Июнь 1917 года. Гений сыска, атлет-красавец граф Соколов, узнав о гибели на океанском пароходе сына, отца и жены Мари, погрузился в страшную меланхолию. Почти месяц он заливал горе в портовых кабаках, где не вспоминали о сухом законе, который в годы войны ввели в России. Наконец, однажды утром он поднялся с постели с твердым решением: все, пора действовать — спасать государя. Теперь после многих опасных приключений он стремился в Петроград. Он не жаждал покоя и уединения. Он хотел одного: проникнуть к заточенному в Царском Селе государю Николаю Александровичу. И не ведал наш герой, что неугомонная судьба уже уготовила ему очередное, пожалуй, самое суровое испытание…

Все рухнуло.

Могучая, громадная Российская империя с хорошо отлаженным, сложнейшим государственным механизмом нежданно рассыпалась. Не стало порядка, не стало закона, исчезли городовые, размножились грабители и насильники, былое изобилие сменилось всеобщим голодом и разрухой.

Россию теперь не боялись враги и не уважали друзья. Ее мог унизить всякий, ибо у государства отсутствовал стержень, который дает силу и прочность сложной государственной конструкции, — у нее не было дисциплинированной армии и не было крепкого правительства. Но еще страшнее было то, что народ не был объединен единой и манящей целью — победить в войне.

Зато был великий раздор. Смута кровавым вихрем гуляла по некогда великой России. Император Николай Александрович под истеричным напором русской интеллигенции и глумливой толпы отрекся от престола.

Все рухнуло.

Власть захватили горлопаны-аферисты, скромно назвавшие свое правительство Временным. Это правительство оказалось совершенно непригодным для управления громадной страной, которая к тому же находилась в состоянии тяжелейшей войны.

Фронт разваливался на глазах. Солдатня, за три года устав от окопной жизни, соскучившись по родному крову и бабьему телу, с интересом слушала хитрых людишек с вороватыми глазами — агитаторов. Эти типы неведомым образом, словно вши окопные, пролезали повсюду, заводились не только в тылу, но и на передовой. Они терлись среди людей, внезапно выскакивали вперед, начинали торопливо, словно пулемет, строчить наяривающим голоском, привычно сыпать словами:

— Товарищи, от кого наши беды? От мировой буржуазии и ее эксплуатации. У буржуев промеж себя уговор — жизнь нашу угнетать. И войну они на вред простым людям начали, дескать, перебейте друг дружку! Товарищи, бросайте оружие и расходитесь по домам. Срочно! Партия большевиков и лично друг солдат и трудящихся товарищ Ленин призывают: «Всю помещичью землю — крестьянам, заводы и фабрики — рабочим». И барахло эксплуататоров — все ваше, товарищи! Не сомневайтесь, метите подчистую. Потому как они награбили, а вы — заслужили.

Выпуливая опасные слова, агитатор все время, как ворона на плетне, вертит головой и, острым черным глазом заметив офицера, тут же соскакивает на землю, норовит смешаться с толпой.

Мели, Емеля, Германия через своих посредников-большевиков за все платит!

Работенка у агитаторов была опасная, порой давно не стриженную голову вместе с пенсне теряли. Но, изощрившись в хитростях, попадались не все, а интерес денежный агитаторы имели хороший. Впрочем, лживые речи падали на подходящую почву. Всходы были зловещими.

Каждая война начинается под звуки патриотических песен, а кончается погребальным маршем.

Все рухнуло.

Наслушавшись смутьянов, начитавшись листовок германской печати, солдаты промеж себя рассуждали: «Воевали-то мы за царя, веру и Отечество, а теперь ничего этого нету. Царя свергли, а про Бога ученые объяснили, что его для свечной торговли попы выдумали. Воевали за Отечество. А где оно? Разве Керенский — Отечество? Тьфу, видимость одна. Так чего в окопах вшу кормить? Может, и впрямь хватит терпеть эту, как ее, эксплуатацию? Айда по домам! Умные люди не попусту пишут: давно пора воткнуть штык в брюхо мировой буржуазии. Будя, попили нашей рабоче-крестьянской кровушки. Теперь мы станем ихнюю, буржуазную, кровь пить да ихнее добро по домам растащим, баб ихних пощупаем, — может, и впрямь слаще наших, крестьянских? Землю помещичью промеж себя поделим. Сами помещиками заживем, разлюли малина! Только спешить надо. Народец нынче наглый пошел, не успеем глазом моргнуть, как без нас все схапают, растащат по избам, вот и поспеем к морковкину заговенью!»

Началось брожение миллионов, с дьявольской гениальностью продуманное в германском Генштабе и поддержанное российскими революционными клоповниками. Разнузданной и алчной оравой солдаты устремились к своим деревням, разбросанным по бескрайним просторам несчастной России. Бежали не с пустыми руками — заплечные мешки набивали до отказа: патронами, гранатами, бабьим платьем, сдирали с окоченелых мертвецов гимнастерки и сапоги, — все в доме сгодится.

Эшелоны облепляли, как саранча, набивались в вагоны — не вздохнуть, не выдохнуть. По нужде не пробраться до тамбура, ибо и в тамбуре стояком стояли, и на крышах лежали, и на подножках и на буферах сидели, откуда, на мгновение забывшись сном, летели на рельсы, превращались в кровавое месиво.

На войну шли, выплясывая под гармонь, высвистывая и горланя непристойные частушки и разухабистые песни. Теперь разбегались тишком и с позором.

Шел страшный 1917 год.

Бывший московский губернатор, бывший товарищ министра внутренних дел России, генерал свиты его императорского величества генерал-лейтенант Джунковский в мае семнадцатого года воевал на Западном фронте, служил командиром Пятнадцатой Сибирской дивизии.

Этот человек был редкой породы и крепкого замеса. Превыше всего он ставил честь русского офицера, а смысл жизни давало служение Отечеству, престолу, Православной церкви.

Неустрашимость в бою, забота о солдатах, неприхотливость в быту — все это для Джунковского не являлось какими-то особыми достоинствами, для генерала это было столь же естественным, как и дыхание.

Джунковского солдаты обожали. К каждому рядовому, пусть самому некудышному, он относился как к близкому человеку, многих знал по имени, интересовался их семьями. Порой укорял:

— Ты, Васька, когда письмо матери писал?

Рядовой ел глазами начальника и с отчаянным восторгом кричал:

— Виноват, господин генерал! Все нет время…

Джунковский укоризненно качал головой:

— Чтобы сегодня же написал, понял? Соображать, глупая башка, надо — мать заждалась… А кормили вас нынче как?

— Спасибо, ваше превосходительство, нечего Бога гневить — хорошо поели: щи с мясом, каша с маслом!

Генерал шел дальше, а солдаты шумели:

— Вот это командир! Да мы за такого головы не пожалеем!..

Действительно, дивизия Джунковского была самой надежной и боеспособной на Западном фронте.

Утром 29 мая Джунковский сидел на стуле около штаба и точил шашку. Шашка была великолепной златоустинской работы, с тонкой золотой отделкой. Еще в 1913 году, когда он прощался с губернаторством, московские купцы поднесли ему шашку в подарок.

И ходил командир дивизии в конную атаку, словно был не седым генералом, а молоденьким офицериком, рубал в отчаянном бою врага, и смотрели на него подчиненные с искренним восхищением.

Из штаба выскочил телеграфист. Это был узколицый белобрысый парень из лифляндцев. В руках у него была лента. Он вытянулся перед Джунковским:

— Господин генерал, вам срочная телеграмма.

— Читай! — кратко приказал Джунковский.

Телеграфист повесил меж пальцев ленту, с расстановкой и заметным акцентом прочитал:

— «Начальник штаба Девятого армейского корпуса Геруа извещает начдива пятнадцатой Сибирской стрелковой дивизии генлейта Джунковского: необходимо теперь же выехать в Петроград для допроса в Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства по делам Министерства внутренних дел. Известить о времени отъезда и сообщить, кому сдано командование дивизией».

Джунковский принял ленту, прочитал ее раз, другой и был весьма удручен содержанием. Однако стал собираться в дорогу.

Офицеры подняли граненые стаканы, пожелали Джунковскому скорейшего возвращения, хотя все по чему-то были уверены: любимого командира арестуют и больше они не увидят его.

— Чего нюни распустили? — Джунковский обвел боевых товарищей взглядом. — Я даже все свои вещи оставляю, знаю, что вернусь.

Произнеся последнюю фразу, Джунковский осекся, поймав себя на мысли, что, вопреки правилу всегда говорить правду, на сей раз лукавит: в возвращение верилось не очень. Махнул рукой:

— Ну, вернусь не вернусь, в любом случае держите в дивизии дисциплину железную! Паршивых агитаторов преследуйте без жалости. Кормежка солдат — особый разговор, хоть сами от голода валитесь, а солдат всегда сытым должен быть. И еще — относительно приказов, которые приходят от членов Временного правительства и военно-морского министра Керенского. — Вздохнул, откашлялся, подыскивая правильные слова. — Приказы следует выполнять неукоснительно — об этом нет нужды говорить, сами знаете. Но… — обвел офицеров хит рым взглядом, подмигнул, — выполняйте, господа офицеры, приказы из Петрограда с разумением, дабы от ваших действий не последовало вреда для дела, а была бы только польза. Поняли?

— Так точно, господин генерал, поняли! — поддержали офицеры. — С приказами Временного правительства только в нужник ходить…

Джунковский строго пресек:

— Лишнего не говорить! Приказы начальства не обсуждают, а выполняют… с разумением. — Взглянул на карманные часы — как бы на поезд не опоздать. — Ну, друзья, уезжаю, а сердце оставляю с вами. Пьем прощальную, на посошок! Как у нас, преображенцев, говорили: за всех больных и в жопу раненных!

Офицеры рассмеялись, на душе от незатейливой шутки чуть легче стало.

…Вскоре генерал Джунковский садился в поезд, направлявшийся в революционный Петроград.

В Минске его поджидала еще одна дурная весть: Верховного главнокомандующего толкового Алексеева заменили Брусиловым.

Ехавшие с Джунковским в вагоне молодые офицеры спросили:

— Почему это назначение так вас огорчило?

Джунковский отвечал с армейской прямотой:

— Слава Брусилова дутая. По натуре своей он лакей и среди офицеров уважением не пользуется.

И действительно, вскоре стало известно: прикатив в новом качестве в Могилев, Брусилов сразу принял заискивающий тон по отношению к местным Советам, держал себя униженно. Дошло до того, что, когда на вокзале его встретила почетная стража, сделавшая ружья «на караул», Брусилов обошел весь строй, здороваясь с каждым солдатом за руку. Все были поражены такой неуместной странностью.

Утром 31 мая Джунковский прибыл в Северную столицу. Странно и жутко было подъезжать к граду Петра — впервые после переворота.

Решил: «Прямиком с вокзала, не заезжая домой, отправлюсь на допрос. Поскорее сделаю дела, быстрее в армию вернусь! А если арестуют, то вещички, что в чемодане, в Крестах пригодятся». Крикнул лихача.

Здоровый, в синем армяке малый с наглым и по-цыгански красивым лицом подкатил на рессорной коляске, колеса на дутиках — для мягкости езды. Переспросил:

— До Зимнего дворца? Это можно! С вас, господин генерал, как раз пять рубликов будет.

— Ты что, братец, очумел? Тут пешком — два шага!

— Топайте себе пешком, теперь демократия, лихачи за двугривенный не возят. Вы, видать, у нас давно не были? Жизнь теперь веселая, свободная!

— Ты, братец, просто разбойник с большой дороги! А почему ты не на войне?

— А это без вас разберемся! А вам надо ваньку нанимать, он за стакан семечек везет. — Извозчик нагло сверкнул глазами и отъехал.

Огляделся боевой генерал да поплелся на ваньке — выезд плохой, лошадка едва тощие ноги переставляет, зато дешево.

Казалось, все на месте: те же дома, улицы, трамваи. Но поразил какой-то отпечаток всеобщего беспорядка и разнузданности. На каждом шагу горы мусора и грязи. Столбы, заборы, дома оклеены листовками и воззваниями. Подумалось: «Прежде Петербург был самым чистым городом Европы. А люди? Раньше были нарядные, улыбчивые, спешащие по своим добрым делам. Теперь все это сменилось мрачными толпами, без дела слоняющимися по проезжей части, кучками стоящими на каждом углу. Масса солдат-дезертиров. Почему их не вылавливают, не проверяют документов? Вон сколько патрулей фланирует, болтается без дела. К продовольственным лавкам — громадные голодные очереди. Как все быстро перевернулось!»

Подъехав к Зимнему дворцу, Джунковский подумал: «Хорошо, что в чемодане теплое белье, мыло, ветчина в консервных банках. Все сидеть веселей будет!» Уже у подъезда знакомые лица — швейцары, лакеи бывшего высочайшего двора. Расспрашивают, не таятся:

— Ваше превосходительство, Владимир Федорович, скажите на милость, когда настоящая власть придет? Побаловался народец малость, да пора и честь знать, порядок навести! — И тихонько: — Как бы государя уговорить, чтобы на трон вернулся. Прежде, не в пример нынешнему, лучше было!

Джунковский усмехнулся:

— Одумались! А в феврале, поди, радовались: «Отрекся Николка!»

— Грешны, батюшка, радовались, потому как дураками были! Вот Бог и наказал за дурость: ни порядка, ни продуктов. Когда это было видно, чтобы нам за два месяца жалованье задерживали? Да и что на него теперь купишь, на наше жалованье? Краюху хлеба и хвост селедки…

— Где, братцы, у вас следственная комиссия?

— И до вас, Владимир Федорович, добрались? Уж кого только не допрашивали! И Протопопов с Хвостовым — это которые были министры МВД, — и князь Андроников, и генерал Хабалов, и Бурцев-разоблачитель, и начальник охранки Белецкий, и бывший военный министр Гучков, и самого, страшно сказать, Плеве притянули, и многих других важных господ. Приезжали сюда, к примеру сказать, своим ходом, на своих рессорных колясках, а отсюда их отправляли на казенном транспорте в Петропавловку. Сидят-с, но чтобы расстреляли кого — об том пока слуха не было. Господи, хоть скорее бы вся эта волынка кончалась! Глядишь, и до нас, рабов, доберутся. Проходите, ваше превосходительство, к Эрмитажу! Допрашивают в запасных комнатах, в тех, где вход с набережной. А вы уже и с вещичками? Это правильно, лучше загодя все предусмотреть. Позвольте, поможем вам…

Большая приемная забита народом, преимущественно чиновного вида, есть несколько дам. Это, как выясняется, свидетели по различным делам. Комиссия их долго не задерживает. Одни входят, другие выходят, но народ в приемной не уменьшается.

То и дело с бумагами в руках снует человек с удивительно знакомым лицом. Джунковский, к своему изумлению, в этом служащем узнает поэта Александра Блока. Думает: «А этот что тут делает?»

Блок тоже узнает Джунковского, вежливо кланяется и протягивает несколько замусоленных листков. Глуховатым голосом говорит:

— Вам, господин генерал, придется подождать. Если желаете, можете познакомиться с Положением о Чрезвычайной следственной комиссии.

— Желаю! — И, откинувшись на спинку стула, Джунковский читает: «Чрезвычайная следственная комиссия учреждается… для расследования противозаконных по должности действий лиц. Предоставляется право расследовать преступные деяния… Возбуждение предварительного следствия, привлечение в качестве обвиняемых, а также производство осмотра и выемок почтовой и телеграфной корреспонденции производятся с ведома следственной комиссии… Акты окончательного расследования комиссия представляет со своим заключением генерал-прокурору для доклада Временному правительству. Подписано министром-председателем князем Львовым, скреплено министром юстиции Керенским 11 марта 1917 года».

Джунковскому даже стало любопытно: какие такие он совершил преступления? За всю жизнь чужого алтына не взял, и на тебе: допрос, следствие и кандальный звон!

После трех часов ожидания подходит секретарь и торжественно возглашает:

— Гражданин Джунковский, вас приглашает следственная комиссия.

В просторном, с высоченными потолками зале — длиннющий стол, покрытый зеленым сукном. За столом большинство знакомых физиономий. Председатель — балагур и картежник с сытым веселым лицом присяжный поверенный Муравьев, слева — всегда отличавшийся бестолковостью сенатор Коцебу, справа — бывший прокурор Петербургской судебной палаты, страдавший запоями Завадский, главный военный прокурор Апушкин, специалист по буддизму и фольклору академик Ольденбург и прочие, менее значительные деятели.

Джунковский стоит перед этими людишками и по привычке мечтает: «Хорошо бы вас, гладкомордых, в атаку послать! То-то со страху в порты наваляли бы, вонь до Петербурга дошла бы. А сейчас с умным видом вопросы станут задавать».

Несколькими минутами прежде, попивая кофе в комнате отдыха судей, председательствующий Муравьев весело рассказывал Завадскому, как вчера на Лиговке князь Вихров навестил известную актрису Цветкову. В разгар свидания вернулся муж, цирковой атлет Валентин Силаев, сграбастал князя и голым вышвырнул в окно со второго этажа. Князь на время укрылся в комнатушке дворника, прежде чем ему принесли одежду. Десятки прохожих видели князя голым, и эта история уже попала в газеты.

Завадский знал эту историю, но приличия ради выслушал ее, взглянул на брегет и произнес:

— Николай Константинович! Пора начинать.

Муравьев, словно актер перед выходом на сцену, в момент изменил выражение лица, напустил на себя серьезную мину, поправил на сальной переносице золотое пенсне, перед зеркалом вспушил душистые баки и распорядился:

— Господа судьи, все готовы? Выходим!

Муравьев, в бытность Джунковского губернатором Москвы, несколько раз обращался за помощью к нему, и Джунковский неизменно бывал любезным, всегда оказывал содействие.

Теперь Муравьев намеренно не желал вспоминать об этом эпизоде их отношений, наоборот, считал признаком порядочности быть с Джунковским очень строгим. Судьи уселись за стол, с любопытством поглядывая на допрашиваемого.

Едва кивнув на приветствие Джунковского, Муравьев сытым голосом, вальяжно развалясь в кресле, спросил:

— Гражданин Джунковский, вы предупреждаетесь, что за дачу ложных показаний несете уголовную ответственность согласно соответствующим статьям Уголовно-процессуального кодекса Российской империи. Переходим к существу дела. В феврале пятнадцатого года вы приняли должность товарища министра внутренних дел. Так?

Джунковский старался быть серьезным и уважительным, но ему мешала мысль, что весь этот допрос — насмешка и все это какая-то детская игра взрослых холеных мужиков, создающих видимость чего-то очень важного, чем они занимаются. И невольно он говорил тем тоном, каким терпеливые няни объясняют прописные истины своим малолетним глуповатым подопечным.

— Я вступил в должность пятого февраля тринадцатого года и сдал ее шестнадцатого августа 1915 года.

— Владимир Федорович, скажите откровенно: какие изъяны вы нашли в Департаменте полиции? Нас особенно интересует политический розыск. Хотелось бы, чтобы вы осветили вопросы секретного сотрудничества. Это правда, что на жалованье полиции состояли лица, бывшие членами революционных организаций?

— Первым делом я занялся корпусом жандармов, я желал сделать из него боевую единицу на железнодорожном транспорте, ибо железные дороги играют важную стратегическую роль. Другое важнейшее дело — агентура в войсках. Иметь агентов-солдат — это разврат и развал всей армии.

Джунковский рассказывал интересные вещи. Следователи слушали с любопытством. Муравьев задумчиво жевал бороду, и на его румяном лице было написано: «Вот как я тебя! Все изменилось под нашим зодиаком, эка я тебя поставил…» Неотрывно глядя в рот Джунковского, застыл сидевший за отдельным столиком поэт Блок.

Когда Джунковский закончил, Муравьев глянул в бумагу, подготовленную для него секретарем, многозначительно спросил:

— Очень хорошо — военная агентура. Мы к ней, знаете ли, вернемся. Теперь не припомните ли что-нибудь об агентуре в средних учебных заведениях? Вам ведь есть что сказать?

Джунковский на некоторое время задумался, потом, подбирая слова, неспешно произнес:

— Однажды потребовались имена сотрудников по какому-то делу, и я вдруг увидал: гимназист седьмого класса, шестого… Меня это возмутило. Я приказал: «Впредь ни один учащийся в агентуре не должен числиться!»

— Очень интересно. — Муравьев постукивал тупым концом карандаша о крышку стола. — Расскажите о каких-либо, так сказать, конкретных фактах… Ставили, скажем, тайную типографию?

— Да, была такая мода — силами полиции открывать для революционеров типографию, а потом ее накрывали и получали за это ордена. Провокация — дело недопустимое.

— А конкретно все-таки что-нибудь…

— Ну, когда я был еще губернатором, с провокационной целью устроили побег тринадцати заключенным женщинам, замешанным в терроре, а потом ни одну не сумели поймать. Я приказал наказать виновных, но провокации изжить никогда полностью не удавалось. Впрочем, то, что я вам говорю, это прописные истины, они известны любому сотруднику охранки, незачем меня было вызывать с передовой позиции.

Козлобородый заикающийся Коцебу строго прикрикнул:

— Н-нам указывать н-не надо!

Муравьев согласно встряхнул кудрями:

— Да, Владимир Федорович, вы, так сказать, отвечайте только на вопросы. Пока что мы вас допрашиваем, а не вы, так сказать, нас…

Джунковский усмехнулся.

Допрос продолжался еще часа три.

Муравьев вспомнил, что сегодня он идет в гости к отцу жены, а времени уже четвертый час и надо допросить еще нескольких из тех, кто вызван и ждет в приемной. Он заторопился, задал несколько пустяковых вопросов и решил: «Надо его и завтра вызвать! А то начнет звенеть, дескать, из-за ерунды с линии фронта командировали! Архив охранки у нас в руках, скажу секретарю, он вопросов подготовит вагон и маленькую тележку!»

Звякнул в настольный кнопочный колокольчик, обращая внимание коллег, сидевших за столом:

— Владимир Федорович, на сегодня хватит! Допрос продолжим завтра. Ровно в десять ноль-ноль ждем, так сказать.

Джунковский удивился:

— Но мне на фронт надо быстрей возвращаться! Я все разъяснил…

Муравьев, желая досадить бывшему губернатору и показать, кто есть власть, добавил:

— Позвольте, сударь, мне знать, «все» или «не все», — и, словно злая сила в ребро толкнула, неожиданно для себя строго произнес: — Мы, так сказать, и завтра не успеем закончить. Как минимум три дня будем работать, ведь у нас и другие подследственные есть…

Два следующих дня были похожи на первый. Муравьев, а порой и члены следственной комиссии задавали какие-то вопросы, Джунковский кратко, но вразумительно отвечал.

Интересовало следователей все на свете, ибо их целью было найти хоть какое-нибудь слабое звено в деятельности Джунковского. Собственно, ради этого его и вызвали с фронта. Вновь говорили о провокации, о причинах разногласий Джунковского с директором Департамента полиции Белецким.

Чуть не час давал объяснения по поводу ближайшего сподвижника Ульянова-Ленина — провокатора-большевика Малиновского, которого полиция протащила в Госдуму.

— Я в принципе был против этой акции, а провокатора провели тайком от меня, — объяснил Джунковский. — И всегда считал, что нельзя оказывать давление на избирателей при выборах в Государственную думу.

Муравьев с нажимом, словно схватил за руку преступника, гневно воскликнул:

— А вы, как московский губернатор, не знали, что большевик Малиновский три раза судился, так сказать, за кражи со взломом? Это был обыкновенный уголовник, и по закону он не имел права быть избранным!

— Я все это узнал лишь потом, позже.

На третий день расспрашивали о секретном фонде полиции, к которому Джунковский не имел отношения и которым никогда не пользовался. Затем речь зашла о Распутине, с которым у Джунковского если и были отношения, то самые неприязненные.

Наконец, председательствующий вытер пот со лба и покрутил головой:

— Мы, так сказать, хорошо поработали. У господ членов комиссии нет вопросов? Вы, Владимир Федорович, свободны. Объявляю перерыв на обед.

Джунковский облегченно вздохнул и направился к выходу. В приемной его догнал поэт Блок. Он как-то странно, сбоку, взглянул на генерала и глухим, едва слышным голосом, словно стесняясь, прошептал:

— Александр Федорович Керенский, зная о вашем допросе, просил меня передать… приватно, — и протянул пакет. — Завтра в одиннадцать утра ждет вас у себя, в Морском министерстве.

— А почему приватно?

Блок потупил красивые оленьи глаза:

— Понятия не имею. Сейчас вообще многое делается секретно.

— Большое спасибо, Александр, простите, запамятовал отчество!

— Александрович! — подсказал Блок. Он шел рядом, словно желая продлить беседу.

Джунковский приличия ради спросил:

— Как нынче, стихи пишутся?

Блок взглянул на Джунковского безумным взглядом. Лицо его было измучено, оно выдало душевные страдания.

— Какие стихи? Все погибло, впереди апокалипсис, конец света…

Джунковский возразил:

— Не надо поддаваться унынию, Александр Александрович! Вы знамениты, талантливы, вам надо творить…

Блока словно прорвало. Он заговорил как-то спутанно, отрывисто:

— Ах, зачем творить! Наша интеллигенция уже столько сделала дурного, что на двадцать поколений хватит, не расхлебать. Все требовали революцию, свержения… Ну, свергли… Еще хуже сделалось, совсем плохо. Война вот… Скажите, правда (мне Горький передавал, сам слыхал как верное от фронтовика): в сырых окопах офицеры используют солдат вместо матраса: укладывают их в жижу, а сами ложатся сверху, чтобы комфортней было? А, неужели правда? Ведь это бесчеловечно, солдат тоже душу имеет.

— А вы сами в это верите?

— В наши дни девальвации моральных ценностей и оголенной беспринципности все возможно.

— Горький сказал вам чушь, этого не бывает. Лживые слухи распространяют большевики и газетчики, оплаченные кайзером. Поверьте мне, Александр Александрович, такого офицера тут же отдали бы под военный трибунал. Нынче беда в ином: солдаты выходят из повиновения, сплошь и рядом не желают подчиняться приказам офицеров, бегут с фронтов.

Блок, кажется, не слушал, угрюмо глядел куда-то в паркет. Вдруг он резко поднял глаза, и зрачки у него болезненно расширились.

— А как теперь, после этой ужасной войны, быть с человечеством? Ведь оно больно, и больно неизлечимо. Для чего Эвересты трупов, горькие океаны крови? Кому это надо? И вы, ваше превосходительство, принимаете участие в этом всемирном преступлении. Нет, я вас, Владимир Федорович, не осуждаю, я не имею права на такую роскошь — на осуждение. Но я спрашиваю: кому это безумие надо? Вот вы — военный начальник, а этого не знаете. И государь Николай Александрович не знал. И Керенский подавно ничего не понимает. А я поэт и потому правду прозреваю.

— И в чем она, ваша правда?

— А в том, что человечество давно сошло с ума. Ведь отдельные люди лишаются разума, вы не станете возражать?

— Нет, не стану.

— Так и вся многомиллионная масса свихнулась, и поступки ее необъяснимо дики, неразумны. Но если индивидуума можно посадить в психиатрическую клинику, то как человечество упрятать в палату номер шесть? Впрочем, сейчас меня, кажется, осенило. — Блок упер в Джунковского остановившийся взгляд, поднял брови и заговорил, словно в бреду: — Человечество уже живет в психиатрической лечебнице. Эта лечебница — весь земной шар. — Он руками изобразил круг и лихорадочно закончил речь: — Только человечество никто не лечит, ему не делают уколов, и потому оно болеет, болеет… Потом снова будет война, еще более страшная. И еще, и еще — без конца! Это ужасно, это сознавать невозможно, грудь давит… — И Блок пошел прочь какой-то нерешительной шата ющейся походкой, не оглядываясь и что-то бормоча себе под нос.

Джунковскому стало не по себе. Он лишь мысленно повторил: «Человечество сошло с ума». Но было ли оно когда-нибудь нормальным?

…Вернувшись домой, поэт Блок занес в записную книжку свое впечатление о «красавце генерале» Джунковском: «Говорит мерно, тихо, умно… Лицо значительное. Честное. Глаза прямые, голубовато-серые. Очень характерная печать военного… Прекрасный русский говор».

Возвращался с войны и граф Соколов. Возвращался, выполнив приказ государя, которого теперь унизительно называли «бывшим». Граф совершил беспримерный подвиг — пустил на дно кровавую германскую субмарину «Стальная акула»[1].

Случилось это в апреле семнадцатого, но газетчики, увлеченные описанием крушения империи и демонстраций под демократическими лозунгами, этого подвига почти не заметили.

Да и кому он был нужен, подвиг?

Армия распадалась, разлагалась, лишь кое-где, в отдельных дивизиях и корпусах, еще поддерживалась железной волей и авторитетом командиров. Старая государственная машина с ее аппаратом развалилась, а новая создана не была.

Герои теперь были не нужны. Теперь все бежали с фронтов и нужны были железнодорожные эшелоны и крошечное свободное местечко на полу, хоть возле туалета, хоть на крыше.

Путь гения сыска домой оказался долгим, полным опасных приключений.

Наконец, в начале июня граф прибыл в Северную столицу. Он еще не ведал, что именно в эти дни он сделает первый шаг к самому опасному и, увы, последнему подвигу своей бурной и вполне героической жизни.

Евдокия Федоровна Джунковская, фрейлина императрицы Марии Федоровны, среди множества общественных должностей, была еще председателем общины Святой Евгении. Община эта служила поддержкой сестрам Красного Креста и возникла в начале восьмидесятых годов. Силу община набрала лишь при деятельной и умной Евдокии Федоровне. Именно ей пришла мысль печатать открытки с картин выдающихся мастеров — Репина, Бём, Бенуа, Переплетчикова, Маковского и прочих, и общий тираж их превысил тридцать миллионов.

Община по милости государя занимала большой участок на Старорусской улице, по соседству с Невой. Здесь за забором, в густом парке жила фрейлина, а до отъезда на фронт и ее знаменитый брат, не обремененный семьей и имевший в доме кабинет, библиотеку и спальню.

Дом был построен в глубине парка по всем правилам классицизма: с портиком, с изящным фронтоном, мраморными колоннами и широкой лестницей, которая вела к тяжеленным резным дверям из мореного дуба. В мертвенном свете белой ночи это архитектурное величие казалось волшебным призраком.

Шел второй час ночи, и кругом царило безлюдье.

Вдруг некая таинственная фигура в офицерской шинели и с заплечным мешком возникла возле кованых ворот. Высоченного роста человек попытался раздвинуть их, но створы ворот были прочно опутаны толстой цепью и закрыты на тяжеленный замок.

Пришелец побрел вдоль ограды, внимательно приглядываясь к ее толстенным прутьям. Наконец нашел один, слабо укрепленный в цоколе. Оглянулся по сторонам — патрулей не видно. Человек громадными ручищами уцепился за прут, выдрал его из основания, только вывалились кирпичи из цоколя и запахло цементной пылью. Далее человек с непостижимой легкостью загнул прут вверх и протиснул свое громадное тело внутрь, за ограду. Пробираясь по густому, заросшему парку, он осторожным шагом направился к дому.

Вдруг затрещали кусты роз, и оттуда выскочила большая лохматая овчарка. Широкими прыжками она неслась наперерез пришельцу. В сажени от своей жертвы овчарка остановилась, ощерила верхние клыки, глухо зарычала, присела на передние лапы, примеряясь к решительному прыжку, чтобы перегрызть чужаку горло.

Человек сорвал ветку. Внимательно следя за овчаркой, смело пошел на нее, властно приговаривая:

— Цыц, стоять! На место, зверюга сердитая! Я еще свирепей, чем ты. Р-р-р…

Овчарка втянула влажным черным носом воздух и сразу как бы обмякла, сменила злобу на добродушное урчание, завиляла хвостом. Человек улыбнулся:

— Фало, дружок! Никак, это ты, старина? Ну, иди ко мне, Фало, собака ты полицейская, заслуженная. Немало с тобой мы бандитов переловили. — Человек подошел к овчарке, присел, почесал ей за ухом. Собака лизнула руку, сладострастно зажмурила глаза, подняла морду вверх. — Как тебя из Москвы сюда занесло? Ну и встреча. Рада, глупышка? И я рад. Ну все, хватит с тебя, хочу музыку твоих хозяев послушать.

Действительно, на первом этаже высокое, тщательно промытое венецианское окно было открыто, из него неслись звуки рояля, сладко таявшие в призрачном безмолвии. Приятный женский голос напевал:

Мужской голос подтянул:

Пришелец уцепился за окно, подтянулся и осторожно заглянул внутрь. Он разглядел в большой гостиной фрейлину, сидевшую за роялем. Ее лоб был высоким и чистым. Густая коса каштановых волос падала ниже узкой и гибкой талии. Рядом, упираясь локтями в полированную крышку рояля, спиной к окну стоял широкоплечий мужчина в домашнем костюме.

Певцы самозабвенно и дружно продолжили:

Пришелец решил поддержать дуэт. Он пробасил:

Фрейлина испуганно вскрикнула. Мужчина на мгновение оторопел, но тут же пришел в себя. На округлом лице зашевелилась жесткая щетка усов. По привычке хлопнул себя по бедру, где обычно висела кобура, но которой сейчас не было, и все же решительно шагнул к серевшему в оконном проеме силуэту.

— Чего надо? — Голос мужчины звучал угрожающе.

Пришелец, напевая мелодию, нахально перекинул мешок и сам влез в окно. Он спрыгнул на скрипнувший под тяжестью крупного тела паркет и с упоением пропел, с нарочитой томностью заламывая руки, заключительные строки романса:

С укоризной взглянул на фрейлину:

— Евдокия Федоровна, почему вы перестали мне аккомпанировать? Вы так прекрасно играете! Это правда, что сам Сережа Рахманинов давал вам уроки и рекомендовал выступать на сцене? Позвольте, сударыня, поцеловать вашу ручку. М-м-м, чудесно! А это что за остолбенелая фигура в статском костюме жадной ладонью шарила по тому месту, где должна висеть кобура? Ваш револьвер, господин генерал, лежит на козетке. Как младший по званию, сейчас подам его вам. Евдокия Федоровна, неужто этот очумелый персонаж — ваш знаменитый и отважный брат, бывший губернатор Москвы, бывший командир Отдельного корпуса жандармов, бывший товарищ министра внутренних дел Владимир Федорович Джунковский? Впрочем, унывать не стоит, теперь все достойные люди, на которых держалась империя, стали бывшими.

Хозяева наконец вышли из столбняка. Джунковский бросился к гостю, заключил его в объятия:

— Аполлинарий Николаевич, здравствуй, голубчик! Вот это сюрприз! Дай тебя расцелую, милый друг. Ты словно с неба свалился! А где наши двое охранников? И как же тебя наша овчарка не разорвала?

Соколов удивился:

— Охранники? Наверное, спят после выпивки. А что касается овчарки… Ну, это кто кого.

— Как же, как же, по дороге в Царское Село, когда на праздник Рождества ехал к государю, ты волка задавил голыми руками. Сколько лет прошло с той поры?

— Всего года четыре, а ощущение — целый век минул… Кстати, как знаменитая разыскная собака к вам попала?

Джунковский ответил:

— Когда в пятнадцатом году я покинул министерский пост, в канун отъезда на передовую зашел в сыск проститься. Фотограф Ирошников тут как тут: «Фало заболел тяжело, придется усыпить его!» Я обиделся за знаменитого Фало: «Пса с собой заберу». Так и сделал, отправил собаку с сопровождающим в Петроград, а моя милая сестрица Евдокия Федоровна кобеля вылечила.

Фрейлина согласно кивнула:

— Фало — овчарка редкой грюнендальской породы, хозяевам предана, к чужакам беспощадна. Вся округа знает ее свирепость, боятся к нам лезть. — Подошла к Соколову, погладила его плечо. — Вы сильно изменились, Аполлинарий Николаевич…

Джунковский усмехнулся:

— Нет, сестренка, наш граф остался таким же ловким на проделки, как в молодые годы! Это надо додуматься — в окно залезть. Сейчас столько всякой рвани расплодилось, что я мог бы вгорячах пристрелить…

— Не мог бы! Я вначале убедился, что на тебе кобуры нет. На курок спешат нажать слабонервные, а ты у нас олицетворение мужественного спокойствия.

Хозяева рассмеялись, и эта радость, которую они давно не испытывали, на мгновение вернула в стародавние счастливые времена, когда на душе царил вечный праздник.

— Я в газетах прочитал, что тебя, Владимир Федорович, затребовали с передовой на строгий допрос в Чрезвычайную комиссию. Понял: ты в Петрограде. Если бы ты знал, как мне нужен! Хотя у нас больше нет нормального государства, а есть территория, но у меня дело истинно государственной важности.

— Я думал, что ты, милый друг, зашел ко мне по старой дружбе, а ты — из корыстных побуждений. Ну, и для чего я тебе понадобился? Что за таинственное дело?

— Вначале давайте ужинать, — сказала фрейлина. — Прислуга на своей половине давно спит, но я сей миг разбужу… Им нынче просторно — осталось всего трое: горничная, повариха да истопник. Все остальные разбежались по своим деревням — помещичье добро делить, да теперь и сытней в деревне.

Соколов подошел к фрейлине, взял ее за руки и ласково сказал:

— Евдокия Федоровна, не беспокойте прислугу. Теперь такие времена, что лишние уши — дело напрасное и опасное.

Фрейлина согласно качнула головой:

— Удивительно, но люди, почти одновременно с февральским переворотом, так переменились, так испортились, что донесут и на мать родную.

Соколов сказал:

— Докладываю, что я перешел на полулегальное положение. Случилось это нынче в половине восьмого вечера. Вот почему я проник к вам тайным образом. С нанесением повреждения вашей кованой ограде.

Джунковский поморщился:

— Граф, ты ломал ограду? Небось ради своего экстравагантного нрава?

Фрейлина с любопытством смотрела на Соколова:

— Аполлинарий Николаевич, вы опять чего-нибудь набедокурили?

— Обязательно набедокурил! Я воспитывал торжествующего хама. — Соколов извлек из заплечного солдатского мешка три заплесневелые бутылки. — Это «Марго» урожая благословенного 1874 года. Покойный батюшка словно сердцем чувствовал государственные катаклизмы, в свое время изрядно запасся этим божественным напитком.

Джунковский приятно удивился, разглядывая этикетки. Фрейлина заторопилась:

— Несу все, что есть в холодильном шкафу: маслины, сыр бри, ветчину…

Джунковский объяснил:

— Это мои однополчане позаботились обо мне! Думали, что меня сразу потащат в Петропавловку, дескать, приготовили тюремную передачу… Но пока Бог миловал, за решетку потащат, но позже.

Фрейлина возмутилась:

— Володя, ты что такое говоришь! — Повернулась к Соколову: — Вы, Аполлинарий Николаевич, желаете ветчины?

— Отсутствием аппетита, Евдокия Федоровна, никогда не страдал. Хорошая ветчина с хреном да под красное бордо? По нынешним голодно-революционным временам это буржуазная роскошь.

Джунковский полюбопытствовал:

— И где, милый друг, ты остановился? В отцовском доме?

— В доме на Садовой теперь расположился Совет каких-то депутатов…

— Народ окрестил их метко: Совет собачьих депутатов, — рассмеялся Джунковский. — В Смольном, видите ли, им места не хватило. Надо влезать в частные дома.

— Понятно, что первым делом разворовали все, что еще не успели до них украсть революционные матросы, и сразу же сунулись в излюбленное место — в винный погребок. Но верный слуга, славное порождение времен крепостнических, древний Семен еще прежде умудрился перепрятать с сотню коллекционных бутылок в погреб, вход в который так замаскировал, что революционные массы его не нашли. Учитывая пролетарское происхождение Семена и его антикварный возраст, новое начальство разрешило ему на правах дворника остаться в доме. Всех остальных домочадцев прогнали на улицу. И вот теперь этот новоявленный пролетарий, монархист и верный мне человек, рискуя головой, сохранил эти реликты мирного времени и обещал по мере возможности поддерживать меня и впредь.

Фрейлина разложила на столе столовое серебро и обратилась к Соколову:

— Вы давно, Аполлинарий Николаевич, в Петербурге?

— Целую вечность — с нынешнего утра! После эпопеи на Балтике, когда удалось потопить германскую подводную лодку, я попал на миноносец «Стремительный». Тот доставил меня в новый порт Романов-на-Мурмане, что в Кольском заливе. Это от Петрограда чуть меньше полутора тысяч верст. Выдали проходное свидетельство: дескать, полковник охранного отделения такой-то извлечен из воды после потопления российскими моряками германской субмарины. Нынче-де едет по месту службы в Петроград. Ничего глупее написать было нельзя. Полное впечатление, что я германский моряк или шпион. А что я враг революционной разнузданности, так это у меня, кажется, на лбу написано. Нынешнюю свободу я с удовольствием бы малость укоротил. Русскому мужику давать свободу — все равно что поставить перед ним ведро самогона и сказать, чтобы он выпил лишь одну чарку. Выпьет все ведро и с пьяных глаз зарежет жену и сожжет собственный дом.

Джунковский сочувственно покачал головой:

— Каждый патруль считал за дело доблести задержать тебя?

— Именно так! Едва на платформе покажешься, как тут же слышишь: «Гражданин, твое удостоверение!» И ведут под дулами ружей в комендатуру. Вот я и пробирался в Петроград почти полтора месяца. Десять раз меня арестовывали революционные товарищи, пять раз водили на расстрел. Каждый раз удавалось уходить. Однако, друзья, я вновь с вами, вновь вернулся в Петербург. Меня здесь, увы, с цветами не встречали…

Джунковский вставил:

— С музыкой и с цветами у нас встречают лишь германских шпионов — Ульянова-Ленина и его приятелей.

— Да, у нас чем чудней, тем веселей! Я проделал на родину тяжелый путь, кажется, лишь для того, чтобы какая-то рвань не пустила меня в родовой дом. Как вам это нравится?

Фрейлина смиренно вздохнула, перекрестилась:

— За наши грехи Господь посылает испытания!

Джунковский, ласково глядя на приятеля серо-голубыми глазами, с легкой улыбкой спросил:

— А в своем родовом гнезде, чувствую, ты дров, Аполлинарий Николаевич, наломал?

— Нет, не дров — костей. — Лицо Соколова потемнело. — О гибели своих близких — жены, сына и отца — я прочитал в газетах, едва сошел на берег. Ведь я своими глазами видел, как немцы пустили на дно «Цесаревича Алексея»! Но я не знал, что на его борту находятся дорогие мне люди. И вот теперь, направляясь в свой петербургский дом, я думал прикоснуться к предметам счастливых безвозвратных дней, пожить в родных стенах, отдохнуть телом и душой. Подхожу, наблюдаю: у парадных дверей стоят двое в шинелях, ружья держат как лопаты. Пропускают лишь по удостоверениям. Взглянул я на окна — чужие люди. На балконе какие-то оборванцы самокрутками небо коптят. Я спокойно мог бы задами с черного хода войти — все лазейки с детства знаю, да взыграло во мне самолюбие. По какому праву, пока я воевал, эта тыловая рвань дом мой захватила? Ну и прямиком к мраморному подъезду. Солдаты штыками путь мне преградили: «Свой мандат предъяви!» Я им в личики глянул и шепчу: «Крысы революционные, это мой природный дом, я в детстве тут жил, моя комната на втором этаже». Но они меня не поняли, лишь на «крысу» обиделись, стали обзываться «буржуем недорезанным». Штыки к моей груди приставили, требуют: «Пошел вон, стрелять будем!» Достали полицейские свистульки, щеки раздули — для моего ареста подмогу звать. Я этих вояк за грудки ухватил да затылками о дубовую дверь так шмякнул, что они полумертвые на ступеньки рухнули, только из брыластых ртов свистульки торчат.

Фрейлина перекрестилась:

— Господи, ужас какой! — и отправилась в столовую накрывать на стол.

Соколов продолжил рассказ, а Джунковский внимательно слушал.

— Все произошло столь стремительно, что на эту сцену никто из революционных товарищей внимания не обратил. Я походил по дому, полюбовался мерзостью запустения, окурками и плевками на роскошном пар кете, послушал матюги представителей новой власти. Причем женщины не уступают в этом искусстве мужчинам — эмансипируются! Шныряют из дверей в двери, в зубах папиросы. Я видел изуродованную мебель, порванные штыками картины фламандцев. Там, где была библиотека, трещат машинистки, на полу кучи мусора. В мою спальню притащили столы, на них — горы бумаг, за столами — уголовные типажи. Гостиную перегородили пополам, стащили сюда из других помещений антикварные шкафы и столы. Везде суета неимоверная, шум, гам, орут по телефонам. По коридору слоняются личности в штатских пиджаках и военном галифе, хлопают дверями, переругиваются. Одноглазая бабка, похожая на горьковскую старуху Изергиль, налетела с разбегу на меня, трясет за рукав, орет: «Почему накладные не подписаны? Пойдешь под трибунал!» Дом умалишенных! Уже решил: «Принесу бензин, пролью его в коридорах, снаружи припру двери ломом, подожгу. Пусть сгорит вся нечисть, которая воровским путем влезла в мое родовое гнездо!» Да вдруг смотрю — глазам не верю: с метлой и в дворницком переднике идет наш старинный слуга Семен. Вот это встреча! Обнялись мы, всплакнул Семен и утащил меня в свою клетушку. Вовремя мы ушли: Аники-воины на ступеньках очухались, рыщут, желают меня арестовать. У Семена меня не нашли, а тот открыл тайну: «Когда ваш батюшка в Америку на пароходе поплыли, то перед тем ходили грустный, знать, у него такое предчувствие было. И он передал мне большую шкатулку. Мол, храни, Семен, для молодого графа, то есть для вас. Наказал: там, дескать, фумильные кольца-браслеты, а еще деньги в ассигнациях, потому что он, то есть вы, всегда имеете привычку много транжирить, мол, в кого такой мот, то есть вы, пошли? Теперь имения наши, то есть ваши, в Тверской и Самарской губерниях сожгли, землю крестьяне захватили, и никаких денег оттуда больше впредь не предвидится. Шкатулочку я сразу же в подвале поглубже запрятал и теперь вам, сударь мой, верну. А еще вам есть удовольствие: прежде чем солдаты въехали в наш дом, я в том же подвальчике шесть корзин со старинным вином спрятал. Так что спустимся осторожно и все забирайте, чтоб этим извергам ничего не досталось».

Мы спустились с Семеном в подвал. Там, в углу, находился люк, который вел в небольшое помещение, которое прежде было ледником. Люк был завален разным мусором, а кольцо, чтобы внимание не привлекать, Семен свинтил. В леднике действительно нашел шесть плетеных корзин с редчайшими винами, которые отец так любил. Забрал полдюжины бутылок, вынул из шкатулки несколько пачек денег. Теперь я богат, словно Крез. — Спохватился: — Владимир Федорович, ты помнишь Веру фон Лауниц?

— Как не помнить, когда в четырнадцатом году мы передали через эту Веру пакет с дезинформацией для самого Вальтера Николаи, главы германской разведки!

— Демобилизационные планы России? Да, я Вере передал пакет, и мне немцы даже прислали вознаграждение, — рассмеялся Соколов.

Джунковский широко улыбнулся:

— Но главное, Вера — твоя аманта.

Соколов напустил на себя серьезный вид:

— Любовница? Да, но только в оперативных целях. Так вот, Вера сейчас в Петрограде. Мне Семен сказал, что она днями искала меня на Садовой. — Соколов умолчал, что он скучал об «аманте» и заходил на ее старую квартиру на Невском, но она сменила адрес.

Джунковский удивился:

— Фон Лауницы живут в Берлине! Как Вере удалось пробраться через линию фронта? — Хитро улыбнулся. — Впрочем, для влюбленной женщины нет преград. Ты, Аполлинарий Николаевич, счастливец, от тебя женщины без ума.

Соколов рассмеялся:

— Да, лучше быть без ума от любви, чем от природы…

В это время фрейлина пригласила:

— Господа, ужин подан, проходите в столовую!

Дом Джунковского, точнее, его сестры был обставлен без особой роскоши — все самое обычное, самое необходимое.

В столовой хрустальная люстра отражала блики свечей, зажженных фрейлиной. Большой обеденный стол был накрыт лишь с торца на три персоны, сервирован серебряными приборами и застелен белой шелковой скатертью с затейливыми вензелями фрейлины — «Е. Д.». В фарфоровой вазе белели свежие ромашки. Стекла буфета сказочно играли всеми цветами радуги. Стены были увешаны картинами хороших русских мастеров, многие из которых Джунковский получил в подарок, когда был губернатором Москвы: Поленова, Саврасова, Сергея Виноградова, Репина. Соколов долго любовался большой панорамой Константина Юона «Москворецкий мост», подписанной 1911 годом: зимний город, толпы спешащих людей, едущие сани, груженые возы, трамвай, осторожно катящий с моста, древний Кремль и дымы, подымающиеся из множества труб.

Соколов с тоской подумал: «Прекрасная жизнь налаживалась веками, а рухнула в час единый! Удивительно и прискорбно». Дабы не взболтать осадок, он с необходимой осторожностью откупорил бутылку. Джунковский выложил консервы на тарелки. Фрейлина принесла из погреба обещанные сыр бри и свежий окорок с хреном и маринованными огурчиками, нарезала лимон.

— За государя и его августейшую семью. — Соколов поднял бокал. — Да продлит Создатель их дни, пусть государь вновь будет призван на службу России!

Фрейлина отозвалась:

— Этот тост хорош уже тем, что борцы за якобы свободную Россию могут за него в Петропавловскую крепость замкнуть.

Соколов согласился:

— Свободы было слишком много, а ее излишек в России всегда переходит в анархию и разнузданность.

Смакуя, осушили бокалы. Знаток изысканных питий, Джунковский почмокал губами:

— Изумительно густое, насыщенное вино. Пышный аромат винограда! А теперь, друзья, выпьем за то, чтобы Россия на страх врагам воспрянула в новой силе, опять стала бы могучей империей.

И снова наполняли бокалы. Пили за победу российского оружия в нынешней войне, за офицерскую честь, за доблестных солдат. Вино делало душу покойной, на краткое время залечивало раны, нанесенные войной и революцией.

Фрейлина понимала: мужчинам надо поговорить наедине. Она раскланялась:

— С вашего позволения иду спать, — и удалилась величественной походкой.

Соколов деликатно спросил:

— Владимир Федорович, твой допрос в Чрезвычайной комиссии — секрет?

— Нет, конечно! Началось с того, что двадцать девятого мая в штаб армии пришла правительственная телеграмма, которой меня затребовали для допроса в Чрезвычайной следственной комиссии по делам Министерства внутренних дел. Все так и ахнули, решили: по приезде в Петроград я буду арестован и присоединен к уже находящимся за решеткой царским министрам.

Соколов согласился:

— За верную службу в России любят наказывать.

— Мне очень не хотелось оставлять дивизию, и я боялся за ее будущее. В дивизии был большой некомплект, по этой причине в последнее время к нам влилось немало сырых, необстрелянных новобранцев, которых агитаторы еще прежде успели развратить лживыми идеями «всемирного братства трудящихся».

Соколов гневно раздул ноздри:

— Да, идеи интернационализма — мирового братства — прекрасны, но, к сожалению, они хороши лишь в теории. На практике ими ловко пользуются всякого рода политические карманники. Надо помнить: пока существуют национальности, до той поры будут существовать различия народов в их характерах, обычаях. Немцам наверняка известны достижения психологов, изучающих особенности народов и рас. Те давно знают, что у всех народов, в том числе и у русского, есть не только замечательные качества, но и отрицательные…

Джунковский удивился:

— Признаюсь, я об этом даже не думал! И что характерно для нашего народа?

— Великодушие и сострадательность, склонность рисковать, надежда на удачу…

— То есть на «авось»?

— Так точно! Доброжелательность, смирение с судьбой, стойкость, выдержка, умение споро работать в трудных условиях, крайняя неприхотливость в быту, нестяжательность, жажда высоких духовных идеалов и многое другое.

Джунковский с интересом слушал:

— Это так! Но какие качества нашего народа ты, граф, не одобряешь?

Соколов продолжал:

— Наш народ весьма склонен доверять всякого рода аферистам, которые не скупятся на химерические обещания, а многие жаждут только мгновенного обогащения.

Джунковский улыбнулся:

— Да, одна история с банком Ивана Трахмана в Москве чего стоит! Достаточно было пообещать вкладчикам громадные проценты, как потащили ему свои сбережения и генералы, и бедные старушки. Понятно, этот Трахман всех надул и с деньгами сбежал в Париж, где ты, граф, его и арестовал. А сколько таких аферистов на нашей земле!

— Но если Трахман обманул сотню-другую простодушных русских, то социалисты и окопные агитаторы хотят обмануть весь народ, обещая в далеком будущем горы золотые. И русские люди верят им, ибо от природы расположены верить во все хорошее. Этому способствует и другая черта народа: русские, готовясь совершить что-нибудь значительное, как правило, не обдумывают в деталях дело, а скорее полагаются на свою интуицию.

Джунковский с жаром заговорил:

— Вот ты, Аполлинарий Николаевич, упомянул о сострадательности нашего народа. Мне на память пришел дикий случай, произошедший накануне моего отбытия в Петроград. Мои разведчики захватили германского унтер-офицера сто пятидесятой самокатной роты Курта Швецера. Он охотно отвечал на все вопросы. И когда допрос был уже закончен, вдруг заявил: «Если германские солдаты еще не умерли с голоду, то за это обязаны благодарить прекрасных ребят — русских солдат!» Я удивился: «За что именно?» И тут мы узнали нечто возмутительное. Оказывается, наши солдатушки, которых продовольствием снабжают превосходно, наладились подкармливать врагов. Делают они это в утренние часы — с четырех до шести. Наши солдаты меняют хлеб, мыло, сахар на всякую ерунду: на папиросы, часы, перочинные ножи, открытки с голыми девицами. Это явление на Западном фронте приобрело массовый характер. Позже слова Швецера подтвердили и другие пленные. По их словам, русская продовольственная помощь весьма существенна и помогает переносить голод. Германское военное начальство этот обмен одобряет, да и русские офицеры не препятствуют. Только я собрался отыскивать виновных и закручивать гайки, а тут — кати в Петроград.

— Расскажи, что ты нашел в пакете от Керенского?

— Тот просит меня «для частного, но очень важного разговора» быть у него завтра к одиннадцати часам в Адмиралтействе, где он, согласно должности военно-морского министра, теперь занимает квартиру своего предшественника Григоровича. Признаюсь, я решил не ходить. Какие у меня могут быть разговоры с погубителем России? Тем более что мне надо успеть побывать в имении, что в Курской губернии, недалеко от железнодорожной станции Лукашевка. Там будут ждать лошади. Вместе едем, граф? Отдохнем на природе. Не хочешь? Жаль! В имении пробуду два дня. И оттуда — на фронт, через Минск на Западный фронт.

Соколов с легким ехидством спросил:

— А присягу Временному правительству принял?

Джунковский дернул шеей, на скулах вздулись желваки.

— Да, одиннадцатого марта. До конца жизни буду скрипеть зубами при воспоминании об этом позоре. Я словно отрекался от всего, что чтил с детства: от родины, от государя, от самого себя. Смерть казалась желанной. Ведь с этой присягой рушилось все, чему молился, чему всю жизнь посвятил. Но для блага России присягнуть было необходимо. — Вздохнул. — Мое положение генерала свиты его императорского величества сделалось щекотливым. Гнусные газетчики обливают грязью Николая Александровича и царствовавший дом, а я продолжал носить вензеля государя. Те, кто знал мой характер, гадали: застрелюсь или нет? Не верили, что я присягну Временному правительству. Солдаты прямо говорили: «Коли дивизионный командир присягу не примет, то и мы не станем». Задушил свою гордость, сделал то, что нужно было России. Принял первым присягу — сидя верхом на коне, за мной вся дивизия — в полном порядке, слава богу.

Соколову стало неловко за неуместность своего ехидного тона. Джунковский понял настроение приятеля, ободрил его:

— Эх, граф, нельзя ни на секунду забывать: мы временны на этой земле. И кому, если не нам, следует радеть о величии Отчизны? Все эти временные правительства канут в Лету, а останется русский народ, останутся наши внуки и правнуки, останутся города и села. Может, и вспомнят о тех, кто берег честь родины? А не вспомнят — не беда. Главное — наша совесть чиста перед Богом и перед потомками.

Джунковский видел в Соколове былинного героя, какие водились на Русской земле в незапамятные времена. Он восхищался подвигами графа, он любил его как бесстрашного и умного человека и заранее решил, что сделает для него все возможное, о чем бы гений сыска ни попросил. Он предложил:

— Давай, друг, выпьем еще по одной! И ты наконец скажешь, за каким важным делом прибежал среди ночи. Что тебя заставило выламывать ограду?

— Во-первых, у тебя я ищу временного прибежища. В гостиницах нынче места не найти, да и останавливаться в них опасно.

— Живи сколько захочешь. А во-вторых?

Соколов, глядя в лицо приятеля, задушевным тоном произнес:

— Я непременно должен побывать у государя. У тебя с губернаторских и министерских времен остались во влиятельных кругах богатые связи. Помоги мне проникнуть в Александровский дворец Царского Села.

Джунковский отрицательно покачал головой:

— Думаю, это невозможно. Я интересовался участью государя. Александровский дворец превращен в настоящую тюрьму строгого режима. Режим этот определил Керенский инструкцией, им лично составленной. Заключенным строжайше запрещено покидать дворец. Богослужения проходят в дворцовой церкви. Свидания? Их милостиво может позволить лишь сам Керенский. Так, преподаватель английского языка Гиббс много недель бегает по различным инстанциям, но везде получает отказ. Одну из таких бумажек он мне показывал: отказ подписали пять министров Временного правительства. Так что, граф, ты стоишь перед глухой стеной жестокой мстительности.

Соколов задумчиво покачал головой:

— Признаться, я не знал, что безобидных людей охраняют строже, чем убийц.

Джунковский продолжил:

— Керенский запретил государю встречаться без свидетелей даже… с супругой. Когда свидания с Аликс случаются, то обязательно присутствуют солдаты-конвоиры. И все разговоры супруги должны вести исключительно на русском языке, чтобы конвоиры могли все понимать. Это сделано якобы с целью предотвращения их побега, а на деле — издевательства ради.

Соколов сжал кулаки:

— Эти мерзавцы, захватившие власть, уже успели забыть, что государь сам отрекся от престола, желая избежать внутренних потрясений.

Джунковский с прищуром взглянул на приятеля:

— А можно узнать, с какой целью ты желаешь видеть царственного узника?

— Надо предложить услуги для организации побега.

— Побег невозможен!

— А разве потопить в одиночку германскую субмарину «Стальная акула» возможно? Но я сделал это. Кстати, задание мне давал сам государь, и я обязан доложить о проведенной мною диверсии. Кроме того, необходимо морально поддержать императора и его августейшую семью: пусть знают, что на Руси живут не только предатели, но и те, кто верен присяге.

Джунковский понимающе кивнул:

— Да, государю твой визит будет приятен. Тем более, если память не изменяет, он летом пятнадцатого года отказался принять тебя, когда ты прибыл в Александровский дворец, пытаясь предупредить убийство Распутина.

— Если не принял, значит, была на то державная воля. Важнее другое. Из достоверного источника стало известно: Керенский со своими недоумками хотят отправить царственных узников в какое-либо отдаленное место Сибири, откуда побег будет невозможен.

Джунковский возразил:

— Но ведь революционеры сотнями бегали из Сибири, добирались до Англии и Америки…

Соколов усмехнулся:

— Бегали с помощью охранки, чтобы осведомлять ее о преступных замыслах революционных сообщников. Кто теперь поможет государю и его близким? Время терять нельзя.

Джунковский сделался серьезным, отставил недопитый бокал и молча, словно решая какую-то задачу, прошелся по гостиной. Его короткие козловые сапожки утопали в мягком ковре.

Поднялся с кресла и Соколов, выпрямился во весь двухметровый рост и следил за приятелем.

Джунковский подошел к гению сыска, снизу вверх заглянул ему в лицо:

— Ты, наверное, помнишь, что наши отношения с государем в пятнадцатом году испортились. Причиной стал мой доклад царю о вредном влиянии Распутина, о его кознях. Государь тут же снял меня с поста товарища министра. Но я сердца на него не держу, мне государя искренне жаль. Керенский подлец, он жестоко с августейшей семьей поступил. Сейчас поголовно все отвернулись от государя. Вот почему твоя, Аполлинарий Николаевич, преданность особенно благородна. Да, я не хотел общаться с Керенским, но ради твоего дела отправлюсь утром в Зимний дворец, подпущу елею якобы гениальному уму министра, а потом попрошу для тебя разрешения посетить государя — предлог я найду.

— Спасибо тебе, друг! Ведь не ради себя стараюсь. Прости, что заставляю тебя идти на такой подвиг…

Джунковский обнял приятеля за плечи:

— Это ты, гений сыска, идешь на подвиг, полный смертельного риска! Рожденный для геройских дел без дела киснуть не может!

На другое утро Соколов с аппетитом завтракал. За столом сидела фрейлина и Джунковский, который пил кофе и проглядывал последний, девятнадцатый номер журнала «Нива». Вдруг он широко улыбнулся:

— Без смеха, друзья, об этом читать невозможно! Каких высокопарных слов удостоился Керенский в нашем лучшем журнале: «Его, как первую любовь, России сердце не забудет — первого гражданина свободной России, первого народного министра юстиции — министра правды и справедливости! Изо дня в день с восторгом пишут об Александре Федоровиче в газетах и журналах всего мира, сотни депутаций от русских и иностранцев приветствуют в его лице революционный русский народ, создавший улыбающуюся, справедливую, благородную революцию. Тысячи людей несут к нему и радость своих нынешних свободных настроений, и неизжитую еще печаль былой своей рабской жизни. Имя Керенского стало во всем мире благородным символом Великой Русской Революции»… И так на многих страницах, все в самых восторженных словах! Ну, уморили…

Фрейлина покачала головой:

— Как только бумага выдерживает!

— Это лишь цветочки, ягодки впереди. Оказывается, маленький Саша Керенский (которого, разумеется, все нежно любили) едва научился ходить и говорить, как тут же «его живое воображение творчески воссоздало всю вековую картину подневольной жизни всего русского народа». Так-то! Народа, разумеется, «терпеливого, работящего, незлобивого, все выносящего, многострадального, трезвого». Каково?

Соколов хмыкнул:

— Да, «трезвого» — особенно! У нас последние полвека паразитирует целая когорта профессиональных восхвалителей «народа», которые не жалеют для него самых высокопарных эпитетов и сделали из этого восхваления профессию.

Джунковский продолжал:

— Малолетний Саша, когда еще ходил в коротких штанишках, оказывается, «полюбил этот трудовой народ всем пылом первой, молодой, юношеской любви, проникся глубоким уважением к первым борцам за свободу и счастье народа».

Фрейлина рассмеялась:

— Тут завзятым юмористам вроде Аверченко или Тэффи делать нечего.

— Борзописец непроходимо туп, — сказал Соколов, — ибо не видит, как под «мудрым руководством» Керенского разваливается еще недавно бывшее могучим государство.

— А может, эта статейка оплачена из казны? — спросила фрейлина.

Соколов ответил:

— Тогда автор откровенный жулик. Этих юмористов, восхваляющих развал государства, понять легко: всю жизнь они усердно раскачивали самодержавную империю. И когда своего добились, разрушили ее, то с бесстыдством уличной девки торгуют журналистским товаром. При этом они постигли нехитрый, но сильно действующий прием: утверждения должны быть самыми примитивными, не подкрепляемыми никакими доказательствами и рассуждениями, и тогда журналистское слово проникнет в самую душу массового читателя. Это правило относится и к ораторам. Без конца повторяемое утверждение врезается в самые глубокие области рассудка, делается уже не чужим, а собственным мнением.

Джунковский прошелся по столовой, с грустной усмешкой сказал:

— Уверен: если автору этого панегирика хорошо заплатить, он своего героя, того же Керенского, измажет грязью, представит отродьем.

Фрейлина вздохнула:

— Но и журналистов понять можно: семья, дети, прислуга, любовница — всех надо кормить и содержать.

Джунковский хмыкнул:

— Хм, в этом случае можно оправдать воров и убийц — им тоже выпить и закусить надо. Статейка подписана каким-то «В. Кирьяковым», но не удивлюсь, что это очередной псевдоним. Почему-то нынче большая мода пошла стыдиться собственных фамилий. Может, автор тот самый Шатуновский-Беспощадный, которому ты, граф, скормил газету — лживый фельетон прямо в глотку засунул? Ну да ладно, не опоздать бы на прием к этому «герою революции» — Керенскому, с обмаранных пеленок возлюбившего ужасно трезвый и донельзя трудолюбивый русский народ. Мне даже любопытно взглянуть на эту замечательную личность.

Свежевыбритый, подтянутый, в сапогах, начищенных до блеска, генерал Джунковский подкатил к богатому подъезду Морского министерства, которое располагалось в доме номер 2 по Адмиралтейской набережной. Под мышкой он держал пухлую папку с приказами по дивизии — ведь военный министр Керенский наверняка захочет узнать деловую сторону фронтовой жизни.

Входя в подъезд, Джунковский кивнул швейцару, который состоял при дверях еще при государе и теперь, узнав генерала, с радостной улыбкой низко поклонился. Затем поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж — в приемную.

Тут уже сидели по углам несколько человек, ждавших своей очереди. Завидев бывшего губернатора, все дружно и с любопытством вперили в него взгляды, первыми поздоровались, а некоторые при этом поднялись с кресел.

Навстречу гостю заспешил старший лейтенант Залесский, служивший адъютантом еще при старом министре Григоровиче.

— Рад видеть вас, Владимир Федорович! — широко улыбнулся адъютант. — Александр Федорович уже справлялся о вас…

— Я никогда не опаздываю. Меня просили прибыть к одиннадцати часам, а сейчас еще без пяти минут.

— Я доложу о вас. — Адъютант скрылся за дверями кабинета Керенского и почти сразу появился вновь, официальным тоном провозгласил: — Генерал-лейтенант Джунковский! Министр просит вас пройти…

За необъятной длины столом расположился столь знакомый по газетным портретам и хроникальным фильмам Керенский. Увидав гостя, Керенский, словно его ударила пружина, соскочил с кресла, обежал стол и устремился к визитеру, протягивая левую, здоровую, руку. Казалось, Керенский жаждет опрокинуть гостя. Каркающим высоким голосом быстро произнес:

— Прекрасно, что вы пришли! Рад настоящему герою!

Правая, больная, рука находилась между средних пуговиц элегантного френча. На длинных цаплеобразных ногах блестели отличной желтой кожей сапоги с крагами.

Керенский перешел на патетический тон:

— Да-с, сударь мой, вы весь пропахли порохом боевых сражений. Я страстно мечтал познакомиться с вами. Знаю: в бою вы отважны, среди друзей — предельно честны. — Понизил голос, словно собрался сообщить нечто секретное. — Я ваш друг! У меня разговор, и очень серьезный, дорогой вы наш, э, Владимир Федорович. Как изрек незабвенный Буало, «героем можно быть и не опустошая землю!». Да-с! Вы герой, который спасает землю Отчизны.

Джунковский остудил столь восторженный порыв:

— Александр Федорович, остроумие — дар Божий, но не надо этим даром злоупотреблять.

Вдруг Керенский застонал, как от зубной боли:

— Простите, я так обрадовался вам, что забыл пригласить сесть. Прошу, вот кресло, сюда, ближе к столу. Коньяк, кофе, чай — что желаете? Я люблю с утра натощак рюмку хорошего коньяка — только самую крошечную. Это сообщает экспрессию мыслям. Советую, попробуйте, будете благодарить. Без чая и кофе я давно не стоял бы на ногах.

— Попробую! — согласился Джунковский.

Керенский, вопреки тому, что его лицо выдавало крайнюю усталость, был полон энергии. Он не останавливался ни на мгновение, то приближаясь на короткую дистанцию, то, словно боксер, отскакивая назад. Керенский близоруко сощурился, поднял руку к потолку и встал в героическую позу. После должной паузы с пафосом произнес:

— Третьего дня я подписал приказ по армии и флоту под номером пятнадцать. Не читали? — Керенский сделал важное лицо. — Вот копия, я позволю вам взять ее с собой. В этом секретном и очень важном приказе, — Керенский уткнулся в текст, — я со всей категоричностью заявляю, э, где-то тут было, вот оно! — ткнул длиннющим перстом: — «Россия взяла на себя задачу объединить демократии всех стран в борьбе против всемирного империализма… Революционная демократия России через международную интернационально-социалистическую конференцию прокладывает путь человечества к всеобщему миру во всем мире и ведет к благоденствию всех трудящихся». — Победоносно взглянул на Джунковского. — Ну как, бьет по нервам?

Джунковский не сдержался, усмехнулся:

— Как говорит мой давний приятель граф Соколов, писал не Тургенев — труба пониже и дым пожиже…

Керенский с недоумением взглянул на собеседника, но ядовитую реплику решил оставить без замечаний. Он перестал махать рукой и вибрировать телом, прошел к столу и с особой важностью опустился в кресло. Спросил:

— Как у вас, генерал, дела на фронте? — Строго погрозил пальцем. — То-олько попрошу не приукрашивать! Да-с!

Джунковский за те краткие минуты, что находился рядом с Керенским, успел устать от него и потому с раздражением отвечал:

— Дела на фронте не то что плохи, а очень, чрезвычайно плохи! И в первую очередь причиной тому — немыслимые приказы из Петрограда. Случаются таковые и за вашей подписью, Александр Федорович. Приказы эти приносят вреда больше, чем вся германская авиация с бросанием бомб и обстрелами из пушек.

Керенский от неожиданности замер, мгновенно побледнел, закусил губу, сухой нос опустил к столу, но вновь промолчал, бросая на Джунковского короткие косые взгляды. Тот продолжил:

— Нами, фронтовыми генералами, нынче руководят профаны, преимущественно бывшие члены Госдумы. Чего стоит печально знаменитый приказ номер один, который установил выбрать во всех частях армии комитеты из нижних чинов и запретил титулование офицеров! Что в голове у того, кто сочинял, — пшенная каша?

Керенский нервно застучал пальцами по крышке стола, отрывисто произнес:

— Приказы следует читать внимательно! Запрещение называть по титулам — это относится исключительно к внеслужебному времени и только для Петроградского гарнизона.

— Офицеры читают внимательно, а солдаты понимают так, как им приятней. Этот приказ был опубликован в газетах, и в окопах его восприняли как сигнал к действию: чинопочитание ослаблено до последнего градуса, и не только в свободное время от службы. Совершенно ясно: тот, кто писал этот приказ, никогда в армии не служил и понятия не имеет о психологии русского солдата. Лучшего подарка Германии сделать нельзя, сам Вильгельм удачнее не придумал бы, а у нас подобные глупости сочинял и подписывал бывший военный министр Гучков. Что за персона? Где он освоил стратегические науки? В учетном банке, где он директорствует? Или в сборище недоумков — Госдуме, где председательствовал?

— Гучкова уже допросили в следственной комиссии. В чем еще вы будете нас обвинять, генерал? — В голосе Керенского звучало раздражение.

Джунковский со спокойной решимостью продолжал:

— В какую мудрую голову влетела мысль о создании в армии общественных комитетов?

— Это веление времени и требование демократии.

— Позвольте называть вещи своими именами: это не веление, а глупость. Я теперь не имею права наложить на своих подчиненных даже выговор. Стоит начальству возбудить какое-либо дело против провинившегося солдата, как на его защиту тут же горой поднимаются комитеты: «Солдата обижать? Своего в обиду не дадим, хватит, офицеры попили нашей рабоче-крестьянской кровушки!» Дошло до того, что в ротах собираются митинги. Сразу же рухнула дисциплина, началось хамское отношение рядовых к офицерам, солдаты сплошь и рядом отказываются выполнять приказы. Нередки случаи избиений офицеров, которые пытались противиться этой вольнице. Неужели до Временного правительства и Военного министерства слухи об этом не доходят?

Керенский пожевал губами, скороговоркой произнес:

— Вы, генерал, в чем-то правы. Распоряжения не всегда были логичны. Теперь вы поняли, почему Гучков смещен с министерского поста? — Почесал за ухом и уперся взглядом в Джунковского. — Если я занял место Гучкова, то лишь потому, что твердо, э, намерен навести в войсках порядок. Да-с! Я только что подготовил приказ по армии и флоту за номером семнадцать. — Протянул две страницы с текстом, отпечатанным на машинке. — Сделайте одолжение, прочтите, генерал, ваше мнение мне очень важно.

Джунковский стал читать вслух:

— «Русская революция и рожденная ею свобода стоят перед грозной опасностью в лице императора Германии и его союзников. Подтверждая мой прежний призыв к защите революции и ответственности всех и каждого за судьбу освобождения Родины, я уже призвал весь командный состав — от главнокомандующего до младшего офицера — быть неизменно на своем посту, под страхом кары. Также ответственность и на всех товарищах солдатах: никто из вас не может и не должен покидать свой пост». — Джунковский поднял глаза на Керенского. — Борьба с дезертирством? Прекрасно, наконец-то дождались! И какое наказание ждет преступников? Расстрел?

Керенский строго сказал:

— Читайте, об этом дальше!

Джунковский вновь углубился в приказ:

— А, нашел! «Лиц, самовольно оставивших ряды войск и не явившихся в свои части до 15 мая сего года, лишить права участия в выборах в Учредительное собрание и в органы местного самоуправления. Предоставить Учредительному собранию право на лишение дезертиров получать землю по грядущей земельной реформе…»

Керенский самодовольно крякнул:

— Как? Ловко я подлецов подцепил?

Джунковский внимательно посмотрел на собеседника: «Шутит он, что ли?» Нет, Керенский азартно хлопнул здоровой ладонью по крышке стола, и весь вид его сиял самодовольством.

Джунковский мягко, словно доктор больному головой, сказал:

— Вы, Александр Федорович, и впрямь думаете, что бежавшего из армии крестьянина взволнует лишение права голоса? Да ему совершенно безразлично, кто войдет в это собрание. Он ни с кем из кандидатов чай не пил. «Свобода» — это свобода воображения тех, кто не жил среди народа, кому народ чужд и неприятен. Вот вам лично, Александр Федорович, нужно Учредительное собрание, поскольку вы уверены, что именно вас это собрание выберет на какую-нибудь важнейшую государственную должность. И вы снова будете принимать новые, никому не нужные решения, подписывать бес полезные приказы, произносить зажигательные речи, которые никого зажигать не будут. Мужику ничего из этого ассортимента не надо. Чем меньше лезет власть в дела мужика, тем спокойнее тот живет.

Керенский сморщился:

— Критиковать все мастера.

— Вы спросили мое мнение — я отвечаю. Затем, велик ли резон оперировать прошедшей датой — пятнадцатого мая? Приказ в этом случае никак не достигает своей цели, потому что пожелавший вернуться в доблестные ряды защитников Отечества давным-давно опоздал.

Керенский с кислой улыбкой спросил:

— Но мне очень хочется знать: что вы рекомендуете?

Джунковский тоном, полным погребальной безнадежности, произнес:

— Армии нет, армия пропала. Александр Федорович, пока не поздно, надо заключать мир и развозить по деревням эту обезумевшую крестьянскую массу, не забыв при этом отобрать у них оружие. Иначе, привыкнув убивать на фронте, они продолжат убивать в тылу.

Керенский изобразил на лице бесстрастие. Он прикрыл глаза, и правое веко у него явственно дергалось. Изящная кисть левой руки с тщательно обработанными и покрытыми бесцветным лаком ногтями расслабленно лежала на столе, и кончики пальцев слегка дрожали. Слабым голосом возразил:

— Оказывается, вы, генерал, находитесь на одной идеологической платформе с большевиками. Не ожидал!

Джунковский жестко продолжал:

— Почему была устроена чехарда министров, почему к штурвалу государственного корабля пролезли люди, пригодные только для торговли квасом? — После долгой паузы многозначительно добавил: — Я таких ставил бы к стенке, как аферистов и врагов народа, ибо вред от них исключительный. Способности как у лабазника, а замахиваются великим государством командовать. Расстреливать их без жалости, тогда миллионы хороших людей удастся спасти! Попомните: необходимо вновь ввести смертную казнь. Или ее введут те, кто отнимет у вас власть.

Керенский замахал рукой, будто отгонял муху:

— Нет, я демократ, я пригвождаю своих оппонентов к позорному столбу словом, а не веревкой палача. — Устало прикрыл веки. — Еще публицист Писарев сказал: «Слова и иллюзии гибнут, факты остаются!» Я не хочу, чтобы отдаленные потомки называли меня «вешателем». Да-с!

Джунковский невозмутимо произнес:

— Но могут назвать предателем.

Джунковский ждал взрыва, крика, извержения вулкана, ареста, Петропавловской крепости. Но вместо этого Керенский открыл глаза, поскоблил гладко выбритый подбородок и спокойным, даже веселым голосом произнес:

— На днище большого корабля всегда налипает всяческая мерзость. Вижу, вы Россию любите. Мне поэт Александр Блок подарил автограф своего стихотворения «Россия». Почерк у поэта каллиграфический, вдохновенный, как он сам. Желаете послушать? — И, жестикулируя свободной от болезни рукой, хорошо поставленным голосом на память прочитал:

Замечательно, не правда ли? Это по моей рекомендации Блока привлекли к работе следственной комиссии. Пусть подкормится, ему приличное жалованье положили, на авто домой отвозят, когда судьи не ездят.

— Точно — слезы, — вежливо согласился Джунковский.

— Вообще, я влюблен в поэзию Блока, — с пафосом произнес Керенский. — Блок — это Пушкин наших дней. Послушайте, мой друг, еще четыре строки. — Встал в позу, протянул к люстре руку:

Ну как, вдохновенно? — И Керенский снова воздел руку к потолку.

Джунковский подумал: «Меня вызвали из армии, кажется, для того, чтобы я слушал декламацию!» Но подавил гнев, сменил его на хитрость стратега. Мягко произнес:

— Блок — поэт замечательный, но мы немного отвлеклись от главной темы. Солдаты понимают, что вы, Александр Федорович, только что стали военным министром и ничего не могли успеть изменить. Но теперь надо ждать ваших мудрых решений. Так, к примеру, считает известный вам граф Соколов-младший, которого я недавно встретил. Он вообще в восторге от вас.

Керенский с важностью кивнул:

— Да, конечно, у меня как у политика немало, э, поклонников и поклонниц. Но я человек не честолюбивый. Больше меня тревожит то, что сейчас вам, э, героям фронта, очень трудно. Но скоро станет легче. — И он вновь впал в экстаз, заговорил словно в горячечном бреду: — Да-с, очень скоро вам станет намного легче. Не все понимают своих стратегов. Наполеона поначалу тоже не понимали. Над Суворовым смеялись. Я все просчитал! И вопреки мнению скептиков, войну, сударь мой, будем продолжать до полной победы. Я решил играть ва-банк. — Оглянулся, словно кто-то мог подслушивать, подался туловищем вперед, выбросил вверх руку. — Открою военную тайну. Только обещайте — никому ни-ни!

Джунковский в ответ лишь что-то хмыкнул. Керенский перешел на заговорщицкий тон:

— Я готовлю стремительное наступление на Юго-Западном фронте. В самые ближайшие дни. Уже разработал стратегические планы.

Джунковский не удержался, вставил слово:

— Александр Федорович, извините, но об этом секретном плане уже знают даже трактирные лакеи. Первоначально наступление планировалось начать десятого июня, но…

— Но пришлось перенести на пятнадцатое, — торопливо проговорил Керенский. — Еще не закончили подбрасывать живую силу и технику. Эта дата окончательная и, — помахал перстом, — пересмотру не подлежит.

Джунковский подумал: «Можно представить, чего стоит стратегический план, составленный под эгидой присяжного поверенного!»

Керенский азартно продолжал:

— Именно пятнадцатого, одновременно с артиллерийской подготовкой, с этим салютом нашей победоносной армии я прибуду в Тернополь. Да-с! Я сам приеду воодушевлять солдатушек. Сейчас там сильны позиции некоего капитана… — Керенский отыскал на столе записную книжку, по слогам прочитал: — Дзе-ватовского, большевика и провокатора. Это сообщил мне начальник штаба фронта Духонин. Я должен в присутствии тысяч людей развенчать его фальшивые призывы к позорной капитуляции.

— Да чего там устраивать полемики, — отозвался Джунковский, — судить его как немецкого агитатора.

Керенский теперь слушал внимательно. Он, кажется, неожиданно для самого себя сказал:

— К высшей мере будут приговариваться единицы — лишь за самые тягчайшие преступления. — Он снова уселся за стол, что-то долго писал на листе бумаги, потом решительно произнес: — В Тернополе я всем покажу, что русский солдат — самый дисциплинированный и горячо любящий своих начальников. Я буду агитировать в Первом гвардейском корпусе. Нужно уметь найти зажигательные слова и произнести их доходчиво. Мы, дети революционных лет России, воспламеним в доблестных сердцах гвардейцев огонь любви к нищему, но бесконечно дорогому Отечеству. И тогда солдатушки полюбят Россию так, как люблю ее я. Тэк-с! Славные воины за меня хоть в огонь, хоть в воду! Ибо знают, как я люблю Отчизну. Перефразируя слова Гамлета у могилы, э, Офелии, скажу — вы, разумеется, помните, это из пятого действия. — Он прижал ладонь к груди: — «Я люблю Россию, как сорок тысяч русских ее любить не могут!»

Джунковский вновь едва не прыснул смехом. Керенский, заметив его улыбку, взмахнул рукой, снова вышел из-за стола, с азартом крикнул:

— Уверен: мое горячее слово возбудит в народных массах утраченную любовь к свободной демократической России! — И он едва не крикнул «ура!», но под укоряющим взором Джунковского смутился, сделал вид, что и не собирался испускать боевой клич. Вдруг заговорщицким тоном сказал: — Генерал, вы должны знать, что сейчас, спустя три месяца после свержения старого строя, Петроград пребывает в состоянии политического неустойчивого равновесия. Грабежи, стачки на многих заводах, аресты неуступчивых фабрикантов бунтарями-рабочими, полное разложение многих частей Петроградского гарнизона, катастрофическая нехватка продовольствия — вот что мы имеем на сегодняшний день.

Джунковский резонно заметил:

— Александр Федорович, наведите порядок!

Керенский вскинулся:

— Вы, генералы, понимаете наведение порядка как пролитие крови. Я категорически против насилия. Мне дорог русский народ. Иное дело — большевики. Они годами и десятилетиями жили за границей. Для них народ — понятие абстрактное, материал для достижения своих амбициозных целей, не более! Как стало известно из агентурных источников, Ленин со своей заговорщицкой партией хочет незаметно подготовить и неожиданно осуществить в Петрограде выступление многих тысяч вооруженных солдат. И какую дату они избрали для выступления? Десятое июня — дата планировавшегося наступления на фронте. Ведь это явная игра на пользу Германии!

Джунковский спросил:

— Разве слабые большевики в состоянии захватить власть?

— Ленин не рискнет сейчас посягнуть на захват, но он делает все возможное, чтобы дестабилизировать обстановку в Петрограде. К счастью, у них в партии полный разлад. Два члена ЦК… — Керенский опять раскрыл записную книжку, — некие Сталин и Стасова, настаивают довести движение до конца, то есть захватить власть, а все Временное правительство перестрелять. Зато две более влиятельные фигуры — Каменев и Зиновьев — высказываются против выступления. — Застонал, как от зубной боли. — Вот уж точно: «Врагов имеет в мире всяк, но у меня их свыше меры!» О боже, что делать?

Джунковский обыденным тоном посоветовал:

— Арестовать весь большевистский ЦК и поставить к стенке.

Керенский замахал рукой, с решительным вдохновением воскликнул:

— Вы опять о своем! Неужели мы свергали царскую деспотию для того, чтобы самим стать палачами народа?

— Лучше строго наказать десяток преступников, чем подвергать кровавым испытаниям целое государство.

Керенский, словно его озарила нежданная мысль, остолбенело воззрился на собеседника, забормотал:

— Может быть, может быть…

Джунковский мысленно произнес: «Слава Тебе, Боже! До этого фигляра мои слова, кажется, дошли!»

Керенский вновь прошелся по кабинету туда-сюда, покачал головой:

— Можно быть прекрасным воином, но никудышным политиком. Бисмарк точно сказал: «Политика есть искусство возможного». Да-с!

Джунковский моментально нашелся:

— Тот же Бисмарк, кстати, находясь в России, утверждал: «Политика — это недуг, который надо лечить кровью и железом». Вот вы весьма политичны с Лениным, Троцким и прочими заговорщиками. Но если Ленин и его приспешники сумеют силой отнять у Временного правительства власть, то всех вас, министров, сразу же расстреляют, потому что большевикам надо будет укреплять свою диктатуру.

Керенский вплотную подошел к Джунковскому, наклонил набок голову, произнес трагическим тоном:

— Вы ведь не знаете, что с Лениным мы из одного города — Симбирска? И наверняка не слыхали, что мой отец был начальником отца Володи? Пусть в разные годы, но мы учились в одной гимназии. И главное, мистически-загадочное, — многозначительно поднял указательный палец вверх, — мы даже родились в один и тот же день — двадцать второго апреля. И как я могу убить Ульянова? С ранних лет в нашем доме я слышал от родителей эту фамилию — Ульяновы. Лично мне Володя Ульянов симпатичен, но, к сожалению, по натуре своей он интриган и заговорщик. Зато, как большинство полукровок, очень умен. Нет, никогда я не отдам приказа о его расстреле. Не могу и не хочу!

Джунковский усмехнулся:

— Опубликованы в газетах неопровержимые документы: Ленин, Ганецкий, Троцкий и прочие — германские шпионы. Идет война, и если мы не уничтожим внутреннего врага, то он всадит нож в нашу спину. Тем более что большевики заявляют весьма приятную для пролетариев программу: немедленное заключение мира, объявление буржуазии вне закона, то есть провозглашение кровавого террора и разрешение крестьянам захватывать помещичьи земли, а рабочим — фабрики и заводы.

Керенский кисло усмехнулся:

— Все это чепуха, обещать можно что угодно.

— А простые люди, преимущественно из тех, что ненавидят труд, как таковой, очень любят химерические обещания.

— Вы, Владимир Федорович, прекрасно оппонируете, могли бы стать великолепным оратором.

Джунковский, призвав на помощь все свои актерские возможности, прижал руку к груди и с пафосом воскликнул:

— Дело не во мне — генералов много, а вот Керенский у нас один. Дорогой Александр Федорович, ведь вы падете первой жертвой этих головорезов. Россия, слез не утирая, станет вечно скорбеть о вас…

Керенский слушал внимательно, затем печально закрыл веки, прислонил к ним носовой платок. Потом он принял вид, полный глубокомыслия. Несколько раз, словно что-то серьезно обдумывая, прошелся по кабинету, поглаживая ладонью подбородок. Остановился возле Джунковского, резанул рукой воздух и с торжественным пафосом произнес:

— В ваших словах, генерал, есть много сермяжной правды. Что касается смертной казни, то вы меня убедили, я вновь ее введу — на пользу революции. — Протянул руку: — Спасибо, что посетили меня!

Джунковский мысленно перекрестился: «Дошло до сознания этого остолопа, слава богу!» И еще, все время разговора помнил о просьбе графа Соколова. Уже стоя в дверях, сказал:

— Александр Федорович, вы наверняка слышали о подвигах Аполлинария Соколова?

— И что он хочет? — Керенский нетерпеливо дергал ногой, бросал взгляды на каминные часы и на дверь, давая понять, что аудиенция закончена. — На передовую? Такие люди там нужны. Пусть рапорт на мое имя напишет, я его направлю в распоряжение штаба Юго-Западного фронта.

— Пока его желание скромнее.

— Уточните! — Керенский был явно недоволен затянувшимся разговором.

— Согласно воинскому уставу, граф Соколов обязан о проведенной операции по потоплению германской субмарины «Стальная акула» доложить командиру, который отдавал ему приказ.

— Пусть докладывает, разрешаю!

— Дело в том, что этот приказ отдавал… государь Николай Александрович. Соколов хотел бы увидать царя…

— Бывшего царя, — поправил Керенский и, окончательно раздражаясь, выпалил: — Полковник Романов теперь никакого отношения к войне не имеет. Нынче он частный человек. Не разрешаю! Это блажь! Я только что встречался с Романовым, предложил переправить его в Англию. И что вы думаете? Он желает оставаться здесь, как бельмо на глазу. Это легкомысленный и пустой человек. И пусть вашего Соколова совесть не угрызает. Если пожелает, может доложить в нашем министерстве полковнику Штейнбаху. Желаю вам, генерал, новых славных побед во имя демократии и расцвета великой России! — Протянул для прощания сухую ладонь. — И запомните: настоящее России ужасно, но есть человек, готовый взять на себя всю ответственность за ее будущее.

Джунковский, напустив на себя притворную серьезность, воскликнул:

— Этот человек передо мной!

— Совершенно верно! Наступают решительные дни, ибо Россия на краю зияющей пропасти!

Джунковский направился к выходу. Папка с фронтовыми документами не понадобилась — военно-морскому министру они оказались неинтересны.

Вдруг за спиной Джунковский услыхал мотивчик из «Веселой вдовы» Легара. Его насвистывал Керенский.

Вернувшись домой, Джунковский тщательно вымыл руки.

Сестра Евдокия сказала:

— Аполлинарий Николаевич обещал вернуться только к ужину. Как бы не вымок, тучи во все небо, на дворе потемнело, хоть свечу зажигай. А он ведь даже без экипажа…

Джунковский улыбнулся:

— Наш граф и не такие грозы видал! Ничего плохого с ним не случится.

Соколову не терпелось увидать старых друзей. И в первую очередь очаровательную разбойницу, секретного агента Веру фон Лауниц.

Справочное бюро в Петрограде еще действовало. Барышня запросила десять копеек и, вопреки ожиданиям, через три минуты в окошечко протянула синий листок. Соколов прочитал: «Ул. Гоголя (бывшая Малая Морская), 11, дом Эллы Ник. Штоль». Соколов поцеловал бумажку, на радостях протянул барышне рубль и сказал:

— Сдачи не надо! Заодно отыщите, пожалуйста, адрес Рошковского Виктора Михайловича.

И вновь он получил синий бланк: «Профессор Рошковский, Таврическая ул., 25, дом Елизаветы Долматовой».

Это был адрес старого приятеля, ходившего в боевые походы на миноносце «Стремительный», бывшего доктора государя.

Гений сыска задумался: куда идти сначала? Решил: «Начну с десерта, а слаще любимой женщины нет ничего на свете!» Оглушительно в два пальца свистнул, так что с испугом шарахнулись прохожие, и с угла улицы стрелой подлетел лихач.

— Гони, паразит, на Гоголя!

…Около большого дома стоял «мерседес-бенц». Шофер в новой кожаной куртке загружал в багажник два громадных чемодана. Рядом, спиной к подъехавшему Соколову, стояла изящная дама в дорожном костюме и небольшой шляпке, украшенной по моде павлиньими перьями.

Что-то екнуло в сердце. Дама чуть повернула лицо. Соколов узнал: «Вера!»

Он мягкими тигриными шагами подошел со спины и сказал в затылок:

— Вас, сударыня, поцеловать можно?

Вера резко обернулась, на мгновение замерла и с радостным криком бросилась ему на плечи:

— Милый! Ты где так долго был?

Соколов у всех на глазах целовал ее мокрое лицо, а она сквозь рыдания бормотала:

— Я совсем заждалась… Из-за тебя, жестокий, я сидела в этом ужасном Питере. — И, несколько успокоившись, отстранилась, блестящими, как черная смородина после дождя, глазами, полными любви, посмотрела на него: — А я на Финляндский вокзал, у меня поезд…

— Как скоро?

— Почти через час. — Отчаянно махнула рукой. — Да пропадай все пропадом! Идем ко мне… — Шоферу: — Жди здесь, не отходи от авто — чемодан сопрут.

…Она лихорадочно расстегивала пуговицы и приговаривала:

— Какое счастье, какое счастье! Мне кажется, что это сон. Аполлинарий, неужели это ты? — И толкнула его на громадную, красного дерева кровать и сплелась с ним, слилась в единое существо, обомлела в неземном наслаждении, расплавилась в огненной страсти. Его умиляла и возбуждала ее искренняя любовь, ее глаза, сиявшие безумной любовью.

…А потом, млея от любовной истомы, крепко прижимаясь телом с коротко подстриженными волосиками на лобке, дышала в ухо:

— Я нарочно приехала из Берлина в Питер — так неодолимо тянуло к тебе. Тут из газет узнала, что ты в одиночку потопил немецкую субмарину. Как тебе удалось? — Она округлила глаза, глядела на Соколова с ужасом. — И о гибели твоей семьи — сына, отца и супруги Мари — тоже узнала из газет. И я ждала, ждала, а тебя нет и нет! Два раза приходила к тебе домой, приказала старому слуге Семену, чтобы он сообщил обо мне, если ты, мое солнышко, приедешь, номер своего телефона оставляла… — Жарко задышала в ухо. — А начальство требует: вези в Берлин дезу, перед наступлением на Юго-Западном фронте надо успеть германцев с толку сбить. Вот через Финляндию и Швецию буду пробираться домой, в Берлин. Через три дня должна быть со своим фон Лауницем.

…На вокзал они поспели за минуту до отхода поезда.

Поезд, шипя, разводил пары, он был готов двинуться в путь. Международный вагон, элегантно обшитый желтого цвета деревянными лакированными полосами, выделялся из всего мрачно-зеленого состава. Соколов вошел в узкий коридор, застеленный бордовым ковром. Они не успели дойти до купе, как гулко и ожидаемо раздался третий удар колокола.

Вера с громким плачем прильнула к нему. Сотрясаясь всем телом, по-бабьи запричитала:

— Возьми меня в жены, я буду хорошей, я буду любить… только тебя!

Кондуктор озабоченно сказал:

— Господин, вы не успеете выйти!

Поезд уже набрал ход. Платформа кончилась, и Соколов, рискуя сломать шею, спрыгнул между шпал, едва не налетев с размаху на стрелку. В ушах у него стояло отчаянно-нежное: «Буду любить!..» Он возвращался к зданию вокзала, перешагивая через шпалы, и с недоуменной усмешкой размышлял: «У этой Веры, казалось бы, такое богатое и разнообразное прошлое, что серьезно относиться к ней нельзя… Но сердце логики не приемлет, любит не того, кто хорош, а того, кто ему мил. Я буду скучать о ней. Свидимся ли? Один Бог ведает…»

Гений сыска отправился на Таврическую.

У роскошного дома под номером 25 дворник оказался на привычном месте — с метлой возле парадного подъезда. И если по всему Петрограду в глаза бил главный признак революции — грязь, мусор, семечная шелуха, то здесь было чисто, как в мирное самодержавное время.

Впрочем, демократические перемены дошли и до этого богатого дома: чья-то недрогнувшая рука нацарапала по лакированному дубу резных дверей краткое и непристойное выражение, столь часто звучащее в среде каторжников и революционеров.

Тут же был еще один признак революции — у бакалейной лавки напротив подъезда вытянулась громадная терпеливая очередь.

В парадном подъезде дежурила консьержка, и чисто вымытый зеркальный лифт поднял могучее тело Соколова на пятый этаж.

На дверях висела эмалированная табличка: «Кв. № 13» — и чуть ниже на золоченой бронзе гравировка: «Профессор В.М. Рошковский».

Соколов крутанул ручку бронзового звонка. И почти тут же дверь распахнулась, и взору гения сыска предстал высокий, прямо держащийся мужчина лет тридцати пяти. На нем были лишь пижамные брюки, зато оголенный торс напоминал античную статую: рельефные мышцы, великолепные пропорции тела.

Увидав приятеля, Рошковский опешил от неожиданности. Он хотел что-то сказать, да губы лишь затряслись, издав нечто невнятное, а потом бросился в объятия Соколова:

— Аполлинарий Николаевич, какими судьбами? Вот это счастье! То-то всю ночь мне снилось, что я по темному ночному небу летаю, даже над золотым крестом богатой церкви пролетел. Все думал: к чему столь замечательный сон?

Соколов весело отвечал:

— Как говорят гадалки — к новым хлопотам, — и признался: — У меня, Виктор Михайлович, летать — всегда к удаче и радости. Может, в твой дворец войдем?

Рошковский спохватился:

— Конечно, конечно! Я так растерялся, что ж на лестнице стоим? Я отпустил на сегодня горничную, она уехала в Токсово к родственникам. Сейчас сами завтрак приготовим. А ты, Аполлинарий Николаевич, молодец: по-прежнему бодр, красив, только в глазах застыла печаль. Да, я слыхал о гибели твоей семьи. Прими искренние сочувствия, я разделяю твою боль.

Соколов спросил:

— Как ты, Виктор Михайлович, устроился?

— Да вот открыл на Морской стоматологическую клинику. У нас штат большой — почти двадцать человек докторов и обслуживающего персонала. Цены на обслуживание назначили высокие, но от богатых пациентов нет отбоя. Впрочем, и бедных порой лечим — бесплатно.

— Почему у тебя на щеке ссадина?

— Да вчера моциону и азарта ради гонял по Невскому проспекту на велосипеде, налетел на какую-то коляску (или она на меня?), упал, расквасил лицо. Теперь не появлюсь на службе, пока ссадина не пройдет. Иногда люблю с ветерком прокатиться на авто — обзавелся «бенцем», сам сижу за рулем. Да вот что-то карбюратор забарахлил…

— Назову три причины неисправностей. Засорился пульверизатор, в бензин попала вода или бензиновая камера переполнена.

Рошковский удивился:

— Поразительно, откуда ты, Аполлинарий Николаевич, во всем разбираешься? Теперь свою технику быстро приведу в порядок, и вместе покатаемся по городу и окрестностям.

— Не откажусь!

Рошковский принес из холодильного шкафа сыры, икру, масло. Соколов предложил:

— Давай, Витя, как прежде — первый тост за здоровье государя императора.

Выпили стоя и до дна.

…Поговорив с час, Соколов стал прощаться и обещал скоро позвонить Рошковскому.

Соколов вновь отправился в экспедицию — в отцовский дом на Садовой. На этот раз его душу не сотрясали романтические переживания, а цель он преследовал корыстную: решил постепенно вынести всю сотню припрятанных бутылок коллекционного вина. Причем сделать это следовало осторожно, не вызывая подозрений новых обитателей дома.

Как известно, еще ни одна революция с трезвых глаз не случилась. Для партийной убежденности ее деятели в зависимости от ранга пьют всё — от тонких вин до сивухи.

Операция по выемке алкоголя проходила успешно. На этот раз Соколов незаметно проскользнул черным ходом. Невзирая на теплую погоду, намеренно явился в шинели, благо человек в шинели стал фигурой привычной. Карманы вместили полдюжины бутылок, еще столько же гений сыска спрятал в плетеную корзину — на дно, а сверху прикрыл каким-то тряпьем.

Старый Семен при виде барина от полноты чувств прослезился, поцеловал ему руку, просил:

— Батюшка, Аполлинарий Николаевич, Христом Богом заклинаю, вынеси из подвала все, что для тебя припрятал. Не дай бог этим разбойникам достанется.

Соколов шутливо отвечал:

— Рад стараться, ваше благородие! — и обнял Семена. — Все сам выпью и друзьям налью, и с тобой мы дружбу отметим.

— Неплохо бы. — Семен мечтательно завел глаза. — Я никогда такого вина в рот не брал. Все чаще перцовки от простуды иль водочки для апетикта. Неужели по сорок рублей каждая бутылка стоит? Поразительно, да и только! На сорок рублей месяц можно было жить в ус не дуя.

Гений сыска решил зайти в «Вену», где уже не был несколько месяцев и где в старые, милые сердцу времена приятно проводил время с Джунковским, Шаляпиным, Горьким, Буниным… Он рассуждал: «Пообедаю, а заодно, глядишь, встречу кого-нибудь из добрых знакомцев. Все вино, что в корзине, выпьем, то-то радости всем будет!»

Но когда он завернул за угол улицы Гоголя и Гороховой, то увидал разбитые витрины. На входе висело откровенное объявление: «Сегодня ресторан закрыт из-за бандитского налета. Милости просим приходить завтра».

Соколов вздохнул и в очередной раз ругнул революционные перемены.

Солнечная погода, как часто бывает в Петрограде, в одночасье сменилась ненастьем. С моря вдруг порывами задул могучий ветер, пригибая молодые деревца, срывая листья, ломая толстые ветви, начисто сметая с асфальта семечную шелуху, обрывки газет, воззваний и приказов — всю мерзость жизнедеятельности революционного города.

Мгновение — и ветер стих, уступая место необъятной сизой туче, тяжело приползшей с Финского залива. Людей тоже как ветром сдуло, а те, кто еще не укрылся, торопились со всех ног.

Сплошной стеной хлынул водяной потоп, пахнущий чем-то удивительно свежим, похожим на запах разрезанного арбуза. По булыжной мостовой понесся, пенясь и пузырясь, водяной поток. Рубиново полоснула молния, на краткое мгновение соединив небо и землю. Прямо над головой раздался страшный сухой треск, и раскатистый звук удара заметался между тесно стоящих домов.

Соколов встал под козырек роскошного, с богатой лепниной особняка на Гороховой улице, что под номером 64. Вдруг вспомнил: «Ведь тут Григорий Распутин совсем недавно жил! Бывал много раз в его квартире под номером 20: обильные застолья, задушевные беседы — открытый и необыкновенный человек он был! Пытался я спасти Гришу, но судьба, видать, сильнее нас, по-своему распоряжается. Как верно Гриша предсказал: «Пока я жив, волоска не упадет с головы наследника, не станет меня — все прахом пойдет». Вот не стало Гриши, все рухнуло, пошло прахом. Интересно, кто сейчас живет в его квартире? Дочери? Господи, как чудили мы! До войны словно на двадцать лет моложе были! Однажды с Гришей пили семирублевое шампанское, а закусывали огурцами, ибо другой закуски у него в доме не было. Здесь я познакомился с Верой фон Лауниц…»

Мимо, вызывая фонтаны брызг, гремели трамваи, шуршали дутыми резиновыми шинами легкие коляски, фыркая сизым газом, пронесся автомобиль, тяжело гремели по мокрым булыжникам металлические ободы тяжело груженных телег. Пешеходы, не спрятавшиеся от дождя, с опасностью поскользнуться перебегали улицы, отважно перепрыгивая через глубокие лужи.

Дергая мокрыми ременными вожжами, погоняя пару и без того резвых лошадей, пронеслась с поднятым верхом коляска лихача. Прокатив еще саженей пятнадцать, коляска притормозила, извозчик взял влево, описал круг и теперь остановился рядом с Соколовым. Знакомое усатое лицо Горького выглянуло из-под кожаного возка. Глуховатый голос весело проокал:

— Почто тут киснет муж вида атлетического? Неужто под сим козырьком от водяных струй оберегается бесстрашный Соколов? А слух был, что он ничего не боится. Если разобраться, все чего-нибудь да боятся. Садитесь, граф, ко мне в кибитку. Авто мое сломалось, так вот допотопным образом передвигаюсь.

Соколов вспрыгнул в коляску, и она под тяжестью тела осела, заходила на рессорах. Улыбнулся:

— Алексей Максимович, истинно говорю: вам везет! Моя корзина наполнена бутылками чудных вин: «Шато д’Икем» урожая девятисотого года, «Шато Лафит-Ротшильд» 1875 года и нечто невероятное — бутылочка излюбленного вами «Шато Марго» грандиозного 1865 года. Каково?

Горький был одет в дорогой, английского пошива костюм. Зеленые глаза скользили по собеседнику, надолго на деталях не задерживаясь. Он откашлялся, прогудел:

— Такого не может быть! Толпы разбушевавшихся скотов, которых газетчики лживо именуют революционным народом, а я называю бандитским сбродом, две недели только тем и занимались, что грабили винные погреба Петрограда. Напившись, били друг друга по башкам и, свиньям уподобляясь, валялись в крови и грязи. Вина, увы, больше не осталось.

— Осталось — в этом саквояже.

— Хм! Однако вы сказали: «Марго» шестьдесят пятого года?

— Это был изумительный для виноделия год.

— Все-таки невероятно! Этой роскоши нынче не существует в природе вещей. Хочу своими глазами убедиться, покажите! О, вижу, вон какое дело… И что вы, граф, предлагаете с этим невероятным добром делать?

— Выпить вместе с вами, Алексей Максимович!

— Хорошая мысль, добрая — совокупно посидеть за столом. Выпивка во благовремении расширяет и углубляет душу — вместилище впечатлений бытия. Приглашаю ко мне домой! В один миг заботливые женщины стол обильный накроют…

— Меня Джунковский ждет. Так что едем к нему.

— Джунковский? Но газеты пишут, что он на фронте!

— На несколько дней вызван сюда Чрезвычайной следственной комиссией.

— Любопытно, однако! Но прилично ли мне без приглашения?

— Алексей Максимович, я вас приглашаю, а с генералом мы друзья. Ему приятно будет вас видеть.

— Не шутите? Не опозорюсь ли?

— Серьезно говорю — обрадуется.

Горький задумчиво поскреб длинными пальцами морщинистую щеку, решился:

— Коли такое дело… Он где живет?

— Загородный проспект, дом три.

— Это в Московской части. Эй, Федор, уснул? Погоняй животных! Мы прошлый раз, помните, года два назад, собравшись в «Вене», жарко спорили. Но не доспорили.

Соколов подвел черту:

— Сегодня и продолжим давние разговоры.

Коляска, словно наматывая воду на спицы, стремительно продолжила путь по затопленной мостовой. Дождь хлестал как из ведра, вздувая в лужах большие пузыри.

Горький, чуть покачиваясь в такт движению, убежденно говорил:

— Русский человек, если он окончательно не пропащий, выпивает только для того, чтобы откровенно поговорить, душу свою распахнуть, вывернуть наизнанку.

— Или для того, чтобы набить морду ближнему.

— Вот-вот! У нас любят бить морду. У русских это в самой натуре — ненависть к ближнему, особенно если этот ближний силен и богат. Вот почему сильные и богатые не живучи у нас. Любимый герой русской жизни и литературы — несчастненький и жалкий неудачник. Все любят Акакия Акакиевича, потому что ему завидовать нельзя. Народ любит арестантов, когда их гонят в кандалах на каторгу. И со свирепым удовольствием помогает надеть халат арестанта сильному человеку своей среды. А сколько красных петухов озарили страшные и темные углы России — это жгли и будут жечь предприимчивых, трезвых и богатых, вышедших из крестьянской среды.

Соколов ничего не ответил, лишь подумал: «Нам народ не переменить!»

Горький спросил:

— Это правда, что вы в одиночку германскую подводную лодку потопили?

— Потопил, но не в одиночку. Для этой диверсии меня целая группа специалистов готовила.

— Сделайте одолжение, расскажите, как это было! Должно быть, очень опасное дело…

Соколов вкратце поведал историю взрыва на «Стальной акуле».

Горький восхитился:

— Удивительно, на какие геройские поступки способен русский человек! А что, Джунковский ведь тоже вернулся с передовой? Вот есть о чем расспросить. Да и про вас легенды давно слагают. Но у нас газетчики ох как горазды врать. Одно слово — бессовестный народ. Ему гонорар не плати, но дай что-нибудь этакое ввернуть, чтобы публика ахнула, обомлела. Все ошарашены, а он, подлец, ходит, ухмыляется, мол, ловко я всех обдурил! Порой, право, не разберешь, что врут, а что правду пишут. Про меня какие гадости только не сочиняли! Недавно одна паршивая газетенка напечатала, что я будто бы избил Ольгу Книппер-Чехову и хотел ее изнасиловать. Каково, пятидесятилетнюю женщину? И чтобы судебного иска избежать, оговариваются: «Как нам стало известно из непроверенного источника… Мы хотя и сомневаемся, но доводим до сведения почтенной публики». Истинно остолопы и прохиндеи!

Соколов сказал:

— Сегодня утром Владимир Федорович был у Керенского.

Горький оживился:

— Вот оно что? — Внимательно посмотрел на Соколова, пожевал рыжеватый ус, выплюнул его и покачал головой: — Видать, у Керенского совсем плохие дела, что начал советоваться с боевыми генералами. Поначалу ходил гоголем, ни с кем не советовался, считал, что сам ужасно умный.

Коляска, влекомая быстрыми и сильными лошадьми, неслась стремительно, влетая порой в лужи и выбивая на тротуар фонтаны брызг. Горький с недовольством ткнул лихача в спину:

— Идол, зачем людей грязью обливаешь? Хотя они и пешеходы, однако всякого человека уважать надо! — Повернулся к Соколову: — Граф, доложу собственное мнение: Керенский не случайно пригласил именно Джунковского. Интереснейший, понимаете ли, он человек, Джунковский. За все берется добросовестно: губернией управлять, музеи открывать, жуликов ловить, германцев воевать. На фоне российской беспечности и расхлябанности — замечательное явление, редкое. Русский человек в массе своей ленив и бестолков, но именно на Русской земле рождается много людей, талантом отмеченных, необычных. Поверьте мне, я давно этот феномен наблюдаю. — Улыбнулся. — А вы, граф, к какой категории людей себя относите?

— К любителям хорошего вина!

— Прекрасное дело вино, — одобрил Горький. — Но красивые женщины еще лучше. Любовь помогает проникать в тайны жизни.

…Коляска остановилась у дома Джунковского.

Завидя Горького, хозяева обрадовались:

— Вот это приятный сюрприз!

Соколов передал Джунковскому бутылки:

— Осторожно, не взбалтывать! — С любопытством спросил: — Ну, как Керенский? Кого нынче он изображал?

— Одетого с иголочки актера, который исполняет главную роль в водевиле, причем слова актер не успел выучить и по этой причине постоянно несет ахинею. Керенский спрашивает меня: «О чем вас допрашивали в комиссии?» Отвечаю: «Много вопросов было и почти все бестолковые. Вряд ли стоило из-за этой ерунды боевую дивизию на произвол судьбы бросать…» Керенский обиделся за комиссию. Он был одним из главных создателей ее и продолжает считать эти допросы важным делом. Жаждет найти виновных в развале России и предать суду.

Горький усмехнулся, поплевал на пальцы, подкрутил усы, пророческим тоном произнес:

— О себе он не подумал? Вот, с себя мог бы смело начать! Долго ему на троне не сидеть — это дело очевидное. Отправят его в Сибирь, и он будет повторять известную поговорку каторжников: «Дальше едешь, тише будешь!»

Заметив интерес к своим словам, Горький продолжил:

— Впрочем, коли ссылать, то надо многих. Еду вчера в издательство к Зиновию Гржебину, вскакивает на подножку коляски оборванный мальчишка, сует мне открытки: «Дяденька, купите Распутина со своими распутницами, коней крал — в царский дворец попал». Я эти открытки и кучу грязных брошюр видел уже в первые дни революции. Какие-то бесстыдники выбросили в продажу отвратительные фотографии и брошюрки на темы «из придворной жизни». Речь идет о «тайных историях», разумеется неприличных, герои которых царица Аликс, «Распутный Гришка», Вырубова и другие придворные фигуры. Толпа любит все превосходительное, царское. Вот почему эти болезненные и садические измышления имеют хороший сбыт на рабочих окраинах и на шумном Невском проспекте. Эта духовная грязь особенно вредна, особенно прилипчива именно теперь, когда в людях возбуждены все темные инстинкты. Авторов и издателей этой мерзости надо без жалости, ради общего блага, отправлять в Сибирь. И вообще, нынче стало скучно, как в духовной консистории. Владимир Федорович, вы что-то начали говорить о Керенском?

Джунковский глубоко вздохнул:

— Керенский произвел на меня впечатление человека легкомысленного, очень переутомленного и подавленного. У него за словами нет содержания. Никакой искры в нем я тоже не заметил, разве что увлечение стихами Блока и энергичное размахивание рукой. Передо мной было просто ничтожество, у которого пороха больше не осталось. Все, что он говорил о войсках, о наступлении, — глупость, он ничего во всем этом не смыслит.

Соколов спросил:

— А когда все-таки начнется массированное наступление на Западном фронте?

Джунковский прищурился:

— Военную тайну хочешь выведать? Скажу точно: не знаю! Знает только правая нога присяжного поверенного Керенского. — Перешел на серьезный тон. — Вам, моим друзьям, наверняка любопытно хотя бы в общих чертах знать обстановку?

Горький отозвался:

— Признаюсь, очень любопытно!

— Тогда, господа, прошу следовать за мной. — Джунковский подошел к карте, которую успел повесить на стене, отдернул марлевую занавеску и привычным движением взял указку.

Горький с интересом разглядывал красные и синие линии, разноцветные флажки, которыми была утыкана карта.

Джунковский сказал:

— После отречения государя от власти и нашей мартовской неудачи на берегах Стохода — это в Белоруссии, вот здесь, западнее Припятских болот, — военные действия практически прекратились. Немецкие резервы и многие дивизии с русского и румынского фронтов стали широким потоком переливаться на западноевропейский театр войны. Смотрите вот сюда и сюда! Создавалось впечатление: пользуясь деморализацией и полным ослаблением русской армии, противник намерен нанести нашим союзникам ряд тяжелых и смелых ударов. Но вопреки этим ожиданиям, германский Генеральный штаб широкой активности на франко-бельгийском фронте проявить не сумел. Германская армия стянула всю свою массу резервов между Ла-Маншем и рекой Энн — здесь и здесь! — и замерла в нерешительности.

Горькому эта лекция очень нравилась. Он сидел, опершись подбородком на руки, и внимательно слушал. Поинтересовался:

— Может, за этой бездеятельностью скрывается хитроумный наступательный план фельдмаршала Гинденбурга?

— Сомнительно! Причина, видимо, в другом. Как доносит военная разведка и агентура, как показывают военнопленные и перебежчики, немцы просто-напросто пухнут с голоду. Ни продовольствия, ни обмундирования в достатке нет, как, впрочем, нет боеприпасов. Тут не до наступления, тут лишь бы позиции сохранить.

Соколов усмехнулся:

— Так что, французы и бельгийцы не желают брать пример с наших солдат и подкармливать немцев хлебом?

— Именно так! Но кроме бедности продовольствием, есть еще более важная причина ослабления германцев: солдаты Гинденбурга устали от войны. Любимым афоризмом немцев стал: «Голод — враг патриотизма!» Нажима с нашей стороны враг не выдержит. Но народу и армии нужен вождь, с именем которого они готовы идти на смерть. А фигура Керенского не героическая, а комическая…

Горький грустно качнул головой:

— Он истеричен, нервен, криклив. Это гоже, когда разрушать надо. А теперь время иное. Теперь повсюду истерика и вопли, вот болезненный пафос Керенского и не годится. Так что России от этого человека ждать хорошего не приходится.

Джунковский согласился:

— Я ушел от Керенского с очень неприятным чувством: Россию мы потеряли — и пожалел, что вообще ходил к этому фигляру.

Горький энергично почесал волосатую ноздрю, сплюнул в большой цветастый платок и с каким-то ожесточением произнес:

— Революцию делают все, и в первую очередь такие, как Керенский, которые себе пуговицу к ширинке пришить не умеют. Идет по Невскому мужичок, вида приличного, в кепке блином и штиблеты ваксой натерты. В руках плакатик, все норовит с этакой гордостью повыше над головой задрать: «Да здравствует революция!» Нацарапано старательно, и всего лишь одна грамматическая ошибка. Спрашиваю: «Ну, господин хороший, сделаете революцию, и чем вы заниматься будете?» Мужичок прямо опешил от неожиданного вопроса, сразу видно — ни разу себе его не ставил. Все же отвечает: «Как — чем? Я лудильщик, у меня клиент постоянный, потому как уважают. После революции буду лудить, только двух-трех помощников бы взять — заказов много». Вы поняли? Революция ему нужна, чтобы больше кастрюль лудить! И так почти каждому, идущему с толпой. Истинно народная свобода — блеф, народу не свобода нужна — мечта, сладкая, приятная, с которой он будет вечером засыпать, а утром просыпаться. Народ живет мечтой. Дайте ему мечту — и он за вами пойдет хоть на край света.

Соколов повернул голову к Джунковскому:

— А как моя просьба — посетить государя?

Джунковский глубоко вздохнул:

— Керенский нашел ее неуместной.

— Этого надо было ждать.

— Керенский не слушал моих доводов. Он вообще не умеет слушать. Он, как настоящий актер, предпочитает сам говорить, говорить…

Соколов не выглядел раздосадованным.

— Я давно заметил: глупый от умного тем отличается, что не умеет слушать. И я на разрешение Керенского не шибко рассчитывал. Надо что-то другое придумать.

Горький согласно кивнул:

— Можно полюбопытствовать, о чем вы, Владимир Федорович, просили Керенского?

Джунковский замялся, решил перевести разговор на другую тему:

— Керенский легкостью мыслей напомнил мне бессмертного Ивана Александровича Хлестакова…

Соколов вдруг интуитивно понял: Горький как раз тот, кто может содействовать его замыслу. И он прямо сказал:

— Алексей Максимович! Мне хочется встретиться с государем. Мне нужен к нему пропуск.

— Однако! — Горький покачал головой. Ему было приятно, что такой бесстрашный и искушенный в боевых делах человек, как Соколов, обращается за помощью к нему, глубоко штатскому. Горький ничего больше не сказал, лишь пил большими глотками вино. На столе уже стояли пустые бутылки.

Застолье продолжалось. Горький с аппетитом ел и жадно пил вино. Вдруг он остановил взгляд зеленых зорких глаз на Соколове:

— У меня родилась идея. Она как раз подходит под ваш характер, который словно создан для авантюрных и опасных приключений. Я постараюсь вам помочь. Но это случится только в том случае, если вы мне обещаете не причинять вреда ни государю, ни его близким. Я не монархист, тем более я не поклонник Николая Александровича. Но я не желаю над ним насилия, а многие, в том числе Керенский, нынче твердят о необходимости суда над бывшим царем.

Соколов положил руку на сердце:

— Обещаю, Алексей Максимович, — я не буду действовать во вред государю и его семье.

— Думаю, вам поможет полковник Александр Дмитриевич Носов.

— Начальник фельдъегерского корпуса?

Горький раскурил папиросу, и ароматный дым поплыл по гостиной. Он с усмешкой произнес:

— Носов был начальником корпуса много лет. Вчера приехал ко мне, лица на нем нет, почернел от горя. Спрашиваю: «Что произошло?» Отвечает: «Керенский только что освободил меня от должности и сразу же вручил предписание: явиться в штаб Юго-Западного фронта не позже пятнадцатого июня». Носов стал просить заступничества, да я с Керенским не общаюсь.

— И за какие провинности? — спросил Соколов.

— Причина банальна: Носов недоволен новыми порядками. И он имел неосторожность высказать неудовольствие Керенскому. Это и стало причиной отправки Носова на фронт. Так вы, граф, знакомы с этим героем?

— Едва-едва, только шапочно.

— Но о ваших подвигах он наверняка слышал. Носов очень раздосадован, считает себя оскорбленным.

— А я при чем?

— Фельдъегери народ вездесущий, повсюду проход имеющий. Догадались, граф?

Соколов задумался, потом воскликнул:

— Замечательная идея, если… если Носов захочет и сможет помочь. Впрочем, от него многого не надо: фельдъ егерскую форму на мой рост, фирменный пакет для писем и пропуск на бланке.

Горький вновь задумчиво почесал ноздрю, с расстановкой произнес:

— Думаю, если я попрошу Носова — дело выгорит. Тут понятно — Носов разъярен. Ему терять нечего — впереди окопы и вражеские пули. Он с радостью насолит нынешним правителям. Я нынче же позвоню домой Носову на Фонтанку и попрошу приехать ко мне, все объясню. Вы, Аполлинарий Николаевич, где остановились?

— Пока у Владимира Федоровича.

— Оставьте мне номер вашего телефона, и я сегодня же извещу вас.

Джунковский посоветовал:

— Алексей Максимович, не рекомендую по телефону говорить лишнее. Бывший «черный кабинет», прежде занимавшийся исключительно перлюстрацией писем, в военное время распространил свои интересы и на телефонную станцию.

Горький согласно кивнул:

— Хорошо, буду соблюдать конспирацию. — Добродушно засмеялся. — Кого-кого, но непременно слушают Горького! Спасибо вам за столь изумительное вино, от которого душа поет.

Сев в коляску, он задержал руку Соколова и с какой-то печальной интонацией произнес:

— «Русский народ — народ великий…» С этим можно соглашаться или спорить, но что толпа безумна и опасна — факт очевидный, а подлец-человек способен на любую мерзость.

Алексей Максимович стремительно укатил прочь.

Джунковский хитро подмигнул Соколову:

— Если «властитель дум» серьезно возьмется помочь, то дело удастся, Горький — человек громадного влияния. Но в случае провала…

— Что будет в случае провала? Меня отправят на фронт? Вот это меня нисколько не страшит… — Соколов бросился к Джунковскому, оторвал его от земли и закружил, только генеральские ноги летали по воздуху. Наконец поставил на землю и весело произнес: — Пойдем в дом, Владимир Федорович, выпьем за благополучное избавление царской семьи от позорного заточения. Ура!

Джунковский остудил пыл гения сыска:

— «Ура» будем кричать, когда царственные узники окажутся в Германии или лучше в Англии. А теперь следует серьезно обдумать наше дело…

Часа полтора стратеги обсуждали различные варианты смелого плана, но, не зная деталей содержания царской семьи, они шли как бы на ощупь.

Наконец Джунковский сказал:

— После обеда, по древнему обычаю, положено вздремнуть, — и ушел в спальню.

Соколову осталось одно — ждать сигнала от Горького. Ожидание для гения сыска всегда было мучительным. Он тихо задремал, сидя в глубоком кожаном кресле.

Через час затарахтел телефон. Горький проокал:

— Вам назначено свидание на сегодня, в девять вечера. Подъезжайте к дому под номером девяносто, что на Фонтанке.

— Большое спасибо, Алексей Максимович! — бодро сказал Соколов.

Полковник Носов оказался высоким, хрупким человеком лет сорока. На узком лице выделялись крупные темные глаза, на мир взиравшие с глубокой печалью. Подобно Джунковскому и Соколову, он был преображенцем. Полковое братство роднит. Носов прямо сказал:

— Я Керенского с его недоумками люто ненавижу, так как они — погубители России. Я монархист и этого нигде не скрываю.

Соколов охотно согласился:

— Нашему народу нужна крепкая власть, власть царя. Причем этот царь должен быть грозным, владыкой всех пространств и всего живого. А слюнтяев, демократов, интернационалистов, кокаинистов, гомосексуалистов и прочую рвань наш народ не приемлет. Уж так устроен русский человек: ты его вначале напугай, а уж потом окажи ему милость, не казни. Он должен чувствовать твою волю, твою власть. Тогда человек в тебя поверит, восхитится твоей силой, пойдет за тобой, куда прикажешь, — хоть весь мир воевать, хоть столицу на гнилом болоте строить.

Носов горячо продолжал:

— Я добивался только одного — порядка во всем. Работать фельдъегерем без должной дисциплины — все равно что фармацевту лекарства составлять с завязанными глазами. Мой корпус был хорошо отлаженным механизмом. Но пришло к власти Временное правительство, и начались беды: у нас были три авто, два отобрали вовсе, а для третьего с трудом выбиваем бензин, порой хожу на поклон к самому Керенскому. Денежное довольствие сделали нищенским, семьи кормить не на что, а у меня двое, простите, маленьких детишек. На что жить? С кистенем на дорогу выходить? Штат сократили втрое, вот и приходится дежурить ежедневно по двенадцать — пятнадцать часов. Но главное, что меня возмущает, — Керенский смеет упрекать нас, — и голосом Верховного главнокомандующего выкрикнул: — «В трудный час, когда родина собирает последние силы для решающего удара, вы, фельдъегери, от фронта прячетесь!»

Соколов рассмеялся:

— Похоже!

— Порой я забавляю своих знакомых, речи произношу голосом а-ля Керенский, все со смеху умирают, говорят: не отличить от оригинала.

— У вас талант!

— Я целый год под командой генерала Краснова провоевал, Георгием награжден, сам государь вручал, тяжело ранен — у меня осколок в спине застрял, — а Керенский…

Соколов решил наконец прервать этот страстный монолог:

— Александр Дмитриевич, пока что передо мной задача стоит скромная: мне надо с глазу на глаз пообщаться с государем.

Лицо Носова вытянулось от удивления.

— Во-от оно что! «Скромная»! Легко сказать… Мне Горький по телефону этого не говорил.

— И правильно сделал: телефоны научились подслушивать.

— И как вы, граф, хотите осуществить ваш план?

— С вашей помощью, Александр Дмитриевич.

Носов надолго задумался. Он уперся руками в парапет и следил взглядом за игрой мелкой ряби Невы, потом перевел взгляд на Соколова, медленно выговаривая слова, спросил:

— Цель этой встречи? Ведь в случае чего с меня голову снимут.

Соколов решительно ответил:

— Врать не привык, дорогой однополчанин! Я задам государю единственный вопрос: чем могу быть ему полезен?

— А если государь попросит вашей помощи в организации побега?

— Разумеется, сделаю все, что в моих силах. Себя, во всяком случае, жалеть не буду.

Носов снова задумался. Он снял фуражку. На высоком чистом лбу собрались морщины. Потом протянул Соколову руку:

— Я ваш, граф, союзник. Предпринять, полагаю, необходимо следующее: для передачи дел мне положили три дня. Один день уже прошел. Я задним числом пишу рапорт о необходимости вас зачислить в фельдъегерский корпус в качестве моего помощника, ибо нынешний — подполковник Бобровский — еще на прошлой неделе подал рапорт об отставке. Керенский никогда не подпишет приказ о вашем, граф, зачислении, ибо вы моя креатура. Но я пойду на служебное нарушение, уже завтра оформлю вам удостоверение личности, только срочно сделайте фото.

— Фотографироваться надо в полковничьем фельдъегерском мундире. Где его взять?

— О мундире мы еще поговорим. Пока о существе дела. Я вас отправляю с какой-нибудь корреспонденцией в Царское Село и на пакете делаю помету — «Вручить полковнику Романову Николаю Александровичу лично в руки». Пока будете вручать, сумеете перекинуться несколькими словами с государем, но осторожней — согласно приказу Керенского, все деловые свидания происходят в присутствии охраны.

Соколов улыбнулся:

— Спасибо, однополчанин! Преображенцы никогда не бросали своих государей в трудную минуту. План ваш, Александр Дмитриевич, мне нравится. Но давайте в надписи на пакете добавим: «Совершенно секретно! Не подлежит оглашению. Ознакомиться и расписаться лично на каждой странице бывшему царю и его семейным». Тогда у меня будет повод выпроводить охрану из помещения и довольно долго побыть наедине с государем.

Носов согласился:

— Хорошая мысль! Операцию лучше всего провести в воскресный день, то есть послезавтра.

— Правильно, на месте будут только дежурные офицеры!

Носов хитро подмигнул:

— Тут еще некая приятная подробность: Керенского в Петрограде не будет. Он уезжает в Гатчину, чтобы устроить там смотр воздухоплавательной школы, первой подобной в России.

Соколов хлопнул в ладоши, отчего образовался звук, подобный выстрелу из пушки. Воскликнул:

— Нам Бог помогает! Утром я отправлюсь в Александровский дворец в форме фельдъегеря с необходимыми документами. А вы, Александр Дмитриевич, ровно в девять ноль-ноль позвоните по телефону начальнику караула и голосом Керенского прикажете: «К вам едет новый сотрудник фельдъегерского корпуса полковник Соколов. Пустить автомобиль на территорию дворца, а фельдъегеря Соколова проводить к государю и его семье. У сотрудника секретнейший пакет, бывший царь захочет обсудить его содержание с членами своей семьи. По этой причине во время пребывания фельдъегеря никого из охраны присутствовать не должно!»

Носов азартно улыбнулся:

— Великолепная мысль! Только позвонить надо не с моего аппарата, а с любого другого — тогда не докажут, что звонок был моим. В Зимнем дворце в выходной день труда не составит найти пустующий кабинет с аппаратом. Впрочем… — Носов задумался, подергал себя за ухо. — Но ведь дежурный Александровского дворца тут же перезвонит в приемную Керенского и выяснит, что все это блеф, что тот Соколова не посылал…

— Вот это, дорогой Александр Дмитриевич, вас пусть не беспокоит. Сразу после разговора линия перестанет посылать сигнал. Поняли? Она выйдет из строя, да так, что чинить долго придется.

Носов покачал головой:

— Точно, вы, Аполлинарий Николаевич, гений! А до Гатчины — с лишком сорок верст! Махом не одолеет.

Соколов вдруг вспомнил о важном:

— Мы хотели поговорить о форме. Где ее взять? Без формы ехать нельзя…

Носов теперь задумчиво почесал скулу:

— На складе фуражку я найду, но китель и брюки — таких размеров, конечно, нет. Ведь ваш рост под сажень!

— Без вершка!

Носов щелкнул пальцами:

— Я дам вам адрес одного фокусника: он все вам сошьет за ночь, но с одним условием.

— С каким?

— Если вы ему хорошо заплатите!

— Заплачу, не пожалею. Но насчет срока — не ошибаетесь?

— Не сомневайтесь, он в деле проверен.

— Замечательно!

— Тогда запоминайте адрес: Троицкая, двадцать восемь, Гирш Бухбиндер. Телефона и конного выезда у него нет. Но делу это не помеха.

Соколов направился на Троицкую улицу. Часы показывали без пяти минут двенадцать, но для решения великих задач позднего времени не бывает — так, по крайней мере, рассуждал гений сыска.

На двухэтажном облупившемся доме — ровеснике самого Петербурга — Соколов увидал роскошную зеркальную вывеску в виде буквы «П». На левой вертикали была изображена дама неизвестной национальности и непонятного возраста. На даме были надеты короткие остроносые сапожки, белые гетры, сюртук и альпийская шляпа с перьями. Под мышкой дама держала хлыстик. Справа на таком же зеркале был нарисован военный красавец в кителе, грудь колесом и вся в орденах, и с громадными, лихо закрученными усами.

Между этих двух замечательных картин размещалась надпись большими буквами: «Гирш Бухбиндер из Парижа». И помельче: «Пошив разнообразных дамских и мужских одежд. Военные мундиры. Охотничьи и шоферские костюмы. Срочно!»

Соколов спустился по лестнице и оказался возле дверей, обитых дерматином. Звонок — электрический, но работать он вряд ли мог, поскольку новая власть энергию и в более приличные места не давала. Соколов стукнул по двери кулачищем, еще и еще — ответа не было. И вот когда Соколов собрался долбить в окно, дверь с ужасным скрипом растворилась. В проеме граф увидал какое-то удивительно высохшее и долгого роста существо с узким библейским лицом, на котором важно гляделся нос крючком, нависший над верхней губой. Существо было в ночных тапочках и в белой, словно саван для покойника, спальной рубахе. На костлявой волосатой груди висел крестик. Существо прокаркало:

— Это вы так рано пришел?

— Если вы — маэстро Бухбиндер, так это я пришел, — отвечал в тон Соколов. — Но не рано, а в самый раз. Шалом!

— Шалом! Это я Гирш Бухбиндер. Вы правы, хороший заказчик всегда приходит в самый раз. Нагните голову, при таком прекрасном росте здесь низко. Простите, у нас тут хорошо, но все-таки не Таврический дворец. Где спички? Сейчас зажгу лампу. Господа революционеры опять выключили электричество. Как вам это нравится? Самодержавие, конечно, плохо, но при царе почему-то всегда был свет. Теперь демократия, это хорошо, но почти всегда нет света. Люди могут решить, что демократия — нехорошо. Прошу, только не подумайте, что я против. Я — за, только пусть будет электричество.

Прошли в помещение. В нос шибанул тяжкий запах чеснока, пыли и чего-то кислого. На стене висели два зеркала, посредине небольшой прихожей стоял ободранный стол с громадным угольным утюгом, на вешалке висели пальто, фрак, еще что-то, видимо заказы.

Бухбиндер плотоядно скользил антрацитными глазами по фигуре Соколова.

— Таки вам перешивать или работать новое?

— Мне надо шить полковничий мундир фельдъегеря, но здесь очень тесно. Может, подымемся наверх?

— Да, ваша голова слишком уперлась. Еще потолок повредите, хе-хе. Поворачивайте взад. Осторожней, здесь под ногами ступеньки.

Соколов поспешил наверх, как спешит на поверхность воды ныряльщик, засидевшийся без воздуха на дне.

— Так что у вас к нам?

Гений сыска, развлекаясь, продолжал говорить в тон с портным:

— У меня к вам сшить полковничий фельдъегерский мундир.

— Мундир? — переспросил Бухбиндер таким тоном, словно речь шла о чем-то необычном. — Я мундиры работаю. По мундирам я художник, как Исаак Левитан по пейзажам природы. Вы слыхали об таком, об Левитане? Можете удивляться, но он женился на моей двоюродной племяннице Циле Шухман. Материя у вас есть?

— У меня есть заказ, и у меня есть деньги.

— Правильно, без денег теперь мундиры уже никто не работает. Образец тоже есть?

Соколову эти затянувшиеся переговоры надоели. Он строго сказал:

— Бухбиндер, у меня нету ни материи, ни образца, ни времени. У меня нет даже сахарного диабета. Но мне нужен мундир. К утру. Если вы не можете, то не крутите мне мозги — и зай гезунд!

Портной Бухбиндер окончательно уяснил, что заказчик серьезный. Он сразу стал деловитым.

— Быстро к утру хорошо не бывает. На моем теле только две руки. Зато у меня нет нужного цвета тонкого сукна. Потом фельдъегерям положен кант малинового цвета. Я буду сейчас ночью бегать по евреям и искать. Вы никогда не бегали ночью по евреям? С их стороны будет такая нахальства, что я вам ничего не советовал. Евреи помогут, но сдерут с вас три шкуры. И они правы. Потому что мундир надо не им, а вам. Шить полковничий мундир — это вам не дворницкий передник строчить. Но для меня это дважды два. Положим, я все найду по знакомым к пяти утра. Мы будем шить втроем — жена Рива и сын Самуил. Вы можете прийти на примерку к двенадцати дня?

— Без примерки можно?

— Можно, но когда вы наденете готовый мундир, то это будет такое, что жалко смотреть.

Довод был сильным. Соколов сдался:

— Согласен, приду на примерку в полдень. Сделайте мне копию обмеров.

Бухбиндер, старательно слюня языком химический карандаш и приближаясь к бумаге самим носом, словно хотел эту бумагу клюнуть, нацарапал несколько слов и передал Соколову:

— Держите, это для вас бесплатно! А на вторую примерку жду с нетерпением в четыре.

— Второй примерки не будет. В четыре я приду за готовым мундиром.

— Раз без двух примерок, то стоит дороже и моя фирма последствий не отвечает, если в рукавах будет жать и в шагу тоже. Позвольте вам обмерить. Так, опуститесь, пожалуйста, на две ступеньки, а то не достать. Ширина рукава, плечи — боже мой, на такие плечи и на такой рост никакого сукна не хватит! Суконная фабрика Брухмана должна неделю работать только на вас. Это же все пойдет в два раза больше, чем у обычного заказчика. Брюки прикажете со штрипками? В узких военных брюках непременно рекомендую штрипки, чтобы не набегало.

Бухбиндер вновь во рту послюнявил огрызок химического карандаша, что-то нацарапал на бумажке и перешел к практической стороне дела:

— Работать такую вещь по теперешним временам стоит сорок пять рублей плюс за скорость — в два раза больше. Материю придется перекупать, положим еще двести десять рублей вместе с брюками, если дешевле — будете иметь сдачу обратно. Пуговицы золоченые? Еще семнадцать пятьдесят да галуны золотом шитые… Вам ведь и подклад хочется шелковый? Вижу, вижу по вашим глазам — хочется! Давайте сразу аванс двести рублей, остальное завтра в шесть вечера, когда получите.

Портной выговорил эти астрономические цифры, и ему стало страшно: вдруг господин военный так рассердится, что начнет стрелять, и хорошо, если только в воздух.

Но военный сказал возвышенную речь, которая ласкала слух старого еврея:

— Я сейчас дам вам, уважаемый Бухбиндер, пятьсот рублей. И столько же завтра. Вы цифру уяснили, сын Давидов? Тысячу рублей! Это неслыханный капитал.

Портной потупил взор и сделался очень спокойным, словно каждый день в его ателье полковники с усердием носили по тысяче рублей ассигнациями. Он с вдохновением произнес:

— Гелд — хорошо, но ваш мундир так всем понравится, что это будет неслыханно.

Соколов решительной фразой завершил разговор:

— Итак, мундир должен быть готов завтра ровно в четыре пополудни. Если не сделаете вовремя, то вместо денег — поколочу, затем прикажу выдать вам трехлинейную винтовку Сергея Мосина образца 1891 года и отправлю воевать на Западный фронт. Там нужны такие бесстрашные герои.

Голос Бухбиндера дрогнул.

— Для чего такие жуткие обещания? Уверяю вам, все будет готово в четыре пополудни! В шагу тянуть не будет. Вещь станет на вас играть, как оркестр пожарных на открытой эстраде Летнего сада! И вообще, не имейте эту вредную привычку нервничать за мою работу.

В воскресный день около девяти утра от Петрограда по Царскосельскому шоссе двигался роскошный шестиместный «бенц».

Дорога в этот утренний час была пустынна. Лишь изредка попадалась крестьянская телега, запряженная жалким одром, или крутил педали велосипедист-спортсмен. Кое-где в лугах косили траву, скирдовали.

В авто сидели двое — за рулем Рошковский, на заднем сиденье — гений сыска. Последний время от времени поглядывал на карманные часы.

Ровно без пяти девять Соколов сказал:

— Витя, въезжай на этот бугор и на вершине остановись.

Рошковский сбросил скорость, на вершине возвышенности затормозил. Соколов поднялся на сиденье, с удовольствием проговорил:

— Прекрасное место! Дорогу видно далеко, и линия телеграфных проводов отнесена в сторону саженей на двадцать. Витя, тебе нравится эта местность?

— Красивая, — отвечал Рошковский. — Птички поют, бабочки порхают.

Соколов посоветовал:

— Авто на всякий случай убери с дороги. Мало ли кто поедет или пойдет, свидетели в нашем благородном деле излишни.

Рошковский дал газу, крутанул в сторону руль и поставил «бенц» за густыми кустами орешника. Теперь автомобиль и в пяти шагах не было видно.

Соколов вынул из брючного карманчика часы — на циферблате было три минуты десятого. Он негромко приказал:

— Пора!

Рошковский открыл багажник и достал моток прочной шелковой веревки. На конце троса была укреплена массивная гайка.

Как учили на курсах разведчиков, Соколов встал меж двух телеграфных столбов, приблизительно посредине линии. Он раскрутил над головой грузило, и гайка взвилась в голубое небо. Другой конец веревки сыщик держал в руке. Затем грузило упало на провода, веревка закрутилась.

Соколов примерился и с силой дернул веревку. Раздался тонкий звук — дзинь! — и провода, не менее десяти пар, лопнули, упали на траву.

Рошковский восхитился:

— Это работа! В доброе время за такое спрятали бы в тюрьму, и надолго, — и стал сматывать вещественное доказательство преступления — веревку.

Соколов сказал:

— Ну, великий стоматолог, не оплошай! Когда ремонтники связь наладят и уедут, ты опять ее — трык! — разрушь. Уяснил? Иначе дежурный офицер Александровского дворца созвонится с приемной Керенского и узнает, что я хитростью прошел к государю. Для меня это закончится военно-полевым судом и самым неприятным приговором. Все понял?

Рошковский вытянулся в струнку, дурашливым голосом ответил:

— Так точно, господин полковник!

— Дело сделаешь и тихо сиди во-он под тем дубом, терпеливо жди меня до часу дня. Если до этого времени я не приеду, значит, меня схватили. Добирайся в этом случае до города согласно собственному разумению.

Друзья обнялись. Соколов сел за руль и понесся к своей неотвратимой судьбе — в Царское Село к арестованному государю.

Рошковский перекинул веревку с гайкой на плечо, перешел дорогу. Он решил действовать по-своему.

Замечательный доктор и профессор Петербургского университета Рошковский, словно заправский диверсант, спрятался в кустах жасмина. Он прилег на теплую землю, широко раскинув руки.

Кругом была зачарованная тишина — ни одного постороннего звука, только щебетание птиц да стрекот кузнечиков. Сладко пахло травами, сквозь разрыв кустов виднелась бездонно-голубая высь.

На душе было уютно и спокойно. Рошковский рассуждал: «День воскресный, солдаты ремонтной бригады в увольнительной, уехали в Петроград. Пока их соберут, пока они возьмут свои инструменты, пока найдут места обрыва проводов — да это целая вечность пройдет! Зачем я буду еще портить линию? Прежде граф вернется, посадит меня в авто, и мы благополучно вернемся домой, пойдем в «Вену», выпьем водки под исправную закуску, под грибочек и семгу малосольную, — ах, жизнь прекрасна!»

Пока Рошковский рассуждал подобным гастрономическим образом, на него навалилась дрема и он под чириканье пташек и жужжание пчелок впал в сладостный сон.

Сколько он дрых, нынче никто уже знать не может, но досконально известно, что диверсанта-любителя разбудил далекий звук приближающегося авто. По характерному тарахтению мотора Рошковский, заядлый автолюбитель, вмиг пробуждаясь, определил: «Это пылит по дороге американский „студебекер“, тип девятнадцать, шесть цилиндров, стартер электрический, до Февральской революции стоил три тысячи рубликов. Прекрасный мотор! Небось кто-то из нового начальства торопится».

Рошковский поднялся с земли и осторожно выглянул из кустов. Где-то в четверти версты действительно ехал открытый «студебекер». Шофер держал небольшую скорость. Рошковский различил на сиденьях троих в форме связистов.

Связисты, круто повернув головы вправо, неотрывно смотрели на провода, пытаясь визуально определить общее повреждение линии. Известно, что подобные неприятности случаются, когда высохший до трещин и пропитанный клебемассой столб спиливается местными мужиками для нужд собственного хозяйства или — гораздо реже — падает сам под воздействием сокрушительных сил северной природы.

Авто подъехало к тому месту, где густые кусты и ветвистые березы загораживали свежей зеленью телеграфную проводку, остановилось напротив Рошковского. Высокий рыжий связист, видимо старший, крикнул:

— Ванька, сбегай погляди, там все в порядке?

Из авто выскочил солдат, напролом полез через кусты.

Рошковский подумал: «Сейчас заорет: „Сюда, тут обрыв линии!“»

Не успел он додумать, как солдат вылез из кустов и закричал:

— Сюда, вашу мать! Тут, ядрена вошь, намеренный обрыв всех проводов! Поди, минут сорок проваландаемся, чтоб ее… Эх, поймать бы того, кто рвал провода, да его!..

Рошковский укоризненно покачал головой: «Какой ругатель, стыд прямо! Интересно, шофер примет участие в восстановительных работах?»

Связисты забрали из багажного сундучка мотки проводов, «кошки», на которых лазят по столбам, и отправились на трудовую вахту.

Рошковский задумался: «Что делать? Если связисты хотя бы на пять минут починят линию, граф Соколов пропал!» Но Рошковскому тут же пришла счастливая мысль: «Сейчас шофер отлучится от своего авто, и тогда…»

К глубокой печали Рошковского, шофер не пошел за связистами, но занялся излюбленным делом всех водил на свете — поднял капот и стал сладострастно ковыряться во внутренностях стального зверя.

План Рошковского рушился, ибо шофер тут был неприятной помехой.

Но вот шофер хлопнул капотом и начал тщательно вытирать ветошью руки. Потом зевнул, да так громко, что испугалась ворона, сидевшая на дубе, каркнула и боком полетела в сторону. Затем шофер решил прилечь. Он перепрыгнул через давно высохшую канаву и растянулся на земле.

Рошковский перекрестился, прошептал:

— Господи, благослови! Самое время действовать, — и начал осторожно выбираться из кустов, пересек пустынную дорогу, подошел к автомобилю.

Шофера, улегшегося в высокой траве, не было видно. Рошковский посмотрел на щиток и, к своей неописуемой радости, заметил: ключ зажигания торчит в замке.

Рошковский лихорадочно соображал: «Если залезть потихоньку в авто, то, пока я заведу мотор, прибежит шофер, подымет шум… Что делать?» И вот профессора университета осенило. Он осторожно открыл переднюю дверцу, снял машину с тормоза и, не теряя времени, стал толкать ее. «Студебекер» — штуковина массивная, тяжелая — не поддавался.

Рошковский напрягся еще больше, в висках застучала кровь, в глазах потемнело, между лопаток заструился пот. Подгоняла мысль: в любой момент могут появиться связисты или спохватится шофер, привлеченный сопением разведчика.

«Студебекер» находился на самой вершине возвышенности, и это крепко помогло делу. Автомобиль нако нец-то сдвинулся с места. Рошковский с еще большей отчаянностью уперся плечом в машину, и она начала набирать ход.

В этот момент, уже за своей спиной, он услыхал голоса связистов:

— Где наш водила? Ах, уснул, сердечный…

Тут же истошный голос завопил:

— А где мотор?! Гляди, его мужик какой-то угоняет! Держи вора! — И связисты бросились вдогонку за Рошковским.

«Студебекер» успел уехать саженей на тридцать, но преследователи с каждой секундой сокращали расстояние. Рошковский уже слышал за своей спиной топот их шагов, тяжелое дыхание и угрожающие обещания:

— Ну, поймаем — убьем!

Рошковский с разбега вскочил на сиденье, повернул ключ зажигания, выжал сцепление, нажал на педаль газа. Преследователи уже почти висели на задке машины. Авто рвануло, все больше набирая скорость. Связисты словно безумные продолжали нестись по дороге, падая и задыхаясь матерной бранью.

Рошковский снял фуражку, приподнялся на сиденье и помахал ею в воздухе:

— Привет защитникам народной демократии! Поцелуйте своего Керенского в задницу.

Рошковский на полной скорости понесся вперед, чуть не врезался в фуру с сеном, выехавшую с проселочной дороги. Но уже километра через полтора остановился, вынул веревку с гайкой, запустил ее на телефонную линию, рванул — и провода, словно гитарные струны, с уже знакомым звуком разорвались, концы упали на землю.

Связь Царского Села с канцелярией Керенского вновь была нарушена, и вовремя…

Вернемся к нашему герою и к тем событиям, которые легендой вошли в историю мировой разведки.

Итак, расставшись с Рошковским, Соколов на «бенце» покатил к резиденции русских царей. Когда авто подъезжало к воротам Александровского дворца, оттуда выехал «студебекер» с открытым верхом, в котором сидели уже известные нам связисты.

Соколов удивился такой оперативности, с тревогой подумал: «Рошковский не оплошает, успеет задать работы этим парням?»

Гений сыска хотел нажать на клаксон, но не успел: из узкой дверцы домика для караула выскочил капитан, широкоплечий белобрысый парень в фуражке и в сапогах, начищенных до зеркального блеска. За ним вразвалку вышли еще десятка полтора солдат, кое-как выстроились в шеренгу.

Белобрысый взял под козырек, гаркнул:

— Равняйсь, сми-ирна! Первый взвод специального батальона по охране бывшего царя, полковника Романова, для встречи полковника Соколова выстроен! Командир роты дежурный капитан Аксюта.

Соколов, продолжая сидеть за рулем, взял под козырек, громоподобным голосом провозгласил:

— Здравия желаю, солдатики!

Те нестройно отвечали:

— Здравия желаем, господин полковник…

Соколов вылез из авто, с недоумением обвел взором строй:

— Почему так вяло? Каши мало ели? Ну-ка, братцы, во всю глотку, чтобы невесты в родной деревне услыхали. — И повторил: — Здравия желаю, солдаты!

На сей раз солдаты во всю глотку рявкнули:

— Здравия желаем, господин полковник!

— Совсем другое дело! Ты, капитан Аксюта, следи за дисциплиной. Будешь верно служить народному правительству, получишь награду и двухнедельный отпуск домой. Где твои родители?

— В Ельце, господин полковник!

— Наведи порядок в роте, а то приветствуют старшего офицера, будто нищие копеечку на паперти просят, да и вид у них неряшливый.

— Позвольте обратиться, господин полковник?

— Обращайся, капитан.

— Вещевое довольствие задерживают, вот мы и поистерхались.

— Хорошо, выясню и распоряжусь, выдадут. А денежное довольствие вовремя выплачивают?

— Как сказать… — Белобрысый, отвыкнув от строгостей службы, почесал в затылке. — При бывшем царе всегда вперед, каждого месяца первого числа выплачивали — все до копеечки, а теперь оно, конечно, ослаблено… Только позавчера за май отдали.

Солдаты начали из строя выкрикивать:

— Почему в увольнение не отпускают? Почему сеансов кинокартин больше не показывают? А чего не демобилизуют? Мы четвертый год солдатскую лямку тянем, пусть другие теперь впрягутся…

Соколову этот митинг был лишним. Он вновь изобразил строгость:

— Прекратить в строю разговоры! Я доложу лично военному министру Керенскому, а вы, дежурный капитан Аксюта, следите за дисциплиной и внешним видом подчиненных!

— Так точно! — вытянулся в струнку белобрысый.

— Вот мое удостоверение. Вот этот пакет, — Соколов потряс в воздухе увесистым свертком, — для прочтения семье бывшего царя, и они все обязаны расписаться — приказ самого главнокомандующего. Открывай ворота!

— Так точно, открываем! Нас уже предупредил дежурный офицер, что вы едете.

— Капитан Аксюта, вставай на подножку, будешь сопровождающим.

— Так точно, господин полковник фельдъегерской службы.

Ворота тяжело заскрипели, с мучительной медлительностью раскрылись, и авто вкатилось на обширную, засаженную зеленью территорию Александровского дворца.

Обширный пруд, Екатерининский парк с Розовым полем, Большой Екатерининский дворец, памятник Пушкину, Чесменская колонна, небольшой Кухонный пруд — и вот он, красавец, — Александровский дворец.

Вокруг дворца и на ступенях ходили, сидели, лежали солдаты. Многие курили, резались в карты, стучали костяшками домино. Один мочился возле колонны. Приезд полковника на них не произвел впечатления.

Комендант Александровского дворца, дежурный ротмистр Коцебу — человек с лицом нервным, болезненного желтого цвета, и с явной кривизной ног — приложил руку к фуражке.

Соколов медленно вылез, строго свел брови:

— Как у вас, все в порядке?

— Так точно, господин полковник фельдъегерской службы! — вяло проговорил Коцебу. — Мне уже звонил министр Керенский, относительно вас предупреждал. Он был у нас — вы знаете — на днях…

— Министр мне сообщил, что посетил Николая Александровича в минувшую субботу.

— Так точно! Бывший царь вместе с заведующим охраной Коровиченко после отъезда гражданина Керенского два дня корпели над архивом, какие-то бумаги доставали. Много жгли в камине, особенно бывшая царица усердствовала. Мы вмешиваться не стали, поскольку не было приказа запретить. Александр Федорович обещал днями вновь к нам прибыть. Будем рады, ибо службу несем исправно. И сегодня министр Керенский позвонил, приказал вас встретить и устроить свидание с бывшим царем и его семьей. — Слабо улыбнулся. — Позвонил вовремя, так как после приказа министра сразу же линия испортилась. Я уже послал ремонтную бригаду телефонистов. Где-то оборвалось, поди. Не сомневайтесь, быстро починят.

— Не сомневаюсь, — ответил Соколов.

Ротмистр Коцебу протянул руку:

— Порядок требует у вас документы и прочие бумаги проверить.

Соколов ободрил:

— Непременно, господин ротмистр! Вот мое личное удостоверение с фотографией, вот пропуск на въезд на территорию дворца и на проход к Николаю Александровичу и его семье. Вот секретный пакет для ознакомления семьей бывшего царя. — Поманил пальцем ротмистра, тот робко шагнул, приблизил ухо. Соколов громко произнес: — Скоро будем государя эвакуировать! Привез положение. Вы, ротмистр, свой экземпляр получите позже.

Вокруг сгрудились солдаты. Разинув рот, они с любопытством слушали.

Ротмистр сделал значительное лицо: мол, понимаю, важная государственная тайна! Ему страстно захотелось перед этим знаменитым полковником выказать усердие. Он нарочито внимательно — от первого до последнего слова — перечитал удостоверение, сверил фото с оригиналом, долго и пристально разглядывая Соколова, пощупал сургучную печать на пакете, заискивающе улыбнулся и вернул владельцу:

— Все в полнейшем порядке!

Соколов приказал:

— Ротмистр! Проводите меня к Николаю Александровичу.

Тот скороговоркой отвечал:

— Так точно, прошу в гости к бывшему царю! Вы, хе-хе, не слыхали, как я его срезал, когда он в марте сюда прибыл? Много об этом говорят, хе-хе. — И, захлебываясь от удовольствия, начал рассказывать о том, как обозвал его «господином полковником», бывший царь аж побледнел, а все вокруг хохотали: уж очень это было необычным — царя, хе-хе, назвать полковником.

Соколов перебил:

— Где в данный момент находится семья?

— Мы после телефонного звонка Александра Федоровича всех Романовых сгребли в кучку, то есть собрали на втором этаже в угловой комнате. Доложу вам, очень плохие люди. Всегда норовят первыми поздороваться, дескать, какие мы вежливые, а когда с нами разговаривают, то нарочно елейными голосами. Мне бывшая царица вчера говорит: «У вас есть дети?» — «Ну, двое сыновей, а вам-то что?» А она мне: «Я молюсь за всех вас!» Представляете? Дескать, вы — негодяи и тюремщики, моих детей и меня стережете, оскорбляете, а я вот — святая, за обиды добром плачу. Тьфу, на месте правительства я их погрузил бы всех на баржу, включая ихних детей, прихвостней-слуг, врачей, учителей, — и ко дну, ко дну!

Стоявшие рядом солдаты ощерили зубы:

— Туда им, царям, дорога! Хватит жрать наш хлеб трудовой.

Соколов удивился: «Какой я выдержанный стал! Когда был моложе, то этому ротмистру и его крикунам головы бы оторвал, а теперь слушаю и не возражаю, даже киваю: мол, правильно говорите, засранцы! Господи, сейчас увижу государя, наследника Алексея… Как я волнуюсь… Надо себя взять в руки!»

Ротмистр Коцебу подвел к угловой комнате, золоченые двери которой были снаружи закрыты на внутренний замок с тяжеленной витой ручкой. Около дверей, держа винтовку с отомкнутым штыком, стоял солдат.

Коцебу по-свойски подмигнул Соколову и весело сказал:

— Я вам, господин полковник, сейчас штуку одну покажу, обхохочетесь. — Он повернул ключ, открыл дверь, вошел первым, гаркнул: — Подъем! По ранжиру ста-анови-ись! Бе-гом!

Соколов увидал всех тех, кого почитал, кого любил, тех, кто воплощал для него самодержавие — опору великой и православной России.

Все с унизительной необходимостью бросили свои занятия — чтение, вязание, игру на фортепьяно — и неловко становились в строй. Первым, прижимая к себе наследника, стоял государь Николай Александрович. Рядом встала Александра Федоровна, слева от нее, стараясь равняться по носкам предыдущей, изобразили строй Ольга, Татьяна, Мария и младшая Анастасия.

Ротмистр, подходя к наследнику Алексею, заорал ему в лицо:

— А ты, сопляк, еще не понял, что такое «по ранжиру»? Воинский устав не читал? Ранжир есть построение в шеренге согласно росту…

Соколов, намеренно ставший спиной к свету, чтобы не быть узнанным, громко произнес:

— Ротмистр, а для чего это унизительное построение?

Коцебу громко расхохотался:

— А ничего, господин полковник, пусть строятся. Чего им с того будет? Нами-то командовали, теперь пусть и сами покрутятся…

Голос Соколова стал металлическим.

— Чтобы этого впредь никогда не было!

Коцебу разочарованно отвечал:

— Так точно, господин полковник!

— Ротмистр, можете быть свободным! И прикажите, чтобы постовой никого к нам не впускал.

— Так точно, господин полковник! — Не удержался, крикнул: — Разойдись! Выполняй команды полковника Соколова! — И, четко печатая шаг, покинул помещение.

Августейшая семья уже узнала своего друга. Едва за ротмистром медленно закрылась тяжеленная дверь, как Алексей бросился в объятия Соколова. Тот легко, словно мотылька, подхватил своего юного друга, прижал к щеке, жарко проговорил:

— Здравствуйте, ваше императорское высочество!

Легкое тельце Алексея затряслось от рыданий, он что-то горестным тоном лепетал, Соколов осыпал его макушку поцелуями:

— Дружок, мы победим, потому что всегда будем мужественными!

— Конечно, конечно, дядя Соколов!

Соколов опустил на ноги Алексея, кивнул на двери и приставил палец к губам:

— Тсс!

Все, счастливо улыбаясь, дружно закивали головами:

— Да, да, конечно!

Соколов поцеловал протянутую руку Александры Федоровны, затем поцеловал руки всех дочерей. И вот наступил самый волнующий момент — он встретился взглядом с Николаем Александровичем. Лицо государя, как на знаменитом портрете Серова, было удивительно спокойным. Но глубокие тени легли под глазами, появились во множестве седые волосы, да в глазах застыла неисходная тоска.

Государь негромко, глуховатым голосом проговорил:

— Я счастлив видеть вас, Аполлинарий Николаевич. Вы теперь фельдъегерь?

— Так точно, но лишь на сегодняшний день. Позвольте доложить?

— Докладывайте.

Соколов вытянулся в струнку, голос его опасно громко прокатился под сводами зала.

— Ваше императорское величество, я выполнил ваш приказ: устроил взрыв в носовом торпедном отсеке германской подводной лодки «Стальная акула». Субмарина и весь ее наличный состав пошли на дно, спаслись двое — германский подводник (он теперь у нас в плену) и я.

Государь долго пристально смотрел в лицо Соколова. Потом шагнул вперед, обнял Соколова и произнес:

— Вы один из немногих, кто не изменил мне. Спасибо за все.

Государь был тщательно выбрит, и от него пахло недорогим одеколоном «Цветочный».

Соколов решительно отвечал:

— Ваше императорское величество, я никогда не изменю вам. Служа вам, я служу великой самодержавной России, своим предкам, своим потомкам.

На лице государя появилась слабая улыбка.

— К нам никого не пускают… Мы вскопали небольшой огород, посадили различные овощи — так нас стерегли солдаты с ружьями, на которых были отомкнуты штыки. В старой России каторжников содержали менее строго. Но как вам удалось пройти?

Соколов бодро отвечал:

— Государь, ведь вы сами когда-то сказали: «Соколов — это вовсе не человек, это героическая легенда!» А раз легенда, стало быть, для нее преград не существует. Но не будем терять время. Вы, ваше императорское величество, можете уделить мне несколько минут для очень важного разговора?

Государь ничего не ответил, лишь развел руками, дескать, я весь в вашем распоряжении. Пригласил:

— Сядем за угловой стол, все от дверей и враждебных ушей подальше. Аликс и дети могут нас слушать?

— Разумеется!

После двух-трех дежурных вопросов о здоровье и прочем Соколов перешел к делу:

— Ваше императорское величество…

Государь вновь улыбнулся:

— Давно никто так ко мне не обращался. Теперь все поголовно называют меня «гражданином полковником». Почему-то моих тюремщиков такое обращение очень веселит.

— Круглые болваны…

— Бог им судья. Я на них не сержусь, а себя ни в чем не упрекаю. Да, я отрекся от власти, но этого требовали от меня все: и мое окружение, и генералы, и армия, и Дума, и толпы демонстрантов. Все кричали: «Отрекись! Отрекись!» У меня еще прежде была договоренность с братом Михаилом: в крайнем случае, если я попрошу, он вступит на престол. Ведь именно Михаил до 1904 года был наследником престола.

— Да, государь, в то время вся Европа обсуждала его морганатический брак с Вульферт, урожденной Шереметевой…

— Вы, граф, помните, над имуществом Михаила за эту выходку была учреждена опека, а ему воспрещен въезд в Россию. Но началась мировая война, Михаил был прощен. Он доблестно командовал Дикой дивизией. Я был уверен, что брат набрался мудрости, которой у него всегда не хватало, увы, ошибся. Михаил, вопреки договоренности, отказался от трона, и на это роковое решение, уверен, повлияла его супруга. Господи, сколько эта женщина принесла России зла! Не откажись Михаил от власти… — Государь не закончил мысль, горестно махнул рукой.

Соколов перешел к делу:

— Государь, есть слух, что вас хотят перевести в глубь России, подальше от столицы…

Государь согласно качнул головой:

— В минувшую субботу, после утреннего чая неожиданно приехал на моторе Керенский. Он сначала потребовал передать следственной комиссии бумаги и письма, имеющие отношение к внутренней политике России. Затем сказал, что очень желает облегчить нашу участь. Он заверил: «Я понимаю, вам здесь под арестом тяжело. Обещаю в ближайшее время всех вас — семью и слуг — перевезти в порт Романов-на-Мурмане». Оттуда, сказал Керенский, нас переправят в Англию.

— А вы что ему ответили?

— Я заявил, что не желаю покидать Россию. И Аликс, и дети — все хотят как частные лица жить здесь. Керенский обещал доложить мое мнение Совету министров, или как теперь он у них называется, и на этом все закончилось.

Соколов на некоторое время задумался, потом сказал:

— Государь, Керенский очень легкомыслен, совершенно нельзя верить тому, что он говорит…

Государь возразил:

— Все это, может, и так, но у него есть желание облегчить нашу участь. Он был вполне искренен, когда говорил об этом.

Соколов невольно понизил голос, но его услыхали все семейные:

— Государь, я прибыл к вам, чтобы устроить ваш побег — всей семьи!

— Бог с вами, это невозможно! С нас глаз не спускают, на прогулку водят под конвоем — на одного человека шесть охранников.

Соколов решительно произнес:

— Государь, если я берусь за это дело, то я его выполню. Я с друзьями устрою ваш побег, на некоторое время спрячем в надежном месте, а затем переправим за границу.

Николай Александрович возразил:

— В этом нет логики! Я заявляю, что не желаю за границу, а вы предлагаете туда побег, к тому же сопряженный с громадным риском для моих детей. Нет и нет! Больше эту тему не обсуждаем.

Повисла тишина. Вдруг Алексей, сидевший в обнимку с матерью на шелковой козетке, поднялся, подошел к Николаю Александровичу и таинственным тоном произнес:

— Папá, а что, если Аполлинарий Николаевич поможет нам добыть сокровища, о которых сообщила Васильчикова?..

Государь помолчал, что-то обдумывая. Потом, словно изучая, долгим внимательным взглядом смотрел на Соколова и наконец промолвил:

— Да, Аполлинарий Николаевич, Маша Васильчикова, которая в свое время доставила нам столько хлопот, в середине февраля, накануне моего отречения, прислала письмо… Вы помните, за шпионаж мы заточили бывшую фрейлину в Черниговскую губернию, в имении ее родственницы? Она сообщила, что во время войны, весной пятнадцатого года в Карлсбаде — это райское местечко в Богемии, — умирал друг ее юных лет. Он вызвал Марию телеграммой. Она знала, что друг очень богат. Мария незамедлительно приехала, благо это не очень далеко от Глогнитца, там, где вы у нее были. Она два дня находилась возле больного, а на третий день он отдал богу душу. Но, как пишет Васильчикова, перед тем как испустить дух, передал ей саквояж с сокровищами, в основном это подарки первым царям рода Романовых. Вывезти Маша эти сокровища не рискнула — война, границы, патрули. — Государь наклонился к Соколову, едва слышно произнес: — Она их спрятала в надежном месте. Теперь эти сокровища могут вернуться к нам, они принадлежат роду Романовых. Я желал бы, чтобы вы, Аполлинарий Николаевич, попытались спасти их.

Соколов сказал:

— Позвольте прочитать это письмо.

Государь повернулся к императрице:

— Аликс, душечка, ты еще не сожгла это письмо?

Императрица с готовностью произнесла:

— Кажется, нет, дорогой Ники! — Она взяла свой ридикюль, лежавший на малиновой козетке, открыла его и полезла за подкладку. Пояснила Соколову: — Мы уже сожгли сотни, тысячи писем, ибо боимся обысков. Нельзя компрометировать безвинных людей. Кстати, вот и письмо Васильчиковой. Вначале тут приветствия и прочее, а вот отсюда читайте, дорогой граф, вслух, это очень интересно. Словно роман Дюма.

Все придвинулись к Соколову, он пробежал письмо глазами.

— «И так случилось, что после смерти великой княжны Натальи, родной сестры Петра, во время дворцовой неразберихи громадный серебряный ларец с царскими сокровищами был украден камер-фрау Анной Крамер и ее подругой, бывшей проституткой из борделя в Гамбурге Кристиной Карро. Тогда же золотой перстень с большим бриллиантом Крамер продала за пятьсот рублей Алексею Долгорукову. Петр уже вел розыск, и он увидал на руке Долгорукова этот украденный перстень. Князь был строго допрошен, он сразу же сказал Государю всю правду, и разоблаченные девицы были отправлены на вечную каторгу в Сибирь. Но ларец с сокровищами найден не был, хотя и сами преступницы отчаянно ларец искали в подполе покоев Крамер, куда прятали его.

Как показало время, ларец случайно обнаружил один из дворцовых слуг по фамилии Ордынцев. Этот Ордынцев вскоре умер, а перед тем сумел вывезти ларец из дворца в телеге с кухонными отходами, а потом зарыть в подвале своего дома на Васильевском острове.

Потомки Ордынцева крайне тяготились украденными сокровищами, боясь разоблачения и казни за свое молчание. По этой причине, видимо, все царские вещи сохранились в неприкосновенности. Вот краткая, далеко не полная выпись, которую я самолично сделала, руководствуясь перечнем в нем находящихся предметов. Перечень этот я изъяла из ящика перед тем, как его спрятать, и этот полный перечень хранится у меня. При случае передам его Вам, Ваше императорское величество.

Вот что находится в ящике: два блюда золотых, больших — до полуметра в диаметре, отделанные нефритом, драгоценными камнями, резьбой, инкрустацией; часы золотые, овальной формы, турецкой работы семнадцатого века, украшенные эмалью и драгоценными камнями; подставка под курильницу золотая, массивная, восемь фунтов и два золотника весом, украшенная крупными драгоценными камнями; кружка золотая, высотой тридцать три сантиметра, украшенная изумрудами и другими крупными драгоценными камнями, — персидская работа пятнадцатого века; три большие чаши из темно-зеленой яшмы с золотой оправой по борту и на поддоне, с инкрустацией золотом и драгоценными камнями — семнадцатый век, восточной работы. Есть там немало золотых и платиновых изделий, древние монеты коллекционные и булава золотая с лалами — по описанию принадлежала атаману Левобережной Украины Брюховецкому — и прочее.

Что толку от этих сокровищ, если я никогда не смогу ими воспользоваться! Но главное, будучи некогда похищены из царской казны, они принадлежат Вашему дому. Государь, это мой подарок Отечеству, которому я, не желая того, когда-то нанесла ущерб. Пусть это будет моим искуплением. Передавая эти сокровища, я не ставлю никаких условий. Если я своим щедрым актом обрету свободу, получу возможность перемещаться по собственному желанию и смогу встречаться с теми, кого захочу видеть, то это станет моим счастьем. Царские сокровища находятся в Карлсбаде, что в чешской Богемии. Надо идти вверх, по берегу речушки Теплы, мимо гостиницы „Пупп“, постепенно подымаясь в гору, миновать домик Шопена и небольшую часовенку Эццегомо, забираясь все выше. На макушке горы стоит так называемая чехами „Выхлядка Карла IV“, то есть Смотровая площадка этого древнего чешского короля. На этой „Выхлядке“ есть сооружение, напоминающее беседку, построенную в готическом стиле. Если встать возле лестницы, ведущей внутрь, то следует пойти влево ровно десять шагов вдоль каменной ограды. Возле ограды, изнутри, в фундаменте есть большой и очень тяжелый камень. Если камень вынуть, то за ним обнаружится зарытый в земле упоминавшийся ящик. Обещаю, что обретенную свободу я не стану использовать во вред моей родины — России. 

Бывшая фрейлина Мария Васильчикова. Усадьба „Липки“ Черниговской губернии, 3 февраля 1917 года».

Соколов закончил читать, задумчиво провел ладонью по подбородку.

— Кажется, это дело обещает замечательное приключение! — Повернулся к государю: — Но можно ли Васильчиковой верить?

— Почему нет? На сей раз ей врать нет никакого резона. — Государь задумчиво почесал щеку. — Но как Васильчиковой удалось отвернуть тяжеленный камень? Может, пригласила кого в помощь?

Соколов решительно отвечал:

— Нет, ваше императорское величество! Когда прячут сокровища, то никого посторонних не привлекают.

Государь с интересом посмотрел на собеседника:

— Вот об этом я не подумал! Но ясно: Васильчикова — дама хрупкая, изнеженная. Ей камень тяжелый в яму не положить.

Соколов сказал:

— Мы помним из физики закон рычагов. Если у Васильчиковой в руках была лопата, то столкнуть большой камень в яму — проблема малая. Вопрос в другом. Я был в Карлсбаде юношей. В 1885 году меня привозили туда родители. Городок этот лежит в сказочной долине, между скалами и склонами, густо поросшими лесом. Я помню эту Смотровую площадку, она находится в Лазеньском лесу, царит над всей местностью. В ясный день с ее вершины видны горы, находящиеся в верстах тридцати. Поднять туда тяжеленную шкатулку — нет, это не для слабой Васильчиковой. Ей налегке совершить путешествие на вершину — и то труд не очень простой.

Государь улыбнулся:

— Пусть это будет еще одной загадкой.

Соколов решил перейти к практической стороне дела:

— Вы, государь, желаете, чтобы я добыл эти сокровища, принадлежащие царской фамилии, и через линию фронта вернулся к вам?

— Да, Аполлинарий Николаевич! Ведь нет в том резона, если сокровища пропадут. Разве вам это не по силам? Германскую субмарину было потопить не легче, но вы справились. Но это дело тоже опасное…

Соколов широко улыбнулся:

— Главное, оно мне по вкусу! А военному разведчику ходить через линию фронта — нечто привычное. Но, как в любом деле, сразу же возникают вопросы — сложные и простые. Будем говорить только о сложных. Первое: забрав клад, каким образом вернуться с ним в Россию? Второе: как от границы пробраться к вам, государь, в резиденцию? Сейчас за ведро картошки убивают, а за мешок бриллиантов сделают это с громадным удовольствием. Желающие будут с топорами в руках в очередь выстраиваться.

Государь улыбнулся шутке, подошел к громадному окну, долго задумчиво смотрел в голубую даль чистого неба. Затем повернулся к Соколову:

— Что, если оставить клад на месте до окончания войны? Когда будет подписан мир, то вынуть клад и привезти его в Россию сделается намного легче.

— Да, легче, ибо границы не будут окутаны колючей проволокой. Но… Но есть ли гарантия, что Васильчикова прежде нас не предпримет попытку завладеть кладом? Ведь она уже поняла свою промашку, сообщив о царских сокровищах вам, ибо, простите, государь, за откровенность, вы уже не можете быть ей полезны. Что, если эта дама найдет какого-нибудь ловкача, который проникнет в Карлсбад? Совершенно ясно: при первой возможности она вновь уедет на свою виллу Кляйн-Вартенштейн, где и осядут царские сокровища… Тем более что Керенский со своей камарильей вряд ли станет чинить ей препятствия.

Государь отрицательно покачал головой:

— Виллу Кляйн-Вартенштейн у бывшей фрейлины конфисковали, ибо она нарушила договоренность — не вернулась в двухнедельный срок в Австрию. Вы, граф, помните, это случилось, когда германские власти дали ей разрешение в пятнадцатом году посетить Россию для похорон матери. Расчет оказался верным, Васильчикова здесь была арестована, а вилла отошла в казенную собственность. Впрочем, она дама богатая, она может себе завести другую виллу — где захочет.

Соколов еще раз заглянул в письмо Васильчиковой и протянул его императрице, но та сказала:

— Бросьте, граф, письмо в камин! Пусть о его содержимом никто не знает — только вы…

В камине тлели головешки. Соколов взял одну из них, подул на бегающие синие огоньки, они на мгновение розово вспыхнули. Соколов поднес к огню письмо, оно, словно хотело продлить существование, загорелось не сразу. Соколов положил письмо в камин. Вялый розовый огонь пожрал бумагу верже. Затем Соколов взглянул на часы, заторопился:

— Мне разумнее покинуть Царское Село, пока за мной не явилась рота вооруженных стрелков. Подведем итог: я отправляюсь в Карлсбад, забираю то, что покоится под третьим фундаментным камнем на Смотровой площадке Карла IV, возвращаюсь в Россию и передаю клад вам, государь.

В разговор вступила императрица:

— Если Керенский сдержит слово, а мне удастся уговорить Ники уехать в Англию, то вам, граф, придется пробираться в Виндзорский дворец.

Государь спросил:

— Граф, у вас есть деньги? Ведь эта операция потребует больших затрат. К сожалению, мы вам помочь не можем — у нас деньги отобрали и золотые монеты тоже. Ценности, наверное, очень нужны нашим тюремщикам.

Соколов невозмутимо отвечал:

— Пока у меня деньги водятся, а когда кончатся, буду их доставать.

Государь протянул руку Соколову, слабо улыбнулся:

— По опыту знаю, что дела почти никогда не выходят так, как их задумывали. Помните шутливые стихи молодого Толстого: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить»? — Глубоко вздохнул. — Вот мы и ходим по оврагам, которые сами себе вырыли. При нашем последнем расставании разве мы думали, что встретимся в тюремной обстановке? — Государь осенил себя крестным знамением. — Да будет, Господи, воля Твоя, а не моя. И я всегда восхищался вашим бесстрашием. Как, граф, вам удается в самых тяжелых случаях сохранять спокойствие?

Соколов ответил просто, не рисуясь:

— Ваше величество, я знаю, что все, что со мной случается, происходит по воле Бога. А против Его воли нельзя восставать. И другое: я всегда стремился жить хорошо, не лукавя душой. А когда придет смерть, я постараюсь хорошо умереть, без страха и уныния.

Государь поник головой, прошептал:

— Умом я это все понимаю, но дети… За какие грехи должны страдать мои дети? — И на его глаза навернулись слезы.

Государыня поспешила вмешаться в этот разговор, который расстроил ее мужа:

— Ники, дорогой, не надо думать о печальном! Все еще наладится.

Соколов хорошо понял то, что недоговорил государь: отрекаясь от престола, он был уверен в добром отношении к себе, рассчитывал на благодарность и доброту народа и новых властей. Хотел покоя, а получил крестный путь.

Гений сыска поцеловал руку императрице, подбросил вверх Алексея, поклонился царевнам и быстрым шагом, верный привычке не оглядываться, покинул угловой зал и сбежал по лестнице.

Около авто стояла куча любопытных солдат. Они грызли семечки, плевали шелуху на все стороны, часть шелухи упала на сиденье.

Соколов вспрыгнул в кабину, дал газу и полетел за приятелем и сообщником Виктором Рошковским.

Тот, как выяснилось, доехал на угнанной машине до окраин Петрограда, зарулил трофейный «студебекер» за какие-то дровяные склады и далее пробирался пешком.

Операция «Александровский дворец» прошла успешно.

В доме Джунковских в тот вечер, когда Соколов побывал у государя в Александровском дворце, за ужином было оживленно.

Гений сыска отвечал на вопросы, которыми засыпали его Владимир Федорович и его сестра: «Как выглядит государь? Как здоровье Алексея? Чем заполняют досуг дочери?»

Про клад Соколов не обмолвился ни словом.

Когда он остался с глазу на глаз с Джунковским, сказал:

— Мне надо срочно попасть в Карлсбад.

— Попить минеральной водички? — улыбнулся Джунковский. Он решил, что это очередная шутка гения сыска.

— Вроде того. Помоги, Владимир Федорович.

Джунковский понял: это серьезно. Он молчал, что-то обдумывая. Наконец вопросительно взглянул на приятеля:

— Это желание государя?

Соколов ответил кратко:

— Да, государя.

— И что я должен сделать?

— Сказать в Генштабе, чтобы подготовили приказ о моем назначении в твою дивизию, передали тебе выписку из приказа, а мне вручили предписание явиться в часть.

— Согласен. Но что будет дальше?

— Однажды я пойду за колючую проволоку и больше не вернусь, останусь на вражеской стороне.

Джунковский удивился:

— Останешься под видом перебежчика? Тебе, Аполлинарий Николаевич, следует обратиться в генерал-квартирмейстерскую службу к Потапову, ведающему внешней разведкой.

— И что я ему скажу? То, что получил задание от государя?

Джунковский задумчиво поглядел в потолок.

— Да, он состоит на службе Временного правительства, прикажет тебя арестовать и как шпиона отдаст под военный суд.

Соколов терпеливо объяснил:

— Вот почему я и разговариваю с тобой, а не с Потаповым. И вообще не желаю, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, знал о моих делах.

Джунковский спросил:

— У тебя есть план перехода границы?

— Я могу за ночь пять раз пересечь границу, но это мало что даст. Гораздо сложнее пройти прифронтовую полосу, а это может быть до нескольких километров, да и передвижение по вражеской территории сопряжено с большим риском. И все же, во имя императора и России, я пойду на любую опасность. Я твердо верю: человек погибает не оттого, что в него попала пуля, а оттого, что исчерпал свои духовные силы и не может быть полезен ни Богу, ни Отечеству.

— Полностью с тобой согласен! Ты, Аполлинарий Николаевич, в совершенстве владеешь немецким языком, это должно помочь.

— Это так, но больше мне поможешь ты сам. Говоришь, Владимир Федорович, солдаты меняют немцам хлеб на порнографические открытки? Прекрасно!

Джунковский возразил:

— Ничего в этом прекрасного нет, а есть гнусность и предательство. Те, которые сбывают хлеб неприятелю, подумали бы о своих семьях, о своих детях, которые отказывают себе в лишнем куске, только бы солдат был сытый. По распоряжению немецкого командования уже централизованно доставляют из тыла на передовую ножички, бритвенные лезвия, фото с проститутками — для обмена на продукты питания. Кроме улучшения питания, немцы достигают важной цели — устанавливают добрые отношения с русскими солдатами. Каково? — Джунковский погрозил пальцем. — Ну ничего, вот я вернусь в дивизию и каленым железом выжгу эту заразу… Несколько человек предам военному суду, а там разговор короткий… Смертную казнь Временное правительство отменило еще в марте, но существуют и другие меры пресечения, как тюрьма. И Керенский обещал вновь ввести смертную казнь в закон. Пусть только мысль о казни страшит каждого…

Соколов миролюбиво заметил:

— Владимир Федорович, сделай одолжение, оставь на время все, как есть.

— То есть?!

— Дай предателям родины еще недельку-другую ходить на чужую сторону. Пусть причесываются немецкими гребешками и проводят досуг с фотографиями немецких шлюх.

Джунковский с любопытством посмотрел на приятеля:

— Тебе это надо? Серьезно?

— Очень надо!

— Будь по-твоему, граф! Заодно станем вести наблюдение за предателями, материал для суда накопим. У тебя и впрямь уже готов план проникновения к немцам в тыл?

— Разумеется, и он мне кажется удачным. Но, как всегда, жизнь напомнит про овраги, по которым нам ходить… Пьем, друг, за успех дела!

Выпили, закусили. Соколов о царских сокровищах — ни гугу.

Джунковский не выдержал, попросил:

— Ну, сокол ясный, поделись своим планом! Может, я что подскажу…

Соколов поведал о своей задумке. Джунковский был в восторге. Он обнял приятеля, воскликнул:

— Ах да умница! Главное, все просто. А как ты ловко этих хреновых менял использовал — гениально!

— Пока еще не использовал, но постараюсь. Мой девиз: даже враги должны служить нашим интересам.

— Прекрасно! Ну а я, понятно, стану помогать, чем смогу.

В доме царили уют и покой, словно на острове, заброшенном среди дальних морей. Друзья долго молчали. Наконец Соколов глубоко вздохнул:

— Чует мое сердце — это мое последнее дело.

Джунковский удивился:

— И чем же ты будешь заниматься?

Соколов самым серьезным тоном произнес:

— Уеду в какую-нибудь глушь, женюсь на красавице крестьянке, толстозадой, вот с такими грудями, — показал рукой, — заимею пятерых детишек, буду ловить в пруду рыбу, читать на досуге в первых изданиях Пушкина и Лермонтова, писать воспоминания… Жизнь я все-таки прожил не зря, кое-что полезное для России сделал.

Джунковский обнял друга:

— Ты говоришь таким погребальным тоном, словно собрался умирать. А нам с тобой предстоит дело — интереснейшее. Тебе, Аполлинарий Николаевич, следует теперь же обзавестись хорошими документами…

— «Железными», как говорят разведчики.

— Во-во, «железными», а их можно достать только в контрразведке, — сказал Джунковский.

— Если она еще существует, — усмехнулся Соколов. — Я сегодня пытался дозвониться на «кукушку» — конспиративную квартиру на улице Гоголя, — но телефонная барышня сказала: «За неуплату аппарат отключен!» На телефон разведывательных курсов нет денег! Ну и революция… Придется завтра искать знаменитого Нестерова, начальника курсов, и на месте все выяснить.

— Что ж, завтрашний день, Бог даст, многое разъяснит! — заключил Джунковский, и друзья отправились по своим спальням.

На другое утро, как в те дни, когда готовился к диверсии на субмарине «Стальная акула», Соколов с объемистым портфелем свиной кожи в руках ровно в половине восьмого подходил к громадному дому с роскошной лепниной на улице Гоголя.

Соколов вошел в подъезд, и вид подъезда неприятно поразил. Прежде сиявший чистотой, он теперь являл вид прискорбный: давно немытые полы, окурки, одно из двух громадных зеркал, украшавших холл, было разбито.

Старушка лифтер, однако, осталась на месте со старых времен. Она любезно поздоровалась и открыла дверцу машины:

— Какой прикажете этаж?

— Четвертый, в седьмую квартиру.

Лифтерша сделала круглые глаза:

— В седьмую? К Елизавете Иосифовне?

Елизавета Иосифовна Пушкина-Бачинская была содержательницей конспиративной квартиры. Столь бурная реакция лифтерши Соколова насторожила. Он спокойно спросил:

— А что случилось?

— Как — что? — Лифтерша перекрестилась. — Еще на Пасху грабители средь бела дня на Невском проспекте эту несчастную убили. В газетах даже писали. На глазах у всех убивали, и ни один человек не заступился. Что ж за времена окаянные пришли?

Лифт тем временем остановился на нужном этаже. Лифтерша открыла дверь, вполголоса произнесла:

— Там племянник ее остался жить. Редко из дому выходит, но такой вежливый, о здоровье справляется.

Соколов крутанул кнопку бронзового звонка, еще и еще. Долго дверь не открывалась, затем послышались шаркающие шаги, дверь приоткрылась на ширину массивной цепочки. В щель высунулся утинообразный нос и фрагмент обширной лысины. Знакомый голос произнес:

— Вам, сударь, кого? — Ноздри утиного носа задвигались, словно принюхиваясь и пытаясь выяснить: «Это кто такой приперся?»

— Вас угодно видеть, дорогой Борис Николаевич! Хочу выразить соболезнование по поводу преждевременной и трагической…

Цепочка упала, дверь распахнулась. На пороге стоял еще более полысевший и постаревший руководитель разведывательных курсов Нестеров. Пуки седых волос, прежде бодро торчавшие над ушами, теперь стали жиденьким пушком, возле губ прорезались скорбные морщины.

Соколов подумал: «Вот еще одна жертва революции! Как быстро сдал этот прекрасный человек».

Нестеров выцветшими глазками с любопытством вглядывался в любимого ученика, глаза светились радостью, но внешне он ничем своей симпатии не выдал. Негромким, словно шелестящим голосом проговорил:

— Входите, Аполлинарий Николаевич, — и, когда закрыл на замок и цепочку дверь, добавил: — Вы, полковник, живы-здоровы? Сейчас началась настоящая охота на тех, кто еще недавно был гордостью империи, — на высших офицеров царской армии.

— У меня, наверное, слишком маленькие заслуги перед Отечеством, по этой причине я еще не объявлен во всероссийский розыск.

Старый разведчик, видать, устал от одиночества. Гость был ему приятен. Нестеров оживленно заговорил:

— Я рад, что вы навестили меня. Скука такая — хоть в петлю! Бывало, телефон затрещит да кто-нибудь приличия ради спросит: «Чем занимаетесь?» А я отвечаю: «Мышей ловлю!» Теперь и телефон отключили за неуплату, и никто не заходит. Меня забыли — это пустяк. А вот что забыли поддерживать внешнюю разведку — беда непоправимая. Знать, Керенский решил на нас экономить. Только России эта экономия, увы, выйдет боком. Я теперь тут живу как частное, никому не нужное лицо. Хорошо, что квартира была нанята до конца этого года, пока не выгоняют на улицу. Ко мне редко кто заходит. — Чуть улыбнулся. — Но вы пришли ради старой дружбы? Или, быть может, корысти ради?

Соколов улыбнулся:

— Во-первых, хочу сказать «спасибо» за блестящую науку. Ваши курсы, ваши лекции, Борис Николаевич, мне очень помогли. Задание государя я выполнил, немецкую субмарину «Стальная акула» пустил ко дну.

Нестеров ласково глядел на богатыря.

— И при этом сумели остаться живым. Это вызывает восхищение, право! Признаюсь, мой опыт показывает: в случаях, подобных вашему, диверсант погибает героической смертью. А вы вот стоите передо мной. Значит, мы с вами работали не попусту. Чем лучше подготовлен разведчик, тем больше ему везет. Мне Батюшев рассказывал, что вы пять часов плавали в ледяной воде и даже не простудились. Это правда?

— Начальник российской разведки значительно преувеличил мои заслуги. В воде я пробыл меньше двух часов, но, признаюсь, мне тогда казалось, что я сидел в морозильной камере двое суток. Скажу: прекрасное это дело для физического и нравственного здоровья — плавать в холодной воде. Рекомендовал бы всю нашу нацию — включая грудных младенцев — спускать минут на десять в прорубь даже в самые лютые морозы.

Нестеров согласился:

— Мысль хорошая, только миллионы людей предпочитают губящие душу курение и повальное пьянство. Но, граф, вижу по вашим глазам, вы пришли ко мне не только говорить о физическом здравии народа.

Соколов отвечал:

— Не буду лукавить: мне нужна ваша профессиональная помощь.

— Милости просим, садитесь за стол. Буду поить чаем.

Соколов отвечал:

— А я вино принес, две бутылки.

И тут произошло необычное: Нестеров, обладавший невозмутимостью удава, заволновался:

— «Шато Мутон» девятисотого года? Невероятно! Если бы я нашел на своем диване спящего императора Вильгельма, удивился бы меньше. Пушкин воскликнул бы: «Богат и славен Соколов!» Прошу, садитесь, лучше пить бутылками вино, чем стаканами жидкий чай… Хе-хе! А вот и сухарики к вину.

Соколов широким жестом остановил начальника разведывательной школы:

— Не будем портить божественный вкус этого вина!

Подняли тост за благополучие несчастного императора Николая, другой — за победу. Выпили за светлую память российской разведчицы Пушкиной-Бачинской, дальней родственницы поэта, пили еще за что-то.

Нестеров захмелел, глаза его как бы покрылись влагою, он расчувствовался:

— Сколько сил было потрачено на создание российской разведки! Какие школы были серьезные. Наши курсанты глубоко овладевали языками, страноведением — комплексное изучение нравов, обычаев, географии, истории и прочее. Все, что нужно было знать агенту, знали назубок, штучная работа! Более того, те курсанты, которых мы готовили для диверсионной работы, умели фотографировать и производить топографическую съемку местности. Могли стрелять из всех видов оружия, владели всеми видами холодного оружия, могли ездить на велосипеде и на авто, при необходимости могли даже вести паровоз. Были они обучены и верховой езде, боксу, джиу-джитсу. А главное, среди наших курсантов не было перебежчиков, так называемых двойных агентов. И все это потому, что они любили Россию и были убеждены в правоте своего дела. — Нестеров поднял бокал. — Выпьем за наших разведчиков, за мертвых и живых, это прекрасные люди!

Соколов заметил:

— Но ведь разведка восстановится, без нее немыслимо существование самостоятельного государства!

Нестеров воскликнул:

— Конечно восстановится! Но где теперь труды наши? Все разрушено. Курсантов — этих отборных ребят, гордость нации! — забрали кого в саперы, кого в пехоту, они гниют в окопах. Инструкторы — там же. Ведь это преступление! Правительство правильно назвало себя временным, а раз временное, то ничем серьезным оно заниматься не желает. Давайте, граф, выпьем!

Соколов постарался утешить Нестерова и наконец изложил свою просьбу:

— Мне под видом германского офицера нужно пересечь линию фронта и некоторое время действовать в тылу врага, в основном в Чехии.

Нестеров посерьезнел, надолго задумался. Наконец разжал уста:

— Я не спрашиваю вас, Аполлинарий Николаевич, зачем вам понадобилось стать немцем. Уверен, что ваша цель самая добрая. Я рад был бы вам помочь, но…

Соколов знал закон общения: нельзя позволить собеседнику сказать «нет». Он схватил руку Нестерова, с возможной убедительностью заговорил:

— Борис Николаевич, дорогой! Дело большой государственной важности. Моего личного интереса в нем нет ни на йоту…

Нестеров усмехнулся:

— Разумеется! Где, граф, вы видели разведчика, который руководствовался бы в нашей службе корыстью? Слишком велика ставка — жизнь, чтобы искать собственный интерес. В разведку приводит случай или неуемная жажда приключений.

Соколов наполнил бокалы:

— За то, чтобы Россия скорее переболела и вновь стала могущественной.

Нестеров, прикрыв веки, с наслаждением выпил. Затем скептически усмехнулся:

— Россия обязательно обретет могущество, но доживем ли мы до этого счастливого часа? Боюсь, ждать придется слишком долго, скорее ноги протянем.

Соколов меланхолично произнес:

— Теперь, кроме этой надежды, у нас ничего не осталось. Время трудное, но, когда я плавал в ледяной воде и меня поливали пулями со своего же миноносца, было намного хуже. Но мы победили, и мы не имеем права складывать крылья. Выпьем, Борис Николаевич, за верность долгу!

Нестеров осторожно спросил:

— Вы, граф, как и прежде, будете заниматься диверсией?

— Нет, моя миссия будет самой незаметной. Мне нужно без всяких приключений добраться до Карлсбада, выполнить там небольшую и вполне мирную работу — это всего часа на два-три — и затем вернуться в Россию. В Карлсбаде я заберу груз. Собственно, за этим грузом я и отправляюсь.

— Груз, догадываюсь, вы не хотели бы показывать на той стороне?

Соколов рассмеялся:

— Именно так! Только на этой стороне тоже не хотел бы показывать.

— Где намерены пересекать границу?

— На Западном фронте. С тамошним командованием у меня личный контакт. Оно, не вдаваясь в суть моей операции, окажет всяческое содействие. Предварительный план выработали, по которому мне предстоит пройти через линию фронта и оказаться в прифронтовой полосе врага. Вот оттуда я начну пробираться к Карлсбаду.

— А как, Аполлинарий Николаевич, вы планируете возвращение?

— Вот этого пока не знаю, — вздохнул Соколов. — Но именно эта стадия моей операции, видимо, станет самой сложной.

Нестеров наконец улыбнулся:

— Самым трудным, боюсь, для вас, Аполлинарий Николаевич, станет прожить в тылу врага без конфликтов и не набить кому-нибудь морду.

Соколов серьезно отвечал:

— Нет, это я в молодости был горячим. Теперь стараюсь свой темперамент в узде держать. — Вздохнул. — Да и остыл душой, возраст берет свое.

— Вот это правильно! У разведчика должна хорошо работать мысль, а не кулаки. Кулаки, впрочем, тоже могут понадобиться. — Внимательно заглянул в глаза Соколова. — Позвольте задать вопрос: кто дал вам это задание? Я относительно вас еще не получал никаких указаний.

— Полагаю, что указаний вы не дождетесь. Более того, не назову человека, от которого я получил приказ, — не имею права. Но поверьте мне, этот человек самый достойный и благородный.

Нестеров сморщил лоб, некоторое время раздумывал, потом вопросительно глянул на собеседника:

— Но вас не пугает то, что в Германии после вашей диверсии на «Стальной акуле» вы стали весьма известной фигурой? Ведь описание вашего подвига и ваши портреты публиковались в газетах?

— Риск, понятно, есть. Но я направляюсь не в Германию, а в Австро-Венгрию.

— Разница небольшая. К сожалению, я не владею сведениями о наших агентах в Австро-Венгрии. Вам понадобятся: первое — билет немецкого офицера с вашим фото; второе — справка из госпиталя о ранении; третье — орденская книжка; четвертое — отпускное свидетельство для прохода на лечение в Чехию, в город Карлсбад. Понадобится и остальная атрибутика нелегала: семейные фото, письма жены или невесты и прочее. Без Бирюкова с его отделом документирования, понятно, не обойтись. Вы, граф, в хороших отношениях с Бирюковым?

Соколов удивился:

— О таком я даже не слыхал! И не знаю, где его контора.

Нестеров согласился:

— Да, конечно, Бирюков уже лет десять самая секретная личность в России. Прежде я никогда не произносил вслух этой фамилии. Но теперь… — Нестеров горестно махнул рукой, — теперь все пошло прахом. У меня была небольшая усадьба в Парголове, так ее дезертиры сожгли вместе с картинами и старинной мебелью. Зачем, для чего? На эти вопросы никто не ответит, потому что и сами злодеи ответа не знают. Скажут: «Были пьяными!» И весь спрос.

Соколов согласно кивнул:

— Я вспомнил одну историю. Случилась она в середине девяностых годов. Однажды Иван Бунин спросил меня: «К Чехову в подмосковную усадьбу Мелихово поедем?» И повез меня в гости к Антону Павловичу. Я был молодым человеком и представлял себе писателя тщедушным язвенником, со слабым скрипучим голосом, а увидал тридцатипятилетнего человека, высокого и стройного, легкого в движениях, с сильным голосом, сыпавшего меткими наблюдениями. Когда Бунин похвалил обстановку дома, Чехов с уморительно-серьезным видом произнес: «Когда я начинал литературную деятельность, один доброжелательный критик предрек: „Этот автор, без сомнений, закончит свои дни под забором!“ Я, видно, представлялся ему молодым человеком, выгнанным за пьянство и распущенность из начальных классов гимназии». Особенно меня поразило замечание Чехова: «Люди в своей массе дураки. На одного умного полагается тысяча глупцов, на одно умное слово приходится тысяча глупых, и эта тысяча заглушает». Революция превзошла мрачный расчет Чехова: на одного разумного человека приходится десять тысяч разнузданных варваров. То есть в обычной обстановке они были бы милыми и тихими людьми. Но когда они сбиваются в кучу, то превращаются в стадо, готовое на любое кровавое безумство. И виноваты не люди в отдельности, виноват тот, кто собрал толпу. Это журналисты, это так называемые правдоискатели, смутьяны-революционеры, горлопаны из Госдумы — все, кто работать не желает, а сделал себе профессией «обличение общественных язв и преступного правительства».

Нестеров покачал головой:

— Так вы, Аполлинарий Николаевич, желаете сказать, что мне и обижаться на поджигателей нельзя?

Соколов решительно ответил:

— Разумеется! Надо не обижаться, надо решительно очищать Россию от всех поджигателей и подстрекателей.

Снова выпили. Нестеров задумчиво поскреб пальцем лысину:

— Мне искренне хочется вам помочь, Аполлинарий Николаевич!

Соколов в настроении собеседника уловил решительную перемену. Он поспешил этим воспользоваться, задушевно произнес:

— В этот самый Карлсбад я начну путешествие с позиций нашего Западного фронта, благо Джунковский, надеюсь, поможет.

Нестеров выбил ладонями на столе дробь и заверил:

— Маршрут по сопредельной территории разработаем, подробные карты найдем. Надо будет подкупить кого-нибудь из немецких офицеров. Наука под названием «страноведение» мне знакома, с удовольствием помогу советами, где и как себя вести, как креститься, как и чего заказывать в трактире и ресторане. Гораздо трудней с удостоверениями. Я их и прежде почти никогда не видел. Ими всегда занимался отдел документирования. Кроме нескольких человек, никто даже не знал, где находится этот отдел и чем там занимаются. А там служили настоящие мастера своего дела. Там есть богатый архив, куда складываются все бумаги, которые попадают в руки. Всякие бланки, расчетные листы гостиниц, билеты на транспорт, фотографии, все, что находят при пленных и убитых врагах, — все идет в бездонное нутро архива. В отдел документирования десятилетиями стаскивалось все, что попадалось под руку самим разведчикам, их семейным и знакомым: от использованного билета в берлинское метро до счета на погребение какого-нибудь сицилийского крестьянина, от сапог солдата до штиблет генерала.

Соколов восхитился:

— Эти души мне родственны, они, как и я, вполне коллекционеры.

Нестеров продолжал:

— И когда надобится документ, то иногда его отдают агенту в оригинале, а иногда печатают по образцу в тамошней крошечной типографии. Художник-график изготавливает необходимые штампы, и он же подделывает подписи, да так умело, что сам владелец не умеет отличить. Даже чернила и те в химической лаборатории изготовляют такие, какие они в подлинном документе.

— Целое производство! — удивился Соколов.

Нестеров, ослабший от плохого питания, заметно захмелел. Теперь он куражно произнес:

— Почему бы вам, Аполлинарий Николаевич, не обратиться к самому Керенскому? У вас авторитет столь высок, что Александр Федорович выполнит любое ваше желание.

Соколов безнадежно махнул рукой:

— Если бы золотая рыбка спросила меня о заветном желании, то я пожелал бы, чтобы у нас не было ни Керенского с его Временным правительством, ни Госдумы, ни Учредительного собрания, — там опять соберутся тупые болтуны, все те, кого разогнали вместе со старой Думой. А был бы царь-самодержец, мудрый, строго наблюдающий порядок в государстве. Так что к Керенскому мне путь заказан. Вся надежда на вас, дорогой Борис Николаевич! — Многозначительно посмотрел на собеседника. — Я понимаю, что любое дело стоит денег, я готов щедро финансировать нашу задумку. Вот аванс. — Соколов вынул из портфеля толстую пачку крупных купюр, заклеенную банковской облаткой и скрепленную сургучной печатью, и положил на стол.

Нестеров смущенно откашлялся и не в силах отвести глаз от новеньких, никогда не бывших в хождении ассигнаций, но и не притрагиваясь к ним, произнес:

— Вы, граф, правы! Заброс нелегала — дело хлопотливое и дорогостоящее. Российская разведка была лучшей в мире. А у нас, понимаю, беседа доверительная, и в вашей скромности, граф, я не сомневаюсь. Кстати, вино прекрасное: насыщенный букет и вкус божественный.

— Что ж, давайте еще по бокалу! — Соколов вновь наполнил сосуды. Он был рад, что сделал разведчика своим сообщником.

Нестеров продолжал:

— Так вот, в канун нынешней войны была проведена реорганизация военной разведки. Из состава Главного штаба в 1910 году было выделено Главное управление Генштаба — ГУГШ. В нем, граф, сосредоточено руководство военной разведкой. К началу войны российская разведка располагала блестящими агентурными возможностями как в Европе, так и на Востоке, особенно в Китае, Корее, Монголии. Мне известно, что в начале десятых годов наша разведка добыла ряд важных документов мобилизационного и стратегического характера Германии и Австро-Венгрии, сведения о развертывании полевых и резервных войск наших будущих противников, данные об укреплениях стратегически важных крепостей — Торна, Бреслау, Кенигсберга и прочих. Карты, таблицы, схемы, чертежи, списки вражеских агентов и явок — это были ценнейшие материалы.

Нестеров, долго копивший обиды, говорил с ожесточением. Соколов отлично понимал причину этого: дело, которому разведчик посвятил жизнь, ради которого рисковал, не имел нормальной семейной жизни, рассыпалось в прах. Больнее всего было то, что он — высочайшего уровня специалист! — вдруг оказался всеми брошен, никому не нужен. Вот почему Нестерова обрадовал приход бывшего ученика, и особенно было приятно, что к нему обращаются за помощью. Он вновь наполнил бокалы, махом выпил и продолжал:

— Подготовить специалистов, создать богато разветвленную и эффективную агентурную сеть по всему лику земли, которая обеспечивала необходимой информацией по ключевым проблемам, — дело это потребовало исключительного напряжения, материальных затрат, человеческих жертв. Была мощная, полезно действующая система. С нашей разведкой могла соперничать лишь разведка Германии, созданная легендарным майором Вальтером Николаи. И вот как холера, как стихийное бедствие на империю обрушились керенские. Они взлетели к вершинам власти под заманчивыми для толпы лозунгами: «Долой самодержавие, за демократию и равноправие». Своего добились и тут же все, все разрушили. Ломать то, что сам не строил, легко. А что теперь? — Нестеров шумно выдул воздух, свел два пальца кольцом. — Ноль, нет ничего. Сейчас все живут в голоде, государство разведку не финансирует, разведывательные курсы несколько месяцев бездействуют… Жаль до слез! А вам, граф, я очень хочу помочь, потому что вы служите на благо России. — Заглянул в лицо Соколова. — Постараюсь использовать старые полезные связи. И надо тщательно продумать возвращение…

— Есть несколько вариантов, по обстановке.

Нестеров фыркнул:

— Главное, чтобы не вышло по Некрасову: «Возвращаясь, иной напевает „трам-трам“, а иные горько плачут». Оставим, впрочем, это до другого раза, когда наши головы будут более свежими. — Нестеров забрал со стола деньги, закрыл в сейф. — Аполлинарий Николаевич! Выпьем за успех нашего дела. Чтобы спустя какой-то срок вы вновь пришли ко мне и рапортовали: «Операция прошла успешно!»

Соколов согласился:

— Обещаю зайти… если будет возможность.

— Нужно сделать ваше фото.

Соколов достал из портфеля свою фотографию:

— Самая свежая… Здесь я в гражданской одежде.

Нестеров кинул взгляд на фото и ехидно произнес:

— Этот портрет подарите какой-нибудь курсистке, она его будет целовать на ночь и возбуждаться. Вы бы, граф, еще Георгия в петлицу повесили! Вам следует сфотографироваться в немецкой форме, чтобы я мог оформить вам германский офицерский билет.

— С удовольствием. Только где форму взять?

— Там же, где и документы. Давайте я вас обмерю…

— Лишнее! — Соколов извлек из кармана бумажку, исписанную каракулями. — Некий король иглы и наперстка уже проделал эту работу — профессионально.

Нестеров похлопал в ладоши:

— Ай да молодец, граф, все предусмотрел!

— Ваш ученик! Когда прикажете прибыть к вам, Борис Николаевич?

Нестеров сцепил кисти рук, повертел задумчиво большими пальцами и деловито произнес:

— Приходите, Аполлинарий Николаевич, завтра в пять пополудни. Побритый, красивый. Здесь будет наш фотограф. Лифтерше — осведомительнице народной милиции, — если будет любопытничать, ничего лишнего не говорите. Скажите, что вы — брат погибшей, в ее бумагах разбираетесь. Затем надо имитировать ранение, сделать разрез кожи и прочее. Для этой цели я знаю великолепного хирурга — Евгения Владимировича Австрейха, ученика Пирогова.

— Того, что в Москве на Мясницкой служил в больнице? Он однажды заштопал мое ранение — сделал это отлично. Но, полагаю, сейчас нет нужды имитировать ранение. Моя рана успеет зажить, пока я доберусь до вражеской территории! Ну, если только Австрейх мне ногу ампутирует…

— Согласен, вы хирургическую имитацию сделаете лишь на передовой.

Разведчики пожали друг другу руки, и Соколов устремился на улицы революционного Петрограда, загаженного отбросами человечества — смутьянами, террористами и дезертирами.

Следующий день таил для Соколова опасность исключительную.

И вот настал последний день пребывания Джунковского в Петрограде. Последний раз утром он поливал из лейки цветы, последний раз поиграл с любимым псом, последний раз с утра пораньше отправился в Чрезвычайную комиссию на очередной допрос.

Вернулся в подавленном состоянии, но с депешами из корпуса и с бумагами для Соколова.

— Вот, дорогой однополчанин, твое предписание. Я указал дату явки в полк двадцатого июня. Твои инструкторы успеют к этому сроку тебя подготовить?

— Надеюсь, да. — Соколов расцвел счастливой улыбкой. — Попав на передовую, хочу разок-другой сходить в штыковую атаку. Несешься впереди всех, пули свистят возле головы — фьють! фьють! — то слева, то справа. Солдаты орут «ура!», а за мной не поспевают. — Лицо Соколова светилось счастливым воспоминанием. — Об опасности и мысли нет, словно в юности на учениях в родном Преображенском полку, когда сам государь на смотре присутствует.

Джунковский прервал приятеля, с горечью произнес:

— Сейчас времена изменились. Теперь в атаку, боюсь, ты пойдешь в гордом одиночестве, бравые солдатушки останутся в окопах и будут посмеиваться над наивным полковником Соколовым. Хорошо, если никто в спину не выстрелит, а такое уже случалось.

Соколов отрицательно помотал головой:

— Не все же негодяи! Уверен, много осталось боевых ребят, чьи сердца жаждут отваги и пламенеют любовью к России. — И продолжил воспоминания: — Окопы врага все ближе, ближе. И проволоку мы преодолели. Замечаешь, что немцы стреляют реже. Видишь: сначала выскочил один, потом другой, вот уже все бегут из окопов, горохом по полю рассыпались и драпают, как зай цы. Крикнешь во всю глотку: «Ура-а-а!..» Солдаты подхватывают, и победный клич раскатывается до дальнего леса. И вот мы в окоп на вражеских плечах ворвались. Те даже тарелки с едой побросали, фото жен и детей со стен не успели снять. Тут и наши артиллеристы подкатываются, новую линию обороны занимают. А вечером спать во вражеском блиндаже укладываешься, ах, господи, шинель в трех местах пулями пробита, а на теле — ни царапины. Дивизионный генерал ворчит: «Зачем рисковать? Полковник слишком дорого стоит, чтобы на „ура!“ бегать». А по голосу слышу — доволен, что офицер в атаку людей увлек. Так и твоих увлеку, поспорим?

Джунковский с удовольствием слушал приятеля, но воинственный пыл его попытался охладить:

— Ты, мой друг, должен помнить, что не в храбрости на передовую прибыл упражняться, а по очень важному делу. И являться тебе в дивизию раньше указанного срока резона нет, ибо я сам едва-едва к двадцатому числу поспеваю. Сегодня отправляюсь к своим друзьям Евреиновым на станцию Лукашевка, что в Курской губернии. Пробуду там несколько дней, надо хоть немного отдохнуть. И лишь потом через Минск стану добираться до своего корпуса. Мой печальный опыт говорит: революция не улучшила движение на железной дороге.

Соколов поддержал:

— Что революция изменила к лучшему, остается тайной, которую знает лишь Керенский со своей революционной братией.

Вошла фрейлина:

— Прошу в столовую!

В столовой была застелена свежая белая скатерть. Стол накрывали смазливые девицы-близняшки — румянощекие, сисястые, одетые в одинаковые нарядные ситцевые платья с белым горошком, перепоясанные черными лакированными ремешками. Одну звали Машей, другую Дашей, и они были совершенно неотличимы одна от другой.

И Маша, и Даша бросали короткие взгляды на Соколова, явно интересуясь им. Служанки успели разложить серебряные приборы и поставить бутылки с вином и наливками.

Вихляя круглыми ягодицами, девицы уходили на кухню. Теперь одна из них внесла в фарфоровой супнице борщ, а другая гонялась за влетевшей в помещение осой, быстро размахивая полотенцем и мелькая крепкими, загорелыми голенями.

Джунковский сидел сосредоточенный, неразговорчивый. Лишь предложил:

— Давай, Аполлинарий Николаевич, пропустим под селедочку по стопке перцовой!

Затем выпили под борщ.

Соколов не стал расспрашивать приятеля о причине его плохого настроения. Решил: «Сам расскажет, когда захочет».

И не ошибся.

Когда Джунковский закончил с обедом, он утер усы матерчатой салфеткой и с ожесточением произнес:

— В дивизии скверные дела. Командир корпуса прислал депешу с просьбой скорее вернуться. Сообщает: командира пятьдесят восьмого полка полковника Элерца арестовали свои же солдаты. Далее: из Петрограда прибыла пулеметная команда, в которой успели поработать большевистские агитаторы. Эти сразу же заявили: «Мы прибыли на передовую не для убийства братьев пролетариев из Германии, а для защиты свободы и демократии!» А вы, дескать, тьма дремучая, правды о войне не знающая, и офицеры ваши — предатели и кровопийцы, буржуи недобитые, которые снова желают Николашку на трон посадить, а вас всех простых людей в крепостное право вернуть. Так что, — заключил Джунковский, — надо торопиться…

Соколов предложил:

— Самое время за самоваром посидеть! Как в милое сердцу мирное время: в беседке, под жужжание пчелок…

Перешли в сад, в сводчатую открытую беседку. День был знойным и тихим, сухо пахло хвоей и свежескошенной травой. Бархатные шмели зарывались в цветы, дятел, с разноцветным хохолком на голове, неугомонно долбил сосну, разноголосо пели тысячи птиц.

Тут же появился Фало. Он глядел на Соколова умными черными глазами, словно звериным чутьем проникал то, что люди понимать не в силах. Вдруг у собаки из глаза выкатилась большая прозрачная слеза.

Соколов сделал знак, и Фало встал передними лапами на колени сыщика. Он обнял пса и тихо сказал:

— Не надо плакать надо мной! Человек сходен с собакой тем, что он кому-то служит: я служу несчастной, но все еще великой России и государю, которому однажды присягнул. Ты понял, Фало?

Пес лизнул ему руку.

Соколов повалился на траву, стал возиться с Фало, тот радостно взвизгивал и норовил легонько прихватить зубами ухо Соколова.

— Берегитесь! — Служанка тащила самовар, и через край на землю и на передник ей плескалась вода. Соблазнительно наклоняясь, служанка опускала в закопченное чрево самовара смятую газету и березовую кору, затем подожгла. Потянулся ленивый дымок. Служанка прильнула к земле и, раздувая щеки, с силой дула в поддонье. Вылетели искры, из самовара показался огонь. Служанка засыпала в пламя мелких березовых щепок и сухих еловых шишек, воткнула трубу. Повалил легкий дым, а вскоре самовар весело загудел — сначала тихо и на высоких нотах, как лесной комар, а потом с каждой секундой все громче и басовитей.

Когда служанка выпрямилась, Соколов игриво подмигнул ей. Служанка застенчиво зарделась и ответно улыбнулась Соколову. Тот коротко сказал:

— Приходи сегодня ночью!

Она ничего не ответила, лишь согласно опустила ресницы и начала разливать чай.

Соколов и Джунковский, неспешно наслаждаясь ароматным китайским чаем, вспоминали ушедшие времена, когда один был московским губернатором, а другой гремел на всю Россию и получил прозвище «гений сыска», вспоминали загулы в «Яре» и вечерние сидения в трактире Егорова, безудержного и таинственного Распутина…

Соколов задумчиво покачал головой:

— Все торопили время, все ждали в будущем чего-то необычного, яркого, а оказалось, что именно тогда и было настоящее счастье, которого нам больше не видать.

Разговор прервала явившаяся в беседку фрейлина:

— Володя, пора выезжать! Не опоздать бы к поезду.

Джунковский уверенно отвечал:

— Не опоздаем, до вокзала рукой подать.

Фрейлина надела синюю вуаль, шляпу с небольшими полями и натянула перчатки. Соколов был в военной форме и сапогах, но без знаков различия. Джунковского весьма красил генеральский мундир.

Провожать отправились всей компанией: фрейлина, Соколов и Фало, а еще Маша и Даша — эти до ворот. Широкоплечий, коренастый парень с рыжими веснушками на круглом лице — охранник — тащил чемодан. Едва вышли на Калашников проспект, тут же раздался крик:

— Я подаю! Я подаю!

Возле Мытного двора кисли несколько извозчиков. От них отделилась рессорная пролетка. Она мягко подпрыгнула на трамвайных рельсах. Корпулентный молодой мужик в кучерском армяке, с румяной рожей, сидевший на высоких козлах, с наглой веселостью резко осадил лошадь, отчего та громко заржала, крикнул:

— Багаж неподъемный, на вокзал небось? Что, собака — тоже седок? Гы-гы. Вид у ей строгий, как у фараона. Только чтоб не кусаться, я энтого не люблю, гы-гы. За нее, господа разлюбезные, двугривенный накинуть придется. — Только тут обратил внимание на генеральские погоны Джунковского, сразу перешел на слащавый тон: — Ваше превосходительство, позвольте вас под локоток подсадить-с, на сиденьице усаживайтесь. А вам, барыня, вам под зад подушечку положить-с? Вот так, в приятной мягкости доедем. Ах, какая милая собачка! Собачка, лезь сюды, под ножки своим господам. У нас коляска на дудках резиновых, довезем не тряско, с наслаждением-с. Позвольте ваш чемоданчик в багажный ящик водрузить. Ух, чижолый! На замок ящик затворим. Покрепче замкнешь, надежней вынешь, гы-гы.

Они ехали по городу и поражались: если с утра на улицах было малолюдно и спокойно, то теперь то тут, то там гарцевали верховые патрули. Повсюду — на стенах домов, на рекламных тумбах и заборах — пестрели какие-то воззвания, возле которых собирались кучки людей, до хрипоты, до крика о чем-то споривших.

Извозчик весело прореготал:

— Гы-гы, это большевики завтра всех требуют на улицы. Дескать, выходите, магазины грабить будем, гы-гы! — И неожиданно серьезным, помрачневшим тоном добавил: — Народ это любит — грабить, а работать — ни-ни! Вишь, детей своих же учат: дескать, работа — не волк, в лес не сбежит! Вот и завтра, заместо работы, по улицам ходить собираются. Называется это по-немецки — де-мон-страция, гы-гы! Вот, паразиты, чего только не выдумают, забодай в ребро блоха!

В те дни в Петрограде бушевали невиданные прежде бури, бури политические.

Временное правительство, узнав о расклеенных по городу призывах большевиков к «мирной демонстрации», приняло постановление: «Временное правительство призывает население к сохранению полного спокойствия и объявляет, что всякие попытки насилия будут пресекаться всей силой государственной власти».

Девятого июня в кадетском корпусе собрались многочисленные делегаты Всероссийского съезда Советов, а также члены различных комитетов и исполкомов. Было принято страстное обращение «к рабочим и крестьянам» (остальных уже за людей не считали): «Съезд требует, чтобы 10 июня ни одной роты, ни одного полка, ни одной группы рабочих не было на улице».

Разумеется, что большевики тоже совещались, и как у них во все времена было заведено — совещались секретно, и решающим мнением пользовался непререкаемый авторитет партии — Ленин.

На описание подвигов Ленина в СССР переведены горы бумаги. Мы не будем увеличивать этот тоннаж. Но на одну особенность этой сверхъестественной личности хотелось бы обратить внимание: в жизни Ленина все парадоксально. Робкий, некрасивый, рыжий и физически слабый от рождения, он в конце концов обретает колоссальную власть. Он косноязычен, и речь его невнятна, ибо у него кошмарная дикция. Однако его крикливо-агрессивные интонации завораживают толпы.

Самое поразительное: он люто ненавидит русский народ (см. тома сочинений В.И. Ленина, вышедшие в СССР; самые жестокие и бранные слова Ильича адресованы этому народу), он уничтожает миллионы людей, разоряет дома лучших из них, кощунственно и беспощадно рушит Православную церковь. Еще в семнадцатом году было бесспорно доказано: Ленин — германский шпион, были выявлены и обнародованы имена связников, названы гигантские суммы денег, которые он получал из Германии.

Деньги Германия давала не ради любви к большевикам. Им нужны были конкретные действия по разрушению великой империи. Ленин, не обладая в делах щепетильностью, на сей раз удивительно честно деньги отрабатывает. Он заключает Брест-Литовский договор с Германией, который открывал российские границы немцам, и лишает Россию громадных контрибуций, на которые она имела право как страна победившей коалиции. Он отправляет в Германию эшелоны с русским золотом. Ленинским декретом о самоопределении разрушается империя — от хладных финских берегов до гор Кавказских.

Однако многомиллионный советский народ ничего об этих чудовищных преступлениях не желает знать, народ искренне поклоняется кровавому идолу, даже после его смерти воздает почести как богу.

Ленин как вождь, как гениальный заговорщик и теоретик революции потерпел сокрушительное поражение в 1905 году. После таких крушений или сходят с политической арены, или меняют коренным образом свои доктрины. Ленин ничего этого не сделал. Но сделал вывод: без должных сил в драку не ввязываться.

Главным вопросом Петроградского комитета большевистской партии был единственный: отношение к многотысячной демонстрации 10 июня. И если съезд Советов изначально был против демонстрации, которая неизбежно вызвала бы многочисленные жертвы, то большевики отказались от этой затеи вынужденно, ибо их разрушительная агрессия не нашла в других партиях поддержки.

Ленин, взойдя на трибуну в концертном зале дома Кшесинской, со свойственной ему изворотливостью прокричал в зал:

— Товарищи большевики! Даже в простой (?!) войне случается, что назначенные наступления приходится отменять по стратегическим соображениям. Тем более это может быть в классовой борьбе, в зависимости от колебания средних мелкобуржуазных слоев. Надо уметь учитывать момент и быть смелым в решениях.

Большевики, скрипя от огорчения зубами, от своей кровавой затеи отказались, но всего лишь на месяц.

В Петрограде едва ли не на каждом углу собирались митинги — стихийные, но чаще хорошо организованные и проплаченные из ленинской кассы. Не зря Ленин, посмеиваясь в кулачок, любил говорить: «Хорошая революция, как роскошная женщина, требует хороших денег!»

Коляска с Джунковским и провожающими проехала торговые лабазы. Возле банка «Взаимный кредит Эммануэля Бореля» стояла густая толпа — человек двести. Солдатские гимнастерки и шинели, тужурки рабочих, бабьи платки, фуражки гимназистов — все смешалось в кучу.

Забравшись на распряженную телегу, какой-то человечек с перекошенным от злобы лицом яростно что-то кричал.

— Остановись-ка, — приказал Соколов. — Владимир Федорович, тебе известно, почему посредственности любят толпой ходить на демонстрации или сбиваться на митинге? Потому что каждый из них в отдельности — ничтожество, а вот в массе — гигантская и очень страшная сила. И толпа всегда легко впадает в истерию, легко поддается воздействию ловкого оратора.

— Наверное, так!

Соколов продолжал:

— Пойдем, я сейчас докажу правоту своих слов! Заодно послушаем, о чем толпа судачит. Нам надо знать настроение народных масс.

Фрейлина забеспокоилась:

— Недолго, а то поезд ждать не будет!

Она осталась в коляске. Фало лежал у ее ног.

Возле высокой, с острыми зубцами ограды надрывал горло тощий, с испитым лицом и мешками под глазами тип. Он был в лоснящемся пиджаке, в которых любят ходить завсегдатаи бильярдных комнат и пивных залов. Замусоленный галстучек съехал набок. Узкое лицо изъедено оспой, давно не стриженные и не мытые волосы росли на голове случайными седыми клоками. Отчаянно поблескивая стеклышками пенсне, размахивая руками, оратор выкрикивал:

— Товарищи и сознательные граждане! С треском и позором рухнуло самодержавие, но его клерве… крельеты…

Стоявший возле телеги молодой человек в фуражке с лакированным козырьком, в форме студента Политехнического института, подсказал:

— Клевреты!

— Правильно, товарищ студент, клерветы — помещики, капиталисты, буржуи и пузатые генералы — эта романовская шайка! — вновь хотят на нас нацепить ярмо бесправия! Как при проклятом самодержавии, дворяне и буржуазия владели всей землей, пили нашу рабоче-крестьянскую кровь, так и ныне владеют и пьют! Они бесятся с жиру и нарочно гноят нас в окопах, чтобы мы вконец обессилели. Пора с корнем выдернуть самодержавный произвол, смерть буржуям-эксплуататорам, долой позорную войну! Для этого завтра пройдем манифестацией к логову буржуазного правительства — к Мариинскому дворцу. Мы потребуем министров. Пусть отчитаются, а мы им хвосты накрутим. Мы завтра же свернем головы Временному правительству.

Толпа плевалась на землю семечной шелухой и равнодушно слушала очкарика. Тот призывал:

— Возьмем власть в свои мозолистые руки. Дело нехитрое, сами станем управлять страной.

Крепкая баба в цветастом платке и с обширной талией, с застывшей усмешкой слушавшая оратора, крикнула:

— У тебя-то, сухарь червивый, руки мозолистые? Отчего?

Рабочий в промасленной тужурке крикнул:

— Оне мозолистые у его от дрочки!

Толпа весело и добродушно загоготала.

Оратор, привычно не обращая внимания на насмешки, заученно продолжал:

— А если какой недорезанный буржуй или примазывающийся офицер полезут к вам в дружбу, помните: лисий хвост нам страшнее волчьего зуба. Ваш верный друг и брат — только солдаты, рабочие и крестьяне. Завтра, стало быть, все как один собирайтесь к Мариинскому дворцу, этой цидели… цили…

Студент снова подсказал:

— Цитадели!

— Вот я и говорю, цидели буржуазного Временного правительства. Требуйте его ареста и немедленного расстрела по приказу народных масс и пролетариев. Долой Керенского, Милюкова, Некрасова, Терещенко и прочих предателей народного интересу. Вся власть Советам!

Толпа с неожиданным энтузиазмом отозвалась:

— Долой предателей!

Оратор поднял вверх палец:

— Я константирую ваше внимание: демонстрация будет мирной, но с оружием в руках. В поддержку интересов обещает явиться при полном составе пулеметный полк с пулеметами. У кого дома есть чего, то приноси — револьвер, охотничье ружьишко, пика — и та сгодится. Если чего произойдет, то жертвы революции подымут на борьбу свежие силы. Ура!

Толпе речь понравилась. Солдат поплевал на пальцы, закрутил козью ножку, пустил вонючий дым.

— Вишь, говорит: из пулеметов, значит, стреляйте! Это правильно, без стрельбы в таком деле не обойтись. Вот наш взводный всегда говорил…

Оратор выставил вперед руку, выкрикнул:

— Да здравствует партия большевиков и особенно товарищ Ленин!

Толпа закричала:

— Ура!

Оратор не жалел глотки:

— Долой слуг буржуазии — преступное Временное правительство!

Толпа отозвалась:

— Долой!

Оратор не унимался:

— Давить буржуазию, как шинельную вшу!

— Давить!

Толпа бесновалась, негодовала. Если бы ей сейчас показали, кого надо раздавить, она, толпа, сделала бы это незамедлительно и с душевным восторгом.

И тут на телегу легко вспрыгнул Соколов. Оратор, звериным чутьем почувствовавший свою беду, хотел улизнуть, но Соколов сцапал его за шиворот:

— Стой, куда побежал?

Толпе это понравилось, раздался веселый смех:

— Ишь, словно воробья за перья ухватил!

Соколов, не выпуская оратора, обратился к толпе:

— Этот щебетун призвал вас выйти на улицу с оружием. Для его товарищей-ленинцев это очень важно. Знаете почему?

Толпа задумчиво молчала и слушала внимательно. Соколов продолжал:

— Большевики завтра обещают сделать переворот, хотя понимают: сил у них мало, переворота не получится. Но обязательно будут горы трупов и море крови. — Соколов обвел по горизонту рукой. — Видите, сколько кругом патрулей и полиции? Они на службе у государства и будут решительно защищать Временное правительство. Это их долг.

Соколов на мгновение задумался, толпа совершенно притихла, с интересом ожидая продолжения. Оратор время от времени делал внезапные и судорожные попытки выдернуться из железных лап атлета, но тот держал крепко. Он вновь продолжал:

— Большевики после кровопролития начнут стонать: «До чего нас довела демократия и предательское правительство! Трудовых людей убивают!» А подлинными убийцами станут Троцкий, Ленин, Зиновьев и их сообщники, вроде этого воробья, которые зазывают людей под пули. Конкретно этот тип, — встряхнул агитатора так, что у того едва не оторвалась голова, — хотят сделать ваших жен вдовами, а детей — голодными сиротами. Так что, народ, не поддавайся на провокацию. Лучше завтра посидеть дома и попить чаю с вареньем. Так говорю?

Толпа одобрительно зашумела:

— Так, так! С вареньем — оно хорошо! А водки — было б лучше!..

Соколов рассмеялся:

— Хотите посмотреть, как воробьи летают?

— Хотим, хотим! — заорала толпа. — Он каждый день тут обтирается! Одно и то же мелет. Вот уж язык без костей!

Соколов легко одной рукой поднял в воздух агитатора.

Толпа от восторга охнула:

— Ай да силища!

Агитатор отчаянно болтал ногами, цеплялся за Соколова руками, пытаясь укусить его за палец. Толпа пришла в движение, ожидая захватывающего финала. Соколов, продолжая без усилий удерживать болтающего ногами оратора, сказал:

— Ну, большевистская птица, покажи нам, как ты летаешь! — Размахнувшись, перебросил дико заоравшего агитатора через металлическую ограду. Тот перемахнул над остриями и грохнулся в кусты шиповника. За забором тут же послышалось злобное собачье рычание и крики: «Ай, кусается!»

Толпа завыла от восторга:

— Прямо Илья Муромец! Швырнул эка ловко, говорун полетел, словно мешок с говном! Пусть его собаки съедят. Скажи, молодец, что-нибудь от себя…

Соколов поднял вверх руки. Толпа быстро стихла. Соколов заговорил во весь голос, и его стало слышно даже в последних рядах:

— Помни! Твое Отечество — великая Россия, необъятная, могучая. Гордись Россией. Ее создавали твои предки. Тот, кто оплевывает Россию, оплевывает тебя и твоих предков. Враги России — твои враги! Служи Отечеству добрыми делами — это твой долг. Будущее России — прекрасно, ибо непобедим и могуч ее великий народ! Ура!

Толпа словно пробудилась. Она нервно задрожала, неистово заорала:

— Ура! Ура!

Соколов дождался, когда народ смолк, и вдруг весело улыбнулся:

— Хотите знать, что мы сделаем с нашими врагами?

Сотня глоток дружно ответила:

— Хотим! Хотим!

— Тогда дайте мне подкову.

На оживленной дороге, где в день проходят сотни и сотни лошадей, найти слетевшую подкову — дело плевое. Нашли, да сразу две.

Соколов сказал:

— Две? Хорошо. Вот что русский народ сделает со своими врагами! — И, сложив подковы вместе, почти без усилий, словно это были две баранки, сломал их и швырнул в дорожную пыль.

Народ вновь закричал:

— Ура! Да здравствует Илья Муромец!

Рабочий прищурил глаз:

— Вижу, здоров ты! А стальной прут скрутить могёшь? — и протянул довольно толстого сечения метровый прут.

Соколов спросил:

— Это вооружение к завтрашней мирной демонстрации?

— Ага!

— Так я тебя разоружу! — и поднял прут над головой.

Толпа притихла.

Соколов, улыбаясь, без особых усилий прут скрутил колесом, протянул рабочему:

— Вот так надо поступать с врагами России!

Толпа неистово хлопала в ладоши, кричала:

— Ура, богатырь!

В это время, расталкивая людей, на помост решительно забрался человек в кожаной куртке. Сдернул с головы замасленную фуражку, вынул из кармана какую-то бумагу. Обратился к Соколову:

— Разреши, товарищ, я оглашу.

— Оглашай, — милостиво позволил Соколов.

— Граждане! Спешу к вам со съезда Советов. Прения и дебаты были жаркими. Докладаю: съезд принял воззвание, слухайте внимательно: «Приказываем: завтра ни одной роты, ни одного полка, ни одной группы рабочих не должно быть на улице. При нонешнем тревожном положении демонстрация с требованием низложения Временного правительства обязательно приведет к кровавым столкновениям. Результатом пролитой крови станет лишь усиление притаившихся контрреволюционеров, которые жадно ждут минуты, когда междоусобица в рядах революционной демократии даст им возможность раздавить революцию!» Все!

Толпа зашумела, кто-то оглушительно свистнул:

— Без тебя знаем! Ряшку отъел…

— Ты, обормот, лучше скажи, когда хлеб в продаже появится?..

— Да пошел он отселе!

Джунковский показывал Соколову на часы: дескать, опаздываем!

Соколов вылез из толпы, подсадил Джунковского в коляску, вспрыгнул сам и хлопнул кучера по спине:

— Гони, ирод! Как бы не опоздать…

Фрейлина восхитилась:

— Аполлинарий Николаевич, вы прекрасный оратор!

Соколов отвечал:

— Чтобы владеть на митинге массой, надо знать законы, которые толпой правят. Законы эти несложны. Эти люди поодиночке не очень плохие и не очень хорошие, не очень глупые и не очень умные, то есть люди средние, обыкновенные. Но когда они сбиваются в толпу, то словно теряют лицо. Их настроение делается переменчивым, толпу легко подбить и на подвиг, и на преступление. Не будучи поодиночке смельчаками, в толпе они порой делаются совершенно бесстрашными, готовыми на самый отчаянный подвиг. Не будучи особенно злыми, в толпе они готовы совершить самое ужасное кровавое преступление. Толпа — это могучий зверь, перерабатывающий тысячи людей в единую волю, и руководит этой волей, как правило, единственный человек, вождь.

Джунковский согласился:

— Агитаторы этим и пользуются…

Соколов, входя в раж, с воодушевлением говорил о наболевшем:

— Достаточно что-нибудь провозгласить — без всяких доказательств, но самое простое, такое, что и амебе будет понятным, — и идея обязательно проникнет в душу толпы. Часто повторяемая идея в конце концов застревает в самых глубоких областях бессознательного, делается идеей самого индивидуума. В толпе чувства и эмоции передаются друг от друга, обретают силу заразы. И хорошо, коли чувства прививают добрые: любовь к трезвому образу жизни, к трудолюбию, к ближнему. Но инстинкты толпы, к сожалению, чаще всего используют всякого рода аферисты, провозглашают самое дурное — ненависть, зависть, злобу. Наш русский человек, в силу доверчивости, душевной чистоты, особенно склонен к быстрой перемене настроения.

Фрейлина и Джунковский с интересом слушали.

Соколов закончил:

— Я твердо уверен: безумие столь же заразно, как и некоторые опасные болезни. Истории известно немало случаев, когда психиатры заболевали душевно и сами становились пациентами. И вот что особенно любопытно: чтобы заразиться идеей, вовсе не обязательно сбиваться в толпу. Под влиянием глобальных событий, ориентирующих направление мыслей, заражение самой абсурдной идеей может проявиться и на расстоянии.

Джунковский согласился:

— Без сомнений, это так! Вспомним французскую революцию восемьсот сорок восьмого года. Начавшись в Париже, она распространилась на большую часть Европы и пошатнула несколько монархий.

Фрейлина тоже вступила в обсуждение любопытной темы:

— Теперь понятно, что еще Екатерина Великая понимала пагубность распространения крамольных мыслей и явлений. После революции в Париже 1789 года она очень боялась брожения мыслей в самой России. Вот почему, в частности, она обошлась столь строго с Радищевым за его книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», хотя, признаюсь, мне она показалась по нынешним временам вполне безобидной.

В спальный вагон вошли за три минуты до отхода поезда.

В купе пахло кожей диванов и дорогими духами.

Второй раз ударил колокол.

Стали прощаться. Фрейлина всхлипнула:

— Володя, береги себя! Не лезь под пули. У меня тяжелое предчувствие… — И, потянув за поводок Фало, поплелась к выходу.

Джунковский признался:

— И у меня на сердце кошки скребут! Чувствую, что Россию, всех нас ждет беда. И беда эта неотвратима.

Соколов сказал:

— Чтобы в России навести порядок, нужен царь, который не боится крови. Такой, представь себе, царь с прозрачным всевидящим оком, который, как Бог, все знает, все ведает. И чтобы только от взгляда его земля качалась, чтобы все содрогнулись от ужаса, чтобы в испуге замолкли левые и правые, виновные и невиноватые. Чтобы жулики, государство грабившие, сами все обратно потащили да от страху за свои животы выгребли до остатку все из домов, неправедно нажитое, все, вплоть до столового серебра. И только потому, что прозрели, всеми порами тела бренного и слабого ощутили: этот шутить не будет! И народ, толпа заорет от счастья: «Вот он, наш народный царь! Правь нами, благодетель, казни нас, негодных, без жалости, а уж мы, твои рабы, любить тебя больше отца родного станем. Приди и царствуй!»

Раздался третий звонок — к отправлению. Вагон дернулся, сначала слабо, потом сильней и сильней.

Соколов обнял друга, троекратно расцеловал:

— Увидимся под грохот канонады! — и заспешил на выход.

Соколов прямо с вокзала отправился к Нестерову.

Тот открыл дверь, добродушно улыбнулся:

— Аполлинарий Николаевич, человек вы везучий. В отделе документирования нашли мундир полковника интендантской службы. Размер, понятно, не ваш, но мундирчик пойдет как образец — для вас шить будем. И удивительно, но факт — отыскали подходящую штуку тонкого немецкого сукна, да не просто сукна, а мундирного, фабрики Хейница. Вас уже ждет наш портной, человек проверенный, крещенный в православной вере, я вас познакомлю…

Нестеров открыл дверь в гостиную, и взору Соколова предстал чудный персонаж — собственной персоной Гирш Бухбиндер. В длинных и костлявых, как у скелета, руках он держал немецкий китель, по швам прошитый белыми нитками. Брюки висели на стуле.

— Шалом, — сказал Соколов. — Неужели мундир готов?

— Фертиг! — стараясь удержать радость, произнес Бухбиндер.

— Гирш, если вы когда-нибудь закажете себе фамильный герб, то прикажите изобразить корону и иглу, потому что вы король портных.

— Спасибо, так приятно слышать!

Соколов закончил мысль:

— И все это — на фоне длинного-длинного рубля.

Бухбиндер обиделся:

— Вы, конечно, видели кого-нибудь, кто не любит длинного рубля! Так будьте известны, таких уже нет, и не говорите мне обидных слов. Надевайте китель, будем примеривать! Так, хорошо… Подымите руку, опустите… Красиво, как картинка Ильи Ефимовича! Вещь будет на вас играть. Теперь надевайте брюки… — С восторгом: — Глядите, вы будто в них родились! Завтра к десяти утра я все принесу готовое. Хотел бы я на вас смотреть, что вы делали бы без старого Бухбиндера. Я пошел…

— Зай гезунд!

Когда портной ушел, Нестеров сказал:

— Фотографа нашего, прекрасного мастера, забрали в армию! Тот, кто выписывал ему предписание, думал не головой, а сахарницей.

Соколов беззаботно махнул рукой:

— Не о чем тужить! Я принесу китель с собой в фотоателье, там надену и попрошу фотографа, он меня снимет.

Нестеров вздохнул:

— Надо будет как-то объяснить…

Соколов усмехнулся:

— Что-нибудь придумаем, до утра времени много! Завтра к вечеру сделают фото, я тут же принесу его вам, Борис Николаевич. Надо сразу же готовить необходимые документы.

— Не задержу!

Вернувшись на Старорусскую улицу, Соколов отужинал и отправился в библиотеку Джунковского. Библиотека была фамильной, старинной. Соколов с трепетным наслаждением рассматривал издания, вышедшие при Петре I. Арифметика Леонтия Магницкого 1703 года, гравированное «Описание артиллерии» Тимофея Бринка 1710 года, потрясающая душу библиофила «История о орденах или чинах воинских паче же кавалерских…» 1710 года с сорок одной гравюрой!

Потом любовался прижизненными книжечками великого Пушкина, отпечатанными на самой дешевой, а стало быть, плохой и недолговечной бумаге. А вот другой великий — Лермонтов, а это первое издание «Мертвых душ». На обложке — несущаяся бричка, бутылки, рыбы на блюдах, черепа, кости, маскароны — рисунки самого Гоголя…

Подумал: «Это все-таки прекрасно, что книги переживают своих авторов! Как жаль, что я не написал в свое время ни одной книги, а ведь интересно читались бы истории наших погонь за преступниками! Впрочем, может, найдется кто другой, оставит для потомков память обо мне, о Джунковском…»

Пришла служанка, то ли Маша, то ли Даша — не различить. Спросила:

— Барин, прикажете стелить в кабинете? Или в спаленке Владимира Федоровича? Она ведь нынче освободилась.

Соколов улыбнулся:

— В кабинете, там диван большой, ты вполне поместишься.

Служанка, серьезно глядя исподлобья синими глазами, отвечала:

— Это уж как вы, барин, распорядитесь!

Едва голова Соколова коснулась подушки, как он тут же заснул.

Среди ночи сквозь сон почувствовал чье-то осторожное прикосновение. Мгновенно пробудился. И слева, и справа лежали служанки. Одна из них извиняющимся голосом сказала:

— Мы, барин, не поняли, какой из нас вы приказали прийти: днем говорили Маше, а вечером сказали мне, Даше.

— Обе умницы! Раз пришли, значит, скучать не придется — ни вам, ни мне…

Слово свое граф, как обычно, сдержал.

На другое утро Соколов надел форму германского оберста и сразу же почувствовал себя великим актером, хоть сейчас забрасывай в тыл врага.

Но еще не было документов, для которых требовалось фото.

Соколов взял со стола «Утро России», на последней полосе нашел рекламу: «Фотография и художественное ателье „Идеал“ — Эдвард Зингер. Исполняем портреты-миниатюры. Увеличение. Вечные портреты для памятников. Фотографические снимки производятся от 10 ч. утра до 9 ч. вечера. Цена за полдюжины кабинетного размера 6 руб. СПб., Невский, дом 26, против Казанского собора. Телефон № 129-57».

Соколов поднял телефонную трубку:

— Барышня, дайте 129-57.

Услыхал ответ:

— Здравствуйте, на проводе ателье «Идеал»!

Соколов, войдя в роль, уже не хотел останавливаться.

Голосом Шаляпина произнес:

— Эдвард Зингер — это вы?

— Именно это я.

— С вами говорят из общедоступного театра «Бубенцы», моя фамилия Кувалдин-Рождественский. Мы готовим постановку из жизни наших героев-воинов, которые берут в плен германского офицера. Для программки нужно сделать фото актера в немецкой форме.

— Сколько угодно, господин актер! Если вам надо снять в гробу покойников, то мы это тоже исполняем со всем уважением. Для этих съемок есть специальная павильонная камера «Модель Стеффен». Покойный получается как живой. В прошлом году у нас снимался сам Станиславский…

Соколов не удержался:

— В гробу?

— Зачем же в гробу? В кресле, с очками и книжкой. Вдохновенный облик…

— Офицера надо снять на фоне обычной простыни. У вас есть простыня или с собой принести?

— У нас есть глухой задник. Актера, бухгалтера, капиталиста, офицера, немецкого императора Вильгельма, снимем в любой позе: на коне с шашкой наголо, или, к примеру, в лодке, будто бы на пруду с лилиями, или возле античных колонн Колизея. Можно в обнимку с русалкой. Вам чего хочется?

— Нам хочется в облаках на аэроплане!

— Надо заказать такую декорацию — облака с аэропланом! И клиент с очками на лбу — замечательно! Но сейчас этого нет…

— Тогда на фоне глухого задника. И попрошу сделать срочно, сегодня же.

— Это невозможно! Проявка и печатание негативов — сложный и длительный процесс. Заказы берем на семнадцатое июня… Сегодня снимаем, семнадцатого выдаем. Есть, правда, и срочная съемка, но это, господин Кувалдин-Рождественский, стоит дорого…

Соколов прервал:

— Через пятнадцать минут я к вам приду, и мы продолжим наше трогательное общение.

Съемка прошла без приключений. Соколов пришел в ателье в обычном офицерском кителе без погон. В закутке для верхней одежды он вынул из баула китель оберста с необходимыми наградными крестами. Эдвард Зингер попросил клиента занять место на стуле.

Соколов выставил левую ногу вперед, поднял подбородок, ужесточил складку рта: смесь германского высокомерия с арийским презрением.

Маэстро восхитился:

— Вот в этой позе будем увековечиваться. Вы, господин Кувалдин-Рождественский, выглядите как фельдмаршал Гинденбург!

— Спасибо! — искренне благодарил Соколов. — Ваше мнение мне жизненно важно! И чтобы все было готово через два часа! Проявитель и закрепитель у вас есть?

— Разумеется!

— А вот вам ускоритель! — И Соколов положил на гармошку камеры сто рублей.

Ошеломленный Зингер простонал:

— Но наука до таких скоростей не дошла! Минимум — три с половиной часа. — И спрятал деньги в портмоне.

— Согласен! Сделайте, маэстро, несколько вариантов — на выбор. И еще, не забудьте: фото на паспарту не наклеивать. А негативы, пожалуйста, мне передайте.

Зингер пытался протестовать:

— Все, как вы сказали, сделаем, только негативы… Согласно правилам, они должны храниться у нас — вечно.

Соколов философски возразил:

— Вечно храниться будет только память о нас в сердцах благодарных потомков, а мне негативы нужны для… В общем, если это поможет делу, вот еще. — И снова протянул «катюшу».

— Ваши доводы неотразимы! — Маэстро убрал деньги, набросил себе на голову черную материю и трагическим голосом произнес: — Приготовиться! Снимаю!

Вспыхнул магний. Затем еще и еще. Зингер заверил:

— С минуты на минуту с похорон вернется мой замечательный лаборант Иванов. Он в нашем ателье занимается покойниками, проявкой и копированием с пластин — техническая, понимаете, работа. Так что через три с половиной часа вы будете иметь свое артистическое лицо в мундире. Приходите!

Соколов важно сказал:

— Маэстро, если фотографии получатся удачно, то за усердие от театра «Бубенцы» и меня лично получите еще кучу денег.

Зингер захлебнулся от удовольствия:

— Вы, сударь, очень щедры! Пусть ваши «Бубенцы» всегда имеют аншлаг. Кстати, к вам можно на спектакль прийти? Вы где находитесь?

Не моргнув глазом Соколов отвечал:

— Милости просим! Будем счастливы видеть… Посадим в директорскую ложу, места самые удобные, гм-гм. А находимся мы на Васильевском острове. Контрамарки для вас будут позже.

Не ведал маэстро, что ждут его не кресла, а острые ощущения.

Лаборант Иванов имел две мечты: стать владельцем фотоателье «Идеал» и жениться на дочке Зингера.

Пока что в жизни счастья ему не было. Когда Иванову исполнилось пятнадцать годков, то его застукали учителя гимназии: он торговал ученикам непристойные фотографии, и на этом классическое образование было закончено — из гимназии его выставили. Некоторое время подросток болтался без дела, а потом над ним смилостивился фотограф Зингер, взял в свое ателье. Сначала Иванов был мальчиком на побегушках, но скоро Зингер, человек добрый, научил молодого человека обрабатывать стеклянные пластины. Когда бывшего лаборанта «Идеала» забрали на фронт, то его место перешло к Иванову, который начал снимать покойников. Дело было это доходное — иногда на поминки приглашали, давали чаевые, когда на дом доставлял фото. Однако тысячных доходов даже в отдаленной перспективе не намечалось.

Хорошие деньги, по меркам лаборанта Иванова, приносил «Идеал». Но ателье пока что принадлежало Эдварду Зингеру, как и восемнадцатилетняя дочь Эвелина — высокого роста смуглолицая красавица брюнетка, при взгляде на которую лаборант Иванов мелко дрожал и терял дар речи. Но все-таки не терял надежды завоевать сердце красавицы, а заодно рано или поздно получить в наследство «Идеал».

Но мечты лаборанта Иванова рухнули минувшей весной.

Красавица отправилась под венец с Александром Ивановичем Линевым, сыном графа-миллионера. Этот сын был персоной влиятельной, ибо служил на самом верху Министерства внутренних дел.

…Итак, лаборант Иванов остался с разбитым сердцем, с ненавистью к благодетелю Зингеру и со своими покойниками, которых приходилось снимать по церквям, богатым домам и на кладбищах. Сейчас он подъехал на пролетке к ателье, положил на плечо штатив, а в правой руке держал футляр с камерой.

— Как съемки на Охтинском кладбище? — спросил Зингер.

— Покойник остался доволен! — обычной шуткой отвечал лаборант Иванов. — Эдвард Оттович, я могу сходить пообедать в трактир Кузнецова?

— Обед позже! Вот тебе шесть стеклянных пластин, сделай срочно — проявка и печать.

— Но я еще не обедал! — взмолился лаборант Иванов.

— С голода не умрешь, а умрешь — похороним! Клиент серьезный, придет к половине пятого. Не заставь его ждать. Работай аккуратно! Напечатаешь каждый негатив по полудюжине, глянцевые, размером миньон и без наклейки на паспарту. Не перепутай! Когда будет готово, отдашь мне. — Погрозил пальцем: — Старайся, это очень важный заказ.

Лаборант Иванов, проклиная судьбу, отправился в лабораторию. Из кладовой, что помещалась на нижней площадке черного хода, принес реактивы. Для начала он развел нормально концентрированный проявитель, измерил температуру — восемнадцать градусов, — очень хорошо! Вылил проявитель в ванночку и опустил туда пластины на тридцать минут. При слабом свете желтой лампы лаборант Иванов негативы обработал дубящим раствором, промыл под краном и погрузил их в фиксажную ванну. Еще через десять минут вновь промыл в дистиллированной воде, бросил беглый взгляд на негативы: «Четкие, резкость соблюдена! Проявлено отлично. Пусть Зингер будет счастлив, сам-то небось нажрался, эксплуататор, а я трудись голодным. Изверг!»

Поскольку нужна была быстрая просушка, лаборант Иванов вновь сбегал в кладовую, отыскал на полке бутыль крепкого спирта, сделал глоток-другой, затем наполнил спиртом ванночку и опустил негативы. (Всякий фотограф знает: алкоголь поглощает из желатинного слоя воду, а сам при сушке быстро испаряется.)

Зингер под дверями лаборатории озабоченно произнес:

— Негативы удались?

— Вполне! Через десять минут, если не потребуется ретушь, приступлю к копированию!

Хозяин повторил:

— Напечатай и отдай мне в руки! И негативы для клиента приложи.

— Отдадим клиенту? — удивился лаборант Иванов. — Хорошо, пока еще сохнут!

Тревога хозяина уже окончательно показалась лаборанту подозрительной. Последний раз подобное беспокойство за качество продукции хозяин выказывал в одна тысяча девятом году, когда в их ателье вдруг зашел сделать снимки великий князь Николай Николаевич-младший. Но негативы и тогда, и вообще никогда никому не возвращались. «Кого сегодня мой козел снимал? — ломал себе голову помощник маэстро. — Очень любопытно посмотреть!»

Взглянул на негативы — ничего особенного, какой-то военный с крестами на груди, все снимки поясные. Стал печатать — глаза от удивления полезли на лоб. Зингер в его отсутствие снимал… германского офицера. Вот почему он трясется то ли от нетерпения, то ли от страха. Ах, змея подколодная! «Зингер» — это фамилия даже не еврейская, а еще хуже — вражеская. Но откуда на Невском проспекте взялся германский офицер? Почему приперся именно в ателье «Идеал»? Зачем германцу понадобились фотографии? Ясно: Зингер связан шпионскими узами с вражескими агентами. Не зря газеты предупреждают: «Будьте бдительны, враг повсюду, враг не дремлет!» И что теперь делать? Голова трещала от вопросов, но бесхитростный ум лаборанта Иванова дал простой ответ: «Арестовать немца, как только тот появится в фотоателье. Зингера тоже посадят, ателье тогда перейдет ко мне. Такая радость! За такой подвиг могут даже наградить от правительства!»

Отпечатав на целлоидинной глянцевой бумаге по шесть экземпляров с каждого негатива, лаборант Иванов одну фотографию положил в карман: «Вещественное доказательство преступной деятельности Зингера!»

Лаборант Иванов выскочил через задний ход во двор, а оттуда проходным двором на Невский. Прежде можно было обратиться за помощью к городовым, но тех еще весной разогнали. Зато медленно и угрожающе шагали военные патрули с красными повязками на рукавах. Сегодня на Невском проспекте их было особенно много.

Лаборант Иванов подскочил к патрулю в морской форме. На бескозырках была надпись: «Аврора». Робко спросил:

— Кто главный из вас?

Рослый, с громадным брюхом матрос сдвинул бескозырку на глаза, хрипло выдавил:

— Докладай, чего произошло! — От матроса крепко несло перегаром, как, впрочем, и от его полосатых товарищей с ружьями, на штыках которых были привязаны красные тряпочки.

Лаборант Иванов, страшно волнуясь, торопливо заговорил:

— Я служу в «Идеале», вон на той стороне наша фотографическая витрина. У нас хозяин, как я установил, шпион. Его надо арестовать.

Патрульные сгрудились вокруг лаборанта Иванова, с интересом слушали. Пузатый матрос прищурил пролетарский глаз:

— Чего-чего?

Лаборант Иванов заробел еще больше, стал путаться:

— Наш «Идеал», то есть Зингер, как пить дать шпион.

Пузатый энергично постучал костяшкой пальца по лбу доносителя:

— А ты, случаем, не псих, а?

Лаборант Иванов не обиделся. Он вынул из кармана фото:

— Глядите, граждане-товарищи патрульные, это ведь германский офицер! Ва-ажный из себя, вся грудь в крестах! Его сегодня наш Зингер у себя тайно фотографировал.

Патрульные передавали из рук в руки фото, цокали языками:

— Ишь, какой проходимец! Ничего не боятся… На Невский германец приперся сниматься на карточку. Орденов-то сколько — не счесть, знать, велика шишка.

Пузатый высказал сомнение:

— Может, твой немец — пленный?

— Нет, вы видите, он ведь в форме, при крестах и погонах, а у пленных все сдирают.

Матросы загалдели:

— Пленные под конвоем сидят, а не променад устраивают! Пленные приморенные, а тут — личность сытая, жизнью довольная.

Пузатый двумя пальцами высморкался на брусчатку, с наслаждением растер сапогом и спросил:

— Как, говоришь, фамилия твоего хозяина? Зингер? Дело мне понятное. Братва, да у них там гнездо. Пойдем, гражданин лаборант, разорим твоего Зингера, обыщем и изымем…

Лаборант Иванов проявил вдруг стратегическую мудрость:

— Надо бы захватить германского офицера! Он должен скоро прийти за фото, а вы тут его — цап! Вещественное, так сказать, доказательство.

— А долго ждать? — спросил пузатый, громко зевнув. Он думал об ужине, который на крейсере «Аврора» заканчивается в половине седьмого.

— Зингер говорит, появится с минуты на минуту…

Пузатый принял деловой вид, распорядился:

— Устраиваем засаду. Расположимся недалеко от входа в этот самый «Идеал», будто бы просто семечки грызем. Как только хозяин немцу фотки выдаст, мы тут же их обоих под микитки: дескать, хенде хох! Германские шпионы, суши весла. Боевая задача понятна? Айда, братва!

Ждать долго не пришлось. Дорогу наискосок от Казанского собора переходил высоченного роста, полный мужественной силы человек в офицерском кителе без погон. Желая ободрить явно оробевших товарищей, пузатый подмигнул:

— Крупная рыбина в сети плывет!

Соколов опытным взором сразу же выделил для себя матросов, понял, что они не просто курят, лузгают семечки и матерятся, но очевидно: они кого-то поджидают. И вероятней всего, этот поджидаемый — он сам. Подумал: «Если меня арестуют, это будет крайне досадно: потащат в контрразведку, посадят под замок, потом пойдут бесконечные допросы, и если даже второпях не расстреляют, то в любом случае время для перехода границы почти наверняка будет упущено. И уходить с пустыми руками нельзя — надо забрать фото. Эх, придумаю что-нибудь, обыграю этих простачков в тельняшках!»

И еще он знал правило: если хотят кого-то арестовать, то обязательно позволят войти в помещение. Вот почему гений сыска, нежданно оказавшийся в роли фигуранта, смело прошел мимо патруля и скрылся в полумраке фотоателье «Идеал».

Матросы посерьезнели, подобрались, для чего-то пощупали штыки. Пузатый поднял вверх загнутый большой палец, ощерился:

— Не робеть! Выйдет сейчас обратно, возьмем на абордаж…

Шло время, Соколов из ателье не выходил. Пузатый не выдержал:

— Он чего, уселся пить чай, что ли? Совесть надо иметь, мы и так на ужин опаздываем. Братва, ждите тут, я пойду вовнутрь, проверю. — Погрозил кулаком: — От дверей ни шагу! Глядите в оба, революционную бдительность крепите, чтоб не убежал от вас! — Прижимая локтем винтовку, пузатый нырнул в дверь.

И тоже исчез. Казалось, минула вечность. Матросы с «Авроры» устали ждать, стали роптать:

— Нам тут спать, что ль? Чего он не идет…

В это время в витрине, на фоне запечатленных для вечности усатых кавалеров, дородных купчих и большеглазых младенцев, появился изящный человек в смокинге — Зингер. Он решительным образом поставил картонку с надписью «Закрыто». Затем мелькнул в дверях, на мгновение блеснув остроносыми лакированными штиблетами, прихлопнул двери и стукнул изнутри тяжелым засовом.

Матросы, пришедшие в себя, стали долбить в дверь.

— Эй, фотограф! Открывай, мать твою! Где наш командир? Он вошел в твою гавань — и пропал, как на дно опустился. А куда исчез германец, испарился? Открой, именем революции шмонать тебя будем!

Не открывая дверей, Зингер с достоинством отвечал:

— Вашего командира здесь не было, германцев тоже не держим. Идите прочь, иначе будет плохо. — И полный чувства собственного достоинства снова и окончательно удалился.

Матросы думали не шибко долго. Решили:

— Товарища на берегу бросать нельзя. Выломаем двери или разобьем витрину, проникнем в ателье и отыщем героя революции.

Фотограф Зингер, человек, умудренный российской действительностью, понял: минута-другая — и сухопутные матросы пойдут штурмом брать его художественное ателье.

По этой причине Зингер для укрепления дверей набросил металлическую полосу и побежал звонить своему замечательному зятю графу Александру Линеву. К счастью, упомянутый зять — помощник министра внутренних дел — находился на месте. Зингер взмолился:

— Пьяные матросы с ружьями ломятся ко мне, выручай, Александр Иванович. Сейчас разгромят ателье…

Помощник тут же распорядился, и грузовик вооруженных людей помчался на Невский, 26 выручать старого Зингера.

Наивные матросы, разумеется, ничего не могли знать о полезных родственных связях владельца ателье. По этой причине, не жалея своей нерастраченной молодой силы, они навалились на двери.

Двери были могучие, дубовые. Матросы подбадривали себя дружным вскрикиванием:

— И раз! И два! Сама пойдет, дубовая! И раз!..

Стали собираться любопытные, спрашивали:

— Чего ломитесь, граждане матросы?

Ответили кратко:

— Чешите отседова! Без сопливых обойдемся!

Двери поначалу не поддавались, но наконец стали мало-помалу шататься, и казалось, еще одно усилие — и могучее резное изделие сорвется с петель. Но… Как часто бывает в жизни, за миг до удачи приходит полное крушение надежд. Так случилось и на этот раз.

Едва двери с жутким грохотом рухнули, подъехал грузовик вооруженных людей и скрутил взломщиков. Их, согласно приказу могущественного Александра Линева, прямиком доставили в Кресты и разместили по камерам.

Иная судьба ожидала пузатого матроса.

Вернемся к тому эпизоду, когда Соколов вошел в «Идеал». Он сразу понял, что на него донесли. Но кто? Глядя на приветливое и улыбающееся лицо Зингера, подумал: «Нет, не маэстро вызвал патруль! Стало быть, эту гнусность сделал его подручный».

Зингер находился в павильоне возле своей треноги. На фоне Колизея стоял, изображая умное лицо, какой-то человек в жилетке и с цепью на круглом животе.

Зингер приветливо улыбнулся:

— Рад вас видеть, господин актер! Заказ готов. Сделайте милость, получите отпечатки и негативы.

— Вот вам, маэстро, за усердие! — Соколов передал еще пятьдесят рублей.

— Спасибо! Такой клиент, как вы, словно близкий родственник.

Соколову очень хотелось развлечься с матросами, но он, тяжело вздохнув, решил сделать укорот своей натуре. По этой причине вполголоса сказал:

— У входа какие-то бандиты стоят. Как бы не ограбили, хочу выйти через черный ход…

— Бандиты? Этого добра нынче хватает. Вас лаборант Иванов проводит. Вот как раз он собственной персоной…

Соколов стальным взглядом серых глаз резанул лаборанта. Тот смутился, отвел глаза и хотел юркнуть в лабораторию. Соколов понял: «Вот кто позвал патруль!» Вслух произнес:

— Ты куда? Иди, иди сюда, лаборант бдительный.

Лаборант Иванов нервно взвизгнул:

— Как, сударь, вы смеете мне тыкать? На брудершафт, кажется, не имел чести…

— И не будешь иметь!

— Господа, не надо шума! — Зингер поторопился замять скандал, повернулся к лаборанту Иванову: — Не огрызайся, братец, веди себя скромно, ты на службе. Проводи, пожалуйста, господина актера Кувалдина-Рождественского через черный ход. А вам, господин актер, спасибо за внимание к нашей фирме, ждем вас вновь. — Исполнил изящный поклон.

Лаборант Иванов злорадно усмехнулся, подумал: «Ишь, уже в актеры рядит шпиона! Меня не проведешь!» Но напустил на себя смиренный вид, пробормотал:

— Виноват, простите мою грубость! Это меня сегодня покойник расстроил-с. Пойдемте, господин Кувалдин…

Лаборант Иванов был огорчен чрезвычайно, но вовсе не покойником. В своих грезах он уже видел ненавистного Зингера в кандалах, прикованного к каторжной тачке, его дочку — валяющуюся у него, Иванова, в ногах и молящую простить неразумного отца, простить ее необдуманный брак и клянущуюся в любви. Но теперь в миг единый все рушилось! Еще несколько мгновений, и этот шпион выйдет через двор на оживленный Невский проспект, растворится среди тысяч людей. Что делать?

И вдруг изобретательный мозг лаборанта Иванова пронзила гениальная мысль: этого шпиона замкнуть в чулане и позвать патрульных матросов! Лаборант Иванов угодливо улыбнулся:

— Господин актер, а у нас есть замечательное подсобное помещение! Там несколько больших бутылок спирта. Я, к примеру, развожу спирт с вареньем, ах, как вкусно, не хуже бенедиктина-с. Желаете испить?

Соколов с легкой усмешкой подумал: «Чего этот обалдуй изобрел, какую каверзу? Любопытно!» Изобразил горячую заинтересованность:

— Мой любимый напиток — спирт с вареньем! Любой актер любит выпить, это рождает вдохновение и ускоряет вхождение в роль — это утверждал еще великий Пров Садовский и другие основоположники. Непьющий актер все равно что кукарекающая канарейка, то есть предмет странный и подозрительный.

Лаборант Иванов, с трудом сдерживая счастливую улыбку, отодвинул массивную задвижку, зажег электрический свет и распахнул дверь:

— Прошу, господин актер! Только не свалитесь, здесь семь крутых ступенек вниз!

В это время из боковой двери выскочил взволнованный и пузатый матрос. Он уже решил, что германский шпион успел удрать, и со всех ног несся за ним.

— Привет легендарному российскому флоту! — воскликнул Соколов. — У тебя, сухопутный герой, замечательное качество — нюх на выпивку. Отметим поимку германского шпиона.

Лаборант Иванов заюлил, подмигивая и кривляясь:

— Да-с, решили с господином актером выпить спирту. Присоединяйтесь к нам, гражданин патрульный!

Упоминание о выпивке подействовало на пузатого, как звонок на собаку академика Павлова — рефлекторно. Пузатый подумал: «Вот подфартило! И шпион у меня в руках, и сейчас нальют, двойная радость. Но у меня есть принципы: не буду чокаться со шпионом и пить за его здоровье, все равно теперь оно ему не понадобится, расстреляют небось».

Соколов держал дверь за ручку, с воспитанностью светского человека пропуская других вперед себя. Матрос, с привычной легкостью к трапам, горохом скатился с металлической лестницы. Лаборант Иванов начал юлить:

— Уж извольте вы вперед, господин актер! Человек я, можно выразиться, против вас совершенно ничтожный, навроде блохи. Мне вперед вас по чину не пристало…

Соколов дал лаборанту Иванову пинка, и тот с довольно большой высоты полетел кубарем вниз, растянулся на полу. Соколов захлопнул тяжелую дверь и задвинул на щеколду, сказав:

— Гуляйте, пока спирт не кончится!

Пузатый матрос минуту-другую бушевал, словно пятибалльный шторм у берегов Финского залива, а потом утешился выпивкой:

— Наливай, фотограф, гулять будем! Шпион ловко нас провел, но далеко ему не уйти…

Налили по двухсотграммовой мензурке, чокнулись:

— За скорейшее освобождение из заключения!

Лаборант Иванов вздохнул:

— Эх, нам еще бы закуски малость…

Пузатый наставительно произнес:

— У настоящего мужчины всегда есть закуска — рукав понюхать.

Так они и гуляли: пили спирт с вареньем и нюхали рукава. Через минут пятнадцать оба трупами лежали на полу среди фиксажа, пиродалла, эйконогена, гидрохинона, адурола, метола, амидола, глицина, сернокислого аммония, бромистого калия и прочих химических реактивов, нужных в фотографии, но бесполезных в пьянке, ибо даже русскому человеку для закуски не подходящие.

Соколов тем временем дворами спокойно покинул ателье Зингера. Он посетил Нестерова, передал свои фотографии и стал дожидаться изготовления немецких документов.

Разложение было всеобщим.

То, что прежде было постыдным, сейчас сделалось благородным.

Жулики, тащившие вагонами, хвастались украденными миллионами.

Рабочие растаскивали с заводов все, что можно было утянуть, — инструменты, болты, гайки.

Девицы, прежде как святое хранившие до брачного поцелуя свою невинность, теперь искали и быстро находили случай для греховного падения.

Женщины — нравственная опора своих детей и семей — теперь кичились грязной распущенностью.

Нравственная и физическая чистота, любовь к Отчизне, честность и чувство собственного достоинства вызывали насмешки. Литература и искусство прославляли распутство, насилие, садизм, половые извращения, супружескую неверность, наркоманию, нравственное разложение.

Рошковский был человеком широкой и неудержимой натуры. Он под облака подымался вместе с Сережей Уточкиным на аэроплане, гонял на велосипеде, с которого порой грохался на булыжную мостовую, украшая свое лицо очередным фонарем. Он был щедр и знал толк в загулах. Тонкий ценитель французских коньяков, он прославился тем, что однажды в ресторане Аркадия Новикова, что на Цветном бульваре в Москве, отдал едва ли не целое состояние за бутылку коньяку урожая 1714 года, которую незамедлительно распил с друзьями.

Женщины были без ума от него. В его роскошном доме на Васильевском острове всегда гостили красавицы, иногда сразу по нескольку персон. Как ему удавалось держать в узде этот небольшой гарем, состав которого все время менялся, для истории осталось тайной.

Но все же главным достоинством Рошковского оставалось его врачебное искусство. Слава его была необъятна. Шаляпин в одном из своих интервью заявил: «Виктор Рошковский — явление среди зубных врачей ненормальное. Сидя у него в кресле с разинутым ртом, не боишься, что потеряешь сознание от боли, руки его нежны и умелы!»

Рошковский открыл хорошо оборудованную стоматологическую клинику, куда навещались первые сановники государства Российского. Как помнит читатель, сам государь стал пациентом знаменитого доктора.

Впрочем, Рошковский никому не отказывал в приеме, даже если больной не в состоянии был оплатить дорогие врачебные услуги. Не глядел он и на партийную принадлежность пациента. У него лечился террорист Савинков и демократ Милюков, бывший эсер, а теперь министр Керенский и предводитель большевиков Ульянов-Ленин. Был слух, что последнему Рошковский прекрасно сделал вставную верхнюю челюсть.

Это похоже на правду, потому что сохранилось фото, на котором Ильич, уже глава большевистского государства, собственной персоной сидит рядом с выдающимся стоматологом.

И вот к этой замечательной личности поздним вечером 9 июня семнадцатого года пришел гений сыска граф Соколов.

Дверь открыла горничная с румянцем во всю щеку, с пшеничной косой в оглоблю, тяжело висевшей за спиной.

— Как прикажете об вас барину доложить?

Соколов провел ладонью по груди девицы и, не отвечая на вопрос, серьезным тоном произнес:

— Молодец Виктор Михайлович, знает толк в женской красоте! Ну, так что твой барин делает?

Горничная надула пухлый ротик:

— Изволит с актрисками в карты играть.

— Ну и чего здесь плохого?

— А то, что он расплачивается золотыми червонцами, они — раздеванием и поцелуями. — Вздохнула. — Тощие, глазищи намалеваны — тьфу! Чем с такими страшилами целоваться, проще в прорубь ледяную бросаться. И зовут их как-то ужасно — одна Алеся, другая — Матильда, третья и вовсе какая-то Рогнеда. Что за имена? Какие-то собачьи клички, ей-богу! Таких имен небось и в святцах не сыщешь. — В голосе горничной звучали ревность и обида.

— А твое имя?

Девица, подбоченясь, с гордостью отвечала:

— Машей зовут!

Соколов засмеялся:

— Хороша Маша, да не наша! Так в народе говорят.

Горничная приосанилась:

— Уж я не знаю, кто чего говорит, но не хуже других будем, — и выставила вперед обширные груди, прищурила глаз. — А вы надолго?

— Верно, останусь на ночь, коли твой барин не выгонит.

— Чего выгонять? Место у нас обширное. Оставайтесь!

Из приоткрытых дверей гостиной раздавались оживленные женские голоса, хохот и вальяжный голос Рошковского:

— Так не годится! Матильда, извольте расплачиваться! А то зачем же играть садились?

Приятный голос отвечал:

— Я и так уж проигралась… Не просите, песцовую горжетку не сниму. Это подарок великого князя Михаила Александровича. И потом, должна же дама хоть чем-то прикрывать свое прекрасное тело?..

Соколов вошел в гостиную, и пред ним предстала картина вполне в духе восточного гарема. В углу горел электрический светильник — нимфа из золоченой бронзы на могучем малахитовом плато. Всю торцовую стену занимал обитый зеленым шелком турецкий диван со спинкой из черного дерева. При желании на нем можно было бы разместить человек двадцать. На стене висели ятаганы, кинжалы и прочие орудия убийства.

В центре, облокотившись на большую подушку, в позе падишаха восседал Рошковский. Он был в домашнем халате, из которого торчали немалого размера босые волосатые ноги. Слева и справа в томных позах возлежали девицы. На одной была лишь шляпка с вуалью. На другой одежды не было вовсе, если не считать большой песцовой горжетки, которой она прикрывала груди.

На третьей, большеглазой смуглянке, юной и хрупкой, с темными завитками на висках, не было ничего, кроме чулок и остроносых лакированных туфель.

На серебряных подносах стояли многочисленные бутылки с винами и ликерами, недопитые хрустальные бокалы, виноград, персики, дыня, шоколадные конфеты…

Та, которая была с горжеткой, первой заметила Соколова и вскрикнула, прикрыла мехом маленькие груди. Две другие с приятным удивлением в унисон протянули:

— Ой, какой роскошный мужчина…

Рошковский счастливо улыбнулся. Он поднялся с дивана во весь свой хороший рост и, чуть пошатываясь, зацепив ногой бутылку, так что темно-красная струя полилась на ковер, с распростертыми объятиями устремился гостю навстречу:

— Вот кто нам был нужен! Сам знаменитый граф Соколов. Дай тебя, граф, обнять. И поцеловать. А мы тут играем. — Повернулся к девицам: — Сударыни, во что мы играем, а? — Махнул рукой. — В общем, во что-то. Граф, садись к нам, тоже играть будешь.

Та, которая была с горжеткой, озорно засмеялась:

— Мы будем вас растлевать.

Ее лицо Соколову показалось знакомым. Он не замедлил с ответом:

— Всю жизнь мечтал растлиться с такой красавицей, — и широко, неотразимо улыбнулся.

— Аполлинарий Николаевич, ты еще не отстал от старой привычки? — спросил Рошковский.

— Какой?

— Домой вернувшись, принять ванну.

— С удовольствием!

Рошковский позвонил в колоколец.

На пороге появилась Маша, сердито буркнула:

— Чего?

Рошковский погрозил пальцем.

— Маша, ты меня не… ты веди себя тихо. Приготовь барину ванну. — К Соколову: — А сейчас прими бокал «Марго» — любимое вино Алексея Максимовича. Пусть, — указал рукой куда-то на улицу, — вихри враждебные веют над смутьянами, злобные силы их гнетут. Они стали революционерами только потому, что не хотят работать. А вот мы заработали право наслаждаться жизнью. — Повернулся к даме с горжеткой: — Матильда, доставьте графу радость, дайте своими нежными руками бокал вина.

Матильда, вся какая-то подтянутая, сильная, но вместе с тем словно невесомая, воздушная, утопая в ковре узкими ступнями и уже совершенно не стесняясь собственной наготы, тщательно пробритого лобка, стремительно подошла с бокалом к Соколову, взглянула на него сквозь густые ресницы бешеными глазами:

— Вы можете смеяться надо мной, это ваше право. Еще в те давние времена, когда вся Россия с восхищением говорила о вас, я в спальне повесила открытку с вашим портретом. Смешно, не правда ли?

Соколов ничего не ответил, лишь поцеловал ее маленькое блестящее плечо. Матильда, не обращая внимания на окружающих, продолжала исповедоваться:

— Однажды в коляске я проезжала мимо «Астории», и спутник указал мне на вас, выходившего из подъезда. Все замерло во мне, сердце затрепетало. Я готова была отдать всех поклонников за вас, единственного. И не было дня, чтобы я не думала о вас, Аполлинарий. Теперь вижу вас рядом, мне это кажется чем-то нереальным, чудным сном, и вы еще более привлекательны… — Она протянула бокал. — Пейте, граф!

Соколов поднял бокал, обвел взглядом присутствующих:

— За женскую красоту, вечно манящую и вечно таинственную! — Смакуя, медленно выпил.

Рошковский сказал:

— Граф, сегодня это все мои пациентки. Лечу их от ипохондрии. Оказывается, чем богаче и знаменитей человек, тем он более одинок и несчастен. Вот так! Особенно если это красивая женщина. Позволь представить гостей. Слева, на которой парижская шляпка с вуалью, солистка Мариинской оперы, ее зовут тоже по-опер ному — Рогнеда. Голос божественный, неповторимый!

Рогнеда подняла руку и чарующим грудным голосом пропела фразу из «Аскольдовой могилы» Верстовского:

Когда после ванны Соколов появился в гостиной, Рошковский сидел за роялем, Рогнеда мощным меццо-сопрано пела:

Рошковский неприязненно посмотрел на девиц и сказал, обращаясь к Соколову:

— Трещат как сороки. Нет ничего глупее женщины, возомнившей себя мудрой. Кстати, граф, поговорим про мудрецов. Профессор Константин Соколов не твой ли родственник?

— Нет, не родственник. Но я знаком с Константином Николаевичем. Он приват-доцент университета. Умнейший человек. Что случилось?

— В последнем, двадцать третьем номере «Нивы» я прочитал его печальное пророчество. Называется скромненько — «Анархия»… Пока девицы-красавицы щебечут, изображая из себя умных, позволь я тебе несколько коротких, но выразительных отрывков зачитаю. — Рошковский взял со столика журнал, открыл заложенную страницу, начал читать: — «В Петрограде были люди, которые еще 25 февраля не знали, что революция в полном ходу. Даже 27 февраля, в понедельник, когда к народному движению примкнула армия, неисправимые скептики не верили в революцию. Они поверили только после того, как государственный переворот совершился с переменой учреждений и лиц. Так же незаметно, как к нам пришла революция, подкралась к нам и анархия. Уже в середине марта, в медовый месяц революции, среди общего воодушевления и восторга, наиболее трезвые и проницательные наблюдатели указывали на грозный призрак надвигающейся из-за распада власти анархии. Неисправимые оптимисты не поверили и в анархию. Они поверили только тогда, когда действительность столкнула их с целым рядом анархических явлений в жизни…»

— Эй, мужчины, вы совсем забыли о нашем существовании, хотя только что клялись в вечной любви, — произнесла Рогнеда. Она подошла к Соколову и села ему на колени, обхватив его за шею.

Соколов ничего не помнил про клятвы, но спорить не стал. Рошковский сказал:

— У нас серьезный разговор о политике, боюсь, дамы, вам он покажется скучным, как вчерашний дождь.

— Не считайте нас дурочками, — капризно надула губки Алеся и легла на диван, положив голову на колени Рошковскому. — Продолжайте, Виктор…

Рошковский читал:

— «Все, кто имеет возможность, обворовывают государство, наживают миллионные состояния. Разнузданная толпа творит бесчинства. Толпа производит обыски, арестовывает, узурпирует власть судов… Не отстают в произволе Комитеты и Советы рабочих и солдатских депутатов. Они упраздняют свободу собраний, устанавливают цензуру, конфискуют газеты и журналы, распоряжаются казенными суммами, реквизируют помещения и товары. Возникают самозваные диктаторы, селения и области „отлагаются“ от России и провозглашают свою независимость. На территории бывшей великой России уже образовалось множество самостийных „республик“: Кронштадтская, Шлиссельбургская, Царицынская, Ревельская, Херсонская, Переяславская, Кирсановская. Самая молодая „республика“ — Святогорская, Узюмского уезда Харьковской губернии, где себя царем объявил начальник милиции подпоручик Шилов. Он уже печатает деньги со своим портретом. Такова жуткая картина разложения государственного порядка. Временное правительство утратило почву под ногами…»

Алеся застонала:

— Ой, хватит, надоело! Давайте танцевать под граммофон!

Соколов возразил:

— Нет, это очень интересно, ибо касается каждого из нас. — Повернулся к Рошковскому: — Виктор Михайлович, и какие выводы делает мой однофамилец?

— Самые печальные. Вот, послушайте: «Ни от кого не может укрыться опасность такого положения вещей. У каждого гражданина имеется глубокое и совершенно справедливое убеждение, что государство есть не самоцель, а средство, что не он существует для государства, а государство для него. Убедившись, что государство не может или не хочет удовлетворить законных нужд гражданина, он начинает испытывать естественное чувство утомления и разочарования. Он сопоставляет новое со старым и убеждается, что ради этого скверного нового не стоило бороться, жертвовать, рисковать стабильным и гораздо лучшим прошлым. Иные относятся свысока к этим тревогам и сомнениям смущенного обывателя. Они презрительно говорят о „рабской психологии“, о „жажде палки“ и о „тоске по городовому“».

Соколов согласно кивнул:

— Обыватель прежде всего хочет порядка, и это естественно! В то время как бандитам, бродягам, деклассированным типам хаос — родная стихия.

Рошковский продолжал:

— Твой однофамилец, Аполлинарий Николаевич, как раз пишет об этом. «Государство не может держаться героями и философами, профессорами и политическими вождями. Оно опирается на массу серых рядовых обитателей, оно живет в них и через них. Массовое недовольство обывателей государственным порядком неизбежно колеблет его прочность. Политические смутьяны без революционного брожения в обществе были бы смешны. Из недовольства старым строем родилась революция. Усталость от бессилия и безвластия нового государственного порядка может легко стать источником общественной реакции и контрреволюции. Царское самодержавие впадало точь-в-точь в такую же ошибку, когда вместо того, чтобы бояться революции, оно преследовало революционеров. На наших глазах история повторяется. Левые партии ищут „контрреволюционеров“ и не замечают настроения миллионов людей, жаждущих революции против революции или, проще говоря, желающих контрреволюции. Мы взываем к правительству свободной России: „Вы хотите, чтобы народ не тосковал по городовому? Так задушите анархию, дайте нам честного, толкового милиционера, а не сутенера или каторжника. Вы хотите, чтобы народ не тосковал по державной палке? Так пресеките чиновников, сделавших из России свою вотчину, ставших хуже разбойников с большой дороги и без стыда грабящих государство. Вы хотите сделать народ счастливым? Так обеспечьте порядок, чтобы наши жены и дети могли, как до революции, безбоязненно ходить в вечернее время по улицам своих городов. Возродите и развивайте промышленность, сельское хозяйство, экономику, дайте возможность каждому зарабатывать на сытую и привольную жизнь. И тогда в государстве наступит успокоение и порядок. Если вы не сделаете этого, то придет деспот, который железной рукой задушит анархию, наведет порядок, но при этом неизбежно растопчет свободу, прольет море народной крови, установит в России рабский режим“».

Матильда состроила капризную гримаску:

— Граф, вы совсем не ухаживаете за дамой, я оршаду желаю…

Соколов поспешил исполнить ее желание.

Рошковский сказал:

— Держал я лакея Мишку, да он обнахалился, норовил к моим барышням под юбку залезть. Стал его отчитывать, а он мне: «Желания не только у вас, буржуазии, есть, но и у нас, пролетариев, тоже имеются!» Пришлось выгнать.

Соколов обратился к Рошковскому:

— Боюсь, в этой статье — предсказание будущего России. Зальется Отечество морем крови… Нынешние горе-интеллигенты, дорвавшиеся до власти, шнурки на ботинках завязать не умеют, не то что совладать с громадным государством! А туда же лезут — командовать, управлять…

Рогнеда, пальчиком гладившая свой пупок, воскликнула:

— Нет, вы, граф, ошибаетесь!

Соколов иронично усмехнулся:

— Ошибаюсь? Извините, больше не буду…

Рогнеда поправила шляпку и с легкой улыбкой продолжала:

— Я хорошо знакома с некоторыми членами Временного правительства. Это такие умницы, такие душки! — Повернулась к Матильде: — Ты помнишь Витюшу Чернова? Как он забавно дергал себя за бородку, блеял и козлика изображал! А князь Львов, это который главный в правительстве? Какие утонченные манеры, но жаден, не приведи господи!

Матильда закрутила песцовую горжетку вокруг шеи и проворковала:

— А сам Александр Федорович! Сколько выражения, сколько патетики, когда он читает стихи Блока! А его демонические глаза! Когда он берет вас за руку и смотрит вам в лицо, кажется, что вы проваливаетесь в какую-то огненную пропасть…

Рогнеда подхватила:

— Ты, душечка, права! Наши министры — умницы. Шингарев мне говорит: «Несравненная Рогнеда, прикажите, и я куплю вам остров в Эгейском море. Мы назовем его вашим именем. Давайте оставим эту безумную Россию и будем жить на острове вдвоем — как Адам и Ева…» Поэтично, правда?

Соколов сидел в кресле, на его лице ясно читалось: «Господи, какие же вы дурочки! Но красивые…»

Матильда накинула на плечи горжетку и, ступая по-королевски с носка, подошла к Соколову. Погладила ладонью его затылок, томным взором заглянула в глаза:

— Зачем, граф, вы позволяете Виктору читать какие-то ужасы? Он нарочно портит всем настроение.

Рогнеда надула губки:

— Вы нас пригласили веселиться, а не лекции слушать. За лекциями я ходила в университет Шанявского, за мной забавный юнец ухлестывал — поэт Есенин. Не слышали такого? Его стихи даже «Нива» печатает.

Рошковский спохватился:

— Эй, вакханки, налейте скорее вина, пламень души залью!..

Алеся, никого не слушая, с обидой произнесла:

— Если мы вам неприятны, то можем уйти…

Рошковский проревел:

— Уйти? Никогда! Я прикажу замуровать окна и двери, и останемся здесь навечно и испустим дух, умирая от сладострастья.

Рогнеда согласилась:

— Умереть от сладострастья? В объятиях таких мужчин? О, хоть сейчас…

Матильда фыркнула:

— Еще чего — умереть! Конечно, лучше умереть от сладострастья, чем от чахотки, но торопиться не станем. Жизнь прекрасна, будем ею наслаждаться! — И, пропустив меж ног горжетку, приказала: — Виктор Михайлович, сыграйте что-нибудь на рояле, ну пожалуйста!

Упрашивать Рошковского не пришлось. Он был прекрасным музыкантом и любил блеснуть в обществе. Усаживаясь за инструмент, весело спросил:

— Неверные подруги, что сыграть вам?

Матильда обиделась:

— Виктор, а почему вы обозвали нас «неверными»? Сейчас мы с вами, поэтому верны только вам. А большего от женщины требовать нельзя. Женщина существо слабое, податливое, как травинка, а вы, мужчины, нашей слабостью пользуетесь…

Рошковский взял первые аккорды. Вдруг Матильда оживилась. Она грациозным шагом подошла к пианисту, положила ему руку на плечо, лицо, однако, повернув к Соколову, произнесла:

— Изумительный композитор Адольф Адан! Все в восторге от его «Жизели», но я больше люблю музыку «Корсара» — ее Виктор Михайлович сейчас играет. — Матильда вдруг легко побежала по ковру, сделала прыжок и словно на мгновение стала невесомой, зависла в воздухе. После нескольких грациозных па закружилась в стремительном фуэте.

Соколов захлопал в ладоши:

— Изумительно, браво! — И подумал: «Эта вакханалия — предвестник конца России?..»

Вдруг под окнами раздались какие-то крики, выстрелы.

Внизу толпа громила бакалейную лавку. Дверь разбить не удалось, по этой причине вышибли витрину. Из лавки, видимо, стреляли, потому что в проеме витрины виднелось тело мужчины, бессильно распластавшегося среди битого стекла и широко разметавшего руки.

Тем временем изнутри распахнулась дверь, и оттуда грабители, среди которых были и женщины, волокли тяжелые мешки и ящики. Кто-то загружал запряженную телегу, стоявшую тут же.

Рошковский позвонил в милицию. Там ответили, что скоро прибудут на место погрома.

Милиция действительно минут через пятнадцать прикатила на двух колясках, но грабителей и след простыл. Из лавки на носилках несли убитого сторожа да сняли с витрины мертвое тело грабителя, и на проезжавшей мимо телеге под надзором милиционера отправили мертвецов в университетский морг.

— Концерт окончен! — с иронической усмешкой сказал Рошковский. — Мы живем словно на вулкане. Частные дома грабят с такой же естественной простотой, как эту лавку. Не ворвутся ли сегодня-завтра ко мне, не убьют ли, не вытащат ли все из дома? Этого никто не знает, это дело случая. Вот почему хотят видеть во главе России тирана, хотя бы генерала-диктатора, который все жулье к стенке прислонит, зато всех остальных заставит по струнке ходить.

Матильда попросила:

— Мальчики, давайте продолжим наш пир… во время чумы.

Веселье продолжалось. Дело близилось к утру.

На другой день Соколов, как обычно бодрый и доброжелательный, отправился на курсы разведчиков к Нестерову. Тот встретил Соколова радостной улыбкой:

— Что ни говорите, Аполлинарий Николаевич, но вы родились под счастливой звездой! — Протянул руку. — Поздравляю вас, граф, с крещением. Вы теперь Эрих фон Бломберг, в армейском звании оберст, что приблизительно соответствует российскому полковнику. Вы родились двадцать первого июля 1875 года в фамильном замке под Штаргардом. Вы служите в военной разведке — это всегда удобно, не надо отвечать на некоторые вопросы патрулей, ну, и при задержании. У вас есть знаменитый брат — Вернер. Он родился второго сентября семьдесят восьмого года. Сейчас генерал Генштаба Германии. Его не любят товарищи по службе. У него плохие отношения с Эрихом, то есть с вами. Вот ваш офицерский билет, справки о ранении и лечении. Так что, оказавшись за кордоном, можете отправляться на все четыре вражеских стороны.

Соколов внимательно рассмотрел документы, подписи, печати и штампы. Спросил:

— Офицерский билет уже имел владельца?

— Да, билет «полужелезный», то есть на подлинный билет мы вклеили ваше фото.

— Однако билет был выдан в сентябре четырнадцатого года, не устарел ли он?

— Другого под руками нет, сами знаете, какие нынче времена. Однако этот билет мы освежили новыми записями о перемещениях Эриха фон Бломберга и его наградах за доблесть и преданность фатерланду.

— Где сейчас находится Эрих?

— В плену. Его для чего-то этапируют в Сибирь, иначе очень полезно было бы встретиться.

Соколов с чувством пожал руку Нестерову:

— Большое спасибо, Борис Николаевич! Документы лучше настоящих.

Нестеров запротестовал:

— О нет, лучше «настоящих» нам не надо, пусть будут как настоящие! Это заслуга нашего художника-шрифтовика — золотые руки у него! Едва в армию не загребли, как это сделали с фотографом, но мы художника отстояли.

— А как быть с ранением? Подстрелить самого себя?

— Думаю, что ваше высокое звание и солидный внешний вид будут предохранять от детального исследования немцами ранения.

Соколов возразил:

— Но у меня есть привычка полагаться лишь на себя, а не на счастливый случай и настроение врагов.

— Это замечательная привычка.

Соколов настойчиво продолжал:

— Я уверен, что есть приемы имитации огнестрельного ранения. Русский хирург, который окажется поблизости перед переходом границы, всегда сумеет справиться с этим делом.

— Чтобы было не больно, но похоже на настоящее ранение?

— Вот именно! Только нанести себе небольшое увечье следует перед проникновением на вражескую территорию.

Нестеров с удовольствием обнял Соколова:

— Какой вы умница, дорогой граф! Природный разведчик.

Соколова, гораздого на выдумки, вдруг осенило.

— Может, у немцев получить «ранение» и заодно забинтоваться?

Нестеров захлопал в ладоши:

— Браво! Это было бы прекрасно, но это требует ловкости и… денег.

Соколов настойчиво повторил:

— Чем бездарней человек, тем он больше полагается на счастливый случай, то есть на авось.

— Лучше не скажешь!

Соколов указал пальцем на конверт:

— А что тут?

— Ваша легенда, прочтете, сделаете свои замечания и потом затвердите назубок. А сейчас давайте продумаем несколько вариантов вашего возвращения на матушку-родину…

Разведчики совещались до полуночи.

Ночевать Соколов отправился к Рошковскому, у которого в эту ночь не было танцев и гарема, а была какая-то смазливая молдаванка среднего возраста и выше средней упитанности. Сегодня ей досталось счастье согревать постель и одинокий быт замечательного доктора.

Рошковский с гостем уселись за стол. Служанка Маша поставила на стол коньяк, черную икру, сыр.

Молдаванка, покинув спальню, направилась совершенно голой в ванную, на ходу помахав приветственно рукой Соколову.

Соколов развеселился:

— У тебя дамы ходят нагишом, как в бане. Да, застенчивостью они не отличаются.

Рошковский согласился:

— Застенчивые девицы не ходят по ночам к малознакомому мужчине. Впрочем, эта болезнь, «застенчивость», в руках умелого мужчины быстро проходит, тем более что пациентки сами тяготятся этим заболеванием. Я порою думаю: какое счастье, что мужья об интимной стороне жизни своих жен почти ничего не знают. Иначе большинство браков моментально распались бы, а некоторые закончились трагическим образом и похоронным маршем для жен. Ты, граф, с этим не согласен?

— Я думаю о том, что есть истинно святые женщины, которые верностью мужу и детям, нравственной чистотой показывают своей жизнью высокий пример.

В это время вновь проследовала молдаванка, теперь уже из ванной.

Рошковский усмехнулся:

— Эта дама тоже моя пациентка. Теперь у нее будет серьезный повод не платить мне гонорар. Женщинам приятно, когда их красоту оценивают не только на словах, но и золотыми червонцами.

Друзья проговорили до первых петухов. Соколов, после некоторых колебаний, все же признался приятелю, что скоро уходит за кордон. Рошковский искренне испугался:

— Куда, зачем?

Соколов слукавил:

— Куда и зачем — неизвестно.

Рошковский вдруг стал вспоминать студенческие годы.

— Как часто в мирное время мы ездили по всему лику земли! Помню, был еще совсем молодым врачом, послали меня набираться ума-разума в Берлин. Около моей гостиницы на Фридрихштрассе располагался ресторан с южными винами — «Континенталь». Час был вечерний, ресторан изрядно заполнен публикой. Метрдотель, который запомнил мои щедрые чаевые и которому было известно, что я стоматолог, усадил за удобный столик. Там ужинал молодой человек лет двадцати семи, но уже в форме генерал-лейтенанта медицинской службы. Блондин, твердый подбородок, крепкий в плечах, умный взгляд небесно-голубых глаз — красавчик! Признаюсь, я подумал: «Какой-то выскочка! Поди, сынок высокопоставленного чиновника». Познакомились. Молодой человек представился: «Фердинанд Зауэрбрух».

Узнав, что я из России, заговорил по-русски. Но мой немецкий был лучше, так что перешли на родной язык молодого человека.

Меня поразили руки молодого генерала: длинные сильные пальцы, какие бывают лишь у музыкантов-виртуозов. Впрочем, и весь облик его дышал мужеством и каким-то возвышенным талантом, артистизмом, что ли. Мы пили хорошие вина, много шутили, рассказывали друг другу анекдоты. Я заметил:

— Фердинанд, вы хоть и медицинский генерал, но больше похожи обликом на нашего виртуоза пианиста Сергея Рахманинова.

Собеседник рассмеялся:

— Нет, Виктор! Я, как и вы, выпускник медицинского института. Только вы учились в Петербурге, а я в Бремене. — И, чуть смутившись, добавил: — Получив диплом хирурга, я сразу же был назначен директором военного госпиталя в Берлине и главным военным хирургом армии вот в этом высоком звании. — Показал на погон, словно стесняясь произнести слово «генерал».

— Наверное, ваши родители высокопоставленные люди?

— Совсем напротив. Мой папа скромный, хотя и очень хороший сельский врач. А вышло так, что во время практики на последнем, шестом курсе я подряд сделал несколько довольно сложных операций по удалению опухоли в горле. То есть приобрел некоторый, пусть и малый, опыт.

Наш госпиталь недалеко от дворца, в котором находится резиденция самых важных людей Германии. И вот однажды, когда я только что заступил на ночное дежурство, случилось нечто из ряда вон выходящее. В госпиталь доставили дочь… — Фердинанд показал пальцем куда-то в небо. — В общем, речь идет об императорской фамилии. Прелестная девушка подавилась рыбной костью, которая встала крайне неудачно в горле. Девушка уже задыхалась. Ее сопровождал целый эскорт домочадцев и дворцовой охраны, в том числе и отец — важнейшая персона Германии.

Дежурные врачи указали на меня: «Пусть оперирует Фердинанд!» Отец, узнав, что я всего лишь практикант, застонал: «Господи, да что ж это такое! Неопытному практиканту доверить жизнь самого дорогого для меня существа!..» Но врачи успокоили высокородного отца: «У Фердинанда хорошие руки, по травмам такого рода он неплохой специалист, лучший из нас!»

Скрепя сердце отец согласился. Пока пациентку готовили к операции, он сказал мне: «Если сделаете все хорошо, то я заплачу вам десять тысяч марок!» Деньги фантастические, тем более для такого бедняка, каким был я. Ведь мне с самого начала учебы приходилось зарабатывать на жизнь ночными дежурствами в качестве санитара: таскал горшки, подтирал больных, делал уколы и все прочее.

Началась операция. И хотя рядом стоял отец девушки, это мне не помешало провести операцию быстро и удачно.

Отец приказал кому-то из свиты: «Выпишите этому молодому человеку чек на десять тысяч марок!» Я подошел к отцу и сказал буквально следующее: «Ваше величество, я немецкий врач, и для меня превыше всего святой врачебный долг — делать для пациента все возможное, не ожидая особого вознаграждения. Простите, но деньги я не возьму, тем более что операция была весьма несложной». Отец пожал мне руку и сказал, что горд за свой народ, в котором еще есть бескорыстные люди, подобные мне.

Дочь уже утром отправили домой. Она была практически здорова и на прощание поцеловала меня. Отец был рядом. Он прослезился от умиления. И добавил: «Как лечащий врач, вы, Фердинанд, надеюсь, навестите вашу пациентку!»

Я побывал в знаменитом дворце два раза и убедился, что моя высокая и очаровательная пациентка совершенно здорова.

Когда по окончании института я получил вызов в Военное министерство, то никак не думал о том высоком звании, которым меня отблагодарил отец девушки. Теперь живу в Берлине, но пока холост, вот приходится ходить на ужин сюда…

Рошковский подумал и добавил:

— Фердинанд Зауэрбрух оказался прекрасным человеком и замечательным врачом. Он несколько раз приезжал в Россию, каждый раз мы встречались и много проводили времени вместе. Дико представить, что теперь мы стали врагами… Нет, ум такое не вмещает. Кончится война, мы с тобой, граф, обязательно встретимся с Фердинандом.

Соколов развеселился:

— Полагаю, Виктор Михайлович, ты не станешь демонстрировать немецкому гостю танцы своих пациенток?

— Жизнь покажет!

И доктор Рошковский оказался прав. Жизнь, величайшая мастерица раскладывать пасьянсы, все распределила по-своему — весьма неожиданно.

Командующий дивизией генерал-лейтенант Джунковский возвращался из Петрограда на Западный фронт. Толпы дезертиров, вагоны, облепленные людьми в шинелях и с мешками, отмена дисциплины, чинопочитания, сословных и воинских отличий — мир сделался страшным и непонятным.

Самое святое, самое ценное — жизнь теперь не стоила и полушки. Убийц никто не искал, никто не судил и никто с них не взыскивал, разве Бог один, да суд его хоть и правый, да не всегда скорый.

Со скорбью и многими неудобствами Джунковский добрался до Минска 18 июня. Порой ехал с солдатами в вагонном проходе, прокуренном и загаженном. С вокзала на извозчике добрался до единственно приличной в городе гостиницы «Европейская». Едва разместился в номере, как явился посыльный, вручил пакет под коричневой сургучной печатью.

В пакете были приказ главнокомандующего Деникина и повестка: «Срочно явиться в штаб фронта к главнокомандующему».

Джунковский приказал в номер принести обед. Закусывая, прочитал приказ: «8 июня 1917 года я вступил в командование армиями Западного фронта. Твердо верю, что в победе над врагом — залог светлого бытия земли Русской. Накануне наступления, решающего судьбы родины, призываю всех, в ком живет чувство любви к Отчизне, выполнить свой долг. Нет другого пути к свободе и счастью родины. Деникин».

Джунковскому приказ понравился. Он подумал: «Коротко, по-деловому. Молодец, Антон Иванович. Жаль, что прежде мы с ним не встречались! Но как штабные крысы пронюхали, что я уже прибыл в Минск и что остановился в „Европейской“? Удивительно!»

Джунковский на скорую руку принял душ, тщательно побрился и отправился в штаб, который помещался в двухэтажном кирпичном доме. На пороге столкнулся со старшим адъютантом штаба своей дивизии подполковником Коптевым.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! Третий день в Минске околачиваюсь, вас жду. Зашел в штаб, а там адъютант говорит: «Только что прибыл, скоро должен быть у Антона Ивановича». Это ему из «Европейской» телефонировали, разведка налажена.

— Ты на автомобиле?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Как дела в армии?

Коптев глубоко вздохнул, по-домашнему, с горечью ответил:

— Дела как сажа бела! Новостей много, и только одна хорошая. Право, не знаю, с чего начинать. Стоило вам, Владимир Федорович, отбыть в Петроград, как агитаторы словно с цепи сорвались. В Минске недавно прошел съезд военных и рабочих депутатов армии и тыла Западного фронта. Из нашей дивизии делегаты тоже были. Главенствовали на съезде изощренные крикуны — большевики. Открыто призывали к неповиновению. Так и говорили: «Честный солдат — это дезертир! Нельзя стрелять в германских пролетариев, они нам братья по классу. Тот, кто воюет, тот защищает интерес мировой буржуазии!» Офицеры связаны по рукам приказами Временного правительства, почти бессильны против этой горластой рвани.

— Что с полками, стоявшими в боевой позиции?

— Пятьдесят восьмой и пятьдесят девятый полки полностью агитаторами разложены. Они отказываются выполнять приказы офицеров. Более того, угрожают офицерам арестами и пролетарским судом. Так случилось с полковником Элерцем, который пытался заставить пятьдесят восьмой полк смениться. По приказу полкового комитета Элерц арестован и по сей день находится за решеткой, солдаты грозятся устроить над ним самосуд.

Джунковский возмутился:

— Элерц в армии двадцать лет, воевал против китайцев три года, против японцев в четвертом и пятом годах. Как началась мировая, так сразу оказался на передовой, шесть раз ранен, один раз тяжело контужен… И такого боевого офицера эти подонки арестовывают!

Вдруг Коптев радостно улыбнулся:

— Но есть самая свежая и очень приятная новость. Только что получен приказ…

В это время из штаба вышел адъютант Деникина в модном галифе с крыльями. Обратился к Джунковскому:

— Ваше превосходительство, приглашает Антон Иванович!

Деникин принял Джунковского очень любезно.

— Давно и много слышу о вас лестного, Владимир Федорович! Вы, наверное, голодны? Прикажу, чтобы вас накормили в штабной столовой. А пока коньяк, кофе и бутерброды, прошу…

Кофе оказался крепким и ароматным, Деникин — спокойным, доброжелательным. Он неторопливо расспрашивал гостя о его встрече с Керенским, о том, какое впечатление произвел военный Петроград, о том, что следует сделать для укрепления дисциплины в армии.

Джунковский кратко, но толково отвечал. Подумал: «Похож не на командующего фронтом, а на доброго отца большого семейства!»

И, точно оправдывая эти слова, Деникин задушевным тоном произнес:

— Вот вы сказали, что Керенский планирует наступление на Юго-Западном фронте. Теперь уже не секрет, что минувшей весной Россия одновременно с союзниками намечала массированное наступление на всех фронтах. Этот удар должен был стать последним, после которого враг оказался бы повержен. Были разработаны детальные планы, распределены роли и намечены сроки. Но в России начался всеобщий разброд, который почему-то назвали «демократической революцией». Это спутало расчеты штабов. Союзники были вынуждены отложить наступление.

Джунковский грустно усмехнулся:

— Как же, все были уверены: спадет первая революционная волна и русская армия станет еще более мощной, чем прежде. Увы, ошиблись! Безответственная агитация большевистских интернационалистов совершенно дезорганизовала нашу армию и разрушила единство союзного фронта.

Деникин согласно кивнул:

— Вы правы! Кстати, Владимир Федорович, вы, наверное, знаете новость? Керенский возобновил смертную казнь за военные преступления. Только что сообщили телеграфно. Подписано еще двенадцатого июня.

Джунковский перекрестился:

— Не может быть! — Подумал: «Вот чем хотел меня обрадовать Коптев!»

Деникин протянул листы бумаги с наклеенными на них телеграфными лентами:

— Сегодня же распространим копии по всем полкам.

Джунковский начал читать и не сумел сдержать улыбку, узнав собственные слова. Подумал: «Теперь понятно, что записывал в блокнот Керенский!» Постановление гласило: «Позорное поведение некоторых войсковых частей как в тылу, так и на фронте, забывших свой долг перед Родиной, поставив Россию и революцию на край гибели, вынуждает Временное правительство принять чрезвычайные меры для восстановления в рядах армии дисциплины и порядка… Временное правительство признает необходимым: 1. Восстановить смертную казнь на время войны для военнослужащих за некоторые тягчайшие преступления. 2. Учредить для немедленного осуждения за те же преступления военно-революционные суды из солдат и офицеров…» И далее следовал перечень преступлений и юридическое обоснование для судов: статьи Уголовного кодекса и военные постановления разных лет, начиная с 1869 года.

Джунковский, широко улыбаясь, вернул бумаги Деникину:

— Это, конечно, поможет укрепить дисциплину. К сожалению, постановление малость запоздало, ибо на сегодняшний день Россия фактически вышла из войны.

Деникин возразил:

— Нет, не все так плохо! Северо-Американские Соединенные Штаты срочно формируют армию в десять миллионов человек, которые выступят на стороне союзников. Более того, американцы открывают для союзников, а стало быть, и для России неограниченный валютный кредит. Налаживается бесперебойное снабжение Европы американским зерном. Американский флот уже прибыл в европейские воды. Теперь Германия будет раздавлена. — В голосе Деникина зазвучала обида. — Но победа, которую Россия заслужила больше, чем все союзники, вместе взятые, не сумеет удовлетворить свои национальные интересы. Для меня очевидно: будет нанесен ущерб интересам и достоинству России.

Командующий сделал глоток остывшего кофе. За окнами весело переругивались солдаты. Откуда-то доносилось блеяние овцы, голосил петух. И генералам было ясно: впереди Россию ждут новые тяжелые испытания.

Паузу прервал Джунковский. Он сказал то, о чем никто не хотел ни думать, ни говорить, но эта беда уже висела у всех над головами.

— Антон Иванович, у меня нет иллюзий, ясно понимаю: российская армия не в состоянии продолжать войну. И даже последнее постановление, восстанавливающее казнь, запоздало. Сейчас следует крепко подумать над тем, как мы осуществим демобилизацию. Тут у нас еще будут неимоверные трудности со вчерашними солдатами. Привыкнув убивать, многие из них вряд ли встанут за плуг или вернутся на завод к станку.

Командующий армией помрачнел.

— Владимир Федорович, наш первоочередной долг, пока есть силы и возможности, — продолжать дело защиты родины. Желаю вам удачи! — Деникин протянул руку.

Как при встрече с Керенским, Джунковский решил использовать случай, сказал:

— Антон Иванович, позвольте обратиться с просьбой? Вы, вероятно, знаете полковника по фамилии Аполлинарий Соколов, преображенец, его отец был членом Госсовета, а сам он долгие годы служил в полиции и охранке.

— Это тот самый, которого называли «гением сыска»?

— Да! И который в одиночку потопил немецкую подводную лодку «Стальная акула». Он выполняет задание одного замечательного лица старой власти…

Деникин вдруг сделался сдержанным, сухо спросил:

— Что требуется от меня?

— Если можно, под мое слово, Антон Иванович, прикажите выдать Соколову проходное свидетельство.

Деникин несколько мгновений задумчиво глядел в глаза Джунковского, затем нерешительно произнес:

— Но, выдав такое свидетельство, я могу попасть в неловкое положение! Я служу Временному правительству… Я догадываюсь о высоком лице, которое вы упомянули, но не назвали…

— Антон Иванович, но этому «лицу» мы присягали, и оно, это «лицо», находится в очень тяжелом положении. Когда кругом предательство, неужто и мы откажем в помощи?

Деникин еще помедлил, вздохнул:

— Хорошо, под вашу ответственность! — Нажал кнопку звонка. Тут же вошел дежурный офицер. Деникин сказал: — Подготовьте на машинке под диктовку генерала Джунковского предписание.

В приемной за разбитым ундервудом сидела хорошенькая блондинка.

Джунковский диктовал:

— «Секретно. Предписание. Предъявитель сего полковник Соколов А.Н. командируется в распоряжение штабов Западного и Юго-Западного фронтов с оперативным поручением. Предлагается всем воинским подразделениям, а также гражданским учреждениям и лицам оказывать ему полное содействие в выполнении порученного задания. Настоящее действительно по 31 декабря 1917 года. Командующий Западным фронтом генерал армии Антон Деникин».

Дежурный офицер отправился к Деникину. Тот подписал. Дежурный подышал на круглую печать, приложил ее, в левом углу поставил квадратный штамп, и Джунковский убрал удостоверение в портфель.

Он уходил с хорошим настроением и с необходимым документом. Дело, которым занимался Соколов, он воспринимал уже как личное.

У подъезда стоял автомобиль «рено», за рулем сидел подполковник Коптев. Около трех часов пополудни мотор выехал из предместий Минска и покатил в юго-западном направлении по разбитой, ухабистой Брестской дороге.

Они обгоняли многочисленные фуры с провиантом, тщательно укрытые мешковиной военные обозы, которые тянули замученные мохноногие владимирские тяжеловозы. Хлопали бичи, скрипели колеса, в небе сколь зили жаворонки. Здесь же плелись маршевые роты, тащились к передовой пока еще пустые санитарные экипажи.

Все это, поднимая до неба пыль, беспрерывной цепью шевелилось, двигалось, брело в покорном отчаянии к линии фронта, чтобы месяцами лежать в сырых окопах, рвать своими телами проволочные заграждения.

На передовой их ждали генералы, мечтая собрать всю эту человеческую многотысячную массу в мощный кулак, который нанесет врагу победоносный, сокрушительный удар.

Штаб Западного фронта находился в городке Несвиж.

В штабе дивизии Джунковского встретили радостно, ибо офицеры были замучены небывалым доселе падением дисциплины и брожением солдат и теперь в своем командире видели того, кто наведет порядок.

Пока в столовой готовили праздничный ужин, Джунковский занялся разбором скопившихся деловых бумаг.

Наконец уселись за большой стол. Собрали всех старших офицеров. То и дело звучали тосты:

— Пьем за благодетеля нашего, неустрашимого человека и мудрого стратега Владимира Федоровича Джунковского, который слуга царю, простите… э… демократической России и отец солдатам. Теперь с вашей помощью, Владимир Федорович, мы порядок наведем!

— Подымем бокалы за здоровье отца и любимого командира, виват Владимиру Федоровичу!

С рюмкой наконец поднялся сам Джунковский. Он сказал:

— Столь горячая встреча меня очень тронула, спасибо вам, друзья. Но признаюсь, она меня и смутила. Вы слишком много надежд возлагаете на мое влияние. Но одно обещаю твердо: я никогда не изменю России! У нас нет иной родины, мы, слава богу, не интернационалисты, которые не помнят своего родства и под гуманные лозунги разлагают нашу Отчизну. Так выпьем за то, чтобы каждый из нас выполнил долг перед родиной, за великую и неделимую Россию! А если доведется умереть, так это только раз…

Все крикнули «ура!» и дружно выпили.

В столовую вошел дежурный офицер Семенов. Он наклонился к Джунковскому, негромко произнес:

— Ваше превосходительство, в расположение штаба прибыл полковник Соколов. Куда прикажете провести его?

Джунковский задумался. Он понимал, что через день-другой Соколов станет для тех, кто сейчас сидит за столом, «предателем». Чем меньше будут знать о Соколове, тем меньше будет ненужных пересудов. К тому же многие помнили газетные статьи, в которых Соколова называли «перебежчиком и отщепенцем». Он приказал:

— Капитан, проводите полковника в мой кабинет и прикажите туда же принести ужин и бутылку хорошего коньяка. Передайте Аполлинарию Николаевичу, что я скоро приду к нему. И распорядитесь приготовить гостю в офицерском домике отдельную комнату.

— Есть! — Семенов побежал выполнять приказ.

…Через четверть часа Джунковский поднялся из-за стола, извинился перед офицерами и, сославшись на дела, поспешил к любимому другу. Застолье Джунковский продолжил с глазу на глаз с дорогим приятелем.

Испокон веку застолье на Руси было лишь поводом для беседы, когда можно раскрыть перед другом-приятелем свои душевные раны, излить накопившуюся боль, спросить совета.

Так случилось и на этот раз. Джунковский, малость захмелев, говорил:

— Ты пойми, Аполлинарий Николаевич, что громадная армия на глазах рушится! А это тебе не шутка — миллионы дезертиров с винтовками. Вот видишь на столе — папки с распоряжениями и приказами, с рапортами о всех событиях, которые случились за две недели моего отсутствия. Я уже успел заглянуть в них — оторопь берет. Вот, к примеру, характерный приказ о происшест вии в Семнадцатой Сибирской дивизии. На железнодорожной станции Замирье у нас находился громадный склад с военным имуществом шестьдесят седьмого Сибирского стрелкового полка. По неизвестной пока причине этот склад загорелся. Что делать? Естественно — тушить! Станция переполнена солдатами. Сторожа склада бросились к ним: «Братушки, помогите спасти от огня винтовки и военное имущество!» Солдаты интересуются: «А сапоги на складе есть?» — «Нету сапог! Да и какая вам разница, есть они или нету, — все равно казенные. Давайте скорей, а то огонь на другой склад перекинется…» И вот эти, с позволения сказать, солдаты спокойно отвечают: «Да и хрен с этим имуществом, пусть горит! Вот если бы на складе сапоги были, ну, тогда совсем иной резон…» — «Но ведь там более полутысячи новеньких винтовок!» — «Нам винтовки без дела — свои бросили, а для вас новых наделают!» Так склады выгорели, а солдаты любовались пламенем, отпускали ехидные шуточки, матерились и спокойно курили.

Соколов спросил:

— Ну а к немцам по-прежнему бегают?

— Еще как! И уже не только солдаты — некоторые офицеры пристрастились. Позавчера двое подпоручиков пятьдесят девятого полка — Захаров и Зверев — привязали к палке белую тряпку и потопали на вражескую сторону.

— И чем закончилось это путешествие?

— Провели в приятном общении с немцами более часа. Теперь сидят под арестом, ждут печальной участи.

— И какое наказание их ждет?

Джунковский вопросительно взглянул на Соколова:

— Любопытно, как ты, друг любезный, наказал бы их? Только что прибыли из Рязанского училища. Теорию сдавали, возможно, на отлично, а тут началась практика: сырые окопы, вши, не подчиняющиеся командам солдаты, по вечерам скука смертная, мама давно из дома не пишет… В атаку еще ни разу не ходили, от канонады не глохли, проволочные заграждения грудью не рвали, омерзительный запах трупов не вдыхали. А тут солдаты сказки рассказывают: дескать, немцы — народ замечательный, культурный! Весело живут, граммофон заводят, на губной гармошке пиликают, фотографии девиц держат — Европа! Вот любопытно юнцам стало, да и азартно: риск, мол, благородное дело! Так и решились на преступление, знакомство завели, даже домашними адресами обменялись: дескать, после войны друг к другу в гости станем ездить, а войне скоро капут!.. Как теперь поступить с ними? По-настоящему: трибунал и расстрел! Чтобы другим неповадно было.

Соколов возразил:

— Но других ты не расстреливал, которые хлеб немцам таскали?

— Конечно, коли смертная казнь была отменена. И потом, одно дело — темные, порой неграмотные солдаты, а эти — офицеры! Где их честь? Какой пример они подчиненным дали? Я бы поставил подпоручиков к стенке. Жалко было бы до слез, но родному сыну такое не простил бы.

Соколов ловко перевел на шутку:

— Ну, дорогой Владимир Федорович, у тебя еще и жены нет, а ты о сыне размечтался. Все у тебя впереди — красавица невеста и куча баловных детишек…

Джунковский невольно рассмеялся:

— Теперь моя семья — армия. Мне пятьдесят два года, уже поздно детей разводить.

— Хорошее дело всегда своевременно. А этим двум молокососам я надеру уши, а перед этим дам возможность исправиться.

Джунковский улыбнулся:

— Когда я у Деникина просил для тебя, граф, проходную индульгенцию, он мне ответил: «Под вашу ответственность!» Вот и тебе, дорогой друг, говорю: делай с подпоручиками что хочешь, ты теперь за них в ответе перед Богом. А педагог ты, Аполлинарий Николаевич, знаменитый, вроде Константина Ушинского. Когда служил сыщиком, для бандитов свою педагогику употреблял: то живого в могилу зароешь, то над костром маньяка коптишь, а то убийцу-чеченца на все четыре стороны отпустишь…

Соколов поморщился:

— Одно и то же слышу много лет: чеченец, копчение! Давай о деле. Когда на твоем фронте начнется наступление?

— Приказ вот-вот должен прийти. Сейчас заканчивается подвоз боеприпасов и фуража.

— Тогда мне следует торопиться.

— Я тоже так думаю. Сидение в окопах в любой момент может окончиться.

Соколов взглянул в окно:

— Какая прекрасная ночь!

Джунковский отозвался:

— Пойдем подышим воздухом.

На дворе царила великолепно-мрачная ночь. Только что прошел дождь, мокро прошумел по крышам. Небо на дальнем горизонте то и дело всполошно озарялось фиолетовым пламенем молний. Сладко пахло болотными травами. С той стороны взвилась ракета, но в сыром воздухе быстро рассыпалась огненными, медленно тухнувшими искрами. Вновь поднялись ракеты — теперь уже сразу три. Они повисли в небе, словно зацепились за убегавшие тучки, ярко и мертвенно осветили русскую территорию, изрытую окопами, израненную воронками.

И вдруг вражеская сторона взорвалась звуками беспорядочной стрельбы, защелкала, заметалась огоньками. В ответ со стороны пятьдесят восьмого полка наши огрызнулись мощными пушечными ударами, и все вновь затихло.

Джунковский прильнул к биноклю, пытаясь что-то разглядеть в белесой ночи, сказал:

— Какое-то копошение, фигурки перебегают… Надо приказать разведывательной роте, пусть выяснят, в чем причина этой суеты.

…Через полчаса, почти на рассвете, пять пластунов были посланы за языком, но случилось непредвиденное. Там, где прежде был свободный проход, нарвались на мину. Громыхнул взрыв, сотряс воздух. Обратно вернулся лишь один казак, в плече его сидел осколок.

Джунковский сказал:

— Хреновые дела, друг любезный! Немцы узнали о грядущем наступлении и ставят мины.

— Мины? — удивился Соколов. — Прежде эти гнусные штуковины они ставили только против английских танков. Без премудрости в землю зарывали вертикально артиллерийский снаряд, а взрыватель торчал на поверхности. Танк наехал — и пшик!

— Ошибаешься, еще перед войной немцы освоили выпуск мин противопехотных. Я видел образцы. Это деревянная ящичная мина, плоская, чтобы закапывать было легче. Взрыв инициируется ручной гранатой, помещенной внутри с детонирующим шнуром, который выходит из ящика наружу. Начинят всяким металлическим мусором — шариками, гайками, — они при взрыве поражают живую силу. Благо ночи нынче короткие, а в светлое время не шибко мины поставишь — расстреляем минеров. Немцы хоть и кормятся нашим хлебом, но вынуждены в ущерб своим желудкам укреплять линию обороны.

— Ну, и как же быть? — задумался Соколов.

— Тебе решать, а я бы не рискнул идти. Надо ждать другого случая…

Соколов не любил отступать от намеченного плана. Он упрямо сказал:

— Нет, пойду в ближайшую ночь. Надо выяснить обстановку, а уж затем совершу переход на вражескую территорию.

— А если отложить, друг любезный, твой переход на неделю-другую?

— Можно опоздать! Так что сегодня же, Владимир Федорович, с ходоками на ту сторону отправь меня. Коли подпоручиков еще не расстреляли, так и прикажи, пусть доставят в штаб.

По дощатому полу застучали сапоги, и дежурный офицер доложил:

— Ваше превосходительство! Подпоручики Захаров и Зверев по вашему приказанию доставлены!

…Подпоручик Зверев оказался рослым красавцем с постоянно игравшей на лице улыбкой, смотревшим на мир добрыми, струившими веселье глазами. Захаров был юношей среднего роста, рыжеватый, жилистый, с хрящевидным носом и узко сидящими, глубоко утопленными глазами.

Оказавшись в генеральском кабинете, молодые люди явно засмущались. Джунковский выдержал долгую паузу и наконец с усмешкой спросил:

— Ну что, как ваши германские друзья поживают?

Захаров опустил голову, лицо его залилось краской стыда. Рослый Зверев, напротив, бойко ответил:

— Позвольте доложить, ваше превосходительство, наши враги живут хреново. Подвоза хлеба нет, горячий суп принесли — у нас по деревням свиней, право, слаще кормят.

— А ты что, пробовал?

— Как же, пару ложек любопытства ради хлебнул, тьфу, стошнить может. Гниль какая-то.

— И на что немцы надеются, чего ждут?

— Урожая. У них из каждой роты забрали по взводу на уборку нового урожая. Соберем, говорят, хлеба, наедимся досыта, шнапсу для бодрости примем и русских разобьем.

Соколов, внимательно наблюдавший за молодыми офицерами, спросил:

— Когда вы шли с белым флагом, не боялись, что немцы вас как шпионов пристрелят? Или в плен возьмут?

Зверев самоуверенно отвечал, словно поражаясь наивности полковника:

— Что, немцы своему желудку враги? Они нас с нетерпением ждут, как благодетелей каких… — И осекся, поняв, что проговорился.

Соколов поднял бровь:

— А вы и впрямь для германцев благодетели! А почему?

Зверев смущенно замолчал, переминаясь с ноги на ногу. Джунковский перевел взор на другого допрашиваемого, приказал:

— Ну-ка, Захаров, скажи: каким образом вы немцев благодетельствуете?

Захаров медленно поднял голову, глухим голосом проговорил:

— Ваше превосходительство, прикажите нас расстрелять, и все тут. Виноваты, не отпираемся. Хлеба им две буханки отнесли и две банки говядины. Только не пытайте вопросами, мы и так свое преступление проклинаем.

В кабинете наступила тишина. Вдруг Зверев произнес:

— Позвольте, ваше превосходительство, кое-чего пояснить?

— Поясни.

— Больше четырех месяцев стоим мы без движения. От скуки глядим на немцев, немцы на нас. В лицо и по именам многих знаем. Наши солдаты этих германцев за врагов давно не считают, мол, такие же несчастные, как мы: сидят в земле, вшу кормят, ждут сигнала, чтобы в нас стрелять, а мы их убивать станем. Чтобы солдату воевать по-хорошему, ему злоба нужна, извергом надо стать, а злобы-то нет ни у них, ни у нас. Коли теперь спросили бы наших и немцев: «Подымите руку, кто воевать хочет?» — так ни одна рука не проголосовала бы. От этого беззлобья и от скуки наши идут к немцам.

— А почему немцы к нам в окопы не ходят?

Зверев улыбнулся:

— Они что, дураки? Они наших офицеров боятся, да и среди солдат еще патриоты есть, немца обязательно пристрелят. А у немцев сами офицеры нам говорят: «Принесите поесть, мы вам и растирку от ревматизма подарим, часы поднесем, и курточку кожаную, и еще чего-нибудь…» Вы, ваши превосходительства, смеяться будете, но германцы у наших научились козьи ножки крутить, только с табаком у них дело дрянь…

Соколов спросил:

— Раз к немцам ходили, значит, кто-то из вас их язык знает?

— Я знаю, господин полковник! — с охотой отозвался Захаров. — В Дрездене с отцом-инженером три года жил, изрядно умею, только саксонское произношение дает себя знать. Немцы воюют хорошо и работают отлично.

Зверев вздохнул:

— А я в гимназии и в военном училище французский учил, а по-немецки — ни бе-бе.

Снова помолчали. Соколов грозным тоном спросил:

— Постановление о восстановлении смертной казни читали?

— Говорили в роте…

Соколов обнадежил:

— Вот по этому постановлению вас ждет военно-революционный суд: за оставление в боевой обстановке своей части — статья двести сорок пятая прим, побег к неприятелю — статья сто тридцать шестая, за незаконное общение и личный контакт с противником — расстрел и позор вечный.

Зверев облился смертной бледностью:

— Простите, ради Христа! У меня матушка осталась, кормить ее некому!..

Захаров стоял насупившись. Он не проронил ни звука. Соколов смягчил тон:

— Но мы не будем пока отдавать вас под суд, потому что вину свою осознали и должны ратными подвигами снискать себе прощение. Захаров, пойди доложи дежурному приказ начальника дивизии, чтобы тебя взяли под арест. А ты, Зверев, останься…

Джунковский уселся за стол, натянул на нос очки в тонкой серебряной оправе, стал знакомиться с бумагами, накопившимися за дни его отлучки.

Соколов приказал Звереву:

— Иди за мной!

Они покинули штабной домик. В воздухе стояла мутная утренняя дымка. Громко квакали лягушки. Пронзительно и тревожно вскрикивала ночная птица. Назойливо гудели полчища комаров.

Соколов, обмахиваясь веткой, направился в ближайший лесок. Он расспрашивал собеседника:

— Откуда родом? Кто родители? Где учился? Есть ли дома невеста?

Зверев со спокойной рассудительностью отвечал:

— Жил в Москве, в Сокольниках. Отец был моряком, в чине мичмана погиб на Японской войне. Матушка — на фабрике Бабаевых конфеты в фантики заворачивала. Я, как отец, тоже хотел стать военным, — развел руками, — вот стал, да война совсем не такой интересной оказалась…

Соколов сказал:

— От безделья много глупостей совершается. Но тебе, Володя Зверев, сегодня же предоставлю шанс. Справишься — забудем о твоей прогулке к немцам и наказания никакого не последует.

Зверев сразу повеселел:

— Что прикажете сделать, господин полковник?

Соколов спокойно отвечал:

— Еще раз сходить во вражеские окопы, но не с Захаровым, а со мной.

— С вами, к немцам? — изумился подпоручик.

— Со мной, — подтвердил Соколов. — Я своими глазами желаю убедиться, что у немцев плохие дела. Как думаешь, они меня в плен не возьмут?

Зверев задумался:

— Если не узнают, что вы полковник, и если мы принесем им хлеба, наверное, пленять не станут. — С любопытством бросил взгляд на Соколова. — А мне за эту самоволку голову не оторвут?

— Я тебе сказал: Джунковский простит, а другим подробности наших отношений знать не обязательно. Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами. Понял?

— Я никому ни слова не скажу, ей-богу! — Перекрестился.

— Но немцы стали минировать свой передний край. Не боишься на мину нарваться?

— Боюсь, а что делать? Раз приказано, то пойду.

— Это дело добровольное.

— А я и пойду трястись добровольно, — негромко рассмеялся Зверев.

— Идем завтра ночью.

— Значит, я свободен? — В голосе звучала радость.

Соколов остановил счастливый порыв:

— Меру пресечения тебе, Володя, никто не изменял. Тебя сейчас снова посадят под арест — для порядка, чтобы не вызывать кривотолков, а покормят как надо.

Зверев озабоченно спросил:

— Захарова покормить бы, а? Он плохо тюремный голод переносит…

— Молодец, о друге беспокоишься. Покормим!

— Как же я к вам попаду, если за решеткой сидеть буду?

— Посадят, но вовремя освободят. В какой час лучше всего идти?

— На рассвете, где-то в половине четвертого. Часовому, чтобы стрелять не начал, следует чего-нибудь принести, табачку или еще чего. А мы пойдем не с пустыми руками? Нам хлебушком раздобыться бы…

Соколов успокоил:

— Продукты и курево я достану. Ты приходи к офицерскому домику. Видишь, вон, угловое окно? Это мое. Все понял?

— Так точно! — Глаза подпоручика Зверева сияли счастьем: вместо тюрьмы его ждала забавная прогулка и полное прощение грехов. Он с юношеской горячностью произнес: — Можете мне верить, я за вас, господин полковник, хоть в огонь.

— Если бы не верил, не шел бы с тобой в разведку. Ну, топай на гауптвахту, выспись да скажи, чтобы тебя посадили под одиночный арест.

Зверев отправился на гауптвахту, весело насвистывая «Боже, царя храни!». Несмотря на поздний час, ему подали трапезу — с офицерского стола, с полбутылкой красного вина под бифштекс. Главным поваром в дивизии был Егор Исаев, бывший кулинар из московского ресторана «Яр».

Соколов пришел к себе в комнату и улегся на узкую походную кровать. После того как его голова коснулась подушки, прошло не более десяти секунд, как богатырь забылся беспробудным сном.

Прибыв в дивизию, Джунковский первым делом приказал освободить от ареста командира пятьдесят восьмого стрелкового полка Элерца. Затем Джунковский принялся за канцелярскую работу. Он тщательно изучал все поступающие бумаги, диктовал машинисткам исходящие, подробно отвечал на вопросы начальства.

И сейчас, уже ночью, он часа два разбирался в скопившихся бумагах.

Спать лег, когда солнце осветило макушки дальнего леса. Долго ворочался, ибо голова пухла от мыслей и забот.

Проснулся Джунковский вместе с всеобщим подъемом, в шесть, и для начала выпил большую чашку кофе — крепкого, со сливками. В этот момент в открытое окно просунулась голова. Бодрый и, как всегда, жизнерадостный, Соколов строго произнес:

— Владимир Федорович, сами пьете, а другим не предлагаете? Аромат до вражеской территории, поди, дошел…

Джунковский обрадовался:

— Кофе хочешь? Полковник, куда же вы в окно? У нас двери есть. Ну сколько в тебе детства!

Соколов легко перемахнул через подоконник, поинтересовался:

— Чем с утра заниматься будем?

— Поеду к бунтарям — в пятьдесят восьмой полк.

Соколов посоветовал:

— Их надо скорей в штыковую атаку посылать, сразу вся дурь сойдет.

Джунковский охотно согласился:

— Да, проверенный педагогический прием, — и пригласил: — Хочешь, поедем со мной.

Соколов обрадовался:

— С удовольствием! Ты, Владимир Федорович, как всегда, верхом? Прикажи, чтобы и мне заседлали. Когда-то в Преображенском полку первым наездником был, — засмеялся, — а ныне вельми корпулентным стал, как бы коню хребет не сломать.

— Подберем, Аполлинарий Николаевич, конька под твою стать.

Вскоре оба друга верхами отправились к мятежному полку. Неподалеку затарахтел аэроплан, затем стрекозой взмыл в голубое небо. В воздух поднялся «Фарман».

— У тебя в дивизии есть самолеты? — удивился Соколов.

Джунковский тяжело отдулся:

— Да, аэроплан ни от врагов, ни от друзей не утаишь! Для воздушной разведки в состав дивизии вошел девятый корпусной ВО — воздухоотряд. В нем, кроме трех воздушных шаров, есть два биплана «Фарман».

Соколов возмутился:

— И ты, ваше превосходительство, молчишь? Это сущее безобразие!

— Может, это военная тайна, — рассмеялся Джунковский. — Особенно для тебя, Аполлинарий Николаевич. Ведь ты без самых опасных приключений и дня прожить не можешь.

— Какая тайна? Прокатиться на аэроплане над вражеской территорией — мое любимое занятие. Две-три бомбочки в подарок врагам сброшу.

— Аэроплан не угробишь?

— Он бы меня не угробил, а я его лелеять буду.

Джунковский пообещал:

— Сегодня дам указание командиру воздушного отряда полковнику Виктору Владимировичу Ильченко. Сам — высоченный красавец, характером — былинный герой. Страха не ведает. Я тебя с ним познакомлю. Боюсь, его уговорить не удастся, он очень аэропланами дорожит.

Соколов хохотнул:

— А я и не собираюсь уговаривать: добром не даст полетать, так я этот «Фарман» силой захвачу.

Пятьдесят восьмой полк был построен на довольно просторной площади, как раз перед бивуаками, в которых он был размещен.

Соколов, желая как бы оставаться в тени, заехал позади строя, не спеша и с явным удовольствием дал хода коню.

Джунковский, в свою очередь, гарцевал перед строем на резвом молодом кабардинце. Придержав за узду скакуна, остановился возле дивизионного оркестра, бодро и громко поздоровался.

Солдаты, хотя без обычной веселости, отвечали.

Джунковский поехал вдоль рядов, с нарочитой пристальностью всматриваясь в лица, словно пытаясь получить ответ на вопрос: «Ну, братцы, как ваше настроение? Боевое? Или бунтовщицкое?»

Солдаты вели себя пристойно, лишь редкие глядели на командира дивизии исподлобья, словно вызывающе.

Джунковский кивнул стоявшему рядом начальнику штаба:

— Дайте приказ! — Поправил очки, напрягая голос, зачитывал гневные строки, написанные минувшей ночью.

Солдаты внимательно слушали. Джунковский дошел до заключительных строк, выкрикнул их в эту непокорную солдатскую массу:

— «Да будет стыдно тем, кто принимал участие в оскорблении полковника Элерца, тем, кто посмел арестовать заслуженного русского офицера, принявшего за нашу великую Отчизну множество ран. И вознаградит Бог замечательного сына великой России за все перенесенное им унижение! Да пожелаем Александру Васильевичу Элерцу — гордости нашей армии — новых боевых успехов!»

И в этот момент, при гробовой тишине, откуда-то из задних рядов батальона, стоявших как раз перед Джунковским, кто-то негромко, но явственно произнес:

— Все вы иуды! На осину вас…

Кровь бросилась в лицо боевому генералу. Посмотрев по направлению говорившего, Джунковский крикнул:

— Мы иуды? Любопытно знать, почему говоривший приравнял нас — я так понимаю, офицеров дивизии — к евангельскому негодяю? Выходи, говори смело. Перед всеми обещаю, что волос с твоей головы не упадет, не буду тебя преследовать. Ну, храбрец, где ты?

Ряды не шелохнулись, никто не отозвался. Джунковский сквозь зубы произнес:

— Очевидно, говорил трус! Только прячась за спины своих товарищей, он может проделывать свои гнусные делишки.

И вдруг раздался могучий голос Соколова:

— Господин генерал, этот рядовой хочет выйти из строя, однако стесняется. Позвольте явить его свету?

Граф соскочил с коня, вошел в строй и вытащил оттуда крикуна. Им оказался рыжеголовый, невысокого роста мужичок с продавленным, как у сифилитика, носом и узким лбом. Смотрел он исподлобья, ожидая теперь для себя самого страшного наказания.

Соколов оторвал от земли крикуна и, держа одной поднятой рукой вверху, понес вдоль рядов. Тот стал вертеться, размахивать руками и ногами, пытаясь вырваться из железной хватки богатыря. При этом коснулся лица Соколова. Граф внутренне разъярился, но сдержал себя, лишь ткнул солдата кулаком в ухо, отчего тот сразу же обмяк и уже больше не трепыхался.

Крикун был поставлен перед строем. Соколов обратился к Джунковскому:

— Ваше превосходительство, позвольте этого отважного героя покатать на каруселях?

Джунковский неопределенно хмыкнул, опасаясь очередной выходки гения сыска, которая могла бы подтолкнуть солдат на открытый бунт.

Соколов приложил руку к фуражке, бодро отчеканил:

— Спасибо, ваше превосходительство! За отличную и верную службу этот солдат премируется катанием на карусели.

Полк затаил дыхание. Соколов вдруг скомандовал рыжему солдату:

— Руки вперед — ставь!

Крикун, оттопыривая короткие пальцы, выставил руки вперед. На его лице было написано недоумение.

Соколов ухватил руки солдата у запястья, рванул крикуна в сторону и стал его вращать по кругу. Ноги солдата взлетали выше головы. Полк от удовольствия разинул рты, Джунковский несколько растерялся.

Крикун захрипел:

— Отпустите, не буду больше…

Соколов выполнил просьбу, отпустил крикуна. Тот кубарем покатился по земле. Пытался подняться, но неуклюже взмахивал руками и снова валился на землю.

Солдаты умирали со смеху. Соколов вдруг помахал ладонью возле своего носа и приказал:

— Слушай команду — противогазы наде-вай!

Солдаты торопливо полезли в висевшие на боку холщовые, защитного цвета сумки, вытащили противогазы и дружно натянули на лица. Соколов выждал и гаркнул:

— Противогазы снять, убрать в мешки. Показалось, что немцы иприт пустили, а это бравый солдат в портки насрал!

Теперь хохотали все, даже Джунковский не сумел сдержать улыбку.

Соколов обратился к крикуну:

— Когда еще оскорбить командира дивизии захочется, прежде сходи в сортир. На место бегом — марш! — И не удержался, врезал крикуну ногой под зад. Тот понесся как угорелый.

Снова громкий хохот прокатился по солдатским рядам. (Позже выяснилось, что это бывший каторжник, убийца, освобожденный амнистией Временного правительства и направленный большевиками в армию для ведения агитации.)

Из солдатских рядов послышалось:

— Это Пономаренко, паразит он!

— Все агитацию разводит, дескать, начальство слухать не надо!

— Их тут гнездо шпионское, еще дружки евонные…

Соколов вытянулся перед Джунковским:

— Ваше превосходительство, разрешите к солдатам обратиться?

Джунковский глядел на приятеля с подозрением, однако сказал:

— Обращайтесь, полковник Соколов!

Гений сыска повернулся к солдатам, смотревшим на него с собачьей преданностью. Крикнул таким голосом, что вороны с карканьем поднялись с дальних деревьев:

— Доблестные защитники Отечества! Война всем надоела. Вы ведь хотите домой, к бабам и детям?

— Хотим, господин полковник, хотим! — загалдели ряды.

Соколов продолжал кидать в серую толпу слова, которые легко доходили до истерзанных сердец.

— Германия воевать не может. Малейший нажим — она упадет перед вами. Упадет на колени. Ее богатства станут вашими. Но почему против победы выступают боль шевики-агитаторы? Ну, кто правильно скажет, тому… — полез в карман, вытащил пачку дорогого табака, — тому «Золотое руно». Отвечай!

Толпа мгновение молчала, потом раздались азартные крики:

— Шпиены они германские!

— За деньги агитацию разводят!

Соколов радостно улыбнулся:

— Правильно говорите, за немецкие деньги разлагают армию. Пачка табака у меня одна, отдам тому, кто отозвался первым. — Поманил к себе солдата с обмотанной кровавым бинтом головой. — Как фамилия?

— Рядовой разведвзвода Козлов.

— Табак солдату разведвзвода Козлову! — Протянул «Золотое руно». Продолжил речь: — Агитаторы — враги гораздо страшнее тех, что сидят во вражеских окопах. Ваша задача — выявлять эту рвань продажную и докладывать начальству — прямиком в штаб. За это ждет вас награда, а главное — скорейшая победа и возвращение домой. — Выдержал паузу. — Славные сыны России, вашему комдиву генлейту Джунковскому — ура!

По рядам прокатилось дружное «ур-ра-а-а! ур-ра-а-а!».

Соколов поспешил вернуться к своему коню, вспрыгнул в седло.

Джунковский дождался гробовой тишины, дал команду:

— К церемониальному маршу — товсь! Слева направо побатальонно — марш!

Оркестр грянул «Марш славянки», солдатские лица просветлели, и весь полк со всеми командами продефилировал мимо своего славного дивизионного командира. Солдатам было стыдно за свое неразумное прошлое, за то, что поверили врагам, и теперь отличной выправкой они желали хоть каким-то образом загладить вину.

Джунковский мысленно перекрестился: «Слава Тебе, Господи! Обошлось без открытого бунта. Надо все полки объехать. Это отрезвляет солдат, снижает действие большевистской пропаганды. Только Соколова, на всякий случай, больше брать с собой не буду — очень он непредсказуемый!»

…В тот же день, под вечер, пришел награжденный табаком Козлов. Он назвал пятерых «германских шпионов». Затем в течение двух дней явилось семь ходоков, которые выявили еще нескольких агитаторов. Все подозреваемые были задержаны для допросов. Был отловлен один германский агент, а пятерых судили за враждебную пропаганду.

После обеда Соколов улегся в постель, но спать ему пришлось не более трех минут. Его разбудил стук. В дверях стоял адъютант Джунковского. Приставив руку к козырьку, доложил:

— Господин полковник, вас приглашает к себе Владимир Федорович — срочно!

Соколов быстро оделся и предстал пред очи Джунковского.

— Что случилось?

— Поздравляю! Мне удалось убедить командира воздухоотряда полковника Ильченко, он приглашает тебя, граф, лететь на самолете.

Соколов испытал прилив радости. Джунковский добавил:

— Тебя, граф, сейчас проводят на базу воздухоотряда. К сожалению, не приду проводить тебя в полет — дел выше головы. Только прошу — не рискуй жизнью! — Расплылся в широкой улыбке. — И еще приятная новость. — Взял со стола блокнот, заглянул в него. — Тебе знаком судебный фотограф Ирошников?

Соколов удивился:

— Юрий Павлович? Друг и коллега, сколько мы с ним переловили всякого рода разбойников, сколько раз гуляли в трактире Егорова, что в Охотном ряду! А почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Делал я нынче объезд Пятнадцатой стрелково-артиллерийской дивизии. Командир ее — полковник Стефан Поступальский, отчаянный и толковый. И вдруг он меня спрашивает: «Простите, вы ведь были в хороших отношениях с гением сыска Соколовым?» — «А почему вы меня об этом спрашиваете?» — «Дело в том, что граф служил в сыске вместе с моим зятем Ирошниковым, много о гении сыска рассказывал, разумеется, с восторгом! Я заочно полюбил этого русского богатыря!» Отвечаю Поступальскому: «Могу вам сообщить — Соколов находится в нашей дивизии!» Поступальский так и подпрыгнул от радости: «Как бы познакомиться с Аполлинарием Николаевичем? Я берег до дня своего рождения бутылку шампанского, так подарить ее хочется этому герою!»

Соколов с удовольствием отозвался:

— Шампанское хорошо, а пострелять Поступальский мне позволит?

Джунковский ответил:

— Скажи, что я присоединяюсь к твоей просьбе. Таблица стрельбы у полковника, разумеется, есть. Попробуй поразить склад с боеприпасами. Как раз у них был подвоз. Наши с воздушного шара наблюдали, как немцы позавчера ящики втаскивают и множество подвод было рядом. Готовятся к обороне.

— Бомбить пробовали?

— И бомбили, и из пушек обстреливали. Ну, немцы не дураки, там у них такие накаты сверху — ничего не берет.

Соколов заинтересовался:

— А если партизанскую вылазку устроить? Я с удовольствием бы рванул их боеприпасы…

Джунковский с выражением безнадежности махнул рукой:

— У немцев охранение хорошо поставлено. Если и доберешься до первой линии, то увязнешь дальше — там глубоко эшелонированная и мощная оборона. Склад боеприпасов охраняют так, словно это национальная святыня: колючая проволока, многочисленная стража.

Соколов сказал:

— Ну, так я летать пошел?

— С Богом! Воздухоотряд полковника Ильченко северо-западнее устья реки Ведьмы, в четырех верстах от линии границы.

Полковник Ильченко оказался приятным и веселым человеком, глядевшим на мир громадными голубыми глазищами, говорившим с легким хохлацким произношением.

— Мне приятно с вами познакомиться, Аполлинарий Николаевич! Я столько слышал о ваших подвигах, столько читал! И хотя посторонних мы на самолетах не катаем, но для вас сделаем исключение.

Соколов иронически усмехнулся:

— Какой вздор, полковник, вы несете! Если бы я хотел кататься, я пошел бы в полк конных разведчиков и катался бы вдоль да по бережку речушки под гнусным названием Ведьма. А я хочу летать, самостоятельно. С ветерком! А чтобы горючее попусту не жечь, я сброшу на позиции врага столько бомб, сколько вы мне дадите. И метать буду прицельно.

— Это опасно. Немцы по аэропланам стреляют и подбивают…

— На войне вообще почему-то стреляют, а подбивают далеко не всех. Покажите мне аппарат. — И направился к ангару.

В тоне Соколова было столько решительного напора, что умный Ильченко сразу решил: «Хрен с ним, пусть летит. Все равно от него не отвязаться, не шутка, протеже командира дивизии! Однако мужик боевой, по внешности и повадкам это видно». Спросил:

— Простите, Аполлинарий Николаевич, за глупый вопрос: вы хорошо владеете искусством пилотажа на «Фармане»?

Соколов громко расхохотался:

— Это вы, Виктор Владимирович, правильно сказали: вопрос глупый! Только я не понимаю, зачем умный Ильченко задает глупые вопросы, а?

— Затем, что у меня остались всего две воздушные машины и мне они дороже собственной жизни. — Махнул рукой. — Добре, Аполлинарий Николаевич, садитесь за штурвал «Фармана», а я сяду вам за спину, на место пассажира, буду подавать вам советы и бомбы.

Соколов протянул громадную, словно лопата, ручищу:

— Уважаю толковых людей! Летим сейчас же.

Они вошли в полутемный просторный ангар. Слева стоял «Ньюпор», а справа «Фарман». Соколов подошел ближе, застонал, и звук его голоса гулко прокатился под сводами:

— Господи, да этому ветерану надо заказывать панихиду! В него следует запрячь лошадей и вместо кареты барышень катать.

Действительно, аппарат был весь латан-перелатан, перевязанный местами проволокой, а то и просто веревкой. Бензобак сбоку и снизу носил следы запаянных пробоин. Деревянные крылья тоже во многих местах хранили следы пуль, кое-где были вклеены куски свежей фанеры. В гондоле было пять дырок, и непонятно, каким образом летчику удалось спастись. Маслопровод в двух местах был перебит и отремонтирован на живую нитку.

Соколов задумчиво поскреб щеку.

— Такое может только в кошмарном сне привидеться… — Посмотрел на Ильченко. — И это в состоянии подняться в небо?

— В умелых руках — да! — с вызовом произнес тот.

Соколов был лаконичен:

— Я лечу! Выводите…

— Да вы на карту хоть взгляните! — застонал Ильченко. — Надо выбрать объекты для бомбометания.

Услыхав про бомбометание, Соколов сразу оживился:

— Я буду бомбить главный склад боеприпасов.

— Бомбить склад? Это дело бесполезное. Немцы — инженеры знатные. Какие они там перекрытия и накаты сделали, того не ведаю, но легче головой дубовую дверь проломить, чем их разбомбить. Мы пробовали бросать бомбы, не вышло! Там крыша в три наката, помещения углублены в землю и к тому же охраняются зенитной батареей. При нашем подлете такой треск начинается, что уши закладывает и аэроплан от пробоин делается похожим на решето. В середине мая мы там прекрасный земноводный английский аэроплан «Виккерс-Викинг» потеряли… Немцы пробили бак с бензином, и самолет вспыхнул в воздухе, яко коробок спичек, авиатор погиб.

— Что ж, там нет ни окон, ни дверей, ни ворот?

— С восточной, то есть нашей, стороны склад практически весь расположился под землей.

Соколов строго произнес:

— Покажите, полковник Ильченко, на карте, где это?

— Смотрите, в квадрате Б-III, за излучиной реки Шары. На западном берегу, за березовым леском, — склад боеприпасов. От нашего аэродрома это почти десять верст.

Соколов сказал:

— Думаю, что можно разбомбить эту крепость.

— Если сбросить с большой высоты бомбу в двадцать пудов и точно попасть в цель! — произнес Ильченко. — Для этого нужен «Илья Муромец». Но у нас нема аэроплана такой мощности. Я слышал, ученые разрабатывают приборы, которые будут помогать наводить бомбы на цель. Вот тогда разбомбить можно будет!

— Прежде война закончится. Схему начертите.

Ильченко сорвал прут и на земле нарисовал изгибающуюся линию:

— Вот река Шара, севернее — большая рыжая топь, это — деревушка Пьяново, а тут, — изобразил нечто схожее с ночным горшком, — склад и усиленное охранение.

— Рембрандта из вас, Ильченко, не выйдет. Лучше скажите, где зенитки стоят.

— Здесь, здесь и здесь!

— То есть в основном с восточной стороны.

— Конечно!

— Так надо подлетать с западной стороны. Неужели это надо объяснять?

Ильченко глубоко задумался. Соколов добавил:

— И лететь следует на предельно низкой высоте. Во-первых, это будет для немцев неожиданно, во-вторых, попасть в нас из пулеметов и ружей станет не так просто, как если бы мы летели на большой высоте — сто или двести метров. О зенитках и говорить не приходится, они тут бесполезны.

Ильченко возразил:

— Но и нам выйти на цель будет не шибко легко! Когда брюхом по земле скребешься, трудно рассчитать с бомбометанием… Да и бомбы не успеют набрать ускорение и пробить перекрытия. Вы, Аполлинарий Николаевич, вообще-то знаете устройство бомб?

Соколов удивился:

— Чтобы разбить тарелку, разве надо знать, как ее изготовляют? Так и тут…

— Ан нет! Мы используем самое последнее достижение — бомбы системы Оранского. Ветрянка — это небольшой пропеллер — при падении с двухсот метров вывертывается от воздушного потока и освобождает ударник, происходит взрыв. А брошенная с малой высоты ветрянка не успеет освободить ударник.

Соколов с сожалением взглянул на собеседника, подергал его за рукав:

— А ручки ваши, мой сударь, для чего? Только чарку подымать?

Ильченко удивился:

— Предлагаете перед сбросом несколько отвинтить ветрянку?

— Так точно!

— Нет, это опасно!

— А воевать вообще очень опасно! — отпарировал Соколов. Он с нетерпением потер ладоши, словно собирался усесться за вкусный обед. — Сейчас вылетаем!

— Нет, сначала следует «Фарман» подготовить, баки залить, тросы проверить…

— И бомбы заложить.

Ильченко осторожно спросил:

— Сколько вам бомб надо?

— Полтора десятка! — решительно произнес Соколов. — Самых тяжелых.

Ильченко ужаснулся:

— Господин полковник, это у вас такие шутки? Коли вам доставят радость три бомбы, то я прикажу их загрузить. У нас каждая бомба на учете…

— Зачем тогда летать и попусту жечь горючее? Наш вылет боевой. Понятно?

— Понятно-то оно понятно, да только… Нашему авиаотряду нужно полторы тонны бомб, а в наличии всего пятая часть. Заводы бастуют, срывают поставки.

Соколов поинтересовался:

— Итак, ваши бомбы системы Оранского сколько весят?

— Самые тяжелые — два пуда. Но разве вы, Аполлинарий Николаевич, разбираетесь в их устройстве?

Соколов рассмеялся и отбарабанил, словно по писаному:

— Фугасные бомбы системы Оранского выпускаются в металлическом корпусе каплевидной формы и начиняются тротилом. Детонатор — небольшой заряд тетрила. Стабилизатор — ветрянка-пропеллер, который энергично вращается от воздушного потока, вывертывается и освобождает ударник. Бомбы выпускаются различного веса.

Ильченко был поражен.

— Ваша эрудиция потрясает! Ладно, уговорили. Заложим шесть двухпудовых бомб. Больше «Фарман» не подымет. Ведь я с вами хочу лететь, а это еще восемьдесят килограммов.

Соколов нахально улыбнулся:

— Одну бомбу вам позволю сбросить, если, конечно, вести себя будете исправно. И прикажите пять бомб связать вместе. По моей команде с одной из них чуть отвернете предохранитель-ветрянку и затем протянете мне конец веревки, которой они будут связаны. Я швырну, и все бомбы сдетонируют от взрыва одной.

Ильченко поморщился:

— Все не так, господин полковник! С ветрянкой можно не рассчитать — и бомба взорвется в аэроплане, разнесет нас в клочки.

— Зато смерть легкая и во имя Отечества!

— Предпочитаю плохо жить ради себя, чем приятно умереть ради призрачных идей! И второе: управляя аппаратом, разве вы сумеете вовремя швырнуть тяжеленную связку бомб — сто восемьдесят килограммов?!

— Не сомневайтесь, Ильченко, сумею! Фокус показать?

— Какой?

— А вот такой! — Соколов подошел к щипавшему травку и не подозревавшему худого артиллерийскому тяжеловозу, подсел под него и вдруг, громко крякнув, обхватил ручищами ноги, оторвал животное от земли и пошел с ним разгуливать по лужайке.

Все, кто был поблизости, сбежались смотреть на это чудо необыкновенной силы. Соколов поставил тут же взбрыкнувшего коня на землю и принял гром аплодисментов.

— Браво! Браво! — кричали механики, летчики, солдаты-рабочие.

Соколов подошел к Ильченко, который от изумления, казалось, потерял дар речи, спросил:

— Когда вылет?

— Раньше, чем через час не получится.

Соколов согласился:

— Хорошо, мне есть пока чем заняться. Как попасть на место дислокации Пятнадцатой стрелково-артиллерийской дивизии?

— Нужен Поступальский? Это правый боевой участок, с версту отсюда по направлению к деревне Счастновичи, высота девяносто один. Во-он к тем дубкам держите, что на взгорке. Да зачем вам артиллеристы?

— Пойду постреляю! — легко сказал гений сыска.

Ильченко ничего ответить не смог, лишь весело подумал: «Нахал, однако! Говорит так, словно речь идет о стрельбе из рогатки». Соколов ему очень понравился.

…Минут пятнадцать спустя от дубков начала ухать пушка. Снаряды пролетали над головой авиаторов. Сначала нарастал свист, затем он удалялся, а потом раздавался глухой взрыв, вверх поднимался столб черного дыма.

После нескольких выстрелов немцы выпустили по направлению к Счастновичам шрапнельные гранаты, которые разорвались на болоте, и никто, кроме лягушек, не пострадал.

Когда Соколов вернулся к воздухоотряду, «Фарман» был уже готов к полету. Ильченко был приятно удивлен: гений сыска держал в руках бутылку шампанского.

Соколов небрежно пророкотал:

— Полковник, почему не вижу бокалов? Приличные авиаторы вроде Уточкина всегда перед подъемом употребляют…

Шампанское было выпито прямо на крыле аэроплана. Обстоятельный и малость захмелевший Ильченко решил прочитать маленькую лекцию. Он тоном учителя церковно-приходской школы начал долдонить:

— Итак, господин полковник, как давно вы последний раз имели летную практику?

— Это было давно, когда поэт Пушкин писал лицейские стихи. Возможно, лет сто назад.

Ильченко не желал замечать иронии. С садистским наслаждением он продолжал:

— Тогда не помешает вам кое-что напомнить. Итак, обойдем самолет, я освежу в вашей памяти его устройство. Запомните, вот это, за сиденьем пассажира, бак для бензина. Если его пробьют пулей, то шансов спастись будет мало. Точнее — никаких. Чаще всего при попадании пули бак взрывается, самолет вспыхивает, а военно-полевой оркестр играет похоронный марш. Запомнили? А вот это гондола, в которой сидит пилот. Отсюда идет трос к крылышкам поперечной устойчивости. Это руль поворота, это руль глубины, а вот это, как догадываетесь, воздушный винт. Если он откажет, то…

Соколов зевнул, предложил:

— Залезайте, полковник Ильченко, на пассажирское место! И сидите тихо, а то сброшу на съедение врагам вместо телятины.

Соколов наступил на автомобильное колесо, которым «Фарман» был оснащен. Сделал усилие и оказался в кабине пилота. Весь аэроплан заходил, затрещал, тросы натянулись, как гитарные струны.

Соколов деловито огляделся. Судя по всему, аэроплан гению сыска теперь понравился больше, чем при первом знакомстве в ангаре, хотя на дневном свете заплатки стали еще видней. Он повернул голову к Ильченко:

— Эй, педагог, что тут за железяка на шарнирах мешается под ногами?

Ильченко изумился:

— Как, вы не знаете, что это руль управления? И вы собрались лететь? — Решительно замахал руками. — Нет, господин полковник, вылезайте из кабины. Вы вольны распоряжаться своей жизнью. Но вы не имеете права на мой «Фарман»! Выходите из гондолы.

Соколов строго сказал:

— Полковник Ильченко, ты жалеешь какую-то фиговину с крылышками, а я ради тебя жизнью готов рисковать. Если я не разбомблю склад, то кто еще сумеет это сделать? — Наставительно поднял вверх палец. — Никто! И я полечу даже в том случае, если ты в знак протеста откажешься во время нынешнего ужина от выпивки.

Ильченко смирился. Он погребальным тоном изрек:

— Я бы не разрешил полет, но командир дивизии приказал допустить вас. Я вынужден подчиняться приказу. — Задумчиво глядел на затылок Соколова. — Нет, это правда, что вы никогда не летали на самолете?

— Летал один раз в двенадцатом году как пилот. А как пассажир последний раз поднимался в воздух полгода назад, моим авиатором был великий Сегю.

— Знаменитый француз Сегю? Рекордсмен? Да не может быть!

— Может, может!

Ильченко наполовину выполз с места пассажира, воззвал:

— Господин полковник, чтобы моя совесть была чиста перед Богом, послушайте о том, как устроен самолет. Будьте внимательны. От обоих рулей и от крылышек поперечной устойчивости — элеронов в гондолу идут вот эти стальные тросы. Летчик упирается ногами в стальную трубку (которую вы изволили назвать железякой!) и управляет рулем и элеронами…

Соколову надоело слушать, он оборвал лектора:

— Что будет непонятно, я вас, полковник Ильченко, в воздухе спрошу!

Ильченко возмутился:

— Там такой шум от мотора, что ничего не слышно! — И решил: «Граф этот какой-то шальной! Пусть летит один, а я жить еще хочу».

Соколов, словно проникнув в мысли собеседника, переспросил:

— Говорите, шум большой? А я, чтобы послушать мудрые советы, мотор выключу в полете! — И рассмеялся. — Ну, инструктор, вы готовы на подвиг? Или, как красочно выразился бы Горький: «О, если б в небо Ужу подняться, а не скользить прохладным телом по слизи камня, он с Соколом прекрасным тогда сравнялся и не смущал бы душу полетом в этой бездне без дна и края». Увы, Алексей Максимович правильно заметил: рожденный ползать немецкий склад бомбить не может.

Ильченко уже слезал с аэроплана, не желая без нужды рисковать жизнью, но слова Соколова задели за живое потомка Богдана Хмельницкого. Кровь великого предка заиграла в нем. Полковник был храбрым, за спины товарищей не прятался и теперь неожиданно для себя сердито крикнул:

— Обязательно лечу! — и снова забрался в кабину пассажира.

Мотор был сзади. Два солдата раскрутили пропеллер. Раздался адский шум — заработал мотор. Соколов, как заправский ас, крикнул:

— От винта! — и дал газу.

«Фарман» запрыгал по кочковатой земле, затрясся, как припадочный больной. Аппарат все быстрее несся по высохшей части болота. Он болтался и подпрыгивал, каждый миг рискуя развалиться, разлететься на болты, тросы и мелкие щепки.

Если говорить начистоту, то Соколов действительно не умел управлять «Фарманом». Он обладал лишь знаниями, почерпнутыми из популярных брошюрок типа «Что такое аэроплан?» да из трех-четырех полетов с Сережей Уточкиным, Эдуардом Чеховским и стариком Дженевецким. Граф легкомысленно полагал это дело настолько простым, что, ни минуты не колеблясь, решился взмыть в воздух, размышляя: «Другие летают, а я что, хуже?» То есть положился на русское авось.

Итак, «Фарман» несся вперед, весело и высоко подпрыгивая на кочках. Стремительно приближался лес. Перед лесом простиралось топкое болотце, клочками заросшее осокой и камышом. Болотце было небольшим, но вполне пригодным, чтобы погубить летательный аппарат.

Голова Соколова болталась из стороны в сторону, ноги норовили соскочить с трубки управления. Мелькнула веселая мысль: «Эт-то ка-ак в филь-ме „Пля-яска смер-ти“ с Моз-жу-хи-ным!»

Ильченко колотил Соколова по спине, что-то отчаянно кричал, но пилота-дебютанта про болото никто не предупреждал. По этой причине через секунду-другую «Фарман» должен был с разбегу врезаться в топь, перевернуться, взорваться…

Но, как в фильме со счастливым концом, в последний момент Соколов понял, что пора уходить в голубую бездну, которая по меркам человека вполне без дна и края. Он резко и слишком сильно потянул на себя ручку управления. Руль глубины послушно поднялся вверх, и «Фарман» заложил почти отвесный вираж вверх, отчего бомбы угрожающе загремели по днищу, а Ильченко едва не вывалился из сиденья, которое мало чем отличалось от насеста для кур.

Болтанка прекратилась. «Фарман» носом уходил вверх. Волею дебютанта-авиатора аэроплан устремился к солнцу, к необъятной небесной сфере. Соколов задрал «Фарман» почти отвесно. В ушах свистело, придавило спиной к сиденью, а в душе Соколова все ликовало. Он что-то неистово пел, кричал, смеялся, забираясь в небо все выше и выше.

Сладостное ощущение полета давало изумительное наслаждение.

Но так продолжаться вечно не могло. «Фарман» вдруг начал все ощутимей терять скорость, мотор застучал с перебоями, как сердце тяжелобольного, и Соколов ручкой управления начал постепенно приводить машину в горизонтальное направление.

Он высунулся из гондолы. Земля, изрытая окопами, исковырянная воронками, исчерченная путаными линиями грунтовых дорог, была похожа на раскрашенную школьником географическую карту.

Ильченко показал рукой влево, крикнул:

— Склады там, где речная лука!

Соколов согласно кивнул, ручку управления потянул вправо и несколько вниз. Самолет послушно стал снижаться и уходить вправо. Внизу тянулись непроходимые болота, перемежающиеся с редкими перелесками и кустарником. Стало быть, лететь здесь было безопасно. Вряд ли немцы на болоте станут держать пулеметы.

«Фарман» снизил высоту метров до двухсот, вошел в вираж, взял влево. Теперь, описав круг, Соколов заходил к врагу с тыла.

Ильченко, протянув руку, молча указывал на изгиб реки и на рыжеватую зелень, которой были замаскированы склады. Соколов еще снизил высоту — до сотни метров.

Пространство здесь было безлесным, внизу лежал луг, расчерченный на квадраты. Вдалеке можно было различить складское строение, что-то вроде пакгауза. Соколов взял курс прямо на этот склад, который с каждым мгновением приближался. Хорошо были видны растворенные широкие ворота, из которых выезжала конная повозка. Возле склада стояло еще несколько таких запряженных повозок. Теперь уже стали видны фигурки — это немцы торопливо сбивались в группу, чтобы дать по русскому аэроплану кучный залп. А где зенитная батарея? И тут Соколов разглядел несколько зениток и суету возле них. В любой момент можно было ждать стрельбу.

Вновь начался лес. До цели оставалось совсем близко. Соколов резко наклонил ручку управления от себя. «Фарман» нырнул вниз, да так близко к земле, что верхушки деревьев хлестанули по основанию самолета, но Соколов успел выровнять аэроплан. Он шел бреющим полетом над самым лесом. Теперь вражеские зенитки не могли достать «Фарман».

Соколов поднял руку. Этот знак означал: «Отвинчивай предохранитель!»

Ильченко торопливо отвинтил головку, протянул конец веревки, к которой были привязаны пять бомб. Он изо всех сил приподнял их, чтобы облегчить Соколову метание.

До взрыва бомб оставались мгновения, которые таяли с непостижимой и пугающей быстротой. И вот открылась стена складов. Мимо суетливо перебегали фигурки немцев. Заработали зенитки: та-та-та! Снаряды ушли куда-то в сторону. Возле распахнутых ворот стояли запряженные лошадьми телеги. Снизу грохнул кучный залп, но пули, как показалось, прошли мимо.

Соколов напрягся, одной рукой вытянул тяжеленную связку, швырнул бомбы. И почти одновременно с этим Соколов резко поднял аппарат вверх. Заскрипели тросы, завибрировали крылья.

Внизу и сзади раздался страшной силы взрыв, в небо взлетели космато-черные столбы. От грохота заложило уши.

«Фарман» обдало горячей волной, несколько подбросило вверх. Аэроплан уже ушел на безопасное расстояние, а внизу сотрясали воздух разрывы тяжелых снарядов.

Соколов выглянул из кабины. Там, где был артиллерийский склад, полыхало пламя. Было слышно, как рвутся снаряды. Гений сыска не удержался, решил сделать круг, чтобы полюбоваться своей работой. Он уже начал закладывать новый вираж, как Ильченко заорал ужасным голосом:

— Бак пробит! Бензин вытекает…

Тут и Соколов заметил тонкую струйку, которая смертоносной ленточкой тащилась за аэропланом.

— Гони к своим! — истошно заорал Ильченко и так энергично наклонился к Соколову, что второй раз за полет едва не вывалился из кабины.

Соколов вывернул руль, направил его к родному болоту и одновременно стал набирать высоту. Когда до своих оставалось версты две, мотор, как чахоточный, стал отчаянно кашлять, дымить, а вскоре и вовсе заглох.

Сразу наступила удивительная тишина. Лишь с вражеской стороны продолжали доноситься разрывы снарядов.

Пропеллер по инерции добросовестно продолжал крутиться, но было ясно, что с каждым мгновением он тянет все слабей. Милый работяга «Фарман» терял высоту и скорость, но пока сохранял планирующее положение.

Соколов, как всегда в трудные минуты, наблюдал за собой как бы со стороны. Тревоги на сердце не было. Подумал: «Как приятно планировать — лес, луга, просторы — и потрясающая, непривычная тишина вокруг! И еще — одиночество». И гений сыска вдруг запел самую прекрасную песню для всякого истинного патриота:

На обед была жареная утка (их тут водилось чуть меньше, чем комаров, — полчища!), молодой картофель под укропом, малосольные огурцы, соленые грузди и две бутылки «Смирновской № 21».

Соколов поднял рюмку:

— Нам негоже менять привычки. Как и в прошлые времена, выпьем за здоровье государя императора и его августейшую семью!

Офицеры дружно гаркнули два коротких и один раз продолжительное:

— Ура! Ура! Ура-а-а! — и осушили рюмки.

Потом произнесли тосты за удачную бомбежку вражеского склада, за скорейшую победу, за присутствовавших и прочее.

Джунковский, вопреки своей занятости, еще успевал читать газеты и журналы, досадливым тоном произнес:

— Безобразия, творящиеся на переднем крае, стали известны газетчикам. — Он взял в руки журнал «Ниву». — Вот, свежий, двадцать четвертый номер, за семнадцатое июня, сегодня доставили. Послушайте: «Пленные и перебежчики, захватываемые на различных участках германского фронта, единогласно указывают на всеобщее утомление войной и на отсутствие необходимейших предметов продовольствия. Последнее граничит нередко с явным голодом в немецких окопах. Существенную поддержку противнику, по заявлению тех же пленных и перебежчиков, в смысле снабжения их продовольствием, оказывают наши солдаты, охотно уступающие свой хлеб в обмен на различные мелочи. Легко себе представить, как чувствительно в смысле того же голода настроены те же германские солдаты на англо-франко-бельгийском фронте, где они, при наличии той же бедности продовольственных запасов, не получают такого вспомоществования со стороны наших союзников, как это делается у нас. Голодовка в германских войсках, собранных во Франции и на бельгийской территории, острее, чем на русском фронте… „Голод — враг патриотизма“, — говорят германские солдаты…» — Джунковский отшвырнул «Ниву» и с досадой произнес: — А вот наши славные солдатушки помогают врагам поднимать свой патриотизм. Большего негодяйства придумать нельзя! Дети и жены отрывают от себя кусок хлеба, чтобы их отец и муж не голодали на фронте, а те тащат его врагу. Нет, прав Тютчев, умом Россию не понять!..

Соколов деловито обратился к Ильченко:

— Виктор Владимирович, что еще надо разбомбить? У меня завтра после обеденного сна есть свободное время.

У Ильченко изо рта вывалился груздь.

…Когда ужин закончился, Соколов напомнил Джунковскому:

— После нынешнего урона у немцев завтра собираюсь поддержать их продовольствием. Прикажи, чтобы обеспечили необходимым…

— Не рискованно ли завтра идти? Немцы после бомбежки злые ходят…

Соколов расплылся в улыбке:

— Голодным врагам хлеб и сало дороже казенных бомб и снарядов!

— Ну смотри!.. — Джунковский подошел к телефону и приказал интенданту принести необходимое. Повесив трубку, полюбопытствовал: — Скажи, Аполлинарий Николаевич, почему ты выбрал для похода с собой подпоручика Зверева, который не знает немецкий язык?

— Потому, чтобы он ни слова не понял из моих разговоров с немцами.

— Ловко! — восхитился Джунковский, распрощался с приятелем и вновь принялся за разбор бумаг.

Ночью раздался в окно стук:

— Господин полковник, это я, рядовой Зверев!

И за своей спиной услыхал рокочущий баритон:

— А я думал, что кронпринц Генрих!

Зверев оглянулся, увидал Соколова, одетого в генеральскую шинель без знаков различия. Ожидая подпоручика, чуть поскрипывая новыми хромовыми сапогами, он прогуливался около домика. Протянул Звереву увесистый вещевой мешок, насмешливо сказал:

— На мину не нарвись, а то столько добра пропадет!

Зверев повесил вещевой мешок за спину, и в нем звякнуло стекло. Крякнул:

— Звук знакомый и приятный! Как бы не разбить бутылки… — Истово перекрестился. — Господи, спаси и помилуй! Авось с Божьей помощью проползем. Да, кажись, они и не ставили мины со стороны оврага…

Соколов усмехнулся:

— Сейчас выясним.

— Разведчики вчера ходили, говорят: «Копошения не видно было!» Да чего там думать, коли собрались! Авось пронесет! — И опять перекрестился.

Соколов подумал: «Как мы, русские, любим действовать на авось, и Господь, словно снисходительно улыбаясь, помогает нам!» Спросил:

— Свои стрелять в нас не будут?

— Кто их знает, — равнодушно сказал Зверев. — Вроде бы не должны.

Соколов поторопил:

— Скоро начнет светать, следует торопиться.

Они двинулись вперед, к колючей проволоке, к минному полю, к вражеским окопам и страшной неизвестности.

От наших блиндажей и окопов, вырытых на скате лесистого холма, до колючей проволоки было саженей около трехсот.

Проволока проходила с нашей стороны, тянулась по краю бесконечного оврага. Внизу, в пахучем сумраке, журчала речушка, переполнявшаяся весной и мелевшая летом. Дно ее было изрядно заболочено, засыпано гниющими деревьями и листвой.

Ходоки на вражескую сторону сделали себе удобство — проложили в овраге, между склонов, толстую осину. Было важно выйти именно к этой переправе.

Зверев указал рукой на слабо белевшие в молочном тумане четыре сросшиеся березы, сдавленным голосом произнес:

— Господин полковник, нам надо на них держаться, там переправа.

— А где наши часовые?

Зверев пренебрежительно махнул рукой:

— Вон, справа, в том ольшанике, шалаш, дрыхнут небось. Особо тут никто не охраняет. Окликнет, так отзовемся, пообещаем чего-нибудь от германцев принести. Осторожней, тут воронка глубокая, ветвями засыпана, левей держите.

Они споро пошли вперед, перелезая через срезанные снарядами деревья, обходя воронки. Лес заканчивался. Когда поравнялись с ольшаником, оттуда, позевывая, вышел помочиться солдат. Увидав нарушителей границы, лениво повернул голову и, не прекращая важного дела, недовольным заспанным голосом буркнул:

— Куда претесь?

Зверев наигранно-весело произнес:

— Да вот, браток, немцы пригласили чай попить! Мы тебе принесем чего-нибудь…

Часовой закончил свое дело. Теперь, окончательно пробуждаясь, быстро нырнул в ольшаник и появился уже с винтовкой. Направил штык:

— Поворачивай оглобли! В деревню свою вернешься, с девками за околицу гулять пойдешь. — Уже со злобой: — Кому сказано, вертайтесь обратно, стрелять буду. Ишь, дезельтиры проклятые, родину продали… А еще охвицеры!

Зверев стал уговаривать часового:

— Ну, земляк, не кобенься, пропусти!

— «Пропусти» у Маньки промеж ног живет, а тут соображай, линия фронта. Совесть иметь надо! Повадились к врагам Отечества, как к теще на блины, ходить… Неужели не стыдно? А?

— Стыдно! Только мы тебе махорки отсыплем.

Часовой заворчал:

— Не «отсыплем», а давай сколько при себе есть. Нас двое, напарник в шалаше вздремнувши. Меня за вас, оглоедов, взгреть могут. Какой табак у тебя?

— Моршанский самосад. Крепкий, затянешься, уши трубочкой свернутся.

Часовой взял заскорузлыми грязными пальцами пачку, с кислой миной понюхал, пошевелил волосатыми ноздрями, чихнул, сплюнул и молча убрал махорку в карман. Вдруг насторожился:

— А чего у тебя в мешке звякает, а? Водочка?

Соколов взъярился:

— Дубина стоеросовая, что в мешке — не твоего скудного ума дело. Схапал табак — и молчи. Пошел вон!

Солдат не обиделся. Он по-хозяйски распорядился:

— Проходь, только до нашей смены вертайтесь взад. И чего-нибудь от германцев принесите, по-христиански делиться положено. И ругаться тута нечего. Поняли?

— Поняли! — Зверев заторопился вперед, увлекая за собой Соколова.

Часовой вслед окликнул:

— Эй, слышь, держи во-он на те березы, что сросшись… Там нижний ряд проволоки откушен, как раз по земле проползете. — Повторил строго: — И до смены караула возвращайся!

Они вышли на высохшее травяное болото. То тут, то там тянулись тонкие березки да торчали кусты. Понизу стелился густой, хоть ладонями загребай, туман. Громко квакали лягушки. Хорошо пахло мятой. Место было открытое. Из-под ног то и дело с шуршанием выскакивали серые перепелки.

Зверев наклонялся, собирая из гнезд мелкие перепелиные яйца, ломал тонкую скорлупку и с наслаждением выпивал.

Вскоре они вышли к оврагу. Здесь, поверху, между хорошо врытых столбов, тянулась в три ряда и еще крест-накрест колючая проволока.

Зверев, опасливо нагибаясь, прошептал:

— Идите сюда! Нижний ряд колючки снят, а эту я… — Он взял положенную кем-то толстую, с исцарапанной корой палку, подсунул ее под нижнюю проволоку и приподнял.

Соколов, вминаясь в пахучую траву, пополз вперед, чувствуя на спине касание колючки. Оказался на другой стороне, сел на землю, улыбнулся:

— Тебе помочь, Володя?

Тот махнул рукой и, шустро действуя локтями, прополз под проволокой. Шепнул:

— Осторожней, склоны очень скользкие! — Голос его дрожал.

Цепляясь за кусты, выворачивая сапоги, заскользили вниз. Наконец спустились к поваленной осине. Первым пошел Соколов. Дерево шаталось, тряслось, ветви мешали ходу. Но Соколов, согнувшись, перешел на другую сторону. Протянул руку:

— Проходи!

И вот с некоторым трепетом душевным они поднялись наверх — на вражескую землю. Зверев поскользнулся, бутылки громко звякнули. Соколов строго сказал:

— Не разбей!

— Может, лучше выпьем? Все легче будет. — Звереву жалко было отдавать немцам водку. — Да с этих паразитов и хлеба достаточно!

Соколов коротко изрек:

— Цыц!

И этот вопрос больше не обсуждался.

Зверев вытащил откуда-то из-за пазухи относительно белого цвета полотенце и, махая им над головой, отважно пошел вперед.

Перед ними простиралось голое поле, израненное воронками, с брошенными окопами, с ухабами и рытвинами.

Впереди, шагах в двухстах, виднелись блиндажи, на горизонте в призрачном тумане в первых лучах солнца угадывалась кайма дальнего леса. Справа, возле орудий, шевелились, видимо, артиллеристы.

Зверев, поправив рюкзак за спиной, рассмеялся:

— Господин полковник, немцы ждут нас, как детишки Деда Мороза в Рождество Христово. — Он еще разок-другой махнул полотенцем и повесил его на плечо.

Первое напряжение прошло. Немецкий охранительный пост находился у ближайшего блиндажа, навстречу никто не сделал ни шага.

Угадав мысль Соколова, Зверев объяснил:

— Голодные, паразиты, но гордые. Посмотрите, как с нами, своими кормильцами, держаться высокомерно будут.

Немцы улыбались, глядя на приближающихся врагов. Они загалдели:

— О, русиш, зер гут!

Зверев весело проговорил:

— Гутен морген, камрад!

Немцев это обращение весьма потешило. Они со смехом повторяли:

— Я, я, «камрад»! — Их взоры были устремлены на вещевой мешок.

Но особое любопытство у них вызвал Соколов. Его гигантский рост, дорогого сукна офицерская шинель, выправка, властное и мужественное выражение лица приковывало внимание и вызывало в немцах уважение.

Соколов обвел немцев стальным взглядом. Они стихли, перестали галдеть. С великолепным берлинским произношением строго произнес:

— Кто из вас старший по званию?

Все оторопели. Вперед выскочил невысокого роста — ниже Соколова на две головы, круглый как шар, капрал. Приложил палец к фуражке, четко выкрикнул:

— Капрал Вернер! Позвольте доложить: наш командир обер-лейтенант Герхард фон Рихтхофен находится в офицер-клубе.

Соколов сказал:

— Сбегайте, капрал, за ним. Скажите, что у меня нет времени ждать его.

Потрясенный, капрал промямлил:

— Как прикажете доложить о вас?

— Никак! Кру-гом! Бего-ом марш!

Капрал с места сделал рывок.

Обер-лейтенант Герхард фон Рихтхофен всю ночь провел в офицер-клубе. Сейчас он наслаждался третьей бутылкой пива, которое сегодня ночью доставили на фурах.

Собственно, пиво выдали по одной бутылке на старшего офицера, но Герхард был, по собственному мнению, замечательным мастером картежных игр, и две бутылки ему достались в качестве трофея.

Однако радость эта была совсем малой по сравнению с тем поражением, которое он потерпел в преферанс. Играть сели сразу после ужина, около восьми часов, и закончили лишь в три, на рассвете. Обер-лейтенант проиграл четыре тысячи казенных денег и еще остался должен больше шестисот марок. Отдать деньги было делом офицерской чести, но взять их было просто негде.

Офицеры сидели за общим столом, говорили о женщинах, рассказывали анекдоты и врали, как всегда, о любовных и военных подвигах. В свою очередь, Герхард, малость захмелев, мечтательно произнес:

— Дорого я отдал бы за бутылку шнапса! Истинное блаженство от трех бутылок пива можно получить, только смешав их со шнапсом. Вот когда кончится война и я вернусь в свой родной Данциг… — Но обер-лейтенант осекся, потому что опять вспомнил, что не позже послезавтрашнего полудня должен раздать подчиненным месячное жалованье. И Герхард стал думать о том, что следует разом порвать со всеми мучениями — пустить пулю в висок.

Но тут ему на память пришла страшная картина: в марте застрелился штабс-фельдфебель Функель. Ему написала жена, что ушла к другому, и просила забыть ее навеки. Несчастный уединился в кабине туалета, сел на крышку унитаза и тоже стрелял в висок. Всю верхнюю часть черепа разворотило, мозги вылетели на пол и валялись розовым скользким студнем.

Вдруг пронзила мысль: «Почему я подумал „тоже стрелял“? Я уже свыкся с мыслью о самоубийстве? Услышав звук выстрела, все сбегутся, увидят мое еще теплое тело, все начнут жалеть меня… А почему меня будут жалеть? Штабс-фельдфебель был отличным парнем, его любили товарищи по полку, но никакой особой жалости его смерть не вызвала. Все так же, как всегда, ели с аппетитом в столовой, смеялись, играли в карты… Ничто не изменится в мире, когда я погибну. Люди холодны, равнодушны».

Офицеры расходились, пора было вздремнуть перед побудкой, но он боялся уходить, боялся остаться в одиночестве.

Герхарду фон Рихтхофену хотелось плакать. Прикрыв рукой глаза, он стал молиться: «Господи, прости мою дурную страсть к картам. Много раз я обещал Тебе бросить играть, но каждый раз дьявол словно подталкивал меня под локоть, и я сдавался. Господи, помоги мне последний раз выкрутиться, и я никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах играть не сяду!» И он почему-то снова припомнил окровавленную голову штабс-фельдфебеля, но воображение нарисовало несчастного с головой… самого Герхарда. От ужаса между лопаток пробежали мурашки.

Жуткие воспоминания были прерваны влетевшим в клуб капралом Вернером. Тот подбежал к столу, приложил палец к фуражке и срывающимся голосом выдохнул:

— Господин обер-лейтенант, с русской стороны пришел немецкий офицер, за ним ординарец притащил тяжеленный рюкзак. Господин обер-лейтенант, немецкий офицер очень просит вас срочно прибыть, потому что он, придя с русской стороны, куда-то опаздывает.

Герхарду было настолько плохо, что не хотелось двигаться. Он лениво протянул:

— Капрал Вернер, скажи этому офицеру, что я занят. Если я ему нужен, пусть он сам придет сюда.

Капрал засуетился:

— Господин обер-лейтенант, это такая важная птица, что… не знаю как сказать, но лучше к нему вам самому прийти. Он в шинели русского офицера, но мне, господин обер-лейтенант, кажется, что это генерал, не меньше. Позвольте напомнить, что рюкзак, по всей видимости, очень тяжелый.

Обер-лейтенант решил: «Надо идти!» Приятели с любопытством наблюдали за этой сценой. Герхард, желая сохранить в их глазах достоинство, еще некоторое время посидел на стуле, потом с не совсем естественным вздохом поднялся, кивнул:

— Господа офицеры, простите, служба ждет меня! Да и пора малость вздремнуть. — И неторопливым шагом журавлиных ног направился к выходу.

За дверями он значительно прибавил ходу, на лету задавая вопросы семенившему за ним капралу Вернеру:

— Какой чин гостя? Как зовут? Что в рюкзаке?

Капрал задыхался от быстрой ходьбы. Ни на один вопрос ответить он не умел. Обер-лейтенант сгорал от любопытства: «Что за таинственный незнакомец мной интересуется? Может, до Бога дошла моя мольба, и незнакомец деньги даст в долг?»

Вскоре обер-лейтенант Герхард фон Рихтхофен увидал этого таинственного офицера в шинели без погон. Тот возвышался горой над окружающими, лицо его было величественно, а взгляд вгонял в дрожь.

Офицер направился к обер-лейтенанту. Он наступал на него, словно английский танк на германские позиции. Стало немного не по себе. Но человек вдруг слегка, совсем чуть-чуть, только кончиками губ, изволил улыбнуться и произнес:

— Простите за беспокойство, герр обер-лейтенант. У меня дело государственной важности. Пожалуйста, отойдем в сторону. Как говорят у нас в Пруссии, уши хороши лишь те, для которых наши слова угодны. Позвольте представиться — инспектор Военно-морского министерства России Семенов.

Обер-лейтенант от неожиданности икнул, что-то забормотал неразборчивое, а потом и вовсе лишился речи.

Офицер поспешил его успокоить.

— На самом деле, — прижал палец ко рту, — только ни одной душе не называйте моего имени — Эрих фон Бломберг, оберст, сотрудник секретной разведки Германии. — И протянул для пожатия два пальца.

— Герхард фон Рихтхофен, — дрожащим голосом отозвался обер-лейтенант.

Офицер изумился:

— Как? Вы из семьи фон Рихтхофен? Потомок славных ландскнехтов?

— Да, это так! — с удовольствием согласился обер-лейтенант.

Офицер продолжал вопрошать:

— Стало быть, вы родственник легендарного героя великой Германии аса Манфреда фон Рихтхофена?

— Доблестный Манфред — мой дядя! — скромно потупил взор обер-лейтенант и заалел от удовольствия. Про себя подумал: «Какой замечательный человек, сразу видно — настоящий германец!» Спросил: — Вы знакомы с моим дядей?

— Увы, мой друг! Но я могу оценить его подвиги, ибо сам время от времени летаю на аэроплане. Удовольствие несказанное, особенно когда на головы врагов сбросишь несколько бомб. Бомбы летят вниз, а враги разбегаются как таракашки. — И весело расхохотался. — Но, мой друг, перейдем к делу. Я рад вручить вам небольшую посылку. — Поманил пальцем Зверева. Тот поднес вещевой мешок. — Примите, сделайте одолжение, Герхард!

Герхард фон Рихтхофен заглянул в мешок и обомлел от удовольствия. В рюкзаке были уложены пять буханок ржаного хлеба, три банки говяжьей тушенки, круг хорошего сыра и — настоящая роскошь! — две бутылки померанцевой. Спросил:

— Но за какие заслуги?

— Это я конфисковал у русских. Надо поддерживать голодающих соотечественников.

Потомок ландскнехтов не выдержал, губы его задрожали, он прижал руку к сердцу:

— Большое, большое спасибо, герр фон Бломберг! Вы очень щедры. Чем могу служить?

— У меня, Герхард, два дела к вам. В Берлине живет близкий мне человек. — Изобразил смущение. — Признаюсь вам, это дама, горячо любимая дама. Я очень волнуюсь за ее жизнь. Могу ли я послать ей через вас письмо?

— Разумеется!

— Но письмо сердечное, сугубо личное. Мне не хотелось бы, чтобы военная цензура читала его, тем более что оно, — заговорщицки подмигнул, — никаких тайн, кроме любовных, не содержит.

— Не сомневайтесь, герр фон Бломберг! Счастливый случай: нашему полковнику Цагелю вчера оторвало ногу — русские с аэроплана бросали бомбы, вот и лишили его ноги. Это был какой-то ужас. Ас внезапно появился со стороны запада. Шел на бреющем полете, брюхом вершины деревьев задевал. Кое-кто первоначально подумал, что это наш аэроплан. Ворота склада как раз были раскрыты — распределяли боеприпасы, развозили по артиллерийским полкам. Бомба русских влетела в склад, как мяч в футбольные ворота. Взрыв был такой силы, что земля закачалась. Погибло около сорока человек, раненых около сотни. Фугасы взрывались, разлетались в стороны, поражая все живое. Казалось, что пришел конец света. Вот тут-то осколком ранило полковника Цагеля. Сегодня в одиннадцать часов на аэроплане его вывозят из фронтовой зоны в тыл. На лечение он отправится в Берлин. Я попрошу его, пусть письмо передаст адресату с нарочным.

— Пожалуйста, но только самой фрейлейн — в руки! Если послание попадет к мужу, он очень огорчится, а это — генерал, достойный человек, его покой нам следует охранять. — Соколов протянул письмо.

Герхард загоготал во всю глотку:

— А вы шалун! Поздравляю…

На конверте был написан берлинский адрес Веры. Соколов знал, что письмо это будут читать и перечитывать, поэтому его содержание он продумал с особой тщательностью, а его строки дышали немецкой сентиментальностью:

«Мой друг, мой ангел! Только теперь, расставшись на время с тобой, я впервые в жизни понял, что это такое — неизбывная горечь разлуки. Есть ли миг, когда бы я не мыслил о тебе? Есть ли секунда, когда твой манящий образ не стоял бы предо мной? Ты всегда в моем сердце, в моем воспаленном воображении. Страсти разрывают мое страдающее сердце, жажда обладания снедает меня. За час свидания с тобой я отдал бы все земные сокровища.

Надеюсь после выполнения задания, если не сложу голову за нашу прекрасную Германию, вновь оказаться в фатерланде. Я приеду в дорогой сердцу каждого немца Берлин. Мы, подобно Ульрихе и рыцарю Фердинанду, возьмемся за руки, пройдемся по Унтер-ден-Линден, свернем на Фридрихштрассе, замрем в почтительном восторге пред памятником великому Фридриху II. Мы будем петь и веселиться, мы будем праздновать нашу победу. Мы будем пить за славного и непобедимого императора Вильгельма. Мы сольемся в страсти нежной, чтобы девять месяцев спустя родился будущий герой фатерланда.

Как легендарная Семела тает в объятиях Юпитера, так ты, ангел, таешь в моей душе. Мое божество! Я знаю твою примерную бережливость. Однако не скупись, щедрой рукой вознагради того, кто принесет тебе письмо. Передай фронтовой привет всем родственникам, сослуживцам из министерства и друзьям.

Любящий тебя Эрих фон Бломберг».

Отправляя это письмо, Соколов преследовал две цели: войти в доверие к обер-лейтенанту и известить Веру о своем пребывании на вражеской территории. Последнее могло пригодиться.

Герхард спросил:

— А еще какое дело ко мне, Эрих?

Соколов проникновенно заглянул в лицо Герхарда и душевно произнес:

— Мы, немцы, очень преданы родине и своим близким. Мне надо навестить мою старую тетушку Паулину, которая все свое громадное состояние завещала мне. Она живет в Карлсбаде. Теперь она серьезно больна и вряд ли долго протянет. — Гений сыска сделал такое грустное лицо, что можно было подумать: тетушка в жутких муках скончается к сегодняшнему ужину. — Я хочу посмотреть, что происходит в ее доме и двоюродный брат-пьяница не заставил ли тетушку Паулину переписать завещание на себя. От этого негодяя можно ждать любой мерзости.

Герхард торопливо заговорил:

— Дорогой Эрих фон Бломберг! Согласен, что теперь родственники пошли ужасные, а завещание богатой тетушки — это очень серьезно. Скажите, что надо, и я все для вас сделаю.

Соколов с печалью произнес:

— Спасибо, дорогой Герхард! Вот что такое голубая кровь и благородное сердце, вы понимаете чужие страдания. Мне, собственно говоря, многого не надо. Я хотел бы с вашей помощью, Герхард, преодолеть прифронтовую полосу и чтобы меня, как после тяжелого ранения, с соответствующими документами посадили в санитарный вагон, идущий в Нижнюю Австрию.

Герхард глубоко задумался, медленно произнес:

— Это не так-то легко… Но вы — немец, вам нечего бояться патрулей.

Соколов живо возразил:

— Вот и ошибаетесь! Я ведь знаю, как такие дела делаются. Загребут, посадят под замок на воду и хлеб…

— Хлеба сейчас нет! — вставил слово Герхард.

— Вот-вот! Посадят на одну воду, продержат без допросов неделю, потом разберутся, извинятся и выпустят, да я дело упущу! Мне эти приключения совсем напрасны.

— Да, я согласен с вами, герр оберст. — Герхард задумчиво почесал кончик длинного, весьма румяного носа и упрямо повторил: — Очень опасно вас тайком провозить через всю прифронтовую линию — шестнадцать километров!

Соколов махнул рукой:

— Всего-то? Разве вам не греют душу пять тысяч марок?

Герхард крякнул и теперь уже почесал чисто выбритый кадык.

— Пять тысяч?

— Так точно. Нас, разведчиков, фатерланд обеспечивает денежным довольствием сполна.

— Довод сильный! — Теперь Герхард почесал бровь, подумал: «Такой удачи больше не будет!» Решительно произнес: — Лошадь с телегой я достану, наложим сена, вас — под сено…

Соколов запротестовал:

— Немецкому оберсту-разведчику не пристало в сене прятаться.

— Но нужны соответствующие документы…

— У меня есть офицерское удостоверение.

— Этого мало. Требуются справка о ранении, направление из полевого госпиталя в тыловой…

Соколов ждал этого момента. Он хитро подмигнул:

— У меня сейчас созрел гениальный план. Вы можете достать в медчасти полка предписание об эвакуации с переднего края оберста Эриха фон Бломберга? Пусть напишут: проникающее ранение в области брюшины и все такое прочее.

Герхард потер ладони:

— Без особых проблем! Главный врач Александр Шестаковский — гениальный хирург, а по призванию мой собутыльник и партнер по картежу. — Хохотнул. — При необходимости он может выдать справку о том, что вы погибли геройской смертью на поле битвы. — Вздохнул. — Но ему придется денег дать…

— Из этих пяти тысяч! — уточнил Соколов, и тут же у него созрела мысль. — А ваш Шестаковский может мне сделать надрез и перебинтовать? На всякий безопасный случай…

Герхард воскликнул:

— Сейчас же идем к этому великолепному еврею. В своем деле он король. Вам ведь нужно время прийти в себя после этой небольшой, но все-таки операции? Так что самый раз именно сейчас. Кстати о «пустяках»: когда я деньги получу?

— Как только меня разместите в санитарном вагоне на станции в Сольцах — тут же обогащу вас.

Герхард задумчиво подергал себя за ухо.

— Отсюда Сольцы около шестнадцати километров, почти час езды. Прекрасно!

Соколов заверил:

— А после нашей скорой победы, обер-лейтенант, разыщите меня, и я представлю вас к награде — за служение великой отчизне.

Герхард прижал руку к сердцу:

— Я сердечно признателен! Но сначала я обязан выполнить свой бескорыстный долг перед фатерландом. Идемте в полевой госпиталь. Они там давно киснут без дела. Шестаковский сделает вам операцию и справки подготовит.

Через несколько минут, обнажив могучий торс, Соколов лежал на операционном столе. С копной густых курчавящихся волос, со всех сторон выбивавшихся из-под шапочки, Шестаковский вогнал в брюшную полость богатыря шестьдесят граммов новокаина. Затем, немного выждав, скальпелем сделал минимальный разрез, обработал рану и тщательно забинтовал, заверил:

— Теперь таки вас никто не отличит от смертельно раненного. Я ведь вас отлично понимаю: воевать никому не хочется. — Выкатил красивые и темные, как вифлеемская ночь, глазищи. — Только, господа офицеры, в случае какого гембеля обо мне, очень прошу, ни-ни!

Соколов, поднимаясь со стола, мрачно пошутил:

— Александр, сейчас же напишу рапорт на имя императора!

Шестаковский поморщился:

— У вас ужасные шуточки!

Соколов протянул деньги:

— Здесь пятьсот марок. Еще столько же пришлю с Герхардом.

— Очень большое спасибо. За такой гелд я готов изрезать всю армию кайзера, включая его самого, но уже бесплатно. — Засмеялся. — Это я так шучу. А вы, господин оберст, обязательно отдохните на кровати. Все-таки наркоз… Справки я вам сегодня подготовлю.

Герхард, нежно поддерживая Соколова под локоть, провожал его к передней линии обороны. Он задушевно объяснялся:

— Эрих, вы, наверное, знаете эту варварскую страну — Россию. Здесь дороги похожи на стиральную доску. Легче в Германии проехать десять километров, чем в России полверсты. Я очень сожалею, герр оберст, но вам, после нынешней болезненной процедуры, придется потерпеть тряску. Итак, когда вы желаете совершить бросок на запад?

— Хоть завтра ночью.

— Договоримся: сегодня я достаю справки, завтра отвожу вас в Сольцы…

— Сажаете в санитарный вагон, — подсказал Соколов.

— И получаю свои пять тысяч. Правильно?

— Так точно, обер-лейтенант Герхард фон Рихтхофен!

Герхард, как всякий игрок, в деньгах нуждался постоянно. Он ласково взглянул на Соколова:

— Вас, дорогой Эрих, сам Бог мне послал!

— Рад сделать праздник для племянника героя Германии!

— Нам следует выехать затемно. Меньше патрулей, и пражский поезд отходит без чего-то шесть утра. Приходите завтра ровно в три часа ночи. Я разместился в крайнем блиндаже, тот, который справа, возле поваленного тополя…

— Это рядом с кустами рябины.

— Нет, бузины.

— Пусть, Герхард, будет по-вашему, это кокосовая пальма.

— Я предупрежу часового, он разбудит меня. А себе оформлю на завтра увольнительную.

— Решено!

Соколов чувствовал, что немец хочет еще что-то сказать, но не решается.

Герхард действительно хотел обратиться к новому знакомому с просьбой. Как нарочно, сегодня вечером в офицерском клубе ожидалась большая игра. Ждали новых, только что прибывших из тыла игроков-офицеров. Герхарду очень хотелось играть. Он помялся и, глядя куда-то в сторону, умоляющим тоном проговорил:

— Простите, Эрих! У меня сейчас такие несчастные обстоятельства… Одним словом, если вас не очень затруднит… Можно получить задаток? Совсем небольшой, марок пятьсот, а?..

Соколов тоном монаха, наставляющего собрата по рясе, который попросил деньги на бордель, с укоризной произнес:

— Ваша просьба, сударь, неуместна. Карты — изобретение дьявола, затягивающее человека в адовы тенета. Апостол Марк заметил… Впрочем, я с собой деньги не ношу. Завтра получите все сполна. В Сольцах лежат эти деньги. — Поинтересовался: — А утром, когда буду пробираться к вам, на мину не налечу?

— Приказ из штаба армии — минировать всю переднюю линию обороны глубиной тридцать метров.

Соколов проявил осведомленность:

— Прежде ставили мины только против английских танков.

— Мин наделали столько, что их на несколько войн хватит — три миллиона штук. Война идет к концу (Господи, скорей бы!). Мины девать некуда. И вот теперь приказ — ставить противопехотные против русских. — Вздохнул. — Они ведь в своих штабах не знают, что солдаты тут пухнут с голоду и что нас подкармливают русские солдаты. Ну, поставим мины, а кто хлеб носить будет? А нам продуктовая подкормка ой как нужна! Сами не кормят и русским хотят запретить. Смешно! Так что на моем участке мины пока не ставили, идите смело. Чтобы вам легче было отыскать меня в ночной тьме, я прикажу разжечь костер, прямо на него, Эрих, держите. — Пристально взглянул на Соколова. — Русские когда начнут наступление на нашем фронте?

Соколов туманно отвечал:

— Разно судачат! Да русское начальство, кажется, само не знает. На Юго-Западном фронте увязли, где им на вашем фронте наступать! Так что минированные поля здесь долго не понадобятся… — Взглянул на карманные часы, заторопился. — Э, как время быстро бежит! Пора обратно. А то придется в штабе объясняться в любви… До завтра!

Герхард долго жал Соколову руку и уверил:

— Не сомневайтесь, ваше письмо в ближайшие дни будет доставлено по адресу.

И гений сыска вместе со Зверевым устремился на свою сторону.

Солнце, не замутненное облаками, поднялось выше сосен. Болотный туман рассеялся. На высоком небе, словно легкие перышки, повисли прозрачные облака. Не умолкая, разноголосо гомонили птицы. И воздух был напоен сказочным, небывалым ароматом трав и цветов. Хотелось всех любить, всем делать добро, но люди продолжали убивать друг друга, стремились отнять самое дорогое, то, что дает только Бог, — жизнь.

На другое утро все произошло так, как намечалось. Соколов ровно в три часа, когда раннее солнце не успело подняться, когда в воздухе висела густая мга, тайком, чтобы не заметили часовые, направился к колючей проволоке. Еще у себя в блиндаже он надел роскошный мундир с аксельбантами, с погонами германского оберста.

На немецкой стороне ярко горел большой костер. Соколов направился в его сторону. Часовые его не заметили, ибо дрыхли в шалаше. Соколов отыскал знакомый лаз под колючей проволокой. Гений сыска перебрался на другую сторону сырого оврага и оказался у блиндажа Герхарда.

Герхард позевывал и пошатывался. Третью ночь кряду он не высыпался. Сегодня он всю ночь играл в вист и продул триста марок, которые взял в долг у разбогатевшего доктора Шестаковского. Увидав Соколова в форме оберста, Герхард изумленно проговорил:

— Как вам идет форма, сразу видно породистого немца! — Он полез в карман гимнастерки, вынул оттуда свернутую вчетверо бумагу. — Держите, Эрих! Доктор Шестаковский снабдил вас эвакуационной справкой… В области левой грудины проникающее ранение. Печать, подпись. Все как положено. Заломил жуткие деньги. — И для чего-то еще раз соврал: — Он тоже проигрался.

Соколов развернул бумагу. На бланке военного госпиталя номер такой-то было напечатано на ундервуде:

«Справка

У больного Эриха фон Бломберга, оберста 18-го полка Третьей армии Восточного фронта, 1875 года рождения, при поступлении в госпиталь диагностировано проникающее пулевое ранение брюшной полости. В экстренном порядке 15 июня 1917 года под наркозом хлороформа произведена операция лапоротомия. Операционный диагноз: ранение печени с повреждением тканей, в которых находилась пуля. Наблюдалось незначительное кровотечение из этой области.

Операция прошла успешно. Пуля удалена, наложены швы на рану печени. Кровотечение остановлено. Выздоровление идет успешно, но осложняется хроническим колитом. Больному рекомендовано двухнедельное лечение термальными источниками в Карлсбаде.

Главный врач госпиталя Восточного фронта

майор Александр Шестаковский».

Соколов сказал:

— Справка хорошая! За усердие добавлю для доктора еще пятьсот марок.

Герхард подумал: «Прекрасно, но с этого еврея хватит и того, что он уже получил». Не удержал счастливую улыбку и с легким поклоном ответил:

— Очень признателен! Доктору Шестаковскому ваша щедрость будет приятна. Пройдемте к конюшне, господин оберст!

Получивший соответствующий приказ, конюх, молоденький, с кривыми ногами, узкоплечий солдатик, как раз заканчивал впрягать в телегу лошадку.

Увидав оберста, оставил свои занятия, вытянулся в струнку.

Соколов милостиво сказал:

— Занимайтесь своим делом.

Конюх подбросил в телегу свежего сена, сверху постелил волосяной матрас, на него — чистую простыню, в изголовье положил подушку. Подсадив господ офицеров, конюх вспрыгнул на край телеги, свесил ноги в пропыленных, стоптанных с внешней стороны сапогах, дернул вожжи, чмокнул губами, лошадка потянула, засеменила и перешла на обычный широкий и спорый шаг.

Солнце еще не взошло, но восток окрасился рдяным, огненным цветом. Небо было удивительно чистое, предвещая теплый солнечный день. Загомонили тысячи птиц. Воздух, напоенный запахом трав, стал густым, чуть дурманящим. Соколов раскинулся на матрасе, то и дело взмахивая руками, — вокруг зудели полчища комаров.

Герхард кивнул на сидевшего к нему спиной возчика и красноречиво прижал палец к губам: «Лишнего не говорим!»

Дорога тянулась в гору среди густого орешника и ольхи. Справа на развилке виднелся полосатый шлагбаум, возле него стояли патрульные — ефрейтор с двумя солдатами. Возчик натянул вожжи, останавливая лошадку.

Герхард рявкнул:

— Чего дорогу перегородил? Поднять шлагбаум!

Ефрейтор почтительно взял под козырек, овечьим голосом протянул:

— Господин обер-лейтенант, предъявите документы!

Герхард лениво сквозь зубы ответил:

— Пошел ты в…

Ефрейтор взял под козырек:

— Слушаюсь! — Кивнул солдатам. — Поднять…

Патрульные освободили дорогу и тоже приложили руку к козырьку. Дорога пошла со спуска, и лошадка побежала быстрей.

Соколов лежал, раскинувшись на спине на простыне. Он спросил:

— Почему вы послали ефрейтора в детородный орган?

Герхард рассмеялся:

— А разве вы, господин оберст, не сделали бы того же? Это теперь в России рядовой имеет право и документы у генерала потребовать, и в лицо офицеру плюнуть. Германский народ подобного никогда не допустит! Мы можем проиграть войну, но всегда уважаем субординацию и унижать цвет нации — офицерство — никогда не позволим.

Соколов охотно согласился:

— Каждый сверчок должен знать свой шесток — так говорят русские, но иногда поступают вопреки своей поговорке.

На горизонте показалась гора, густо поросшая лесом. Герхард с гордостью, словно сам был причастен к этому событию, сказал:

— Готовим сюрприз для русских. Почти на вершине устанавливаем невиданное прежде дальнобойное орудие. Оно стреляет на двадцать километров. Каково?

Соколов равнодушно произнес:

— Вряд ли!

— Почему «вряд ли»?

— Потому что таких пушек не бывает.

Герхард от досады аж скрипнул зубами:

— Как не бывает, когда я сам это чудовище видел! Производство Круппа. С бригадным генералом Функом инспектировать ездили. Снаряды выше человеческого роста. Это ваше счастье, фон Бломберг, что вы убрались оттуда. Не завидую русским, которые попадут под обстрел нашей пушки.

Соколов подумал: «Как сообщить Джунковскому? Впрочем, как германцы бабахнут, сам догадается!»[2]

Впереди забелели крыши домов, показался золоченый купол церкви. Герхард пояснил:

— Это Ярцево. Такие замечательные тут бабешки, германскому офицеру ни одна не отказывает. Мы порой набеги сюда совершаем. Может, господин оберст, сейчас желаете проверить силу объятий русских красавиц? У меня тут есть знакомая — пышная и сладкая, как рождественский торт. Мы быстро управимся, как говорит мой фельдфебель: «Раз — туда, два — обратно, три — в казарму!» Ха-ха! Не волнуйтесь, на поезд не опоздаем… Пока красавицы в постельках лежат. А?

Соколов ответил кратко:

— Не желаю!

Герхард согласился:

— Ну конечно, тяжело раненному оберсту не до любовных развлечений. Надо признаться: русские женщины очень хороши собой, дородней наших. Я на обратном пути непременно загляну сюда на часок. — Вдруг рассмеялся: — Только из карманов надо все куда-то прятать — очистят как липку и ничего потом не найдешь.

Соколов откликнулся:

— Тем более нынче вам будет что прятать!

Герхард со слезой в голосе произнес:

— Теперь я покончу со своей несчастной страстью — игрой в карты. Жулить я не могу, а по-честному выиграть невозможно. Э, вон и пост! Кто сегодня дежурит? Вижу, толстопузый капрал Отто Фриче. Такой зануда!

На перекрестке с обеих сторон были опущены шлагбаумы. Тут же стоял небольшой бревенчатый дом, некогда обслуживавший местных выпивох, — трактир. Теперь немцы разместили здесь свой пост. В землю был воткнут большой щит, на котором белой краской намалевали грозное «Halt!».

Возчик привычно завел лошадку на обочину.

— Тут не пошлешь постовых куда подальше, тут надо объясняться! — Герхард соскочил с телеги, отряхивая галифе от налипшего сена, поправил портупею. Он скрылся в патрульном домике.

Соколов продолжал лежать в телеге. Закрыв глаза, он думал: «Ведь этот Герхард вполне может выдать меня, за что получит десятидневный отпуск на родину. Может, но не выдаст — ему деньги гораздо нужнее отпуска. Вот если бы он знал, что деньги не в Сольцах, а в моем поясе, тогда моя жизнь повисла бы на волоске».

Соколову захотелось спать. Сквозь слипающиеся веки он увидал, как из домика вышел на порог квадратного вида старик фельдфебель с лицом бульдога. Герхард что-то говорил ему, показывая на Соколова. Фельдфебель согласно мотал головой. Потом сошел с крыльца и направился к Соколову. Приложил два пальца к козырьку:

— Простите, герр оберст, я должен проверить ваше эвакуационное предписание…

Соколов, громко издавая болезненные стоны, влез в нагрудный карман, достал бумагу и протянул фельдфебелю. Тот развернул ее, натянул на нос круглые очки, шевеля губами, прочитал текст и вернул:

— Все в порядке, господин оберст! — Махнул рукой. — Проезжайте! — И вновь скрылся в домике.

Снова заскрипела телега. Пахло конским потом и скошенным сеном. Соколов уснул.

Гений сыска пробудился от звука, который он любил с детства, — от паровозного гудка. Приятно пахло дымком, короткие гудки подавал маневровый паровозик, у платформы стоял готовый поезд, последним вагоном к которому был прицеплен санитарный.

По платформе беспрерывно в обоих направлениях двигались люди, переругивались; дежурный в фуражке с красным околышем и с фонарем в руках что-то доказывал чумазому машинисту, высунувшему голову из окошка кабины. Смазчик с длинноносой лейкой шел вдоль состава, заливая в бухты масло. Молоточками по колесам стучали осмотрщики. Электрик подошел к хвостовому вагону, влез на открытый тамбур. Водокачка хлестала толстую струю — заливала нутро паровоза.

Из трех отцепленных и подогнанных к громадному пакгаузу товарных вагонов разгружали большие деревянные ящики и ставили их в конские фуры, ждавшие своей очереди прямо на перроне. Чуть в стороне, около громадного пакгауза, тоже выстроилась очередь телег и фур, и здесь тоже шла погрузка. Соколов подумал: «Немцы готовятся к нашему наступлению, боеприпасами запасаются. — С завистью подметил: — Однако сколько порядка во всем, это не тот хаос и не те ужасы, что творятся на железных дорогах России».

У входа на перрон бдел военный патруль, проверял пассажиров.

Телега с раненым оберстом их не заинтересовала.

Герхард решительно прошел к санитарному вагону, перекинулся несколькими словами со стоявшим у ступенек субтильным человеком в белом халате, с хрящевидным крючковатым носом, похожим на клюв орла, и в офицерской фуражке. Тот посмотрел в сторону телеги, на которой лежал Соколов, согласно закивал головой.

Герхард вернулся к Соколову, сказал:

— Господин оберст, берите палочку, и я помогу вам сесть в санитарный вагон. Вот так, осторожно! Ваше ранение еще не зарубцевалось. Начальник санитарного вагона, медицинский лейтенант Эмиль Кольвиц, уважая ваши боевые подвиги на благо фатерланда, выделил для вас отдельное купе. Правда, эта забота стоит денег. — Поднялся на цыпочки, задышал в подбородок. — Дайте ему двести марок. Зато вы будете обеспечены до места прибытия в Прагу усиленным горячим питанием.

Они поднялись в санитарный вагон. Здесь пахло йодом, камфорой, человеческими испражнениями и еще чем-то тяжелым. Лейтенант Эмиль Кольвиц указал на купе:

— Размещайтесь, господин оберст! Купе с душем, двухместное. Учитывая тяжесть вашего ранения, постараемся никого к вам не помещать. Наслаждайтесь покоем. И сразу же приготовьтесь к осмотру…

Герхард заволновался:

— Какой еще осмотр? У нас тяжелое ранение, нас осматривать нельзя…

Соколов дернул за рукав обер-лейтенанта, с любезной улыбкой обратился к Кольвицу:

— Я всегда подчиняюсь порядку, я готов!

Кольвиц, оправдываясь, объяснил:

— Были случаи, даже среди высшего офицерства, необоснованного оставления своих частей. Военное министерство ввело с первого июня порядок: все военнослужащие, за исключением генералов, подлежат тщательному осмотру. Для этого на всех эвакуационных железнодорожных пунктах существуют комиссии… — И покинул купе.

Соколов быстро снял мундир, Герхард повесил его в настенный шкаф.

Соколов лег на полку, и его ноги уперлись высоко в стену. Он сказал:

— Люблю железную дорогу, но спать тут крайне неудобно. Ноги хоть в окно просовывай!

В дверь раздался стук. Вошли трое, все в белых халатах. У первого, видимо старшего, коренастого, полностью лишенного шеи, так что казалось — голова растет из груди, было сытое и наглое лицо.

Кольвиц остался в проходе. К нему и обратился хриплым голосом старший:

— Эвакуационное предписание!

Кольвиц протянул сочинение доктора Шестаковского. Старший, видимо для сведения остальных, начал читать:

— Эрих фон Бломберг, оберст восемнадцатого полка Третьей армии Восточного фронта, так, проникающее пулевое ранение брюшной полости с повреждением тканей печени, в которых находилась пуля. — Поднял глаза на Соколова. — Вы из восемнадцатого полка? Какой счастливый случай! Вам знаком майор Пфендер? Это мой зять…

Соколов отрицательно помотал головой:

— Не имел чести быть знакомым…

— Странно, его знают все.

— А я не знаю! — упрямо повторил Соколов.

— Мой Пфендер великолепно играет на скрипке… Не вспомнили?

— Нет! — отрезал Соколов. — Зато я хорошо помню своего брата, Вернера фон Бломберга — генерала Генштаба Германии.

Старший хлопнул себя по лбу:

— Ах, я перепутал, зять не в восемнадцатом полку, а в восьмом. Ну-с, что тут еще написано? Операция произведена пятнадцатого июня. Пуля удалена, наложены швы. Больному рекомендовано двухнедельное лечение термальными источниками в Карлсбаде. — С завистью вздохнул: — Везет людям! За две недели в Карлсбаде я согласился бы, кажется, получить ранение в голову…

Соколов усмехнулся:

— В этом случае термальные источники вам не помогли бы!

Старший рассмеялся:

— Верно! Ну-с, батенька, покажите, что у вас тут. Кольвиц, разбинтуйте, да только осторожно, тут следы кровотечения…

Кольвиц стал осторожно разматывать бинты. Соколов дернулся и закричал таким ужасным голосом, что члены комиссии отпрянули к дверям. Старший выдохнул:

— Ну и звук… Такой мощный голос может быть только у здорового человека.

Кольвиц ласково произнес:

— Все, все, господин оберст! Больше не будет больно… Пожалуйста, коллеги, осмотрите рану, я обнажил ее.

Все трое дружно уткнули носы в работу Шестаковского, но мастер не подвел: рана была просто красавицей!

Старший удовлетворенно хмыкнул:

— Прекрасно-с! Вас, господин оберст, еще лечить и лечить хирургам надо, а вы уже желудком занялись…

Соколов сделал суровое лицо:

— Как писал Ницше, «желудок всему организму го-ло-ва!».

— Прекрасная точка зрения! — Старший подкрутил усы. — До свидания, счастливого выздоровления.

Комиссия удалилась, Кольвиц остался. Он заканчивал бинтовку. Усмехнулся:

— Это у него шутка такая, про зятя Пфендера. Вы поняли, он вас испытывал, он не хирург, он из контрразведки. Вбил себе в голову, что рано или поздно кто-нибудь ответит: «Ах, как не знать! Чудный человек!» Стало быть, по подложным документам едет шпион. Такого сразу под арест… Вот, забинтовал!

Соколов протянул двести марок:

— Это, доктор, вам на бинты и корпий!

— Спасибо! — В открытую дверь кому-то приказал:

— Для тяжело раненного господина Эриха фон Бломберга — два бразильских кофе! — и предупредил:

— Господа офицеры, до отхода поезда один час три минуты. — И закрыл за собой дверь.

Соколов влез в боковой карман, вынул увесистый сверток, обернутый газетой:

— Обер-лейтенант, ваш гонорар!

Герхард принял сверток, и руки его чуть задрожали. Сдавленным голосом произнес:

— Храни вас Бог, мой дорогой Эрих! Вы спасли мою честь и мою жизнь…

Вдруг Соколову пришла забавная мысль. Он вопросительно взглянул на обер-лейтенанта:

— Может, сыграть хотите, Герхард? Так сказать, прощальная гастроль?

Герхард набрал полные легкие воздуха, затем порывисто выдохнул. На его лице отразилось множество чувств, самого противоположного характера. Он отрицательно помотал головой:

— Нет, нет, не уговаривайте, мои руки никогда даже не дотронутся до… — Он оборвал фразу, голова перестала мотаться отрицательно и стала слегка покачиваться утвердительно. Он выдавил:

— И все равно колоды нет…

— Есть колода! — бодро отвечал Соколов.

Теперь голова Герхарда безвольно поникла. Так чувствует себя тот, кто решил спрыгнуть в ущелье с высоченного отвеса: от ужаса замирает дух, но отказаться от затеи нету сил. Он просительно посмотрел на Соколова:

— Если распишем только одну-единственную пульку, а?

— Единственную? — удивился Соколов.

— Не больше! — еще раз тяжело выдохнул Герхард и почему-то добавил: — Ваше письмо, Эрих, я добросовестно отправил в Берлин, думаю, через день-два ваша фрейлейн его получит.

До того как дежурный по станции третий раз стукнул в медный колокол, издававший тягучие звуки, и паровоз испустил протяжный гудок, Соколов выиграл у обер-лейтенанта фон Рихтхофена пять тысяч, часы и обручальное кольцо.

Герхард, который, казалось, от такого горя стал бесчувственным, предлагал и две золотые коронки. Он просительно глядел на Соколова:

— Взгляните, Эрих, какие красивые коронки! — Пальцем задрал губу. — Это очень высокой пробы золото. Две штуки за тридцать марок! Нет? Ну, давайте за десять? Вы отказываетесь? Но доктор Эмиль Кольвиц моментально снимет их, а если не он, так я сам готов стянуть их с зубов…

Соколов сурово отрезал:

— Не делайте мне, обер-лейтенант, непристойных предложений! Я уже со вчерашнего дня не играю на зубные коронки.

Герхард с траурной величественностью поднялся с диванчика и прижал руку к сердцу:

— Прощайте, мой друг! Теперь я уже точно никогда не возьму в руки карты. — И выразительно пощупал свой револьвер.

Соколов со скучающим видом, столь характерным для профессиональных игроков, равнодушно отвечал:

— Это ваше дело — стреляться или нет. Можно еще и голову на рельсы положить…

Герхард заносчиво вскинул подбородок:

— Я не Анна Каренина, я — немецкий офицер! Предпочитаю пулю.

Соколов развел руки:

— Дело вкуса!

Колокол на перроне ударил в третий раз.

Герхард молча поклонился и хотел покинуть купе, но Соколов продолжал:

— Но если вы стреляться передумали, то заберите это! — и царственным жестом отодвинул от себя весь выигрыш, включая часы и кольцо.

Герхард хотел что-то сказать, но издал какие-то невнятные звуки, какие издает муж, застигнутый женой врасплох с любовницей.

Соколов суровым тоном продолжал:

— Я все вам отдаю, но с условием…

Герхард, у которого прорезался голос, прохрипел:

— Да, да, я никогда не сяду играть, ни в жизнь… Клянусь честью!

— Не делайте из меня палача! Обещайте, что не будете играть целых три дня…

— Обещаю! — Герхард схватил руку Соколова, прижал ее к мокрой щеке. — Отец и благодетель…

Лязгнули буфера — это машинист предупредительно толкнул вагоны. Герхард сквозь слезы бормотал:

— Спасибо! Буду всегда помнить вас… — и стал лихорадочно рассовывать купюры по карманам.

Соколов добавил:

— И не обманывайте бедного Шестаковского, отдайте ему пятьсот марок.

Герхард счастливо улыбнулся, и золотые коронки весело блеснули в его рту.

— Я устрою этому еврею такой праздник… отдам полностью, хотя деньги ему не нужны — он в карты не играет. — И побежал по тамбуру на выход.

Поезд набирал ход, и Соколов подумал: «За три дня успеет вернуть казенные деньги. Может быть».

Майор Франц Эльберт совмещал две должности — начальника окружной полиции Карлсбада и руководителя местного охранного отдела.

В городе было 14 333 постоянных жителя, и совмещать два ведомства в руках одного человека было весьма экономно для бюджета и удобно для службы.

Франц Эльберт имел прозвище Бифштекс, и он действительно был похож на большой кусок плохо прожаренного мяса: ниже среднего роста, невероятной ширины в плечах, с громадным мясистым носом, раздвоенным на кончике, с густыми, словно из толстой проволоки, усами, лихо закрученными вверх и переходившими в бакенбарды на лице свекольного цвета.

Бифштекс любил шумные застолья и в невероятных количествах выпивку, за один присест мог съесть небольшого барана или громадный окорок.

Он появился на свет в курортном городишке Инсбруке, что на реке Инн в Австрии. Его мама была из германского Потсдама, а папа — из прибрежного города Одессы. Именно предусмотрительный папа Фроим догадался выучить своего шаловливого ребенка русскому языку, на котором тот при случае говорил с заметным одесским акцентом.

Эльберт с юных лет очень хотел стать хоть каким-нибудь, но начальником. Он своевременно окончил военное училище в Потсдаме. Потом его заметили в военной разведке, болтался по разным городам Российской империи, собирал сведения о крупнейших сталелитейных предприятиях и передавал эти сведения в Берлин.

Начальником Эльберта был один из руководителей германской разведки Фриц Нойман. Начальник благоволил усердному молодому человеку. Случилось так, что Эльберт познакомился с дочерью Ноймана — Евгенией и страстно влюбился в двадцатилетнюю девицу.

Семья Нойман жила в роскошно обставленном доме в Тиргартене. Эльберт сумел пленить сердце вечно молчаливой девицы, и свадьбу играли в январе 1912 года.

Торжество почтил своим присутствием руководитель разведслужбы Германии майор Вальтер Николаи. Высокий лоб, умный и одновременно жесткий взгляд серых глаз, коротко подстриженные усы на гладко выбритом лице — таким был этот легендарный человек.

Николаи, подняв бокал, произнес первый тост. Он говорил о социальной значимости брака вообще, а закончил словами:

— Пожелаем молодым свято и гордо выполнить свой долг перед Богом и фатерландом — родить крепких телом и сильных духом детишек, которые прославят великую Германию и сделают ее еще более могучей!

Грянула мировая война. Николаи рекомендовал Эльберта штабу Восточного фронта. Здесь Эльберт допрашивал русских пленных и перебежчиков, составлял аналитические отчеты для высшего командования.

Во время успешного наступления доблестной немецкой армии при Герлице весной пятнадцатого года Эльберта контузило. Он несколько ослаб на правое ухо. Опять, с помощью того же Вальтера Николаи, пострадавший переводчик был передан под начальство генерала фон Лауница, а тот отправил контуженного в тихий курортный Карлсбад.

Теперь Эльберт был призван нести службу по искоренению врагов внутренних и внешних, а заодно пить минеральную воду, поправлять нервную систему и любить супругу Евгению.

Минеральная вода, в отличие от шнапса, оказалась противной, а нервную систему не только не удалось поправить, но обстоятельства нелегкой службы и семейной жизни еще более ее расшатали.

Евгения была чуть полноватая, грудастая красавица, с замечательно густыми светло-рыжими волосами. Зеленовато-изумрудные глаза особым интересом загорались, когда останавливались на мужчине, который вызывал у нее интерес.

Интерес у нее вызывали многие, даже такие, которые ни у кого ничего не вызывали. О забавной этой особенности Евгении знал весь Карлсбад, и все изрядно веселились, обсуждая очередное похождение супруги главного полицейского. Порой, почти не таясь от окружающих, она заводила интрижку с кем-либо из местных или заезжих. Страсть, видимо, была испепеляющей, а нравственные устои полностью отсутствовали. Евгения бросала любовников так же неожиданно, как сходилась. Порой она крутила любовь с явными отбросами общества, вроде местного ассенизатора или одноногого нищего, с которым была однажды застукана возле сваленного бука на вершине Петра. Добропорядочные жители Карлсбада были искренне убеждены, что Евгения психически нездорова, и они были правы.

Естественно, что муж бушевал, грозно сводил лохматые брови, обещал застрелить, разорвать на мелкие части непристойную подругу, но та опять замыкалась в себе, отвечала мужу тихим интеллигентным голосом:

— Зачем вы, Франц, повторяете сплетни, меня оскорбляющие? Это все неправда и клевета. Я на вас обиделась… — И тут из ее кошачьих глаз начинали лить потоки слез, и она уже сама вполне верила в свою невиновность.

Даже когда муж в мае прошлого года заскочил по службе в конторку телеграфиста и поймал ее в объятиях почтмейстера, Евгения, поправляя юбку, смотрела на мужа зелеными наглыми глазами и смиренно шептала:

— Вам, Франц, это показалось.

В канун войны Бифштекс возил супругу в Вену на прием к знаменитому на весь мир ученому-психиатру фон Крафт-Эбингу, автору фундаментальной «Судебной психопатологии». Тот два дня исследовал Евгению и в приватной беседе с мужем авторитетно заявил:

— Да, ваша супруга страдает болезнью, которая хорошо известна психиатрам. Это паранойя эротика, или любовное помешательство.

Бифштекс выпучил глаза:

— Паранойя? Как, отчего?

Великий ученый снял с носа золотое пенсне, протер стеклышки.

— Могу сделать краткий клинический обзор. Речь в нашем случае, по-видимому, идет о состоянии психического вырождения. Вопреки влиянию воспитания и цивилизации, индивидуум остается лишенным способности приобретать этические представления о прекрасном, о добре, у него отсутствует чувство сострадания ближнему. Причину этого прискорбного явления следует искать в наследственности. Помешательство, пьянство, эпилепсия, грубость натуры — все это несут потомкам их праотцы. Но случаи нравственного идиотизма нередко бывают и приобретенными вследствие нездорового, неправильного образа жизни. — Ученый многозначительно поднял вверх палец. — Особенно вредно на психику влияют два фактора: дурная среда и чтение плохой литературы. Увы, медицина пока беспомощна…

— Так что же мне-то делать? — в отчаянии воскликнул Бифштекс.

— Относиться к супруге как к больной, то есть с терпением и любовью. — Крафт-Эбинг с сочувствием взглянул на собеседника и утешил: — С возрастом эти страстные порывы перетекают в другие виды помешательства, но случается, они ослабевают, а порой и вовсе проходят.

Но, судя по тем событиям, которые позже случились в курортном Карлсбаде, страстные порывы Евгении Эльберт не перетекли и не закончились. Последней жертвой ее любовных посягательств стал карлсбадский филер Холичек, подчиненный ее мужа. За то, что тот соблазнился на пышные прелести Евгении, провинившийся был подвергнут страшному наказанию — отправлен в действующую армию.

За два месяца до описываемых событий в черниговской глухомани, в старинной, сильно обветшавшей от времени усадьбе у своей сестры отбывала домашнее заточение бывшая фрейлина, княгиня и германская шпионка Мария Васильчикова.

Именно тут ясным майским утром произошла любопытная встреча.

Опальная княгиня, испив утренний чай со сливками, перебирая четки, медленно шла дубовой аллеей, засаженной в незапамятные времена Петра Алексеевича, который, собственно, и пожертвовал предкам княгини эти земли.

Тонко пахло весенней сыростью, прелой листвой, еще чем-то неуловимо прекрасным, что всегда согревает сердце в весенние дни.

Туман, стоявший с ночи, истончился. Громко распевали свои нескончаемые песни птицы, да ветки сухо ломались под ногой.

Княгиня думала о прошедшей молодости, о блестящей жизни при дворе, где она общалась с августейшей семьей, с первыми лицами империи. Было довольство, были многочисленные поклонники, случались амурные авантюры, о которых сладко и больно было вспоминать в этом несчастном, отдаленном от всяческой жизни месте.

Теперь, после отречения Николая от трона, начиналась какая-то новая, пока неизвестная жизнь. Главной чертой ее было отсутствие порядка и страха у рабов, то есть местных крестьян. Те открыто валили столетние деревья в ее лесу, грабили амбары, да и самою усадьбу грозились сжечь.

Васильчикова считала, что сделала две главные ошибки. Первая, трагическая: вернулась в Богом проклятую Россию; вторая ошибка вытекала из первой — письмо, отправленное в начале февраля этого года государю. Васильчикова тяжело вздохнула, подумала: «Желая вновь обрести свободу, я имела неосторожность сообщить место нахождения царских сокровищ. И что вышло? Николя ничем не может мне быть полезен, ибо по своей глупости, которой всегда отличался, лишил себя не только власти, но даже свободы и находится в положении едва ли не худшем, чем я. Но дорого я отдала бы, чтобы знать: успел он достать карлсбадские сокровища? Нет, вряд ли! Ведь он сам себя неосмотрительно сделал главнокомандующим и весь февраль, судя по газетам, носился по фронтам, в Петербурге были волнения. Нет, ему было не до сокровищ».

На некоторое время Васильчикова успокаивалась, но потом острая тревога вновь пронзала мозг: «Но о кладе могли узнать приближенные государя! Эти хищники вполне могли похитить несметные царские сокровища. И вообще, о кладе мог узнать кто угодно. В газетах писали: Временное правительство отъяло у государя и его близких все государственные и личные документы, переписку. Кто читал эти письма? Секретаришка-поэт Блок? Малоумный министр Милюков? Председатель правительства князь Львов? Или сам кривляка в галифе Керенский? Ах, какая роковая ошибка — мое письмо царю!»

И княгиня была мучима размышлениями: как опередить царских корыстолюбцев и самой забрать сокровища? Богатство вновь дало бы ей свободу, почести, любовников и прочие удобства жизни.

В это же время мимо усадьбы по еще не разбитой деревенской дороге проезжал в коляске конногвардеец по фамилии Кашин. Воевал он на Юго-Западном фронте, где получил пулевое ранение в колено.

За непригодностью к службе с нее был отчислен. И вот теперь, со сладким замиранием сердца, возвращался к родному крову, где его ждала молоденькая женушка, с которой он обвенчался за месяц до начала вой ны и даже не успел полностью насладиться ее женскими прелестями.

Путь он держал в свое имение, до которого оставалось с полсотни верст. Достоинствами конногвардейца были все те качества, которыми обычно отличались представители этого славного рода войск: неустрашимость в бою, умение пить без меры, предприимчивость с прекрасным полом.

Кашин, мучим жаждою, заглянул в усадьбу бывшей фрейлины. Та приняла соседа ласково. Приказала из последних припасов приготовить ужин. Зажарили гуся, который родился еще в мирное время, поставили бутылку наливки, и вечер в усадьбе прошел великолепно.

Конногвардеец, как и положено, считал, что ни одного возможного шанса с красотками упускать нельзя. Слегка завядшие прелести княгини его прельстили. Княгиня, тосковавшая в своей глухомани по мужской ласке, охотно ответила на ухаживания.

Конногвардеец остался у нее ночевать.

Княгиня утром следующего дня открылась предприимчивому любовнику, рассказала секрет клада, предварительно взяв с него клятву в том, что он не обманет одинокую женщину.

Конногвардеец Кашин целовал возлюбленной руки и колени. Он поклялся доставить к ее ногам сокровища, еще раз с конногвардейской любезностью приласкал бывшую фрейлину и продолжил путь, но теперь уже в обратную сторону — к Западному фронту.

Архивы не сохранили сведений о том, как конногвардеец Кашин проник через линию фронта в Австро-Венгрию. Можно догадываться, что он посетил свой полк, в котором доблестно воевал и получил ранение, и с помощью боевых товарищей обзавелся солдатским билетом на имя плененного австрийского рядового Мюллера.

И вот в двадцатых числах июня 1917 года, смешавшись с толпами солдат, беженцев, раненых, Кашин достиг Карлсбада. С утренним поездом, сильно опираясь на трость, с солдатским мешком за плечом, одетый в штатское, он сошел на перрон, не вызвав и малейших подозрений патруля, скучавшего под вокзальным навесом.

С первого взгляда в Кашине по косолапящей, чуть вразвалку походке угадывался былой кавалерист. Он на минуту задержался у телеграфного столба, где вешали объявления о сдаче квартир, затем помахал рукой извозчику, влез в лакированную коляску, приказал:

— На улицу Марианы!

Эту улочку ему назвала возлюбленная — бывшая фрейлина Васильчикова, ибо она находится у подножия, кажется, самой высокой вершины Карлсбада — Выхлядки, то есть Смотровой площадки Карла IV, чешского короля, жившего в XIV веке.

И еще ориентир — по пути к Смотровой площадке расположился домик, в котором бывал Шопен. Впрочем, справочники с гордостью сообщали: местные целебные воды посещали едва ли не все европейские правители — от прусского Фридриха I и русского Петра Великого до польского Августа XI и греческого Отто I. А что касается прочих, то этот список, пожалуй, длиною от Теплы до Смотровой площадки Карла IV: Иоганн Себастьян Бах, граф Орлов, Казанова, Фридрих Шиллер, Паганини, Мицкевич, Рихард Вагнер, Гоголь, друг Пушкина Константин Батюшков и прочая, прочая. Приехал бы наверняка и сам Пушкин, но он, увы, был невыездным.

Эта Выхлядка — Смотровая площадка расположилась на высоте 514 метров. Когда-то, до войны, лишь самые неугомонные туристы умели забраться на эту вершину, а к семнадцатому году тропинки тут заросли, место сделалось глухим и безлюдным. Туристов почти не стало, а местному люду стаптывать сапоги по этим косогорам — лишнее.

Итак, пообедав и хорошо выпив в трактире «Почтовый двор», что на Слованской улице, приезжий, опираясь на трость, отправился обозревать Карлсбад и его обитателей. Он элегантно хромал по набережной и бросал на встречных дам такие дерзкие взгляды, что даже самые бывалые из них тушевались.

Видимо, самой судьбой была предназначена встреча этих примечательных персон — приезжего и Евгении Эльберт. Они встретились взглядами у филармонии, первыми словами перекинулись у Госпитального источника, а у Мельничной колоннады объяснились в страстных чувствах.

Как бы то ни было, легкомысленная Евгения ночевать домой не пришла.

Несчастный Бифштекс в очередной раз поклялся застрелить неверную супругу или хотя бы выгнать из дома. Евгения вернулась поутру и с самым невинным видом, закатывая к небу глаза и клянясь в невиновности, рассказала сказку о том, как с вечера нечаянно уснула у своей подруги Стефании Фукс, а идти ночью домой боялась.

Бифштекс сказку в расчет не принял и навешал тумаков любимой супруге, страдавшей психическим расстройством головы, а заодно и нежного органа.

Но весь город себе на радость видел красавицу вместе с хромоногим приезжим, о чем и было доложено Бифштексу.

Тот послал выяснить, что за предприимчивая птица с палкой в руке залетела в их глухие места.

Полицейский, которого звали Иозеф Хрубеш и о котором нам еще предстоит говорить подробней, со свойственной ему лаконичностью доложил:

— Приезжий в домике у Власты Топальцевой, она вешает на станции объявления о сдаче жилья.

— Как записан в домовой книге?

Хрубеш полез в карман, вытащил клочок бумаги и, тяжело двигая челюстями, по складам прочитал:

— Ав-стрий-ский ря-до-вой Мюллер. — Взглянул в лицо Бифштекса. — Топальцева удивляется, что этот Мюллер по-немецки плохо говорит.

Глаза Бифштекса засветились интересом.

— А по какому он говорит хорошо? Может, по-английски?

— Это мне, господин майор, неизвестно.

— Забери у Топальцевой аусвайс Мюллера. Но вначале иди к Гавличку и Мареку, скажи, чтобы топали ко мне.

Бифштекс гордился тем, что имел прекрасные показатели по службе. В поднадзорной ему местности взрывчатых снарядов, оружия, прокламаций, тайных складов, типографий и вообще какой-нибудь шпионской или революционной рвани не наблюдалось.

Правда, за два с небольшим года до описываемых событий случилось странное происшествие. Пропала молодая супруга упомянутого Хрубеша и найдена не была — ни живой, ни мертвой. Но это было всего лишь исключением, и к этой истории нам еще придется вернуться.

Так что оба вышеназванных филера проводили дни свои в сладостном бездействии, если не считать делом сидение в кабачках и употребление в обширных количествах вина. Правда, филеры минувшей весной проявили признаки трудовой деятельности: вскопали огород под окнами начальнического дома и сделали в его домике небольшой ремонт.

Но теперь для этой парочки нашлось профессиональное занятие — прослежка подозрительного австрийца Мюллера. Конечно, фигура этого рядового, на взгляд Бифштекса, не представляла опасности для Австро-Венгрии или Германии, но это был хороший повод досадить хромому соблазнителю, заставить филеров отрабатывать жалованье, а самому отправить начальству донесение о проделанной работе и о все возрастающей бдительности.

…И вот филеры предстали пред начальнические очи, тот строго свел брови:

— Господа бездельники, вы меня приводите в ярость. Целыми днями в трактире «Божий дар» пьете водку и играете в карты. Ох, отправлю вас защищать мать-родину!..

Весельчак Марек бодро отвечал:

— Господин майор, мы готовы выполнить любой ваш приказ. Скажете — утопиться, и мы утопимся, прикажете выпить пива галлон — пожалуйста. Но лучше — столько же водки!

Бифштекс, поворачиваясь к говорившему здоровым левым ухом, брови развел, потеплевшим тоном объяснил задачу и закончил:

— Установить круглосуточное наблюдение за этим Мюллером: куда и когда ходил наблюдаемый, как был одет, что носил с собою, с кем и где встречался, как долго длилось свидание, чем занимался во время свидания, пьет ли минеральную воду? Рапортички сдавать мне ежедневно.

Гавличек поинтересовался:

— Господин майор, а при чем тут вода? Может, пьет ли водку?

Бифштекс толстым, коротким пальцем постучал по лбу филера:

— Водку пьют все, а воду — язвенники и почечники. Если он действительно приехал здоровье поправлять — будет воду пить. Если здесь от полиции прячется — то будет пить водку и на набережной девиц интриговать, в гостиницу приглашать. Вник?

Марек пренебрежительно махнул рукой в сторону Гавличка: чего, мол, от этого типа ждать? И спросил:

— Какую агентурную кличку дадим фигуранту?

Бифштекс наморщил лоб:

— Кличку? Назовем Хромой. Повторяю: будьте осторожны, дабы наблюдение не провалить.

Вернулся Хрубеш, прогудел:

— Топальцевой дома нет.

Бифштекс и ему дал задание:

— Ты, братец, помогай в этой прослежке, будь постоянно на связи и подстраховке. Понял? Выполняй!

Бифштекс замер в стойке, как борзая, почувствовавшая след зайца.

Неприятности, как известно, имеют свойство начинаться как раз с чего-нибудь удачного или даже счастливого.

В тот же вечер, а именно в восемь часов семнадцать минут, филер Марек явился на дом любимого начальника. Тот как раз ужинал. Захлебываясь от быстрого бега, с порога выпалил:

— Господин майор, неусыпно ведем прослежку! — Заглянул в небольшую записную книжку. — Хромой в одиннадцать часов двенадцать минут вышел из дома Власты Топальцевой и пешком отправился в загородный ресторан «Диана». Здесь он выпил две бутылки красного вина, съел две порции котлет, один раз ходил в туалет. В начале четвертого часа пополудни Хромой вернулся в дом Топальцевой. Я, господин майор, подошел к дому и услыхал такой храп, что стекла дребезжали. Из этого я заключил, что Хромой спит. — Выразительно посмотрел на накрытый стол. — Господин майор, можно глоток воды? Спасибо! Целый день как собака бегаешь, бегаешь…

— Продолжай! — рявкнул Бифштекс. — И говори громче. — Повернул левое ухо.

— А дальше, господин майор, самое замечательное! Ровно в семь часов сорок пять минут, как только стало в горах темнеть, Хромой вышел из дома с пустым мешком в руках. Навстречу Хромому — прохожий старик, это сторож Черпальной станции Мишель. Я, господин майор, ходу. Как бы нечаянно сблизился и вопрос услышал. Хромой спрашивает на ломаном немецком языке: как, дескать, пройти к Смотровой площадке Карла IV? — Марек рассмеялся. — Господин майор, вы видели австрийца, чтобы он родного языка не знал?

Бифштекс подбодрил филера:

— Не отвлекайся, дело говори. Сторож ему указал дорогу?

— Конечно! После этого Хромой заковылял в указанном направлении в гору, я побежал вам докладывать.

— Что делает Гавличек?

— Гавличек остался продолжать наблюдение за Хромым, который ведет себя спокойно и о прослежке не подозревает.

Бифштекс с чувством пожал руку ценному сотруднику и спросил:

— Водки выпьешь?

— Еще не встречал порядочного человека, который отказался бы выпить, когда предлагает любимый начальник!

— На, закуси соленой рыбкой. Ведь, подлец, проголодался за день!

— Так точно, господин майор! Целый день на ногах, не присесть, не отдохнуть, все выведать, да чтобы тебя еще фигурант не застукал, это, господин майор, надо иметь талант и вдохновение не меньше, чем у Энрико Карузо.

— Ну, давай, братец, еще одну опрокинь, взбодрись!

Марек отказываться не стал. Бифштекс спросил:

— Как думаешь, для чего Хромому мешок?

— Простите, господин майор. Я поставлен не думать, а наблюдать, запоминать, докладывать. Если филеры думать начнут, так премьер-министрам делать будет нечего.

— Тоже верно! Премьер-министром может быть любой, а хороший филер, как Энрико Карузо, раз в сто лет рождается. Ну, последнюю пропусти, да и я с тобой — за успех дела! — Бифштекс налил, и они выпили. Дал ценное указание: — К самой площадке за Хромым не шляйтесь, а то себя обнаружите.

— Это точно, место там, конечно, лесистое, но совершенно безлюдное! И фигуранту сверху вниз все видно. Веточка какая хрустнет, так фигурант ушами дернет, насторожится, начнет все время оглядываться. Как сейчас помню, в тринадцатом году к нам из России знаменитый вор приехал по фамилии Хабибулин…

Бифштекс поморщился:

— Ты, Марек, как выпьешь, всегда болтать начинаешь! Сдался тебе этот подонок Хабибулин. Давай по делу рассуждать. На Выхлядке Хромой ночевать останется?

— Конечно нет!

— Правильно! Он не за этим туда пошел. А зачем? Да еще мешок с собой понес. У Хромого один путь — он обязательно спустится вниз, придет к Топальцевой. Тут и попадет под наше наблюдение. Если получится, постарайся передать Гавличку, чтобы изобразил из себя спящего пьяного и улегся где-нибудь на спуске. Ты, Марек, наблюдай теперь за домом Топальцевой: с чем вернется Хромой, в каком часу спать ляжет? А как только вернется домой Топальцева, забери у нее солдатский билет или аусвайс фигуранта, скажи, что скоро вернем. На еще рюмку, закуси яблочком! Ну, Марек, с Богом, вперед, на охоту! Утром принесите рапортички.

Когда окончательно над горными холмами Карлсбада сгустились вечерние сумерки, к Францу Эльберту, полицейскому и контрразведчику, тревожно постучали в дверь.

Бифштекс этим стуком остался крайне недоволен, ибо как раз в этот момент начинался очередной акт примирения с блудливой супругой.

Он высунул голову в окно:

— Кто тут долбает, спать не дает?

Сразу же возник силуэт Марека. Он громко зашептал:

— Господин майор! Хромой в половине одиннадцатого вернулся домой с тяжеленным мешком, чего-то приволок.

— Чего-чего? Говори громче, чего приволок?

— Он, прохвост, занавески плотно закрыл, я вертелся, вертелся, ничего не видать.

Бифштекс глубоко задумался, и ночной зефир веял по его широкой, заросшей жесткой шерстью груди. «Что у этого проходимца в мешке? И почему за этим грузом он забирался на высокую гору?»

В другое время Бифштекс начал бы действовать незамедлительно, но сейчас его страстно тянуло к любимой, которая сонно ворковала:

— Ты где пропал, лягушонок?

Марек добавил:

— Господин майор, аусвайса у Хромого нет. Есть только солдатский билет. Я изъял его у Топальцевой, как вы приказывали. Вот он!

Бифштекс забрал билет, с наслаждением потянулся, хрустнул широкими костями и сказал:

— Ты, Марек, передай Гавличку, пусть всю ночь наблюдает за домом Топальцевой, а сам отправишься спать до утра. — Марек был любимцем начальника, и поэтому тот давал ему поблажки. — В семь ноль-ноль заступишь в наблюдение, сменишь Гавличка. Спокойной ночи!

— И вам того же! — радостно сказал Марек и понесся выполнять приказ. Радость его была понятной. Получив солдатский билет Хромого, как всякий природный филер, первым делом познакомился с приметами фигуранта. И приметы эти совершенно не совпадали с Хромым: «От роду лет: родился в 1868 г. Звание: гражданин города Данцига, лудильщик. Вероисповедание: католик. Рост: 180 сантиметров. Цвет волос: блондин. Цвет глаз: светло-голубой. Особые приметы: татуировка на груди — тевтонский меч, обвитый змеей».

На самом деле фигурант был ниже сантиметров на десять, был он брюнетом, глаза темного цвета. Татуировку Марек разглядеть, понятно, не мог, но твердо был убежден: ее не существует.

Но свою уверенность в том, что Хромой явился с чужим документом, филер начальнику намеренно не доложил. Марек смертельно устал, хотелось пить и есть, а скажи шефу всю правду — тот мог бы устроить ночной обыск с выемкой и задержанием, и наша история имела бы совершенно иное продолжение.

Марек в полной темноте сумел-таки отыскать Гавличка, разбудил его, сказал:

— Бифштекс приказал тебе не смыкать глаз, следить за домом.

— А ты куда? — В сонном голосе Гавличка зазвучала обида.

Марек пошутил:

— У меня задание ответственное. Я отправляюсь соблазнять супругу Бифштекса.

— Ну, радость не велика! — громко зевнул Гавличек. — Там уже перебывал весь Карлсбад и его окрестности.

— В семь утра сменю, а ты тут бди!

Итак, все оказались на своих местах: Бифштекс в объятиях блудливой супруги, Марек в своей постели, а филер Гавличек дрых недалеко от дома Топальцевой, зарывшись в сухое, пахнувшее солнцем и травами сено.

Утро готовило жуткие события.

Только в половине восьмого утра от пришедшего с рапортом Гавличка строгий Бифштекс выяснил потрясающую новость: приметы, начертанные рукой писаря на солдатском билете, полностью не совпадают с его владельцем — Хромым.

Бифштекс с подозрением взглянул в свежее, румяное лицо Гавличка:

— Ты не дрых? Внимательно следил за домом?

Хорошо выспавшийся на свежем горном воздухе филер бодро отвечал:

— Как можно дрыхнуть на боевом посту, господин майор! Следил неусыпно, как вы учили. Вечером я осторожно заглянул в окно — Хромой с хозяйкой пили водку. Ночью никто не входил и не выходил из дома. В шесть часов двадцать семь минут утра фигурант в одном исподнем вышел на крыльцо.

— Зачем?

— С крыльца мочился.

Бывалый разведчик Бифштекс, специалист по России, азартно хлопнул в ладоши:

— Ни чех, ни австриец, ни даже гнусный англичанин на такое не способны! Так может поступить только русский. Его надо вязать. Но вначале внимательно осмотрим гору и особенно Выхлядку — ведь Хромой туда таскался! Мне, знаешь, это покоя не дает. Какого рожна он там забыл?

— Так точно, господин майор!

— А уже потом задержим Хромого. Повод для задержания у нас есть: пребывание и проживание с фальшивым документом. Сделаем шмон и узнаем, что притащил вечером в мешке фигурант! Беги за Мареком. Он еще успеет выспаться. Скажи: пусть прослеживает Хромого, прямо на плечах у того повиснет.

— Так Хромой это заметит!

— Правильно! Перед задержанием это иногда полезно сделать: начнет метаться, наделает глупостей, а нам все это пойдет на пользу.

— Хрубеша с собой берем?

— Хрубеша? Обязательно, он хоть и балухманный, но надежный, троих стоит. Думаю, сил хватит, справимся. Сбор у меня в доме через тридцать минут. И всем зарядить оружие.

Бифштекс назвал столько времени, сколько ему понадобится съесть завтрак, который готовила заспанная супруга Евгения, бродившая по кухне в расстегнутом халате, в проеме которого виднелись все ее небритые женские прелести.

Заметим, кулинарные возможности Евгении были ограниченными. Главный изыск, который она умела готовить, сегодня поставила на стол — яичницу из десяти яиц с окороком.

Иозеф Хрубеш был идиотом.

Уже только его внешний вид нагонял на здоровых людей мучительную тоску. Это был жилистый, словно свитый из крепких мускулов сорокалетний мужик. У него все было странным и необычным: правое плечо выше левого, голова в форме дыни, громадная нижняя челюсть выступала вперед, несимметричное лицо, большой рот, похожий на щель почтового ящика, куда просовывают корреспонденцию. А еще руки при ходьбе у Хрубеша болтались возле колен.

Он почти всегда пребывал в мрачном, сосредоточенном состоянии, никогда и ничему не удивлялся, говорил мало и отрывисто. Теперь он жил один, хотя еще два года назад имел любимую жену.

Расскажем об этом типе подробней, ибо в нашей истории этот незатейливый персонаж сыграл важную роль.

Прежде Хрубеш служил надзирателем в пражской тюрьме, но за жестокое избиение заключенного был приговорен к трем месяцам лишения свободы. Наказание отбывал в своей же тюрьме, где ему было приказано топить печи в мужском и женском корпусах.

Как раз в это время сюда поступила новая заключенная по имени Хелен. Это была рослая, плечистая девица с кулаками величиной с арбуз. Лицо, как часто бывает у крупных девушек, было довольно привлекательным.

Хелен с малых лет мыкала сиротство, отца и мать не помнила. Несправедливости и горя перевидала много, но редко слышала доброе слово. Когда ей было десять лет, их сиротский приют в Брно посетила добрая старушка из Карлсбада, которая разводила оранжерейные цветы. Она приехала выбрать себе сиротку, удочерить ее, с тем чтобы та ей теперь помогала вести хозяйство, а после старушкиной смерти получила бы домик и оранжерею в наследство.

Хелен отличалась хорошим физическим развитием и приятной мордашкой. Старушка на ней остановила свой выбор, оформила необходимые документы и увезла к себе.

Хелен оказалась трудолюбивой и смирной девицей, примерного поведения. Старушка ее полюбила, как родную дочь. Хелен обладала фантастической силой и в одиночку переносила при необходимости толстенные бревна.

Старушка умерла, когда Хелен исполнилось шестнадцать лет. Погоревав, она продолжила делать все то, что делала при приемной матери: вела домашнее хозяйство, разводила цветы и доставляла их торговцам в Прагу.

В этом славном городе и случилась беда — Хелен угодила в тюрьму. Правды теперь не сыскать, но, судя по ее показаниям на суде, полицейский обозвал приезжую девушку «шлюхой». Хелен в ответ на оскорбление расквасила полицейскому физиономию, а когда тот грохнулся на булыжную мостовую, то топтала его туфлями и сломала два ребра. За это получила срок — два месяца и пять дней лишения свободы.

Сидевшие с Хелен зэчки удивлялись:

— Ну, два месяца — это понятно. А вот пять дней за что?

Хелен невозмутимо отвечала:

— Мне и дали поначалу два месяца, а когда меня выводили из зала суда, то, проходя мимо того самого полицейского, я не удержалась и еще раз врезала ему по морде. Суд добавил…

Увидав Хелен в женском отсеке, где в каптерке та получала матрас, подушку и простыню, Хрубеш онемел от восхищения. Он галантно отнес ее спальные принадлежности до камеры, улыбался и от волнения, на потеху заключенным женщинам, не мог издать ни одного членоразборного звука. Когда узнал состав преступления красавицы, то восхищение дошло до верхнего предела. Пользуясь правом передвижения по женскому блоку, Хрубеш стал ежедневно носить Хелен шоколад, фрукты, печение, он тратил на это все, что имел.

Уродство ухажера не оттолкнуло Хелен. Она ответила на сердечную привязанность взаимной симпатией. Сверх того, обещала руку, сердце и маленький домик среди гейзеров и толп туристов, прибывающих в Карлсбад для лечения, фланирования по набережной Теплы и для материальной поддержки аборигенов.

Тюремный срок у влюбленных закончился почти одновременно. Они отправились в мэрию, где без всякого шума скрепили свои отношения подписями в толстенной лохматой книге брачующихся.

И сразу же уехали в Карлсбад.

Любовь лечит душу.

Хрубеш словно подобрел, даже вечно сердитое выражение лица смягчилось, он сделался гораздо разговорчивей, чем до встречи со своей суженой.

Он был рад всякому случаю, дабы угодить богатырской супруге. Та отвечала взаимностью. Хелен уговорила Бифштекса принять ее мужа в полицию, и Хрубеш с природным усердием стал исполнять все хозяйственные работы — от подметания двора до топки печей.

Сама Хелен продолжала выращивать в оранжерее дивные цветочки, продавать их курортникам и оптовикам в Прагу. Она хорошо готовила, наводила в доме уют и была, кажется, единственным человеком на свете, которого Хрубеш боготворил и даже немного побаивался.

Эта счастливая семейная жизнь закончилась апрельским дождливым вечером пятнадцатого года. Хрубеш натянул на плечи макинтош, поцеловал жену в нос, ласково прорычал:

— День рождения у майора Бифштекса. Пригласил выпить за здоровье, — и добавил, словно сердце почувствовало беду: — Никуда не ходи, на дворе гроза!

Хелен со всей нежностью, на какую была способна, проворковала:

— Мой пушистый Котик, твоя Кошечка будет тебя терпеливо ждать. Возьми мой зонтик, мне идти нынче никуда не надо. Береги себя.

Хрубеш толстыми заскорузлыми пальцами провел по щеке любимой. Почему-то уходить из дома не хотелось.

Но он, тяжело вздохнув, закрыл за собой дверь.

Вернулся Хрубеш около полуночи. К своему величайшему удивлению, Хелен он не обнаружил. Среди ночи он обегал всех соседей, Киски не было нигде. Не пришла она ни утром, ни днем, ни через месяц.

Хелен пропала бесследно.

Такого в Карлсбаде за последние двести лет ни разу не случалось.

На Хрубеша было страшно смотреть. Он почернел от горя, не принимал пищу. Целый месяц беспробудно заливал горе водкой. Но все время не забывал делать два дела: поливать в оранжерее цветы — ее цветы! И еще, нетрезво пошатываясь, бродил по окрестностям, расспрашивая о Хелен всех встречных, иногда одних и тех же людей по нескольку раз.

Бифштекс предпринял полицейскими силами поиск, дали телеграмму в ближайшие города и поселки с приметами пропавшей.

Но Хелен не находилась, ее никто не видел.

И обнаружилось еще одно странное обстоятельство. Одновременно с Хелен из оранжереи пропала тяжелая лопата.

Впрочем, спустя месяца два после печального происшествия лопата обнаружилась в дупле старого дуба в Лазеньском лесу, недалеко от домика Шопена. Лопату вернули Хрубешу, который тщательно обыскал это место, но ничего более интересного или подозрительного не нашел.

Разгадка тайны спрятанной лопаты могла бы помочь понять, куда исчезла Хелен. Но пока что это было непроницаемой тайной.

Теперь Хрубеш часами просиживал на крыльце в скорбной позе, вспоминал былые, навсегда минувшие времена, и печаль не уходила из его сердца — удел всех, кто имел несчастье пережить любимых.

Бифштекс с состраданием отнесся к горю своего сотрудника. И, прикинув, что порой даже в правительствах сидят дегенераты, однажды пришел к Хрубешу:

— Ну, Иозеф, погоревал, и хватит! Пора выходить на службу. У меня как раз штатная единица освободилась, Холичка вчера на фронт отправил, мерзавца, — за плохое поведение в быту. Ты будешь себя вести достойно?

— Буду.

— И если моя сумасшедшая баба станет тебя завлекать, ты мне доложишь?

— Так точно, доложу.

— Молодец! Умный мужчина должен бояться двух вещей — сибирской язвы и бабы, которая завлекает его. Теперь ты будешь служить полицейским: штатный оклад, форма, погоны, дисциплина, — это тебя развеет. Парень ты усердный, делу преданный, сил и храбрости тебе не занимать. А то, что ты малость того, — постучал себя по голове, — так это даже к лучшему — шибко умные пусть в академию наук идут, а полиции люди без хитрости нужны. Ну, идешь в полицейские?

Хрубеш долго сидел нахмурившись. Он медленно переваривал предложение начальника. Часто закивал головой:

— Спасибо, господин майор! Я буду стараться.

И дело у нового полицейского пошло.

Для усмирения разбушевавшегося пьяницы или скандалиста Хрубеш был незаменим — один его внешний вид наводил на дебоширов смертельный ужас, алкоголь моментально улетучивался из их голов и они делались как шелковые.

Итак, полицейские, возглавляемые Бифштексом, поднимались по изрядно заросшей тропинке, внимательно осматривая местность. Ничего подозрительного не было. Бифштекс задумчиво чесал затылок:

— Зачем сюда шлялся Хромой?

Наконец поднялись на Смотровую площадку, подошли к изящной башенке с колоннами и винтовой лестницей наверх.

Гавличек стал обходить башню, внимательно разглядывая землю. Вдруг закричал:

— Господин майор, тут земля разворочена и камень перевернут!.. Вот куда лазил Хромой!

Действительно, слева от входа в башню, за каменной оградой, виднелся свежий, не засыпанный раскоп. Бифштекс наклонился. Он поднял с земли толстую ветку и стал разгребать рыхлую землю. Вдруг сердце екнуло: из земли выглядывала человеческая кисть.

Он присвистнул:

— Фьюить! Эй, чудо-богатыри, идите сюда, разгребайте землю.

Хрубеш, увидав торчащую из земли руку, страшно побледнел, зашатался. Но он пересилил себя, ладонями стал с лихорадочной поспешностью расчищать землю. И когда обнажилась женская голова, пораженная трупными изменениями, дико вскрикнул, начал кататься по земле: он узнал Хелен!

Несчастный бессвязно причитал:

— Кто тебя?.. За что?.. У-у-у!..

Он не желал отходить от трупа, несколько часов никого не подпускал к Хелен. Его увели домой лишь в полночь. Хрубеш шел и без конца повторял:

— Это сделал Хромой! Убил Хромой!..

При осмотре трупа местным врачом в затылочной части черепа было обнаружено повреждение, которое послужило причиной смерти и характер которого говорил о том, что оно сделано острым продолговатым предметом, то есть лопатой.

Бифштекса мучили вопросы: зачем Хелен ночью пришла сюда? Кому понадобилось ее убивать? Почему она взяла из оранжереи лопату, которая, вероятно, и стала орудием преступления?

Ответа на эти вопросы не было.

Бифштекс выхлопотал разрешение похоронить Хелен там, где она была найдена. Казалось, что все четырнадцать тысяч жителей, включая младенцев, пришли хоронить невинно убиенную.

Отцы города не только не возражали против захоронения на Смотровой площадке, но даже были довольны. Они рассуждали: после войны количество туристов, желающих взглянуть на могилку несчастной влюбленной, резко возрастет.

И они оказались правы.

Охотник за сокровищами русский конногвардеец Иван Гаврилович Кашин, он же австрийский рядовой Мюллер, сидел на кухне и спокойно вкушал завтрак с красивой хозяйкой. Они уже выпили бутылочку местной бехеровки и собрались выпить еще. Гость успел безумно влюбиться в чешскую красавицу и с искренней страстностью захмелевшего гусара убеждал:

— Власта, я в вас влюблен до гроба! Я создам вам райскую жизнь! Вы, драгоценная, когда-нибудь были в Петербурге? Это чудный город, в мире второго такого нет. Я… — понизил голос, посмотрел на открытое окно, — я сказочно богат, я куплю для вас дворец на Невском проспекте, у вас будут толпы слуг. Я… я буду целовать ваши ножки. Вы богиня! Вот, в залог моей любви, для вас маленький… маленький… — Он с трудом вытащил из брючного кармана аграф — застежку, усыпанную чудовищными изумрудами и бриллиантами.

Топальцева воскликнула:

— Это настоящее? Нет, не верю…

Гость снисходительно усмехнулся:

— Вы, божественная, положите застежку на ладонь, в ней не меньше двух фунтов бриллиантов и золота. А изумруды вообще бесценны… Скажу по секрету: это сокровища русских царей. Я был сюда командирован за ними, а отыскал главное сокровище — вас. Наденьте на себя. Ах, загляденье просто!

Женское сердце легко устоит от подарка, но от хорошего подарка — никогда. Во всяком случае, новейшей истории такие случаи неизвестны. Топальцева благодарно и счастливо улыбнулась:

— Боже мой, какой вы галантный мужчина! Вам не посмеет отказать ни одна женщина в мире… Допивайте скорее чай, вам надо перед дальней дорогой отдохнуть.

— Да, поезд отправляется в одиннадцать тридцать. Но отдыхать я буду только с вами, загадочная вы моя!

— Конечно, конечно…

— Клянусь честью, после окончания войны я вернусь в Карлсбад, я паду на колени перед вами, Власта! Чаровница!

Они прошли в спальню. Охотник за сокровищами быстро разделся и страстно произнес:

— Обнимите меня…

Власта с охотой исполнила пожелание кавалера, как в этот неподходящий момент в прихожей застучали ноги, в спальню ворвались полицейские. Один — с отвратительной лошадиной физиономией — бросился на Кашина. Тот с кавалерийской ловкостью увернулся, схватил стоявшую рядом трость и массивным серебряным набалдашником стукнул нападавшего в его узкий лоб.

Удар получился столь сильным, что хрустнула, кажется, лобная кость. Однако нападавший Хрубеш лишь испытал прилив звериной ярости. Он набросился на Хромого, повалил его на пол и стал топтать сапогами.

Кашин лежал без сознания, беспомощно раскинув руки. Правое око его выкатилось из глазного яблока и висело на сосудах и нервах, по щеке струилась кровь.

Бифштекс с яростью оттолкнул Хрубеша:

— Ты совсем одурел? А если убил? Кто будет давать показания?

Хромой слабо застонал, пошевелился.

Бифштекс с облегчением перекрестился.

— Живой! — Повернулся к Топальцевой: — Где мешок, который этот, — ткнул ногой лежавшего, — притащил ночью домой?

Трясущаяся от страха, пытаясь простыней прикрыть свою наготу, Топальцева указала на пустой мешок, лежавший в прихожей на бочонке с медом:

— Вот он!

Бифштекс заглянул в мешок и сурово свел брови:

— Где содержимое?

— Я не видела никакого содержимого…

Вдруг Бифштекс от радости затрясся:

— А что это у вас на комоде лежит, любезная? Пражский королевский музей ограбили?

Топальцева кивнула на Кашина:

— Это его подарок мне, но я, право, не просила…

— Это краденое! — Бифштекс повернул бычью шею к Мареку: — Внесешь в протокол обыска! — И хитро подмигнул, пряча застежку в карман.

Марек понял правильно: «В протокол не вносить!

Такая драгоценность в хозяйстве пригодится!»

Бифштекс уже деловым голосом сказал:

— Госпожа Топальцева, укажите ценности, добытые преступным путем! И тогда мы вас, может быть, освободим от сурового наказания.

Та отрицательно помотала головой:

— У меня никаких ценностей нет…

Бифштекс повернул бычью шею к подчиненным:

— Искать!

Полицейские рассыпались по дому.

Искали повсюду. Обшарили кухню, спальню, гостиную, кладовую, чердак. Осмотрели сарай. Рылись в ящике для золы, заглянули в жерло печи. Отодрали подоконники, выдернули цветы из горшков — пусто! Залезли в погреб, протыкали грунт острыми штырями — и тут нет ничего.

Хрубеш, морща нос, исследовал ватерклозет — пусто!

День в багровом закате кончался.

Марек, которому смертельно хотелось есть, предложил:

— Давайте Хромого отвезем в Локет и вызовем к нему врача. Придет в себя, мы вытрясем из Хромого чистосердечное признание. И надо спешить, он долго не протянет.

На телегу с сеном погрузили едва дышавшего Хромого и даже не стали связывать бессильные руки. Марек и Хрубеш повезли хорошего человека в старинный замок Локет, в который раз в десять лет (преступники в этих блаженных местах, до появления в XX веке коммунистов, были большой редкостью!) сажали пойманных преступников. Локет — грандиозное сооружение XIII века на горе, высоко вознесшейся в луке реки Огра.

Несчастный Кашин был брошен на каменный пол, и дубовую дверь закрыли за ним на висячий замок. Внутри, даже в летнюю жару, сохранялась прохлада и нездоровая сырость.

Для мужественного русского наступили трудные времена.

Граф Соколов прибыл в Карлсбад на третий день своего путешествия и на седьмой после ареста несчастного Кашина.

Словно вознаграждая себя за многие беспокойства, граф всю дорогу с наслаждением отсыпался. Вагон, в котором он ехал, был полупустой, медицинский персонал не докучал. Четыре раза в день приносили еду, нашему богатырю давали двойную порцию, но и ее не хватало.

И вот небольшая железнодорожная станция, почти пустой перрон, чистый горный воздух и тишина, которая всегда поражает путешественника, попавшего в горы.

От вокзала до города минут двадцать езды.

Соколов нанял извозчика, худощавого мужичка лет сорока. Левый рукав его был пуст — последствия войны. Извозчик оказался чехом. На хорошем немецком языке он сказал:

— У нас немало уютных гостиниц, и они все пустуют. Лучшие — «Пупп», «Бристоль», «Ангер», «Националь», «Ганновер». Но смею, господин полковник, рекомендовать санаторий «Астория» — великолепное обслуживание, прекрасный повар и хозяйка красавица — Ева Павлува. — Извозчик панибратски подмигнул.

Соколов приказал:

— Вези в «Асторию»!

Вскоре въехали в узкую долину, по которой бурно шумела горная речушка Тепла. Склоны гор поросли густым лесом. У подножия стояли трех-четырехэтажные дома с балконами и лепниной, с высокими мансардами, окрашенные преимущественно в жизнерадостные тона — желтый и розовый.

Уже в самом воздухе царило необыкновенное умиротворение, покой. Не хотелось суеты, хотелось наслаждаться природой, любоваться стайками форели, резвившейся в Тепле, поразительно красивыми местными девушками, на которых лежала печать спокойной женственности.

Соколов глубоко вдохнул чистый воздух: «Какой земной рай, о господи! Что стоит мне остаться тут навсегда, жениться на одной из этих юных прелестниц и спокойно дожить лет до ста. Увы, нет мне покоя!»

«Астория», красивое четырехэтажное здание, стоит на правом берегу Теплы, напротив изящного сооружения, украшенного множеством колонн. С фарфоровыми поильниками меж колонн по мраморному полу бродили немногочисленные отдыхающие — увечные воины и старики.

Хозяйкой гостиницы оказалась миловидная женщина лет тридцати пяти, с густыми каштановыми, высоко взбитыми волосами и светло-серыми крупными глазами. Она белозубо улыбнулась:

— Меня зовут Ева Павлува. Спасибо, что решили остановиться у нас. Вам, господин оберст, какой номер?

— Люкс.

— Люкс стоит пятнадцать гульденов в сутки[3].

— Я хотел бы с видом на Теплу и Колоннаду.

— Тепла река горная, она издает громкий шум и днем и ночью.

— Днем шум мне не помеха, а по ночам я крепко сплю! — бодро отвечал Соколов. — К тому же меня даже канонада русской артиллерии не пугала, а скорее радовала.

Соколов протянул офицерский билет и справку о ранении. Ева скользнула взглядом по документам и все закрыла в сейф.

— Господин фон Бломберг, мы должны заполнить графы: как долго собирается пробыть у нас постоялец и какая цель посещения Карлсбада.

Соколов молча глядел на красивую женщину, размышляя: «Эти вопросы для секретных служб. Может, соблазнить эту Еву, и тогда удобно будет ее попросить, чтобы она обо мне никуда не сообщала? Впрочем, европейцы — это не русские. Эта красавица и после любовных развлечений не забудет о служебном долге, обязательно доложит». Положил свою ладонь на руку Евы и, нежно глядя ей в глаза, произнес:

— Я после ранения, мне надо восстанавливать силы. И с желудком не все ладно. В справке это написано. — Кивнул на сейф. — Мне рекомендованы ваши минеральные воды. Я рад жить бы здесь, рядом с такой очаровательной Евой, всегда… но сейчас на фронтах начинается такое, что могут в любой час отозвать.

— А как же лечение?

— Когда фатерланд в опасности, надо забывать о собственных болячках и решительно идти в героический бой.

— Да, господин оберст, вы настоящий германец.

Соколов протянул деньги:

— Получите пока за неделю — сто пять гульденов.

Скучавший до этого швейцар в фуражке, обшитой галунами, ухватился за ручку чемодана, желая помочь, и тяжело охнул.

Соколов рассмеялся, обратил лицо к Еве:

— Люблю редкие вина, вожу за собой батарею… С удовольствием угощу вас.

— Я дежурю до десяти вечера.

— Вот в десять и отпразднуем нашу встречу.

Швейцар чемодан хоть с трудом, но оторвал от пола и, кряхтя, понес к лифту.

Соколов старался исполнять роль тяжелораненого, неспешно переставляя ноги.

Поднялись на третий этаж. Коридор был пустынным. Соколов подумал: «Кажется, кроме меня, никого в гостинице нет!»

Он ошибся. Позже, во время обеда, граф увидал в ресторане с десяток людей, преимущественно немцев и венгров.

Номер оказался незамысловатым: три небольшие комнаты, ненужный рояль в гостиной, безвкусные картины на стенах, широченная кровать в спальне и прекрасная, громадная ванна.

Гений сыска начал курортную жизнь с водных процедур. Он долго и с наслаждением мылся. В дверь постучали. Соколов накинул халат, открыл дверь.

На пороге появилась миловидная девица лет двадцати. Не смущаясь наготой постояльца, видневшейся из-под халата, с легкой улыбкой произнесла:

— Господин Бломберг, я не помешаю?

После аскетичных фронтовых будней девица показалась просто красавицей. Соколов с энтузиазмом отвечал:

— Напротив, можете быть полезны. Присаживайтесь…

Девица заученно затараторила:

— Спасибо! Меня зовут Стефания Фукс. Я санаторный врач и пришла дать вам рекомендации по приему карлсбадских лечебных вод. Для лечения желудка мы можем рекомендовать подземный источник Верхнего замка. Ваза источника находится в круговом павильоне над Колоннадой. Для лечения ревматических болей незаменим Госпитальный источник, он справа от «Астории», на другом берегу Теплы. Универсальными свойствами обладает знаменитый Шрудель, с температурой пятьдесят восемь градусов…

— Спасибо, Стефания! Но из всех источников на свете, дающих радость, меня интересует единственный — это вы сами.

Девица не обиделась на столь шутливый ответ и с охотой отозвалась:

— Вам, господин фон Бломберг, чем-нибудь помочь? Могу в ванной помыть вас.

Соколов ответил:

— Мне мытье не показано врачом, рана еще не зарубцевалась.

— Еще умею делать лечебный массаж. Он стоит десять гульденов.

— Дам двадцать, если хорошо справитесь с делом.

Стефания улыбнулась:

— Я буду стараться!

…Соколов угощал Стефанию хорошим вином и рассказывал о себе:

— Родился я двадцать первого июля семьдесят пятого года в фамильном замке под Штаргардом. У меня есть знаменитый брат — Вернер. Он тремя годами моложе. Сейчас Вернер — генерал Генштаба Германии…

Когда спустя полтора часа Стефания покидала люкс, ее румяное личико сияло счастьем, а в лиф она сунула пятьдесят гульденов. Судя по всему, с делом Стефания справилась превосходно. Она отправилась писать донесение для Бифштекса.

Что касается Соколова, операцию «Царские сокровища» решил он осуществить лишь с наступлением сумерек, а еще днем следовало отправиться в разведку: осмотреть местность, обратить внимание на ориентиры, чтобы в темноте не заплутать.

В отличие от неопытного Кашина Соколов изучил карту Карлсбада, да и память многое хранила после давнего посещения этих мест. Графа приятно удивило, что городок за три десятилетия мало изменился.

Итак, после обеда Соколов, верный привычке русских людей, растянулся на кровати, причем сделал это по диагонали (иначе ноги висели бы в воздухе), и провалился в глубокий сон.

В это время, как положено по службе, Бифштекс совершал свой обычный обход гостиниц, пансионов, меблированных комнат. Эту ответственную службу бдительный страж общественного порядка никому не доверял, ибо в каждом заведении имел свой некоторый материальный интерес.

Сегодня он успел посетить роскошный «Пупп», побывал в «Бристоле» и теперь вошел в небольшой, но весьма уютный холл «Астории».

— Какие новости? — Бифштекс галантно улыбнулся Еве Павлувой, сидевшей за конторкой. — Никаких подозрительных лиц не появлялось?

Павлува очаровательно улыбнулась:

— Наоборот, новый постоялец — оберст Эрих фон Бломберг. Двухметровый красавец герой, после ранений поправляет здоровье. Прибыл с фронта. — Открыла сейф. — Вот, Франц, его документы…

Бифштекс перелистал странички офицерского билета, одобрительно кивая:

— Оберст Тринадцатой резервной дивизии Юго-Восточного фронта. На фото — красивое, мужественное лицо настоящего арийца. И сколько наград! Достойный человек. — Стал перечитывать врачебное заключение, задумчиво произнес: — Получил тяжелое проникающее ранение в область брюшины, операцию под общим наркозом перенес всего семь дней назад. — Но что-то беспокоило Бифштекса, он вновь стал листать офицерский билет, и его взгляд вновь остановился на фотографии. Где-то это лицо он уже видел. Где?

У Бифштекса была замечательная память, но на сей раз он так и не вспомнил, где прежде видел оберста, а видел он его портрет в газетах.

Ева ехидным голосом вдруг протянула:

— Наш воздух и впрямь оказывает на мужчин прямо-таки волшебное действие, — и замолчала, с интересом наблюдая за выражением лица Бифштекса.

Тот моментально нацелил на Еву здоровое левое ухо и спросил:

— Это вы о чем, дражайшая?

— Наша Стефания Фукс вчера с врачебными рекомендациями заглянула в номер к оберсту на минутку и врачевала его там без малого два часа.

Бифштекс заинтересовался еще больше:

— На что намекаете?

Ева многозначительно потупила взор:

— Стефания имела вид совершенно утомленный, но вполне счастливый. — Приблизила уста к уху собеседника. — Она со мной поделилась впечатлением, сказала: «Не знаю, каким бывает в постели этот оберст, когда здоровый, но после тяжелого ранения он бесподобен!»

Бифштекс задумчиво пожевал губами и прямиком отправился в кабинет к Стефании. Та, несколько смущаясь, подтвердила свое восхищение недавно прооперированным оберстом. Бифштекс спросил:

— А рана-то хоть есть на теле?

— Тело видела, а рану нет, потому что оберст забинтован и бинты держатся хорошо.

Задумчивый Бифштекс вновь спустился в рецепцию к Еве Павлувой. Разговор перешел на вечную тему курортных местечек — к сплетням о постояльцах. Ева спросила:

— Я слыхала, что в «Пуппе» остановился главный хирург германской армии. Штат большой с ним?

Бифштекс ответил:

— Да, к нам пожаловал сам генерал Фердинанд Зауэрбрух. Вместе с ним прибыл его врач по почечным заболеваниям, ординарец и еще три офицера. Живет генерал скромно, женщин в номер не приглашает, лишь пьет усердно воды и читает книги, которые привез с собой. Порядочный человек! Я утром зашел к генералу, засвидетельствовал почтение, спросил о нуждах. Так он скромно ответил: «Благодарю, Карлсбад — райский уголок, и народ тут ангелы — доброжелательны, приветливы. А полезным я сам готов быть. Мой офицер завтра ранним утром вылетает на аэроплане в Берлин, оттуда следует доставить последние приказы командования. Если у вас есть необходимость, то вы можете отправить в Берлин письмо или посылочку!» Каков?

— Просто душка! — вздохнула Ева. — И говорят, что собой он весьма хорош… — Она осеклась на полуслове, расцвела улыбкой, начала кланяться. — Добрый день, господин оберст! Как ваше здоровье?

По лестнице, болезненно согнувшись, как ходят люди, перенесшие тяжелую операцию, медленно спускался двухметровый оберст. Он приветливо помахал рукой Еве и Бифштексу:

— Я не был у вас лет тридцать, пойду прогуляюсь по живописным окрестностям! — и медленно заковылял к выходу.

Швейцар предупредительно открыл тяжелую дверь.

Бифштекс отрицательно помотал головой:

— Стефания рассказывает нам сказки! Оберст едва ходит, где уж ему проявлять амурную прыть. — Он демонстративно достал карманные часы, покачал головой: — А времени уже много, пора идти домой обедать!

Ева, знавшая эту уловку, произнесла:

— Дорогой Франц, окажите честь нашему ресторану, отобедайте у нас! Форель у нас паровая…

— Ну, если просите, — согласился Бифштекс, — из уважения к вашей красоте, дорогая Ева, так и быть, отобедаю. — И отправился в ресторан.

Всякий разумный человек знает: сытый добрей голодного.

Для Бифштекса прием пищи был столь же серьезным делом, как для дома Гогенцоллернов начало мировой войны. Во время трапезы начальник полиции не любил ни посторонних людей, ни отвлекающих разговоров.

Бифштекс насыщался долго, с наслаждением. Он со сладострастием выпил водки, с аппетитом съел закуски и сборную солянку, замахнулся уже на паровую форель, утром выловленную из Теплы.

Именно в этот торжественный момент в ресторан влетели филеры. Они робко встали в дверях, дожидаясь милостивого позволения приблизиться к столику начальника.

Бифштекс удивился, увидав своих сотрудников. Удивился и понял, что ворваться их заставило какое-то чрезвычайное обстоятельство. По этой причине он милостиво кивнул.

Филеры стремительным шагом приблизились к столику Бифштекса, рассыпались в извинениях за беспокойство.

Бифштекс кратко приказал:

— Говорите!

Марек и Гавличек, перебивая друг друга, заговорили, по очереди припадая к левому начальническому уху, а иногда сталкиваясь лбами:

— Мы обедали в «Неаполе», а потом поднялись немного в гору, чтобы после обеда полежать на теплой земле, там, где густая сирень…

— Уютно там и со стороны нас не видать!

— Лежим, дремлем, вдруг слышим…

— Да, слышим, что кто-то быстро идет в гору, дышит глубоко.

— Кустики раздвинули, глянули и ахнули!

— Обомлели прямо! Это наш тяжело раненный оберст громадными шагами прыгает, к вершине идет.

— Прямо на Выхлядку держит, где труп нашли.

— Он уверен был, что его никто не видит, там место и впрямь пустынное — вот и несся, как призовой рысак! Этот «больной» строительную балку в узел завяжет…

Бифштекс не поверил. Сказал:

— Вы, паразиты, пьяные небось? Дыхните!

Филеры дружно дыхнули. Бифштекс оказался удовлетворенным: алкоголем пахло, но не больше, чем обычно. Задумчиво потер нос:

— Я полчаса назад видел оберста, он едва ноги передвигал. — И тут аналитический ум главного филера Карлсбада заработал вовсю. Он вспомнил: «А как же Стефания? Она, видать, не хвалилась, правду говорила о богатырском здоровье оберста, с жеребцом его сравнивала. Получается, что оберст притворяется немощным? Хорошо, если он приехал с фальшивой справкой из госпиталя, желая просто отдохнуть у нас, а вдруг это… не он?» И следующая мысль была смелой и ужасной: «Нужно через Фердинанда Зауэрбруха отправить фото оберста в Берлин! Если оберст окажется тем, кто он есть, то все равно похвалят мою бдительность! А если это?..»

Бифштекс приказал:

— Установить прослежку!

Марек поинтересовался:

— Какую дадим кличку оберсту?

Бифштекс наморщил в задумчивости лоб, а Гавличек отозвался:

— Такую и дадим — Оберст!

Мысль понравилась, и на этом порешили. Филеры устремились на свои «точки».

Бифштекс закончил с обедом и вновь появился в рецепции. Сказал:

— Ева, дайте мне офицерский билет оберста!

Бифштекс прямиком отправился в фотоателье Когана, детство и отрочество которого прошло в Харькове. Сыщик приказал:

— Нисон, чтобы через три часа сделал копию этого фото. Заказ казенный, а потому — бесплатный и срочный!

Коган воздел руки к небу:

— Таки это неслыханно! Я все должен делать совсем забесплатно… Прежде я снимал приезжих возле Колоннады или у Шруделя, и они платили неплохие деньги. Теперь приезжих нет. Теперь я должен снимать хоть самого себя. Но кто мне будет платить расходы за бумагу и реактивы? Кто будет меня кормить и мою Риву? Вот вы, майор, скажите мне ответ.

Бифштекс поднес к носу старого еврея кулак и сказал:

— Если ты фото вовремя не сделаешь, то я закрою твою лавочку как шпионское гнездо, а тебя отправлю туда, откуда ты приехал, — в Россию — фотографировать революционных матросов. Уяснил?

Коган побледнел от ужаса и крикнул:

— Еврею приятней быть расстрелянным, чем вернуться в революционную Россию! Ради вас, Франц, готов продать все свои бебехи, заложить в ломбарде жену, но заказ выполнить. — И помчался делать репродукции.

Уже через полчаса Гавличек, поджидая Оберста, читал газету, сидя на кожаной козетке в вестибюле «Астории», Марек дремал, лежа на прогретой и засыпанной толстым ковром хвои земле, контролируя спуск фигуранта со Смотровой площадки.

Соколов взошел на Смотровую площадку и по винтовой лестнице поднялся к круглой беседке.

Перед гением сыска открылся сказочный вид. Долина, в которой лежал город, была словно окутана легким флером тумана. Сквозь его дымку виднелись ярких цветов островерхие крыши: красные, желтые, зеленые. Стены домов светились ярко-морковными красками. Склоны густо поросли зеленью — дубом, грабом, вековыми соснами. На дальнем-дальнем горизонте, окутанные маревом, были видны горы.

От такого буйства природы сладко защемило в груди. Всегда бы наслаждаться такой красотой…

Соколов вздохнул и вышел из башни, встал к ней лицом. Затем отправился влево, отсчитывая шаги: раз, два, три, четыре… десять.

Пожалуй, то, что он увидал, потрясло так, как мало что потрясало за его бурную, полную опасностей жизнь. Там, где должен был находиться под большим обтесанным белым камнем клад, теперь смертной пышностью была отмечена могила, усыпанная горою белых роз, а в землю воткнут большой деревянный крест. На кресте золотом было написано: «Хелен Хрубеш. Жития ее было 29 лет».

Соколов устало опустился на каменную ограду, полукружьем опоясывавшую беседку. Он размышлял: «Могила совсем свежая. Почему эту Хелен похоронили не на городском кладбище, а именно там, где должны быть сокровища российской короны? Стало быть, сокровищами завладел кто-то другой? В чьих теперь руках клад? В любом случае, когда копали могилу, должны были наткнуться на серебряный ларец. Надо будет навести у местных жителей справки». И еще тягостная мысль пришла в голову: «Неужели все трудности, все опасности пошли насмарку? А главное: царские сокровища для России навсегда потеряны?»

Вдруг за спиной гения сыска раздался хруст сломанной ветви, шорох сухих листьев, раздалось сопение и кряхтение. И вот на площадку поднялось жуткого вида человекообразное существо: долгого роста, с руками, болтающимися ниже колен, с идиотски агрессивным взглядом, упертым в гения сыска. В руках пришельца был громадный букет роз.

Казалось, мгновение — и пришелец бросится на Соколова. Того вдруг осенило: он понял, что эта странная фигура имеет какое-то отношение к могиле. Мелькнула мысль: «Вот кто раскроет мне ее тайну!»

Соколов поднялся на ноги и на немецком языке произнес:

— Примите, господин, мои самые искренние соболезнования! Покойная была ангелом!

Пришелец вдруг вздрогнул, вывалил цветы себе под ноги, прижал ладони к лицу и неестественно громко, с какими-то гортанными, обезьяньими звуками зарыдал.

Соколов поднял цветы, положил на могилку. Он терпеливо ждал, когда рыдания закончатся. Наконец пришелец немного успокоился, вытер ладонью нос и, словно с трудом выдавливая из себя звуки, спросил:

— Зачем вы здесь?

Соколов медленно произнес:

— Скажите, что тут произошло?

Офицерский мундир и ордена на груди произвели на пришельца положительное впечатление. Он начал говорить:

— Меня зовут Хрубеш. Это моя жена! Она тут убита.

— Беда случилась давно?

Хрубеш поднял вверх растопыренные пальцы:

— Два года прошло.

— Причина преступления?

— Не знаю.

— Кто убил Хелен?

— Наверное, Хромой.

Соколов вынул портмоне, достал купюру, протянул собеседнику:

— Господин Хрубеш, пожалуйста, купите цветы от меня, положите Хелен.

Хрубеш помотал головой, отстранил деньги:

— Нет, у меня много цветов — оранжерея…

Соколов стал осторожно расспрашивать странного собеседника. Тот рассказал все, что знал. Соколова осенила догадка, он спросил:

— Скажите, ваша жена была сильной?

— О, такой сильной, что… что… — Хрубеш замахал руками, не в силах подобрать подходящее слово.

Гений сыска подумал: «Легко предположить, что Васильчикова узнала о необыкновенной силе Хелен. Бывшая фрейлина выбрала подходящее время, когда Хелен осталась вечером одна, пришла к ней и за мзду попросила отнести некий груз наверх Смотровой площадки и закопать его там. Хелен согласилась. Васильчикова несла лопату, которую ей дала Хелен, а та сумела поднять наверх тяжеленный ларец. Здесь Васильчикова попросила вырыть вместительную яму. Когда Хелен опускала в землю ларец, Васильчикова стукнула ее лопатой по голове. Труп закопала здесь же в яме, которую, как оказалось, Хелен рыла для себя. Но остается главный вопрос: где сокровища?» Соколов спросил:

— Как обнаружили труп Хелен?

Хрубеш стал рассказывать историю о Хромом, о Топальцевой, у которой тот остановился, и о таинственном предмете, находившемся в мешке.

— И вы не знаете, что там лежало?

Хрубеш пожал плечами:

— Не знаю!

— А что говорит Хромой?

— Хромой в Локете. Я ему ребра ломал. Хромой умирает. — Хрубеш завел глаза и замахал руками, как ангел крыльями, и на его скошенном лице появилось подобие улыбки. — Я все равно его убью.

Теперь все стало ясно. Васильчикова командировала за сокровищами Хромого (интересно, что за персонаж?). Тот отыскал серебряный ларец, но не смог его вывезти из Карлсбада. И местные сыскари не сумели выбить из Хромого признательные показания. Стало быть, дело еще не проиграно!

Надо выяснить все обстоятельства, поставить себя на место Хромого (который наверняка заметил за собой неумелую слежку провинциальных филеров и заблаговременно надежно спрятал сокровища!). Ведь далеко от дома Топальцевой он не имел возможности уйти. Вероятней всего, он спрятал ларец в самом доме, но столь остроумно, что полицейские его не сумели обнаружить. Чтобы отыскать ларец, надо внедриться в дом этой самой Топальцевой.

Настроение Соколова заметно улучшилось. Он сказал:

— Дорогой Хрубеш, помянем светлую память вашей замечательной супруги, я угощаю.

Они спустились в ущелье, зашли в трактир «Божий дар». Соколов заказал выпивку. Хрубеш пил много, почти не закусывая, и оттого сильно захмелел. Без особого труда Соколов выведал адрес дома Топальцевой, где останавливался Хромой — эмиссар бывшей фрейлины Васильчиковой.

Еще прежде гений сыска заметил филера, который следил за ним. Теперь филер перешел на другую сторону улочки и терпеливо сидел на скамейке с газетой, изображая читателя и порой бросая короткие взгляды на дверь трактира.

Соколов с грустью вздохнул: «Жаль, но я вызвал подозрения! Меня узнал этот плечистый тип. Впрочем, одно то, что я забрался на Смотровую площадку, где только что обнаружили труп, уже должно насторожить местную власть. Надо что-нибудь придумать, чтобы выправить положение и развеять подозрения».

В голову гения сыска пришла остроумная идея. Он обратился к Хрубешу:

— Взгляни в окно, видишь, мужик сидит в клетчатом пиджаке?

Хрубеш вгляделся и равнодушно сказал:

— Это Гавличек, наружная служба. Он за вами прослеживает.

— Пойди к этому Гавличку и скажи, чтобы он сюда пришел, — это мой приказ.

— А не пойдет?

— Доставь силой! Ты что, не справишься?

Хрубеш махнул рукой:

— Чего там! Доставлю, — и отправился на задание.

Если бы Соколов приказал филера зарубить топором, то Хрубеш не колеблясь это сделал.

Соколов веселился от души. Сквозь большое стекло было хорошо видно, как Хрубеш подошел к филеру, уцепился за его рукав и с силой потянул, что-то при этом говоря.

Филер сопротивлялся. Исполнительный Хрубеш дернул за рукав еще сильней и с корнем оторвал клетчатый рукав, и несчастный наружник, отчаянно сопротивлявшийся, полетел на булыжный тротуар.

Хрубеш помог приятелю подняться, старательно отряхнул его, вернул рукав и вдруг вновь вцепился в свою жертву, взял на полицейский прием: выкрутил руку назад, как это делают преступникам, и потащил непослушного филера к гению сыска.

Гавличек нервно теребил оторванный рукав и с ненавистью глядел на Соколова. Тот приветливо сказал:

— Охота вам, мой друг, на жаре париться? Посидите с нами в прохладе. Водочки желаете?

Гавличек моментально сменил суровое выражение лица на задумчивое, а потом и на самое добродушное. Решительно ответил:

— Брусничной! С удовольствием.

Тут же на столе появился графин брусничной, белые грибочки, квашеная капуста.

Соколов поднял рюмку:

— Пьем за успехи замечательного патриота и майора Франца Эльберта!

Выпили, закусили.

Хрубеш всем снова налил:

— Пьем за Бифштекса.

Соколов выпил и потом вопросительно посмотрел на Гавличка:

— Кто такой Бифштекс?

Гавличек удивился:

— Как — кто? Майор Эльберт.

Соколов перешел на громкий шепот:

— Господин Гавличек, у меня к вам разговор. Как раз касается майора.

Гавличек весь подался вперед:

— Слушаю, господин оберст.

— Мне надо срочно увидаться с Бифштексом — секретные переговоры государственной важности. Да пейте водку! Русские давно заметили, что водка — средство универсальное. В мороз водка согревает, в жару пот выгоняет и во все времена года хорошее настроение сообщает. Найдите Бифштекса и скажите: он мне срочно нужен, я буду ждать его в «Астории».

Гавличек вскочил из-за стола, вытянулся в струнку и гаркнул так, что один из посетителей от испуга уронил на дощатый пол почти полную кружку пива:

— Так точно, господин оберст! — И, заметно пошатываясь, отправился выполнять задание.

Бифштекс наслаждался домашним уютом. Он лежал на диване, положив ноги на валик, и читал газеты, которые живописали о славной победе германского оружия на Юго-Восточном фронте.

В дверь кто-то торопливо постучал. Евгения впустила симпатягу Гавличка, облизав его похотливым взглядом.

— Что случилось? — Бифштекс отбросил газету.

Гавличек смотрел на командира светлыми глазами:

— Господин майор, фигурант Оберст приказал доложить, что он незамедлительно требует вас в «Асторию» для секретного совещания.

У Бифштекса глаза опасно полезли из орбит.

— Что? Секретное совещание с фигурантом? Это как понимать?

— Не могу знать, господин майор!

— И как же Оберст сообщил тебе об этом?

— В устной форме.

Бифштекс рассвирепел:

— Понимаю, что не приказом по Генштабу. Ты — филер, наружник, топтун, мать твою! Фигурант тебя не должен даже видеть, не то что давать для меня приказы! Какие разговоры могут быть между вами? Зачем ты пошел к нему?!

— Я не ходил, меня Хрубеш доставил в «Божий дар».

— Как — доставил?

Гавличек изобразил как.

— Руку выкрутил за спину и привел. Они там водку пили. Вот Оберст и сказал: так-то и так-то, секретное, дескать, совещание с Биф… простите, с майором Эльбертом!

Бифштекс втянул мясистым носом воздух:

— Да ты сам налакался!

— Никак нет, господин майор! Только маленькую рюмочку — в оперативных целях. Ик!

Бифштекс протянул руки к небу, со слезой в голосе прохрипел:

— Господи, за какие грехи я должен руководить сборищем идиотов! — Повернулся к Гавличку: — Пошел вон, дурак! — Крикнул вдогонку: — Продолжай прослежку за Оберстом, но со всей осторожностью, чтобы он не заметил! — К Евгении: — Доставай из шкафа мундир, иду в «Асторию»! Дома — бардак, на службе — психушка. Вот это жизнь!

Соколов встретил гостя с важной таинственностью. Закрыл изнутри дверь на ключ, уселся за столом напротив Бифштекса и многозначительно замолчал.

Бифштекс почувствовал жуткую неловкость и не знал куда деть глаза. Наконец заискивающе улыбнулся:

— Господин оберст! Я радуюсь за вас, ибо наш целительный воздух произвел на вас сильное воздействие: вы быстро набираетесь сил. Уже по горам, хи-хи, прыгаете, да-с!..

Соколов оборвал:

— Прыгают горные козлы, а я передвигался.

Бифштекс изо всех сил хотел понравиться оберсту.

— Но в Карлсбаде действительно прекрасный воздух, прекрасный народ, который любит великую Германию и кайзера! У нас здесь красивые девушки, которых забыть невозможно. Это производит на организм мощный оздоровительный эффект.

Соколов строго посмотрел в глаза собеседника:

— Я вас, господин майор, пригласил сюда не для того, чтобы слушать ваши разглагольствования о девушках, которые ко мне не имеют никакого отношения. Речь идет о вас, о вашем соответствии высокой должности, какую вы занимаете.

Бифштекс опешил. Он забормотал:

— Да как вы такое говорите… Да я…

Соколов рявкнул так, что задрожали висюльки в люстре:

— Молчать! — и продолжил тем мрачно-торжественным тоном, каким судья сообщает несчастному о смертном приговоре: — Плохие дела, господин майор! — Внимательно и долго смотрел в глаза онемевшего Бифштекса. — Благодарите Бога, если отделаетесь разжалованием в рядовые и отправкой в штрафной батальон.

Бифштекс подавился словами:

— Ка-ак, з-за что?

Соколов продолжал суровым тоном:

— За то, что позволили свить тут шпионское гнездо! Вы — государственный преступник! — Перед носом Бифштекса помахал пальцем. — И не прикидывайтесь овечкой!

Бифштекс недоумевающе потряс головой:

— Ничего не понимаю… Вы кто?

Соколов протянул лист бумаги и вечное перо:

— Пишите подписку о неразглашении государственного секрета. Диктую: «Я, такой-то, торжественно клянусь хранить в глубокой тайне все, что услышу от начальника секретного отдела АВ-17 Министерства иностранных дел Германии оберста Эриха фон Бломберга. В случае разглашения военной и государственной тайны меня ожидает смертная казнь без суда и следствия, о чем я предупрежден и претензий не имею». Поставьте, майор, подпись и число.

Соколов отобрал подписку, сложил ее вчетверо и торжественно убрал в нагрудный карман.

Бифштекс сухо сглотнул:

— Объясните, что случилось?

Соколов понизил голос:

— Наш отдел по приказу начальника Шестого управления германской контрразведки генерала фон Лауница выбрал именно ваш захолустный и тихий городок для того, чтобы надежно спрятать секретную картотеку германской зарубежной агентуры. Это было осуществлено весной пятнадцатого года, причем, согласно инструкции, на месте был ликвидирован наш агент, который знал о месте нахождения картотеки. Догадываетесь, кто этот агент?

Бифштекс пожал плечами:

— Никак нет!

— Имя агента — Хелен Хрубеш. Жестоко, скажете вы?

Бифштекс отчаянно затряс головой:

— Я ничего не скажу, я не понимаю…

— Правильно! Но вы согласны с золотым правилом разведки: пусть лучше погибнет один человек, чем рухнет агентурная сеть целого государства?

— Да, да, конечно!

Соколов мрачно продолжал:

— То же самое произойдет, майор, с вами, если о нашем разговоре вы намекнете хотя бы одному человеку. Вы плохо служите своему императору, майор. Недавно из Берлина был послан наш сотрудник. В его обязанность входила переправка ящика с агентурным списком по месту назначения. Я приехал, чтобы наладить связь с этим агентом, но мне сообщили: он избит вашими головорезами и уже не дышит…

Бифштекс отчаянно замахал руками:

— Дышит, дышит!..

— Но за этим секретным агентом вы, майор, не только посмели организовать слежку, более того — вы искалечили одного из самых великих героев Германии.

— Это не мы, это сделал идиот… — слабо защищался Бифштекс.

Соколов с суровостью государственного обвинителя продолжал:

— Как назвать того, кто слабоумного человека пригласил на службу в контрразведку? Может, это сделано с вредительской целью, чтобы принести ущерб государству? Я это дело не оставлю. Я об этом обязан сообщить в Центр. Пусть там принимают решение. И обещаю вам: кара будет страшной, но справедливой. Лучше уничтожить одного провинившегося, чем разлагать целую германскую разведывательную сеть. Так, господин майор?

— Н-не знаю… — На Бифштекса было жалко смотреть. Он в мыслях уже предвосхищал свою печальную участь, уже видел себя стоящим у стенки с завязанными за спиной руками, а в его грудь целился расстрельный взвод. В ушах зазвучал похоронный марш.

Соколов чуть смягчил тон:

— Вас спасет только одно: если вы поможете мне обнаружить ящик с агентурными картами.

— Господин оберст, я сделаю все необходимое, я буду очень стараться.

— Проводите меня к нашему агенту. Я должен узнать, где находится ящик с картотекой.

Бифштекс крепко задумался: «Надо срочно устроить оберсту встречу с Хромым. Если Хромой умрет раньше, чем его увидит оберст, то моя участь станет ужасной. Если не расстреляют, то не миновать маршевой роты и переднего края обороны, что совсем не хочется. Однако я не такой лопух, чтобы без приказа сверху доверять кому-либо». Он согласно мотнул головой:

— Да, господин оберст, я сделаю так, как вы хотите. Но, — робко улыбнулся, — порядок превыше всего. Прежде чем я начну сотрудничать с вами, я обязан получить приказ начальства. Иначе вы сами меня осудите…

Соколову такой оборот дела весьма не понравился. Он строго посмотрел на Бифштекса:

— Но промедление в таком деле недопустимо!

Бифштекс твердо заявил:

— Господин оберст, я сегодня же сделаю запрос в Берлин, благо самолетными рейсами туда вылетает одна важная персона. Самое большое через сутки-другие мы получим ответ и, надеюсь, приказ о нашем взаимодействии.

Соколов готов был на клочки разорвать Бифштекса, но сдержал себя и улыбнулся:

— Конечно!

Бифштекс облегченно вздохнул:

— А вы, господин оберст, можете попить нашей водички, отдохнуть себе в удовольствие. — Хитро подмигнул. — Тем более что у местных дам вы пользуетесь, хе-хе, оглушительным, так сказать, успехом.

Соколов сухо спросил:

— Откуда такая осведомленность?

— Служба обязывает, хе-хе. — Бифштекс перешел на серьезный тон. — Мы, господин оберст, во всем станем помогать вам, едва только получим указание из Берлина. До скорой встречи!

Соколов понял: он на грани провала! Гений сыска ходил по гостиничному номеру и напряженно размышлял: что делать? Бросить все и бежать? Но далеко ли убежишь от постов и патрулей? К тому же он не завершил дело, он не обнаружил клад. Положим, Бифштекс отправит запрос в Берлин. При теперешней военной неразберихе запрос проваляется в канцелярии несколько недель. За это время можно выяснить все, что связано с кладом. Так что надо остаться и действовать — решительно и смело!

Бифштекс погрузился в мрачное состояние, все было плохо, все валилось из рук. И еще перед ним стоял вопрос: кому писать донесение? Что надо писать самому высокому начальству — в этом сомнений не было. И тогда, по логике вещей, сигнализировать следовало могущественному начальнику отдела «III Б» Вальтеру Николаи, в руках которого сосредоточены все нити управления разведкой и контрразведкой.

Но, по словам Оберста, он был креатурой фон Лауница. Не исключено, что Вальтер Николаи перешлет донесение своему подчиненному — Лауницу, и тот наверняка разозлится, что донесение адресовано не ему напрямик. Как быть?

Бифштекс колебался, и в это время судьба Соколова вновь повисла на волоске. Начальник карлсбадской контрразведки долго и задумчиво чесал свой румяный бугроватый нос, вздыхал, вскакивал из-за стола и нервно расхаживал по кабинету. Сбивала с толку и расписка о неразглашении тайны, которую он для чего-то подписал.

Просветление в мозгах и решение вопроса пришло после того, как Бифштекс вынул из потайного шкафчика бутылку шнапса, выпил залпом две рюмки и уселся за ундервуд.

Дело было такой секретности, что Бифштекс не рискнул диктовать Меладе Фишеровой, машинистке. Долбя коротким непослушным пальцем по кнопкам, напечатал краткую служебную записку на имя фон Лауница. В ней он просил указаний относительно раненого сотрудника Шестого управления оберста Эриха фон Бломберга (фото прилагается), в какой степени следует сотрудничать с ним.

Опустив донесение в конверт, Бифштекс отправился в гостиницу «Пупп».

Фердинанд Зауэрбрух с охотой выполнил просьбу Бифштекса, передал пакет своему офицеру, который вылетал на аэроплане из Карлсбада и с посадками для заправок держал курс на Берлин.

Донесение легло на стол начальника Шестого управления зарубежной разведки фон Лауница уже поздним вечером следующего дня.

Лауниц привычно задерживался на службе допоздна. Он вынул из конверта донесение, глянул на фото и обомлел:

— Ба, граф Соколов в форме оберста! Вот это новость! — Не удержался, выскочил из-за стола, в волнении побегал по кабинету, радостно потер руки: — Попался, голубчик! Сам влез в капкан! Надо же, до Карлсбада добрался. Ловок! Теперь ему от ареста и расстрела не уйти. — Нажал кнопку, чтобы вызвать машинистку и продиктовать текст телеграммы о необходимости задержать русского шпиона, прибегнув к мерам предосторожности.

Вошел дежурный офицер, сообщил:

— Время позднее, машинистка только что ушла домой! Могу я напечатать, господин генерал…

— Не беспокойтесь, завтра утром продиктую машинистке, благо время терпит! — Счастливый Лауниц еще раз полюбовался Соколовым в форме германского оберста, широко улыбнулся и отправился домой, чтобы огорошить приятной новостью свою русскую красавицу Веру.

События набирали грозную силу.

Заранее предвкушая удовольствие, фон Лауниц обнял за круглые и плотные бедра супругу и, растянув в улыбке рот, спросил:

— Угадай, любимая, кто мне в сети попался? Как у вашего Пушкина написано? — Лауниц много лет служил в России и отлично знал русский язык, намного лучше, чем Вера — немецкий. И теперь он с веселыми интонациями прочитал: — «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!»

Вера недовольно надула пухлые губки:

— Какого еще мертвеца?

— Ну, пока еще живого, но скоро мы его поставим к стенке: «пиф-паф» — и готов. Угадай, радость моя. Ну, помогу, первая буква «С». Говори, говори, кто в мои сети попался? — продолжал веселиться Лауниц.

Сердце Веры тревожно забилось. Она сразу поняла, о ком идет речь, но нарочно не показывала виду. Она приняла равнодушный вид:

— Какая мне разница, кого ты ставишь к стенке! Хоть сам встань…

Фон Лауниц, разумеется, привык к причудам страстно любимой им супруги, но опешил:

— Если меня будут ставить к стене, ты не пожалеешь?

Вера не умела играть в шахматы, но, как великий Хосе Рауль Капабланка, вперед рассчитала ходы. Она с притворным испугом прильнула к мужу:

— Милый, зачем ты говоришь такие ужасы! Если такое случится, я встану рядом с тобой, защищу своей грудью, ибо без твоей любви не проживу и часа!..

Лауниц был счастлив. Он сразу размяк, ему больше не хотелось играть с супругой в кошки-мышки, полез в папку и достал фото. Положил на стол:

— Узнаешь?

На Веру глядел граф Соколов, но в форме оберста: красавец — загляденье! Вера спокойно положила фото в конверт и равнодушно сказала:

— Что, ты уже арестовал графа?

— Нет, он у меня в руках и на этот раз не выскользнет. Он в Карлсбаде, его ведут наши агенты и только ждут моей команды, чтобы надеть на этого международного авантюриста наручники.

Вера скрестила руки на груди, той самой, которую так любил целовать Лауниц в те редкие счастливые мгновения, когда его твердохарактерная супруга позволяла ему это делать, и, глядя в зрачки мужа, тихим, но решительным голосом произнесла:

— Ты не арестуешь графа Соколова, понял?

Лауниц насупился, уже жалея, что открыл служебную тайну.

— Это почему же я не арестую русского шпиона, который потопил «Стальную акулу»? Обязательно арестую, и его-то поставят к стенке, не сомневайся!

Вера стиснула зубы и упрямо повторила:

— Ты не арестуешь Соколова, а эту гнусную «Акулу» давно следовало пустить на дно — она охотилась за пассажирскими и торговыми судами. Ты что, не знаешь, — Вера начала вдохновенно сочинять, — что та ценная информация, которую я привезла из России, добыта с помощью Соколова? — Она наступала на мужа, ее глаза яростно блистали. — Ты, может, русским сообщишь, что он работает на пользу Германии?

Лауниц растерялся:

— Но ты мне никогда об этом не говорила…

— А ты сам меня учил, что осведомителей никогда нельзя называть никому, кроме как прямому начальнику. А ты мне не начальник, а муж. Волос упадет с головы Соколова, я тебя… — Вера перешла на зловещий шепот, — я тебя зарежу. Или, еще хуже, уйду. Понял?

Лауниц приосанился:

— Насчет этого… ты того, лишнее… Но что касается Соколова, я ведь не знал, что он работает на нас… И какая кличка у него?

— Ты видел вот это? — Вера сунула мужу под нос фигу. — Вот тебе, а не кличку.

Лауниц уже миролюбивым тоном спросил:

— Так что же я должен передать в Карлсбад?

— Записывай! — Вера показала пальцем на рабочий стол мужа. — Под каким именем он работает в Карлсбаде?

— Оберст Эрих фон Бломберг.

— «Наружное наблюдение за оберстом Эрихом фон Бломбергом снять, оказывать всяческое содействие. Начальник Шестого управления зарубежной разведки фон Лауниц». Завтра с утра отправь. Ужинай и ложись сегодня ко мне в постельку, баловник…

Утром телеграмма была отправлена, а Вера полетела на вокзал, чтобы скорее добраться до Карлсбада.

На другой день возле полудня Бифштекс проводил летучку.

В это время, нарушая этикет, в кабинет на цыпочках вошел полицейский телеграфист. Он положил перед Бифштексом телеграмму. Задыхаясь от стремительного бега, громким шепотом сказал:

— Правительственная! Срочная! Секретная!

Марек, Гавличек и Хрубеш впились глазами в начальника.

Бифштекс икнул, у него от волнения задрожали руки. Он оторвал облатку, развернул бланк и прочитал: «Наружное наблюдение за оберстом Эрихом фон Бломбергом снять, оказывать всяческое содействие. Начальник Шестого управления зарубежной разведки фон Лауниц». Сердце бешено колотилось. Первой мыслью было: «Какое счастье, что я не успел арестовать оберста и допросить с выламыванием суставов! А то меня так бы выломали!..»

Бифштекс перекрестился и хриплым от волнения голосом произнес:

— Коллеги! Прослежка за оберстом отменяется. Теперь его повезем в Локет. Надо создать Хромому условия, потому как получается, что он — птица важная, агент разведки… Хрубеш, что же теперь тебе за нанесенные ему увечья будет, а?

— Ничего не будет! — с оптимизмом идиота ответил Хрубеш.

Гавличек предложил:

— Надо Хромого куда-нибудь перенести, в гостиницу, что ль.

Бифштекс показал мудрость руководителя:

— Если мы понесем его, он вряд ли выдержит, помрет. Тогда и нам надо в Тепле утопиться.

Марек подсказал:

— Пусть начальник тюрьмы Сметана перину под него подложит.

Бифштекс удивился:

— И где он ее возьмет? В тюрьме нет перины…

Всегда молчавший на летучках Хрубеш вдруг блеснул острым умом:

— Пусть из дома принесет!

— Правильно! — одобрили филеры, а Хрубеш, польщенный похвалой, совсем разошелся:

— И градусник надо положить!

— Да ты гуманист! — удивился Бифштекс. И о более близком душе: — Бутылку вина поставим, для поправления, так сказать, организма. — Вдруг лицо озарилось счастливой мыслью. — Мы положим Хромого в пятую камеру для прослушивания и выясним подробности!

Все были в восторге от мудрости любимого начальника.

Бифштекс понесся в «Асторию» и застал оберста за чтением немецких газет. Оберст строго спросил:

— Так когда же я увижу своего коллегу?

— Хоть в сей момент! Мы можем, господин оберст, доставить вашего агента прямо в «Асторию». Но… лучше встретиться с ним в замке. К великому сожалению, он очень слаб, его еще рано транспортировать. Позвольте, господин оберст, теперь же отвезем вас. Агент содержится в хороших условиях, его кормят ресторанной пищей, градусник ставят, и доктор осматривал…

Соколов милостиво согласился:

— Едем, я готов!

Они спустились на улицу. В это время, шурша резиновыми шинами по шероховатой брусчатке, проехал роскошный автомобиль. На заднем сиденье, за шофером, откинувшись назад, восседал важный человек в генеральской форме, это был главный хирург германской армии.

Бифштекс с гордостью, словно это был его близкий родственник, сказал:

— Важная птица — генерал Фердинанд Зауэрбрух. Тоже прикатил к нам попить водички и поправить здоровье. Вы не знакомы с ним?

— Нет, не доводилось! Но по слухам — глубоко порядочный человек…

Подали служебную коляску, запряженную парой невысоких, но быстрых лошадок. Место кучера занял Марек. Его коллега и собутыльник Гавличек направился к любвеобильной Евгении Эльберт, как отправлялся римский раб в клетку к вечно голодной тигрице. Муж Евгении, Бифштекс, вместе с Соколовым покатил в древний замок Локет, что в пятнадцати километрах от Карлсбада.

Дорогой читатель! Я должен сделать маленькое отступление.

Готовясь писать эту книгу, я посетил места, о которых здесь идет речь. И нисколько об этом не жалею. Чешский Карлсбад, который теперь называется Карловы Вары и который в свое время очаровал многих замечательных людей, включая нашего героя — Аполлинария Соколова, околдовал и меня. Поднимался узкой крутой тропинкой к Смотровой площадке Карла IV, откуда любовался потрясающим видом на город и убегающую в безбрежную даль сказочно прекрасную природу. Склонил голову над тем скорбным местом, где некогда была захоронена несчастная жертва чужой алчности — Хелен. И конечно, посетил великолепный в своей потрясающей мрачности замок Локет, царящий над удивительно красивой местностью. Глядя из бойницы замка, появляется ощущение полета, единения с воздушным океаном. Великий Гете не случайно писал о Локете: «Прекрасное расположение его неописуемо, восхищаться им можно как живописному произведению Создателя».

Соколов на прелести замка, в отличие от автора этой книги, почти не обратил внимания. Дело в том, что сейчас его мысли были заняты куда более важным делом: речь шла о несметных царских сокровищах, ради которых было потрачено столько усилий, преодолено столько опасностей и препятствий!

И теперь успех великого дела зависел от нескольких слов избитого и переломанного соотечественника: захочет ли и может ли назвать место, куда спрятал серебряный ларец?

Соколов не знал, что перед самым его приходом несчастного русского перенесли в знаменитую камеру под номером 50. В стене имелось отверстие в соседнее помещение, и это отверстие со стороны камеры было завешено листом бумаги, на котором почему-то готическим шрифтом по-немецки были напечатаны правила поведения заключенного. Такие прослушки в старое время, до изобретения «жучков», были во всех тюрьмах.

Соколов шагнул в камеру. Надзиратель щелкнул за ним задвижку — закрыл дверь. Хромой лежал на перине, положенной на деревянную кровать и застеленной чистым бельем. Еще нынешней ночью на этой перине дрыхли начальник тюрьмы Сметана и его супруга. Рядом на тумбочке красовалась открытая бутылка красного вина и рядом — градусник и кружка.

Сверху, из небольшого зарешеченного окна, солнце лило золотой сноп света. Оно освещало бескровное заострившееся, словно перед гробовым исходом, лицо Хромого, и страшной дырой глядела на вошедшего правая пустая глазница.

Соколов бросил взгляд на прослушку и усмехнулся: «Ну, сейчас я вгоню Бифштекса в дрожь!»

Гений сыска, направляя звуки на отверстие, закричал на немецком языке:

— Мой славный коллега! Что с тобой сделали эти изверги? Я о твоей судьбе через верного человека обязательно извещу Берлин, виновные будут расстреляны. Сам император Вильгельм заинтересован в твоей миссии и перед моим отбытием сюда просил передать тебе свой монарший привет.

Хромой хотел что-то ответить, но в горле у него заклокотало, как у подстреленной птицы, изо рта вышел кровавый пузырь, и звуки получились неразборчивые.

Соколов заботливо сказал:

— Майор Мюллер, выпейте красного вина. Это поднимет ваши силы, они еще нужны кайзеру.

Соколов налил полстакана и, поддерживая больного за голову, стал поить его. Тот с трудом, но сделал несколько глотков. Соколов одобрительно улыбнулся:

— Молодец, майор Мюллер, мы с вами еще отпразднуем нашу победу. Особенно если вы подскажете мне, где найти картотеку? — Гений сыска склонился к уху Хромого, прошептал: — Я от Васильчиковой.

Хромой отрицательно покачал головой, показывая, что он не верит и никакую Васильчикову не знает.

Тогда Соколов еще плотнее прильнул к уху, страстно зашептал:

— Я граф Аполлинарий Соколов, как и ты, друг Васильчиковой. У нее правее лобка темное пятнышко. Правильно?

На лице у Хромого появилось подобие улыбки. Он чуть слышно по-русски выдавил:

— Так…

Соколов перешел к заключительной фазе общения:

— Я прибыл тебе в помощь. Куда спрятал ларец? Скажи, где ларец, и я тебя спасу.

Хромой, закрыв единственный глаз, долго молчал, потом его сухие губы зашевелились, и Соколов приник к ним. Хромой явственно прошептал:

— Под плитой канализации… у ограды…

И, оправдывая мысль, что человек умирает не от болезни или от старости, а оттого, что выполнил на земле свой долг, он страшно и громко захрипел, затем в смертной истоме потянулся, грудь его высоко поднялась и на полувздохе замерла — навсегда.

Так испустил дух хороший русский человек из Черниговской губернии Иван Гаврилович Кашин, волею судьбы перемолотый европейской историей и роковой случайностью.

Соколов в знак печали наклонил голову. Потом подумал: «Хорошо бы взять стоящий на полу горшок, оторвать „Правила поведения заключенных“ и швырнуть в открывшееся отверстие нечистоты — прямо в морды подслушивающих». Вместо этого он на немецком языке громко возгласил:

— Майор Мюллер, майор Мюллер! Вам плохо? — Толкнул дверь камеры, крикнул: — Врача сюда! Да где вы, в конце концов?

Прибежали Бифштекс и местный врач — облезлый человечек мелкого роста с розовыми оттопыренными ушами, размером похожими на капустные листья.

Соколов отдал приказ:

— Майор Эльберт, примите меры, чтобы настоящий патриот был похоронен на местном кладбище со всеми военными почестями, под звуки оркестра.

Бифштекс трясся от страха — он боялся ответственности за эту смерть. Полный тоски, он рассуждал: «Даже высокопоставленный папаша моей слабой на передок Евгении помочь мне будет не в состоянии!» На слова Соколова отвечал:

— Да, конечно! И церковное отпевание — как положено. Венков положим столько, что в магазинах Праги не останется ни одного цветочка. Усопший — католик?

Соколов мудро отвечал:

— Теперь это не имеет значения — католик, лютеранин или иудей, — Бог примет его душу… — Потянул Бифштекса за пуговицу. — Он ничего не сказал, только что-то хрипел, но что — я не понял. Теперь остается единственный шанс — надо поработать с Топальцевой, может, она чего знает?

Бифштекс отвечал:

— Я ее два раза расспрашивал, она действительно ничего не знает. Но, господин оберст, попытайтесь вы. Это, как понимаю, последний шанс.

— Это верно — последний шанс. — Доверительным тоном: — Надо внедриться к ней в дом под любым предлогом. Если хочешь сделать женщину рабой, завоюй ее сердце.

Бифштекс последнюю фразу понял по-своему. Он с испугом затараторил:

— Я бы, господин оберст, с удовольствием! Что говорить, Топальцева — женщина аппетитная. Но мне неудобно делаться ее кавалером: меня все знают, да и моя жена — дама высокой нравственности, не одобрит такое служебное рвение. Может, арестовать Топальцеву, посадить в Локет и допрашивать с пристрастием?

Соколов отрицательно покачал головой:

— Такие меры излишни! — Притворно вздохнул. — Что ж! Придется мне прийти вам на помощь. Я сегодня же побеседую с этой Топальцевой. И коли требует оперативная обстановка, останусь у нее ночевать.

Бифштекс схватил руку Соколова и стал трясти ее:

— Большое спасибо, господин оберст!

Вдруг его как током обожгло. Он подумал: «Ведь оберст от Топальцевой узнает, что я у нее отобрал аграф бриллиантовый! Что тогда со мной будет! Оберст — зверюга, он меня на месте застрелит! Может, срочно переписать протокол обыска, куда внести эти бриллианты? Нет, есть еще лучшая идея — связать оберста взяткой!»

Бифштекс ласково заглянул в глаза гения сыска:

— Сделайте милость, постарайтесь замять это дело. А я в долгу не останусь.

— Вы о чем, майор?! — поморщился Соколов. — О каком долге вы говорите? У нас есть только один долг — перед родиной.

Бифштекс заюлил:

— Это я так, фигурально выразился. Давайте вместе пообедаем! На террасе трактира «Божий дар», в условиях самых живописных.

Перед обедом Соколов отправился в «Асторию», принял душ, перекинулся шутками с Евой Павлувой и в хорошем настроении и с волчьим аппетитом прибыл в трактир.

Бифштекс тоже успел слетать домой. Там он оторвал доску подоконника, вынул спрятанный аграф и первым прибежал в «Божий дар», заказал самый вкусный и обильный обед.

Стол ломился от яств. Лакей и сам хозяин обслуживали высоких гостей.

После того как выпили бутылку сотерна, Бифштекс полез за пазуху и достал фантастической красоты аграф, переливавшийся игрой крупных изумрудов и бриллиантов.

— Вот, семейная, можно сказать, реликвия. Примите, прошу от души.

Соколов подышал на камни, потер о рукав, вгляделся в клеймо:

— Замечательная вещь! Тут выбито: двуглавый орел и «СПБ», что означает: Санкт-Петербург. Это раннее клеймо, существовавшее лишь при Петре Великом. Спасибо! Теперь, мой друг, спите спокойно. Взятку я принял, дело изложу начальству в выгодном для вас свете. Или вообще докладывать не буду. Но это лишь в том случае, если обнаружу ящик с картотекой заграничной агентуры. Не исключаю, что в этом случае вас еще и наградят, Франц.

Однако Соколов крепко задумался: «Вещица сия не из царского ли ларца? Неужто его уже растаскивать начали?»

И не знал Соколов, что это тот самый знаменитый аграф, который был изготовлен ювелиром Рокентином по заказу Петра Великого и предназначался к коронации Екатерины. Более того, сам же Рокентин его пытался похитить, да был Петром разоблачен и казнен. История потрясающая, напоминающая о том, что жулики не только в наше время существуют, они и в старое время водились. Замечу: стоимость этого аграфа превосходила полугодовое содержание самого Петра.

Вечерело. В небе застыли высокие легкие облачка, и края их были подкрашены закатным багровым цветом. Дышалось легко. На сердце было покойно, словно не было смертельной схватки, полной жутких опасностей, за обладание царскими сокровищами.

В закатный час Соколов появился на пороге дома Топальцевой. В руках у него был букет роскошных роз.

Он пронзил нежное сердце вдовушки страстным взглядом. Не произнеся ни единого слова, он взял ее руку, поцеловал кисть, потом ямку под локтем, потом плечо, нежным поцелуем опалил губы. Женщину словно обдало горячей волной, закружило, опьянило неземным блаженством. Она затрепетала в сильных мужских руках, прижалась к его груди и почему-то заплакала, тихо содрогаясь от предчувствия счастья, которого никогда не было прежде и которого уже никогда не будет потом, после расставания…

Солнце клонилось к горизонту, но склон горы, на котором стоял домик Топальцевой, еще был ярко освещен. Соколов, словно желая осмотреть цветники и сад хозяйки, вышел с ней под ручку на прогулку. Входные двери противно заскрипели, и Соколов обратил на это внимание.

В эти редкие для обоих минуты, полные искренней нежности, они гуляли в садике, окружавшем дом. Соколов зорко обозревал окрестности. Сам дом, построенный в начале века, стоял на высоком фундаменте из бутовых камней. От заднего фасада вниз по склону угадывалась под дерном труба канализации. Невдалеке от ограды можно было заметить слегка потревоженный дренаж. Соколов понял: «Тут!»

Соколов усмехнулся: «Хромой вынул бетонную плиту, стоящую на канализационной траншее, и прямо на трубу, до которой может быть расстояние почти в метр, поставил ларец. И просто, и остроумно! А Бифштекс со своими подручными, не обладая инженерными познаниями, шарили в доме и возле него. Молодец наш русский человек!»

Соколов незаметно для хозяйки бросил на плиту носовой платок, а затем, словно заботливый хозяин, снял с петель уличные двери и смазал их машинным маслом. Двери теперь открывались бесшумно.

…Когда небосвод покрылся крупными звездами, порой бесшумно и стремительно скользившими вниз, они вдвоем, плечо к плечу, сидели на открытой террасе за самоваром, пили чай. Слов почти не произносили (Топальцева плохо знала немецкий, а Соколов еще не успел выучить великий язык Яна Амоса Каменского), и от этого создавалась особая прелесть молчаливой близости. Лишь в предвкушении новых любовных радостей прижимались друг к другу теплыми плечами и обменивались нежными взглядами. Но вот Власта Топальцева поднялась, потянула Соколова за собой в спальню.

…Позже, утомленная страстными ласками, красавица уснула, и во сне на ее прекрасном лице застыла легкая полуулыбка.

Соколов осторожно поднялся. Не зажигая света, оделся, в сенях взял топор и бесшумно спустился в сад. Он, уверенно двигаясь в темноте, заметил светлевший на бетонной плите платок. Перекрестился и топором ловко подцепил плиту. Та легко поддалась. Даже в неверном свете луны сыщик разглядел очертания ларца, лежащего в глубокой пазухе канализации на трубе. Гений сыска просунул руку и ощутил приятный холодок благородного металла — серебра. Проведя руками по торцовой поверхности, нащупал ручки, слегка напрягся и поднял ларец наружу.

Ларец оказался весьма тяжелым. Соколов не удержался, повернул крючки, открыл крышку. При свете полной луны в ларце мириадами зеленых, голубых, красных искр переливались драгоценные камни, вделанные в золотые кубки, тарелки, булавы, часы…

Соколов осторожно закрыл крышку. Он взял под мышку ларец и отправился в дом. Еще днем в сенях приметил большой новый мешок, тот самый, в котором уже однажды ларец лежал. Он засунул ларец в мешок и разбудил Топальцеву:

— Власта, вставай! Зашей прочней край мешка.

Та, сидя раздетой на краю кровати и явно красуясь своей изящной фигурой, небольшими, торчащими в стороны грудями, наносила суровой ниткой двойные стежки.

Затем Соколов ларец задвинул под кровать, крепко обнял подругу, повалил ее в постель и в этот момент услыхал в дверь торопливый стук.

Соколов, сжимая револьвер, направился к дверям:

— Чего надо?

Послышался голос Бифштекса:

— Господин фон Бломберг! Важная новость, откройте…

Соколов отбросил задвижку. Улыбающийся Бифштекс счастливым голосом произнес:

— Дорогой Эрих! У вас нашелся друг детства! Пожалуйста, одевайтесь, он ждет вас в гостинице «Пупп»…

Начальник местной полиции и охранного отделения Франц Эльберт по прозвищу Бифштекс с вечера не находил себе места. Смерть избитого тайного агента, пропавшая картотека, сообщение оберста в Берлин об этом безобразии, бриллиантовый аграф — все смешалось в голове бедного майора, и он с ужасом думал о том возмездии, которое его неотвратимо ждет, и даже взятка оберсту вряд ли ему поможет.

Более того, в голове постоянно звучал голос сомнения: «О чем шептался оберст с Хромым? Не о том ли, как отомстить мне, виновнику происшедшего? Что делать?» Голова пухнет от мыслей.

И вот Бифштекс решился на очередной безумный поступок. Он набрался храбрости, решил изложить все дело важному генералу из Берлина — Фердинанду Зауэрбруху, дабы найти в его лице поддержку.

Так что, пока Соколов обольщал вдовушку, Бифштекс с замиранием сердца отправился в роскошный «Пупп».

Портье, угодливо улыбаясь, сообщил:

— Генерал Зауэрбрух у себя в люксе, на втором этаже. Ему только что подали в номер ужин, генерал изволят при свечах откушивать.

Бифштекс сказал:

— Беги к Власеку, пусть поставит генералу бутылку самого лучшего шампанского и доложит, что это от меня. И еще пусть скажет, что я прошу аудиенции. Выполняй! — И сам отправился на второй этаж, под двери Зауэрбруха.

Не прошло и пяти минут, как появился владелец ресторана Власек — поджарый человек с закрученными баранкой усами и в новом фраке. Его сопровождал официант с серебряным бочонком, из которого выглядывало золотое горлышко редерера. Власек постучал в двери генеральских апартаментов.

На пороге появился обер-лейтенант. Это был адъютант Зауэрбруха.

Вперед выскочил Бифштекс. Он раболепно произнес:

— Господин обер-лейтенант, позвольте от чистого сердца и от местных властей поздравить с прибытием господина генерала. Вот моя визитка, скажите, что я прошу аудиенции по важному государственному делу.

Вскоре адъютант вновь появился на пороге люкса. Кивнул Бифштексу:

— Господин майор, генерал Фердинанд Зауэрбрух приглашает вас…

Замирая от страха и смущения, Бифштекс вошел к генералу.

Тот в одиночестве сидел в столовой за обеденным столом, и рядом в шандале горели свечи. Генерал под бехеровку расправлялся с крупными устрицами, лежавшими перед ним на тарелке.

Бифштекс со всей возможной деликатностью извинился за свое вторжение, объяснив его исключительной важностью вопроса, который заставил его в столь поздний час нарушить покой столь высокопоставленного генерала.

Фердинанд, вопреки опасениям Бифштекса, оказался приятным и доступным человеком. Он ласково сказал:

— Садитесь за стол, Франц. Бехеровки выпьете?

Бифштекс замахал руками:

— Не беспокойтесь, господин генерал, я уже выпил.

Фердинанд рассмеялся. Бифштекс тоном знатока заметил:

— Вот, господин генерал, вы изволите пробовать бехеровку. Согласитесь, вкус этого ликера изумителен, а главное его достоинство — чудодейственное воздействие на желудок. В мирное время весь свет пил бехеровку и тем самым прославил Карлсбад. Да, именно наш житель Ян Бехер в 1841 году основал у нас производство этого волшебного напитка. Вот и вы, господин генерал, употребляете, это для нас событие историческое…

Фердинанд перебил:

— Франц, рассказывайте о своем деле.

Бифштекс, нервно теребя край скатерти, срывающимся голосом начал:

— Господин генерал, у нас только что произошла, так сказать, трагедия. Позвольте мне, человеку незначительному, объяснить наши, так сказать, местные обстоятельства, в которых мы обретаемся. Ведь я с начала войны честно служил в штабе Восточного фронта Германии. Поскольку владею русским языком, вот и допрашивал, и для высшего командования, — направил палец к потолку, — составлял аналитические сводки. А в битве при Герлице я пострадал за Отечество и получил тяжелую контузию в правое ухо, за что был отправлен в это глухое место. Как бы на лечение, за боевые заслуги.

Фердинанд слушал с терпеливостью воспитанного человека. Бифштекс перешел к главной теме, в голосе послышался душевный надрыв.

— Разве это лечение? Это казнь египетская и сплошные неприятности. У меня три помощника, но они люди простые и провинциальные, в делах контрразведки почти не сведущие. Два года назад на Смотровой площадке при таинственных обстоятельствах убили молодую женщину. Этой весной ее труп нашли. Господин генерал, представьте, так сказать, мое положение: поступил сигнал на одного фигуранта, что он якобы английский шпион, потому что поперся на Смотровую площадку и ковырялся в могиле убитой. Чего он там забыл? Мы люди воспитанные. Встретили его на спуске, у него за плечами мешок. Учтиво говорим: «Если вас, господин, не затруднит, пройдемте в полицейский участок для выявления вашей уважаемой личности». А он выхватил из кармана револьвер, стал в нас стрелять, чуть всех не убил, а наш сотрудник — его фамилия Хрубеш — нечаянно стукнул по морде фигуранта, тот упал, ну, голову себе пробил, ребра поломал, просто несчастье, до слез несчастного жалко. — Бифштекс издал вздох огорчения и ласково посмотрел в глаза Фердинанда. — А теперь выясняется, что пострадавший — национальный герой и наша жертва, потому что уже помер, а мы за ним ухаживали, в постельку положили, вино покупали, градусник ставили. Спрашивается: чем мы виноваты? У него, так сказать, на лбу не написано, что он герой фатерланда.

— И что я должен для вас сделать?

— В Шестом управлении контрразведки фон Лауницу слово замолвить, дескать, агент сам убился… Или, при случае, самому Вальтеру Николаи изложить, что в смерти нас винить нельзя.

— Почему вы думаете, что убили именно агента?

— Так нам об этом объявил его начальник оберст фон Бломберг.

Фердинанд удивился:

— Вернер фон Бломберг? Он давно не оберст! Вернер фон Бломберг — генерал Генштаба. Это мой давний друг. Он здесь? Как это вышло?! Я с ним на прошлой неделе встречался, он не собирался сюда…

Бифштекс поправил:

— Нет, его зовут Эрих.

У Фердинанда от удивления вытянулось лицо.

— Эрих — старший брат?

— Так точно, господин генерал, Эрих фон Бломберг. Он оберст.

Фердинанд имел такой вид, словно его ударили пыльным мешком по голове. Вернер несколько дней назад рыдал у него на плече, оплакивая горькую участь брата, попавшего на Юго-Восточном фронте в лапы к русским дикарям. И вот выясняется, что Эрих не в плену, а в Карлсбаде. Фердинанд задумчиво произнес:

— С Эрихом я тоже знаком с детских лет. В какой гостинице остановился Эрих? Пошли к нему в гости.

Бифштекс представил сцену: важный генерал приходит в скромный домик Власты Топальцевой, а там оберст фон Бломберг сидит в халате в обнимку с хозяйкой и пьет чай. Холодный пот обдал бедного полицейского. Только за этот неуместный визит фон Бломберг разотрет его в порошок. Бифштекс уже люто жалел, что приперся к Зауэрбруху. Заикаясь, он сказал:

— Го-господин оберст о-остановился в «Астории», н-но сегодня вечером он, так сказать, на задании.

Фердинанд был совершенно ошарашен.

— Какое задание?

Бифштекс окончательно потерялся, он не знал, что отвечать.

Фердинанд начал тихо смеяться:

— Так какое это «задание»? С дамой, что ль, мой Эрих поправляет пошатнувшееся здоровье?

— Так точно, с вдовушкой Топальцевой!

— Ах, шалун! Бегите, Франц, за Эрихом. Мне не терпится его видеть. Да пришлите ко мне метрдотеля, закажем из ресторана самый роскошный ужин, на какой только способна местная кухня. Кстати, у вас тут форель просто чудо!

— Из Теплы достаем, самая жирная и свежая. По сковородке, можно сказать, хвостом бьет! — с гордостью сказал патриот Карлсбада Бифштекс и понесся выполнять приказ главного хирурга германской армии.

Через пять минут он подходил к домику Топальцевой. Ни один огонек в окнах не светился. Бифштекс подумал: «Ишь, развлекается небось!» И тут же с разбегу споткнулся о чье-то тело, чертыхаясь, полетел лицом вниз в пахучую траву.

Тело вскочило, спросонья испуганно вскрикнуло: «Кто тут? Чего тут?» Бифштекс по голосу узнал своего бдительного филера Гавличка. Все неприятности нынешнего дня он опрокинул на него:

— Ах ты, паразит! Я тебя послал сюда дрыхнуть? Вот тебе, сукин сын, по морде, вот по твоей пустой голове! Завтра же отправлю тебя на передовую — защищать любимое Отечество…

Немножко остыв, Бифштекс приказал:

— Иди домой. От тебя все равно толку нет.

Он поднялся на крыльцо, постучал в дверь:

— Дорогой Эрих! У вас нашелся друг детства!..

Соколов шагал к «Пуппу» и мало радовался грядущему свиданию с генералом, который знал Эриха фон Бломберга с детской поры. Что, сейчас его самого отправят в Локет? Да, провал совсем неуместен, когда царские сокровища уже в руках. Соколов еще не знал, что эти сокровища делали несчастным всякого, кто к ним прикасался: две дамы эпохи Петра, фрейлина Васильчикова, ее посланец Хромой…

А пока что Соколов освежал в памяти все сведения относительно семьи Бломберг. Темным пятном оставалось их знакомство с Зауэрбрухом. Соколов решил: «Сдаваться не буду! Переколочу всех, кто окажется под рукой, захвачу ларец и удеру в горы!»

Тем временем подошли к роскошному «Пуппу», стоящему у подножия горы. Внизу, у подъезда, ярко горели электрические фонари, фланировали богато одетые дамы и мужчины. Семенивший рядом Бифштекс пропустил вперед Соколова, и швейцар распахнул тяжеленную дверь. На втором этаже зоркий глаз Соколова сразу заметил суету возле люкса: лакеи бегали с подносами, два уборщика протирали зеркально блестевший паркет, у дверей стоял в тщательно отутюженном мундире подтянутый обер-лейтенант. При виде Соколова он приветливо заговорил:

— Господин оберст, проходите! Генерал Фердинанд Зауэрбрух просит вас…

Соколов увидал стройного блондина в мундире и с крестом в петлице. На вид ему было лет сорок, твердый подбородок, крепкий в плечах, умный взгляд небесно-голубых глаз. Человек с интересом разглядывал Соколова. Как-то нерешительно протянул руку:

— Здравствуйте, Эрих! Вас узнать невозможно, вы вдруг стали двухметровым красавцем…

Соколов тоже вопросительно произнес:

— Это ты, Фердинанд? Мы с тобой всегда были на «ты». Боже, как время меняет людей! Но нет, глаза те же самые, глаза покорителя женских сердец.

Фердинанд Зауэрбрух воскликнул:

— Как, вы помните эту фразу вашей матушки, обращенную ко мне?

Соколов вдруг почувствовал счастливую расслабленность, когда все удается. Он непринужденно сказал:

— Когда мы с тобой играли в нашем доме в Штаргарде? Нет, я не помню этого.

— Как же, ваша матушка однажды сказала: «У этого малыша глаза покорителя женских сердец». Ну а вы, Эрих, хотя бы помните, что моя мама служила у вас на кухне посудомойкой, а мы, дети, играли вместе?

Соколов рассмеялся:

— Твою маму помню, а слова своей покойной матушки я в памяти не сохранил. Да в те давние времена мы и не думали еще о девушках, совсем были детьми. А матушка моя скончалась дома, в Померании, в прошлом году от инсульта.

— Да, я знаю. Я на прошлой неделе общался с вашим славным братом, по делам службы был в Генеральном штабе. Он мне ни слова не сказал, что вы ранены. Он мне лишь сказал…

Соколов лихорадочно соображал, что этот гнусный «брат» мог такое сказать? О, конечно, про плен! И решил: надо инициативу брать в свои руки. Он многозначительно произнес:

— Я ведь был в плену у русских под Вязьмой. И вот когда бежал, то и получил ранение… Разумеется, Вернер не мог знать о ранении. Он, думаю, даже не знает, что я устроил побег…

— Да, не знает. Он очень переживал ваше пленение…

— Он переживал за свое место в Генштабе!

— Но, господа, что мы с вами здесь стоим? Проходите, стол накрыт с восточной пышностью. И когда владелец ресторана узнал, что к нынешнему торжеству причастен и наш славный майор Эльберт, он наотрез отказался брать деньги.

Соколов серьезным тоном произнес:

— Наш Эльберт запугал все мужское население Карлсбада, обещает всякого строптивца отправлять на передний край.

Зауэрбрух улыбнулся, а Бифштекс, чувствовавший себя смущенно в такой изысканной компании, сразу приосанился:

— Попробовал бы ресторатор взять с вас хоть гульден, я завтра точно отправил бы его на передовую!

— Ну, Эльберт, вы излишне суровы! — улыбнулся Фердинанд. — Первый тост — за императора Вильгельма и нашу грядущую победу! Прозит!

Пили за счастливый побег Эриха, за встречу, за жен, за детей и прочее. Подняли тост за Вернера.

Соколов сказал:

— Брата очень мучает, что коллеги считают его чужаком, что его никто не любит. Он и впрямь порой витает в эмпиреях.

Фердинанд что-то вежливо возразил, хотя с этой характеристикой был вполне согласен. Он любезно поинтересовался:

— Как ваша рана, Эрих? Главный врач германской армии готов вас осмотреть и поменять повязку.

Соколов невозмутимо улыбнулся:

— Буду, Фердинанд, очень вам признателен! Скажите, какие последние вести с фронтов?

Генерал с охотой откликнулся, демонстрируя полное владение стратегическими вопросами:

— У нас прекрасно идут дела в Южной Галиции, где порой за день наши войска занимают до десяти — пятнадцати километров. Мы уже очистили громадную площадь шириной около двухсот километров и глубиной до ста. Захвачены важные позиции между железнодорожной станцией Броды и Карпатами. Генерал Бом-Ермоли сделал удачный фланговый прорыв к юго-западу от Тернополя до левого берега Днестра, нанеся большие потери в живой силе Седьмой армии. Русские в панике отступают. Австро-венгерские войска опрокинули противника к югу от линии Тернополь — Брзежаны, заняв важную железнодорожную магистраль. Генерал Корнилов, стоявший в глубине обороны, счел за благо несколько сменить позиции, отступить.

— Так что, это победа? — спросил Соколов.

— Пиррова победа! — откликнулся Фердинанд. — На Северном и Западном фронтах дела у нас неважные. Ошиблись в расчетах. Вроде бы из надежных источников получили разведданные, а те оказались дезинформацией, сбили с толку. Понесли тяжелые потери в живой силе. Пришлось отступить от двинских, кревских и сморгонских позиций. Но у русских — это всем ясно — силы на исходе, ибо государство развалилось, власть слаба. Счастье Германии, что в России пала монархия и в государстве царствуют безначалие и анархия. — Засмеялся. — Иначе был бы капут!

— Я удивляюсь, сколь бесчеловечно русские обходятся с Николаем и его семьей…

Фердинанд согласился:

— Да, поразительно, как переменчивы русские! Только что миллионы православных людей поклонялись своему монарху, как божеству, а теперь проклинают царя и считают его источником всех своих бед. Русская печать молчит о русском государе, будто его нет на свете. По имеющимся оперативным данным, Временное правительство вот-вот отправит Николая куда-то в Сибирь. Город с таким сложным названием — Таунбольск, что ли?

— Тобольск?

— Да, именно! А что вы, Эрих, переменились в лице, будто эта весть вас расстроила?

Соколов сказал:

— Да, я не люблю, когда пинают того, кого вчера боготворили. Тем более что Николай был царем мягким, и Кровавым его могли назвать только бессовестные террористы. Но от толпы ждать хорошего не приходится.

Фердинанд продолжал:

— Я бывал в Петербурге и Москве, знаком со многими русскими, в основном с медиками. Это умные и образованные люди, с широкой и благородной душой. Запомнилась мне встреча в берлинском ресторане «Континенталь» на Фридрихштрассе со знаменитым ныне стоматологом Виктором Рошковским. С год назад он стал личным врачом царской семьи…

Соколов, услыхав знакомое имя, едва не поперхнулся. Зауэрбрух продолжал:

— Он был моим соседом по гостинице в Берлине лет пятнадцать назад.

Соколов, подумав, сказал:

— Вот как! Да у нас общие друзья. Кстати, этот Рошковский мне рассказывал историю вашего взлета… О том, как вы сделали операцию дочери императора, как отказались от большого гонорара. Он был просто очарован вами.

Фердинанд рассмеялся:

— Как мир тесен! А что касается взлета… Взлететь нетрудно, главное — с высоты не упасть! Позвольте, Эрих, пока мы трезвые, я осмотрю вашу рану и сменю повязку.

— Я готов, генерал, — с широкой улыбкой отвечал Соколов. Мысленно помолился: «Господи, пронеси!» — и стал снимать китель.

Зауэрбрух вызвал ассистента, своей рукой размотал бинты, заметил:

— Квалифицированно вам обработали рану и повязку отлично сделали, школа великого немецкого хирурга Лаврентия Блюментроста. Рана зажила прекрасно. — Обратился к ассистенту: — Сделайте асептическую повязку, и национальный герой Эрих вскоре может вновь влиться в ряды героической германской армии. — Выразительно посмотрел на Бифштекса: — Наш славный Франц устал изрядно, ему пора домой отдохнуть…

Бифштекс вскочил с места, едва не опрокинув стул, залепетал:

— Да, да, конечно! Спасибо за угощение…

— Нет, Франц, это вам спасибо за угощение.

Бифштекс поспешил на выход.

Оставшись вдвоем, Соколов решительно произнес:

— Дорогой Фердинанд, мне нужна ваша помощь.

Зауэрбрух с любопытством взглянул на собеседника:

— Чем могу быть вам полезен, дорогой Эрих?

Соколов заговорил тем легким тоном, каким обыкновенно говорят о каком-нибудь пустяке:

— Мой друг, при мне ответственный груз — материалы, связанные с разведывательным управлением. Мне их надо вывезти в район дислокации армии Бом-Ермоли.

— Дать охрану?

— Это лишнее, я сам охрана. Мне нужно, чтобы вы поставили на мешке с материалами сургучную печать и снабдили меня справкой о том, что содержимое мешка не подлежит ни вскрытию, ни задержанию. И если есть возможность, посадите меня в санитарный вагон. Там спокойней и кормят регулярно. И еще мне нужен удобный револьвер с небольшим запасом патронов.

Фердинанд согласно кивнул:

— Эрих, я все это сделаю с удовольствием. Кольт ТР-6 вас устроит? — Он вынул из ящика стола оружие. — Держите, а еще десяток к нему патронов. Когда вы хотите уехать?

— Чем быстрей, тем лучше.

Фердинанд бросил на Соколова многозначительный взгляд:

— Это правильно! Где мешок с документацией?

— Тут рядом, в домике у славной вдовушки.

— Я думаю, Эрих, она запомнит эти дни на всю жизнь, ибо еще Бисмарк говорил: «Германский офицер должен быть не только отличным воином, но и хорошим любовником!» Берите мое авто, грузите свой мешок, и я сам отвезу вас на вокзал в Прагу. Там много поездов.

…Соколов поцеловал Власту Топальцеву и, пока вдовушка плакала, вынул из-под кровати тяжеленный мешок с царскими сокровищами и положил его на заднее сиденье авто.

Так в компании главного врача германской армии Фердинанда Зауэрбруха и его адъютанта, правившего мотором, Соколов полетел к Праге.

На перроне уже стоял готовый состав. Из-под паровоза с веселым шипением выходили клубы пара. Международный вагон выделялся особо чисто вымытыми окнами и желтой деревянной обшивкой.

Фердинанд Зауэрбрух протянул руку. Главный военный хирург германской армии сказал:

— Я был рад нашему знакомству, — и, хитро подмигнув, негромко добавил: — Только ваш хирург оплошал, рану имитировал неумело, пожалел пациента. И для Эриха вы слишком высоки…

Соколову показалось, что он проваливается в яму. Однако с привычным хладнокровием спросил:

— И что из этого следует?

— Только то, что личные симпатии порой перевешивают воинский долг.

Соколов благодарил коротко:

— Спасибо! После войны, Фердинанд, будет приятно встретиться, поговорить…

На этом они расстались. Расстались навсегда.

Соколов удобно разместился в одиночном купе: кожаный, уже застланный чистым постельным бельем диван, цветы на столике, электрическое освещение, душевая комната — немецкий комфорт!

Сейчас Соколов стоял перед полностью опущенным окном, упершись локтями в проем, и задумчиво глядел на вокзальную суету.

На соседней платформе было особенно оживленно: только что прибыл берлинский поезд. Господа военные, роскошные дамы, цветы, объятия, носильщики с баулами — все смешалось в радостной суете.

…Колокол ударил второй раз. Паровоз предупредительно толкнул вагоны. Проводник в форменной зеленой куртке и с кокардой на фуражке шел по проходу вагона и громко объявлял:

— Господа провожающие, соблаговолите покинуть вагон! Отправляемся!

Вдруг сердце Соколова дрогнуло: в толпе прибывших он узнал знакомую стройную фигуру, разглядел любимое лицо. Это была Вера фон Лауниц! Она спустилась со ступенек, и носильщик на плече нес за ней громадный кожаный чемодан.

Соколов, перекрывая гам, крикнул:

— Вера! Я тут!.. — и помахал рукой.

Она вздрогнула, встрепенулась, устремила взор на Соколова и вдруг сорвалась с места, расталкивая встречных, спотыкаясь о ноги и чемоданы, побежала к открытому окну.

Раздался третий удар колокола. Поезд уже медленно двигался. Соколов высунулся из окна почти до пояса, протянул руки:

— Зачем ты приехала?

Она схватила Соколова за руки, торопливо шла за вагоном:

— Я к тебе, милый, умоляю, останься! Фон Лауниц получил запрос из Карлсбада… Милый, останься со мной… Хотя бы до следующего поезда, умоляю!

Соколов отрицательно покачал головой:

— Вера, я должен ехать…

Поезд еще более ускорил ход. Вера начала отставать. Она зарыдала:

— Господи, за что эта безумная страсть! За что мои страдания! Я поеду с тобой…

Вера хотела вспрыгнуть на подножку, но промахнулась, едва не упав под колеса. Она полетела на цементную платформу, в кровь разбивая колени и локти. Потом, прижав руки к лицу и сидя на платформе, она зашлась в горьких, безутешных рыданиях. Какой-то господин в котелке пытался помочь ей подняться.

Соколов закрыл глаза. Резкий встречный ветер трепал ему усы.

Груз Соколова был опасней динамита, но дорога в тылу врага оказалась проще, чем ожидалось. Пропускное свидетельство Фердинанда Зауэрбруха, имя которого в армии пользовалось громадным авторитетом, срабатывало без осечек.

Все сложности начались с переходом линии фронта.

Одиннадцатого августа семнадцатого года в половине четвертого утра гений сыска граф Соколов перешел линию фронта в районе местечка Броды, что восточнее Львова, в расположении армии Юго-Западного фронта под командованием генерала Гутора.

Едва Соколов оказался среди родных осин, как тут же едва не погиб от рук драгоценных соотечественников: трое дозорных, увидав фигуру в форме немецкого офицера с большим мешком за плечами, без предупреждения открыли стрельбу. К счастью, стреляли они плохо, да и предрассветная мга была на стороне гения сыска.

Соколов рухнул на землю, притворился мертвым.

Он услышал возбужденные приближавшиеся голоса:

— Сапоги, чур, мои, это я его подстрелил!

— Ишь, разогнался! Сапоги ему… А прикладом по голове хочешь?

— А что у него в мешке лежит? Делить поровну будем…

Голоса приблизились вплотную.

Каждый хотел найти на мертвеце что-нибудь для себя полезное. Соколов вдруг поднялся во весь рост, и тут пригодился подарок Фердинанда — кольт. Гений сыска онемевших от неожиданности и ужаса мародеров перестрелял.

Тут же сбросил с себя мундир оберста и в исподней рубахе и в германском галифе прошел в глубь обороны, никем не останавливаемый, две с половиной (!) версты, зашел в провиантский магазин и стал спрашивать у часового, где разместилась разведывательная рота. Тот сумел показать лишь почтовую полевую контору, в которой сидел телеграфист и принимал ленту — очередной приказ Керенского. Соколов представился и сказал, что ему надо соединиться с генералом Джунковским.

Телеграфист с недоумением посмотрел на нижнюю рубаху гостя, но покрутил ручку, соединил с дежурным. Тот заспанным голосом отвечал:

— Их превосходительство Владимир Федорович отдыхает…

— Скажите, что звонит полковник Аполлинарий Соколов.

Уже в следующее мгновение Джунковский радостно кричал:

— Ты где? Какая такая почтовая контора? Ах, понял, высылаю авто, жди!

Телеграфист с восторгом глядел на Соколова и даже переспросил:

— Это вы тот самый, что были гением сыска?

Соколов хмыкнул:

— Хм, теперь я еще больше гений.

…Соколов скучал на почте, предвкушая радостную встречу с Джунковским. Он стал читать телеграфную ленту, струйкой стекавшую с аппарата. Главнокомандующий армией генерал Корнилов приказывал: «Свобода, своеобразно понятая темными солдатскими массами, трактовалась как возможность ничегонеделания. Праздность вместе с другими недугами подтачивали организм армии и довели его почти до полного развала… В необученной армии не может быть дисциплины, и она обращается в вооруженные банды, опасные для родины… Чем темнее и некультурнее солдатская масса, тем большее значение приобретает дисциплина… Приказываю усилить…»

Телеграфист протянул отпечатанный на гектографе текст:

— Господин Соколов! Хотите ознакомиться? Это воззвание Союза офицеров. Многие из них поначалу ратовали за «демократические перемены в армии», а теперь, слава богу, одумались.

Соколов прочитал: «Катастрофа на Юго-Западном фронте с ужасающими картинами грабежа и позорного бегства с полей сражений сотен тысяч солдат, анархия внутри страны, полное бессилие власти и безудержный поток измены, произвола и насилия грозят уже в ближайшее время окончательно погубить Россию. Честные офицеры и солдаты, призывающие к исполнению долга, гибнут от рук распоясывавшейся толпы, делаются жертвами разнузданных масс, утерявших понятие о чести и дисциплине… Мы, представители русского офицерства, требуем от Временного правительства срочного принятия исключительных мер для спасения армии и России. Мы требуем незамедлительно восстановить смертную казнь — и не только юридически, а фактически, — как временной меры по отношению ко всем изменникам родины, покидающим поле сражения и сознательно уклоняющимся от боя. Мы настаиваем на восстановлении полной власти и дисциплины прав начальников всех степеней…»

В это время под окнами послышалось шуршание шин и короткий, резкий звук клаксона. Из автомобиля, забывая про солидность, выскочил Джунковский. Соколов поспешил ему навстречу, держа на плече тяжеленный благородный груз.

Джунковский улыбнулся:

— Неужели то самое? — и показал на мешок с германской сургучной печатью.

— Так точно, господин генерал! — весело засмеялся Соколов, бережно опуская мешок на сиденье.

Джунковский чуть отстранился от Соколова, долго с любовью глядел на него и произнес:

— Вот он, образцовый русский офицер! — Хлопнул в ладоши. — Это даже не подвиг, это чудо — притащить через линию фронта…

Друзья крепко обнялись.

Лицо Джунковского вдруг помрачнело, он безнадежно махнул рукой и, наклонившись, негромко произнес:

— Только тот, ради кого стараешься, уже далеко. Государь с семьей в Тобольске. Но все делается тайно. В газетах об этом — ни строчки, военная тайна.

Соколов ясным голосом ответил:

— Боятся государя! Сибирь так Сибирь… Поеду в Тобольск.

Джунковский покачал головой:

— Тут мужества надо больше, чем в штыковую атаку сходить!

Завтракали они вдвоем в дивизионной офицерской столовой. Джунковский рассказывал о том, как армия почти полностью развалилась, процветают грабежи, мародерство, дисциплина практически отсутствует.

На столе появилась овощная закуска и графин водки.

Первый тост на немецком языке произнес Соколов:

— За благополучие императора Николая Александровича и за его скорейшее возвращение на русский трон.

Второй тост — уже по-русски — провозгласил Джунковский:

— Чтобы твоя миссия, столь необычная, сколь и опасная, завершилась счастливо!

Соколов в шутливой манере поведал о своей операции на территории врага, о том, что чехи и немцы — прекрасные люди, и очень жаль, что приходится воевать с ними, а надо бы дружить. И рассказал о том, как без малого три версты на передовой двигался никем не останавливаемый.

Джунковский сморщился, с гримасой, словно зубы заболели, сказал:

— Только что нас посетил командир корпуса. Мы среди белого дня объехали большой район — от границы Сто шестьдесят восьмой пехотной дивизии до шоссе. И почти везде служба предоставлена сама себе. Постовые почти везде или отсутствовали, или с приятелями играли в карты. А те, кто находился на посту, были без оружия и одеты как бродяги со Смоленского рынка. В окопах грязь, беспорядок. Анекдот, весьма скверный, случился в девятой роте шестидесятого полка. Когда подкатило наше авто, то нас встретил стрелок, который… мочился на бруствер. Так что тебе, Аполлинарий Николаевич, удивляться не надо, подумаешь, среди ночи тебя никто не окликнул! Застрелить могли только для того, чтобы сапоги стянуть.

— Ну, мой сорок девятый размер никому не подойдет…

— Ничего, листовками мыски набили бы. Кстати, вчера на месте расстрелял агитатора-большевичка. Как думаешь, что он делал?

— Откуда мне знать!

— Разбрасывал листовки, напечатанные большевиками, но под видом немецких! Да вот полюбуйся, где еще такой иезуитский шедевр увидишь! — Джунковский взял со стола большой лист бумаги — в четверть газетной полосы — и протянул Соколову.

Лист был разделен на две колонки. Справа — текст на немецком, слева — на русском. Соколов скользнул взглядом по листовке: «Солдаты великой новой Руси! При помощи революции вы освободились, наконец, от оков угнетавшего вас царизма. Вы таки надеялись достигнуть мира. Но, увы! Из огня вы попали в полымя! Вместо царя вами командует теперь подлая Англия… Вы сбросили с себя угнетавшие вас около столетия тяжелые цепи и оковы русского царизма и нехотя попадаете теперь под такие же английские. Сохраните же завоеванную себе свободу, употребите усилия, чтобы добиться наконец желанного мира, к которому немцы также честно стремятся как и вы»[4]. Рассмеялся.

— Нет, писал явно не Лев Толстой. Да и с русским языком у сочинителей неважно.

— Наверное, русский язык изучали без усердия.

— В немецком тексте грамматических ошибок еще больше. До чего докатились… Впрочем, меня сейчас интересует иное. Владимир Федорович, отправь меня скорее в Тобольск!

— Могу дать место в офицерском вагоне до Петрограда. А там, мой друг, добирайся сам.

Соколов встрепенулся:

— Чуть не забыл! Владимир Федорович, поставь свою сургучную печать на мешок, какую на секретной корреспонденции ставишь, да выдай письменное распоряжение: «Мешок с секретной информацией не вскрывать! Виновный подлежит расстрелу на месте без суда и следствия!»

Просьба была удовлетворена в точности. Забавно, но немецкую сургучную печать ломать не стали — для важности. С дневным поездом Соколов отправился в бунтарский Петроград.

Через два дня Соколов входил в квартиру Рошковского в Петрограде.

Тот обрадовался приятелю, выделил ему свой кабинет — «для жизни и приятного проведения времени». Но в общем знаменитый доктор был подавлен. Он получил известие, что толпа разгромила его имение под Москвой и утащила все, что можно.

Соколов утешил:

— Радуйся, что пока еще сам жив. Кстати, тебе прислал привет сам Фердинанд Зауэрбрух.

— Ты видел Фердинанда? Невероятно! Ну, как он?

— В почете и уважении. Услыхав твое имя, тут же согласился помочь мне. Ну, что у тебя хорошего?

— Хорошего мало, больше плохого. Угнетает то, как «революционные массы» свински поступают с государем! С какой целью его отправили в Тобольск? Для того чтобы унизить, еще раз оскорбить, приравнять к каторжникам. Кстати, с государем поехала большая группа близких ему людей. Это доктор Боткин, князь Долгоруков, графиня Гендрикова, доктор Деревенко, граф Татищев — более тридцати человек. Государь выражал желание, чтобы и я был среди них — как стоматолог, но мне разрешение, к счастью, не дали.

— Почему «к счастью»?

Рошковский искренне сказал:

— Не приспособлен я для жизни в тюремной обстановке. Я в этой сибирской глухомани просто завял бы — не только душой, но и телом. Я люблю комфорт, красивых женщин, дорогие рестораны, а там — безграмотные конвоиры и толпы любопытных морд из местных. Кстати, у меня появился новый пациент. Ни за что не угадаешь кто — сам Керенский. Завтра приходит на повторный прием. Ну хватит обо мне. Расскажи, граф, о своих мытарствах…

— Это были не мытарства, а приключения, порой опасные, но всегда увлекательные. Куда спрятать этот мешок, чтобы матросы-анархисты, которые любят шмонать чужие дома, не нашли бы это добро?

— Нет ничего проще! — Рошковский подошел к книжному шкафу, вынул толстую книгу, нажал какую-то кнопочку, и шкаф, подобно двери на петле, повернулся. В простенке было большое пустое пространство, заполненное широкими полками. На них стояли столовое серебро, несколько старинных картин, еще что-то. — Давай мешок…

— Он тяжелый, позволь я сам его положу… Ох, наконец-то сегодня можно будет уснуть с легким сердцем и не дрожать, что какие-нибудь добрые люди мешок утащат.

— Пошли обедать в «Вену». Твой однофамилец Соколов кормит как в мирное время — вкусно, хотя и дорого. Но деньги у нас есть.

В «Вене» было как в прежние времена — уютно, покойно, сытно. Соколов съел любимое блюдо — рыбную солянку — и сказал:

— Я ломаю голову: под каким предлогом попасть в Тобольск?

Рошковский возразил:

— Но даже попав туда, добиться свидания с Николаем Александровичем будет очень трудно. Его охраняют свирепые латыши и прочие сознательные бойцы революции.

— Но можно пойти обычным российским путем — сунуть взятку.

— Путь верный, но только не в нашем случае: комендантом назначили некоего Панкратова. Мне Керенский рассказывал, что этот Панкратов — убежденный революционер, эсер, лет тринадцать просидевший в тюрьме. Он человек, видимо, не злой, но очень ограниченный. Такой горы бриллиантов не возьмет и будет цепным псом охранять доверенное ему сокровище — государя.

Вдруг Соколов расцвел: ему пришла в голову счастливая мысль. Веселым голосом он сказал:

— Вот что, дружок! Обратись с просьбой к своему новому пациенту — Керенскому, он тебе поможет получить разрешение на поездку к государю.

Рошковский выдавил из лимона сок на жирную устрицу, заглотнул ее, промыл горло крошечной рюмкой коньяку, блаженно зажмурил глаза. В этой позе он оставался больше минуты и наконец соизволил ответить:

— Нет, мой друг, ничего не выйдет. Во-первых, Керенский не захочет лишаться такого доктора, как я…

— Так ты скажи, что проведешь осмотр государя и его семьи, сделаешь необходимый ремонт и тут же вернешься обратно. Пусть он тебе командировку выпишет всего на две недели.

Рошковский заскучал. Он понимал, что Соколов, как могучий борец на арене, дожмет его, уложит на лопатки, но вся его сибаритская натура не желала влезать в эту опасную авантюру. Он сердито помотал головой:

— Да не хочу я туда ехать…

— А ты, гений зубной полости, в Тобольск и не поедешь. Поеду по твоим документам я. Тем более что мы с тобой внешне малость похожи…

Рошковский горько усмехнулся:

— Особенно моя лысина на твои вихры похожа.

— Ростом ты удался, дамы тают от одного твоего прикосновения, это я сам видел. Завидно аж.

Рошковский, протестуя, что-то залепетал, но Соколов уже не слушал. Он поманил к себе метрдотеля:

— Братец, принеси чернильный прибор и бумагу.

…Вскоре, отпивая глотками сотерн, Соколов диктовал, а Рошковский, склонив голову набок и от усердия высунув изо рта кончик языка, царапал:

«Многоуважаемый Александр Федорович! Повторно обращаюсь к министрам Временного правительства с просьбой разрешить мне съездить на две недели в Тобольск. Вам известно, что я являюсь основным лечащим стоматологом бывшего государя и его семейных. Случилось так, что я не имел возможности сделать профилактический осмотр зубной полости бывшему государю, а также осмотреть и провести необходимое лечение членам его семьи, ибо меня не сочли нужным предупредить об отправке названных персон в Тобольск.

Александр Федорович! Мой врачебный долг — наблюдать пациентов, которых я обслуживаю, тем более что в Тобольске вряд ли возможно квалифицированное лечение. Надеюсь на положительное решение этого вопроса, с глубоким уважением, Виктор Рошковский».

Соколов прочитал, исправил две грамматические ошибки и удовлетворенно сказал:

— Теперь твоя совесть перед родиной чиста! Завтра же вручи Керенскому, и пусть при тебе подпишет. — Малость подумал, предложил: — Может, мне прийти, душевно подтолкнуть главнокомандующего?

Рошковский искренне перепугался:

— Только не это! В случае отказа от твоего подталкивания Керенский может вылететь в окно, а у меня высокий третий этаж, не желаю! Обещаю, сам договорюсь. Думаю, Александр Федорович мне не откажет…

Соколов миролюбивым тоном отвечал:

— Что ж, откажет — ему хуже будет. Я ведь присягу государю давал, а не этому… в галифе.

Прошло долгих полтора месяца с того дня, как Рошковский, выполняя то ли просьбу, то ли требование графа Соколова, передал прошение Керенскому с просьбой посетить бывшего государя в Тобольске.

Ожидание — это наказание, которое посылает нам Бог за наши грехи. Соколов весь извелся. Только однажды было веселое развлечение. Вечером гений сыска сидел за шахматным столиком и разыгрывал с Рошковским партию.

В дверь кто-то настойчиво зазвонил. Как вскоре выяснилось, с обыском и, естественно, с неизменной выемкой явились три бандюгана в бушлатах и бескозырках, а с ними старший — в кожаной кепке, из-под козырька которой свисал на глаза чубчик.

В прихожей Чубчик схватил горничную Машу за нежное место, за что тут же получил кулаком в глаз. Он начал нецензурно выражаться и даже выстрелил из револьвера в потолок, сделав в нем дырочку.

На шум появился Соколов. Вежливо спросил:

— Молодой человек, почему выражаетесь при женщине? И тишину выстрелами нарушаете?

Чубчик, ростом чуть выше пупка графа, задрал нос и просипел сифиличным голосом:

— Ты, в натуре, буржуй, что ль? Я тебе зенки выколю…

Матросы, глядя на приятеля, посмеивались, ибо привыкли, что их революционная наглость не встречает отпора.

Соколов повернулся к горничной:

— Маша, открой, пожалуйста, окно пошире.

Просьба была исполнена.

Матросы с любопытством следили за происходящим.

Соколов подошел к Чубчику:

— Бегом, рвань пролетарская, в окно — марш!

Чубчик было начал издевательски хохотать, но Соколов поднял его — легко, словно гнилую деревяшку, — и, размахнувшись, швырнул в окно.

Раздался дикий крик, потом звук удара тела о булыжную мостовую, и все стихло.

Соколов повернулся к матросам:

— Революционеры хреновы, ублюдки ленинские, у меня демократия: выбирайте, куда прыгать будете? В окно или на лестницу? — И, отвешивая кулаками и ногами пинки, выкинул из квартиры сухопутных матросов.

Рошковский, продолжая сидеть за шахматным столиком, с интеллигентским любопытством наблюдал за батальной сценой.

Соколов сказал:

— Витя, сходи завтра к бюрократам в правительственную канцелярию, выясни, почему они не дают ответа на твое прошение.

Рошковский, отложив дела, утром направился в канцелярию. Спросил:

— Когда разрешение будет готово?

Чиновники правительства народ самый ужасный.

С равнодушным презрением отвечали:

— Подождете, без вас работой завалены.

Соколов, узнав о невежливом приеме, обещал:

— Пойду в канцелярию и всем этим козлобородым уши поотрываю!

Можно не сомневаться, что сию угрозу граф привел бы в действие. Как вдруг однажды появился посыльный. Он дал Рошковскому расписаться в замусоленной книге и вручил конверт с сургучной печатью.

Соколов молча и с любопытством наблюдал, как его приятель сломал коричневую печать, вынул из пакета несколько бумажек, кислым голосом протянул:

— Во-от, разреше-ние… И просьба зайти в следующую среду в канцелярию с фото для оформления удостоверения личности, разрешения поселиться в одном доме с бывшим царем и его семьей и получения лимита на поезд.

Соколов хлопнул приятеля по плечу и счастливым голосом произнес:

— Прекрасно! Оформляй все, что необходимо. Я готов уехать хоть сей миг. И не дуйся на меня, ведь не своей радости ищу, а выполняю долг. Понимаешь — долг! Каждый из нас связан в этой жизни долгом, и тот, кто пренебрегает им, идет против Создателя.

Рошковский сделал все, как того требовало дело, и на сердце у него было тяжело. Он размышлял: «А если узнают, что это не я, а сам Соколов путешествует по чужим документам? Что тогда будет со мной?»

…Накануне отъезда отметили прощание. Соколов позвонил Горькому. Втроем собрались в «Вене». Горький много курил и говорил о том, что «Россия впала в брожение и безумство». Рошковский рассказывал смешные случаи из жизни. Соколов мрачно предрек:

— У меня предчувствие, что втроем, в такой компании, собрались мы в последний раз.

Горький замахал рукой, опрокинул на скатерть бокал с красным вином:

— Гоните печальные мысли прочь! Надо весело жить…

Соколов спокойно возразил:

— Старая мысль, истертая до пошлости, но очень верная: все рано или поздно кончается. Я понимал ту жизнь, что складывалась столетиями: чинопочитание, уважение молодых к старшим, хорошие манеры — непременный атрибут нормального существования человека в нормальном обществе. Все это кончилось, рухнуло. И уже никогда больше не воскреснет, как не может воскреснуть тот, кого лишили жизни… Прежде надо было беречь и сохранять великую Россию.

Горький пытался что-то возражать, говорить «об обновлении формы, о разбуженном народе» и прочем, но, кажется, он сам уже не верил в то, что говорил.

Разъехались по домам необычно рано, да теперь по ночам порядочные люди не рисковали на улицу носа казать.

До Тюмени поезд дошел по революционным временам необычайно быстро — всего за восемь дней. Отсюда следовало по рекам Тура и Тобол добираться до места назначения.

Над землей нависли свинцовые тучи с редкими просветами. На пристани, чуть покачиваясь на тяжелой холодной волне, перемешанной со снежной кашей, стоял пароход «Русь». Порой налетал пронзительный ветер, который нес колючую снежную крупу, и «Русь» начинала крениться и качаться, что-то внутри парохода жалобно стонало и скрежетало.

Возле сходней толпилась нервная толпа, которая пыталась штурмом взять пароход. Несколько солдат с ружьями, на которых были отомкнуты штыки, отгоняли баб в зипунах и мужиков с громадными мешками за спиной, в полушубках и валенках с галошами.

Словно обезумевшая, толпа перла прямо на штыки. Задние безудержно подталкивали тех, кто стоял впереди. И только после того, как солдаты несколько раз пальнули поверх голов, толпа чуть осадила назад.

Этим воспользовался Соколов. Прижимая мешок с царскими сокровищами к груди, он сумел протиснуться к сходням и строго сказал солдатам:

— Я по мандату Керенского! Где капитан?

Солдаты пропустили Соколова, и он поднялся на борт. На пароходе была гнусная теснота, все проходы были загромождены узлами, мешками, корзинами. На них сидели люди, счастливые тем, что сумели попасть на «Русь». Молодайка, опустившись широким задом на чемодан, грудью кормила младенца, стараясь укрыться от пронзительного ветра толстым вязаным платком. Пьяный старик в треухе играл на балалайке и весело выкрикивал непристойные частушки.

Капитан с помощниками стоял в проходе под крышей. Соколов представился и сказал:

— Мне по службе необходимо отдельное купе! — показал свое командировочное удостоверение, подписанное Керенским, и протянул пятьдесят рублей.

Капитан деньги отстранил:

— За кого вы меня принимаете? — подозвал боцмана, что-то приказал ему.

Тот обратился к Соколову:

— Следуйте за мной! — и удивительно быстро заскользил среди серой массы пассажиров, словно нож масло разрезая толпу. Соколов едва поспевал.

Поднялись на верхнюю, вторую палубу. Боцман остановился у дверей, всунул в замочную скважину короткий ключ, толкнул дверь.

— Все это ваше! — Доверительным тоном, с усмешкой: — В этом купе бывший царь находились. Удобств, извиняйте, в каюте нет. В каюту никого не пускайте, хотя бы стали ломиться. Держите дверь на запоре. Это последний рейс в Тобольск, вот люди и лезут словно очумелые. — Сделал многозначительный жест пальцами, словно мусоля бумажки, робко улыбнулся. — Вы насчет денег что-то говорили?

Соколов протянул ему ассигнацию, и боцман коротко бросил:

— Спасибо! — и заспешил прочь.

Соколов повернул задвижку замка.

Каюта была одноместной, с двумя полками: одна, маленькая, под потолком — для вещей, а другая для лежания. Воздух был сырым и промозглым, пахло кислым человеческим потом и дешевым табаком. Сквозь грязное стекло был виден неприютный берег, покрытый тонким слоем снега.

Из каюты выходить было нельзя — сокровища Соколов не рискнул бы оставить, а с мешком идти в туалет — слишком неудобно, да и каюту толпа заняла бы моментально.

Соколов приказал себе: «Ровно сутки я должен оставаться в каюте, надо терпеть, и я вытерплю». И словно погрузился в дрему, в полусонное состояние.

Вскоре пароход застучал машиной. Зашлепали лопасти, «Русь» двинулась. Берег углом стал отходить назад. Было слышно, как по борту шумит вода. В каюте словно стало теплей. Соколов перекрестился: «Слава Тебе, Господи! Такой путь длинный и трудный проделал и вот уже завтра смогу избавиться от этого окаянного мешка».

Вдруг в дверь осторожно постучали. Через минуту вежливый стук повторился.

Соколов приоткрыл дверь. На пороге стоял невысокого роста человек лет сорока в истрепанном пальто с воротником серого каракуля, с небольшой, клоками подстриженной бороденкой, с узким хрящевидным носом и большим вырезом розовых ноздрей. Сдернул с головы лисий треух, вкрадчивым тоном произнес:

— Простите меня, но я видел, что вас поселили одного. А я везу больную жену, у нее плохо с сердцем, ей на полу в коридоре не выдержать. Там такая толчея! Еще раз извиняюсь, вы не могли бы нас пустить? — Прижал руку к сердцу, и его лицо сморщилось в гримасе. — Клянусь, мы вам мешать не будем…

Соколов подумал: «Кто-то из ссыльнокаторжных. Этот тип с воротником мне неприятен. Больная жена? Да-с…» Произнес:

— Проходите, но лавка для спанья здесь только одна, и она уже занята.

— Ах, мы и на полу удобно разместимся. Извиняйте нашу экспансию, — отвечала женщина лет тридцати. Голос у нее был высоким, переходившим в писклявый, тон самоуверенный. Она была по-бабьи повязана крест-накрест шерстяным платком и одета в древний ватерпруф. То и другое женщина решительным движением сбросила на руки мужа и осталась в гладком платье из грубой домотканой материи мышиного цвета, выгодно оттенявшем ее гибкую фигуру. Куриная голова, подстриженная почти наголо, продолжалась несоразмерно длинной шеей, но черты лица были тонкими, в них было что-то восточное, особенно антрацитные глаза, настороженно и внимательно глядевшие сквозь стекла очков. Лицо ее было бы даже приятным, если бы его не портили опущенный книзу рот и тонкие синеватые губы.

Смело протянула узкую руку Соколову, деловито сказала:

— Позвольте рекомендоваться: Ирина Швыдкая, учительница сельской школы в Телебеевке. А это мой муж — Андрей Петрович Швыдкий, тоже учитель.

— А я зубной врач…

— Прекрасная профессия! Вы вызываете во мне позитивные эмоции. Спасибо, доктор, что проявили альтруизм. В нынешнее эгоцентричное время это раритет. Кругом сплошной эгоизм, каждый думает лишь о своем корыте. — Обратилась к мужу: — Швыдкий, повесь свое пальто и приглашай нашего гостеприимного хозяина к обеду. — Снова к Соколову, строгим тоном: — В силу жизненных перипетий мы временно живем недалеко от Тобольска, в сорока верстах, в небольшой деревеньке Телебеевке. И хотя вдвоем ведем школу, но приходится собственными руками заниматься хозяйством, это экономично. Школа нищая. Крестьяне темны и задавлены эксплуатацией самодержавного строя, не думают о просвещении и гуманизации своих детей. Впрочем, пора обедать. Доктор, желаете перекусить? — Не дожидаясь ответа, полезла в большой кожаный сак, застелила на столике газету и положила на нее вареную курицу, с которой стекал жир. Стала рвать курицу на куски, облизала пальцы. — Эту куру откормили сами, пришлось ее лишить головы. Вас это не шокирует? Вы, простите, никогда кур в хозяйстве не держали?

Соколов подумал: «Чем глупее человек, тем он сильнее обожает иностранные словечки! Эта Ирина ничего в простоте не скажет, все выламывается». Стараясь быть серьезным, отвечал:

— Стыдно сказать, кур держать не доводилось.

— И мне прежде не доводилось. Я ведь городская, из Омска. По переписке познакомилась со своим Швыдким, он — убежденный большевик из Петрограда, сподвижник самого Ленина. Слышали о таком?

— Не очень, — слукавил Соколов.

— Ленин — замечательный ум! Мой Швыдкий за экспроприацию отбывал в Тобольске ссылку. Это альтруистичный человек, убежденный борец за народное счастье. Я полностью разделяю политические убеждения мужа. Я никогда не жалела, что сытое мещанское благополучие (мой отец — священник) поменяла на нынешнюю жизнь, ибо в ней сокрыто святое служение нашему порабощенному народу.

— Так почему вы отрубили голову этому пернатому?

— Зажирела кура! А коли так, перестала нестись. Но мой Швыдкий прибег к радикальному средству, которое каждый крестьянин знает. Скажите, доктор, вот вы человек вроде бы ученый, но знаете ли, что надо сделать, чтобы зажиревшая кура стала опять нестись?

— Найти нового петуха.

— Вы сказали нонсенс. Запоминайте: куру следует сутки не кормить и после этого посадить под перевернутую корзину. Затем хлещите по корзине веником и страшным голосом кричите: «Пиф! Паф! Пиф! Паф!» Курица, простите за откровенность, от страха продрищется и снова начнет давать яйца. — Растянула узкие губы в улыбке. — Даже женщин таким образом можно излечивать от бесплодия.

Соколов рассмеялся:

— Прекрасное средство — лечение страхом! Обыкновенно им сатрапы лечат от вольнодумства своих подданных.

— Эта кура не поддалась лечению. Снесла яйцо, и снова забастовка. Мне пришлось взять топор, положить куру на колоду и по шее топором — хрясть! — Ирина с усмешкой ткнула пальцем в мужа. — А мой Швыдкий боится курям головы рубить, крови боится. Революционер не должен бояться крови, ему необходим твердый характер. Для того чтобы взошла светлая заря человечества — царство свободы и всеобщего равенства, — на гильотину можно несколько миллионов непокорных положить. Правда?

— Сомневаюсь.

— Мой Швыдкий вам случай расскажет, в нашей Телебеевке произошел, еще до моего приезда. Расскажи! — Ирина властно тряхнула куриной головой.

Швыдкий затараторил, то и дело бросая робкие взгляды на супругу:

— У соседей Брыкалиных не неслась, то есть не могла родить, молодайка Алена. И травами ее поили, и заговаривали, ходит порожней, хоть лопни. И вот когда муж Алены на базар в Тобольск уехал, деверь, то есть брат мужа, сказал ей: слазь, мол, в подпол, достань шматочек сала. Та, дура, и полезла. А деверь крышку в подпол закрыл, стал топать по крышке сапогами и орать: «Караул, горим, горим!» И таким манером в темноте и страхе держал ее с полчаса. Когда открыл — Алена полумертвая, ничего не соображает, плачет и трясется. Через девять месяцев родила двойню.

Ирина ядовито улыбнулась:

— Правда, неизвестно от кого — от мужа или от деверя.

— Петуха сменила, хе-хе! — Швыдкий рассыпался жидким смехом.

Ирина с удовлетворением добавила:

— Один мальчик — глухой, у второго — ноги колесом. — Встрепенулась. — Ох, заговорили вы меня. Швыдкий, угощай же нашего доброго хозяина.

Соколов сказал:

— Спасибо, я завтракал.

Супруги быстро съели курицу, и Швыдкий заботливо произнес:

— Ирина, тебе надо поспать! Ложись сюда, у стенки, я под тебя ватерпруф застелю.

Ирина вскоре тихо сопела на полу, Швыдкий, сдерживая голос, затараторил затверженными словами:

— Иго самодержавия свергнуто, и это исторически неизбежно. Наверху была жалкая кучка карьеристов и проходимцев, у которых за душой ни совести, ни чести. Они опирались на безграничную власть царя, занимались устройством своих личных дел и преследовали лишь свои корыстные интересы. Все, что было в стране живого и разумного, подвергалось безжалостному гонению.

Соколов, не желая полемики, миролюбиво спросил:

— А вы, сударь, знаете таких людей, которые будут управлять Россией мудро и бескорыстно?

Швыдкий на мгновение замер. Было ясно, что эта простая мысль ни разу не приходила ему в голову. И все же он решительно сказал:

— Народ из себя выдвинет достойных людей!

— Во-первых, это технически невозможно — наверх и «самых достойных». Пролезут, как всегда, самые хитрые и лживые, которые громче других будут вопить о своей якобы «любви к великому русскому народу». И начнется все заново, только эти, дорвавшиеся до власти, не будут обладать опытом и станут на ходу учиться управлять государством, неся народу неисчислимые беды. А поскольку они вылезут из грязи, то хапать начнут исступленно и без меры. Так что все останется по-прежнему, только всем станет еще хуже.

Швыдкий замахал руками:

— Нет и нет! Я не приемлю ваш пессимистический, даже реакционный взгляд на ход прогрессивных событий. Народ изберет в правительство самых достойных и самых бескорыстных. Сегодня к вечеру пойдем мимо села Покровского, высокий серый дом о двух этажах хорошо виден. Знаете, кому принадлежал? Шарлатану Распутину. Помните, как негодяй Распутин назначал и увольнял министров? Россия в ужасе отшатнулась от этого видения разврата и бесчестья. Царское Село с его обитателями стало каким-то зачумленным островом среди чуждой и ненавидящей его народной стихии…

Швыдкий еще что-то восторженно и заученно тараторил, а Соколов прикрыл веки и размышлял: «Революционеры — это все-таки очень умственно ограниченные люди, как правило, неудачники. Дай в свое время государь этому Швыдкому хорошее место, весь его революционный энтузиазм улетучился бы вмиг…»

Ночью кто-то ломился в дверь, раздавались пьяные голоса, ругань в адрес «недорезанных буржуев», но Соколов, подавив желание оторвать горлопану пустую башку, дверь не открыл.

Он лежал на узком диванчике, положив голову на мешок с сургучными печатями. Бесценные сокровища у гения сыска уже ничего, кроме ненависти, не вызывали. Он был заряжен лишь одним стремлением: скорее передать государю этот богом проклятый груз и бежать, бежать отсюда. Он устал от бесконечных тревог, волнений, недоеданий и недосыпаний. Хотелось скрыться в тихий Карлсбад и мирно жить среди доброжелательных чехов, гулять по живописным окрестностям и читать старинные книги в кожаных переплетах.

Утром «Русь» пришвартовалась у пристани, что возле Базарной площади. Соколов по сходням сошел на землю вместе с супругами Швыдкими.

Ирина долго прощалась за руку с Соколовым:

— Мы очень вам признательны, господин доктор! А нам — срочно домой. Надо заколоть свинью и в базарный день — воскресенье — вернуться в Тобольск и продать.

Швыдкий пригласил:

— Заглядывайте, доктор, в деревню нашу — Телебеевку, поживите у нас. В связи со свершившейся революцией задачи ставим большие. Вот и школу ремонтировать нужно, портреты бывшего царя со стен сбросили, теперь надо приобрести и повесить портреты славных вождей народного правительства — Керенского, Терещенко, Некрасова, Львова, Милюкова… А чтение? Раньше детям подсовывали слащавую Чарскую и глупую Лукашевич, а читать надо серьезное, надо хорошие книги для учеников покупать — Маркса, Ленина, Кропоткина, Троцкого.

Был легкий морозец. На земле лежал первый снег. На пристани собралась толпа, как это всегда бывает в провинции, когда приходит пароход. Во всем чувствовалось какое-то неестественное напряжение. Повсюду виднелись патрули, у каждого приезжего по нескольку раз проверяли документы. Тех, кто вызывал малейшее подозрение, сразу тащили в милицию.

Соколов был одет в офицерскую шинель без знаков различия. Едва он оказался на берегу, как к нему подошли двое солдат в грязных, заношенных шинелях:

— Документ предъявите! — И медленно, водя шершавыми короткими пальцами по бумаге, шевеля губами, читали.

Тот, который был старше возрастом, спросил:

— И для чего сюда приехали?

Соколов, заранее решивший вести себя тихо, спокойно отвечал:

— Так там, в документах, все ясно написано…

Солдат, чувствуя свою власть над этим офицером, уже возвышая голос, крикнул:

— Не сметь тут командовать! Я не спрашиваю, что написано. Слухать надо, чего спрашиваю: для чего прибыли в Тобольск?

Соколов подумал: «Какое гнусное животное!» Ответил смиренно:

— Я врач. Командирован Временным правительством, чтобы лечить зубы бывшей царской семье.

— Вот-вот! Бывшего царя — лечить, а простым людям — шиш с постным маслом. — Солдат хлопнул ладонью по мешку с царскими сокровищами. — Покажите, чего в мешке привезли.

Соколов решил: «Если начнется скандал и заставят вскрывать мешок, я эту мразь убью первым!» И вновь нарочито елейным голосом, так что самому стало смешно, отвечал:

— Гражданин солдат! Это инструментарий для врачебного кабинета. Инструментарий казенный, под пломбой и за печатями. Вскрывать приказано на месте, чтобы чего не пропало, — щипцы для выдергивания зубов или бутылки с наркозом. Вот правительственная справка, читайте: вскрывший мешок подлежит расстрелу на месте без суда и следствия. Вы, гражданин солдат, если готовы — без суда и следствия, то вскрывайте мешок…

— Проходите!

— Тогда подскажите, где мне найти комиссара по охране бывшего царя?

Солдат недружелюбно отвечал:

— Панкратова, что ль? Это ко мне не относится, я не должóн говорить. Идите к коменданту пристани, может, он скажет… — И, заметив еще одного, приличного вида прибывшего пассажира, поспешил к нему — проверять документы и поклажу.

Начальник пристани — маленький человечек в форменной шапке с кокардой — стоял у «Руси» и разговаривал с капитаном. Недовольным, усталым голосом пробурчал:

— Положено всем новоприбывшим к бывшему царю представляться начальнику отряда по охране бывшего царя и его семьи, полковнику Кобылинскому, это в доме Корнилова.

— Где такой дом?

— Идите все время по нашей улице, три квартала пройдете, слева угловой, за высоким забором.

Соколов отправился в указанном направлении, ступая по тротуару, сделанному из досок.

Дом нашел легко. Сначала его не хотели допускать за ограду, потом другой часовой не пускал в дом. Соколов строго взглянул на хлюпика с ружьем:

— Почему так развязно себя ведешь? Как фамилия?

Солдат испуганно взял под козырек и освободил проход.

Преодолев эти препоны, Соколов попал в большой, судя по всему, прежде богатый дом, который нынче был заплеван, закурен, на давно не мытом полу горой валялась семечная шелуха.

Прихожая и приемная были забиты нетерпеливо гудевшей толпой, но, к счастью Соколова, вскоре из дверей кабинета вышел человек лет тридцати пяти, отличной выправки, в темно-зеленом мундире с полковничьими серебряными погонами.

Это был стройный и плечистый офицер с тщательным пробором, породистым лицом, подтянутый, говоривший четко и конкретно. Острым взглядом на ходу он вырвал из серой массы Соколова, стоявшего возле окна. Подошел, внимательно взглянул в лицо:

— Вы, господин офицер, ко мне?

Соколов не сдержал улыбку:

— Господин полковник, я не офицер, я зубной врач Рошковский. А вот в вас угадываю гвардейского офицера.

— Позвольте, господин Рошковский, представиться: полковник второго лейб-гвардейского Литовского полка Евгений Степанович Кобылинский. Чем могу служить?

— Евгений Степанович, я командирован Временным правительством к государю.

— Я попрошу вас говорить «к бывшему царю». Срок командировки оговорен?

— Две недели. Мне необходимо осмотреть состояние зубов и оказать необходимую помощь семье и самому государю, простите, бывшему царю.

— Пройдемте в кабинет!

Кобылинский сел за стол, остановил взгляд умных глаз на Соколове:

— Это ваше счастье, господин Рошковский, что вас командировали сюда лишь на две недели.

— Почему?

— Скоро сами поймете… — Подумал, вздохнул. — Вокруг бывшего царя тяжелая обстановка. Местное население пользуется любым случаем, чтобы оскорбить Николая Александровича и особенно бывшую царицу. В свите бывшего царя тоже немало таких, кому лучше было бы не увязываться за ним. Панкратов понимает, что грубость с безоружными и беззащитными пленниками — элементарное свинство. И всячески пресекает…

Кобылинский что-то торопливо написал на бумаге, протянул Соколову:

— Записка к Панкратову, комиссару по охране бывшего царя и его семьи. Я рекомендую предоставить вам на две недели жилье и позволить осмотреть бывшего царя, его семью и свиту. Кстати, Василий Семенович Панкратов живет здесь же, последняя дверь по коридору справа, но сейчас он отсутствует, скоро вернется, так что вам придется подождать. В этом доме живут многие из свиты, другие помещены вместе с семьей Романовых — старый камердинер Чемодуров, камеристка Тутельберг, две няни. Боюсь, вас не удастся разместить в этом доме, но на улице не оставим. — На мгновение замялся. — Простите, доктор, меня можете осмотреть? У меня вот здесь, — открыл рот, показал пальцем, — болит. Вы не поможете?

Соколов, скрывая отвращение и стараясь не дышать, заглянул в рот, с умным видом покачал головой и, напрягая в памяти гимназические занятия анатомией и латынью, без запинки произнес:

— У вас, господин полковник, серьезные дела: альвелярная пиорея ос пубис.

Кобылинский с ужасом выпучил глаза:

— Ос пубис? И что это такое?

Соколов соболезнующе вздохнул:

— Придется экстрактировать!

— Что?!

— Удалять. Зайдете ко мне на той недельке.

Мужественный полковник Кобылинский вытирал со лба холодный пот. Он не боялся ходить в штыковую атаку, он боялся лечить зубы.

В этот момент появился экс-революционер Панкратов — громадный, заметно сутулый бородатый мужик в высоких меховых сапогах, когда-то сидевший в шлиссельбургской камере по соседству с легендарной и сумасшедшей Верой Фигнер.

Он прочитал записку и повел Соколова в небольшой соседний домик. Их встретила светловолосая девица лет двадцати с толстенной пшеничной косой, с озорными зелеными глазами. Панкратов, сильно упирая на «о», произнес:

— Маша, вот к тебе постоялец на две недели. Корми, пои его, все включу в счет бывшего царя.

Соколов возразил:

— Я сам за себя заплачу.

Панкратов обрадовался:

— Вот и хорошо, это справедливо! — и добавил: — Вас небось интересует распорядок дня? А то вернетесь в Петроград, доложите, что держим бывшего царя в сырой темнице, а на самом деле Николай Александрович ведет правильный и здоровый образ жизни. В девять утра бывший царь пьет чай, потом читает и пишет в свой дневник. С одиннадцати до часу пополудни колет или пилит дрова на улице. Сегодня обрадовался снегу, как ребенок: кидал снежки, потом чистил двор от снега. В час дня — завтрак. Затем со всей семьей (кроме Алексея, которому ваш коллега доктор Боткин запретил лишние нагрузки) прогулка во дворе, а забор поставили высокий, чтобы обыватели, революционно настроенные, не учинили насилия над пленниками. В пять вечера — чай, затем бывший царь читает в своем кабинете. Обед — в восемь вечера. До самого вечернего чая в одиннадцать — игры, развлечения, домино, шахматы, карты. Режим нормальный!

— И как Николай Александрович переносит нынешнее положение?

— Я вижу — страдает. Но я решительным образом пресекаю всякие попытки со стороны аборигенов и конвойных солдат нанести обиды или грубости бывшему царю, царице и малолетнему Алексею.

Соколов неприятно был поражен:

— Что, даже Алексея обижают?

— Конечно! Дошло до того, что бывшую царицу при сыне Алексее обзывают «немецкой шлюхой». Семья ходит молиться в Благовещенскую церковь через городской сад и еще пересекает улицу, всего-то с полверсты. Так вот, обыватели каждый раз стоят, ждут этого прохода, порой под дождем или в холод. И наконец дождавшись, грозят кулаками, плюют в их сторону, выкрикивают грязные оскорбления и угрозы. Если бы не конвойные с ружьями, давно бы всю семью в клочки разорвали. Прямо озверение какое-то! А уж по домам расходятся счастливые и смеются, пересказывают друг другу, кто как оскорблял… Тут у нас один полоумный живет — Афонька Калугин, так тот бывшей царице и дочкам свой бурак показал и уже неделю ходит гоголем, счастлив, будто дело хорошее сделал.

Соколов кратко ответил:

— Рожденный скотом человеком быть не может.

— Вы, гражданин доктор, когда желаете приступить к делу?

— Как можно скорее, меня дела в Петрограде ждут.

— Тогда завтра, ровно в десять… Вам удобно?

— Что я? Было бы удобно государю…

Панкратов, до того остававшийся деликатным, резко прервал:

— В новой революционной России нет никакого государя, есть только бывший царь.

— У меня привычки живучи, Василий Семенович.

— Отвыкайте! А удобно Романову или неудобно, пусть вас сие не волнует. Я четырнадцать лет на нарах в одиночной камере провалялся, и ко мне входили, моего разрешения не спрашивая. И это было, как вы выражаетесь, при «государе». Утром зайду за вами, и мы пойдем в губернаторский дом, вы мимо шли, это напротив, через дорогу. Тогда же выпишу вам пропуск на эти две недели, чтобы могли посещать своих пациентов в любое время. А свиту тоже будете лечить?

— Как велика свита?

— Разве вам Александр Федорович Керенский не сказал?

— Я не интересовался.

— Сорок с лишним человек. — Панкратов уже направился к выходу, но остановился, задумчиво пошевелил губами и, явно стесняясь, попросил: — Господин доктор, вас не очень затруднит полечить мои зубы? Сколько надо, я заплачу. Посмотрите, почему у меня от горячего и холодного вот тут ноет? — И ткнул пальцем себе в рот.

Соколов с дальней дистанции заглянул в красную пасть волосатому сторожу государя, суровым тоном ответил:

— На той неделе сделаю вам, Василий Семенович, экстракцию — удалю три коренных зуба, не подлежащие лечению. Деньги, разумеется, не возьму.

— Спасибо, придется принять петровский наркоз.

— Что такое?

— Два стакана водки!

— Это называется «наркоз по-русски».

Соколов с нетерпением ждал встречи с государем. Он долго гулял вдоль губернаторского двухэтажного дома, надеясь в окно или на балконе увидать кого-либо из августейшей семьи. Порой в окне мелькал чей-то силуэт, однажды Соколов даже разглядел лицо государя, остановившегося перед окном, и сердце сразу часто забилось.

…Ночью Соколов несколько раз просыпался. Ему снилось, что он летает над домом, где живет государь, протягивает к государю руки, хочет передать ларец с сокровищами, но никак не может опуститься на землю, в последний момент его словно потоком воздуха вздымает вверх, и он летит, летит так высоко, что земля делается не видной.

Соколов проснулся, полный тревожного ожидания. Он помолился и подумал: «Господи, какое счастье! Неужто сегодня избавлюсь от этого осточертевшего ларца!»

Ровно в десять утра за Соколовым зашел Панкратов. Он был одет в какой-то немыслимый меховой балахон до колен, через воротник переброшен громадный рукодельный шарф. Голову Панкратова украшал затасканный треух, а от самого бывшего революционера на версту разило дешевым одеколоном. Панкратов глухим и доброжелательным голосом проокал:

— Ну, готовы? Пошли, да инструмент не забудьте. Может, и мне заодно помощь окажете, а то уже половина зубов сгнила.

Соколов перекрестился и направился за Панкратовым.

На дворе за ночь еще больше навалило снега. День был воскресным. Из труб вверх подымался дым. Пахло упревшей кашей и пирогами.

Крестьяне пересели с телег на сани, и на дороге было довольно оживленно: скрипели возы, тащились ручные коляски с каким-то крестьянским товаром, празднично одетые граждане, держа детишек за руки, возвращались из церквей.

Перед глухой деревянной оградой стояло человек пять в шинелях и с винтовками. Панкратов кивнул им в знак приветствия и показал на Соколова:

— Это доктор из Петрограда. Все документы в порядке, сегодня выпишу временный пропуск.

Солдаты кивнули:

— Проходь!

На просторном дворе было некоторое движение. Под ручку прогуливались в высоких ботиках две дамы, в которых Соколов узнал фрейлин Гендрикову и Буксгевден. Им что-то оживленно рассказывал лейб-медик Боткин.

Солдаты тащили к козлам большое бревно. Мужичок в коротком полушубке запрягал в сани лошадку. Около козел с пилой в руках стоял стройный человек, одетый легко, лишь в гимнастерку, галифе были тщательно заправлены в хромовые сапоги. Сердце бешено заколотилось: это был государь.

И государь повернул голову в сторону Соколова, явно с любопытством глядя на новую фигуру. Панкратов движением руки остановил Соколова:

— Сначала я вас представлю и спрошу: он сейчас пойдет на осмотр или после пилки дров? — и подошел к государю, что-то сказал ему.

Государь согласно закивал головой, положил на козлы рукавицы, отряхнул прилипшие к одежде стружки и после этого направился к Соколову. Панкратов с любопытством следил за этой сценкой.

Соколов, с мешком под мышкой, двинулся навстречу. Государь близоруко прищурился, вдруг словно оступился, поскользнулся, но выправился. Он как на что-то невозможное, небывалое взирал на гения сыска, протянул руку:

— Здравствуйте, доктор!

— Здравия желаю, ваше императорское величество! — с восторгом и громко, так что, кажется, было слышно всей улице, произнес Соколов.

Солдаты положили на козлы бревно. Панкратов недовольно поморщился и пошел прочь. Дамы и Боткин остановились, рассматривая прибывшего.

Соколов просто, как о чем-то обыденном, сказал:

— Государь, я сделал все, как вы приказывали, — и выразительно поднял мешок.

Государь вдруг разволновался, заторопился, скороговоркой пробормотал:

— Пойдемте в дом… И бога ради, не шумите.

Они вошли через черный ход, которым, видимо, постоянно пользовались, ибо парадный — со стороны улицы — был забит досками. Тот черный ход, которым прежде пользовались кухарки, дворники, полотеры.

Не встретив ни души, поднялись по крутой деревянной лестнице на второй этаж. Государь открыл дверь в большой кабинет и посторонился:

— Проходите!

— Нет, ваше величество…

Государь первым прошел в кабинет, сказал:

— Снимайте шинель! Здесь топят хорошо.

Соколов закрыл за собой на ключ дверь, спросил:

— На стол позволите поставить?

Государь сухо сглотнул, молча кивнул. Соколов разорвал мешковину, и сургуч от печатей — германских и российских — полетел на пол. Перед государем предстал изящной работы массивный серебряный ларец. Соколов отбросил крючки, поднял крышку, и гора бриллиантов, изумрудов, яхонтов своим сказочным многоцветьем заставила государя остолбенеть.

Он долго молча рассматривал сокровища, потом взял в руки большие часы, нажал кнопку — открылась крышка и — о, чудо! — полилась музыка. Полюбовался массивным золотым кубком. Положил на ладонь аграф-застежку, следил за игрой камней. Взволнованно произнес:

— Спасибо вам, Аполлинарий Николаевич! Вы вернули мне веру в человека. — На глазах государя заблестели слезы.

Соколов страстно заговорил:

— Эти сокровища помогут мне подкупить кого угодно, устроить ваш побег…

Государь протестующе поднял руку:

— Нет и нет! Я не желаю никуда бежать. И вообще — повторяю это ежедневно — я не хочу покидать Россию. Да, я вижу, что ошибся, отрекаясь от власти, кругом все рушится, кругом беда. Но дело сделано. Теперь я полагаюсь лишь на волю Божью. А вам, Аполлинарий Николаевич, я очень признателен. Пусть хранит вас Бог! Я ничем бо́льшим отблагодарить вас не могу, только добрым словом. Хотя понимаю, какие вы преодолели нечеловеческие трудности, добывая сокровища царского дома Романовых.

— Государь, я всего лишь выполнил свой долг. Признаюсь, мне очень тяжело здесь оставаться, наблюдать ваше нынешнее положение… Если можно, позвольте, ваше императорское величество, мне стать частным человеком и вести простую жизнь, жить так, как живут обыватели: любить женщину, выпивать перед обедом рюмку водки, читать, гулять на просторе…

Государь порывисто обнял Соколова, сказал:

— Вы давно имеете право поступать так, как сами пожелаете, своей волей. Но… У меня, граф, последняя просьба… — Долго-долго смотрел в лицо собеседника. — Обещайте, что эту последнюю просьбу вы исполните?

Соколов весь подобрался, свел каблуки:

— Так точно, ваше императорское величество, я выполню любую вашу просьбу, даже если вы мне прикажете в одиночку пойти в бой с местным гарнизоном!

Государь помолчал, опустил глаза, тихо сказал:

— Обстоятельства изменились. Эти сокровища, которым нет цены, для меня бесполезны. Их здесь найдут солдаты, ради этих бриллиантов они перебьют всю семью. Заберите ларец себе и поступите с ним так, как найдете нужным: можете пожертвовать на приюты, на богадельни, на строительство храмов, оставить себе. Верной службой трону вы заслужили это право — распорядиться царскими сокровищами по своей охоте.

Соколов ответил:

— Государь! Я обещал выполнить ваше любое желание. И я выполню его. — Он стал вновь засовывать в мешок этот проклятый ларец, от которого давно болели руки, а теперь ныла и душа. — Позволите идти?

Государь сделал движение рукой:

— Подождите, граф! — После долгой паузы такими глазами взглянул на Соколова, что у того защемило на душе. — Скажите, граф, скажите мне честно: почему меня так ненавидит народ? Я делал все, чтобы мои подданные стали свободными и счастливыми…

Соколов возразил:

— Простите, государь, для народов понятия свободы и счастья — несовместимы. Свобода требует от человека напряжения, она обязывает принимать решения и отвечать за них. Среднему человеку ближе сознание толпы. Народу нужно равенство. Толпа ненавидит умных, здоровых, богатых. Максим Горький верно говорит: «Сильного не любят на Руси, и отчасти поэтому сильный человек не живуч у нас». Толпа своими считает серых и обычных, не выделяющихся по окраске, мышлению, повадкам.

Государь вздохнул, не возражал. Он хотел высказать мысли, которые мучили его.

— Наверное, я правил не так, как надо, но я никогда не желал зла ни одному из моих подданных. Я и от трона отрекся только потому, что хотел добра России, людям. Бог видит, что я говорю чистую правду. А народ меня третирует…

Соколов возразил:

— Государь, вы за народ принимаете случайное сборище грубых людишек. Толпа — это особого рода организм, агрессивно-подлый, ничего общего не имеющий даже с теми индивидуумами, которые его составили. Агрессивная толпа, сбивающаяся в единое стадо, — это грязь, это наказание Божье, которое надо выжигать каленым железом. Рвань во все времена вопила: «Распни Его!» Толпа и народ — понятия совершенно разные. Народ — это миллионы крестьян, которые работают от зари до зари, кормят себя и нас. Народ — это рабочие с умелыми и добрыми руками. Народ — это Иоанн Кронштадтский, Серафим Саровский, Лев Толстой, Александр Пушкин, Александр Невский и Суворов, Екатерина Великая и Государь Освободитель. Это та беспрерывная цепь чистых и сильных духом людей, беззаветно служивших трону, Отечеству и Богу. Я все сказал, государь!

Государь, опустив взор, долго молчал. Потом посмотрел в глаза Соколова и с твердой убежденностью произнес:

— Русский народ велик, а толпа — безумна и страшна.

Соколов вдруг вспомнил: почти эти же слова сказал и Максим Горький при их последней встрече. Удивительно!

Они расстались — навсегда.

Соколов решил: «Сразу же на пристань! Надо узнать, когда отходит пароход, и на первом же — в Тюмень, а там на железную дорогу, в Петроград. Сокровища? Для начала их надо будет получше спрятать».

Он прошел мимо постовых, с облегчением вздохнул, оказавшись за оградой. Вдруг кто-то окликнул:

— Доктор! Вы уже освободились?

Перед ним стоял Панкратов.

Соколов отвечал:

— Я оглядел полость рта Николая Александровича, у него все хорошо.

— Надо же, а мне жаловался: «Зубы ноют, врача, врача…»

— Это порой бывает от сквозняка, когда надует…

— А меня когда лечить начнете?

— На днях! — неопределенно ответил Соколов.

Панкратову, человеку наблюдательному, стало казаться подозрительным: «Почему доктор постоянно за собой мешок таскает?» Он строго сказал:

— А зачем казенный инструментарий уносите? Тем более что и печати с мешка уже сорвали…

— У меня инструментарий сохранней будет.

Панкратов подумал, почесал пальцем затылок, с упрямством сказал:

— Нет, инструмент казенный, пусть в казенном доме и лежит… Отнесите!

Соколов, начиная свирепеть, выдавил сквозь зубы:

— Что вам дался этот мешок? Держите и хоть на шею себе повесьте! Объяснять все свои поступки надо? Я буду делать сложный состав для наркоза, а дома этим заниматься удобней.

Панкратов махнул рукой:

— Хорошо, составляйте! Надо еще офицерам, которые из охраны, помочь. Они узнали, что зубной доктор приехал, и ко мне обращались. Сегодня вечером принять можете?

Соколов в ответ прогудел что-то непонятное. Он отправился в дом к Маше, чтобы под кровать сбросить мешок с бриллиантами — на произвол судьбы, а оттуда идти на пристань, узнавать расписание.

Зато Панкратов направился в канцелярию оформлять временный пропуск доктору Рошковскому.

Начальник пристани сообщил Соколову нечто жуткое:

— Дым разбираешь на горизонте? Это пароход «Русь» навигацию уже завершает. Лед уже у берегов стоит, куда ж тут ходить по воде? Умный хозяин сани запрягает! — И засмеялся коротким, лающим смехом.

Соколов взглянул вдаль. Действительно, черный дым, валивший из трубы, еще можно было разобрать на горизонте.

«Так что теперь делать? Все зубы Панкратову выдернуть? Ладно, а если серьезно: как отсюда выбраться?» — рассуждал Соколов, медленно идя через Ба зарную площадь, по случаю субботы переполненную продавцами и покупателями. Вдруг его окликнул знакомый голос:

— Господин доктор! Здравствуйте пожалуйста!

Соколов увидал пароходного знакомца — Андрея Швыдкого. Он нес тяжелую корзину, нагруженную кусками свинины. Объяснил:

— Свинью заколол, на пятнадцать пудов откормил. — Поставил корзину на снег. — Не свинья — слон африканский. Ирина запаривала зерно, свеклу, картошку, кукурузу, вот и вырастила животное. Симу я поставил в мясной ряд торговать. Подешевле пустили, чтоб нынче же домой вернуться. Когда, доктор, к нам в Телебеевку пожалуете?

— Хоть сейчас же!

— Что, правда?

— Не шучу. Однако завтра с утра сумеете доставить меня до ближайшей железнодорожной станции?

Лицо Швыдкого растянулось в улыбке, но глаза у него всегда оставались холодными.

— Обязательно отвезу, лошадь у меня хорошая. Вот Ирина обрадуется! У нас только и было разговора о вас. Но придется малость обождать, поедем домой ближе к вечеру.

— Не боитесь волков?

— Боюсь, да ружьишко есть, и расторговать надо, свинины привезли нынче пудов шесть. Остальное для себя на зиму засолим.

— И почем торгуете?

— Дешевле, чем другие, просим за пуд по пять рублей с полтиной, а фунт — пятиалтынный. С утра уже почти пуд отдали, недорого все ж.

— Давайте, Андрей Петрович, я у вас оптом все заберу.

— Ну? Зачем вам-то?

— Держите для ровного счета тридцатку! И рубите кусками фунта по два…

Соколов встал рядом с Симой, зычным голосом крикнул:

— Православные! Свежая свининка, еще вчера хрюкала, а нынче к вам на сковородку просится. Подходи, бери бесплатно, каждому по куску!

…Через три минуты весь товар расхватали, только одному мужику ребро сломали, другому нос в лепешку в драке расквасили да еще одного малость помяли. Но все остались довольны. Дармовщинка для нашего человека всегда сладкой бывает.

Соколов заехал к Маше, подарил ей десять рублей, поцеловал в губы, вынул из-под кровати мешок с сокровищами и вместе с супругами Швыдкими покатил в деревню. По счастью, Панкратов не встретился.

Пришла пора сказать несколько слов об Андрее Швыдком. Родился он в славном городе Саратове. Его отец преподавал математику в местном земледельческом училище, но страдал падучей и умер, когда сыночку было лет десять. Ребенок у вдовы был единственным. За мужа она получала хорошую пенсию и жила неплохо.

Андрей с раннего возраста отличался странностями. Он любил рядиться в смешные одежды. Когда ему было шестнадцать лет, надел платье своей матери и отправился в нем в училище. Прохожие и товарищи по учебе умирали со смеху, а Андрей с уморительным видом разыгрывал роль легкомысленной девушки и делал непристойные предложения.

Потом он вдруг ухватился за случайно попавший ему в руки «Капитал» Маркса и стал рьяно проповедовать его идеи, дополняя собственными фантастическими измышлениями. В семнадцать лет он начал писать книгу «Капитал человеческого равенства», в которой предлагал искусственно выводить людей абсолютно одинаковых, так чтобы нельзя было отличить одного от другого, и еще рекомендовал отменить браки и сделать так, чтобы каждый человек имел право на любую встретившуюся женщину, но не больше трех раз в календарные сутки. Свой «Капитал» он посылал во все издательства, но нигде его не печатали и рукопись не возвращали.

Андрей на каждом шагу говорил:

— Издатели меня боятся и завидуют, поэтому не печатают! Хотят тайком под своим именем издать…

В этом же нежном возрасте он стал страдать манией величия, заявляя, что он переустроит все человеческое общество по евангельскому принципу и что это приказал делать регулярно являющийся к нему апостол Петр.

Мать наконец догадалась отвести сыночка к психиатрам. Заключение было решительным: «Андрей Швыдкий страдает душевным заболеванием, которое называется паранойя реформатория, или политическое сумасшествие». Мать обозвала врачей невеждами и убийцами и отказалась заплатить гонорар. Зато сынок вежливо обещал: «Я сделаю революцию и всех вас зарежу!» — и даже загодя купил кинжал.

Возможно, он привел бы свое обещание в действие, но тут он связался с какими-то грабителями, называвшими себя большевиками-экспроприаторами, совершил налет на банк, был схвачен и на три года отправлен в ссылку. Маленький срок он получил потому, что начал активно сотрудничать с охранкой и выдал всех своих товарищей. Когда прошел срок ссылки, он испугался возвращаться домой, ибо товарищи по партии грабителей обещали с ним рассчитаться.

Андрей остался в Сибири и начал учить крестьянских детишек, которым проповедовал идеи «всеобщего равенства». Впрочем, рассказывал он интересно, много знал, и ученики легко усваивали бредовые идеи своего педагога.

Вот к такому странному и несуразному человеку попал в гости Соколов.

Вечером в доме Швыдких был сытный, жирный ужин. Выпили водочки под холодец и грибки, поговорили о том о сем. Андрей, захмелев, то и дело вскакивал из-за стола и, раскачиваясь туловищем, доказывал:

— Природа создала всех людей от рождения равными. Но буржуи-эксплуататоры искусственно вводят различие. Дети богатых лучше питаются, учатся у лучших учителей, затем занимают самые лучшие должности. Бедным остаются болезни, бесправие и полное неравенство. Надо для начала всех уравнять в правах, в образовании, в занимаемых должностях. А затем с помощью науки вывести особую людскую породу, когда все люди будут рождаться с одинаковыми лицами, одинакового роста, и называть всех будут одним и тем же именем, производным от первоначального творца идеи равенства, мальчиков будут называть Швыд, а девочек — Швыдочка. Красиво, правда? Тех, кто будет оказывать сопротивление всеобщему земному равенству, без жалости уничтожать.

Соколов не возражал. Какая разница, что скажет этот псих? У Соколова была единственная мысль: утром доехать до ближайшей станции, сесть в железнодорожный вагон и отправиться в Петроград.

Утром Андрей вел себя прилично, не разводил теорию о равенстве, сводил гостя в школу (день был воскресный, занятий не было), жаловался на бедность, ибо она не дает возможности полностью отдаваться служению обществу, на невозможность отремонтировать здание, купить для библиотеки учебники и художественную литературу.

Соколов неосмотрительно сказал:

— Я дам вам деньги на школьные расходы! — Он полез в портмоне, да наличных оказалось недостаточно.

Соколов подумал: «Сделаю, пожалуй, первое доброе дело, облагодетельствую их школу! Пусть растят грамотных детишек».

Перед самым отъездом, на глазах обомлевших от бриллиантового блеска хозяев, Соколов влез в ларец, вынул из него аграф и передал хозяевам. Он сказал:

— Это очень дорогая вещь, царская, старинная. Не пытайтесь продать ее сразу — за такую штучку и убить могут, а уж обманут — это обязательно. Найдите добросовестного ювелира и по мере надобности с умом продавайте по камушку и тратьте деньги на школу и на детей из бедных семей. Этих денег вам хватит до конца жизни.

Супруги от волнения тряслись как в лихорадке, без конца кланялись и обещали до конца жизни Богу молиться за благополучие гостя.

Пришла пора отъезда. Андрей дал Соколову медвежью полость, а его самого жена Ирина, вдруг сделавшаяся ласковой, заботливо завернула в старое одеяло.

— Теплее так будет, а то уж ветер завернул ледяной!

При прощании Ирина опять низко кланялась Соколову, словчилась мокрыми губами поцеловать ему руку:

— Благодетель наш, уж как мы вас любим, прямо как отца родного.

Затем она прижалась губами к щеке мужа и что-то настойчиво шептала ему.

Тот согласно качал головой, кидал короткие взгляды на Соколова, пробурчал:

— Угу! Не дурак, понимаю. — Еще прежде он положил в сани охотничье ружье-одностволку.

Над миром висело угрюмое, тяжелое небо. Завернул резкий восточный ветер, выдувавший из одежды тепло. Зима была ранней, хотя перемежалась оттепелями. Дорога под снегом была покрыта тонкой коркой льда, и лошадка несла прытко.

Когда отъехали от деревни верст пятнадцать, не встречая ни деревень, ни людей, справа начался длинный овраг. Андрей стал натягивать вожжи, лошадка пошла медленней и совсем остановилась. Андрей вдруг обратился к Соколову:

— Хомут, кажись, развязался! Ирина так хорошо меня завернула, что вылезать не хочется…

Соколов спокойно встал, чтобы засупонить хомут, и, когда стоял спиной к Андрею, раздался выстрел.

Соколова с силой толкнуло в левое плечо, он едва не упал. Он сразу не понял, в чем дело. Лишь повернувшись, увидал, что Андрей лихорадочно торопится, перезаряжает ружье.

Из плеча обильно лилась кровь, орошая снег. Странно, но гений сыска боли даже не почувствовал.

И лишь когда Андрей вновь начал вскидывать ружье, Соколов бросился на него, сбил навзничь и стал душить… Андрей, словно уж, пытался выскользнуть, и ему почти удалось это сделать, но Соколов отыскал его горло и навалился всем туловищем. Затем он сбросил Андрея на землю.

В голове шумело, смертельно хотелось спать. Превозмогая слабость, Соколов дернул раз-другой вожжи. Послушная лошадка, медленно переставляя ноги, двинулась вперед.

Соколов лежал на спине. Он видел над собой свинцовое, как крышка гроба, небо и чувствовал редкое спокойствие, трезвость ума и отточенность мысли. Гений сыска размышлял: «Спасибо Тебе, Господи, что ты подарил мне такую прекрасную жизнь… Но и я старался жить чисто, возвышенно и благородно, выполнял свой долг…»

Он еще чувствовал движение саней, легкие толчки на ухабах, но постепенно все это куда-то уходило прочь, делалось лишним, чужим. Он понимал, что умирает, но это оказалось совершенно не страшно. Голова наполнилась радостными звуками, он словно обрел крылья, стал подыматься все выше и выше, на ту высоту, из которой еще никто не возвращался, по крайней мере в своем обличье.

Потом во всем мире наступила удивительная тишина.

Все было кончено.