Как живая, стоит перед глазами картинка. Двор, играют дети. Среди них, с улыбкой до ушей, пригнувшись к рулю, непрестанно нажимая на звонок, на трехколесном велосипеде носится, словно угорелый, мальчик лет пяти, закладывая на предельной скорости крутые виражи. Но вот — бац! — и вверх тормашками летит он на асфальт. Тут же вскакивает, не теряя улыбки, трет огромную ссадину на голой ноге, бросается к перевернутому велосипеду — и несется дальше, громко, возбужденно крича что-то, какую-то песню-радость чукчи, без начала и конца.

Помню, в тот момент я подумал о забавной игрушке — ваньке-встаньке. Сколько ни опрокидывай, сколько ни прижимай к земле — вскинется, с веселым треньканьем, с внутренним колокольчиком.

Большинству — хоть раз — доводилось испытывать состояние, когда на душе легко, беззаботно, когда ощущения силы, радости, уверенности (даже всемогущества) переполняют тебя. Все получается просто, будто само собой, все складывается одно к одному как нельзя лучше, словно незримый покровитель расчищает дорогу и направляет по ней. Мысли, одна другой интереснее, необычнее, заманчивее, как метеоры, ярко вспыхивают в мозгу. На краткое время становишься ясновидцем. Истины (во всяком случае, то, что ты принимаешь за них) открываются даже не по волшебному слову, а сами, будто согнанные кем-то, толпятся в очереди, чтобы предстать на миг и сгинуть, подталкиваемые напором других, еще не принятых к аудиенции.

Если вы один — это время откровений, прозрений, творчества. Или в более прозаичном случае — спорой деятельности, хорошего настроения под мурлыкание какого-нибудь мотивчика. Если случилось вам быть в компании, она поражена, загипнотизирована фейерверком вашего воображения, сверкающего переливами острот, парадоксов, идей. Вы легко правите обществом, оно завороженно тянется к вам, готово следовать за вами. Ну а если и не так, то по крайней мере вы чувствуете, что пользуетесь успехом.

Теперь представим, что подобные состояния (их называют гипоманиакальными, то есть близкими к мании, к бреду) случаются нередко, а с некоторыми — изо дня в день. И тогда о человеке принято говорить: у него гипертимический (повышенного настроения) темперамент. Это — от природы, дано ему еще до рождения. Конституция, наследственность, гены. Здесь редкий случай крайне выраженного темперамента сангвиника. Биологический механизм, в котором ручка управления выведена до упора в положение максимальной подвижности нервно-психических процессов — своеобразная помпа, выкачивающая из человека все энергетические ресурсы, которые тут же без остатка реализуются в высочайшей жизненной активности.

С детства врезалась в память книжная иллюстрация: лошадь под бароном Мюнхгаузеном взахлеб пьет воду, которая водопадом низвергается из скважины ее разрубленного пополам тела. Так же жаждет впечатлений и алчно неутолим ими гипертимик. Пока не выгорит весь «бензин», такой человек не угомонится. Отключается он сразу, мгновенно. Вроде бы только что бесился — глянь, уже спит чуть ли не на том же самом месте сном могучим, глубоким, без видений. Это люди без НЗ (неприкосновенного запаса) — они ничего не копят впрок, ничего не оставляют про запас. Человек-ртуть! Неугомонные, неусидчивые, непредсказуемые. Человек-тайфун, втягивающий в свое коловращение всех, кто оказался рядом. У него хватит на то и энергии, и заразительности, и жизнерадостности.

«Колюша ходил из угла в угол и проповедовал, спорил, возглашал. В углах кабинета, там, где он резко поворачивался, скоро протерся ковер… Характер Колюши, его нрав, манера разговора, его крик, его фонтанирующий талант — все это невероятно будоражило довольно-таки чинную немецкую научную среду почетнейшего учреждения. Этот неистовый русский втягивал всех в кипучий водоворот своих увлечений. Им угощали как диковинкой, на него приглашали, знакомые зазывали знакомых подивиться, и почти все на этом попадались. Тот, кто раз побывал у Тимофеевых, стремился к ним еще и еще. Пленительно раскованно здесь чувствовали себя все, без различия должностей и возраста. Процветала, разумеется, игра в городки, неведомая прежде в немецких краях. Игра шла под выкрики Колюши, который накачивал азарт. Мазилам он кричал: „Мислюнген! Три раза „почти“ — это только у китайцев считается за целое!“ Вскоре респектабельные профессора обнаружили, что и они выкрикивают что-то несусветное… Больные из лечебниц Буха стояли за решеткой своего больничного сквера и наблюдали, как, что-то выкрикивая, вполне, казалось, нормальные люди яростно бросали палки, играя в какую-то варварскую игру. Предводителем у них был босой, волосатый, в распущенной рубахе русский, похожий на атамана шайки». Это из знаменитого «Зубра» Д. Гранина. Впрочем, таких мало, единицы.

Индивидуально (или по состоянию) уровень возбуждения может колебаться от вулканической деятельности до слегка приподнятого настроения.

Гипертимик непосредствен как дитя. В нем неразрывна триада чувств, мыслей, воли. То, что он ощущает, тут же преломляется в его мыслях, а мысль моментально переходит в движение: слово, мимику, жест, смех, действие, поступок, начинание. В зависимости от одаренности это либо гений (на одном полюсе), либо вертопрах, человек «легкости в мыслях необыкновенной» (на другом). Впрочем, и гений в своем деле превращается в вертопраха по окончании оного, так сказать в свободное от работы время. Вот и выстраивается постепенно галерея гипертимиков: пышущий здоровьем ребенок, одаренный человек, ветреный юнец, прыткий селадон…

Постоянно повышенное настроение, физическая бодрость — источник жизнерадостного ощущения, нерасторжимо слитого с таким же мироощущением. Здесь полная растворенность в бытии. Мир — это Я, Я — это мир. Поэтому ни то ни другое не может быть само по себе. Нет ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Дыхание только в полную грудь, жизнь только на полную мощность — на всю «катушку» в каждый момент времени, на каждом отрезке пространства. И никаких сомнений!

Человек с гипоманиакальным темпераментом — мот, дырявое решето. Никто и ничто не задерживается в его «хозяйстве» — ни приятели, ни вещи, ни деньги, ни здоровье.

Итак, гипертимия — это праздник, одно и то же состояние: радостное возбуждение. Отсюда — повышенная общительность, отсюда — буйный двигательный восторг. Каждому знакомо: если в горе еле передвигаешь ноги, ищешь одиночества, то в радости быть одному невыносимо. Мы стремимся к людям. Разве усидишь на месте? Ноги просятся в пляс. Гуляй, душа! Куролесь, тело! Пиршествует фантазия. Захлебывается в словах горло.

В радости ты добр, отзывчив, терпим, готов понять, оправдать, простить. С тобой происходит то же, что с человеком, осознавшим, что он любит и любим. Ну, например, как с героиней повести Е. Катасоновой «Бабий век».

«— Сергей Сергеевич, миленький!

Даша переполняется горячей к нему жалостью: вот он какой — некрасивый, всегда обиженный, дела не знает и жить ему скучно… Ну что она с ним в самом деле сражается? Он, конечно, зануда, так ведь его тем более жаль. Убогий, узенький образ жизни: кафедра, дом, он с женой — в гости, гости с женами — к нему с женой, иногда в кино, каждый вечер как обязательная трудовая повинность — телевизор… Все мелкое покинуло ее навсегда, все пустое отошло в сторону. Она всех любит, всем хочет добра. Пусть людям будет так же хорошо, как ей! …Даша любит сейчас весь мир, даже Васина — в третий раз придет сегодня сдавать свой длиннющий „хвост“. Зачем она мучит его, зачем гоняет? Вдруг он влюблен и не может, ну просто не может учить, не может есть-пить, не в состоянии спать, вот как она сегодня?»

В чем специфика доброты гнпертимика? Прежде всего в том, что он не завистник, не догматик, не мститель — он попросту не может застрять, зафиксироваться на чем-то одном. И нераздражителен — поскольку щит хорошего настроения (плюс сильная нервная система) пробить трудно. Но если вы надоели ему и проявляете назойливость, он, как угорь, выскользнет из ваших рук, не схватите. А если вы пойдете против его желаний, всегда сильных, горячих, нетерпимых, то подвергнетесь всесокрушающей атаке.

Мягкое, ровное сияние исходит от гипертимика умеренной возбудимости. Его доброта уютна, вселяет покой. Он — как горьковский Лука. Ретивый же гипертимик (высокий уровень возбуждения) — соблазнитель, «Люцифер», его тянет на запретное (и с собой за компанию он потянет и вас), его добрыми намерениями вымощена дорога в ад.

Преимущественное пребывание в гипоманиакальном состоянии, в положительно эмоциональном тонусе формирует и соответствующие свойства характера. Так, радость — мать оптимизма, беззаботности, уверенности; двигательное возбуждение порождает стремление действовать, инициативность, общительность (социальную экстраверсию), импульсивность может стать основой нетерпимости к ограничению свободы (вплоть до анархичности) и непродуманности поступков (вплоть до авантюристичности).

Какую же судьбу предопределяет такой характер? Обратимся к авторитетному мнению Петра Борисовича Ганнушкина, имя которого навечно вписано в историю медицины.

«В более резко выраженных случаях мы встречаемся уже с несомненными психопатическими особенностями, кладущими определенный отпечаток на весь жизненный путь таких людей. Уже в школе они обращают на себя внимание тем, что, обладая в общем хорошими способностями, учатся обыкновенно плохо… Кроме того, они легко распускаются и выходят из повиновения, делаясь вожаками товарищей во всех коллективных шалостях… С большим трудом переносят они при своих наклонностях и военную службу, часто нарушая дисциплину и подвергаясь всевозможным взысканиям. Рано пробуждающееся интенсивное половое влечение ведет за собой многочисленные эротические эксцессы, которые непоправимо калечат их физическое здоровье. Часто подобного рода пациенты оказываются, кроме того, малоустойчивыми по отношению к употреблению алкоголя… При всем том они вовсе не часто опускаются на дно: предприимчивые и находчивые, такие субъекты обыкновенно выпутываются из самых затруднительных положений, проявляя при этом поистине изумительную ловкость и изворотливость. И в зрелые годы их жизненный путь не идет прямой линией, а все время совершает большие зигзаги от крутых подъемов до молниеносных падений. Многие из них знают чрезвычайно большие достижения и удачи: остроумные изобретатели, удачливые политики, ловкие аферисты, они иногда шутя взбираются на самую вершину общественной лестницы, но редко долго на ней удерживаются — для этого у них не хватает серьезности и постоянства».

Вот один из примеров на тему взлетов-падений, заимствованный у писателя А. Азольского. «О Стригункове… В четыре года писал и читал (в семье — ни одного грамотного), за что ни возьмется — освоит немедленно. Родители умерли спокойно, знали, что единственный сын не пропадет. А он мастерил в детдоме приемники, ловил Европу, досаждал учителям и научился чисто говорить на трех языках. Вот только служба морская не пошла. Кончил училище — назначили командиром „морского охотника“, вылетел с треском, поволок, пропившись, именные часы на таллиннский рынок (их подарили ему „за лучший выход в атаку на подводную лодку“). Суд чести — и вон с флота. Пришел в НИИ старшим техником, стал инженером второго отдела, потом скакнул в отдел научно-технической информации — начальником: пригодились языки. И опять — водка. Покатился вниз. Был даже одно время и диспетчером… Три месяца не мог он найти работу». Потом на стройке носил ведро с раствором, через две недели был уже электриком там же. «Еще через месяц — прорабом… вскоре появилась вывеска: строительство ведет такое-то СМУ, ответственный — старший прораб Стригунков М. А. Вывеска продержалась недолго. Ответственный прораб очутился в котельной соседнего дома, специалист по глубинному бомбометанию шуровал кочергой… И вот — агент по снабжению ныне, попыхивает сигареткой в кабинете директора».

«Нельзя не отметить, что в своей практической деятельности они далеко не всегда отличаются моральной щепетильностью, — продолжает Ганнушкин, — по свойственному им легкомыслию они просто проглядывают границу между дозволенным и запретным, а самое главное, их бурный темперамент просто не позволяет им все время задерживаться в узких рамках законности и морали. Мы иногда видим представителей этого типа запутавшимися в крупных мошенничествах, в которые их увлекает не находящая в обычных условиях достаточного применения кипучая энергия, развивающая у них неутомимую жажду приключений и страсть к рискованным предприятиям».

Конечно, по роду своей деятельности психиатру приходится сталкиваться с теневыми сторонами жизни — наркоманией, антиобщественной деятельностью (например, при судебно-медицинской экспертизе личности правонарушителя). В психиатрическую клинику гипертимиков ведут именно такие дорожки.

Какой бы Кен Кизи символический смысл ни вкладывал в образ главного героя своей книги «Над кукушкиным гнездом», портрет психопата — человека неуправляемого, становящегося социально опасным, нарисован им точно. «Макмери Рэндл Патрик. Переведен органами штата из Пендлтонской сельскохозяйственной колонии для обследования и возможного лечения. Тридцати пяти лет. Женат не был. Крест „За выдающиеся заслуги“ в Корее — возглавил побег военнопленных из лагеря. Затем уволен с лишением прав и привилегий за невыполнение приказов. Затем уличные драки и потасовки в барах, неоднократно задерживался в пьяном виде, аресты за нарушения порядка, оскорбление действием, азартные игры — многократно — и один арест за совращение малолетней девочки…»

Это не значит, что все гипертимики — потенциальные преступники и врожденно аморальные люди. Именно среди них встретишь подлинно героических личностей, проявляющих себя в минуты опасности. Но есть действительно общая предрасположенность, пронизывающая судьбы этих людей, связанная с их темпераментом.

Гипертимика повсюду подстерегают опасности. Он каскадер, не по профессии, а по натуре. Ходит у края пропасти, постоянно испытывает судьбу. Но, даже попадая в беду, не унывает. И, как говорится, дай-то бог так бы каждому!

Инга Хангалдян переходила железнодорожные пути возле подмосковной станции Коренево. Вдруг увидела: недалеко по шпалам бежит малыш, пытаясь догнать щенка. А за спиной ребенка уже надвигалась громадина локомотива. Инга ринулась навстречу поезду, схватила малыша и толкнула его с насыпи. Сама отскочить не успела… В больнице 17-летней девушке ампутировали ступни обеих ног… Когда Ингу пришли навестить друзья, они удивились: тут плакать хочется, а она улыбается. Но разговорились и заулыбались вместе с ней. А девушка убеждала: «Летом, вот увидите, я обязательно пойду на дискотеку танцевать. Не верите? Вы разве не слышали о Мересьеве?» (Из газеты.)

Из личного опыта общения. Потомственный интеллигент, научный сотрудник, прекрасный рассказчик, обаятельный алкоголик с вечной проблемой, у кого бы занять денег, неутомимый путешественник, расцветающий на глазах перед любой командировкой, ценитель прекрасного пола, юн в свои неполные 50 лет, несмотря на постоянные неприятности (а происшествия случались с ним едва ли не каждую неделю), всегда свеж и в хорошем расположении духа… Погиб, сорвавшись с балкона, когда перелезал от соседей в свою комнату, забыв ключи от квартиры.

Натура гипертимика непременно проявится и в его деятельности. Импровизатор, интуитивно ориентирующийся в конкретном времени и месте действия, человек первого порыва, он не выносит предварительной тщательной подготовки, всестороннего обдумывания, мелочного планирования. Вот что я прочитал у Э. Рязанова о Станиславе Садальском — актере, в котором давно «подозревал» героя этих заметок. «Он очень импульсивен, быстро и легко возбудим. Поэтому он артист, как правило, первого дубля. Он, без сомнения, очень талантлив, но иногда ему недостает попросту ремесла. Он обожает свою профессию и готов ради роли, ради достижения результата на любой поступок, в том числе и безрассудный. Садальский — порывистый, эмоциональный, темпераментный артист. Иной раз чересчур темпераментный. Интуиция у него замечательная, как актерская, так и человеческая. Но порой недостает логического размышления над ролью, умения ее выстроить, распределить акценты… Наивность, внутренняя чистота, восторженность, простодушие, как мне думается, прекрасно совпали с ролью Плетнева».

Каждый резко выраженный, ограниченный в наборе индивидуальных свойств, то есть «акцентуированный», характер очерчивает вокруг человека некий магический круг, за который ему трудно, порой невозможно, выйти. Чего ж скорее всего будет лишен гипертимик, так сказать, в чистом виде, без добавления к нему свойств характера и личности иной направленности? Всего, что связано с постоянством, прочной, надежной привязанностью: домашнего тепла и уюта, крепкой семьи, узкого круга преданных друзей, верной любви… Популярный психотерапевт и писатель В. Леви, выступая перед аудиторией, получает гору записок. Привожу одну из типичных: «Хочу научиться любить. Хорошо общаюсь, но полюбить не могу». Не исключено, что ее корреспондент — гипертимик.

Влюбиться он может, даже страстно. Но любить не дано: следующая влюбленность, по закону нервно-психической подвижности, по закону быстрой гипоманиакальной пресыщаемости, уже теснит эту, теперешнюю. Правда, где-то после 30 лет уходит иногда возрастная компонента гипертимии, накапливается усталость, во всем новом начинаешь узнавать старое, мятежность ослабевает, повеса может полюбить последней и нередко трагической любовью. Всенародно известный фаворит Екатерины Второй гипертимик граф Григорий Орлов сошел с ума после смерти жены. Гипертимик Пушкин стрелялся и был смертельно ранен, защищая честь жены, любил которую всей душой.

Сложный характер (не говоря уже о неисчерпаемости личности) Александра Сергеевича Пушкина было бы наивно сводить к какому-то одному знаменателю (впрочем, как и личность любого человека). Тем не менее гипертимический темперамент поэта оставил свой след в тех впечатлениях, которые он производил на современников. Я воспользуюсь двумя источниками. Первый — выдержка из письма Л. Никольской, цитируемая по книге И. Ободовской, М. Дементьева «Наталья Николаевна Пушкина»: «В этот день у Бутулиных обедал молодой человек. Нас не познакомили, и я не знала, кто он. Я запомнила наружность этого гостя, по виду ему было более 30 лет. Он носил баки. Немного смуглое лицо его было оригинально, но некрасиво: большой открытый лоб, длинный нос, толстые губы — вообще неправильные черты. Но что у него было великолепно — это темно-серые с синеватым отливом глаза — большие, ясные. Нельзя передать выражение этих глаз: какое-то жгучее, и притом ласкающее, приятное. Я никогда не видела лица более выразительного: умное, доброе, энергичное. Когда он смеялся, блестели его белые зубы. Манеры у него были светские, но слишком подвижные. Он хорошо говорит: ах, сколько было ума и жизни в его неискусственной речи! А какой он веселый, любезный, прелесть! Этот дурняшка мог нравиться…» Второй источник — книга Я. Гордина «Право на поединок»: «Липарди, герой нескольких войн и поединков, точно и сжато очертил характер Пушкина-дуэлянта: „Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления, но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертью, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью… Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту… В армии, с которой Пушкин шел к Арзруму летом двадцать девятого года, о его бесстрашии возникали легенды“».

О том, что бравирование и храбрость составляют типичные черты одной из форм гипертимии, будет сказано отдельно.

Близкий к маниакальному темперамент можно сравнить с котлом, который всегда бурлит, но что в этом котле варится, зависит уже от личности гипертимика.

Поскольку гипертимия только форма психической активности, то люди этого типа отличаются между собой неким внутренним содержанием, не теряя ауры приподнятого настроения, присущей им всем.

Чтобы не запутаться в таком сложном феномене, как человеческая индивидуальность, будем последовательны, будем говорить пока только о биологических, наследственных механизмах гипертимии. Поэтому и «внутреннее содержание» рассмотрим с тех же позиций. Во-первых, отметим «голый» темперамент, когда мы имеем дело с эйфорично-легкомысленными, восторженно-праздными людьми. Во-вторых, это может быть огромный эндокринный напор, например со стороны мужских половых гормонов, и, как следствие, пышный куст вторичных мужских качеств: мышечная сила, воинственность, азарт, прожорливость, постоянный эротический зуд. Наконец, внутренним содержанием могут быть разнообразные способности — не один крупный бриллиант, а брошенное в зародыш человека щедрой жменью множество алмазиков, сверкающих не менее, а то и поболее многокаратного, — широко, слепяще. Итак, по порядку.

Эйфорично-легкомысленные. Легкие, как пух, воздушные, как пена, позолоченные праздностью, как эльфы, — мотыльки, летящие на яркий свет. Как правило, эйфорично-легкомысленные имеют перед собой соблазнительный социальный образец беззаботно-веселой, праздничной жизни. Познакомьтесь с женским вариантом этой группы, точнее одним из вариантов: «Их десятки — особ, деликатно именуемых в милицейском списке „женщинами легкого поведения“… Сначала она позвонила. Потом пришла в редакцию городской газеты и сказала: „Я была „фирмачкой““… Мне жаль малолеток. Они себе даже представить не могут, какая жестокость их ждет. Холодные профессионалки вроде Японки, Филиппинки, Метлы ни во что не верят, кроме денег… Я знаю, чем кончат те, кто барахтается вокруг ресторанов. В тридцать они выглядят как сорокалетние, хотя и пытаются спрятаться под косметикой. Но никакой макияж не скроет последствий заболеваний и нервной неуравновешенности, обостренного чувства одиночества и тоски. Одиночество! Вот страшный итог той „сладкой“ жизни. Даже если у гулящей и растут дети, чему они будут научены? Интеллект этих женщин страшно убог, они не читают, не способны ни в чем разобраться. Содрогаешься, когда представишь, что до этого и ты могла бы дойти… Я знаю Тому: ей 42 года, но разве, глядя на нее, скажешь, что это возраст расцвета женщины? Старуха, боящаяся дневного света, она выходит на „работу“ только в темноте, густо накрасившись…» (Из газеты.)

А вот классический представитель мужской части эйфорично-легкомысленных. Это «…молодой человек лет двадцати трех, тоненький, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без царя в голове — один из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими. Говорит и действует без всякого соображения. Он не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно. Чем более исполняющий эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем более он выиграет. Одет по моде».

Узнаете? Правильно, Хлестаков.

Вот перед нами мальчишки, которые бегут туда, где ярче, громче, динамичнее. Сначала они любят ломать, поджигать, взрывать. Потом, чуть повзрослев, может быть что-нибудь сделают сами, что-нибудь этакое, например запустят ракету (наши 60-е годы). Или купят мотоцикл (наши 70–80-е годы). Их непременно найдешь в среде передового или самого модного молодежного направления (во времена Гайдара среди тимуровцев, а сейчас в компании рокеров).

Часто именно они пополняют группу «плейбоев». Опять-таки, как и любой тип индивидуальности, «плейбой», проходя через все временные периоды, культуры, нации, слои населения, имеет в них свое особое отражение, оставаясь вместе с тем все таким же любителем озорных игр, но уже не мальчишеских, а мужских. Вот, например, каковы аксессуары русского «плейбоя» («гусарский» набор помещика, XIX век): борзые, лошади, вино, табачные трубки, оружие, женщины, азартные игры, охота, дуэли. Вы, наверное, догадались, что мы перешли от группы эйфорично-легкомысленных к группе гипертимиков с выраженными половыми признаками. Кстати, всем хорошо знаком и конкретный ее представитель. «Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, с белыми, как снег, зубами и черными, как смоль, бакенбардами. Свеж он был, как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его… Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним в несколько минут сошелся на такую короткую ногу, что начал уже говорить „ты“, хотя, впрочем, он с своей стороны не подал к тому повода».

Один из типичных представителей «плейбоев» — так называемый «компанейский парень», по своей натуре словно специально созданный для увеселений. Таким был друг юного Петра Первого Лефорт, не знавший ни одного ремесла. «Добродушный великан и остроумный весельчак с изысканными манерами и мягким юмором, Лефорт, более всего любивший удовольствия, был незаменим в веселой компании» — так характеризуют его мемуаристы. Он обладал способностью «денно и нощно пребывать в забавах, общаться с дамами и непрестанно пить». В наше время «плейбои» выбирают рок-эстраду, спорт, многие шоферят, идут в грузчики мебельных магазинов, некоторые становятся «блатными»… На северные стройки они отправляются не только за длинным рублем, но и за новыми впечатлениями. Предпочитают мускульную работу, риск и волю. Им нужны деньги для гулянок и шика. Им нужна мужская работа для мужского образа жизни. Когда свободен, как ветер, когда можешь послать начальство куда подальше. Когда ты хозяин жизни, «настоящий» мужчина, в силах постоять за себя и ни от кого не зависим. Разумеется, в эту группу «настоящих» мужчин входят не только гипертимики. (Например, неизбежны в ней угрюмые эпилептоиды или тупые садисты.) Но другие типы индивидуальности будут лишены их, гипертимиков, подвижности, легкости, обаяния, естественности, процессуальной радости… Или — удали, безрассудной храбрости, веры в удачу и уверенности в себе, деятельного хладнокровия в минуту опасности. Они не увертываются от стресса — везде ищут его (стрессофилия!), переживают стресс в восхитительно острых ощущениях (эвстресс!).

Впрочем, страсть к острым ощущениям — особенность, присущая не только мужской гипертимии. Предоставляю слово чемпионке мира по фристайлу (акробатике на лыжах) американке Марии Кинтана: «Я неравнодушна к острым ощущениям. Каталась, сколько себя помню, на горных лыжах, еще в юности увлекалась скалолазанием. А когда увидела по телевизору шоу мастеров акробатических прыжков на лыжах — они взмывали с трамплина и лихо крутили свои потрясающие сальто и винты над головой у публики на высоте четырехэтажного дома, — как-то сразу решила: это по мне… Читая о жизни Джека Лондона, я наткнулась на вопрос, которым не раз уже задавалась сама: почему он считает, что должен постоянно подвергать себя риску?.. Я сама рискую именно потому, что мне это нравится». (Из газеты.)

Теперь о гипертимиках, имеющих разностороннюю одаренность. Обилие способностей, не связанных общей деятельностью, вынуждает человека уделять внимание каждой. Способности и задатки имеют свой «голос» призвания, свою так называемую «функциональную» потребность. То есть потребность в той активности, в той деятельности, через которую она удовлетворяется, принося процессуальное удовольствие, производя впечатление на окружающих легкостью и блеском исполнения, множа поклонников таланта с их услаждающей душу восторженностью. Разноталантливый человек не в состоянии остановиться на чем-то одном. Но постепенно он все более склоняется к тому, чтобы делать то, что дается ему проще, вернее и приятнее. Сосредоточенно, упорно трудиться, ограничась одним направлением, для него противоестественно. Профессор живописи П. Чистяков так отзывался о своем ученике И. Григорьеве: «Учился у меня Серов, Врубель и Рябушкин, а такого, как этот парень, я еще не видал… вот талантище! Вот способности!.. Только лентяев таких, как этот парень, не встречал нигде… Способности у него были разнообразные: живопись, майолика, и голос большой, дивный голос — драматический баритон… Окружать себя любил Иван Кириллович не теми людьми, которые могли чему-нибудь научить, но теми, кто разинув рот слушал хорошее пение или удивлялся его физической силе».

Привычка к социальному наркотику успеха, к праздной, без волевого усилия, жизни приводит в конце концов к «увяданию» способностей, к деградации личности. Сколько их, талантов, погубленных отсутствием цели, спившихся, развращенных неумением противостоять своим прихотям?!

«Рок-звезда… Где бы они ни появлялись, за ними влачится длинный шлейф опийного дыма, запахи марихуаны, пустых бутылок и разбитых женских сердец. Ушли из жизни в расцвете сил Джимми Хендрикс, Элвис Пресли и десятки звезд меньшего калибра, променявших свое здоровье на понюшку кокаина или стакан виски…

Звезда американского рока Луиза Чиккони — Мадонна. Дочь бедных итальянских иммигрантов… Семья жила в такой ужасающей бедности, что девочке порой приходилось искать себе пропитание на соседней свалке. Но уже тогда маленькая Луиза мечтала о карьере рок-звезды. Чтобы пробиться наверх, она позировала для порнографических журналов, поговаривают даже, что ей пришлось обратиться к древнейшей профессии. Но как бы то ни было, чудо свершилось. Продюсер Кальман Браверс сделал из вульгарной девицы с хриплым голосом певицу с мировым именем. На вчерашнюю замарашку хлынул „золотой дождь“. А дальше все пошло по накатанной колее. Наркотики, алкоголь, случайные связи. Похоже было, что растолстевшей, отекшей Мадонне придется разделить незавидную участь своих „погасших“ предшественников». (Из газеты.)

Луизе повезло: нашелся человек, который вытянул ее из трясины. Но чаще этот кошмар заканчивается трагически…

Валерий Воронин — выдающийся спортсмен 60-х годов, эталон футбольной эстетики. К тому же высокий, стройный красивый брюнет с внешностью голливудской кинозвезды. В возрасте сорока пяти лет найден на окраине Москвы с проломленным черепом. И смерть эта — ее трагическая форма — была не случайной. Писатель А. Нилин, близко знакомый со спортсменом, рассказывал, как однажды в его присутствии весьма расположенная к Воронину официантка в ресторане спросила Валерия: не мешает ли ему играть вино? Она ожидала легкомысленно-залихватского ответа типа: «пивка — для рывка, водочки — для обводочки». Но тот сразу помрачнел. И серьезно сказал: «Очень мешает. Не представляешь, как мешает…» А. Нилин характеризует его состояние так: необычайное нервное возбуждение, бессонница, таблетки от бессонницы, принимаемые горстями, — и все равно потом ночи напролет кружение по городу, тайные и явные отлучки со сборов, невозможность сколько-нибудь долго пробыть в одной компании, терпеть одного собеседника, все люди вокруг раздражали его, и все равно непрерывно тянуло на люди.

В случае одаренности мы имеем дело со вторичной гипертимией, берущей истоки в обилии способностей и только с ними связанной. Если же гипертимия, как свойство сильной, подвижной нервной системы, как свойство устойчивого положительно эмоционального тонуса психики, генетически задана наравне со способностями, то характер и судьба таких людей приобретает иную особенность.

Юные, одаренные, энергичные. Если нет у государства надобности в их творческой инициативе, они пускаются во все тяжкие — разнузданную вольницу, лихой разбой, авантюры и пьянство. Если есть социальный заказ на их талант и активность самовыражения — становятся в авангарде великих дел, героями своего времени, творцами истории. Бонапарт жадно искал таланты, имел на них зоркий глаз. Он хотел, чтобы весь правительственный аппарат состоял из высокоодаренных людей. Но судьбы этих людей, постоянно рискующих жизнью и одновременно бесконечно жадных до ее даров, как правило, кратки и трагичны. И даже те, кто выживает в пекле опасностей, в более зрелом возрасте, пресыщенные, ощущают неимоверную пустоту, бессмысленность дальнейшего существования, вынести которое уже не могут. «„Когорта Бонапарта“ — „железная когорта“ молодых, беззаботных, ничего не страшившихся людей, смело уверовавших, что над ними сияет звезда счастья, — что стало с ней? Мюрион, Сулковский погибли в начале пути… Ланн остался равнодушен и к титулам, и к деньгам. В 1809 году он был убит. Та же участь ждала Дюрока, он погиб в 1813 году; Бертье в 1815 году кончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна, как Жюно». Так писал о соратниках Наполеона его биограф А. Манфред.

Ну а в начале своего жизненного пути они постоянно чувствуют, помимо восторга бытия (жизни с размахом, нараспашку), избыток душевных сил, необходимость выплеснуть их, неистребимое желание к самовыражению, испытаниям своих не использованных еще тайных ресурсов, не вскрытых пока способностей. Они искатели приключений, острых ощущений, новых ситуаций, открывающих незнакомое не только в окружающем мире, но и в них самих. «Ведь счастье, — как писал Веллерсхоф, — это пьянящее чувство восторга, когда кидаешься в пучину жизни, смело ныряешь в глубину, зная, что тебя вынесет наверх, на гребень новой волны, зная, что не утонешь, что непобедим». Они верят в особое покровительство судьбы — и потому предприимчивы, бесстрашны в риске. У древних греков это называлось ПАЛЛАДИУМ — святыня, простирающая над человечеством свое покровительство и заступничество. У православных есть Николай Угодник, у католиков — Дева Мария (Эдит Пиаф, нищая парижанка, вознесшаяся к мировой немеркнущей славе, верила, что находится с ней в самых доверительных отношениях). Впрочем, называют это по-разному: «звездой», «таланом», «везением»…

Мы уже говорили, что одаренность имеет свой «голос», твердо диктующий принятие решений: в интуиции и импровизации, в озарениях, в самобытном индивидуальном стиле, в нестандартных выборах. Слов сказано много, но их смысл один. Во всех случаях процесс принятия решений «свернут», как бы подсказан кем-то, как бы явлен самим собой — то, что Александр Македонский назвал «потос» (наваждение). Приведу пример жизни принца Шарля Нассау-Зигена, полной героических приключений. Юношей он уже сражался за Францию с войсками Фридриха II, участвовал в кругосветном плавании Бугенвиля, таитяне просили его стать их королем. Человек исключительной храбрости, он охотился один на львов и тигров, пытался, участвуя в войне с англичанами, взять с моря Гибралтар. В газетах его именовали «последний паладин Европы». В России при Екатерине II штурмовал Очаков, одержал важную победу на море над турками, получил чин контр-адмирала.

Меня, еще мальчишку, прочитавшего роман А. Толстого «Петр Первый», поразила судьба Александра Даниловича Меншикова. Выходец из простонародья, поднявшийся в своем отечестве до уровня второй в государстве персоны, ближайший, а после смерти Франца Лефорта единственный на многие годы друг Петра I. Несколько штрихов к его портрету, думаю, в достаточной мере обрисуют гипертимную натуру «светлейшего», наложившую отпечаток на его деяния, особенности судьбы. В монографии, посвященной Петру, Н. Павленко пишет, что царь располагал лишь двумя полководцами, которым он доверял руководство ответственными операциями: Шереметевым и Меншиковым. «Светлейший» по складу характера и особенностям дарования являл полную противоположность Шереметеву. Старый фельдмаршал был осторожен, действовал размеренно, долго взвешивая каждое решение; Меншиков, напротив, был горяч и нетерпелив. Шереметев никогда не рисковал, для Меншикова риск был родной стихией. Он презирал опасность, лез в пекло сражения, будучи твердо уверен, что предназначенная для него пуля еще не отлита. Словом, у Меншикова был свой почерк ведения боя; туда где от полководца требовалась дерзость, отчаянный риск, быстрота, стремительный натиск, и посылал его Петр.

И еще одна характерная особенность, на этот раз из жизни светской, подчеркнутая Н. Павленко. Иностранные дипломаты много раз доносили своим правительствам, что дни фаворита сочтены, что его ждет суровая расплата царя, не дававшего спуску казнокрадам, и каждый раз ошибались. Меншикова Петр воспитывал дубинкой, наложением штрафов, конфискацией части имений, содержанием под домашним арестом. «Светлейший» вносил в казну сотни тысяч рублей, чтобы тут же восполнить их новым стяжанием. Взлеты и падения Меншикова чередовались часто, но колебания фортуны не приводили его в уныние, он от природы был оптимистом. Одним словом — ванька-встанька!

Заострю ваше внимание еще на одной особенности всех гипертимиков. Яркое воображение и пышная фантазия, свойственные им, отличаются гигантоманией. Все доводится до крайних положений: если богатство, то сказочное, как у графа Монте-Кристо, если подвиги, то невероятные, как у д’Артаньяна (кстати, жизнеописатель своих героев, Дюма-отец по литературному стилю и образу жизни — блестящий пример одаренного гипертимика). Врут они живописно, вдохновенно, стремительно сочиняя все тут же на месте, мысли наскакивают одна на другую. Это — своеобразное творчество всех гипертимиков, момент их особого воодушевления, даже самых ничтожных пустозвонов типа Хлестакова.

«Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я. И уже так уморишься играя, что просто ни на что не похоже. Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж — скажешь только кухарке: „На, Маврушка, шинель…“ Что ж я вру — я и позабыл, что живу в бельэтаже. У меня одна лестница стоит… А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж… ж… ж… Иной раз и министр…

Городничий и прочие с робостью встают с своих стульев».

Люди с подвижным живым темпераментом смотрят на мир через розовые очки оптимизма. Вообще их цвет красный. Цвет крови — сангвы — цвет непоседливой активности, полнокровного здоровья, влечений тела, пышущего избытком жизненной силы. «Красный цвет предпочитают сильные и физически здоровые люди, живущие сегодняшним днем и желающие получить то, что хотят, тоже сегодня. Их работоспособность основывается на желании видеть результат своей работы и заслужить похвалу. „Красные“ дети (выбирающие из всех цветных карандашей красный) легко возбуждаются, часто шалят… Красный, переходя в оранжевый, продолжает возбуждать, но теряет свою цель (возбуждение ради возбуждения). Именно это состояние старались отразить старые голландские мастера в картинах с пышными кутящими девицами и солдатами, а позже импрессионисты, писавшие легкомысленных парижанок». Так пишет о психологии красного цвета Г. Воробьев в книге «Ищи свой талант».

Люди с подвижным темпераментом живут только сегодняшним днем, только тем, что с ними происходит. «здесь-и-сейчас». И, возможно, именно поэтому счастливы. Писатель А. Битов утверждает, что «под счастьем и понимался только миг (сей-час, счас, счастье… настаиваю на такой этимологии!), мотыльковый век счастья никого не смущал, подразумевалось, что счастье — только есть (или нет)…».

Высокоактивный подвижный образ жизни — это часто и выбор профессии или следствие такого выбора. Многие артисты цирка, геологи, строители не имеют постоянного места жительства, их отличает изумительная приспособляемость к меняющимся условиям.

Пока речь шла только об индивидуумах, но ведь существуют и целые народы гипертимического темперамента. Например, итальянцы с присущими им общительностью, обаянием, плутовством, оживленной речью и жестикуляцией; цыгане с их кочевкой, песенно-плясовой цветастой жизнью.

С чем связан бурный темперамент южан? Образно говоря, не сама ли солнечная энергия аккумулирована в их генах?

Известно, что при освещении ускоряется рост организма, усиливается газообмен, повышается возбудимость мышц и содержание сахара в крови, изменяются иммунологические реакции и многие биохимические процессы, под влиянием световых волн высвобождается адренокортикотропный гормон, усиливается секреция гормонов коры надпочечника, изменяется обмен веществ, половая функция. У южан поэтому, по сравнению с жителями Севера, быстрее происходит рост, половое созревание и общее развитие организма. Если южанин насыщен энергией вдосталь и ему требуется даже защита от ее избытка (и она у него есть — обильно насыщенная меланином желтая, красная, черная кожа), то жителю Севера солнечная энергия необходима, и препятствий к ее поступлению организм не чинит.

Энергия нужна людям для великих свершений. Но ее неконтролируемый критический избыток всегда чреват грозной опасностью, будь то энергия человека в маниакальном состоянии или энергии ядерных взрывов на Солнце. Родоначальник космической биологии А. Чижевский считал, что девять раз в столетие в течение двух-трех лет наше Солнце приходит в неистовое, маниакальное состояние, посылая в пространство осколки атомного и ядерного распада высоких энергий, мощные фотонные потоки и радиоизлучения. Земля в это время содрогается от наводнений, смерчей, землетрясений, магнитных бурь. Инфаркты, инсульты и даже эпидемии поражают людей.

Конечно, высокий уровень возбуждения — еще не вся гипертимия: возбуждение должно быть положительного эмоционального знака, должно приносить процессуальное удовольствие. Так или иначе, мы неизбежно выходим к механизмам головного мозга, раздражение ряда участков которого, как известно, вызывает отчетливо выраженное удовольствие. Мы знаем также, что различные системы организма вырабатывают эндорфины — гормоны тонизирующего, обезболивающего действия — ту «смазку», которая так необходима подвижности, тот внутренний наркотик, который повышает в нас градус приподнятого настроения.

Конституция нервной системы с сильными, уравновешенными, подвижными процессами возбуждения и торможения, которая достается в наследство сангвинику, определяет его лучезарное настроение, облегченный способ деятельности и удачливый жизненный путь. Недаром Павлов назвал темперамент сангвиника «счастливым».

Несомненно также, что одаренность человека, которая обнаруживается в его делах, одобренных и поддержанных обществом, пусть даже небольшой группой людей, которые его окружают, привносит в работу радость, обеспечивает высокую творческую активность, а значит, способствует гипертимическому образу действий. Короче говоря, феномен гипоманиакального состояния человека неоднозначен и продолжает хранить немало загадок. Все прошедшие перед нами разновидности гипертимии можно распределить по трем группам.

Первая группа. Здесь приподнятое настроение прямым образом зависит от безотказной смены потребностных возбуждений, которую обеспечивает механизм подвижности нервно-психических процессов. Что такое подвижность нервных процессов? Обратимся к компетентному мнению. Павлов определяет подвижность как способность «…быстро, по требованию внешних условий уступать место, давать преимущество одному раздражению перед другим, раздражению перед торможением и обратно». Б. Теплов указывал, что под подвижностью (в широком значении этого термина) разумеются все временные характеристики работы нервной системы, все те стороны этой работы, к которым применима категория скорости. Только этот признак объединяет все стороны понятия «подвижность», подчеркиваемые разными авторами. В соответствии с этим Теплов выделяет следующие проявления подвижности: скорость возникновения нервного процесса, скорость движения нервного процесса, его иррадиации и концентрации, скорость прекращения нервных процессов, скорость смены торможения возбуждением и возбуждения торможением, скорость образования новых положительных и отрицательных условных связей, скорость изменения реакций при изменении внешних условий.

Врожденный темперамент, обладающий таким качеством — подвижностью нервных процессов, — это «счастливый» темперамент сангвиника. Познакомьтесь с описанием характера, поведения, деятельности сангвиников, и вы найдете в нем полное совпадение со свойствами гипертимии. Сангвиника характеризует знаменитый философ Иммануил Кант: беззаботный, полный надежд; каждой вещи он на мгновение придает большое значение, а через минуту уже перестает о ней думать, он часто обещает, но не держит своего слова, так как он до этого недостаточно глубоко обдумал, в состоянии ли он сдержать его; он достаточно добродушен, чтобы оказать помощь другому, но он плохой должник и всегда требует отсрочки; он хороший собеседник, шутит, весел, готов ничему в мире не придавать большого значения, и все люди ему друзья; обычно он незлой человек, но грешник, нелегко поддающийся исправлению; правда, он сильно раскаивается, но скоро забывает свое раскаяние; работа его скоро утомляет, но он без устали занимается тем, что, в сущности, есть только игра, ибо игра всегда связана с переменами…

В принципе ту же функцию подвижности выполняет разносторонняя одаренность, обусловливающая через быструю деятельность и частую ее перемену процессуальное удовлетворение разнообразных функциональных потребностей, исходящих из задатков и способностей человека.

Вторая группа. Здесь хорошее настроение зависит от высоких степеней возбуждения. Оно проявляется в чувствах азарта, риска, борьбы, страсти. Эту группу составляют стрессофильные искатели приключений, авантюристы.

Осторожность, гипертрофированное чувство самосохранения — качества, невозможные без сильно развитых физиологических процессов внутреннего торможения. Биологическая конституция гипертимиков, напротив, основана на доминировании процессов возбуждения.

Третья группа. Преобладает тонус положительных эмоций, хорошего настроения, беспечного состояния. В эту группу входят «эйфорично-легкомысленные» и «компанейские» гипертимики.

Все гипертимики — стихийные анархисты, жизненное кредо которых: свободно следуй своим влечениям!

Таковы жители первого угла, в который мы заглянули. Они исповедуют принцип удовольствия. Удовольствие же получают в процессе удовлетворения функциональных потребностей высокомощных врожденных систем организма, в том числе темперамента, запущенного природой на максимально скоростные обороты. В случае отсутствия индивидуального подхода к воспитанию такого ребенка его развитие приобретает кризисную направленность. Впечатления ради впечатлений, подвижность ради подвижности — когда легкое прикосновение к жизни вызывает приятную щекотку, нервический рефлекторный смех.

В силу этого они никогда не выходят из возраста детских игр. Жизнь для них забава, приключение, веселое или азартное времяпрепровождение. Они, как дети, не видят подстерегающих их опасностей, не способны заглянуть в завтрашний день и, как дети, не хотят учиться тому, что кажется скучным. Незрелость (инфантильность) такой психики, в свою очередь, крепко удерживает их в объятиях потребностной активности. Они не развиваются в направлении мотивации сверхзадачи, требующей работы над собой, или в направлении целевой активности, требующей ответственности. Замыкается порочный круг психического развития, загоняя педагогически запущенного человека в угол инфантильности.

Гипертимия, как одна из форм потребностной психической активности, не обязательно заводит человека в тупик. Здесь многое зависит от того, насколько человек, социально развиваясь, обогащается другими необходимыми для успеха в обществе способами поведения и деятельности, насколько его врожденная индивидуальность обогащается духовно, интеллектуально. Только тогда индивидуальность становится стержнем — стилем — Личности с большой буквы.

Мы прощаемся с солнечным темпераментом гипертимика на этих страницах. Но живущие на максимальных скоростях («и жить торопится, и чувствовать спешит»), люди эти встретятся вам в жизни.

Порой мы такие разные, что не в состоянии «влезть в чужую шкуру». Вроде бы и говорим на одном языке, а понять друг друга не можем. Психологию индивидуальных различий, как предмет человековедения, необходимо знать. Тогда можно максимально брать от каждой индивидуальности то, что она сама рада отдать, не насилуя в ней то, чего нет и, возможно, не будет никогда. Вникая в другую психологию, полезно взять в ней то, чего, может быть, вам не хватает в приспособительном поведении. Страхи потерять при этом свое лицо пусты. Иногда нам недостает самого незначительного сдвига в своих представлениях, отношениях, особенностях поведения и деятельности, чтобы обрести уверенность, найти себя, войти в ритм жизни.

Внимание окружающих — то, без чего они не могут жить. Их называют истероидами. Восхищение, удивление, почитание, сочувствие, забота, зависть, ненависть (но только не безразличие!) — внешние токи, которые подзаряжают истероида, выводят в высшую точку, апогей счастливого мироощущения.

Каждый поступок, каждое движение рассчитаны на зрителя, на эффект. Постоянная настроенность на улавливание малейших знаков внимания к себе — локация взглядов, жестов, мимики окружающих людей — развивает в астероидах потрясающую способность к интуитивному пониманию чужих эмоциональных движений, их имитации, способность, что называется, влезть человеку в душу, сонастраиваясь с его переживаниями. При первом знакомстве многие из них кажутся обворожительными: подкупают детски простодушной непосредственностью, а отсутствие у них прочных убеждений делает их «удобными» в общении, обусловливает легкую уступчивость в вопросах принципиальных. При этом они настолько глубоко самовнушаемы, настолько вживаются в образ, что внешняя маска становится на время в буквальном смысле их плотью, срастается с внутренними ощущениями, всем их состоянием, переживается физиологически вплоть до способности произвольно вызвать следы ожога на коже, представив себя Жанной д’Арк. Вновь обратимся к Ганнушкину. Он пишет: «Таковы многочисленные аферисты, выдающие себя за путешествующих инкогнито значительных людей, таковы шарлатаны, присваивающие себе звания врачей, инженеров и пр. и часто успевающие на некоторое время держать окружающих под гипнозом своего обмана, таковы шулеры и подделыватели документов, таковы, наконец, даже многие мелкие уличные жулики, выманивающие у доверчивых людей деньги рассказами о случившемся с ними несчастии, обещаниями при помощи знакомств оказать какую-нибудь важную услугу и пр., и пр. Их самообладание при этом бывает часто поразительным: они лгут так самоуверенно, не смущаясь ничем, так легко вывертываются, даже когда их припирают к стенке, что невольно вызывают восхищение. Многие не унывают и будучи пойманы. Крепелин рассказывает об одном таком мошеннике, который лежал в клинике на испытании и, возвращаясь по окончании срока последнего в тюрьму, так импонировал своим гордым барским видом присланному за ним для сопровождения его полицейскому, что заставил последнего услужливо нести свои вещи».

Не имея собственного лица, но обладая даром перевоплощения, они верят в то, что сами же придумывают по ходу играемой роли. Прирожденные лицедеи, артисты? И да и нет. Зачастую их выдает переигрывание, «ходульность», «театральность» — то, за что К. Леонгард назвал этот тип людей «демонстративной личностью». Они всегда хотят казаться больше, чем на самом деле есть (так говорил о них Ясперс). Казаться — но не быть. Они испытывают отвращение к длительному усилию, к черновой подготовительной работе, к монотонии одной и той же роли.

Они живут в атмосфере лжи, искажения реальных отношений. Все, что не укладывается в уютное ложе удобного им вымысла, подлежит отрицанию. Нарочитость, выдуманность своего образа и образа окружающего мира — детская форма выгодного толкования событий, защита от психических травм. «Внешний, реальный мир для человека с истерической психикой приобретает своеобразные, причудливые очертания; объективный критерий для него утрачен, и это часто дает повод окружающим обвинять истеричного в лучшем случае во лжи и притворстве. Границ, которые устанавливаются для человека с нормальной психикой пространством, с одной стороны, и временем, с другой, не существует для истеричного; он не связан ими. То, что было вчера или нынче, может казаться ему бывшим десять лет назад и наоборот. И не только относительно внешнего мира осведомлен неправильно истеричный; точно так же осведомлен он относительно всех тех процессов, которые происходят в его собственном организме, в его собственной психике. В то время, как одни из его переживаний совершенно ускользают от него самого, другие, напротив, оцениваются чрезвычайно тонко. Благодаря яркости одних образов и представлений и бледности других, человек с истерическим складом психики сплошь и рядом не делает разницы, или, вернее говоря, не в состоянии сделать таковой между фантазией и действительностью, между виденным и только что пришедшим ему в голову, между имевшим место наяву и виденным во сне; некоторые мысленные образы настолько ярки, что превращаются в ощущения, другие же, напротив, только с большим трудом возникают в сознании». Я с особенным удовольствием цитирую Петра Борисовича Ганнушкина, выдающегося советского психиатра. Например, только что в удивительно емких, точных словах им описан знаменитый механизм психического процесса вытеснения в варианте, когда желание сильнее запрета. Ганнушкин велик тем, что первым вычленил из психической патологии пограничные характеры, расширив тем самым границы нормы: «…между психопатическими особенностями и соответствующими им „простыми человеческими недостатками“ разница большей частью только количественная, а не качественная, так называемые „нормальные характеры“ (если только таковые существуют) без всяких границ переходят в патологические… На самом деле чистые формы психопатий в том виде, как их принято описывать, встречаются редко…» В дальнейшем К. Леонгард назвал пограничные характеры акцентуированными. В этой связи определение «истероид» в отличие от «истерика» подчеркивает, что речь идет не о клиническом случае, не о болезни, а о характере.

Итак, работает мощный аппарат вытеснения всего, что неугодно эгоцентризму истероида, всей правды о нем и о действительном положении вещей в мире. Поэтому «демонстративная личность» всегда остается самодовольна, никогда не копается в себе, в неудачах винит только других. В любую ложь, если она украшает истероида, он верит как в правду, и всякую нелицеприятную правду отрицает как ложь.

Нередко для того, чтобы обрести утерянное душевное равновесие, истероид должен вывести из равновесия других. Он провоцирует скандал, но когда конфликт разгорается, нет в его пекле более хладнокровного человека, чем он. Соперника же, который вытесняет его из круга внимания, старается устранить любыми средствами.

Привилегированность гарантирует превосходство, фокусирует внимание других — поэтому многие истероиды стремятся к руководящим должностям, престижным званиям, высокому положению в своем коллективе. Нет слаще торжества, чем унижение соперника. Нет слаще того, чем знать, что ты вызываешь чувство зависти в окружающих людях. Ганнушкин отмечал: «Духовная незрелость истерической личности, не давая ей возможности добиться осуществления своих притязаний путем воспитания к развертывания действительно имеющихся у нее способностей, толкает ее на путь неразборчивого использования всех средств воздействия на окружающих людей, лишь бы какой ценой добиться привилегированного положения».

Итак, главная задача — обратить на себя внимание. Смысл — приятно возбудиться, воодушевиться, насладиться этим состоянием. Каковы же средства и методы? В ход пускается все: одежда, походка, природой данная красота или физическое уродство. И во всем — вызов, броское кокетство, вычурность, экзотичность, отсутствие меры.

Ну вот, например, голос. Природно красивый голос — мощное средство воздействия на человеческие сердца, в особенности женские. Солисты в опере или протодьяконы в церкви — любимцы дам. А кто не слышал в кинозале или на стадионе зычный бас зрителя, комментирующего события с места. Обладатель баса наслаждается тем, что завладел вниманием публики хоть на миг, оторвав ее от зрелища, ради которого, собственно, она и собралась. На худой конец, сгодится и это.

Поза, вычурность, излом, декадентство, преувеличение — характерные штрихи истероидности в искусстве. При соединении с подлинным талантом проникновения в образ они придают художнику необыкновенно притягательную силу звезды. «Я — гений Игорь Северянин, я повсеместно обэкранен, я повсесердно утвержден…» А если продолжить эту тему на примерах актеров, то манерность Татьяны Дорониной, Ольги Яковлевой, Марины Нееловой без преувеличения можно назвать гениальной, не мешающей, а способствующей творческой задаче актрис влюбить зрителя и в себя, и в персонаж, который они создают.

В творчестве в определенные моменты необходимо состояние истероидной взвинченности, обостряющее чутье на общественное настроение, контакт с аудиторией «на нерве», способность четко и сильно выразить ее порой подсознательные ожидания, неудовлетворенные потребности. Например, истероидная нотка в соединении с безусловной одаренностью быстро и высоко взметнули имена Евтушенко, Вознесенского… Грандиозные вечера поэзии 60-х годов! Времена поэтического бума, поднятого ими.

Очень часто цель истероидов — влюбить в себя, чтобы стать иждивенцем. Что называется, все получать только «за красивые глазки». Как не вспомнить тут вечного героя литературы — «творца», сидящего на шее работающей женщины, которая верит в его исключительность, гениальность, жалеет за неустроенность и страдания, выпавшие на его долю. Или — больного, преувеличивающего свою боль, не желающего выздоравливать, возводящего болезнь в предмет культа, которому должны служить члены семьи, — паразита, сосущего кровь из любящих сердец.

Произвести впечатление, поразить, пустить пыль в глаза, ослепить — тактика захвата «жертв», вербовки поклонников и покровителей — индивидуальный стиль истероидов. Их так и называют: «обманщики», «лгуны», «псевдологи». При этом ради красивой фразы, эффектного поступка некоторые из них готовы, как Данко, вырвать из груди сердце.

Подведем промежуточные итоги.

Истероидная установка личности — уход от трудных состояний. Ведущая истероидная потребность — получение удовольствия от внимания к себе окружающих, в особенности незнакомых и значительных лиц или большой массы людей. Истероидный способ удовлетворения ведущей потребности — демонстративное поведение, призванное привлечь к себе внимание. Основная черта истероидного характера — эгоцентризм, когда в центр внимания ставится любая сиюминутная потребность, захватывающая личность целиком («свет клином сошелся»), а от окружающих ожидается, что они должны, обязаны помочь в ее удовлетворении. Отсюда — стремление командовать, требовать и неспособность даже подумать о себе плохо: всегда сыщется виновный на стороне. Отсюда амбиции, самомнение, самолюбование, претенциозность. Отсюда — истероидный темперамент: крайняя поверхностность эмоциональных переживаний, их подвижность, детская неустойчивость, капризная непредсказуемость настроения. Предоставляю слово писателю О. Попцову: «Настроение женщин неустойчиво, мы к этому привыкли. Однако быстрота, с которой происходит эта смена настроений, всякий раз меня озадачивает. И напрасно я уверяю себя, что к этому можно притерпеться и точно угадать причину, повод. Самое невероятное, малозначимое, о чем и помнить незачем, и думать в ущерб: перестояла в очереди, кто-то не поздоровался, не заметил, часы остановились, дождь пошел или поздоровался тот, кого не признала в лицо, — и тотчас непредсказуемая реакция. Легкое замешательство переходит в легкое возбуждение, легкое возбуждение — в явное недоумение. Явное недоумение — в возмущение и далее до предельных состояний». Разумеется, писатель не имел в виду всех женщин.

Как формируется истероидная личность? Как изменяется она в различные периоды своей жизни?

Детство. Обратимся к условиям, в которых воспитывается ребенок. В семьях, где постоянно подчеркивается, что наш ребенок особый, не такой, как все (талантливый ли, болезненный ли, нервный…), и поэтому к нему нужно проявлять особое отношение, делать для него исключения из общих правил, интенсивно формируются истероидные черты характера, истероидное приспособление к жизни, истероидная установка личности. Другими словами — это условия избалованности, изнеженности, уступчивости, потакания капризам. Как правило, они культивируются в разбогатевших семьях, в семьях без отца (женское воспитание мальчика), в семье с единственным выстраданным или поздним ребенком. Это с одной стороны. А с другой — в прямо противоположных условиях, когда на глазах ребенка его отвергают, предпочитают других, лишают внимания, заботы, участия (воспитание без матери, мачехой, в детском доме…). В клинике неврозов среди больных истерией в основном сосредоточены лица именно с таким семейным анамнезом. «С одной стороны, это обстановка изнеживающего воспитания, беспринципной уступчивости больному, когда ему все позволено, неоправданное подчеркивание существующих и несуществующих достоинств, положительных качеств, что приводит к неадекватному завышению уровня притязаний. В дальнейшем такие лица лишаются способности тормозить свои желания, противоречащие общественным требованиям и нормам. С другой стороны, особенности характера, присущие истерии, могут формироваться в иных условиях, в обстановке грубодеспотического, подавляющего воспитания, при котором начинают преобладать недоверчивость, озлобленность, тенденция противопоставить себя окружающим. Наиболее высокий процент воспитывающихся в детском доме и чужой семье отмечен среди больных истерией… Наиболее высокий уровень материальной обеспеченности родителей наблюдался у больных истерией…» Так пишет Б. Карвасарский в монографии «Неврозы» о социальных предпосылках истерии.

По каким же ярким проявлениям, особенностям поведения можно выделить ребенка с истероидными психическими свойствами?

Вариант «артистичный ребенок». Привыкая к похвалам и аплодисментам, охотно выступает перед публикой, читает стихи, танцует, поет, показывает рисунки, музицирует. Не обладает творческой индивидуальностью. Только имитирует популярных исполнителей, подражает их манерам, другим мелочам. Не выносит, когда при нем хвалят других. Любит командовать.

Вариант «болезненный ребенок». Обидчив, капризен, «дуется», «закатывает сцены», нетерпим к любой трудности. Постоянно требует помощи. Деспотичен. Не выносит, когда при нем проявляют заботу к другим.

Вариант «ласковый ребенок». Выбирает сильного покровителя, льнет к нему, служит ему верно, захваливает его, даже стремится диктовать своему кумиру, как тому следует себя правильно вести, делает все, чтобы стать для него незаменимым и единственным. Ревнует к другим. В этом плане показателен фильм «Чужие письма» и его главная героиня Зина.

Отрочество. Это период отрыва от «пуповины» привычных детских отношений, когда заботу о ребенке несет взрослый человек. Здесь и в дальнейшем я включаю в понятие «отрочество» все биологические возрасты подростка, юноши, молодого человека и т. д. до той поры, пока человек не обретет социальной самостоятельности, пока не перейдет в период психической зрелости (что может случиться и в детские годы или не случится никогда).

Отрочество — время конфликтов, внутренних и внешних. Это время самоутверждения среди чужих уже не на шутку — время по-новому складывающихся отношений: либо ты лидер, либо ведомый. Посмотрим, как истероид проявляет себя в этих условиях или как в этих условиях он проявляется впервые.

Если молодому человеку сопутствует быстрый успех, в силу ли его одаренности, или всемогущих связей, или благодаря счастливому стечению обстоятельств, он при детской незрелости ума и волн теряет чувство реальности, впадает в «звездную болезнь». «Звездная болезнь» по своей симптоматике (я — центр мира, я всегда прав, все должны восхищаться мной, я могу не утруждать себя черновой работой, для меня законы не писаны…) — типичная картина развивающихся истероидных свойств характера. Каждому из нас известен хотя бы один конкретный пример «звездной болезни», приведший к потере уважения к другим людям, к стиранию нравственной границы, отделяющей свободу самовыражения от произвола.

Если же человека постигает неудача в его стремлении «завоевать мир», то он может быть «вытолкнут» на путь невротического развития личности. Известный советский психоневролог В. Мясищев полагал, что истерия — выражение одного из трех основных конфликтов «человек — общество». Потенциально конфликтная система отношений истерика, по словам В. Карвасарского, «определяется прежде всего чрезмерно завышенными претензиями личности, всегда сочетающимися с недооценкой или полным игнорированием объективных реальных условий или требований окружающих. Следует подчеркнуть, что его отличает превышение требовательности к окружающим над требовательностью к себе и отсутствие критического отношения к своему поведению». Что же предпринимает человек, когда, попадая в такого рода конфликт, он не в силах ни волей, ни разумом его преодолеть и в то же время не в состоянии отказаться от своих потребностей и претензий?

Он, например, может «угрожать» обществу покончить жизнь самоубийством в знак протеста против «несправедливого» к нему отношения. И иногда осуществляет свое намерение. Значительно чаще это только суицидальный шантаж. Делается все для того, чтобы общество предупредило самоубийство и спасло самоубийцу: подбрасываются записки, производятся нарочитые приготовления, создаются условия для якобы тайного признания.

Менее рискованный и более частый путь протеста (а также уклонения от ответственности) — так называемое «бегство в болезнь». И здесь истерик в силу своей природной одаренности к перевоплощению в образ буквально нутром, всей своей физиологией, достигает удивительных результатов. Он бьется в судорожном припадке, он силой одного только воображения может вызвать на себе кожные знаки — стигмы — побоев, ожогов. Если в знак протеста он не хочет говорить — он непритворно временно теряет голос, обрекая себя на немоту. Если ему выгодно не двигаться, теряет способность стоять и ходить. Если не хочет что-то или кого-то видеть или слышать — слепнет и глохнет. Могуча, велика сила самовнушения истерика!

В обыденных случаях «бегство в болезнь» — стремление учинить над собой что-то, чтобы временно в легкой форме заболеть (например, наесться мороженого и, заработав ангину, не писать контрольную по математике в школе) или нанести себе небольшое увечье, чтобы не служить в армии, или преувеличить свои недуги, или попросту притвориться больным. Приемом «бегство в болезнь» истерики пользуются также, чтобы уйти от ответственности при взятых на себя обязательствах, которые выполнить не могут; чтобы избавиться от соперника (например, дочь разыгрывает роль тяжело больной, пытаясь тем самым помешать замужеству матери или развести ее); а в зрелые годы, чтобы оправдать неудавшуюся карьеру («болезнь помешала стать выдающимся артистом»). В аналогичном варианте выручает «бегство в замужество» («я отдала всю себя мужу и детям»).

Следует отметить, что ощущения отрочества, как правило, обострены в период полового созревания. Происходит перелом в сознании подростка. Через этот психобиологический излом благодаря подстегнутому половыми гормонами стремлению выделиться, обратить на себя внимание прорастают типичные истероидные «побеги» поведения: пижонство, соперничество, упрямство…

Зрелость. Время выбора реальных для исполнения целей жизни, устойчивых способов их достижения, проверенных опытом надежных стереотипов приспособления. Выделим для рассмотрения благополучного астероида, нашедшего себя; неблагополучного, у которого жизнь не задалась; героического истероида, направившего свою активность к труднодостижимой цели.

В первом случае это пример хорошо пристроившегося за чужой счет иждивенца (удачное замужество, выгодная женитьба, обеспеченный протекционизм…), живущего в комфорте, имеющего условия для удовлетворения своих капризов и потребностей. Всем знакома и фигура второго типа — жена, пилящая мужа за то, что он ей, дескать, всю жизнь загубил. То есть здесь был сделан расчет на мужнину карьеру — и расчет не оправдался, а молодость и привлекательность уже в прошлом.

Третий тип — «ставка — больше, чем жизнь». Ставка — любой ценой, даже ценой жизни, сделать высокую карьеру, добиться широкой популярности. Здесь уже придется уйти из сферы обыденной в сферу драматическую. Приведу со слов В. Пикуля исторический пример.

«Современники писали о ней: „Принцесса сия имела чудесный вид и тонкий стан, возвышенную грудь, на лице веснушки, а карие глаза ее немного косили“. Называла себя по-разному: дочь гетмана Разумовского, черкесская княжна Волдомир, фрау Шолль, госпожа Франк, внучка Петра или внучка шаха Надира, Азовская принцесса, мадам де Тремуйлль, персианка Али-Эмите, Бетти из Оберштейна, княжна Радзивилл из Несвижа, графиня Пинненберг из Голштинии, пани Зелинская из Краковии, „последняя из дома Романовых княжна Елизавета“, — и никогда не именовалась Таракановой, хотя под таким именем и сохранилась в истории. Княжна Тараканова блестяще владела французским, немецким, хуже итальянским, понимала на слух речь польскую. Она стреляла из пистолета, как драгун, владела шпагой, как мушкетер, талантливо рисовала и чертила, разбиралась в архитектуре, играла на арфе и лютне и умела играть на мужских нервах…»

Когда в итальянский порт Ливорно зашла русская эскадра, Тараканова обратилась с посланием к эскадренному начальству — Орлову-Чесменскому, брату знаменитого Григория Орлова, вышедшего к тому времени из фавора Екатерины II. Ее письмо имело стиль манифеста: «Божьей милостью, Мы, Елизавета Вторая, княжна всея России, объявляем верным подданным нашим… Мы имеем больше прав на престол, нежели узурпаторы государства, и в скором времени объявим завещание умершей императрицы Елизаветы, нашей матери. Не желающие принять Нам присягу будут Мною наказаны…»

Хитростью заманили ее на борт русского судна и доставили в Россию. Там, в тюрьме, в Алексеевской равелине, открылась чахотка. Допросные листы подписывала «Елизавета». Вела себя мужественно. Ей предлагали только назвать свое настоящее имя — и ее отпустят. Нет, подлинного имени она не назвала даже в предсмертной исповеди. Даже смерть превратила в спектакль, попросив к исповеди священника православного, а не католического! Последняя и самая возвышенная ее роль дочери русской императрицы была важнее и жизни и смерти.

Старость. Время, когда прошлое приобретает над тобой более реальную власть, чем настоящее, а будущего нет.

Физиология старения (как и физиология детства) создает предпосылки обострения истероидных черт характера. Откроем учебник психиатрии: «Климакс — физиологический процесс возрастных изменений деятельности желез внутренней секреции, главным образом половых. Этот переходный период наблюдается у мужчин и у женщин, причем у последних проявления климакса выражены наиболее отчетливо и резко, так как они непосредственно связаны с прекращением овариальной функции, в среднем наступающей в возрасте 45–50 лет… Повышенная аффективная лабильность и реактивность способствуют возникновению особой формы болезни — инволюционной истерии».

Но климакс — только первый удар колокола, возвещающий вступление в старость. Невротические явления этого переходного периода могут пройти. И еще долго можно увлеченно жить и плодотворно трудиться. Увы, старение — это и инволюционные изменения мозга, с ним и всей психики человека. Происходит то, что называют в народе «выживание из ума», а в медицине «старческим слабоумием». В том же руководстве читаем следующее: «Начальные симптомы нередко выражаются лишь в рассеянности и забывчивости, а также в изменении характерологических черт, которые как бы заостряются и выступают в преувеличенно шаржируемом виде. В дальнейшем проявляются качественно иные сдвиги в характере (психопатоподобные расстройства). Больные становятся недоверчивыми, черствыми, ворчливыми; типично наличие бестолкового упрямства наряду с повышенной внушаемостью и наивным легковерием. Критическое отношение к имеющимся расстройствам полностью отсутствует. Круг интересов резко сужается. Они ограничиваются стремлением к удовлетворению чисто эгоистических потребностей и сводятся к сугубо вегетативному образу жизни».

Процесс старения поначалу может вызвать бурное, истероидного свойства сопротивление, стремление продлить уходящую молодость. Заставляет стать на путь расточительности, идти на любые жертвы, чтобы с помощью косметики, хирургии, диеты, одежды сохранить остатки привлекательности. Или с помощью денег, или протекций удержать возле себя молодых любовников. Не менее характерно, когда человек, особенно бывший баловень судьбы, келейно замыкается в мире воспоминаний и реликвий прошлого, враждебно воспринимая все, что, как свет сквозь щели затворенных ставен, пробивается к нему из дня сегодняшнего. В качестве иллюстрации — одно из стихотворений Заболоцкого: «В позолоченной комнате стиля ампир, где шнурками затянуты кресла, театральной Москвы позабытый кумир и владычица наша воскресла. В затрапезе похожа она на щегла, в три погибели скорчилось тело. А ведь, боже, какая актриса была — и какими умами владела! Что-то было нездешнее в каждой черте этой женщины, юной и стройной, и лежал на тревожной ее красоте отпечаток Италии знойной. Ныне домик ее превратился в музей, где жива ее прежняя слава, где старуха подчас удивляет друзей своевольем капризного нрава. Орденов ей и званий немало дано, и она пребывает в надежде, что красе ее вечно сиять суждено в этом доме, как некогда прежде. Здесь картины, портреты, альбомы, венки, здесь дыхание южных растений, и они ее образ, годам вопреки, сохранят для иных поколений. И не важно, не важно, что в дальнем углу, в полутемном и низком подвале, бесприютная девочка спит на полу, на тряпичном своем одеяле! Здесь у тети-актрисы из милости ей предоставлена нынче квартира. Здесь она выбивает ковры у дверей, пыль и плесень стирает с ампира. И когда ее старая тетка бранит и считает и прячет монеты — о, с каким удивленьем ребенок глядит на прекрасные эти портреты! Разве девочка может понять до конца, почему, поражая нам чувства, поднимает над миром такие сердца неразумная сила искусства».

Для мужчин с их исторически сложившейся социальной ролью главы дома (до недавнего времени) характерным проявлением эгоцентричной истероидности был деспотизм домостроя. При этом действия с позиции грубой силы ожесточены полным нежеланием принимать во внимание любые доводы, потребности социально зависимых членов семьи, если они идут «супротив» задуманного или уже решенного, особенно в том случае, когда принятое решение — воля — объявлено во всеуслышание и нельзя ронять авторитет («сказал — отрезал»). Было уже отмечено, что процесс старения сопровождается обострением черт характера. Нарастает, в частности, и авторитарный деспотизм человека не только с ростом его социального влияния, экономического могущества, но и по чисто физиологическим причинам. Нарастает к старости и скаредность деспота. Деньги, имущество, сосредоточенные в его руках, к этому времени остаются часто единственным залогом власти, орудием управления в семейных отношениях. Они — единственная отрада, они — божество Скупого рыцаря!

Но вот паралич разбивает самодура, от одного взгляда которого трепетала вся семья, или еще какая другая старческая беда случается с ним. И происходит типичная истероидная метаморфоза. Попадая под власть родных, в зависимость от их заботы, ухода, деспот становится слезливо-сентиментальным, умильно-добрым, ласково-заискивающим дедушкой.

Теперь поговорим о нейрофизиологии истероидности — о механизмах мозга. По Павлову, в основе полноценной личности лежит взаимосвязанная деятельность трех систем: ближайшей к мозговой коре подкорки с ее безусловными рефлексами (то есть инстинктами), представляющими собой низший уровень регуляции сложных взаимодействий организма со средой; первой кортикальной сигнальной системы, непосредственно отражающей окружающий мир, и второй сигнальной системы, обеспечивающей наиболее тонкие и сложные взаимоотношения человека с внешней, главным образом социальной средой. Для истерии характерно нарушение соподчиненности в содружественной работе этих систем.

Сначала рассмотрим случай рассогласования работы системы мозга «кора — подкорка».

В книге «Об истерии» выдающийся немецкий психиатр Эрнст Кречмер обращает внимание на проявления так называемой низшей, животной воли, неразрывно связанной с движением, мышечными усилиями. Низшая воля выражается в двигательном протесте относительно всего, что препятствует удовлетворению потребностей или угрожает жизни (рефлекс свободы). Низшая она потому, что эволюционно связана с древними структурами мозга, занимающими ведущее место в животном мире и низшие этажи в анатомической и функциональной структуре мозга человеческого. Этажи, ушедшие под мощно развивающуюся кору больших полушарий головного мозга человека, и принято называть «подкоркой». Итак, каким же двигательным способом животное выражает свой протест и что в поведении человека осталось от проявления низшей воли? Если животное не хочет что-то делать или чтобы с ним что-то делали, оно порой застывает в неподвижности, в позе «мнимой смерти». А относительно человека вспомните «бегство в болезнь» или «ослиное упрямство». Если животное что-то хочет, но внешняя среда препятствует его намерениям — разражается «двигательная буря». Или, иначе говоря, картина гиперкинезов, столь характерная истерии: крик, дрожь, метания, судорожные припадки… Низшая воля, таким образом, — одна из форм выражения протеста, негативного отношения к внешнему миру. Она — результат конфликтной «сшибки» (по образному выражению Павлова) процессов возбуждения и торможения, когда препятствия на пути сильной потребности выше приспособительных возможностей преодоления, когда решения к преодолению препятствия принимаются на уровне подкорки, а не коры, когда воля подсознания сильнее воли сознания. Если в конфронтации побеждает процесс возбуждения, то мышечная деятельность продолжается вопреки объективной целесообразности; если торможение — она парализуется. Никакой разумной середины, которую способно обеспечить только решение, принимаемое в высших инстанциях головного мозга. Функционально неразвитая кора и, как следствие, подкорковый уровень принятия решений у человека характерен для детей, глубоких стариков, людей малограмотных, социально забитых, влачащих полуживотное существование. Как было, например, в крепостнической России. Именно деревня «поставляла» истерию с наиболее грубыми формами невроза — кликушеством, припадками… А развивался истерический невроз при переезде из деревни в город, когда резко менялся стереотип жизни. Когда все социальные потребности человека — потребности в детских играх, любви, дружеском участии, душевной близости, — потребности в нормальном человеческом общении, ранее задавленные, начинали оттаивать, оживать, но «не знали» еще обряда выхода, «не умели» еще себя реализовывать в общественно принятых формах. И поэтому шли через обходные пути, искали замену и находили ее в двигательной разрядке, в истерическом симптомокомплексе протеста.

Часто истерия, по словам Кречмера, — это примитивный душевный разряд. Так, например, истерический припадок может обеспечить многофункциональную замену неудовлетворенных или плохо осознанных потребностей, а именно: обратить на себя внимание, вызвать сострадание и даже, по мнению Кречмера, получить сексуальное удовлетворение (дрожь как замена трепетного ожидания, ласки; судороги — замена коитуса).

Назовем группу истероидов, объединенных «бунтом» подкорки, проявлениями низшей воли, отчетливой симптоматикой невроза, — «негативистами». Кречмер называл истерию хроническим страхом перед жизнью. Действительно, бегство в болезнь и даже в смерть, иждивенчество, постоянное недовольство всеми и всем (нередки среди кляузников, анонимщиков именно истерики), а также невротическая картина протеста, негативизма — рвота, слепота, глухота, немота, обездвиженность — подтверждают такое определение истерии. Но, с другой стороны, «хронический страх перед жизнью» характерен не только для истерии, но и для всех без исключения неврозов.

Есть и другой вариант взаимоотношений в системе «кора — подкорка» с доминированием подкорковой психической активности, с истероидной симптоматикой поведения, но без явлений истерического невроза. Этот вариант связан уже не с низким уровнем жизни или неразвитым интеллектом, а с физиологическим механизмом игнорирования большинства социальных запретов, норм общения, этических, моральных регуляторов отношений между людьми.

В норме существует тормозящий и активирующий верховный контроль коры больших полушарий головного мозга над деятельностью подкорковых структур, иными словами, сознания — над подсознанием. В случае же, который мы сейчас рассмотрим, власть «расторможенной» подкорки — власть потребностей и инстинктов — становится сильнее сдерживающей власти законов человеческого общежития, которые такой субъект знает, но не желает соблюдать. И тогда говорят о механизмах «вытеснения» из сознания всяких неприятных человеку реальностей, ограничивающих сферу его «хочу». Таким механизмом «нельзя» всякий раз превращается в «можно, если очень хочется». Конфликт развивается не внутри организма, а на фронтах внешних отношений субъекта с окружающим миром. Невротическая «сшибка» внутренних процессов торможения и возбуждения, характерная для негативистов, здесь выливается наружу в социальную сшибку с людьми, придерживающимися общепринятого поведения, с социальными институтами, контролирующими соблюдение этики и законов.

Разгон механизму вытеснения придают определенные условия воспитания ребенка: избалованность, потакание прихотям и проявлению неуважения к окружающим людям или сознательное воспитание культа сильной личности. А в более зрелом возрасте — «высокое» заступничество, протекционизм, неконтролируемая обществом служебно-должностная власть и т. д. Понятно, что в таких условиях формируется личность с установкой добиваться удовлетворения своих потребностей, не брезгуя никакими запрещенными средствами.

Изощренные, артистичные в своем исполнительском мастерстве мошенники и аферисты, хулиганствующая «золотая молодежь», волюнтарное, безнравственное «начальство» — типичные представители этой группы истероидов. Помимо удовлетворения материальных потребностей, они получают психическое процессуальное удовольствие от своих действий, наслаждение от демонстрации власти, силы. Назовем эту группу «аморальные истероиды». Если «негативистов» судьба ведет по дорогам в сторону клиники неврозов, то тропинки судеб «аморальных истероидов» частенько сворачивают за тюремные стены.

Теперь рассмотрим случаи существенного дисбаланса взаимодействия сигнальных систем, когда почти самостоятельную роль в управлении поведением человека играет первая сигнальная система, формирующая художественный тип индивидуальности. Как правило, он связан с чувственно-двигательной одаренностью, задатками и способностями к искусству, спорту. Психическая первосигнальная одаренность проявляется в интуиции и импровизации, когда процесс принятия решения как бы «свернут», в нем нет промежуточных ступеней раздумья; исполнение также обеспечено почти автоматическими действиями. Сама природа задатков и способностей подсказывает человеку, как быстрее и более ловко достичь того или иного результата. Истероидной особенностью первосигнальной одаренности является потрясающая способность к имитации — способность подражать всему броскому, аккумулировать в себе энергию чужих чувств, выразительно воспроизводить увиденное, порой доводя все до нелепых преувеличений. Таково проявление знаменитой избирательной внушаемости истероидов. Мы уже знаем, что истероидный дар самовнушения может вызвать временную глухоту, слепоту т. д. В этой связи Кречмер говорил о том, что любые морфофункциональные расстройства (тугоухость, расстройства желудка, залеченный ишиаз и т. д.) используются истериком как материал и доводятся психогенно до конечной формы внешнего выражения (глухота, рвота, хромота…).

Один пример из истории болезни женщины, госпитализированной по поводу неспособности стоять и ходить (астазия-абазия). «В период пребывания больной в отделении почти ни одного дня не проходило без предъявления претензии к персоналу. Говорила в палате только вызывающим громким голосом, требовала к себе постоянного внимания. После каждого приема больничной пищи возникала рвота типа срыгивания, притом чаще на виду у больных и персонала. Это всегда сопровождалось громкими упреками в адрес поваров, которые плохо готовят пищу. В то же время, несмотря на постоянную рвоту, больная не худела, так как ела продукты, присылаемые из дома. Препятствовала лечению и активации режима. Попытки поставить больную на ноги под наркогипнозом были безуспешны. Обнаружила установочные мотивы поведения и рентные тенденции. Когда больной сообщили о снижении группы инвалидности, демонстративно на глазах всего отделения пыталась „ползти домой“, причем эта сцена сопровождалась рыданиями и обвинениями врачей в бездушности. Никакому психотерапевтическому лечению не поддавалась. Анализ всех материалов о жизненной истории больной и ее заболевании показал, что у нее в трудных условиях детства сформировался истерический тип реагирования с наклонностью к внешней демонстративности болезненных проявлений при обидах и неудачах. Так, будучи в детдоме, после конфликта с воспитателем она несколько раз теряла зрение. Ее выраженный эгоцентризм проявился даже в эпизоде осуждения мужа якобы за побои, а в действительности за то, что он хотел получить развод. Наличие у больной инвалидности юридически налагало на мужа материальную ответственность, так как болезнь (неспособность стоять и ходить. — Н. Г.) развивалась после нанесенной им травмы, он же нес и моральную ответственность перед окружающими за попытку оставить „беспомощную“ жену и детей. Кроме того, положение „лежачей“ больной позволяло ей командовать другими членами семьи и в первую очередь непослушной дочерью, которая уже не могла огорчать и волновать „тяжелобольную мать“».

Если истероидный дар в силах «развивать» недостатки, доводя их до «совершенства», то, безусловно, таким же образом он помогает в развитии задатков и способностей.

С детства первосигнально одаренные истероиды привыкают к социальному наркотику внимания, успеха, популярности благодаря способности копировать кумиров массовой культуры, на лету схватывать, перенимать модный стиль. Кстати, именно в актерской профессии необходим дар имитации. Слово киноактрисе Нине Руслановой: «…актер присматривается к тому, что с людьми происходит. Немыслимо все брать из себя».

Назовем одаренных представителей этой — третьей — группы истероидов «звездами». Их будет отличать особое процессуальное удовольствие, получаемое от публичных выступлений, способность заводиться, взвинчиваться от большой, или новой, или значимой для них аудитории, интуитивно угадывать ее настроение и оправдывать ожидания людей, их потребность в сопереживании зрелищу. Главная же потребность звезды — потребность произвести грандиозный эффект, фурор. Вот уж где труд поистине не обезличен — у всех на виду! Входя почти в священный транс, звезды в таком состоянии способны и к жертвенному акту, когда на миру и смерть красна.

В поиске конкретных примеров на тему истероидных звезд не будем лишний раз заглядывать за кулисы артистического мира. Он хорошо знаком всем по фильмам и литературе. Ну хотя бы по блистательному роману Сомерсета Моэма «Театр». Близка к этому миру любая сфера искусства, например искусства спортивного (художественная гимнастика, фигурное катание…) или ораторского, например адвокатов. В качестве иллюстрации — одна из удивительных судеб истероидной звезды.

Предоставляю слово писателю Михаилу Зощенко: «Головокружительная карьера А. Ф. Керенского заставляет с любопытством присмотреться к этому человеку… Фигляр, позер, истерик — вот какие наименования давались ему его же собственными современниками… Александр Федорович Керенский — сын небогатого дворянина, учителя. Он был адвокат, присяжный поверенный. Он вел главным образом политические процессы и считался весьма способным юристом и хорошим оратором… Он был в достаточной мере умен для своей основной профессии, но он был решительно неумен на посту руководителя страны… Целый ряд его поступков был в этом смысле чрезвычайно характерен. Он, получив, например, пост министра-председателя, тотчас переехал на жительство в Зимний дворец. Он поселился в покоях Николая II. Раздираемый честолюбием, он не увидел в этом ничего особенного… Вознесясь столь высоко, он счел нужным иметь величественный тон. Он стал почти декламировать, разговаривая с простыми смертными. Он торжественно, как в театре, выспренним тоном беседовал со своими подданными… Подобная фальшивая величественность была одной из причин, наложивших некоторую, что ли, опереточную тень на фигуру министра-председателя и верховного главнокомандующего. Даже такая, в сущности, мелочь — его обычная поза — имела в своей основе также нечто юмористическое и непростительное для государственного человека. Его правая рука обычно лежала за бортом френча, левая рука помещалась сзади. То есть это была классическая поза Наполеона, слишком всем знакомая. Но у Наполеона это было весьма естественно — его левая рука помещалась иной раз в заднем кармане или же этой рукой он держал свою треугольную шляпу. И это было, вероятно, до некоторой степени удобно. Наш же несчастный Керенский сзади своего френча кармана не имел, шляпы не носил, и рука его неестественным образом без всякого почти упора болталась в воздухе… В 1917 году, после Февральской революции, он получил портфель министра юстиции. Спустя два месяца он стал военным и морским министром. А в августе того же года он достиг высшей власти, сделавшись министром-председателем и верховным главнокомандующим. Все это дало ему его судебное красноречие, его умение говорить речи… Речи произносились, так сказать, „от всей души“. Он вкладывал в них тот нервный подъем, который обычно зажигает слушателей. При этом он, как артист, прибегал к театральным приемам. То доводил речь до шепота, то выкрикивал отрывистые фразы, эффективно жестикулируя… Это был беспримерный случай в истории, когда человек управлял страной с помощью своего судебного красноречия… Он буквально затопил страну своими речами. Буржуазная аудитория встречала его овациями. Дамы закидывали его цветами… Он имел огромный успех, но этот успех до некоторой степени был успех артиста, а не государственного деятеля…» В этой связи уместно привести замечание психиатра А. Личко: «Обладая хорошим интуитивным чутьем настроения группы, еще назревающих в ней порой неосознанных желаний и стремлений, истероиды могут быть их первыми выразителями, выступать в роли зачинщиков и зажигателей».

Любая звезда несет на себе внушительный слой макияжа. Подобно гримированию лица, косметической процедуре подвергается и личность. Имидж — образ — звезды должен всегда иметь товарный вид, должен отвечать общественному спросу, быть постоянно в моде. Вот и приходится каждый раз удивляться резким метаморфозам не только во внешнем виде, но и в суждениях, в поступках звезды. Проследим их на примере знаменитого американского боксера Кассиуса Клея, который на протяжении полутора десятков лет вытеснял с экранов телевизоров звезд спорта и кино.

1960 год. Клей — олимпийский чемпион. Непосредственный в выражении чувств, он танцует на пьедестале почета после церемонии награждения и не снимает золотой медали почти сутки, показывая ее каждому встречному, ложится с нею спать. Уже на обратном пути из олимпийского Рима в США Клей подписывает контракт и переходит в профессионалы. Его хозяева, опытные в рекламе люди, режиссируют образ Человека Сенсаций, отталкиваясь от его характера наивной восторженности, истероидной хвастливости. В результате завороженная пресса в подробностях описывает одну сенсационную клоунаду за другой, героем которых неизменно становится Клей. Он ведет нарочито открытый, утрированно скандальный образ жизни, безмерно превознося свои достоинства, безудержно издеваясь над очередным соперником.

1964 год. Клей — чемпион мира среди профессионалов. И мир узнает, что теперь он уже не Кассиус Клей, а Мохаммед Али. Маска клоуна снята. Он не хочет носить имя, которое дали его предкам богатые рабовладельцы. Вступая в секту «черных мусульман», провозгласивших превосходство черной расы над белой, он становится священником. Комик гримируется под трагика. С одной стороны, налицо рост самосознания. С другой — эгоцентризм красующегося истероида смыкается с эгоцентризмом черного расизма. Союз совершен не без делового расчета. Несмотря на отрицательное отношение секты к боксу, Али продолжает выступать на ринге. Более того, организация мусульман защищает его интересы против гангстеров от бокса. Она дает ему независимость от воротил профессионального ринга и в то же время особое, почетное положение в рядах секты.

1967 год. Мохаммед Али вновь герой дня. Он отказывается от службы в армии во времена «грязной войны» во Вьетнаме. Он прекрасно понимает, какие грозные последствия вызовет его отказ, и, несмотря на это, принимает такое решение. На четыре года отлучен он от ринга, с него снято звание чемпиона мира. Но спортивная слава не идет ни в какое сравнение с известностью человека, поднявшегося на борьбу за свободу народа, — так считает и так говорит Мохаммед Али.

1978 год. Восстановленный в правах и титулах, трехкратный чемпион мира, Мохаммед Али приезжает в Советский Союз. Он повсюду заявляет, что потрясен гостеприимством русских, их миролюбием. Но уже в 1980 году включается в кампанию по бойкоту Московской Олимпиады.

И далее продолжается бесконечный поиск ходов и трюков, призванных удивить мир. Здесь и бой с японским борцом, всемирно известным Канджи Иноки, — поединок, который, как предполагалось, должен был дать ответ на бессмысленный, но возбуждающий любопытство публики вопрос, кто сильнее — боксер или борец? Здесь и рекламная продажа «чемпбургеров» (чемпионских бутербродов), и подготовка олимпийской команды американских боксеров в своем спортивном лагере, и миссия по освобождению заложников, похищенных в Бейруте экстремистами… Чтобы купить наркотик внимания, истероид готов продать все.

Пока мы говорили о первосигнальной, чувственно-двигательной, одаренности как причине дисбаланса во взаимодействии первой и второй сигнальных систем. Но такая расбалансировка может стать и результатом развития человека в связи не с психическими способностями, а с исходно щедрыми физическими задатками. Не будем перечислять все задатки. Ограничимся разговором о красивой внешности. Схема формирования истероидных черт при этом такова. Физическая красота привлекает взгляды окружающих. Ощущается особое отношение к себе (внимание, ухаживание и т. д.). Развивается обостренное чутье на внимание (локация взглядов, интонаций, побуждений) и потребность в нем. Отпадает необходимость в упорстве, воле, напряжении, размышлении и переживании, в труде и заботах о хлебе насущном (все блага земные дают и будут давать ухажеры). Развивается преимущественно первая сигнальная система по истероидному типу.

Физическая красота человека — единственный дар природы, который требуется всем и во все времена высок в цене. Сколько карьер сделано благодаря красивой наружности! Сколько сказочных перемен в судьбах людей знает история красоты!

Заглянем в роман-хронику «Фаворит». Некто Боскамп-Лясопольский, папский интернунций в Стамбуле, купил двух девочек, которых продавала их мать. Далее, по тексту В. Пикуля, события развивались так. «Он спросил у матери только их имена — Елена и София, а фамилии девочкам придумал уже в дороге: Глявонэ и де Челиче… Проездом через Хотин спекулянт с прибылью для себя запродал Елену в гарем хотинского паши. Софии было тогда тринадцать или четырнадцать лет. В Подолии, не вынеся разлуки с сестрой, она расхворалась. Везти ее дальше было нельзя. Интернунций оставил девочку в доме каменецкого коменданта Яна де Витта… Через год пана навестил в Каменец-Подольске сын его, гоноровый шляхтич Иосиф де Витт в чине майора, и юная София Глявонэ (или де Челиче?) обручилась с ним… Майор сразу же увез ее в Париж, где король Людовик XVI сказал ему:

— Для такого бриллианта нужна и дорогая оправа!

Даже слишком дорогая, а потому майор разорился и стал торговать красотою жены — не хуже интернунция Боскампа. В числе коронованных покупателей Софии были германский император Иосиф II, шведский король Густав III и…, и… София появлялась всюду наподобие античной богини, облаченная в древнегреческий хитон из белого муслина с широким разрезом от бедер до пят, а муслин был столь прозрачен, что через него ясно просвечивали контуры ее идеальной фигуры. Тогда же Софию де Витт прозвали в Париже… прекрасная фанариотка! Купленная за жалкие гроши на грязном базаре Стамбула, без роду и племени, эта женщина и станет последней страстью светлейшего князя Потемкина-Таврического. А знаменитый в нашей стране парк в Умани сохранил ее имя — Софиевка… Но это случится гораздо позже, когда „прекрасная фанариотка“ станет женою двух графов Потоцких — сначала отца, а потом сына… О судьбы! Кто вас выдумывает?..»

Ослепительная внешность, большой опыт общения с женщинами, дарующий знание их психологии, с успехом используется мужчинами в карьерных целях и в деловых предприятиях. Андрей Разумовский, любовник Натальи, первой жены престолонаследника Павла, был направлен в Неаполь императрицей Екатериной II с заданием… соблазнить тамошнюю королеву Каролину. В то время у российского флота была острая нужда в морской базе в Средиземном море, а власть в Неаполе сосредоточилась в руках Каролины и ее фаворита Джона Актона, отнюдь не сторонников российской политики. Миссия увенчалась полным успехом. Русский флот обрел якорные стоянки в Сицилии.

Нередко красота становится товаром. Идет поиск человека, который, полюбя, обеспечит не только внимание, потакая капризам и прихотям, но главным образом обеспечит такую жизнь, в которой нет забот, нет черного труда, есть деньги, модные вещи, положение в обществе. Познакомьтесь с нашей современницей, героиней повести Б. Васильева «Гибель богинь»: «Как безоблачно начиналась жизнь! Детство на далекой заставе, где она — Надя, Наденька, Надюшенька — была единственным ребенком, которого баловали все — от матери до солдатского повара… ее учили музыке, стихам и танцам стосковавшиеся по собственным детям офицерские жены: их дети переселились в интернат, так как школы при заставе не было. Надя с детства боялась этого неминуемого переселения, но ей и тут повезло: отца вдруг перевели в городишко, где имелась нормальная школа. Там Надя ее и закончила, оставшись всеобщей любимицей, баловницей, красавицей и примером, поскольку умела петь, танцевать сутки напролет, двигаться, не касаясь земли, и смеяться всем своим существом одновременно. „Наша Наденька непременно станет артисткой“, — единодушно утверждал чувствительный зал Дома офицеров, где она вела все концерты и вечера, пела и танцевала, читала Щипачева и Есенина и играла все заглавные роли. Вокруг с девятого класса уже роились молодые лейтенанты, но Надя, с упоением кокетничая, ясно представляла, что роль офицерской жены не для нее, что ее доля — театр, восторги публики и вся Москва у ног. И, закончив школу с золотой медалью, сломя голову помчалась на московский поезд…

Надя обладала повышенной реакцией на взгляды и редкостным умением безошибочно расшифровывать их. Именно в этом заключался ее талант, именно в этом она была на семь голов выше сверстниц, когда, провалившись на третьем, решающем туре, не ударилась в рев, а уловила взгляд немолодого мэтра. „Плохи твои дела, девочка, — сказал он, когда Надя дождалась его у подъезда, — может быть, обсудим возможности за ужином?“ — „Конечно!“ — изо всех сил улыбнулась она. Ночи, проведенные в чужой постели, основательно познакомили ее с чувством омерзения, но зато Надя благополучно была допущена, сдала экзамены и стала студенткой. „За все надо платить“ — таков был первый постулат, выученный ею, и она платила…

Только от занятия к занятию мастер все дальше и дальше отодвигал Надю, сначала давая ей второстепенные роли, потом — эпизодические, а затем твердо закрепил за ней амплуа „кушать подано“. Но раньше, чем это произошло, Надя ясно поняла, что никакая она не актриса, что природная живость и даже ее редкое женское обаяние столь же далеки от истинного таланта, сколь далек был простодушный мир военного городка от общежития на Трифоновской, где судили по гамбургскому счету. „Значит, придется платить подороже“, — уже без особых переживаний решила она. Но никакая плата не могла обеспечить ей места в столичном театре. В провинцию Надя ехать не пожелала, ушла на свободный диплом, пробавлялась случайными заработками на радио и телевидении, и именно в то трудное и обидное время с ослепляющей улыбкой замахала рукой Николаю Мироновичу Кудряшову…

О, как хорошо она помнила день, когда познакомилась с этим артистом! Не только потому, что твердо рассчитывала на его помощь, а и потому, что это было престижно: Николай Миронович одним своим появлением в ее коротенькой пустенькой жизни возносил ее в иную, высшую, элитную группу. Она сама пришла в кафе, куда он обычно заглядывал, сумела отбиться от жаждущих усесться за ее столик и, увидев его в дверях, отчаянно замахала рукой… и Кудряшов сел за ее столик…

„Девочка, — сказал он, когда она впервые переступила порог его холостяцкой квартиры, — прежде чем что-то произойдет, я хочу, чтобы ты усвоила две аксиомы. Первое: я никогда на тебе не женюсь, потому что на таких не женятся. И второе: если ты хоть раз предпочтешь мне кого бы то ни было, мы расстанемся сразу же“. „Не женятся? — Надя только улыбнулась. — На „таких“ — да, но на мне ты женишься. И женишься, и устроишь в театр, и сделаешь все, что я захочу“. Для этой программы предстояло влюбить в себя Кудряшова, и она влюбила, и стала Богиней…»

Так что есть красота? «И почему ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?!» Что касается радужной красоты истероида, то в ней действительно пустота. И женщины, и мужчины истероидной натуры холодны в любви, хотя и умеют искусно имитировать страсть. Не умеют истероиды любить.

Иждивенчество — характерная черта всех истероидов. Можно выделить и целую прослойку общества, в которой процветает иждивенческая установка. Она сосредоточена главным образом в сфере обслуживания и очень устойчива. Раньше в России в нее входили лавочники, слуги, извозчики… Теперь это работники торговли, таксисты. Не переменили названий швейцары, официанты… Необходимые для карьеры на этом поприще лицедейство, двурушничество, интуитивный дар («наметанный» глаз), виртуозность скандалиста — классические составляющие истероидной натуры.

Когда авторитет или служебный пост начинает работать на человека, а не он на авторитет — это другой характерный пример приобретенного истероидного иждивенчества.

Возвратимся к теме физических качеств, служащих опорой иждивенчеству. Точнее, к обратной стороне темы: к антиподу красоты — уродству. Откроем иллюстративный ряд горькими, точными словами Ивана Бунина.

«В жажде самоистязания, отвращения к узде, к труду, к быту, в страсти ко всяким личинам — и трагическим и скоморошеским — Русь издревле и без конца родит этих людей… Есть горбуны, клиноголовые, как бы в острых шапках из черных лошадиных волос. Есть карлы, осевшие на кривые ноги, как таксы. Есть лбы, сдавленные с боков и образовавшие череп в виде шляпки желудя. Есть костлявые, совсем безносые старухи, ни дать ни взять сама смерть… И все это, напоказ выставив свои лохмотья, раны и болячки на древнецерковный распев, и грубыми басами, и скопческими альтами, и какими-то развратными тенорами вопит… Все эти люди, двигая бровями над своими темными очами, наитием, инстинктом, острым, точным, как у каких-нибудь первичных особей, мгновенно чуют, угадывают приближение дающей руки…»

Для истероидно направленной личности будет характерна демонстративность и в отношении своих физических недостатков. Выставляя, выпячивая их напоказ в людных местах, карлы, калеки и уроды словно соревнуются между собой, кто больше привлечет внимание своей безобразной внешностью, кто станет более знаменит ею.

Примечательна одна судьба, о которой рассказал писатель Юрий Нагибин в повести «Терпение». Мы познакомимся с человеком замечательного, даже героического характера, но характера, в котором истероидные черты «звезды» в конце концов сказали свое решающее слово на трагическом переломе жизни, покатив ее под откос в иждивенчество.

«Пашка был не из реальной жизни — витязь, былинный богатырь, дон Сезар де Базан, ему предназначалось жить в сказке, легенде… далеко не все люди стремятся в лидеры. И Пашка не стремился, но становился им неизбежно в любой компании, в любом обществе, в институте, на стадионе и смирился со своим избранничеством, с тем, что ему всегда оказывают предпочтение». Он вернулся с фронта инвалидом, калекой. «Он торговал вроссыпь отсыревшим „Казбеком“ и „Беломором“, а выручку пропивал с алкашами в пивных, забегаловках, подъездах, на каких-то темных квартирах-хазах, с дрянными, а бывало, и просто несчастливыми, обездоленными бабами, с ворами, которые приспосабливали инвалидов к своему ремеслу, „выяснял отношения“, скандалил, дрался, научился пускать в дело нож. И преуспел в поножовщине так, что его стали бояться. Убогих он не трогал, а здоровых пластал без пощады. Ему доставляло наслаждение всаживать нож или заточенный напильник в раскаленного противника и чувствовать, что он, огрызок, полчеловека, сильнее любой все сохранившей сволочи». Наконец Павел находит место, ставшее «последним приютом тем искалеченным войной, кто не захотел вернуться домой или кого отказались принять». Он — атаман сонмища калек, пробавляющихся попрошайничеством и воровством.

Хорошо известно, что истероидность присуща женской психологии, а среди больных истерией в основном представительницы слабого пола. Собственно, и само слово «истерия» происходит от греческого корня «матка». Что же предрасполагает в биологии женского организма, в воспитании девочки, девушки, в социальных условиях формирования личности женщины к развитию истероидной психики? Начнем с биологических предпосылок. Организм женщины — функциональная система материнства. Уже по одному этому биологическому предназначению он более тесно связан с первой сигнальной системой, с ощущениями, с чувственно-двигательным способом организации деятельности, с подсознанием, хранящим древние инстинкты материнства. От биологически обостренного чувства собственности, «голоса крови» — иметь своего ребенка, — женщина почти неизбежно переходит к социальному чувству собственности. А именно: иметь своего мужчину, свой дом, иметь защиту и комфорт для воспитания ребенка. Не это ли готовая почва для формирования психологии семейного эгоцентризма, в которой она находит себя как главное действующее лицо?

Женщину надо беречь, холить, нежить, прощать ее слабости. Такая мысль, сознательно или неосознанно, присутствует в воспитании девочки. Нет на нее слов: «Терпи, ведь ты же мужчина!» Изнеженность, как известно, одна из главных составляющих истероидности. Плюс демонстративность. Ведь девочка перенимает облик старших: яркие одежды, макияж, украшения…

Путь от девочки к женщине лежит через постоянное ожидание — вот-вот должно что-то случиться: встреча, любовь, семья, беременность, ребенок. Пассивности ожидания способствует и то, что женщина по сравнению с мужчиной опутана социальными условностями сексуального поведения, канонизированными как «хороший тон»: женская честь, гордость, скромность, застенчивость и т. д. Уже эта поведенческая антитеза потребности в активном выборе партнера заставляет ее хитрить, притворяться, прибегать к искусству уловок, двусмысленностям и сокрытию истинных мотивов своего поведения. А всякое притворство, в свою очередь, неизбежно замыкает человека в узком кругу мелочных забот, обид, зависти, мстительного тщеславия.

Находясь в ожидании, девушка менее юноши формируется как индивидуальность, имеет большую свободу, постоянный резерв в нескончаемой «лепке» своего лица. Она — чеховская Душечка. И больше актриса, приспосабливающаяся лицедейка, добросовестно играющая социальные роли, нежели бунтарь или носитель творческой идеи. А заодно с лицедейством растет внушаемость и самовнушаемость, совершенствуется искусство имитации, интуиция — множится перечень черт истероидности.

Невозможно проследить все перипетии развития женской истероидности. Коснемся отношений «женщина — мужчина». Здесь чаще встречаются следующие три истероидные установки.

Установка «Муж под каблуком». Обворожить мужчину «с положением». Как рыбка-прилипала, всплыть на его теле наверх, поближе к солнышку. А дальше — лишить его всяческой воли и самостоятельности в вопросах семейной жизни. Часто в семье жены-деспота процветает культ ребенка. Велика потребность любить в тех, кто удовлетворен в потребности быть любимым! Все, что не получил муж, обрушивается на родное чадо.

Установка «Мой кумир». Из письма в редакцию журнала: «Сегодня у меня поднялась температура. После того, как вы напечатали фото Валерия, я буквально места себе не нахожу, стала какой-то невменяемой. Моя подруга уверяет меня, что он думает одно, говорит другое, поет третье… Но я ей не верю. Не верю никому, кроме него. Он самый прекрасный человек на свете. И я знаю, что создана для него, в нем моя жизнь, судьба, печаль и радость. Я уже в прошлом году болела из-за него, перестала спать, есть, потому что думала каждую минуту только о нем. Поймите, я просто умираю без него, никто и ничто не мило, вокруг пустота…»

Все, что модно, ярко, привлекает внимание, все, что вызывает массовый восторг и зависть (особенно в подругах), должно быть ее. Эмоции влечения к тому, что блестит, гипнотизирует, лежат в основе обожания. Обожание — махрово эгоистично: кумир должен стать собственностью. Стендаль определил любовь такого рода как «любовь-тщеславие». Вот как представляет образ Ларисы из «Бесприданницы» кинорежиссер Эльдар Рязанов: «Главное ее призвание — любить и быть любимой. Лариса — обычная земная девушка… Чутка, душевна, нежна, когда речь идет о ее любви, и удручающе-бессердечна с нелюбимым. Способна ради любви на любую жертву и одновременно ужасающе эгоистична. Как только мы видим Ларису, освещенную огромным, неодолимым чувством к Паратову, — это прекрасный, чистый, возвышенный человек. Вне этой страсти она обыденна, малоинтересна, суха — короче, весьма жесткое, не очень-то симпатичное создание».

Установка «Царица на празднике жизни». Они властвуют над своими многочисленными поклонниками, стараясь удержать всех, никому не давая предпочтения. Вот, например, что я недавно прочитал о свояченице Чарлза Дарвина Сюзан, темпераментной, стройной, златокудрой красавице. Половина всех молодых людей в городе готовы были предложить ей свою любовь. Между тем ей исполнилось уже двадцать восемь, но она по-прежнему продолжала поощрять всех своих поклонников в равной степени. Чарлз Дарвин относился к ней с нежностью, что не помешало ему как-то заметить: «Для Сюзан всякий, кто носит пиджак и брюки, при условии, что ему не меньше восьми и не больше восьмидесяти, ее законная добыча».

«Царицы» — красивые девушки сангвиничного темперамента, веселые, общительные, выдумщицы интересных игр и дел, любящие, чтобы ни на миг не умолкал вокруг них праздник новизны, улыбок, комплиментов. Из газетной заметки журналиста о победительнице одного из конкурсов среди девушек: «Рассматривать обязанности члена студклуба как обременительную нагрузку Людмила просто не способна: счастливый характер — оптимизм плюс общительность. Трудно припомнить концерт институтской самодеятельности, где Люда не выступала бы, да еще в нескольких жанрах. Танцует, поет, читает стихи, причем все это ей в радость…»

Последнее время в нашем отечестве отмечалась отчетливая социальная феминизация мужчин. Среди многочисленных причин есть и такая цепочка взаимосвязи: сковывание инициативы, самостоятельности на службе, полная зависимость от начальства — стремление понравиться ему (своеобразный домострой в государственном масштабе). Закономерно, что параллельно шел процесс маскулинизации женщин, в котором писательница Майя Ганина с горечью подметила и черты биологического омужичивания. «Все теперь женщиной завоевывается, выдирается с клочьями у других… И женщина, отвечая необходимости выжить, сделалась шире в плечах, осадистей в коленках, с лица, из глаз ушли бесследно кротость, покорность, беспечность. Глядит из милых глаз ныне настороженно дремучесть, выдвинулась, отяжелев, челюсть, бдительно напряжен лоб, из широкой груди готов вырваться защитный рык».

Всегда были, будут и есть женщины, превосходящие многих представителей сильного пола в, казалось бы, сугубо мужских делах и обязанностях. Глупо чинить препятствия девушкам, выбравшим свой путь, даже если они пожелают заниматься тяжелой атлетикой. Но я верю и в то, что советской женщине вернут женское, что она станет подлинным украшением жизни, что возродятся институты, в которых будут преподавать прекрасному полу не только домоводство, но и мастерство пластики, живописи, музыки, поэзии…

Все мы пока в той или иной мере больше требуем любви к себе, чем умеем любить сами. Поэтому демонстративны и завистливы, всегда невротично напряжены, постоянно ощущаем недостаток внимания, уважения. Компенсируем дефицит любви кто чем может: престижными вещами, должностями, грубостью… Сделав что-то хорошее, доброе, полезное или просто пережив трудные времена, мы зачастую останавливаемся и ждем, когда похвалят, наградят, или бьем себя в грудь — мы заслужили. Чванимся и важничаем, хамим и хапаем.

Другой непременный во все времена и во всех странах вопрос развития истероидности — проблема молодежи. Возраст самоутверждения отмечен стремлением привлечь к себе повышенное внимание взвинченностью, нервозной активностью. В молодежной одежде, танцах, музыке ищет и находит себя яркая истероидная манифестация. Мода — идол, которому молятся, Олимп, на который хотят взойти к небожителям. Молодежь — постоянная почва для взращивания побегов массовой культуры в силу влюбчивости в кумиров, несформированной индивидуальности, безотчетности целей… В молодежной среде копится огромная психическая энергия, безболезненно, грамотно, гуманитарно направлять которую обязано научиться любое общество.

Между истерией (неврозом), истероидной психопатией (антисоциальным поведением), истероидным — демонстративным — характером (так называемый акцентуированный характер — поведение, ограниченное одним приспособительным способом), истероидными чертами характера (наравне с другими чертами характера неистероидной природы), истероидной личностью (иждивенческой установкой на жизнь) существует крепкая связь. Все это — империя самодержавного Я, диктующего «быть по-моему!», ни на пядь не уступающая территорию своих потребностей. Уход в ту или иную группу — негативистов, аморальных истероидов, звезд, иждивенцев — зависит от ряда особенностей биологической (например, одаренность, генетическая предрасположенность к развитию первой сигнальной системы) или социальной природы (воспитание, уровень культуры, воздействие со стороны друзей, коллектива). Если самодовлеющая эгоцентрическая установка и связанные с нею неукротимые потребности не находят условий для удовлетворения — развивается невроз или анормальное поведение негативистов, психопатов. Если находят — появляются аморальные истероиды, иждивенцы. Если есть внутренние возможности (одаренность) — загораются звезды.

Вчитываясь в особенности истероидного поведения, подчеркиваемые Ганнушкиным в его монографии «Клиника психопатий», начинаешь обращать внимание на их схожесть с характеристиками экстраверта, сангвиника, гипертимика.

Вот определение экстраверсии, которое дает К. Юнг, основатель учения об экстраинтровертированной психической активности. «Экстравертированная точка зрения ставит субъект ниже объекта, причем объекту принадлежит преобладающая ценность. Субъект пользуется всегда второстепенным значением, субъективное явление кажется иногда только мешающим и ненужным придатком к объективно происходящему». Сравните с характеристикой истероидов у Ганнушкина: «В балансе психической жизни людей с истерическим характером внешние впечатления — разумея это слово в самом широком смысле — играют очень большую, быть может… первенствующую, роль: человек с истерическим складом психики не углублен в свои внутренние переживания…»

И. Кант — о чертах характера сангвиника: «…каждой вещи он на мгновение придает большое значение, а через минуту уже перестает думать о ней… Работа его скоро утомляет, но он без устали занимается тем, что, в сущности, есть только игра, ибо игра всегда связана с переменами, а выдержка не по его части».

Сравните с характеристикой истероидов у Ганнушкина: «Они поверхностны, не могут принудить себя к длительному напряжению, легко отвлекаются, разбрасываются… работа, которая требует аккуратности, упорства и тщательности, производит на них отталкивающее действие… они не способны к глубоким переживаниям, капризны в своих привязанностях и обыкновенно не завязывают прочных отношений с людьми».

А вот что сказано тем же автором о гипертимиках (конституционально-возбужденные, по классификации Ганнушкина): «…внешний блеск иной раз соединяется с большой поверхностностью и неустойчивостью интересов, которые не позволяют вниманию надолго задерживаться на одном и том же предмете, общительность переходит в чрезмерную болтливость и постоянную потребность в увеселениях, в работе не хватает выдержки, а предприимчивость ведет к построению воздушных замков и грандиозных планов, кладущих начало широковещательным, но редко доводимым до конца начинаниям».

Да, истероидность, экстраверсия, сангвиничность, гипертимия — родственные между собой психические свойства темперамента и характера человека. Дело в том, что они берут начало от одной корневой связи. Первый корень (организация психического отражения): чувственно-двигательный способ (активность подсознания, первой сигнальной системы). Второй корень (организация нервной деятельности): подвижность нервно-психических процессов. Третий корень (организация личности): принцип получения удовольствия как смыслообразующий мотив поведения и деятельности человека.

Первая сигнальная система — система непосредственного, конкретного психического отражения окружающего мира в основном с помощью зрения, слуха. Эта же система лежит в основе механизма экстраверсии, определяющего предпочтение миру внутренних переживаний и размышлений мир внешних впечатлений. Эгоцентрист и в то же время носитель стадного инстинкта, истероид как никакой другой экстраверт часто и болезненно остро чувствует свое одиночество и всеми силами, как умеет, стремится привлечь к себе внимание.

Подвижность нервно-психических процессов — один из фундаментальных свойств темперамента сангвиников наряду с уравновешенностью и сильной нервной системой. Истероидный сангвинизм ослаблен в двух последних составляющих — в уравновешенности и силе. Подвижность нервно-психических процессов истероида — следствие существенного ослабления тормозящих управляющих влияний со стороны коры головного мозга на подкорку, следствие ее растормаживания.

Слабость и неуравновешенность такой подвижности проявляется, в частности, в легкой ранимости, неустойчивом настроении — в эмоциональной лабильности истероидов.

Гипертимический темперамент также основан на подвижности нервно-психических процессов, но в отличие от подвижного темперамента истероидов он в значительно большей степени обогащен компонентом радостного мироощущения, положительно эмоциональным тонусом настроения. Если истероиду приходится бороться за положительные эмоции, то гипертимику они даны от природы. Гипертимиков и истероидов роднит личностная установка, ориентирующая на получение процессуальных удовольствий. Однако, как более сильный тип, гипертимик не избегает при этом опасных ситуаций, а, напротив, ищет их, если они несут с собой острые сильные ощущения.

Итак, угол № 2 — подведем итоги. Как и на быстром марше в угол № 1, все начинается с хочу, за которым следует сейчас (не могу ждать). Поворот на дорогу в угол № 2 намечается на следующем этапе: вслед за «хочу» и «сейчас» нетерпеливо ждет очереди дай (сам не могу и не желаю), ведущее к иждивенчеству. Но чтобы дали, необходимо привлечь внимание, необходимо ярко и громко заявить о себе — отсюда берет начало истероидный демонстративный стиль поведения.

К чему в конечном счете приводит подобного рода психическая активность?

Своеобразие механизма нервно-психической подвижности, обслуживающего состояние «хочу сейчас» за чужой счет («дай») или вопреки социальному запрету («нельзя — все равно хочу»), состоит в психофизиологической подсознательной защите от напряжений — вытеснении из сознания обязанностей, долга, забот, запретов, даже опасности («если очень хочется, то можно») и вообще всего, что не укладывается в эгоцентричную потребность «дайте мне то, что я хочу сейчас».

Постоянная подсознательная работа механизма вытеснения, в котором главную роль играют избирательные внушаемость и самовнушаемость, формирует особые качества истероида: абсолютную некритичность к себе, амбициозность, тщеславие, упрямство в соединении с претензиями к другим.

Внушаемость и самовнушаемость, в свою очередь, через подражание, многоликость, готовность надеть любую маску, облачиться в любую личину, выгодную в данный момент эгоцентризму, задерживают процесс формирования собственной личности, консервируют психику, которая остается незрелой, поверхностно развитой, инфантильной.

Самообольщение фантазиями о себе и о мире, непоколебимое желание видеть все только таким, каким хочется, а не таким, как оно есть на самом деле, приводит к неспособности выйти в практику реальных отношений из рамок детской игры, из театральных декораций — в жизнь.

Одной из примечательных особенностей инфантильности, связанной с истероидным механизмом психической подвижности, является незрелость чувств, проявляющаяся как неустойчивость, капризность настроения, как эмоциональная лабильность.

Чтобы жить по принципу получения удовольствий за счет других, надо постоянно напоминать о себе — нужна театральность, врезающееся в память преувеличение. Преувеличение с позиции слабости — стремление разжалобить, вкрасться в размягченную сочувствием душу. Преувеличение с позиции силы — яркая соблазняющая внешность, наигранная страстность, покоряющая властность, угнетающий деспотизм. Так парализуют волю, одурманивают разум, очаровывают души, берут в плен и заставляют служить на себя истероиды. Вступление же на путь иждивенчества означает отказ от многостороннего психического развития личности, возможного только в самостоятельной деятельности и преодолении трудностей. Это все тот же путь в тупик незрелости. Инфантильностью начинается и заканчивается порочный круг истероидного развития индивидуальности: что хочу, то получаю от других, следовательно, сам не развиваюсь, следовательно, меня должны содержать, удовлетворять мои потребности. Детский принцип получения удовольствий.

И как только дает сбой этот конвейер особого внимания, благ и праздности, останавливается неблагоприятным стечением обстоятельств, следует взрыв протеста, истерика. А если выходит из строя надолго — истерический невроз. А если на всю жизнь — истерическая психопатия.

Истероидное развитие определяют как биологические предпосылки, так и социальные условия.

Основная биологическая предпосылка — первосигнальная одаренность, так называемый «художественный тип». Это люди с прекрасной чувственно-двигательной реакцией, координацией, ориентацией, с обостренной интуицией, даром двигательной имитации, врожденной способностью к перевоплощению, психической метаморфозе. Они заражаются настроением толпы, вбирают, впитывают в себя энергию, наслаждаются публичным вниманием к себе. Генетический код такой психики, очевидно, пришел к нам из глубин веков, когда первая сигнальная система, эволюционно более ранняя по сравнению со второй, была и более значимой. Время вожаков среди мужчин охотников, воинов. Когда в лидеры выходил тот, кто лучше видел, слышал, лучше двигался. Время экстрасенсов — стихийных лекарей и властолюбивых шаманов. Время женского лидирования, матриархата, когда женщина, охраняя от вымирания детей, сохраняла и весь род, сплачивала его вокруг себя, вокруг общинного очага. Когда ценилась способность первым почувствовать опасность, выразить общее настроение, коллективную потребность.

Теперь представьте, что первосигнально одаренный человек попадает в деспотические условия существования, в которых постоянно угнетаются его потребности во внимании, не развивается сознание. Низкий интеллект, высокая активность подсознания, подавляемый извне рефлекс свободы — все это выливается в неадекватные формы протеста. Так, в сшибке «хочу» и «нельзя», через внутренний конфликт неразвитого сознания и вулканической деятельности подсознания пополняется группа «негативистов».

Если вместо угнетения прививается культ силы, властности, протекционизма, восхваления, то неразвитое или остановившееся в развитии сознание бесконфликтно подчиняется диктату подсознания, пышно расцветает психология вседозволенности, быстро зреет аморальный тип личности (обманщики, хамы, деспоты).

Выдающиеся психические способности или замечательные физические задатки к профессиям, обращенным к слушателям и зрителям, в соединении с общей первосигнальной одаренностью зажигают звезды, главным образом на небосклоне искусства и спорта.

Тенденция истероидного развития подстерегает не только отдельно взятую индивидуальность, но и общество людей, социальную группу.

Так, негритянское население США, славящееся спортивной, музыкальной одаренностью и в то же время — преступностью, распущенностью, в силу сложившихся исторических условий образовало социальную прослойку, плодящую и негативистов, и звезд, и аморальных субъектов.

Изменения в общественной жизни советских людей в годы «застоя» пагубно отразились на психологии масс.

Атмосфера полуправды, лакировка действительности, закрывание глаз на недостатки — типичная работа истероидного механизма вытеснения.

На совещании руководителей средств массовой информации в декабре 1987 года член Политбюро А. Яковлев, анализируя процессы перестройки, выделил, в частности, один из истероидных способов социального приспособления: «Демагогия сегодня — это особая форма социальной истерии. Это надо видеть, надо не поддаваться на внешне обманчивые, „перестроечные“ заклинания, за которыми нет ничего, кроме неистового желания вычерпывать у общества все лучшее самой большой ложкой, не отдавая обратно ни гроша, паразитировать безнаказанно на труде, чувствах, интеллекте людей, на социализме».

Истероидные свойства не обязательно цементируются в однотипный, акцентуированный, способ поведения. Они могут быть частью более разнообразного арсенала приспособительных свойств, однако склонны расти как на дрожжах, вытесняя остальные. Всмотритесь в себя — умеете ли вы прощать, сострадать, сорадоваться, помогать, любить или все эти чувства уже замещены противоположными и вы встали на путь истероидного эгоцентричного развития личности?

Люди, о которых пойдет речь в этой главе, испытывают радость бытия, погружаясь в состояние комфорта — в негу, в обволакивающую безмятежность приятных ощущений, наслаждаясь блаженством телесной, умственной, душевной умиротворенности.

Покой открывает нам свои объятия и удерживает в них по социально-биологическим законам. Рассмотрим их. Начнем, как всегда, с биологических механизмов — не оттого, что они главные, а потому, что изначальны.

У человека, интенсивно работающего, преобладает так называемая эрготропная система, у пассивно отдыхающего — трофотропная, необходимая для восстановления сил. Но трофотропную систему можно сознательно или неосознанно использовать как источник наслаждений процессом расслабления или как средство защиты от неприятных напряжений, будь то напряжения мышц, ума или души.

Действительно, если нет сызмальства приобретенной потребности в труде — трудового рефлекса, то об отдыхе человек забывает только в процессе любимого дела, в тревожной ситуации или в ситуации интригующей новизны. «Человек от природы не склонен к напряжениям, — говорит академик Николай Михайлович Амосов, — расслабляться легче и приятнее. Я называю это нормальной ленью».

Одним из наиболее мощных переключателей на трофотропный режим, является процесс удовлетворения потребности в еде. Пища далеко не всегда только калории, жиры, белки, углеводы, микроэлементы и витамины, необходимые для восстановления жизнедеятельности. Наслаждение вкусным обильным столом — какое пиршество плоти! Оно достойно пера поэта, которым блестяще владел Н. Заболоцкий. «О самодержец пышный брюха, кишечный бог и властелин, руководитель тайный духа и помыслов архитриклин! Хочу тебя! Отдайся мне! Дай жрать тебя до самой глотки! Мой рот трепещет, весь в огне, кишки дрожат, как готтентотки, желудок, в страсти напряжен, голодный сок струями точит, то вытянется, как дракон, то вновь сожмется что есть мочи, слюна, клубясь, во рту бормочет, и сжаты челюсти вдвойне. Хочу тебя! Отдайся мне!»

«„Больше так продолжаться не может“, — сказал Уолтер Хадсон и сел на диету. Аккуратное выполнение предписаний врачей принесло прекрасный результат — за три недели он „сбросил“ ни много ни мало 94 килограмма. Тем не менее и сейчас (в 1987 году. — Н. Г.) 42-летний житель Хемпстеда (штат Нью-Йорк) остается, как утверждают, самым тяжелым жителем планеты. Его вес составляет в настоящее время 450 килограммов… Но он все еще не может протиснуться в дверь, чтобы впервые за многие годы выйти из своей комнаты… В очередной раз попытавшись выйти из комнаты, он застрял в дверном проеме, и для вызволения Уолтера родственники были вынуждены вызвать слесарей. Вот уже 27 лет он практически не встает с постели, коротая время за телевизором и прослушиванием джазовых композиций». (Из газеты.)

Каждому знакомы богатыри на ниве обжорства, начиная от мифического Гаргантюа и кончая кем-нибудь из наших соседей, родных, друзей или сослуживцев. Гиганты гурманизма! Как любовно выписывает их образы Дюма-отец, сам богоподобный гастроном.

«Людовик XIV был грозный сотрапезник: он любил критиковать своих поваров, но когда они ему угождали, то он не знал границ в своих похвалах. Сначала король съедал несколько супов, либо сливая их вместе и приготовляя что-то вроде маседуана, либо пробуя в отдельности и перемежая бокалами старого вина… Король время от времени посматривал на присутствующих и с видом знатока оценивал способности нового гостя.

— Господин дю Валлон!

В это время Портос был занят рагу из зайца и только что положил в рот половину заячьей спинки. Услыхав свое имя, он вздрогнул и мощным движением глотки отправил кусок в желудок.

— Слушаю, государь, — пробормотал Портос приглушенным голосом, но довольно внятно.

— Пусть господину дю Валлону передадут это филе из барашка, — приказал король.

Портос получил блюдо с барашком и отвалил часть себе на тарелку.

— Обыкновенно я велю приготовить себе целого барашка.

— Целого?

— Да, государь.

— Каким же образом?

— А вот каким. Мой повар начиняет барашка сосисками, которые он выписывает из Страсбурга, колбасками, которые заказывает в Труа, жаворонками, которые он получает из Питивье. Не знаю уж каким способом он снимает мясо барашка с костей, как курятину, оставляя при этом кожу, которая образует поджаристую корочку. Когда барашка режут ломтями, как огромную колбасу, изнутри течет розовый сок, и на вид приятный и на вкус восхитительный.

Король слушал с широко открытыми глазами и, принимаясь за поданного ему тушеного фазана, заметил:

— Вот это едок, которому я позавидовал бы. Каково! Целого барашка! Подайте этих фазанов господину дю Валлону; я вижу, он знаток…

— Вы отведаете этих сливок? — спросил он Портоса.

— Из сладких блюд, государь, я признаю только мучные, да и то нужно, чтобы они были очень плотны; от всех этих муссов у меня вздувается живот, и они занимают слишком много места, которым я дорожу и не люблю тратить на пустяки.

— Господа, — воскликнул король, указывая на Портоса, — вот настоящий гастроном! Так кушали наши отцы, которые понимали толк в еде, тогда как мы только поклевываем.

— Если вы можете съесть половину кабаньей головы, которая стоит вон там, — сказал он Портосу, — вы через год будете герцогом или пэром.

— Сейчас я примусь за нее, — флегматично отвечал Портос.

…Король и Портос продолжали есть, к общему удовольствию; некоторые из гостей попытались было подражать им из чувства соревнования, но скоро отстали.

Король багровел: прилив крови к лицу означал, что он сыт. В такие минуты Людовик XIV не веселел, а делался мрачным и молчаливым, а Портосом, напротив, овладело бодрое и игривое настроение.

Подали десерт.

…Людовик XIV встал. Вслед за королем поднялись все, даже Портос, который в эту минуту доедал кусок нуги, способной склеить челюсти крокодила».

Одной фразой Юрий Олеша сумел передать образ человека, влюбленного в свою плоть, сообщив, что тот пел по утрам в клозете. Радость всех отправлений организму переживает индивидуум, наделенный мощным желудочно-кишечным трактом — и когда наполняется желудок, и когда опорожняется кишечник. Сосредоточенность на пиршестве роскошной утробы отражена Рабле на каждой странице, живописующей о том, как Гаргантюа пукает, мочится, ест, пьет, какие подтирки использует.

Услаждая чрево, человек переходит от рабочего состояния к состоянию полудремотной неги, добродушной лености, к удовлетворенному миросозерцанию. На полные обороты запускается трофотропная система, которая в буквальном смысле слова закрывает глаза на все проблемы разом. К эндорфинам, гормонам кишечной радости, присоединяется сладкий морфий сна, сворачивая человека в уютный калачик.

Существует прямая связь между мощной пищеварительной системой и миролюбивым характером сибарита, равнодушного ко всему, что лежит вне зоны телесного комфорта и требует напряжений и забот. Существует следующая точка зрения. Человек развивается из трех зародышевых тканей. Одна (внутренняя в эмбрионе) оформляется в систему внутренних органов, среди которых доминируют органы пищеварения. Другая (промежуточная) — в скелетно-мышечный аппарат движения и сердечно-сосудистую систему. Третья (внешний зародышевый пласт) — основа нервной ткани, кожи, мозга. Если один из эмбриональных листков генетически более выражен по сравнению с другими, то вырастают конституционально запрограммированные к определенным потребностям люди. Эндоморфы — люди первого из названных акцентов развития. Для них характерен и особый темперамент — висцеротония, — связанный с преобладанием функциональных потребностей трофотропной системы. Вот перечень наиболее отличительных признаков эндоморфа-висцеротоника (по У. Шелдону, автору этой концепции):

— Расслабленность в осанке и движениях.

— Любовь к комфорту.

— Замедленные реакции.

— Любовь к пище.

— Социализация пищевой потребности.

— Удовольствие от пищеварения.

— Любовь к вежливому обхождению.

— Социофилия.

— Приветливость со всеми.

— Жажда похвалы, одобрения.

— Ориентация на других людей.

— Стабильность эмоциональных проявлений.

— Терпимость.

— Безмятежная удовлетворенность.

— Глубокий сон.

— Бесхарактерность.

— Легкость в общении и выражении чувств, висцеротоническая экстраверсия.

— Общительность и мягкость в состоянии опьянения.

— Потребность в людях в тяжелую минуту.

— Ориентация к детству и семье.

До У. Шелдона лица подобного характера и физического облика описал Э. Кречмер. Их телосложение он назвал пикническим: круглая голова, короткие конечности и туловище, коренастость, мощная бочкообразная грудная клетка и, понятное дело, вместительный живот. Их темперамент он назвал циклоидным. Это мягкие, теплые, добросердечные люди, сопереживающие, синтонные, естественно откликающиеся на радости и горести людские, сами испытывающие потребность высказаться, высмеяться, выплакаться, разрядиться полностью до комфортного состояния покоя. Такой темперамент предполагает благонравие и выраженность свойства конформности — неосознанной, врожденной склонности следовать за событиями, мнениями, а не возглавлять, не опережать их, склонности быть каждый раз похожим на свое окружение (психическая мимикрия), а не выделяться на его фоне.

Это тип сибарита, для которого комфорт непременная форма существования в любом месте и времени: удобства — для тела, бесконфликтность — для души и ума.

Когда благодушие наводнит все внутреннее пространство характера, то перед нами предстанет… «На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства… В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: „Какой приятный и добрый человек!“ В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: „Черт знает что такое!“ — отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься задирающего его предмета». Ведь Маниловым все люди его круга, уродство и мертвые души которых как бы воочию предстают перед нами по ходу следования маршрутом Чичикова, совершенно искренне воспринимаются как люди «препочтеннейшие», «прелюбезнейшие». В таком сахарном сиропе, выделяемом душой Манилова, живется умиротворенно, покойно, без проблем.

Пышущий здоровьем индивидуум с генетически мощной системой пищеварения, испытывающий постоянную потребность в огромных количествах еды, сгорающей в организме, как в доменной печи, и человек болезненный — одинаково нуждаются в трофотропном режиме. Первый наслаждается им, второй ищет в нем убежище от страданий и лекаря. Но болит в человеке не только его тело — больно тонкоорганизованной душе от грубости, жестокости мира. Больно слабым нервам от шума и суеты. «Приди ко мне, о ночь, и мысли потуши! Мне надо сумрака, мне надо тихой ласки: противен яркий свет очам больной души, люблю я темные, таинственные сказки…» Эту тему будут сопровождать стихи Д. Мережковского, лидера русского декаданса.

Как правило, это меланхолики — люди с врожденно слабой нервной системой, нежно, мимозоподобно чувствительные, легкоранимые, люди беззащитные, с «содранной кожей», с «обнаженными нервами». Они вынуждены жить в тишине, в покое. Все громкое, яркое, стремительное бьет по ним как хлыстом. Все, что недуховно, неэстетично, несовершенно, вызывает отвращение — и в первую очередь плоть, обреченная на увядание и гибель. Цитирую письмо, которое получил психиатр Владимир Львович Леви: «Презираю природу и ненавижу тело. Презираю и ненавижу организм вообще и свой, в частности… Это какая-то зловещая ошибка, а может быть, просто издевательство — помещение духа в этот животный маразм, в эту слизь… Чего стоит один только мерзейший кишечник, производитель зловоннейшего в мире продукта, чего стоит один только вход в этот урчащий змеевик — рот, эта дыра, полная гнили и стрептококков. Можно еще как-то вытерпеть тело ребенка, если он уже вышел из состояния, когда купается в собственных выделениях… Но дальше, но дальше!.. Осатанелое оволосение. Ноги, благоухающие заплесневелым сыром. Тошнотворная испарина дикорастущих подмышек… Душные джунгли, окружающие совмещенный санузел, где органы, изрыгающие отбросы, функционируют в одной упряжке с органами совокупления и размножения. И это называется цветением юности!.. А дальше… А дальше распад. Прокисающие жиры, усыхающие белки, пухнущие сизые вены. Камни в почках и печени, грустный хруст одеревенелых суставов. Разлагающая работа нетерпеливой смерти, протухание заживо».

Слабый человек либо утрирует мир, низводит его до анатомической структуры, либо стремится эстетизировать грубую действительность, уйти от постоянно преследующего страха перед смертью, навязчивой картины разложения тела или травматического выхода из него крови, костей, внутренностей. Обо всем этом с удивительной мудростью рассказывает Лидия Гинзбург: «Эстетизм также несостоятелен в отношении к смерти, как он несостоятелен в искусстве. Не признаки разложения на любимом лице самое страшное… я видела, как две старые женщины с удивительной нежностью, уверенностью и спокойствием расчесывали волосы покойницы, у которой на шее под волосами уже бежали синие и красные пятна тления. У этих женщин было благообразное отношение к жизни, которое гораздо выше эстетического, потому что в нем нет страха и подлой слабонервности, которая хочет, чтобы мертвые благоухали, а живые тем более… Об этих заштатных фактах размышляют люди, размышляющие также над тем, что под розовой кожей юного лица, в сущности, находится голый череп и что у самого образованного человека есть кишки… Они уличают действительность. Уличают любовь прыщиком на носу любимой женщины, уличают смерть запахом тления, литературу уличают гонорарами и опечатками. Они начинают догадываться, что их обманули, что кишки и есть подлинная реальность, а молодая кожа и ямбы — шарлатанская выходка. Они думают, что для того, чтобы получить настоящие губы, нужно стереть с них губную помаду, и что настоящая голова — та, с которой снят скальп. Так по жизни бродят люди, уверенные в том, что, сдирая с вещей кожу и кожицу, они получают сущность».

Итак, перед меланхоликами (при крайней выраженности свойств этого темперамента) принципиально два пути вычурного акцентуированного развития. Первый — редкий — броситься во все тяжкие, чтобы приучить себя к жестокости, загрубеть сердцем, обрасти защитным цинизмом. Ну например, для начала пойти работать санитаром в больницу или служителем в морг с целью привыкнуть к виду крови, притерпеться к страданиям, не выделять из рядовых явлений смерть. Назовем таких индивидуумов «анатомистами». Другой путь — чистый — не видеть, не слышать, не знать о черных сторонах действительности, бежать от натурализма. Назовем таких индивидуумов «гиперэстетами».

Гиперэстет любит эксплуатировать свою слабую нервную систему в угоду принципу получения удовольствия. Он наслаждается в безопасном мире искусства, философии. Он подсознательно тянется к символам, фантастике и чертовщине, чтобы испытать сладкий страх приобщения к тайнам смерти, или отдается сладкому процессу пролития слез над сентиментальным вымыслом, героической романтикой.

Мир слабонервных «гиперэстетов» многолик. Они уходят от реальностей жизни, всей ее многогранной сложности, от реальных людей в конторы и бумажную деятельность, в религию и мистику, в комфортное созерцание жизни экранной, театральной, литературной. Уходят в мир «чистого» искусства или «чистой» науки, если есть к тому способности, или, ежели таковых нет, в мир грез. И, как правило, это люди глубоко одинокие. Как сказал поэт: «В твоей тюрьме — в себе самом — ты, бедный человек, в любви, и в дружбе, и во всем один, один навек!»

Особого драматизма конфликт с реальностью достигает в том случае, когда жизнь жестко требует от слабого человека, прячущегося по малейшему поводу в раковину, решительных поступков, работоспособности, то есть прямо противоположного его натуре образа действий. Так, трагически погиб царевич Алексей, мечтавший о покое, воспитанный в уютной, старозаветной боярской Москве пряниками да ленью, не в силах стать помощником и преемником в делах Петра Великого, по слабохарактерности разыгранный, как карта, в политической борьбе с грозным царем его противниками.

Слабая нервная система меланхолика в сложной ситуации срабатывает как защитный механизм. Благодаря почти беспрепятственному процессу внешнего торможения она переключает организм на трофотропный режим экономии сил, срабатывает наподобие «пробки» в электросети, «вырубая» восприятие в ситуации перенапряжения. Но позиция страуса, прячущего голову в песок, уязвима, если не биологически, то социально.

Итак, частично названы биологические корни склонности к физическому покою: мощная трофотропная система, врожденная (эндоморфы) или часто эксплуатируемая излишествами при жизни (гурманы), слабая нервная система (меланхолики)…

Продолжаем: речь пойдет о врожденной психопатии, о так называемом «неустойчивом» типе человеческой индивидуальности. Точнее сказать, характер индивидуальности здесь определяется… бесхарактерностью и полным отсутствием индивидуальности. Мы можем прочитать о них в любом руководстве по психиатрии как о людях, которые легко подпадают под дурное влияние среды, спиваются, делаются картежниками, растратчиками. Это люди без интересов, без привязанностей, смертельно скучающие в одиночестве; они вызывают брезгливое чувство в окружающих своей беспорядочностью, неаккуратностью, а особенно ленью. Их несчастье — наркотические средства, под влиянием которых они часто делаются неузнаваемыми: грубыми, дерзкими, эгоистичными. Кстати, лица алкоголика и неустойчивого психопата почти идентичны. Автор не располагает статистикой, но имеет право предположить, что врожденное отсутствие психической индивидуальности, выбора своих целей жизни, при склонности к наркотикам и дурным влияниям, — следствие воздействия семейного алкоголизма на генетическую основу детей.

Вы знаете, наверное, что если обезьяне вживить электроды в особые зоны мозга — «центры удовольствия», — то она будет бесконечно замыкать электроцепь, чтобы продлить электрическое счастье. Людям безвольным, живущим по принципу пассивного получения удовольствий, приходится прибегать к фармакологическому счастью — алкоголю, наркотикам.

Отсутствие воли поначалу может скрадывать одаренность. Одаренный человек получает процессуальное удовольствие, удовлетворяя функциональные потребности врожденно мощных физических задатков или наследственных психических способностей. И даже добивается благодаря этому успехов в профессиональной деятельности. Но первая же серьезная трудность выбивает безвольного из седла — принцип же удовольствия выбить из безвольного невозможно. Печальный пример на эту тему — Ященко. Его имя не сходило со страниц газет и журналов. Спортсмен буквально ошеломлял мир своими прыжками. Жители Ричмонда, на глазах которых 18-летний запорожский парень установил мировой рекорд, на руках вынесли его из прыжкового сектора. Он купался в лучах славы до тех пор, пока тяжелая травма и неудачные операции не перечеркнули олимпийские надежды. Володя Ященко заперся в своей квартире, не подходил к телефону, отгородился от друзей, родных, от всего прежнего мира. Дверь открывалась только для компании алкоголиков и подхалимов. (Из газеты.)

А случаются и такие врожденно безвольные люди, к которым, напротив, не липнет ничего плохого. Трудно сказать почему. Пока неизвестно. Но можно пофантазировать. Вот, например, во второй главе мы обсуждали характер истероидности, говорили о социальных и биологических причинах. А может быть, ко всему прочему, повинен в эгоцентризме такого человека какой-нибудь неизвестный еще, но очень сильный ген «ЭГО»? А может быть, во врожденно безвольных, но добрых людях просто нет такого гена? Может быть, в них вложен природой код не эгоцентризма, а полного растворения Я человека в окружающем мире, в экологической среде — мощный код «ЭКО», прямо противоположный «ЭГО»-гену?

Какие только причудливые повороты судьбы не ждут человека, безропотно плывущего по ее течению, к каким только берегам не прибивает капризная волна стихии, к каким новым не уносит! Почитайте таким взглядом Диккенса, пройдите пути его излюбленного литературного героя — мальчика-сироты, мягкого, впечатлительного, доброго, безответного перед социальным злом, через которое он проходит чистым, аки ангел. Послушаем одну из таких судеб, не выдуманную, поведанную писателем Юрием Марковичем Нагибиным о внуке князя Василия Голицына, знаменитого временщика, любовника царевны Софии. Миша родился на окраине России, куда его опальный дед со всем семейством был сослан царем Петром. Европейского образования, энциклопедических знаний, князь Василий Васильевич дал любимому внуку блестящее образование. Мальчик оказался смышленым. Вот только его характер насторожил деда — слишком доверчивый, привязчивый, безынициативный. Когда Миша достиг юношеского возраста и его затребовали в столицу, «вяловатая душа мальчика оставалась чужда честолюбию и мятежным порывам». Он, не знавший кипучей жизни больших городов, робел перед энергичными, нарядными, самоуверенными господами. Но жизнь уже подхватила его, понесла мощным течением. Царским указом Голицын был отправлен учиться в Париж, в Сорбонну. «Князь Голицын, не будучи приучен к вину в самые восприимчивые лета, выпивки чурался, он много читал, усердно посещал лекции, ходил в оперу и Французскую комедию… по выходе из стен университета он был отозван домой и зачислен малым чином в военную службу, в захудалый армейский полк…» Здесь оказались ненужными приобретенные им знания, воспитанный вкус, безукоризненные манеры. «Голицын жил чужой жизнью, пустота внутри его все ширилась… Он покорно тянул армейскую лямку… он позволил себя женить на помещичьей дочери, засидевшейся в девках… покорно принял смерть жены, покорно уступил детей опекунству ее родителей, а в смутные дни, наступившие за кончиной Петра, вышел в отставку. И это не было волевым жестом, он просто выпал из армии, как лишний гриб из кузовка…» Тогда добрые люди научили его попроситься в Италию для поправки здоровья. Там, хоть и по любви, но все же принудили его к женитьбе на крестьянке и на переход в католичество, требуемый как непременное условие женитьбы. Им «безраздельно распоряжалась чужая воля, решавшая, где ему жить, чем заниматься… И Михаил Голицын, безвинный узник, игрушка в руках царя, нищий сорбоннский студент, армейский тусклый офицерик, полубарин в не успевшем образоваться семейном доме, лишенный отцовства вдовец, серый отставник, узнал, что такое счастье». Он купил уютный домик, научился играть на клавесине, лютне, и флейте, совсем забыл о России. Он наслаждался жизнью до тех пор, пока его не затребовала обратно императрица Анна Иоанновна, расправившись с его родней, мешавшей ее самодержавной власти. «Послушный Михаил Алексеевич вернулся со всевозможной поспешностью, захватив с собой жену и ребенка». Он избрал местожительством Москву, подальше от двора, а жену с дочкой укрыл в немецкой слободе. Голицыным надо было тайно перекрещиваться из католичества в православие. Но донос опередил намерение. «Скоро князь Михаил Голицын узнал, что у него нет жены, нет дочери, нет имения, но взамен всех потерь он получил должность придворного шута… Поразительно было пристрастие угрюмой Анны к шутам, придуркам, карликам, арапчатам, забавникам всякого рода. У нее было шесть шутов мужского пола… Самым жалким, униженным, заплеванным шутом был Михаил Голицын». Он безропотно принимал все, что с ним вытворяли. Апофеозом надругательств стала знаменитая брачная ночь опального князя с шутихой Бужениновой в специально построенном для этой забавы ледяном дворце.

Можно по-разному относиться к таким людям, как Михаил Голицын, но что подкупает в них непременно, так это безыскусственность, простота. Человек прост, когда он естествен и бескорыстен, когда говорит что думает, а что ни делает, то только по сердцу. Он в силу этого не способен копить в себе зависть, лелеять ненависть, взращивать подозрительность. В нем неизживны открытость, чистосердечие. И вместе с тем — леность, недомыслие («простота — хуже воровства»). Простаков идеализируют в литературе, поскольку существует извечный дефицит в человеческой доброте. А в жизни — охмуряют, травят, осмеивают, избегают. Это редкий вымирающий тип — для Красной книги человечества.

Что бы ни отличало друг от друга покорного судьбе человека, простака, чудака — историческая эпоха, социальное положение, мера интеллекта или способностей, — они похожи в одном: во врожденном отсутствии злости, в них просто не вырабатываются нейропептиды агрессии, они генетически стерильны в отношении гнева.

От биологического начала перейдем к социальному продолжению. Жизнь, как у Христа за пазухой, — вот главное общественное условие привития благодушной лени. Ну как тут не вспомнить деревню Обломовку: «А как жили… в Обломовке?.. Плохо верили обломовцы и душевным тревогам, не принимали за жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то: боялись, как огня, увлечения страстей; и как в другом месте тело у людей быстро сгорало от вулканической работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи, утопала в мягком теле… Ничего не нужно: жизнь как покойная река текла мимо них; им оставалось только сидеть на берегу этой реки и наблюдать неизбежные явления, которые по очереди, без зову, представали перед каждым из них… Навязывались им, правда, порой и… заботы, но обломовцы встречали их по большей части со стоической неподвижностью, и заботы, покружившись над головами их, мчались мимо, как птицы, которые прилетят к гладкой стене и, не найдя местечка приютиться, потрепещут напрасно крыльями около твердого камня и летят далее».

Поколениями деревня Обломовка лепила образ Обломова. «Лежание у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя; это было нормальным состоянием… ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим и основным выражением не лица только, а всей души…» Таков образ жизни, который вел Илья Ильич, который въелся в черты его характера, в черты лица. Гамлетовский вопрос «быть или не быть» встает перед каждым человеком. Являлся он и Обломову — и каждый раз Илья Ильич решает его: «не быть». И горе, и нищету он переносит одинаково пассивно. В горе ум его «тонул в хаосе безобразных, неясных мыслей; они неслись, как облака в небе, без цели и без связи — он не ловил ни одной». В нищете «он походит, походит по комнате, потом ляжет и смотрит в потолок…». И счастье для него — покой, но уже семейный. «Да не это ли — тайная цель всякого и всякой: найти в своем друге неизменную физиономию покоя, вечное и ровное течение чувства?» Сначала он пытается обрести духовного лидера в Ольге. Но сообразно логике характера и жизненному стереотипу Обломов находит лидера материального — и для души, и для тела — в славной, заботливой домохозяйке Агафье, которая стала ему и слугой, и матерью, и женой. Сам писатель, отвращаясь обломовщиной, любит Обломова: «Ни одной фальшивой ноты не издало его сердце, не пристало к нему грязи. Не обольстит его никакая нарядная ложь, и ничто не совлечет на фальшивый путь; пусть волнуется около него целый океан дряни, зла, пусть весь мир отравится ядом и пойдет навыворот — никогда Обломов не поклонится идолу лжи, в душе его всегда будет чисто…» Не единственная, но весьма распространенная доброта от безволия и лени.

Люди, воспитанные подобно Обломову, беспомощны в жизни. «Началось с неумения надевать чулки и кончилось неумением жить», — говорил Илье Ильичу его друг Штольц. Спасти их могут только агафьи, да и то не способны уберечь от апоплексического удара, уготованного режимом гиподинамии.

Обломов — барин, но и слуга его Захар отмечен той же созерцательной неподвижностью, разве что менее чистоплотной («„У меня руки чисты“, — заметил Захар, показывая какие-то две подошвы вместо рук»).

Барин живет, как у Христа, за пазухой у крестьян, слуга — за пазухой у барина.

В наше время редки социальные условия для формирования обаятельных белоручек обломовского типа. Редко встретишь молодого здорового человека, проводящего дни напролет дома в кровати. Но сколько угодно «грязноручек» захаровского типа, не знающих, куда себя деть от скуки. После занятий в школах, техникумах не они ли собираются для унылого времяпрепровождения в подъездах? «Просто беда: скука смертельная, неприкаянность — сделались почему-то непременнейшими спутниками жизни современных нам молодых людей и в особенности подростков. Они маются, бедолаги, места себе не находят. За что ни берутся — очень скоро бросают. Ничегошеньки им не хочется, от всего успели устать. О профессии всерьез не задумываются, предназначения не ищут, над характером не мучаются, свои способности, даже яркие, — побоку… С двух часов дня, то есть после школы или ПТУ, и до глубокого вечера бродят вразвалочку, сами не ведая, на что через минуту потянет…» (Из газеты.) «Чувствую себя серой, неинтересной. С подругами говорить не о чем. Все о „фирме“ да о том, кто с кем ходит. Или молчим. Одно и то же каждый день: соберемся вместе, сидим во дворе и скучаем». (Из письма в газету.)

Герой русских сказок деревенский Иванушка-дурачок перекочевал в города. А кто он такой — по своим социальным характеристикам — этот дурачок? Он — не хозяин, у него есть разве что только казенная крыша над головой. Он, как правило, Иван, родства не помнящий: нет в семье человека, который мог бы направить его на путь истинный, а то и нет семьи. Иными словами — это человек без прошлого и без будущего, без целей в жизни, птенец, выпавший из социального гнезда. Вся лень его — от непонимания своего места в жизни, своего долга в настоящем и своих перспектив в будущем. В свою очередь, все его добродушие, которое иногда может быть принято и за доброту, — от лени, в которой, как в анабиозе, хранятся наивная душа, незрелый ум.

В силу каких обстоятельств человек живет, как у Христа за пазухой? Прежде всего такая жизнь начинается в семье. В тепличных оранжерейных условиях, на хлебах родителей можно протянуть, не напрягаясь, этак до 30–40 лет, пока живы всемогущие предки, а далее перейти на корма из наследства. Вообще — всякая чрезмерная социальная опека, высокое покровительство, родственная протекция, неразборчивая благотворительность формируют психологию лодыря. И так долго бытовавший в нашей стране принцип уравниловки благоприятствовал околонулевому трудовому усердию.

Кроме социальных богатств, за счет которых может бездеятельно жить индивидуум, существует биологическое богатство. Например, щедро данные природой психические способности. С завидной легкостью человек одаренный, как мальчик Май из кинофильма «Сказка странствий», находит вокруг себя клады. На него работает талант! Не зря же «талант» и «талан» (счастливая судьба) — слова однокоренные. Схожим образом облегчают жизнь человеку его физические данные или задатки к труду. Уже говорили мы о красоте, то же можно сказать о здоровье богатырском, о силе, выносливости…

На наших глазах бурно началась акселерация — процесс ускоренного физического созревания — детей 50–60-х годов рождения при одновременной формализации педагогической работы с ребенком. Здоровые мужики, ражие молодцы — с детски незрелыми душами и умами. Они способны работать больше и лучше, чем хилое поколение голодных годов становления советской власти, но работать не хотят, да и, честно говоря, не было стимулов. Их физические задатки жаждут реализации через бешеные действия, увлекательные акции, а мозг и сердце способны воспринимать только примитивные, но зато яркие, доходчивые образцы подражания. Более того, мощные телесные потребности глушат потребности духовные. По толстым нервам надо бить из пушек — вот и бьют громом музыкального металла, ревом и скоростью мотоциклов.

Чем меньше человек знает, тем безапелляционнее суждения; чем грубее чувствует, тем беспардоннее поведение; чем меньше задумывается и переживает, тем меньше сомнений, тем легче существование. Формула этой легкости: колоссальная энергия здорового, биологически сформировавшегося организма плюс внутренняя пустота, стадный рефлекс вместо индивидуальности. На выходе — тип суетно-пустых людей. Почти по физическим законам вакуума пустота глотает, засасывает в себя чужое — чужие чувства (с экранов и стадионов), чужие мысли (идолов массовой культуры)… Хотя еще более страшна социальная пустота не подростков, а взрослых, их выжатость после обработки давильным бюрократическим устройством.

Зеленая краска символизирует вегетативное существование. Расплывчатое пятно зелени — абстрактный образ человека-желудка. Этот цвет художник В. Кандинский сравнивал с «толстой, очень здоровой лежащей коровой, способной только пережевывать пищу и глазеющей на мир глупыми, тупыми глазами».

Что общего между бездушным чиновником; равнодушным обывателем; помоечником, живущим от продажи собранных пустых бутылок; попрошайкой в электричках; подростками, отравленными псевдомясом галочек (мероприятиями), «химией», наркотиками, массовой культурой; рабочими, переходящими с одной работы на другую с тем же снобизмом, как некогда аристократ, меняющий пару перчаток? Общее в том, что они не живут, а проживают, не работают, а подрабатывают, не создают, а уничтожают, не делают, а делают вид. Общее — рвотный рефлекс на созидание, психология кочевников, потребителей. Это хазары, печенеги, половцы, татаро-монголы не по национальности, а по образу жизни — опустошающие народное достояние, подобно саранче.

Ну а есть и мощно развитая из века в век поколениями людей разнообразнейшая по своим формам философия расслабления и покоя, окрашенная в синие цвета. Слово — Г. Воробьеву: «С переходом к синему статичность сохраняется, но она приобретает углубленный, философский оттенок… Синий цвет выбирают чаще старые, чем молодые, больные, чем здоровые, полные, чем худые, флегматики, чем сангвиники; это люди спокойные, уравновешенные, предпочитающие постоянство переменам и задушевность страсти. Если синий категорически отвергается, то это означает крайнюю потребность в покое, который человек не может обрести из-за выбранного им самим образа жизни».

Начнем с того, что любая религия утверждает бессмертие каждого человека, уже одним этим снимая с его души, получившей право вечности, непомерный груз. Можно избавить себя и от бремени ответственности, положившись на всемогущие силы, управляющие тобой. Цена — смирение, покорность судьбе. Приобретение — умиротворенность, покой.

Но, помимо покоя в смирении перед судьбой, религия, изменяясь, как и любая другая форма осмысления процесса развития человека и общества, давала рецепты активных принципов жизнеустройства, врачующих душу. Рассмотрим некоторые из рецептов, оставленных историческим опытом философии, поначалу религиозной.

Человечество жило и живет в единстве с природой — в экологической среде. Неосознанный пантеизм древних — взгляд на природу, на каждый ее предмет, как на частицу бога — помогал находить гармонию во взаимодействии с окружающим миром, накладывал табу, внутренний запрет, на действия, наносящие среде обитания незаживающие раны. До сих пор сохранены почти девственные уголки флоры и фауны, племена и народности, обитающие вблизи них. Вспомним человека, вышедшего навстречу Арсеньеву из уссурийской тайги — гольда Дерсу из рода Узала. По словам писателя, «первобытный коммунизм всегда красной нитью проходил во всех его действиях». Причем забота его распространялась не только на людей, но и на любую тварь, населяющую тайгу. И когда однажды Арсеньев, выбросив остатки еды в костер, увидел, как Дерсу вытаскивает их оттуда, то удивился, ведь в этом глухом безлюдном месте они никому не понадобятся. Кто может прийти сюда? Такое непонимание, в свою очередь, очень удивило гольда:

— Как кто?.. Енот ходи, барсук или ворона; ворона нет — мышь ходи, мышь нет — муравей ходи. В тайге много разный люди есть.

Дерсу Узала — дитя природы — живет счастливо в одухотворенном им мире, в сердце его царят согласие и покой. Смерти нет. Везде жизнь, везде один и тот же живой дух, наполняющий природу, нет ничего мертвого, неживого, все только перерождается из одной формы в другую. И Я — неотъемлемая часть этого мира. Поэтому Я (ЭГО) растворено в не-Я и составляет вместе с ним общее ЭКО — экологическое единство. Поэтому нет в душе напряжения и тревоги соревновательности, злобы, азарта — есть покой вечности, в котором все роли распределены раз и навсегда. Не отчуждается и труд, который естествен и необходим, как сама жизнь. Это и есть счастье, когда труд незаметен, как и летучее время жизни, не выделяется из него в насильственную обязанность, а так же прост, как выдыхаемая песня.

Не оспаривается версия, согласно которой одной из основных причин нарастания чувства одиночества, индивидуализма, потери первобытных коммунных начал, нравственной гармонии послужил процесс «ухода от природы» в уродливые отношения подчинения человека человеку — рабовладельческие, феодальные, капиталистические, бюрократические, мафиозные… Параллельно шла неуемная эксплуатация человеком природы и отгораживание от живой связи с ней, в которой только и может воспитываться любовь к земле, как к праматери-кормилице. В противовес культу силы нарастает настоятельная необходимость вернуть утерянный рай — вернуть именно через культ любви: через религиозное христианское чувство или же рациональное осознание того факта, что мир держится на любви к ближнему, на любви к природе. Ну а если не на любви, то по крайней мере на взаимотерпимости, сдержанности, прощении.

Непротивление злу насилием — гуманитарный завет христианства, ставший лозунгом той части русской интеллигенции, на которую глубокое влияние оказали личность и творчество Льва Николаевича Толстого. Ожесточиться — значит потерять покой и безмятежность, благость душевную. Практический выход виделся в идее народничества: русская интеллигенция, оторвавшаяся от народа, со смутой в душе, с дурными, взвинченными нервами, должна опрощаться, идти в народ, нести ему знания и брать от него, как от незамутненных истоков, нравственную чистоту, душевный покой. Символом русской народной души стал образ Каратаева в романе «Война и мир». Платон Каратаев — рекомендуемый писателем эталон, прописываемый им, как врачом, рецепт, каким должен быть человек, чтобы всегда, при любых, даже самых тяжелых, обстоятельствах не терять счастливого мироощущения, невозмутимого течения мыслей, чувств, действий.

Впервые читатель встречается на страницах романа с Каратаевым, когда Пьер Безухов попадает в плен к французам. В сумятице чувств, в страшном, неузнаваемом, безумном мире войны Пьера поражает, как этот человек, словно в родном доме, уютно обживает уголок их временной тюрьмы, как спокойны, округлы, точны его движения, как мудро просты, целесообразны все его действия и слова. И, «прислонившись» к каратаевской, оживает, помертвевшая было, душа Безухова.

«Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского, доброго и круглого… Платону Каратаеву должно было быть за пятьдесят лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко-белые и крепкие, которые все выкатывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (что он часто делал), были все хороши и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и все тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости. Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он, видимо, никогда не думал о том, что он сказал и что он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность. Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что, казалось, он не понимал, что такое усталость и болезнь… поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: „Лег — свернулся, встал — встряхнулся“. И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем, и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое-нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он все умел делать, не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, варил, шил, строгал, тачал сапоги… Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел, как поют птицы, очевидно, потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться… Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь… пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумал… Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад… Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно и непосредственно, как запах отделяется от цветка… Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком — не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами». Неизгладимое впечатление, произведенное встречей с Каратаевым, наталкивает Безухова на философский рецепт счастья, который так долго и мучительно искала его душа: «Жизнь есть все… Все перемещается и движется, и это движение есть бог… Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».

Для меня Платон Каратаев — во многом собирательный образ человека, в котором задействованы почти все механизмы выработки положительных эмоций: могучее здоровье, моложавость, легкая песенная работоспособность, не напрягающая тело, удовольствие от каждой минуты бытия, подвижность, благостный взгляд на все живое, гармоничное существование, не напрягающее душу, сангвиничный темперамент, абсолютная свобода импровизаций, не напрягающая ум, экстравертированная тяга к новизне, к разнообразию, полный и незамедлительный вывод из себя всех продуктов психической жизни — слов, образов, звуков, действий, подобный процессу удаления токсичной углекислоты в выдохе, подобный непрерывному процессу самоочищения.

Многие черты Каратаева, но уже лишенные свойств смирения — черты бывалого, неунывающего, мастеровитого на все руки солдата, одного из любимых героев русских сказок, — прорисовывались по мере того, как я следил за Суховым в фильме «Белое солнце пустыни». В нем нет психического напряжения, тревоги в самые опасные минуты жизни, он легок, раскрепощен, импровизационно находчив, конкретно и точно вписан в настоящий кусок жизни: время — спать, время — спасать, время — спасаться… Вроде бы развлекательный фильм, вымысел. Но отчего всем полюбился Сухов, отчего при некоторой условности он будто живой, будто мы уже где-то встречались с ним раньше, отчего верим ему? Не оттого ли, что Сухов все тот же собирательный образ лучших черт русского народа?

Коль речь зашла о «Белом солнце пустыни», перенесемся на Восток, в обычаях которого немногое поменялось с древних времен. То же неторопливое течение жизни, то же лениво-расслабленное существование. Зажигает сердце только национально-религиозный фанатизм. Но стоит начаться войне — как и она примет такой же затяжной, нескончаемый характер, ту же самую тягучую форму времени, будто оно замирает вместе с жизнью в знойные полуденные часы.

Увы, эта статичность, расслабленная неподвижность сохранилась и в советских среднеазиатских республиках. «На протяжении многих лет в Узбекистане складывалась крайне нездоровая обстановка. Приписки, хищения, взяточничество, кумовство подрывали не только экономику республики. Тревожные изменения происходили в нравственной, духовной атмосфере… Застой — не время, а безвременье. И не статика характерна для него, а движение назад, „откатывание в прошлое“. В быту это означало возрождение патриархального семейного уклада. Феодально-байские пережитки стали отождествляться с незыблемыми устоями семейной жизни. Это был благоприятный период для утверждения в умах догм шариата, прячущихся за святые слова „национальное самосознание“, „народность“, „традиции отцов“. Не осуждалось пренебрежительное отношение к женщине. Ведь по всем шариатским догмам женщина — существо второго сорта, превосходство мужчины утверждается над нею полностью». (Из журнальной статьи.)

Да, мусульманская религия — для мужчины Востока кладезь покоя и расслабления. И при жизни, и после нее. Ведь существует мусульманский рай — специально для мужчин, — где с прекрасными гуриями, в прекрасных садах они предадутся вечной усладе!

Ну а если и приходится работать, так не такой глупец мусульманин, чтобы ишачить без отдыха. У него есть четкий график перерывов на моления — своеобразные паузы психорегуляции, физической и психической разгрузки, аутотренинга — отключение от забот, расслабление, погружение в благостное состояние, экстаз. Впрочем, мужики везде одинаковы: не намаз, так бесконечные перекуры…

Продвинемся дальше на Восток — в страны буддийской религии. Любопытна версия о том, как родилось это учение. Гаутама (впоследствии Будда), осознав себя как объект разложения, болезней, смерти, горя, нечистоты, посвятил свою жизнь поиску спасения от страданий. Сначала он предполагал, что оно придет, если он будет вести аскетический образ жизни. Однако благодать не снизошла, напротив, разум стал затуманиваться. Гаутама, покончив с аскетизмом, изменил способ поиска, положившись на размышление. Так, на берегу реки Нерания, созерцая ее течение под деревом боддхи, Гаутама наконец нашел абсолютную защиту, какой является нирвана. С этого момента он стал «просветленным», то есть Буддой.

Как защититься от страданий? Один из рецептов буддизма — система приемов самосозерцания, медитации, сосредоточения, концентрации мыслей и чувств, приводящих к состоянию блаженной отрешенности от внешнего мира и собственного тела. Методологическая идея буддизма оформилась в систему йоги, а в странах Европы получила широкое распространение только в XX веке в существенно адаптированном и редуцированном виде аутогенной тренировки.

Теперь перенесемся в Элладу IV века до новой эры, к источникам европейской культуры расслабления, в знаменитые сады Эпикура, о котором Марк Туллий Цицерон сказал так: «…строгая умеренность и самообладание, мужество, самое широкое дружелюбие, любовь к родителям, нежная заботливость по отношению к друзьям, гуманное обращение с рабами, полное согласие жизни с тем нравственным идеалом радостного и невозмутимого мира душевного, который он себе поставил…»

Эпикур — представитель материалистического учения эллинской философской школы. Вот вкратце его концепция. Душа — та же материя, но только более тонкая. Разум зависит от душевных ощущений и чувств. Удовольствие — состояние, соответствующее природе живого организма, а страдание — состояние, чуждое этой природе. Счастье заключается в получении удовольствий. Счастливая жизнь та, которая ведет к здоровью тела и безмятежности души. Удовольствие покоя более ценное, чем удовольствие движения. Средства достижения покоя — умеренность во всем, довольство малым, золотая середина.

Эпикур, так же, как и Соломон, которому приписывают священную книгу Экклесиаст, основной упор делал на гуманные, дружеские отношения между людьми, искал наслаждение прежде всего в добродетели. Его идеи дошли и до наших дней, правда, в несколько примитивном толковании. Вот что рассказал, например, журналисту молодежной газеты один из наших современников.

«Начну с того, как проходил их день. Утром, естественно, уроки, занятия, лекции, в зависимости от того, кто где учился. Днем два-три звонка, и определялась квартира, в которой собирались. Главное и практически единственное условие, чтобы в доме не было родителей. Первые гости подъезжали обычно часа в четыре. Звонок в дверь, улыбка хозяина или хозяйки, ей же обязательно дарятся цветы. В большой комнате включается магнитофон, на кухне заваривается кофе, из бара достаются рюмки, виски, коньяк, но этого совсем чуть-чуть, буквально чтобы пригубить — легкий кайф. Потихоньку собирается вся компания, восемь-десять человек. Единственное, что сразу бросается в глаза, — все предельно почтительны, вежливы, мягко улыбаются и так же мягко разговаривают. Никаких резких и острых споров, никаких оскорблений и обид. Где-то около семи часов вся компания собирается, выходит на улицу, ловит такси и едет в какое-нибудь кафе или ресторан. Когда вечер заканчивается, расплачиваются два-три человека, все обходится в пределах двухсот рублей (на следующий день платят уже другие, так что все получается честно). У выхода ловят „мотор“, кавалеры развозят своих дам. …У этих ребят никакого лидера не было вообще. Он им был не нужен. Он бы давил, заставлял, мешал, а для них такие формы существования невозможны. Только мягкость, улыбка, уют, комфортность, больше ничего… Не было никаких страстей, никаких привязанностей, и вообще не было этого слова — любовь. Хотя каждый вечер рядом с девушкой оказывался юноша и он ухаживал за нею, но при этом на следующий день с этой девушкой мог быть уже другой парень. Обычно эти пары — он и она — рождались произвольно. При этом все бдительно следили, чтобы одна и та же пара не просуществовала два-три вечера. Это могло привести ко всякой любви, переживаниям, ссорам, ревности, упрекам, а этого все решительно избегали. Только легкость, во всем легкость. Ты приходишь в компанию только с хорошим настроением. Никаких сложностей, бед, переживаний, только улыбки, добрые слова, приятные разговоры. Никто не тащит сюда свои проблемы, вообще постороннюю жизнь, которая происходит за стенами их комнаты, их пристанища. Никто понятия не имел, кто где учится, у кого какие друзья, отношения в семье, в классе, в институте или в училище, более того, они даже не знали фамилий друг друга и адресов, только телефоны и имена. Они приходили на встречу, и создавался некий микромир искусственного блаженства, тщательно ими оберегаемый. Здесь все должно было быть только со знаком плюс, никаких отрицательных эмоций. Если у тебя плохое настроение, ты где-то с кем-то поругался, если у тебя что-то случилось — лучше сюда не приходи».

Следует упомянуть и наиболее распространенную, пронизывающую все века и народы философию обывателя — принцип невмешательства, когда послушность, лояльность переходят в безынициативность, в привычку действовать по инструкции, а в конечном счете, в равнодушие, в роботизацию своей социальной сущности за пределами узкого круга друзей, родных. Эта личностная позиция флюгера позволяет частично снять внутреннее напряжение, избежать дополнительной работы ума и чувств, но тем самым она уменьшает и сопротивляемость тому давлению, которое может оказать на человека любая внешняя сила.

Наконец — о влияниях, которые оказала на человечество социальная теория облегчения психических напряжений, приводивших к массовым конфликтам или неврозам. Прежде всего нельзя не сказать о том, что коммунизм сродни извечной мечте человека о «золотом веке» изобилия, когда потребности каждого индивидуума будут удовлетворены, да и труд превратится в потребность, когда благо другого будет равнозначно личному благу.

Демократическое общество, научно-технический прогресс, экологическое милосердие, интернациональное содружество, гуманитарные законы — вот комплекс основных условий, которые (если бы найти практические пути соединения их в единую систему) могли бы решить проблему «человек — общество — человечество», то есть достигнуть разумной меры покоя каждого члена общества. Этот покой видится как покой освобождения от напряжений борьбы с тем, что мешает личности реализовать свою индивидуальность, творческую суть на благо себе и каждому.

Заслуживают внимания социальные достижения науки, которые принимались в штыки руководством нашего общества как идейно неприемлемые, но которые оказали существенную помощь человеку в обретении им внутренней свободы, раскрепощенности, имели революционное влияние на пересмотр культуры социальных взаимоотношений. Так, благодаря идеям З. Фрейда, не безупречным, но давшим мощный импульс развитию и совершенствованию школы психоанализа, удалось не только успешно лечить невроз отдельного человека, но и снять невроз с общества, проповедующего до этого пуританскую мораль, противную свободным, естественным отношениям между людьми. То, что человек Запада в большинстве своем отличается простым, искренним, импровизационным поведением, — очевидный факт. И в немалой степени причиной такой раскрепощенности межчеловеческого общения послужила практика психоанализа, ставшего на Западе государственной медицинской доктриной.

Еще один пример на эту тему — социометрическая концепция Дж. Морено: его идея объединения людей по принципу человеческих симпатий. Внедренная в производственные отношения, она сняла психическое напряжение с человека при взаимодействии с другими людьми, что не замедлило сказаться и на росте производительности труда.

Итак, мы рассмотрели врожденные (биологические) и приобретенные (социальные) свойства, формирующие доминанту покоя. Он может быть как бы расчлененным, иметь три формы — три вместилища — покой тела, чувств, мыслей. Отдыхало и наслаждалось комфортом тело толстяка Черчилля, но не утихали его страсти и напряженно работал его мозг. Всегда в движении молодая хозяйственная девушка, расчетлив ее ум, а чувства еще не пробудились — она холодна, спокойна, фригидна. Носится, как угорелый, подросток, клокочут в нем эмоции, а думать он не умеет, девственно чист и безработен его разум.

В живой природе, как известно, нет места абсолютному покою. Приспособительное же назначение относительного покоя состоит в отдыхе от напряженной работы, в восстановлении израсходованных сил. Отдых ценен своей точной мерой. Выход за границы этой меры — расширение зоны покоя, выключенности из жизни — прямой путь к болезням: гиподинамии мышц, чувств, ума. Стоячая вода перерождается из живой в полумертвую, в болотную, трясина которой медленно засасывает в себя — не выберешься. Закупориваются сосуды холестерином, мышцы перерождаются в жировую ткань, суставы обрастают соляными рифами, сердце — дремучим равнодушием, а ум погружается в беспросветную мглу. И тогда перед нами то, что называют опустившимся человеком: физическая неопрятность, моральная нечистоплотность, маразм, свинство.

Есть индивидуумы, остро нуждающиеся в покое, есть те, кто извлекает из него наслаждение, и те, кто к нему приучен.

Соответственно можно выделить подгруппы меланхоликов-гиперэстетов, висцеротоников-сибаритов, безвольно-бесцельных. Первый слог названия подгруппы подчеркивает биологический, второй — социальный акцент в направленности психического развития индивидуальности. Так, в определении «меланхолик-гиперэстет» слово «меланхолик» отражает слабость нервной системы — врожденно-биологическую посылку. Как показывают наблюдения исследователей, слабой нервной системе свойственна обостренная чувствительность, то есть первосигнальная одаренность в диапазоне невысоких уровней активности. Слово «гиперэстет» подчеркивает социальную тенденцию ухода от реальностей, трудностей в надуманный, искусственный мир, в тихие заводи жизни.

Висцеротоник-сибарит. Висцеротония — врожденный темперамент человека с преобладанием трофотропной системы восстановления над рабочей эрготропной системой активности. Сибаритство — образ жизни: неспешный, расслабленный, комфортный. Биологическая энергия висцеротоника, накапливаемая благодаря обильной пище и более чем достаточному отдыху, обеспечивает высокую активность социального общения. От биологического комфорта — к комфорту социальному. От висцеротонии — к сибаритству.

Безвольно-бесцельный. Безвольность — нередко врожденная особенность апатичной психики, лишенной нервно-гормонального обеспечения устойчивости и силы — стеничности — эмоций, поддерживающих активность, высокую мотивацию достижений. Бесцельность — социальная установка личности на безынициативный, созерцательный способ существования. Родился — живи, расслабься и плыви по течению.

Общим моментом развития психики для всех трех указанных подгрупп является та или иная степень пассивности, избегание волевых напряжений. Детский принцип удовольствия, таким образом, реализуется здесь через пассивность, которая становится тормозом развития личности, ведет к инфантилизму.

Так замыкается порочный круг психического развития, загоняющий человека в третий угол.

Этот раздел написан для тех, кто заинтересуется вопросом: что же объединяет все те индивидуальности, о которых шла речь. Иными словами, что общего между жителями первого, второго, и третьего углов.

Необходимость аргументированного изложения обязывает автора чаще использовать язык психологии. Перед вами выбор — кто-то может продолжить облегченное чтение, начиная со второй части, остальных же прошу сосредоточить внимание.

На семи нотах творится бесконечный музыкальный эфир. Из семи цветов — мир красок. Основоположник экспериментальной психологии Вильгельм Вундт выделил три основные составляющие разнообразнейших состояний человека.

Первая составляющая — уровень возбуждения. Ничего общего по этому параметру состояния между лицами, охарактеризованными в первых трех главах, нет. На шкале возбуждения оценки распределятся в убывающем порядке от высочайшего уровня гипоманиакального возбуждения (угол I) до склонности к спокойному, приторможенному состоянию (угол III).

Вторая составляющая состояний — мера получаемого удовольствия-неудовольствия, хорошего или плохого настроения, положительных или отрицательных эмоций.

В каждой из рассмотренных нами категорий лиц есть те или иные механизмы поддержания положительного эмоционального тонуса: нервно-психическая подвижность, побуждающая к обновлению, к смене приятных стимулов; вытеснение из сознания неприятностей, ошибок, забот; висцеротонический непоколебимо приятный покой… Следовательно, жителей всех трех углов объединяет биологическая возможность получать преимущественно положительные эмоции.

Третья составляющая состояний — мера психической напряженности человека. Психическая напряженность связана с индивидуальной переносимостью ожидания, неопределенности ситуации, отодвинутости главных событий из настоящего в будущее. Человек может быть физически напряжен, находиться на пике активности — и вместе с тем оставаться психически раскрепощенным или без скованности собранным. Таковы, например, состояние стрессофила или состояние радостного ажиотажа, в которых преимущественно пребывают жители первого угла. На население второго угла работает мощный аппарат психической разрядки накапливающихся напряжений, а на лиц третьего угла — трофотропная система нервно-психического расслабления.

Положительные эмоции плюс психическое расслабление. Таким образом, обобщенным свойством (вторая + третья составляющие состояний) жителей треугольника является удовольствие, получаемое от психофизиологических процессов, или, другими словами, процессуальное удовольствие.

Рассмотрим подробнее механизмы, способствующие получению ощущений процессуального удовольствия. Обратимся для начала к темпераментам. Их четыре. Иммануил Кант поделил четыре на две группы — темпераменты чувствования: сангвинический и меланхолический; темпераменты действий: холерический и флегматический. Итак, только два типа — сангвиник и меланхолик — самой природой ориентированы на особую восприимчивость к чувственным процессам. Темперамент сангвиника назван счастливым. Почему? Не в силу ли подвижности, сообщающей человеку чувственный тонус жизнерадостности?! А меланхолик тут при чем? Казалось бы, парадокс — рядом с сильным типом поставить слабый.

Сила и слабость нервной системы — в чем состоит различие? В конечном счете сильный человек более устойчив к действию сильных раздражителей и неустойчив к слабым, особенно к монотонии (однообразию). Напротив, слабый человек очень чувствителен к слабым раздражителям и не переносит действия сильных. Высочайшая чувствительность (отличительная черта меланхоликов) как раз и способствует получению ими процессуальных наслаждений, но в отличие от сангвиников только в зоне тихих удовольствий жизни. В одной из передач Центрального телевидения московские хиппи говорили о том, что хиппи как явление связано, помимо всего прочего, с особой индивидуальностью. Да, растительный способ жизни, уход от гонки, от скоростей и стрессов современности далеко не всякому юноше окажется по нраву. Не всякий темперамент выдержит такой тягучий, монотонный, праздный режим, а меланхолик прекрасно вживается в него.

Если поверхностные, летучие чувства сангвиника услаждает смена материальных предметов окружения, то меланхолик также ненасытен в пище духовной: в разнообразных оттенках, нюансах ощущений и чувств, которые он способен извлекать из одного и того же предмета, неисчерпаемого для него. Он проникает вглубь, а сангвиник стелется вширь. Но оба испытывают в этом процессе, поглощающем их, удовольствие. Оба типа темперамента роднит не столько достижение результата, сколько привлекательность процесса, лишь бы деятельность не была поставлена в жесткую зависимость от необходимости получения какого-то заранее запланированного итога, ограниченного к тому же временем исполнения. Но, повторюсь, сангвиник получает удовольствие в пространстве сильных, ярких, громких, новых возбудителей, а меланхолик в зоне тихих, тонких привязанностей, в которых он открывает все новые и новые стороны.

Эмоциональное состояние как сангвиника, так и меланхолика колеблется между радостью (процессуальное удовольствие) и печалью (потеря процессуального удовольствия). Но если у сангвиников, как сильных людей, оно сдвинуто преимущественно в сторону радости, то у меланхоликов, как людей слабых, — в сторону печали. Вспомните грустно-веселые книги грустно-веселых Чехова, Гоголя…

Таких людей называют циклоидами. В руководстве по психиатрии вы можете прочитать следующее: «Темперамент циклоидов колеблется в глубоких, мягких, закругленных волнах настроения между веселостью и грустью, у одних — быстрее и мимолетнее, у других — сильнее и полнее. Только центр этих колебаний у одних направлен к гипоманиакальному полюсу. У других — к депрессивному полюсу».

Сангвиники, лишенные внешнего разнообразия стимулов, так же печальны, как и меланхолики, потерявшие свои привязанности. Обоим типам темперамента несвойственны отрицательные эмоции гнева и злопамятность. Сангвиникам — в силу неспособности долго сердиться, а меланхоликам по причине неспособности сильно возбуждаться. Оба типа в лице своих представителей доброжелательны, готовы к доверительному общению. Сангвиники коммуникабельны с незнакомыми людьми, а меланхолики держат душу нараспашку в узком кругу друзей, поскольку для первых — напряжение возникает при монотонии, а для вторых — в случае новизны. Да, меланхолик скован, нерадостен на виду у всех, но богат приятными ощущениями, без ограничений свободен наедине со своим внутренним миром, природой, книгой, другом.

Помимо темперамента, получению процессуальных удовольствий могут содействовать такие врожденные качества индивидуальности, как задатки и способности.

Задатки — сугубо физические качества индивидуума, позволяющие ему выделяться среди других ростом, силой, голосом, красотой, здоровьем… Они — физическая основа успехов в соответствующих намерениях, действиях, профессиях.

Сложнее обстоит дело со способностями, поскольку это уже психические качества эффективного освоения деятельности. Насколько быстро и точно собираются воедино нейрональные ансамбли конкретной деятельности, настолько быстро и точно выполняет человек необходимые операции. Способности — феномен генетической предрасположенности, облегченности на уровне мозга процесса взаимосодействия органов в получении приспособительного результата деятельности. Способности — природой данная высокая обучаемость труду при низкой биологической цене напряжений организма.

И задатки, и способности имеют свои так называемые функциональные потребности, то есть потребности в активности наиболее мощных систем индивидуума, работа которых приносит ему процессуальное удовольствие. Деятельность, возникающая по функциональной потребности, воспринимается не как обязанность, не как подавляющий тягостный труд, а как легкая разминка, как приятное, непринужденное времяпрепровождение. Почему, например, женщины любят поговорить и говорят больше мужчин? Как показали исследования, у них, по сравнению с мужчинами, более развит центр речи (способности) и крепче голосовые связки (задатки).

Когда все дается человеку легко, без напряжения, получается как бы само собой, когда человек не способен к самопринуждению, самоконтролю, то это результат сенсомоторного (чувственно-двигательного) способа организации деятельности. Его основные признаки: автоматизированные действия (безусловные рефлексы, инстинкты, навыки), спонтанные решения (интуиция, импровизация), подражательная восприимчивость (двигательная, интонационная). Все это способствует чувственно-двигательной синтонности: заранее не подготовленным, но тем не менее эффективным операциям, адекватным реакциям на происходящие события.

Экстраверсия со свойственной ей непосредственностью является яркой формой сенсомоторного познания мира, когда между предметом и его психическим отражением не существует индивидуальных установок, сильной субъективной избирательности в восприятии предмета. Именно таким конкретно-ярким, происходящим здесь-и-теперь является мир, отражаемый первой сигнальной системой органов чувств.

И чем «талантливее» органы ощущений, тем насыщеннее, ярче, острее отражает мир первая сигнальная система. Примечателен тот факт, что даже искусственное возбуждение чувств повышает художественные способности человека. В США на 460 студентов воздействовали с помощью света (цветовые вспышки на стенах), звука (игра на струнных и ударных инструментах), вибрации кресел, тепла (кресла время от времени подогревались), вкуса (конфеты) и запаха (пахучие масла). Потом студенты рисовали. По сравнению с контрольной группой у 78 процентов из них увеличился размер рисунка, у 66 — усилилось эмоциональное воздействие, у 58 — свобода экспрессии, у 51 — глубина перспективы, у 32 — оригинальность, 13 процентов соединили в себе все пять показателей, 36 — четыре, 61 — три, 81 — два, 95 — увеличили хотя бы один показатель.

Детский вопрос: почему умный чешет лоб, а глупый — затылок, когда решает трудную задачу? Глупыми принято считать тех, кто действует бездумно, умными тех, кто ломает голову, прежде чем принять решение. Именно лобным отделам мозга принадлежит функциональная роль принятия решений. Контакт руки со лбом — в чем может быть его приспособительное назначение? Массаж того места, которое призвано размышлять? Прикосновение ко лбу — непроизвольный знак того, что задача принята к обдумыванию? Адресовка задания к месту его решения, ко второй сигнальной системе?

А за что ответственны затылочные и височные доли мозга? Там расположены высшие центры анализаторов самых важных для человека органов чувств — зрительных и слуховых. Там область рефлексов, зона автоматического чувственно-двигательного реагирования. Жест чесания в затылке — последствие поспешно принятого решения, за которое в детстве приходилось получать подзатыльники? Неразрешимость сложной задачи, отказ ее решать? Или адресовка к первой сигнальной системе, к чувственно-двигательному способу деятельности?

При сенсомоторном способе организации деятельности все разрешается быстро, без мучительно долгих раздумий и подготовки, без напряженного контроля за исполнением, за самим собой. Все получается потому, что уже имеется природой созданная, раскрывающаяся с возрастом, обогащающаяся опытом рефлекторная база взаимодействия ощущений и движений. И не надо, и не хочется делать то, на что нет ни задатков, ни способностей, ни соответствующего темперамента.

На принимаемые решения, на поведение, на весь образ жизни человека накладывает неизгладимый отпечаток подсознание, включающее в свою сферу все автоматизированные формы психической активности, призванные облегчать, разгружать работу сознания, избегать проблем и разряжать психическое напряжение. Назовем такой образ жизни, основанный на сенсомоторном способе организации, моделью облегченной деятельности. И проследим, какие социальные механизмы формирования индивидуальности в данном направлении присоединяются к механизмам биологическим.

В детские годы, под влиянием окружающей ребенка среды, начинает складываться его характер, представляющий в конечном счете глубоко укоренившиеся стереотипы поведения человека в мире людей. Первичной основой характера служит темперамент, развивающийся из врожденных свойств нервной системы или какой-либо другой биологически заданной конституции человека. Так, на основе сильного подвижного типа нервной деятельности формируется темперамент-характер сангвиника, жизнерадостный, общительный. А на основе, например, эндоморфной конституции развивается мягкий, доброжелательный темперамент-характер висцеротоника.

Вторичные черты характера уже целиком связаны с тем, в каких условиях растет ребенок. Чем более эти условия соответствуют психической потребности развития детей в том или ином возрасте, тем (в случае отсутствия генетической патологии) более полно развитым, более социально приспособленным, подготовленным к дальнейшей самостоятельной жизни оказывается человек.

Бегло ознакомимся с возрастными особенностями развития психики. Исследователи обратили внимание, что на каждом из этапов, попеременно, ребенок особенно восприимчив либо к мимике, жестам, языку, эмоциям, социальным ролям межчеловеческого общения (поведение), либо к знаниям и приемам обращения с предметным миром (деятельность).

Итак, период младенчества (до 1 года). Доминирует потребность в интимном всепоглощающем материнском внимании. Вот оно — время, определяющее, каким быть недрам души, самым неосознанным, самым потаенным ее движениям. Улыбается младенцу мать, дарит ощущения мягкой груди и вкус живительного молока, поет колыбельную, светится теплом, излучает любовь — и, проникая первыми вестниками жизни, эти ощущения открывают в нас первоисточники добра, сочувствия, то, что психологи называют эмпатия, то, что навсегда остается в сердце: святое щемящее чувство мама. «Обломов, увидев давно умершую мать, и во сне затрепетал от радости, от жаркой любви к ней; у него, у сонного, медленно выплыли из-под ресниц и стали неподвижно две теплые слезы».

Ранний детский возраст (до 3 лет). Время оживления потребности в познании окружающего мира. Ребенок начинает ходить, называть предметы, стремится много делать сам, без посторонней помощи. В этом периоде развития психики закладываются такие деловые качества, как инициативность, смелость, самостоятельность… Или не закладываются: «…ему иногда как резвому мальчику так и хочется броситься и переделать все самому, а тут вдруг отец и мать, да и три тетки в пять голосов закричат:

— Зачем? Куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что?..

И не удается никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому для себя… лелеемый как экзотический цветок в теплице, и так же как последний под стеклом, он рос медленно и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая».

Дошкольный возраст (до 7 лет). Преобладает стремление вызывать к себе внимание, встречать одобрение. Это период бурной игровой активности, энергии общения, экстраверсии, лидерства, подавив который ребенку уготовляется участь человека пассивного, вялого, неуверенного в себе. Так, например, случилось с героем одной из повестей И. Шоу. «Мать стала вести монашеский образ жизни, она приняла решение не выходить замуж второй раз и посвятить себя сыну и заботам о том, чтобы превратности судьбы не коснулись его. Она изводила мальчика опекой, закармливала его наиболее калорийной пищей… он не гулял с другими детьми, ему запрещали лазать на деревья, участвовать в подвижных играх, общаться с невоспитанными сверстниками; ему никогда не покупались ружья, луки и стрелы… Результат был такой, какой и следовало ожидать. К двенадцати годам Майкл превратился в замкнутого, меланхоличного толстяка…»

И, напротив, не зная меры, перехваливая ребенка в этот период, взрослые прививают ему чувства исключительности, самолюбования, грубой властности, высокомерия — свойства эгоцентризма.

Младший школьный возраст (до 10 лет). И вновь становится ведущей потребность в познании, в труде. Это период, когда закладываются в деятельности или остаются неразвитыми на всю жизнь такие психические качества, как аккуратность, уважение к знаниям, умениям, трудолюбие, самокритичность, самоконтроль, организованность.

Средний школьный возраст (до 15 лет). Подростковый возраст — на ведущие позиции выходит потребность в установлении интимных доверительных отношений со сверстниками. Это возраст дружбы и первой любви, необходимости в понимании, в приобщении к тайнам жизни, открывающейся по-новому и несравненно глубже благодаря половому созреванию. Как никогда прежде, хочется выделиться, высказаться, заявить о себе или поделиться самым сокровенным. Это период искренности зарождающихся чувств, которые скрывают от взрослых, которыми охотно делятся с друзьями, которые стремятся выразить в дневнике, в пылких стихах, в дикой музыке, в вычурной одежде, в сумасбродных поступках… Этот этап формирует такие качества характера, как искренность или скрытность, прямота или хитрость, мечтательность или реалистичность, доверительность или жестокость, лидерство или зависимость, отвага или трусость, уверенность в себе как в будущем мужчине, будущей женщине или комплекс неполноценности…

Старший школьный, юношеский возраст (до 18 лет). Время выбора жизненной перспективы и профессиональной деятельности. Начало зрелости, самостоятельности. Начало прорисовки третичных черт характера.

Черты третичного характера появляются и исчезают во взрослой самостоятельной жизни. Они привносятся вместе с особенностями и изменениями социального положения человека, его роли как члена общества, члена семьи, коллектива, класса, нации, государства, человечества. Это черты уже не столько индивидуальности, сколько личности. Как много способен индивидуум вместить в себя, в свой внутренний мир из сокровищниц накопленного человечеством опыта и знаний, насколько способен он к профессиональной и нравственной самоотдаче на благо людей — настолько велик или ничтожен масштаб его личности.

На уровне личности человек, развивающийся по модели облегченной деятельности, руководствуется уже не подсознательным предпочтением, а осознанным выбором активности, приносящей процессуальное удовольствие. Избегание всяких волевых напряжений — обратная сторона такого выбора. Подобный образ действий становится позицией, принципом, смыслообразующим мотивом жизни.

Векторы принципа облегченной жизни замыкают I, II, III углы индивидуальностей в психологический треугольник, полновластным хозяином на территории которого является сенсомоторный способ деятельности, социально-биологические предпосылки, механизмы и феномены которого мы рассмотрели.

Это психическое пространство, в котором живет Человек Потребностный. Потребность — первичная детерминанта активности. Она возникает в связи с нарушением равновесия во взаимодействии человека со средой его обитания. Потребность сопровождается ощущениями дискомфорта, физического или психического, в зависимости от физической или социальной природы неудовлетворенности. Это состояние дискомфорта побуждает поисковую активность, стремление как можно быстрее (здесь-и-теперь) потребность удовлетворить. Таким образом, потребность — переключатель деятельности, воздействующий на подвижность нервно-психических процессов. Суть ожидаемого результата поисковой активности состоит в том, чтобы вернуться в состояние комфорта, испытав при этом положительные эмоции. Поэтому процесс удовлетворения потребности приобретает самостоятельную, даже основную ценность. Конкретный предмет удовлетворения потребности при этом самостоятельной ценности не приобретает — он может быть заменен любым другим, способным вызвать требуемое состояние.

Поисковая активность, переключаемость деятельности, подвижность нервно-психических процессов, культ положительных эмоций, отсутствие устойчиво фиксированного предмета деятельности — характерные атрибуты экстравертированной формы взаимодействия человека с окружающим миром. По мере того как ограничиваются по той или иной причине возможности широкого контакта с внешним миром, потребностная психическая активность углубляется в мир субъективный, интровертируется. Так, если функциональные потребности мощной эрготропной системы активности (угол первый) требуют от человека ярко выраженной экстравертированной деятельности, то функциональные потребности трофотропной системы восстановления (угол третий) смягчают экстраверсию, ограничивают ее, требуют даже противоположной — интровертированной формы жизни (меланхолия).

Психические процессы, связанные с потребностью, протекают на уровне ощущений преимущественно подсознательно. И, в свою очередь, обслуживаются малоосознанными действиями: безусловными рефлексами, инстинктами, другими автоматизированными действиями, интуитивной регуляцией, импровизацией, имитацией.

Наиболее общим условием преобладания потребностной активности является возможность быстро переходить от потребностного состояния к его удовлетворению — прямому или компенсаторному, замещающему. Эту возможность обеспечивают либо такие социальные условия жизни, как изобилие, протекция, опека, либо задатки, способности или особый темперамент, защищающий человека от перенапряжений (сангвинический, меланхолический, висцеротонический).

Возникая, потребность без задержки, точнее — с минимальной задержкой, переходит в действия по ее удовлетворению — без внутренней борьбы, без сопротивления со стороны конкурирующих функциональных систем (совести, или воли, или разума, предшествующих намерений, планов, обязательств и даже опасений). Время и место действия потребностной психической активности — здесь-и-теперь удовлетворение. Поэтому результат максимально приближен к процессу, сливается с ним в нерасторжимое целое. Либо есть процессуальное удовольствие (и действия продолжаются) — либо есть процессуальное неудовольствие (и действия прекращаются). Полная неспособность терпеть дискомфорт.

Потребностная психическая активность обеспечена чувственно-двигательными механизмами быстрого реагирования: мощными органами и системами органов (в том числе задатки и способности), самовозбуждающимися и способными удовлетворить аппетит своих функциональных потребностей с наслаждением; первосигнальной системой, минимально задерживающей переход от ощущений к действию; психическими автоматизмами подсознания.

Приспособительное назначение потребностной активности — поддержание (с помощью природой данных механизмов) комфортного равновесия — гомеостаза — с окружающим миром, не требующее от индивидуума сложного обучения, больших дополнительных усилий по самосовершенствованию, достаточное для выживании и нормального самочувствия. Потребностная активность — максимально облегченная форма существования, поэтому более характерна для детского периода в развитии психики или в начальной стадии развития одаренности. В дальнейшем потребностная психическая активность, если она продолжает довлеть, становится тормозом в развитии человека, причиной незрелости ума и чувств, причиной психической инфантильности. Психически инфантильный человек поверхностен, безволен, необязателен. Жизнь не омрачает заботами его чело, яды огорчений не проникают в глубину его сердца, он выглядит юным и в пожилые годы. Незрелость его ума связана с неспособностью к длительному сосредоточению. Незрелость чувств проявляется в том, что такой человек больше находится во власти ощущений (приятно-неприятно), очень тонких порой (интуиция), но диффузных, не сфокусированных продолжительное время на одном предмете, как страстная любовь или ненависть. Даже любовь к себе и та ущербна, из нее не проистекает воли, направленной на самосовершенствование.

Согласно правилам черной магии, джинну не положено иметь душу — он функционер, исполнитель чужой воли. Вместе с тем, существо живое — сгусток энергии, — джинн наделен потребностью действовать. Заключенный в сосуд, как в тюрьму, он начинает испытывать все возрастающее давление этой потребности. Однако узник замурован намертво. И тогда происходит чудо: нет у джинна тела, чтобы болело, а больно. И от великой этой боли падает искра в недеятельную силу, разгорается гнев. Клянется джинн отомстить, убить первого, кто распечатает сосуд. В муках зарождается самостоятельное стремление, рождается мотив.

Время — лекарь, свыкнешься и с болью, но порожденную, выстраданную душу уже не выключить из работы. Работает полюс антиидеала, мрачный полюс души, на котором скапливается все, что принесло с собой боль. Разве можно живому постоянно быть в аду? Разве во тьме склепа, где уже вспыхнула раз искра, нет света? А бегущая прочь от антиидеала память, насыщенная голубизной неба, прозрачным воздухом, ветром полета? Чем сильнее жжет ад, тем более страстны картины желаемого рая.

И происходит второе чудо. Действием времени, работой души отщепляется какая-то молекула от гнева, и возникает любовь. Клянется джинн в благодарной преданности тому, кто первым освободит его из заточения. Жгучими буквами загорается на противоположном полюсе слово ИДЕАЛ.

Опасно жить на полюсах, но нет жизни и без них. Между полюсами «плюс» и «минус», как в магнитном поле, возникает напряжение — сокровенная жизнь психики, — возникают противоположно направленные мотивы: чувства симпатии и антипатии, равнозначные смыслу жизни ценности, воля избегания отрицательного полюса и достижения положительного.

Во впадине, в расщелине произошедшей раздвоенности между берегами любви и ненависти, добра и зла, страсти и страдания, надежды и отчаяния, веры и проклятья штормит океан души — эмоциональная стихия психики, породившая феномен человека не смиряющегося, — океан, выплеснувший на землю его историю.

Есть существа без эмоций — им достаточно ощущений, достаточно (для ориентации в мире) органов чувств и инстинктов. Такова, например, эволюционная ветвь насекомых, в своем роде доведенная до совершенства. Возникновение эмоционального мозга — прорыв в эволюции животного царства, выход из замкнутого круга запрограммированности. Появляется видовой темперамент: трусливые кролики, в кровеносные сосуды которых втекают ручейки адреналина, норадреналиновые гневливые львы… Эмоции — усилители возбуждения, необходимого для достижения убегающей добычи и избегания преследующей опасности. Они позволяют черпать силы из резервов организма. И гормоны здесь играют лишь вспомогательную роль, а центральную — психология прижизненно складывающихся отношений, отныне начинающая регулировать видовое и индивидуальное поведение.

Ощущение «приятно» благодаря эмоции может теперь достичь степеней «радости», из ощущения «неприятно» выделяются смысловые содержания: ярость (препятствие намерениям), страх (угроза жизни), печаль (реакция на потерю, эмоциональный шок). Эмоции в отличие от ощущений уже не исчезают вместе с прекращением действия раздражителя. Они остаются в памяти, всплывают в представлении, они теперь накрепко связаны с мотивом. В мотиве закреплено индивидуальное отношение субъекта к конкретной особи, вещи, ситуации (предмету психической деятельности), побуждающее действовать тем или иным образом. В мотиве осуществлена связь, фиксация потребности и предмета по средствам эмоциональных отношений. Теперь предмет благодаря психофизиологическому механизму мотива может слиться с потребностью (опредмеченная потребность) так, что потребность сосредоточится только на одном конкретном предмете («свет клином сошелся»). Теперь, даже если нельзя по тем или иным причинам сразу же удовлетворить потребность в определенном предмете, он сохраняется в мотиве, выживает в эмоциональной памяти, получает второе рождение, вторую прописку во внутреннем мире, в психике субъекта. Уже присвоенный психически, но не приобретенный еще материально, предмет становится мощным стимулом, сосредоточивает на себе, притягивает, обретает субъективную ценность. Порой потребность попадает в магический плен — и все, кроме этого притягательного предмета, теряет смысл.

Для человека более всего характерно то, что предмет потребности при дефиците индивидуальных возможностей обладания им или при внешней, как правило социальной, преграде на пути достижения приобретает особую ценность запретного плода, насыщается особой силой личностного смысла. Если потребность в конкретном предмете тут же удовлетворяется — есть внутренние возможности и внешние благоприятные условия для этого, — то мотивационного напряжения не возникает. Потребность сразу же переходит в цель, потребностная активность — в целевую. Мотивационная психическая активность — следствие фиксированной на определенном предмете потребности, сохраняющей направленность деятельности при дефиците в настоящем времени и месте действия внутренних возможностей и внешних условий удовлетворения данным предметом данной потребности. Мотивационная психическая активность — механизм возникновения смысла жизни, ее перспективы.

У человека эмоции претерпевают дальнейшую эволюцию — они социализируются, усложняются в чувства и переживания. Предметы становятся носителями эмоциональных ценностей. Весь мир делится на идеалы — то, что закреплено в мотивах достижения, и антиидеалы — все, что фиксировано мотивами избегания. Единство и борьба противоположностей — человек раздвоен и вместе с тем целостен. В процесс достижения труднодостижимых ценностей (при отказе от легкодоступного) включаются воля и творчество, силу которых питает эмоция, а упорство — мотивация.

О непримиримости человека к существующему положению, о его устремленности в идеальное будущее и о психических напряжениях в этой связи, о мотивационной активности, ее апогеях в жизни человека и общества, акцентуации (обострении) на этой почве определенных черт техмперамента, характера, личности пойдет в дальнейшем речь.

Болезненность, хилость, заикание, полнота, низкий рост — всевозможные виды физических недостатков и связанных с ними психических комплексов неполноценности (трусость, робость, застенчивость…) — характерные истоки формирования полюсов идеала и антиидеала в юном возрасте. В адских муках идет процесс сравнения. Я (мой недостаток, качество со знаком «минус») — ОН, ОНА (их достоинство, качество со знаком «плюс»). Человек погружается в пучину переживаний, замыкается, уходит в себя (интровертируется).

«Пишу впервые и не знаю, поймете ли вы меня. Скажите, почему так страдают некрасивые девушки? Смотришь, красивые в 18–19 лет уже выходят замуж, а некрасивые… Сидят и ждут, выберет их кто-нибудь или нет. А сколько ждать? Если идут по улице две подруги, то все обращают внимание на красивую, и вряд ли кто-то догадается, что в этот момент больно стучит сердце у некрасивой, что у нее есть душа, но никто эту душу разглядеть не хочет. Бывает, парни бросают вслед обидные слова, насмешничают. Разве захочется после этого идти в кино, тем более на танцы? Вот и сижу в основном дома. Вы, наверное, уже поняли, это все ко мне относится. Просто не решилась сказать сразу: „Здравствуйте, я некрасивая“. Если прихожу в гости, то стараюсь выбрать место не на виду. Все разговаривают, обсуждают что-нибудь, мне тоже есть что сказать, а я молчу в своем уголке, чтобы лишний раз внимания на себя не обратить. Жить так очень тяжело. Марьяна С.». (Из письма в редакцию журнала.)

Когда, несмотря на проигрыш в сравнении, «я — любовь» необорима, возникает жалость к себе, обида жгучая на свою долю, чувство покинутости, брошенности в этот мир страданий на произвол несправедливой судьбы. Там, на сияющем недоступном полюсе идеала, — счастье и радость. Здесь — горечь, боль, тоска, от которой выть хочется. В грезах ты там — такой, как они; в жизни, здесь, такой, каким сделал тебя злой рок.

В нерасчлененном эгоизме — эгоцентризме — нет места полюсу «антиидеал — я» и все сводится к зависти или требованию «дай», «вы обязаны мне помочь» при полном отсутствии самокритичности и волевой инициативы.

Многое зависит от темперамента. Человек с темпераментом холерика, в котором сильные процессы возбуждения ригидно (неуступчиво) преобладают над процессами торможения, не смиряется, не успокаивается. Я докажу, — клянется он, — докажу, на что способен! Начинается волевой процесс насилия над собой, пересиливания себя настоящего во имя идеального образа будущего Я, в котором искоренены недостатки Я настоящего. Полный морит себя голодом, чтобы стать худым. Хилый качает, превозмогая боль и усталость, мускулы, чтобы стать сильным. Трусливый, чтобы побороть страх, заставляет себя искать опасности. Человек ломает привычный уклад жизни, вступает в схватку с потребностью в отдыхе. Он живет в физическом дискомфорте, взамен обретая комфорт душевный. Ведь одоление слабостей порождает уверенность в себе, гордость, веру в силу своей воли, способной на чудеса. Появляется злость на себя и чувство вины (перед кем? — опять-таки перед самим собой), когда уступаешь привычным слабостям, которые ты все больше ненавидишь, все больше отчуждаешься от них в пользу идеального тела и души будущего. Человек раздваивается. Возникают два Я: тот, который должен быть, и тот, который сейчас. Тот, который должен быть, становится совестью, укоряющей за отклонения в программе самосовершенствования.

Многие спортсмены прошли путь: из хилых в силачи, из больных — в чемпионы, из увечных — в рекордсмены.

И все злее, прислушиваясь к голосу будущего Я, истязаешь себя настоящего тренировкой. «Что, тебе больно, не нравится? А! Так тебе и нужно! Чем хуже — тем лучше!» Зарождается самоотречение: самоотверженность в настоящем — во имя будущего. В этой горячке возбуждения, в азарте борьбы человек становится малочувствительным к физической боли, стирается инстинкт самосохранения.

Так рождаются бойцы. Мотив доказать себе и другим, что тебя недооценивают, что ты можешь то, на что не способны те, кому все дается легко, вызывает постоянное стремление соревноваться, причем с теми, кто заведомо сильнее тебя. Появляется соревновательный азарт. Злость на себя равноправно сосуществует со злостью на других. Только торжество победы на время снимает зуд недовольства.

Бойцы в любую неожиданную минуту могут взорваться, «психануть» — и эти дикие, необузданные взрывы агрессии производят устрашающее впечатление на окружающих, парализуют их волю.

Место вытравленной жалости к себе, инстинкта самощажения захватывает азарт борьбы. В своем максимализме боец не останавливается, даже теряя сознание. Вспомните бег Хуберта Пярнакиви на 10 000 метров в Филадельфии — в легкоатлетическом противоборстве США — СССР 1959 года.

Азарт бойца специфичен. Он отличается от азарта Человека Потребностного. Это не влечение испытать свои силы. Это не риск ради получения сильных ощущений. Азарт бойца основан на честолюбии. Здесь среди социальных предпосылок можно назвать конкуренцию в честной борьбе за первенство. Поэтому в большинстве своем бойцы встречаются среди спортсменов и воинов. О древних римлянах пишет Гай Саллюстий Крисп: «…когда царская власть обратилась в грубый произвол, строй был изменен — римляне учредили ежегодную смену власти и двоих властителей… Как раз в то время каждый начал стремиться ввысь и искать применения своим способностям… Молодые, едва войдя в возраст, трудились, не щадя сил, в лагере, чтобы постигнуть военное искусство на деле, и находили больше радости в оружии и боевых конях, чем в распутстве и пирушках. И когда они мужали, то никакие трудности не были им внове, никакие пути — тяжелы или круты, ни один враг не был страшен: доблесть превозмогала все. Но горячее всего состязались они друг с другом из-за славы: каждый спешил сразить врага, взойти первым на стену и в миг подвига оказаться на виду. В этом заключалось для них и богатство, и громкое имя, и высокая знатность. К славе они были жадны, к деньгам равнодушны; чести желали большой, богатства — честного…»

Виктор Шкловский о спортсменах: «…Вот борцы… Когда-то в цирках боролись для зрителя. Настоящие силачи часто поддавались разным „черным маскам“. Это делалось для остроты сюжета и чтобы заработать. Бывает, когда поддаешься — зарабатываешь больше… В результате все так запутывались, подыгрывая друг другу, что сами борцы уже не знали, кто из них сильней. Поэтому раз в год или, может быть, реже они собирались в Гамбурге и боролись по-настоящему, чтобы для себя выяснить, кто действительно чего стоит. По гамбургскому счету. По правде. Потом они разъезжались по циркам притворяться перед зрителями, уже зная цену себе и другим. Кажется, никто, кроме борцов, не рисковал испытать себя таким образом».

Впрочем, некоторые бойцовские качества — привилегия не только молодости. Ужас перед надвигающейся немощью, стремление как можно дольше отсрочить приближение старости вызывают активное противодействие ей. В печати сообщалось о старике, прыгавшем с парашютом, о старушке, которая, выйдя на пенсию, стала успешно осваивать дзюдо и добилась спортивного разряда. Ну а среди «моржей», бегунов, жрецов диеты и йогов-кустарей пожилых людей большинство.

Путь от «я — антиидеала» к «я — идеалу» — это путь самосовершенствования. Сосредоточенность на одном, неудовлетворенность, страдание, самоотверженность, уход в себя, самоанализ, нервнопсихическое напряжение, задействование в безлимитную работу резервов организма — признаки этого процесса.

Самосовершенствование имеет три формы — физическую, интеллектуальную и нравственную, которые нередко становятся и тремя стадиями развития личности. Для физической формы характерен культ силы воли в качестве идеала строящегося Я. Для интеллекта — культ профессионального мастерства. Эти формы вызваны к жизни стремлением, самоутверждаясь, получить одобрение (уважение, восхищение, любовь) других, тесня с Олимпа сильных мира сего.

Третья форма — нравственная — принципиально отлична от предыдущих, во-первых, тем, что подчинена преимущественно критерию самоодобрения своих действий, и, во-вторых, ориентирована не на культ силы (силы воли или силы интеллекта), подчиняющей других людей, а на идеал познания истины или помощи слабым. Жизненный путь самосовершенствования, все три его стадии, прошел Лев Толстой. В юношеские годы он, развивая волю, боролся с такими своими недостатками, как лень, тщеславие, картежный азарт, сластолюбие. Молодым человеком осваивал литературное мастерство; в зрелые годы посвятил себя решению общественных морально-этических проблем.

Процесс самосовершенствования состоит только из «само»: самоанализ (вывод на чистую воду самых сокровенных, потаенных мотивов и желаний, нелицеприятная оценка своих качеств с упором на недостатки, ведение дневника); самовоспитание (разработка без консультаций с кем-либо плана и программы мер совершенствования, самоконтроль исполнения, внесение исправлений в планы в зависимости от реальных результатов, накопление опыта преодоления ошибок); самоактуализация (постоянная сверка дел с компасом личного смысла жизни).

Боец никогда не признается вам в своих слабостях, он не признается в них до конца и самому себе, сформулировав мысль: «антиидеал — я». Потому что — не смиряющийся — примерил на себя одежды будущего идеального Я. И, раз примерив, уже не расстается с ними. Он живет в них, несмотря на свое незавидное положение в настоящем, которое расценивает как временное. Поэтому горд, своенравен, часто высокомерен. А люди-то удивляются: что это он — спятил? Они помнят его прошлого, видят настоящим, знают его социальный статус; он же смотрит на себя будущего, смотрит на себя из будущего.

Итак, боец развивается от истока «антиидеал — я» поначалу безотчетно. Но по мере перехода к третьей форме самосовершенствования человек все более осознает собственные недостатки.

Смена человеческих мотиваций подчинена определенному порядку. Первоочередная ценность человека, существа биологического, — физический комфорт — то, что необходимо телу. Волевая стадия совершенствования призвана либо сделать его здоровым, красивым, сильным, либо ограничить потребности организма. Когда физический комфорт, как минимум, удовлетворен, первоочередной ценностью человека, существа общественного, становится социальный комфорт — «роскошь человеческого общения» (сочувствие, обмен мыслями, признание, любовь, престиж…). Интеллектуальная стадия развития (освоение деятельности, общественной роли) призвана удовлетворить потребность в социальном комфорте. Потребности в физическом и социальном комфорте в конце концов насыщаемы или заводят в тупик накопительства (как самоцели) или, напротив, расточительности (как отсутствие всякой цели). И только третья глобальная мотивация человека — в познании себя, мира — бесконечна, ненасыщаема. Природа совершенна. Истина бездонна. Человек с пробужденным голодом познания чем далее развивается, тем более сознает свое несовершенство. И чем более он недоволен собой («антиидеал — я»), тем прекраснее его искусство, поразительнее его научные открытия, благороднее его поступки.

На нравственной стадии развития, когда трудом, страданием человек выходит на уровень материального благосостояния, социального авторитета, обостряется чувство вины перед теми, кто слаб от рождения, обойден судьбой, обижен обществом.

Только достигнув вершины благополучия, живя в материальном достатке (раньше — в относительной нужде), познав любовь и семейное счастье (долго лишен был этого), завершив два шедевра «Войну и мир», «Анну Каренину», став писателем, известным всему миру (тщеславие тем самым было удовлетворено), Л. Толстой обратил все свои силы на милосердие.

Схожим образом сложилась судьба Альберта Швейцера, которого во всем мире называют Великим Человеком. В зените своей славы философа, музыканта, обучившись медицине, он уезжает в Африку — в страну голода и болезней — лечить, помогать.

Добившись успеха, люди творческие не могут без боли, стыда, раскаяния вспоминать прошлый свой эгоизм или трусость. Так было с А. Яшиным, так было с А. Твардовским… Имена, ставшие в литературе символом честности, гражданского мужества, справедливости. Люди — не ангелы. Но комплекс вины («антиидеал — я»), впаянный в сильную личность бойца — вот реальный психической механизм высокой нравственности человека. Слово — В. Астафьеву: «Но это же Твардовский! Для него, понял я, состояние правды — естественная необходимость, его дыхание, его пища и суть жизни — ох какую силу духа, какое мужество надо иметь, чтоб в наше время сохранить себя для правды! И хотя говорят, что раз солгавший уже не остановится, Твардовский и это смог, преодолел тяжкую, пусть и единственную ложь в своей жизни, когда, будучи молодым и удачливым поэтом, не заступился сразу за сосланных родителей, но, во искупление этой слабости, этого столь обычного для тех времен малодушия, тем самоотверженней боролся до конца дней, до последнего вздоха с ложью, и если литература наша хоть как-то и на сколько-то продвинулась вперед, разрывая путы лжи, — пример Твардовского, его работа сыграли здесь и по сей день играют огромную роль. Но мне иногда приходит в голову такая мысль: а не будь такой беды, такого нравственного проступка в жизни поэта, был ли бы он тем Твардовским, какого мы знаем? И отвечаю себе: нет, не был бы…»

Выходя «из грязи в князи» в ходе самосовершенствования, творец самого себя отнюдь не становится святым на стадии нравственности. Непримиримость, резкость, принципиальность, своенравие, все более обостряясь, становятся основными чертами характера, сопутствуя процессу проникновения в истину.

Бойцы, напрягающие все силы, чтобы вырваться из пут биологических ограничений, — люди эмоциональные, легкоранимые. Но все же главное их свойство — стойкость, несмотря на удары судьбы. Вот что читаем об олимпийской чемпионке в беге на коньках Т. Авериной: «Долгие годы Аверину преследовал какой-то злой рок. Своими срывами, падениями она снискала в спорте славу неудачницы. Другая бы на ее месте, махнув рукой, сказала: „Не судьба!“ Другая, но не Аверина. Альтернативы — быть или не быть — она не признавала. Она поднималась на свой Олимп наперекор обстоятельствам и пессимистическим прогнозам. И все-таки дошла до него». О себе говорит Аверина: «Скажу откровенно, черных полос в моей спортивной биографии длиною в четверть века было значительно больше, чем белых. Сначала неудачи огорчали. Скоро контрасты перестала смущать, я делала свое любимое дело с оптимизмом. Но фортуна упорно не желала поворачиваться ко мне лицом, а судьба как будто бы задалась целью выковать мой характер в экстремальных, тягчайших условиях». (Из газеты.)

Отрицание — диалектика общественной жизни. Никогда не прекратится борьба людей с противоположными интересами и идеалами.

Отцы и дети. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает. Да, если дети унаследовали характер своих родителей. Да, если, кроме замкнутого мира, в котором они живут, больше ничего другого не видели и поэтому приобрели неизбывные привычки семейного круга. Да, если родители искренни, внимательны, умны в воспитании ребенка. В противных случаях несовпадение темперамента, усмотренная в других семьях лучшая жизнь, ошибки воспитания вызывают в отроках неприятие и образа жизни родителей, и их личностных черт. «Эстер родилась в Барселоне. Ей 18, в 15 ушла из дома. Единственное, что ей нужно в жизни, — это не походить на своих родителей, „которые и знают только, что работать, спать и рожать детей“. Она хочет жить иначе». (Из газеты.)

По закону противоположности начинает развиваться психика ребенка: от антиидеала родителей, воспитателей. Из письма в редакцию газеты: «Мама мне всегда говорила: „Плохая хозяйка из тебя вырастет. Деньги тебе карман жгут. А ведь надо и про черный день думать“, …у меня такая тоска от этой размеренной жизни! Нафталином пахнет… мне почему-то близки те, у кого есть долги, а не те, у кого вклады на сберкнижке. Кто тратит деньги, не думая, потому что думать лучше и полезнее о другом… У нас во дворе, когда я была еще маленькая, сосед выиграл и устроил праздник для всех, накрывали на теннисных столах. Потом долго ходили легенды, как они хорошо погуляли. А мама моя, помню, после того случая соседа совсем уважать перестала».

Отвержение примера родителей, как правило, происходит в подростковом возрасте перехода от абсолютной привязанности к семье — к дружеским отношениям со сверстниками. Там, в компаниях, находится то, что подросток уже не может найти в семье… Там выше темп жизни, там новизна ощущений, там стимулы дальнейшего развития. Происходит отрыв от пуповины полной зависимости от родительского дома.

Переходный возраст — это раскол психики: одна часть ее — старый дом, другая — неизведанный мир вне дома. Раскол этот — следствие и полового созревания, взрыва гормональной активности, высвобождающего бездну новых острых ощущений.

Вообще же отрочество — понятие более широкое, чем возраст биологического развития. Это понятие означает, с одной стороны, отрицание того, что было раньше, и невозможность вместе с тем полной независимости от прошлого. Это переходный период неприкаянности, поиска человеком самого себя, период контрастов «черное — белое», крайних принципов и поступков. Крайних именно потому, что ищется свой край, индивидуальный предел «можно — нельзя». Это период протеста, который в зависимости от эпохи принимает те или иные формы. Нигилизм, стиляжничество, хиппи, неформалы… Всякая крайность — функция забора между старым надоевшим и новым запретным, между здесь-нельзя и там-можно, между антиидеалом и идеалом.

Протест — это объективно необходимая стадия развития духа — его эмоциональная ступень, которую прошел каждый духовно развитый человек. В противном случае его «духовность» только внешняя одежда культуры. Истина же состоит в том, что это не метод самосовершенствования, когда слабые, собираясь в кучу, становятся сильными. Сергей Залыгин: «Я даже думаю, имею такие соображения, что каждое живое существо заключает в себе энергию, ну, положим, биоэнергию, часть ее расходует на себя, а часть излучает, любая энергия обладает ведь свойством рассеиваться… И вот когда живых существ на ограниченном пространстве слишком много, излучаемая друг на друга энергия и толкает их на движения и действия, совершенно им до этого несвойственные».

Собираясь в кучу, чувствуя в ней безнаказанность, неудовлетворенные, умственно недоразвитые в силу возраста подростки повторяют историю варваров, рушивших все, что превышало их понимание и эстетический уровень. В них бушует агрессивный инстинкт, подобный тому, который пробуждается в бродячих группах ищущих себе места молодых особей многих социальных видов животных. (Такие группы этологи называют «бандами».)

И прокатывается по ночным улицам и ночному транспорту, по паркам и стадионам волна вандализма.

Каков же рациональный выход из проблемы отрочества? Он прежде всего в том, чтобы учесть все психофизиологические особенности этого возрастного периода.

Александр Никитин: «А вот этих, от 14 до 16, кто пожалеет и приласкает? С их неуклюжими лапами, прыщами, застенчивостью, грубостью, невеселым, непонятным, другим смехом, словесным похабством и чистейшими влюбленностями, с приступами телячьей радости и дикой, беспросветной тоски? Каждому из нас суждено в жизни побыть Адамом, изгнанным из рая на холод и неуют. Рай — детство, изгнание — отрочество… А с общественной точки зрения это не возраст — это минное поле… я примерно представляю себе, где в минном поле проходы, что им, этим бедным кентаврам, полумальчикам-полумужчинам, от жизни нужно. Три вещи. Стаю сверстников. Толкового мужика-лидера вместо писклявого хора учительниц. И возможность самоутвердиться, почувствовать себя мужчиной через такие грубые, сильные средства, как физический труд, с явной пользой для себя и общества. Как спорт: бокс, самбо, футбол, хоккей. Как техника: мотоцикл, багги, парашют, дельтаплан».

Добавлю только, что отрочество — еще и возраст идей, чистых побуждений, книжных идеалов справедливости, пылких мечтаний о счастье, пользе, добре, чести. Насколько общество, говоря одно, а делая другое, способно разочаровать, обратив вспять, против себя эти благородные порывы, настолько в результате оно имеет сдвиг молодежного движения в сторону физиологической культуры прочь от культуры духовной.

На этом завершим разговор об отцах и детях и перейдем к теме «Социальная несправедливость». Первая реакция человека на несправедливость — реакция эмоциональная, возмущение. Ну, для начала такого рода: «Он имеет, а я — нет. Чем он лучше — только тем, что у него другие родители, тем, что у него блат. Где же справедливость? Я тоже хочу иметь сразу, а не под старость, накапливая помалу и тем самым обрекая себя на серые, почти тюремные своими ограничениями будни». Над миром стоит вопль уязвленного эгоизма, утробный вопль потребности, идущей из чрева, наделенного глазами, чтобы видеть, но без рук, ног, головы, чтобы добывать. Виды чужой легкой красивой жизни растравливают аппетит. Из письма в редакцию журнала: «А у нас в классе учится дочка обеспеченных родителей. У нее есть все. Ходит она вся в золоте, сережки золотые у нее такой красоты — дух захватывает. А мне мама даже серебряных купить не может. Как мне жить? Да, я хожу за этой девочкой, смотрю на нее и завидую. Чем я хуже ее? И конечно, когда я вырасту, я сделаю все, чтобы и я была обеспечена так же, как она. Чего бы это мне ни стоило, на какие бы жертвы ни пришлось пойти — я всего добьюсь».

Завистливая страсть к роскоши. Она понятна всем. Здесь, казалось бы, ничего не надо объяснять. Чем займется эта девочка в своем остервенелом нетерпении иметь золото мира?.. А вообще, какова психология зависти? Ведь далеко не все одержимы ею. Зависть — тенденция жить сравнением, обязательно иметь то, что имеют другие, хорошо знакомые тебе люди. «Чем он лучше меня? Да просто везет дураку: или ловкач, или волосатая рука тянет. Я по сравнению с ним — ангел. Значит, чтобы хорошо жить, надо стать чертом». Так, соглядатаем чужой жизни, включается в бесконечную гонку за лжеценностями человек, выматывая жилы и хороня главную ценность свою: остающуюся нераскрытой собственную неповторимую индивидуальность, предназначенность. Все силы, все резервы сил брошены на то, чтобы было не хуже, чем у других, чтобы подставить ножку тому, кто вырвался вперед. Завистливому человеку никогда не придет в голову искать недостатки в себе. Виноват в его положении кто угодно (антиидеал — другие), только не он. Завистник «восстанавливает» справедливость, как правило, анонимными доносами, грязными сплетнями, подлостью, очернительством, клеветой, лжесвидетельством, подкупом, натравливанием, ударом из-за угла в спину. А торжество таких людей над поверженным злорадно и бешено. Дошла до нас из античного мира история о Тулии, завидовавшей царской власти отца своего и подстрекавшей мужа к заговору. Когда же злодеяние свершилось, она в безумном торжестве промчалась на колеснице по трупу отца, убитого на улице, которую потрясенные горожане после этого случая назвали Проклятой.

Теперь поговорим о тех, кто унижен не природой (обделен задатками и способностями), не социальным происхождением и не чужой славой. Пренебрежение к человеку, унижение достоинства, оскорбление чести, уязвление гордости, причинение страданий, лишение радостей вызывают в ответ мстительное чувство к тому лицу, с которым связывается причина несчастья. Антиидеал — ад воспоминаний обиды, позора, надругательства, ненавистного лица обидчика. Идеал — сладостные, упоительные картины будущей мести и ужас на лице обидчика. К мести способен человек, вся эмоциональная мощь которого сосредоточивается в чувстве одной привязанности. Чем больше то, что подверглось разрушению, составляло смысл жизни, тем больше смысл продолжающейся после этого события жизни составляет цель мести. Монте-Кристо, Отелло, Робин Гуд, Дубровский — не перечесть всех вымышленных имен и легендарных героев мести, которую в книгах и на экранах стремятся сочувственно облагородить. Наверное, потому, что писателю свойственно преклонение перед сильными чувствами, перед верностью. Но — в жизни в отличие от романтической сказки, это всегда яд сумасшествия, отвратительное зверство, лютая ненависть. Кому, как не Великому князю Владимирской Руси Дмитрию Михайловичу Тверскому, богатырю, красавцу, умнице, жить бы вольно да править мудро. Но все часы после мученической смерти отца никто не видел его иначе как погруженным в мрачную злобную думу. За что и получил он прозвище Грозные очи. Прекрасным человеком был его отец, которого церковь канонизировала как святого. А предал Михаила Тверского князь Юрий Данилович, обрек на расправу в Орде татарской. «Дмитрий был весь в одной неизбывной мечте. Душа его горела и сгорала одним-единственным огнем: отомстить за отца. И даже мать, сама помогавшая разгореться этому пламени, пугалась, чуя обреченность сына…» — пишет историк Д. Балашов в книге «Великий стол». Дмитрий зарубил обидчика в Золотой Орде (куда были вызваны оба ханом Узбеком). Впервые после смерти отца, встретившись с глазу на глаз с Юрием Даниловичем, — не в поединке зарубил, а безоружного в неудержимом приступе освобождения от бесконечного вынашивания ненависти. Насколько желанно и чудодейственно это освобождение, можно понять, например, из эпизода летописи Второй Пунической войны между Римом и Карфагеном. «Кто-то из варваров, озлобленный казнью своего господина, убил Газдрубала (вождя карфагенян. — Н. Г.) на глазах у всех, а затем дал схватить себя окружающим с таким радостным лицом, как будто избежал опасности; даже когда на пытке разрывали его тело, радость превозмогала в нем боль, и он сохранял такое выражение лица, что казалось, будто он смеется».

Если в человеке остаются живы другие интересы, то мстительное чувство выливается в цивилизованные формы. Например, в общественное движение. На Западе самое мощное в этой связи — движение антирасистов. Даже слава звезды, всемирное признание, не может вытеснить полностью чувство мести. «Читатели популярного английского журнала „Уорлд соккер“ назвали его лучшим футболистом 1987 года (знаменитый Марадона остался вторым), а ведущие спортивные обозреватели Европы избрали Гуллита сильнейшим игроком континента…» Говорит Гуллит: «Мой отец родился в Суринаме, мать — голландка. Они немало поездили, чтобы наконец обосноваться в Амстердаме, найти работу. Цвет моей кожи — еще одна причина для многих проблем, и, что такое расовая дискриминация, мне пришлось почувствовать на своей шкуре. Поэтому я уже многие годы нахожусь в рядах активистов борьбы с любыми формами проявления расизма». (Из газеты.)

Существует мстительное чувство и к неодушевленным предметам. Ведь эмоциональный человек вымещает злость даже на кирпиче, о который споткнулся. А если это не кирпич, а наука, которая никак не дается, или небо, океан, горы, которые принесли несчастье? Тогда возникает желание покорить их, подчинить своей воле. А там — если сопутствует удача — на смену ненависти приходит и любовь. Рейнхольд Месснер — первый человек, покоривший все 14 восьмитысячников — самых высоких горных пиков планеты. Восхождение на первый в его жизни восьмитысячник закончилось трагически — он потерял в горах брата и лишился пальцев на ногах, отмороженных и ампутированных. С тех пор целью его жизни стали только восьмитысячники. «Я люблю горы и не могу жить без них», — сказал Месснер в одном из интервью.

Социальные причины озлобленности, ожесточения неоднозначны, а проявления многолики. Есть ожесточенность дельца, которого жизнь принуждает вести борьбу за выживание в условиях жесткой конкуренции. Есть жестокосердие мрачного легкоранимого человеконенавистника — мизантропа, — возненавидевшего племя людское за его скотские инстинкты, которые он только и способен увидеть в людях. Есть жестокость садиста, получающего удовлетворение, самоутверждающегося во время истязания своей жертвы, — потому что именно так впервые он испытал самое сильное (чаще всего сексуальное) удовольствие. Есть жестокость человека, которого с пеленок воспитывали побоями, — и других отношений между людьми он просто не знает. «Ребенок, выросший в густой атмосфере злобы, взаимной ненависти и страданий, не может стать нормальным человеком. Если мать издевается над детьми, она тем самым обрекает на мучение своих внуков, правнуков и так далее. 90 процентов тех, кто сидит сегодня за тюремной решеткой, в детстве подвергались издевательствам. 90 процентов тех, кто мучает своих детей, испытали то же, когда сами были детьми». (Из газеты.)

Среди ожесточенных людей непременно сыщется фигура разочарованного в своих юношеских идеалах экстремиста. Об одном из них повествует Б. Пастернак в «Докторе Живаго». «Стрельников с малых лет стремился к самому высокому и светлому. Он считал жизнь огромным ристалищем, на котором, честно соблюдая правила, люди состязаются в достижении совершенства. Когда оказалось, что это не так, ему не пришло в голову, что он не прав, упрощая миропорядок. Надолго загнав обиду внутрь, он стал лелеять мысль стать когда-нибудь судьей между жизнью и коверкающими ее темными началами, выйти на ее защиту и отомстить за нее. Разочарование ожесточило его. Революция его вооружила».

В среде интеллигенции попрание идеалов вызывает шок — ослепление ненавистью, — что особенно характерно для таких эмоциональных натур, как писатели. Примером может служить бунинский дневник «Окаянные дни», воскресающий события 1918–1919 годов в Москве и Одессе… Писательница и последняя любовь Бунина Галина Кузнецова 21 октября 1928 года записала: «…Как тяжел этот дневник! Как ни будь он прав — тяжело это накопление гнева, ярости, бешенства временами…»

Однако значительно чаще, массовее психология ожесточения возникает как реакция на лишение не духовных ценностей, а ценностей материальных — богатства, привилегий, власти…

Наконец, есть натуры просто необузданные. Особенно если были унижаемы в детстве, а затем вознеслись к власти, в условия безнаказанности. Таковой, например, была мать Александра Македонского — Олимпиада. Вот что можно прочитать о ней в книге Ф. Шахермайра «Александр Македонский»: «Девочку обижали и унижали», «безудержная и демоническая в своих увлечениях», «полное отсутствие сдерживающих центров», «Она могла переступить любые границы, для нее не существовало ни каких-либо моральных принципов, ни традиций. Только любовь, ненависть или жажда мести могли побудить эту гордую и властолюбивую женщину к действию».

Перейдем от агрессивности одиночек к возмущению группы людей.

Мы уже упоминали: чтобы стать сильными, слабые подростки соединяются в группы, в которых единомышленники (нет, скорее единочувственники) культивируют, взращивают свою неудовлетворенность, подзаряжая друг друга подозрительностью и ненавистью. Ненависть прорывается скоротечным бунтом — демонстративным хулиганством. В неформальные группы во времена их запрета объединяло молодежь не только то, что она любила (рок, мотоциклы, физическая сила, футбол…), но и то, что ненавидела. В такого рода группах процветает фанатизм.

Отличительная черта фаната — ограниченность интересов и интеллекта (отрывочность, изолированность знаний, эстетическая неразвитость, неспособность к широкому критическому мышлению) — и поэтому внушаемость. Такому человеку не стоит труда внушить, что все беды, которые происходят с ним, от него никак не зависят, что ему и не надо развиваться, совершенствоваться. Во всем виноваты другие — они антиидеал. Сокруши их — и ты заживешь счастливо. Особенно живуч фанатизм националистический, который примешивается к любому другому. Лидеру поклонников футбольной команды «Динамо» (Киев), выезжающих на матчи любимой команды в другие республики, журналист задал вопрос об их отношениях с местными болельщиками. И получил ответ: «По-разному. В Вильнюсе раньше тяжело было. Как-то раз мы прижали их ребят, объясните, мол, чего задираетесь? А они: „В каком-то веке ваш Богдан Хмельницкий с казаками порубал наших, и мы вас за это не любим“. Смех один… Но в этом году они на московских „фанатов“ переключились».

А вот еще один пример группового помешательства на почве фанатического максимализма, всегда берущего на вооружение благородные мотивы, выступающего под знаменем борьбы со злом за справедливость. Герои на сей раз — будущие, а пока недоучившиеся, специалисты. «Мы, студенты-медики, убеждены, что бороться с этой болезнью вообще не нужно. Пусть она уничтожит сорняки, отбросы общества — наркоманов, проституток, гомосексуалистов. Да здравствует СПИД!» (Из письма в газету.)

Фанаты, ослепленные маниакальной ненавистью, всегда грозное оружие в руках тех, кто ими правит. Приведу пример из книги М. Пьюзе «Крестный отец». «Семейство Боккикьо представляло собой явление в своем роде единственное — некогда ответвление сицилийской мафии, известное своей непревзойденной свирепостью, оно на Американском континенте превратилось в своеобразное орудие мира. Род, некогда добывавший себе пропитание безумной жестокостью, ныне добывал его способом, достойным, образно говоря, святых страстотерпцев. Боккикьо владели неоценимым достоянием — прочнейшей спаянностью кровных уз, образующих каркас их рода; племенной сплоченностью, редкостной даже для среды, в которой верность сородичам почитают превыше супружеской верности. Как раз по этой причине, когда враждующие кланы мафии собирались мириться, посредников и заложников на время мирных переговоров поставляло семейство Боккикьо… И никто, никакая кара не послужили бы для Боккикьо преградой на пути к отмщению — вероятно, по причине их ограниченности. Надо умереть — они умирали, и не было способа уйти от расплаты за предательство. Заложник из семейства Боккикьо был солидным обеспечением безопасности».

Мы начали раздел «Антиидеал — другой» разговором о возмущении одиночек, продолжили разговором о возмущении малых групп… Теперь — о возмущении масс. Об этом написаны тома, поэтому буду краток. Возмущение общественности выливается в обличительные речи и петиции; возмущение угнетенного класса — в бунт, забастовки, революцию; возмущение угнетенной нации, народа — в повстанческие и отечественные освободительные движения, войны.

Каковы же истоки формирования идеала справедливого общества? Всякий раз это действующий антиидеал, достигающий в своем безобразии максимума. Если это ложь, сокрытие информации, то идеал — искренность, гласность. Если бесправие — равные права. Если отчужденность — милосердие…

Нередко человек живет в той среде, в которой ему жить невыносимо, потому что он чужак среди людей, окружающих его, — он совсем другой. Неприятие нами окружения, в котором живем, — история Дон Кихота; неприятие окружением нас — история Гадкого утенка. Неприятие существующего устройства мира вообще на том или ином отрезке времени тем или иным индивидом, обществом — история человечества.

От антиидеала, от чужих, чуждых душ — к поиску своего, психически родового: друзей, любимых, учителей, единомышленников, единочувственников. Воспоминанием о кризисе такого рода, пережитом мною в 70-х годах, остались строки: «Чужие окружают племена, чужие называю имена и не свои ворочаю дела. Лицом, как через грим, гримасничаю не своим. Меня здесь держат за паяца — и надо дурачиной притворяться. Придавлен камнем примитивного старанья, унижен потолком полудыханья. Вот если мне удастся убежать, вот если мне своих удастся повстречать — как буду я тогда дышать!»

В судьбах людей — это стремление вырваться из уклада жизни, на который тебя обрекло плотное кольцо иной социальной среды. Сильные люди от угнетения и нищеты уходили в поисках богатой земли и воли, чтобы жить там по труду и справедливости. Если говорить о людях слабых, то здесь верховодит стремление уйти от принуждения, борьбы, труда, психических напряжений — в беззаботное существование (по типу потребностной психической активности). «Остров Гомер на Канарском архипелаге… Это один из последних бастионов современных хиппи, панков и фрикс (людей, бегущих из городов, ненавидящих стереотипы цивилизации. — Н. Г.), для которых единственно приемлемой стала идеология бегства — в поисках дикого тропического раздолья с пляжами, пустынями и банановыми рощами. Новые хиппи, в большинстве своем немцы, получают по почте свое пособие по безработице и переводы от родителей буржуа. Ну а тем, у кого нет никаких доходов, вдоволь хватает пещер, бананов, солнца и песка… Беженцы европейских столиц, они селятся в пещерах, курят гашиш, принимают ЛСД и жгут костры в честь полнолуния». (Из газеты.)

Хотелось мне сказать особо о неприятии людьми творческими или высоконравственными среды нетворческой или нравственно извращенной. Здесь яркими примерами служат бегство Пешкова из простолюдинов в интеллигенцию, «опрощение» Толстого, неприятие им морали дворянства, литературных кругов, церкви. Лев Николаевич Толстой: «Я отрекся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, что условия избытка, в которых мы живем, лишают нас возможности понимать жизнь и что для того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь простого трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он придает ей».

О Максиме Горьком пишет Леонид Резников: «Он, Алексей Пешков, прошел все „круги ада“ дореволюционной жизни: подростком, рано оставшимся без отца и матери и отданным „в люди“; юношей, которому пришлось быть и деревенским батраком, и грузчиком, и рабочим на соляных приисках, и бродягою, готовым выполнять любую работу за кусок хлеба… Сам выходец из „низов“, Максим Горький и в крестьянах, и в рабочих, и в интеллигентах не то что не любил — ненавидел все мещанское, темное, жестокое, лживое… Феномен горьковской личности — в этом сочетании (иногда вызывающе дисгармоничном!) самого трезвого реализма (результат лично познанных ужасов и свинцовых мерзостей жизни) с самой возвышенной, пророчески-романтической верой в талантливость России, в то, что человек ее может стать прекрасен, добр, мудр, если преодолеет губящий мысль и чувства мещанский индивидуализм, если поймет бытие как деяние, жизнь как творчество и, полюбив труд, научившись работать, почувствует высшее наслаждение жизнью. Такое выстраданное и глубоко индивидуальное сочетание в самой натуре антимещанского реализма с романтическим человеко- и народолюбием сделало Горького личностью необыкновенной, во многом опередившей свое время».

Современники в большинстве своем не принимают новаций, даже возмущены открытиями людей творческих, опередивших свое время. Как сами творцы («творяне», по выражению А. Вознесенского), так и их герои, коль речь зашла о писателях, не находят в таком случае признания и употребления своим идеям в современном им мире. «Лишние люди» — забежавшие вперед объективных предпосылок изменения общественной жизни, не порвавшие полностью с обществом (своим кругом), не ставшие его лидерами, — разновидность беглецов. Писатель Фазиль Искандер даже вывел понятие «бездомная литература». В частности, он говорил о творчестве Достоевского, Лермонтова… Я бы сказал: «литература отрочества» — отрицание того, что есть, и невозможность в настоящем реализовать идеал.

В обыденной жизни неприятие и отчуждение повседневной среды — следствие выбранной не по склонности профессии, слепота супружеского выбора, бегство подростков из семьи, крестьянских детей из деревни и многое другое.

Перемена профессии, друзей, класса, государства, религии, убеждений происходит как по принципу «где сытнее или резвее телу», так и по принципу «где просторнее или теплее душе» — в направлении от опыта антиидеала.

Итак, в разделе «Антиидеал — другой» мы называли подростка, завистника, мстителя, жестокосерда, ненавистника, фаната, чужака… А в разделе «Антиидеал — я» — только одного бойца. Да, трудно признать свои несовершенства, трудно исправлять себя. Проще собственные недостатки не замечать. Кажется, что проще исправлять недостатки других.

Когда идеалом становится собственное Я в настоящем, выделяющее человека из его окружения умом, волей, мастерством, очевидные слабости, несовершенство других людей направляют работу чувств следующим образом: либо прИзрение — либо прЕзрение. Начнем с призрения.

Освободители — легендарные Прометей и Геракл. Освободители от экономического угнетения (Маркс), от гнета бессознательного (Фрейд), освободители от мора, эпидемий (Дженнер, Пастер, Флеминг) — все, кому благодарно человечество.

Мессии — законодатели нравственных укладов жизни (Моисей, Будда, Конфуций, Христос, Магомет).

Подвижники идеи — великомученики, страстно желающие открыть людям глаза на то, что стало им очевидно в прозрении (Бруно, д’Арк). Это герои во имя добра. Добро для них — идеал; их Я — служитель добра, носитель добра, следовательно, Я — тоже идеал.

Альтруисты — милосерды, посвящающие жизнь свою служению беспомощным, страждущим. Учителя — не по должности, а по призванию. Патриоты — защитники родины, добровольно идущие за нее на смерть. Зеленые — защитники природы. Пацифисты — защитники мира. Интернационалисты — защитники братства на Земле.

Здесь, если быть последовательным, не миновать разговора о добре. Часто «добро» понимается как «польза». Добро относительно сугубо государственной пользы фиксируется в политике и идеологии верховной власти, а также в своде законов страны. Добро относительно прочности социальной позиции, консолидирующей людей одного класса, сословия, закреплено в морали, кодексе чести этого класса, сословия. Кроме того, в каждом коллективе, каждой группе людей (вплоть до семьи или друзей) существуют свои особенности этики.

Помимо добра как соблюдения корпоративных норм взаимодействия, оценки и самооценки индивидуального вклада в общественно полезную деятельность, добро непременно должно рассматриваться в системе «сильный — слабый» как помощь счастливого — несчастному, богатого — бедному, власть имущего — бесправному, умного — дураку, здорового — больному, большинства — меньшинству. И тогда говорят о милосердии.

«Вот сейчас (1987 год. — Н. Г.), к примеру, везде заговорили о простом возчике из Казани — Асхате Галимзянове: 40 тысяч рублей своих трудовых денег он передал сиротам из Казанского дома ребенка, купил им автомобиль „Нива“ и многое другое. Собирая пищевые отходы, он откармливает бычков и сдает мясо государству, а деньги, не держа их в руках, передает детям…» (Из газеты.)

Добро, как справедливость, связано со стремлением людей установить демократический строй отношений, их равенство перед законом. Жить по справедливости — значит жить открыто, не утаивать информацию, учитывать интересы всех в принимаемых обществом решениях. Правда — это обнародование скрываемых фактов, эгоистичных побуждений, корыстных расчетов. Если бы информация не утаивалась, не искажалась, не понадобилось бы в лексиконе иметь слово «правда» — достаточно было бы слова «информация».

Добро, как свобода, как минимальное число социальных регламентаций поведения, ограничений в удовлетворении потребностей человека, его прав на выбор, постоянно упирается в проблему границ дозволенного и кары за преступление этих границ — за ту свободу, которая переходит в насилие над свободой другого человека.

Нельзя, став на путь зла и страха, прийти к добру. Может получиться нечто похожее на такую историческую карикатуру, подмеченную В. Пикулем: «На базарах с утра до ночи истошно вопили купцы, уши которых были прибиты гвоздями к стенкам, и гвозди эти из ушей им выдернут завтра, чтобы наказуемый до конца жизни помнил: торговать надо честно! Стамбул сразу же присмирел, как мышонок при виде льва. Облачившись в рубище дервиша, живущего подаянием, великий султан Селим III инкогнито появлялся на рынках, в учреждениях, на фабриках столицы, всюду требуя от людей только честности. А телохранители, идущие следом за султаном, тут же казнили всех лгущих и ворующих».

Понятие абсолютного добра — как отсутствие всякого насилия над живым — в корне противоречит устройству биологического мира, построенного на необходимости существования за счет другой жизни. Даже в том случае, если (по мысли В. Вернадского) человек перейдет в будущем от гетеротрофного существования, поедая живую природу, к автотрофному, синтезируя пищу из света, воды, минералов, даже в этом случае он не сможет прожить, не истребляя, не утилизуя «косную» (по выражению того же Вернадского, избегавшего слова «неживая») природу, не эксплуатируя ее ресурсы. Уже не говоря об истреблении мириадов микроорганизмов или паразитов. Понятие абсолютного добра противоречит также и устройству социального мира с его иерархическими законами совместной деятельности. Таким образом, разговор сразу следует перевести из утопического мировоззрения в рамки реального добра. Здесь, как и везде, вступает в силу закон меры, гармонии, поддержание динамического равновесия, гомеостаза, как в системе «человек — человек», так и в системе «общество — природа».

В системе «человек — человек» добро как свобода — все, что раскрывает индивидуальность каждого человека и направляет ее на созидание, творчество.

В системе «общество — природа» добро — все, что направляется на познание истины и бережное, ответственное отношение к любому конкретному проявлению жизни.

Христианская идея о том, что путь добра — это путь спасения, постоянно находит подтверждение и в идеях ученых, и в общественной практике. Вернадский разрабатывал учение о планетарной силе науки (ноосфере), призванной регулировать экологическое равновесие, защищать и развивать чудо земное — Жизнь. Основоположник учения о стрессе Ганс Селье является одновременно и проповедником идеи «альтруистического эгоизма», согласно которой нет альтернативы добру в защите от психических напряжений межчеловеческого общения. Наконец, добро — это высшая категория экономической эффективности. В 1982 году вышла в свет книга американских исследователей, которая в короткий срок стала бестселлером. Т. Питерс и Р. Уотермен отобрали объектами изучения 14 наиболее популярных, преуспевающих фирм. Оказалось, что уважение к потребителю сочетается в образцовых американских компаниях с уважительным отношением к собственному персоналу, демократическим стилем управления, верой в способности работников, стремлением раскрепостить их и воодушевить. Авторы книги отмечают, что демократическая атмосфера, уважение к человеку связаны в образцовых компаниях и с повышенной требовательностью к нему. Но здесь это не столько требования со стороны управляющих, сколько требования со стороны равных по положению, возникающие на почве открытости, доступности информации, простоты общения. Так образцовым компаниям удается победить бюрократический стиль управления. Они ставят действие выше планирования, дело — выше размышления, конкретное — выше абстрактного.

Теперь от прИзрения перейдем к прЕзрению, к теме «сверхчеловек среди людишек». Здесь можно встретить и «демоническую» личность, направившую свои исключительные задатки, способности, умения на одурачивание общества (тип графа Калиостро), и главарей преступного мира, и узурпаторов, ненасытных властолюбцев, и разочарованных общественными идеалами интеллектуалов. Об одном из них в повести «Каторга» поведал В. Пикуль, всегда с большим удовольствием живописующий сильную личность.

Польская аристократка, сосланная за участие в Виленском восстании, вышла за ярославского мещанина Придуркина, торговца гробами. Она рыдала по загубленной жизни, нещадно колотила сына, вымещая на нем злую долю. Его детство и юность прошли среди гробов, заготовленных в продажу. Он и спал в выставочном образце, рекламирующем фирму. Отцу мечталось вывести сына в люди. Ему стоило немало унижений и взяток, чтобы мещанского отпрыска приняли в Демидовский лицей, выпускавший просвещенных знатоков права. В лицее он был лучшим учеником и в то же время социальным изгоем, человеком низшей касты. Его обходили наградами, на мраморной доске выпускников лицея не хотели прописать фамилию.

Он окончил лицей уже уязвленный, но чувствуя свое превосходство над людьми. С дипломом молодого юриста он оказался в селе Павлово-на-Оке, где стал мелким судебным исполнителем. Накладывал печати на двери амбаров проворовавшихся лавочников, описывал имущество бедняков за недоимки, а по ночам глотал книгу за книгой.

Павловские мастера по изготовлению замков с «секретами» создавали такие шедевры, что получали призы даже на международных промышленных выставках. Эти мастера-самородки, порой безграмотные люди, возбудили в нем случайный интерес к точной механике, и, забыв о своем дипломе юриста, он пошел к ним на выучку. Он был способным учеником! И однажды, смастерив сложнейший замок, задумался: если он способен изготовить такой замок, значит, способен его и открыть! Чтобы увериться в себе, он поехал на выставку в Вену, где на «призовой» площадке, ничем не рискуя, за полторы минуты вскрыл несгораемый шкаф фирмы Эванса, за что получил тысячи марок вознаграждения. Он еще со скамьи лицея понял, что при той системе, какая существует в империи, ему всю жизнь суждено оставаться презренным мещанином. И тогда он решил сам возвысить себя над этим миром.

Он поехал в Льеж, где поступил в политехническую школу, прослушав полный курс точной механики. И получил не простой диплом, а почетный. Потом, подделав себе документы, из сословия мещан легко перебрался в дворянство. Под новой фамилией завел в Петербурге частную техническую контору. И, не брезгуя брать любые заказы, стал жить на широкую ногу. Знания законов империи, хорошее владение языками, долгая жизнь за границей — все это помогало ему проникать в высшее общество. Но в нем постоянно зрело недовольство системой, которая из честного человека сделала жулика и прохвоста, живущего на птичьих правах под чужим именем. К тому времени его захватили идеи Бакунина, Кропоткина. Контрасты жизни убеждали в том, что сильная личность — превыше всего. И такой личности, как он, в этом мире почти все дозволено.

Однажды его навестил неизвестный, который от имени других неизвестных просил вскрыть одну кассу. С самого начала ему было ясно, что все деньги, добытые с кассы, провалятся в подполье какой-то партии. Тем не менее не отказался. Он был арестован, бежал, затем ушел в подполье, снова сменил имя, перебрался в Польшу, стал членом активной «боевки». Пан Юзеф Пилсудский не раз прибегал к его услугам, когда нужны были деньги. Но он скоро разуверился в идеалах революции, которых не заметил в Пилсудском, больше других кричащем о свободе. Тогда и решил: стоит ли рисковать жизнью ради этого демагога? Не лучше ли найти своим талантам иное применение? И стал авантюристом-одиночкой, гением преступного мира.

Добро и зло — проблема проблем. Мы никак не можем благоразумно решить из веков идущие этические задачи, а научный прогресс ставит совершенно новые и все более сложные. Вот, например, публикация из французского издания о проблеме «искусственного» человека. Ее главное действующее лицо — человеческий зародыш на самой ранней стадии развития: продукт встречи в пробирке между сперматозоидом и яйцеклеткой. Именно на этой стадии эмбрион может быть либо имплантирован в женский организм, либо заморожен и законсервирован. Поскольку оплодотворение в пробирке уже практикуется довольно часто, законсервированных эмбрионов довольно много. Их тысячи. Точную цифру, по-видимому, не может назвать никто. Так почему бы «неиспользованным» эмбрионам не стать предметом научного исследования? В этом и заключается суть спора, разгоревшегося между европейскими эмбриологами. Этично ли взять несколько клеток для исследования и впоследствии создать науку о генетической идентификации (и коррекции), или нужно вовсе прекратить поиски в этом направлении? Кто должен взять на себя ответственность? Индивид, выбирающий отпрыска в соответствии со своими желаниями? Общество, решающее, что именно считать генетической «аномалией» эмбриона? Как поступать с этими «аномальными»: уничтожать или исправлять?

В наш век критерий добра сформировался как призыв к общечеловеческому согласию во спасение рода людского от надвигающейся экологической катастрофы, как призыв к планетарному мышлению, к открытости и подключению творчества каждого государства, индивида. Необходима нравственная революция землян, необходим глобальный переворот сознания в этом направлении.

Человек немыслим вне общества. В нем ищет он любовь и свое призвание. Потребность в принадлежности к обществу, мотив соответствия идеалу, образу значимого другого — основа добровольного копирования эталонов поведения, добросовестной деятельности, избегания порицания и стремления к одобрению. Идеалом становится тот или иной герой из элиты общества — бог на вершине Олимпа, будь то юношеская неформальная группа или профессиональная среда. Кумиру, избраннику сердца, подражают, нередко готовы отдать за него и жизнь.

«Идеал — другой» — универсальная формула межчеловеческой любви, которая есть бескорыстная преданность, сила совпадения эстетических, нравственных и гностических чувств.

Рассмотрим типичные любовные союзы: родитель — ребенок, учитель — ученик, женщина — мужчина, вождь — народ. Будем помнить, что критерий любви — бескорыстие. Все остальные случаи и отношения в этих и других союзах, как бы ни были они похожи на любовь, — нечто другое: эксплуатация любви в эгоистических целях.

Родитель — ребенок. Для ребенка отец — «надёжа», защита. Самый сильный и умный. Мать — забота, утешение. Самая лучшая и добрая. Можно ли назвать корыстью беспомощность ребенка, его возрастное положение иждивенца? Нет. Неосознанная чувственная любовь переполняет сердце малыша в счастливых семьях или в семьях, в которых хотя бы один из родителей проявляет заботу о нем. В этом случае потеря родителей не столько крах мира, вселенская катастрофа, ужас перед развернувшейся неизвестностью, страх за себя в своем незащищенном одиночестве, сколько страдание страданиями умершего. Не каждая детская душа может это выразить так, как Б. Пастернак, стоящий (в образе литературного героя) у могилы только что похороненной матери, но каждая любящая детская душа жалеет в этот момент не себя: «Ангел Божий, хранителю мой святый, — молился Юра, — утверди ум мой во истиннем пути и скажи мамочке, что мне здесь хорошо, чтобы она не беспокоилась. Если есть загробная жизнь, Господи, учини мамочку в рай, идеже лицы святых и праведницы, сияют яко светила. Мамочка была такая хорошая, не может быть, чтобы она была грешница, помилуй ее, Господи, сделай, чтобы она не мучилась. Мамочка! — в душераздирающей тоске звал он ее с неба, как новопричтенную угодницу, и вдруг не выдержал, упал наземь и потерял сознание».

Другая — осознанная — любовь взрослых детей к старикам-родителям — это признательность, благодарность, любовь-долг.

А родители? Основа родительской любви в том, что дети — продолжение рода (биологического Я), «кровинушка», и продолжение их дел (социального Я). Когда заботливые родители вкладывают душу в воспитание детей, они «лепят» свой идеал, стремятся реализовать в них то, что не смогли осуществить в своей жизни, стремятся дать ребенку все лучшее от себя, от мира, точнее, той его части, которая подвластна их средствам и связям. Это неподчиняемая контролю сознанием чувственная любовь-жалость родителей к детям. Здесь нет эгоизма, нет корысти. Как и в осознанной родительской любви — любви-гордости, когда их чадо, результат их забот и воспитания, взрослея, занимает достойное место в обществе.

Учитель — ученик. Умный, талантливый, знающий, добросовестный, любящий свое дело, верящий в добро Учитель для ребенка, юноши, молодого человека, человека зрелого даже — тот же отец, та же мать, не по крови, а по социальной сути. В ответ рождается неосознанная, без целевой заданности, чувственная любовь — отклик ученика к Учителю. (Попутно заметим, что любовь к другу — тех же корней любовь-признательность за выручку, за спаянность общим делом, интересами.) Осознанная любовь ученика к Учителю — это любовь-благодарность, тот долг перед ним, который он уплатит, воспитав своих учеников, просто подарив кому-то добро, знания, раздув в ком-то искру таланта.

Любовь Учителя аналогична родительской любви. Это и малоосознанная жалость к несмышленышам, надежда создать (из биологического полуфабриката) человека и осознанная гордость прилежным, растущим на глазах Учеником, творением рук своих.

Женщина — мужчина. Одно из самых мощных течений в море человеческих страстей — влечение к противоположному полу, неподвластное контролю сознанием. Объект сексуальной любви контрастен субъекту — это идеал мужественности (женственности). Такая контрастность сохраняется даже в гомосексуальной паре. Черты женственности: выраженность особенностей строения тела, всех вторичных половых признаков, мягкость, кокетство, подчеркнутость женских аксессуаров в одежде, косметике… Черты мужественности: сила, властность, покровительство… Как и везде, какой-нибудь механизм психики в единичных случаях может достичь и экстраординарной доминантности. Принцип контрастности «мужественность — женственность» в сексе, когда половая сила становится главным аргументом любви-страсти, обыгран И. Буниным в сказе-гиперболе «Железная шерсть»: «…в ночи утопленницы туманом на озерах белеют, нагими лежат на берегах, соблазняя человека на любодеяние, ненасытный блуд: и есть немало несчастных, что токмо в сем блуде и упражняются, провождают с ними ночь, день же спят, в тресовицах пылают, оставляя всякое иное житейское попечение… Несть ни единой силы в мире сильнее похоти — что у человека, что у гада, у зверя, у птицы, пуще же всего у медведя и у лешего!

Тот медведь у нас зовется Железная Шерсть, а леший — просто Лес. И женщин любят они, и тот и другой, до лютого лакомства. Пойдет женщина или даже невинная в бор за хворостом, за ягодой — глядишь, затяжелела: плачет и кается — меня, говорит, Лес осилил. А иная на медведя жалуется: повстречал-де Железная Шерсть и блуд со мной сотворил — могла ли от него спастись! Вижу, идет на меня, пала ниц, а он подошел, обнюхал, — мол, не мертва ли? — завернул на мне свитку… задавил меня… Только правду сказать, нередко лукавят они: случается даже с отроковицами, что сами они прельщают его, падают наземь ничком и, падая, еще и обнажаются, как бы нечаянно. Да и то взять: трудно устоять женщине что перед медведем, что перед лешим, а что будет она оттого впоследствии кликуша, икотница, о том заранее не думает. Медведь — он и зверь и не зверь, недаром верят у нас, что он может, да только не хочет говорить. Вот и поймешь, до чего женской душе прельстительно иметь такое страшное соитие! А про лешего и говорить нечего — тот еще страшней и сладострастней… сбросит порты с лохматых ног, навалится сзади, щекочет обнаженную, гогочет, хрюкает и до того воспаляет ее, что она уже без сознания млеет под ним, — иные сами рассказывали…»

Все остальное — вне полового контрастирования — черты партнера в любви-страсти несущественны или идеализируются, интерпретируются только в одну положительную сторону.

Корыстен ли человек, ослепленный страстью? Другими словами, ищет ли он всего-навсего удовлетворения физиологической потребности? Нет, ему отрадно служить Идеалу, он благодарен любому проявлению внимания к себе Кумира, покорен воле Божества. Он страдает подозрениями, ревностью («страсть» и «страдание» в русском языке почти синонимы).

К осознанной контролируемой, целевой любви между полами следует отнести любовь-уважение. Это, как правило, счастливая семейная пара. Господствует установка сделать супругу (е) приятное, уступить в споре, взять на себя часть забот, найти согласие, взаимопонимание… Корыстно ли стремление жить без конфликтов, создать атмосферу семейного уюта? Нет, здесь проявляется контрэгоистическая работа чувств, невозможная без уважения, которое ты испытываешь к другому человеку.

Древние греки выделяли четыре разновидности любви, в которых нетрудно признать четыре разновидности темперамента. Эрос — эгоистическая потребность в обладании — типична для сангвиника. Здесь главное — новизна, разнообразие, быстрота удовлетворения (любовь типа «утоление жажды»). Сторгэ — потребность в нежности, внимании. Такая ангелоподобная, платоническая почти любовь необходима человеку с меланхолическим темпераментом. Она не может в то же время существовать вне условий иждивенческого образа жизни. Вспомните Обломова и его супружеский идеал. Филиа — ближе к дружественному союзу, эффективному взаимодействию, включенности в общее дело. Это идеал неспешных, обстоятельных трудяг-флегматиков. И семейный идеал любви-уважения, о которой мы говорили. Агапэ — жертвенность, самоотреченность, идеализация и чувственный «надрыв». Это холеричная, фиксированная на единственном избраннике, необузданная страсть и любовь-ненависть (потребность в подчинении более сильному, которой противодействует гордость, страх превратиться в раба, полностью потерять волю, стыд за свое унижение). Вот как об этом говорит Б. Пастернак, выражая переживания женщины: «Противоречия ночного помешательства были необъяснимы, как чернокнижие. Тут было все шиворот-навыворот и противно логике, острая боль заявляла о себе раскатами серебряного смешка, борьба и отказ означали согласие, и руку мучителя покрывали поцелуями благодарности».

Вождь — народ. С вершины власти бескорыстно любить свой народ можно, сочувствуя ему, уважая его права. Среди зловещих фигур властителей Древнего Рима были и люди высоконравственные. Оставил о себе благодарную память в народе император Тит — Божественный Тит. Чужую собственность он уважал, как свою, и отвергал даже традиционные приношения. Когда однажды за обедом он вспомнил, что за целый день никому не сделал хорошего, то произнес свои знаменитые слова: «Друзья мои, я потерял день!» Его правления не миновали стихийные бедствия: извержение Везувия, пожар Рима, моровая язва… В несчастиях он обнаружил не только заботливость правителя, но и редкую отеческую любовь. Безнаследные имущества погибших под Везувием он пожертвовал в помощь пострадавшим города. При пожаре столицы он воскликнул: «Все убытки — мои!» — и все убранство своих усадеб отдал на восстановление построек и храмов. В борьбе с болезнью он перепробовал все средства от жертвоприношений до лекарств. Сан великого понтифика, по его словам, он принял затем, чтобы руки его были чисты, и этого достиг: с тех пор он не был ни виновником, ни соучастником ничьей гибели, хотя не раз представлялся ему случай мстить. Когда он умер, народ о нем плакал, как о родном, а сенат, не дожидаясь эдикта, воздал умершему такие благодарности и хвалы, каких не приносили ему при жизни.

Любовь народа к вождю носит оттенок сыновьей: «Мамочка, мама, голубка моя! Настежь открылись ворота Кремля, кто-то выходит из этих ворог, кто-то меня осторожно берет, и подымает, как папа меня, и обнимает, как папа меня…» (из «Колыбельной» Л. Квитко).

Вождя-отца чтят за мудрость, за силу духа, за порядок в стране. Чем меньше в сыне-народе инициативы и способности мыслить самостоятельно, чем больше в нем страха перед внешним врагом, тем выше культ сильной личности вождя. Страх перед будущим после смерти Сталина был настолько велик, словно настал конец света. Наш народ некоторое время пребывал в шоковом состоянии. Свидетельствует доктор экономических наук А. Вишневский: «Знаете ли вы, например, что в свое время, по оценке социологов, рождаемость в стране снизила… смерть Сталина? Однако уже в следующем году шок прошел и люди поняли, что мир не перевернулся, жизнь продолжается. И показатели рождаемости восстановились…»

Такого рода народную любовь можно сравнивать с молитвенной любовью к богу, который думает за нас, убогих, сирых. Можно ли назвать корыстной любовь, когда просишь у божества покровительства, защиты от невзгод, когда с его именем на устах идешь на смерть? Наверное, нет.

Как сладко бывает в молитвенном экстазе даже самым сильным, но сомневающимся людям. И тем, кто не признает власть земную, но не смеет не надеяться на власть всевышнего. Из дневника Л. Толстого: «Сладость чувства, которое испытал я на молитве, передать невозможно… Ежели определяют молитву просьбой или благодарностью, то я не молился. Я желал чего-то высокого и хорошего; но чего — я передать не могу; хотя и ясно сознавал, чего я желаю. Мне хотелось слиться с существом всеобъемлющим. Я просил его простить преступления мои; но нет, я не просил этого, ибо я чувствовал, что ежели оно дало мне эту блаженную минуту, то оно простило меня. Я просил и вместе с тем чувствовал, что мне нечего просить и что я не могу и не умею просить. Я благодарил, да, но не словами, не мыслями. Я в одном чувстве соединил все, и мольбу и благодарность. Чувство страха совершенно исчезло. Ни одного из чувств веры, надежды и любви я не мог бы отделить от общего чувства. Нет, вот оно чувство, которое испытал я вчера — это любовь к богу. Любовь высокую, соединяющую в себе все хорошее, отрицающую все дурное».

Попутно заметим, что человек самосовершенствующийся, сделавший ставку на себя и только на себя, добившийся наконец превосходства над другими, остро ощущает в момент отрыва от социума потерю чувства безопасности (когда не выделяешься из общей массы), нехитрых житейских забот, наивных интересов, утех в потакании своим слабостям.

Кто не верит в себя или в людей, кто не верит в бога — верит в черта, пришельцев, духов, в прекрасного человека будущего… Потеря веры в «идеального другого» равносильна потере общественной сущности человека, чувства принадлежности к другим (если еще или уже нет веры в «идеального себя»). Так, например, бывает с легкоранимыми молодыми людьми, которых несправедливо, грубо позорит коллектив. Из письма студентки факультета журналистики Киевского университета Елены Гарбуз матери: «У нас в комнате у одной девочки, Иры Сытник, пропали деньги — 110 рублей. Она заявила в милицию. Всех вызывали в РОВД. В краже обвинили меня…» (На профсоюзной конференции Лену уличали в позорном поступке, унижали, грозили исключением из комсомола, выселением из общежития. И никому даже в голову не пришло принять во внимание ее тихое, но упорное и твердое: «Я этих денег не брала…») «…Мамочка, как мне не хочется умирать… Но у меня нет другого выхода. Похорони меня у нас в Кременчуге, рядом с бабушкой… Прощай, родная. Я». Утром Лену нашли в лесопарке повесившейся. (Из газеты.)

Статистика утверждает, что около 20–30 процентов от общего числа самоубийств совершаются лицами с психическими расстройствами, что в развитых странах, включая социалистические, самоубийство занимает одно из первых мест среди причин смерти… Есть о чем задуматься.

Заключая раздел «Идеал — другой», хочу выделить два момента. Первый — потребность в принадлежности к другому присуща человеку как существу социальному. Сотвори себя по образу своего кумира — необходимый этап самосозидания, достижения уровня общественно полезной личности. Уровень развития человека прямым образом зависит от уровня развития людей его окружающих, от того образца, которому он подражает. Так, новые открытия, идеи всегда вызывают бум мотивации совершенствования. Второй момент — пассивный путь удовлетворения потребности в принадлежности к другому. Не сотвори себе кумира — древняя мудрость, не теряющая своей злободневности. Неумение и нежелание самостоятельно мыслить, отвращение к работе, требующей что-то менять в себе, убитая творческая инициатива — путь самопорабощения.

«Тяжелая ситуация сложилась, к примеру, в Грузии в 1982 году… Даже в Тбилиси часть молодежи, в основном несовершеннолетние, была поражена культом преклонения перед преступным миром. Да и не раз мы (сотрудники МВД СССР. — Н. Г.) замечали, что в некоторых местах Закавказья, Средней Азии, РСФСР население не только знает живущих поблизости „воров в законе“, но и довольно часто обращается к ним за помощью…» (Из газеты.)

Культ силы порождает в народе бойцов (меньшинство) и просителей (большинство).

Подведем некоторые итоги. Люди с полюса «идеал — я» («сверхчеловеки», презирающие других, и «освободители» — мессии, Учителя, заступники, призирающие за другими) с разными целями, как это ни парадоксально, делают одно и то же: насаждают обществу свои правила жизни, подчиняют массы, властвуют над чувствами, умами сограждан. Они действуют с позиции силы: силы знаний, таланта, воли. Или с позиции физической силы власти, предупреждающей о грозящей в случае неповиновения расправе.

Люди с полюса «антиидеал — другой» (беглецы из одного социального окружения в другое, завистники, мстители, фанаты, мизантропы, бунтари и другие) также стоят на позиции силы. Но ими движет не чувство превосходства, а слепая ярость — они пока не завоевывают, а только не смиряются и оказывают сопротивление.

Полюса «идеал — я» (положительный), «антиидеал — другой» (отрицательный) лежат в одной системе, для которой в целом характерна наступательность, агрессивность, экстраверсия. Экстраверсия в данном случае — прорыв из внутреннего мира в мир внешний под напором выношенных идей, распирающих страстей.

Люди с полюса «антиидеал — я» свои усилия направляют на самосовершенствование (волевое, профессиональное, нравственное). Они находятся в поиске себя, истины, пробуют пределы своих сил, о которых еще не ведают или с недостатком которых не смирились. Люди с полюса «идеал — другой» ищут в окружающих, особенно в своих кумирах, одобрения, взаимности, уважения, любви, знаний. Они верят истово, служат честно, любят преданно. Полюса «антиидеал — я» (отрицательный), «идеал — другой» (положительный) лежат в системе, для которой характерна позиция слабости. Эта слабость состоит в дефиците к настоящему времени того, что необходимо для осуществления будущего идеального существования, слияния со своим идеалом. Эта слабость проявляется в недостатке самопризнания или признания другими факта достижения идеала. Людей здесь отличает интровертированный способ существования, углубляющий внутренний мир человека непрерывным процессом то положительных, то отрицательных переживаний (бросает то в жар, то в холод), скрываемых, как правило, от посторонних глаз.

Системы «идеал — я» — «антиидеал — другой» и «антиидеал — я» — «идеал — другой» не изолированы. Бывает так, что людей, совершенствующихся на полюсе «антиидеал — я», слава поднимает к полюсу «идеал — я». И начинают они жить уже другой, экстравертированной, жизнью проповедников или завоевателей. Люди, растерявшие идеалы на полюсе «идеал — другой», часто мигрируют на полюс «антиидеал — другой». Те же, кто потерпел крах на полюсе «идеал — я», учиня немало бед и зла, не ведая, что творили, уйдут каяться, замаливать грехи к полюсу «антиидеал — я» и т. д. Впрочем, возможны любые варианты переходов и всевозможные сочетания. Например, совмещение в одном лице «я — антиидеал» (допустим, в отношении своей внешности) и «я — идеал» (допустим, в отношении своего ума) или «идеал — другой» (допустим, в отношении внешности своей возлюбленной) и «антиидеал — другой» (допустим, в отношении свойств характера своей возлюбленной)…

Нередко человек пребывает в раздвоенности между теми или иными полюсами. Всмотримся в лица тех, кто застрял между полюсами «идеал — я» и «идеал — другой». В лица двуликого Януса. Одно, развернутое к полюсу «идеал — я», — физиономия хама, демонстрирующего мощь свою перед слабостью других, требующего, берущего, но не дающего. Другое, ориентированное на полюс «идеал — другой», — физиономия угодливого раба.

Рассмотрим теперь, на примере конкретной биографии, процесс смены идеалов и антиидеалов. Воспользуемся заметками И. Беляева о лидере иранской революции 1979 года аятолле Хомейни.

Антиидеал — другой: «Отца Хомейни убили, когда ему не исполнилось и полугода. Он погиб в схватке с людьми претендовавшего на его землю помещика Хишмета ад-Дола, близкого друга полковника Резы хана — того, что в 1925 году стал шахом Ирана и основал новую династию Пехвели. К тому времени уже армейский генерал, он надел на свою голову корону „царя царей“… Завещание матери будущего аятоллы было кратким — „Мщение!“ За смерть отца. Здесь уместно напомнить, что у шиитов заветы родителей очень почитаются. Все истинно сущее доверяется только кровным родственникам. Исполнение воли самых близких из них — родителей — считается подвигом…»

Итак, лейтмотив жизни — месть. Мстить могущественным людям можно только с позиции собственной социальной силы. Однако путь наверх в мир светский закрыт. Остается другая реальная сила — духовенство. Направление развития — от полюса «антиидеал — другой» к полюсу «идеал — другой»: «В школе Хомейни — прилежнейший из учеников. Он любимец учителя. Особо преуспевал в письме и сочинениях. Довольно рано у него прорезался интерес к сочинениям великого поэта ширазца Хафиза. Хомейни в душе сам мечтал стать стихотворцем. Уже после окончания школы писал газели. Великолепно знал, что духовные иерархи Ирана, в чей круг Хомейни уже тогда решил попасть — без великой цели нет великих дел! — относятся к поэзии крайне неодобрительно, тщательно скрывал свою страсть к поэзии».

Чтобы достичь главной цели (месть!), необходимо заручиться одобрением сильных («идеал — другой»). Чтобы стать сильным с помощью сильных, надо следовать их законам, жертвуя тем, что любишь сам, тем, что не укладывается в целевую программу. «В молодости ничто человеческое ему не было чуждо. Играл в футбол, например. Да, представьте себе, хотя вообразить это теперь довольно трудно… После окончания школы отправился в небольшой город Эрак, где занимался теологией, целеустремленно готовя себя к выполнению особой и высочайшей духовной миссии, той самой, что стала целью целей всей его жизни. А в том, что он выполнит эту миссию, будущий аятолла не сомневался никогда… С тех пор, как покинул школу, Хомейни спит на полу. Строго соблюдает все без исключения наложенные на себя запреты, что, как он убежден, сделало его жизнь похожей на жизнь пророка Мухаммеда…»

Развитие личности далее направляется к полюсу «идеал — я», на котором Хомейни уже полностью вооружен верховным саном и знаниями, необходимыми для управления массами: «В 1962 году Хомейни ушел в себя и точно выстроил свою концепцию власти… Хомейни отбросил стихи, перестал заниматься мистицизмом. У него созрел четкий план достижения своей великой цели. Его осуществлению должна была способствовать его популярность у простых иранцев… Для выполнения плана он решил привлечь на свою сторону улицу, завоевать непререкаемый авторитет у „мустафизинов“, как на фарси называются обездоленные. Он упростил свой разговорный язык, сведя словарный запас до двух тысяч слов. Его речи, послания, записанные на кассеты, стали понятны даже неграмотным. Он обращался к многомиллионной аудитории с тщательно отрепетированными молитвами. Прочь нюансы. Отныне все, о чем он говорил, делилось на „белое“ и „черное“. Прочь нейтралитет. Массы, коих он просветит, должны будут принять только его сторону… В апреле 1964 года арестованного еще в июне 1963 года за резкие нападки на шаха, Хомейни освободили из-под стражи. С тех самых пор он стал признанным лидером антишахской оппозиции… Понимая, что мятежному Хомейни может угрожать казнь, великие аятоллы собрались в его доме в Куме и включили его в свой круг. Он тоже стал Великим аятоллой, достиг своей первой большой цели».

Наконец, на вершине власти уже после революции 1979 года — он сверхчеловек на полюсе «идеал — я», исполненный презрения не только к обычным человеческим радостям, но и к самой жизни человека, которая ничто с точки зрения религиозной и политической сверхзадачи: «Исламский режим должен проявить серьезность во всех областях. Ислам не терпит ни шутки, ни юмора, ни развлечения…

Хомейни отец пятерых детей — двух сыновей, трех дочерей. У него двенадцать внуков. В те редкие часы, когда он общается с ними, с его лица не сходит улыбка. Хотя в жизни предпочитает прежде всего серьезность. Хомейни убежден, что люди в Иране должны знать его и видеть распространенные повсюду портреты, на которых он запечатлен сосредоточенно-сердитым. …Он говорил: „Вы должны молиться Аллаху, чтобы он даровал вам честь стать мучеником… смерть детей на службе Аллаха обеспечивает им попадание прямо в рай…“ Вот на штурм позиций иракской армии идут добровольцы-ребятишки в возрасте от двенадцати и старше. И гибнут, гибнут, гибнут. Фетву — высочайшее разрешение — на то, чтобы дети шли на фронт без разрешения родителей, дал Хомейни… Мальчишки же верят, что, став „питомцами имама“, как сегодня называют фахиха, и погибнув на продолжающейся вот уже восьмой год ирано-иракской войне, получат место в раю. Каждый из них, уходя на фронт, получает пластмассовый ключ от рая и красную повязку на голову. На ней слова — „Да здравствует Хомейни!“».

Психические закономерности, определяющие схожие черты поведения людей, действуют как и социальные закономерности, когда объективные условия развития общества выдвигают тот или иной человеческий тип в авангард происходящих событий.

Если максимальной активности достигают люди с полюса «идеал — я», значит, наступили времена культа личности (будь то отдельный коллектив или государство в целом).

Если на авансцене люди с полюса «антиидеал — другой» — это времена гражданской междоусобицы, национальных или отечественных войн (или раздоров в коллективе).

Если господствуют идеи людей с полюса «антиидеал — я», значит, возрождается духовная жизнь общества.

Если общественное сознание формируют люди с полюса «идеал — другой», пришли времена энтузиазма, веры в справедливый общественный строй, времена общенародной сплоченности — не в горе войны, а в радости, в благоустройстве внутренней жизни.

И все-таки что же, несмотря на все различия, объединяет людей, о которых шла речь в этой части книги, понятием Человек Мотивационный? Какие общие психические состояния, черты характера, свойства личности?

Типичные психические состояния. Они базируются на ригидном (неуступчивом) физиологическом процессе возбуждения.

В противоположность Человеку Потребностному Человек Мотивационный большую часть времени пребывает в состоянии напряженности, а не расслабления. Причины ригидности разные. Например, врожденные свойства нервной системы: преобладание процессов возбуждения над процессами торможения. И, как следствие этого, темперамент холерика: «возбудимый», «неуравновешенный», «безудержный», по характеристике Павлова. Не правда ли, малосимпатичные характеристики? Недаром Иммануил Кант считал, что холерический темперамент — самый несчастный из всех темпераментов, ибо больше других вызывает противление себе.

Скорее всего врожденное преобладание возбуждения над торможением связано с наследственно высоким тонусом так называемой «лимбической системы» — эмоционального центра головного мозга. Человек Мотивационный эмоционально неуравновешен (легко выходит из спокойного состояния).

Дефицит внутренних возможностей или внешних (благоприятных) условий, препятствующий реализации потребности, придает мотивационному возбуждению эмоциональную окраску агрессивности (состояние «фрустрации»), В основе фрустрационного напряжения (неудовлетворенного ожидания) лежит эмоция гнева, принимая по обстоятельствам те или иные ее разновидности, чаще всего раздражительность.

Еще одна распространенная причина ригидного возбуждения — фиксированная моноидея, доминирующая над всеми другими потребностями, мотивами, целями, ценностями человека.

Типичное психическое состояние Человека Мотивационного можно определить одним словом — стресс (напряжение). Если стресс в первой стадии, то человек ищет способ приспособления, эмоции его в избытке. Если во второй — он принял решение, выбрал свой путь и выжимает из себя весь запас сил. Если в третьей, то это кризис (о нем позже). Стресс дается нам в ощущениях и эмоциях не только отрицательного (дистресс), но и положительного свойства (эвстресс). Например, всем известен, сезонный эвстресс — весна: пора надежд, подъема из резервов организма новых сил, обострения чувств…

Типичные черты характера. Они вытекают из особенностей психических состояний. Так, преобладание возбуждения, напряженности формируют такие черты характера, как вспыльчивость, гневливость, раздражительность, агрессивность. Жесткая фиксированность на одном объекте, присущая мотивационным состояниям, привносит в характер принципиальность, страстность, самоотверженность…

Характерные черты Человека Мотивационного точно подметил Л. Гумилев: «Некоторые обретают… стремление к „идеалу“, под которым понимается далекий прогноз. Они стремятся либо к победе над врагом, либо к открытию новых стран, либо к почестям от своих сограждан, либо к накоплению… безразлично чего: денег, знаний, воспоминаний, либо к власти, обладание коей всегда влечет за собой беспокойства и огорчения. Эти люди могут быть добрыми и злыми, умными и глупыми, нежными и грубыми. Это неважно; главное, что они готовы жертвовать собой и другими людьми ради своих целей, которые часто бывают иллюзорны. Это качество, по сути, — антиинстинкт; я назвал его новым термином — пассионарность (от латинского passio — страсть)».

Если Человек Потребностный стремится получить удовольствие незамедлительно (здесь-и-теперь), то человек в мотивационном состоянии должен забыть на время о себе — отречься от себя — от насущных потребностей тела, от окружающих его соблазнов: повеселиться или расслабиться, отдохнуть. Он изнуряет себя работой, насилует свое тело, обрекает себя на страдание в настоящем времени во имя будущего. Назовем такой способ деятельности (ведущий для Человека Мотивационного) эмоциональным. Он иррационален, поскольку опирается не столько на знания и опыт, сколько на эмоции.

Такая деятельность сопровождается глубокими переживаниями, взлетами и падениями духа, преодолением трудных отрицательно-эмоциональных состояний, неудач, препятствий, дефицита биологических задатков или социальных условий для достижения того, что человек любит, борьбы с тем, что ненавидит.

Типичное в личности. Неспокойное состояние души — раздвоенность на полюсы «антиидеал в настоящем — идеал в будущем» или «антиидеал вокруг меня — идеал далеко от меня». Смыслообразующим мотивом жизни становится идея (с проблематичными шансами на успех) достижения далекого пока идеала, ради которого надо чем-то жертвовать, от чего-то отрекаться, с чем-то бороться. Личность, захваченная идеей, не рассуждает о риске, не рассчитывает процент вероятности успеха, она поступает так потому, что иначе не может, ее душу пожирает огонь страстей.

Мотивационная психическая активность — состояния или периоды жизни, или большая часть жизни (жизнь — подвиг) человека, действующего по тем или иным причинам (социальным, биологическим, о которых уже шла речь) в режиме сверхнапряжений, что принципиально отличает эту модель развития от модели облегченной деятельности Человека Потребностного.

Мотивационная активность откладывает отпечаток на все психические процессы. Взглянем с этой точки зрения на особенности психологической защиты, воли, творчества, мышления.

Психологическая защита. Это малоосознанные психические процессы, направленные на защиту личности от внутренних конфликтов, от противоречий между желаемым и действительным.

Если помните, психологическая защита в русле потребностной активности имеет на вооружении механизм вытеснения всяческих неприятностей и огорчений, расчищая путь к процессуальному удовольствию. Мотивационная активность, направленная на осуществление любой ценой фиксированной идеи, сталкиваясь с неуспехом, использует прямо противоположный механизм — переживание неудачи, не ослабляющий отрицательную эмоцию, а усиливающий и удлиняющий ее (страдание). Благодаря этому процессу мотив не только не теряется — напротив, происходит очищение от сомнений, неуверенности. Самый примитивный эффект переживаний состоит в том, что многочисленные мысленные повторы огорчительных событий лишают их взрывной силы новизны — идет свыкание с душевной болью. Другая сторона работы переживания — укрепление духа сопротивления неудаче, подзарядка от энергии отрицательных эмоций мотивационного напряжения.

С наступлением периода переживаний человек замыкается, уходит в себя — интровертируется, погружается в пучину черных дум, вплоть до депрессивного отупения. Но, испепеленный страстями, как Феникс, работой души восстает из пепла еще более волевой, бескомпромиссный, страстно верующий.

Говорит известный итальянский альпинист Вальтере Бонатти:

— Второе поражение привело к серьезной душевной депрессии, которая оказалась последней каплей, переполнившей чашу моего разочарования. Мой душевный кризис длился уже довольно долго. Можно сказать, что в течение целого года я не верил ни во что и никому. Я стал нервным, раздражительным и нетерпимым к людям, растерял все идеалы, иногда приходил в отчаяние без всякой видимой причины. Я чувствовал, что потерял самого себя и перестал существовать для других. Часто рыдания подступали мне к горлу, а что я выстрадал в одиночестве — трудно вообразить.

«Именно в это время, — пишет о Вальтере его биограф, — когда Бонатти пребывал в таком состоянии, у него впервые зародилась идея попытаться пройти в одиночку контрфорс юго-западной Пти Дрю. Одиночное восхождение является своего рода крайним выражением в альпинизме, потому что, совершая его, восходитель ставит на карту свою жизнь, полагаясь только на себя… Большую часть времени альпинист передвигается без веревки, и его жизнь в буквальном смысле находится в его руках. Однако до сих пор всякий раз, когда альпинисты самого высокого класса совершали одиночные восхождения, они поднимались по уже пройденным маршрутам. Бонатти задумал сделать в одиночку восхождение не только по совершенно неизвестному, но, вероятно, и самому технически сложному маршруту из тех, которые когда-либо пытались пройти в Европейских Альпах». (Из газеты.)

Собственно говоря, работа переживаний и есть работа души. Душа — чувствилище человеческое — трудится относительно обособленно от разума именно в направлении устранения остающихся, неподвластных до времени разуму, противоречий между желаемым и действительным. В ее образованиях — чувствах — аккумулируются результирующие моменты переживания событий, связанных с ценностными отношениями человека к себе, другим людям, к миру, к жизни и смерти. Основные признаки неразвитой души — грубость (позиция силы) и робость (позиция слабости). Признак неработающей души — равнодушие. Главными продуктами работы души, пожалуй, являются любовь, ненависть, вера, долг, вина, честь, мечта, совесть.

Посмотрим, какую тональность они приобретают, когда звучит в человеке главной темой мотивационная психическая активность.

В этом аспекте любовь — идеализация, устранение работой души противоречий в восприятии идеала. А вера — устранение сомнений вопреки очевидной ситуации. Следует здесь отметить, что в отличие от веры надежда питается из других источников. Для нее главным является обнадеживающая информация. Когда бессильна вера, наступает очередь ненависти (зависть, ревность, месть и т. д.), начинающей сначала мысленно, в представлениях, уничтожать все, что препятствует любви (в том числе и любви к себе) или что предает ее.

Долг для Человека Мотивационного только те обстоятельства, которые неразрывно связаны с его идеалами. Их нарушение вызывает чувство вины.

Честь — гордое чувство собственного достоинства, требующее уважения другими. Это чувство обострено в Человеке Мотивационном в силу его высоких притязаний и идеалов, исповедуемых им.

Чуть подробнее о мечте, о ее признаках (отличных от фантазий и грез Человека Потребностного). Мечта не выдается перед другими за действительность и не выносится на всеобщее обозрение как хвастовство (вспомните Хлестакова). Напротив — она интимна и вынашивается как самое заветное, святое. Мечта не суетно-ситуативна и не благодушна, как у Манилова. Она рождена в страдании и не меняет действующих лиц и главной темы воображаемых событий. Для Человека Мотивационного мечта — жар-птица, нечто выходящее из разряда обыденной жизни — неразменный единый смысл, целостность. Это алые паруса Ассоль — взгляд на мир через магический кристалл идеала, исправляющий злободневные для человека недостатки, мучительные для него противоречия действительности.

Мечта Человека Мотивационного утопична: он не располагает к настоящему времени возможностями и объективными условиями ее воплощения в явь. Но эта утопия в настоящем задает высокую цель, сверхзадачу, необходимую для более совершенного устройства будущего. Мечта защищает идеал от уничтожения при столкновении с иной реальностью. Идеалисты! Чудаки, романтики, святые, блаженные… Их житие — только видимая часть айсберга мечты.

Общество связано этическими обязательствами сограждан. В противном случае оно расслаивается, становится недееспособным. Никакое принуждение, никакая экономика без нравственного закона не склеит его.

К поступкам, лежащим за пределами нравственного запрета, человек испытывает глубинное сопротивление, чувства омерзения и гнева. Внутренний бессознательный запрет не способны снять ни гипноз, ни аффект, ни сумеречное состояние сознания, ни угроза самой смерти.

Психическая «полиция нравов» — совесть — возбуждает реакцию вины в связи с нарушением чувства социального долга. Срабатывает все та же психологическая защита, пытаясь спаять страданием, как вольтовой дугой, зазор между нравственно желаемым и безнравственно действительным. Что победит? Приживется или будет отторгнута такая действительность? Работа совести проявляется в ощущениях стыда. Возможен «красный» и «белый» стыд. Человек краснеет в гневе, бледнеет от боли и страха. Красный стыд — бросок крови в лицо при мысли о том, что о тебе могут подумать люди, гнев на себя, принятие вины, предъявленной тебе другими, самовозбуждение вины без стороннего участия.

Белый стыд — стыд бесчестия: боль, стон, скрежет зубов при воспоминании о трусости, предательстве идеалов. Это корчи униженной страхом гордости, содрогания порушенного человеческого достоинства. Совесть рождается с привитием нравственного закона, растет в защите от посягательств на него и погибает, когда удается попытка ее удушения.

Конечно, далеко не всегда работа души благородна. Мотивационная психологическая защита — это и ревность, и месть, и зависть…

Зависть — психическая мутация, уродливый плод любви-ненависти. Когда «идеал — я» сталкивается в конфликте с «идеал — другой», мотивационная психологическая защита начинает черными красками перерисовывать портрет «идеал — другой», пока не получится «антиидеал — другой». Чтобы у другого что-то отнять, заступив его место (службу, жену, деньги, авторитет, друзей, талант), другого надо уничтожить если не физически, то психически, затоптав в грязь. Например, чем усерднее литератор копирует другого, тем грубее поносит его в статьях, тем ненасытнее становится жажда неотличимо копировать. Так считает критик Ст. Рассадин.

Если зависть, мстительность, ревность, переплетаясь в змеиный клубок, бессильны — это ситуативная истеричность. Ситуативная истеричность — кризис потребностной активности, когда не срабатывает ее специфическая психологическая защита — вытеснение. При этом доминирующий в Человеке Потребностном принцип получения удовольствий блокирован, но барьер не вытеснен и не преодолен, что приводит к включению мотивационной (вместо потребностной) активности.

Когда человек живет во власти чувств, идеи, каждое свершение или разочарование ставит его перед очередной задачей на смысл жизни. Привыкшему к постоянному напряжению воли знакомо ощущение пустоты, приходящее на смену торжеству, когда вершина покорена, но остается «голое» физиологическое возбуждение, остается потребность в сильных переживаниях, алчущих пищи. Мотивационный Человек без идеи, требующей принести в жертву ей всю жизнь, каждый раз заново вынужден искать и ставить перед собой трудную цель.

Рассмотрим некоторые случаи мотивационной психологической защиты как реакции на потерю смысла жизни, призванной при трагическом стечении обстоятельств предотвращать самоубийство. Рассмотрим в этой связи (возможны и другие механизмы) переход от эгоистической концепции жизни к альтруистической.

Проследим этот процесс по тексту «Исповеди» Л. Толстого. Вот первоначальный смысл жизни: «Теперь, вспоминая то время, я вижу ясно, что вера моя — то, что, кроме животных инстинктов, двигало моею жизнью, — единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование… Я старался совершенствовать себя умственно, — я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю — составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучал себя к выносливости и терпению. И все это я считал совершенствованием… И очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других».

Эгоистическая концепция жизни несет зло: «Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство… Так я жил десять лет. В это время я стал писать из тщеславия, корыстолюбия и гордости».

Приходит затем пора разочарований и в идеалах искусств и в идее наставничества: «Двадцати шести лет я приехал после войны в Петербург и сошелся с писателями. Меня приняли как своего, льстили мне… писатели были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам — много ниже тех людей, которых я встречал в своей прежней разгульной и военной жизни — но самоуверенные и довольные собой… Из сближения с этими людьми я вынес новый порок — до болезненности развившуюся гордость и сумасшедшую уверенность в том, что я призван учить людей, сам не зная чему… Теперь мне смешно вспомнить, как я вилял, чтоб исполнить свою похоть — учить, хотя очень хорошо знал в глубине души, что я не могу ничему учить такому, что нужно, потому сам не знаю, что нужно».

Но потребностная психическая активность — принцип получения удовольствий — пока сильнее голоса мотивационной активности: «Я вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного денежного вознаграждения и рукоплесканий за ничтожный труд и предавался ему как средству к улучшению своего материального положения и заглушению в душе всяких вопросов о смысле жизни моей и общей».

Кроме того, оставалась еще одна неизведанная радость: «И я бы тогда же, может быть, пришел к тому отчаянию, к которому я пришел в пятьдесят лет, если б у меня не было еще одной стороны жизни, не изведанной еще мною и обещавшей мне спасение: это была семейная жизнь… Новые условия счастливой семейной жизни совершенно уже отвлекли меня от всякого искания общего смысла жизни».

Наконец, насыщена и эта потребность. Что остается? «Так прошло еще пятнадцать лет… Так я жил, но… со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в одной и той же форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом? Жизнь моя остановилась… Я как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидел, что впереди ничего нет, кроме погибели… И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем… У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло… Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках… И в таком положении я пришел к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни».

И здесь, под влиянием мотивационной психологической защиты, во избежание ужаса перед бессмысленностью дальнейшей жизни, происходит перелом — переход от эгоистической концепции жизни к альтруистической. К этому времени Толстым собственным опытом отвергнуты идеалы аристократии, литературных кругов, церкви, семейного благополучия. Но жить оторванным от общества он не может. Остался единственный не вкушенный еще опыт — существование простыми заботами — в этом искать смысл, обрести его в смирении, хоть как-то, пусть искусственно, примерив на себя участь большинства народа российского. «Я оглянулся шире вокруг себя. Я вгляделся в жизнь прошедших и современных огромных масс людей. И я видел таких, понявших смысл жизни, умеющих жить и умирать, не двух, трех, десяти, а сотни, тысячи, миллионы. И все они, бесконечно различные по своему нраву, уму, образованию, положению, все одинаково и совершенно противуположно моему неведению знали смысл жизни и смерти, спокойно трудились, переносили лишения и страдания, жили и умирали…»

Ни во что не верящий Толстой бескомпромиссным аналитическим умом всю жизнь искал и не находил веры как защиты от бессмысленности существования. Он искал смысл, чтобы целеобразовать, выпустить наружу сжигающие его страсти, превратившие душу в застенок.

Судьбы Толстого, Швейцера, обнажившие тупик эгоистической концепции жизни, не исключение. Совсем свежий пример — Рудольфе Фьезоли. «У него было если не все, что можно пожелать, то во всяком случае, как он сам сказал, „довольно много“. В 32 года — преуспевающий подрядчик, хорошая квартира, две машины (для себя и жены), приличный счет в банке. Думалось и о будущем. Наверное, скоро можно купить загородный домик, еще шубу жене (или даже две). А потом третью машину? Сын и дочь подрастают… Думалось о будущем, и как-то неуютно становилось от этих дум. Купить еще, купить еще… Побольше и подороже… И так всю жизнь? А тут еще Марко Чеккерини, с которым познакомились в церкви. Выходили вместе, подолгу говорили, спорили, сыпали друг другу соль на вдруг открывшиеся душевные раны… То, что они вдвоем надумали, поразило всех: продали квартиры, машины, мебель, на вырученные деньги арендовали участок земли и образовали кооператив». Говорит Фьезоли: «…свой кооператив мы и создавали не просто для того, чтобы что-то производить, зарабатывать и накапливать деньги. Мы берем к себе несчастных, обездоленных детей. Сейчас их у нас 24. И почти все имеют какой-нибудь физический дефект. И мы хотим, чтобы они почувствовали себя полноценными людьми. Ни в коем случае мы не пытаемся уделять им какое-то „особое“ внимание. Они здесь — как все. Но и по мере сил участвуют в нашей общей работе вместе со взрослыми. В обычной школе они, как правило, учиться не могут. Поэтому мы учим их сами. Кстати, многие взрослые, пришедшие к нам, тоже имеют какие-то физические недостатки. И каждый выполняет посильную работу, причем не одну. Может быть, в это трудно поверить, но дети (да и взрослые) меняются буквально на глазах. Кто-то начинает нормально говорить, хотя прежде страшно заикался. У кого-то начинает действовать рука, прежде почти полностью парализованная. И все же самое главное, как мы думаем, — у всех у нас меняются взгляды на жизнь, на ее смысл». (Из газеты.)

Милосердие имеет много побудительных причин. Если же говорить о нем как о феномене мотивационной психологической защиты, призванной поддерживать смысл жизни, то следует указать еще на попытку несчастных людей найти себя полезным обществу человеком, найти свое счастье в заботе о других, еще более несчастных, нуждающихся в участии, получая в ответ признательность, уверенность в том, что ты нужен кому-то — не напрасный человек на этой земле. Говорит Виталий Савицкий, руководитель отряда Ленинградского общества милосердия: «…работать к нам не идут счастливые люди. Это, наверное, и понятно. Среди нас большинство те, кто в силу тех или иных причин не может найти себе место в устоявшихся, нормальных, что ли, молодежных компаниях». (Из газеты.)

Ограниченность человеческой жизни, знание о ее конечности, мысль о смерти резко обостряют вопрос о смысле жизни. Психологическая защита в связи со страхом перед смертью прежде всего направляется по самому легкому пути: вера в загробный мир. Но существует и другая. Ее назначение — выйти из эгоцентрической Я-концепции, взглянуть на себя не как на нечто неповторимое, обособленное, а как на общее, родовое, даже космическое явление. Выйти из замкнутого ЭГО-мира в бесконечный ЭКО-мир, поправ тем самым страх перед конечностью своего существования. Так, в частности, происходит с героем романа «Доктор Живаго». «Юра занимался древностью и законом Божьим, преданиями и поэтами, науками о прошлом и о природе, как семейною хроникой родного дома, как своею родословною. Сейчас он ничего не боялся, ни жизни, ни смерти, все на свете, все вещи были словами его словаря. Он чувствовал себя стоящим на равной ноге со вселенною».

Думаю, что достойны внимания мысли о жизни и смерти Мориса Маруа, организатора и бессменного руководителя «Института жизни», обобщающего современные достижения мировой науки по экологической проблеме выживания человечества. «Появление около четырех миллиардов лет назад органического углерода с пиритами возвестило о первом проблеске жизни… эволюция всех разновидностей живого мира за исключением позвоночных закончилась в начале первичной эры. Затем началась хорошо известная последовательность появления рыб, земноводных, рептилий, птиц и млекопитающих. Последним в этой цепи было появление человека, которое произошло около шестисот тысяч или одного-двух миллионов лет назад. Таким образом, жизнь создавалась тысячелетними усилиями. И самое поразительное, на мой взгляд, то, как жизнь использует крайнюю меру — смерть — в своих собственных целях. Для индивидов такая мера является, конечно, поражением: к смерти апеллировать невозможно. Индивид приносится в жертву ради дальнейшего блага вида. Таков один из уроков жизни. Индивид подчинен видам; индивид умирает, а вид выживает. Но и виды подчинены еще более загадочным структурам, они тоже не бессмертны… Эволюция идет от простого к сложному. Миллиарды индивидов и миллионы видов умирают на благо жизни как чего-то более фундаментального, более масштабного, чем каждый из них в отдельности».

Символом мотивационной психологической защиты (не переходящей в волевые акции) в ее, так сказать, чистом виде может стать желтый цвет.

«В желтом (цвете. — Н. Г.) возбуждение приобретает свою цель, эта цель — будущее, надежда, мечты, фантазии. Желтый — эксцентричный цвет, он вылезает из любой геометрической фигуры… „Желтые“ дети — фантазеры, мечтатели, „не от мира сего“ и таковыми остаются, когда становятся взрослыми — плохо приспособленные к жизни, обычно мало чего достигающие, но иногда проявляющие себя как творческие личности. Работают они хорошо, пока есть интерес к работе. В чем можно упрекнуть „желтые“ личности, так это в зависти („желтая зависть“). Нелюбовь к желтому может означать разбитые надежды или психическое истощение». Так пишет о психологии восприятия желтого цвета Г. Воробьев.

Воля. Переживание — запертый, интровертированный, гнев, периодически вырывающийся наружу вспышками агрессии, когда психический клапан уже не держит внутреннего давления страстей. Вслед за переживанием, в процессе которого мотив не только «выживает», но и «вызревает», вступает в силу воля, направляющая действия на преодоление обстоятельств, препятствующих реализации мотива.

В этой связи воля может быть направлена на себя (интровертированная воля: исправление собственных недостатков, развитие необходимых качеств, отказ от прежних привычек) или на других (экстравертированная воля: то же самое, но требования предъявляются другим). Для Человека Мотивационного характерно сочетание интровертированной воли с предъявлением тех же самых требований другим (без учета индивидуальности другого человека, особенностей ситуации и прочего «политеса»). Особенно отчетливо это проявляется, когда Человек Мотивационный приходит к власти. Такая ситуация сложилась в повести О. Попцова «И власти плен»: «Левашова подвел максимализм. Человек властный, напористый, он любое дело творил, чуть-чуть опережая приемлемую быстроту, с которой должно было вершиться это дело. Его идеи всегда несли в себе некий взрывной заряд. Левашов был нетерпелив, настаивал на воплощении своих идей, проявляя при этом неуважительность и нетерпимость к идеям оппонентов… Это его не заботило. Он полагал, что им предписано лишь выполнять, и силой своей власти увлекал их за собой… Не всякий понимал, куда и зачем, но уже бежал, увлеченный стадностью, завороженный страстью, но не смыслом».

При этом во имя добра, идеала творится насилие, зло. Так, долгое время основой западного средневекового христианства было учение Аврелия Августина. В его произведениях художественное начало сильнее логического, страстность изложения преобладает над стройностью доказательств. Страшные последствия имела его интерпретация христианской любви в сплаве с миссией христиан спасать человеческие души. Церковь, вооружившись идеей Августина, считала, что лучше обречь еретиков на земные страдания (применение к ним пыток и казней), чем на мучения после смерти.

Творчество. Почему словосочетание «репродуктивное творчество» бессмысленно? Потому что творчество не повторяет, не перенимает, не воспроизводит — и тем отличается от нетворчества. Оно начинается с попытки сделать первый самостоятельный шаг. А потом будет восторг первооткрывателя, прорежутся крылья одухотворенности, начнутся полеты в неизведанное, в тайну. То, что просто, понятно, становится невыносимо скучным. То, что запутанно, неясно и томит этим, обладает страшной силой притяжения. Творчество — попытка что-либо сделать без знания, как надо сделать. В этом смысле первые неуклюжие стихи, накорябанные в минуту душевного порыва, — творчество, а умелое стихосложение профессионального поэта по отработанному стереотипу, где нет попытки перевода с немого языка нахлынувших чувств, — не творчество. Решение математической задачки-примера по только что разжеванной на уроке схеме — не творчество, а решение той же задачки без знания аналога — творчество.

Качество творчества — степень новизны совершенного открытия. Общество обречено на развитие, следовательно, невозможно без творческих находок.

Если в Человеке Потребностном главная психическая сила — ощущение, то в Человеке Мотивационном — эмоции, чувства. Вооружившись таким критерием, рассмотрим особенности творческого процесса в русле мотивационной психической активности. Вспомним, что мотивационная активность нарастает в условиях дефицита возможностей (внутренних или внешних) реализации фиксированной на чем-то одном потребности. Этот дефицит заполняют переживания, чувства. Одаренность — явление, прямо противоположное недостатку внутренних возможностей, — один из механизмов потребностной психической активности. Творчество талантливых от природы людей естественно, легко, как дыхание, обусловлено интуицией и импровизацией, доставляет процессуальное удовольствие. Искания Человека Мотивационного, напротив, основаны на страдании (муки творчества), перепадах восторга догадок и разочарований. Дефицит одаренности здесь компенсирует высочайший накал эмоций, мобилизуя резервы психики. Такого рода творчество аналогично не очень счастливой влюбленности — энергетический импульс для рывка из одиночества, самонедостаточности. Творчество одаренного человека — феномен самовыражения, функциональная потребность мощных психических систем, которые лежат в основе способностей. Для Человека Мотивационного, лишенного ярко выраженных способностей или условий их проявления, — это поиск себя и прежде всего вступление на путь самообразования (интеллектуальная форма самосовершенствования).

Искусство — способ концентрированного выражения ощущений, эмоций, чувств с целью воздействия на ощущения, эмоции, чувства других людей. Рассмотрим некоторые особенности творчества в этой области. Начнем с языка многозначительности — поэзии. «Язык, родина и вместилище красоты и смысла, сам начинает думать и говорить за человека… Тогда, подобно катящейся громаде речного потока, самым движением своим обтачивающей камни дна и ворочающей колесами мельниц, льющаяся речь сама, силой своих законов создает по пути, мимоходом, размер, и рифму, и тысячи других форм и образований еще более важных, но до сих пор неузнанных, неучтенных, неназванных», — писал Б. Пастернак. Если происходит так, то это и есть та самая самореализация одаренности, о которой мы говорили. Вот другой пример из «Египетских ночей» Пушкина.

— Удивительно! — отвечал поэт. — Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха и уже стала вашей собственностью, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали ее беспрестанно. Итак, для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению? Удивительно, удивительно!..

Импровизатор отвечал:

— Всякий талант неизъясним… Почему мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами, размеренная стройными, однообразными стопами?

Мотивационное творчество в отличие от потребностного всегда сверхзадача, стремление прыгнуть выше головы, выразить чувства, не вмещающиеся в словарный запас. Льва Николаевича Толстого в бытность его на Кавказе заинтересовала особенность людей, говорящих в привычных ситуациях просто и ладно, переходить на вычурный язык, когда человек пытался сказать о чем-то, что выше его понимания, или поставить себя выше того, что он есть на самом деле. Об этом Лидия Гинзбург пишет так: «Галантерейный язык — это высокий стиль обывательской речи. В среде старого мещанства его порождало подражательное отношение к быту выше расположенных социальных прослоек. В галантерейном языке смешивались слова, заимствованные из светского обихода, из понаслышке освоенной литературы (особенно романтической) со словами профессиональных диалектов приказчиков, парикмахеров, писарей, вообще мелкого чиновничества и армейского общества»… Мастерами пародийных шедевров галантерейного языка, гротесковых монстров смеси французского с нижегородским были М. Зощенко, Н. Олейников. Последнему принадлежат такие строки: «Над системой кровеносной, разветвленной, словно куст, воробьев молниеносней пронеслася стая чувств… И еще другие чувства… Этим чувствам имя — страсть. — Лиза! Деятель искусства! Разрешите к вам припасть!» («Послание артистке одного из театров».)

Авангардизм — преимущественно незрелые попытки поиска новых форм выражений чувств.

Это движение неоднородно. На спекулятивном уровне — ревизия классического наследия на злобу дня, «современное почтение». На уровне технократов — использование достижений науки в искусстве (новых материалов, орудий труда, методологий…).

На уровне идеологии — оппозиция консервативным силам (запретные темы, стиль…). Полагаю, что подлинный авангард выходит на уровень гениальных прорывов творческой индивидуальности, становится предтечей, а не следствием волн цивилизации. Так, «Капричос» Гойи предвосхитили открытия Фрейда. И только затем, на гребне психоаналитической культуры, появился сюрреалистический авангард.

Мотивационный Человек в поэзии порождает новые формы, стремясь обострить до крайности переполняющие его эмоции. В результате часто нарушается привычный строй слов, зато создается нечто действующее на настроение читающего с особою тревожною силой. Но — не на всех. Для многих это просто абракадабра, а для тех, кто стоит на страже, — идеологическая диверсия. Лидер ансамбля «Аквариум» Б. Гребенщиков, «пропев такие строки:

тут же объявил, что …создаваемые тексты нельзя воспринимать, опираясь лишь на общепризнанные, зафиксированные в словарях знания лексем. По сути, идет разрушение семантического слоя языка, разрушение Слова. Тексты превращаются в некие иероглифы, под которые не так уж трудно подставить любое, удобоваримое для того или иного субъекта содержание… в которое каждый волен опять-таки без всякого труда вкладывать все, что заблагорассудится… Собственно, нынешние рок-поэты не оригинальны в своем подходе к искусству. Они стихийно выразили то, что, например, было декларировано западным композитором и искусствоведом К. Штокхаузеном, создавшим в 50-е годы теорию „открытой формы“. Но к чему ведет подобная „открытость“? К разобщению людей, ибо происходит разрушение единства, выраженного в „Слове“». (Из журнальной статьи.)

Самообразование, отсутствие профессиональных навыков делают искусство одаренного человека самобытным. Если к тому же то, что он выплескивает из себя, неприемлемо с точки зрения официальной доктрины, творчество одаренного человека неизбежно приобретает мотивационное напряжение. Красноречив пример В. Высоцкого. Запомнился посвященный ему плакат с изображением сердца, на котором выжимается, как на динамометре, предельное напряжение. Таким может быть символ мотивационной активности.

Говоря о типичных направлениях литературного мотивационного творчества, следует назвать романтизм (литературу идеалов), сатиру (литературу антиидеалов), фантастику… Вот что, например, подметил М. Амусин в творчестве Стругацких: «В художественном строе прозы Стругацких выражается авторская концепция бытия, к которой писатели стремятся нас приобщить. Под цветастыми покровами фантастической условности здесь явственно ощутима упругая материя жизни, исполненная драматизма, внутренней напряженности. Жизнь эта волнует и влечет своей загадочностью, незавершенностью, она бросает человеку свой извечный вызов, требуя от него напряжения всех его сущностных сил в поисках достойного ответа. Стругацкие словно говорят нам: да, жизнь сложна, Вселенная безмерна, природа не расположена к человеку, путь социально-исторического развития изобилует мучительными противоречиями, благополучный итог не предрешен. Но только осязая неподатливость субстанции бытия, мы обретаем смысл существования, утверждаем свое человеческое достоинство. Стругацкие заражают нас своим неутомимым интересом к многодонности жизни, к ее непредсказуемости, к безмерности…»

Человек Мотивационный не удовлетворен настоящим, живет в будущем времени мечтами, верой, идеалами. А то и вне времени и вне пространства, не приемля окружающую действительность. В творчестве он пытается выразить свои чувства через исторические домыслы, фантастические ситуации, таинственные события. Пришельцы, техника будущего, мистика, как и авангардная форма поэтического слова, призваны вырваться из обыденного окружения, привлечь на помощь могущественные силы. Фантастика началась со сказок. В. Солоухин: «Когда народ не имеет реальных возможностей победить каких-либо захватчиков, насильников, освободиться от какого-либо гнета, тогда рождается эпос. Тогда народ в мечтах, чаяниях, надеждах своих прибегает к сверхсиле, к абсолютной силе, которая побеждает тех, кого народ хотел бы победить в реальности, но не может. Тогда рождаются все эти богатыри, мечи-кладенцы, коньки-горбунки, сивки-бурки… Народ начинает надеяться на сказку, на чудо». Мифотворчество оставило яркий след в нашей классической литературе: чертовщина Гоголя, демонизм Лермонтова, дьяволиада Булгакова… — обращение к зловещим правителям земных страстей, ибо земля, по христианской версии, мир зла.

Человек Мотивационный, вступив на путь нравственного развития, находится в поиске добра, в поиске смысла жизни. С этой точки зрения русская классическая литература всегда ставила высокие нравственные идеалы перед человечеством, решала этические сверхзадачи. Э. Гюней, турецкий критик и переводчик: «Идеалом героев, созданных Диккенсом, является хороший дом, счастливая семейная жизнь. Герои Бальзака стремятся приобрести великолепные замки, накопить миллионы. Однако ни герои Тургенева, ни герои Достоевского, ни герои Толстого не ищут ничего подобного… Русские писатели требуют очень много от людей. Они не согласны с тем, чтобы люди ставили на первый план свои интересы и свой эгоизм… Русская культура предъявляет слишком высокие требования, обрекает на мучительные поиски истины…»

Эмоционально воспринятое событие вызывает работу переживаний. Сумятицу чувств может упорядочить творческий процесс. Назвать чувство точным словом, проследить его корни, скрытые мотивы — значит освободиться от саднящей эмоциональной занозы. В настоящее время мастерами тонкого психолого-литературного анализа чувств, на мой взгляд, — являются писатели Юрий Нагибин и Фазиль Искандер.

В каждом виде искусств можно выделить характерные течения, обусловленные мотивационной психической активностью, однако это потребует отдельного исследования. Поэтому перейдем к науке.

Научное мотивационное творчество начинается в момент, когда какое-то явление не укладывается в привычную схему, концепцию, парадигму. Чтобы объяснить новый факт, требуется глобально пересмотреть прежние взгляды. Рычагом, способным перевернуть мир, является принцип, критерий, необходимый для систематизации, классификации, уложения в непротиворечивую целостность всех накопленных к этому времени фактов. Творческая идея есть тот критерий, с помощью которого рушится старое и строится новое теоретическое здание. Период новорожденной идеи необычайно насыщен эмоциями, переживаниями, позволяющими перестроить психическую систему восприятия мира. Новорожденная идея базируется на высочайшей эмоциональной доминанте, подвигающей к решению сверхзадачи благодаря поддержанию исполинской работоспособности и убежденности в своей правоте, несмотря на временный недостаток доказательств или ожесточенное сопротивление цепляющихся за старое людей.

Откроем иллюстративный ряд типичных мотивационных феноменов научного творчества примерами из философии и психологии. Так, идеалистическая философия в поиске истоков и смысла жизни породила течения, которые абсолютизируют чувства, считая их главным инструментом познания истины. Чувства (как путеводные нити познания) в психологии исследуют методами интроспекции (самонаблюдения) и психоанализа (система интерпретации бессознательных явлений).

Необходимость мотивационной психической активности в научном творчестве бесспорна, но ее следует рассматривать здесь как промежуточную форму — как стадию творческого процесса, требующую проверки практикой. В противном случае — в незрелой, незавершенной стадии вынашивания идеи — научное творчество, оборванное на мотивационном этапе, порождает утопии, малоприспособленные к выживанию в реальных условиях их практического использования.

Как творит Мотивационный Человек? Предпосылки мотивационной активности — дефицит внешних условий или внутренних возможностей, продуцирующий прежде всего эмоции. Отсюда — все остальное. Это работа не по заказу, а по велению сердца (иногда для самого себя, часто «в стол» для потомков). Это заразительность, вдохновение как ревнивая реакция на чью-либо прекрасно исполненную работу, на высказанную кем-то спорную мысль, на возмутительное событие. Работает Мотивационный Человек потаенно, нередко по ночам, ни с кем не советуясь и не обсуждая свой труд, который для него святая святых, равнозначный смыслу жизни. Творчество — единственная возможность почувствовать себя богоподобным исполином, единственная надежда на перемены к лучшему. У С. Есина в повести «Временитель» я прочитал: «Гражданином вселенной чувствовал он себя в полночный час, когда тихо в квартире, лишь капает вода из крана… богом и господином чувствовал он себя перед листом бумаги или с книгой за чистым столом в выдраенной, как палуба военного корабля, кухне. Какие являлись сюда из минувшего собеседники! Какие помнятся парения духа над столом, на котором рубили мясо, резали капусту… Рассвет проявился, как всегда, незаметно… Кухня сразу стала менее уютной, заметно, что краска на потолке по углам облупилась, у кастрюль, чинно стоявших на полке, оказались сколотые бока. Жизнь приобрела свой истинный колер». Испытывал и я нечто похожее в молодые годы:

Человек Мотивационный, руководствуясь принципом соответствия идеалу, предъявляет к себе высокие требования, поэтому часто испытывает неудовлетворенность. Это все тот же дефицит возможностей, но создаваемый искусственно, собственными руками, когда планка поднимается выше головы. Говорит кинорежиссер Эльдар Рязанов: «После совместной нашей работы над „Гаражом“ я хорошо понял индивидуальность и характер Валентина Иосифовича. Я разделял актеров, участвующих в съемках „Гаража“, на „идеалистов“ и „циников“. Так вот, Гафт принадлежал к идеалистам, более того, возглавлял их. Гафт с трепетом относился к своей актерской профессии, в нем нет ни грамма цинизма. Слова „искусство“, „театр“, „кинематограф“ он произносит всегда с большой буквы. Бескорыстное, самоотверженное служение искусству — его призвание, крест. Отдать себя спектаклю или фильму целиком, без остатка — для него как для любого человека дышать. Для Гафта театр — это храм. Он подлинный фанатик сцены. Я еще никогда ни в ком не встречал такого восторженного и бурного отношения к своей профессии, работе… я обнаружил в Гафте нежную, легко ранимую душу, что вроде бы не вязалось с его едкими, беспощадными эпиграммами и образами злодеев, которых он немало сыграл на сцене и на экране. Оказалось, что Гафт — добрый, душевный, открытый человек. При этом невероятно застенчивый. Но у него взрывной характер. И при встрече с подлостью, грубостью, хамством он преображается и готов убить, причем не только в переносном смысле, бестактного человека, посягнувшего на чистоту и святость искусства… В актере чудовищно развито чувство самооценки. Он всегда недоволен собой, считает, что сыграл отвратительно… Самоедство, по-моему, просто сжигает его».

Когда что-то не получается, Человек Мотивационный в силу идеи, доминирующей над всеми другими потребностями, в силу ригидного возбуждения стремится устранить дефицит недоделанного, незавершенного, неясного. Этот процесс, который Павлов назвал «неотступное думание», продолжается и во сне. Пример на эту тему находим в книге Г. Смирнова «Менделеев»: «Как всегда бывало в жизни Менделеева, предчувствие близкого разрешения мучившего его вопроса привело Дмитрия Ивановича в возбужденное состояние. В течение нескольких недель он спал урывками, пытаясь найти тот магический принцип, который сразу привел бы в порядок всю груду накопленного за пятнадцать лет материала. И вот в одно прекрасное утро, проведя бессонную ночь и отчаявшись найти решение, он, не раздеваясь, прилег на диван в кабинете и заснул. И во сне ему совершенно ясно представилась таблица. Он тут же проснулся и набросал увиденную во сне таблицу на первом же подвернувшемся под руку клочке бумаги». Марина Влади о Высоцком: «Иногда ты просыпаешься, бормоча бессвязные слова, встаешь с постели, и я вижу, как ты стоишь у окна, за которым мерещится рассвет, как цапля, поджимая под себя то одну, то другую ногу — на полу стоять холодно. Так ты и стоишь, записывая стихи на том, что попадается под руку, потом, холодный как льдышка, забираешься под одеяло, а наутро мы вместе расшифровываем твои торопливые неразборчивые каракули. Порой ты как будто засыпаешь, но тело твое бьют судороги, и я понимаю, что сейчас ты заговоришь, и начинается молитва, мы называем это рассказ о приснившемся фильме. Ты с бешеной скоростью описываешь мне картины, что проносятся перед твоим мысленным взором, ты всегда видишь их в цвете, часто слышишь и звук, различаешь запахи, рассказываешь мне о людях, чьи черты ты описываешь несколькими скупыми словами, и несешься дальше, к судьбе. Обычно это предвестники большой трагической поэмы, в которых почти всегда говорится о России. „Кони привередливые“, „Купола“, „Старый дом“, „Волга наша мать“ были написаны наутро после этих ночных видений».

Мышление. Особенности мотивационного мышления определяет его эмоциональность. Доминирующая идея способствует отбору той части информации, которая ассоциируется с ее главной темой. В результате избранной систематизации фактов что-то неизбежно упускается из вида, что-то выпячивается чрезмерно. Горячий синтез преобладает над холодным анализом. Отсюда утрирование действительности, шаржирование ее отдельных черт. Чтобы исправить такое умонастроение, необходимо разрядить питающий его аффект, обесценить сверхценную идею.

Положительной стороной мотивационного мышления является интенсивность процесса систематизации фактов, причем таких, казалось бы, разрозненных, или отдаленных, или мелких, которые в другом случае остались бы незамеченными и необобщенными. Поэтому порой один человек может сделать то, что не по силам мощным институтам. Примеры тому — великие систематизаторы: Дарвин, Менделеев, Линней…

Другое приспособительное значение мотивационного мышления заключается в том, что заложенный в него заряд эмоций способен разрушить ошибочные представления, крепко укоренившиеся в психике. Неотступное думание, с помощью которого это достигается, с физиологической точки зрения представляет собой возвратность возбуждения, прогон по замкнутому кругу. Анатомо-функциональной ловушкой возбуждения является лимбическое кольцо — эмоциональный центр головного мозга.

Феномен мотивационного мышления Карл Юнг называл мышлением интровертированным: «…интровертированное мышление проявляет опасную склонность насильственно придать фактам форму своего образа или совсем их игнорировать, чтобы суметь развернуть картину своей фантазии». Интроверсия — уход в себя, во внутренний мир — связана с периодами длительных переживаний, с вынашиванием идей, идеалов, то есть с эмоциональной доминантой. Периоды интровертированных состояний, хронические или часто повторяющиеся, начинают неизбежно формировать соответствующие черты характера, стиль жизни. Интровертированный стиль пронизан ярким субъективизмом. По словам К. Юнга, «интровертированное сознание, хотя видит внешние условия, но решающими избирает субъективные определители». Субъективное же восприятие мира — это то же, что и восприятие его через эмоциональную призму индивидуальных отношений, ценностных ориентаций, мотивов, от которых человек не отказывается, несмотря на отсутствие практической возможности их реализации.

В настоящее время все, кто имеет отношение к типологии, говорят о левом и правом головном мозге. Функциональная межполушарная асимметрия мозга — преобладание его лево- или правосторонней активности. Пока мы сосредоточим внимание на последней.

Мышление правого мозга (его еще называют эмоциональным) таково: оно конкретное, пространственное, образное (художественный тип мышления), невербальное (не связано с центрами речи), синтетическое (целостное восприятие), симультанное (одномоментное схватывание информации). Иными словами, правый мозг определяет чувственный способ познания мира. Дело в том, что в процессе социализации ребенка (овладения стандартами речи, нормами поведения, ремеслом, знаниями) происходит мощное возрастание активности левого мозга. Если, несмотря на это, продолжает лидировать правый мозг, то причиной тому особые обстоятельства. К ним следует, видимо, отнести следующие. Отставание в развитии от сверстников, фиксация эмоционального отношения к действительности, наследственный приоритет первой сигнальной системы, стрессогенные условия жизни, неадекватно высокий настоящим возможностям уровень притязаний личности и др.

Правополушарное доминирование близко понятию Павлова о первосигнальном художественном типе людей. Однако если правополушарная стратегия жизни подчинена подсознанию, принципу получения удовольствий, сенсомоторному способу деятельности — это одно (потребностная психическая активность). И совсем другое (мотивационная психическая активность), когда правополушарная стратегия основана на эмоциональном способе деятельности (высокий тонус эмоциональных центров мозга, врожденные свойства нервной системы, обусловливающие преобладание возбуждения над торможением). В таком случае правополушарная доминанта — феномен сверхсознания.

По мысли П. Симонова, сверхсознание, в отличие от подсознания, призвано не разгружать, а, напротив, нагружать сознание работой, поиском выхода из трудных ситуаций.

Сверхсознание обостряет актуальную ситуацию, а не уходит от ее решения. Все, что не вмещается в рядовое понятие, выходит за рамки традиционного представления или не соответствует идеалам, эстетическим и нравственным чувствам человека, а также все неудовлетворенные чаяния, не желающие мириться с жестокой реальностью, — все это становится достоянием сверхсознания, в котором, как в топке, прежние идеалы, чувства, смыслы, надежды в мучительной агонии погибают, чтобы возродиться переплавленными с помощью высоких энергий эмоций в новые причудливые формы, образы, понятия. Чтобы, избавленная от сомнений, крепче закалилась воля.

К типичным проявлениям сверхсознания относят первые этапы всякого творчества (догадки, озарения, замыслы, гипотезы), сновидения, верования, суеверия, мифотворчество.

Ряд понятий — такие, как «правополушарная стратегия мышления» (В. Ротенберг), «интровертированное чувствование» (К. Юнг) — близки, если не тождественны (в совокупности), сверхсознанию. Карл Густав Юнг приравнивал первоначальные образы восприятия к идеям и эмоциям. Он говорил о том, что эмоции в отличие от мыслей выражают себя не через логику, а в художественной обработке образов, причем так, чтобы решить задачу передачи всех оттенков чувствования в форме, способной вызвать в другом заразительный процесс сопереживания. Аналогично, по В. Ротенбергу, в результате правополушарной стратегии мышления формируется многозначный смысл отражаемой действительности, не поддающийся исчерпывающему объяснению в традиционной системе общения.

Сверхсознание говорит на языке аналогии, ассоциации, метафоры, художественного образа, стремится к афористичности и порождает символы — аффективно насыщенные формы смысла. Ведь эмоция работает наподобие сварочного аппарата, соединяя ассоциации прочным швом смыслообразования. Крепость убеждений, образующихся в такого рода вольтовой дуге, поразительна. Например, старообрядцы ассоциировали двуперстное крещение с двумя перекладинами креста, на котором страдал и умер Христос, а трехперстное с фигой, кукишем и делали из символа далеко идущие выводы: дескать, дьявол вас, никонианцев, метит, а не бог под защиту берет. Крещению тремя перстами они предпочитали мученическую смерть в огне.

Работа сверхсознания с точки зрения мотивационной психической активности в широком толковании ее приспособительного значения — это возбужденная эмоциями творчески-волевая деятельность по разрешению жизненных задач, данных в условиях дефицита внутренних или внешних возможностей их решения. Если при этом сохраняется мотив и человек не отказывается от решения задачи, то она тем самым неминуемо превращается в сверхзадачу. Понятно, что решение сверхзадачи требует дополнительной энергии, мобилизации резервов организма, требует от человека деятельности в режиме сверхнапряжения. И далеко не всегда человек способен справиться с работой в таком режиме. Об этом в следующей главе.

Кризис — это переход какой-либо системы, будь то организм, личность, общество, природа, в такое положение, при котором эта система, не изменяясь, теряет приспособительные возможности. Кризис мотивационной психической активности означает невозможность или неэффективность дальнейшего использования эмоционального способа деятельности, режима сверхнапряжений.

Основным необходимым условием эмоциональной деятельности являются резервы организма, в особенности его энергетические ресурсы. Эмоциональная деятельность, всегда происходящая в условиях дефицита возможностей, условий, неэкономна, энергорасточительна. В крайнем возбуждении, аффекте, слабый человек творит чудеса: гнет железо, бежит марафонскую дистанцию, перепрыгивает через пропасть… Но какой ценой ему это дается! Кладовые опустошаются — человек если не погибает, то стоит на краю погибели, особенно когда стресс приобретает хроническое течение.

Правда, физическую выносливость можно тренировать. «В слове „триатлон“ угадывается нечто хищное, готовое тебя поглотить. Какое-то приближение к истине здесь есть: триатлон может высосать из тебя все соки, вытянуть все жилы. Ибо триатлон — это соревнования, включающие плавание на 4 километра (если точнее — 3,8 км), велогонку на 180 километров и классический беговой марафон 42 километра 195 метров. И секундомер включается в ту секунду, когда ты прыгнешь в воду, а останавливается на финише марафона. Кому взбрело такое в голову? Ведь еще недавно и марафон, всего лишь марафон, считался смертельно опасным спортивным номером…» (Из журнала.)

Существует даже особая — мезоморфная — конституция людей: тип организма, специально приспособленный к режиму физических сверхнагрузок крепостью, силой костно-мышечного аппарата, мощью сердечно-сосудистой и дыхательной систем, соматотоническим темпераментом честолюбивого бойца.

Однако сверхпродолжительный или чрезмерно сильный процесс возбуждения в чрезвычайных условиях дефицита возможностей приспособления в конце концов исчерпывает запасы сил. Высокое напряжение сжигает человека. Стресс сверхнагрузок, сверхусилий переходит в третью завершающую стадию — фазу истощения. Физическое истощение — дистрофия. Нервное истощение — неврастения. Психическое истощение — депрессия.

Все начинается с падения работоспособности. Если при этом дневную усталость можно снять активным отдыхом (переключившись на другую деятельность), восстановить сном, то чтобы справиться с накопившейся усталостью (утомлением), требуется разгрузка от любой работы, длительный отдых или специальные мероприятия по восстановлению. В противном случае происходит нервный срыв. Развивается клиника невроза. Характерным выражением кризиса мотивационной активности является неврастения — самая распространенная форма неврозов. Человек становится нетерпеливым, несдержанным, чрезмерно раздражительным, появляются и нарастают головные боли, сердцебиение, потливость, тремор (дрожание) рук, нарушается сон. Взрывы активности быстро сменяются периодами вялости, сонливости. Преобладает пониженное, мрачное, пессимистическое настроение. Неврастеник бурно реагирует на любой пустяк, но волнение, эмоциональный выброс энергии тут же опустошают его, моментально истощают. Этот феномен, получивший название «раздражительная слабость», — суть неврастении.

Пренебрежение здоровьем, самоотверженность Человека Мотивационного, включившегося в соревновательную гонку за первенство, самоистязание ради искоренения недостатков, борьба со слабостями могут привести к глубоким нарушениям в организме, в частности к истощению. Один пример из клиники психогенной анорексии (потери аппетита на нервной почве), угрожающей смертью от необратимой дистрофии. Наблюдались девушки, болезнь которых в подавляющем большинстве случаев началась и развивалась в подростковом возрасте. Они стойко отказывались от еды и довели себя до таких нарушений, которые создали непосредственную угрозу для их жизни. Среди установленных побуждений к голоданию: высокий уровень притязаний, стремление к самоутверждению и привилегированному положению в коллективе, которые они завоевали хорошими успехами в учении и активным участием в школьной жизни; склонность к полноте (которая, впрочем, их не волновала до подросткового возраста). К подростковому возрасту у них сложился одинаковый в своих главных чертах «идеальный образ» девушки, в котором наибольшее место занимало представление о внешности и стиле поведения — «тонкая стройная фигура», «изящество», «воздушная хрупкость» и т. п. (по сообщению Л. Божович).

В обеспечении высокоинтенсивной, высоконапряженной деятельности, характерной для Человека Мотивационного, незаменимую роль играет сердечно-сосудистая система. Люди, чрезмерно налегающие на эмоциональный способ деятельности, подвержены сердечно-сосудистым нарушениям в первую очередь. Медики выделили группу риска, обратив внимание на обусловленность такого рода нарушений (стенокардия, инфаркт, инсульт) характером человека, режимом его жизни. Вы принадлежите к этой группе, если постоянно спешите, перерабатываете, быстро поглощаете пищу, пренебрегаете отдыхом, снимаете нервный стресс алкоголем, если у вас завышена самооценка, а претензии чрезмерны, если вы один против всех и т. п.

Кризис мотивационной активности может быть следствием отказа со стороны психологической защиты, не способной переживаниями пересилить неудачу. Это может быть юношеский кризис неисполненной мечты: «Помогите! Я устала, запуталась, испортила кучу нервов себе и окружающим. Раньше мечтала о сцене, учила историю театра, изучала поэзию, играла в театре-студии. А потом… Я не знаю, что случилось. Все стремления исчезли. Поступала в пед. (зачем?) — провалилась на первом же экзамене. В ГИТИС — не взяли. Мысли стали страшными, жизнь — бессмысленной. Меняла места работы, как перчатки. После работы в школе пионервожатой вышла из комсомола. Дома — скандалы. Мне еще нет 18…» (Из письма в редакцию.)

Это может быть кризис порушенной веры, неоправданных идей, опровергнутых жизнью идеалов, что, в свою очередь, приводит к нравственной деформации. И тогда наступает реакция ожесточения, гнев направляется не только на других, но и на себя (аутоагрессия). Поведение человека становится вызывающим, он словно напрашивается на скандал, делает все вопреки здравому смыслу, сбережению благополучия, покоя, здоровья, самой жизни, вступает на дорогу, грозящую самоуничтожением. Переживания уже бесплодны, не способны укрепить дух, напротив, только выматывают последние силы. Черная депрессия парализует волю, теряется смысл жизни. Приходят мысли о самоубийстве.

Упор только на волевой метод также бесперспективен. Чем более крепнет воля, тем «железнее» становятся принципы человека — теряется гибкость, необходимая в общении, возрастает неуступчивость, множатся и обостряются социальные конфликты. Человек отчуждается от людей, замыкается в себе.

Экстравертированная воля — давление на других с позиции силы. Постоянные симптомы ее этической ущербности — нетерпимость, раздражительность, окрик. И неудивительно, ведь самоконтроль имеет тенденцию снижаться, когда случаи безнаказанности закономерно повторяются. Воля интровертированная, направленная на самосовершенствование, характерна для тех, кто только в пути наверх, или тех, кто имеет дело не с людьми, а преодолевает неодушевленные препятствия. Но как бы там ни было с волей — на силу всегда найдется сила побольше. Сила силу ломит. И тогда поражение подобно падению со скалы: редко кто собирает кости прежней гордыни, здоровья…

Того, кто постоянно ведет трудное соперничество в надежде на победу, непременно и часто подстерегают мелкие и средние неудачи. Просто необходимо в таких случаях «спускать пары». На вопрос журналиста отвечает королева тенниса Штеффи Граф, уже в 18-летнем возрасте занявшая первое место в мировой табели о рангах:

— Как вы справляетесь с нервным напряжением во время многочасовых матчей?

— Нам, женщинам, это делать гораздо сложнее, чем теннисистам-мужчинам. В последнее время у них стало модным потрясать кулаками, кидать ракетки, крепко ругаться. Все это якобы для того, чтобы справиться со стрессом. Мы же не можем себе позволить так распускаться. Мне помогает избавиться от напряжения рок-музыка. (Из газеты.)

Воля может захлебнуться в ограниченных возможностях организма выдерживать длительное напряжение. Если выдержит центральная нервная система, охраняющая организм от перенапряжения, то грозит не справиться со стрессом какая-либо другая функциональная система — и болезнь проникает более глубоко. Тогда говорят о психосоматическом заболевании. Так, при затяжном эмоциональном состоянии (которое человек пытается преодолеть силой воли, сдерживая гнев, подавляя враждебность) любые не нашедшие выход агрессивные тенденции ведут (через повышенный тонус симпатической нервной системы) к гипертонии, артритам, мигрени, диабету, гипертиреозу.

Заканчиваю разговор о кризисе воли словами Геннадия Бочарова: «Сильные нуждаются в защите… от самих себя. Да — от самих себя. Изнурительный труд по 15–16 часов в сутки три года подряд недопустим. Даже из самых лучших, самых патриотических побуждений. Человек один может немного. И уж, во всяком случае, недолго… Человеку нужны союзники. Единомышленники. Соратники. И чем больше — тем лучше. Пора понять: силы человека не беспредельны».

Мотивационное мышление также балансирует на грани кризиса. Отбор информации по эмоциональным ассоциациям неизбежно приводит к преувеличению одних фактов и безапелляционному отрицанию других. Происходит гиперсистематизация информации и образование уродливой формы убежденности — сверхценной идеи, не поддающейся критическому осмыслению. Сверхценная идея — сплав (на фоне ограниченности знаний, абстрагирующих свойств ума) неудовлетворенных мотивов с практически ни на чем пока не основанной гордыней и подозрительностью в недобрых чувствах к себе окружающих. Формирование сверхценной идеи — первый шаг к маниакальному поиску признаков заговора, к мании величия, бреду преследования, ревности или сутяжничества.

К сверхценным идеям склонна молодежь. Общественные феномены здесь — рост национализма, реваншизма, любых проявлений группового фанатизма.

В отношении к отдельно взятому человеку сверхценная идея — это воинствующий дилетантизм. Дело в том, что убежденность человека значительно сильнее, во-первых, когда что-то открывается ему на девственном фоне невежества, во-вторых, когда падает на подготовленную неудовлетворенностью почву, в-третьих, когда человек доходит до чего-то сам. Происходит откровение, озарение, в котором ухватывается какой-то момент истины, эмоциональным накалом актуальной ситуации возводимый в абсолют, в самое сущностное. Вот почему, в частности, самообразование, имея массу преимуществ, опасно именно догматическими ошибками претензии на истину в последней инстанции. Даже нравственно чистый, талантливый человек, вышедший в люди, опираясь на самообразование, не способен вырваться из пут противоречий ума и сердца. Вот, например, что сказал Горькому Лев Толстой: «Ума вашего я не понимаю — очень запутанный ум, а вот сердце у вас умное».

Эмоциональное мышление, стремясь к целостной картине мира, часто не в силах совместить желаемое с действительным, чувства с рассудком, убеждения с противоречащими им фактами действительности. Многие из нас познали эти граничащие с умопомешательством переоценки ценностей: от измены любимых до переворотов в общественном сознании. Вспоминает Наташа Рапопорт, дочь известного советского патологоанатома, репрессированного в 1953 году по сфабрикованному делу врачей-убийц: «Я терплю, молчу, но потихоньку схожу с ума. Где правда? Где ложь? Где север? Где юг? Почва уходит у меня из-под ног, я совершенно теряю ориентацию».

Незрелый ум, не подготовленный образованием, не способен охватить бессистемно западающие в память сведения. Как отравленные осколки, ядовитые занозы сидят они в сознании. Недаром говорят в таких случаях о «философской интоксикации» — о вертящихся по замкнутому кругу рассуждениях, напыщенных уродливых умопостроениях, ускользающих концах логических связок. Человек пытается домыслить чувствами то, что не способен назвать точно умом. Вспомните деда Щукаря, толкующего по своим загадочным ассоциациям термины словаря, который он изредка читывал в гостях у Макара Нагульного.

Распространенный источник бредового толкования незрелым умом — Библия. Предоставляю слово В. Солоухину: «В деревнях раньше, при размеренном и несуетливом образе жизни, редко сходили с ума. И если объявлялся один сумасшедший, то о нем знала вся округа. И было известно, что самой частой причиной того, что тот или иной мужик „свихнулся“, „тронулся“, была причина, что он начитался Библии. Конечно, каждый с детства, если не с церковноприходской школы, то от родителей, от церкви знал основные библейские мифы, и они были ему понятны… Но когда мужик начинал читать всю Библию, все подряд книги царств, пятикнижие, второзаконие, Эсфиль, Экклесиаста, то прочитанное им (если вообще он понимал там что-нибудь) никак не накладывалось на его склад ума, образ мышления, образ жизни. Стараясь все же осмыслить „святое писание“, стараясь совместить его с реальной действительностью, мужик перенапрягался, ум у него заходил за разум — готово дело… У Лескова в повести „Однажды“…

— Библии начитался.

— Ишь его, дурака, угораздило!

— Да, начитался от скуки и позабыть не может.

— Экий дурак! Что же теперь с ним сделать?

— Ничего не сделаешь: он уже очень далеко начитан.

— Неужели до самого до Христа дошел?

— Всю, всю прочитал.

— Ну, значит, шабаш».

Эмоциональное мышление бороздит зыбкие границы нормы и патологии, точнее сказать, каждый раз ставит вопрос о расширении границ нормы. Оно ставит вопрос, внутренне присущий развитию, диалектически неизбежный, — кто же в настоящий момент болен: отдельно взятый Мотивационный Человек или общество? Раскрываем газету и читаем: «Марина Приставка сошла с ума. Нет, она не кидалась с топором на прохожих, не пыталась выброситься из окна. Она просто решила добиться справедливости на своем родном предприятии… Потом и. о. начальника цеха заявит: „Она больная — тут все ясно. И с большими странностями: всегда ищет правду, не боится идти на конфликт с начальством…“»

Только творческий Мотивационный Человек может внести смысл в застойную жизнь, бессобытийное течение времени. Хорошо сказано Б. Пастернаком в «Докторе Живаго»: «Теперь фронт наводнен корреспондентами и журналистами… К примеру, у одного (я сам читал) такие сентенции: „Серый день, как вчера. С утра дождь, слякоть. Гляжу в окно на дорогу. По ней бесконечной вереницей тянутся пленные. Везут раненых. Стреляет пушка. Снова стреляет, сегодня, как вчера, завтра, как сегодня, и так каждый день и каждый час…“ …Какая странная претензия требовать от пушки разнообразия! Отчего вместо пушки лучше не удивится он самому себе, изо дня в день стреляющему перечислениями… Как он не понимает, что это он, а не пушка, должен быть новым и не повторяться… что фактов нет, пока человек не внес в них чего-то своего…»

Творчество — разновидность мышления. Ближе к эмоциональному типу мышления искусство, поскольку оперирует чувствами, стенографирует словом, рисунком, нотой процесс переживания. Творческий момент здесь — поиск адекватной формы концентрированного выражения чувств. У Э. Хемингуэя читаем: «Слава богу, теперь рассказы у него получались. …Ему нужно было только постараться вспомнить все точно, как было, и решить, что следует опустить, и тогда оставшееся обретало форму. Потом он мог, регулируя яркость световых лучей, как в фотокамере, высветить и усилить детали так, чтобы чувствовался зной и было видно, как поднимается над землею марево. Он знал, что теперь это у него получается».

Говорят, мысль изреченная есть ложь. Это так для тех, кто мыслит языком художественных образов и не находит достойной сильным чувствам формы выражения. Все дело в соразмерности чувств изобразительным средствам. Степень таланта — и плавильная мощь переживаний, и мастерство чеканки этого сплава.

В каждом новом произведении художник материализует какую-то часть своей души, познает в нем себя. Творчество — это осмысление жизни в самом процессе творчества — не до, не после него. Художник целостен, цементируемый только творчеством. «Работа помогала ему собраться, обрести некий внутренний стержень, который нельзя ни расщепить, ни расколоть, ни повредить. Он это знал, в этом и была его сила, потому что во всем остальном с ним можно было делать что угодно». Приведенные цитаты, иллюстрирующие творческий процесс в искусстве, взяты мною из близкого к автобиографическому романа Эрнеста Хемингуэя «Райский сад».

Кризис юношеского творчества как способа познания себя, жизни наступает, когда продукт творчества не находит обратной связи в окружающих — их понимания, признания, что обессмысливает жизнь творца. «Вот я: молодая, красивая двадцатидвухлетняя особа с незаконченным высшим образованием, но законченная дура. У меня двойной перелом сознания, оно болит, как нога в гипсе. С тех пор, как я научилась думать, чувствовать, понимать, я испытываю одну только боль. Кто сказал, что мир нужно пропускать сквозь себя, как через фильтр? К счастью, научилась жить и другой жизнью. Рождаются в воображении немыслимые образы и сюжеты. Мне снятся мои фантастические герои и стихи. Все это лежит мертвой грудой исписанной бумаги. Я сплю наяву, я вижу не то, что происходит на самом деле… Но это никогда никому не понадобится: мир, куда я убегаю от своей скучной и нервной работы, от одиночества, от тоски. Я знаю, что стихи мои бездарны, что мысль моя — скользкая медуза, противная и сопливая. Я ничего не знаю о самой себе, даже имя мое мне кажется чужим и ненужным». (Письмо в редакцию газеты.)

Затянувшийся кризис юношеского творчества — проследим его перипетии. Потребностная психологическая активность, характерная для периода детства, зиждется на подсознании, ощущениях. Детство — чисто экстравертированное бытие здесь-и-теперь, слитность с окружающим миром. Ощущения соединяют. Разум постепенно, в ходе обучения ребенка, расчленяет это неделимое прежде единство словом, понятием, знанием. Образовавшийся разрыв между ощущениями и разумом заполняют эмоции, призванные воссоединить мир в непротиворечивую картину восприятия, если ощущения и слова, долженствующие назвать эти ощущения, определить их смысл, не совмещаются. Юрий Нагибин: «…сокровенное должно находиться в тебе в аморфном виде… в собственном тайнознании для тебя все расшифровано и названо без помощи слов». У Андрея Битова я встретил удивительный образ подсознательных ощущений: «Были они как глубоководные рыбы: под давлением времени, в полной темноте, в замкнутой системе самообеспечения, со своим фосфором и электричеством, со своим внутренним давлением». Когда эти глубинные рыбины начинают шевеление, приходят в движение, человек ощущает немой восторг или тревогу, страстное желание извлечь их на свет божий, рассмотреть, пощупать, назвать… Включается в работу сверхсознание, которое ловит ощущение на эмоциональную ассоциацию, метафору, художественный образ.

Переход из детства в отрочество, в широком смысле, — смена сенсомоторного способа деятельности, основанного на ощущении, подсознании, эмоциональным способом в связи с необходимостью социального самоутверждения при выходе в относительно самостоятельную жизнь, но пока без опыта и знаний, недостаток которых заполняют эмоции. Потеряна детская непосредственность, когда все, что поступает извне, тут же переводится в движение, действие, смех, слезы. Из детства, не омраченного чрезвычайными обстоятельствами, человек выносит впечатления непротиворечивости, чистоты, беззаботности и… накопленные в подсознании ощущения, не осмысленные до поры детским умом.

Но осадок детских ощущений нерастворим в незрелых чувствах отрока. Их хватает только на идеализацию прошлого как воспоминания о светлом периоде жизни. Их недостаточно для исследования истоков своей индивидуальности. Ее первоначальный облик так и остается сокрытым в темных глубинах бессознательного.

Неуспех в обществе сверстников толкает подростка уйти в себя, в мир книг и фантазий. Избегая реальности, умиляясь прошлым и выдумывая будущее, он попадает в ловушку инфантильности. Прорваться же к своей индивидуальности, к смыслу жизни (в том числе пробуя себя в искусстве) можно, лишь испытывая и держа ее удары, а не уклоняясь от них.

Другой механизм подросткового сверхсознания — сублимация — переход энергии неудовлетворенной потребности в энергию социальных устремлений. Отрочество — период полового созревания, что связано с актуализацией потребности быть лидером, нравиться, преодолевать комплекс подростковой неполноценности. Это возраст любви, а любовь, как справедливо считает психолог Ю. Рюриков, — это талант: «…любовь обостряет пять телесных чувств человека — зрение, слух, вкус, обоняние, осязание. Она пропитывает своей энергией весь организм человека, включает все его тайные резервы — и придает всем его ощущениям детскую звонкость и силу. Все пять наших чувств как бы становятся талантливыми — такой поворот совершает любовь в нервных и биологических механизмах нашей психики». Любовь — творческий процесс идеализации.

Подросток чаще влюбляется несчастливо, без взаимности. Кризис любви порождает (через психологическую защиту переживанием) месть — стремление влюбить в себя. Познание безответной любви, полной подчиненности чужой воле, вызывает страх зависимости, потери самоконтроля и мотивационную реакцию испытать могущество власти над зависимым от тебя человеком. Одаренность любить через кризис отвергнутой юношеской любви переходит в садистский мотив влюблять в себя. Поклонение человеку переходит в поклонение карьере, успеху, как средству вызвать поклонение себе.

Поджидает Мотивационного Человека кризисный период отрочества и у другого края его жизни, ближе к старости, когда приходит пора подводить какие-то итоги: для чего живешь, так ли жил. Приходит пора сомнений: отречься от себя — прошлого — или оправдать себя, сохранить прежние ценностные ориентации или пересмотреть их.

Пренебрежение общества, по той или иной причине, к сути человека, которую он пытается выразить творчеством, — одна из распространенных причин мотивационного кризиса зрелого творчества.

Писателя, героя повести Стругацких «Хромая судьба», мучили сомнения: «Никогда при жизни моей не будет это опубликовано, потому что не вижу я на своем горизонте ни единого издателя, которому можно было бы втолковать, что видения мои являют ценность хотя бы для десятка человек в мире, кроме меня самого… кто сейчас в десятимиллионной Москве, проснувшись, вспомнил о Толстом Эль Эн? Кроме разве школьников, не приготовивших урока по „Войне и миру“… Потрясатель душ. Владыка умов. Зеркало русской революции. Может, и побежал он из Ясной Поляны потому именно, что пришла ему в конце жизни вот эта такая простенькая и такая мертвящая мысль. А ведь он был верующий человек… Ему было легче, гораздо легче. Мы-то знаем твердо: нет ничего ДО и нет ничего ПОСЛЕ… Между двумя НИЧТО проскакивает слабенькая искра, вот и все наше существование. И нет ни наград нам, ни возмездий в предстоящем НИЧТО, и нет никакой надежды, что искорка эта когда-то и где-то проскочит снова. И в отчаянии мы придумываем искорке смысл, мы втолковываем друг другу, что искорка искорке рознь, что один действительно угасает бесследно, а другой зажигает гигантские пожары идей и деяний, и первые, следовательно, заслуживают только презрительной жалости, а другие есть пример для всяческого подражания, если хочешь ты, чтобы жизнь твоя имела смысл. И так велика и мощна эйфория молодости, что простенькая приманка эта действует безотказно на каждого юнца, если он вообще задумывается над такими предметами, и только перевалив через некую вершину, пустившись неудержимо под уклон, человек начинает понимать, что все это — лишь слова, бессмысленные слова поддержки и утешения, с которыми обращаются к соседям, потерявшим почву под ногами. А в действительности, построил ты единую теорию поля или построил дачу из ворованного материала — к делу это не относится, ибо есть лишь НИЧТО ДО и НИЧТО ПОСЛЕ, и жизнь твоя имеет смысл лишь до тех пор, пока ты не осознал это до конца». Силу же выстоять дает ему в переживании противоборствующая мысль, вкладываемая Стругацкими в уста Михаила Булгакова, реального писателя-мученика: «Вот вы пришли ко мне за советом и за сочувствием. Ко мне, к единственному, как вам кажется, человеку, который может дать вам совет и выразить искреннее сочувствие… Не хотите вы понять, что вижу я сейчас перед собой только лишь потного и нездорового раскрасневшегося человека с вялым ртом и с коронарами, сжавшимися до опасного предела, человека пожилого и потрепанного, не слишком умного и совсем немудрого, отягченного стыдными воспоминаниями и тщательно подавляемым страхом физического исчезновения. Ни сочувствия этот человек не вызывает, ни желания давать ему советы… Разумеется, людям свойственно ожидать награды за труды свои и за муки, и в общем-то это справедливо, но есть исключения: не бывает и не может быть награды за муку творческую. Мука эта сама заключает в себе награду. Поэтому не ждите вы для себя ни света, ни покоя». Мы знаем, что кризис художника, вызванный социальным вето, наложенным на его творчество, преодолим. Тот же Михаил Булгаков продолжал писать, несмотря ни на что. Его лучшее произведение «Мастер и Маргарита», десятилетия ждавшее своего часа, будучи опубликованным, произвело взрыв в общественном сознании.

Потрясают мир и выходящие за пределы отдельной личности социальные кризисы развития мотивационной психической активности. Эти масштабные катаклизмы не только революции и войны, но и великие переселения народов: «Тогда испанские идальго едут в Америку или на Филиппины, завоевывают целые страны, обретают богатства, на 80 процентов гибнут, а уцелевшие возвращаются измотанными до предела или больными» (Л. Гумилев). Таковы и стресс-потрясения в природе вследствие резкого нарушения экологического равновесия, что обусловливает приступы массового безумства животных. «Большей частью биохимическая энергия живого вещества находится в гомеостазе — неустойчивом равновесии, но иногда наблюдаются ее флуктуации — резкие подъемы и спады. Тогда саранча летит навстречу гибели, муравьи ползут, уничтожая все на своем пути, и тоже гибнут; крысы-пасюки из глубин Азии достигают берегов Атлантического океана и несут с собой легионы чумных бактерий; лемминги толпами бросаются в волны Полярного моря, газели — в пустыню Калахари…» (Л. Гумилев.)

Мотивационная активность — необходимый этап в гармоничном целостном развитии общества и личности, в обретении способности не мириться с обстоятельствами, преодолевать препятствия, мобилизуя потенциальные силы. Кризис мотивационной активности — выход на край исчерпывающихся приспособительных возможностей организма, граничащих с самоуничтожением. Если, несмотря на кризис, мотивационная активность не прекращается, впереди — смерть или тупик. Тупик мотивационной активности — замыкание в ее рамках психики при низкой приспособительной эффективности эмоционального способа деятельности.

Рассмотрим характерные биологические механизмы тупиков.

Преобладание возбуждения над торможением заложено во врожденных свойствах нервной системы холерика. Однако холерический темперамент, помимо такой неуравновешенности, наделен силой, способностью длительное время выдерживать состояние высокого концентрированного возбуждения, то есть длительный период быть работоспособным, сосредоточенным на одной интенсивной деятельности. Если врожденное преобладание возбуждения не подкреплено врожденной же силой нервной системы, а напротив, связано с ее слабостью (феномен раздражительной слабости), то при неудержимом стремлении человека к достижению успеха в жизни, он вступает на путь невротического развития личности. Неврастения как хроническое состояние закрепляется в чертах неврастенического характера. «Примером могут служить люди, с одной стороны, самолюбивые, с другой — не обладающие силой воли, выдержкой и работоспособностью, чтобы добиться более или менее видного положения и завоевать себе право на уважение окружающих. Благодаря этому им приходится обыкновенно оказываться в подчиненном положении, терпеть невнимание, обиды, даже унижения от лиц, выше их стоящих, в результате чего у них образуется громадный запас неизжитых мелких психических травм, создающих общий напряженный и окрашенный недовольством тон настроения. Сохраняя внешнюю сдержанность там, где вспышка раздражения могла бы повредить ему самому, такой субъект тем охотнее разряжает накопившееся у него внутреннее недовольство на лицах, от него зависящих, например, на своих домашних: робкий и малозаметный в обществе, он иной раз дома оказывается настоящим тираном, хотя и неспособным к проявлению действительной силы даже в гневе и переходящим от приступов неудержимой ярости к плачу и самообвинениям». Так писал о неврастениках Ганнушкин.

Врожденное преобладание возбуждения над торможением при слабой нервной системе можно рассматривать как почву неврастенического (гипохолерического) темперамента — своего рода смеси холерика с меланхоликом. Чрезмерная возбудимость, раздражительность здесь сочетается с быстрой истощаемостью, утомляемостью. Социальные следствия гипохолеризма — наличие сильных чувств при слабой воле исполнения, не способной довести сильное чувство до великого дела. Воодушевление уходит в пар, исчерпывая силы, не оставляя ни капли на дело. В результате — частые беспомощные неврастенические слезы сопереживания возвышенным страданиям, героическим поступкам других при чтении книг, просмотре кинофильмов. Таковы и немощные слезы старцев, о которых писал И. Бунин: «Мне господь не по заслугам великий дар дал. Этому дару старцы валаамские только при великой древности, да и то не все, домогаются. Этот прелестный дар — слезный дар называется». Такова по психологическому механизму и сентиментальность большинства людей, не способных в условиях реальной опасности к поступку, но компенсирующих это сопереживанием в условиях безопасности, точнее сказать, в условиях, не требующих от них каких-либо волевых напряжений. Не путайте эту тупиковую слезливость (психологическую защиту способом паразитического присоединения к чужим переживаниям) со слезами сильных людей, воодушевленных идеей деятельного добра. По свидетельству Н. Карамзина, «княжив в столице 13 лет, Владимир Мономах скончался (19 мая 1125 года) на 73 году от рождения, славный победами за Русскую землю и благими нравами, как говорят древние летописцы… Владимир отличался христианским сердечным умилением: слезы обыкновенно текли из глаз его, когда он в храмах молился вседержателю за отечество и народ, ему любезный».

Характеризуя сочетание силы и неуравновешенности нервных процессов, свойственных холерическому темпераменту, Павлов говорил, что «когда у сильного человека нет такого равновесия, то он, увлекшись каким-нибудь делом, чрезмерно налегает на свои средства и силы и в конце концов рвется, истощается больше, чем следует, он дорабатывается до того, что ему все невмоготу». Способность долгое время выдерживать возбуждение (сила нервной системы) при мотивационной активности доводит холерика до состояния истощения. Из оптимального состояния высочайшей работоспособности он переходит к пессимальному состоянию беспомощности, от оптимистического настроения к пессимистическому. Фаза маниакальной деятельности контрастно меняется на диаметрально противоположную депрессивную. Таков каждый раз повторяющийся тупик гиперхолеризма (крайняя неуравновешенность как следствие силы возбудительного процесса).

Поломка в центральных механизмах дозированной регуляции уровня активации, его безудержный рост бросают человека с края максимальной активности на край минимальной. В патологическом случае это явление известно как маниакально-депрессивный психоз. Карл Леонгард выделяет также психоз тревоги и счастья и соответствующий ему аффективно-экзальтированный темперамент. Для лиц с таким гиперхолеричным темпераментом характерны эмоциональная заразительность, сопереживание, достигающее степени экзальтации, бурная реакция по незначительному поводу, притом безудержная, исчерпывающая запасы энергии до дна, до чувства опустошенности. Страсть, увлечение захватывает до глубины души, целиком. Человек либо любит — либо ненавидит, не зная промежуточных чувств. Такие крайности постоянно приводят к конфликтам, к резким обрывам деятельности, к незавершенным начинаниям.

Аффективно-экзальтированный темперамент присущ экстравертированной личности. Что касается интровертированного холерика, то его можно характеризовать как «эмотивную личность» (по терминологии К. Леонгарда). Человек уже не способен стремительно увлекаться, заражаться чужими чувствами, интересами. Его (не менее сильные, чем при аффективно-экзальтированном темпераменте) эмоции направлены вглубь, на изучение одного предмета, в одно любовное чувство привязанности, вложены в одну идею, в один идеал. Эмотивный человек исключительно искренен, впечатлителен, мягкосердечен, слезлив, но впадает в глубокую депрессию при разочарованиях.

Доминанта возбуждения может быть обусловлена патологическим очагом застойного возбуждения в головном мозге (эпилепсия, а также последствия контузий, энцефалитов, интоксикаций). В результате — биологически нагнетаемая нервно-психическая напряженность и тупики эмоциональных действий, лишенных целесообразности, соразмерности. Это мрачно-озлобленные (дисфоричные) с дикими взрывами агрессии (эксплозивные) люди. Формируется эпилептоидный характер. Человека отличают сильные влечения, приобретающие значение сверхценных, непримиримость к преградам, всесокрушающая ярость, тирания, насилие. П. Ганнушкин: «Страстные и неудержимые… они ни в чем не знают меры: ни в безумной храбрости, ни в актах жестокости, ни в проявлениях любовной страсти».

Типичным биологическим тупиком мотивационной психической активности является шизоидный синдром. Термин «шизофрения» происходит от греческих слов «шизо» — расщеплять, разъединять и «френ» — душа, психика. В спектре многообразных, оттеночных проявлений «шизо» имеет значение именно степень этой разорванности сознания. От незначительных несовпадений, стимулирующих творчество, волю, психологическую защиту, до полного расщепления — бредового мышления.

Ощущения, эмоции, чувства, мотивы обособляются от разума, неспособного управлять ими. Такова причина центрального феномена шизоидности — аутизма: потери адекватной связи с внешним миром, глухая замурованность в себе. Мэтр психологии Жан Пиаже говорит о шизоиде как о человеке, перегруженном чувственной информацией. Образуется как бы два Я. Одно — сфера разума (ущербного), другое — сфера чувств (избыточных). Напор, давление этих чувств человек начинает воспринимать как навязанные ему извне, как насильственные желания, мысли, действия. Они неожиданно атакуют его и так же неожиданно обрываются — это уже полный разрыв. И тогда: «…течение ассоциаций может приобретать форму непроизвольного наплыва мыслей (ментизм). Непроизвольный наплыв мыслей часто переживается больными тягостно. Наряду с этим наблюдаются кратковременные состояния „безмыслия“, которые больные оценивают как обрыв, провал, пустоту». Или: «больные убеждены, что их языком двигают, произносят слова, заставляют сидеть, вставать, ходить, превращают в марионетку». Или: «к любимым до того родителям появляется немотивированная злобность, ненависть, к любимой деятельности — отвращение… Часто больные испытывают одновременно противоречивое чувство к близким — ненависть и любовь» (руководство по психиатрии). Отчужденность от собственной воли приводит нередко к мысли, что человек послан на землю выполнить чью-то высшую волю: «Иногда больной считает себя обычным человеком, но призванным особой силой, „таинственным провидением“, совершить великие дела, например… изменить земное существование человечества… В некоторых случаях больные уверены в своем „высоком“ происхождении, „во власти над миром“, в своем „божественном величии“» (руководство по психиатрии).

Все неисчислимые жизненные противоречия чувств и разума по психическому механизму раздвоенности аналогичны шизоидному конфликту. Однако в норме сыщутся различные возможности преодолеть эту раздвоенность — у больного человека таких возможностей нет. До сих пор диагноз «шизофрения» субъективен в рамках той или иной психиатрической школы или государственной медицинской доктрины (многие страны вообще отказались от такого диагноза). Этиология и патогенез болезни неизвестны, ее не за что ухватить объективными методами исследования.

Когда мышление человека способно только к синтетической работе (обобщению признаков по схожести) и совершенно беспомощно к анализу (разделению признаков по их отличию), мотивационная активность приобретает характер паранойи, сверхценных идей (вплоть до бреда преследования, величия, ревности…). Разновидность бреда зависит, видимо, от личностных ценностей человека и обстоятельств его жизни. Но есть и много общего в характере параноиков. Вновь обращаюсь к текстам Ганнушкина: «…это люди односторонних, но сильных аффектов: не только мышление, но все их поступки, вся их деятельность определяются каким-то огромным аффективным напряжением, всегда существующим вокруг переживаний параноика, вокруг его „комплексов“, его „сверхценных идей“»… Они «отличаются способностью к чрезвычайному и длительному волевому напряжению, они упрямы, настойчивы и сосредоточенны в своей деятельности; если параноик приходит к какому-нибудь решению, то он ни перед чем не останавливается… будучи убежден в своей правоте, параноик никогда не спрашивает советов, не поддается убеждению и не слушает возражений… Но и потерпев поражение, он не отчаивается, не унывает, не сознает, что он не прав, наоборот, из неудач он черпает силы для дальнейшей борьбы».

Кратко — о социальных тупиках мотивационной активности. Здесь примерами служат такие экстремистские тенденции в обществе, как шовинизм, национализм, хроническая международная изоляция, экстенсивная экономика… Одним словом, любого рода крайности и сверхнапряжения.

Человек — явление социально-биологическое, точнее сказать — экологическое. Неразрывно и причудливо переплетены социальные и биологические причины и следствия развития личности, общества, природы.

«Это не укладывается в голове», — справедливо говорим мы. Действительно, то, что велико, укорачивается; то, что мало, притягивается за уши — подгоняется под стандарт мышления.

А если все же не укладывается, то на девятом валу эмоций поднимается в сверхсознание, чтобы оттуда вернуться новой формой сознания. Либо тихо уходит в бездну бессознательного, чтобы ночью, в сумерках сознания, тревожить человека шевелением чудовищ, обитателей тьмы.

«Человек — мера всех вещей». Можно сказать по-другому: сознание — мера всех вещей. Не будь сурового ложа сознания, упорядочивающего психическое отражение, из эмоций никогда бы не возникло сверхсознания (работы души и продуктов этой работы — чувств, идеалов, идей). Не было бы и организованного подсознания, куда укладываются на хранение навыки освоенной сознанием деятельности.

Как-то Человек Потребностный, дитя еще совсем, отправился счастье искать. Пошел он по столбовой дороге в тридевятое царство. Идет и песни распевает, природой наслаждается. Люди ему улыбаются, кормят сладко за легкий нрав, любуются красотой ангельской да тем, как он ловко пляшет. И жалеют малого, сирого, не защищенного от напастей, которыми мир полон: жизнь прожить — не поле перейти!

Так, в дороге от одной деревни к другой, от города к городу, продвигался человек да подрастал постепенно.

И вот в одном селении очень ему понравилась жизнь тамошняя — богатая, распрекрасная. Так понравилась, что решил он — вот оно счастье, нашел! Но не спешили его в этом селении привечать. Как назло — в других-то безразличных местах, полюбили, а в этом, желанном, — хоть плачь, только ведь не помогает это. Говорят, а что ты делать умеешь, кроме как петь-плясать? И умер от такого небрежения к себе Человек Потребностный, но тут же вместо него Человек Мотивационный народился.

И стал этот другой человек переживать и мечтать о том, как он богатеям отомстит да завоюет их. Мечтал, мечтал, а жить тоже нужно: пить, есть. Вот и решил пока рядышком поселиться в одиночестве — в лесу, где корма природные есть (богатые перестали давать милостыньку — сам уже большой, говорят, работать надо). Перво-наперво надумал Человек Мотивационный в лесу очень сильным стать. Стал. Пошел, сильный, в селение. Да только посмеялись над ним люди — нашел чем удивить. А еще побили скопом для острастки и для ума на будущее: знай, если один против всех, то никакой силы не хватит; знай наперед, за одного битого двух небитых дают. И умер Человек Мотивационный, а на смену ему родился Человек Целевой.

Переведем теперь этот текст на язык абстрактных понятий.

Потребность — ощущение дискомфорта, возникающее в связи с нарушением равновесия организма в его взаимодействии со средой, первотолчок, побуждение к поиску. Мотив — опредмеченная потребность, эмоционально закрепленное предпочтение, психическое присвоение с попутной фиксацией всех настоящих и будущих препятствий. Потребность умирает в мотиве, переходя в него; мотив, в свою очередь, умирает в цели.

Цель фокусирует психическое отражение уже не на ощущениях потребности и не на эмоциональных отношениях мотива, она целиком сосредоточена на действиях, призванных привести к предполагаемому результату. Возникает задача на подбор действий, ключевых к конкретным условиям, благодаря которым предмет потребности будет присвоен не только психически (идеально), но и физически (практически).

Итак, главное для целевой психической активности — знать благоприятные условия и уметь действовать в них; главное — результат как совпадение задуманного и осуществленного; главное — практика как критерий истины.

Целевая психическая активность — процесс прижизненного обучения и использования обретенных в нем знаний, умений, навыков. Это путь к созиданию того, что не закодировано в генетических программах поведения (инстинктах), что не дано от природы в одаренности (предрасположенности к успешному освоению определенных видов деятельности).

Психическое отражение — субъективное восприятие объективного мира. И разум потому возможен, что отражает причинно-следственные закономерности, лежащие в основе миропорядка, в котором действие приводит к определенному результату, но — только при соблюдении определенных условий. Условия жизни неисчислимы и изменчивы — оттого и не упорядоченный еще сознанием мир полон случайностей, воспринимается порой как хаос. Напротив, постоянные условия становятся базой организованного поведения.

Наш великий соотечественник, изучая физиологию пищеварения, обратил внимание, что предшествующий кормлению раздражитель служит сигналом для выделения пищеварительного сока подопытных собак. Так началось исследование условных рефлексов. Иван Петрович Павлов: «…так как внешняя среда при своем чрезвычайном разнообразии вместе с тем находится в постоянном колебании, то безусловных связей, как связей постоянных, недостаточно и необходимо дополнение условными рефлексами, временными связями… То же относится и ко всему, что нужно для благосостояния организма и вида, как в положительном, так и в отрицательном смысле, т. е. к тому, что надо взять от окружающей среды и от чего надо уберечься. Временная нервная связь — есть универсальнейшее физиологическое явление в животном мире и в нас самих».

Если перед тем как в кормушку собаки будет подана еда, прозвучит сирена — и так повторится несколько раз подряд, — то звук станет признаком появления еды. Установится закономерная связь между событиями. Звук — условный сигнал. Еда — безусловный, подкрепляющий ожидание, раздражитель. Условный сигнал — приобретенное опытом знание о том, что будет после этого. Те животные, у которых вырабатываются условные рефлексы, получают возможность благодаря знанию быть в нужное время в нужном месте — там, где дают, где можно взять, эффективно используя окружающую среду в своих целях.

Необходимые условия в отличие от животного человек имеет возможность формировать сам. Здесь начинается коренное размежевание исполнительного пассивного сознания от активного, созидательного, творческого.

Активно созидая необходимые условия, человек «не мытьем, так катаньем доймет». Однажды в карьере молодого Уинстона Черчилля случилась заминка. Будучи офицером, он одновременно писал военные корреспонденции, пользующиеся успехом, и даже опубликовал роман. Однако в армейской среде, особенно в верхах, литературные упражнения Уинстона вызвали раздражение. В это время Англия готовила военную экспедицию в Африку. Черчилль рвался в ее состав в надежде на новый сенсационный материал, но прошение отклонили. Тогда в дело были пущены высокие связи его матушки — род Мальборо в Великобритании, скромно говоря, что-то да значил! Очаровательная леди Рандольф обратилась непосредственно к главнокомандующему армии. Последовал вежливый, но твердый отказ. Следующим наступательным ходом Уинстон, не страдая застенчивостью, вышел с просьбой о протекции на уровень премьер-министра, который, как было известно, читал его роман и проявил интерес к молодому человеку. Было отказано и премьер-министру! Вновь в борьбу вступила леди Черчилль — и на этот раз успешно, ибо против знания личной жизни и светских интриг никто не устоит. Искусно используя трения между высшими чинами военного министерства, с одной стороны, и командующим — с другой, она добилась прикомандирования сына к экспедиционной армии.

В ходе перестройки наша пресса дружно обличала командно-административную систему, в которой справедливо видела «механизм торможения». С точки зрения психофизиологии никакая власть не может обойтись без этого ставшего пресловутым механизма.

Чтобы что-то делать, необходимо возбуждение. Но чтобы делать то, что необходимо, возбуждение должно быть управляемым. Упорядочение возбуждения, его организация благодаря механизму внутреннего торможения, собственно, и есть высшая нервная деятельность.

Физиология торможения разнообразна. Например, сон как периодическое разлитое торможение, призванное охранять организм от перевозбуждения, истощения, — это одно. Конституция слабой нервной системы, не способной выдерживать высокий уровень возбуждения, — это совсем другое. Когда же торможение генетически заложено в низкой пропускной способности нервной ткани, говорят об инертности и о темпераменте флегматика. Названные виды торможения безусловно-рефлекторной природы. Они автоматически срабатывают в ответ на раздражители, превышающие определенный уровень продолжительности, силы, частоты воздействия. Другое дело — разновидности условно-рефлекторного, внутреннего, торможения, активно способствующего обучению. О них пойдет речь.

Начало условного сигнала, связанное с появлением первого признака необходимого предмета, отделено от появления самого предмета промежутком времени. Этот интервал, событийный разрыв, когда тормозится и прежняя деятельность, и двигательное начало будущей, — великая пауза, необходимое внутреннее условие обучения, которое невозможно без умения сдерживаться, терпеть. Это время целенаправленного внимания, сконцентрированного на вычленении из потока информации примет ожидаемого события, когда надо безошибочно различать (дифференцировать) необходимый сигнал от похожего. Такое дифференцировочное торможение — биологическая предпосылка аналитического мышления. Как показали исследования павловской научной школы, выработка дифференцировочного торможения чрезвычайно трудна, требует большой учебной работы. Дифференцировочное торможение — гарантия безошибочных решений. Анализ — абсолютный слух мышления.

Есть люди, которые будто созданы для того, чтобы анализировать внешнюю среду, устанавливать закономерности (исследователи), подмечать каждую мелочь и обобщать с великой художественной силой достоверности (таким, например, в описании Владимира Лакшина предстает перед нами драматург Александр Николаевич Островский) или постоянно жить, напялив на себя чужую личину под угрозой совершить ошибку (разведчик). Советский разведчик, известный под именем Г.-Т. Лонгсдейл, получивший от королевы за заслуги перед Великобританией звание «сэра», в числе необходимых его профессии качеств выделил следующие. Он говорил о жесточайшем самоконтроле, о неизбежности полного подавления той части Я, которая продуцирует потребности и мотивы, не согласующиеся с целями разведки; о необходимости заморозить, затормозить эмоциональную жизнь (симпатии, антипатии, влечения, соблазны, тщеславие…), раствориться в толпе, стать таким, как все, слиться с окружением, превратиться в невидимку, сосредоточить все внимание на внешних сигналах, уметь подстроиться под любого собеседника, чтобы не вызвать враждебности, обладать великолепной наблюдательностью и памятью, собирать информацию — и анализировать, анализировать, анализировать.

Заинтересованность в полной информированности, самостоятельность в принятии решений, выдержка, выверенная точность действий, высочайший профессионализм в освоении любого дела (универсальная обучаемость) — вот далеко не полный перечень важнейших качеств, формируемых методом дифференцировочного торможения. Это путь приобретения преимущественно умений, а не теоретических знаний или сугубо практических навыков.

Для усвоения последних достаточно систематического повторения, механического заучивания. Основное свойство, способствующее обучаемости методом зубрежки, — прилежание; главное средство — режим. Режим — это упорядоченный во времени условный рефлекс труда, дисциплинирующий, приучающий к последовательности, аккуратности, обязательности.

Лояльность, дисциплинированность, трудолюбие — прекрасные качества большинства людей. «Обыватели» — называем их мы, часто вкладывая в это слово иронию и пренебрежение к мещанству. Между тем обыватель — основа народа, почва, на которой процветает любое государство. Пример Японии и Германии здесь хрестоматиен. Классическое тождество: немец = пунктуальность, лояльность. Гордость арийцев, великий Гёте, говорил: «Лучше несправедливость, чем беспорядок».

Конформизм — свойство психики, заставляющее изменять собственное мнение, восприятие под воздействием мнения, восприятия большинства людей или авторитета. Это свойство сознания — как коллективного разума — за редким исключением присуще в той или иной степени всем, а для низших ступеней развития Человека Целевого — обязательно и сильно выражено.

Великое преимущество рефлекса труда состоит в том, что не надо каждый раз с душераздирающей мукой вытормаживать конкурирующие с деловым «надо» ситуативные потребности, эмоциональные интересы — все происходит само собой, в урочный час, без внутренней борьбы.

Часто дисциплинированность создает условия для развития железной логичности и невозмутимости. Свинчивается узел механических свойств, не оставляющий места чувственности, — и тогда во плоти материализуется схема человека-машины. Вот один из образцов, подмеченный Аллой Калининой с присущей писателям точностью: «На работе Борис был редкий, драгоценный человек. Он двигался медленно, говорил тихо, но, раз включившись, работал уже без перерывов, целый день. Закончив одно дело, так же неторопливо и спокойно переключался на другое. Ему одинаково были даны и умелые, мастеровитые руки, и великолепная память, из которой все мы черпали, как из справочника, и ясный логический ум. Конечно, он не блистал собственными идеями, но идеи — это был бы, пожалуй, перебор. Довольно было и того, что чужие идеи он схватывал на лету и развенчивал мастерски тем же тихим ровным голосом, однако то, над чем стоило еще подумать, он не трогал, оставлял в стороне… в Борисе не было ни желания унизить, ни попытки возвыситься, он был старателен и беспристрастен, он просто работал…»

Отрицательная сторона жесткой дисциплины — формализм: замена процесса мышления, чувствования процессом заучивания, запоминания. И еще одно важное следствие. Такие люди верят только своему опыту, особенно же в то, что чаще повторяется (среднеарифметический уровень мышления).

На основе условного рефлекса можно выработать еще один — это будет сложный условный рефлекс второго порядка. Очень важный момент! Совершен отрыв условного раздражителя от подкрепления внешним действием и практическим результатом. Внешнее действие «отторможено», оттеснено во внутреннюю деятельность. Методика вытормаживания исполнительного звена формирует тип мыслителя (и мудреца, и демагога).

Наличие свободного времени, уединение, книги — социальные условия, благоприятствующие такому методу. Биологическая предпосылка — церебротонический темперамент, проистекающий от конституционального приоритета мозга над мышцами и желудком (потребности тела мизерны).

На основе рефлекса второго порядка можно выработать условный рефлекс третьего порядка и т. д. У собак условный рефлекс третьего порядка вырабатывается в исключительно редких случаях. Человеческий мозг способен к образованию условного рефлекса и сотого порядка… Такова физиологическая предпосылка абстрактного мышления, получающего возможность выйти за рамки конкретной ситуации, перенести операции во внутреннюю (теоретическую) деятельность из внешней, чисто практической.

Но чем более абстрактное мышление отрывается от конкретной действительности, тем больше вероятность ошибочных выводов, исправить которые трудно в силу отсутствия проверки истинности логических выводов критерием практики.

Процесс обучения можно подменить дрессировкой: выработкой желаемых действий, условных рефлексов, если в твоих руках сосредоточена возможность наказывать и поощрять. Игра на страхе и алчности, согласитесь, не лучший метод воспитания. Дети, обучаемые по этой методике, отличники поведения, с предвкушением радости доносят на своих сверстников даже не за пряник, а всего лишь за слово похвалы воспитателя.

Страх и алчность, гипертрофированно развиваясь, со временем становятся единственными мотивами, определяющими жизненный выбор, и средствами воздействия на других для достижения корыстных целей.

Отмеченные разновидности внутреннего торможения — биологические механизмы, лежащие в основе социальных методов обучения, формирования программ целевой психической активности. Назовем программы так: правила (осознанное поведение); навыки, умения, знания (осознанная деятельность). Практически одного из этих четырех наиболее общих продуктов работы сознания без других трех не бывает, но всякий раз что-то получает преимущественное накопление. Для наглядности обособим рассмотрение каждого в отдельности.

Метод внушения правил поведения необъясняемым НЕЛЬЗЯ, запугиванием неотвратимости возмездия за проступок никогда не утратит своей первобытно-религиозной сути: священное охраняется силой, принадлежит высшей власти, требует безусловного повиновения. Кощунственно любое отклонение от канонического поведения, греховна мысль сомнения.

Трудно учить думать, иногда опасно. Трудно учить чувствовать и творить прекрасное (не каждому дано). Все это требует индивидуального подхода. Куда проще и безопаснее оболванивать массы стандартом, вкладывая в мозг уже готовые мысли, чувства.

Говорят, гнев ослепляет. А страх? Многократно преувеличивая все, что послужило его источником, приняло его внешний облик, он учит уважать только силу, возводить ее в культ. Многократно преуменьшая всех, в кого вселился, он порабощает. Границы дозволенного становятся границами сознания, внутри которых благо (благоразумие, благонравие, благонадежность); за их пределами — жупелы инакомыслия, ужасы кары, мрак непредсказуемости, дьявольское наваждение. Страх (запрет, цензура) стережет эти границы от посягательств на их нерушимость.

Априорное внушение понятий «что такое хорошо», «что такое плохо» замещает их переживание и осмысление. Примитивным сознанием рая (послушание) и ада (непослушание) распинается грешное тело на кресте покорности. Проповедь морали подкрепляется испытанным методом приручения — дрессировкой: методом кнута и пряника, воздействующего уже непосредственно на биологические центры ада (неприятно) и рая (приятно). В результате алчность — единственное, что уживается в соседстве со страхом. Все неудовлетворенные потребности и мотивы человека, вытесненные страхом за черту сознания, прорываются в любую отдушину в ужасном обличии алчности: насилием, ложью, воровством, обжорством, похотью… Несовместимы прекрасные христианские заповеди с ветхозаветным методом воспитания людей адом и раем.

Объективные предпосылки такой методологии — сосредоточение аппарата наказания и средств поощрения в одних руках. Поощряется послушание, чинопочитание, лесть, доносы… Преследуются инициативность, критика, вольнодумство, гордость, оригинальность… Общественный идеал — тотальная субординация. Чем меньше свободы в исполнительном звене (регламентируются инструкциями буквально все действия), тем целеустремленнее, налаженнее машина организации. Чем единообразнее, тем правильнее сознание (отсюда выражение «вправлять мозги»).

В такой ситуации человек уподобляется собаке — классическому объекту для выработки простейших условных рефлексов. Служебная собака — идеальный раб: хозяину лижет руки, на всех остальных лает… и терпелива, нетребовательна. Общество приобретает характерную структуру. Типичные фигуры на иерархической лестнице снизу вверх: крепостной — чиновник — сановник — монарх. Названия условны. Такая структура может быть в патриархальных общинах, монополиях, диктатурах, армии, тайных организациях, бандах и в других недемократичных общественных институтах.

«Крепостной». Рабочая скотинка. Не его вина, что он жаден и труслив (смелеет только смешавшись с толпой). Минимум извилин в голове, да и те выпрямлены примитивным однообразием так, чтобы прочно, как в бороздку винтика, входила отвертка управления. «Крепостной» забит обязанностями, не имеет никаких прав перед вышестоящими чинами. Все, что остается от жизненного выбора — смирение, равнодушная покорность судьбе, всегда предстающей в образе насилия. Вот где расцветает христианское смирение перед сильным: если ударят — утрется, промолчит. Правда, за добрым барином жить можно припеваючи: он хоть и ткнет кулаком в морду, зато и милостыню щедро даст.

«Чиновник». Младшее звено управления. Непосредственные контролеры или наставники «крепостных». Озабочены противоречивыми стремлениями. С одной стороны, желание жить тихо, без больших забот, чрезмерных волнений, как все, не высовываясь («я — человек маленький», «моя хата с края», «что мне сверху прикажут, то и делаю»). С другой стороны, испытывают черную зависть к тем, кто вырывается из их среды, опережает в материальном благосостоянии и карьере. Постоянный спутник их жизни — страх выйти из колеи, нарушить инструкцию, потерять место и перспективу служебного роста. Многие из них тайные пьяницы, лентяи, обыватели с психологией «хлеба и зрелищ». Остальные — «люди в футлярах», службисты, перестраховщики.

Среда чиновничества — питательная среда взращивания бюрократа, о котором Андрей Нуйкин высказался так: «Бюрократ, как раковый возбудитель, проникает в живую, функциональную, необходимую клетку общества и заставляет ее (а стало быть, и все общество) работать на себя».

«Сановник». Крупные чины. Достигают абсолютного мастерства в искусстве лицемерия, интриги, обладают обостренным, крысиным чувством опасности, потрясая легкостью перехода от хамства к лести, от чванства к подобострастию. Их алчность не знает границ. «Пушкин еще не написал своего „Скупого рыцаря“, а Бальзак не создал „Гобсека“… все гнусные качества этих героев Пушкина и Бальзака воплотились в последнем фаворите Екатерины…» — так пишет В. Пикуль о князе Платоне Зубове.

В путеводителе среди мертвых душ Гоголь перечисляет верные направления хождения по маршруту из «чиновника» в «сановники». Вспомним Павла Ивановича Чичикова и его биографию. В детстве — вечная пропись перед глазами: «Не лги, послушествуй старшим и носи добродетель в сердце». Наставления, полученные в отрочестве: «Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам. Коли будешь угождать начальнику, то хоть и в науке не успеешь и таланту бог не дал, все пойдешь в ход и всех опередишь. С товарищами не водись, они тебя добру не научат; а если уж пошло на то, так водись с теми, которые побогаче, чтобы при случае могли быть тебе полезными. Не угощай и не потчевай никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше всего береги копейку: эта вещь надежнее всего на свете».

Заветы отца, претворенные в жизнь, дали благие плоды. «Во все время пребывания в училище был он на отличном счету и при выпуске получил полное удостоверение во всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами ЗА ПРИМЕРНОЕ ПРИЛЕЖАНИЕ И БЛАГОНАДЕЖНОЕ ПОВЕДЕНИЕ».

На службе Чичиков прознал, что у начальника на выданье зрелая, обиженная красотой дочь, и воспользовался этим обстоятельством ловко. К наметившейся свадьбе Павла Ивановича повысили в должности, что и позволило ему не доводить ухаживания до брака.

Далее взятки, которые Чичикову посчастливилось получать в больших количествах, поскольку в то время как раз проводилась кампания по борьбе со взятками. Когда же началась кампания по борьбе с неправдой, Чичикову не повезло. Однако урок пошел на пользу, и, устроившись в другом месте (на таможне), Павел Иванович поражал всех честностью и неподкупностью «почти неестественной». Когда же доверие завоевал абсолютное, прокрутил крупную аферу.

Располагать к себе, нравиться всем, от кого зависит твое благополучие, — главное искусство восхождения чиновника наверх. Кто лицемернее среди лицемеров, тому сопутствует успех. «Целый час был посвящен только на одно рассматривание лица в зеркале. Пробовалось сообщить ему множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки…» Ах как хорош Павел Иванович, ну просто душечка!

Заметим здесь, что истероидное перевоплощение, отличается от целевого лицедейства, как вдохновение артиста отличается от кропотливой работы режиссера.

Помните, что лежит между причиной и следствием? Определенные условия. Плохие или хорошие. Так вот: умение жить — это знание потаенных правил того, как попасть в струю хороших условий.

«Монарх». Типична психология паранойяльной подозрительности (заговоры против власти) и маниакальной настойчивости в осуществлении идеи абсолютного господства.

Другая типичная черта «монарха» — сугубо функциональный подход к людям. Валентин Пикуль о Екатерине II: «Отношение ее к людям было чисто утилитарным; встречая нового человека, она пыталась выяснить, на что он годен и каковы его пристрастия. Всех изученных ею людей императрица держала в запасе, как хранят оружие в арсенале, чтобы в нужный момент извлечь — к действию».

Одно дело наследуемая самодержавная власть богопомазанника, освященная законами мирским и духовным, и другое — власть криминальная. Здесь, если ты задался целью создать империю, нужны другие, психологически более изощренные подходы к людям. Благодаря им шло вовлечение в преступный мир не отпетых негодяев, а обывателей, в которых государство привыкло видеть только «винтики», не входя в индивидуальные заботы. Внедряясь в народ, мафия стала на порядок более эффективной организацией, чем банда. Марио Пьюзо — о знаменитом «крестном отце»: «К дону Корлеоне пришло сознание, что он правит своим маленьким миром куда успешнее, чем его враги, — тем, другим, огромным, который постоянно возводит препоны на его пути. И утвердил его в этом сознании бедный люд, который изо дня в день тянулся к нему со всего квартала за помощью — добиться пособия, вызволить парнишку из заключения или пристроить на работу, занять малую, но позарез необходимую толику денег, усовестить домовладельца, который, не внимая никаким резонам, тянет квартирную плату с безработных жильцов. Дон Корлеоне помогал всем и каждому. Мало того, он помогал охотно, с подходом, с лаской, дабы не так горько было человеку принимать благодеяние. Удивительно ли, что, когда наступали сроки выбирать представителей в законодательные органы штата, в муниципальные органы, в конгресс и озадаченные итальянцы скребли в затылках, не зная, кому отдавать голоса, они шли за советом к своему покровителю, крестному отцу — к дону Корлеоне».

Конечно же, не одной дрессировкой прививаются правила поведения. Существуют другие мощные посредники, например подражание, конформизм, эмоциональная заразительность, наконец, критическое осмысление.

В отличие от восточной деспотии западное общество в привитии правил поведения пошло по пути правопорядка, положив в основу законности строгое соблюдение договора, контракта между различными гражданскими слоями. Этот путь, известный еще с рабовладельческих времен Древней Греции, в христианском мире, например, резко отличает лицо католичества от восточного православия, последовавшего за абсолютизмом власти. С. Аверинцев отмечал, что еще Франциск Ассизский рекомендовал пастырям стиль куртуазной вежливости. Он поразился, читая католические трактаты по моральной теологии, частому употреблению в них слова «договор», подчеркиванию прав индивидуума. Юридический дух католицизма требовал в установлении правил поведения золотой середины: учтивости, не допускающей крайностей — экстремизма суровости и кротости, столь характерных для православия.

Правила (образцы) поведения как разновидность идеалов и антиидеалов — достояние сверхсознания. Существует, однако, принципиальная разница, как эти идеалы и антиидеалы образуются. Если в переживаниях, работой души — значит, работой сверхсознания. Если же они изначально вводятся в голову в готовых к употреблению формах, то образуется некое упорядоченное, холодное, неработающее сверхсознание, некий склад псевдознаний и эрзацев чувств. Вместо мотивов — априорные знания что хорошо, что плохо («знаемые мотивы» — по А. Леонтьеву); вместо чувств — условно-рефлекторные эмоциональные действия (смех, слезы, гнев), приличествующие в нужном месте в нужный момент, демонстрирующие причастность к общественному темпераменту; вместо жизни — исполнение социальных ролей (супруга, родителя, функционера на том или ином служебном месте).

Длительное время сознание может быть неменяющимся, статичным. В таком случае представьте его в образе Атланта. Небесная твердь упорядоченного сверхсознания давит на его плечи, ногами же опирается он на землю — на упорядоченное подсознание: на навыки деятельности.

Чтобы образовался навык, необходимо повторение, механическое воспроизведение определенного набора действий. Собственно, это и есть труд, переходящий в трудовой рефлекс.

Человек исключительно репродуктивного труда — биологический робот, ремесленник. Ремесло — навыки рукотворного подсознания. Возможности каждого здорового человека таковы, что для обучения любому ремеслу (на среднем уровне) не нужно ни задатков, ни специальных способностей. При этом в сознании остается язык труда (слово — единственная тропинка, которой сознание связано с под- и сверхсознанием), а навыки переходят в упорядоченное подсознание.

Навыки сурово указывают сознанию границы практических возможностей, реальность целей. Они тормозят полет воображения, выбирают синицу в руках, а не журавля в небе. Предпочтение отдается проверенным, надежным способам. Ремесленник — человек сугубо практический, заземленный, человек жизненного опыта. Истина для него — то, что он видел своими глазами, щупал своими руками.

«Такого животного не может быть!» — сказала пожилая крестьянка, впервые увидев верблюда. А чем отличается от нее пожилой профессор, отрицающий еще не познанные явления природы? Однообразный, изо дня в день, опыт жизни глубоко впечатывает в сознание обыденные представления о миропорядке. И учит практицизму, узконаправленной целесообразности. Всякий предмет, не имеющий обиходного приспособления, считается ненужным. Сергею Тимофеевичу Коненкову запомнилось, как в деревне у себя на родине, когда он лепил скульптуру «Камнебойца», местные крестьяне стали поговаривать, что в Москве этого камнебойца отольют из чугуна, приделают к нему пружины, и получится машина, которая сама будет камни дробить.

Познакомившись в предыдущем разделе с Человеком Навыков (а еще ранее с Человеком Правил поведения), переходим к обсуждению Человека Умений.

В этой, третьей, части книги мы ведем речь о разновидностях Человека Целевого, становление которого определяет такая форма доминирования сознания, когда оно властно подавляет совместную творческую работу с под- и сверхсознанием, используя их в основном в качестве кладовых памяти: подвала навыков (подсознание) и чердака установок (сверхсознание). Но в сознании всегда есть врожденная предпосылка вертикали — в нем заложена этажность развития.

Итак, этаж умений.

Упорядоченное сверхсознание и упорядоченное подсознание становятся логовом предрассудков, стереотипов, упреждающих психическое отражение прошлым опытом или априорным предубеждением. Начало рассудка — в истоках самостоятельного критического мышления, в движении мысли. В случае неудачи деятельность уже не прерывается эмоцией или отказом — ищутся причины ошибок, вносятся коррективы в целевые планы и программы. Действиям предшествует тщательная взвешенность принимаемых решений. Человек до всего доходит мыслью, за что бы ни взялся. Он универсален в своем приспособлении к жизни, докапывается до сути причинно-следственных отношений. У него умные, умелые руки, движимые аналитической работой мозга. Анализ — путь к той самой золотой середине! Способность заглянуть в сердцевину.

Хозяйское отношение к жизни, высочайший профессионализм, выдающиеся организаторские способности взращиваются только на ниве анализа. Аналитики — люди дела, каждое слово которых веско, на вес золота. Говорят они мало, делают много, зорко следя за малейшим изменением ситуации, контролируя в сферах своей деятельности все. Это порода пионеров, самодостаточность которых позволит выжить даже на необитаемом острове.

Однако сугубо аналитический способ мышления ограничен. Кратко сформулировать эту ограниченность удалось Д. Волкогонову в одной из его характеристик Сталина: «Это человек с катехизисным мышлением, который любил все раскладывать по полочкам. „Четыре особенности“ оппортунизма, „три особенности“ Красной Армии, „четыре особенности“ производства, столько-то черт троцкизма: все по полочкам. Но здесь нет глубины диалектики, и это питает догматическое мышление». Итак, начало аналитической работы мышления диалектично, конец — когда все разложено по своим местам — метафизичен. Препарирование, разделение целого на части убивает живое. Аналитик реконструирует живой мир в мир механический, упрощенный, очищенный от примесей, снижающих целевую эффективность механизма.

А теперь взойдем на следующий этаж — туда, где проживает Человек Знаний.

Уходит чувственная компонента опыта, стирается со временем яркость образа — остается бестелесный факт (было — не было). Подробности можно забыть, перепутать, знание трудно избыть. Даже если исчезает оно из оперативной памяти — след остается в интуиции. Конкретное, умирая, переходит в абстрактное, как отходит от плоти в мир теней душа с правого берега Стикса на левый. Кто же Хирон, переправщик из правого мозга в левый? Слово.

Любое слово — абстракция само по себе, мысленное отвлечение от конкретного, чувственного. Если анализ — золотая середина, то абстрагирование, без которого невозможно формирование понятий, — вершина сознания. Высшая проба анализа (кстати, невозможного без простейших операций абстрагирования) уступает высшей пробе абстракции, подобно тому, как технократ уступает теоретику, как рационализатор — родоначальнику научного направления.

Анализ стелется по земле; синтезирующая, обобщающая абстракция рвется ввысь. Все дальнейшее зависит от того, на какой запас знаний опирается абстракция. Если ее стартовая площадка — целостная система знаний, значит, выведет она в иные миры, значит, вывод экстраполируется в новые сферы, значит, происходит открытие «терра инкогнито».

Но люди абстрактного мышления — люди слова — не только мудрецы, энциклопедисты. Когда знания поверхностны — это лентяи, снобы, демагоги, словоблуды, дилетанты, спекулянты красным словцом. Здесь тоже абстрагирование, но оно напоминает блошиные прыжки, а не взлеты мысли. Абстракция — авангард сознания только в том случае, если за ним следуют основные силы: практика как критерий истины. Если происходит восхождение от абстрактного к конкретному. Слово без правды пусто; слово, спрессованное делами, обретает алмазную вечность.

Достаточно по складам прочитать слово «со-знание», чтобы понять, что содержанием его является то знание, которое соединяет людей. Эволюция пошла по пути развития сознания. Чтобы соединиться на основе знаний, необходимо было иметь механизм их вычленения из многообразной, изменчивой природы и передачи из поколения в поколение.

Механизмом сознания стала дискретная (прерывистая) система работы головного мозга. В силу перекрестных связей, существующих в центральной нервной системе, левое полушарие головного мозга взяло под опеку правую рабочую руку, практикой испытующую истинность знания.

Расчленение потока информации на логические звенья, выстраивание, организация действий в строго упорядоченной последовательности (сукцессивные психические процессы) возможны только благодаря механизму дискретности. Какие удивительные феномены дискретного познания стали достоянием человека! Членораздельная речь. Рас-членение хаотической поисковой активности и монолитного инстинктивного поведения на гибкосочленяющиеся цепочки операций. Раз-деление труда между людьми (историческое, а не генетическое, как у муравьев).

Благодаря дискретному механизму сознания человек получил возможность сжато хранить, накапливать и передавать свой опыт в знаниях.

Обучение грамоте, чтение букваря начинается с соединения частей (букв, фонем) в целое последовательно по складам. Так, по складам, анализ входит в плоть и кровь методологии сознания. То, что всегда целостно для правого мозга, для левого — задача на разъединение и последующее соединение частей: не всех, а только отборных, логически стыкующихся. Подле этих операций натурально-целое становится абстрактно-целым — очищенным от чувственных примесей. Более прочное объединение на базе детального расчленения — какая диалектика сознания! Его стратегия — унификация, единообразие, стандартизация, формализация, алгоритмизация — соединение людей на дискретной базе языка, понятий, знаков, законов, правил, действий, которые каждый может освоить в процессе обучения и воспроизвести в процессе деятельности.

Взрослея, человек постепенно переходит от слитного восприятия мира в детстве (потребностная активность) и попыток восстановить образующийся в отрочестве разрыв эмоциональными фиксациями (мотивационная активность) к целевой психической активности, определяющей период зрелости, когда биологическая индивидуальность преображается общечеловеческими знаниями в личность. Вся жизнь теперь распадается на короткие целевые отрезки.

Планирование и программирование жизни неизбежно должны учитывать факторы безошибочности, безопасности, наименьшего сопротивления благодаря адекватному соотнесению внутренних возможностей и внешних условий (целеполагание). Сбор информации, обучение профессиональным навыкам, разделение рабочих функций (среди помощников) и обзаведение нужными связями (союзниками) становятся главными приемами целевой активности. Магическое субъективное «хочу, несмотря ни на что» («хочу сейчас» — потребностная активность, «хочу в будущем» — мотивационная) все более заменяется реальными, объективными «можно, нельзя, надо».

Сознание — одно из качеств психического отражения, но отражение высшее, способное преобразить любые другие психические процессы (например, эмоции, ощущения в чувства, в мысли). Эмоции, ощущения могут временно вытеснить чувства, мысли, но не способны из них сделать нечто качественно новое, что окажется не эмоцией и не чувством, не мыслью и не ощущением.

Преобразующую функцию сознание выполняет с помощью кода — слова (если человек не глухослепонемой), которым вербализует все прочие виды психического отражения. Другие знаки — цифры, ноты, рисунок — проговариваются внутренней речью: один, два, три… до, ре, ми… прямой, круглый, квадратный… Кодируя, называя ощущения, эмоции, человек тем самым осознает их, словно прикасается волшебной палочкой ко всему непонятному, мимолетному, невидимому. Активно используемый запас слов определяет способность к осознанию.

Головной мозг развивается от животного к человеку и далее — от одной эпохи человечества к последующей (филогенез), а также в процессе индивидуального взросления (онтогенез). В последнем случае это происходит с каждым из нас на уже завоеванных филогенезом анатомических площадях мозга.

Функциональное совершенствование идет в трех кардинальных направлениях: затылок — лоб, правое — левое полушарие, подкорка — кора. Иными словами, вперед, влево и вверх.

В первом направлении над анализаторами органов чувств (затылочно-теменные доли мозга) постепенно берут верх, авангардную роль лобные доли (опережающее отражение, принятие решений к действию). Во втором направлении на целостном полотне непрерывной ткацкой работы правого мозга начинает штамповать свои знаки мозг левый, нанося на полотно, как на перфокарту, целевые алгоритмы. В третьем направлении врожденные безусловные рефлексы все более подчиняются условным приобретенным. Так совершается прижизненное продвижение функциональных центров управления по анатомическим структурам мозга.

В процессе обучения навыки, умения, знания, связанные с языком и ручным трудом, становятся достоянием переднего левого верхнего мозга, вытесняя невербализованные функции в задний правый нижний мозг (в дальнейшем будем говорить обобщенно: левый — правый мозг).

Напомню, принцип работы левого мозга (в отличие от правого) — дискретность: все дробится на порции — единицы энергии, информации, логики, действий. Физическая теория признает двойственную природу полей, пронизывающих мир, — непрерывную и прерывистую. Так и мозг человека, создавая психическое поле, работает в двух режимах: перманентном (правый) и дискретном (левый).

Выделим согласно концепции А. Лурия три функциональных блока мозга (энергетика, информатика, управление).

Энергоблок необходим для регуляции уровня активности. Напряженная работа протекает в двух основных режимах энергозатрат: эмоциональном (возбужден весь организм) и операционном (в каждый момент времени напряженно работает только часть организма при относительном отдыхе других его частей). Эмоциональный режим (стихийное формирование доминанты деятельности) — активность правого мозга; операционный — левого, призванного осознанно вытормаживать эмоциональную доминанту, вообще выборочно тормозить все, что бесполезно в конкретном целевом акте.

В информационном блоке распознающая раздражители организация правого мозга известна как первая, а левого — как вторая сигнальная система. Последняя реагирует на информацию, закодированную в смысловых единицах, в знаках. Первая же прислушивается, присматривается. Дети, в которых она преобладает в силу их возрастного развития, до 80 процентов информации воспринимают от окружающих по жестам, интонациям голоса и только 20 процентов — со слов.

Наконец, блок управления, регулирующий двигательную активность. Рассмотрим его чуть подробнее. Лурия выделяет три зоны (первичную, вторичную, третичную). Прежде чем определить задачу первичной зоны блока управления, следует сказать, что согласно концепции Н. Бернштейна об уровнях построения движений, некоторые из них формируются без участия коры головного мозга в субкортикальных структурах. Так, на уровне А (по терминологии Бернштейна) происходит позообразовательный акт, на уровне Б — согласование работы всех мышц тела и создается их пластико-ритмическая композиция. А вот уровень С — перемещение тела в пространстве — требует уже контроля со стороны коры головного мозга. Видимо, первичные зоны блока управления принимают активное участие в координации движений такого рода. Уровни А, Б и С составляют движения, для построения которых не требуется специального обучения.

Вторичные зоны блока управления, по мысли Лурия, ответственны за выполнение системно-организованных движений. Видимо, здесь формируются навыки предметной, в том числе профессиональной деятельности (уровень Д, по терминологии Бернштейна). Это уровень организованного упорядоченного опыта, целевых операций, определяющий ручной интеллект, двигательную память человека. А вот память, хранящая смысловую информацию (знания), входит в хозяйство следующего уровня Е, на котором деятельность моделируется абстрактно, выполняется исключительно внутренними действиями. В этом смысле умения — результат тесного взаимодействия уровней Д и Е.

Третичная зона блока управления — наконец добрались и до нее. Здесь (в лобных долях), как считают нейрофизиологи, место формирования целей, планов, программ деятельности, контроля за их исполнением, коррекции в случае ошибок, санкционирования результата в случае удачи.

Навыки, умения, знания составляют в целом уже задействованный интеллект человека, определяют онтогенетическую активность его ума — потенциал, наращиваемый и приводимый в движение усилиями памяти, внимания, мышления. Если память и внимание — главные психические процессы при пассивном механическом обучении, то умение мыслить — активный инструмент познания, средство самообучения. Оно вступает в силу там, где кончаются знания, навыки, где возникают сомнения, где предъявляется задача на выбор правильного действия.

Стратегия мышления с опорой на ощущения процессуального удовольствия, радости вследствие достаточности возможностей и условий удовлетворения сильных потребностей (одаренность, встречная социальная поддержка, вдохновение) — работа подсознания (интуиция, импровизация), облегчающая работу сознания.

Правополушарная стратегия мышления с опорой на отрицательные эмоции, вызванные дефицитом возможностей и условий, — работа сверхсознания (неотступное думание, рекомбинация образов на основе ассоциаций). В этом смысле можно сказать, что сверхсознание — работа перегруженного отрицательными эмоциями, сильно мотивированного сознания.

Левополушарная стратегия мышления с опорой на логику знаний — работа сознания, организующего стихию эмоций, ощущений, движений в упорядоченное сверхсознание (автоматизированная система правил) и упорядоченное подсознание (автоматизированная система навыков).

Так на высшем уровне регулируются соответственно мотивационная, потребностная и целевая психические активности.

Его формирует ортодоксальное развитие в рамках целевой психической активности, преобладание которой над потребностной и мотивационной свидетельствует о вступлении в период зрелости независимо от биологического возраста.

Ведущее место занимает рациональный способ деятельности, направляющий развитие в русло надежности (наращивание запаса прочности, обеспеченности, защищенности, страховки; плановый переход из настоящего в будущее в обход случайностей).

Основным жизненным кредо, смыслообразующим побуждением к деятельности становится принцип целесообразности в отличие от принципа получения процессуальных удовольствий (Человека Потребностного) и принципа соответствия идеалу (Человека Мотивационного). Согласуясь с принципом целесообразности, человек выбирает ту деятельность, которая с наибольшей вероятностью, проще и экономнее приведет к практическому результату (так называемый «здравый смысл»). Его философия — прагматизм: не хочется, не нравится, не любит, а будет делать, потому что выгодно, на пользу.

Человек Целевой на среднем уровне может освоить любую профессию, но есть ряд основных, в которых он находит себя полностью: служащий (Человек Правил поведения), ремесленник (в широком смысле этого слова: человек, воспроизводящий что-либо — Человек Навыков), бизнесмен (Человек Умений), ученый (Человек Знаний).

Перечень построен в соответствии с тем, на что человек преимущественно опирается в своем деле: с правилами, навыками, умениями или знаниями.

Цвет, символизирующий целевую психическую активность, — синий — цвет порядка и постоянства.

Универсальной обучаемости (в отличие от обучаемости на основе одаренности) способствует прилежание, которое может компенсировать недостаточность задатков и специальных способностей.

Выработку прилежания, в частности, облегчает темперамент флегматика, берущий начало от врожденных свойств высшей нервной деятельности — сильных, уравновешенных, инертных процессов возбуждения и торможения.

Флегматик, по характеристике Павлова, — спокойный, всегда ровный, настойчивый и упорный труженик жизни. Ему легко оставаться спокойным и выдержанным даже при трудных обстоятельствах благодаря врожденной уравновешенности и инертности нервнопсихических процессов. Флегматик терпеливо доводит начатое дело до конца, экономно распределяя силы. Ему свойственны основательность и постоянство.

Выработке прилежания способствуют также особое воспитание ребенка в семье, привитие дисциплинированности, аккуратности, исполнительности, трудолюбия.

Развивается педантичный характер пунктуального аккуратиста. Вот, например, какими штрихами рисует А. Рыбаков портрет одного из героев «Детей Арбата»: «Расческу он держал в дерматиновом футляре, бумажные деньги в бумажнике, монеты в кошельке, карандаш в металлическом наконечнике, чтобы не ломался грифель, записную книжку с телефонами и адресами сохранял годами, вещи любил прочные, еду простую, сытную, только не любил тратить на нее много денег, если придется, мог и поголодать… Как самому хозяйственному, ему поручали в школе все практические дела. Он вел протоколы, принимал членские взносы, подшивал инструкции райкома, составлял отчеты…»

Основной чертой характера в таких случаях становится организованность, а основным свойством организованности — неспешность во всем многообразии ее проявлений: осмотрительность, осторожность, вкрадчивость, степенность, взвешенность решений…

Свойства прилежания могут иметь ярко выраженную компенсаторную окраску. Врачам хорошо известен эпилептоидный характер, призванный заместить недостаточность интеллекта. Таким людям свойственны тщательность изучения подробностей, въедливость, дотошность, вникание в каждую мелочь при неспособности сразу же «схватить» суть, определить основной признак, интегрирующий в себе остальные частные признаки.

Другим отклонением от нормы в рамках формирования акцентуированных черт прилежания является характер психастеника. Он прививается ребенку в атмосфере страха перед нарушением правил поведения. Ненормальное, гипертрофированное чувство ответственности за свои действия вырастает из боязни нарушить запрет, табу. Таких детей еще называют «маленькими старичками» — они малоподвижны, не по возрасту серьезны, осторожны, осмотрительны. Основное свойство психастеника — мучительные сомнения в себе, в правильности выбираемого им действия. Железные цепи самоконтроля сковывают буквально каждое движение. Взрослые люди психастенического склада на работе добросовестны, исполнительны, прилежны. Они по нескольку раз перепроверят, правильно ли выполнено порученное им дело, не забыта ли — не дай, бог — какая-нибудь мелочь. Малейшее сомнение в этом может вернуть психастеника к делу, даже если он находится от места работы за тридевять земель.

Определяющим характерные психофизиологические состояния качеством является преобладание торможения над возбуждением. Целевой Человек всегда что-то притормаживает, чтобы пропустить вперед самое важное.

Состояние произвольно управляемого внимания отличает целевую активность, от потребностной (непроизвольное переключение) и мотивационной (непроизвольная фиксация).

Целевой Человек учится подавлять возбуждение (гигиена нервной системы, профилактика перевозбуждения, стресса), которое всегда чревато непредсказуемыми нежелательными последствиями. Вместе с возбуждением он подавляет и гнев (который, кроме неприятностей, ничего не приносит), и радость (ее благоразумнее скрывать от других). Радости он лишается еще и потому, что все планирует и знает заранее. В ближайшем будущем для него нет загадок и неожиданностей. Следовательно, по закону эмоций (П. Симонов), нет и взрывной силы чувств. Страх — единственная эмоция, которую не дано побороть Человеку Целевому, потому что страх основывается не на возбуждении, а на торможении:

— испуг парализует тело, ужас «леденит» кровь;

— осторожность заставляет спускать все на тормозах;

— ожидание наказания убивает мотивы достижения, а потребности сводит к минимуму, к уровню поддержания основного обмена (тепло, вода, хлеб, сон);

— печать озабоченности, обеспокоенности никогда не сходит с лица человека, испуганного жизнью.

Страх легко закрепляется как условный рефлекс, и тогда его называют «фобия».

Страх может удивительным образом смешиваться с другими эмоциями. Его сочетание с гневом вызывает такое чувство, как гордость — боязнь уронить собственное достоинство. Или такое неистовое безумство, как паника. Или такое болезненное явление, как паранойя, когда страх в профилактических целях побуждает к агрессии против лиц, объективно ни в чем не повинных.

Сочетание страха с радостью известно нам, извините за жаргон, как мандраж (пассивное ожидание счастливого исхода, смешанное с опасением неудачи). Нередко сама радость вызывает тревогу, страх скоротечности счастья. Многие знают робость — священный восторженный трепет перед любимым.

Как ни кощунственно это может прозвучать, но в ответственности, исполнительности, чувстве долга всегда присутствует элемент страха (чистого или в сочетании с гневом, радостью).

Выживание, в том числе забота о продолжении рода — мощнейшая потребность, замешенная на страхе. Она заложена в основу всех целевых инстинктов. У И. Кона во «Введении в сексологию» читаем: «Это особенно заметно у птиц. Например, самка крапивника выбирает себе самца не по его внешности или красивому голосу, а по тому, насколько хорошей, богатой территорией он владеет, от чего зависит благополучие потомства. Иначе говоря, это „брак по расчету“: преимущество получает самец, способный не только быть производителем, но и обеспечить наиболее благоприятные условия для выращивания потомства».

Это первобытный ум — хитрость — простейшие приемы избегания неудачи. Физиологическая основа — механизм внутреннего торможения. Например, условный рефлекс на сигнал, не подкрепляемый практическим результатом, угасает. Для целевой психологической защиты свойствен быстрый отказ от труднодостижимого мотива и поиск легкодоступной цели, таких благоприятных условий, в которых плод падает в руки сам. Но отказ от удовлетворения потребности надо обосновать. И тогда рождается знаменитое: «виноград еще зелен». Себя и других обманывают одним и тем же приемом — ссылкой на объективные трудности. Если же деятельность заведомо не по силам, но категорически требуема сверху как приказ, приходится ее имитировать. Тогда вместо науки появляются лозунги и призывы; вместо искусства — конъюнктура; вместо политики — фраза; вместо дел — торжественные церемонии. А чтобы подстраховаться, обезопасить себя от персональной вины, решения принимаются коллегиально, ответственность разделяется поровну, растворяется в круговой поруке.

Исключительно важную роль внутреннее торможение играет в отказе от любого риска. Ну, например, веско, многозначительно промолчать, если ни бельмеса не понимаешь, или незаметно умолчать, если знаешь слишком много, или заморозить жизнь вокруг себя бумажными инъекциями (инструкциями, справками и т. д.). А кому не известна так называемая «деревенская» хитрость, когда человек не лезет на рожон, а тихо, прикинувшись простачком, выведав слабости противника, бьет его в наиболее уязвимое место? Вообще разведка, сбор информации о другом и утаивание информации о себе — основа любой хитрости.

Вовсе не обязательно что-то знать, уметь, чтобы произвести впечатление умного человека. Достаточно обладать хорошей памятью и, как попугай, повторять за теми, кто пользуется уважением, их мысли, сакраментальные фразы. Такое эхо-сознание, резонерство — надежное средство благополучия в обществе, пример лояльности, верноподданства. Отсюда берет начало и плагиат любого рода, когда чужое выдается за свое (паразитирование чужим умом). Психическое отражение здесь абсолютно, физически идеально. А как прекрасна чеховская Душечка, на защиту которой грудью стал сам Толстой. Вместо того чтобы, по замыслу, высмеять такой тип женщин, Чехов благодаря литературному таланту благословил их — считает Лев Николаевич, сторонник трех классических критериев (дети, кухня, церковь), из рамок которых не должна выходить в развитии своей инициативы идеальная жена.

Разновидностью психофизиологической защиты от напряжения является смех — реакция разрядки на нелепую ситуацию. Фигура осмеяния всегда одна и та же — дурак, дурацкий поступок, дурацкое положение. Смех, защищая от напряжений там, где они бесполезны, продлевает жизнь. Балаганы для народа, персональные шуты для вельмож во все времена служили громоотводом, средством смехоразрядки.

Чувство юмора — отклик на дурацкую ситуацию. Он различен в зависимости от потребностной, мотивационной, целевой психической направленности человека. Потребностной активности больше соответствует заливистый хохот, мотивационной — нервные кудахтающие смешки, едкая или горькая усмешка. А вот для Целевого Человека смех нехарактерен. В крайнем случае, оставив холодными глаза, его губы тронет презрительная или злорадная гримаса.

Когда долго нет стихийно возникающих веселых ситуаций, человек создает их сам, непроизвольно ищет фигуру осмеяния. И опять все протекает по-разному в лицах потребностной, мотивационной, целевой психической активности.

В первом случае характерно стремление «схохмить», «выдать номер», разыграть, поставить человека в нелепое положение, вовлечь в игру дураков, повеселить себя и других (зрителей), подготовить комедийную ситуацию, в которой ничего не подозревающий партнер должен исполнить партию шута. Например, у детей — подразнить, передразнить, покривляться самому.

Во втором случае юмор язвит, сыплет соль на раны, сводится к утрированию, осмеянию каких-либо неприятных черт (антиидеала) или к вытаскиванию «за уши» плохо скрытой неправды. На том юморист и успокаивается. Его оружие — ирония, сарказм. И еще — любовь к парадоксам, которые отражают в принципе те же юмористические ситуации нелепой очевидности.

Что касается юмора в рамках целевой активности, то (цель — дело серьезное, тут не до смеха) это расчетливая издевка; юмор черен, пропитан цинизмом. Цинизм — опошление идеалов, порывов души, анатомирование их и низведение до животной сути. Сила, хитрость, знание закулисных правил игры — вот что правит миром, считает циник. Ему доставляет удовольствие ткнуть восторженного человека «мордой в грязь», сбить радостное настроение или оптимистическое мироощущение, принизить все высокое, чуждое ему, непохожее на него, лучшее, чем он.

Раз уж речь зашла о смехе, несколько слов и о слезах — защитной реакции на беспомощность. При потребностной активности слезы демонстративны, оповещают о трудностях, призывают к помощи и вниманию. Слезы мотивационной активности — стыд. Человек прячет их от окружающих. Он хочет, но не может помочь ни себе, ни другому и плачем облегчает душевную тяжесть. Для целевой активности слезы не характерны. А характерны для психологической защиты от страха и неуверенности церемониальные и ритуально-мистические действия. Они усиливаются при психических заболеваниях, призванные избавить от преследования навязчивых (страшных и крамольных сознанию) мыслей, побуждений (обессии).

Какой физиологический механизм преодоления затруднений работает на потребностную, какой на мотивационную, какой на целевую психическую активность?

Общая активация организма, ощущаемая как императивный позыв, — источник воли, проявляемой в рамках поисковой потребностной активности. Это начало деятельности, протекающей при исходном избытке сил. Главная волевая черта здесь — инициативность.

Волю мотивационной активности питает стресс. Эмоциональный насос выкачивает из организма энергетические резервы. Это деятельность из последних сил. Волевые черты — самоотверженность, непримиримость.

Целевая активность, в отличие от потребностной и мотивационной, базируется не на возбуждении, а на внутреннем торможении. Выжидание, терпение, усидчивость, выдержка — ее отличительные черты. Главное — выработанное, тренированное умение произвольно, по собственному желанию, подавлять вспышки возбуждения, импульсы влечений, эмоций, чувств. Главное — целеустремленность, в основе которой лежит способность вытормаживать конкурентные потребности и мотивы, а вместе с ними те виды деятельности, которые мешают запланированной цели или цели, которую рождают благоприятные условия.

Воля целевой активности направлена на повышение помехоустойчивости, на стабилизацию необходимых условий, совершенствование навыков, сбор информации — на обеспечение надежности. Полный самоконтроль и саморегуляция (самообладание), сведение к минимуму элементов случайности — волевая задача целевой активности. А первой помехой на пути к ее выполнению является стихия эмоций и неуправляемых человеческих чувств.

Различными способами, как позорный плод, вытравливает их из себя Человек Целевой. Например, пунктуальным порядком, чопорной педантичностью. Меня позабавило данное кем-то определение дипломата как такого человека, к которому ежели подкрасться незаметно и пнуть в зад, то он не изменится в лице, ведя в этот момент официальную беседу. В широком смысле слова, дипломат — человек, который никогда не уронит лицо, точнее, ту маску, которую он выбрал как наиболее соответствующую успеху в задуманном деле. Ни на йоту не отклониться от протокола, этикета, выдержать границы уставных правил, церемониала, в корне затормозить, заморозить любой неожиданный импульс — этому приучает школа муштры и самомуштры.

Доступный всем способ власти над эмоциями — йога. С помощью особых упражнений в сознание переводятся сначала функции контроля над вегетативными процессами (тепло, дыхание, сердцебиение и т. д.), затем над эмоциями, чувствами, потребностями…

Другой путь власти над чувствами — волевое развитие логики прагматизма, принуждение себя к принципу целесообразности, выгоды, экономии, механистического упрощенчества, железного практицизма. Никаких пустых мечтаний! Реальность, будни — та первооснова, на которой только и можно построить крепкий и надежный дом.

Все, о чем говорилось, — воля интровертированная, направленная на самоуправление, на достижение внутренней уравновешенности (волевой флегматизм). К слову сказать, уже сформированного Человека Целевого насквозь пропитывает флегма стереотипа: все новое для него либо неинтересно, либо не нужно, либо «хорошо забытое старое».

Экстравертированная воля преодоления своих трудностей за счет организации усилий других людей не менее присуща целевой психической активности. Она выражается в поиске исполнителей (чужими руками таскать жареные каштаны из огня); союзников, которых объединяет против своих врагов; вышестоящих лиц, которых всеми силами стремится заинтересовать (или запугать, собирая на них «компромат»); наконец, деловых партнеров, с которыми совершает товарный обмен (ты — мне, я — тебе). Это еще один путь умерщвления чувств — с головой уйдя в организационные дела, сосредоточить в своих руках власть, средства управления другими людьми: средства информации, средства внеэкономического принуждения (аппарат насилия), средства экономического принуждения (собственность, деньги).

Итак, целевая воля — сознательное подавление всего, мешающего цели. Цель оправдывает средства — таков ее девиз.

Но можно ли умертвить эмоциональную жизнь внутри нас? Считается, что вытесненные чувства находят пристанище в подсознании, развивая там скрытую вулканическую деятельность, которая прорывается то и дело в сознание в странных обликах фантазий, сновидений, в сентиментальности (вспомните, например, характерный сплав педантичности и сентиментальности в немцах), в извращенных неистовой силы желаниях пуританина.

Если следовать нашей точке зрения, то правильнее говорить о сверхсознании как о приюте вытесненных чувств. Подсознание отражает беспрепятственно удовлетворяемый самотек ощущений, инстинктов, потребностей. Напротив, сверхсознание — ограниченное барьерами, остановленное, фиксированное ощущение потребности, обращающее к эмоциям последнюю надежду на свое удовлетворение. Таким образом, вы теперь знакомы как с упорядоченным сверхсознанием правил, так и с неупорядоченным сверхсознанием зарождающихся и вытесненных чувств и мотивов достижения.

Благодаря одаренности Человек Потребностный творит естественно, как дышит. Он не помнит, наверное, в подробностях своих произведений, тем более наизусть. Они как усыпальницы, в которых покоится давно оставленное в прошлом мимолетное я-бытие.

Творчество Мотивационного Человека — попытка нарисовать портрет идеала или антиидеала, от которого автору трудно оторвать загипнотизированный взгляд.

Когда созидает Целевой Человек, он рубит прочный дом. На века. Чтобы жить в нем со всеми удобствами. Каждое новое творение — либо ремонт этого первого здания, либо его расширение, либо нагромождение рядом с ним сараев, хозблока, подсобок.

Адаптируя одну и ту же идею ко всем сферам жизни, конъюнктурно модифицируя ее на все лады, он стремится монополизировать рынок сбыта и канонизировать свое имя.

Человек Целевой в своем творчестве по сути — бизнесмен. И, прогрессируя, неизбежно приходит к организации коллективного разума, типичной формой которого в капиталистических странах является компания. «Компанию, — пишет известный исследователь американского бизнеса Р. Уотермен, — можно представить как пучок умений, навыков, квалификаций и компетенций».

В любом творчестве должен быть завершающий этап, доведение начальной идеи до конечного результата — техника исполнения. Это самая сильная сторона Целевого Человека и единственная, как правило.

Пушкинский Сальери признается наедине с собой в том, что он ремесленник в искусстве, что высший его дар — всего лишь труд да аналитические способности расчленять музыку, как труп.

Человек Целевой в творчестве, безусловно, опирается и на внутреннюю подсказку — на интуицию, но она вырастает из опыта, из большого запаса информации. Вспомним попутно, что интуиция Человека Потребностного — производное природной одаренности, а Человека Мотивационного — эмоциональной ассоциативной активности.

По своей природе целевая активность более соответствует научному творчеству: изучение трудов великих предшественников, методичность в сборе фактического материала, постановка опыта, доверие только к статистике. Элита науки — аналитики-экспериментаторы и абстракционисты-теоретики. Основная же масса целевых людей только тиражирует их оригинальные научные находки и идеи.

Если Человек Потребностный копирует внешнюю манеру, а Мотивационный — заражается от другого чувством, то обработка чужих мыслей — черта целевого подражания. Это и популяризация, и критика, и рационализаторская деятельность… Наросты на теле прамысли.

Основная задача целевого творчества — собрать как можно больше информации, чтобы затем подумать, как с выгодой для себя использовать полученные знания.

Максимально целевое — искусство массового спроса: кино, эстрада… Своими соображениями о характере творчества в жанре эстрадной песни делится телеведущий передач «Песня-86», «Песня-87» Михаил Щербаченко: «Чтобы стать шлягером, песня должна угодить множеству совершенно разных людей. Как быть? Многие композиторы и поэты идут на сознательную нивелировку, на упрощение. Одни делают это радостно и без усилий, ибо только в рамках стандарта чувствуют себя уверенно. Другие ценой немалого напряжения, ломая себя, подгоняют к „среднеарифметическому“ уровню свое музыкальное и поэтическое мышление… Ноты стали липкими. Иногда, впрочем, и не различишь, сознательный это плагиат, или просто срабатывает установка на стертость мысли, на ширпотреб… Все, что написано, должно идти в дело: ни ноты в отходы». (Из газеты.)

Тот же в принципе механизм единомыслия и заданности работает в литературе. Слово философам. Валерий Подорога: «В нашей литературе произошло то, что можно назвать развитием средств механического копирования классических форм литературы. Так постепенно исчезло чувство формы, оно более не культивируется: нормальный писатель более не ощущает напряжения между тем, „что“ он видит, и тем, „как“ собирается это увиденное выразить, он остается бесчувственным к особой жизни языка». (Из газеты.)

Целевому Человеку в искусстве посвятил свою повесть-исследование Сергей Есин, назвав ее «Имитатор». Здесь ум имитируется начитанностью, талант — работоспособностью; успех обеспечивают методы дипломатии, торговли, интриги. Имитатор прекрасно владеет собой, может искусственно вызвать любую эмоцию, требуемую по ситуации. По своей сути и во всех своих проявлениях он копиист.

В другой повести («Временитель») С. Есин остроумно символизирует подмену творческого труда коллекционированием его доведенных до совершенства орудий. «Нет, почему все же у Пылаева такая бешеная любовь к канцелярским принадлежностям?.. Бельгийские скоросшиватели, липкие ленты в красных и желтых футлярах, наборы фломастеров (мейд ин), по которым можно изучать географию, никелированные и позолоченные канцелярские скрепки — извращенная продукция зажравшейся промышленности, коллекция авторучек, пышные, похожие на сметанные лепешки ластики. А карандаши! Иной из них можно положить в нижний венец средневековой деревянной крепости. А точильные агрегаты, напоминающие технику будущего. И какой порядок в этом параде… Пылаев все это любит как ритуальные предметы, которые будто бы могут оказать магическое действие на творчество…»

Напомним, что кризис одностороннего развития в русле той или иной психической активности — такое состояние человека ли, общества, когда его деятельность прежним способом не только не приносит положительного результата, но все более усугубляет отрицательные последствия. Тупик — остановка прогресса, застой и начинающийся регресс. Кризисы и тупики взаимосвязаны.

Напомним также, что необратимый процесс погружения в иждивенчество, в анабиоз инфантильности — тупик потребностной активности, а истощение ресурсов — тупик активности мотивационной. Одностороннее развитие в русле целевой активности ведет в тупик стереотипов: агрессивных стандартов, воинственных предрассудков, табуированных догм. Избавиться от них ох как трудно, порой невозможно. Будь человек хоть семи пядей во лбу, без потребностной и мотивационной активности ему не миновать косности, тисков конъюнктуры, шор прошлого опыта, роботизирующего практицизма.

Стереотип сознания — та же монополия, обусловливающая тоталитарный апломб мышления, а в государственном масштабе диктат застойных методов, тяжелая инерция которых такова, что происходит постоянная десинхронизация с изменяющимися условиями, новой ситуацией.

Бездуховность, отчужденность сугубо прагматического существования общеизвестна. В прошлом рьяные его сторонники — американцы сполна отравились с виду таким полезным продуктом. У нас была другая беда целевой ортодоксальности — окаменевший в законе план, как телега, запряженная впереди лошади, как схема жизни вместо самой жизни.

Человек Целевой не способен вырваться из среднеарифметического понимания нормы, враждуя со всем, что не укладывается в стандарт. Не отсюда ли всплывают эталоны «стопроцентного американца», «стопроцентного немца» и т. д. Не правда ли, от такого нормирования веет фашизмом?

Сознание может выхватить из бесчисленных причинно-следственных связей только относительную истину и не может не довести ее на практике до абсолюта. И когда логичный ум, развивая исходную мысль, упирается вдруг в тупик, а на выручку не приходит следующая относительная истина, то Целевой Человек отказывается от познания, впадает в метафизику Абсолюта. Вспомните хотя бы Паскаля и Ньютона. Именно деловые люди, мучаясь неизвестностью, — постоянные клиенты астрологов, гадалок, хиромантов. Именно Целевой Человек ходит в церковь, чтобы просить защиты и покровительства, купив свечку, торговаться с богом, как и во времена языческих дароприношений, похожих на взятку.

Иррациональность — психологическая защита от безумия, когда ставка на сугубо рациональный способ познания обнаруживает несостоятельность ума, дефицит знаний, особенно перед величием вечных проблем бытия. Мозг охватывает пламя эмоций. Левополушарную стратегию замещает правополушарная доминанта. Происходит переход с целевой психической активности на мотивационную.

Жесткая целевая детерминированность не может проявляться, активно не подавляя достаточно самостоятельной творческой работы подсознания и сверхсознания. Главное достоинство сознания — стремление к надежности — оборачивается со временем главным недостатком, когда «оцивилизованные» под- и сверхсознание выкладываются гранитом установок, то есть фактически прекращают содружественную деятельность. Например, если человек творческой работой, переживанием пытается соединить факты со своими чувствами, отношениями, то свод его сверхсознания составят убеждения. Если же пассивно запечатлевает идеологические, политические, моральные установки общественного сверхсознания, то в индивидуальном сверхсознании они хранятся как предрассудки (общественное сверхсознание отличается от общественного сознания как рафинированные книги, радио- и телепередачи отличаются от живых носителей знаний — людей, творящих историю, в данный момент развития общества в соответствии со своими субъективными интересами).

При стабилизации условий жизни с позиции абсолютного господства формируется жесткое сознание — стратегия удержания статического равновесия, установления по возможности раз и навсегда заведенных порядков. Жесткое сознание характеризуют моноказуальность, железный детерминизм, закручивание гаек, уничтожение вокруг себя многообразия, упрощенчество (низведение социального и биологического до механического), насилие над природой, порабощение людей, умерщвление творчества.

В паре с диктатурой жесткого сознания в противоположной ему социальной позиции абсолютной подчиненности непременно приживается сознание гибкое: моментальная реакция уступчивости, обман, поиск обходных путей и лазеек, воровство, незримая деятельность исподтишка. Это сознание раба, приспособляющееся к любым социально суровым условиям. Оно растекается под давильным прессом во все пустоты, просачивается через все дефекты машины насилия.

Выход из любых тупиков — один — творческое содружество сознания с под- и сверхсознанием. При этом сознание не подавляет и не подменяет собой подсознание и сверхсознание, не только дает им свободу волеизъявления, но и помогает их развитию критическим мышлением, наращиванием в инициативной деятельности потенциала знаний и навыков, преобразованием в самостоятельной деятельности интеллекта знаний и навыков в интеллект умений. Триумвират распределяет функциональные обязанности между собой следующим образом: сознание разгружает сверхсознание («повивальная бабка» души) и, в свою очередь, разгружается не стесненной предрассудками активностью подсознания.

Однако до такой гармонии надо еще иметь возможности и условия дорасти как отдельно взятой личности, так и обществу в целом.

Очевидно, что путь развития человека лежит через совершенствование его сознания. От правого мозга — к левому. Научно-технический прогресс — социальный феномен такой психофизиологической эволюции. От психологической защиты — к творчеству. От эгоцентрического сознания исключительно потребностей тела к экологическому сознанию, которое системно включает в сферу своих забот весь земной шар и околоземное пространство; от надежности на благо «я» к надежности на благо мира. Только разуму по силам достичь обожествляемой возможности полного контроля над биологической жизнью и социальными процессами в планетарном, а затем и сверхпланетарном масштабе.

Остается загадочной судьба человечества в связи с творческим потенциалом правого мозга. Будет ли он высвобожден процессом диалога с компьютером, который все более заменяет человеку активность левого мозга? Тогда следует ожидать возрождения духовной культуры, углубления знания о резервах психики, расцвета парапсихологии, оккультизма как полноправных наук.

Индивидуальное сознание постоянно подключено к общественному, как мозг к кислороду. Возможности сознания изначально несут в себе потенциал общечеловеческого сотрудничества. Но дискретное сознание, как вы знаете, способно к соединению, только проходя циклы разделения. Так обособились культуры разноязычных народов. Так происходило сближение разноязычных народов на базе единой религии.

Уже не один век взаимопроникновение культур идет через духовное искусство, передовую науку, идеологию (в среде интеллигенции), через товарный рынок и туризм (в среде обывателей), через модерн и культуру звезд (в молодежной среде).

Сознание, сохраняя в памяти события, использует их как критерий в своих последующих действиях. Прошлое становится путеводной нитью в будущее. Если Человек Потребностный живет настоящим моментом, а Челевек Мотивационный — отдаленным будущим, исполнением мечты, то Человек Целевой строит завтрашний день только с учетом дня вчерашнего, только отталкиваясь от прошлого опыта. Такова психофизиология исторических корней народов, их культурных традиций, тянущихся из прошлого, несмотря на научно-технический прогресс.

Бегло проследим, как научно-технический прогресс преображал производственные отношения, производительные силы, общественное сознание в целом.

Низшим сознанием, объединяющим людей, являются знания о своем социальном статусе и соответствующих ему правилах поведения в обществе. В этом смысле первобытнообщинный строй еще мало чем отличался от иерархической организации стадных животных. Строгая централизация во главе с вождем, жесткая регламентация поведения; наказание — главный метод воспитания.

Появление орудий породило в лоне такой организации трудовую повинность. Тысячелетиями рука человека нарабатывает рефлекс труда. Формируются навыки массовых профессий — ремесел и земледелия. Земля-кормилица распределяется вместе с рабочим людом среди крупных феодалов, закрепляясь за ними.

В городах сосредоточиваются ремесла, они продолжают совершенствоваться, появляются машины, фабрики, производство товаров встает на индустриальную основу. Общество вступает в капитализм, в котором ценятся прежде всего инициатива и умения людей. Соревновательный принцип продвижения в элиту общества становится основным. Конкуренция стимулирует научно-технический прогресс.

В настоящее время страны передовой технологии вступили в постиндустриальную фазу развития. Главное здесь — творчество и знания. В Японии, например, во многих фирмах на одного занятого приходится до 80 рационализаторских предложений в год. Рационализацией занимаются рядовые рабочие и служащие, премией оплачивается даже неэффективное предложение. Японская экономика базируется на самых перспективных направлениях: биотехнологии, биоэлектронике, создании новых материалов и средств связи, роботов, имитирующих человеческий интеллект, компьютеров. Японцы поставили перед собой задачу к 2000 году перевести экономику на информационную базу, превратить страну в поставщика знаний, воплощенных в наукоемких изделиях, в патентах и лицензиях, в технологии организации и управления производством.

Научно-технический прогресс преобразовал рабочий класс из «синих воротничков» (механический труд) в «золотые» (инженерный труд). Многие рабочие в настоящее время держатели акций своего предприятия и имеют возможность участвовать в управлении им.

Благодаря развитию средств связи, особенно появлению компьютеров буквально в каждой семье, роль точной информации в гармоничном слиянии индивидуального и общественного сознания на благо прогресса трудно переоценить. В этом смысле ноосфера — общественный банк знаний, связывающий людей. Сейчас основным преступлением против человечества становится сокрытие информации. Co-знание в век ЭВМ приобрело мощную техническую опору.

Таким образом, исторически развитие сознания шло поэтапно в следующем порядке смены общественного приоритета: правила поведения — навыки — умения — знания. Природа знаний экологична, поэтому лидирующее место эгоцентричного и эгоистичного сознания в настоящее время мощно оспаривает сознание экологическое.

Какие удивительные, вселяющие надежду сдвиги в сторону развития экологического сознания происходят вокруг! Общим рынком соединилась экономика европейских стран, создаются межгосударственные предприятия, человек имеет право свободного выбора гражданства, растет сознание бережного отношения к природе, к миру, добрососедству, к каждому человеку, к плюрализму мнений.

Рост экологического сознания — может быть, это и есть факт движения к коммунистическому сообществу землян?

Между тремя правителями поделено царство психики. В каждый момент времени активность человека может иметь одну и только одну из направленностей: потребностную, мотивационную, целевую. Границу, межу всякий раз проводит тот способ, которым в настоящее время руководствуется человек в своей деятельности: сенсомоторный, эмоциональный, рациональный. К чему человек прислушивается — к ощущениям (зову тела), к эмоциям (крику души) или к голосу разума — на волну какого из этих психических процессов настроен характером ситуации или своим характером, условиями или возможностями — таков и ведущий способ деятельности. К каким состояниям преимущественно стремится человек — избегать напряжений и искать удовольствия; ненавидеть и любить; не делать глупостей и знать наперед, чем все кончится, — таков и критерий выбора, активный принцип жизни, ее смысл.

Тот или иной ведущий способ деятельности (сенсомоторный, эмоциональный, рациональный) возможен в определенных социальных условиях, при определенных биологических предпосылках. Когда биологический фактор существен, а действие социальных условий длительно, вырабатывается акцентуированный характер. Преимущественное развитие в рамках той или иной психической активности формирует Человека Потребностного, Человека Мотивационного, Человека Целевого.

Если биологические возможности велики и социальные условия благоприятны — это модель облегченной деятельности, предпосылки развития Человека Потребностного.

Если есть дефицит биологических возможностей, социальных условий при большом резерве сил и высокой мотивации достижения — это модель сверхнапряженной деятельности, предпосылки развития Человека Мотивационного.

Если притязания, возможности и условия сбалансированы — это модель надежной деятельности, предпосылки развития Человека Целевого.

Одностороннее развитие в русле той или иной психической активности ведет в тупик. Тупик потребностной психической активности — вечный инфантилизм: нежелание что-либо знать, о чем-либо думать, кроме как о предметах удовольствия. Тупик мотивационной психической активности — истощение сил: соматические, нервные, психические заболевания. Тупик целевой активности — стереотип: налаженный образ жизни, устоявшиеся взгляды. Неподдающиеся перестройке стереотипы — островки омертвенной психики (доказано, что клетки недумающего мозга быстро погибают), признаки старости. Детство и старость — две стороны одной, потребностной, активности. Динамику первой характеризует нарастание ощущений извне и убывание ощущений внутренних; динамика старости обратна: ограждение от новых внешних впечатлений, сосредоточенность на болезненных, все более разнообразных и сильных внутренних ощущениях.

Резкое изменение социальных или биологических условий, тупики и кризисы одностороннего развития — переломные моменты, подвигающие к перемене ведущего способа деятельности как стратегии жизни. Однако тактические переходы с одной психической активности на другую совершаются по многу раз.

Три биоритма — физический, эмоциональный, интеллектуальный, — чередуясь, определяют пик активности тела, души, ума. И, соответственно, предрасположенность к состояниям, оптимальным проявлениям потребностной, мотивационной, целевой психических активностей.

Однако микроциклы биоритмов жестко не обусловливают состояния. Вмешательство социальных детерминант здесь сильнее.

Развитие человека — восхождение по спирали. Проходят мезоциклы отрицания то потребностной, то мотивационной, то целевой активности. На каждом возвратном витке мезоцикла идет обогащение первичных вторичными, вторичных третичными чертами характера, а во многих судьбах — восхождение от психологической защиты к воле и творчеству, от слабости к силе и уравновешенности.

Проходят макроциклы — периоды детства, отрочества, зрелости, старения (возврат в детство, но в ином качестве тела: не растущего, а разрушающегося). И здесь биологический возраст часто не совпадает с социально-психическим развитием.

Три царя в голове — подсознание, сверхсознание, сознание, — уступая друг другу верховную власть, но не теряя взаимопонимания, ведут к гармоничному развитию личности, единству тела, души, ума.

Развитие прогрессивно, если идет в направлении от бессознательного эгоцентризма к осознанному альтруизму. Приблизительная этапность такова: эгоцентризм (получать без труда) — эгоизм (властвовать и подчиняться силе) — альтруизм (защищать, наполнять радостью, совершенствовать жизнь, служить правде, истине).

Развитие может приобретать течение патологическое (дефект), невротическое (хроническое несоответствие притязаниям биологических возможностей и социальных условий), тупиковое (моноактивность), гармоничное (кризисное или бескризисное).

Феномен так называемого нормального человека обусловлен приспособлением к стандартам социальной жизни. Анормальная психика — выход за рамки ГОСТа, будь причиной тому особые обстоятельства наследования, воспитания или других прижизненных социальных и физических воздействий. Как бы там ни было, механизм отражения мира становится иным по сравнению с человеком нормы. Вдохновенный творец, галлюцинирующий сумасшедший, ясновидящий экстрасенс — их объединяет один существенный признак: психический автоматизм. Словно ощущения, образы, мысли управляемы извне.

Поразительно, что социально адаптированный человек (то, что называется — «без проблем»), действующий по неосознанным установкам, рефлексам и навыкам, внушению и конформизму, полагает, будто сам принимает решения. И напротив, когда человек выходит из стереотипов социального реагирования, он испытывает такое чувство, словно действует под диктовку внешних сил (и чем дальше выходит, тем сильнее чувствует).

Поскольку психика сочленена из трех принципиально отличных сфер отражения — сенсомоторного аппарата подсознания, эмоционального аппарата сверхсознания, вербального аппарата сознания, — психический автоматизм также проявляет себя по-разному, а именно: смутными ощущениями тревоги и импульсами к действиям (подсознание), символами, образами, событийными картинами видений (сверхсознание), потоком словесной информации (сознание). Но есть ли материя (будь то вещество, энергия или информация), которую психика не способна отразить ни ощущением, ни эмоцией, ни мыслью? Мы каждый раз останавливаемся у ее границ в нашей способности ответить на этот вопрос. Однако мы с каждым разом расширяем наше представление о мире — и это вселяет надежду, что психика не исчерпала возможности своего развития.

Триединство вырабатывается в каждом социально адаптированном человеке. Однако в отличие от личности обывателя, в характере выдающегося человека сильно выражены все три психических начала, образующие сочетания творческих и волевых качеств целеустремленного профессионала.

Для наглядности рассмотрим взаимодействие потребностной, мотивационной, целевой активности на конкретном примере. ОЛИМПИО — так называл себя Виктор Гюго, приравниваясь к сверхчеловеку, к божеству. Ну что ж, мне показалось это символичным указанием на выбор иллюстрации. Так проследим же его судьбу по книге «Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго», написанной прекрасным биографом Андре Моруа.