисой схватку. Тогда она пустилась бежать к машине, едва сдерживая подступившие слезы.
Тамара с отсутствующим видом сидела в кресле, поджав под себя ноги. Под глазами обозначились темные круги. Короткий ежик волос примялся на затылке, отчего весь силуэт казался деформированным, как у деревянной скульптуры древней цивилизации.
Луч солнца прокрался сквозь щель французской шторы и медленно двигался по паркету в ее сторону. Коснувшись ножки кресла, он замер на месте.
Вчера в это время она радовалась своей победе, сегодня же — сломлена поражением. «Воистину, нельзя ни слишком радоваться, ни слишком печалиться. Все эмоции преходящи, как рябь на водной глади. И только вершина Фудзи, даже если она не видна из-за дождя, является вечным пристанищем для богов. Эх, Боря, Боря. У тебя по крайней мере есть эта самая Фудзи».
Метод Боба не срабатывал, отключить мысли никак не удавалось. Перед глазами то и дело всплывало насмешливое лицо Ларисы: «Что, нечего сказать?» Сейчас бы она нашлась, что ответить этой наглой стерве. Но в тот момент она просто растерялась от неожиданности.
«Господи, как это Воха не видит, с кем живет? Совсем нюх потерял. Надо будет ему раскрыть глаза. Нет, не надо. Во-первых, не стоит его расстраивать, а во-вторых, Вохин здоровый инстинкт сам ему подскажет, с кем он дело имеет. Этот альянс не продлится долго.
Воха только-только стал приходить в себя после гибели Жанны. Пьяные ночные звонки стали редкими. А внешний вид — более опрятный. Возможно, в этом есть и заслуга его новой пассии. Скорей всего, он разграничивает ее социальную роль и домашнюю, и последняя Ларисе удается лучше, чем ей самой.
Виктор, например, почти не изменился. Разве что эта небритость, которая ему не то чтобы ни шла, но как-то простила. Да и частые отлучки с работы случаются по большей части из-за меня».
Наконец Тамара увидела, что перед ней стоит Виктор. И держит в руках стакан с водой и блестящий блистер с таблетками. «Как давно он тут?» И почему я не сразу его заметила? Это открытие ее напугало. Хотя, ей таки удалось переключиться, пусть на тему не менее приятную, Вохину личную жизнь, но, тем не менее, о проблемах с ребятами она на некоторое время позабыла.
— Виктор! Никаких таблеток! — Тамара выдавила из себя жалкое подобие улыбки.
— Прости, но я настаиваю. Это хорошее успокоительное. Просто поверь. — Новак протянул руку.
Тамара взяла стакан с водой и сделала пару глотков. Но таблетки проигнорировала.
— Меня успокаивать не надо. Сама ребят еле успокоила. Но в интернете у этой гадости уже несколько сотен просмотров. Видео называется «Осторожно — адвокат!»
— А я тебя предупреждал. Как в воду глядел. — Виктор испытывал мстительное удовлетворение, видя, как Тамара переживает. Конечно же, он в то же время и жалел ее, но, как бы там ни было, она получила по заслугам: «За что боролась, на то и напоролась! Надо было слушаться, а не лезть со своими амбициями. Знай свое место, женщина!»
— А я бы сказала — накаркал. — Тамара поежилась от собственных слов. — Вот зачем она это делает, Вик? Где я перешла ей дорогу? — Тома развела руками.
Она искренне недоумевала. «Ведь если Лариса — подруга Вохи, то она скоро будет гостьей вместе с Калгановым на ее с Виктором свадьбе. Неужели Островая этого не понимала, когда задумывала репортаж с места событий?»
— Это ее работа. — Новак выдавил ей в ладонь две таблетки. Тамара вздохнула:
— Ладно. Ничья. Возьму только одну.
Она запрокинула голову, запивая таблетку водой. Острый подбородок с маленьким шрамом дернулся кверху, а когда Тамара опустила голову, солнечный луч попал ей в глаза. Она зажмурилась.
И вдруг ощутила легкость во всем теле, а странное понимание того, что все есть суета сует, лишь упрочила ее желание взлететь. Туда, к солнцу, которое будет светить еще долго-долго всему живому на земле, как делало задолго до их цивилизации со всеми ее проблемами.
Неожиданно она спросила, так и не открывая глаз:
— Вик, ты все знаешь, скажи, а когда погаснет солнце?
На что Новак лишь уверенно улыбнулся, таблетки начали действовать.
— Солнце — обычная звезда средних размеров. Существует пять миллиардов лет, осталось еще столько же. Когда закончится водород в ядре звезды, тогда и наступит конец. А пока можешь не волноваться, если у тебя есть хороший крем для ровного загара.
— Да. Как было бы сейчас хорошо оказаться на пляже.
— Сразу после свадьбы и полетим.
Виктор провел ладонью по ее лицу, закрытые веки Тамары затрепетали, и она тихонько вздохнула. Это был вздох облегчения. Ей так давно нужна была передышка. Солнечный город из ее детских снов распахнул тяжелые ворота, и она преклонила колени перед его величием.
Виктор прикрыл ее ноги пледом и вышел, тихонько затворив за собой двери.
«Пусть полетает».
Воха вошел в тренажерный зал и огляделся. От дорогого прорезиненного покрытия пахло свежестью. «Неужели каучук?» От стойки с полотенцами — стиральным порошком с приятными отдушками. Ему всегда нравились эти запахи. Даже в новых подземных паркингах он любил постоять подольше. Там тоже пахло так же.
Тренажеры внушали уважение. Модерновые. После ранения Воха редко заглядывал в зал. Даже на стрельбище так и не появился, хотя честно порывался не далее как вчера. «Нужно будет прикупить спортпита, сесть на диету и заняться собой, а то молодежь, вон, на пятки наступает». Вспомнив Кошеля, Воха улыбнулся и воспрял духом. Приятно, что старлею нравится Лара. В то время как сама Лара без ума от него, Вохи. Словно в доказательство этих мыслей Воха поиграл мышцами рук под курткой. Крепатура дала о себе знать. «Да, ночка была бурной».
В зале Воху уже ждали Мальцев и Солтис, одетые в спортивную форму и слегка раскрасневшиеся.
Мальцев первый увидел Воху и сразу же направился ему навстречу, на ходу протягивая узкую ладонь:
— Вас не смущает такое место для переговоров, Владимир?
— Мне приходилось встречаться с людьми и в более экзотических местах.
Подошел поздороваться и Солтис. Мальцев жестом пригласил Воху сесть на гимнастическую скамью.
— Ничего экзотического. Здесь удобнее, чем в разных там кафе. И вообще — это мой клуб. Так что, если будет нужно поддержать форму — милости прошу.
— Спасибо, господин Мальцев, учту.
Солтис усмехнулся. Неуклюже наклонившись, он взял свою барсетку, с пола в углу, и достал из нее прямоугольник визитки:
— Мой номер. Тот, с которого я вам звонил, служебный. Этот — для личных связей.
Воха взял визитку, повертел в руке: выглядела она дорого, но безвкусно: вензеля и тиснение спорили между собой.
— Спасибо, господин Солтис.
— Ну, что вы? Никакого официоза. Со мной можно просто — Жора.
Воха кивнул и повернулся к Мальцеву:
— Ну, я слушаю вас. Даже интересно, как это кандидат в депутаты узнал телефон рядового опера? И зачем я вам понадобился?
— Я наводил справки. Вы не рядовой, а один из лучших. И уже давали, скажем так, частные консультации. Хотя бы тому же Татарскому.
Воха едва сдержался, чтобы не вздохнуть.
— Та история плохо закончилась. Не показатель.
— Это была не ваша вина. А с Виктором Новаком у вас вообще хорошо сложилось. — Солтис выразительно кивнул. И Мальцев продолжил: — Мне нужна помощь опытного полицейского, который защитит от козней конкурентов. И, скажем так — поставит их на место.
— То есть припугнет? Понятно. Я не занимаюсь политикой. Такой, и вообще… Можем считать встречу оконченной.
Воха поднялся со скамейки и наклонил голову в знак прощания. Но Мальцев быстро протянул ему руку:
— И все-таки, вы подумайте. Подозреваю, это у нас с вами не последняя встреча.
Воха на мгновение задумался и все-таки ответил на рукопожатие Мальцева. Затем кивнул Солтису, который все с той же полуулыбкой держался слегка в стороне, и двинулся к выходу.
Мальцев в недоумении переглянулся с партнером. Солтис молча пошуршал пальцами в воздухе перед его лицом, давая понять, в чем они промахнулись.
Мальцев крикнул вдогонку дерзкому оперу:
— Мы не обсудили ваш гонорар.
Не оборачиваясь, Воха лишь махнул рукой и исчез за поворотом к рецепшену, где красивая девушка с неестественно вывернутыми губами пыталась ему приветливо улыбнуться.
Уставшая Лариса вернулась домой, то есть в квартиру Вохи, которая сейчас считалась ее домом.
Неизвестно, как надолго. Но не это ее сейчас занимало. После сцены с Тамарой у нее было так паршиво на душе, как никогда до этого, и хотелось одного — поскорей переключиться на какую-нибудь монотонную деятельность, усыпляющую ум. «Почистить плиту? Нажарить картошки? Пересадить комнатные растения?» Но мысли не отпускали. Растерянный взгляд широко распахнутых глаз Тамары так и преследовал ее, куда бы она ни направляла свое внимание. Задевало именно то, что лично к Тамаре она ничего не имела. Разве что немного ревновала к ней Воху, но в целом Тамара была ей даже симпатична. Сильная женщина, сделавшая себя сама. Почти, как и Лариса. Но, своя рубашка ближе к телу, ведь она так мечтала об авторском ток-шоу, а Новак четко дал понять, что шоу будет, только если обломать Тамару. «Так что угрызения совести нужно срочно засунуть в задний карман. И чем раньше, тем лучше, пока не явился Калганов. При нем надо держать лицо, ведь свою миссию я еще не выполнила до конца, хотя Новак якобы и дал ей «вольную» от Вохи».
Не успела она сунуть ноги в тапки, как в двери ввалился Калганов, еще в более скверном настроении, чем у нее, и с порога сразу напустился с упреками:
— Зачем ты топишь Тамару? Что она тебе сделала?
Лариса не была готова к скандалу и линию защиты выстраивала на ходу:
— Ты не любишь говорить о своей работе. И я имею полное право не посвящать тебя в свою, Володя!
— Тома хочет вытащить этих двоих из дерьма, куда они попали по вине ее братца. Она чувствует эту вину и хочет искупить.
— Ах, как благородно! Оплатить им хорошего адвоката она могла бы с большим успехом.
Лариса разозлилась на Воху за то, что он сыпал соль на ее свежую рану, хотя она и сама была полна раскаяния, но не могла же она рассказать, что это была «заказуха» от Тамариного жениха, противная ей самой.
Изначально смирившись с цинизмом Островой, как неотъемлемым атрибутом ее работы, такой сугубо человеческой подлости Воха все-таки не ожидал:
— Все, Лара! Нам не о чем больше говорить.
Так и не раздевшись, он по привычке проверил пистолет под курткой и снова открыл входную дверь.
Лариса набрала полную грудь воздуха и выпалила ему в спину:
— Когда мужчине и женщине больше не о чем говорить друг с другом — они расходятся.
Воха резко обернулся в дверях:
— Мы хотя бы расходимся так же легко, как сошлись. Ключи бросишь в почтовый ящик. — Встретившись взглядом с Ларисой, он на мгновение остановился и вздохнул.
Она спросила, чеканя каждый слог:
— Ты хочешь мне что-то сказать?
— Да нет. Пока.
Воха вышел, громко хлопнув дверью. Лариса осталась одна. Дождавшись пока стихнет звук его шагов на лестнице, она поспешила к окну, как делала всегда, когда он шел на задание. И хотя следить за Калгановым необходимость вроде как отпала, Лариса ощутила жгучее желание бросить на него последний взгляд. Похоже, она таки успела привязаться к этому грубоватому оперу, остававшемуся в душе подростком, полным юношеского максимализма.
Во дворе, подходя к машине, Воха нехотя остановился. Отключив сигнализацию, он обернулся: знал, что Лара провожает его взглядом и за это проявление чувств многое прощал. Вот и сейчас в окне его квартиры горел свет и на шторе четко вырисовывался силуэт Ларисы. Секунда, другая — и она отошла от окна, впервые не дождавшись, пока он уедет. Странно, но Воха почувствовал разочарование. И хотя оба предчувствовали неизбежный разрыв, очень уж они были разными людьми, в той области, где царили инстинкты, им было хорошо друг с другом.
Эта женщина ему не подходила. Во-первых, она была старше, а во-вторых, ее запросы по жизни требовали от него полного напряжения сил. Так отчего, спрашивается, ему не радоваться, что эти отношения закончились? Он больше не будет ревновать, не будет занимать денег, смотреть ее дурацкие артхаузные фильмы и натыкаться на книги, от одних названий которых его мозг зависал.
Уйдут из его быта все эти фен-шуйные бонбоньерки и рыбные вилки, можно будет не мыть посуду, а сваливать ее в раковину, как обычно. Можно будет зашвыривать носки под кровать и не ожидать молчаливых укоров, когда щетка пылесоса ими поперхнется в субботу утром.
Ах, да, еще эта ее идиотская привычка всюду вставлять английские словечки, блин, даже во время секса. Типа, не знает, что он английский не учил. «Твое подсознание уже давно его знает, потому что каждая вывеска в городе, каждая этикетка на твоих шмотках — на английском. Made in. Просто поймай волну», — она смеялась над ним и продолжала ругаться «Fuck of» или восхищаться «O, My!» и раздражать его, заводясь еще больше, когда он тупил.
А еще она могла расхаживать по квартире в одних трусах при открытых шторах, совершенно не смущаясь лишних складок на бедрах или красных точек на голенях после депиляции, а ему не позволяла появляться без халата даже из душа. Может, ей не нравилась его фигура? Кривые ноги и веснушки на плечах? Или еще кое-что? Хотя именно это все ей нравилось, уж в чем-в чем, а в этом он был уверен с самого начала. Как Россетти изучал приемы Боттичелли, пытаясь раскрыть секрет ярко-рыжих волос на его полотнах, так и она водила пальцами по его плечам и удивлялась тому, что он такой живой и мужественный, и все это вываливала на его бедную полицейскую голову. Ей хотелось хотя бы намека на открытие, кажется, так она ему и сказала, вручая этот самый халат. В English home на манекене был точно такой же, и он заглянул в магазин, чисто из любопытства, посмотреть на ценник. А посчитав нули, впервые ругнулся на долбаном английском «Fuck of!», испытав такой приступ ярости, что до полуночи тянул время и не возвращался домой. «Что, спрашивается, им теперь жрать до получки?»
А дома его ждал пирог с лососем и шпинатом. И крем-суп из белых грибов с румяными сухариками, как полагается, в маленькой пиале рядом. И бутылка испанского вина, чье название он не запомнил.
Она хорошо готовила. Непривычно, правда, — много специй и жира, как на его вкус, но в целом очень хорошо и разнообразно. Воха улыбнулся, вспоминая, как после этого самого ужина она завязала узлом скатерть прямо с грязной посудой и улеглась на этот стол, раскинув руки и закрыв глаза. Он стоял, как дурак, пока сообразил, что это не перформанс, и не экскурс в привычки Сталина, о которых она рассказывала давеча, а руководство к действию. Ему понадобилось на пару минут дольше, чем обычно, чтобы прийти в боевую готовность. И почему-то именно этот факт обрадовал ее больше всего.
Будет ли он скучать? По таким женщинам не скучают. Потому что к таким не успевают привыкнуть.
Изначально она была залетной в его берлоге. Шаровая молния, осветившая мрак холостяцких будней. До него она жила с Добрыниным — медиа-магнатом лайт версии, как она сама про него говаривала, вернее, была его любовницей, пока они с Вальтером его не повязали. Призрак Добрыни стоял между ними до сих пор, нет-нет да и всплывал в разговорах или проглядывался в ее привычках из старой жизни.
По всему выходило, что из-за Вохи Лариса лишилась влияния и веса у себя на канале, а заодно и материальной поддержки, хоть Добрыня и был жлобом, по ее словам. А что взамен капитан Калганов мог ей предложить, кроме себя самого, ну, и крыши над головой, которую она же и латала по мере сил?
Воха вспомнил, как Лара молча выбросила всю упаковку туалетной бумаги, лично вынеся ее в бак у дома, потому что та была серая и дешевая. Вместо нее появилась четырехслойная белоснежная с отдушкой чего-то там «Де Люкс».
Свой демарш Лара окрестила метафорой того, что «Shit happens», а Воха его понял по-своему: даже если жизнь дерьмо, жить надо все равно красиво, — и съязвил, — как в отеле!
Что их связывало, было известно только им двоим. Никто со стороны не смог понять, вон, даже Боб, и тот не пытался.
По ночам Воху мучали сны, от которых он кричал, и Лара притворно ругалась, отсылая его в кухню. Но он видел, что она плачет и от жалости к нему, и от жалости к себе, загубившей молодость в погоне за карьерой.
Совесть — та путеводная ниточка, по которой они двигались во тьме и натыкались друг на друга, вскрикивая от саднящих ушибов. Но они оба были бойцами и никогда не снимали своих масок даже друг перед другом, даже в голых и потных объятиях, даже будучи в стельку пьяными. Они уважали друг друга, и это было главным!
Однажды он чуть было не рассказал ей, как в детстве от них ушел отец и завел другую семью и что ему до сих пор на стрельбище нравится вместо мишени представлять его долговязую фигуру в сером пальто. Но Лариса и так знала, что любовь для него — это всегда лишь повод для предательства, и никогда не требовала любви.
— Все не как у людей! Я даже не знаю, кто кого бросил? Я ее или она меня?
Воха сидел перед Бобом и массировал разболевшуюся руку. Боб пожал плечами:
— А это имеет значение? — Воха отрицательно помотал головой, и Боб продолжил: — Ты еще в институте не мог поверить, что отпечатки пальцев у людей разные и двух одинаковых не существует, так вот и в отношениях та же фигня! Поэтому фраза «все как у людей» не правомочна и абсурдна!
— Да понял я, понял!
Воха закурил, и Боб впервые сделал для него исключение, молча отодвинув банку с разбавителем подальше:
— Когда ты порвал с Ксюхой, подобной скорби я не наблюдал.
— Не сыпь мне соль на рану, Боб! — Воха выставил ладонь вперед.
Вообще-то, это Ксюха от него ушла, утомившись строить матримониальные планы в одиночку. Но это его больше не заботило.
— То есть ты хочешь сказать, что разрыв с Ларисой тебя ранил? — Боб прищурился и заглянул Вохе в глаза.
— С некоторых пор не люблю возвращаться в пустую квартиру.
— Не представляю Ларису в образе хозяйки.
— Ты просто ее не знаешь!
Воха докурил сигарету и помолчал. Боб деликатно не прерывал его мыслей. Спустя полчаса, когда пора было снова растапливать буржуйку, он решительно встал:
— Ладно, со скорбью покончили. Давай о делах.
— Ты прав. — Воха обрадовался поводу сменить тему. — Есть что-то новое по Портному?
— Пока нет. А ты с делом Вальтера продвинулся? — Боб подбросил поленце в печку, и Воха дождался, пока тот снова повернется к нему лицом.
— Как раз хотел похвастаться. Меня вдруг решили снова привлечь акулы бизнеса. Консультантом, так сказать. Я бы их послал, но тот, кто приглашал на встречу, назвался Георгием Солтисом. И в деле Вальтера всплыл некий Солтис. Потому я пошел знакомиться.
— Договорились?
— Не смешно. Я эту компашку все равно послал. Но есть трофеи. — Воха показал визитку. — Солтис Георгий Валентинович. Строительный подрядчик. Его принцип — открытый и прозрачный бизнес.
— Хороший принцип. И что?
— Принцип не позволяет Солтису работать на арапа. Без разрешительных документов. Его проблемы за деньги решал Князь.
— Откуда дровишки?
— Полистал деловые издания. Так вот о чем не пишут: недавно эту проблему решил Вальтер. За те же деньги. По ходу Вальтер залез в карман Князю. Вот и причина конфликта старых знакомых. — Воха отбросил в сторону окурок. — Если их стравили — вот он повод. И прямая выгода господину Солтису. Ему уже не нужны такие опасные связи. Компромат.
— Ух, ты! Воха, жму руку, — Боб действительно обхватил руку Вохи обеими ладонями. — Только окурок подними, мусоришь. Останешься на ночь?
— Не-а. Поеду домой. Попробую навести мосты.
Если Боб хоть немного разбирался в людях, а многое свидетельствовало в пользу этого суждения, то значит Ларисы там уже и след простыл. Но вслух он сказал о другом:
— Был такой фильм «Мост Ватерлоо». Старый голливудский с Вивьен Ли.
— Блин, вот когда вы все успеваете? — Воха поднял окурок и двинулся на выход. — Тут рубашки сменить вовремя — и то постараться надо!
В дверях он притормозил:
— Хэппи-эндом закончился?
— Не в этом соль!
— Тогда молчи!
А Боб и не думал говорить. Он уже успел переключиться мыслями на Вальтера, которого нужно было срочно доставать из каталажки.
Теперь он знал как.
Когда Воха подъехал к подъезду, то обнаружил, что опять на его месте припарковался какой-то левый чувак. В их доме все жильцы давно знали, где он ставит машину, и по негласной договоренности не занимали это место. Ни при каких условиях. Значит, сейчас здесь кто-то залетный. И неизвестно, как надолго эта тачка тут собирается торчать.
Сдавая с матерком назад, краем глаза он зацепил на лобовом стекле тачки бумажку с телефоном. Его злость сразу же улетучилась. Достав из внутреннего кармана мобильный, он начал набирать номер. Пока ждал соединения, высунулся посмотреть на свои окна. «А вдруг Лара хлопочет у плиты и его уже ждет сочный ростбиф с картофельной запеканкой и горошком?» В окнах горел свет.
«Потом позвоню», — Воха не стал ждать связи по телефону с залетным водилой и отключился. Машину оставил стоять прямо там, перед чужой тачкой, перегородив выезд со двора.
Когда Воха открыл дверь, то удивился: во всей квартире горел свет. Все еще надеясь на хэппи-энд, он вкрадчивым голосом позвал:
— Лара! Лариса!
Ответа не было. Прямо в ботинках Воха прошелся по всей квартире. Ларисы нигде не было. «Может, выскочила на минутку, раз свет горит?» — он пытался еще какое-то время себя обманывать.
Потом заглянул в шкаф, зная, предчувствуя, что увидит там только свои вещи.
— Уходя, источайте свет! — он пошутил и сам себе улыбнулся.
«Почему она не выключила свет? Может, просто забыла от волнения, не мог же наш разрыв совсем ее не затронуть. Нет, скорей всего это была ее маленькая, утонченная месть. Она знала, что я обрадуюсь, увидев свет в окне. А потом — облом. Как раз в ее стиле!»
Воха снял куртку, швырнув ее на подзеркальник, переобулся и выключил свет. Сначала на кухне, затем в ванной и туалете, потом в спальне.
Постель была аккуратно застелена. На гладильной доске стопочкой возвышались только его выглаженные рубашки. На тумбочке — только его старый блокнот. «И когда это она успела сложить все свои бабские пасочки и книжки? Их же миллион».
Сигнальный гудок за окном вернул его к реальности. Воха вспомнил о своей машине, перегородившей проезд, и бросился на лестничную клетку.
Сейчас он был благодарен этому «залетному» за возможность пятиминутной передышки.
«Черт! Надо было у Бори оставаться! Он как в воду глядел!»
Перепрыгивая через ступени на лестнице, Воха вспомнил строчки Пастернака. И хотя Лара оставила после себя порядок, если не считать выходки со светом, строчки показались созвучными его настрою. К тому же они были посвящены героем романа доктором Живаго своей любимой женщине, Ларе. О чем в свое время ему рассказала его Лариса, преисполненная гордости.
Строчки помогали чеканить шаг. Первый пролет, второй.
На словах о море Воха остановился. Во-первых, уже выбежал во двор, а во-вторых, дальше этих слов стихотворение он не помнил. Да и что можно помнить после моря? Слишком уж оно большое и манящее, особенно для таких, как он, пыльных столичных горожан. Последний раз он видел море в Одессе, мельком. Да и то пьяный.
Лариса сидела за столиком в кафе и без удовольствия цедила кофе без кофеина. Потому что за время ожидания уже успела выпить дабл эспрессо, крепкий и черный, как расширенный зрачок шамана вуду.
Было еще достаточно рано, и посетителей в кафе едва бы набралось для игры в «мафию». Пять? Четыре человека.
За дальним столиком примостилась молодая пара. Девушка досыпала на плече у парня, видно, ночи ей для сна не хватило. Парень что-то шептал ей на ухо и целовал в темечко. Лариса поспешила отвести взгляд.
Еще одна молоденькая девушка в углу, по-видимому, студентка, что-то строчила на ноутбуке, наверное, торопилась закончить курсовую.
Лариса вспомнила свои студенческие годы. Тогда интернет только входил в их жизнь, и ей приходилось пропадать в библиотеках. Нарукавники у работников читального зала напоминали ей о черных птицах Хугине и Мугине, сидящих на плечах у бога Одина. «Память и Разум, кажется, их звали так».
Сейчас она бы многое отдала, чтобы забыть о последующих годах после института или даже вообще не поступать на журфак.
Но еще больше она хотела забыть эти месяцы жизни с Калгановым. Если бы не слежка и доносы, она, пожалуй, могла бы считать их счастливыми. А так она все чаще чувствовала себя Саломеей и Далилой в одном флаконе, губящей честного героя ради дешевой славы. Ей хватало смелости винить в этом себя, а не Новака, хотя предложение исходило от него. Винить не винила, но ненавидела его со вчерашнего дня так сильно, что желчь, разливаясь по телу, притупляла боль от мук совести. Неужели он мог интересовать ее как мужчина в начале их знакомства? Между ею и Новаком даже пробежала маленькая искра, но сейчас при мысли о нем по телу начинали ползать воображаемые пауки. Лариса передернула плечами.
В дверях показался Новак, и Лариса махнула рукой, привлекая его внимание. Он холодно кивнул и с деловым видом направился к ее столику. Проигнорировав протянутую руку, присел на кончик стула, всем своим видом демонстрируя, что он не надолго.
— Доброе утро, Виктор Захарович! — Лариса выдавила дежурную улыбку. Все-таки с работодателем можно и первой поздороваться.
Новак сдержанно кивнул и промолчал.
Лариса ждала если не благодарности, то хотя бы какой-то реакции на вчерашний репортаж. «Что это? Такая тактика?» Она не выдержала и снова первой прервала затянувшуюся паузу:
— Ну, что мы делаем дальше?
— С вами — ничего. Совсем.
Лариса была сбита с толку — вот так благодарность! Она резко отодвинула чашку с недопитым кофе и расплескала его под недовольным взглядом Новака.
— Как вас понимать, Виктор Захарович?
— С Тамарой Воропай — вы переборщили, Лариса. Вы устроили ей обструкцию. А мы так не договаривались. И другие наши договоренности я тоже аннулирую.
— Господи! Я только сейчас поняла ваш маневр. — Лариса расхохоталась. — Как я раньше не догадалась?
— О чем это вы? — Новака задели ее слова.
— Вы просто хотели, чтобы я следила для вас за Калгановым. И чтобы Тамара бросила дело тех ребят. Вы мной манипулировали!
— Не надо громких слов. Мы с вами одной крови. Жаловаться можете только на себя.
— Между нами есть разница!
— Конечно, есть. Я всегда добиваюсь своего. И не проигрываю. Прощайте.
Новак встал из-за стола и, не оборачиваясь, пошел к выходу. На столике остался лежать конверт, в котором просматривалась пачка зеленоватых банкнот.
Лариса схватила конверт и швырнула в спину уходящему Новаку. Но он не обернулся.
В кафе никто не обратил внимания на произошедшее, и конверт остался лежать на полу, пока спустя пару минут Лариса таки не встала и не подняла его.
Защелкнув сумочку, она заказала себе стакан минералки и задумалась.
Солтис вышел из подъезда, щелкнул брелоком на ключе и отключил сигнализацию. Усевшись за руль, он отметил, что таки похудел за эти пару недель тренировок в зале, и обрадовался. Но радость быстро улетучилась, как только он убедился, что машина не заводится. «Еханый бабай!»
Солтис занервничал, глянул на часы. Золотые стрелочки швейцарского механизма неумолимо двигались вперед, и если не стартануть прямо сейчас — он опоздает. А опаздывать Солтис считал ниже своего достоинства. Кто и когда вложил ему в голову фразу «Точность — вежливость королей», он уже не помнил. Смысла ее, кстати, тоже не особо улавливал, но опаздывать с тех пор перестал.
Стукнув ладонями по рулю, он громко чертыхнулся и вышел из машины. Времени копаться в моторе не было. Оглянувшись, у остановки автобуса заметил желтую шашечку такси. «Надо же, прям, как в Лондоне, — промелькнула мысль. Желтые такси там на каждом шагу радовали глаз, особенно в сумерках под пеленой мелкого дождя вперемешку с туманом. «Я уеду жить в Лондон!» — вчера в караоке горланил молодой индус с перстнем на пальце. И чего они все сюда прут, а не в Лондон?» Солтис терпеть не мог нынешнюю толерантность и считал себя открытым расистом.
Заперев свою машину, он быстро направился к остановке, скрестив пальцы, чтобы такси не уехало.
— Э, командир! — Солтис наклонился к стеклу и легонько постучал. — Стекло опустилось. Водителя трудно было разглядеть за кепкой, надвинутой на самые глаза. — Едем? — Не дожидаясь ответа, Солтис открыл дверцу со своей стороны и плюхнулся на пассажирское сиденье.
— Вообще-то я на заказе, — лениво ответил Губа.
— Так отмени! Мне срочно надо, а мой агрегат барахлит. У тебя — тариф? Плачу вдвойне!
Губа не спешил с ответом, но через пару секунд, когда пассажир уже начал ерзать и нервно покашливать, с видимой неохотой согласился:
— Ладно! Поехали. Заказчики все равно копаются. Видно, им не к спеху.
Губа завел машину и медленно выехал со двора.
Где-то на окраине города вдоль железнодорожного полотна тянулся унылый ряд гаражных боксов. По плану перестройки городской инфраструктуры эти гаражи подлежали сносу. Владельцам выплатили компенсации, и большая часть боксов уже пустовала, став пристанищем для бомжей и наркоманов.
Свет на линии еще не отключили, этим и воспользовались временные жители, отапливая электричеством помещения.
Посредине одного из таких гаражей, освещенного тусклой лампочкой, на колченогом стуле сидел господин Солтис собственной персоной. Его руки за спинкой стула были связаны скотчем. Шикарное пальто валялось в углу на куче хлама, где роились белесые бескрылые мошки. Пиджак был грязным, а рубашка под ним усыпана маслянистыми пятнами и уже мало чем напоминала белоснежный Gaint из последней коллекции, каковой являлась еще пару часов назад.
Короткие, пропитанные потом волосы свисали на покрасневший лоб, а через всю щеку тянулась черная полоса копоти. Но следов насилия на лице не было видно.
Напротив Солтиса стоял Губа в лихо сдвинутой на затылок шестиклинке.
— Повторяю вопрос. Зачем ты убил Князя и подставил Вальтера?
Солтис с трудом проглотил комок в горле и прохрипел:
— А я повторяю ответ: это ошибка!
Губа подошел вплотную к пленнику и резко выбросил вперед руку, почти коснувшись его лица растопыренными пальцами:
— Если все вокруг начнут сливать Даню Вальтера, я все равно останусь с ним. Я за него пасть порву! Повторяю вопрос: зачем ты убил Князя и подставил Вальтера?
Губа сделал еще одно движение рукой, будто хотел вцепиться в лицо этому холеному гаду. Солтис вздрогнул и отпрянул. Стул под ним пошатнулся, ножка подломилась, и грузное тело с криком упало на пол.
В этот момент дверь гаража распахнулась, и внутрь ворвался Воха. Выхватив на ходу пистолет, он точным движением направил его на Губу:
— Стоять! Руки! Что ты творишь, дурак? Тебя же на подписку выпустили!
Тот поднял руки и отступил к стене:
— Но я его вычислил! Слышь, братан, я его сейчас расколю!
— Никто никого не расколет! Поднял его! На раз-два!
Губа нехотя поднял Солтиса вместе со стулом. Пнул ножку ногой, чтобы конструкция удержалась, и отошел. Воха наклонился к пленнику. Пистолет оказался в опасной близости с его перепуганным лицом.
— Понял, Жора? У него крышу сорвало. Тебе лучше все рассказать!
— Да кто вы такие? Тебя, капитан, я знаю, правда, несколько иначе представлял наше сотрудничество, а кто этот тип? Потом, какой Князь, какой Вальтер?
— Слушай, Жора! Не лепи из меня идиота! Князь — тот, кого ты кинул. Он угрожал тебе! А связь с Вальтером для тебя — компромат! Тебе оба угрожали! И одного ты убил, а другого подставил!
— Да мы порешали все с Князем. Тихо. Не публично. Когда его убили, я не конкурента потерял, а партнера. — Воха почесал пистолетом себе за ухом, а Жора неожиданно перешел на фальцет: — Я же свой, мужики! Я по молодости в Чопе на контрабасе сидел!
Воха кивком подозвал Губу выйти из гаража. Когда оба ступили за порог, Солтис остался сидеть привязанным на стуле, однако на его лице читалось видимое облегчение.
За стенами гаража гулял теплый ветер и дышалось по-весеннему легко. Воха вобрал полной грудью свежий воздух и проводил взглядом легкое облачко, которое стремительно мчалось над жестяными крышами в сторону города.
Медленными ленивыми движениями он спрятал пистолет в кобуру под курткой и достал пачку сигарет.
Губа молча наблюдал за действиями капитана и ждал, пока тот начнет разговор. Воха протянул пачку сигарет Губе, но Петр отказался, коротко мотнув головой под кепкой. Тогда Калганов смачно затянулся и выдул колечко дыма в противоположную от Губы сторону. По-видимому, из уважения.
Некоторое время они оба молча наблюдали за этим колечком, которое понеслось вслед за облачком, пока и то и другое не растаяли в дымке из смога за верхушками тополей.
— Так. Сыграли мы в паре хорошо, Петр. По Станиславскому. Зритель поверил. Только на этот раз — в молоко. — Воха покрутил сигарету в своих пальцах и снова затянулся.
— Надо было все-таки твоего дружка подключить. — Губа понизил голос и уважительно добавил: — Шульгу.
Воха не сумел скрыть обиды:
— Боб — не Бог. Сами грамотные. — Спустя мгновение Воха знал, что пожалеет о сказанном, но остановиться уже не мог. — И между нами, Губа. Разве Вальтера не за что сажать? Ничего личного, просто согласись.
Повисла пауза. Губа окинул Воху тяжелым взглядом:
— Между нами, капитан. Может, ты и прав. Только, если за свое — плохо, но правильно, то за чужое — просто плохо.
— Согласен. Но и Жору этого мы, как видишь, прессуем за чужое. Как бы ни очухался да не побежал нас с тобой сдавать.
— Не побежит. По всему видно, понимающий товарищ.
В глазах у побратима Вальтера мелькнуло нечто наподобие азарта. И Калганов неожиданно увидел самого себя со стороны: он был такой же, почти всегда на стреме, достаточно одной команды и пальнет, легко и точно. А вот Боб и Вальтер… из другого теста, один советуется с пространством вариантов, посредством всяких там практик, другой шары катает ради того же эффекта. Спинозы, бляха, мыслители.
Воха подмигнул Губе, по-приятельски хлопнув его по плечу и оглянулся в поисках урны.
Щелчком отбросив окурок в сторону старой покрышки, доверху заполненной всяким мусором, он вошел следом за Губой в темный гараж. Все это время там кашлял господин Солтис, тоже, видать, по Станиславскому изображая понятливую жертву недоразумения.
Следователь Ярчук раскачивался на стуле перед заваленным бумагами столом в глубокой задумчивости. Кабинет его выглядел, как и одежда, беспорядочным и неопрятным.
Открытыми стояли и шкаф, и сейф, через один были выдвинуты ящики стола. Кругом валялись бумаги, папки, файлы. На первый взгляд могло показаться, что хозяин кабинета решил сделать в нем генеральную уборку — привести в порядок бумаги. Но беспорядок был перманентным. Ярчук считал, что таков стиль его работы и усматривал в нем какую-то хитрую систему.
Однажды помощница Леся попыталась привести кабинет шефа в божеский вид, и Ярчук устроил ей грандиозный скандал. На весь этаж он орал, что у него был порядок, что он точно знал, где и что лежит, а теперь ему приходится тратить уйму времени, чтобы найти нужный документ. Леся полдня прорыдала в дамской комнате, пока Ярчук под нажимом Петровича не извинился перед ней через закрытую дверь.
Вот и сейчас Ярчук принялся искать на столе нужный документ, резко вынырнув из ступора. От этого занятия его и оторвал Носов, ворвавшись без стука.
— Искал? — Переступая через стопку пухлых дел, он подошел прямо к столу.
Ярчук захлопнул папку, откинулся на спинку стула и вытянул перед собой жилистые руки с переплетенными пальцами:
— Искал. Кстати, убери со стула папки. Положи их на пол и садись.
Носов понятливо кивнул. Скоренько очистив себе место, он сел и выжидающе уставился на следователя.
Ярчук взлохматил и без того непослушные волосы и мрачно произнес:
— Плохи наши дела, Носов! Вернее — твои.
— С чего бы это? — Ярчук многозначительно промолчал. — Почему? — Носов переспросил уже менее дерзким тоном и заерзал на стуле.
— По кочану. У тебя с делом Мамедова полный абзац! Буду возвращать. Не доработано. Меня и Петрович ткнул носом в дело Носова, пардон за каламбур.
— Ты Вальтера посадить не хочешь?
Ярчук снова придвинул к себе папку и отвел глаза:
— Его посадить сильно хочешь ты, Лева. Так сильно, что страх потерял. И разум. У тебя же нет ничего!
Носов вскочил со стула, оперся руками на столешницу и прорычал в лицо Ярчука, чеканя каждое слово:
— У меня есть преступник, на котором пробы негде ставить!
— Без доказательств он не преступник. Так что это на твоей работе пробы негде ставить! — Ярчук повысил голос: — Следов подозреваемого на оружии нету!
— Вытер! Матерый!
— Сообщение, приглашение на встречу пришло Вальтеру с чужого телефона. Не с номера Князя.
— Номер купить можно! Любой!
— Все, Носов! — захлопнул папку Ярчук. — Одни косяки. Прав Калганов.
— Калганов, значит! — Носов побагровел. — Вальтера отмазывает. Ладно, разберемся!
Он выскочил из кабинета, громко хлопнув дверью. Ярчук постучал пальцем по виску и сам себя почувствовал неловко. «Что за мальчишество, ей-богу!» Чтобы снова настроиться на рабочий лад, он нажал на кнопку селектора:
— Петрович? Да, был! Только что вышел.
Тамара подъехала к кладбищу. Только когда крик ворон оглушил ее хриплым диссонансом, она заметила, что всю дорогу не включала радио. Когда пытаешься расслышать внутренний голос, посторонние разговоры «ни о чем» лишь создают помехи.
Припарковав машину у бровки неподалеку от центральных ворот, она спустилась на пару метров вниз, застревая каблуками в стыках брусчатки. Купив букетик первых весенних цветов у одной из бабулек, сидящей на ящике у остановки, она пошла знакомой дорожкой мимо плакучих рябин — тропой скорби, как она мысленно окрестила ее после похорон Макса. Между могилами уже вовсю зеленела свежая травка, и кое-где проглядывали лиловые глазки фиалок.
Природа возрождалась ежечасно. Возрождалась и робкая надежда на счастье. Думая о счастье, Тамара представляла себя рядом с мужчиной — сильным, верным и нежным. И этот абстрактный образ почему-то совсем не был похож на Виктора. Скорее, он напоминал кого-то из далекой юности. «Уже такой далекой!» Тамара вздохнула и огляделась по сторонам.
На кладбище было пусто. «Впрочем, не удивительно, ведь еще довольно рано, да и день самый что ни на есть будний». Однако на участке, возле места, где был похоронен Макс, на скамеечке между деревьями Тамара заметила сгорбленную мужскую фигуру. «Кто бы это мог быть? Только бы не грязный попрошайка. Денег не жалко, а вот настроение от такого «осквернения» сакрального места будет испорчено». Тамара ускорила шаг.
Навстречу ей поднялся Боб. У Тамары мгновенно сжалось сердце, и стало трудно дышать. Тем не менее, она нашла в себе силы дежурно кивнуть и слегка улыбнуться:
— Здравствуй, Боря! Не ожидала тебя здесь встретить. Сегодня ведь не годовщина.
— До годовщины еще далеко. И тогда здесь бывает много людей. Заезжал тут на СТО к знакомому «Кулибину», воспользовался случаем.
— Извини, если помешала.
— Да уж нет. Это я — третий лишний.
— Не говори ерунды.
Между ними возникло молчание, которое длилось с полминуты.
Тамара положила букетик на камень. Там уже лежал точно такой же. «Как он почувствовал? Вернее, как я почувствовала?» — мелькнула мысль, и абстрактный образ ожидаемого мужчины принял более четкие очертания.
Боб стоял вполоборота к Тамаре, собираясь уходить. Он и вправду чувствовал себя неловко и не хотел ей мешать. Но почему-то не решался уйти, медлил. Зная, что с ним творится, Тамара сама подошла к нему и взяла под руку, в ее огромных карих глазах стояли слезы:
— Когда мне плохо, я всегда прихожу к Максу за советом.
— Сейчас — из-за репортажа? — Боб не спрашивал, а утверждал.
— Неделю боялась выйти на улицу. Все думала: будут пальцами на меня указывать. — Тамара смутилась и провела рукой по короткому ежику волос.
Боб легонько похлопал ее по той руке, которая все еще лежала на его локте.
— Тома, не переоценивай влияние интернета.
— Наверное, я и вправду хватку потеряла. Раскисла совсем. Виктор предупреждал.
При упоминании имени Новака Боб нахмурился. «Хотя бы здесь, при Максе, помолчала бы». Тамара оглянулась на могилу Макса и тоже помрачнела. И зачем она только это сказала? Ей стало совестно:
— Давай провожу тебя до машины.
Боб кивнул, и они медленно побрели к выходу.
Тамара неожиданно для себя самой продекламировала:
До конца Тамара читать не стала. Слишком призывно звучали эти строки. Словно это она, как героиня стихотворения, умоляла Бориса посмотреть на нее и остаться с ней, потому что жизнь коротка и лучшая половина ее уже на исходе.
— Ранняя Цветаева, — Боб кивнул, уловив скрытый подтекст и смущение Тамары и поспешил переключиться на поэтессу: — Знаешь, отпевание самоубийц до сих пор запрещено, но для Цветаевой патриарх Алексий Второй сделал исключение.
— Я никогда не думала об этом. Знала, конечно, что она покончила с собой, времена такие были, лагеря, репрессии. Ну, да. Она же венчалась с Эфроном. Отец был выходцем из семьи священников. Думаю, для нее было важно, чтобы церковь ее не отринула. Завидую тем, кто может черпать силы в религии.
Пока они шли по аллее между могил, Тамара держала Боба под руку и инстинктивно прижималась к нему плотнее. Ей так нужна была его поддержка в этот тяжелый момент.
На ум пришла аллегория: вся их жизнь — это такая вот дорожка между могил. А в конце — их собственные.
Опять Тамара невольно сравнила реакцию Виктора, который пичкал ее таблетками и упрекал в непослушании, связанном с общением с Бобом, который просто подал ей руку. Между ними возникла молчаливая близость, которая пробуждала ложные надежды у обоих. И Боб осторожно, чтобы не обидеть, отодвинулся от Тамары.
— К новой семейной жизни готовишься?
Тамара вздохнула и тоже отстранилась:
— Знаешь, у меня странное чувство. С Максом у нас тоже случилось все быстро. Он буквально ворвался в мою жизнь.
— В нашу жизнь. Да, я помню.
Тамара пропустила это замечание мимо ушей.
— Но у Макса была и своя жизнь. Куча родни, они братались с моими на свадьбе. — Тамара невольно улыбнулась, вспомнив эту картину. — С Виктором все иначе. Вроде бы за эти месяцы я узнала и поняла его. Но, по сути, я ничего о нем не знаю. Каким он был ребенком? О чем мечтал, с кем дружил?
— А что, Новак до сих пор не познакомил тебя со своей матерью?
— Ты разве не знаешь, мама Виктора умерла!
Боб остановился и замер от неожиданности.
— Когда?
— Он сказал — несколько лет назад.
Боб собрался с духом.
— Тома, его мать жива.
Тамара замерла в шоке.
— Что?
— Прости. Я не хотел тебе говорить. Не считал себя вправе. Думал, ты знаешь о клинике.
Тамара резко развернулась к Бобу, взяла его за шарф.
— Шульга! Ты должен мне все рассказать. Сейчас же!
Из машины, припаркованной у входа в колумбарий, за Тамарой и Бобом наблюдал Сотник.
В кабинете оперов напарники вполголоса совещались о деле.
Воха сидел на краешке стола Кошеля и вполголоса посвящал его в обстоятельства допроса Солтиса. И Кошель, который еще не утратил иллюзий, что все должно быть строго по закону и по правилам, пришел в ужас:
— Но, это, же… произвол! Надо было вызвать повесткой и допросить!
— На каком основании? В качестве кого? Свидетелем? А где он засветился как свидетель? — Воха оглянулся на дверь и снова понизил голос: — А так наверняка. Этот Солтис или хороший актер от слова «очень», или мы с ним просто лажанулись.
Воха соскользнул со стола и подошел к окну. Эта мысль сверлила мозг со вчерашнего вечера. Глядя на опущенные плечи капитана, Кошель поднялся из-за стола и стал рядом.
— Он же попал между львом и крокодилом. Володя, он сыграл перепуганного! Дожимать его надо!
— На твоем месте я считал бы именно так. Но сейчас я на своем месте.
Прозвучало грубовато, но старлей не обращал внимания на тон Калганова. Главное, ему оказали доверие и он был за это благодарен. А то, что капитан психует, так оно и понятно. Такую кашу заварил. На кону не только должность.
— Володя, а что если…
В кабинет резко ворвался Носов.
Воха и Кошель демонстративно прервали разговор. Носов покосился на них, но промолчал. Открыв ящик стола, он взял какую-то папку и с шумом закрыл стол. Зыркнув на Воху недобрым взглядом, все так же молча вышел.
«Небось, от Ярчука?» Воха внутренне похолодел, вместо того, чтобы обрадоваться. Оглянувшись на дверь, он понизил голос до шепота:
— Вернемся к нашим баранам, Шурик. Постановка с гранатой выглядела так, словно оба вспомнили бурную молодость. Убийство Князя должно было выглядеть, как месть Вальтера. После чего сажают мстителя. Как думаешь, чего не учел убийца?
— По-моему, все. Даже то, что этим делом будет заниматься Носов. Раз Вальтера посадили.
— Это тоже. Но — мимо. Правильный ответ: Вальтер и Князь много лет не общались. У них нет общих друзей и врагов. Солтис этого не знал. Потому отпадает. Сдаешься?
Кошель поднял руки вверх. Воха отвернулся от окна и решительно подошел к двери, рывком открыл ее и выглянул в коридор. Но там было пусто. «Тьфу, ты! С этим Носовым у самого скоро паранойя разовьется!»
Воха пригладил встрепенувшийся от сквозняка чуб и продолжил:
— Танцевать надо оттуда. От прошлого. Им напомнили молодость, Шурик. А двадцать лет назад их связала не бандитская жизнь, а общая тайна.
— Какая? — подался вперед Кошель.
— У них на глазах убили офицера милиции. Они соучастники. И знают убийцу. Это некто Жора, человек-загадка. Бывший военный.
Калганов зашагал из угла в угол, заполняя собой все пространство небольшого кабинета. Кошель вжался в стену, чтобы не мешать.
— Откуда знаешь?
— От верблюда. Фокусы с гранатами — почерк военного. Стратег и тактик этот Жора. Теперь есть, кого искать.
— А Солтис, как раз Жора. Георгий.
Вдруг, до обоих дошел смысл сказанного и воцарилось молчание. Кошель глянул на Воху торжествующим взглядом. Иногда взгляд со стороны просто необходим, когда свой замыливается!
Новак подъехал к офисному центру и едва не зарулил на самые ступени парадного входа.
К нему поспешил парковщик в фирменном комбинезоне. Козырнул и остановился с протянутой рукой.
Новак вышел из машины, не заглушив мотор, на ходу бросил парковщику ключ и направился ко входу в здание. По одной походке шефа тот определил, что Виктор Захарович сегодня пребывает в отвратительном настроении. «Кого-то сегодня точно уволят!»
Да, Новак был взбешен. Пятнадцать минут назад Сотник доложил ему о встрече Тамары с Бобом. «Какая наглость! А ведь он предупреждал их и по-хорошему, и угрозами, например, навредить Вохе — все до лампочки! И нашли же место для свидания! На кладбище! Тамара тоже хороша — могла бы и предупредить, что едет на Байковое. Вот что значит свободный график. Пожалел ее, дал возможность отдохнуть, и вот к чему это привело. Так, с завтрашнего дня — полный рабочий день: с девяти — до шести, как у всех сотрудников. Неужели и к ней допустимы такие же претензии, как и ко всем женщинам, типа, больше им внимание, тем они скорее садятся на голову? Неужели он ошибся в ней?»
Погруженный в свои мысли, Новак не сразу заметил, что ему навстречу вышел как раз тот самый ненавистный Шульга. Мужчины практически столкнулись в дверях. Новак помрачнел еще больше, хотя это и казалось невозможным.
Нисколько не обращая внимания на мрачную физиономию визави, Боб миролюбиво поздоровался:
— Доброе утро, Виктор! Как удачно, что я вас встретил! В офисе сказали — вас нет, а дозвониться невозможно. — Боб кашлянул в кулак. — Да и по телефону такие вопросы не задают.
— В чем вопрос? У меня мало времени. — Новак потянулся рукой к дверям.
— Консультация. Финансовый вопрос. Вам знакома фамилия Кандауров?
По лицу Новака пробежала едва заметная тень.
— Нет. Это все?
— А название «Динамит-банк» о чем-то говорит?
— Только то, что он взорвался. Лет пять назад.
— Отлично. Значит, он был. А подробнее можно?
— Послушайте, Шульга! Вы мне больше не интересны. Я уделяю вам сейчас внимание по старой памяти. И ни коротко, ни, тем более, подробно ничего вам рассказывать не хочу и не буду. Считайте, что меня укусила муха. Вожжа под хвост. Любое другое объяснение. Прощайте!
Не сказав более ни слова, Новак обошел изумленного Боба и скрылся в дверях офисного центра. Таким Боб еще Новака не видел.
«Неужели Тамара уже с ним поговорила о матери? И Новак справедливо винит меня. Только в чем именно? Что там у них произошло?
С другой стороны, если бы что-то действительно произошло, Новак вел бы себя совершенно иначе. Такие как он, в ответ на любое событие в считаные минуты вырабатывают линию поведения и придерживаются ее, это было заметно еще в ту ночь в квартире Татарского, а сейчас Виктор вел себя так, будто его застали врасплох. Значит, информацию, выбившею из колеи, он получил буквально только что, по дороге в офис. И это никак не связано с матерью. Профиль не тот, как сказал бы психолог. Да, это что-то личное, но не мать! Скоро узнаем!»
Боб вернулся к мыслям о «Динамит-банке». «Новак ведь не шутил, когда сказал, что тот «взорвался», если бы он просто ерничал, то выбрал бы формулировку поточнее, например, лопнул. Виктор всегда точен в своих формулировках. Значит, банк такой действительно был».
Осталось найти Кандаурова.
Кошель спросил у прохожего нужный ему номер дома и потрусил вдоль указанного здания, высматривая на косых табличках над дверями подъездов номер нужной квартиры.
Только он собрался позвонить в домофон, как дверь открылась и вышла пожилая женщина. Кошель придержал дверь, пропуская пенсионерку, и затем зашел сам. Лифт, судя по цифре 9 на табло, торчал на последнем этаже, и Кошель решил, что поднимется пешком на нужный шестой этаж быстрее. Переведя дух на пятом, он осмотрел номера квартир и убедился, что находится почти у цели. На шестом этаже он нашел на площадке нужную 139-ю квартиру и позвонил в дверь.
В ответ на заливистую трель раздался громкий детский плач. Звук плача быстро приближался, и вскоре дверь приоткрылась.
В проеме показался парень лет двадцати с небольшим, в спортивках и тапочках на босую ногу. Клетчатая рубашка была до половины расстегнута, рукава закатаны выше локтя. Хозяин держал на руках полугодовалого ребенка, который плакал и норовил стянуть очки с носа отца.
Кошель почувствовал себя неловко, что вмешался в очень личную жизнь, но тут же оправдал себя — не по своей же воле:
— Костя? Хмелевский? Это я вам звонил.
— Вы не вовремя. Я как раз ребенка укладывал. — Костя вздохнул и отдал малышу очки.
— Но вы сами назначили время!
— Ну, раз сам назначил — проходите.
Кошель вошел в квартиру. Повсюду царил беспорядок, какой обычно бывает, если в доме есть маленький ребенок. На батареях отопления, на складной сушилке и на спинке детской кроватки висели ползунки, кофточки, чепчики. На гладильной доске — стопка детского белья. На полу валялись разбросанные кубики и мягкие игрушки.
Костя указал свободной рукой на кресло.
— Уберите памперсы на журнальный стол. Садитесь. Я в декретном отпуске. Вернее, в академическом. Мы с женой так решили. — Костя словно оправдывался за то, что нянчится с сынишкой.
— Она тоже студентка? — Кошель понятливо кивнул.
— Студент — я. Жена перевелась на заочный. У нас интернет-магазин. Она ведет дела, сама с экономического.
— А вы решили по стопам отца на юрфак?
Костя хмыкнул, при этом продолжал забавлять ребенка, чтобы тот не плакал.
— По стопам — красиво звучит. Но увы. Я не знал отца, он погиб до моего рождения. Так что — никаких традиций, никакой наследственности. Мама настояла, крестный помог. Но я все равно на экономический переведусь.
— Но фотографии отца у вас хранятся? — Кошель поторопился предупредить отказ: — Ваш крестный, подполковник Хорунжий, сказал.
— Да. — Костя замялся. — Но они специфические. Мама хотела их выбросить. А я себе забрал.
— Почему выбросить? Это же память! — Кошель искренне удивился.
— Для нее память — свадебные. А я считаю, память всякая нужна. Я хоть на фотографиях отца увидел. Вот и держу у себя те, что в уголовном деле были.
— Где он в бандитской компании? Под именем другого человека?
— Они самые. Только на тех фото — отец. Под каким именем его знали те бандиты, не имеет значения.
— Вот на них я и хочу посмотреть. И сфотографировать, если можно.
— К чему такой интерес через двадцать лет?
— На ней не только ваш отец похож на себя. Рядом с ним его убийца, которого можно узнать через двадцать лет. — Кошель понизил голос, словно опасался испугать ребенка. Костю это тронуло.
— Хорошо. Побудьте пока с малым.
Он посадил малыша в кроватку и вышел.
Тот сразу же перевернулся на живот, поднялся на руках и уставился на Кошеля большими карими глазами, раздумывая, заплакать ли ему прямо сейчас или все-таки подождать.
Кошель взял со стола погремушку и начал трясти ее над головой ребенка. Круглое личико малыша тотчас исказила гримаса, он скривился, приготовившись заплакать, но тут как раз вовремя подоспел Костя. Он подхватил сынишку на руки, и тот снова переключился на очки.
Под мышкой Костя держал стандартный альбом для фотографий.
— Берите, берите! Не стесняйтесь, — он взглядом указал на альбом и улыбнулся. — Руки заняты. Ищите где-то в конце.
Кошель аккуратно взял альбом, стараясь особо не приближаться к малышу, который его явно побаивался.
Деликатно сдвинув в сторону пачку детского питания, он положил альбом на стол и раскрыл на последнем развороте. Костя кивнул:
— Вот. Это — отец. Кто остальные не знаю и знать не хочу. Узнавайте сами.
Кошель вытащил фотографии из целлофановых конвертиков и стал их снимать на свой мобильный телефон.
На фото были одни и те же мужики: за столом, на берегу речки, у машины. Лиц почти не было видно — сделанные «мыльницей» снимки были плохого качества и успели пожелтеть от времени. Но тем не менее, Вальтера на них узнать можно было. А значит, при должном везении и других тоже.
Тамара вбежала в приемную, проигнорировав вежливое покашливание секретарши. Она сломала каблук по дороге и поэтому слегка прихрамывала. Наверное, поэтому, когда она ворвалась в кабинет, Виктор решил, что с ней что-то случилось.
Он вскочил с места, забыв, что еще час назад сам был готов устроить ей выговор. Но ее глаза, в которых полыхали гневные молнии, убедили его, что с ней все в порядке, по крайней мере, по части физического здоровья. Тогда он снова сел и решил помолчать, дав возможность Тамаре начать разговор, и она не заставила себя ждать, спросив еще с порога:
— Твоя мама в клинике?
Виктор сложил руки на груди и откинулся на спинку кресла. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Что ж, он всегда знал, что эта информация может однажды просочиться, поэтому отчасти уже был готов к этому разговору.
— Тома! С матери пылинки сдувают! В одной из лучших клиник! В этом ты меня упрекаешь?
— Нет, не в этом. — Тамара расставила руки, опираясь о его стол, лицо ее раскраснелось. — Ты сказал, что ее нет в живых!
Она смотрела взыскивающим взглядом прямо Виктору в глаза, и ему стоило определенных усилий не отвернуться.
— Да, я дал слабину! — Он таки отвел глаза. — На свадьбу съедутся твои одесские родственники! А у меня всей родни — неродная больная мама!
Жалобные нотки в его голосе прозвучали фальшиво.
— Конечно! Больная мать не ровня успешному господину Новаку! Человеку с обложки «Престижа».
Тамара схватила со стола свежий номер журнала с отфотошопленным портретом Новака на обложке. Он здесь ей не нравился, еще с того момента, как прислали верстку на утверждение.
Повертев журнал перед лицом Виктора, она швырнула его обратно на стол. Он прошуршал по разложенным бумагам и раскрылся прямо на развороте с интервью.
«Бог мой! Неужели же он не понимает, что сотворил с матерью своей ложью? Неужели его не мучает совесть?» — Тамара смотрела на лицо человека, которое столько раз целовала, и чувствовала подступающий к горлу спазм.
Под ее испытующим взглядом Новак встал и как ни в чем не бывало оправил лацканы пиджака.
— Да! Это мой комплекс! Но я борюсь с собой! То, что моя мать в закрытой клинике, никому не вредит, — Новак сжал кулаки, — вредит другое.
Тамара опешила от такой его реакции. Она не ожидала, что так легко попадется на эту старую удочку: — хочешь избежать нападения, обвини сам.
— Что именно?
— Если кто-то сует нос в чужие дела. Ты разве не поняла до сих пор? Шульга мстит мне за то, что у нас все хорошо! И это пакости с его стороны. Но и ты тоже хороша, Тома!
— А ко мне-то какие претензии? — Она нервно рассмеялась и отступила на пару шагов. Ей почему-то захотелось сейчас держаться от него подальше.
— Да, мать — моя тайна, но она невинна по сравнению с твоей. — Новак говорил совершенно спокойно.
— И в чем же я виновата? — Тамара наклонила голову на бок и сощурила глаза.
— Ты встречаешься с Шульгой. Втайне от меня.
— Это была случайная встреча. Я не считала нужным сообщать тебе о посещении кладбища. Это было очень личным, к чему ты не имеешь отношения. Я не знала, что там будет Борис.
— Хорошо. А в парке вы тоже случайно встретились?
— В парке? Когда? И откуда ты знаешь?
— Знаю! И не только об этом. Я могу назвать каждый день, место и время!
Тамара секунду-другую переваривала услышанное. Затем побледнела и взялась за стол. Голос ее стал бесцветным и сиплым:
— Виктор! Ты следил за мной? Не могу поверить — ты опустился до слежки!
И тут Новак понял, что в запале сказал лишнее. Он попытался все исправить:
— Тома! Послушай!
Но Тамара покачала головой, отгораживаясь от него двумя руками.
Новак остановился на полпути к ней.
— Тамара! Ты меня не так поняла! Давай поговорим спокойно!
Но она не желала больше разговаривать. Выпрямившись и убрав с лица непослушную прядь, она решительным тоном ответила:
— Я все поняла правильно, господин Новак! А главное — очень вовремя!
Тамара вскинула голову и, прихрамывая, вышла из кабинета. Монстеры в напольных вазонах закивали лаковыми стеблями от поднявшегося сквозняка, будто бы в прощальном жесте. Хлопнула дверь.
Новак схватил журнал и швырнул его в угол. «Что делать? Что теперь делать?» Судорожно перебирая варианты в уме, он расстегнул вторую пуговицу сверху на рубашке.
Собирая вещи в своем кабинете, Тамара вдруг обнаружила, что ей не во что их складывать. Нужна была большая коробка. На кухне она видела одну, в которой доставляли пачки бумажных полотенец.
Все так же прихрамывая, она прошла через весь коридор офиса на кухню, едва удерживая себя от желания броситься бегом. Ей было страшно. «Бессовестный поступок, причем сразу два: «похороненная» мама и слежка, приподняли край маски, из-под которой вдруг обнаружилось лицо представителя совсем другого вида. Рептилия. Холодные глаза с вертикальной черточкой зрачка!»
Когда-то уже Виктор снился ей таким в кошмаре. Она еще начала после этого сна шить куклу в терапевтических целях, собирая воедино мозаику своей личности.
«Нет, нет! Такого не может быть. Виктор был близким ей человеком, чтобы… Что бы что?» Тамара осеклась.
Для нее понятие совести было настолько незыблемым и привычным, что срабатывало как рефлекс. И поэтому, когда Виктор вдруг поступил так с матерью, она попыталась поскорее дать этому свои объяснения: «Он подкидыш, травмированный в детстве. Возможно, его мать совсем не любила его и даже наказывала, применяя рукоприкладство, пока он не вырос достаточно, чтобы дать сдачи. А в случае со слежкой он был просто ослеплен ревностью. Трудно винить его в том, что у него сдали нервы, ведь Шульга — достойный соперник, что ни говори. К тому же, я действительно встречалась с Борисом. Правда, не в романтическом плане, как подозревал Виктор». Тамара вспомнила, как читала у американского психолога Марты Стаут: «Совесть — наш всезнающий надсмотрщик, устанавливающий правила во всех наших действиях и определяющий меру эмоционального наказания, когда мы эти правила нарушаем».
«Возможно, поэтому Виктор так много работал по ночам? А лишение отдыха было его мерой наказания самого себя? Хватит его оправдывать! Ведь он совершил преступление и в том, и в другом случае. А если бы я стала его женой официально? Он бы приковал меня наручниками к батарее?» Эта дикая мысль отчего-то не показалась ей бредом воспаленного воображения.
Вернувшись с картонной коробкой в кабинет, она снова прошлась по ящикам стола. Собрала кое-какую косметику. Любимую ручку от Fisher Space, подарок Вохи, который обожал космические приколы, а ручка была сконструирована для космонавтов и писала даже в невесомости. Ежедневник. Из шкафа забрала чистую одежду. Иногда приходилось идти на встречу, и не было времени заехать домой переодеться. Туфли-балетки, чтобы ноги могли отдохнуть от каблуков. Конечно! Как она могла забыть! В них она тут же с удовольствием и переобулась, наконец-то избавившись от сломанного каблука. «Вот, пожалуй, и все». Тамара бросила прощальный взгляд на кабинет и вышла. Она поймала себя на том, что при этом не испытала ни малейшего сожаления. Она ведь изначально не хотела здесь работать, Виктор надавил на нее. И она просто не устояла перед силой обаяния его личности. А ведь обаяние бывает и отрицательным, как говорят кинорежиссеры при поиске протагониста для главного героя.
Прижимая к себе коробку, в которой так легко уместилось все, что подтверждало ее личность, Тамара бесшумно прошла по коридору. Тем не менее, из дверей кабинетов ей вслед то и дело выглядывали сотрудники. Они перешептывались и переглядывались. По-видимому, весть о скандале в кабинете шефа успела разлететься со скоростью света.
Тамара прошла мимо аквариума со скатами, мимо приемной Новака. Из дверей выскочила секретарша. Тамара на ходу кивнула ей и не стала дожидаться лифта. Чувствуя спиной взгляд, полный презрения, она поспешила по лестнице вниз с тяжелой коробкой в руках, то и дело невольно оглядываясь: «А вдруг сейчас схватят или остановят?»
Но ее никто не останавливал. «Зачем? Если установленную слежку еще никто не отменял».
Тамара старалась ехать медленно, но нога сама нажимала на педаль газа, чтобы мелькавшие все быстрее за окном посадки пирамидальных тополей отвлекали от тяжелых мыслей. «Главное, не поддаваться панике!» Но она не могла остановиться. Ей хотелось вычеркнуть из памяти все дни, проведенные с Виктором, как входящие звонки из истории ее телефона. «Господи, ведь он и телефон, небось, регулярно изучал?» Сейчас Тамара могла поверить во все что угодно, кроме проявлений внутреннего благородства у Виктора Новака. Человека, который чуть ли не стал ее мужем, ее половиной. «Что ж… Кредит доверия подорван…»
Лишь одно действие сейчас могло принести ей ощутимое облегчение, пока она не подвергла себя и других возможному ДТП, все увеличивая скорость. И Тамара резко развернула машину, чтобы помчаться по проспекту Победы в салон для новобрачных в потоке таких же безумных водителей, летящих по своим насущным делам.
Спустя каких-то 10 минут она припарковала машину у сверкающей витрины. Едва завидев через стекло знакомое авто, хозяйка сразу же поспешила навстречу своей вип-клиентке. Как только Тамара переступила порог, Полина бросилась с дежурными приветствиями:
— Тамарочка! Надо же! Как кстати! Только собиралась вам звонить.
— Зачем? — Тамара удивилась, а внутри вся сжалась от страха. Неужели Виктор просчитал ход мыслей? Успел набрать Полину? Предупредить? Операция «перехват»?
— Ваше платье готово! Портниха приглашает на последнюю примерку, — прощебетала Полина.
У Тамары отлегло от сердца.
— А! — Она даже позволила себе слегка улыбнуться. — Только, знаете, Полина, примерки не будет!
— То есть как не будет?
— Ничего не будет. Я оплачу заказ. А платье можете продать.
Полина пребывала в полной растерянности, она хлопала ресницами и пыталась подобрать слова:
— Но… Как же так? Заказ уже оплачен. Все уже оплатил господин Новак… То есть ваш жених…
— Если оплатил, то отправьте заказ ему!
Тамара вышла, оставив Полину в недоумении.
«Почему она в балетках? — сейчас эта мысль занимала Полину гораздо больше, чем отказ Тамары от примерки. — В конце концов, предсвадебной истерии подвержен высокий процент клиентов, и эта высокомерная выскочка с дурацким именем не исключение. Еще помирятся».
Полина проводила взглядом автомобиль и отправилась к себе пить кофе. «Хотя лучше бы не помирились!»
Пока Воха просматривал фотографии Кости Хмелевского, старлей сопел рядом. Он наблюдал, как Воха крутит телефон под разными углами, снова и снова возвращаясь к снимкам. То увеличивая изображение, то опять уменьшая.
Через некоторое время, после того как Шурик изучил узор на растрескавшейся оконной раме, форму своих ногтей и щербинку на чашке Носова, он решил проявить нетерпение.
— Третий раз смотришь. И никого не узнал?
— Как раз узнал. Да, это, таки он. Только вот что интересно: двадцать лет назад он был толстым и рыхлым, а сейчас накачал такие формы, что фиг узнаешь. Мужики с возрастом набирают вес и расплываются, а этот, видишь, наоборот. Но узнать его все-таки можно. Князь тоже наверняка узнал. Поэтому и застрелили. Ты прав, Шурик.
Воха смотрел на Кошеля уставшими глазами и выглядел старше, чем несколько часов назад. Шурик уже привык к этой метаморфозе. Капитан словно сдувался, когда оказывался прав: рвение и азарт, превращавшие его подчас в сущего мальчишку, сталкиваясь с реальностью, гасли, как утренние фонари на Днепровской набережной.
Воха не любил, когда он оказывался прав, потому что это означало, что где-то кого-то убили. И за сроком давности преступление для него не теряло своей острой и жестокой очевидности.
— Не понял! — Кошель вернулся мыслями к делу.
— К гражданину Солтису опять вопросы появились.
Воха вернул Кошелю телефон и достал визитку Солтиса. Набирая на клавиатуре номер, он смотрел на дверь, где все еще висела его мишень с точками выстрелов, кучно лежащими возле условной головы.
Кошель повернул ручку на раме окна книзу, откуда, как ему показалось, неожиданно потянуло холодом. Но окно было закрыто. А на улице в безоблачном небе цвета берлинской лазури вовсю сияло солнце. Откуда же этот «холодок» по спине?
Предчувствие?
Воха вошел в спортивный клуб «Ритм», и в нос ему сразу же ударил ощутимый запах потных человеческих тел. «Все правильно!» — новый клуб обретал жизнь, и Воху это порадовало, несмотря на мрачный повод для этого визита. Даже самому на мгновение захотелось сунуть наушники в уши и побежать по беговой дорожке, пока поджилки не начнут трястись, а потом, сойдя на твердую поверхность, ухватиться за поручень, чтобы «вертолеты», как после первой пьянки, не унесли прочь. «Эх, давно забытые ощущения!»
Поискав глазами хозяина, Воха наткнулся на фигуру в облегающем спортивном костюме, в которой не сразу узнал Мальцева. Тот заметно похудел и был всецело поглощен тренировкой — жал штангу и шумно отдувался. Наконец, заметив долговязого опера, Мальцев опустил железо и встал ему навстречу. По дороге он захватил полотенце, прозрачную флягу с водой и жадно пару раз отхлебнул из нее, зубами закрывая заглушку. Уже у входа в зал, где Воха неуклюже топтался в голубых бахилах, он широко заулыбался и протянул руку, все еще подрагивавшую от напряжения. Воха нехотя ответил на рукопожатие. Мальцев сделал приглашающий жест рукой, означавший что-то наподобие: «Мой дом — твой дом!»
— Рад, что вы вернулись, Владимир, и что согласны войти в нашу команду. — Мальцев говорил чуть громче, чем обычно. Видимо, все еще отдувался после «жимов». — Да проходите, проходите!
Они прошли в глубь зала и остановились у тех тренажеров, на которые можно было присесть. Однако капитан вел себя странно, он то и дело оглядывался по сторонам и совершенно не слушал хозяина, наконец, словно очнувшись от своих мыслей, он спросил:
— А где господин Солтис?
— Он нам не нужен. — Мальцев махнул рукой и легко сел на тренажер верхом. — Обсудим детали?
— Сначала обсудим, как вы поставили задачу каждому: замести любые следы из прошлого. В том числе и Солтису.
Воха остался стоять.
— Какие следы? — Мальцев вытер лоб полотенцем, свисающим с багровой шеи.
— Любой, кто приходит в политику, выходит из тени.
— Конечно. Так принято везде. — Мальцев улыбнулся, как будто Воха был школьником, сдающим таблицу умножения.
— Однако не афишируете, что двадцать лет назад вы, Юрий Мальцев, были Георгием Тихоновым. А потом имя поменяли. Взяли фамилию жены.
— Это преступление? — Мальцев прищурился и перестал улыбаться.
— Нет. Как и то, что Юрий и Георгий фактически одно и то же имя. Тогда вы, Жора, владели страховой компанией «Восток». Хотя к страховому бизнесу вы, бывший офицер, отношения не имели. Рапорт написали, когда начала валиться армия.
— Это преступление? — Мальцев привстал и отставил флягу.
— И это нет. Как и то, что фирмой «Восток» вы владели на бумаге. А в жизни курировали криминальные бригады. А вот это — уже преступление.
— И вы можете доказать? — Лицо Мальцева приобрело совсем иное выражение.
«С таким на билборде не покрасуешься», — Воха со скукой наблюдал за переменами, происходящими у него на глазах. Таких вот «братков из лихих девяностых» он немало повидал на своем веку и поэтому спокойно продолжил:
— Да. Обязательно. Осенью девяносто пятого был убит офицер милиции Константин Хмелевский, внедренный в ваше окружение. С тех времен остались групповые фото. На них вы и Хмелевский в разных компаниях.
— Да, тогда модно было делать групповые фото в случайных компаниях. Что тут криминального?
— Меньше чем через месяц после убийства Хмелевского вы официально сменили фамилию и род занятий. Совпадение? Не думаю.
— Вам бы романы писать, Калганов. — Мальцев слегка расслабился и снял полотенце с шеи.
— Все это время двое людей, на глазах у которых вы убили милиционера, были для вас не опасны. Вы даже не общались два десятка лет. И вдруг у Георгия Солтиса возникает конфликт с Князем, который устроили вы. Князь идет не к нему, а к вам. Хочет разобраться. И узнает в респектабельном Мальцеве, будущем политике, того самого Жору. Узнал он — узнает и Вальтер. И вы решили убрать обоих. Одним махом. — Воха устал от слишком долгого для него спича и позволил себе вздохнуть. На Мальцева он смотрел безо всякого выражения.
Тот потянул змейку замка на спортивной кофте, и на футболке под ней выступили свежие пятна пота.
— Что вы хотите, Калганов?
— Уже ничего. Кроме вашей очной ставки с Вальтером.
Мальцев замолчал. Что-то обдумывая, он, как бы невзначай, взял блин от штанги и сделал несколько жимов.
— Сколько хотите, чтобы Вальтер не вышел? Он ведь грешник еще тот!
— Согласен. Но каждый должен отвечать только за свое.
Мальцев резко поднял руки, в которых был зажат тяжелый блин и швырнул его в Воху. Тот успел увернуться. Мальцев схватил второй блин, и стал двигаться по залу так, чтобы противник оказался зажатым в угол. И хотя Воха разгадал ловушку, избежать ее он уже не мог. Мальцев замахнулся вторым блином, целясь капитану в голову. Зажатый в углу Воха на этот раз уклониться не мог.
И вдруг раздался резкий крик:
— Так и стой! Держи! Опустишь руки — стреляю!
Через зал бочком двигался Кошель с пистолетом, нацеленным прямо на Мальцева. Рука у старлея не дрожала и, казалось, удлиняется по мере его приближения. Жора, он же Юрий, замер. А вот его руки, удерживающие тяжелый блин, как раз начали дрожать. Он прикрыл глаза. Что-то неуловимое во всей его фигуре давало понять, что внутренне он уже сдался.
Блин с грохотом упал на прорезиненную поверхность.
Группа захвата вывела Мальцева из клуба в наручниках. Он все еще был в тренировочном костюме. Из кармана кофты торчала бутылка с водой.
Воха с Кошелем наблюдали за процессом, стоя чуть в стороне, будто бы это не они только что раскрыли дело двадцатилетней давности. Калганов не заметил, как начал думать вслух: «Не полез бы Мальцев в политику, может, и отсиделся до естественного конца. Известности захотел. Влияния. Уважения». Повернувшись к Кошелю, он перешел уже на будничный тон доклада:
— Солтис рассказал, как Князь ездил к Мальцеву. Но для него эта встреча ничего не значила. А Князю стоила жизни. Теперь только один вопрос решить осталось.
— Какой? — Кошель напрягся. Ему этот захват стоил определенной доли нервных клеток, и он все еще чувствовал адреналин и сухость во рту.
— Как бы Носыч со стыда не удавился. Потеряем человека.
Кошель рассмеялся и с деланым сочувствием вздохнул.
Наконец-то его стало отпускать. Вдруг Калганов присел на корточки и позвал: «Кис-кис». Кошель проследил за его взглядом и заметил, как из водосточной трубы высунулась рыжая морда с подранным ухом. Рыжий, как и сам капитан, кот глянул на них без особого интереса, лениво зевнул и исчез обратно в трубе.
— А вот нам еще рановато на боковую. — Калганов поднялся и одернул полы куртки. — Витя Кораблик небось заждался!
Кошель не понял этой реплики, так как про ту встречу Калганова с Вальтером в СИЗО не знал, поэтому он решил на всякий случай промолчать. По опыту совместной работы, он уже знал, что капитан не на все вопросы отвечает сразу. «Ничего. Подождем!»
Перед зданием следственной тюрьмы вышагивал серый человек в кепке. Руки за спиной, голова ниже плеч. Знай, смотрит себе под ноги. Будто птица скачет с места на место в поисках крошек. По всему видать, нервничает, боится, что в последний момент судьба выкинет новый фортель и фортуна отвернется.
Так он и думал, наматывая круги и опасаясь поднять взгляд на ворота. «Появятся какие-нибудь новые доказательства. Или всплывут старые делишки. Хотя Калганов клятвенно заверил, что Вальтера сегодня точно выпустят!»
Наконец ворота медленно разъехались, и показалась знакомая фигура с вещами в дешевом прозрачном пакете.
Вальтер передернул плечами, словно сбросил тяжелый груз, и поискал кого-то глазами. Завидев Губу, он глубоко вздохнул и только тут окончательно поверил в свое освобождение. Оглянувшись, уже как прежний Вальтер, он с барской небрежностью махнул сопровождающему, мол, все, дальше сам. Свежий воздух опьянял его медовой сладостью распускающейся листвы, птичий щебет оглушал брачной суетой, и внутри щемило при виде того, как Губа идет ему навстречу.
Сначала Губа шел медленно, потом зашагал быстрее и наконец побежал, смешно приволакивая правую ногу.
— Не усидел? — Вальтер усмехнулся, разглядывая морщинистое рубленое лицо друга, на котором по-детски отражался неподдельный восторг.
Поодаль чернел «геленваген», вымытый, по этому случаю, до блеска. Губа коротко кивнул.
Схватив Вальтера за протянутую руку, он перестал сдерживаться и крепко его обнял. Вальтер похлопал друга по плечам и несколько раз быстро моргнул. Песок в глазах, за который он принял наворачивающиеся слезы, мешал ему навести фокус. Но он и без того знал, что за их встречей из своей легковушки наблюдает обозленный Носов. «Пускай себе наблюдает. От нас не убудет».
Сегодня Лариса наконец-то надела любимую короткую кожанку темно-синего цвета и даже подвела синим карандашом глаза. «Ярковато, как для дневного макияжа, но весна требовала красок и дерзости. Боже, как же хорошо избавиться от всей этой лишней зимней одежды и двигаться налегке!»
За прошедшие пару дней Лариса слегка осунулась, ведь теперь можно было не готовить, ожидая Калганова с работы, но этот факт ее скорее радовал, чем огорчал. Ямки под скулами казались ей признаком некоего аристократизма и выгодно подчеркивали большие глаза. Волосы, перекрашенные в естественный русый, придавали ей вид серьезной женщины. На Западе блондинок воспринимают иронично, а ей нужно было выглядеть солидно, даже если новый цвет ее немного старил.
В брючном костюме и туфлях на низком каблуке она двигалась иначе, чем на привычных каблуках, и Заплава не сразу ее узнал. Сверившись с адресом и понаблюдав за журналисткой еще некоторое время, майор наконец вынырнул ей наперерез и перехватил уже у самой машины.
— Лариса Александровна! Это я вам звонил. Моя фамилия Заплава.
Лариса смерила его взглядом и хмыкнула, мол, именно таким я вас и представляла. А вслух сухо отрезала:
— Я по телефону сказала, что меня не интересует ваше предложение.
— Но, если я объясню подробно и лично, вы поменяете мнение.
— Вряд ли. — Лариса усмехнулась. — Мы с Володей Калгановым были близки. А я не так воспитана, чтобы гадить близким людям. Даже если мы расстались.
— Тогда вас пригласят повесткой и обяжут помогать следствию. — Заплава развел руками, играя роль доброго и заботливого дядюшки.
Лариса глянула на окна своего старого дома, на скамейку перед парадным, затем перевела взгляд на выезд со двора, за которым денно и нощно гудел проспект, и улыбнулась.
Заплава удивился, в ней не было ни капли страха перед представителем серых шинелей, который был свойственен всем людям из постсоветского пространства. И хотя Лариса была еще молода, работа в масс-медиа научила ее быть обходительной с такими, как Заплава. Сейчас же она демонстрировала полную внутреннюю свободу и вкупе с переменами во внешнем облике Заплаву это насторожило. Что он упустил из виду? Что не так?
Молча обойдя майора и пикнув сигнализацией, Лариса открыла дверцу машины. Заплава тут же ухватился за дверцу, не давая ей сесть:
— Никуда меня не вызовут. Меня уже пригласили. В Лондон. — Лариса выразительно посмотрела на его руку и подняла глаза.
Эта информация оказалась для Заплавы полной неожиданностью, и он нехотя отступил.
— Почему именно в Лондон?
Лариса видела, как майор на глазах теряет лицо. Ведь по долгу службы он обязан был быть в курсе. Ей даже стало его немного жаль, как профессионал, она понимала его чувства и поэтому решила обрисовать всю картину, к тому же это давало ей возможность еще раз потешить свое самолюбие.
— Там открывают редакцию, которая будет освещать события в Украине для британцев. А у меня хороший английский. Самолет завтра. Так что ищите других союзников против Калганова.
Лариса села на водительское сиденье и захлопнула дверцу. Заплава так и остался стоять перед машиной. И только когда раздался резкий гудок сигнала, майор резво отскочил в сторону.
Лариса включила радио. Лаундж-музыка соответствовала ее внутреннему настрою. Медленный саксофон и шум моря. То, что нужно! Агрессивные ритмы города за окном мешали радостному предвкушению новой жизни, поэтому она сделала звук погромче. Лариса ехала плавно в третьем ряду и представляла, как совсем скоро она воочию увидит галереи современного искусства, музеи с мировой бесценной живописью, дизайнерские витрины от модных домов на Пикадилли, соревнующиеся между собой тематическим дизайном, Букенгемский дворец с его традиционным караулом. И конечно, Бэйкер-стрит.
Вдруг в памяти всплыла картинка — плакат на стене Вохиной спальни, где Шерлок Холмс в исполнении Бенедикта Камбербэтча стоит у желтого смайлика на стене. Лариса улыбнулась. «Милый мой Рыжик!»
Свернув на ближайшую улочку, она остановила машину и достала телефон. В контактах номер Вохи все еще числился в избранных.
— Алло! Калганов? Не клади трубку. Нужно встретиться. Срочно!
На стихийном рыночке, возле выхода из метро «Левобережная», как обычно в эту пору дня, велась оживленная торговля.
За рядом официальных и вполне цивильных ларьков вырастали ряды стихийные из теток с беляшами и семечками, похожими друг на друга так, будто фракталы из компьютерных игр: фигурами, платками, чунями с меховой опушкой и сумками-кравчучками на колесиках.
Следом за тетками возвышались чернобровые парни неопределенной национальности и возраста с неизменными горками приправ, орешков и кураги. Но в это воскресное утро, хотя до Вербного воскресенья оставалась еще целая неделя, торговали еще и «залетные», в которых легко угадывались местные алкаши — ветками пушистых сизых «котиков».
Эх, весна! Люди брали веточки вербы, повинуясь минутной прихоти, и прижимали их к лицу в предчувствии скорого тепла. И тепло вдруг разливалось внутри сердец так, что хотелось смеяться и шлепать по лужам, как в детстве.
— Алло! Привет! Да, сто лет. Это точно. Я просто хочу тебе сказать… Я люблю тебя!
Боб услышал краем уха чей-то телефонный разговор и в который раз удивился. Люди все еще не растеряли способности любить и говорить друг другу об этом не только в дешевых сериалах.
На бровке у тротуара за ларьком припарковался мини-автобус. Водитель — молодой парень с жидкими усами, и женщина за сорок в шапке с помпоном выгружали ведра с розами. Они торопились, так как бусик перекрыл проезд, и уже раздавались нетерпеливые гудки нервных водителей.
К женщине подошел Боб:
— Бог в помощь!
— Можете побыть Богом и помочь, — предложила женщина с властными нотками в голосе. Боб взял ведро с ярко-красными розами и поставил в ряд с другими. Женщина глянула на него с интересом, но больше не добавила ни слова.
Когда все цветы были выгружены и машина отъехала, она заправила выбившиеся пряди волос под шапку и повернулась к Бобу. Без предисловий и благодарностей женщина продолжила начатый по телефону разговор, догадавшись, что помощник нарисовался тут не просто так:
— Я вообще не понимаю, почему ваш коллега ко мне приходил.
— Вашего супруга, Любомира Добродея, сбила машина. Верно? — Боб не ждал подтверждения известного факта, риторический вопрос просто обрисовывал картину произошедшего. — А водитель скрылся с места преступления.
— И что с того? — Женщина пожала плечами. — Когда наша фирма лопнула, Любомир попробовал бомбить на машине. Его вычислили конкуренты около аэропорта. Разбили машину, сломали ребра. Он тогда и запил.
Видно было, что она давно уже смирилась с горем.
Боб посмотрел на ее покрасневшие руки в перчатках с обрезанными пальцами и почему-то вспомнил Лидию Чайковскую. Что-то в них было общее. В интонациях, во всем облике. Чувствовалось, что, как и Чайковская, вдова Добродея знавала лучшие времена и сама была когда-то работодателем. Жизнь потрепала ее, теперь она вкалывала на «дядю», но привычка командовать осталась, как и поблекший шик ее брендовой одежды.
— И все-таки Максим Воропай приходил к вам. Какие вопросы задавал? Может, о знакомых вашего мужа?
— Да растеряли мы всех знакомых! Теперь хоть ясно, что грош им цена! Я еще говорила тогда Любчику: «Куда пошел, на ночь глядя. Какая встреча? Дома сиди!» За бутылкой он поперся! А встречу придумал!
Боб насторожился.
— Стоп! Перед тем как попасть под машину, ваш муж вдруг засобирался на важную встречу?
— Это он так сказал! Ну, все! Не мешайте мне работать. Я на хозяина тружусь. Мне план сдать надо.
Боб отошел в сторону, давая дорогу потенциальным покупателям. Все, что он хотел, он уже узнал.
В управление через вертушку проходной протиснулся Носов. Вид его был мрачен, он смотрел невидящим взглядом куда-то внутрь себя, и то, что он видел там, ему так же не нравилось, как и все, что окружало снаружи. Дежурный на входе отдал ему шуточную честь двумя пальцами у виска.
Носов побагровел. Он хотел было сказать в ответ что-то резкое, но передумал. «Мужайся, Лева!» Быстро пошел дальше, лишь рукой размахивал резче, будто заранее отсекал лишние взгляды. Ему еще предстояло пройти через строй деланого сочувствия и откровенных насмешек: «Лева, когда погоны обмывать будем?»
Черт его дернул раструбить на все управление, что дело Вальтера сулит ему и повышение, и премию. «Калганов, сукин сын, как в воду глядел. Знал, выходит!»
По коридору навстречу Носову шел крупный мужчина в добротном клетчатом костюме, распространяя запах дорогого парфюма, и Носов заинтересовался, кого это черт принес в такую рань? Мужчина потел, вытирал затылок одноразовым платком и внимательно изучал номера кабинетов, сверяясь с повесткой, зажатой в руке. Когда Носов с ним поравнялся, мужчина обрадовался, что есть к кому обратиться, и вежливо кашлянул:
— Кхе-кхе! Прощу прощения! Мне к следователю Ярчуку.
Носов притормозил. Почему бы не воспользоваться служебным положением и не удовлетворить свое любопытство?
— А вы… кто? — он прищурился и для солидности добавил не свойственное для себя слово «собственно».
— Солтис. — Мужчина протянул повестку, и Носов пробежался по ней взглядом.
— Ясно. Второй кабинет за углом по правой стороне.
— Благодарю!
Вдруг Солтис поперхнулся, его взгляд задержался на доске почета управления, под которой они с Носовым волей случая как раз остановились. Носов оглянулся. Прямо за его спиной из верхнего ряда фотографий на них смотрел капитан Калганов. «Тьфу, ты! Как живой!»
— Это же Калганов? Он, что, здесь работает? — Господин, назвавшийся Солтисом, заметно оживился.
— Да, наш сотрудник. — Носов постарался пока не выказать своего отношения к коллеге. Мало ли кто они с этим пижоном приходятся друг другу?
Но Солтис быстро развеял его сомнения, покачав головой.
— На доске почета? Вот бы не подумал.
Носов снова подозрительно прищурился. «Хм, по всему выходило, что дело обретает неожиданный поворот».
— Вы встречались?
— Да. Был такой печальный опыт. — Солтис еще раз глянул на фото и взгляд, которым он его окинул, убедил Носова, они с господином Солтисом союзники в нелюбви к капитану Калганову.
— Тогда пойдем, поговорим. — Носов едва сдержался, чтобы не пожать господину Солтису руку. — А потом я лично проведу вас к Ярчуку. А то у нас тут, как в том старом фильме, помните? «Кто так строит?»
Неподалеку от Вохиной конторы остановилась маленькая дамская Mikra. Лариса посмотрела на себя в зеркало заднего вида и поправила прическу. Да. Давненько же она тут не появлялась. Еще со времен криминальной хроники. Сколько всего произошло с тех пор, как Вождевский едва ее не придушил, выставив перед собой живой мишенью. Калганов бросился ее спасать и поймал пулю. На этот раз не зубами. Это их сблизило. Лариса почувствовала, как глаза ее увлажнились от нахлынувших воспоминаний.
Потом уже в больнице они пили шампанское, едва Калганов отошел от наркоза. Главврач на обходе орал до хрипоты.
Перед тем как выйти из машины, Лариса на всякий случай осмотрелась. Как оказалось, очень вовремя. На служебной стоянке перед входом припарковался серый «шевроле». Из него выскочил майор Заплава и поспешил скрыться в здании управления. Ему угодливо придержал дверь Левченко, откуда ни возьмись появившийся рядом с майором.
Лариса передернула плечами: «Бывают же такие люди. Их работа — портить людям жизнь!» Ей и в голову не пришло, что буквально неделю назад она сама испортила если не жизнь Тамаре Воропай, то репутацию точно.
Спустя пару минут, которые Лариса предусмотрительно провела в машине, из управления выскочил Воха и завертел рыжей головой по сторонам. Завидев знакомую машинку, он потрусил через дорогу. «В одной рубашке, вот ведь балда!» — Лариса по старой привычке пожурила Калганова и выбралась из машины. Воха подбежал и взял ее за руку:
— Прости, Лара! Я медведь неуклюжий. Был не прав!
Его лицо светилось радостью.
«Небось, дело раскрыл!» Лариса хорошенько его изучила, чтобы принимать все только на свой счет. Но тем не менее, ей была приятна такая его реакция.
— Калганов, я приехала не сопли разводить. — Она сняла невидимую пушинку с воротника его рубашки. — Только что говорила с Заплавой. Хотел, чтобы я стучала на всю вашу компашку.
— Тоже мне новость! — Воха все еще надеялся, что она приехала мириться.
— Ты изменилась как-то. Подстриглась, что ли?
Лариса не удержалась от улыбки.
— Наоборот! Воха! Нарастила волосы и перекрасилась. Ты, вот что… Послушай меня внимательно! Провокация Тамары — заказуха Новака. Он заставил меня! Я впервые переступила через свои принципы.
На лице Вохи отразилась целая гамма чувств. Видно было, что эти слова причиняют ему боль. И он все еще злится. Лариса и сама злилась на себя:
— Если бы ты знал, как гадко у меня на душе.
Воха еще раз окинул Ларису внимательным взглядом и на этот раз поверил ей безоговорочно.
— Все гадости мира идут только от Новака. — Взгляд его снова потеплел. — И что теперь?
— Я уезжаю, Володя! В Лондон. Работать в информационном агентстве. Хочу начать все сначала.
Воха кивнул. Теперь он наконец в полной мере осознал, что она приехала к нему не мириться, а прощаться. «Что ж, рано или поздно ее пришлось бы отпустить. Она — птица другого полета». Неожиданно для себя, он испытал чувство громадного облегчения. Во всяком случае, ему теперь не придется себя беречь ради кого-то. Свобода — она стоит того! Сейчас он, как никогда, понимал Боба.
— Искренне желаю удачи! Или как это там у вас, гуд лак? — Воха улыбнулся и потер кончик носа.
Теперь, когда не надо было изображать любовь, она вдруг поняла, что все это время действительно по-своему его любила. Даже понимала за что: за крепкое тело, мягкую душу, низкий с хрипотцой голос, юношеское восхищение героями из фильмов, умение не лезть в душу, когда хочется тишины, но главное — за нежелание казаться лучше, чем есть. Даже его дурацкий пунктик — только белые носки, от которых всегда пахло хлористой «Белизной» — сейчас казался ей милым. Лариса поцеловала Воху. И он ей ответил. Страстно, как на заре их отношений.
Несколько секунд они постояли, крепко обнявшись. Перед глазами у обоих мелькали картинки из их общего прошлого, в котором, как ни странно, хорошего было больше, чем плохого.
Потом Лариса села в машину и потихонечку поехала. Хоть солнце и стояло в зените, прогревая прозрачный апрельский воздух, Воха очень скоро почувствовал, как озяб. Он помахал вслед удаляющейся Mikre и побежал в управление, смешно перепрыгивая через выбоины на дороге.
«Посижу над отчетами, а там и к Бобу можно! Все возвращается на круги своя! Не удивлюсь, если и Томка скоро окажется там!»
Заплава битый час торчал перед раскрытым ноутбуком, игнорируя ноющую боль в спине. Одним пальцем правой руки он набирал текст, а в левой — держал кружку со своими инициалами и бесшумно цедил остывший чай.
Когда раздался стук в дверь, он скривился, как от зубной боли: «Едва сформулировал мысль, так нет, принесла кого-то нелегкая. Потом начинай все сначала». Заплава нажал на значок дискеты вверху над файлом, чтобы сохранить текст, и вдруг ни к месту удивился: «Когда же в последний раз видел реальную дискету? Вот ведь, передовые технологии, а грешат анахронизмами. Впрочем, как и вся их система!»
— Войдите!
В щели приоткрытой двери появилась голова Льва Носова. И хоть Заплава, как и большинство в управлении, недолюбливал Носова, его служебное рвение он ценил высоко. Поэтому любезно кивнул на стул, и Носов быстренько протиснулся в двери, чтобы плюхнуться перед ним с довольным видом. По блеску в глазах Лёвы, Заплава понял, что у того что-то есть.
И действительно, Носов раскрыл ладонь, на которой лежала флешка и, затаив дыхание, протянул ее Заплаве, как редкую реликвию:
— Я готов сотрудничать, господин майор! Я не могу оставаться в стороне, когда некоторые сотрудники открыто помогают преступникам.
— Как я понимаю, вы имеете в виду Калганова? — Заплава знал о своих сотрудниках практически все: болевой точкой Носова был Калганов. И последняя их встреча это в полной мере подтвердила.
— Так точно! Он коррумпирован по самое не могу. — Носов хохотнул собственной шутке, но, наткнувшись на бесцветный взгляд майора, быстренько посерьезнел.
Заплава взял флешку и недоверчиво покрутил ее в тонких пальцах:
— Похвально, Носов. Что тут у вас?
— Видео с камеры наблюдения из штаб-квартиры Данилы Мамедова по кличке Вальтер.
Заплава вскинул бровь. «Это уже интересно!» Он быстро вставил флешку в ноутбук и включил видео. Развернув ноут к Носову так, чтобы тот мог видеть изображение и по ходу комментировать, он сделал приглашающий жест.
На мониторе Воха махал рукой в камеру.
— Видите? — Носов привстал со стула. — Это он нам привет шлет. Издевается. Думает, на него управы не найдется. — Ткнув пальцем в экран, Лёва резко повернулся к Заплаве. — Смотрите, дата стоит. Сразу после убийства Князева Калганов прибежал к Вальтеру. А когда того задержали — бросился спасать. По моим данным, они тайно встречались в СИЗО по инициативе самого Вальтера.
— Кажется, в убийстве Князева признался другой человек. — Заплава вздохнул. Как он и опасался, Носов пытался реанимировать «дохлый номер», как о его деле выразился недавно следователь Ярчук.
— Да! Но… Под давлением Калганова. Он уже написал заявление. И это еще не все.
— Что еще? — Заплава снова проявил угасший было интерес.
— Калганов причастен к похищению человека. С ним был сообщник. Под описание жертвы подходит Петр Губенко по кличке Губа, правая рука Вальтера. И эти показания намного важнее. Калганову — крышка!
— Похоже, вы этому рады, Носов. — Заплава призвал Носова сохранять лицо. Сведение личных счетов он считал мышиной возней, которой не место в его кабинете.
Но, в общем-то, он был доволен компроматом на Калганова. Давно хотел привлечь этого Воху за легкомысленное отношение к службе и пренебрежение к законам, как будто тот был не сотрудником полиции, а каким-нибудь диджеем в ночном клубе.
Однако откровенное злорадство Носова его все-таки покоробило. Еще раз запустив видео, майор набрал номер на внутреннем телефоне:
— Левченко! Зайди ко мне. Это срочно!
На мониторе Воха, как ни в чем не бывало, махал рукой в камеру наблюдения.
Носов демонстративно отвернулся к окну, на его лице играли желваки, выдавая затаенную ярость.
Усевшись на связку поленьев, Воха из своего угла наблюдал, как Боб снова переставляет фотографии на стенде. Он попивал пиво из жестяной банки и думал, когда же ему рассказать о заказухе Новака. Было тяжело признавать, что Лариса танцевала под дудку этого всесильного кукловода. «Да и что же это я за следак такой, что в собственном глазу не разглядел бревна».
На этот раз Боб разместил фотографии парами. Воха постарался уловить логику его действий, но, как обычно, это оказалось выше его понимания. Проще было спросить прямо, что он и сделал, на время выбросив Новака из головы.
— Ну, и что это значит? Почему пары?
— Смотри внимательно, друг Воха. Богдан Пархоменко — Иван Мостовой. Оба убиты ударом ножа.
— Черт! И, правда! — Воха отставил пиво и вскочил с места. — А раньше это не бросалось в глаза.
— Я сам сопоставил, когда разговорил вдову Добродея. Его, как и Чайковскую, сбила машина. — Боб поправил съехавшие очки и отошел от доски. — Как Макс пристегнул это в один ряд с другими убийствами — пока не знаю.
Как всегда при упоминании имени Макса, голос Боба слегка дрогнул.
— Портной мог послать ему такой же привет, если затеял игру. — Воха напрочь забыл о своих горестях и всецело переключился на дело.
— Точно. — Боб одобрительно кивнул. — Макс перед гибелью собирался что-то новое обсудить. Ладно, гадать не станем. Вот очевидное, — Боб вернулся к доске и переставил другую пару. — Анна Митрохина — задушена. Ольга Воронько тоже.
Воха стал рядом и по старой привычке засопел Бобу на ухо. Тот на секунду остановился, откусил задравшийся заусенец на указательном пальце и продолжил с тем же воодушевлением:
— Следующая пара: Михаил Исако5вич — достали из петли. То же самое Игорь Татарский. Как тебе?
— Во псих! Точка в точку все повторяет! — Воха пнул связку ни в чем не повинных поленьев. Связка с грохотом упала, и поленья рассыпались. Боб проводил одно из них безразличным взглядом.
— Да, нет, Воха. Он в здравом уме. Только заигрался.
— Как это? — Воха сел на корточки и принялся снова собирать поленья в кучу.
— Если Портной все повторяет, я знаю, кто будет следующим. И как он погибнет.
— Колись! — Воха сгреб поленья на одно место и тем удовлетворился.
Боб молча смотрел на него и выжидал, пока Воха выдаст на-гора5 какую-нибудь из своих версий. Но своих версий у Вохи не было. Ни одной.
И он громко выругался:
— Бляха-муха! Любитель театральных пауз! Ну, же! Колись!
Боб дождался, пока Воха допьет свое пиво и довольно крякнет, затем снял очки и потер красные глаза:
— Взрыв машины. Офицер полиции. Ты, Воха!
Сорт китайского чая, один из самых дорогих в мире.