Ему…

Кому это — ему? Стоп.

Мне же. Мне! Любопытная мысль пришла мне в голову…

А ну-ка тормозни! Словно мысль может прийти в иное место.

Или таки может?

Чушь какая-то. Нет, ну честное слово!

Ох, ерунда…

— Ахрамей Ахрамеич, батюшка! Куды вашу панелию положить? Ох и тяжела, потрошина псиная! Все персты оттянул, покудова до сюдов дотащил.

— Поставь вон к стене. И послушай-ка меня, Тихон. Что за словечками ты сыплешь? Потрошина! И ведь слово-то какое подобрал… Негоже так про тонкое изделие. Нда… Не зря у вас говорят, век живи — век учись. И языку, а как же? Потрошина псиная… Вот ведь сказал… И вродь без скверны, но обидно… Диаволе что творится! Вот на кой, скажите мне на милость, вздумалось матушке Лизавете Петровне переносить целый кабинет из Зимнего? За тридцать верст! Что мы теперь, каждый год его двигать туда-сюда будем? Слышь, Антоша? Сам-то ты на сей счет чего разумеешь?

— Ничего. И ты, друг мой, рассуждал бы поменьше. Велено — делай. Чай, не задаром. Тебе на то из казны чистогоаном воздается. Прикажет матушка-императрица каждый год перемещать — каждый год и станешь. Тоже мне, шишка на ровном месте выросла. Государыни желания осуждать он отважился! Басурман и есть басурман. И да — не Антоша я тебе. Антон Иванович. Точка. Сколько поправлять можно? Ладно, тет-а-тет, а то при холопах! Удумал он Лизавету Петровну срамить, а заодно и меня… Отметь себе крестом на лбу, Варфоломей Варфоломеич — что приказов государыни касается — рожа твоя сияет неизменно довольная, а мнение никому не интересно. Сибирь-то — она, брат, только в сказках далече.

— Ну что ты, ей-Богу, Антон Иваныч? Распыхтелся, как самовар! Тишка, во-первых, человек. Холопом назван? Да пусть его! Но ведь и как сын, знаешь сам. Запамятовал, что батюшка мой его самолично отварной печенкою потчивал. С руки, как кенора. Охохо… Выходили мы в тот раз Тишу от такой напасти — не приведи себе Господь. Черную кровь отвести — это тебе не занозу из пальца вынуть. Нет, Антон Иваныч. Будь так добр, Тихона моего за простого холопа не держи. Наш человече. Не продаст, хоть и на каторгу пойдет. Верный… Слыхал, как изделие-то назвал? Псиной потрошиною!

— Емко, согласен я. Не в бровь тебе, а прямо в глаз. Изделие! Огроменное, тяжеленное, да все разваливается, коль не так ухватишь, собака… Не удивлюсь, сам так обзовешь, как к стеночке крепить начнешь. На что, кстати? Замочки хитрые сработаешь? Алибо на крюки, как в прежние разы? А? Впрочем, ладно, не мроя беда… До Тишки же твоего… Защищаешь парня, а он, между прочим, простой вор. Холоп есть холоп. Верный, не верный…

— Ну что же ты брешешь-то, Антоша… свет Иванович? Зачем парня зря обижаешь? Тоже мне, вора он нашел!

— А что? И нашел. Послушай, что скажу. Не сам выдумал. Люди, помнится, баяли. Мол, когда отче твой, земля ему пухом, тонкости речи нашей по приезду в Империю разбирал, этот самый Тишка на его коленях сидел, куренок неразумный, да всю брехню богопротивную на басурмансую манеру вслед за стариком перевирал. Пользовался привязанностью мастера. Вор! Ведь уворовывал, пусть не вещь, но словеса. У холопа твоего, друг мой дорогой, и ныне замашки буйна отрока. Чуть что, ерепенится, аки кнежич. Знает, подлый человечишко, твое к нему благорасположение. Вот и ходит руки в боки. А при тебе кудахчет, чтоб тебя же, дурака мягкотелого, повеселить… Куренок и есть, пусть переросток. Но славный, славный… Того не отнять. Точно ты сказал — на каторгу замест тебя запросто… Тьфу меня! И ты быстро сплюнь, дабы не накликать…

Антон Иванович выполнил приказ императрицы. Янтарный кабинет в Царском Селе.

«Теперь дело за Варфоломей Варфоломеичем, — думал про себя Лефорт, удобно расположившись в карете на подушках. — Мастер толковый, соберет все, сделает в лучшем виде. Сомнительно, что матушка Лизавета Петровна останется недовольною… Растрелли-сын — истинный клад для новой России. Подобных умельцев во всем мире не сыскать. Надо пользовать все премудрости его, все таланты… Пока не издох, чертов гений. Да… Варфоломеюшка знатной форы и отцу своему дал. Тот хоть и искусным художником слыл, да окромя коней за собой ничего, почитай, и не оставил».

Антон Иванович улыбнулся своим мыслям. И ведь действительно, Варфоломей Карлович — Растрелли-отец — больше всего на свете любил ваять скульптуры лошадей. Причем, лошадок ни чьих-нибудь, а исключительно императорских. Вот только всадники отчего-то получались так себе. Какими-то несуразными. Однако работы придворного мастера принимались высочайшими особами с удовольствием. Удивительно, но так уж повелось со времен блистательного Рима, что государи любили свою скотину больше, нежели народ свой. Да что уж говорить? Бывало, обожали коняшек поболее и собственной особы. Тратились на воплощенную в камень и бронзу память, не скупясь, а потом еще и умилялись, коль сходство бросалось в глаза… Растрелли-старший — не даром художник — наблюдательный стервец, просек такое положение вещей чуть не во отрочестве. И пользовался знанием своим без зазрения совести. Не бесплатно, отнюдь. Такой капитал сколотил, что иной европейских монарх позавидует.

В иных ремеслах Варфоломей Карлович, увы, не преуспел. Те высокородные коронованные заказчики, кого он пережил за свою долгую жизнь, понимали прекрасно, что зодчий он, в общем-то, посредственный. Однако держали при себе на коротком поводке, подкармливали щедро. Из-за чего же? Не из-за чего, а кого. Из-за сына — мастера настоящего, с кругозором завидным. А как же? Субординация. Негоже юнцу поперед батьки. И потом, годы — субстанция быстротечная. Летят, что стаи грачей. Потерпеть — не грех. Наоборот.

Придворные не хуже царственных особ хорошо знали — выгони со двора родителя, уйдет с ним и сын. А при этаких талантах Варфоломея Варфоломеевича любой европейский двор даст мастерам не только теплый приют. Все, что те пожелают…

Дружили Антон Иванович с Варфоломеем Варфоломеевичем уж лет срок. Обзывали друг дружку меж собой и в шутку, разумеется, — «басурманином» да «татарином» — корни-то у обоих были не исконными. И, хоть жили в России — один с рождения, другой — с лет отроческих, не особо любили их иные знатные фамилии. Ясное дело, все от зависти. Да и больно изворотливы оба — один по части дипломатии, другой во градостроительстве. И ведут себя как вольные менестрели: песню спел — гуляй смело. В смысле, дело сделал. А дела делали — что первый, что второй — результатом натурально залюбуешься.

Антон Иванович и сам был не первой известностью во своей фамилии. Являлся как раз внучатым племянником того Лефорта, над чьим гробом некогда император Петр Алексеевич что младенец рыдал. Того Лефорта, что отстроил во славу нового Отечества половину Москвы, бил шведов на Балтийских землях, учил турок с татарами при Азове. Того Лефорта, у коего и светлейший князь Александр Даниилович — в докняжескую свою бытность, конечно, еще босым отроком — в прислужниках бегал.

Люди старые говорят, что любил царь Петр Лефортова деда пуще родной души. И уважал, ценил златом и великим расположением. А стоило только отойти Францу Яковлевичу в мир иной — года не прошло — отдал Лефортов дворец тому самому Меншикову, а вдову, Лизавету Лефортову, с малолетним тогда сынком Иваном, будущим отцом Антоши, выселил во вдовий дом. В Москву, на край Кукуйской слободы. Ох, и горяч был Петр Алексеевич. И доверчив. Внял наветам подлых наушников, будто б вдова немчуру служивую на бунт подбивает. А когда правды дознался, дворец вернуть наследникам покойного товарища не смог. Не решился обидеть соратника своего Алексашку, так его перетак.

Малой Антоша с батюшкой своим — с Иван Францевичем — исколесил всю Европу. Отец не одной лишь фамилией — умом природным — таки добился царева признания, служил Главою Посольского Приказа. По долгу службы куда только не катался — и в Вену, и в Берлин, и в Рим, и в Париж. Как раз там, во французской столице, и познакомился с итальянским скульптором, что работал по найму лютецких монархов. С Бартоломео Карло Растрелли. А познакомившись, сдружился. К себе позвал. В Россию. Мол, нам такие нужны. Облик страны меняем, новую столицу возводим. Чтоб всем на зависть. А? Как тебе такое предложение? Императорский Зодчий Приказ — это вам не сарай на отшибе. Да и Петербург — не Монмартр.

Сказано — сделано. По рукам ударили и в дорогу. Бартоломео с сыном в Россию едут Петербург помогать отстраивать, а Иван Францевич с отроком их провожают. Чтобы лихие людишки жизни не лишили.

Так безо всякой охраны, и отправились Лефорты с Растрелии в восточные земли. По пути окончательно сдружились. Да и как не сдружиться? Иностранцы на службе русского Государя Императора, Самодержца Российского — иностранцы и есть. Главное слово. Одна судьба — одно счастье. Или горе, может. В тех же рощах куковать…

— Тиша, глянул бы, каких камушков на колонны матушка Лизавета Петровна с Антон Иванычем прислала? Ну, чего задумался? Не слыхал просьбы моей?

— Слыхал, Ахрамей Ахрамеич, как не слыхать. Смотрел ужо каменюки ваши. Да не каменьи они вовсе, а натурально катыши. Коньи, так их…

— Тихон, дурья твоя башка! Ты скорлупку-то отщипни, вьюноша. Так то они, с коркою, и на коньи катыши обрадуются. Сам камушек в нутрах. Сечешь, оболдуй?

— Что ж вы, Ахрамей Ахрамеич, раньче-то не сказали. Вводють, понимаешь, в заблуждение. Откудов я ведать мог?

— Ну уж, так и в заблужденье. Поражаешь ты меня, Тихон, сего дня во второй раз. Где ж ты слово-то такое услыхал? Впрочем, ладно мне на слова. Корку с какого камня снял?

— Снял, туды ее в колодец… Ох, Спаситель наш всемогущий… Так то ж самого ярила кусок. Чур меня, чур-чур-чур… А в нутре-то, барин, в нутре… Ящерка ж…

От неожиданности Тихон попятился, споткнулся об инструмент и выронил камень. Засохшая грязная корка, скрывавшая янтарь, разлетелась вдребезги и взору мастера предстало удивительное зрелище: посреди неубранной залы, в куче известковой крошки и древесной стружки прямо под лучами полуденного солнца, светившего сквозь полированное стекло кабинета, искрился-переливался кус размером с баранью голову. Камень под лучами сверкал так, словно внутри него живет адово пламя. Но что-то там, в самом сердце его, было и такое, чего бы лучше не видеть. Никому и никогда.

— Отложь его! — только и успел выкрикнуть Варфоломей Варфоломеевич и тут же лишился сознание.

Тихон сориентировался мгновенно. Отвернулся в сторону, схватил валявшуюся рядом холстину, зажмурился и вслепую кинул ее на удивительный камень. «Надо же, попал, — промелькнула мысль. — Ух, напужал, проклятый. Свят-свят-свят».

Перекрестился трижды, поплевал через плечо, потом быстро сбежал вниз, схватил с тумбы у лестницы ковш с родниковой водой и так же стремглав вернулся. Надо помочь барину, привести его в чувства.

Не прошло минуты, зодчий сидел на грязном полу и потирал ушибленный при падении затылок. Больно. Ломит, как дубиной саданули. Эх, не молод уже… Так с ходу и не сразу припомнишь, который десяток годов намедни разменял. Седьмой? Нет, что ты. Шестой пока, пусть на исходе. Да, с памятью творится не то и без потрясений. Порой не понимаешь, кто ты, где ты и что происходит, пока люди добрые не напомнят.

Тихон помог подняться, и они вместе на цыпочках приблизились к холсту, скрывшему чертову каменюку. Обер-архитектор осторожно подоткнул ткань ногою, поднял получившийся куль, да и понес его в тень. Холоп засеменил следом.

Зашли в самый темный угол. Чтоб ни единого лучика, в тень. Не без опаски развернули тряпку.

Да… Такого дива не то что холопу, и бывалому мастеру видать пока не приходилось. Пудовый кусок янтаря светло-красного оттенка — прозрачный, что витражное стекло, заключал в себе удивительный инклюз. Ящерку размером с ладонь. Рептилия была красная, в светлое пятнышко с ноготок младенца. Очи ее открытые сверкали тем же ярко-белым светом, что крап на кожице, но, лишившись солнца, быстро затухали.

Тихон стоял за спиной барина, боясь пошевельнуться. Словно окаменел. Только легкая, почти невидимая со стороны дрожь выдавала присутствие в нем жизни. А так — статуя статуей.

Когда глаза рептилии окончательно угасли, обоим показалось, что та заснула.

— Ты вот что, Тиша, камень этот под солнце не клади, — полушепотом проговорил Варфоломей Варфоломеевич. — Живет в нем нечто, чего нам не знамо — не ведомо… Отчего-то страшно, Тиша. Не обмолвись никому, что узрел здесь. Меня враз шомполами отделают — не посмотрят, что царский советник. А тебя, чего доброго, вздернут на ближайшей осине. И поделом нам. Уразумел? Рот на замок, в общем. Слава Господу нашему, Антон Иванович раньше уехал, а то б не сносить нам головы. Язык у него, что Ольги твоей помело… А камень мы обратно в холстину завернем, да ночью в пруду и утопим. Негоже с Диаволом беседы беседовать. Это нам, парень, знамение. Сатана по чистым душам истосковался. Моя-то грехами зачернена — стар я. А твоя, Тихон — душонка пусть небольшая, но пока чистая, для мрази всякой, что петушок сахарный. Ты ему нужен, парень. И вряд кто более… Значит, ночью. Верь мне, так оно всем лучше будет.

Холоп молчал. За те годы, что жил он при семье Растрелли, ни разу баре не ошиблись. И его, дурошлепа, в обиду не дали. Не говоря уж, что сами по-человечески обращались. А над собою, наоборот, как всякие умные люди, шутить дозволяли. Смеялись. Любил их Тиша — и старика ныне, к горю, покойного, и сына его — теперь уж тоже не молодца. Чудесный он, Варфоломей Варфоломеевич. И умный, и добрый. Хоть и басурманин, но иного русака поболее русский. Свой. Родной. Такой и комара за всю жизнь без повода не прихлопнет. Верить ему — святое дело. Худого не пожелает…

Прошел месяц. Московские мастеровые, которых на следующий день после того удивительно события привез Антон Иванович, под чутким присмотром Растрелли заканчивали собирать Янтарный кабинет. Архитектор дошлифовывал последнюю полуколонну из камня, доставленного все тем же Лефортом из Пруссии. Хотелось сделать все по уму и на славу. Старые-то колонны ненастоящими были — намалевали умельцы безыскусные на холстах. Мол, и так сойдет. Нет. Не сойдет. Халтура.

Великая работа близилась к завершению. В пятницу должна прибыть сама матушка. Лизавета Петровна. Смотреть результат приедет. Как и обещала — пренепременно. Любит она красоту и чудеса всякие. Тут уж Растрелли ее понимал хорошо. Кто прекрасного не видит, тот жизни не радуется. Не умеет. Плохо.

Так получилось, что удивительный камень до сих пор лежал в домике зодчего. Под лесенкой. И не то чтобы жалко его топить. Но нечто словно держало Варфоломея Варфоломеевича. Не пускало к пруду с камнем. Только, было, решался он и собирался исполнить свое желание — память покидала внезапно. Или ноги отказывали. А то, еще что-нибудь.

Тихону с того самого дня еще хуже было. Ни слова не вымолвил. Лежал, хирел. Водой поили его насильно, чтоб не помер, а еду он, чрез «не надо» проглоченную, сразу сташнивал. Умирал Тиша. Умирал медленно и спокойно.

Варфоломей Варфоломеевич все глаза выплакал, но, чем помочь парню, не знал. Молился утром и вечером, свечки перед образами ставил. Лекарей из Петербурга заказывал. С ума старик сошел! Такие деньжищи на холопа тратить. Шептаться начали, мол, мастеру в богадельню пора. Там ему место, а не в императорских палатах.

Лишь Антон Иванович понимал друга. Знал прекрасно, как дорог Тишка старику, чьи жена с дочерью уехали тому три года гостить к родне в далекий тосканский град Флоренцию. Укатили, да так там и остались, бросив своего кормильца в чужой стороне. Слали напомаженные письма, где черствой сухой латынью признавались в любви вечной… и просили прислать денег. В общем, дурно такое поведение пахнет. Все не по-людски как-то.

А Тиша был настоящей отрадой мастеру. И теперь единственной его привязанностью. Иной отец так свое чадо не лелеет, как старый Варфоломей Варфоломеевич своего холопа балует. Тот же, шельмец, хоть и довольным был, но в неблагодарности обвинить его не могли.

Ну, да ладно…

Надежда на нонешнее выздоровление еще оставалась. Растрелли верил.

Живет, сказывают, в ингерской местности, в самом началье чухонских холмов, удивительной силы ворожей и чернокнижник. Олег Прокопович Мартынов. Или Ирод, как его народ кличет. За глаза, конечно. Этот самый Ирод, мол, знает, как любой чуждый предмет себе во благо служить заставить. Но и мзду Мартынов немалую за такую работу берет. Не из жадности. Из принципа. Не хочет размениваться на поносы с простудами.

И еще, будто бы сама матушка Лизавета Петровна чрез него служников Иоана Антоновича извела, после чего и на престол взошла. Во мгновение ока. Стрельцы там, вроде бы, и ни при чем были. Брешут? Как знать…

Растрелли теперь идею обдумал, к поездке на чухонские холмы морально готовился. Страх перед отшельником в себе перебарывал. Лефорт, помнится, сказывал, что дружен тот был когда-то с Растреллиным батюшкой, Варфоломей Карлычем. Мол, тот и дом ему в свое время воздвиг. Да только брехня это пустая. Отец в архитектуре толком не смыслил.

А еще думал Варфоломей Варфоломеевич. Над давешним сном. Детали пытался припомнить. Чтоб все до единой… Да, да, приснилась накануне та самая красная ящерка из злого камня. Свободная она была, из норы черной глядела и шептала через паузы два слова только. Нерусских. «Али» и «шер». Раз двадцать повторила, пока не исчезла, явив заместо себя в видении мрачный дом в глухом лесу…

Страшновато было к Ироду самолично явиться. От представления такой картины до мерзких мурашек на хребтине и трусу в коленках жутко. Но Тишку жальче…

Барталомео Морто теперь был стар, грузен и хмур. На днях ему исполнилось восемьдесят. Не думал, не гадал он, что сможет протянуть до столь почтенного по местным меркам возраста. Точнее, не верил. Знал старый Волк, что в любой момент могут появиться охотники.

Но кто такие охотники? Так, суетливые людишки. Надо им лишь славы. Или, может, денег. Какая, впрочем, разница? Суть одна — хочется известности, удовольствий, роскошной жизни. Тлен. Все тлен.

Видал и сам старик, что нет на Земле тех самых удовольствий, о которых по молодости мечтал. Самые красивые женщины? Вились вокруг, да. Немало и постоянно. Бессчетные слитки золота в надежных тайниках? Исполнено. Есть. Даже власть некогда была — огромная, почти неограниченная. А счастья как не было, так и нет.

Силен и хитер был старый Волк. Вот только не стоили ни сила эта, ни хитрость той награды, что он себе в юности обещал и непременно хотел добиться — обрести могучую волю Инкарнатора. Того самого, что в мир этот лишь изредка является, да судьбу любой души бессмертной одной своей прихотью поменять может.

В давние времена Волк верил, что награду такую непременно заслужит и получит. Однако, как был простым инклюзором, так и им остался. Суетностью ж расположение самого Творца потерял. Некрасиво получилось.

В двадцатые годы в далекой Европе назревал нешуточный бунт. Волк чувствовал приближение его загодя. Знал откуда-то — поведи он себя теперь правильно, Инклюз непременно достанется ему. А уж через Инклюз тот с Инкарнатором воедино слиться, больше — им самим стать, разбив проклятый Камень, не велика проблема. Но не так все шло, как грезилось…

Бартоломео в свое время подменил душу второго ребенком древней европейской фамилии. Одной из посвященных в тайны Мира и сбежавшей некогда в Аргентину, ища спасения от пожизненной каторги за присвоение звания и наследства Гогенцоллернов. Отец не раскаялся. Уже в эмиграции он вечно твердил, что просто неудачно выбрал время и место. Но и радовался, что легко отделался. Узурпируй они права русской династии, трагедии было б не избежать. Где сейчас Романовы? Да уж известно где.

Но прошли годы — совсем немного — с десяток, и скучно стало юному авантюристу. В почти родной, но такой далекой сейчас Германии назревали великие события. Разве можно остаться в стороне? Вопрос риторический.

Бартоломео взломал отцов сейф и сел на ближайший трансокеанский лайнер.

А сойдя на берег в Лиссабоне, Морто просто купил прямо в порту ворованный рейхсаусвайс. Не задорого. И на имя, созвучное со своим. На то самое, о котором уже где-то слышал. Где? О, Боже… Это ж тот самый бунтовщик из Тюрингии, что отнюдь не по своей воле ныне проживает в Мюнхенской крепости за убийство собственного же учителя. Мартин Борман.

Повезло, ничего не скажешь. Бартоломео чувствовал, что для воплощении мечты это имя подходит прекрасно. О, оно неплохо послужит. Будьте уверены… Впрочем, слова. Пора начинать поиски Великого Инклюза.

Нет, без сомнений, конечно, не обошлось. Однако перспективы, сейчас открывавшиеся в Европе, затеняли их настолько, что внимания на них обращать попросту не хотелось.

Прибыв в Мюнхен, Волк прямым ходом направился в полицейский департамент. Те деньги, что он предложил шефу охраны за бесследное исчезновение ненужного теперь заключенного, решили проблему просто и навсегда. Правда, и сам герр Штурих, получив обещанное вознаграждение прожил меньше часа. Следующим же утром мозги бедолаги смывали со стен его же кабинета.

Славно получилось. Чисто.

Новый Мартин Борман действовал смело. Разыскав тайное убежище человека, звавшего себя фюрером, он решил наведаться к нему и сделать тому предложение, от которого амбициозная натура Ади вряд ли откажется.

С самого раннего детства Бартоломео был буквально помешан на древних восточных легендах. Полуистлевший арийский манускрипт, попавший ему в руки в бытность еще принадлежности к монаршему клану, раскрывал тайну о некоем удивительном камне, в котором был заточен Инклюз. Красная рептилия размером с ладонь взрослого мужчины. Будто бы Инклюз тот (а именовал его безвестный автор исключительно так, с прописной буквы) обладает удивительной силой распоряжаться бессмертными душами. Мол, кто завладеет тем Инклюзом и сможет его себе подчинить, станет тот править судьбами и решать на Земле те проблемы, что Всевышний на небесах. Иными словами, явится равным Творцу. Без всякого преувеличения. И сможет подчинить собственной воле любое явление или событие. Скажите, не это ли наивысшая благодать? Или блажь. Тут уж как кому угодно.

Гитлер показался Волку человеком не семи пядей во лбу, но обладал высшей харизмой и такими амбициями, на которых можно сыграть прекрасную партию. Ну, и на слабостях, конечно. На комплексах. На тех скелетах, которых у любого тирана, пусть даже только потенциального, полный шкаф.

Восстававшая из пепла войны и депрессии Германия крепла день ото дня. Идея возрождения не просто витала в воздухе. Ей было пропитано буквально все и вся. Новые революционеры, именующие себя «наци», становились с каждым днем все популярнее среди простого люда. Нет, они больше не прятались. Громили «зажравшихся фабрикантов», отдавая часть их добра «честным бюргерам», маршировали стройными колоннами по ночным улицам с пылающими факелами, пели гимны во славу Германии, рубили головы ненавистным ростовщикам — потомкам Моисеевым — мясницкими топорами. А также в диких количествах потребляли дешевое пиво и честно женились на бюргерских девицах, стоило последним забеременеть. Надежда Отечества — Адольф Гитлер — самопровозглашенный вождь новых нибелунгов, ежедневно являлся публике, обещая людям все, чего они желать не смели. Слова подкреплялись делами. Жестко, быстро, красиво.

Скажите, как можно не любить таких молодцев? И как не верить фюреру?

Но мало кто знал, что истинным координатором нового движения был некто Мартин Борман. Да, да, тот самый, как про него писали газеты, «простой уголовник, сбежавший из мюнхенской тюрьмы».

Каждый вечер Ади принимал в своей гостиной верного соратника. И внимательно слушал, каким должен быть следующий шаг на пути к могуществу. К власти. Очень внимательно…

А Борману нужен был только Инклюз. И Мартин выкладывался по полной, не спал ночей, конструируя стратегию своего покровителя.

Да. Фюрер не раз убедился, как прав он был, приблизив к своей персоне этого скромного парня с удивительным чутьем. Все работало. Развивалось. Возможности ширились с каждым днем. Наци стали реальной силой…

А Бартоломео таки нашел безупречный, почти идеальный инструмент для осуществления своей мечты. Чудака Ади.

Оба были счастливы.

Но Гитлер пока даже не догадывался, как счастье его — пройдет совсем немного лет — обернется самой чудовищной катастрофой для миллионов людей. И самым страшным кошмаром для него самого.

Впрочем, будущее Ади, да и человечества, Морто волновали не сильно. Почти никак.

Именно в то время Мартина и прозвали Волком.

Нет, вовсе не за то, что Борман сам был кровожадным. Как раз наоборот. И не за то, что повадки тайного стратега наци порой невероятно напоминали повадки серого хищника. Просто, Борман оставался одиночкой, но при этом вел за собой «всю стаю».. И стая эта была сплоченной, подчиненной одной цели — жажде добыче. Мартин больше не прятался за спиной фюрера. Вышел вперед. Смог пробудить в дурных, но жаждущих славы юнцах инстинкт диких бесстрашных предков. Инстинкт неуемного голода. Чем громче бурлили разливающиеся по Германии кровавые реки, в которых утопали по щиколот сапоги наци, тем больше стая преклонялась пред своим вожаком — Борманом.

Ушедший в тень Ади молчал. Терпел и верил. Так было надо.

Но пришел новый день. Борман, достигший, кажется, заоблачных высот, ставший первым авторитетом наци, ни с того ни с сего провозгласил истинным вождем другого. Гитлера. Развернул все так, что теперь Ади отводилась заглавная роль. А сам остался скромным наблюдателем, стоящим за спиной фюрера. Простым Волком в гуще сплоченной им же стаи.

Ади торжествовал. Но это на людях. Тет-а-тет же частенько жаловался Мартину, что ему очень страшно. Появившиеся было на заре движения наци ночные кошмары, которые отступили, пока фюрер был не у дел, вернулись. И теперь от них было не отмахнуться. Шизофрения стремительно прогрессировала. Что делать, друг мой?

— Плюньте на них, Ади, — ухмыляясь, отвечал Борман. — Побольше гуляйте, не злоупотребляйте шнапсом. Рисуйте. Заведите, в конце концов, постоянную женщину. Вот увидите, поможет…

А про себя думал: «Черта с два поможет. Останешься крайним».

И уходил к себе. Двигался в сторону цели. Своей цели.

До здоровья фюрера не было никакого дела…

Волк теперь рисковал по-крупному.

Он сделал так, что война оказалась неизбежной. Мешала заокеанская держава — Американские Штаты, — но специально для нее готовили мощный противовес — амбициозную восточную империю. Отвлекающий удар по заокеанскому противнику должна была нанести Япония. И она не подвела. Примите самую искреннюю благодарность, желтые братья.

Война не была самоцелью, просто то, о чем грезилось, находилось в России. Россия же, точнее, Советский Союз, предмет желания Волка никогда бы за просто так ему не преподнесла. А нужен был Янтарный кабинет из Царскосельского дворца. Ни больше, ни меньше. Именно там спит Великий Инклюз. Он вовсе не пропал, как говорил отец. И не умер. Волк чувствовал это. Больше — знал.

Ади же, совсем сошедший с ума, войны жаждал. И одновременно боялся. Нет, он вовсе не грезил о мировом господстве и не желал ничего, кроме власти в саксонском мире. Германия, Австрия, Чехия, Польша… Ну, Британия с Данией. Россия-то при чем? Страна диких северных варваров? Что там, чего нет здесь? Золото?

— Золото скоро станет неактуально. Там железо и нефть, — просто отвечал Мартин. — Много железа. Много нефти. И все это, заметь, на арийских землях. Ты ж хочешь их сплотить?

— Да…

Борман умел убеждать.

Он сутки напролет проводил в архивах, пытаясь найти доказательства самым смелым своим выдумкам. И находил. А если не удавалось, то запросто ссылался на якобы утраченные источники. Глупый Ади верил любому слову мудрого друга. И не только. Гитлер боялся войны с восточным соседом, но еще сильнее он страшился самого Волка. Причина тому была…

Чуть больше десяти лет назад Борман пригласил Ади на собственную свадьбу. Предложил стать лучшему другу свидетелем со стороны жениха. Со своей собственной стороны. Ади конечно же согласился. С радостью.

Однако свадьба оказалась странной. Мягко говоря.

Кроме Мартина и самого Адольфа здесь не было ни одного арийца, хотя на тожество были разосланы приглашения не менее чем тремстам гостям, в том числе всем соратникам по движению. Обескураженный Ади недоумевал — кто все эти люди? Откуда они понаехали? В вызывающих нарядах, увешанные, словно рождественские елки, крупными бесценными самоцветами, от души веселящиеся женщины… с усиками и их гладко выбритые кавалеры во фраках китайского шелка. Ненавистные жиды? Цыгане?

Да такого просто быть не может. Нет!

Но кто же тогда? Что-то здесь не то…

Высокий седой старик, представившийся отцом Мартина, произнес здравицу за возрождение… династии Гогенцоллернов. К чему бы? Следующий тост показался еще более диким. За упокой души Франческо Бартоломео Растрелли, великого русского архитектора…

И это на свадьбе? Боже, да они все больные!

Но гости дружно поддерживали тосты. Аплодировали и от души смеялись. Один лишь Ади стоял с бокалом шампанского. В стороне. Он не мог найти себе места — в обоих смыслах — прямом и переносном. Именно тогда им впервые и овладел непонятной природы ужас. Словно будущий вождь наци попал на бал призраков…

В воспоминаниях был большой провал.

На фотографиях со свадьбы, отпечатанных Мартином собственноручно и привезенных домой занедужившему после празднества другу, рядом с молодой четой весело скалили зубы сам Ади, верные Руди и Геман, выскочка Фридрих… Странно. Ведь на свадьбе их не было. Или просто не видел? Нет, ерунда какая-то. Точно не было!

Господи, неужели паранойя? Гитлер до мельчайших подробностей запомнил все эти морды. Жиды, греки какие-то, славяне… Ни одного германца. Арийским духом там даже не пахло!

А потом вернулись она. Память.

Боже правый… Было ли это на самом деле?

По улицам Мюнхена стройной колонной шли… африканские слоны. На спине первого восседали новобрачные, на втором — он сам и подружка невесты, на третьем и следующих — многочисленные гости… Адольф прекрасно помнил, как его слон наступил на перебегавшую дорогу кошку… Народ вокруг ликовал, подкидывая в воздух букеты черных и алых роз…

Слоны?

В Германии?

Бред сумасшедшего!

Мартин, сидевший возле кровати больного, смотрел на Ади чуть искоса. Ох, нехороший у него прищур. Что-то в нем нечеловеческое…

Что?

Может, то был только сон? Может, его опоили дурманом? Нет, нет, нет… Кому это могло понадобиться? Вот фото. Целая пачка. На снимках одни друзья… Или сам Мартин — его верный соратник — обладает некими экстраординарными способностями?

… а за слонами неторопливой походкой шел огромный, размером с жеребчика, белый волк, сверкающий по сторонам кроваво-красными глазами.

В голове Ади зазвучала мелодия, написанная самим великим Вагнером. Вот только слова… Слова были совсем не из той оперы.

Али… Шер…

Алииии…

Шеэээррр…

На лужайке перед домом весело скакала девчушка. Гонялась с сачком за бабочками. Любимая внучка — единственный по-настоящему дорогой человечек. Накрахмаленное платьице смешно шуршало при каждом порыве ветерка.

Случись что, не дай Бог, с этим ребенком, старику этого не пережить…

— Эльза! Эльза, деточка моя! Подойди-ка сюда, милая. Дедушка хочет тебе кое-что показать.

— Деда, ты разве не видишь, что я сильно занята! Я бабочку ловлю! Не отвлекай меня, пожалуйста, она же улетит!

— Ладно, деточка. Скачи себе… Ловить насекомых — занятие куда более интересное…

— Каких еще насекомых? — остановившись, возмутился ребенок. — Я же сказала — бабочку. Ты, деда, слишком старенький. Поэтому и глупости всякие говоришь.

Старик улыбнулся. И правда, что девчонке голову морочить? Пусть занимается своим делом. А… нечто ей объяснить успеется. Мала она пока, многого не поймет, думал Морто. Не все ли ей равно, что у деда имеется такое, что искали на протяжении двух тысячелетий все алхимики мира. Предмет, которому нет цены. Воистину. Вещь, которая стоит дороже иной планеты. Камень… В преданиях и сказках его зовут… Какая, в конце концов, разница, как его зовут? Главное, что он существует. Да. Существует…

Морто с трудом поднялся из уютного плетеного кресла и не спеша направился в дом.

Что хорошо в Латинской Америке, здесь никто не стесняется выражения своих чувств. Бартоломео долго привыкал к этому заново, но когда привык… В общем, началось такое, о чем нормальному европейцу и подумать-то стыдно…

Из дома раздавалась восхитительная мелодия. Танго.

Застыв в дверях с открытым ртом, Бартоломео наблюдал за молоденькой служанкой. Пэрта вместо того, чтобы вытирать пыль, кружилась по комнате, закрыв глаза. В экстазе и… абсолютно голая. Услышав покашливания хозяина, бесстыдница открыла глаза и нисколько не смутилась. Обольстительно улыбаясь, она, ступая в ритме мелодии, приблизилась к старику и, выкинув невиданный пируэт, закинула стройную ногу прямо на его плечо. А потом…

Потом Морто словно лишился разума. Всего на мгновение.

Но этого мгновения вполне хватило, чтобы он исчез. Растворился в воздухе. Испарился.

Он? Да, он.

Инкарнатор.

Материальное воплощение легендарной Изумрудной Скрижали…

А вместе с Инкарнатором унеслась прочь душа старого Волка, безжизненное тело которого бесшумно осело на пушистый ковер.

Бездна времени, приоткрывшаяся было перед взором, захлопнула глухие створы. Предатель воли Его канул в небытие. Отступникам там и место…

Будь Алишер в толпе, взгляд бы на нем точно не остановился. Обычный подросток — худенький, нескладный. Разве что волосы — жесткие и кучерявые, похожие более на мочалку для мытья посуды, да разноцветные глаза — карий и светло-серый. На родинку вообще никто не обратит внимания. На мочке левого уха — красная, выпуклая — этакое гранатовое зернышко. А речь? Чистая, без акцента и дефектов. Как у большинства людей.

Итак. На первый взгляд, Алишер выглядел обычным молодым человеком. Как на второй, третий, десятый… Однако паренек был уникумом. И эта самая уникальность заключалась в следующем — черепная коробка мальца каким-то чудом вмещала два мозга. Нет, никаких «объединившихся» в одном теле близнецов. Просто два живых и полноценных, если можно так выразиться, мозга в одной голове. Четыре полушария. О как!

Естественно, оба мозга Алишера размерами были несколько меньше, нежели мыслительный орган любого другого человека, но работали они неплохо. Причем, оба сразу. И оба жили своей собственной жизнью, настолько непохожей одна на другую, что порой казалось — без физических страданий обладателя не обошлось. Но нет. Никаких мучений Алишер не испытывал. Похоже, ему было вообще все равно, сколько в его голове мозгов — пять кило или двадцать граммов, побитых на любое количество полусфер. Оно, наверное, и правильно. Пусть другие, если им интересно, изучают. Лишь бы не бесплатно.

Другие и изучали.

Алишера с раннего детства начали обследовать самые известные ученые мира. Его возили из страны в страну, буквально перетягивали из одной клиники в другую. Благодаря наличию двух мозгов в голове мальчика, девять ученых защитили докторскую степень, один профессор получил самую престижную мировую премию, тиражи нескольких специальных изданий значительно увеличились, а пара азиатских киностудий отказалась от материальной поддержки правительств своих стран. Неплохо, правда?

Родители Алишера, ошалев от свалившейся на них удачи, сперва даже наняли случайному своему кормильцу телохранителей, а еще через некоторое время перебрались из нищей и вечно воюющей азиатской страны на одно из самых красивых, престижных и обустроенных побережий Средиземноморья, где благодарные «клиенты» таки приобрели «благодетелю» и его родне чудесный дом, окруженный светлой оливковой рощей. И всем, казалось, должно быть хорошо. Ученые строили головокружительную карьеру, мелкие инфобизнесмены потихоньку переходили на новый уровень, становясь газетно-телевизионными магнатами.

Да и родители наконец-то увлеклись более интересными занятиями, нежели некогда кормившее их гончарное дело. А вы как думали? И до появления Алишера людям кушать хотелось. Не с руки. С посуды. В конце концов, горшки обжигают не боги, не правда ли? Далила и Асхат понимали эту поговорку по-своему. Мол, нормальный бог горшки обжигать ни за что не станет… А кто они теперь? Чем не боги? Вон, не то что свежий хлеб и фрукты, самые редкие деликатесы в доме не переводятся. Телевизор на полстены. Машины. И даже собственный катер! Дикари — не дикари, а жизнь удалась.

Вот только раньше, живя в грязной холодной пещере на краю затерянного горного аула, да и потом, путешествуя с сыном по разным странам и ночуя в весьма сомнительных гостиницах, они были чуточку счастливей. Или просто моложе? Что же теперь-то произошло? Есть все, о чем каких-то десять лет назад даже в голову бы не пришло попросить всемилостивейшего Аллаха. Есть больше, чем все. Такое количество друзей! Влиятельных, богатых, умных. Да и денег в банке… Вы только вдумайтесь — в банке! Денег столько, что, кажется, можно купить всю страну. Ту, которая когда-то была их родиной. Только зачем? Нда… И все же, что-то не то и что-то не так.

Скажите, кто привел этого нового жильца в их великолепный дом? Почему забыли увести обратно? Откуда он вообще здесь взялся? Как его имя? И… хотя бы как он выглядит?

В том-то и дело, что никак. Никто его воочию не видел. Но он просто ужасен…

Ровно в двадцать три часа все в доме замирало.

Это не было правилом или семейной традицией. Просто так получалось. Само собой. И кто бы в доме в тот момент ни находился — только хозяева и слуги или приехали в гости друзья — без пяти одиннадцать все резко срывались с мест и разбредались по спальням, чтобы через несколько минут заснуть крепким сном без всяких сновидений. Заснуть ровно на десять часов. Утром, чуть позже девяти, из кухни по всему дому растекался необычный и, в то же время, великолепный аромат обжаренного козьего сыра и свежесваренного кофе.

Такое положение вещей существовало здесь со дня вселения. Дом и вся прилегающая к нему территория, казалось, жили своей собственной жизнью, места в которой их новым обитателям, увы, было отведено совсем чуть-чуть.

Конечно же, это только видимость. Никакой собственной жизни у дома не было. Да и быть не могло. Все легенды о душе рукотворных предметов и построек — не более чем досужие вымыслы, сочиненные на потребу обезумевшей от «всего непознанного» публике. Хлеба и зрелищ! Что еще нужно человеку, уставшему от нескончаемого круговорота серых будней?

Но что-то все ж здесь было не так.

Что?

Легкий аромат тревоги витал над обитателями дома в оливковой роще, расстилался над головами полупрозрачным туманом, который и не виден вовсе, если не обращать на него пристальных взоров.

Мужик — так звали их нового, недавно нанятого работника — любил вечерком, перед закатом посидеть на крыльце с сигарой. Когда едкий табачный дым становился белым и сладким, Мужик начинал предаваться мечтам и думам. Чуть позже рядышком неизменно появлялся улыбчивый Алишер. Он подсаживался рядышком на ступеньку и всегда начинал следующий далее монолог Мужика единственной репликой. Одной и той же.

— Добрый вечер, Петер. Как дела?

И Мужик, выпустив дымное колечко отвечал:

— По-прежнему, парень. Все добро. А разве может быть иначе? Вот ответь мне, Алишер, ты ж мозговитый человек… Я б сказал, дважды мозговитый… Так вот, почему ты счастьем своим не пользуешься? На всю катушку, а? Сидите здесь с родителями практически безвылазно, в телевизор пялитесь? Это ж Италия, брат! Здесь столько интересного, а вы…

Дальше словоохотливого Мужика несло, как несет во время шторма утлое суденышко на прибрежные рифы. И рифами этими для Петера были мечты. О дальних странах, о поисках древних сокровищ и разрушенных временем цивилизаций…

Был у Мужика пункт, на котором он спотыкался каждый вечер и напрочь забывал о существовании сидевшего рядом Алишера. Просто говорил, говорил, говорил. И все равно ему было, слушает кто или нет. Чуднó.

Да, пунктик был своеобразный. Янтарная комната. Та самая, пропавшая десятки лет назад из знаменитого русского дворца и до сих пор не найденная. Именно поиски утраченной реликвии занимали все мысли Петера и являлись вечной, неиссякаемой темой его вечерних монологов. Смысл жизни? Пожалуй. На данном этапе уж точно. И как знак верности мечтам своим, носил Мужик на шее, на золотой цепочке камушек — прозрачный янтарик солнечного оттенка с доисторической мухой внутри. Даже не мухой. Крохотной мушкой…

Так, в монологе, проходило минут двадцать, если не больше. Пока уголек на кончике сигары не каменел. Теперь ее уже не курили — ей просто помогали говорить. Алишер не встревал. Не смеялся, хотя частенько это можно было себе позволить — настолько вдохновенно врала Мужикова госпожа Фантазия. И не перебивал. Наоборот, постоянно кивал, как бы выражая согласие с любой самой смелой идеей. С самой безумной…

А тут и приходило время отправляться по кроватям. Петер выгибал затекшую спину, потягивался и нехотя подымался на ноги. Потом отвешивал шутовской поклон юному хозяину и скрывался в доме. Там поднимался на мансарду, в отведенную ему подчердачную коморку о шести квадратных метрах класса «хочу-быть-люксом».

В доме хлопали двери. Дом погружался во тьму…

Алишер тоже засыпал. Как засыпали другие обитатели удивительного особняка.

А спустя пару минут появлялся обитатель, который и вызывал очередной приступ ужаса у отчего-то не спящего Мужика. Единственного во всем доме. Петер из-за шторы пялился в окно. Нет бы, накрыться с головой одеялом. Спрятаться, как тот ребенок.

Но нет. Интересно же. А?

Кожа странного гостя белела в свете звезд подобно альпийским снегам, волосы отливали красной медью, а глаза светились желтым пламенем. Натурально неземным. Кошмарный тип не спеша сходил с крыльца, оглядывался, потом размеренной походкой направлялся по одной и той же тропинке в гущу оливковой рощи. И исчезал в ней.

Петер откуда-то знал, что давным-давно дикие люди встречали его — ужасного — повсеместно. Но не звали по имени. Потому что был он злом. Воплощенным…

Злом? Воплощенным?

Да тьфу на вас. Три раза. Напридумывают себе…

— Что ж, входи, коль приехал. Столичный гость нынче в диковинку. Хоть и ждал тебя сегодня с раннего утра, честно признаюсь, не верил в твердость твоих намерений. Устал, небось? Вина выпьешь?

— Откуда в вашей глухомани вино, Олег Прокопыч?

— Да что за вопросы-то глупые? Известно откуда. Из Петербурга. Здесь, братец, виноградников нет. Одни только сосны.

— В Петербурге виноградников я тоже что-то не видал, — улыбнулся Растрелли.

— Ну-ну! Посмейся над стариком. Без тебя знаю, что в столице нашей есть, а чего днем с огнем не сыщешь. Остр ты на язык, как погляжу. Выкладывай, как на духу, что тебе от Мартынова понадобилось?

Зодчий в нерешительности переминался с ноги на ногу. Пугал его старик. Чувствовалась в нем какая-то дикая первобытная сила, какой он до сего дня в людях ни разу не видал.

Дом, выстроенный из огромных гранитных валунов, Варфоломей Варфоломеевич заметил еще версты за три — башня с нелепым вострым шпилем на отчего-то плоской крыше возвышалась над лесом саженей на тридцать. Ну и крепость! Настоящий рыцарский замок. Величественный, грозный. И, должно быть, холодный. Нет, не мог отец к такому чудовищу руку приложить. Хотя… что-то знакомое в почерке строительном угадывалось. А ну правда? Да нет. Нет!

Но место завораживало. Выехав на поляну перед домом, Растрелли почувствовал необычайное тепло, исходящее… Да. Прямо от удивительной постройки. Обер-архитектора такой казус, впрочем, не сильно удивил — почти сорок лет он работал с природным материалом и знал не понаслышке особенности гранита не хуже старых каменотесов. В летнюю жару камень раскаляется на солнце и буквально пышет жаром. Все просто. И никакой тебе, брат, мистики.

На чухонских же крестьян, живших в округе, громадный дом русского чародея производил впечатление пугающее. Отталкивающее. Замок тревожил их воображение не столько размерами своими и мрачной величавостью, сколь теми же обычными свойствами. По ночам будто холод могильный от него распространялся, а днем словно адово пламя лес колыхало. Да что с них взять-то? Дикие люди. Да еще и измученные испольщиной.

Мартынова подобное положение дел устраивало вполне. Праздные любопытчики не суются, а уж сам он никого не трогает. Живет тут в полном и безраздельном одиночестве. Но и тоскует не особо. На скуку ни времени, ни желания.

Елизавета Петровна хорошо помнила своего вспомощника, платила ему пенсион аж в пятьсот червонцев. Огромадные деньжищи. Да, появись такое желание, Мартынов мог бы и шар земной объехать, все океаны пересечь вдоль и поперек. Но путешествия старика волновали мало. Если вообще был такой интерес. Все что надо, имелось и здесь, в самом доме, а чего вдруг заканчивалось — вино ли, заморские сладости, их дед особенно жаловал — так до Петербурга полдня пути всего. А уж в столице чего только нет! Переночевать тоже можно — своя опочивальня не где-нибудь, при Зимнем. Да и пропуск туда же. Вечный, пожизненный. Ценит императрица старика Мартынова. Да и как не ценить такого человека?

Олег Прокопович при Высочайшем Дворе слыл личностью натурально легендарной. Все-то он знает — и ремесла, и науки, и любой язык разумеет. А всего инструмента при том святая лишь троица — голова да две руки. Бояре да дворяне за глаза звали его Апостолом. Крестьяне — Иродом. Но перед дедом богохульствовать не стали бы. Кто его знает? Нашлет порчу, мучайся потом запорами. Или еще чем не особо приятным.

Но пусть владел Мартынов многия тайные науки да слова знал заветные из мертвых ныне языков, во зло ими пользоваться считал делом зело грешным и, главное, бессметной души недостойным. Ну, коли так, и не пользовался. Хотя мог. Зло ведь такая, брат, мощь, супротив которой ни одна крепость не устоит. Добро заведомо слабее — ему вечная подпитка нужна… С другой стороны, не будь на земле зла, не существовало б и добра. И развития б никакого. Прогрессу — ноль. До сих пор жили бы люди в пещерах, ходили в шкурах да ели одно сырое мясо, грязные корешки, да зелены листья.

Да. Хоть и не привечал Олег Прокопович зло, но уважал его вполне искренне.

Вот и сейчас…

— Да сам я, почитай, все про тебя и знаю. Не серчаю вовсе, потому как вид твой жалок больно. Смотрю сейчас на тебя и вижу — само зло тебя ко мне привело, Ахрамеюшка. Великое зло, с которым ты до сих пор в жизни не сталкивался. Не выдюжить тебе с ним в одиночестве. Слава Создателю, понял это ты без чужой помощи… Вот только не ведаю, как помочь тебе… Пока не ведаю. Но чувствую, разберемся скоро. Садись ты. И от вина не отказывайся. Доброе вино — оно не хмелем славно. И не букетом. Настоящее вино от скверны саму душу очищает.

Растрелли странно было слышать, что старец величает его Ахрамеем, как звали его одни мастеровые простолюдины. Ну, и Тихон его так же называл. Но то холоп, ему простительно. А этот-то дядька ученый. Что ж он под мужичье себя рядит? И обликом — одеждами, и словом.

— Так я и есть простой мужик. Без сословия, — ответил Мартынов прищурившись. Мог он, коль хотел, мысли читать. Вот и сейчас навыком своим запросто воспользовался. — Да и какая разница, кто ты — боярин ли, холоп, коль даже матушка наша царица тебе сама первая руку подает? Не в гордыне дело, даже не думай. Просто цену себе знаю… в отличие от тебя. Мы ж с тобою таланту-то равного, только в разной области. Ты — зодчий дюже знатный, а я натуру с младенческих лет постигаю. Естественник, словом. Как в ваших кругах говорят. Видал, сколько зверушек разных вокруг избы снует? Потому это, что сии твари мне нужны для постижения сути. Вот я их и прикармливаю, разговариваю с ними. А как же? Любой зверь, будь то русак лопоухий, алибо волк голодный — все доброе слово любят. И лаской на ласку ответят.

— Олег Прокопыч…

— Ну, что ты право слово? И Олег, и Прокопыч… В лесу мы с тобою, не на званом балу. Потому тебя Ахрамеем и зову. Ты ж меня можешь хоть Олегом, хоть Иродом. И «на ты». Чтоб по-простому, по-русски. Не обижусь, только рад буду.

Растрелли от просьбы такой отмахиваться не стал. Кивнул, улыбнулся, да и сел за стол, взяв чашу с вином. Отхлебнул. И верно — доброе. Так ему вдруг хорошо стало, как уж, почитай, несколько лет не было. С тех пор, как покинули его близкие, оставив доживать остатки дней в горьком одиночестве. Сейчас же в душе мастера словно цветы расцветали, настолько здесь все ему нравилось…

Откуда ни возьмись, перед Вафоломеем Варфоломеевичем вырос громадный белый волк с красно-рыжим мохнатым «воротником». Но, диво дивное, не выглядел он страшным. Наоборот, жуткая зверюга даже симпатию к себе вызвала. Хм… Симпатию? Пожалуй. Не оскал — хитрая ухмылка. Или… он действительно улыбается? Волк?

— Точно, Ахрамей. Прав ты, лыбится он знатно. Как человек. Долго я этому фокусу зверя обучал. Годов пять, должно быть, если не более. Эй, Лишерка! Иди-ка сюда, беленький мой, дам чего!

Мартынов взмахом большого ножа, что лежал на столе до сих пор не тронут, оттяпал здоровенный кусок мяса от копченого окорока и протянул его волку. Зверь упрашивать себя не заставил. Но подошел к хозяину вальяжно, словно аглицкий дворецкий. А потом осторожно, чтоб не дай Бог не поранить человека острыми, как бритва, клыками, взял лакомство. С руки. И отнес в свой угол. Что угол тот принадлежит ему, волку, Растрелли понял и без объяснений — дубовые доски пола были здесь вышлифованы жесткой шкурой почти до паркетного блеска.

Удивительный хищник. И не белый он вроде. Седой что ли? Как сам Ирод.

— Ахрамеюшка, ты б тоже мясца-то откушал. Хлеб вон бери. А потом, как насытишься, почивать иди. Я тебе спаленку во втором этаже приготовил. Чувствовал, что с ночевой приедешь.

Что ж, от угощения отказываться грех. Да и в сон от Мартынова вина клонит. А может, с долгой дороги? Ай, есть ли разница?

Мясо было чудо как хорошо. Нежное, без лишних специй. И не слишком жирное. Хлеб тоже свеж.

Спальня же изумляла изысканным интерьером. Да, хороший контраст темной и не слишком уютной столовой.

Мартынов поднял рычаг, привернутый к стене медными болтами, и под сводом засверкала удивительная свеча, ярче которой архитектор за всю свою жизнь не видывал. Но вопросов задавать не стал, постеснялся. Решил резонно — если старик пожелает, сам все объяснит. В конце концов, не за тем Варфоломей Варфоломеевич приехал, чтобы просвещаться да удивляться всему подряд. Идет все как идет, ну и пускай себе. Хорошо, что Ирод хоть в его-то деле помочь согласился. А уж яркие свечи и белые волки — дело не первой важности.

Заснул быстро.

И сон ему впервые за последние недели приснился иной, чем ранее. С глубоким, должно быть смыслом.

Идет, значит, он по незнакомому лесу за седым волком к какому-то колодцу. Подходят, а там, в самом колодезе лесенка вниз ведет. Медная, зеленая вся от влаги да старости. Волк одними глазами архитектору вроде говорит — иди, мол. Чего встал? Ну, Растрелли на лесенку ступает и начинает вниз спускаться. А ступеням конца нет. Но светло здесь — со дна колодца словно солнце само зовет. Да еще и надсмехается.

Много ли времени прошло, но на том самом дне, наконец, очутился. А там камень давно знакомый — янтарь с красной ящеркой. Свет яркий от него и исходит. Ящерка вдруг молвит, прямо из камня:

— Зачем же ты ко мне, старый, Али Шера привел? Он счастие мое в горе обратит… — сказала так, а потом взмолилась: — Выпусти меня, Варфоломей Варфоломеевич! Я тебе такое богатство дам, какого на всей земле не сыскать. Выпусти, а? Не пожалеешь.

— Как же я тебя выпущу, ящерка? Ты ж в камне.

— А ты камень-то над головой подыми и брось. Чай не брильянт, кокнется. Ну, я и выпрыгну.

— Э, нет, хитрая, — отвечает Растрелли. — Ты мне сперва Тишу верни да награду дай обещанную.

— Тишу твоего я трогать не хотел. Он сам напросился. Попросится обратно — выпущу. Но другим он станет, не узнаешь ты его. Согласен так?

— Что ты молвишь, окаянная рептилия… Как же Тишу-то я не узнаю? Каким другим станет он?

— А ты Али Шера спроси. Если успеешь.

— Какого еще Али Шера? И почему — если успею?

— Так того белого волка, что ты по мою душу привел. Он все знает, потому как Али Шер — самого зла хозяин. Я один с ним справиться смог бы… Если заточение прекратит кто…

— Зачем же ты мне награду предлагаешь? Зло на Земле уничтожить — дело благое.

— Так думаешь, старый? Ладно. Освободи меня в этом случае за просто так. А награду обещанную тебе я подарком обзову. Хорошо придумано?

— Как же звать тебя, ящерка?

— Много мне имен. Но люди кличут меня с давних пор Мортою. А кое-кто и Инклюзом… Сильней меня свободного только двое — инклюзор, что меня в камень заточил, чтобы я Али Шера оставил, да Инкарнатор — ваших душ повелитель. Но с последним я заодно… Пока в камне я, Али Шер меня сжечь может одним только взглядом своим. Потому как живой адов огонь это. А на воле окажусь — я его в лед превращу, на осколки разобью, а растают те — выпью.

— Странно ты говоришь, Морта-Инклюз. Брешешь как будто?

— Не лгу я, хоть странно для тебя слышать слова иные, чем те, к каким ухо человечье привыкло. А не выпустишь… — ящерица вздохнула, — оставь здесь. К Али Шеру не выноси от греха.

— Ох, не жаль мне зла. Иди, коль просишь. И даров твоих не надобно.

Со словами этими Растрелли поднял камень над головой и со всей силы об каменный пол его кинул. Ящерка выскочила и быстро по самой стене начала карабкаться вверх. А правый карман камзола у Растрелли надулся, тяжелым стал. Видать, Морта-Инклюз свое обещание таки выполнил. Награду всучил.

Варфоломей Варфоломеевич руку в карман засунул, пощупал предмет. Нечто с дорожную иконку размером, но твердое, угловатое, гладкое. Стекляшка. Или, может, камень драгоценный, огранки странной — плоский с одной стороны. Да… Коль брильянт это, или сапфир, или яхонт — при таких-то каратах он дороже десяти сундуков злата чистого…

Но по прикосновении к награде последняя капля радости из души ушла. Словно скверна какая-то в душу закралась. И отчетливо понял вдруг Варфоломей Варфоломеевич, что зазря он проклятого Морту-Инклюза освободил.

А что, если Али Шер и не зло вовсе? Что, если сам Морта-Инклюз зло и есть? Вон, и Тихону безусловно помочь отказался…

Что-то тут не складывалось. Быстро все произошло, опомниться не успел. Времени на раздумья не дал, вредитель окаянный…

«Купили мастера за камень, каких он цел сундук имел»… Что?

Откуда слова эти?

Подобные сны вещими бывают — сплошь и рядом случается. Однако растолковать его Растрелли сам, увы, не мог. Пусть и навыки кой-какие имел.

Можно, конечно, подумать, что такие страсти привиделись под впечатлением пережитого за последнее время. А тут еще и Мартынов со своими выходками. Дом этот странный — как замок тевтонский. Причем на месте, где быть ему совсем не положено — посреди чухонских холмов. Свеча, что комнату словно солнцем осветила, седой волк опять же… Так. Постой, как там он вчера зверя своего кликал? Что-то из нынешнего сна. Точно ж. Лишерка. Может, Али Шер он? Само воплощенное зло, о котором поминали? Надо б старца как-то невзначай и, не дай Бог, не обидев, выспросить. Нет, сперва след сон испросить растолковать. В таких-то делах Ирод, должно быть, мастак.

Варфоломей Варфоломеевич уж застегивал камзол, когда дверь спальни отворилась. На пороге стоял давешний волк и вновь улыбался. Во весь свой хищный оскал.

Нет, не может такой милый зверь воплощенным злом быть. С одного взгляда видать, что добряк. Да. Добрый, умный и нисколько не страшный.

— Тебя, Лишерка, должно быть, за мною хозяин послал?

Зодчему показалось, что… Нет, не показалось. Зверь действительно кивнул, а потом развернулся, и через пару секунд со стороны лестницы уже слышались его удаляющиеся мягкие шаги. Посмотри-ка, умница какой. Да при таком помощнике и лакей без надобности. Он, небось, и кофию заварить может? Если попросишь ласково…

Растрелли полегчало от таких мыслей. Да, детские. Плохо? Наоборот, кажется. Вообще, лесной дом и его странные обитатели Варфоломей Варфоломеевичу нравились. Искренне и от души. Славно тут.

Он вслед за волком спустился вниз. В столовую. Мартынова не было. Лишерка, казалось, заснул в своем углу. Растрелли вышел в прихожую и распахнул входную дверь.

Хозяин сидел на крыльце, кормил размоченным в домашнем пиве зерном слетевшихся лесных птах. Не оборачиваясь и не отрываясь от своего занятия, Мартынов тут же отозвался на скрип двери:

— Таки проснулся, Ахрамеюшка? Утро доброе. Сон тебе, знаю, дивный приснился. Ну и что ты сам разумеешь-думаешь по поводу этому? Зло мой Лишерка аль не зло?

От подобного поворота Растрелли чуть не оступился. Он, конечно, уже попривык, что старец мысли читает запросто и много всяких чудес показать может. Но про сновидение как раз сейчас зодчий уж точно не думал. Более того, впечатление от ночного видения начало забываться. Всех деталей вроде б и не припомнить.

— Не стоит изумляться, мил человек, — сказал Мартынов, повернулся к Растрелли лицом и широко, во весь рот улыбнулся. — Никогда и ничему тут не дивись. Здесь про тебя все знают. А про сон мне Лишерка поведал. Говорит волчище, ворочался ты больно сильно. Ну, он и зашел, плед на тебе поправил, да взглядом успокоил. А то не отдохнул бы ты толком. О как!

На призыв не удивляться Растрелли не среагировал. Кто? Волк укрыл? Господи, неужто он во бреду, черт старый? Не похоже, впрочем. Да и слыхал от кого-то Варфоломей Варфоломеевич, что сумасшедшие — они и не сумасшедшие вовсе, а так, люди, живущие в иной реальности и другими ценностями. Под такое определение хозяин подходил вполне. Ну и славно. Не стоит, чего нет, себе придумывать. Верно Олег Прокопович говорит — не надо дивиться. Но как же…

— Да все так же. Живи себе, отдыхай, наслаждайся природами. А задачку твою сегодня и решим… Надумал я, как орешек наш расколоть.

Варфоломей Варфоломеевич присел на ступеньки рядом с хозяином. Уж больно хорошо тут — на полянке — нынешним утром было. Солнце высоко, пичуги разлетевшиеся по веткам, начали распевку. На все голоса! Да, подобных хоров и в Кремлевских соборах не услышишь.

Накрытый к завтраку стол был тут же. Перед крыльцом. С него, из чудного кофейничка, струился аромат свежего кофе и зажаренного до корочки козьего сыра. Аппетит, которого еще минуту назад не было, вдруг проснулся. Живот заурчал. Голодно и радостно. В предвкушении. Настроение вернулось.

Сели за стол. Завтрак, пусть необычный, пришелся Варфоломей Варфоломеевичу по вкусу. А такого замечательного кофе он даже и в самом Париже не пивал.

— Олег, скажи-ка мне, пожалуйста…

— Скажу, брат. Пожалуйста, — ответил старец и задорно рассмеялся. — Проще будь, человече. Слов ненужных опусти. Культуры столичные тут не шибко в цене. Нет, я и сам могу надуваться да расшаркиваться, да только кому это надобно? Натура, мастер мой дорогой, естество больше манер любит.

Варфоломей Варфоломеевич дал себе слово, что обижаться на Ирода не станет. Да прав старик. По-своему. А может, и вообще.

— Так вот, Ахрамей, — заговорил Мартынов, отхлебнув кофе, — значит сон твой об истине. Не весь, конечно. Но знай — я тот инклюзор, о котором у вас разговор шел, и есть. Из династии. И рептилию в камень мой предок заточил. Чтоб жить никому не мешала… Давно это было. Века, должно быть, три тому. Однако ведал я, что нынче тот камень найдут… Вот только у кого он окажется лишь предполагал, уверен не был. Понимаешь, тут какая штука… Зло, оно в мире нашем очень нужно. Без него жизни бы настоящей человеку разумному не было. Одно существование да прозябание… Но и зло, брат, разным бывает. Вот смотри — обычное зло, земное, заставляет человека думать, как его избегнуть. А когда человек тот мыслит, попутно много разного и нужного придумывает. Прогресс. Развитие. Отсюда и науки разные… А не будь зла, мы б до сих пор шишки с елок трясли и спали на голой земле без подстилок. Помни мастер — не будь зла, не было бы и добра.

Олег Прокопович взял кофейничек и налил по второй чашке. Растрелли молчал. Ждал продолжения речи. Что это хозяин притчами заговорил? Но любопытно, любопытно…

— Другое ж зло — вовсе нечеловеческое. Не наше, не земное. Вот оно-то, брат, как раз и страшно. Однако и на него управа есть, — вновь говорил Мартынов. — Друг мой старый — Али Шер. Или, Лишерка, как я его зову. По старому знакомству право такое имею. Он, Ахрамеюшка, зверь этот чудесный — хранитель зла нашего, земного… Да не делай ты страшных глаз! — засмеялся хозяин. — Дико звучит, знаю. Но то истина, а потому в нее можно верить или нет, доказательств письменных не дам.

— Постой, Олег, — произнес Растрелли и покачал головой. — Какой же он хранитель зла? Улыбка-то… А? Да и по глазам вижу, что добрый.

— Потому и добрый, — кивнул Ирод, — что цену всему знает. И слову, и делу. Любого мерзавца за сотню верст чует… А ящерка крапленая, красная, назвавшаяся тебе Инклюзом, и не ящерка вовсе. Морта это. Хранитель зла неведомого. Потустороннего, страшного, разрушительного. И нам чуждого. Земле нашей… Триста лет назад удалось тогдашнему инклюзору Морту, что на мир в тот раз чуму насылал, хитростью изловить. Ну, предшественник мой в рептилию его и обратил, да в камень заключил. А цену страшную заплатил, какую — доподлинно не знаю, врать не стану. Да и не к чему голову лишним забивать… Есть, правда, закавыка одна. Инклюзор тот был смел, да тороплив, знаний ему не хватило в серьезную клетку эту тварь инклюзировать, из коей ей во сто веков не выбраться б. Янтарь-то камень хрупкий, ненадежный. Когда один он всего — слабоват. Вон, и наш уж весь трещинками пошел. Да холоп твой не к месту руки приложил, шандарахнув его об пол. Одно прощает — по незнанию. Но прорехи в узилище Мортином появились знатные. Очнулась гадина, солнце увидела. Воздухом дышит и сил набирается. Однако выползти на волю пока не может. Да и выползет — словлю и запрячу. Вот только тут, Ахрамеюшка, трудность одна имеется…

Мартынов смолк. Задумался.

— Какая трудность? — не выдержал, наконец, Растрелли.

— Морта второй раз в ловушку если и пойдет, то не один… Есть у него нечто, с чем мне не совладать… Слыхал, может, про Инкарнатора?

— Немного, — кивнул Варфоломей Варфоломеевич.

— Многого никто не слышал, — печально отозвался Мартынов. — Его, брат, никто толком и не видал, но многие мужи ученые, что секрет философского камня найти пытаются, зовут сие чудо со времен египетских Изумрудною Скрижалью. Правда, к месту, где та Скрижаль скрыта-спрятана, человек даже мыслью приблизиться не может… Я не исключение. Одному Морте сия тайна известна. Может, лежит Великий Инкарнатор у какой барыни в ларчике яшмовом, а она его за цацку драгоценную только и почитает, от чужих глаз по сему поводу бережет… Да, Ахрамей… Окружена Скрижалия таким густым туманом тайны страшной, что никто в этом мареве истинной цены сокровища и узреть не в силах.

Мартынов поднялся из-за стола. Прошелся туда-сюда по полянке. Шишку с земли взял, повертел в пальцах да выкинул. Вернулся обратно. Поставил ногу на скамью и пристально взглянул в глаза собеседнику.

— Морту победить можно, — сказал он твердо. — С Инкарнатором ли, без ли, но способ найду. Иное меня ныне волнует. Как Али Шера уберечь? Потому как, не дай нам Создатель, погибнет он — беда случится страшная. Сравнимая разве с Всемирным Потопом… Потому и сижу я тут, в лесном убежище почти безвылазно. Ладно, дом новый. Прежний-то совсем развалился. Приставлен я, друг мой, стражем главным земного зла. К людям выбираюсь лишь по необходимости да изредка из блажи, чтоб не одичать совсем. Средь других сам себя человеком чувствуешь.

— Да уж, — вздохнул Растрелли. — Но кто ж ваш род стражами-то назначил?

Мартынов загадочно улыбнулся. И ответил не прямо.

— Напортачил мой предок, брат. По молодости, — сказал он. — Говорил же недалече, слишком он тогда поторопился. Запечатал Морту, ума пред тем не набравшись, в слабый камень. В янтарь. Теперь его другое узилище вряд в себя возьмет… Но и я не лыком шит. Ждал три столетия, знания копил, по наследству — будет оказия — передам. Ну, кой в чем поднаторел. Вот, послушай-ка. Задумал я некогда, уж век тому истлел, построить Янтарный кабинет. Искал долго, кому сумасшедшую мысль в голову подсадить — удовольствие-то, понимаешь, не из дешевых. И таки нашел. Самого тогдашнего короля прусского, брат. Фридрих Вильгельма. Внушил тщеславцу мечту-идейку так, что спал тот и видел в своей столице сие диво дивное. Есть не мог, воевать не мог, на баб смотреть не мог. О как! Сам же я представился чужим именем, назвался мастером по солнечному камню. Мол, а что? Дашь злата, ваше величество, я и помощников по всей Европе наберу. И средь ваших прусскаков нескольких знаю. И в Датском королевстве человек есть, и средь пшеков данцигских парочку, мол, знаю. Дюже искусные. Сделаем! Ну, и сделали. Не за год, не за три, но осилили. Жаль, не то вышло, что хотелось. Король Фридрих лет чрез пять злато свое посчитал, да понял, что вложился не в ту мечту. Казна пустеет, а красота отчего-то не радует. Нет гармонии, и все тут…

Олег Прокопович замолчал. Уставился на дом.

— Да, когда я впервые кабинет тот в Зимнем увидел, мне тоже не очень он понравился, — согласился Растрелли. — Правильно ты выразился — гармонии нет.

— Это не я, Ахрамей, — отозвался Мартынов. — Так прусский король говорил. Я не то чтоб не соглашался, но… В общем, работу потом переделывал. А поняв, что не будет от пруссаков толку, надоумил короля сей уникум янтарный императору Петру Алексеичу в дар поднести. Мол, Россия нынче силу обретает, неплохо б в друзья к ней набиться. А что? Вот так двух зайцев и убили одним залпом… Да только царь Петр деньги считать умел получше Фридриха. Не уговорил его я труд по Янтарному кабинету завершить… Позже уломал. Правда не его, а дочь. Матушку Лизавету Петровну. Думаешь, на кой я ей престол помог занять?

— Нужто из-за Янтарного кабинета? — искренне удивился Варфоломей Варфоломеевич.

— Были еще причины, — хитро подмигнул Мартынов. — Но это главная. Так то. И тебя, брат, по моей рекомендации на труд сей великий взяли. Потому как лучший ты.

— Лучший? — Растрелли покраснел.

— Лучший, — кивнул Олег Прокопович.

— Так это ты, значит, благодетель мой, — произнес Растрелли, но тоном не благодарственным. — Значит, думаешь, дел у меня не было более важных, чем с янтарем твоим возиться…

— Да не кипятись ты. Остынь, — перебил зодчего Мартынов. — Все прочие дела подождут. Верь мне. Это главное. И мне, и Лизавете Петровне, пусть она об этом не знает. И тебе. И даже распоследнему холопу. Взять хоть Тишу твоего. Сам же видишь, сам чувствуешь, что прав я. Нет?

— Кто ж его знает? — пожал плечами Варфоломей Варфоломеевич. — По твоим словам — прав. Но есть еще головы.

— Как не быть? Есть, — согласился Олег Прокопович. — Но не все с разумом. Да и чего спорить теперь? Работу ты закончил. Молодец, не схалтурил нигде. Я ж над Мортою не власть. А кабинет Янтарный задумывался не как украшение. Как тюрьма… Когда зло сие в четыре стены из того же камня, в кой запечатано оно, поместишь — выбраться оно во ближайшие века не сможет. И будет там биться еще долго. А преемник мой — не знаю, кого пришлют — к тому времени опыта нового поднаберется. Совета Творца тайной молитвою испросит, коль что не так пойдет. Надоумит Создатель. Янтарь-то, брат, хоть хрупок, но и он сильней Морты. Камень забвения, как нас учили. Поместим с тобою нечисть хоть в камне в образе ящерки, хоть в виде духа бестелесного или каком другом виде — он теперича из Янтарного кабинета не выйдет, пока стены его не падут. А панели-колонны, полагаю, века два-три еще простоят. И я со спокойной совестью уйду. Через год. Знаю точно.

— Что ж с Али Шером будет, когда ты уйдешь? — спросил Растрелли.

— А что с ним будет? — улыбнулся Мартынов. — То же, что и всегда. Нового стража назначат. Да и сам облик может поменять, коль в бирюках ходить надоест. Главное, чтоб Морта не вырвалась, не одолела его. А так — все нормально. Надеюсь… Ладно, Ахрамеюшка. Дел у нас с тобою невпроворот. Соберусь сейчас быстренько, да в Царское Село и поедем. Чего тянуть? К вечеру на месте будем…

В Царском Селе, в казенной избушке Варфоломея Варфоломеевича, еще чуть квелый, но чудесным образом пришедший в себя Тихон поднялся со скамьи и по стеночке двинулся к кадке с водой. Зачерпнул ковшичек, выпил. Потом второй. Ох, хорошо!

Нечто, завернутое в холстину, валялось тут же, под лесенкой. Холоп посмотрел на сверток, наклонился, поднял. Тяжел, псина. Словно пуд каменной соли. Что ж там такое-то?

Откинул тряпицу, глянул…

Господи! Так та ж самая красна ящерка. Ух, бедотворница подлючая…

Дверь со скрипом распахнулась. Тихон вздрогнул. Камень вывалился из его рук и ударился об угол ступеньки. И разлетелся на мелкие осколки.

Ящерка — вот жуть-то — ожила, вильнула хвостом и метнулась к щели меж половицами. Только ее и видели.

А на пороге застыли добрейший Варфоломей Варфоломеевич и чудного вида косматый старец. К ноге гостя испуганно жался снежно-белый волк. Огромный.

Чуток опоздали.

В нем сомневались с самого детства. Однако других мальчиков, а, значит, наследников все равно не было. Увы. Идеальным вариантом и для династии, и для страны стала бы коронация Атати. Но Атати есть один огромный изъян. Она девушка. Как бы глупо это ни звучало.

Вот почему так всегда — в самом красивом и сочном яблоке всегда червоточина?

Страна Солнца могла простить своему правителю все, что угодно. Но женщина на троне — это нонсенс. Великий Ра покровительствует только воинам.

Эхна же ко всем прочим еще и к военному искусству был равнодушен. Да, в мальчике сочеталось много замечательных качеств. Например, способность к языкам. С арамеем он говорил на арамейском, с финикийским пиратом — на его родном наречии, с добрым египтянином — на языке Осириса. К четырнадцати годам в дворцовой библиотеке не осталось не одного папируса, который бы наследник не знал наизусть и не мог воспроизвести на другом листе с точностью до знака. А архитектура! Эхна в раннем детстве мастерил из тростинок изумительного вида макеты храмов, которые он возведет, когда станет фараоном.

Да. Из него вышел бы замечательный ученый, строитель, художник. Кто угодно, только не правитель Солнечной державы.

Атати, старшая сестра Эхны, особыми способностями не блистала. Зато в ней чувствовалась сила и властность. Пустая болтовня — удел слабаков, а язык на Земле должен быть всего один — язык их богов. Финикийцы и прочие дикари когда-нибудь раз и навсегда падут пред Египтом ниц. И уже не поднимутся. С рабами следует говорить на простом наречии. На том, которому учат плетка и бамбук.

Атати всегда восхищалась отцом, Великим Амо, от одного взгляда которого подданные, чья совесть не чиста, лишались сознания. Ей нравилась несокрушимая сила фараона, его открытая гордость воина-победителя. И Аменхотеп отвечал дочери взаимностью.

Каждую неделю фараон со свитой выезжал на охоту. Дичь попадалась разная — и быстроногие антилопы, и дикие верблюды, и черные обитатели нубийских гор, вооруженные длинными копьями и сопротивлявшиеся с отчаянием загнанного в ловушку льва. Атати могла победить любого. От удара ее кулака пока устоял лишь буйвол. Эх, родись она мальчиком — Страна Солнца попала бы в достойные руки!

Эхна в забавах отца участия не принимал. Впрочем, и с матерью он не сидел. Все свободное время мальчик пропадал у сирийца Агефа, своего учителя, раба, который лет тридцать назад был пленен разведчиками отца во время первого финикийского похода.

Сириец был стар и мудр. В семье шутили, что люди, оставаясь в здравом уме, столько не живут. Действительно, казалось, Агеф знает абсолютно все. Сам Великий Амо пал на колени, когда увидел воочию тот нестерпимый яркий свет, появившийся без огня из крохотного бочонка, сооруженного хитрым рабом.

Агефа не любили и откровенно побаивались, хоть тот и был невольником. Старца, пожалуй, такое положение дел смущало не сильно. Да, жил он вроде б как своей собственной жизнью и на окружающих внимания не особо обращал. Ну, кроме, как на фараона и его семью. Иначе не прожил бы и дня, понятное дело. Зато храмы, возведенные по его удивительным и дерзким проектам, восславили Египет на весь мир, поведав величием своим другим народам, что со Страною Солнца гораздо выгоднее дружить и торговать, нежели вести войны. Такие сооружения, как творения Агефа, могла возводить только очень сильная страна.

Один Эхна, пожалуй, и был привязан к старику. Искренне. Невероятно, но мальчик впитывал как губка все, что рассказывал ему Агеф. Сириец, между тем, наследника ничему специально не обучал. Зачем? Мальчик все постигнет сам, надо лишь развить в нем способность анализировать и мыслить последовательно, а задуманное не бросать. Стараться воплотить. Мысль по определению не может считаться глупостью. Ведь ее посылают боги. И прочь сомнения!

— Никогда ни в чем не сомневайся. Придумал — старайся сделать. Не получается или выходит не так — думай еще, домысливай!

Эхна после подобных уроков, которые, не сказать, что давались ему легко, привык доверять интуиции. Он не хотел быть правителем лишь для того, чтобы поражать подданных своеволием и воинской доблестью. Этого мало. Да и страх, внушаемый людям, не может подарить настоящей любви. Любовь же — самая сильная власть.

Мальчик постоянно размышлял над тем, что его страна, живущая под покровительством Солнца — Великого Бога Атона — не построила в его честь ни единого храма. Все представители династии, правящей чуть не пять веков, стоило им усесться на трон, неизменно выбирали в покровители Амона — бога, по большому счету, малополезного, который кроме ратной доблести и трепета в среде подданных фараонам предложить ничего не мог.

Атон же — Солнце. Это он дарует жизнь всему живому. Почему ж его отвергают? Все как-то неправильно. Надо срочно исправлять. Необходимо. Иначе обидится…

Аменхотеп был далеко не молод, но отказать себе в удовольствии, которое получал от охоты, не мог. Пустыня словно манила его, предлагая все новые и новые жертвы, питая фараона силой поверженных жертв. Амо любил пустыню. Любил, наверное, больше, чем собственных детей.

В тот день, как обычно, фараон с дочерью в сопровождении небольшой, но верной свиты телохранителей, выехал за городские ворота. Путь отряда лежал в нубийскую пустыню. Снаряжение и оружие сказали бы опытному зверолову, что сегодня правитель отправился охотиться на льва. Так оно и было. Амо решил пополнить живую коллекцию — восхитительный свой зверинец — свирепым хищником. Даже удивительно, что его до сих пор там нет.

Льва, когда, разумеется, отыщешь, следует окружить и усыпить небольшой дозой яда равии, затем взвалить на Орта — двугорбого верблюда, единственного в Египте, купленного специально для таких целей у аравийских кочевников за чистейшей слезы крупный алмаз. Верблюд, безусловно, стоил той цены, которую за него заплатили. Его сила и выносливость не раз помогали фараону вернуться домой, спасая хозяина от верной гибели. Орту, казалось, не страшны были даже те ужасающие песчаные бури, что порой засыпали целые оазисы в считанные мгновения. Зверь поистине бесценен. Чего стоит в сравнении с ним мертвый камень?

Путешествие складывалось удачно. Настоящего зноя сегодня не предвиделось. Конечно, жарко, но к такой жаре жителям Страны Солнца не привыкать. Конная процессия издали напоминала торговый караван. Ярко-желтые накидки всадников сверкали под лучами дневного светила, а размеренная поступь выдрессированных охотничьих лошадей никак не ассоциировалась с поднимающим облака пыли галопом военного отряда. Да и Аменхотеп велел беречь силы. И уж никак нельзя было допустить, чтобы плетущийся в хвосте колонны Орт отстал.

Оливковая роща, днем светлая и вселяющая в души радость, ночью напоминала сказочный лес. Страшный. Как у братьев Гримм. Была она идеально круглой, в самом центре — такая же круглая полянка. Словно здесь не обошлось без помощи гигантского циркуля. Но и это еще не все. Посреди поляны только дурак бы не заметил черную дыру — вход в пещеру. В нее и днем-то лезть не хотелось. Петер, помнится, заглянул только и отшатнулся — такой могильной сыростью потянуло.

Сейчас же некто, бывший еще несколько минут назад хозяйским сынком, не обращая внимания на сгустившуюся тьму — кромешную, густую, почти осязаемую, — направлялся как раз туда. К пещере. Хм… Там что-то есть? Или живет кто? А что? Неведомый отшельник прячется, еду ему носят… Носит. Этот тип. А?

Петер боялся. Но еще сильнее страха неизвестности его мучили многие вопросы. Кто скажет, почему весь дом изо дня в день и как по команде в одно и то же время засыпает? А потом точно так же, будто по будильнику, просыпается. Отчего постельное белье Алишера остается абсолютно чистым и вообще несмятым? Мужик видел — заходил к нему в спальню. Тайно, разумеется… Пацан не ночует дома? А притворяется тихоней. Слова лишнего из него не вытянешь. Ни на одном языке из пятнадцати. Экономка проговорилась о таких его способностях. Приврала, должно быть. Раза в три. Ну, хорошо, пусть пять наречий — все равно не мало.

Да, что-то с этим Алишером не то. Не похож он на ночного гуляку. Да и деревень рядом нет. Где девчонки-то?

Как стояли, так и сели. Точнее, сел. Варфоломей Варфоломеевич. Сполз на пол по стеночке.

— Ну, здравствуй, Тихон, — вздохнув, негромко произнес он. — Испить водицы, гляжу, захотелось? Пил бы себе на здоровье. Просят тебя, окаянный, нос совать куда не след?

— Аль беда, Ахрамей Ахрамеич, приключилась какая? Чего бранитесь почем зря?

— Да знаешь ли ты, что натворил-то, парень? — устало проговорил Растрелли.

— Откуда ж мне знать?

— Ящерку ты, олух, на волю выпустил. Ох, одно горе с тобою, Тишка…

— Да вы, Ахрамей Ахрамеич, что говорите? Какое горе? Ну, выпустил подлюку. Так ведь то не по своей же воле. Кто ж ведал, что она в этом камне живехонька? Полагал, она там замурованная издохла как тыщу лет.

Растрелли опустил глаза.

Нда… Чужая вина, а стыдно. Как теперь Олег Прокоповичу в глаза посмотреть? Ну, Тиша, друг сердешный. Доставил ты хлопот всем и каждому…

Если б зодчий все ж поднял голову, он бы увидел вокруг себя три улыбчивые физиономии. Два лица и одну морду. Али Шер тоже скалился. Причина на то была.

Волк стоял посреди комнаты, и под лапой его неистово трепыхалось нечто мерзкое. Пытаясь любой ценой вырваться, пусть и хвост красный оставить. Это нечто и вызвало довольную улыбку Мартынова. А за ним и остальные повеселели. Исключая не на шутку закручинившегося Растрелли.

Олег Прокопович приблизился к волку и аккуратно перехватил из-под его лапы жертву. Ту самую ящерку, ради которой и пришлось тащиться многие часы в Царское Село. Рептилия в его руках биться перестала — лежала, словно окостеневшая. Только глазками хлопала. Натурально, как человек. Видал кто ранее, чтобы твари ползучие веками шевелили? Да у них и век-то, кажись, нет. Или…

— Да очнись ты, Ахрамеюшка. Дело сделано, попался он, окаянный. Теперь вредителю деться некуда, пока мой Лишерка его глазищами буравит. Мы, брат, с ним вдвоем — сила непобедимая. Очнись же, мастер!

Варфоломей Варфоломеевич оторвал взгляд от половиц, посмотрел на Мартынова, на волка. И на Тихона. Обошлось все? Правда? Похоже на то. Ну, и сам губы растянул, разулыбался.

— Поднимайся, — стал серьезным Олег Прокопович. — Пойдем в твой Янтарный кабинет. Только тихонечко, чтоб Лишерка взгляд с нее не спустил. А то, не дай Бог, оживет тварь, ищи-свищи ее тогда… Ну? Долго рассиживаться будешь?

Не теряя зря времени, отправились прямиком во дворец. Тихона с собою не взяли. Слаб еще, пусть окончательно в себя приходит. Да холопам в покоях царских и не место, стражники не пропустят — работы-то закончены. Мартынов десницу с Мортою держал долу, чтоб Али Шеру было удобнее взглядом его ворожить. Так и шли. Со стороны посмотришь — скоморохи заезжие. Один кажные пять секунд запинается и лыбится, что дурачок юродивый, другой словно кол проглотил — марширует, руки к телу прижав. А за ними здоровущий белый волчара семенит, словно безродная дворняга, чужого куренка от голоду да по простоте душевной умыкнувшая. Дворцовые стражники, что у ворот стояли, увидав зрелище, от хохоту чуть не лопнули. Да и пусть их, лупоглазых.

Поднялись по мраморным ступенькам, прошли галереями, да и попали, наконец, в чудо-комнату, намедни мастером Растрелли собирать законченную. Ох, и трудов им это стоило — такое-то нервное напряжение вынести. Мартынов, порог переступив, ящерку на пол тут же бросил. Правда, не без сомнений — а ну как не сработает?

Сработало. Разлетелась тварь в пыль. Слава Господу.

— Все, Ахрамеич, дело сделано. Пойдем, что ль, расслабимся? По чарочке, а? — подмигнул чародей зодчему. — Вон, и Лишерка с ног валится. Выпили из него все душевные силы. Придется на руки брать. Поможешь?

Варфоломей Варфоломеевич лишь кивнул.

Взвалили волка на плечи Мартынову. Растрелли сзади придерживал, страховал. И пошли обратно.

На стражников у ворот, только-только отсмеявшихся, новый приступ накатил.

— Сдохла псина-то? Небось, от вида царских покоев? Землицей ее прикопаете али на вертел, в очаг? — сквозь смех проговорил один. Острослов выискался!

— Вы бы языки свои не проглотили, олухи царя небесного, — улыбнулся Растрелли. — Ох, дурни…

Дома выпили вина хлебного. Под рыжики.

Али Шер спал, свернувшись в углу калачиком.

— Слушай-ка, Олег Прокопыч, — сказал Растрелли, — вот хоть режь по живому, в толк не возьму, отчего это у нас дело гладко сладилось? Подозрительно… Не кажется тебе?

— Коль кажется, креститься надо, — ухмыльнулся Мартынов и закинул в рот грибочек. — Не кисни, брат.

— Креститься… — задумчиво проговорил Растрелли. — Так-то оно так, конечно… Но на душе у меня неспокойно. Предчувствие… Поначалу добрым знаком виделось, что лишних помех не приключилось, а теперь вот… Может, у злыдня этого сподвижники на воле остались? То, что ты про него давеча сказывал, помню. Не похож Морта поступками на простеца. А?

— Понимаю я твои опасения, Ахрамеюшка. Не поверишь, сам каверз ожидал. Но тонким был наш с волком расчет. Времени поразмыслить хватило. Тут, брат, ты лишь конец всему и видел. Стратегия полной не знаешь… Некуда ему деваться, мастер. Сам же видал, как ящерка посреди янтаря в прах рассыпалась. Предусмотрителен я. Да и Лишерка не дурак…

Старец, захмелев, возгордился. Имеет право? Наверное. Хоть и грех это. Гордыня.

— Тут, брат, плюсом всему тонкий расчет присутствовал. Мы не нахрапом его взяли. Только подумай — явись на минуту позднее? Каково? Вот беда-то случилась бы…

Мартынов захмелел здорово. С двух-то чарок. Много ль старику надо? Язык развязал. Трещал без умолку. Пересказал все, что намедни хозяину, теперь и холопу его. Да и Варфоломей Варфоломеевич не без удовольствия послушал. А вдруг упустил что при первом разе? Хотя, нужны ли теперь эти сведения, когда все благополучно завершилось. Нет, наверное. И, тем не менее, не перебивал. Понимал, что соскучился Олег Прокопович по человеческому обществу. Жить в лесу хорошо, слов нет. Но звери-птицы одиночества не скрасят.

Наконец, стихло в горнице. Уснул Мартынов прямо за столом. Пришлось с Тихоном на лавку переносить. На ту самую, что последние недели холоп занимал. Когда недужил.

Вернулись за стол. Варфоломей Варфоломеевич чарку налил. Себе. Тишке пальцем погрозил. Мол, рано тебе еще на вино налегать. Молод. Да и после болезни не совсем оправился. Слаб.

В оконное стекло ударили первые капли дождя. Грозовые облака, которых еще четверть часа тому не наблюдалось и на горизонте, затянули небеса черным покрывалом. Растрелли раскрыл было рот, да молния сверкнула и грохнуло так, что слова с языка не слетели. Испугались будто.

— Тиша, послушай-ка, — произнес Варфоломей Варфоломеевич, дослушав грозную музыку неба.

— Да, Ахрамей Ахрамеич? — отозвался холоп.

— Ты б жизни вольной хотел?

Тихон вскинул брови и в недоумении уставился на барина. Он, что, рассудка лишился? Ничего холоп не ответил. Лишь нос почесал. Да поморщился.

— Я тебе, Тиша, вольную грамоту решил оформить, — говорил меж тем Растрелли. — Ты не пугайся, парень. Сделаем все чин чином. В приказе зарегистрируем. И никто тебя в темницу не заточит, ноздри не вырвет…

— Не страшусь я за ноздри-то, Ахрамей Ахрамеич, — подал голос холоп. — Только эта… Не нужна и даром ваша воля. К вам я привыкший. Да и вы без меня как? Не гоните, барин. Христом Богом прошу! Кому я на вашей воле нужен? С голодухи помру, с холоду… Оставьте, а?

Варфоломей Варфоломеевич, понимавший, что задуманный разговор обещает быть непростым, к подобным виражам готов был заранее.

— Да ты не понимаешь речи моей, Тишка, — улыбнувшись, проговорил он. — Никуда я тебя не выгоню. Просто вольную дам. Станешь человеком. Не надоело в холопах-то ходить?

— Не-а, не надоело, — покачал головой Тихон. — Живу с вами, как у Христа за пазухой. Молюсь на вас, как на Божью благодать, родной вы мой. Можно ли лучше барина желать?

В глазах холопа блеснули слезы. Что те дождевые капли на оконном стекле.

Гроза разбушевалась ни на шутку. В печной трубе, словно ночной волк, выл голодный до приключений ветер. Кабы крышу не сорвал.

— Я ведь для вас, Ахрамей Ахрамеич, что прикажете, все сделаю. Хоть на каторгу пойду, хоть есть перестану. Только прикажите!

— Ты потише, парень, потише, — поднял руку Растрелли. — И поспокойней давай. О каторге речи нет. Коль заслужу, что вряд ли, тогда и подумаем. Да и ты мне здесь нужен. Здоровый и сытый…

— А коль нужен, не гоните, — вздохнул Тиша. — Я ж и ремеслу вашему выучусь. Неуж всю жизнь на посылках быть? Истинным помощником вашим стану… Держите меня при себе, Ахрамей Ахрамеич… А уж не провинился я чем? Недугом своим, а? Так на то ж воля Господа. Не виновен я, поверьте.

— Перестань. Знаю, что не виновен. О другом речь, — сказал Варфоломей Варфоломеевич и сделал паузу. — Послушай, а потом решай. Добро? Люблю я тебя, Тихон, как сына родного. Молод ты, но время придет семьею обзаводиться. Деток плодить… Вот ты сейчас кто? Холоп безродный. Верно? А у холопа и дети — холопы. Я ж, Тиша, не бессмертный. Знать помру. А тебя куда, знаешь? Другому отдадут. Как сундук. А тот другой, кто его знает, может, извергом окажется. Сгноит тебя почем зря… Есть, дружок мой, такие баре, что и деток холопьих увечат, потому как за людей вашего брата не считают… Вот и боюсь я. А что тебя погоню, ты даже не в голову не бери. Не бывать. При мне будешь, пока сам уйти не пожелаешь. Я ж тебе и жалование положу. Шесть червонцев в год иметь будешь. Невелика, но прибыль. Плюсом к харчам. Живи себе. Чем тебе плоха такая воля?

Тишка почесал кадык:

— Ничем… Просто боязно мне, Ахрамей Ахрамеич. Да и фамилию заводить я покамест не намерен. Рановато.

Растрелли осерчал. Да что это такое, в самом деле?! Одарить человека хочешь, а он ерепенится. Хлопнул ладонью по столу. Так, что чарки на бок упали и два рыжика из плошки выскочило.

— В общем, так. Сроку тебе на решение — до завтра. Захочешь в холопах остаться — твое дело. Отдам такого упрямца кому-нибудь. Вон, хоть Олег Прокопычу. Чтоб на дурака такого не смотреть изо дня в день. Понял? А сейчас спать иди. В сени. Оклемался, гляжу. Знай место. И это… без нюней… Утро вечера мудренее.

Последние слова произнес со вздохом. Не умел долго сердиться-гневаться. Поднялся из-за стола и нетвердой походкой направился к себе. Пусть думает, дурья башка.

— Воля ваша, Ахрамей Ахрамеич! — крикнул вдогонку Тихон. — Согласный я на ваши условия. Верно говорите, барин. Не всю же жизнь в холопах ходить бесфамильных, надобно в скором времени и деток заводить… А фамилию свою дадите?

Растрелли замер в дверях. Обернулся.

— Чего? — спросил он.

— Да так, шутю я. Не серчайте, Ахрамей Ахрамеич. Простой я мужик.

— Эх, Тихон… Мужик ты и есть…

— Вот.

— Что еще за вот? — не понял мастер.

— Вот вам и фамилия образовалась. Мужик. Плохо?

— Мужик? — улыбнулся Варфоломей Варфоломеевич. — Ну-ну. И жена твоя Мужиком зваться будет?

Тиша насупился. Обиделся?

— Как можно такие греховности поминать, Ахрамей Ахрамеич? Что говорите-то? Бабой моя жена будет. Простой бабой.

«Что с нетверезым — пусть он и граф — спорить?» — поморщившись, подумал холоп.

«Ну, что с холопа взять? Дурак дураком», — ответил ему мысленно зодчий.

Да. Дурак дураком…

— Сто лет не виделись, а ты молчишь, как рыба в консерве. Что происходит, Мужик?

Шура сидел за столиком напротив Петера в маленьком кафе под открытым небом уже четверть часа. Разговор не получался.

— Короче, Мужик, если ты сейчас же не придешь в себя, я тупо уйду. Сниму комнату, потом найду какую-нибудь подружку с хорошей фигурой и… Сам себя выручай. И сам во всем разбирайся. На кой ты меня вытащил?

События, произошедшие за последнюю неделю, выбили Петера из колеи. Больше — вызвали в его душе настоящую панику. В воскресенье он решился позвонить в Россию, в Санкт-Петербург. Саше, своему лучшему другу. И единомышленнику. В смысле любви к приключениям.

Со Стрелиным Петер познакомился еще в международном детском лагере Артек, куда отец, тогда еще мастер с автозавода, ценой каких-то невероятных усилий сумел выбить бесплатную путевку для сына.

Дружба началась необычно. Шура, белобрысый мускулистый подросток из Ленинграда, почувствовав свободу от неусыпного родительского ока, отдыхал вовсю. Отрабатывал на товарищах по отряду приемы диковинной борьбы, называемой юным экстремистом «русским стилем». Юному подонку было все равно, из какой дружественной страны приехал его случайный спарринг-партнер. Шура одинаково беспощадно метелил всех «братьев» — и кубинцев, и вьетнамцев, и венгров с поляками.

Неожиданное сопротивление Стрелин встретил лишь однажды. И от кого?! От дрищавого ботаника-чеха, который упредил звериный выпад юного террориста метким попаданием в оставшийся без прикрытия пах. И, развернувшись, пошел своей дорогой. Как будто ничего и не произошло. Ну, наглец!

Но Шура не обиделся. За обедом подсел к Петеру и поблагодарил за урок. И за оказанную честь. Мол, держи краба. Уважаю.

Мужик равнодушно пожал руку, после чего продолжал вкушать винегрет. Не потому, что русского языка не знал, — с этим было все в порядке, иначе не видать Артека как своих ушей, — просто с таким козлом общаться совершенно не хотелось. Однако Стрелин истолковал все по-своему. Типа, иностранец. Стесняется акцента.

— Да ладно, не тушуйся, — сказал Шура и панибратски обнял паренька за плечи. — Плевал я на говор. Главное — сила. И стержень. Про силу не знаю, а стержень у тебя есть. Тебя звать-то как?

— Мужик. Отвали, — ответил Петер, сбросив с плеча руку.

— Да я к тебе особо и не приваливал, — хмыкнул Стрелин. — Подумаешь, имя спросил. Не хочешь — не отвечай. Тоже мне, орел.

— Не орел, а Мужик. Фамилия моя.

— Мужик?

— Да, — кивнул Петер.

Ему стало смешно. А этот русский ничего. Просто ведет себя так, потому что все его боятся. Никто не дружит… Как и с ним самим.

— Правда, что ль? Мужик? — переспросил Стрелин, удивился. — Тебе б с такой фамилией в СССР жить. Клево. И кликуху придумывать не надо. Мужик, как говорится, он и в Африке мужик.

Петер недоуменно посмотрел на навязчивого собеседника.

— Я не из Африки. Я из Чехословакии.

— Да понял я, не дурак, — кивнул Шура. — Про Африку — это поговорка. Как и про Пушкина.

— А Пушкин при чем? — не понял Петер.

— Да так, — стушевался Стрелин. — Ни при чем, в общем. Просто тоже… этот… герой народных поговорок. Типа, уроки кто делать за тебя будет? Пушкин?

— А-а… — проговорил Мужик. — Понял.

Хотя по глазам было видно — ни черта он не понял. Почему, скажите, Пушкин должен делать за меня уроки? Он же поэт. И умер давно. Ерунда какая-то.

Шура меж тем про Пушкина забыл. Как и про Африку с Чехословакией. Главное, теперь есть, с кем можно дружить. И не из пугливых. Это принципиально.

— Короче, так, — излагал он свои планы на ближайшее будущее. Негромко, чтоб посторонние не услышали. — На тихом часе незаметно линяем с территории. Я там такие пещеры нашел, закачаешься! Надо только фонарик где-то свистнуть и веревку, чтоб не заблудиться и без проблем обратно выбраться. Там, блин, настоящий лабиринт. Сталактиты всякие, сталагмиты. Ну, эти, сосульки такие здоровые. С полу и с потолка. Слыхал?

— Слышал, — кивнул Петер.

— А не знаешь, те, что сверху, как называются?

— Нет.

— Плевать! Сейчас это не важно, — отмахнулся Стрелин. — Дома в книжках прочитаем. Главное, сперва самим увидеть. Ну что, идем? Или ссыкуешь?

Петеру, конечно, побаивался. Но не настолько, чтобы отказаться от приключения. Наоборот, ему было жутко интересно… Вот только идти с этим битюгом никуда не хотелось. Какой-то он отмороженный. Неприятный. Но показаться трусом? Это уж вообще никуда не годилось. Внутренняя борьба закончилась со счетом один-ноль. В пользу неизведанных пещер.

— Я согласен, — сказал он. — Фонарик у меня есть. И веревка тоже. Отец говорил, что в Крыму горы, я взял все с собой. Ледоруб еще есть. Брать?

— А это что за хреновина? Лед, что ли, рубить? — удивился Стрелин.

— Топор специальный, чтоб за лед цепляться, когда над ущельем пробираешься или на вершину идешь, — спокойно объяснил Петер. — Чтоб не соскальзывать.

— Бери, дружище, — весело прошептал русский. — Такая штука может пригодиться. Хотя… гололеда там, по-моему, нет…

После обеда возвратившись с отрядом в корпус, Шура с Петером незаметно сложили рюкзак и под видом отлучки по нужде вышли на улицу. Вожатый еще пальцем у виска покрутил — в сортир с багажом? Ну-ну. Туалетную бумагу за плечами носим? Дебилы великовозрастные. Впрочем, неладного не почувствовал. Отряд интернациональный. Уж сколько здесь всяких чудиков было — у многих странности. Да еще и со своими традициями. В общем, обошлось.

Мальчишки, добежав до ограды, перемахнули на ту сторону и, прячась в зарослях, выбрались на тропинку. Это место из лагеря было уже не видать. Отлично.

До скрытого от глаз растительностью лаза добрались быстро. Единственная проблема — слишком узкий проход. Взрослому человеку, случись что, не протиснуться. Но ведь ничего не случится? Веревка есть — натуральная нить Ариадны, фонарик со свежими батарейками. Даже ледоруб на случай непредвиденной опасности. Кромка-то острейшая. Им и змею разделить можно. На две змеи…

Мужик простым морским узлом привязал веревку к ближнему дереву, взял фонарь и полез первым. Стрелин от такой наглости обалдел. Но промолчал. Друзья ж. Наверное…

Сначала было тесно. Да так, что пришлось ползти на животе. Но метров через десять встали на четвереньки. А еще через пару-тройку минут и на ноги поднялись. И вот тут-то началось самое интересное. Кончилась веревка…

С другой стороны, пришли ведь уже. Да… Пещера оказалась действительно обалденной. С потолка свисали огромные бело-розовые сосульки, которые в луче фонаря играли разноцветными бликами. Под сосульками из пола торчали похожие на них столбики. Их было столько… Но вместе отойти от лаза было бы глупостью — вмиг заблудишься. В стенах зала со всех сторон зияли многочисленные черные дыры. Натуральный лабиринт.

Шура был готов ради друга пожертвовать многим. Буквально всем. В конкретном случае «буквально все» заключалось в предоставлении приоритетного права. На осмотр достопримечательностей.

— Ты, Мужик, бери с собой фонарь и иди. Я здесь покараулю, чтоб веревку не отпускать. Вернешься, я пойду. Так нормально будет?

Петер от такого проявления благородства чуть не поехал по скользкому от воды полу.

— Спасибо, Саша, — искренне поблагодарил он.

— Да, ладно, брось ты. Ради друга чего не сделаешь, — смутился Стрелин.

Пещера и вправду оказалась чудо, как хороша. Столбы и сосульки при ближайшем рассмотрении состояли из окаменевшего льда с вкраплениями в него разных кристаллических пород. «Надо кусочек на память отломать, — подумал Мужик. — Дома мальчишки сдохнут от зависти».

Решение в голову пришло мгновенно. Ледоруб-то на что? Петер положил фонарь на невысокий сталагмит с более-менее плоской вершиной, размахнулся ледорубом и со всей дури саданул по здоровенному сталактиту. Тому самому, что висел прямо над фонариком…

Свет погас. Когда эхо от грохота стихло, Петер услышал издали испуганный голос Стрелина:

— Мужик, ты живой? Эй, Мужик? Ну, ответь же, собака!.. Эй, кто-нибудь, помогите!

Вот тут-то до Петерова разума наконец-то дошел весь кошмар происходящего.

Ноты Сашиного голоса, отскакивавшие от всех препятствий, рассыпались на сотни послезвучий. Звенели в пещере множеством колокольчиков дьявольского эха… Черт! И что теперь делать? Куда прикажете идти?

Петер, помнится, где-то читал, что если говоришь свистящим шепотом, эха не бывает. Попробовать? А чего терять? Ответить надо в любом случае.

— Саша, я жив. Все нормально. Только одна сосулька отвалилась, — довольно громко зашипел Мужик.

— Придурок! Я же испугался! А фонарь где? — чуть помолчав, отозвался тот. Но громко.

Гадское эхо!

— Не знаю, разбился, наверное, — вновь зашипел Петер. — Саша, я плохо понимаю, что ты говоришь. Говори шепотом — все, что угодно — я попробую идти на твой голос…

Удивительно, но все получилось. Грязные и оборванные, пацаны через полчаса таки выбрались наружу.

А по пути к лагерю Петер подучил русский. Нелитературный. Узнал, например, значение слова «мудак». И еще нескольких…

С тех самых пор и завязалась их дружба. Необычная, слов нет. Стержнем ее, осью, на которой держались отношения, была неуемная тяга к приключениям. И здоровый авантюризм. Раньше чуть не каждый год ездили друг к дружке в гости — сперва по взаимным приглашениям и в сопровождении родственников — дети все-таки. Потом свои паспорта получили, школы закончили. Обрели от предков независимость. Не полную, ясное дело. Но хоть какую-то.

Где они только за это время не побывали! Леса и горы исходили — это цветочки. И на плотах по рекам сплавлялись, и на байдарках, и с аквалангами в озера погружались. И в Балтийское море. А заброшенные замки, покинутые монастыри, те же пещеры? Только теперь с нормальным снаряжением …

И вот теперь, сидя в кафе возле торговых рядов один не мог понять другого. Наверное, впервые в жизни. Шура не припомнил, чтобы когда-то видел друга в подобном настроении. И состоянии. Жуть. Говорить он мог все, что угодно. Пугать, ругаться, шантажировать уходом. Но прекрасно понимал, что пока во всем не разберется, никуда он отсюда не уедет. Хоть целый год тут проторчит. А что? Виза свежая. Денег, правда, в обрез. Но руки, ноги, голова — все на месте. Жаль, языка не выучил. Но нужен ли аниматорам язык? Пожалуй. А грузчикам?…

Надо было как-то вытянуть из друга максимум информации. Растормошить его. Заставить прийти в себя. Как это сделать? Нет, ну нельзя же с живым трупом за столиком сидеть! Что люди подумают?

Прошло еще десять минут, а Мужик все молчал. Пил безалкогольное пиво, покашливал. Изредка улыбался. Но как-то дико, словно безумец. Он что… под дурью? Нет… Нет?

— Ну-ка, братец, заверни рукава, — попросил Стрелин.

Петер кивнул. Подчинился. Следов от уколов не было. Что тогда? Порошок? Колеса? Трава? Да нет, от этой фигни такого эффекта не будет.

Стрелин чуть голову себе не сломал, пытаясь найти ответ. То есть, придумать.

Черт, вуду его зазомбировали? Хрень какая-то. Откуда здесь, в центре Европы, вуду?

Может, не заморачиваться? Отвести в тихий угол и по башке надавать? Говорят, помогает. Или… Дед — мент в отставке — говорил, помнится, о каком-то радикальном средстве. Сыворотке правды, что ли? Откуда здесь сыворотка, мля? Откуда?! Есть фляжка. В ней триста граммов спирта на травах. Антисептик по домашнего рецепту… а? Нет, он же за рулем… Интересно, как до города-то доехал в таком состоянии.

А, была не была!

Саша достал из сумки фляжку, налил из нее в опустевший пивной бокал граммов сто и протянул другу.

— Держи-ка, выпей. Полегчает.

— Что это? — безучастно спросил Мужик.

— Лекарство от стресса, — улыбнулся Стрелин. — Пей, кому говорят!

Мужик взял бокал, поднес ко рту. Выпил. Поморщился. Протянул бокал Шуре.

— Повтори.

Ого. Ожил?

— Много вредно, — ответил Шура. — Ты ж за рулем.

Но налил. Теперь вполовину меньше. В конце концов, сам за руль сядет. Дорогу-то показать Мужик сможет?

После добавки щеки приятеля зарумянились. В глазах блеснул огонек. Что, правда, помогло? Удивительное дело. Надо деду сказать. Порадуется старик.

— Ну что, так и будем глазки строить? — усмехнулся Стрелин. — Или поговорим? Что у вас тут происходит-то, дружище? Ну? Говори. Больше все равно не налью. Энзэ. Неприкосновенный запас. Слышал такое выражение?

Петер кивнул. И — о, чудо! — улыбнулся.

— Саша… — произнес он негромко, словно только узнал сидящего перед ним. Или так оно и было? — Саша, ты приехал… Как я рад тебе, не представляешь. А… А мы давно тут… сидим? Слушай-ка, мне ж на рынок надо. Продукты купить. Черт, вечер уже! Сходишь со мною?

— Пошли, лишенец, — с облегчением выдохнув, ответил Стрелин. — Полчаса до тебя достучаться пытался. Странно, что ты меня вообще встретил. В таком-то состоянии. Ладно, идем. По дороге все и расскажешь…

— Я тебя встретил?

— Здрасьте, приехали! Еще и амнезия у него…

Стемнело быстро. Только-только они выехали из города.

Но здесь, на вилле, повсюду горели фонари.

Их ждали у заднего крыльца. Навстречу вышли полная мадам с приятным лицом и красотка, отдаленно напоминающая ликом любимую модель живописца Боттичелли. Правда, какая-то сонная.

— Что, твои хозяева нас встречают?

— Нет. Это, скорее, коллеги. Та, что постарше — Анжелика. Повар и экономка в одном лице. А Элиза — ее дочь, — пояснил Мужик, заглушив мотор. — Выбираемся?

Не успел Петер выйти из машины, девушка кинулась ему в объятия. То есть, кинулась — слишком громко сказано. Скорее, упала замертво. Толстуха же, взяв Стрелина под руку и громко тарабаря на знакомом (из кинофильмов), но непонятном языке, потащила парня в дом. Шура не сопротивлялся. Италия! Законы южного гостеприимства. Надо было б сперва разгрузиться, но желание помогать другу пропало. Отчего-то здорово захотелось спать. Устал в дороге? Ну, в самолете четыре часа. Потом еще почти шесть на автобусе. Да, серьезно. И все-таки что-то тут не то. Откуда такое безразличие ко всему? Такое равнодушие?

Шура потряс головой. Попытался стряхнуть наваждение.

Не получилось.

Ну и ладно. Утро вечера мудренее…

И началось строительство новой столицы. Ахетатона.

Поток камня из Нубийских гор — запряженные волы, люди, снова волы — тек к оазису. Словно полноводная река, несущая бурные воды в море. Движение не прекращалось ни на минуту даже ночью, когда свет факелов, которыми погонщики освещали дороги, был виден в прозрачном воздухе пустыни на десятки верст.

Храмы и дома возводились быстро. Луны не успевали меняться, а город рос, хорошел. Бог Солнца повелел закончить столицу в двенадцать месяцев. Сегодня в небе засиял тонкий серп четвертого. Треть времени истлела. Но вовсе не напрасно. Царящий повсюду хаос, как могло показаться со стороны, на самом деле таковым не являлся. Четко отлаженный механизм. Где каждая шестеренка на своем месте.

Всей этой чудовищной живой массой — рабами, вольнонаемными, воинами, мастерами — управлял Верховный Жрец Солнца. Мудрый старик Ии Ато. Старый сириец и бывший раб. Тот самый, что начал «карьеру» в Египте учителем наследника. И преуспел.

Агефу не нравились ни его новая должность, ни теперешнее имя. Но бога — а именно богом провозгласил себя новый царь Египта — ослушаться невозможно. Да и искреннее расположение Эхнатона дорогого стоило. Юный фараон ценил и помнил добро. Все, что он дал старику, взойдя на престол, было не просто благодарностью. Отнюдь. Наконец-то таланты Агефа по-настоящему востребованы… И кем! Стоило ли ныне унижать себя недовольством? Подумаешь, новая должность и другое имя! Было время, он и сам страстно желал таких перемен. Таких перемен!

И в тот почти забытый теперь день решилось все…

Атати в окружении ловчих и верной стражи торжественно въехала в главные ворота блистательных Фив. На отцовом скакуне. Но не впереди. В авангарде колонны величаво выступал исполин Орт. Он нес аккуратно уложенный меж горбов скорбный груз — завернутого в золотой плащ Великого Амо. Аменхотепа. Сиятельного фараона. Теперь уже бывшего.

Жезл Правителя Страны Солнца, преподнесенный удивительным зверем дочери ушедшего к богам царя, был накрепко привязан хлыстом к плечу воительницы. Драгоценный зеленый камень, вправленный в его навершие, ослепительно сверкал сотней маленьких солнц.

«Теперь они узнают, как правит страной женщина, — не без гордости думала Атати. — Жезл преподнес сам Божественный Ра. И тому есть свидетели. Ничего страшного, что был он в чужом обличье. Бог! Может являться где угодно и как угодно».

Надо было скорбеть. Хотя бы внешне. Но Атати всю дорогу улыбалась. Воительницу неотступно преследовали радостные мысли — какой первый указ она подпишет, как ее коронуют, куда отправится в первый поход, какие великие памятники возведет она во славу себя и Египта… И главное — как она во всеуслышание объявит собственного брата умалишенным. И прикажет толпе подданных убить его и растерзать его плоть. Это произойдет сразу после коронации. Пусть сперва посмотрит, выродок, как должны выглядеть настоящие цари. Пусть обзавидуется…

Да только насмешница судьба распорядилась иначе.

Всходя по черным ступеням высокой парадной лестницы к золотым воротам дворца, за каких-то пять шагов до величественных чеканных створов, Атати подвернула ногу, упала, и кубарем полетела вниз. Охотничий хлыст, коим был приторочен жезл к руке, лопнул. Святыня, ударившись о камень рукоятью, взмыла в небо и, пролетев пяток саженей, оказалась в руке… непутевого братца. Никто не заметил, как зеленый самоцвет из оправы исчез, и вместо него теперь сверкал под солнцем родовой сапфир династии Неферхеперура.

Впрочем, кому какое дело до подмены камней, когда в Египте появился новый правитель? И это видели все, кто был во дворе.

А Атати?

Атати выполнила поручение белого зверя. Нет, не зверя. Бога!

Выполнила безупречно.

И тихо ушла…

Коронацию до начала новой луны откладывать не стали.

Эхна взошел на престол в день похорон отца — Великого Амо, третьего, и последнего царя, возвеличивающего Амона — Аменхотепа, и нелюбимой сестры — юной воительницы Атати, чьи грезы так навсегда и остались лишь мечтами. Исполнилось древнее пророчество отшельника Тио — почитаемого некогда оракула. Мол, первая женщина, прикоснувшаяся к священному жезлу правителя воспарит к Солнцу, не успев взойти по ступеням власти.

Коронация прошла скромно. И после не было ни долгих гуляний, ни больших жертвоприношений. Всех жителей Фив, включая невольников, одарили наспех отчеканенными золотыми монетами с ликом нового фараона да выставили на улицы бочонки дешевого пальмового вина.

Потом же произошло вовсе ужасное. Жрецы, возложившие на голову Эхну священную тиару и провозгласившие его фараоном Неферхеперура Уаэнра Аменхотепом, утром были найдены мертвыми на ступенях храма Амона. Без следов насилия. В тот же день оскверненное и не святое более здание новый царь повелел снести. И даже место трагедии предать забвению. После чего произошла еще одна церемония, на которой Аменхотеп отрекся от Амона и провозгласил себя «угодным Атону».

На свет солнечный явился Эхнатон.

Так рождался новый Египет. Тот, что в недалеком будущем восславит своего истинного покровителя — Великое Солнце.

Эхнатон — не обошлось без совета хитрого Агефа — объявил себя не просто наместником бога на священной земле. Самим богом, земным воплощением Светила. А не прошло месяца, началось строительство новой столицы. Ахетатона. Города, угодного Солнцу…

Ии Ато сидел в широком кресле возле очага. С чашей настоящего виноградного вина, спешно доставленного с островов Большого Межземельного моря. Жрец не наслаждался ни нынешним своим могуществом, ни огромной властью, дарованной ему фараоном. Он просто грелся у огня, вкушал фрукты и тихо радовался вновь обретенной свободе. Ии Ато так и не стал человеком…

Люди не живут веками. Они умирают от болезней, ран, возраста. И, тем не менее, никто из живущих не был более человечным, нежели Великий Жрец, что за четыре века земного своего существования лишь сейчас ощутил полную силу. Силу любви.

Ато знал, пусть не с рождения, что любовь — это мощнейшее оружие, а также власть, дарованная свыше и данная каждому. Но люди недальновидны, или они просто недостаточно долго живут, чтобы понять, какую награду Творец им вручил. Ведь просто любить — это так своеобычно… Есть, правда, нюанс. Надо, чтоб и тебя любили. Так говорил Тио. Без взаимности любовь — чувство. Не более. Хоть и не менее…

Старого учителя любил сам фараон. Эхна — так до сих пор звал его жрец. Не на людях, в мыслях. А Эхну стараниями Ато полюбили, казалось, все. Даже невольники, у которых вновь появилась надежда. Новый правитель обещал строителям-рабам свободу, если строительство Ахетатона будет закончено вовремя. Так и будет. Неужели, кто-то посмеет вмешаться в исполнение грандиозного плана?

Единственное, что не давало Ии Ато покоя — это вопрос. Куда девался камень? Ведь он собственными глазами видел его. Тот, вылетев при падении Атати из оправы жезла, упал в кучу соломы. Совершенно точно. Но солому сожгли на месте, а камня среди золы и пепла не оказалось. Неужели мираж? Или неукротимое своеволие смарагда? Плохо.

Не столь печальный факт исчезновения Инкарнатора — а это был, несомненно, он, повелитель душ — беспокоил жреца, сколько ужасные события, которые обязательно последуют. Они могут произойти в любую минуту. Белый лев… Тот, что явился в пустыне покойному фараону и его несчастной дочери, и благодаря которому оба сейчас в царстве мертвых, ни кто иной как Ал Ишера. Воплощенное зло.

Истинной целью инклюзора Ато было возвращение Инкарнатора в Обитель. Устроить это оказалось невероятно сложным. Камень не то что искусно прятался. Он играл. Причем, свою игру. Потому и за века, проведенные на Земле, старец видел его лишь дважды. И во второй раз — совсем недавно.

О, Великое Солнце, похоже, ты недооценило его способности и здорово ошиблось, решив, что зло можно победить с помощью зла же. Отчего ты не испросило мнения Творца? Твой Ал Ишера оказался чудовищем. Вооруженный Инкарнатором он воистину непобедим. Что делать?

Из-за руля старенького «жука», скатившегося по скользкой дороге в кювет, выбралась волоокая красотка. Достала из сумочки пудреницу и посмотрелась в зеркальце. Черт! Губу разбила. А так все хорошо начиналось.

До Буэнос-Айреса всего три мили… Целых три мили! На каблуках. Черт! Черт! Черт! И ни одной попутки. Да что ж это такое-то? Или… Кто-то едет? Только б мужик. Помоги, Господи!

Пэрта одернула юбчонку, смахнула с губы салфеткой капельку крови и вышла на обочину. Подняла руку. Черный «бьюик» затормозил так резко, что чуть не воткнулся бедолаге «жучку» в задний бампер.

Мужик. Слава Богу.

— Сеньорита, вас подвезти?

— Не задавайте дурацких вопросов, — усмехнулась девушка. — Просто пригласите даму…

— О, прошу прощения, сеньорита, — смутился джентльмен.

Он выскочил из-за руля, открыл перед Пэртой пассажирскую дверь.

— Пожалуйста!

— Спасибо.

Пэрта упрашивать себя не заставила.

Может, напрячь этого придурка и машину вытянуть на шоссе? Да на кой она мне теперь? Рухлядь. Я стала богатой. Такой богатой, что сама Святая Анжелика улыбается с небес. Радость ты моя…

У девушки аж дух перехватило от накатившей на нее волны счастья.

Антонио говорил, будто этот камень — изумруд, — что она свистнула у старика, потянет миллионов на двадцать долларов. Врал, наверное. Но меньше, чем за миллион все равно его продавать не стоит. Изумруд в четверть фунта весом! Нет, вы такой когда-нибудь видели? Интересно, сколько это в каратах? Ты прелесть, Пэрта.

Интересно, откуда этому прохвосту стало известно о камне?

Нанявшись прислугой к Морто полтора года назад, Пэрта впервые увидела изумруд лишь сегодняшним утром. И то, потому что в кармане широких брюк старика протерлась дыра. Урод старый. Денег куры не клюют, а он одевается, как нищий. Ну, да ладно. Повезло. А ведь хотела уже увольняться. Дура нетерпеливая. Главное, чтобы старикан в погоню не пустился. Живьем в землю зароет, сволочь. Вон, Марию, прежнюю горничную за пару тиснутых банкнот изувечил. Глаз собственными руками выдавил, подлюка. Чтоб ты сдох, ублюдок. И желательно поскорее.

А он и сдох.

Парадоксально, но старик действительно умер. Откинул копыта сразу же, как только Камня коснулась чужая рука.

Пэрта этого, естественно, не знала. Думала, всего лишь очередной приступ. Сердчишко-то ни к черту. Даже хотела под шумок сонную артерию передавить. Но вовремя опомнилась. Воровка? Да. Но не убийца ж.

Единственное, Элизу жаль. Такая мелкая очаровашка, что хочется ее тискать и тискать. Как любимую куклу. А старый нацик — Эльза туда, Эльза сюда. Эльза! Так испоганить красивое имя… Элиза… Как не родная внучка, а девочка на побегушках.

К Элизе Пэрта и впрямь привязалась. Такая одинокая… Жалко кроху. Но что поделаешь, не век же в няньках ходить? Пора о своих задуматься. Да и слепить парочку ангелочков, как любит выражаться женишок.

Антонио, вместе с которым у Пэрты и созрел план похищения камня, был неплохо осведомлен о прошлом старика. Девушка, конечно, россказням самовлюбленного болвана верила не особо, но интуиция ей подсказывала, что доля правда в них есть. По большому счету, ей было плевать, является ли старик потомком европейских королей или бывшим нацистом. Главное, у Морто много денег. И деньги эти не на банковских счетах, а в большом сейфе. В особняке на побережье.

Однако ни пачек банкнот, ни золотых слитков воровка так и не нашла. Как и самого сейфа. Зато увидела нечто такое, что полностью захватило ее воображение.

Самая большая комната виллы — кабинет Морто — была сплошь отделана янтарем. То ли у старого Бартоломео съехала на России крыша — решил под старость лет поиграть в царя, то ли это была настоящая Янтарная комната, некогда принадлежавшая русским императорам и пропавшая из-под Ленинграда во время второй мировой, но зрелище впечатляло. Можно было бы сообщить в полицию. Или в русское посольство. Или куда там еще? Да только скажут — спасибо, премного благодарны. И все. Какое с них срежешь вознаграждение? Ну, тыщенку, другую. И? Этого мало.

Но если есть у старика средства на такие недешевые игрушки, значить надо искать получше. Не таскает же он их в карманах?

Оказывается, таскает. Таскал… Дурак!

Господи, какой камень! От него ж глаз не отвести. Как его продавать? Вот еще вопрос, да? Распилить? Потеряет в цене. Совсем не хотелось бы. Впрочем, есть Антонио. У него в свою очередь есть связи…

И все-таки интересно, откуда женишок про него разузнал? Про изумруд. Точно отец говорил — этот прощелыга в любую дырочку без мыла влезет. Или…

Хм… А стоит ли к нему возвращаться? Что я, дура — делиться?

Дружба, конечно, дружбой. И любовь любовью. Но денежки-то врозь.

Можно перетерпеть любовь? Можно.

Нужно…

— Сеньорита, вас где высадить?

Мужик оказался молчаливым. Поглядывал масляным глазом в зеркальце заднего вида. Все больше на грудь. Но разговор не заводил. И эта реплика из его уст заставила Пэрту если не вздрогнуть, то очнуться.

— Я б мартини выпила, — многозначительно улыбнувшись, ответила девушка. — Если у вас дома есть мартини…

— К сожалению, кроме мартини у меня дома есть жена, — вздохнул мужик.

— Жаль, — вполне искренне ответила Пэрта. — Тогда отвезите меня на вокзал.

— Вы от кого-то бежите?

— Да. От ревнивого мужа. Отвезете?

— Конечно…

Это точно. Главное теперь — скрыться. Сделать липовые документы. И пластику — поменять внешность. Но вопрос в наличке. А для его решения нужно продать камень. Хм… Как? Кому? В Аргентине даже пытаться не стоит. У старика тут влиятельных друзей, что звезд в ясном небе. Надо рвать когти из этой проклятой страны. Простите, папа с мамой. Прости, милый Антонио. Прости, очаровательная Элиза…

Стоп! Элиза-то тут при чем?

Элиза… Несмотря ни на что, мысли о девочке не покидали голову Пэрты.

А вдруг старик откинул копыта, и Элиза осталась в доме совсем одна?

И что? Ничего. Ничего? Как это — ничего? Ребенок, совсем кроха… Ее ж в приют отдадут. Вот, зараза! Черт. Черт! Черт!!! Нехорошо получилось. Нет, старикашку-то ни капельки не жалко…

Пэрта вышла возле вокзала, но ни к кассам, ни на платформы не пошла. Решила переночевать в гостинице и спокойно обдумать план дальнейших действий. Главное, есть камень. А внешность поменять — парик, яркая косметика, пара-тройка отвлекающих маневров… На первое время сойдет. Да и путь к отступлению пока есть. Предусмотрительно. Уезжая с виллы Морто, она в холле на зеркале оставила записку, что отправилась в город повидаться с женихом. Вернется завтра. А что? Законный выходной. Тем более, не первый. Старик относился с пониманием. Девчонка молодая, красивая, кровь горячая. На побережье разве порезвишься? Сам когда-то куролесил. Правда, давным-давно. Но было ж…

Гостиницу выбрала дешевую, но чистенькую. Не из разряда «выгребных ям», где обитают отбросы общества. В номере оказался и душ, и телефон, и телевизор, и даже мини-бар. Правда, пустой. Жаль. Бокал вина сейчас оказался бы кстати. Но вниз спускаться желания нет. Лучше лечь спать, а уж утром, на свежую голову…

Отрубилась сразу, как только запрыгнула под одеяло. Снов не видела…

Проснувшись, приняла контрастный душ. Потом, дождавшись заказанного в номер завтрака, уселась перед телевизором. Антонио частенько повторял: «Надо всегда быть в курсе происходящего. Информация — главное оружие вора». Пэрта эту заповедь помнила прекрасно. Вот и сейчас, прежде чем отправляться на вокзал, решила посмотреть выпуск новостей. Вдруг старик пришел в себя? И о похищении камня сообщил в полицию? Тогда придется залечь на дно.

Но диктор вещал о каких-то встречах на высшем уровне, об упавшем в Андах самолете и новой волне антирасистских выступлений в ЮАР. Аргентинские футболисты выиграли у колумбийцев, погода вновь жаркая, осадков не ожидается… И тому подобная ерунда.

Пэрта уже допивала кофе и собиралась одеваться, когда на экране появилась фотография старика в траурной рамке. Монотонный женский голос начал читать некролог: «На восемьдесят первом году жизни в своем загородном доме скончался от сердечной недостаточности Бартоломео Морто…»

Девушка ушам не верила. Скончался от сердечной недостаточности? Коль правда, это круто. Однако дикторша уже перечисляла заслуги старика, последней из которых, самой незаметной, и в то же время единственно достойной внимания, оказалось воспитание внучки, родители которой — Марта и Педро Ормано — погибли пять лет назад в автомобильной катастрофе, путешествуя по Европе.

Черт! Бедная Элиза…

Ну, что ты будешь делать?!

Пэрта облачилась в легкий сарафан, сложила сумку и, буквально выбежав из гостиницы, тут же наняла такси. Господи, только б девчонку не отдали в приют! Непременно надо успеть.

И она успела. Девочка стояла возле большого белого автомобиля. Тихонько плакала. И говорила всем взрослым, которых собралось здесь немало, что в приют не поедет. Нет, там не будет лучше! Скоро вернется Анжелика, которая обязательно увезет ее к себе. Почему я так думаю? Потому, что Анжелика мне нужна. И я ей нужна. Этого мало?

Детская логика повергла в шок даже самых бессердечных. Все чего-то ждали. Чего-то? Точнее, кого-то. Ее. Анжелику…

— Пропустите меня, — говорила Пэрта, расталкивая людей локтями.

Где же она? Где? Вот.

— Господи, девочка моя… Я никогда — слышишь? Никогда не позволю отдать тебя в приют. Господа, кто может помочь с удочерением?

— Сеньорита, кто вы такая? — из-за спины послышался голос.

Пэрта обернулась. На нее смотрели серые и холодные глаза чиновника.

— Я — Анжелика. Кузина Элизы Ормано. Последние пару лет жила здесь, у деда. К сожалению, документов так и не выправила — сгорели во время пожара, после которого я и…

Пэрта несла какую-то ерунду, но маленькая Элиза утвердительно кивала. И в эту ерунду все верили. Или делали вид, что верят. Какая разница?

— Понимаете, какой казус… — продолжал черноглазый. — Если вы не можете представить документов, то не сможете вступить в наследство. Тут прибыли ваши родственники из Парагвая, из Германии…

— Простите, лично не знакома. Вопрос в другом: девочку-то я взять могу? Вот и славно…

Не услышав ответа, Пэрта подхватила Элизу на руки и быстрым шагом пошла к дожидавшемуся ее такси.

Через десять минут о них никто и не вспоминал. Начался дележ наследства…

Но вот что странно — куда-то исчезло тело покойного. Пропала и янтарная облицовка кабинета, о которой рассказывал адвокатам и журналистам сосед Бартоломео Морто. Такой же противный старикашка. Тоже из эмигрантов…

— Анжелика, ну где ты пропадала?

От родителей Пэрта получила имя Анжелика. Анжелика ла Поэрта.

Пэрта — прозвище, оставшееся со школьных времен, данное юной обольстительнице романтично-поэтичными ухажерами. Оно нравилась девушке больше имени. Но Элиза решительно не хотела ее так называть.

Они сидели в том же гостиничном номере, который пару часов назад покинула Пэрта, отправляясь за город. Странно, но портье не задал по поводу несовершеннолетней гостьи ни одного вопроса. И документов не попросил.

— Ты что, милая, читать разучилась? Я ж оставила записку.

— Анжелика, я прочитала записку. Но знаю, что ты не собиралась возвращаться.

— С чего бы это такие знания?

— Просто ты никогда не оставляла записок. Скажи, это… ты убила деда?

У Пэрты потемнело в глазах. Неужели, девочка все видела? Господи, да этого просто не может быть! Когда горничная выходила из дома, Элиза была на качелях у дальнего края лужайки. Она бы просто не успела так далеко отбежать. И потом, зачем? Инстинкт самосохранения? У ребенка? Почему она, в таком случае, отказалась ехать в приют?

— Элиза, ерунды не говори. Разве я похожа на убийцу? И потом, если б я действительно убила твоего деда, неужели я вернулась бы за тобой? Ты об этом подумала? У него случился сердечный приступ. Такое и раньше бывало. Не знала?

Пэрта пристально посмотрела девчонке в глаза. Та не отвернулась.

— Прости меня, Анжелика, — сказала Элиза и ласково погладила девушку по руке. — Я верю тебе. Дед умер сам… лишившись камня. Он ведь у тебя?

— Что? — уж не ослышалась ли она. — Камень?

— Да, — кивнула Элиза. — Большой зеленый камень. Изумруд. Дед без него жить не мог, сам мне говорил. Полиция камень не нашла… Впрочем, и не искала.

— Слушай, дорогуша, не морочь мне голову, а? — усмехнулась Пэрта. — Из дома пропала драгоценная облицовка целой комнаты, а ты говоришь о каком-то изумруде.

Нет, про кражу камня следует помалкивать. Даже ребенок не должен о ней знать.

— Комната не пропала, — улыбнулась Элиза. — Она просто спряталась от посторонних глаз.

— Ну ты, детка, и сказочница, — произнесла Пэрта и прижала девочку к себе. — С тобой все в порядке? Может, покажемся доктору? Я понимаю, такое потрясение…

— Я в порядке, — сказала Элиза и, отстранившись от девушки, взглянула ей в глаза. — И я говорю правду. Просто поверь. Комната осталась на месте. Но я сделала так, чтобы ее никто не увидел. Ты когда-нибудь слышала о массовом гипнозе?

— Элиза! — теперь Пэрта удивилась не на шутку. — Ты вообще о чем? Сколько тебе лет, милая моя?

— Больше, чем ты можешь себе представить, — сейчас усмехнулась девчонка. Очень по-взрослому. — Закрой глаза, чтобы мой вид не мешал нашему разговору. Я давно заметила, что люди считают детей неспособными логично мылить.

Боже… Неужели это не сон? Элиза? Маленькая Элиза говорит такие вещи? Нет, надо срочно отвезти девочку психиатру. Ребенок помешался от горя. И, да. Глаза закрывать — это уж слишком.

Но веки вопреки желанию сомкнулись. И все тело как-то обмякло. Но слух не пропал. Пэрта все понимала, но как та собака, ответить не могла. Какой ужас…

— Не бойся, Анжелика. Я не стану причинять тебе вреда. Просто послушай меня. И если ты после моего рассказа захочешь уйти, я не стану тебя удерживать. Уходи… Но знай, что мне действительно нужна помощь. Твоя помощь… Без тебя я просто не справлюсь… И потом, я действительно к тебе привязалась. Сильно-сильно… У меня никогда не было мамы, а так хотелось. Явившись на Землю не по своей воле, не по своей воле я ее и покину. Впрочем, этим я нисколько не отличаюсь от других людей. Ведь все вы рождаетесь и умираете против собственного желания. Но я сейчас о другом. Бартоломео Морто, у которого ты работала, никогда не был моим дедом. Точнее, дедом-то он был, но не мне, а настоящей Элизе, что погибла с родителями пять лет назад. Именно тогда Обитель инкарнировала меня в ее тело. Я — инклюзор. И старик был инклюзором. Таким же, как я. Тебе интересно, что за Обитель такая и кто есть инклюзоры? Что ж, времени у нас полно, поэтому начну по порядку…

Пэрта на секунду почувствовала свое тело. Но только на секунду. Успев приоткрыть глаза, в которых отразились смешанные в коктейль страх с любопытством, она вновь провалилась во тьму. Тоненький голосок Элизы доносился словно издали. И говорил он совершенно недетские вещи…

Очень-очень давно, — а когда, не скажет ни одна рукопись, потому что их еще не существовало, как и самих людей на планете Земля, — во эту Вселенную начал проникать некто. Позже мы стали звать его Творцом. Но тогда, естественно, никого вокруг не было, а в полном одиночестве нужно ли имя? Но это, в общем-то, не важно.

Так вот, поначалу Творец решил построить нечто похожее на те места, откуда являлся он сам. Однако, увы. Ничего у него не получалось. То ли не знал, с чего начать, то ли на пути возникали непреодолимые препятствия, то ли он и вправду возникал из небытия и элементарно, как говорят ныне люди, не мог найти образца.

Но одно он знал точно — без подмастерьев, помощников ему не обойтись. Отыскав на краю Вселенной небольшой мир, Творец не без удивления наткнулся там на разумную субстанцию. Одна беда — нестабильную. Потому и на подбор вяжущих материалов, эксперименты и прочее, прочее, прочее ушла куча времени. Много больше, чем потом на сотворение планетных аборигенов. Зато результат того стоил. Помощники — а их вышло совсем мало, несколько сотен — получились удачными. Дух их оказался не только бессмертным, но и саморазвивающимся. А также способным на самые неожиданные воплощения. Творец, видя такие способности, назвал подмастерьев инклюзорами. Может, в шутку, может, всерьез. Не в этом суть. Главное, теперь сил на сотворение любого Мира должно было хватить. И накопленных знаний тоже.

Первые инклюзоры действительно были бессмертны, но они многие века спустя, когда Миры был построены, покинули Творца. Должно быть, нашли себе иные Вселенные, в которых принялись за возведение своих миров. Стали новыми Творцами. Мы же, их потомки, с каждым поколением деградируем. Нет, знаний и опыта, переданных нам по наследству от предков, хватает с лихвой. Вот только сроки жизней наших воплощений теперь ограничены. Регламентированы Творцом. Понятно, он хочет держать нас при себе, потому что каждую потерю остро переживает. Ну, да ладно. Одиночество ему пока не грозит.

И все же большинство инклюзоров живет в пределах населенных Творцом Миров. Кроме Земли есть еще несколько. Мы вас не то что контролируем, просто жизнь как процесс намного сложнее, нежели объясняют ваши науки. И порой планетным обитателям бывает невозможно справиться с некоторыми явлениями. Вот тогда и начинаем действовать мы. Почему? Потому что инклюзоры умеют творение ли, деяние — не важно — заключать одно в другое. Например, металл в воздух, мысли в воду, жизнь в смерть. На планетах мы вынуждены обитать в облике аборигенов. Здесь, на Земле, берем человеческие или, в крайнем случае, звериные тела, потому что они наиболее мобильны. И относительно разумны. Но главное, инклюзор всегда чует приближение зла. И его, как любое другое деяние, он может заключить. В камень.

Есть одна тонкость. Творец, создав инклюзоров, наделил их языком, сила слов которого намного больше, нежели сила слова коренного жителя любой планеты. Будто бы все, что мы ни скажем, действует подобно заклинанию. И зерно истины в этом есть.

С некоторых пор на Земле начались беды.

Никто не знает, откуда людям стал известен язык Творца. Вполне возможно, что кто-то совершенно случайно произнес неведомое ему слово. И ему ответили. Может, некто из наших, побывав у вас, обмолвился. С тех пор и пошло. Просьбы, мольбы, даже приказы. А мы устроены так, что не услышать и, тем более, не выполнить того, что велено нам на высшем языке, не имеем права…

Из открытой горницы раздавался свистящий храп удивительного человека, появившегося сегодня в полдень в сопровождении чудного зверя. Со второго этажа слышался скрип пружинного матраца — еще одной заграничной новинки, появившейся в России уже после восшествия на престол Елизаветы Петровны, — сон Варфоломея Варфоломеевича, видно, был не таким уж безмятежным.

Дверь в дом распахнута. Пахнет свежестью. Послегрозовым озоном.

Тиша сидел на не подсохших еще досках крыльца и не без удовольствия попивал из ковша мелкими глотками ядреный квас. Хорошо! Ночное небо, очистившись от туч, сверкало, словно поношенная императорская мантия, которую холоп однажды видел в малой кладовке Летнего Дворца… Нет, мантия все ж поярче.

Тихон мечтал. Да, добрый человек Ахрамей Ахрамеич. Вольную решил дать, жалованием облагодетельствовать. Жалованьем! И правда, семью завести, что ли? Ольга-то со слободки хороша. Не толстая из красного дому. Другая. Та, что портянки ткет. Такие глазищи, что глянешь в них и тут же утопнешь. Был бы ты, говорит, Тиша, вольным служащим, пошла б за тебя без иной мысли. А холоп? Премного извините… Извиним, так и быть. Коль господин обер-архитектор по пьяной лавочке лишнего не болтал.

От этаких мыслей аж башка закружилась. Дивные спектакли перед глазами стояли — за неделю не налюбуешься.

Квас пробирал крепостью до самой хребтины. Ух! Но и в брюхе что-то нехорошо урчало. Сбегать что ль до кустиков? Пока не поздно?

Оставив опорожненный ковшик на ступеньке, холоп вскочил на ноги и вприпрыжку понесся к ближайшему пролеску. С полста саженей, не больше. Едва добежав до опушки, Тихон спрятался в зарослях и спустил портки. Присел. Смотрел, однако ж, на дом — дверь-то открытой оставил. Вдруг лихой человек забредет?

Но никто не забрел. Наоборот. Не прошло минуты, вышел из дверей диковинный бирюк. Лишерка. Ба! О нем уж и думать забыли, а он — на. Тут как тут. В лунном сиянии глаза и шерсть светились. Шкура отливала начищенным мелом серебром.

Зверь неспешной и бесшумной походкой направился прямо в Тишкину сторону. Вот, диавол! Кабы не откусил чего по недомыслию. Тогда воли и даром не нать.

Однако волк по всей видимости нападать не собирался. Потоптавшись чуток на опушке, зверь уставился на шевелящиеся кустики. Заметил-таки, зубоскал окаянный.

Выйтить что ль? Али обождать? Ну, чего тебе?

Лишерка молчал. Понятное дело, зверь. Но что-то в Тишиной черепушке будто щелкнуло. Неведомый голос сказал: «Хватит рассиживаться. Выходи давай и ступай за мною». Еще чего! Тоже, понимаешь, барин — расприказывался!

Но чужая воля оказалась сильнее. И Тихон ей подчинился…

Шли долго, с четверть часа. И не по тропке. Пробирались сквозь колючие заросли. Пока за редеющими деревьями не показалось открытое место. Выбравшись на полянку — помнится, холоп всю рощу исходил вдоль и поперек, малинник искал, а ее не видал, — бирюк встал, как вкопанный. Потом повернул голову и кивком позвал остолбеневшего от изумления парня. Мол, не пужайся. Ближе иди.

Что оставалось делать?

Прямо перед местом, где остановился зверь, Тихон увидел такое, что аж мороз по коже прошел. В центре поляны зияла дыра шириною в пару аршин. Из норы торчала на полсажени тонкая, отсвечивающая под луной пурпурными бликами, приставная лесенка. Должно быть, медная. Или ржавая. Но не пещера с лестницей напугали холопа. Из-под земли вырывался яркий луч кровавого света. Он не терялся среди высокой травы, не бил в небо, а струился аккурат Лишерке в зенки, отчего те засверкали адовым пламенем. Жуть.

— Эй, ты чего это? — пробормотал холоп в ужасе.

Он хотел было развернуться и бежать, бежать, бежать. Да только ноги словно вросли в землю. Холоп стоял на самом краю норы, и руки помимо воли тянулись к полозьям лесенки. Волк не шевелился. Окаменел, черт белый. Под взглядом зверя ноги холопа сдвинулись, но понесли не прочь, а — одна за другой — ступили на первую планочку. Сперва левая, затем правая. Левая-правая, левая-правая, левая-правая…

В Тишиной голове эхом отдавались собственные шаги, наполнявшие металлическим гулом окружающее пространство, казалось, бездонное, пронизанное алыми и пурпурными лучами, что шли со всех сторон.

«Господи, спаси и сохрани раба твово грешнава, холопа Тихона, не дай помереть лютой смертию…»

Молитва остановиться не помогла. Ноги не желали подчиняться воле и продолжали нести непослушное тело вниз. Левой-правой, левой-правой, левой-правой…

«Помилуй раба свово Тихона…»

Левой-правой, левой-правой…

«…не дай помереть смертию лютою. Матушка Пресвятая Богородица…»

Левой…

Хлоп.

Твердь? Да. Ступени закончились. Этот безумный спуск показался Тихону другой стороной вечности. Однако страха больше не было. Пропал.

Посередь широченной сводчатой залы, каких нет и во дворце, в свете тысяч пурпурных, желтых, алых и изумрудных огоньков, заботливо вкрапленных неведомой рукой прямо в отделанные черным гладким камнем стены, виднелось возвышение, напоминающее церковный алтарь. На нем, прямо на голом полу, восседала удивительной красы девица, завернутая в тонкую белую материю. В блестящую. Должно быть, кяхтинского шелку. Одежа эта вовсе не скрывала, наоборот, подчеркивала удивительно ладное и гибкое тело.

— Ну, здравствуй, Тихон. Приветствую тебя, Мужик, — произнесло сладострастным голосом дивное существо. Ведь так ты отныне зваться собираешься? Ведомо мне многое. И что зло привело тебя ко мне, и что страх лишь подгонял. Славно это. И не беда вовсе. Али Шер отныне мне не ровня. Коль ты пошел за ним по его воле, значит судьба у тебя иная, нежели жить в слободке да миловаться с женкою под лоскутным одеялом. Оно к лучшему.

Тихон тряхнул головой, чтоб сбросить наваждение. Не сбросил. Только краски ярче заиграли. А девица так повела глазами, что…

Что она там по одеяла и зло? Какой такой Али Шер? Какой страх? Нет ничего страшного. Совсем в противоположную сторону.

Тиша улыбнулся.

«Здрасьте, — будто бы сказал он и глупо улыбнулся. — Простите, барыня, но балакаете вы красиво, да только мало ясно. Мы ж люди простые, из холопов…»

— Али Шер и есть зло, — улыбнулась в ответ девица. — Белый волк, что с Мартыновым прибыл. Помнишь еще?

«Как не помнить? Чудное отродье. Вон, и лезть сюда, к вам в нору меня заставил. Нет, я не против нашего знакомства, но по-человечески нельзя? Глазищи кровью налил, клыки выставил… Отстегать бы вожжами…»

— Да не злись ты. Успокойся, — певучим голосом откликнулась барышня. — Он же к счастью тебя привел, Тишенька! Ты благодарить его должен, а не гневаться. А вожжами его тебе не с руки. Слаб ты, человече, противу Али Шера.

Только теперь Тихон понял, что не произнес ни слова, но на все вопросы получал ответы. Чудно, ей Богу.

— Милая барышня, а ты сама-то кто будешь? С какого роду-фамилии? Что-то раньше я тебя не встречал. Уж не ведьма?

— Нет, Мужик, не ведьма. А из роду-фамилии я тебе все одно неведомой. К чему пустые слова? Звать меня можешь хоть Мортой, хоть Мартой, хоть Лизаветой Петровною. Как тебе удобнее? Много мне имен, да знать тебе их надобности никакой.

Сказала так и рассмеялась. Звонко, весело. А эхо подхватило. Словно тысячи колокольчиков ветром качнуло.

Несмотря на все свои загадки, Марта-Морта была чудо как хороша. Эх, ну что за девица!

— Нравлюсь? — негромко спросила барышня, и колокольчики враз смолкли. — Ну, так не стой там, как столп вавилонский. Иди сюда и возьми меня… Смелее же!

Тихоном овладело такое жгучее желание, что сопротивляться ему не было никакой возможности. Срывая на ходу рубаху, он чуть не бегом припустил к Марте. Кровь вскипала, все тело напряглось, словно лебедочный трос, коим в прошлом годе поднимали колокол на Смольный Храм. Ничего в жизни более не хотел теперь Тиша. Только овладеть чаровницей — грубо и ласково, изо всех сил своих и нежно — и быть всю оставшуюся жизнь, пусть осталось ее на час, только с нею. Видеть ее, трогать всю, целовать шею, ноги, очи, губы. И любить, любить, любить…

Марта скинула с себя невесомую материю. Та в миг обратилась пушистой периной размером с царскую постель, и легонько соскользнула по воздуху в самый центр алтаря. Разбухшие от нетерпеливого желания губы Тихона слились с губами дивы, и зала вдруг наполнилась настоящей, теплой — нет, горячей! — новой яркой жизнью. Свет засиял тысячью солнц, откуда-то из глубины залы полились звуки незнакомой мелодии. Мертвое подземелье словно возликовало — отовсюду неслись голоса, пахло пряными яствами и терпкими южными винами.

Часы летели минутами, а Тихон все не мог остановиться. Он покрывал тело Марты поцелуями, входил в нее нежно, затем страстно и жестоко, затем… Живой клубок, словно свитый из обнаженных тел невидимой рукой гениального мастера, являлся мечтам то причудливыми корнями деревьев, то изумительными и ожившими вдруг греческими статуями. Страсть, разгоревшаяся в душах, терзала тела бесконечной любовью. Прекрасной любовью…

Вдруг музыка стихла. И сразу же объятия ослабли, а мокрый от пота причудливый клубок тел распался на две половинки — мужскую и женскую. Тихон никогда не был о себе как о любовнике высокого мнения, но сейчас его душа пела. Он чувствовал себя красивым и умным, желанным и любимым.

Парень сел на перине. Марта лежала на спине с закрытыми глазами. Боже, как она прекрасна… Нет, это вовсе не земная красота. Таких женщин ни в Петербурге, ни в окрестностях нет. Да и в Москве, должно быть, тоже. Кожа белая, как снег, даже не покраснела от любовных утех и походила на тот самый шелк, в который прелестница была недавно завернута. Тот, что немыслимым образом превратился в сказочное ложе. А волосы! Густые, черные, как ночное беззвездное небо. И как благоухают! Персидские духи в сравнении с этими ароматами… Нет, даже сравнивать нет желания. Ее пальцы…

Додумать о пальцах Тиша не успел. Прервали.

Возле ложа возник из ниоткуда смешной карлик в красной хламидке с двумя серебряными кубками в пухлых безволосых ручонках.

— Тихон и Морта, объявляю вас мужем и женой! Испейте эти чаши до дна, чтобы быть в горе и радости, во зле оном и зле ином! Прошу!

Он протянул подношение обнаженным, усевшимся на перине, и учтиво поклонился. Тиша с прелестницей приняли кубки, и тут же со всех сторон зазвучали громкие голоса, слившиеся вскоре в клич:

— Бру-дер-шафт! Бру-дер-шафт! Бру-дер-шафт!!!

Марта, не выпуская чаши, своей рукой проникла под согнутую в локте руку Тихона, и их губы слились сначала с холодным серебром, а затем меж собою. В Тишиных ушах шумел морской прибой, его нос вдыхал все лучшие запахи мира…

Марта… Марта… Теперь мы с тобою навсегда. Милая моя Марта. Никто мне более не нужон. Только ты, ты, ты…

Долгий страстный поцелуй, сопровождавшийся оглушительной овацией, кончился. Стало нечем дышать. Бывшему — или еще настоящему? — холопу не было ни капельки стыдно, что он сидит вот так абсолютно голый и целуется на глазах у сотен взирающих на него людей. Тихон даже не заметил, откуда они явились, но не задумывался над этим. Не хотелось. Зачем? Значит, так надо. И все. Почему он должен стесняться, если Марта ведет себя естественно?

Нет, таким счастливым он не чувствовал себя никогда…

А вокруг разворачивалось замечательное и торжественное зрелище. Гости, находившиеся в черной зале, были одеты в одни лишь разноцветные накидки. И у всех, кроме него и Марты, на головах покоились тонкие серебряные обручи с вкрапленными в них зелеными самоцветами.

Вновь выскочивший невесть откуда толстый карлик водрузил на голову Тихона такую же корону и торжественным дискантом прокричал:

— А теперь… праздник! Примите приглашение от Тио, обрученного навечно со злом!

Тихон с откровенным любопытством глазел по сторонам, ожидая выхода устроителя бала. Но все смотрели только на него самого. Словно чего-то ожидали.

— Милый, они ждут от тебя знака к началу празднества. Махни им рукой.

Тихон вопросительно взглянул на Марту, но отмашку дал. Вялую и невыразительную. Ленивую.

Впрочем, этого хватило.

Что тут началось! Все — и мужчины, и женщины сбросили с себя сверкающие плащи и остались обнаженными. Лишь в сияющих изумрудами венцах. Звуки музыки, стихшие на время «брудершафта», грянули снова и разорвали силой своих волн пространство. И барабанные перепонки. Только сейчас Тихон заметил, что у расположенных вдоль стен колонн, что держали высокий сферический свод, стоят обнаженные мускулистые арапы с зажатыми в ручищах диковинными приспособлениями, похожими на меха кузнечных горнов. Из них и льется мелодия.

Странные музыканты. Точно паровые механизмы на шестеренках. Работают в такт — все движения отлажены и синхронны. Меняется лишь темп накачки мехов.

А приглашенные, которые, как и арапы, также удивительно похожие друг на друга, но белокожие, с безумно-радостными и сладострастными лицами отдавались дикому пороку.

— Видишь? Теперь ты их хозяин! Люба тебе власть? — чарующий голосок Марты звучал у самого уха. — Лишь вели им, они голыми руками растерзают друг дружку… О, мой повелитель!

Марта снова залилась звенящим смехом, заглушившим стоны толпы и музыку.

— Тио! Великий Тио! Ты — истинный хранитель Инкарнатора. Он выбрал тебя! Великая! Великая честь! Ибо тот, кто оберегает Инкарнатора, достоин самого лучшего… Например, меня! Ответь мне, люба я тебе?

— О, Марта… Да разве я мог мечтать о такой барышне? Все! Сделаю все, что велишь. Лишь скажи, лишь нашепчи мне, любовь моя…

Вместо шепота и слов Марта легко прикоснулась к шее любовника. Нет, теперь уже мужа. А потом тонкие пальцы схватили соски — но не больно — и сочные губы прекраснейшей из женщин скользнули вниз по телу задрожавшего от удовольствия Тихона. Тело парня всколыхнулось, напряглось, словно пружина. Налившиеся чудовищной силой руки подняли диву над головой и подбросили ее к самому своду. Затем ноги, оторвавшись в прыжке от пола, понесли вверх его самого…

Они слились в воздухе и теперь медленно, словно перышки, и так же легко опускались обратно, где на месте бывшей еще несколько мгновений назад пуховой перины, серебрился чистейшего белого мрамора бассейн, наполненный до краев прозрачной ключевой водой. И ледяная влага отдавала им, дарила новые ощущения. Какое блаженство…

— Милый мой Тио. Пойдем… Теперь тебя ждет наивысшее наслаждение…

Они выбрались из чаши и встали на самом краю алтаря.

— Смотри же! Внимай!

Опять возник знакомый карла. Только сейчас, как и все, голышом. Смешной. На тельце ни единого волоска, словно ребенок. Прям купидончик. Весь в складочках. И ручки, и ножки. И животик кругленький. Удивительно.

— Не удивляйся, Тио. Он наивен, как все изначальное. Он добр ко всем, кто его постиг.

— Кто он, Марта? Твой шут?

— Да… Люди зовут его Первородным Грехом. Потому он так мил, не правда ли? Сейчас он поднесет тебе чашу с лучшим вином на Земле, а ты вручи ему это, — сказала Морта и протянула Тихону легкий и острый кривой меч. — Осушишь чашу до дна, брось ее в толпу и смотри. Только не отрывай глаз. Иначе все плохо кончится. Для тебя плохо…

А толстяк уже протягивал повелителю огромный кубок.

— Чего же ты ждешь, Тио? Пей!

— До-пос-лед-ней-кап-ли! — скандировало многоголосым хором окружение. — Пей-до-дна-до-дна-до-днааа…

Он прильнул к краю кубка. Странно. Лучшее вино, а вкус… Слегка горьковатый, необычный, но… С каждым глотком напиток становился все приятнее и приятнее. Тихон был бы и рад оторваться, да не мог. Настолько сильно хотелось еще, и еще, и еще… И только когда последняя капля пробежала со дна по гладкой стенке сосуда, кубок оторвался от губ. Рука пошла в сторону, сделала мах и отбросила ненужную более чашу в самую гущу гостей.

Раздались овации. И снова грянула музыка. Только теперь другая. Грозная и одновременно лихая. Как воинский марш.

А рядом творилось что-то страшное. Кошмарный спектакль. Толстячок — Первородный Грех — теперь уже не казался милым и безобидным. С личиком, обезображенным гримасой ярости, он поочередно выдернул из толпы десятка три молодых людей — юношей и девушек — подвел их к бассейну. Потом, не давая никому опомниться, запрыгал, словно мяч, снося кривым мечом головы. Те отскакивали прямо к ногам «Великого Тио», тела принесенных в жертву падали на колени, и из их разверзнувшихся артерий в бассейн лилась кипящая алая кровь. Хлестала шумными клокочущими потоками…

Колокольчики звенели — смеялась Марта. А гости хлопали в ладоши и улыбались. Улыбались и хлопали…

Внутри у Тихона все опустилось. Он почувствовал резко накативший на него приступ отвращения. До тошноты. Хотелось закрыть глаза и бежать. Да! Именно так, с опущенными веками! Но как? Куда? Где выход?

— Тио, я велела тебе выпить все! Все до последней капли! Как посмел ты ослушаться зла? Инкарнатор тобою недоволен! Верните ему кубок! Эй, Первородный! Найди его и поднеси своему Повелителю! Он должен исполнить долг до конца!

Кровавый карлик отбросил ненужный более меч и смешно потрусил в толпу. Но тяжелая чаша сама вылетела ему навстречу, сбила с ног и, не потеряв направления, пронеслась над головами Морты и Тихона. Ухнула прямо в бассейн.

— Кто?! — оглушительно завопила Морта. — Кто посмел это сделать?!

В воздухе повисла звенящая тишина. Сама хозяйка теперь прелестницей не выглядела. Разъяренная фурия — тощая, жилистая, с редкими волосами и обвисшей грудью.

Тихона вырвало. Прямо на мертвые головы несчастных жертв.

Последнее, что он услышал, были слова Морты. Произнесенные грубо. И жестоко.

— И все равно ты обручен со злом. Можешь убираться. Все равно вернешься, прятаться тебе негде. Тебя выбрал Инкарнатор…

Когда он очнулся, то первое, что увидел — каменную стену. Но была та не черной, а солнечно-желтой. Все тело ныло, словно его накануне охаживали палками. Шея не гнулась.

Может, его и вправду избили? Диавольская Марта…

Приложив немыслимое усилие, Тихон приподнялся на локтях и огляделся. Обстановка показалась знакомой. Где? Где он ее видел?

Откуда-то издали раздались чеканные шаги. Приближающиеся. Сработал инстинкт самосохранения. Тихон перевернулся на живот, встал на колени и так, как мог быстро, пошел к тяжелой портьере. Укрылся за ней, вжавшись боком в холодную стену. Темно, тепло, пыльно. Не чихнуть бы. Плотная ткань не пропускала ни света, ни сквозняка. Выглянув сквозь тонкую щелочку наружу, Тиша заметил двоих офицеров, шагающих сквозь зальную галерею.

Вот оно где! В Летнем Дворце матушки-императрицы. В Янтарной комнате! Господи, помилуй, как же я попал-то сюда?

Но не об этом сейчас надо было думать. А о том, как скорее унести ноги. И незаметнее.

К черной лесенке пробраться? Пожалуй. Путь известен.

Тихон уже собрался подняться на ноги — по стеночке. Потянулся привычно к вороту, чтоб ослабить, оттянуть — чтоб дышать полегче. И только тут ощутил, что…

Да. Он был наг. От макушки до пят.

Боже милосердный, неужели все правда?

Да, началось. Нечто странное.

То есть, в любое другое время и в любом другом месте странным бы это вряд ли показалось. Но на вилле в оливковой роще такого безобразия еще не видели.

Во-первых, обитатели дома проснулись раньше «заведенного порядка» на целый час.

Во-вторых, завтраком даже и не пахло.

В-третьих, прямо под окнами какой-то белобрысый здоровяк под звуки громкой песни, исполняемой хриплым голосом на чужом языке, которая, впрочем, и слышалась из такой же трескучей магнитолы, пристроенной на краешке веранды, делал утреннюю разминку в одних лишь трусах. В спортивных.

От такого откровенного хамства обитатели дома успели здорово поотвыкнуть. И, тем не менее, не столько возмутились, сколь заинтересовались.

Минут через пять на улицу вышел младший хозяин. Паренек лет четырнадцати-пятнадцати. Он подошел к незнакомцу, встал напротив и, взглянув в глаза, спросил на английском с жутким акцентом:

— Who are you?

Здоровяк открыто улыбнулся и неожиданно просто ответил:

— А ху тебе надо? Сам-то ты ху?

Подросток, ничуть не смутившись, улыбнулся в ответ и… Теперь удивляться пришлось самому Стрелину. Потому что ответ он услышал на русском. Вполне приличном.

— Меня зовут Алишер. Я живу в этом доме с родителями. А ты из России, да?

— Во, дела! — присвистнул Шура и замер. — Ага, из России. Вы тоже из наших… бывших? Казахи? Узбеки? Такие имена вродь оттуда. Ошибаюсь?

— Ошибаешься, — продолжая улыбаться, отозвался паренек. — Вообще-то мы пуштуны, но местные нас принимают за арабов. Можешь Петера спросить. Или Анжелику. Хотя… они тоже не местные.

— А ты здорово говоришь по-русски, — сказал Стрелин, беря с травы полотенце. — У нас учился, Алишер Навои?

— Я не Навои, — ответил подросток. — Но его читал, знаю. В подлиннике. И в вашей стране я не был. Просто у меня способность к языкам. Практически любой могу выучить за месяц-другой. Вот и занимаюсь. Делать-то все равно нечего. Сейчас санскрит пытаюсь осилить.

Шура обернулся. Уставился на парня во все глаза.

— Санскрит? Елки зеленые! А сколько всего знаешь?

— Ну… — задумался Алишер. Видимо считал в уме. — Четырнадцать. Пока.

— Ого! А говоришь, делать нечего. Вали отсюда, парень! Да с такими способностями тебе все пути открыты. Мотайся по свету, мир смотри, бабки заколачивай.

— Как это — заколачивать бабки? — не понял Алишер.

— Прости, сленг. Это значит — зарабатывай деньги, — весело объяснил Стрелин. Нет, мне бы так… Чего не уедешь-то отсюда? Стариков жаль?

— Каких стариков? — вновь изумился паренек.

— В смысле, предков… Родителей. Прости.

— Ничего страшного, — ответил Алишер. — Про сленг я почему-то раньше не думал. А ведь большинство людей говорит именно на нем. Спасибо за интересную идею…

— Александр. Можно — Саша. Или Шура, — представился Стрелин и протянул новому знакомцу руку.

— Очень приятно, Шура, — пожав ее, ответил Алишер.

— Слушай, дружище, я пойду сполоснусь, а потом, если захочешь, еще поболтаем… Поговорим. Райт?

— Хорошо.

Стрелин, забросив полотенце на плечо, подхватил магнитофон и пошел к заднему крыльцу.

Алишеру он понравился. Чувствовалась в этом русском какая-то добрая сила. Искренность. С такими дружить можно. Нужно. Петер, конечно, тоже ничего. Но он какой-то… Курит свою дурацкую сигару, и говорит… будто со стенкой. Да и подружку себе под стать завел. Элизу. Такая же мутная. Плюс — вечно сонная. Ну и парочка…

Шура, не дойдя до крыльца, резко свернул направо. Увидел пруд. Чудесно! Искупаться с утра — то, что доктор прописал. Не без удовольствия проплавав минут десять, Стрелин выбрался на берег, вытерся и повел носом. Нет, пахнет чем угодно, только не кофе. А жаль. Поморщился, смачно сплюнул и неспешно двинулся к вилле.

На верхней ступеньке крыльца сидел Петер. Вид, как у роденовского мыслителя.

— Здоров, Мужик! — издали крикнул Шура.

Тот поднял голову, помахал рукой.

— Физкультпривет, — ответил, улыбнувшись. — Как спалось?

— Превосходно.

Стрелин бодро взбежал по ступеням и уселся рядом.

— Мужик, а тебе повезло. Хозяин — вполне приличный парень, — сказал он.

— Который, старший или младший? — посмотрел на друга Петер.

— Полагаю, младший. В его возрасте редко становятся отцами других парней, — весело проговорил Шура.

— Алишер? Согласен, ничего мальчишка. Только хмурый какой-то. И замкнутый.

— Да? — искренне удивился Стрелин. — Мне так не показалось. Подошел ко мне запросто, познакомился. О себе рассказал. Ты хоть в курсе, что он не араб?

— А кто? — теперь изумился Мужик.

— Пуштун.

— Кто?

— Пуштун, — повторил Шура. — Народность такая. Вроде б из Афгана. Хрена себе их занесло, да? А говорят — нищий и безграмотный народ. Четырнадцать языков сказал, знает. Санскрит учит. Всем бы такая безграмотность… и нищета. В Италии жить. На собственной вилле.

— Будь у тебя в черепушке два мозга, ты б все тридцать знал, — усмехнулся Петер.

— Чего сказал? — не понял Стрелин. — Два мозга в черепушке? Так у меня и так два… этих… полушария.

— У тебя два, а у него четыре. Феномен. Сюда знаешь какие светила его чердак обследовать приезжают?

— Да ну тебя, — отмахнулся Шура. — Врешь и даже не краснеешь.

— Не хочешь, не верь, — пожал плечами Мужик.

— Правда что ли? — повернулся к нему Стрелин.

— А смысл мене тебе врать? Ладно, встаем. Завтрак, наверное, уже готов.

Петер поднялся первым и скрылся в доме. Шура упрашивать себя не заставил, последовал за ним.

В углу просторной кухни, на массивном деревянном столе дымились аппетитные сырные гренки. С плиты, у которой в фартуке стояла Элиза, распространялся аромат кофе. Восхитительно! В животе заурчало.

— Гутен морген, очаровательная Элиза, — поздоровался Шура, но в ответ получил лишь кивок и улыбку. Вялую.

Точно, у нее ж не четыре полушария. Русского не знает.

— Петер, скажи красотке, что я желаю ей доброго утра, — подмигнул Стрелин Мужику.

— Зачем? Ей по-барабану твое внимание. Хорошая девка, но лентяйка, каких свет не видывал. Слова лишнего не скажет, руку лишний раз не подымет.

— А ты на что? Сам говорил, что у вас любовь. Не было?

— Может у меня и любовь, да только ей, похоже, начхать. Спящая красавица. Я поначалу хотел ее поцелуем разбудить. Как в сказке. Да только тут не чмоки нужны, а полкило в тротиловом эквиваленте. Не меньше. Смотри… Элиза! — крикнул Мужик так, что Стрелин мизинцем в ухо полез. Проверить сохранность перепонки.

Девушка как стояла у плиты, так и осталась. Повернулась на секунду, так же вяло, как давеча, улыбнулась. И отвернулась вновь.

— А что ее мать говорит? — обеспокоено поинтересовался Шура. — Врачу показывали? Мож, вирус какой? Типа менингита. Я слыхал, что осложнения…

— Да никакая она не больная, — перебил друга Петер. — Характер такой. Я в прошлом месяце хотел ее во Флоренцию свозить. Город-то посмотреть охота. Так она… Не поехала, в общем. Даже на море со мной не ходит. Со двора ни ногой. Мол, зачем куда-то мотаться, когда здесь все есть? Когда совсем жарко — пруд в трех шагах. Не охота ей. А что? Жратвы валом, постель свежая, мужик под боком… Я, имею ввиду. Насчет секса — не сопротивляется. Но и не радуется. Бревно бревном. Как-то все это осточертело, понимаешь? И любовь моя, похоже, быстро угасает.

— Да уж, — вздохнул Стрелин. — У меня б тоже угасла… Но экстерьерчик-то у ней ничего себе. Хоть на подиум… Внешность — не главное. Понимаю тебя, друг. И сочувствую.

— А что сочувствовать, Саш? — негромко проговорил Петер. — Я и сам черте во что превращаюсь. Ты меня вчера видел? Да и сегодня…

— Сегодня-то что?

— Ты приехал, а у меня настроения — ноль. Азарт пропал. Жизнь какая-то вялая и однообразная. Тухляк полный. Напиться бы… И утопиться.

Шура с любопытством посмотрел на друга.

— Ну и дурак, — наконец, вымолвил он. — Ладно, придумаем что-нибудь. Я ж не зря приехал. Прикончим мы твою депрессию… Слушай-ка, а когда кофе будет? Ты спросить не можешь?

Но Мужик ответить не успел. Лишь повернулся. Элиза как раз снимала с плиты большую турку. Медленно. Словно боялась расплескать содержимое. Потом так же меделенно пошла к столу. Петер снял со стойки три чашечки. Поставил перед Шурой, собой и пустым пока местом.

— Нда. Не спешит, — усмехнулся Стрелин.

Казалось, Элиза шла к столу целую минуту. И это семь-восемь метров. Реально заторможенная. А когда приблизилась, поставила турку на подставочку и уселась. Дальнейших действий не ожидалось.

— У нас что, самообслуживание? — вскинул брови Шура. — Прекрасно.

Он взял турку и налил кофе Петеру и себе. Третья чашка осталась пустой.

— Понимаешь, какая штука, подруга… — печальным голосом проговорил он. — Тебе не хватило. Мне жаль, но кому-то придется вернуться к плите и зарядить еще порцию.

Мужик улыбнулся.

В глазах же девушки проскользнуло недоумение. И гнев. Она, по-видимому, смысл сказанного уловила. Хоть слов и не поняла. Элиза встала. Молча.

Встала!

Ура, сработало!

— Не все потеряно, Мужик, — улыбнулся Стрелин. — Подругу твою мы тоже как-нибудь реанимируем. Чувства есть, уже хорошо. Но сейчас для меня важнее друг. Начнем с тебя…

Они сидели над морем на уступе невысокой скалы.

— Тем утром я готов был бежать, — говорил Петер. — Бежать куда угодно и на чем угодно — на машине, автобусе, поезде, самолете… Хоть на своих двоих. Главное, никогда больше сюда не возвращаться. И все поскорее забыть. Так страшно мне, Саш, не было еще никогда в жизни. Даже в той нашей с тобой пещере, в Крыму. Там было все более-менее понятно, и надежда на благополучный исход оставалась. Здесь же я вновь почувствовал, что уже лишь какой-то час назад. Да, да, в кухне. Когда ты немного расшевелил Элизу, вызвав в ее душе отклик. Пусть и не самый приятный. Мне как в голову молния ударила: Стрелин — сила. И вместе мы отсюда обязательно выберемся. Саш, ведь ты мне поможешь?

— Посмотрим на твое поведение, — улыбнулся Шура. — Со вчерашнего дня сомневаюсь, нужен мне такой друг или нет?

Конечно, нужен. Ясное дело, Стрелин шутит.

Петер оживал на глазах. Сердце оттаивало. С каждой новой произнесенной фразой речь Мужика становилась более уверенной.

— Так вот, то утро. Обитатели дома проснулись в обычное время. Я же решил еще до рассвета, что смоюсь. И расчет мне их не нужен. Заработанных денег хватит. Короче, собирался по обыкновению уехать в город на рынок, там, в переулке оставить машину и рвануть на попутке в Ливорно или во Флоренцию. После сесть на автобус, поезд, самолет — не важно — и рвануть в сторону дома. Так и поступил. Однако, приехав в город, обнаружил, что забыл документы. И что делать? Известно что. Закупил продукты. Немного успокоился. Собрался возвращаться. Может, ничего страшного и не произошло? Рецидивов не будет? И тут… отчего-то вспомнил про тебя. А не позвонить ли? Так, на всякий случай. Чтоб сообщить свое местонахождение. Никто ж не знает, даже родители. Они думают, что я путешествую по Европе. Звоню им раз в неделю. Говорю, что из Парижа, Рима, Мадрида. Чего понапрасну беспокоить, верно? Ну, в общем, собрался и позвонил. Прости, но всего рассказать по телефону не мог, ты б мне все равно не поверил. Так?

— Скорее всего, — кивнул Шура.

— Вот. Но главное я сказал. Свой адрес. И услышал. Твое обещание, что скоро будешь. Успокоился окончательно, больше — обрадовался. Потому что даже надеяться не мог, что ты согласишься. Кто его знает, какие у тебя дела? Но коль так… Ты, Саш, невероятно удачливый человек. Когда ты рядом, все чувствуют себя спокойно. Раньше я этого оценить не мог, но сейчас…

— Да брось ты, — отмахнулся Стрелин. — Удачливый не более тебя. Просто есть люди, которые сперва думают, а потом делают, а есть… Ну, ты понял.

И рассмеялся.

— У каждого свои недостатки, Мужик. Так в известном фильме говорили, помнишь? А то, что приехал, сам собирался. Ты ж мне не в первый раз отсюда звонил. И адрес твой я знал.

— Серьезно? — изумился Петер.

— Абсолютно, — кивнул Шура.

— Черт. Провалы в памяти. Натурально со мной что-то не то… А! Точно! Я ж тебе еще в первую неделю, как к этим арабам… пардон, пуштунам устроился, набирал. Вот, дырявая голова!

— Проехали, — перебил самоуничижения Стрелин. — Я так и не понял, в чем проблема-то?

— Да я и сам толком не могу понять, Саш, — вздохнул Мужик. — Порой мне кажется, что в моем черепе так же, как и у Алишера, два мозга. Когда я здесь, на вилле или недалеко от нее, я все тот же Петер. Но стоит удалиться на приличное расстояние, да хоть в ту же Фоллонику, чуть дальше рынка, я становлюсь кем-то другим.

— И кем же ты становишься? — заинтересованно проговорил Шура.

— По разному, — пожал плечами Петер. — То каким-то древним то ли греком, то ли евреем. То русским, но не современным, а века из девятнадцатого. Когда в лаптях ходили.

— Крестьянином что ли?

— Да нет, вроде. Городским.

— В девятнадцатом веке в городах в лаптях не ходили. Уже нормальная обувь была, — усмехнулся Стрелин. — Но это так, слова ради. Ты мне другое скажи, древний грек в лаптях, а как ты себя в современной обстановке чувствуешь? Ничего среди машин и отелей в тунике рассекать? Никто не оборачивается?

— Так в том-то и дело, что обстановка тоже меняется! — воскликнул Петер. — Ни машин, ни отелей. Конные повозки в лучшем случае. А то и слоны с верблюдами. И настолько это все реально, что и я в образ вживаюсь моментально. Памяти о настоящем вообще нет, понимаешь? Вот вчера с тобой встретились, а я как будто перед барином сидел. Он меня отчитывал, волю предлагал, а я этой самой воле и не рад был. Это нормально?

— Это ненормально, согласен, — отозвался Шура. — А слоны при нашем разговоре что делали?

— Какие слоны? — не понял Мужик.

— Так те самые, древнееврейские, — ответил Стрелин.

А потом расхохотался. От души. Петер хотел было что-то пояснить, да только отмахнулся. Рассмеялся сам.

Наконец, смолкли.

— Весело, согласен, — тяжело вздохнув, сказал Мужик. — Если со стороны. Хреновый из меня рассказчик. Вот побывал бы в моей шкуре, посмотрел бы я на тебя. Саш, это не шутки. Поверь. Головой-то прекрасно понимаю, что надо отсюда сваливать. И не могу. Словно не пускает кто-то. Нет, ну как я домой явлюсь? На верблюде? И к кому? К фараону? Или сразу в психушку?

— Да я понимаю, брат, что дело серьезное, — сказал Шура. — Иначе б к тебе не сорвался. Да и вчера… Произвел ты на меня впечатление, слов нет. Но информации мало. Мало информации! Я пока даже не представляю, как ко всему этому подступиться. Ну, увезу я тебя домой. Дальше что? Хорошо, если ты через недельку в себя придешь. А коль нет? Так и останешься в тунике и лаптях да при барине? Прав ты, что-то у вас тут не то. Хоть на Элизу твою посмотреть. Такая куколка, а ходит… Слушай, она о пороги не запинается? Не падает?

— Да нет вроде, — ответил Петер.

— Странно. С таким-то темпераментом. Как ты с ней в постель-то ложишься? — искренне удивился Шура. — Ведь реально полутруп.

— Да я уж и не ложусь, — вздохнул Мужик. — Сперва думал, расшевелю, а теперь… Сам видишь, какой смысл объяснять? Но месяц-полтора назад она поживей была. Это сейчас совсем плохо. Может, и вправду вирус? Кабы не мои эти перевоплощения, так бы и подумал. А так даже и не знаю… Ладно. Дальше-то рассказывать? Про тот день, когда тебе звонил?

— Еще не все что ли? — спросил Стрелин. — Рассказывай, конечно.

— Ну, в общем, позвонил тебе, — заговорил Петер. — Пошел к машине и только корзины в кузов поставил, смотрю — идет Анжелика. Наша, с виллы. До того, как к ним я устроился, она сама на рынок ездила. На том самом моем пикапе. А теперь… Своей-то машины у нее нет. Как, думаю, добралась ты сюда? На попутке? Так какие у нас попутки — в округе ни деревни, ни отеля. Километров на десять. Ну, я хотел ее сначала окликнуть, но не стал. Что-то внутри тормознуло. Мол, сделай вид, что не заметил. Но она сама подошла. Руку на плечо положила и говорит: «Привет. Обратно собираешься?». Я типа, ну да. Она, мол, чего ждать? Поехали. Я: «А ты что здесь делаешь?» Она: «За тобой слежу»… Представляешь? Даже прикидываться не стала. Так и сказала — за тобой слежу. Я настолько опешил, что даже спросить забыл, как она до Фоллоники добралась. Ну, ладно. Уселись в машину. Поехали. Молчу. А что сказать? Думаю, если разговор у нее ко мне есть, пусть сама и начинает. Правильно?

Стрелин кивнул. Но перебивать не стал. Мужик продолжал:

— Выехали за городскую окраину, она и говорит. Ты, мол, Петер, не уезжай пока с виллы. Надо одно дельце решить. Спрашиваю — какое еще дельце? А такое. Дескать ты — прямой потомок одного человека, который кое-что начал, да так и не закончил. И без меня, Петера Мужика, весь этот бардак не разнести. Нет, в других словах, но суть та самая. Я — какой еще бардак? А она мне давай историю Янтарной комнаты рассказывать. Вашей, из пушкинского дворца, той, что в войну пропала. Будто я сам не знаю. Круто? Ну, я не перебиваю. Пытаюсь уловить, к чему это все? А она про комнату закончила, притормозить попросила. Мы уж почти до ворот доехали. Говорит, это еще не все. Закончим, тогда и поедем. Я согласился. А что делать? Короче, Саш. Оказывается, в этой Янтарной комнате кто-то живет. И не дай Бог его оттуда выпустить. Кто? Вопрос, конечно, хороший. Зло, говорит. Ха! Но главное… Комната вовсе не пропала навеки. Мол, она сейчас в Аргентине. В тридцати милях от Буэнос-Айреса, на старой заброшенной вилле, где прожил свои последние годы Мартин Борман. Знаешь такого? Вот, и я знаю. Представляешь, Борман смылся в Южную Америку, захватив с собой сокровища Рейха!

— Об этом сейчас только ленивый не говорит, — сказал Шура. — По всем каналам передачи. Но это ж домыслы, Мужик!

— Может, и домыслы, — согласился Петер, — да только она таки детали упоминала, как будто сама на этой вилле не раз была… Саш, ты только не думай, что я окончательно сбрендил. Мне поначалу и самому так казалось. Однако вчера ночью… Черт, опять тороплюсь! Короче. Слышал ты что-нибудь об инклюзорах? Нет? Ничего удивительно. И, тем не менее, они существуют. Я сперва конкретно сомневался. Но, как ты понимаешь, лучший способ развеять сомнения — докопаться до истины. Понимаю, что звучит пафосно. Потому прости. В ночь, когда я проследил за Алишером, отправившимся в оливковую рощу, то понял, что здесь орудует какая-то нечисть. Ну, не смейся! Ладно, не нечисть. Потусторонние силы. Арабчонка я одно время принимал натурально за оборотня. Но это объяснимо. Днем он Алишер, а ночью… Не волк, конечно, но и не человек. Я ведь даже пытался спросить у пацана — днем, естественно, чем он занимается ночью? Так тот посмотрел на меня как на идиота. Чем нормальные люди в это время суток занимаются? Да спят… чаще всего. Вот и он так ответил. На мой вопрос о чистом белье в несмятой постели этот шельмец не без иронии сообщил, что чистое оно потому, что он каждый день принимает в душ…

— А что, нормальное объяснение, — улыбнулся Стрелин. — Мойся сам, белье менять не надо.

Но Петер остался серьезным.

— Да ты понимаешь, что парнишка понятия не имеет, чем его собственная тушка занимается ночью? И это не лунатизм, поверь мне. Я-то видел, во что он превращается…

И Петер рассказал Шуре о своем ночном приключении. О том самом, когда отправился проследить за «белым». И чем это закончилось.

Некоторое время молчали. Стрелин, поначалу откровенно посмеивавшийся над рассказом друга, теперь даже не улыбался. Проникся? Поверил?

— Когда я рассказывал об этом Анжелике, — заговорил вновь Мужик, она была настолько спокойной, как будто и сама все знала. Мне даже не по себе стало. А потом поинтересовалась, почему я не засыпаю в одиннадцать. Я, естественно, ответил, мол, свободный человек. И в нерабочее время делаю все, что моей душе угодно. И никого это не касается. Ох, Саша, видел бы ты ее в тот момент! Чуть с катушек не слетела — так орала. Но успокоилась быстро. Спросила, есть ли у меня какие обереги. Типа крестики, камешки. Ну, я не будь дураком, показал ей янтарик с мушкой, что ты мне когда-то подарил. Попросила посмотреть. Показал. Ничего не сказала. Но на меня натурально с испугом посмотрела. И ушла сразу. В ту ночь я судьбу решил не испытывать. Спал. Да и устал за день. А утром… янтарь пропал. Я всегда, когда ложусь спать, его снимаю, кладу рядом. Хрупкий же. Не дай Бог расколется… Вот и в тот раз… Из запертой комнаты, кстати. Вот на кой он ей? Маньячка? Учитывая ее рассказ про Аргентину и Бормана. Она! Она сперла. Больше некому. Да и черт с ней… Еще несколько ночей, вплоть до сегодняшней, я дрых, как сурок. Ложился часов в одиннадцать и тут же засыпал. Точнее, ровно в одиннадцать. Как все в этом доме. Теперь-то я понимаю, что контроль над этим принудительным соблюдением режима у меня был благодаря янтарю. Хочешь, верь, хочешь, нет, но камень имеет неведомую силу. И эту силу у меня отобрали. Я уж думал, навсегда.

А вчера появился ты. Анжелику было не узнать. Все ходила вокруг тебя, чуть не облизывала. По-русски ни слова не знает, а все щебечет и щебечет. Я задницей почуял неладное. И, прости, пользуясь твоей усталостью, стянул у тебя твой камешек. Ну, ты и заснул прямо на кухне. Было как раз одиннадцать.

Я твердо решил узнать, что там за тайна скрыта в оливковой роще. Во всяком случае, обдумал все. Терять особо нечего. Кроме жизни. А кому, Саш, нужна такая жизнь, как у меня сейчас? Нет, не скажу, что мне не было страшно. Но ты-то знаешь, что любопытство сильнее.

Выбравшись из дома, я уже догадывался, что увижу. Но в этот раз я держал и глаз, и ухо востро. Белая фигура маячила за деревьями. В лунном свете этого «другого» Алишера было видно прекрасно. Он спокойно шел через рощу. Словно по лунной дорожке. Я, прячась за стволами олив, осторожно пробирался следом. Луч маленького фонарика, предусмотрительно захваченного из комнаты, направлял лишь себе под ноги. Чтобы невзначай не наступить на сухую ветку.

Тем временем белый монстр остановился на краю колодца. Я притаился за толстой маслиной на самом краю поляны и терпеливо ждал. И дождался, дурак. Белый повернулся в мою сторону, и я, не чувствуя ног, вышел на поляну. Подчиняясь неведомой силе, пошел прямо к нему. А башка-то работает. Влип, думаю. Ох, идиот…

А тут, я еще на полпути был, как в небо пальнет лучом! Красным. Прямо из дыры… Это, скажу тебе, зрелище! Дошел. Встал рядом с белым. Руки мои поднялись на уровень груди и опустились на холодное. Смотрю, передо мной металлическая лестница, я за полозья держусь. Встал на первую ступеньку и начал спускаться вниз. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее, быстрее… Сумасшествие какое-то! Реально испугался. Даже живот прихватило. Все, думаю, кранты. Путешествие к центру земли. Был Мужик, да полностью опустился. Нормальный каламбур?

Полчаса, наверное, несся. Может, конечно, и меньше. Но чувство времени растерял. И сам не понял, как коснулся ногами пола. И руки от лесенки оторвал. Смотрю — стою посреди огромного зала со сферическим потолком. Стены облицованы черными каменными плитами. А в плиты эти то ли маленькие лампочки, то ли светящиеся камушки вставлены — красные, желтые, зеленые, фиолетовые. Иллюминация, скажу тебе, потрясающая. Весь этот свет тоненькими лучиками собирался в центре зала. А там… Даже не знаю, как сказать. Что-то типа круглого подиума. Не слишком высокого, но и не низкого. Взобраться легко можно.

Чувствую, от былого страха — ни следа. От усталости тоже. Еще раз огляделся по сторонам, снова на подиум глянул, а там… Не поверишь, Саш! Сидит по-турецки такая цыпа… В шелковой накидочке одной, в белой. А сама жгучая брюнетка. Фигурка — любой журнал от зависти глаза своим фотографам высосет.

Она ручку подняла, меня позвала и…

Петер смолк.

— И? — в нетерпении переспросил Стрелин.

— Что — и? — Мужик смутился. — Любовью занимались. Долго. Она такое вытворяла… Слушай, ну я ж не порноактер. Не буду я все позы и приемы описывать. Вот только стоило нам друг от дружки оторваться, смотрю — вокруг толпа народу. Смотрят все, слюни глотают. И тоже б вроде не против оргию устроить, а ждут чего-то. Моя говорит: мол, махни им рукой. Ну, я что? Жалко мне? Махнул… Саша… Что тут началось! Такого беспредела я и во сне не видел… Смотрю, прикалываюсь, а сам голый. И мне не стыдно. А моя… Короче, снова трахались. Пока я совсем не вымотался. Да и она.

Хотелось, помню, полежать. А она меня за руку подняла. Какой-то карлик принес кубок. Мне протянул. Я что? Взял. Попробовал. Ничего так винишко. Пью и оторваться не могу, а брюнетка моя в это время шею мне целует, мочку уха зубами теребит… Черт!

— Слушай, я сейчас обзавидуюсь, — перебил Стрелин. — Сегодня янтарь останется у меня. Верни. Ок?

— Да не перебивай ты, — отмахнулся Петер. — Не все еще. Короче, допил я вино, кубок карлику отдал. Эта тоже отстранилась. В глаза мне уставилась и спрашивает: «Тио, я жду твоего согласия. Долго еще мне мучиться?» Я, честно тебе скажу, ничего не понял. Какое согласие? На что? Почему — Тио? Это ж что-то из мифологии? Какой-то египетский оракул. Нет?

— Понятия не имею, — пожал плечами Шура.

— Плевать. Ну, я, так и так. На что согласиться-то мне, цыпа? На руку и сердце? Нет, я не против. Но только надо с родителями познакомиться, работу нормальную найти, все дела… Смотрю, она глазками повела, губки раскрыла… Обозналась? Ничего, бывает. А что свидетелей нашего безобразия полно, так у них тоже рыльце в пушку. Думаю, как влепит мне сейчас пощечину, уж глаза собрался закрыть. Не люблю насилия, ты ж знаешь. А женщине даже сдачи не дашь.

— Ну и что, влепила? — вновь встрял Стрелин.

— Влепила… — вздохнул Петер. — Да только не по морде. Говорит таким шепотом в самое ухо. Нехорошим. Нет, не зловещим. Просто чем-то мне ее интонация не понравилась…

— Ну? Что говорит?

— Должен ты, говорит, принести в жертву тому, с кем обручился, Алишера. Или инклюзора.

— Кого? — не понял Стрелин.

— Вот и я так же переспросил, — невесело усмехнулся Мужик. — Инклюзора. По слогам повторить?

— Не надо, запомнил, — кивнул Шура. — Хоть ни черта и не понял.

— Дальше слушай, — сказал Петер. — Короче, инклюзора в жертву. А поможет мне в этом… Алишер. Или наоборот, не помню точно… Тихо! Не перебивай. Вот, значит. Алишера в жертву, инклюзора в помощники, а чтобы он мне подчинился, возьми, мол, вот это. Руку за спину отводит, возвращает и протягивает…

Мужик залез в карман и вытащил прямоугольный зеленый камень довольно любопытной огранки. Похожий на изумруд, но очень уж большой. Почти с ладонь.

— Фига себе! — Шура аж присвистнул.

— Да уж, — вздохнул Петер. — Нет, все чушь, наверное. Но ночью в подземелье, если только я там был, мне так не показалось. И знаешь, страх вернулся. Дикий. Смотрю на эту каменюку, а по всему телу мурашки пошли. Такой озноб, я тебе скажу, будто голым на лед выкинули. Где-нибудь в Арктике. Я от ужаса аж зажмурился. Вот.

— А дальше? Дальше что было? — нетерпеливо спросил Стрелин. — Как ты оттуда выбрался-то?

— Да никак, — негромко ответил Петер. — Глаза открываю и… Утро. На заднем крыльце виллы сижу. Ты идешь от пруда… Нормально?

— Нормально, — прошептал Шура. — Слушай, а…

Но осекся. Недоговорил.

— Понятия не имею, — сказал Мужик. — Я б вообще подумал, что мне все приснилось, кабы не камень. Ты, кстати, не знаешь, как он мог у меня появиться? А? Только разумное объяснение дай, чтоб я в него поверил больше, чем в события прошлой ночи.

Стрелин еще раз посмотрел на камень, играющий в лучах солнца всеми цветами радуги, потом медленно поднял голову и уставился другу в глаза.

— Похоже, ты влип, брат. И я с тобой до кучи, — наконец, вымолвил он. — Не скажу точно, но кажется мне, что это Инкарнатор. Нет. Не кажется. Я почти уверен. А коль так, ничему больше не удивляйся…

— Стой, где стоишь!

Тихон понял, что удрать из дворца ему не удастся. Застыл на верхней ступеньке. Ясное дело, дворцовая стража шутить не станет. Сделаешь шаг, и меж лопаток вонзиться штык. Длинный и острый. Чтоб вас!

— Ты откуда такой взялся, Аполлон Бельведерский? — голос, красивый баритон, говорил с издевкой.

Однако холоп почувствовал, что, отзываясь, лучше не шутить. На вопросы таким голосам надо отвечать четко и быстро. Вот только язык словно прирос к небу. Парень промычал что-то невразумительное.

— Что? — переспросил голос. — Повтори!

На этот раз вышло получше.

— Дяденька, я д-домой иду, — заикнувшись, промямлил Тиша.

— Разве я спросил, куда ты идешь? Вопрос звучал так: ты откуда взялся? Здесь. Отвечай! Шомполов захотел? Это я тебе быстро устрою. Ну?

И вдруг Тихону стало смешно. Представил себе всю комичность ситуации. Вот он посреди царских палат в чем мать родила. Да еще и спиной к допрашивающему его офицеру. И повернуться не смеет, и убежать боится, и этот остолоп — нет бы в лицо посмотреть — на задницу его пялится.

Холоп не сдержался. Хихикнул.

— Тебе еще и весело, собака?! — взревел баритон.

Удар, по всей видимости — сапогом, пришелся пониже спины. Нет, был он не слишком сильным, но и такого толчка хватило, чтобы придать телу бедняги инерции. И Тиша полетел. Низко, над ступеньками. А приземлился через секунду на лестничной площадке, что была ниже. Башкой же своей бестолковой врезался в стену.

И отключился.

Когда ж пришел в себя, первое, что увидел, был начищенный до блеска сапог, что возвышался перед его носом блестящей черной колонной.

— Очнулся, голубь? Что ж, уже неплохо. Пойдем-ка, дурачина безмозглая, в подвал. Буду из тебя остатки души вытрясать. Матушка Лизавета Петровна страсть как воров не любит. И самосуд по такому поводу нам разрешен. Довольно валяться, шельмец.

И в сторону:

— Серенька, Гринька, бегом ко мне. Взять лиходея!

Гринька с Серенькой, те самые стражники, что вечно потешались у ворот над всеми прохожими, ждать себя не заставили. Их Тихон опознал по голосам.

— Есть, Андреич! Лиходей — дело знатное… Будет об кого шомпола протереть.

Стражники, одетые в красные длиннополые кафтаны наподобие стрелецких, легко ухватили Тихона под мышки и поставили на ноги.

— Слышь, Андреич! — взглянув в лицо парню, крикнул усатый, тот, что постарше. — Так это ж не лиходей! Тишка, растреллин холоп!

Караульный офицер подозрительно оглядел Тихона с головы до ног. Помолчал с полминуты, а потом с издевкой вымолвил:

— Растреллин холоп, говоришь? А чегой он Римским Августом нарядился? Холоп, одежа-то твоя где?

Тихон потупился. Тяжело вздохнул. Голова после удара раскалывалась.

— Так это, Андреич…

— Павел Андреевич, паскудник! — прорычал офицер и дал Тише такую затрещину, от которой чуть башка совсем не отвалилась. — Павел Андреевич, ясно?

— Уй… — схватился холоп за ухо. — Больно ж, в самом деле… Такая оказия случилась, Пал Андреич… Раздели-обокрали меня во темени какие-то ироды да во самом царицыном саду. Прибирался я там… И куда прикажете нагишом? А? Да барин за одни портки мне нотациев цельный час выговаривать станет. Ну, я и решил одежи во дворце одолжить до утреца. Пока дома свое не возьму. Да ничто не нашел. Что делать? Решил выбраться. Кустиками пройтить… Вот ведь нелегкая… Мож, пустите подобру поздорову? Ведь в мыслях украсть ничего не было. Христом Богом клянусь! Помилуйте, господин офицер. Не сказывайте хозяину.

И посмотрел так жалобно, словно агнец Божий.

— Сергей, дай ему мундир свой. Чтоб срам прикрыл, — махнув рукой, велел Павел Андреевич. Пожалел. — Да проводи дурака до дому. Рядом тут. Знаешь?

— Так точно, Пал Андреич! — гаркнул младший стражник.

— Все. Идите. Мундир, смотри, обратно возьми. Матушка-императрица скоро будут, нечего этому тут делать…

На южной окраине Ахетатона возвышалось высокое — в четыре человеческих роста — круглое сооружение из грубых каменных блоков. Было оно без крыши, зато с двенадцатью широкими арками, закрытыми кованными решетчатыми воротами. Внутри, за стенами этого удивительного строения расположилась открытая круглая арена, замощенная настолько плотно пригнанными друг к дружке отшлифованными гранитными плитами, что в щели между ними не представлялось возможным воткнуть хотя бы и человеческий волос.

Сей амфитеатр вызывал изумление всякого, кто его видел. И никто не мог понять, для каких целей он построен. Ходили, правда, слухи, что небывалое сооружение — громадный алтарь, возведенный для жертвоприношений Солнечноликому Атону. Это предположение толкователи слухов подтверждали, указывая на диски десятирукого божества, киноварью выписанные на стенах между каждыми воротами, а также ежедневным появлением в центре поля Верховного Жреца Ии Ато, который еще затемно становился здесь на колени и находился в такой позе до самого восхода солнечного диска.

Шла к исходу двенадцатая луна. Новая столица была отстроена и ждала торжественного появления фараона со всей его огромной свитой. Уже завтрашним утром процессия должна войти в главные ворота Ахетатона и тем открыть новый город. Великий город. Сведения о событиях, что произойдут на следующий день, будут вырезаны искусными мастерами в камне и станут памятью на долгие века.

Сценарий грандиозного действа включал в себя не только торжественный въезд Эхнатона в новую столицу, не только грандиозный пир, ради которого на бойню было отправлено десять тысяч быков, а из-за моря доставлено столько же бочек настоящего виноградного вина. И не только официальным провозглашением в обновленном Египте культа Атона, воплощенного на Земле в Правителя Страны Солнца… Завтра должна состояться свадьба фараона с красивейшей и умнейшей из женщин — дочерью Луны, блистательной Нефертити.

Завтра же все жители Египта познают Истину, как познал ее сам Эхнатон…

В ту памятную ночь — восемь лун назад — Ии Ато, следуя за красным шакалом Моор Таа дошел до крошечного, затерянного в песках оазиса, коего не было нанесено ни на одну карту, пусть находился он совсем рядом — в часе с небольшим пешего хода от грандиозной стройки.

Оазис не походил ни на один из себе равных. Не росли здесь финиковые или кокосовые пальмы, не журчали ручьи, не пели птицы. Природа зеленого островка, лежащего в самом сердце пустыни, напоминала Ато край, в который он впервые явился на землю — благословенную Сирию. Это изумляло, но посреди египетской пустыни действительно цвели дивные оливковые деревья, шелест листьев которых и запах цветов слышались так далеко, что дикие пески, казалось, боялись нарушить дивное явление своими неистовыми ветрами и не решались наступать на чудо. Обходили его сторонами, окружали, текли обходными путями.

Моор Таа ступил с выжженной солнечными лучами тверди на мягкий травяной ковер, и через каких-то пару секунд фигура шакала от взора жреца полностью скрылась за густой листвой старых олив. Ато, остановившийся было в нерешительности, не без усилия поборол в себе сомнения и двинулся следом за зверем. Минут через десять они вышли на круглую поляну, посреди которой возлежал на пригорке огромный огнегривый лев.

Ал Ишера? Он. Его невозможно не узнать.

Ловушка?

Ох, и глупец же ты, Ато…

Восточный горизонт окрасился в пурпур, и, как показалось многим и многим людям, пришедшим со всей страны встречать фараона к стенам новой столицы, небо разорвал чудовищный гром. Нет, то была не гроза. Это ударили тысячи медных гонгов, возвестивших о подходе процессии, авангард коей должен показаться на священной земле вместе с первым лучом восходящего Солнца.

Ато немало потрудился, вымеривая и высчитывая нужное расстояние и темп, необходимый царской колонне для его преодоления — громоздкой и неповоротливой, пусть ранее невиданной.

Да. Все шло по плану. Буквально через минуту, преодолев последний бархан, покажется огромная, размером с хижину, оловянная голова белого орла. На самом верху, на троне, установленном меж глаз гигантской птицы, восседает Слнечноликий Эхнатон. Должен восседать…

Белый пустынный орел — «посланник Солнца» отливался и ковался по приготовленным жрецом чертежам целый год начиная с дня, последовавшего за коронацией. И это поистине чудо, что монстр наконец-то готов. Размах его крыл — двести шагов, высота — две старые пальмы, поставленные друг на дружку. Один только коготь исполина весит, как бык двухлетка. И как только такую махину удалось поставить на скользкие пальмовые полозья? А главное, как ее сдвинули с места? Ии Ато и сам до сих пор не мог поверить в успех безумной своей затеи. Даже теперь, когда она получила воплощение.

Оловянного орла на канатах, свитых из сыромятных кожаных полос, тянули тысячи крепких телом невольников из Абиссинии, захваченных в плен во время последнего похода, а потому, еще не растерявших силы в каменоломнях и на рисовых полях. Наоборот, каждого из них кормили так, что рациону раба мог позавидовать и воин. В кожу каждого черного тягальщика дважды в неделю втирались драгоценные благовонные масла, один крохотный флакончик которых стоил чуть не половины состояния зажиточного крестьянина.

Да, празднество в новой столице должно стать завораживающим зрелищем. И оно станет таковым, без всякого сомнения. Народ Египта должен знать, что ими наконец-то пришел править тот, которого они столько лет ждали! Тот, который прославит их страну и восславит Солнце, дарующее жизнь…

Гонги, отсчитав десять гулких громоподобных ударов, стихли. Им на смену пришли медные горны, надрывный стон которых возвестил о скором появлении правителя.

И вот стихло эхо последнего медного гласа. В ту же секунду толпа собравшихся ахнула, разглядев подымающийся над барханом огромный клюв, а затем и всю голову гигантской птицы. Всеобщий вздох повис над пустыней, и тишина, нарушаемая лишь скрипом канатов и легким шелестом скользких полозьев вдребезги разбила хрупкие ожидания скептиков, во все времена считающих, что никакое государство на великие деяния не способно.

Нет, эффект не превзошел ожиданий. Он оказался как раз таким, каким виделся в грезах. Ии Ато в душе радовался осуществленной постановке, без преувеличения — гениальной, — как радуется ребенок, щедро одаренный неожиданно появившимися гостями. Жрец не мог прилюдно даже улыбнуться — не позволял статус. Но как же хотелось быть сейчас в толпе, таким же счастливым, как все вокруг! Не скрывать гордости… Увы, и инклюзорам человеческое не чуждо.

Только-только выползло из-за горизонта солнце, а процессия уже двигалась по главной улице новой столицы. За Эхнатоном, недвижимо и величественно восседающем на золотом троне, установленном на голове орла, следовала колонна страусов, оседланных нагими мальчиками, вокруг которых в головокружительном танце порхали юные девы в прозрачных шелках и бирюзовых ошейниках. Далее гулко вышагивала сотня снежно-белых слонов, выбеленных ради великого праздника самой тонкой известью. На шеях исполинов, держась за огромные уши, разместились погонщики, выряженные в переливающиеся халаты, сотканные умелыми шумерскими мастерицами из перьев павлинов и фазанов. Замыкали процессию три тысячи воинов в расшитых золотом и развевающихся под легким утренним ветром плащах. В руках они держали притороченные жгутами к длинным копьям масляные факелы, источающие густой аромат ладана. Плотные толпы зевак колыхались и разливались вокруг и за торжественной процессией. Все радовались, восторженно кричали, воздевали руки к Солнцу и его воплощению — Великому Богу Эхнатону.

Люди верили безоговорочно — то явился сам Создатель. Явился к ним!

Тем временем торжественная процессия направлялась к противоположной окраине столицы, к тому удивительному сооружению, о котором уже упоминалось. Все бронзовые решетки его были растворены.

Достигнув стены, орел остановился. Замер. Голова его теперь нависала над ареной, а все чернокожие тягальщики, пройдя ворота, бросили канаты. Они оказались внутри амфитеатра. Стояли теперь и ждали… Чего? Команды?

Но так и не дождались. Произошло неожиданное. Ажурные, но невероятно-прочные ворота с лязгом захлопнулись, оставив толпы зевак снаружи. На арене продолжали переминаться с ноги на ногу лишь абиссинцы. Египтяне же, не успевшие проникнуть внутрь, начали было недовольно роптать, но голова оловянной птицы с троном Эхнатона чудесным образом медленно повернулась к подданным. Все смолкли. Фараон поднял левую руку, сжимающую жезл, призывая народ к вниманию. Ослушаться бога не посмел никто. Над городом повисла тишина. Отчего-то совсем не звенящая. Гнетущая.

— О, Великий Атон! Эту жертву я и мой народ приносим тебе! — пронзительный голос Эхнатона разлился над Ахетатоном. — Глядите все! Сейчас пойдут слоны!

Ворота в амфитеатр буквально на минуту распахнулись, и воины обжигая белых гигантов, с которых уже тому времени спустились на земь погонщики, чадящими факелами, загнали животных внутрь. На обширную арену, где начали жаться друг к дружке перепуганные страшным ожиданием чего-то плохого невольники. И вдруг… Через стену полетели стрелы. Не в рабов, в животных. Стрелы с наконечниками, обмотанными просмоленной пенькой. Подожженные…

Правду говорят — не ждите милости чужих богов…

Ии Ато, будучи не в силах наблюдать кошмарное зрелище, закрыл глаза. Отвернуться Великий Жрец не мог. Статус. Проклятый статус!

На арене творилось страшное.

Людей топтали взбесившиеся от испуга исполины. А зрители? О, зрители были в восторге. Терпкий запах крови разбудил в их душах первобытную жестокость. Из адского круга слышался хруст костей и чавканье раздавленных грудных клеток под редкие стоны бедных слонов, мечущихся от стены к стене в поисках выхода, которого нет. И сперва громкие, но, чем дальше, тем более тихие вскрики боли. Мольбы о пощаде…

Не прошло получаса, все было кончено. Оставшиеся в живых, не сумевшие умереть от разрыва больших, но хрупких сердец, животные, были казнены на той же арене проникшими внутрь воинами. Их острыми длинными копьями. Чудом выживших, но израненных невольников добивали кинжалами…

Ужасную жертву приняло Солнце от своего земного близнеца — тысячи человеческих душ и сотня душ невольно провинившихся животных.

Народ нового Египта познал Истину. Истина — Вершитель справедливости на Земле. Всевышний. Распорядитель судеб.

Свершилась великая инкарнация. Эхнатон был счастлив.

Явившийся Инкарнатор — подменивший собой сапфир в тиаре фараона — остался доволен.

Но нет. Тут что-то иное…

— Мы к тебе, Ал Ишера. Не ждал нас?

Моор Таа поклонился льву и опустился на траву перед пригорком. Лег на живот.

— Я вас не ждал. Я вас звал, — беззлобно прорычал Ал Ишера.

Жрецу на мгновение показалось, что тот действительно вышел встречать гостей. Гостей, пришедших к нему отнюдь не с миром. Очи Ии Ато, обращенные к Моор Таа выразили немой вопрос. Удивительно, но похожее недоумение читалось и в глазах красного шакала, повернувшего к инклюзору голову.

— Ты должен знать, Моор Таа, что тебе скоро придется сослужить Инкарнатору службу. А ты, инклюзор, если хочешь, можешь идти. Возвращай в свою Обитель. Слишком долго ты жил среди людей и уже не в состоянии внять зову Истины… Не то что принять ее.

— Не о той ли Истине, о, Ал Ишера, что владеет Инкарнатор? — негромко произнес Ии Ато.

— О ней, — кивнул лев. — Другой нет. Ты глупец, инклюзор, если полагаешь, что Творец — не самозванец, только и объявивший себя всевышним и всесильным. И пусть он возомнил себя богом, как богом мнит себя человеческий ребенок, построивший замок из песка. Пусть! Непреложная истина вовсе не в нем. Не в творениях и деяниях. Она в непостижимом. В вечности. В Инкарнаторе, коий и есть сама изнасальная вечность. Первооснова, из которой являются все и вся. Вселяющий души.

— О чем ты говоришь, безумец? — от подобных слов Ато осмелел. — Быть не может, чтоб какой-то Камень стал основой Мира. Пусть он живой, древний и природа его неведома! Суть в чем?

— С чего ж ты взял, что он камень? — спросил лев, наклонив голову на бок.

— Ну, как же? А что он? — жрец, похоже, растерялся.

— Совсем не важно, в каком облике явилась тебе суть. Запомни это. И можешь передать мои слова своему Создателю, когда явишься к нему на поклон.

К выслушиванию подобных сентенций жрец был не готов. Он пришел сражаться. Его привел сюда Моор Таа. Что это — наваждение? Или действительно великая мудрость? Нет… Творец не может быть игрушкой в руках некой неведомой силы. Инкарнатор — не созидатель. Он игрок. Всего лишь потешник, пусть и злой. А в жизни нет смысла без развития! При чем тут Камень? Только Творец! И слова Ал Ишеры — пустой звук. Эхо больной фантазии.

И, тем не менее, Ал Ишера здесь и сейчас казался гораздо сильнее, чем он ожидал. Не только телом. Духом. Верой. Да, это достойный соперник. Но кому достойный? Инклюзору?

Нет. Да. Не важно.

Вспомни напутствие Творца. Шанс есть. Шанс есть всегда…

Глаза Моор Таа, взгляд которых был направлен на руки Ато, как бы подсказывали о чем-то. О чем же? Ну, конечно! Камень забвения. И он в руках! Пока разум не тронут жестокой игрой Инкартнатора, надо действовать. Обитель подождет. Смерть? Смерть тоже!

Ии Ато резким движением сорвал тряпицу с кристалла и бросил его к Ал Ишериным лапам.

Тот посмотрел вниз. Усмехнулся.

— Чего ты этим добьешься, наивный? Того, что превратишь мое нынешнее воплощение в рептилию и заточишь ее в камень? А дальше… Как ты поступишь потом?

Но Ато не слушал. Он заткнул уши и выкрикивал небу заветы Творца, коим наставник учил инклюзора в Обители. Напряжение росло с каждым мигом. Даже сам воздух, сгустившись, вспыхнул. Моор Таа вскочил на лапы и попятился, а жрец все заклинал, заклинал, заклинал, пока не рухнул наземь, лишившись сознания…

Но дело было сделано. Камень, до того чистый, прозрачный, будто напился кровью, переварил ее в себе — заиграл тошнотворными бликами. Стал темно-желтым. Или, скорее, светло-коричневым. А в самой глубокой расщелине его застыл заточенный инклюз. Невиданный и страшный. Отвратительная белая змея с красным кольцом вокруг шеи. Мразь. Чужое зло. Неведомое. Бессмысленное. Беспощадное. Зло ради зла…

По улицам белого города шествовал праздник. Состязались в умениях искусные воины, неслись по мостовым золоченые колесницы, в безумных танцах кружились красавицы-танцовщицы, тысячи музыкантов колоннами расходились от кровавой арены, играя торжественные гимны Эхнатону и Солнцу… Солнцу, что застыло в зените. Солнцу, что сегодня грело, но не обжигало. Оно приняло жертву! Оно было счастливо и сыто.

Каменные столы, установленные на площади перед дворцом ломились от деликатесов. Вино текло реками. Добропорядочные граждане отчаянно обжирались и напивались, становясь дикарями.

Ахетатон, еще несколько часов назад сверкавший ослепительной белизной и роскошью резного и полированного камня, на глазах превращался в выгребную яму…

Кто? Кто ее вычистит?

Солнце, пожиравшее свою жертву ласковыми сперва лучами, к вечеру изрыгнуло на город мерзкое зловоние и призвало на пир новых гостей. Сонмища паразитов-насекомых, гул от крыльев и челюстей которых можно было услышать из-за дальних барханов. И с берегов Нила.

Атон ликовал. В его честь был построен самый красивый город Земли. Неслыханно и невиданно — возведен за год… Но превращен в самое отвратительное на планете место всего за несколько часов. И это величайшие из достижений.

А люди?

Люди боятся новых богов…

Через какое время Ато очнулся, он не знал. Но когда это произошло, жрец собрался с силами, уселся и огляделся. Оазиса не было и в помине. Песок. Что это? Пустыня? Вершина бархана? Похоже на то. Луна в черном небе. Яркие звезды. Ноги закоченели так, что ломит старые кости. И, кажется, ему уже никогда не подняться. Ну и пусть. Главное сделано. Зло заточено. В инклюз…

Рядом лежал Моор Таа. Голова на боку. Спит? Но что это зажато в его лапах? Камень?

Да. То был он. Инкарнатор. Сверкал всеми своими гранями в белом лунном свете. О, Творец наш…Что? Что творится в его чудовищном разуме? Какую игру он затеет на этот раз? Чего он пожелает?

— Инкарнатора следует тотчас доставить в Обитель, — голос Моор Таа оборвал нить размышлений жреца. — Пора вставать, скоро рассвет. Тебе надо успеть все свершить до первого луча. Опоздаешь, Солнце тебя не пустит. Оно не хочет, чтобы Инкарнатор покинул Землю, как не хочет этого и сам Камень.

Но было поздно. Слишком поздно. В мгновение ока — красный шакал не успел закончить говорить — небо на востоке окрасилось в пурпур, и спустя миг первый луч Солнца коснулся песков. А второй его. Камня.

— Жаль, — проговорил Моор Таа. — Тебе оставалось совсем чуть-чуть. Но, видать, такова воля Солнца. Прости, я должен уйти. Я помог тебе найти Инкарнатора, и это много. Не надо благодарности. Дальше все будет зависеть только от тебя. Прощай…

На месте, где только что лежал Моор Таа, играли друг с дружкой солнечные блики, отраженные от граней Камня.

Инклюзор взял в руку Инкарнатора, потом, превозмогая дикую слабость, тяжело поднялся на ноги. Еще раз взглянул на Камень.

О, Творец! Как он прекрасен. В каждой грани — отражение целого мира, целой вселенной. Да разве ж место такому чуду на затерянной планете? Среди этих… Странно, что ему здесь нравится. И воистину удивительно, что он хочет здесь остаться любой ценой. Или что-то мне неведомо? Что знаешь ты такого, о, Инкарнатор, что неизвестно ни мне, ни Творцу?

Но Камень молчал, лишь возникший в глубине его недр красный лучик мигнул недобрым огоньком. И затух…

Инклюзор, взяв Камень в руки днем, при свете Солнца, перестал ощущать связь с Творцом. Он превратился в обычного человека.

Что ж, человек так человек. Но разве это плохо?

Божественно прекрасная луноликая Нефертити сидела на мягкой скамье по правую руку от Эхнатона. Невеста стала женой, когда великий фараон прикоснулся своим указательным пальцем к ее губам. Это движение видели все.

А с неба над городом скрылось Солнце. Скрывшая его живая туча — бесчисленный сонм обожравшихся и опьяневших насекомых — заслонила своим черным телом того, в честь которого был и возведен белый город. Жестокого Атона.

Дышать становилось все труднее. Казалось, что проклятые паразиты выпили вместе с кровью жертв весь чистый воздух, оставив одни миазмы. От вина, нестерпимой жары и ужасного зловония люди начали терять сознание и валиться на каменные мостовые. Кто в обморок, иные замертво. Третьи, те, что были покрепче и еще держались на ногах, в ужасе бежали к городским воротам, желая побыстрее покинуть праздник, обернувшийся кошмаром. Воцарилась паника…

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы спустя четверть часа не пошел спасительный ливень, который разогнал мух, победил жару и смыл с мостовых нечистоты, унеся их в пустыню…

Желания имелись. И некоторые из них хотелось исполнить немедленно. Но Инкарнатор не отзывался, став вновь равнодушным к молитвам того, кто знал лишь некоторые из его тайн.

Ии Ато не злился. Понимал это лучше многих других, кто когда-либо держал в руках замечательный Камень. Что ж, ответ на главный вопрос — что с ним делать — родился сам собою. Отдать Инкарнатора фараону. Нет, не отдать, а преподнести в дар, как будто смарагд прислан самим Атоном в признательность за твердость веры. И за подаренный Солнцу Египет.

Эхна умен, но и лесть тонка. Примет. Кто лучше верного друга и старого учителя знает душу мальчика?

И Эхнатон его принял. Как данность.

Что ж, теперь оставалось только ждать.

Фараон хочет изменить многое. А исполнение своих желаний, их воплощение, он никогда не свяжет с Камнем. Пусть благодарит своих никчемных богов! Пусть!

Оно даже к лучшему…

Так случилось, что за первый же день своего существования в качестве столицы Ахетатон утонул четырежды. Сперва в крови, потом в изобилии, еще позже в нечистотах и, наконец, в бурных потоках ливневых вод.

Понятно, что на следующий же день, город был полностью приведен в порядок — вычищен, выбелен и заново отполирован до блеска. Столица приняла первозданный вид.

Но людей не обманешь. Государство, зародившееся в такой день, каким стал прошедший, обречено. И не помогут ему никакие боги, будь то новый верховный — Атон или сам Ра.

Все предначертано.

Новый покровитель теперь был обречен пусть на молчаливую, но всеобщую нелюбвь. Хуже — на тихую ненависть к себе.

Какие нужны бедствия — буйство стихий, мор, жестокие войны — чтобы разрушить людскую веру? Нет ответа. И по сей день нет. Но беззубые морщинистые мудрецы говорят негромко — отними у людей любовь, и вера их разобьется. Разлетится на мелкие осколки. Нет, останется что-то. Что? Суеверия.

Об этом знал и Инкарнатор.

И он вновь ликовал.

Но тихо и незаметно. Внутри себя…

— Во что мы влипли? — спросил Мужик.

Он пока не мог до конца понять, почему изменилось настроение у Стрелина.

— Во что, пока точно не знаю. Но то, что ничего хорошего не жди, однозначно, — вздохнул Шура. — Ты слышал об Изумрудной Скрижали?

— Немного, — кивнул Петер. — Читал когда-то. Да и Анжелика не так давно о ней говорила… Ты хочешь сказать, что это она и есть? Материальное воплощение выкладок Трисмегиста?

— Какого еще Трисмегиста? — удивился Стрелин. — Ты прочти, что на камене написано.

— Полагаешь, я полиглот? — усмехнулся Мужик. — По-русски говорю да итальянский знаю. Далеко не в совершенстве, кстати. А тут… Тут же каракули какие-то! То ли вязь, то ли санскрит. Сам читай. На!

Петер протянул изумруд другу. Тот взял камень осторожно, словно боясь порезаться. Или обжечься.

— Итальянский, говоришь, знаешь, — вздохнул Стрелин. — In Scena Veritas — это на санскрите? Как думаешь?

— Латынь? — вскинул брови Мужик. — Истина в игре? Дай-ка сюда.

Шура вернул камень другу.

— Шутишь? — удивлено спросил он. — Тут… вообще на русском. Вся наша жизнь — игра. Но… как?

— А так, — ответил Стрелин. — Он над нами издевается. Натурально. И не очень-то искусно, кстати. Честно? Я ожидал большего.

— Сплюнь, — негромко произнес Петер. — Накаркаешь…

Как бы то ни было, в их руках сейчас находилось такое сокровище, в поисках которого на протяжении долгих веков сходили с ума мудрейшие. Но практически никто его даже одним глазком не увидел. А тут… Изумрудная Скрижаль, как сказал кто-то из древних философов, есть основа основ всех знаний. Корень сущего. Разберешься в ее природе, и не останется ничего невозможного. Но невероятно трудно это. Потому что Скрижаль еще и страж. Пудовый замок на гранитных вратах, за которыми скрыта суть бытия. Неведомая истина.

— В общем, нет, — повторила Анжелика. — И давай, детка, на этом закончим.

Она собралась подняться на ноги, однако не смогла. Что за черт?

— Но почему? — воскликнула Элизау. — Неужели ты не хочешь помочь людям?

Анжелика вновь отрицательно покачала головой.

— Не хочу.

Инклюзору действительно было не понять, как так — не желать помочь единоплеменникам? Это же противоестественно! Да и в Обители о подобных ситуациях не говорили. И теперь, находясь в теле маленькой девочки, инклюзор не мог даже понять того факта, что люди вовсе не братья. Им — всем и каждому — по большому счету плевать на судьбы прочих. Нда… Легко быть близким по духу со всеми, когда всех-то не больше трех сотен. Как у них самих. А когда больше пяти миллиардов? Да уж, есть над чем задуматься.

— Хорошо, Анжелика. Я не стану тебя заставлять делать то, чего ты не хочешь, — негромко произнесла Элиза. — И ухожу. Инкарнатора, естественно, забираю с собой.

Элиза взяла со столика Камень, положила его в детскую сумочку и покинула комнату.

Пэрта вздохнула с облегчением.

Слава тебе, Господи. Достали, честное слово! И к лучшему, что она свалила… Кто его знает, может, девчонка и не выдумывала. А если так, то пусть катится на все четыре стороны. Инклюзоры, Обители, Инкарнаторы… Тоже мне, нашли спасительницу человечества. Да это самое человечество сколько тысячелетий существует, столько же само себя и спасает. И неплохо обходится безо всяких Творцов. Разве нет? Втягивают, понимаешь, честных… Ну ладно, не самых честных людей в свои игрища, угрожают. Ну и что, что коснулась изумруда? Счастья не будет? Ерунда. Подумаешь, поела на халяву. А вдруг это и не камень? Вдруг сама Элиза незаметно принесла, пока я в душе была? И? Теперь в рабынях ходить? Сейчас же! Есть возможность сопротивляться, значит надо сопротивляться. Тоже мне, инклюзор сопливый… А такой несчастной казалась. Ничего, на улице подберут, увезут в приют. Подлечат. Самое оно, как говорится…

Пэрта после ухода Элизы чувствовала себя гораздо лучше. Она встала с тахты, скинула одежду и пошла в ванную. Надо принять душ, смыть с себя всю эту грязь, глупость, сумасшествие. Все смыть! А потом можно съездить и к Антонио. Он парень рассудительный, поймет правильно. Ну, неудача. Бывает. Столько времени потратили впустую. Жаль, конечно. Но ведь не смертельно?

Обжигающие струйки взбодрили. Вернули нормальное настроение, прочистили мысли. Отлично!

На улице стояла невыносимая жара. Поймав у выхода такси, Пэрта устроилась на заднем сидении и назвала адрес. А хорошо, черт побери! Все хорошо, что хорошо кончается. Ведь кончилось, правда? Какой-то дурной сон, честное слово.

Однако откуда-то из потаенных глубин души донесся неожиданный ответ. Нет, милая. Все только начинается. И продолжение последует скоро. Очень скоро…

Такси остановилось возле единственного подъезда многоэтажки. Расплатившись с водителем, девушка покинула машину, легко взбежала по лестнице и, проникнув внутрь дома, вздохнула с облегчением. Прохлада. Двери лифта были открыты. Верхняя кнопка. Семнадцатый этаж. Студия Антонио в мансарде под самой крышей. А как же, свободный художник. Свободный! От чего? От предрассудков, комплексов и таланта. Причем, свободный настолько, что вызывает недоумение — зачем он вообще рисует? Отшучивается подонок. Мол, когда душа поет, хочется рисовать. И настолько сильно, что кисти сами прыгают в руки… Сами! Интересно, каким концом?

Но насколько Антонио был бесталанным в живописи, настолько же его гений проявлялся в искусстве словоблудия. Любую «натурщицу», гад, уболтает. И ведь мягко стелет — такие изысканные речи толкает, сволочь, что девчонки сами падают ему в объятия. Буквально. Через полчаса можно укладывать в койку. При том, что далеко не красавец.

Пэрта не была ревнивой. Больше того, ей самой нравилась, как легко приятель добивается желаемого. Виртуоз, нечего возразить. Она и сама чем-то была на него похожа. Чем-то? Да всем! Разве что кроме физиологических различий. Ну, и наличием утонченного вкуса.

Девушка нажала кнопку звонка во второй раз и, прислонив ухо к дверному полотну, прислушалась, раздадутся ли знакомые шаги в гулком пространстве. Нет. Тишина. Странно. Обычно Антонио выбирается из дому ближе к вечеру. Когда спадает жара, и в барах появляются толпы одиноких красоток. Может, уехал? Но куда?

Прости, дорогой. Придется нарушить твой запрет. Нет, ну не в подъезде ж тебя ждать!

Пэрта раскрыла сумочку, порылась в ней и выудила на свет связку отмычек.

Замок сопротивлялся. Словно там какой-то упор, которого быть не должно. Упор? Ба!

Анжелика нажала ручку и надавила на дверь плечом. Верно, не заперта. Эх, раззява…

Внутри было все, как обычно. Большое пространство. Без излишеств. Не слишком уютное, но довольно милое. Легкий беспорядок… Логово одинокого мужика. Бабника. Следы перманентного присутствия женщин, причем многих, видны невооруженным глазом. Вон, несколько помад перед зеркалом, чей-то красный шарфик под стулом, дурацкая шляпка на подоконнике… Нечаянные трофеи. Ого! А это что за… Клавесин? Его-то он на кой приволок? Спер где-то?

Анжелика улыбнулась. Нет, такие люди не меняются. И слава Богу.

— Антонио! — крикнула она на всякий случай, хоть прекрасно видела, что никого живого в студии нет. — Ты дома?

Она уже собиралась пройти к плите, чтоб сварить себе кофе, когда из-за дальнего угла, из под брезента, под которым хранятся готовые «шедевры», раздался легкий шорох и какой-то звук. Стон? По коже побежали мурашки.

Превозмогая страх, Пэрта на нетвердых ногах приблизилась к «архиву невостребованного» и взялась за край ткани. Подняла. Откинула в сторону…

На пыльном полу рядом со стопкой картин лежал Антонио.

Черт, что за вид? Напился в стельку и…

— Ох, свинья ты моя, — усмехнувшись, проговорила Анжелика. — Ты б себя в зеркало видел. Сам встанешь? Или помочь? Ну?

— Пэрта… — слабый, но совершенно трезвый голос хозяина прогремел громом среди ясного неба.

Девушка оцепенела.

— Пэрта, слава Богу, ты пришла… Я ждал тебя так долго. Где ты пропадала?

Только сейчас Анжелика заметила, что на месте прекрасных черных глаз Антонио зияли кровоточащие дыры. Черные же. Страшные. Анжелику передернуло. Она закрыла лицо руками и простояла так секунд десять. Но надо же что-то делать? Надо!

— Антонио, как же так? — прошептала она, все еще не в силах сдвинуться с места. — Кто такое с тобой сотворил? За что?

Месть? Она множество раз видела нечто подобное в кино, читала в книгах, но увидеть собственными глазами, да еще и на таком расстоянии.

— О, святая Анжелика… Тебя что, пытали?

— Нет, Пэрта, — отозвался Антонио. — Все она… Картина…

— Что ты несешь? Какая еще картина? — ответила девушка, постепенно приходя в себя.

Огляделась по сторонам. И точно. Прямо в центре студии, за клавесином, возвышался знакомый мольберт, на котором полулежал свежий — она поняла это по запаху еще не засохшей краски — холст. Изображения разглядеть не удалось — картина была развернута в противоположную сторону.

— Пэрта, взгляни на нее, — все так же тихо проговорил Антонио. — Это лучшее мое творение. За всю жизнь… Посмотри, пожалуйста. Уверен, тебе понравится.

— Какая картина, Тони?! — вскрикнула Пэрта. — Надо немедленно вызывать скорую! Куда ты опять подевал телефон? Снова выкинул?

Анжелике действительно было не до шедевров. Его ж в больницу надо! Не дай Бог заражение крови, тогда все! Конец!

— Скорую успеешь, Пэрта, — голос друга звучал хоть и слабо, вовсе не жалобно. — Я очень тебя прошу, взгляни на рисунок. Очень прошу, слышишь?

— Хорошо, — ответила девушка.

Все равно следовало найти телефон. Анжелика решила мельком взглянуть на очередную мазню приятеля и заняться делом. В конце концов, Антонио каждое новое полотно называет «лучшим за всю жизнь творением». К таким словам за три года общения Пэрта привыкла. Не придавала им особого значения.

Однако то, что было изображено на этом холсте, Анжелику ввергло в шок. Поразило настолько, что будь за спиной стенка, пришлось бы о нее опереться. А так… попятилась и вскрикнула. Закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова…

Неужели не почудилось?

С белого фона загрунтованного холста на Пэрту смотрело ее собственное отражение. Те же глаза, губы, нос. Тот же изгиб тела, не сильно скрытого под любим сиреневым сарафаном, в котором она сейчас… Только рука вытянута перед собой, а на ладони лежит… он. Инкарнатор. И волосы. Ее волосы отчего-то не черные, как смоль, а светлые…

Это нарисовал Антонио? Антонио?!

Не может быть… Откуда? Он же… Откуда у него взялся талант? Его не было, это понимают все, кроме него самого. Все! А камень? Как сумел он так точно воспроизвести все его грани? Даже игру света и радугу… Боже… Потрясающе! Но… Нет! Это чертовщина. Нет, нет, нет!

— Антонио? — негромко позвала Анжелика.

— Да, Пэрта? Тебе понравилось?

— Д-да… — заикнувшись, ответила девушка. — Да, Антонио… Понравилось. Скажи честно, как тебе удалось? Тебе… кто-то помог?

С минуту воздух почти не колебался. Тишина словно звенела от напряжения, прерывалась лишь редкими свистящим вдохами-выдохами изувеченного художника. Пэрта же боялась и вздохнуть.

— Не знаю, — задумчиво произнес, наконец, Антонио. — Днем ко мне приходила маленькая незнакомка… Ребенок. Симпатичная девочка. Ты ее, должно быть, знаешь… Она передала привет от тебя и сказала…

Замолчал.

— Что? Что она сказала? — Анжелика чуть не перешла на крик.

— Она сказала, что ты просишь к вечеру нарисовать портрет… С камнем… А потом это чудо растворилось в солнечном свете. Честно! Привидение? Или мне показалось? Но… я видел ее. Верь… Я так торопился, Пэрта… Так… Тебе, правда, нравится?

— Правда, — сказала Анжелика. — Вот только… Камень. Ничего не понимаю. Он же был в то время у меня… Послушай, а девочка не сказала, когда я должна к тебе прийти?

— В семь часов, — ответил Антонио. — Так и сказала. Я еще удивился… Смеялся… Сейчас сколько?

— Четверть восьмого, — ответила Пэрта, глянув на ходики. — Но мы говорили про Камень. Откуда… Зачем ты вообще его нарисовал?

— Понятия не имею, — ответил Антонио, пожав плечами. Он уже сидел, прислонившись спиной к стопке старых холстов. — Хотя… Может, потому, что мы так долго пытались его найти? А старик умер… Ты знаешь?

— Да, знаю… — кивнула Пэрта в задумчивости. — Что? Старик умер? А, да. Я видела. Твоя дневная гостья — его внучка. Элиза. Я тебе про нее как-то рассказывала.

— Элиза? Сирота?

— Она самая.

— Как же она попала в город? Ее, если я что-то понимаю, должны были отдать в приют. Разве нет?

— Это я забрала ее к себе… На свою же голову, — тяжело вздохнула Анжелика.

А потом разревелась. Громко, в голос. Со стонами и всхлипами. Слезы текли по ее лицу и никак не могли остановиться, дыхание прерывалось. Дышать стало невероятно трудно. При этом серая тоска проникала глубоко в душу, впиваясь острыми коготками прямо в сердце. В сердце…

Антонио сидел в углу. Не шелохнулся, словно обратился в статую. Ее Антонио! Изувеченный и ослепший навсегда… Инвалид. Чертов инвалид! Сволочь, подонок, как он…

Истерика прекратилась так же внезапно, как и началась.

Антонио — бедняга, но он ни при чем. Точка.

Во всем виновата она — маленькая поганка. Только она и никто больше. Инклюзор! Спасительница человечества! Да она сама — воплощенное зло. Сама хуже всех. Как ее проклятый дед. Бесы! Ох, Господи… За что мне все это? За что истязал ты Антонио?

Несмотря на все его дурацкие, а подчас и просто криминальные поступки, Пэрта искренне любила своего друга. И не без сарказма называя его «женихом», втайне всегда мечтала, чтобы ирония из слов исчезла. Чтоб «жених» превратился в мужа…

Черт! Надо же скорую вызвать. Где этот проклятый телефон?

Бригада медиков прибыла на удивление быстро. Художника, который никак не хотел выпускать из своих рук руку Пэрты, наконец уложили на носилки и унесли.

Анжелика осталась в одиночестве.

Брр! Нет, не в одиночестве. На нее смотрело ее собственное отражение. С холста. Казалось, хитро и злобно подмигивал проклятый Инкарнатор.

Во что я влипла? Это же натуральный шантаж. Не удивлюсь, если сейчас откроется входная дверь, и войдет маленькая белокурая чертовка. Она спросит…

— Ну что? — раздался голос.

Пэрта вздрогнула. Явилась — не запылилась, мерзавка. При этом дверь вовсе не открывалась — Анжелика бы обязательно увидела. И, тем не менее, Элиза была тут. В студии.

— Ну что? — повторила девчонка. — Теперь ты пойдешь со мной?

Девушка если и удивилась, то совсем чуть-чуть. Чего-то подобного она и ожидала.

— Зачем ты это сделала, Элиза? — спокойно спросила Анжелика. — Что плохого ты нашла в Антонио. Тебе он просто не понравился? И ты вырезала ему…

— Нет, — перебила ее девочка, отрицательно покачав головой. — Ты заблуждаешься, Анжелика. Это все он. Инкарнатор. Он будет до самой твоей смерти мстить тебе.

— За что?

— За то, что ты хотела стать его хозяйкой, — вздохнула Элиза.

Пэрта не верила своим ушам.

— Только за желание?

— Да, — кивнула девчонка. — Инкарнатор болезненно обидчив. Поверь, я ни при чем…

Она говорила что-то еще, но Пэрта не слушала. Трудно было верить, что девочка не имеет к происшедшему никакого отношения. Зачем она являлась сюда днем? Отчего лгала художнику о несуществующей просьбе? Нет, она-то как раз и при чем.

— Врешь, — твердо сказала Анжелика. — Это все ты. И не надо сваливать свои преступления на проделки какого-то камня. Ответь мне, зачем ты выколола ему глаза? Тебе так не понравилось их выражение? Цвет? Или, может, ты их испугалась? А скажи-ка мне, милая… Напугай окончательно. Что будет, если я не пойду с тобой? Инкарнатор меня убьет?

— Не тебя, — ответила маленькая мерзавка. — Твоего друга. Инкарнатор сам тебя выбрал. И я просто не в силах помочь, если ты не будешь находиться радом со мной… и с ним. Лучше забудь об Антонио… Ты знаешь, он сам выколол себе глаза. Когда увидел, что создал настоящий шедевр. Когда понял, что ничего подобного он никогда больше не напишет… Инкарнатор просто помог.

— Помог сделать что? Создать шедевр или выколоть глаза?

— И то, и другое, — вздохнула Элиза. — Прошу тебя, пойдем. Для начала тебе надо успокоиться.

Элиза взяла ставшую вдруг абсолютно равнодушной ко всему Анжелику за руку и повела ее к выходу. Последним, на что упал взгляд в квартире Антонио, была акварель, приклеенная скотчем к стене рядом с высоким зеркалом. Какие-то древние египтяне. Фараон со своей царицей…

Стояла глубокая ночь. Залы аэропорта были практически пусты.

Немолодая полная дама в сопровождении привлекательной белокурой девушки в широкополой шляпе проходили таможенный контроль. Парень в форме, досматривающий ручную кладь, достал из сумки большой зеленый самоцвет и вопросительно посмотрел на женщину.

— Сеньора, что это?

— Да так, обычная безделушка, — равнодушно улыбнулась та. — Семейная реликвия, если угодно. Стекляшка «под изумруд». Приятная вещица, не правда ли?

Дама взяла предмет двумя пальцами, но, видать, не слишком, аккуратно. Тот выскользнул и упал прямо на стойку. На одной из граней образовалась тонкая трещинка.

— Осторожнее, сеньора! — вскрикнул таможенник. — Вы чуть не раскололи свою цацку.

И улыбнулся. Тени сомнения больше не было на его лице. Не обманула, старая дура. Таскают с собой всякое говно. Ох, лучше б нормальных сувениров прикупила.

Сложив сумку, женщина поманила рукой свою спутницу, и они вместе направились к автобусу, что ждал последних пассажиров рейса Буэнос-Айрес — Мадрид.

Поднявшись по трапу, они прошли в самый хвост салона, разместились, и дама, открыв дорожную книжку, погрузилась в чтение. Ее молодая сопровождающая уткнулась лбом в стекло иллюминатора. Засмотрелась на край земли, который больше никогда не увидит.

Янтарная комната с виллы покойного Бартоломео Морто бесследно исчезла. Не спряталась, а, именно пропала. Вряд ли она еще в Аргентине. И что это значит? А то, что и им тут делать больше нечего.

— Анжелика? Ты думаешь, что Инкарнатор приведет нас туда, куда мы попросили? — спросила девица, оторвавшись от иллюминатора.

— Сильно сомневаюсь, Элиза. Я ему совсем не верю. Сколько лет он водит нас за нос?…

В подвале было темно и сыро. Но глаза быстро привыкли, а промозглый холод только заставлял шустрее шевелить мозгами.

Тихон так и не узнал причины, за что его упекли в темницу. Неужто за то, что голышом во дворце оказался? Ну, так не по своей воле ведь. Бесы выкинули, будь они сто раз неладны!

А за что еще? Других грехов перед царским двором холоп припомнить за собою не мог, как не старался.

Тяжелые кандалы, что сковывали руки и ноги, больно врезались в кожу. Хотелось выть. И Тиша не сдержался. Завыл.

— Заткнись, пес! — из-за окованной дубовой двери раздался недовольный окрик стражника. — Без тебя тошно.

Дверь на мгновение приоткрылась и по полу въехала, скрипя и покачиваясь — того и гляди опрокинется — глиняная плошка. Еда? А что, перекусить вовсе не лишне — брюхо к хребтине прилипло. Да и страдать надоело.

Вопреки худшим ожиданиям холопа, думавшего, что его и кормить-то никто не собирается, в миске горкой лежала квашеная капуста, пара соленых огурчиков и ломоть свежего ржаного хлеба.

— Мне б ложечку еще, господин охранитель. А? — плаксивым голосом выкрикнул Тиша.

Дверь снова открылась, и через секунду об Тихонову голову ударилось что-то легкое. Ага, вот и ложка. Смотри-к ты, расписная. В темнице! Дворец, а как же.

— Премного благодарствую, господин охранитель. Дай Бог вам доброго здоровьица! — вновь крикнул холоп.

Мужицкая вежливость грозного охранника смягчила. Он отчего-то, должно быть, от нечего делать, решил перекинуться с вором словцом. Не отворяя двери, естественно.

— Слышь, холоп? Тя по какой сюда вине определили? — спросил стражник.

Хитрил, гад. Знает ведь. По голосу ясно.

— Да, кабы ведать, ваше благородие, — вздохнул Тиша. — Кто мне сказал-то?

— Какое я те благородие? — рассмеялся стражник. — Сам, чай, из холопов да в солдаты угодил… Сбечь на Дон хотел, да волю дать обещалися. Митею меня тятька нарек. Из нижегородских мы. Слыхал про таку землю?

— Как не слыхать, Митрий? — отозвался Тихон, прожевав огурец. — Знамо дело, слыхал. С Волги-матушки, стало быть?

— С яе, кормилицы, — ответил Митя. — Почитай уж двадцать годков в своих краях не бывал. По осени должон жалование в расчет получить, да там уж и на волю. Домой. Вот сижу тут с тобой, последние деньки дочитываю…

Вроде ничего мужик, не злобливый. Может, попросить его? Убечь-то не пособит? Нет, боязно. Да и доброго человека под монастырь подводить — не дело. Ему домой скоро, а тут такое происшествие… Все знают, что людям с каторжниками и словом перемолвиться негоже. А кто он теперь, холоп Тихон? Каторжник и есть. Э-эх! Людей в кандалы не суют…

— Митя, а Сережа, солдат ваш, сказывал, что меня на кол посадют. Неужто сподобятся? — спросил Тихон.

Решил пойти на хитрость — авось чего окольным способом и разузнает.

— А что? Это оне могут, — ответил Митрий. — И не за то сажали.

В дверные щели потянуло дымком. Махра. Закурил служивый.

— Мить, а ты скажи им, что это не я. Можешь? — обеспокоился Тиша.

Поежился, но продолжал гнуть свою линию, под дурачка притворился.

— А кто? Диавол грешный? Алибо дух святой? — за дверью раздались глухие смешки. — Кто еще-то, сам посуди? Окромя тебя да Пал Андреича никого в палатах и не было. А Пал Андреич знаешь кто?

— Да знаю — начальник ваш.

— То-то! Разве задумает такой человек у матушки Лизаветы Петровны скрасть? Э, нет, брат. Ты это. Ты. Некому боле.

Вот так так. Значит, уворовали нечто. Но что? Сами, небось, под шумок чашку какую и вынесли, а теперь свалили на бедолагу Тихона.

— Ми-ить, — позвал Тиша.

— Чего тебе? — отозвался тот.

— Слышь, Митрий? Так ведь меня Сережа голого из дворца вывел. Не было при мне ничего. И Пал Андреич тому во свидетелях… Ан ложка серебряна исчезла? Так хоть не я, отработаю. Истинный крест тебе!

— Эка ты загнул, ложка! — засмеялся Митя. — Да тут этого барахла тыщи! Янтарь пропал. У матушки нашей из ейного любимого кабинета… Ложка!

— Какой-такой янтарь? — искренне удивился холоп. — Панелию что ль от стены отодрали?

— Полбеды бы — панелию, — сказал стражник. — Наши сказывают, цельные колонны вынесли. В них аж двадцать пудов весу отделки одной… Как корова языком. И все за одну только ночь… Тебе ль не ведать, щенок?

Как-так колонны? Как вынесли? Тихон не понял, а последнюю фразу вообще мимо ушей пропустил.

— Колонны, балакаешь, янтарные? — переспросил Тиша. — Мить, в них не двадцать, а все сто пудов весу-то! Кто ж такие громадины утащит? Илья Муромец? Да чтоб никто не заметил, а? Раскинь умишком-то…

Нет, Тиша решительно не понимал творящееся. Значит, его обвиняют в краже янтарных колонн из царских палат? Да на что такое богатству холопу сдалось? Куда ж он их денет-то?!

Эх, дурья башка! Сами, небось, по кускам растащили, а из Тихона козла отпущения сделали. Удобственно. Вот она, высокая материя. Нет, ну это ж надо — все на разнесчастного холопа свалить. Даст Бог вырваться, бегом к Ахрамей Ахрамеичу. И сразу вольную требовать. В ножки бухнуться, лбом об пол стучать, пока не отпишет… Прав хозяин, холопу на Руси жизни нет…

В печальных этих размышлениях — хорошо, на полный теперь желудок — измученный треволнениями Тихон и уснул.

Варфоломей Варфоломеевич сидел в кабинете петербургского своего дома и при свече писал бумагу. За спиной его стояла, заламывая руки и тихо всхлипывая, слободская девка Ольга.

— Цыц тебя, окаянная! Умолкни, письму мешаешь, — рявкнул Растрелли.

Вернувшись в столицу, зодчий первым же делом отправился в известную слободку, расспросил у народа, как Ольгу сыскать. Дом нашел быстро. Ворвался внутрь, ни слова не говоря, выволок ничего не ведающую дуру на улицу и усадил в карету. Подле себя. Молчал всю дорогу, но лицо его было такое печальное, что девка, подуспокоившись, поняла — хорошего не жди. Вжалась в уголок, да вздыхала. Но не плакала. Ждала от Тишиного барина прояснения.

Подкатив к каменному дому на Першпективе, Растрелли так же молча помог девке выйти из кареты и повел за собою прямиком в парадную дверь. Войдя внутрь, не скинув в прихожем зале ни парика, ни дорожного камзола, Варфоломей Варфоломеевич резво для своих лет взбежал по лесенке и, пропустив пяток дверей, вошел в последнюю. Только там и остановился, плюхнулся на высокий резной стул, указав Ольге на скамью у стеночки.

— Садись, девица. В ногах правды нет, — вымолвил он негромко.

Ольга послушно уселась. На краешек.

— Беда у нас, Олюшка, — сказал зодчий. — Тишу за низачто в темницу сволокли. Знаю я про любовь его к тебе, все уши мне прожужжал, чертененок — Ольга, де, такая, да Ольга де сякая. И умница, и красавица. Вот, собирался сего дня вольную ему подписывать да сватов от его имени к тебе засылать. Но не успел маленько. Плохо все. В Царском Селе Тиша. В подвале сидит в кандалы закованный. За то, чего не делал. Винят его в краже страшной, сбираются на столбе за горло повесить.

Ольга сидела, раскрыв рот. Вольную подписывать, сватов засылать? В темнице? Туго девка соображала. Ох, туго.

— Выручать нам с тобою Тишу надобно, — сказал Растрелли, посмотрев искоса на слободчанку. — Али не дорог он тебе?

— Как же не дорог-то, барин? — откликнулась, наконец, Ольга. Слезинки в уголках глаз блеснули. — Только его во сне и вижу… Люблю я вашего Тихона. Крепко люблю… Да только замуж бы за холопа все одно не пошла. Других холопов-то плодить нет желаньица, поймите вы меня! Я уж и так в девках засиделась. Все решала, как бы вольную для Тиши у вас испросить… Да страшно больно. Вы человек знатный, с матушкой нашей царицею столоваетесь… В шею б прогнали — позору не оберешься. Нет разве?

Варфоломей Варфоломеевич впервые улыбнулся. А ведь права чертовка. Пришла б с такой просьбой — выгнал бы. В шею. Чтоб неповадно другим было с глупостями к занятому человеку лезть. Но вслух сказал:

— Ладно, девка. Не хочу я слушать твоих оправданий. Ты думай, как Тихона вызволить можно. Я уж все в голове перебрал, только ничего путного не нашел. Лишат парня жизни за чужой грех… Жалко ведь, как родной мне.

Теперь уже и из глаз Растрелли покатились слезы. Не мог старик удержаться. Эх, и Мартынов-то как сквозь землю провалился! Его бы сейчас сюда, Ирода всесильного! Обязательно б что надумал.

Ольга подала голос. Робко.

— Вы, Ахрамей Ахрамеич, с челобитной к матушке царице попроситесь. Может и смилостивится, а? Чай, она баба не бессердечная.

— Баба, — вздохнул Варфоломей Варфоломеевич. — Видала бы ты эту бабу. Она и батюшку б родного за пояс заткнула, будь тот жив. Баба… А с прошением ты хороший совет дала. Умница.

Растрелли пересел за стол. Очинил перо, достал пергаментную бумагу с фамильным гербом, открыл чернильницу.

«Покорно преклоняя голову пред Вашим Самодержавным Величеством прошу…»

А что просить-то? Жизнь холопову? Смешно, ей Богу. Подумают, свихнулся зодчий на старости лет, на холопа гербовую бумагу тратит… Нет. Надо что другое выдумать.

Варфоломей Варфоломеевич, однако, из-за стола не встал. Продолжал кряхтеть, уперев кулак в небритый со вчерашнего утра подбородок. Ольга, тихонько всхлипывая, стояла у него за спиной. Ждала.

— Хватит ныть, девка, — огрызнулся Растрелли. — Ступай вниз, в кухню. Вели Меланье чаю приготовить. И еще чего. Проголодался я с дороги. Да и думаться лучше будет на сытый-то желудок. Найдешь?

— Найду, барин, — ответила Ольга.

И тихонько выскользнула.

Тотчас затренькал снизу входной колокольчик. Громко, заливисто. Кто бы мог пожаловать в столь поздний час?

Растрелли, крякнув, поднялся из-за стола и пошел из кабинета вон. Тишки нет, а кухарке открывать не велено.

Колокольчик все трезвонил и трезвонил. Да что ж такое-то?!

Зодчий, наконец, спустился. Дернул щеколду, отворил тяжелую дверь и… тотчас отпрянул назад. На пороге стоял оборванный грязный человек с всклокоченной бородкой, меж жидкими волосьями которой застряли кусочки землицы.

— Олег Покопыч? — изумился Растрелли. Еле признал. — Ты откуда здесь? Что случилось? Тебя ж словно в придорожной канаве вываляли.

— Потом, Ахрамеюшка, потом все расскажу, — затараторил тот. — Пусти в дом, а то на крыльцо сяду, и ни одна лошадь меня с места не сдвинет. Устал, что каторжный на солеварне. Ноги отяжелели.

Мартынов прямо в прихожей скинул с себя всю одежду:

— Где у тебя кухня?

— Там, — показал Варфоломей Варфоломеевич рукой в левую сторону. Он хотел было добавить, что там женщины, но нагой Мартынов уже скрылся за дверью. Через секунду оттуда послышался испуганный бабий визг. Ожидаемо.

Мартынов стрелой вылетел обратно.

— Предупредил бы хоть, что бабы в доме! Срам-то какой! Я ж без исподнего!

И уже веселее, с хитрецой, добавил:

— А ничего бабы. Старуха — ну ее. А девка, добрая. Худосочна малеха, да это не беда — откормишь. Ты, чай, не из бедных… Харчи-то, небось, на Сытных рядах запасаешь?

— Да ну тебя, черт старый, — тоска с души Растрелли чуть отошла. Не весело было, но уже и не грустно. — На девку не зыркай. Тишкина это. Ольга… Слышал, что с моим холопом-то случилось?

— Как не слыхать? Все Царицыно Село только об нем и трещит. Мол, холоп твой матушкин Янтарный кабинет разорил. А потом учудил — в кандалы закованный прям из подвала утек. Как сквозь землю провалился… Да не пялься на меня так! Обошлось все.

— Как-так утек? — не понял Растрелли, помотал головой. — Сквозь какую-такую землю?

Да, понять было сложно. И Мартынов тут… Подумать о нем не успел, как тот самолично явился. Началось…

— Пока я царицын янтарь искал, — нашел, кстати. На месте он был, лишь мороком чьим-то окутанный. Так вот, пока я метался, парня твоего из темницы как ветром сдуло, — говорил Олег Прокопович. — Это при дубовой-то двери, запертой снаружи на железный засов. Да, Ахрамей… Холоп твой — парень не промах.

У зодчего опустились руки.

— Так ты ему не помогал? — вздохнув, спросил он.

— Как не помогал? Я ж говорю, всю округу обшарил, пока капителии эти проклятущие искал, — натягивая порты, проговорил Мартынов. — Пока морок снимал, пока проверял, все ли на месте… Одинцов, гадина такая, раньше позволения не дал… Наконец, отправили стражу за Тишкой, а того и след простыл. Сам голову ломаю, куда мог деться? Морщу-морщу лоб, а не вижу его. Хучь убей, не вижу! Взаправду, что ль, сквозь землю ушел? Ладно, гони баб с кухни, мне умыться надобно. Потом побалакаем. А то стою тут пред тобой как Сивка-бурка облезлый, распинаюсь в давидовом образе…

Тихон очнулся.

Что за дьявол? Снова здесь?

Он сидел посреди знакомой подземной залы. Играла давешняя музыка, но никого вокруг видно не было. Дышалось легко и свободно, если бы не…

Если бы не кандалы, что не только стягивали лодыжки и запястья, но и цепями врезались в грудь, затрудняя глубокий вдох. Дурной сон получается? Вокруг красота, а члены скованы. Иль, не сон?

— Успокойся, Тио. Оковы твои — прах! — откуда-то донесся знакомый голос.

Тихон повертел головой, но по-прежнему никого не увидел.

— Марта, ты ли это?

Молчание.

— Ну, чудеса! Довольно прятаться, милая. Коль прах — мои оковы, так развей их. У меня чегой-то не выходит! Марта, где ж ты?

— Тебе, Великому Тио, не пристало просить о пустяшной услуге. Ты силен! Ох, как силен! Можешь и без пещеры в центр Мира попасть… Да… Я себе и представить такого не могла!

В воздухе сперва наметились призрачные очертания, а затем уж и сама барышня.

— Дунь на них, Тио. Подуй легонько, они и исчезнут…

Чем черт не шутит? Тихон легонько подул на кандалы. И — о, чудо! — те обратились в пыль. Диво дивное!

— Ответь мне Марта, сплю ли я?

— Нет, Тио. Спать тебе больше не придется. Как только ты в своем мире сомкнешь очи, сразу попадешь сюда. А стоит взойти солнцу — вернешься обратно. Таков уж центр Мира. Теперь ты его хозяин… Хозяин!

Марта приблизилась, опустилась на колени и опустила голову на его руки.

— Хозяин? — недоуменно вымолвил Тихон. — Чей же, позволь спросить?

— Мой. И всех моих слуг, — просто ответила барышня.

Тотчас откуда ни возьмись в зале появились те же лица, некоторые из которых Тихон помнил по первому своему визиту. Был тут, правда, и еще один гость. Неожиданный. Серебряный бирюк Лишерка, что помер давешним утром.

— И ты тут, зверюга, — улыбнулся ему холоп, как старому приятелю. — Ну, слава небесам. А я тебя, окаянного, грешным делом хоронить собирался. Живой, значит. Вон оно как обернулось.

Тихон слабо понимал, что происходит. Но одно уяснил для себя точно — все твари, что тут есть — бестелесные. Демоны! Не могут люди за просто так из воздуха на свет выходить. Нельзя так! Неправильно.

— А скажи мне, душа девица, почто ты меня чужим именем зовешь? Ведь не Тио я. Тихон. Простой русский мужик. Да еще и холоп ко всему, — вздохнул Тиша.

Марта, словно ждала этого вопроса, ответила сразу, не задумываясь:

— Какая тебе разница? Назвался иноком — ступай в монастырь. Тебя ж прошлой ночию короновали на царствие. Сам Инкарнатор того возжелал. Коль ослушаться, знаешь, что будет? Не только тела, души бессмертной навеки лишишься. Вселит всемогущий Камень дух твой в кусок зимнего льда, а тот летом и растает. Была душа — да вся слезами в пески и вытекла.

Каламбурничает. Это слово холоп знал хорошо — слыхал от барина. Он же италианец. И эта, стервоза, у них, должно быть, научилась.

Разозлился. В душе начала закипать ярость. Ишь, Инкарнатора какого-то приплела. Камень! Желание, что начало к Тихону возвращаться только он увидел Марту, пропало. Даже злобная ненависть из сердца чуть не вылезла. Змеею ядовитой.

— За что ж ты меня, гадина такая, голого во дворец царский подкинула? Меня ж чуть жизни не лишили от твоих забав мерзких! — выкрикнул он, чуть не сорвав голос.

— Не лишили ведь, — подняла голову та. — Чего взбеленился? И не я тебя туда кинула, а сам ты попал.

— Как так, сам? — вскинул брови Тихон.

— А так. Когда на землю падает первый луч солнца, следует тебе желать, куда попасть более всего хочешь. Ты ж самолично о Янтарном кабинете в тот момент подумал. Кого теперь винить?

Тиша задумался. Если он обладал такой возможностью, теперь он мог бы проникнуть куда только пожелает. Хоть к самому Царю Небесному. Неплохо?

— Нет, Тио. К Царю Небесному путь тебе заказан, — улыбнулась девица. — Потому как нет его на свете и никогда не было. Царь Небесный живет в твоей дурьей башке. Сами себе люди бога-заступника придумали, чтоб страдалось легче, чтоб вера в чудо не пропала. Надежда чтоб жила. Помнишь ведь — на Бога надейся, а сам не плошай? Вот и не плошай, потому как надеяться тебе теперь не на кого. Бога-то нет у тебя. Сам ты тепереча бог… Великий Тио!

— Ве-ли-кий Ти-и-о! — взревела, вторя, павшая ниц толпа. — Ве-ли-кий Ти-о!

— Видишь слуг своих? Приказывай! Любую прихоть исполнят! — рассмеялась Марта.

Сейчас она была другой. Какой-то слишком величественной. И даже надменной. Тихон обалдел. Только что к ладошкам льнула, теперь же восседает на золотом троне. И завернута не в тонкую прозрачную материю, а в кроваво-пурпурный атлас. Жуть какая.

Тихон, однако, встряхнулся. Не заробел. Это в первый раз все в диковинку, а нынче уж фокусы привычные.

— Ты вот что, Марта, — произнес он спокойно, — искры-то из глаз не мечи, одежу свою запалишь. Скажи лучше, как бирюк к тебе попал. Он же издох! Я сам поутру его хладное тело трогал. Хоронить собирался.

— Али Шер, подойди-ка сюда! — властно скомандовала Марта, и серебряный волк, поджав хвост, точно трусливая собачонка, бочком попятился на зов.

Ну и ну!

— Умер он, Тио. Еще вчера издох! Когда барин твой с инклюзором в Янтарный кабинет плоть мою заточали. Не выдержал он силы моей, своей лишился… Что смотришь, как на пирамиду египетскую, первый раз меня увидал?

— Погодь-ка, барышня, кого заточали? — не понял Тиша.

— Ты, Тио, на ухо туговат? Не расслышал? — спросила Марта грозно.

— Ах, вот же ты, бестия, оказывается кто… — сообразил Тихон. — То-то я думал, что видал тебя ранее. Ты — та ящерка в белый крап?

— Прозорлив, Тио. Ничего не скажешь, — нехорошо прищурившись, проговорила чертовка. — Да только не рептилия есть я, а сам Морта. Или сама. Как тебе угодно… Слыхал обо мне?

— Да чегой-то Мартынов Ахрамей Ахрамеичу балакал, — не стал таиться Тиша. — Чуждое зло какое-то. Верно?

— Зло, Тио! — подтвердила Морта. — Но не какое-то и не чуждое, а после смерти Али Шера на Земле единственное — жестокое и безжалостное. И что тела земного вы меня лишили, так то не беда. Новое со временем подберу. А вот что душу сюда заперли, придется тебе мне помочь, иначе Инкарнатор тебя заживо спалит. Верни, Тио, мою душу на землю! Мал мне центр Мира, хочу весь Мир! А за Али Шера благодарствую премного…

Между тем вокруг Тиши стали твориться странные вещи — люди, бывшие в зале, начали один за другим обращаться в разноцветных ящерок. И тут же расползались по залу, прячась в незаметные щели. Скоро — не прошло трех минут — в обычном своем облике осталось лишь трое — сам Тихон, Морта-Марта и волк Али Шер.

— Как же ты, Марта, волка себе подчинила? — оглядевшись, спросил Тиша.

— Это не я, — ответила та, — к сожалению. Инкарнатор, что пожелает, все исполнит. Не видал ты его случаем?

Холоп вдруг почувствовал, что близится конец представления. Таинственного Инкарнатора он не видел, но столько раз о нем слышал, что страх перед всемогущим властелином угас. Как свечной огонек на ветру. Да и любопытно было сильно.

— Нужен он мне, как же! — равнодушно сказал холоп.

Хитрил, ясное дело. Уж так хотелось взглянуть на неведомого Инкарнатора. Даже постарался мысли свои глубоко упрятать, дабы не прочла ненароком.

— Я сюда не Инкарнаторов глядеть пришел, — продолжил холоп, — а центром Мира править!

Слова прозвучали глупо, но умнее Тихон ничего придумать не смог. Да и черт с ними. Будь, что будет.

— Правь, кто тебе не дает? — улыбнулась Марта. — На то ты выбран. Но с Инкарнатором тебе повидаться все равно надобно… Не ведаю, и за что он тебя так полюбил? Держи!

Марта протянула Тихону зеленый прозрачный камень размером с ладошку.

Холоп, лишь коснувшись его, сразу понял, что камень непростой. И не то, чтобы дорогой самоцвет, что многих деньжищ стоит, а чародейский. Помнится, Ольга сказки ему баяла, от ейной бабки в детстве слышанные. Там ведьмы какие-то камни пользовали, чтоб беду на других накликать.

Но этот смарагд на бедового не походил. Ощущалось — живой он. При том сильный и своенравный. Однако горю он не друг… Теплые камни, учила Ольга, добрые.

Инкарнатор был теплым.

Вдруг на большой стороне Камня само собой возникли слова. Тихон — спасибо Ахрамей Ахрамеичу, читать еще сызмальства был обучен — разобрал их легко. «Проси, что желаешь. Только не более разу и одно».

Тихон хотел воли. Отчаянно. Но вдруг вспомнил, что хозяин и так ее обещался дать. Золота сундук? На что ему столько? Жалованье будет, коль барин душой не покривил. А он ведь не покривил? Нет? Нет.

Однако язык холопа, словно отделился от головы, самостоятельным стал. Провел кончиком по губам, да и повернулся, напугав хозяина:

— Верни душу грешную раба твово Али Шера на Землю. Мартынов-то, Олег Покопыч, тоскует небось?

Стало так тихо, что Тиша услышал, как шевелятся его волосы на затылке. Марта схватилась за подлокотники, сделала огромные глаза и завопила во все горло:

— Нееет! Только не это! Что ж ты, Тио проклятый, удумал? Что…

Но продолжение обвинительной речи утонуло в птичьих трелях, донесшихся из-за окна.

На землю упал первый луч солнца.

Тихон, лежал под любимым лоскутным одеялом в своей коморке в доме барина на Невской першпективе. И с удовольствием смотрел в дощатый потолок.

Поверх одеяла — на тишиной груди — возлежал он. Инкарнатор.

— Эй, Ахрамеюшка! Глянь-ка, кто к нам вернулся!

На пороге холопской стоял Мартынов. Чистый, расчесанный, в ослепительно белой и ладно отутюженной простой рубахе. Старик лыбился во весь свой щербатый рот, обрамленный седой бородкою. А на зов его в ответ раздались знакомые шаги вниз по лесенке. Варфоломей Варфоломеевич! Тихон не успел выпрыгнуть из постели, как в комнатку влетел барин.

— Тишка мой! — радостно всплеснул он руками. — Тишенька… А мы тут с ног сбились — не знали, как тебя из темницы выручить. Вон, Олег Прокопыч сказывал, будто утек ты из темницы, словно вода в щелочку… Как же ты сподобился убежать-то? В кандалы ведь тебя заковали…

Тихон переминался с ноги на ногу, хлопал глазами — никак не мог попривыкнуть к столь резким пересменам обстановки. Вот-тебе и на. И впрямь дома. Не сон. Не почудилось. Вот если б не мыши, что на душе скребут… А ну как явятся царицыны стражники да упекут в каменный мешок, что в самом лютом углу крепости? Или, чего доброго, сразу голову с плеч.

— Да не боись ты, парень, — подмигнул Мартынов. — Все уж про тебя и думать забыли. А я им помог.

— Забыть помог, Олег Прокопыч? — не понял Тиша. — Али пропажу сыскать?

— И одно, и другое, — хитро улыбнулся старик. — Не кручинься, парень. Никто тебя ловить боле не станет. Скажи-ка нам лучше — ты Лишерку из залы вытащил?

— Чего? — переспросил Тихон.

Нет, соображалось пока туго.

— Али Шера, — пояснил Мартынов. — Белого волка. Не тебя ль я за ним сквозь тень видал?… Постой-ка, что это?

Олег Прокопович потянулся за камнем, что до сих пор лежал на кровати, но Тиша быстренько накрыл его ладонью. Мол, мое. Куды лапы тянешь?

— Дак этот… Инкарнатор, кажись, — негромко сказал он.

Мартынов не верил ни глазам, ни ушам. Вот-те на! Какому-то обалдую удалось из центра Мира вытащить самого Инкарнатора, а он и рылом не ведет. Вот так удача! Нет, следует немедленно Камень забрать. Как? Силой нельзя. Скрижаль загневается. Хитростью?

— Тиша, а давай, брат, меняться? — проговорил Олег Прокопович.

— На что? — оторопел холоп.

— А на то, например, чтоб твоя душа ночами куда не след не летала, — спокойно сказал Мартынов. — Сквозь землю, например. В центр Мира. Ну? Согласный?

Тихон улыбнулся. Оторвал руку от Камня.

— Добрый товар, — кивнул он. — А от Ахрамей Ахрамеича обещанную вольную. И место с жалованьем. Тогда можно покумекать.

Растрелли с Мартыновым переглянулись, да вдруг как расхохочутся! И Тихон бы с ними посмеялся, да заметил, что из-за плеча барина выглядывает знакомое личико. В слезах все, с глазищами красными.

— Оля?

У Тиши перехватило дыхание. И в глазах помутнело. От счастия…

В самом сердце Карельского перешейка есть гора. Конечно, горой ее назвать очень трудно тем, кому случалось бывать на Кавказе, в Альпах или хотя б на Урале. Но местные жители, которые всю жизнь прожили в краю озер, болот, оврагов и лесистых холмов, данную возвышенность иначе не называют.

Гора эта видна за много километров и служит редким путником неплохим ориентиром. Она, естественно, не подпирает своей вершиной небесный свод. По правде сказать, и вершины-то как таковой нет. Однако есть в горе нечто необычное, благодаря чему не спутаешь ее ни с какой другой, которых в Карельской гряде не так уж и мало.

От стариков еще можно услышать, что стоял здесь некогда замок из громадных гранитных глыб, выстроенный в незапамятные времена то ли руссами, то ли варягами.

Сейчас замок разрушен, но на месте его остались затейливые развалины, которые глаз туриста-любителя примет скорее за разрушенный временем аналог какого-нибудь стоунжэнджа, нежели за останки старинной крепости. Да, валуны раскатились в стороны на десятки метров, образовав — случайно, должно быть — причудливые концентрические круги.

И есть среди руин этих и нечто такое, что не дает путникам пройти мимо, не задержавшись хотя бы на час. В самом центре развалин — условном, естественно — зияет дыра. То ли шахта, то ли провал с осыпавшимися краями. Диаметром метров в десять-двенадцать. Стены ж спуска настолько скользкие и гладкие, что мало кто решится спуститься вниз, пусть даже на прочном альпийском канате. Хочется того, конечно, многим, но что-то всех останавливает. Какое-то нехорошее чувство сродни полной безнадеги. Или даже безысходности. Кто все ж отважится посмотреть в шахту, возможно увидит глубоко внизу дерево — не провалившееся от слабости почвы, а мирно себе растущее. Странное оно, древо это. Листья не зеленые, а белые и блестящие, словно серебряные пластинки. И не опадают ни осенью, ни зимой.

Встав на самый край дыры, можно разглядеть сие чудо природы достаточно хорошо. Крона дерева поблескивает на свету, переливается. Но иллюминация не солнечная — идет она из глубин земных. Откуда точнее — никому не ведомо. Может, от кипящей лавы? Кто знает?

Нет, встречались в разные времена и смельчаки. Из самых отчаянных. Шли сюда целенаправленно, дабы спуститься вниз. И пробовали. Да, вот беда, обратно никто не выбрался. Большинство же замирало на краю, теряя решимость. Словно голос предупреждающий снизу слышали. Мол, поглядел? Хорошо. Теперь ступай себе с миром.

Местные же, по большей части ингерманландцы — обрусевшие финны да шведы — на полном серьезе утверждают, что шахта сия — темница варяжского бога Одина. Мол, заточил он здесь когда-то неверных слуг своих — отщепенцев и предателей. А стражем назначил живой камень, имя которому — Повелитель Духов.

Ясное дело, это предание. Обычная легенда, подобных которой на Земле нашей матушке превеликое множество.

Варяги, что по тем же преданиям воздвигли здесь крепость, часами стояли над шахтой — набирались сил и прощались со страхом, готовясь к очередному набегу на славянские земли. Позже вроде б даже сам великий Рюрик одиннадцать дней и ночей пробыл на краю разлома в тягостных размышлениях, принять ли ему сан княжеский…

Но речь идет о временах нынешних.

Так почему же все-таки странная гора служит путникам ориентиром в любое время суток и во все времена года? А из-за шутки северной природы. Над высоким этим холмом всегда стоит дивная радуга — не важно, зима ли, лето ли. Дождь или солнце. День или ночь.

На соседнем же пригорке — справа, если смотреть с юга — возвышается над лесом красная черепичная крыша, местами проломленная. Там дом. Большой, каменный, старый. Не такой, как руины, но лет триста ему точно есть. Строение давно заброшено. Гуляет по комнатам ветер, принося с собою и дождь, и снег, и пыль, и тучи комаров. Вход в дом открыт любому зеваке — двери-то давным-давно истлели и развалились. Внутри, однако, ничего интересного нет. Черепки какие-то, обломки мебели, битое стекло, камни, куски известкового раствора. Пол тоже весь вспученный да дырявый. Опасно по такому ходить широким шагом. Ну, любопытные, проникшие сюда, посмотрят на все это безобразие, пару-тройку фотографических снимков сделают для альбома и дальше идут. Своей дорогою.

Но если кто заинтересуется по-настоящему и полезет в подпол, здесь его ждет настоящий сюрприз. Загляни за каменную колонну — увидишь вход в подземный коридор. Пройдешь по нему, коль не забоишься, окажешься через какое-то время у самых корней того чудесного дерева, что живет под соседней горой. Да, да! Ход не завален. Но отчего-то никто его за два слишком века не видел. Жаль. Под деревом-то припрятано кое-что. Скрыто не очень надежно — коль глаза разуешь, обязательно отыщешь.

Но нет. Никто не идет. Вот и лежит великое сокровище, скучает. Ждет своего нового хозяина. Или раба…

Очень давно, когда Ии Ато еще не был ни верховным жрецом Египта, ни сирийцем Агефом, ни даже финикийским градостроителем Лонто, явилось ему видение. Среди безлюдных и незнакомых лесистых холмов, укутанных мягким пушистым снегом, росло удивительное древо. Невиданное и странное — все белое. И ствол, и ветви, и листья, словно отлиты из серебра. В небе над деревом появилась радуга, но не простая, а будто сотканная из парчи — настолько она была густая и плотная, яркая и насыщенная цветом. Радуга опускалась все ниже и ниже, пока не коснулась кроны дерева. Тогда края ее начали сходиться — медленно, но неуклонно — и, наконец, образовали гигантскую петлю. Петля все расширялась и расширялась, спадая ниже, а потом, достигнув подножия холма, начала затягиваться. Да с такой неумолимой и грозной силой, что казалось, вот-вот и радужная удавка сдавит возвышенность, задушит, земля не выдержит и вытолкнет из себя белое дерево. Как пробку из амфоры. Как гной из созревшего фурункула… Однако петля вдруг ослабла, опала, а потом и вовсе превратилась в разноцветный туман. Древо же, на котором до сего момента не шелохнулся ни один листочек, взмахнуло ветвями и зазвенело. Белый ствол пошел черными и коричневыми прожилками, листья начали наливаться зеленой влагой, оживать. Налетел сильный ветер, который унес остатки неживой белизны, а вместе с нею оторвал от ствола большой кусок коры, открыв взору дупло. Черное, горячее, пышущее жаром. Из дупла вылез наружу нагой младенец — мальчик ли, девочка, было не разобрать. В одной из крохотных своих ручонок держал он большую черную жемчужину. Та вдруг выскользнула, из маленьких пальчиков, упала на каменное плато и покатилась. А когда остановилась, вспыхнула ярким разрывом и исчезла, оставив заместо себя глубокую пещеру, отвесно уходящую вниз. Из норы бил в небо пурпурный луч, рождая где-то там, над облаками, новую радугу, пока еще невидимую, но уже ощутимую… Зрелище завораживало, душу захлестнула радость.

Но не прошло, должно быть, и минуты, как ожившее древо окутала живая и нестерпимо шумная туча. Огромный рой принесшихся невесть откуда насекомых. Они облепили крону и принялись пожирать свежую зелень. Вскоре торчали во все стороны лишь голые ветви — кривые, уродливые, словно лапы чудовища. Ребенок, наблюдающий за этой ужасной картиной начал вдруг расти и покрываться с головы до ног медными латами. Пещера же, оставшаяся от взрыва черной жемчужины, до самых краев налилась кровью. Вскоре из недр на поверхность вынырнул красный зверь — то ли лисица, то ли шакал — с зажатым в зубах прозрачным зеленым самоцвет Ом необычной огранки. Полжил камень на земь, на бережок. И ушел обратно — в кровавую пучину. Оказавшись на земле, самоцвет засверкал, засиял светом, идущим изнутри себя и Ато разобрал слова, начертанные на смарагде: «Ищи. Найдешь». Ратник в латах опустился перед кровоточащей норой на колени и попытался взять Камень, но алый водоворот образовавшийся на поверхности норы, выплеснулся, ухватил его за руку и увлек в бездонные недра.

Дерево, словно постояв в нерешительности, вдруг сильно встряхнулось и сбросило с себя объевшихся насекомых. А сгущающийся разноцветный туман тут же поглотил живую тучу, переварил внутри себя — и следа не осталось. Кровь из норы ушла вниз. Сама ж пещера выросла до чудовищных размеров, вывернулась наизнанку и проглотила искалеченное дерево. Все стихло. Только на краю осыпающегося камнями разлома одиноко лежал смарагд. Он уже не сверкал. Но над самоцветом парила крохотная радуга, опустившаяся из черных заоблачных небес.

С радуги на Камень падали крохотные слезы. Они, касаясь грани смарагда, сотрясали все пространство. Вибрировала земля, подпрыгивали тяжелые валуны… И наконец, вернулся он. Ратник. Выскочил из разлома. Медные латы его покрылись белым налетом, засеребрились.

В небо вышла Луна.

Воин опустился на колени, поднял голову к ночному светилу и завыл. Стало так жутко, что мороз пошел по коже. И чем громче выл ратник, тем больше становился он похожим на дикого зверя. На большого белого волка.

Превращение закончилось. Зверь смолк. Но теперь сами небеса, откликнувшиеся на зов, гудели, опуская на Землю благословение: «Алииии… Шеэээр… Пришлооо врееемя жиыыыть…»

А на душе стало хорошо. Тихо и спокойно…

Сколько стоит построить город?

Сколько сил надо, чтоб его разрушить?

Кому нужны такие потрясения? Такая слава? Такая власть?

«Такая вот безрадостная история».

Камень закончил свой рассказ и покрылся испариной. Словно живая тварь.

Удивительно, но Инкарнатор говорил. Не писал на гладкой своей сверкающей грани разные слова, а разговаривал настоящим человеческим языком. Правда, слов он не произносил, а как бы вживлял слова в голову холопа. Но вживлял бойко и ясно.

«Запомни: Али Шер — зло. И нет другого зла на Земле. И не доброе оно, не полезное, как говорит Мартынов, а самое обыкновенное. Простое. Жестокое и подлое».

Удивительно, но Тихон был абсолютно спокоен. Немного обескуражен, что самоцвет не просто ожил, но и разоткровенничался. Однако все-таки спокоен. Не было в душе его ни страха, ни, наоборот, чувства обладания какой-то неведомой силой ли, властью ли. Да изумлялся-то холоп не тому, что Камень знает человеческую речь, а самой повести. И глубокому смыслу, в нее заложенному. Да… Диковинно.

Диковинно… И слов иных не найти. Сам видал, как бирюк издох. Лапы-то, что сухие ветки были. А потом вдруг ожил да явился в подземную залу. Нет, что-то нечисто тут. Али лжет кто? Марта-Морта? Камень Инкарнатор? Али Шер? Старик Прокопыч? Мож, все сразу? Твари-то, как на подбор, хитрющие. Не исключая Мартынова. Один, ишь, бабой притворился, красавицей. Совратил еще, погань проклятая. И то не сон был вовсе — вон телеса-то как после любови гудят да синячищами покрыты. И то самое чешется, хоть и стерто чуть не в кровь. Всем бы такие сны снились. А самоцвет? Коль не он говорил, откуда знания пришли? Про бедного царя египетского, жену его несчастную, про белый град Ахетататон? Откудова простому русскому мужику о таких страстях древних знать? Да еще и басурманских…

Тихон совсем запутался. Кому верить? Сердце ж однако говорило — Мартынов тут вовсе ни при чем, не в счет значит, а Камень не лжет. Он один из чудесной троицы душу действом не колыхал. Да и Марта-Морта, хоть и злом ее назвали, все одно приятной казалось. Дурой, конечно, весельчихою с бесовским повадками. Нет, головы рубила — то неприятно. Ну, так ведь не люду православному, своей же нечисти. И понарошку. Там же призраки только и были, в зале-то. Нет? Стало быть, небольшой грех.

Лишерка ж мартыновский натурально темная лошадка. Хучь и белый бирюк. С одного первого взгляду заметилось — вражина. Ох, тогда еще не понравился он Тихону. В избу зашел, а глазищами своими туда-сюда. Зырк-зырк-зырк, зырк-зырк-зырк. Что б стянуть, пока все в сторону отвернуться? Вор и есть. Негодная зверюга…

Да пора уж домой возвертаться. Утро вечера мудренее. У Ольги хорошо, слов нет. Тепло и надежно. Надо б у ней самоцвет сховать. Аль найдут? Утащат? Да нет, нечего страшиться. Сам Мартынов в руки брать такое сокровище поостерегся. Не притронулся даже. Мол, пускай, Тиша, у тебя Изумрудная Скрижалия покамест побудет. Чем-то ты ей симпатичен, коль сразу не убила. Во сбрехнул! Ахрамей Ахрамеич, помнится, аж присвистнул — с ума вы тут все посходили?

«Кафедра физиологии человека. Заведующий — проф. М. Г. Родригес. Лаборатория».

В просторный кабинет, стены которого от пола до потолка скрывали стеклянные шкафы со справочниками, пробирками, ретортами, приборами, еще чем-то, вошла молодая элегантная дама в длинном приталенном сарафане и широкополой шляпе. Очень красивая. И «дорогая». Двое молодых толстых очкариков оторвали взгляды от микроскопов.

— Сеньорита? Чем можем помочь? — спросил один, лысый.

— Здравствуйте, господа, — тон незнакомки не оставлял сомнений в том факте, что вошедшая принадлежит не к последней фамилии этой планеты. Скорее всего, американка. — Подскажите, где я могу увидеть профессора Родригеса?

— Я вас провожу, — вызвался кучерявый.

Он встал из-за стола, приблизился к даме и посмотрел ей в глаза. Потом, ничуть не смущаясь, перевел взгляд на декольте. Одобрительно хмыкнул. Нахал!

— Идемте.

Кучерявый подвел гостью к еле заметной белой двери, раскрыл ее и вошел первым. Обернулся.

— Входите, сеньорита!

Парень тем временем снял белый халат, кинул его на спинку стула, оставшись в костюме. Обернулся, протянул руку и обезоруживающе улыбнулся.

— Доктор Мигель Родригес к вашим услугам, сеньорита, — произнес он. — Позвольте полюбопытствовать, что привело такую очаровательную особу в серый храм науки?

Элиза, совладав с изумлением, коснулась пальцами протянутой руки, легонько кивнула.

— Ээ… доктор Родригес? — произнесла она. — Я представляла вас несколько иначе.

— Седым и старым? — ослепительная улыбка толстяка, казалось, сейчас осветит сумрачное помещение. — Ничего страшного. Я привык. Так что у нас за проблема? Да не смущайтесь вы. Держитесь свободно. Я ж не похож на хищника, правда?

Нет, на хищника молодой человек точно не походил. Скорее на мультяшного гиппопотама.

— Профессор… — начала было Элиза, усаживаясь на услужливо предложенный стул.

— Просто Мигель, — перебил ее Родригес. — А вы?

— Элиза.

— Отлично, Элиза. Я вас внимательно слушаю.

— Доктор… Мигель, — произнесла, чуть запнувшись, Элиза. — Вы не думайте, я ничего такого… И не журналист. Просто одно дело… Понимаете, недавно я наткнулась в прессе на статью о вас. Про мальчика, у которого в голове два мозга…

— И? — подбодрил ее Родригес.

— Так вот, — кивнула она. — Дело в том, что я являюсь соучредителем одного американского фонда, который спонсирует исследования различных феноменальных явлений в области физиологии человека (Да уж, легенда ни к черту. Господи, какая чушь!). Мы на правлении обсудили ваш случай и решили профинансировать все научные изыскания, связанные с этим подростком. Размер необходимой — если она действительно необходима — помощи вы определяете сами. А я сразу же заполню чек. У нас все уже согласовано. А у… А вас устраивает такой вариант? Мигель?

Похоже, Родригес ожидал от дамочки чего угодно, но только не предложения денег. Щедрые спонсоры? Вот дела.

— Вы добрая фея из волшебной сказки? — ухмыльнувшись, сказал он. — Что ж, предложение ваше… Простите, но в мире ведутся тысячи подобных исследований. Неужели только на основании какой-то статейки вы вот так вот взяли и решили…

— Нет, конечно, — улыбнулась Элиза. — Мы тысячам и помогаем. Просто ваш случай действительно уникален. И нам бы не хотелось остаться в стороне. Реклама нужна даже благотворительным организациям.

— Да, да, да, — согласился Родригес. — Благотворительность нынче в тренде. Понимаю. Но я не могу сказать вот так, сразу — сколько времени продлится наша работа и сколько уйдет на нее затрат. На данный момент размер моих потребностей не слишком велик. Университет нас не забывает. Хотелось бы, конечно, большего…

— Сколько? — спросила Элиза, доставая из сумочки чековую книжку.

— Ну… — на мгновение задумался профессор. — Скажем, тридцать пять тысяч долларов. Много?

Элиза взяла ручку.

— Округлим. Выпишу вам пятьдесят тысяч. Пока, — сказала она. — Но вы…

— Конечно, — предугадав продолжение реплики, кивнул Родригес. — Все отчеты будут предоставлены. Ни цента не уйдет на кофе.

Девушка подняла голову. Улыбнулась. А он шутник. И обаяшка.

— Как раз на кофе можете тратить сколько угодно. Десять процентов, как правило — представительские расходы. Неподотчетные. Держите. Можете хоть обналичить, хоть перевести сумму на счет. В любом банке.

Она протянула заполненный чек профессору. Тот рассмотрел его внимательно. Все в порядке. Чудо какое-то.

— Нет, вы точно фея, — наконец произнес он. — Я просто обязан пригласить вас на обед. Вы бывали раньше в Барселоне?

— В первый раз, — чуть смутившись, ответила Элиза.

— Тогда вы просто обязаны отведать каталонской кухни. И не возражайте. Пойдемте. Как раз неподалеку находится один замечательный ресторанчик. Кстати, у меня там персональный столик…

Вся жизнь Петера прошла в борьбе. В борьбе с самим собою, со своими страхами.

Маленьким он боялся темноты, высоты, больших мальчишек во дворе, что гоняли малолеток несильными пинками и обидными словечками. Даже перед тем, как выйти погулять, опасливо смотрел в окно — нет ли там хулиганов? Позже, когда подрос, Мужик начал бояться девушек. Природа подталкивала, а он не знал, как подойти к понравившейся особе. А вдруг отошьет? Или — еще хуже — промолчит, окатит презрительным взглядом.

Но бояться — это одно. И совсем другое — страхи преодолевать, правда? Так Петерова темень наполнилась добрыми сказочными гномами, что стояли возле кровати с большими винтовками и охраняли его сон, бездна под мостом, куда сначала даже посмотреть было страшно, наполнилась «невидимой ватой», прозрачной, но очень-очень мягкой. Дворовые хулиганы через какое-то время стали собаками, превращенными добрым, но глупым волшебником в людей. Из жалости. Потому они и злились — собаки ж гавкают по любому поводу, не так ли? А кусаются далеко не все. Да и девушки… Нет, эти, если вели себя «неправильно», просто становились ряжеными куклами. А настоящий мужик разве будет играть в дочки-матери? Мужик и не играл, слава Богу, хватало и нормальных девчонок. Не то что безотказных, но вполне приветливых. Было с кем в кино сходить. И не только в кино. Да и общение со Стрелиным, который, казалось, вообще ничего не боится, дало свои плоды. Появилась уверенность в себе, в своих силах и возможностях.

Отправляясь в нынешнее путешествие, Петер как бы доказывал себе же — ничего страшного, мир не без добрых людей. Да и домой в любой момент вернуться можно. На крайняк, если деньги вдруг кончатся, позвонить и попросить о переводе. Родители единственное чадо любят, не откажут. Впрочем, пока все шло не так уж и плохо. Вон, даже работу более-менее приличную за границей нашел. Италия, море рядом, персики с абрикосами. Чем не жизнь?

Однако слова про полжизни за какой-то обед — без горячего даже — вызвали из глубин души заснувшие было навечно страхи. Петеру стало плохо. Нет, он вовсе не расценил слова Инкарнатора, как глупую шутку. Поверил им сразу и безоговорочно.

И Шура, сидевший напротив, перемену в лице друга тотчас заметил.

— Да ты испугался, Мужик? — весело спросил он. — Не парься, избавлю тебя от проблемы выбора.

Шура взял изумруд, постучал по нему костяшками пальцев и обратился к Камню:

— Эй, кто в домике живет? Ты давай за базаром следи. Если шутишь, то знай — подобные приколы не смешны. Коль серьезно сказал, можешь взять мои полжизни. Петера не трогай. Договорились?

Инкарнатор промолчал. Лишь мигнул откуда-то из глубины себя озорным огоньком.

— Ну и славно, — улыбнулся Стрелин. — Мужик, оттай. Я обо всем договорился. Что делать будем? Еще здесь посидим или…

— Лужайку покосить надо, еще вчера Анжелика напомнила. И пару чурок на поленья разбить. Для камина. Поможешь?

— Нет проблем. Пошли…

Они второй час прятались в кустах, росших по опушке оливковой рощи. Ждали появления белого. Странно, скоро полночь, а монстра все нет. Может, почувствовал, что за ним решили устроить слежку? Другой дорогой прошел? Хотя… Из дома-то никто не выходил? Вроде как.

На шеях — на шнурках — болтались янтарики. Чтобы не заснуть. Свой Петер таки нашел в комнате Анжелики, пока та была в кухне — готовила ужин. Плюс, карман куртки оттягивал проклятый шутник. Инкарнатор. Мужик хотел было сперва вообще отдать его Стрелину, да потом усовестился. В конце концов, Камень был дан именно ему. И нечего бояться. Не маленький.

Шура смотрел на дом и думал. Точнее, вспоминал. Где-то он подобное строение уже видел. Не в точности такое, но очень похожее… Где?

Ба! Точно!

На Карельском же перешейке. Еще прошлой зимой. В день, когда машина заглохла в лесу. Да, да, да! Рядом с лысой горой. Он еще собирался вернуться, но помешали обстоятельства. Непреодолимые. Похож ведь? А то! Только башенки нет. И все окна целы. А так — один в один. Даже крыльцо развернуто под тем же углом к стене. Интересно зачем? Архитектурные изыски? Ну да, Бог с ними. Это неважно.

И все-таки нет. Не может быть таких совпадений. Это нереально… А говорящий камень — реально? Полжизни за обед?

Шура усмехнулся. Все реально. Своими ж глазами видел. Да и дед…

Он тогда полночи какие-то семейные предания пересказывал. Про Растрелли. И Саша, помнится, верил старому чудику. Отчего? Оттого, что много мелких деталей старик упомянул? В чем там дьявол кроется?

— Слышь, Мужик? — шепотом позвал Стрелин.

— Да? — обернулся тот.

— Тут такая штука… — произнес Шура и выдержал паузу, собираясь с мыслями. — Ты только ни о чем не спрашивай, но есть версия.

— Излагай, — улыбнулся Петер.

— В общем, если я ничего не путаю, в подвале вашей виллы должна быть дверь в подземный ход, который ведет…

— Ну, чего замолчал? — в голос спросил Мужик. — Куда он ведет?

— В этот… В центр Мира, — сказал Стрелин, опустив глаза.

— Куда? — чуть не расхохотался Петер. — Ты чего, Стрелин? Кино насмотрелся?

— Да пошел ты, — вздохнул Шура. — И сам знаю, что тупо звучит. Но, мож, сходим? Проверим? Даже если и не туда, что с нас, убудет? Хоть такое приключение, чем здесь мерзнуть. По ходу ловить тут больше нехрен. Не придет твой белый, ежу понятно. Времени-то уже…

— А пойдем, — согласился Мужик.

Он поднялся во весь рост. Какой смысл дальше прятаться? Шура встал следом.

Они вышли из-за кустов и пошли вокруг дома — к заднему крыльцу. Тот вход точно открыт. Не запирали.

Свет внутри зажигать не стали. Воспользовались фонариком.

— Как в подвал спуститься? — спросил Шура, оказавшись в коридоре.

— В кухне люк есть, — ответил Петер.

Подвал оказался сухим и прохладным. Мужик пошарил лучом фонаря по стенам и нашел выключатель. Допотопный. Повернул рубильник. Вспыхнул свет. Хламу-то всякого! Какие-то сундуки, ящики, стеллажи, связки старых журналов, тюки со старым барахлом. И колонны, колонны, колонны. Не сосчитать. Или это сваи? А, плевать. Какая разница?

— Ну и где тут твой центр Мира? — весело спросил Петер.

— Хрен его знает, — пожал плечами Шура, но тут же увидел на пыльном полу чьи-то свежие следы, ведущие вглубь помещения.

— Глянь-ка, — перешел он на шепот, указывая на них другу. — Похоже, мы с тобой здесь не одни.

Мужик поежился.

— Может, ну его? — нерешительно попросил он. — Давай вернемся, а?

— Я тебе вернусь, — зло произнес Стрелин. — Пошли, ничего с нами не случится. Впрочем, как хочешь. Сам же потом локти кусать будешь.

— Лучше локти кусать, — вздохнул Петер.

— Мужик? Ты ли это? — спросил Шура, пристально посмотрев в глаза другу. — Вообще тебя не узнаю. — Каким-то ты стал… Алло, Петер? Что происходит?

— Ладно, пошли, — выдавил из себя тот. Даже какое-то подобие улыбки на губы натянул.

— Вот. Так много лучше…

Вход в лаз оказался за самыми дальними сваями. Высокая старинная дверь, сбитая из толстых досок, была распахнута настежь. В каменной стене зияла черная дыра.

— Ничего себе норка! — присвистнул Стрелин. — Да сюда слон, не нагибаясь, пройдет! Или всадник на коне. Но электричество туда не провели. Дай сюда свой фонарь.

Он перехватил приборчик у друга, нажал кнопку и посветил лучом в отверстие.

— Слабоват, — констатировал факт. — Ну, да ладно. На безрыбье, как говорится… Веревку не забыл?

— Обижаешь, — ответил Мужик, похлопав себя по груди.

Моток капронового альпентроса был перекинут через плечо.

— Отлично. Идем, смотрим под ноги. Я первым. Главное, не торопиться, хор? Кто его знает, мож, там ловушки. Вперед, — проговорил Шура и тут же проник в лаз.

Петер, отчего-то сжав кулаки, ступил следом…

Лаз оказался не просто рукотворным, но хорошо отделанным тоннелем. Старинным. Пусть и заброшенным. Каменные плиты, которыми неизвестные мастера выложили пол, стены и своды, покрывали густые ковры вековой пыли. Пахло плесенью — местами с потолка тонюсенькими ручейками сбегала вода, оставляя на полу мелкие лужицы. Под ногами иногда чавкало, кое-где было скользко, но продвигаться вперед было, в общем-то, не тяжело. Портативный фонарик работал исправно. И лучше, чем можно было от него ожидать. Освещал пространство метров на десять вперед.

— Саш, а откуда ты взял про центр Мира? — спросил минут через пять Петер. — Пошутил?

— Естественно, — ответил Шура.

Пересказывать дедовы легенды вовсе не хотелось. Во всяком случае, сейчас.

— А я ведь тебе почти поверил, — вздохнул Мужик.

— И правильно сделал, — усмехнулся Стрелин, снова напустив туману.

Не поймешь его!

Прошло еще минуты три. Теперь ход заметно расширился. Зато опустились своды. Сейчас до них можно было запросто дотронуться рукой. Запах плесени развеялся. Стало сухо. И на душе больше не скребли кошки. Петер совсем успокоился. Представил, что это и не подземелье вовсе, а киношный павильон. «Будьте внимательны, вас снимают скрытой камерой». Даже посмеялся в душе над недавними своими страхами. И как только он вообще посмел думать, что может произойти что-то нехорошее? Вон, Стрелин шагает себе и шагает, не притормаживает ни на миг. Да и этот в кармане… Как его? Инкарнатор?

— У тебя часы с собой есть? — донесся спереди негромкий голос друга.

— Да, а что? — отозвался Мужик.

— Сколько мы идем? Минут десять? Пятнадцать?

Петер посмотрел на подсвеченный циферблат. Двадцать две минуты первого. Что? Удивительно. Поход продолжается уже приличное время, а стрелки не сдвинулись лишь на минуту. Встали? Нет, как будто тикают. Только не так, как обычно. Гулко, медленно. Словно само время замедлило ход.

— Похоже, что батарейка подсела, — сказал Мужик. — Нет, ну не можем же мы идти всего минуту, правда?

— Нет, конечно, — ответил Стрелин и вдруг остановился. — А как ты время увидел? Свет-то я вперед направляю?

— Так эта, подсветка, — пожал плесами Петер. — Кнопочку нажал и…

— Какая кнопочка? Батарейка ж села, — ухмыльнулся Шура. — Нда… Вот и я чую, что-то не то здесь происходит. Нет такого ощущения?

Но Мужик не ответил. Он, мельком глянув за плечо друга, что-то увидел. Как впереди металл блеснул. Показалось?

— Посвети-ка вперед, — попросил он. — Кажется, там что-то есть.

Стрелин обернулся и направил луч фонаря прямо. Точно.

— Ты прав, — произнес он. — Решетка. Пришли?

О «неполадках» со временем само собой забылось.

Десятка через два шагов путь преградили кованые ворота. Ажурные, с тонким цветочным орнаментом. Но щели в металле были настолько узкими, что просунуть в них можно было лишь палец. В толстых запорных ушах висел внушительный замок. По виду — конструкции необычной. Должно быть, сложной. Да, шпилькой такой не открыть.

— И что мы будем дальше делать, Мужик? — вздохнув, спросил Стрелин.

Однако Петер лишь улыбнулся. Он откуда-то знал, как им поступить. Сунув руку в карман, достал Камень, потер его «говорящую» грань пальцами и попросил:

— Инкарнатор? Не подскажешь?

Не прошло секунды, тот ответил: «Ждите».

— Видал? — обратился Мужик к другу.

— Видал, — кивнул тот. — Очень лаконично. Что ж, будем ждать. Знать бы еще, кого. Или чего.

Но Камень молчал.

Ждали долго. Сколько — не ясно. Часы, хоть подсветка в них исправно и работала, не шли. Даже больше не тикали.

Сначала парни стояли, переминаясь с ноги на ногу. Потом уселись. Но холод, проникший под одежду от пола и стен, расслабиться не дал. Чтоб хоть чем то заняться и заодно согреться, начали легонько мутузить друг дружку кулаками. Слава Богу, фонарь, поставленный на пол, пока горел. А ну, кончатся батарейки? Запасных-то взять не догадались.

Петер уже собирался вновь обратиться к Инкарнатору — вдруг тот смилостивится, даст еще подсказку, когда вдали раздались шаги. Гулкие, быстрые. Но не из-за решетки, а стой стороны, откуда ребята явились сами. Минуту спустя перед ними стояла… Анжелика?

— Привет, мальчики. Не спится? — улыбнувшись, спросила экономка.

Творилось что-то странное. Анжелика говорила вроде б по-итальянски, но Стрелин ее прекрасно понимал. Уж не сон ли все это? Шура даже ущипнул себя за руку. Ай! Нет, похоже, не сон. Больно.

— Не спится, — ответил Шура. Тоже на чужом языке. Ничего себе!

— Что ж, тогда ступайте за мной, — сказала женщина.

Она прошла меж парней, сняла с шеи веревочку с маленьким золотым ключиком и вставила тот в замочную скважину.

— Простите, а вы не потомок уважаемого Буратино? — усмехнувшись, спросил Стрелин.

— Что? — обернулась та.

— Да так, ничего, — смутился Шура. — Шутка. Неудачная.

— В неудачных шутках нет ничего страшного, — ответила Анжелика. — Во всяком случае, для меня. Так мы идем?

— Идем, — в один голос выпалили друзья.

Петер подумал, что теперь их поход еще больше напоминает какую-то кинопостановку. Комедию. Черную. Почему? Да потому что темно, неужели не ясно? Впереди семенит полная тетка со здоровенным замком, зачем-то захваченным с собою. За ней — атлетичный блондин в спортивном костюме. Этот с фонарем. Он, в отличие от кошек и странной женщины, в темноте видеть не умеет. Процессию замыкает сутуловатый худой очкарик в утепленной армейской куртке с мотком веревки через плечо. Парад уродов какой-то.

— Послушайте, Анжелика, — Шура все ж решился спросить. — Вы нам не подскажете, куда ведет этот тоннель?

— Куда? — с удивлением переспросила женщина. Она даже остановилась и обернулась. — Вы не знаете, куда мы идем? Как же вы отыскали вход?

— Ну, одно дело вход найти, и совсем другое… — отчего-то смутившись, проговорил Стрелин.

— Не хотите, не отвечайте, — сказала Анжелика. — И давайте дальше пойдем молча. Мы почти на месте, а он, знаете ли, не слишком любит шум. Вас же, Александр, попрошу персонально — никаких шуток. Ни глупых, ни умных. Хорошо?

Стрелин кивнул.

— Кто — он? — не понял Петер.

— Сами все увидите, — произнесла женщина и вновь устремилась вперед, увлекая за собой друзей.

И впрямь, тоннель совсем скоро закончился. Он вывел в просторное помещение, посреди которого росло дерево. Даже в сумерках было видно, что оно неестественно белое. Ствол же был такой толщины, что скорее напоминал котельную трубу.

— Вот это ничего себе! — Стрелин аж присвистнул. — Таких ни в одном ботаническом саду не увидишь.

Глаза Анжелики гневно сверкнули.

— Я же сказала — тихо! — грозным шепотом проговорила она. — Жить надоело?

Шура хотел что-то добавить, но, услышав слова, осекся. Петера передернуло.

Тем временем от дерева отделилась маленькая фигурка. Двигалась она в их сторону — по мере приближения все увеличивалась и увеличивалась. Да, пространство оказалось еще большим, чем показалось сначала. Удивительно!

Но кто этот неведомый хозяин? Почему он любит тишину и не понимает шуток? На человека не похож, идет на четырех лапах. Животное?

Анжелика, немного поколебавшись, двинулась навстречу зверю. Шура с Петером последовали. По мере сближения очертания хозяина приобретали четкость. Шакал? Красный? Слава Богу, не крокодил, подумал Стрелин. Те, говорят, особо не рассуждают. Завидят жертву — нападают сразу… Нет, это точно сон…

Сон, не сон, а красный шакал, приблизившись к людям, окинул их взглядом и уселся на пол. Повел носом, прикрыл глаза. Складывалось впечатление, что он проверяет в себе какие-то новые ощущения. Хотя… зверь же. Пусть и необычный. Шкура неестественного цвета — Бог с ней, но глаза белые, без зрачков… Слепой?

Словно услышав мысли, шакал вдруг поднял веки и окатил всех обжигающим взглядом. А потом отвернулся в сторону. Люди невольно повернулись туда же, но ничего не увидели. Кроме голых стен. А когда в недоумении вернули взгляды обратно, чудесного зверя и след простыл. Он что, испарился? И дерево исчезло.

Что это было? Морок?

Коль так, то этот морок еще не закончился. Прямо на глазах голые каменные стены зала начали обрастать сверкающими панелями всех оттенков желтого. Янтарь? Отовсюду полился цвет — зеленый и красный. Перед людьми прямо из пола, что тоже засверкал, но полировкой, вырос большой круглый стол, заставленный всевозможными яствами. И четыре стула, на одном из которых уже сидела миловидная брюнетка, до самой шеи обернутая в легкую белую материю, скорее всего, в шелка, под которыми угадывалась потрясающая фигурка.

— Здраствуй, Морта.

Эти слова произнесла не Анжелика, что было бы, наверное, логично. Так подумал Стрелин. Поздоровался Мужик. Он явно знал хозяйку.

— Здравствуй, Тио, — открыто улыбнувшись, сказала девушка. — И ты здравствуй, Пэрта. Я вам несказанно благодарна за то, что вы привели его. Честно говоря, не верила до последнего, сомневалась. Прошу вас, рассаживайтесь и ничего не стесняйтесь. Ешьте, пейте… Я очень вам рада… Даже не представляете, насколько.

Шура очнулся, когда Анжелика и Петер уже сидели за столом. Он отодвинул стул, но вдруг замер. Чего-то забыл?

— Здравствуйте, уважаемая Морта, — немного смущаясь, произнес он. — Разрешите представиться — Александр Стрелин. Простите за вид. Не ожидал, что окажусь на банкете. Оделся б поприличнее.

— Ничего страшного, Александр, — ответила хозяйка тем тоном, из которого было ясно: «И правда, ничего страшного». — Знаете, а ведь я некогда встречалась с одним вашим предком. С Бартоломео Растрелли, слыхали про такого? Должны. Он был просто каким-то невероятно гениальным архитектором. Обычно люди таких помнят. А уж прямые потомки…

— К сожалению, об этом родстве я узнал лишь недавно, — ответил Стрелин, усаживаясь за стол. — А вы что, правда, его знали? Он же давно жил. Сколько вам… Ой, простите. Дамам таких вопросов не задают.

Морта звонко рассмеялась.

— Мне нравится ваша непосредственность, Александр, — наконец сказала она. — Про количество лет я умолчу, хорошо? Но не из-за кокетства, а просто сбилась со счету. Такая старая… Но ведь по мне не скажешь?

— Не скажешь, — согласно кивнул Шура, отламывая от жареного гуся ногу. — Великолепно выглядите.

— Спасибо, — легко поклонилась хозяйка. — Что ж касается вашего предка, Бартоломео, то он обладал кроме прочего одним прекрасным качеством. Растрелли был невероятно рассудительным. Я считаю, что рассудительность — важнейшая человеческая характеристика. Не находите?

— Отчего же? — улыбнулся Шура. — Скорее всего, вы правы. Однако, будучи только лишь рассудительным, очень скучно жить. Думать надо всем, анализировать поступки свои и чужие… Есть ведь еще и чувства. Нет? Иногда сам не замечаешь, как им отдаешься. Буквально погружаешься. С головой.

Морта с интересом посмотрела в глаза Стрелину. Выдержав паузу, проговорила:

— А вы достойный продолжатель своего рода, Александр. Многие великие философы вполне искренне считали, что чувства важнее разума… Вот и мы с Инкарнатором что-то подобное для себя уяснили. Нет, не присоединились полностью к когорте земных мудрецов, но… На вашей планете кипит жизнь. Настоящая, яркая, многообразная. И мы не хотим уходить отсюда. А гонят, гонят… Нет такого места во всей вселенной, уж поверьте. Знаю, о чем говорю. Вот где нам еще проявить свои чувства? Что они есть, коль не высшее наслаждение? Правда, Тио?

Морта перевела взгляд на заслушавшегося Петера. Тот встрепенулся, закивал.

— Тио? — переспросил Шура. — Простите, но вы моего друга, наверное, с кем-то путаете. Его зовут Петер. Петер Мужик.

— Пусть так, — пожала плечами Морта. — Но разве это беда, когда кто-то видит все воплощения человеческой души? Я привыкла звать его Тио, пусть сейчас он топчет землю и под другим именем. Вы ведь уже познакомились с Инкарнатором, Александр?

— Более того, я задолжал ему половину жизни, — весело отозвался Стрелин.

— Ах, бросьте, — отмахнулась Морта. — Иногда Скрижаль довольно глупо шутит. Не обращайте внимания. У Камня полно причуд. Кстати, о них я и говорила касательно Тио и его воплощений. Слушайте. Некогда Инкарнатор подружился с одним человеком. Тогда не было еще ни Италии, ни России, ни других известных ныне стран. Так вот, того человека и звали Тио. Жил он в пустыне, питаясь одними лишь змеями и ящерицами. Другой еды в жизни не видел. Ну, может, пауков каких. Не важно. Вы, Александр, что-нибудь слышали об Ахетатоне и о фараоне, по приказу которого был построен этот великолепный город?

— Об Эхнатоне?

— Точно, о нем, — подтвердила Морта. — Эхнатон в свое время прослыл величайшим реформатором. Все на полном серьезе считали его богом, и это, скажу я вам, лишь немного искажало действительность. Фараон с помощью одних только мысленных приказов своих мог исполнить практически любое свое желание. До определенного, естественно, момента. Представляете, ему служил сам Инкарнатор! Человеку! Это ж просто неслыханно… Эх, знал бы кто, что это была только шутка. Шутка Камня. Ну, и моя. Но мы тогда были вынуждены играть свою игру, забыв о собственных принципах. Дело в том, что на нас ополчились. Не люди, нет. Жители тайной Обители во главе с неким всемогущим Творцом. Чтобы лишить нас Земли, была придумана некая жуткая легенда, в которой Морта стала каким-то неведомым злом, а Камень превратился в чудовищной силы инструмент, с помощью которого это зло истребляет человеческую цивилизацию. Методы разные — от глобальных землетрясений до пандемий. Не суть. Но самое страшное, что создатели этой лжи сами же в нее и поверили. Не сделали вид, а уверовали свято. Представляете? Нет, ужасные события на Земле происходили и тогда, и сейчас от них никто не застрахован. Но разве можно так ошибаться? Винить того, кто не виновен, и спасать истинного виновника? Али Шера?

— Младшего хозяина виллы зовут Алишер, — сказал Шура.

— Я в курсе, — ответила Морта. — Али Шер невероятно хитер. Прячется в чужих телах, старается играть на жалости. Он подпитывается чувствами людей. В основном, состраданием. Вот и сейчас он укрылся в теле больного мальчика. Каково, а? Самое ужасное, что ребенок даже не в курсе, кто прячется в его голове.

— Чем же так страшен этот Алишеер? — усмехнулся Стрелин, представив себе недавнего знакомого. — Отчего его боитесь даже вы с Инкарнатором? Ведь это так, я не ошибся?

— Не ошиблись, Александр, — покачала головой Морта. — Али Шер — это квинтессенция всего вселенского зла. Его воплощение. Сгусток. Концентрат, пусть слова и не совсем корректны. Некогда и я была чем-то похожим. Ну, не таким откровенным… Да, мы с Али Шером братья. И пусть нынешний мой облик вас не смущает, последние века мне приятнее жить в теле женщины…

Шура наморщил лоб. Ничего непонятно. Нет, если с женщиной все более-менее ясно — только если он не сошел с ума, чтобы верить своим глазам. И чувствам, кстати. То про сгусток вселенского зла… Надо б дослушать.

— Вы про Тио рассказывали, — напомнил Стрелин, когда Морта смолкла, чтоб промочить горло.

— Верно, — ответила та. — Я не забыла, просто немного отвлеклась. В общем, Тио жил в Сирийской пустыне еще задолго до Эхнатона. И слыл среди людей оракулом. К нему в глушь время от времени приезжали и вельможи, и жрецы, и сами фараоны. Все хотели знать свое будущее. Говоря нынешним языком, Тио был пророком. Ясновидцем. Когда ж он состарился настолько, что душа была готова отделиться от тела, то спустился в мое убежище — неведомо, каким образом он его отыскал — и принес Камень. Отдал его мне на хранение…

Морта положила подбородок на ладонь и задумчиво посмотрела на самоцвет, что лежал теперь на столе возле руки Петера.

— Да, Тио первым из людей разгадал тайну Повелителя Душ. Он был поистине мудр… Стоило мне прикоснуться к Инкарнатору, дух покинул тело старика. Но не для того, чтобы отправиться в вечное путешествие, а подбирать себе новое вместилище. Того пожелал Камень. Тот, в ком Тио разглядел живую душу. Тот, кто не был ему ни хозяином, ни рабом. Лишь другом — лучшим и единственным… Тио никогда не покидал Землю. А Инкарнатор никогда не отдалялся от Тио, в чьем бы теле тот не жил. Так проходили века, тысячелетия. До того самого момента, пока дух древнего оракула не вселился в некоего Тихона, слугу зодчего Растрелли, Александр. Того самого вашего предка. Вот тут-то в ход событий и вмешался Али Шер. На нем вина. Только на нем…

Морта замолчала.

— Постойте, но где Али Шер был раньше? — не понял Стрелин.

— Где? Да здесь, на Земле. Занимался своими привычными делами. Устраивал беды. Чем еще злу заняться? Али Шер старомоден. Мы с ним, некогда явившиеся на Землю двигателями прогресса, дали нужный толчок цивилизации. На этом наша роль была исполнена. Можно было уходить обратно или оставаться здесь. Отдыхать, почивая на лаврах. Наблюдать, какие плоды приносит однажды брошенное нами семя… Только я это давно поняла, потому и полностью переродилась, а братец… Брат продолжает гнуть свою линию. Никак не успокоится. Земная цивилизация меж тем уже настолько окрепла, что ради собственного развития ей не нужно никакого зла. Достаточно любопытства и потребностей, это любопытство удовлетворяющих. И потом, в душах людей живет столько собственного зла, что оно само их рано или поздно уничтожит. Или укрепит. Да, да, это наш вам древний дар. Дело, как говорится, сделано. И сделано давно. Причем, на совесть. Не находите? Вот что мне с ним делать?

— С кем? С Али Шером? — спросил Шура.

— С ним, — кивнула Морта. — Можете не отвечать. Вопрос риторический. Хоть и болезненный. Творец, вон, тоже никак не угомонится. Шлет и шлет на Землю своих инклюзоров, которые должны охранять Али Шера. И стеречь от людей меня. Разве не смешно? Да и Камень под шумок прибрать к рукам. А как же — такое сокровище! На Земле такому не место.

— Творцом вы называете Бога? — улыбнулся Стрелин.

— Ваш Бог — это всего лишь совокупный разум Земли и населяющих ее душ, — ответила Морта, улыбнувшись в ответ. — Он вполне живой, но нематериальный. Правы те, кто говорит, что Бога нет. Как правы и те, что считают, что Бог есть. Это величайший парадокс, но это правда. Творец же… Творец — сущность вполне материальная. Он живет в некоей огромной сфере в ближайшей параллельной реальности. На границе вселенных. В свое время он принес на вашу планету жизнь, он же показал нам с Али Шером и путь сюда. Но на этом дело ограничилось. Творец творит. Миры и цивилизации. Это его выбор — навыков и умений бессчетное количество. Срок жизни Творца невероятно долог. Не удивлюсь, если кто-то скажет мне, что он вовсе бессмертен… Да, будь рядом с ним Инкарнатор, созидание шло бы легче. Без того процента брака, что есть сейчас. Но Камень — личность. И он сам вправе решать, где ему жить. Кажется, у людей это называется свободой выбора? Вы б хотели, Александр, чтоб вас ее лишили?

— Ни за что на свете, — вполне серьезно ответил Шура.

— Вот. И он не хочет…

Морта замолчала. Подвинула к себе блюдо с закусками, отхлебнула вина. Шура тоже наконец-то доглодал гусиную ногу. Удивительно, столько времени прошло, а та даже не остыла.

— То есть вы, Морта, сделали так, чтобы мы явились к вам послушать эти истории? — первым заговорил Стрелин.

— И да, и нет, — ответила Морта. — Дело в том, что я хочу попросить вас с Тио об одной услуге… Нет, вы можете и отказаться, я все пойму.

— Вы скажите, о чем речь, а мы уж решим, — сказал Шура. — Не вы ли говорили недавно о свободе выбора?

Морта улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула она. — Понимаете, я тут в некотором роде нахожусь в заточении, сама исполнить многих вещей не могу… В общем, нужно ненадолго проникнуть в прошлое — время и место я знаю, схватить там Али Шера и доставить сюда, в центр Мира.

— Только и всего? — саркастически усмехнулся Стрелин.

— Только и всего, — обезоруживающе улыбнулась Морта. — Если согласны, Инкарнатор отправится с вами. Он поможет.

— Ты как, Тио? — повернулся Шура к Петеру.

— С тобой хоть сквозь землю, — ответил Мужик.

— Когда отправляемся? — вновь спросил Стрелин у Морты.

— Немедленно, — ответила та. — И да, еще одно. Ничего и никого не бойтесь. Страх может пошатнуть вашу веру и ослабить души. Тогда… Тогда вы останетесь там, в прошлом. Причем, навсегда… Ну как, остались сомнения?

— Не надо задавать таких вопросов, — подал голос Петер. — Мы лучше пойдем. Где машина времени?

— Вы в центре Мира, милый мой Тио, — улыбнулась Морта. — Здесь не нужны машины. К нужному выходу я вас провожу. А ты, Пэрта, — хозяйка обратилась к Анжелике, — обязательно дождись меня здесь. Я скоро вернусь. Поверь, милая, мне есть, что тебе предложить…

Поздней осенью в Петербурге неуютно. Мягко говоря. С неба то снег сыплет, то холодный дождь идет. Слякоть с морозцами постоянно меняют друг дружку. И грязь такая, как в распоследней провинции. Не скажешь, что столица, пройди с полверсты хоть налево, хоть направо от величественных дворцов и храмов, туда, где живут людишки поплоше — без титулов, чинов и званий. Да и у хором не всегда пути вычистить получается. То ли мороз, то ли слякоть. В общем, на улице гадко.

Город-то винить не след, хороший город. И человече, его заселившие большей частью добрые, с головой и руками… Вот только место гнилое. Царем Петром выбиралось оно вовсе не для комфорту, а исключительно из-за стратегичной важности. О как! Чтоб шведу грозить, немцу всякому — мол, Балтика, она теперь тоже наша. И не теперь, кстати, а снова. Так что, смотрите у нас, вороги! Не бедокурьте…

Зато дóма-то как! Хотя, разве может быть дома плохо? Особенно, если дом этот выстроен в самом центре города, и до любого приятеля ли, заведения ли, куда друзья те заходят на стаканчик глинтвейна после службы, рукой подать. А в самом дому можно и печь затопить изразцовую, и камин, усесться перед коим — блаженное удовольствие. И тепло, и огонь веселый, от которого взгляду не оторвать… Сразу легко и радостно становится на сердце. И пусть на улице мразь, но ты-то знаешь — в столице живешь, не абы где. Стало быть, все дороги государства огромного рано иль поздно сюда выведут. Только лучше зимою. Аль летом. Ныне ж и в окно выглядывать не хочется — так на улице препротивно…

Свадебку в середине октября отыграли. Венчались рабы Божии Тихон и Ольга в неприметной чистенькой церковке, в той, что посреди слободки как раз и выстроена всем миром. Молоденький батюшка, что молитвы читал, был сурьезен и трезв, не в пример дьяку, что с утра на четырех ногах передвигался, отведав поднесенного дураком Тишкою зелена вина. В честь радостного события. Ну да ладно, со всеми случается. И Божьи слуги чай тоже человеки.

Гулянку устроили пусть не слишком шумную — в Ольгиной избе — да со всеми причиндалами. И драка была, а как же? Во дворе. Жених, слава Господу, не участвовал. А то б конец парадному камзолу, что Варфоломей Варфоломеевич холопу бывшему преподнес…

Сам же Растрелли слег после страшного того происшествия в своем доме. Ну, что приключилось с бедным Олег Прокоповичем. Сперва держался, а теперь уж второй месяц из дому не выходил — работал, лежа в кровати. Тихон ему специальных подставочек да подкладочек намастерил. Пусть не шибко удобных, да все лучше, чем пером по бумаге на трясущейся доске водить.

Да… Искали тогда взбесившегося бирюка по всему Петербургу и окрестностям, да результата не добились. Исчез проклятый зверь. Канул сквозь землю, собака бешена. А намедни, чуть рассвело, когда Тихон подавал Варфоломей Варфоломеевичу горячий кофе, то сказывал с чужих, правда, слов, мол, видели громадного белого волка в северных холмах, в чухонских землях… Кто его видал? Местные? Охотники? Мож, правда, а мож, и брешут.

Матушка Лизавета Петровна по смерти сподвижника своего особо не горевала, хоть похороны и устроила пышные. В память о былых заслугах. Сделал свое дело старик, честь ему и хвала. Но в тягость последние годы был — советами смущал без всякого пиетета к положению. Да еще и при слугах. Да комнату за собой держал — ни где-нибудь, в Зимнем дворце. Указывая тем самой царице на особое свое положение. Скончался, так ему и надо. Прости, Господи…

Мартынова замок, что остался теперь без наследников, был величайшей милостью отписан Разумовским. Да только тем такая обуза ни к чему — далеко больно, да и дороги приличной нет. Под летнюю дачу тоже не приспособишь — ни соседей веселых, ни иных развлечений. Да еще и тучи гнуса зловредного. Кто ж из нормальных людей по доброй воле там обживаться станет? И природной красоты не надо. Недостатков куда больше.

Антон Иванович тоже недужил. Но по другому поводу. Спился окончательно. Злые языки трепали, дескать гуляет ночами Лефорт по Невской першпективе в обнимку с одним лишь воздухом, кабацкие песни орет. Врали, сволочи. Коль правдой бы такие речи были, Растрелли б услышал — окна-то спаленки как раз в нужное место выходят. Не шлялся друг сердешный. Дома сидел, глушил иностранные ликеры большими рюмицами. До поры до времени. Ныне ж на воды его увезли. То ль в Тюрингию, то ли в содовы варницы Карла-короля…

Мигель летел бизнес-классом. Сидел, утопая в кресле и вспоминал о самом счастливом дне своей жизни. О том самом, который свел его с Элизой. Пусть потом же и разлучил. С этой точки отсчета прошло семьсот четыре дня. Почти два года. Долгих, невыносимых, тягостных. Но ничего, скоро они увидятся. Элиза обещала встретить. Обещала? Нет. Она просто сказала: «Я тебя встречу». А он? Проблеял что-то невнятное. Мол, не надо, сам доберусь, только адрес продиктуй. Дурак… Приедет? Ох, как хотелось бы. Но, черт! Зачем тащить с собой набор хирургических инструментов? Что у них там случилось?

В реальность вернул голос стюардессы.

— Господа пассажиры, наш лайнер прибыл в международный аэропорт «Галилео Галилей». Экипаж благодарит вас за то, что вы выбрали нашу авиакомпанию. Желаем вам приятного отдыха…

Уже прилетели? Пиза? Ну, ничего себе у них скорости! Впрочем, расстояние-то — всего ничего.

Конечно же, он не раздумывал. Согласился прибыть сразу… Может, зря? Может, надо было изобразить равнодушие? А потом сделать вид, что оттаял? Говорят, женщины не ценят мужчин, выполняющих все их прихоти беспрекословно. Говорят… А не плевать ли тебе, профессор, что говорят? Своей головы на плечах нет?

Мигель даже рассердился на себя и чуть не оступился на трапе. Черт! Хватит забивать себе голову домыслами!

Девушку он увидел сразу. Та стояла прямо возле стеклянных дверей. В белой блузке, в воздушной желтой юбочке чуть выше колен и с крохотным букетиком каких-то мелких цветов. Боже, цветы-то зачем?

— Привет, дорогой, — широко улыбнулась она, стоило Родригесу войти в зал.

Подскочила и звонко чмокнула его в щеку. Словно не было лет разлуки. Будто расстались только вчера.

— Рад тебя видеть, — чуть смутившись, робко улыбнулся Мигель. — Прекрасно выглядишь.

— А ты здорово похудел. Сел на диету?

Они шли сквозь зал к стоянке автомобилей. Под руку.

— Скажешь тоже, диета. Разве это возможно, когда на свете столько вкусного? — усмехнулся Родригес. — В спортзал хожу. Решил держать себя в форме.

— Правда? — восхитилась Элиза. — Ну, ты даешь!

— Между прочим, во всем ты виновата. Не мог смотреть на себя в зеркало.

— Ой, мне ты нравился и толстым, — ответила девушка, еще сильнее прижавшись к плечу мужчины. — Прости, что так долго не давала о себе знать…

Они подошли к крохотному небесно-голубому кабриолету.

— За руль сядешь? — спросила Элиза.

— Запросто, — ответил Мигель, кинув сумку на заднее сидение. — Но я дороги не знаю. Придется тебе быть штурманом.

— Тогда лучше я сама поведу. Не возражаешь?

— Нисколечко, — ответил Родригес, усаживаясь на пассажирское сидение. — Наоборот. Обожаю, когда женщина за рулем. Вы водите гораздо аккуратнее.

— Такое не часто услышишь, — сказала Элиза, включая зажигание. — Все-таки ты исключительный. Нет, правда!

Они рассмеялись. Вместе.

Ехали по живописной дороге, вьющейся меж бесконечных виноградников. Говорила Элиза.

— Ты меня извини за молчание, хорошо? Просто порой не все зависит от нас самих. У нас вплоть до последнего времени происходило что-то из ряда вон выходящее. Я словно спала. Вокруг ходили люди, что-то делали, а я… Такое впечатление, будто находилась под наркозом. Ни чувств, ни эмоций, ни воспоминаний… А потом очнулась. Вмиг. И все встало на свои места.

— И давно ты очнулась? — спросил Мигель.

— Так вчера! И сразу же тебе позвонила. Честно-честно!

— Да верю, верю, — ответил Родригес, хотя и не поверил ни единому слову подруги.

Разве можно проспать два года? Не в летаргии, естественно. С другой стороны, какая разница? Может, занята была. Или роман с другим крутила… Плевать. Меньше знаешь, крепче спишь.

— Не веришь, — меж тем констатировала факт Элиза. — А зря. Знаешь, ехать нам все равно долго. Давай-ка я тебе обо всем расскажу. С самого начала. И пусть все это мало смахивает на реальность, но прибудем на место — убедишься сам. Увидишь своими глазами… Ну что, будешь слушать?

— Обожаю сказки! — улыбнулся Мигель, но осекся, увидев в зеркальце серьезный, даже какой-то напряженный взгляд Элизы.

— Алишера, между прочим, ты сам обследовал, — сказала девушка. — Поведай о его способностях кто другой, поверил бы?

— Рассказывай…

И все-таки интересно, куда я пропал?

А это кто сидит на поляне? Вон, возле черного камня? Мальчишка? Что с ним? Почему голова перебинтована? Его хотели убить? Несчастный… Боже! Нет, не может быть… Это я? Это я сам?!

— Алишер, тебе пора возвращаться, — раздался голос сверху.

Подросток открыл глаза. К нему наклонилась незнакомка, которая тихонько трясла его за плечо. О, небеса! Какая же она красивая… Такие глаза, утонуть можно. А камень! Ничего себе, изумруд!

И правда, в колье на шее женщины был вправлен огромный зеленый самоцвет удивительной огранки. Интересно, не тяжело таскать такие украшения? И не опасно ли? Без охраны-то?

— Давай помогу встать, — незнакомка предложила руку. — И вообще, хватит здесь сидеть. В конце концов, тебе три-четыре дня придется полежать. В подобных случаях постельный режим просто необходим. Ну? Идем домой?

Голова и вправду болела. Алишер дотронулся до макушки рукой и почувствовал под пальцами бинты.

— Что со мной произошло?

Он ровным счетом ничего не помнил.

— Ты упал. Поскользнулся на сырой от росы траве и сильно ударился головой о камень, — ответила женщина. — В принципе, ничего страшного. Так, сотрясение. Хоть и довольно сильное. Но я перестраховалась, вызвала скорую. Недавно они уехали. Врач сказал, что жить будешь. Даже шрама не останется.

Упал? Ударился головой? Скорая?

— Жалко, — вымученно улыбнулся мальчик. — Шрамы украшают мужчин. Так говорит отец. Так говорят в моей стране…

Он с трудом поднялся на ноги и, опираясь о руку незнакомки, медленно пошел через рощу в сторону дома. Молча. Говорить было отчего-то трудно. Язык словно распух — еле ворочался. Наконец подошли к крыльцу.

— Спасибо, — поблагодарил Алишер незнакомку, перехватываясь с ее руки за перила. — Простите, а вы кто? И как вы здесь оказались?

— Извини, пожалуйста, — немного смутилась женщина. — Действительно, я не представилась. Муж говорит, что я невероятно легкомысленная особа. И это не так далеко от истины. Меня зовут Марта. И я твоя соседка. Теперь уже бывшая. К сожалению. Сегодня уезжаем отсюда. Насовсем.

Марта печально улыбнулась и сделала шаг в сторону оливковой рощи.

— Будь здоров, Алишер, — попрощалась она, развернулась к подростку спиной и легкой походкой пошла в направлении, откуда они только что явились.

— Счастливо, Марта, — запоздало ответил Алишер.

А потом вдруг подумал. Соседка? Странно. Тут в округе нет больше ни вилл, ни отелей, ни какого другого жилья. Сразу за рощей начинается узкое каменное плато. А дальше лишь море.

Море…

Они по просьбе Элизы отнесли не очнувшегося еще паренька на полянку. Теперь сидели на той самой скале. Остров Эльбу сегодня было не разглядеть — с самой ночи небо хмурилось, а к утру на землю опустился такой густой туман, что и тропинку-то друзья еле нашли. Как с обрыва не сверзлись? Загадка. Вообще, стоило сюда тащиться?

— Да, похоже, упустил ты свою любовь, — умехнувшись, сказал Стрелин. — Жалко. Она как в себя пришла, здорово изменилась. Я б и сам с такой замутить не отказался. Долго киснуть собираешься?

Мужик, погруженный в свои мысли, казалось, его и не услышал.

— Что? — переспросил он. — Кто — киснуть?

— Говорю, умыкнул твою Элизу испанский гранд, — проговорил Шура.

— А, ты про это, — кивнул Петер. — Он не испанский, кстати. Каталонский. Слыхал, в Барселоне жутко обижаются, когда их испанцами называют… Все нормально, Саш. Тетка, конечно, классная. Но не свет же клином на ней сошелся. Будем считать, курортный роман закончился.

— Курортный? — улыбнулся Стрелин. — Ну-ну… Ты здесь долго еще торчать-то собираешься? Лето на исходе. Возвращаться домой не надумал?

— Как раз об этом и размышляю, — ответил Мужик. — Дождусь хозяев, получу расчет и… Анжелика-то исчезла. Да и эти, Элиза с профессором, наверное, уже укатили. Такси собирались вызывать… Красиво вышло, ничего не скажешь. Оставили меня с пацаном, у которого черепушка в бинтах. Мол, наплетешь что-нибудь. А что я наплету, Саш? Одна утонула, вторая под шумок смылась с чуваком, который над их ребенком глумился? Полный изыск!

— Да уж, — согласился Шура. — Но ты не суетись раньше времени, придумаем что-нибудь. По-любому, я тебя не брошу… Меня другое интересует — Янтарная комната где? Все только о ней с твоих слов и говорили, а как я конкретные вопросы задавать начал — смолкли. Ни Морта подземная не сказала, если она мне вообще не приснилась. Ни Элиза. Сам что думаешь?

— Как там у вас говорят? Тайна сия мраком покрыта? — улыбнулся Петер. — Не найдут ее, Саш. Мне кажется. Потому как не только культурную она ценность представляет. А кое для кого и чисто практическую. Нет? Да и, я слышал, в Екатерининском дворце новодел ставят. По старым чертежам. Туристу какая разница — на новое смотреть или на старое? Все ж в ощущениях. Мол, к тому царские руки прикасались, аура, все дела, а этот… Ну, в общем, понимаешь.

— Да понимаю, конечно, — отмахнулся Стрелин. — Но все равно было бы круто ее отыскать.

— Это да, — согласился Мужик. — Но ведь жизнь-то еще не кончилась? Даже ту ее твою половину, что за обед обещана была, взять отказались.

Друзья рассмеялись.

Подул ветерок. Туман начал быстро рассеиваться. Вот уже и очертания Эльбы вдали проступили.

— Слушай, Петрух, а не воспользоваться ли нам близостью места? Не сплавать на остров? — выдал вдруг Шура.

— А там что? — спросил Петер.

— Как что? Там Наполеона держали. Пусть и недолго. Я где-то читал, что Бонапарт оставил на Эльбе тайник…

Вино было терпким и слегка горьковатым, но Анжелика пила и пила его, не в силах оторвать от кубка губ. Она сомкнула веки, боясь открыть их. Ведь когда последняя капля коснется ее языка, она очнется. И ничего не произойдет. Все знают — со злом шутки плохи. А Морта играет. Вот сейчас она скажет как ни в чем не бывало…

— Пэрта? Когда ты вошла? Я настолько погрузился в работу, что и не слышал… Но это здорово, что ты здесь. Писать с натуры гораздо легче, чем по памяти…

Голос принадлежал ему. Пэрта открыла глаза. Боже, как она очутилась в студии Антонио? Зараза, ну кто пьет с утра вино? Нельзя было кофе обойтись? Но хорошо, что он дома. Вон, опять у мольберта колдует. А сосредоточенный-то какой, будто шедевр собрался написать. Ох… маляр бесталанный. Черт бы побрал это твое увлечение.

Пэрта ничего не сказала. Пристально посмотрев Антонио в глаза, она повернула голову к висящему на стене высокому зеркалу. Из рамы на нее глядела худенькая красотка с распущенными черными волосами. В легкомысленном сарафанчике и тоненьких босоножках на каблучке. Смотрела уверенно. И улыбалась. Улыбались и двое со свежей акварели, что была приклеена скотчем к стене рядом с зеркалом. Мужчина и женщина в странных головных уборах — похоже, старинных — держались за руки.

— Это я сегодня утром набросал, — донесся голос Антонио. — Отчего-то в Древний Египет понесло. Настроение такое, что ли? Нравится?

— А ты знаешь, весьма неплохо, — вполне искренне сказала Пэрта. — Это ведь Нефертити с Эхнатоном? Да?

— Точно. Они, — в голосе друга звякнула нотка удивления. — А как ты…