Извините за такое неуверенное название, но уж очень хотелось выпендриться. Вы, люди, уважаемые мои человеки, тоже частенько выпендриваетесь. У вас, милые и любимые мною — как и я вами — хомо сапиенсы, есть заготовочки на каждый подходящий (и, что, воистину, ужасно — почти на каждый неподходящий) случай, но почему-то этого вы стесняетесь. Точнее, стесняетесь не этого, а того, что вас, краснеющие от стыда мои, постоянно уличают в неискренности. Зря. Неискренность ничем не хуже искренности. Я так думаю. И не тушуйтесь, пожалуйста. Лучше улыбнитесь. Хорошо?

Вот и договорились.

Ехал я недавно в метро, в почти пустом вагоне. Поздно вечером потому что. И, чтоб времени даром не терять, наблюдал за поведением двоих слегка подвыпивших хомосапиенсов. Молодой улыбчивый паренек безостановочно травил солидному мужчине в норковой шапке удивительно смешные истории из своего детства, а тот, даже не улыбнулся ни разу. Видать, проблемы в семье. Или на работе. Или проще все — полное и безоговорочное отсутствие чувства юмора.

У меня же от рассказов парня настроение поднялось здорово. Веселость какая-то накатила необузданная — настоящая русская веселость, когда и радоваться вроде бы нечему, а все равно на душе изумительно хорошо. А потом неожиданно я вдруг детство свое вспомнил. Самое раннее, когда еще и разговаривать толком не умел. И в такую глубокую меланхолию через мгновение впал, что чуть станцию свою не проехал.

Да… детство было тяжелым. Грязным и безрадостным, но, слава неравнодушию, недолгим. Вот каким мое детство раннее было. И судьбы счастливой, естественно, не предвещало.

Помню, лежу я на грязном металлическом столе в огромном помещении. Вонища, дышать нечем! Мухи вокруг стаями кружатся, тетки в грязных фартуках туда-сюда снуют, ржут, что твои лошади, матерятся, хватают моих сестер и братьев немытыми руками и в ящики какие-то складывают. А потом стихло все. Смотрю — никого нет, как ветром сдуло. Мясорубки замолчали, крики человеческие затихли, одно мушиное жужжание. Вот, думаю, передышка, а, может, совсем пронесло. Не тут-то было. Перерыв, наверное, у них был обеденный или технологический, или еще какой. Про перерыв это я сейчас додумываю, а тогда молодой, глупый, еще не копченый был. Что — не копченый, неразумный совсем. Логически мыслить не умел. Так, зачатки ума в теле моем мягком возникали. Гены, видимо, материнские еще не совсем скрючились. Они и ощущали все, гены эти самые. А иначе, какое объяснение придумать?! Так вот, лежу, значит, я на столе, наслаждаюсь почти исключительной тишиной, вдруг слышу писк какой-то неприятный. И препротивное такое шуршание. Нехорошо мне как-то стало, страшно. Предчувствие закралось ужасное, будто жить мне осталось последнее мгновение. А ведь я еще даже недоделанный. Обидно умирать не пожив, людей нормальных не встретив, удовольствия настоящего никому не доставив, магазинов настоящих не видев… Вот, думаю, судьба — злодейка безрадостная.

Одолели меня тяжкие думы, и ничего я вокруг уже не слышу и не вижу, дикой жалостью к себе упиваюсь…

Но, видимо, есть все-таки на свете бог колбасный.

Когда через некоторое время тетки в фартуках вернулись и мясорубки снова зашумели, огляделся я по сторонам: ба, слева и справа никого нет, а ведь братья мои, близнецы, можно сказать, рядышком лежали. Один совсем исчез, а от другого лишь рваная половина осталась. Как после боя в кинофильме про войну. Слышу, женщины материться пуще прежнего стали, крыс каких-то ругают. Я с детства умный, сразу догадался, что крысы — это те, которые своим писком во мне первобытный страх досель дремавший разбудили. Ну, решил, повезло тебе парень гораздо больше, чем братьям твоим. Теперь, может, и закоптят. И, как будто в ответ на мысли мои чувствую, берут меня скользкими руками, вешают за веревочку на крючок и еду я медленно и волнующе рядом с теми из наших, кто жив после крысиного набега остался. Эх, в коптильню! Сердцем чую, в коптильню!

Бывал ли кто-нибудь из вас в настоящей русской бане?! Нет, не в гаражной электросауне со счетчиками всякими, хамоватыми стобаксовыми девочками и кафельным бассейном, а в простой деревенской парной, где трещат в обмазанной глиной печке сухие березовые угольки, легко тянет дымком и голову кружит терпкий аромат вымоченных в кипятке веточек? А как замечательно вырваться оттуда на волю, в прохладу предбанничка, тяпнуть стопарик беленькой, закусить хрустящим огурчиком, вылететь голышом во двор, толкнув плечом скрипучую дощатую дверь и со всей дури бухнуться в хрустящий, словно чипсы, сугроб! А потом в обратном порядке. И так раз несколько, а то и больше. Вот где настоящий кайф! Меня друг мой, Сергей Коновалов, приучил. Но о нем позже.

Коптильня для нас, сырокопченых, все равно, что для вас русская баня. Удачное, на мой взгляд, сравнение, правда, Леша? Ты пиши, пиши. Не надо про саунный антураж вычеркивать. Это, так сказать, непреложный атрибут современной светской жизни типичного представителя среднего класса. Таково селяви, как говорится. Что, бассейн кафельный тебе не нравится? Нет? А что? А? Хамоватые стобаксовые девочки? Ну, кто ж виноват, что они Пушкину и Толстому краткое чтиво на банкнотах предпочитают. Полагают, наивные, что накупят шмотья в бутиках и станут еще симпатичнее. Дороже, значит. Ты тоже так считаешь? Нет? А, ну да, какой же ты средний класс?! Ты у нас, Лешенька, типичный представитель вшивой интеллигенции. Люмпен творческого труда. Что с тебя взять, кроме мыслей твоих бредовых да идей сумасшедших? А идеями, как говорится, задницу не прикроешь, мыслями сыт не будешь. Трутень ты, Леша, присосавшийся к натруженной пуповине честного менеджера. Ты и не отрицаешь? Ну конечно, конечно! Если б не менеджеры, кто б вас тогда кормил? Кто? Фермеры? А они кто — не менеджеры? Ты лучше не смейся! Ну и что, что на тракторе, ну и что, что навоз по полям развозит. Кормит — значит, менеджер. Был бы колхозник — самогонку бы варил. Понял? Еще бы, логика у меня железная. Чай, не пальцем деланный. Чем-чем?! Не придирайся, твоя забота — записывать. Как, не будешь? Я ж не умею! Мои проблемы? Да, ты прав, мои. Мои — и больше ничьи! И я их решу! А я говорю — решу! Что? Кто словоизлияния надутой колбасы слушать будет? Да кто угодно! Эй, постой, какой еще надутой колбасы? Это ты меня так назвал? Ну…

Ладно, мир. Ты тоже нужен. Не прав я, не прав! Доволен? Ах, извиниться? Я сейчас так извинюсь, нет, ты гляди сюда, я так извинюсь!.. Ладно, извини, пожалуйста. Я больше не буду. Прости, эмоции прут. Не каждый день книги сочиняю. Нам, гуманоидам, тоже эмоции свойственны. Мы, гуманоиды, тоже, можно сказать, чувства разные имеем. Прости, пожалуйста. Пиши, пожалуйста, дальше.

Не о проститутках речь, не о менеджерах, а о коптильне. Значит, коптильня для нас, сырокопченых, что для вас — русская баня. Семь потов с тебя сойдет, грязь вся с лишним жиром выйдет, и как-то твердеешь сразу, мужаешь, я бы сказал. Никакого, братцы, целлюлита. После коптильни, если положенное время там провел, технологию, так сказать, выдержал, протухнуть очень сложно, невозможно практически. Да и вид приобретаешь солидный, зрелый такой вид, искусительный. Настоящим мачо становишься. И все тебя сразу хотят. Как Бандераса. Почему Бандераса? Объясню. Ты, Леш, прямо, как с Луны свалился. Кино не смотришь? Ну, мужчины хотят стать как он, а женщины его просто так желают, по-женски. Ты не хочешь? Так, ты ж не женщина, ну ты уморил! А, как он стать не хочешь? Понятно. Все с тобой ясно. Ты ж не менеджер. А каждый менеджер в душе — настоящий Бандерас, то есть этот, как его? Мачо! В душе, говорю, в мечтах, значит. А ты — не видно! Приглядываться надо… Ладно, молчу. Ты прав, спорить будем — никогда историю не закончим, а история… м-м-м… слюной захлебнешься!

Так вот, висю я… нет, вишу… Короче, болтаюсь на крючке в коптильне. Тепло. Дымком ароматным тянет и шума не слышно. Кайф, одним словом, беспредельный. Неземной, Леша ты мой дорогой и уважаемый, кайф! Ну, ты меня понимаешь? В бане-то был? А говоришь: не понять! Понять, братец, понять! Так я в баню, то есть, в эту, коптильню, тоже только один раз ходил. И тоже в детстве. Совпадение? А ты говоришь, ничего общего у нас с тобой нет и быть не может. Может, оказывается. Вот уже и первое отыскали. Дальше, как говорится, больше.

Болтаюсь, я, короче, в коптильне под самым потолком и кайфую. Кайфую и мужаю одновременно. Твердею не только телом, значит, но и характером. И чувствую, что пройдет еще немного времени, и стану я не мальчиком мягким, аморфным, а мужем. Причем, мужем таким обаятельным и привлекательным. Таким, что одного вашего взгляда на меня хватит (да простят меня вегетарианцы) для вызова обильного слюнотечения. Ой, елки-палки, прямо как академик Павлов со своею собакой подопытной Белкой (или Стрелкой? Плевать, не суть важно). И чувствую я себя таким волшебно сильным, что даже не думаю о своем истинном предназначении — оказаться нарезанным на тонкие колечки и разложенным на фарфоровые тарелочки. Точнее, думаю, но чувствую, что не будет этого. Иная мне судьба предначертана. А какая — неведомо. Знаю только, что не быть мне рассеченным и съеденным. Твердо знаю. А если знания твердые проявились, значит, характер возник. И не просто характер, а твердый такой, настоящий мужской, в общем. Харизма, короче. И так мне, братцы, захотелось быть человеком! Так захотелось… что понял я — цель в жизни появилась. Ну а уж коли цель есть — пиши: «пропало». Воля, говорят, чудеса творит. Если чего-либо очень хочешь — непременно случится. Не-пре-мен-но! Вы уж мне поверьте на слово, я то знаю. Да и свидетели существуют. Николай, например, батя мой приемный. Да и Лешка, вон, похоже, не сомневается, смеется. Леш, почему, кстати, ты не сомневаешься? Когда закончим, ответишь? Ну, ладно, идет!

Дальше, значит. Продолжаю.

Характер мой затвердел, и тут дверь открылась (точнее, шторки распахнулись) передо мной в большой мир. В ваш мир, людской. Выехал я из коптильни, гордо покачиваясь на транспортере, чистый весь такой, ароматный, самодостаточный, с единственной целью в жизни — стать человеком, таким же сильным и красивым, как тот, что нежно снял меня с крючка и бережно уложил в ящик поверх моих братьев, таких же чистых и ароматных, как я, но бесцельных, а, потому, предназначенных на съедение вашему брату. За своими думами я и не заметил, как поставили наш ящик с десятком таких же впритирочку в крытый фургон, захлопнули глухую дверь, и враз стемнело. А потом… Потом нас начало трясти. Это я сейчас понимаю, что машина с места тронулась и поехала, а тогда напугался. И сильнее, пожалуй, чем когда крысы вокруг бегали. Спаси меня, бог колбасный, не дай во тьме трясучей навеки пропасть из родного ящика! Спаси и сохрани, ладно? Я не, поверь, забуду…

И вот тут-то, братья мои и, естественно, сестры по разуму, последовала цепочка тех знаменательных для меня событий, которые, с одной стороны, крепко пошатнули мою уверенность в собственных силах, а с другой — дали понять, что если не хочешь, колбаса ты этакая, быть съеденным, съешь кого-нибудь сам. Или заставь кого-то съесть не тебя, а ближнего твоего. Подставь, короче. Или, на худой конец, наблюдай молча, не высовывайся. А произошло следующее.

Тряска неожиданно закончилась, дверь фургона распахнулась, и в нашу тесную каюту хлынул солнечный свет. Спас-таки, бог колбасный, спас меня! Обещание свое помню, постараюсь не забыть. Хотя… Как там у вас говорится? Обещать — не значит жениться? Так, кажется?

Значит, дверь распахнулась, свет хлынул, и услышал я голоса. Два голоса — мужской, мягкий и глубокий, и женский — твердый, но ласковый. Первый принадлежал экспедитору, мужику с волосатыми руками (я еще тогда подумал, что у меня скоро такие же будут), который привез товар, то есть нас с братьями и сестрами, а второй — товароведу, миловидной (на мой колбасный взгляд) даме с нежными ладошками. Боже, как эротично она меня погладила!

— Здравствуйте, Мария Станиславовна!

— Добро пожаловать, Мишенька! Тебе мы всегда рады. Чем сегодня порадуешь?

— Вот, короче, — Миша стеснительно отвел глаза, — ящичек сервелату московского, и, это, как его… как обычно, в общем. Докторская там, Краковская, Прима и эта… Ну, как обычно, короче… по накладной… Посчитайте, Мария Станиславовна, все ль правильно.

Экспедитор отвалил в сторонку и закурил беломорину. И ты представляешь, Леша, эта нимфа, нет, скорее, богиня подошла к нам и протянула свою изумительную руку прямо ко мне… Я хотел поздороваться, но онемел от внезапно нахлынувшего на меня ощущения счастья. Знак. Знак судьбы — она выбрала меня. Именно меня! Эх, вот стану человеком, обязательно женюсь на ней. Какие руки! Господи, какие у нее руки!

— Что ты, Михаил! Ты человек у нас практически свой. Давай накладную, подпишу, — обладательница эротичных рук протянула одну из них (в смысле, рук) экспедитору. Я подумал — для поцелуя, а тот олух… Нет, вы только послушайте! Этот недотепа достал из-за пазухи и отдал ей какую-то грязную мятую бумажку, которой, я сейчас думаю, подтираться-то приличный человек не станет. Вот мудак, честное слово! Такой момент упустил!

— Спасибо, Мария Станиславовна… Я, это самое… того…

— Возьми, Миша, возьми колбаски. Давно, небось, сервелатику не ел. Бери, не стесняйся, заработал. На комбинате-то, небось, строго?

Как это так, думаю, заработал! За что это ему меня? За то, что тряс всю дорогу? А магазин, а нежные руки? Но и на этот раз повезло мне. Ф-фу… Бедный мой сосед… Эх, не подфартило тебе, брат. Пошел, как говорится, по сокращенной программе, минуя витрину, сразу на стол. А может, и на стол не попадешь. Сожрут тебя прямо в кабине или закусят телом твоим бренным гадость какую-нибудь в подворотне темной и сырой. Этот Мишенька только с виду робкий. Я-то слышал, как он при погрузке матерился, видел, как теток в фартуках по жопам шлепал. Скотина скотиной. И голос у него обманчивый… Держись, брат! Смирись, против судьбы теперь уже не попрешь. Поздняк.

Тем временем, начиналось для меня тогда еще непонятное и ошарашивающее нечто. Мария Станиславовна на минуту скрылась за дверью помещения и вышла оттуда с двумя неандертальцами в кепках — молодым и старым. Я, конечно, в те дни не знал слов таких мудреных, это я сейчас понимаю, что те в кепках являлись натуральными неандертальцами, а тогда они мне просто не понравились.

— Товар на склад, — в голосе Данаи моей звякнули металлические нотки. — Так, стоп, Борисыч. Вот этот ящичек ко мне в кабинет… Нет, лучше к Ольге Павловне.

Это как же понимать, граждане? Всех на склад, а нас, московских сырокопченых, к какой-то Ольге Павловне? Несправедливо! Мы тоже на склад хотим! Чем мы хуже других?! Но старый неандерталец уже тащил наш ящик по мрачному коридору. Вот, елки-палки, а я то размечтался о витрине, наивный. Это сейчас любая колбаса в магазине есть, а тогда… Но я ж того не знал. Думал, надеялся, верил. Хотя, во что мне было верить, на что надеяться? Тем не менее.

Борисыч остановился перед какой-то дверью в тупике. Все, думаю, приехали. Не тут-то было! Знаешь, Алексей, что гад этот в кепке с картонным якорем удумал? Нет, ты только вслушайся, Леша! Вслушайся!!! Он, не выпуская ящика из одной клешни, приперев его своим хребтом, торчащим сквозь впалый живот и грязный халат, к стенке, другой клешней схватил меня и засунул за пазуху. Я даже опомниться не успел. Помогите, люди добрые, расхищают социалистическую собственность! Что же это творится-то? Куда ОБХСС смотрит? (Про ОБХСС я чуть позже узнал, вот уж спасибо настоящим человекам, которые там работали, иначе не попал бы я на витрину ни в жизнь. Но давай, Леша, по порядку, не будем вперед лезть.)

Таким гадским образом очутился я за пазухой гнусного вора Борисыча. А потом этот негодяй толкнул дверь локтем (не видел я, нет, но почувствовал) и услышал я голос властный.

— Ты почему не стучишься, бездельник? — видимо, пресловутая Ольга Павловна, догадался я. Так тебе, гад. Бездельник, да еще и жулик. Ух, дал бы по уху, кабы руки были!

— Я… эта самая… колбаски… э-э-э… Мария Станиславовна к вам велела тащить.

— А-а, Маша! Ставь сюда. Сейчас посмотрим, что за колбаска, — в переменившейся интонации Ольги Павловны почувствовал я заинтересованность весьма явную, — ух, ты! Московский! Давно не привозили. Вот так сюрприз! Чего встал, свободен… Ну-к-ка стой! Это чего у тебя за пазухой?

Ура, меня сейчас освободят! Только я не «чего», а «кто», скорее. Но откуда им знать?

— Я… эта… — мямлил тем временем Борисыч, но со мной расставаться не торопился, — …Ольга Пална, может…

— Не может, — сказала, как отрезала. — Давай сюда свой трофей. Это ж если каждый грузчик… Пошел вон! Еще раз замечу, вылетишь отсюда со свистом, пулей. Понял?

— Я… эта самая…

Здравствуйте, братья мои, снова я с вами. Изгнан злоумышленник, наказан по заслугам. Господи, жить-то как хорошо. Мне тогда на мгновение показалось, Леша, что счастливее меня на всем белом свете нет никого. Ты сам посмотри, как все замечательно вышло: крысы не съели — это первое, от тряски в фургоне не свихнулся — второе, значит, Мише с Борисычем, паразитам этим на теле государства, не достался — третье, получается, так? Так! Фортуна, Лешенька, фор-ту-на! И, если раньше я лишь надеялся на судьбу, то теперь точно знал, что дальше все будет хорошо. Видит меня бог наш колбасный, видит и защищает. Эх, знать бы, как он выглядит. А, впрочем, не важно это. Главное, помогает.

Между тем, Ольга Павловна села за стол, сняла телефонную трубку и давай названивать.

— Антон Саныч, здравствуйте. Леонтьева… У нас тут сервелат московский появился… Палочку?… Две?… Хорошо, две, до встречи.

— Елена Викторовна?… Не узнали? Богатой буду, Леонтьева из Елисеевского… Московский сервелат привезли… Нет, две палки не могу, ограниченное количество… Жду…

— Анатолий Владимирович?…

— Здравствуйте…

— Добрый день…

— Передайте Андрею Фомичу, чтобы Леонтьевой перезвонил…

— Алло… Да… И вам того же…

…Я лежал и слушал, делать-то все равно нечего. Слушал и думал — это ж надо, каким один человек может быть разным, Леша. Даже по телефону. С одними — нежная сосисочка, с другими — этакая колбаса деловая, с третьими — вяленый балык пересушенный (простите за сравнения). И интонации меняются, и характер отношений, должно быть, вместе с ними, для каждого свой предназначен. А ты, Алексей, говоришь про искренность. Вот, не сойти мне с этого самого места! Все, что слышал тогда, повторить могу дословно, все! Но искренности в голосе не учуял. Прямо, школа актерского мастерства Натальи Крачковской!

Но и другая мысль посетила меня и поразила до глубины души. Что же это получается — ведь она нас с братьями не выходя из кабинета продает?! А как же магазин? А шикарная витрина? А благодарные покупатели, желающие отметить под хорошую закусь юбилей любимого вождя? Не по-о-о-нял… Правда где, я спрашиваю? Правды хочется, люди! Куда смотрит общественность в лице правоохранительных органов?

И тут раздался стук в дверь.

Что дальше произошло, помню смутно, испугался я тогда не на шутку. Но запомнились мне слова, произнесенные большим человеком в темно-сером пиджаке, который назвался странным именем — Следователь Шмагин-Обэхаэс (сейчас-то я понимаю, что не имя это, а должность): «Давно мы за вами, гражданка Леонтьева, наблюдаем и вывод в свете последних событий сделали — на покой вам пора, на дачу в Мордовию».

Только недавно я узнал, Леша, что это за место такое — дача в Мордовии, а тогда пригрезилась сказка настоящая про вечный покой среди гор и лесов (с чего бы это? Ведь ни гор, ни лесов я в жизни не видал! Гены, должно быть, знать дали). Представляешь, до сих пор мне моя сказочная Мордовия иногда снится. И колбасит меня при этом не по-детски…

А потом… Что, кстати, было потом? Не помню, представляешь? Провал в памяти. Видимо, долбанули меня хорошенько при очередной транспортировке, сознание потерял. Неправдой, Лешенька, выражение о колбасе безмозглой является, чистейшей воды вымыслом. Ведь, если нет мозгов, то не может быть и потери памяти. Память-то где находится?! То-то! В мозгах, где ж ей, болезной, еще размещаться?! Не в заднице же?! Хотя… Как знать, как знать… Ты же рассказывал, что зад твой до сих пор отцовский ремень помнит, а сколько лет прошло. Эх, много еще загадок современной науке решить придется, тысячи белых пятен, если так можно выразиться, раскрасить во все цвета радуги и их многочисленные и разнообразнейшие оттенки.

Короче, очнулся я, Леша, на витрине. Покоюсь под прозрачным стеклом в окружении женщин. Ты чего смеешься? А, над женщинами! Прости, привычка. Это для вас, рожденных людьми, женщинами называются только ваши, человеческие особи иной половой принадлежности. Для меня ж и колбаса любая до сих пор — баба бабой. Естественно, кроме сервелата… Ладно, не отвлекай!

В общем, слева — гражданка Докторская, справа — мадам Краковская. Так они представились. И черт дернул этих продавщиц меня рядом с Докторской положить, вот она и орет через мою голову. А чего несет, Господи, чего несет! Вот уж мозгов-то у кого нет, одна задница. Фамилия, кстати, очень даже подходящая — любого нормального мужика до психического расстройства залечит одним своим видом, а уж если послушать ее, вообще умом тронешься. Как говорится, ни ума, ни мяса — горох ядреный плюс шпик вареный.

— Послушай, — говорит, — подруга (это она Краковской, значит), мальчик-то наш проснулся. Смотри, какой симпатичный! А пахнет как! Молодой человек (ко мне уже обращается), вы каким парфюмом пользуетесь — чесночным или папричным?

— Чего? — говорю.

— Ну, для запаху более аппетитного, в вас какие ароматизаторы добавлены?

— Мясо, — отвечаю, — сало, соль…

— Нет, вы, — кокетливо возмущаться начала, — глупый какой-то. Мясо, сало и соль — это основные ваши ингредиенты, а для аромату такого чудесного в вас чего положили?

— Это в вас, — говорю, — положили для аромату. А я сам по себе такой замечательный, натурально копченый, усекли?

— Вот дела! И что, не варили ни минуточки?

Тут Краковская за меня вступилась:

— Ты чего к парню прицепилась со своими отдушками? На ценник его посмотри, а потом спрашивай! В таких, как он, одно мясо. Это мы с тобой помоями набиты — я наполовину, а ты на все сто процентов.

— Что ты сказала, кривуля стервозная?

— Ладно, не обижайся, на семьдесят. А про стервозность ты права. Лучше быть стервой, чем дурой.

— Ой-ой-ой! Можно подумать, все, как ты, умные!

— Не все. А за комплимент спасибо, — и многозначительно так на меня посмотрела.

Мол, Докторская как раз тот случай, когда и стерва и дура одновременно. Я не выдержал — рассмеялся. Слава колбасному богу, эта идиотка вареная заснула, а то бы я выслушал приветственный адрес в свою честь. Краковская мне определенно начинала нравиться, вот пахло бы от нее получше, а то протухшая, вроде как…

— А скажите, — обратился я к ней, — мадам Краковская, каким таким образом наше происхождение на ценность влияет.

— Э, парень, незачем тебе мозги пудрить. Ты здесь долго не залежишься. Ты — редкий экземпляр, гастрономический экстаз, можно сказать. Влет уйдешь, поэтому не парься.

— Это как, — удивился я, — экстаз? Это что за слово такое непонятное?

— А вот на стол попадешь, узнаешь. Мне такая слава не грозит. В лучшем случае, алкаши на закуску возьмут, а так, скорее всего, на корм каким-нибудь собакам мордатым отправлюсь. Нормальные люди жалуют меня меньше, чем толстуху Докторскую. Говорят, мол, я — переходный вариант от нее к тебе, точнее, от тебя к ней. Мяса во мне уже почти нет, а нежности — еще…

Я задумался. Значит, Докторская, несмотря на свой скверный характер, все-таки нежная. Интересно получается! Как же я такой факт проглядел? В каком это таком месте она нежная?

— А ни в каком, — словно прочитала мои мысли Краковская. — Ни в каком! Дешевая она просто. Так мир, братец, устроен. Любая дешевка находит в себе одно какое-нибудь достоинство, липовое, как правило, а потом кичится им всю жизнь. Да только не помогает это.

— Почему?

— Да потому, что долго на одном китче не продержишься, все равно дерьмо рано или поздно наружу вылезет. У нее, между прочим, срок хранения — три дня, за которые вся ее хваленая нежность превратится в несусветную вонизму. Никакими отдушками не замаскируешь. Три дня, понимаешь?

— А что, мало?

— Не то слово! Я, для сравнения, уже второй месяц здесь лежу и только пару дней назад тухнуть начала. А эту сегодня-завтра не съешь, можно смело на помойку тащить — даже вороны клевать не станут.

— А я?

— А что, ты? — вроде, как с завистью проговорила, — тебе-то что будет? Засохнешь, в худшем случае. Ты ж копченый. Но не бойся, тебе испортиться не грозит. Вообще странно, что на витрине оказался. Обычно, таких как ты из кабинета заведующей черным ходом выносят.

Ничего себе, думаю, возраст! Уже целый месяц на витрине лежит. Я про такую долгую, почти человеческую, жизнь еще ни разу не слыхивал. Вот откуда мудрости-то столько. Да, интеллект — он может и врожденным бывает, как у меня, например, а жизненная-то мудрость только со временем приходит.

— И ничего странного, — Докторская проснулась и сразу встряла в нашу беседу, беспардонщина, — ОБХСС в гастрономе работает. Я слышала от продавщицы, что этому ОБХСС'у план к какому-то юбилею какого-то Ильича перевыполнить надобно, за магазины взялись, метут всех подряд. Ты, подруга, не знаешь, кто такой этот ОБХСС и что за Ильич такой, у которого юбилей, и как это — метут?

Тут уж я встрял, гордым и осведомленным первоисточником решил выступить, показать информированность в глобальных вопросах:

— О, Ильич — это великий человеческий старец, которому сто лет на днях исполнится. Меня тоже к его юбилею сделали. Так на комбинате люди говорили. Обэхаэс — это мужик в сером костюме, мы с ним в кабинете Ольги Павловны виделись, а вот про «метут» ничего не знаю — врать не буду.

— Вот тебе и ответ. Довольна? — мадам Краковская презрительно адресовала реплику «подруге». — Устала я, вздремну часок. А вы потише тут, молодежь, если можно.

Впрочем, заснули обе, и я оказался в относительной тишине. Лежал я, Леша, в шикарной прохладной витрине красивейшего гастронома славного нашего города Ленинграда и мучился вопросом о своей исключительности. Ведь чувствовал еще на комбинате, что не такой я, как все окружающие, что судьба моя не будет похожа на судьбу братьев моих колбасных и, тем более, сестер. Но даже если человеком стану, все равно многого не пойму или не приму. Казалось так раньше, понимаешь? А теперь во мнении своем утвердился. И чем дольше я лежал и рассуждал, чем больше я вглядывался в снующие человеческие фигурки за стеклом, тем сильнее опять погружался в меланхолию. Жизнь — штука, безусловно, хорошая, но не такая уж и радостная. Вон, мадам Краковская, второй месяц на витрине обитает, и только мудреть начала, а уже протухла. Или взять эту дуру Докторскую — зачем она вообще на свет появилась, коли больше трех дней ей все равно не жить. А Ольга Павловна? Была королева королевой, а появился в ее кабинете какой-то Обэхаэс и метет ее по полной программе то ли на покой, то ли на дачу в Мордовии. Понял я тогда (а теперь и на собственном опыте убедился), что кем бы ты на свет ни явился — колбасой или человеком, жизнь твоя — набор случайностей, которые и есть — судьба. Так то, Лешенька. Так то…

Сделал я в жизни, Леша, одно важное наблюдение. Точнее, наблюдений важных я сделал превеликое множество, но это, так сказать, эксклюзивное, никем более не подмеченное, а если и подмеченное, то не записанное. А значит, я могу с гордостью присвоить себе авторство. Приятно быть автором, черт побери, этаким маленьким Роденом русской словесности. Что? Скульптор? Ну и что, что скульптор! Можно подумать, что если скульптор, то и наблюдений делать не умеет. Ты мыслителя евойного видел? Ну и что? Тоже мне, неплохо подмечено! Отлично, отлично, Алексей, подмечено. Неплохо — это никак. Сколько страсти, сколько мудрости, сколько эмоций в этом, пардон, ню. Ню — это голый, значит. Деревня! Ладно, плевать на Родена с его голыми эмоциями, я про наблюдение свое начал.

Так вот, мысль такая: пьющие люди делятся на две категории по способу затаривания. Затаривания, говорю, за-та-ри-ва-ни-я. Так и пиши. Не спорь. Корче, первая категория — это те, которые сначала берут выпивку, а потом к ней закусь, а вторая — которые сначала пожрать купят, а потом за бутылкой чапают… Ну, те, которые без закуси или без выпивки — частности, исключения, так сказать, из правил, не опровергающие их, а, скорее, подтверждающие. И потом, мы же о пьющих говорим, а не об алкашах или трезвенниках. Внимательнее, Алексей, быть надо, внимательнее. Суть упустишь, потом вовек себе не простишь. Да перестань ты обижаться, я ж тебя в соавторы возьму. Будем как эти… ну, как их? Петров и Водкин. Нет? Ильф и Петров, точно. Спасибо, Леша, за подсказочку. Не смейся, получится! Чем мы с тобой не писатели — я идею даю, ты писаешь, то есть, пишешь. Ну, оговорился. Бывает. Ты меня не сбивай, пожалуйста. Мысля ускользнет, новую оформить, думаешь, просто? Пиши и молчи. Редактировать потом будем. Почеркаем все подряд мне в книге ненужное и выкинем на помойку за твоим домом. Самая аккуратная помойка во всем вашем населенном, как говорится, пункте, я проверял. А как же! Привычка хорошая! Стал бы я с человеком дружить, который рядом с тухлой мусорной кучей живет. Чего? Да, гуманоид! Да, колбаса! И не стесняюсь этого. Мое происхождение уникально, и не возражай мне! Ты слышал, как меня мадам Краковская назвала? Гастрономический экстаз! Гордо звучит и обольстительно, на мой взгляд. А твое мнение меня в данной консистенции не интересует. Тебя, кстати, кто-нибудь экстазом называл? То-то! И перестань ржать, ничего смешного я не сказал. О серьезных вещах речь идет. Достал уже, пиши, а то Обэхаэса вызову, так тебя мести начнет, что какое-нибудь Девяткино раем покажется!

Короче, первая категория — те, которые бутылку берут, а потом закусь, нас в данном сюжете интересуют мало, потому, будь мой папаша из их числа, ему на меня денег не хватило бы. Но Николай, слава колбасному богу, оказался из тех, кто сначала закуску покупает, а потом считает, на какую у него осталось — столичную, пшеничную или русскую. О, не скажи! Разница есть — и не только в цене. Ты говоришь сейчас как дилетант, который сервелат московский от колбасы докторской отличить не может. Вот и молчи лучше, эксперт, тоже мне, по колбасным обрезкам, не показывай свою некомпетентность в некоторых наиважнейших бытовых вопросах.

Я тогда на витрине за своими думами тоже задремал. Намаялся за утро. Еще бы, столько событий, столько впечатлений. Устанешь тут от переживаний! А проснулся оттого, что почувствовал собственное парение в воздухе. Достала меня из витрины продавщица, значит, на весы, покрытые бумагой рыхлой, мягкой такой и теплой, укладывает. А перед прилавком стоит… ну натуральное чмо! Это я потом понял, что в хорошие руки попал, а тогда мой новый хозяин жутко мне не понравился. Чему там было, кстати, нравиться-то? Очки в полмоськи, от волос запах, что от мадам Краковской, пальто непонятного цвета… вот-вот, что твои тапочки, сколько им лет вчера исполнилось? В общем, завернули меня в бумагу, один хвостик снаружи оставили, и отдали чму в очках. А тот меня — в авоську… Представляшь, меня, московского сырокопченого, и в авоську! Хотя, я не возражал, обидно только немного было. Но, зато, на мир сквозь крупные дырочки можно любоваться. На кончик-то бумаги не хватило! А у меня там орган восприятия как раз… Какие глаза, шутишь? Орган восприятия, говорю. Две большие разницы, между прочим. Вот у людей как? Глаза, чтобы видеть, нос — нюхать, рот — вкус ощущать и говорить всякие глупости, ухо — слушать, еще… там… один имеется для… получения удовольствий. А у нас, колбас, орган восприятия — универсальный. Да, да, и нюхать, и слушать, ну и удовольствие опять же… А то! Ты, брат, мало, что из жизни колбасной знаешь. Ничего, со временем обо всем расскажу. Не торопи. Сказал — со временем, значит — со временем. А сейчас продолжим.

Ехали мы на троллейбусе. Долго ехали. Так долго, что меня в давке чуть не изломали. Ох, и натерпелся я, хорошо, что добрая продавщица заботливо в бумагу вашего покорного слугу обернула, а то бы осталась от меня одна шкурка, грязная и порванная во многих местах. Потом еще пешком шли. Болтало, Леша, в авоське этой похлеще всяких фургонов. Наконец, оказались на месте. Я уж грешным думал, что никогда этого не случится. Жалеть даже начал, что не съели крысы еще во младенчестве.

В комнате, куда меня принес очкастый, сидели двое в белых халатах и пили из граненых стаканов. На скрип открывшейся двери они, естественно, обернулись.

— Ну что, Колюня, принес? А то у нас топливо на исходе. Да и закуски, как видишь, никакой. Занюхаем рукавами. Давай, выкладывай, что там у тебя? — тот, что говорил, толстый такой и маленький, тоже, кстати, в очках, поднялся с табурета и направился к нам.

Колюня, — это мой, значит, — спрятал меня за спину и попятился к двери.

— Саша… а я думал, вы ушли уже.

— Э, пургу гонишь. Куда ушли? Мы ж договаривались на четыре, а сейчас, — толстяк посмотрел на часы, — еще только половина пятого. Опаздываешь, Николай. Мы ждали минут десять, а потом… Ну, в общем… Доставай, что у тебя там?

— Я ребята, колбасы взял, сервелату твердокопченого…

Наступила тишина. Только часы на стенке тикали. Громко так, тревожно…

Понимаешь, Леш, как-то сразу мне неуютно сделалось, нехорошо. И воздух как будто гуще в комнате стал, тяжелее, что ли? Молчание разрушил тот, который сидел за столом — с белой бородой и красным носом — ни дать, ни взять — Дед Мороз.

— Как это, ик, как, ик, — заикал Морозко от изумления, — ик, сервелату, ик? Пижон! Ик!

— Ну, как? Зашел в Елисеевский, а там сервелат московский… — Колюня явно оправдывался. Не понравилось мне это, ох, не понравилось.

— Ты, паря, с дуба рухнул? Тебе сколько денег дали? — Сашин голос задрожал от возмущения. — Ыхы… значит бутылку не принес… Хреново. Ладно, пузырь не проблема — у биологов спирту займем. А вот колбасу ты дорогую взял. Не по средствам живешь, Николай! Мог же докторской взять, ну, на худой конец, краковской.

И тут мой соврал во благо:

— Так, это… Не было докторской, и краковская кончилась перед носом.

— Ага, а гастрономов кроме Елисеевского у нас в городе нет? — зазвучал из угла возмущенный бас поддатого Деда Мороз. — В окно выгляни, пожалуйста. Нет, выгляни! Это что там внизу? А? Это ж надо — на Невский за колбасой ехать, когда под окнами свой магазин, где и докторская, и таллинская, и краковская, и какая душе угодно! Нет только сервелата! Пижон! Пошел вон отседова со своей колбасой. Деньги в понедельник вернешь. Утром!

Колюня попятился к выходу. Даже Саша такого поворота не ожидал.

— Ты чего, Макарыч? Хорош звереть! Человек с закусью…

— А пошел он в жопу со своей закусью… Пижон! — видимо, это слово казалось очень обидным Макарычу, потому что он назвал Колюню так уже в третий раз. С непередаваемым смаком, надо отметить, назвал.

Я уже не знал, что будет дальше, но неожиданно Николай ответил грозному Деду Морозу:

— Лев Макарыч, я ж для работы сервелат взял, мы ж хотели эксперимент, помните? А найти не могли, вот я и подумал, когда увидел — судьба!

— Да пошел ты на хрен со своим экспериментом, пятница сегодня. Экспериментами в понедельник заниматься будем. Позвонить не мог? Спросить шефа, можно ли общественные деньги тратить на науку? Надо было сперва флакон взять, а потом уж про работу думать… Пятница ведь… — но по голосу его стало мне понятно, что Морозко наш оттаивает, и эксперимент для него тоже важен. И не меньше, может быть, чем для Колюни моего. И я — я! — буду в нем участвовать. Ур-ра!

— Ну, так что, Лев Макарыч, положить нашего будущего гуманоида в морозильник?

Молодец, Николай! Сразу быка за рога. Неплохой, видимо, парень-то! Вот оно как случается с первым впечатлением. Частенько оно ошибочно.

— Нет, в шкаф. И под ключ, чтоб не спацифиздили. У нас тут пацифистов развелось… Ничего с ним за выходные не должно случится. А в морозильнике, боюсь, замерзать начнет, потеряет цепочку (про это разговор отдельный), тогда уж, кроме как на закусь…

Вот так, Леша, и остался я жить на белом свете. А ты говоришь, что предчувствие часто обманывает. Может и часто, но чаще правду говорит. Верь интуиции, Алексей, и будь уверен, что все будет в порядке.

А теперь представь, сидели бы мы с тобою здесь, если б Колюня сначала пузырь взял, а потом на сдачу закусь покупать пошел? То-то. А ты говоришь, наблюдение мое про две категории пьющих — не важное. Не говорил? Ну, извини, значит, мне так показалось.

Но Николай в шкаф убирать меня не стал, взял к себе домой. Как потом объяснял, сомнения у него возникли насчет добрых намерений завлаба, коим в то время являлся Лев Макарович Тычков, которого я окрестил за глаза Дедом Морозом. И не напрасно, надо сказать, он мне не понравился. Тут я не ошибся. Как показали дальнейшие события — мерзким он типом оказался, учинившим целую кучу гадостей нам с папашей. Да, общего у него с добрым волшебником новогодним только одно — внешность. Белая борода, которую при необходимости можно сбрить, и красный нос, приобретший этот предполярный оттенок исключительно из-за неумеренных возлияний. Такие, как Макарыч, Леша, сначала бутылку в магазине берут. Не жди от них добра. От природы жестокие они. Жестокие и злые…

Знаешь ли ты, Леша, как живут научные работники? Да? Ты? И долго? А, полтора года всего… То-то, смотрю я, какой же ты научный?! Антинаучный, скорее… Но не о тебе речь, к счастью.

Итак, настоящие научные работники живут следующим образом и одним словом: хреново. Естественно, если они истинные ученые, и кроме работы их ничего не интересует. Мой Колюня оказался именно таким, как вы уже, наверное, догадались. Ну, кто ж из нормальных людей гарантированную пьянку на сомнительное исследование променяет?!

Квартирка у Николая была небольшая, но вполне уютная. Вы в хлеву когда-нибудь были? Мне довелось. И я сразу невольно вспомнил про отчий дом. С детства знакомый букет органических ароматов…

Не разуваясь, Колюня прошел в единственную комнату, оклеенную бледно-фиолетовыми в желтый цветочек обоями, судя по тогдашнему их состоянию, во времена правления царя Гороха. Меня аккуратно положил на стопочку книг, возвышающуюся на столе среди пробирочек, горелочек, пипеточек, скляночек, кастрюлек и прочей лабуды, необходимой для важных, как я понимаю, экспериментов. Сам хозяин, не снимая пальто, повалился на видавший вторжение татаро-монгольского ига диван, закурил и так, с сигаретой в зубах, заснул.

Вот-те сюрприз! Не хватало нам только пожара.

Однако опасения мои оказались напрасными. Это ведь импортная сигарета, если ее не забычкуешь, может бед наделать. Наше курево, похоже, разрабатывалось при непосредственном участии представителей пожарной охраны, поэтому совершенно безопасно для окружающих курильщика воспламеняющихся предметов. Проще говоря, не затянулся в отведенное регламентом время, обязательно потухнет. Так, впрочем, и случилось.

Коля спал, а я не смел пошевельнуться. Вдруг разбужу, что тогда? Устал ведь человек. Понимать надо. Кстати, о том, что я заметил в себе удивительную способность двигаться, еще не рассказывал? Пардон, сейчас исправлюсь.

Помнишь, Леша, я говорил о коптильне. Тогда-то я еще не обратил внимания на то, что тело мое подвижно, следовательно, колбаса я далеко не обычная. Нас там много висело под потолком. Но покачивался на крючке я один. Все остальные свисали неподвижно, как с крыш порядочные сосульки, не желающие смерти беспечных старушек. Мысль у меня в то время промелькнула, будто я попал в какой-то восходящий поток, вот и колбасит немного. Короче, значения факту сему не придал.

Дальше — фургон. Как я балансировал, чтобы из ящика не выпасть?! Ведь на самом верху лежал, а трясло так, что любой другой из наших обязательно бы место дислокации поменял. Я удержался. Но и тогда, внимания должного на это не обратил. Подумал, что достаточным весом обладаю, чтобы не упасть.

А вот на третий раз я уже осознал точно, что обладаю экстраординарными, как говорится, способностями. Это когда Борисыч меня за пазуху спрятал. Я тогда лихорадочно соображать стал, как бы мне выбраться. Попробовал ворочаться, чтобы из-под грязного халата чутка вылезть и хоть краешком глаза (образное выражение, надеюсь, понятно) на происходящее взглянуть, и, если что, действовать по обстановке. И ведь получилось у меня, получилось! Ольга Павловна заметила, спасла от верной смерти в зловонной утробе неандертальца.

На витрине я, правда, не дергался, чтобы соседок не смущать и покупателей не распугивать. Но хотелось, Леша! Ой, как хотелось! Еле сдерживал характер свой, становящийся временами буйным и неуправляемым. Должно быть, гены дикого зверя во мне есть — кабана, там, или быка какого-нибудь Менейского.

Когда ж в Колюнино логово (извините, точнее названия этой берлоге не найти) попал, стесняться стало некого. Николай дрых без задних ног, сестер и братьев рядом не наблюдалось, а на остальную обстановку, пусть даже и живую, возможно, в некотором роде, мне, честно говоря, глубоко наплевать было. И начал я осматриваться вокруг. Не упасть бы, думаю, с книжек. А то пробирки эти перекокаю, Николая разбужу. Нехорошо, в общем, получится. Поэтому, старался аккуратнее вертеться, еле уловимыми движениями, если можно так выразиться.

Леша, скажу я тебе, чего на столе только ни было при внимательном рассмотрении! Взять хотя бы книжку, на которой я лежал. Знаешь, как называется? «Ч. Дарвин. Теория эволюционного развития». Мне Николай потом рассказывал, когда свою собственную теорию излагал, что по Дарвину, все вы, люди, от обезьян произошли, поэтому и инстинкты основные от этих животных сохранились неизменными — стыбзить у кого-нибудь хавчик, сожрать его жадно и бесстыдно, да еще нагадить на месте преступления втихушку, а потом над бедолагой незаслуженно и зло посмеяться. Я, помнится, потом уже про Маугли читал, так там гнусные бандар-логи так точно и поступали. И считаю я, Алексей, что Дарвин твой хваленый частично не прав оказался. Не все люди от обезьян произошли, а только некоторые. Я б, например, если бы точно не знал, откуда взялся, хотел от гордого волка на свет появиться. Или выкормиться, на худой конец. Как тот же Маугли. Здорово симпатичен мне этот персонаж, Леша. Благородный он. Я такой же, потому что всю жизнь свою с несправедливостью бороться пытаюсь.

А тогда, в день нашей с Николаем встречи, лежал я на Дарвине и старался визуально постичь характер этого удивительного человека. Не, не Дарвина. Николая, конечно же. Истинный, Леша, характер его. Что бардачник он, увлеченный одной лишь наукой, я сразу понял. Мне хотелось в душу его заглянуть, чаяния его узреть и грезы, понимаешь? Созерцание обстановки домашней очень способствует раскрытию натуры ее хозяина. Что я там увидел, за что зацепился взглядом своим колючим и пронзительным?

Как и ожидал, в бардаке хозяйском выделить что-либо характерное и неповторимое, оказалось делом нелегким, но, отнюдь, не невозможным. Книги, колбочки и пробирочки всякие — это понятно. Сфера рабочих интересов. Но ведь не может же человек личной жизни вовсе не иметь, а я пока признаков таковой не замечал, как ни старался. Женщину сюда не приведешь — стыдно. Друзья, если таковые в наличии имеются, сами не пойдут, побрезгуют. Что же с ним творится такое? Почему живет он в нечеловеческих условиях? Неужели нет никого, кто встряхнул бы Николая моего, заставил жизни радоваться?

И тут до меня дошло. Колюня — сирота! Одинокий и стеснительный, иначе в пальто и ботинках спать не стал бы, ведь не пьянь какая-нибудь подзаборная, а ученый. Проверено и доказано сегодняшним поведением. Эх, женщины, женщины, куда же вы смотрите, милые? Пропадает хороший человек без вашего внимания, без ласки и участия, без сострадания и нежности. Бог колбасный, помоги мне Николая женить, осчастливить его как получится, пусть и против воли! Сгинет иначе, погибнет от одиночества, сгниет в грязи заживо. Мог бы я с ним на такие темы разговаривать, побеседовал бы. Понял бы Николай меня, сердцем чувствую, что послушал бы совета верного друга.

Одиночество, Леша, великая вещь, если оно в разумных пределах. Сам посуди, когда наиболее удачные решения находятся? Правильно, тогда, когда анализируешь проблему. У любой проблемы, Лешенька, корень найти можно. Согласен? Одиночество же способствует анализу. Делать-то больше все равно нехрен, вот и обдумываешь положение вещей и цепочку событий. А если думаешь, обязательно что-нибудь придумаешь. Только, скажу я тебе, к одиночеству в редких случаях прибегать надо, иначе изменит тебе собственное воображение, вставит тебя головой вниз в задний проход иллюзорного мира, а потом, как ногами ни дрыгай, обратно выбраться чрезвычайно трудно оказывается. Некоторые, друг мой, на всю жизнь там остаются. Отсюда и психушки всякие с ватными стенами…

Решил я, что достаточно Колюня в одиночестве пожил, заслужил он право быть замеченным. И я клянусь богом своим колбасным, что обязательно дисбаланс такой в жизни Николая ликвидирую любыми доступными мне средствами. Недаром он меня на Дарвина уложил. Пора, брат, эволюционировать.

Тем временем, я уже точно осознал, что способен на большее, чем лежать как обычная колбаса и ничего не делать. Приложив максимум усилий, слегка изогнулся, чтобы повернуться с целью рассмотрения оставшейся части комнаты, но, то ли положение мое было крайне неустойчивым, то ли силы не рассчитал, но почувствовал, что сейчас упаду на весь этот бьющийся хлам. Ой, что теперь будет?

И точно…

Точно!

Сам напугался, хоть и ожидал такого результата от своих подвижнических усилий. Пробирок перекокал, Леша, штук десять, никак не меньше. Оказался среди битого стекла, заляпанный какой-то склизкой гадостью. Ф-фу… Вот откуда запах-то такой противный исходил оказывается. Что он там, холерные бациллы разводит, что ли? Но вскочившего от грохота Колюню я машинально поприветствовал:

— Доброе утро, Николай, извини, случайно так получилось… Не удержался, прости, — сказал так, и сам своей речи испугался.

Показалось мне, Леша, что на самом деле я эту фразу выпалил, а не в уме прокрутил, как раньше было. Неужели, услышал меня колбасный бог, дал мне обладание устным словом на благое дело, внял молитвам, идущим от самого, если так можно выразиться, сердца? А я-то, Алексей, какой шок испытал! Думаешь, не страшно колбасой говорящей ни с того, ни с сего стать?!

Колюня, тем не менее, ответил спросонок, не понял, видать, свалившегося на его голову неожиданного счастья:

— Ага, доброе утро… — И застыл на месте. — Кто здесь?

Что мне оставалось делать? Сам виноват, никто за язык не тянул, никто просить чуда не заставлял. Пришлось отвечать.

— Я… — говорю. Сам же думаю — елки-палки, как представиться-то? А, думаю, будь что будет, — …я, Сервелат. Это имя такое, при рождении мне данное.

И вот тут-то, Леша, он сел. Глаза безумные, волосы дыбом, репу чешет. Да, произвел я впечатление неизгладимое на больного гастритом молодого ученого. Твой Копперфильд — хрен с горы по сравнению со мной. Почему? Да потому, что летать на веревочке и дым гражданам в глаза пускать при нынешних технологиях любой дурак сможет, было бы денег достаточно, а вот с колбасой на полном серьезе поговорить мало кому доводилось. Тебе, например. Но это не по-настоящему. Я ведь уже не колбаса, сам видишь. Гуманоидом стал человекообразным, о чем ни капельки не сожалею.

Молчание повисло в воздухе надолго. Но не стал бы я говорить, что оно меня в те минуты угнетало. Нет! Скорее, наоборот. Теперь-то я понимаю, почему вы, люди, так любите делать сюрпризы. Это же настоящее наслаждение. Истинное садистское удовольствие получаешь, когда видишь, как кто-нибудь не без твоей, разумеется, помощи сел в лужу. Высший пилотаж упоения собственной властью.

Вот и мне тогда очень хотелось, чтобы этот душевный климакс (надеюсь, я правильно выразился?) не отпускал Николая подольше. Я, Леша, чувствовал себя настоящим магом, вершителем судеб, неким сверху-Яем, которое заставляет трепетать окружающих и подчиняет их своей воле. Кайф! Настоящий кайф испытал я в те минуты, которые для Колюни перевернули мир с ног на голову и прокрутили в его воспаленном нездоровой тягой к науке мозгу все традиционные объяснения непонятному явлению. И вердикт Николаем вынесен был простой, но однозначный:

— Мистика, мля. Чертовщина какая-то…

Я, нет бы помолчать, дать парню передышку, снова полез со своими дурацкими разъяснениями:

— Сервелат, — говорю, — это имя общее. Собирательный образ родового происхождения, если можно так выразиться… Да вы не волнуйтесь, Николай. Если имя вам не нравится, вы ведь можете мне какое-другое присвоить. Ваш я теперь, как говорится, собственный. Хотите, ешьте меня… хотите, путевку в жизнь выдайте…

Но, видимо, речь моя нашего научного работника особо не впечатлила, потому что ответа не последовало. Даже не посмотрел на меня. Точнее, посмотреть-то посмотрел, но, как будто, сквозь меня, словно прозрачным я стал или вовсе невидимым.

А потом с Николаем начало происходить вообще что-то странное. Сначала он глаза протер, потом за руку себя ущипнул так, что от боли вскрикнул. Не помогли, видимо, данные процедуры. Тогда встал он и нетвердой походкой вышел из комнаты. Я услышал шум текущей воды. Господи, неужели утопиться решил? А я размечтался! Помощничек выискался, колбаса этакий, в устройстве личной жизни.

Слава колбасному богу, ошибся я насчет суицида. Отсутствовал Колюня минут десять всего. Пришел уже без пальто, даже без ботинок. Вообще, можно сказать, обнаженный — в трусах одних, длинных и черных, как паранджа красотки Гюльчатай. Голова его была мокрой, босые ноги шлепали по грязному полу с неприятным чавканьем. Через мгновение Николай стоял у стола.

— Вот, черт, колбаса долбаная, одни неприятности от тебя, — удовольствия в произнесенной фразе, как ни старался, я не уловил. — Теперь все образцы заново собирать. Эх, елки-моталки, что за жизнь такая пошла?!

— Простите? — удивился я.

Мне-то казалось, что человек должен обрадоваться такой удаче в виде меня, поэтому я и не понял, какие-такие от вашего покорного слуги неприятности.

На слово это единственное, произнесенное мною в вопросительной интонации Николай среагировал опять неадекватно — от стола в испуге отскочил. А я то думал, что он уже понял мои способности к устной человеческой речи. Ведь обратился же. Пусть, с негативной эмоцией, но лично ко мне. Я, Леша, не знал тогда, что люди имеют особенность с вещами — предметами неодушевленными — говорить. Ругать их, как правило. Ну, хвалить иногда, но гораздо реже. Дурак, короче, был, принимал все за чистую монету. А ты говоришь — искренность. Да с искренностью этой недолго в дурдом загреметь. Боюсь, что и там тебя товарищи по несчастью за идиотика держать будут. Вся наша жизнь, Алексей, игра. Не даром даже песню про такое положение вещей поют. Где ж игра, там, пардон, искренности твоей места быть не может. Извини, но это факт железобетонный.

Ладно, хорош. Вернемся лучше, Леша, к описанию тех событий, если можно так выразиться.

Мне, как ты понимаешь, отскакивать было некуда, да и незачем, между нами говоря, поэтому я продолжал гнуть свою линию. Решил я Николая успокоить. Но как это сделать? Словом? Не думаю. Это только в сказках колбаса говорить может. И то не колбаса, а лягушка какая-нибудь или волшебное полено, на худой конец. Что же делать, думаю? И ответа, представляешь, долго найти не могу. А потом мысль проскочила спасительная и гениальная — я же двигаться могу. С малого приучать надо человека к чуду, а то и впрямь с ума можно тронуться. Повел я, значит, бочком аккуратненько, чтобы не разбить больше ничего. Шевельнулся, изогнулся слегка — пускай думает, что я животное какое-нибудь ползающее. Змея, к примеру. Про змей я тогда, естественно, не знал ничего, но интуитивно чувствовал, что существуют такие твари в мире нашем необъятном. Да, изогнулся, а сам смотрю за реакцией на свое поведение. Ура, есть реакция! Колюня к столу снова приблизился и на меня внимательно так уставился. Что, мол, дальше будет? Слов, однако, не произносит. Наблюдает. Мне б, дураку, еще пару-тройку раз для приличия выгнуться, подготовить его как следует, нет же — черт за язык дернул.

— Ну что, — ехидно спрашиваю, — в первый раз говорящую колбасу видишь? Интересно?

Сказал так, и пожалел моментально, потому что наш научный работник сознание потерял и как стоял, рот разинув, так и рухнул на пол. Теперь-то я его понимаю. Это ж какой стресс человек перенес, ты представь?!

Дальше, конечно, все нормально было, а то бы я, как сам сечешь, с тобой здесь сейчас не сидел. Стойкий народ, все-таки, эти научные работники. Повалялся Николай какое-то время в обмороке, а потом в себя пришел. Куда деваться, не помирать же в одних трусах на грязном полу. Мне тогда страшновато было — а ну, как очнется, схватит меня и в окно вышвырнет от греха подальше. Ничего, пронесло. Интерес, наверное, оказался посильнее страха.

Очнулся, в общем, Колюня, поднялся с пола, кряхтя тяжело, видимо, головой ударился не слабо. Кто ж виноват, что ковра мягкого и пушистого в комнате нет? В общем, на диван уселся, взгляд свой безумный в мою сторону направил и шепчет что-то довольно тихо, так, что я и расслышать-то не могу. А потом, то ли голос потерянный нашелся, то ли страх свой перед неоткрытыми наукой явлениями превозмог, позвал меня.

— Эй, — говорит, — колбаса… Ты взаправду говорящая, или это я тихонечко с ума сошел?

— Взаправду, — отвечаю, — я уникальный в своем колбасьем роде. Сам только сегодня понял.

На этот раз без обмороков обошлось и без истерик психических.

— Ну ладно, — говорит, — коль, взаправду. Чего только на свете не бывает. Кино я недавно смотрел. «Человек-амфибия» называется, так Макарыч говорит, что на реальных фактах основано.

— Человек, — переспрашиваю, — кто?

— Амфибия, — поясняет. — Это значит, что под водой жить может. Жабры у него плюсом к легким, вот… Как у рыбы… Слушай, колбаса, а ты чем говоришь? Рта-то у тебя я чегой-то не заметил.

— Не знаю, — отвечаю, — самому интересно. Молодой я еще, только сегодня на свет белый, можно сказать, явился. Многое мне еще понять надо, многое узнать… Поможете?

— Попробую… Да, колбаса, видимо не прокопченая ты, не все гены в тебе умерли, а то бы откуда разум-то возник? И не простой разум, а, я бы сказал, философский. Твои рассуждения послушаешь, над жизнью начнешь задумываться… Слушай, а тебя не из человечинки ли сделали? Слышал я от нашего сторожа, что от неугодных КГБ — есть такая зловещая организация — избавляется по-дикому. Говорил, что лагеря и ссылки — это цветочки еще… Может и вправду, философа какого антисоветского на колбасу пустили?

— Не знаю, — говорю я, — возможно. Иначе, откуда я такой взялся? Подумать надо… Извините… э-э…

— Николай. Можешь звать просто Колей. И давай без фамильярностей, на «ты», договорились?

— Ага, просто Коля, очень приятно. А я — просто Сервелат. Я представлялся уже, но ты, наверное, не помнишь.

— Слово «просто» не говори. Обращайся — «Коля». Ладно? А то, «просто Коля» — звучит как-то смешно. Как фантастической в кинокомедии про роботов.

— Хорошо, Коля. Тогда я — Сервелат. Тоже без «просто». Я б себе имя другое взял, но, как ты понимаешь, выбора не было.

— Понимаю. Его, выбора, никогда в серьезных вещах нет… Как жить теперь будем, Сервелат? По-старому уже вряд ли получится, а по-новому я еще не пробовал. — Николай выглядел растерянным. Видимо, многое в его голове переменилось с тех недавних пор, как он меня встретил.

— Подумать надо, — отвечаю, — такие вопросы быстро не решаются. Я бы, Коля, на твоем месте, смысл в жизни-то поискал, с целью-то определился б. Пора уже. Вот я, например, человеком быть хочу, а смысл вижу в устройстве твоей личной жизни.

То ли смешное я чего сказал, то ли Николай сам что-то вспомнил, но захохотал он так, что я думал — потолок обвалится. А когда истерика эта, мною непредвиденная, кончилась, Коля, икая изредка, и говорит:

— Давай-ка, брат Сервелатушка, спать. Над твоим очеловечиванием и устройством моей жизни завтра подумаем. Утро вечера мудренее. Тебя в холодильник положить или здесь останешься?

— Положи, — говорю, — напугал ты меня про недокопченость. Вдруг и впрямь протухну. Не хотелось бы. Жизнь-то только начинается!

Ночь я провел в холодильнике. В полном одиночестве. Не протух, но замерз. Вспомнил даже про цепочку какую-то, про которую в лаборатории говорили, что, мол, погибнуть может она от мороза. Но сколько я не ворочался, никакой цепочки, Леша, я на себе тогда не нашел. Морозом, правда, тоже не обеспокоился. Не было его. Поэтому успокоился и заснул. Снов в ту ночь не видел, видимо, устал очень за день. Еще бы, столько нового узнал, столько событий пережил. Я скажу тебе, Алексей, что прошедший день этот, пожалуй, был самым насыщенным днем в моей жизни. Поэтому подробно так его и описывал. Ты не переживай, дальше легче будет.

Вообще, как я понял, колбаса обладает некоторыми преимуществами перед людьми. Одно из таких преимуществ я уяснил на следующее утро, когда Николай вытащил меня из холодной неуютной постели и положил на кухонный стол. Итак, преимущество следующее — колбаса не нуждается в еде.

Коля варил в алюминиевой кастрюльке овсянку на воде, объясняя мне при этом, что данный продукт обладает рядом полезных свойств. Во-первых, овсянка быстро и… довольно надолго утоляет голод. Во-вторых, стоит недорого. В-третьих, хранится долго. А в-четвертых, «геркулесом» называется, что возбуждает в человеке любознательном тягу к истории. Вот ты, Леша, знаешь, кто такой Геркулес? Да? И я знаю. Значит, мы с тобою любознательные.

Честно говоря, доводы Николая меня убедили довольно слабо, потому что когда он ел свою хваленую овсянку, недобро так на меня косился, а рука его несколько раз инстинктивно к ножу тянулась. Я уж пугаться начал за жизнь свою, но верил, что дружба дороже. Разве можно друга съесть, как ты думаешь?

Мне есть не хотелось. Я думал, что просто аппетита нет, но Коля объяснил, что мне это и не надо совсем. Я и так жить могу… До поры, до времени…

Позавтракав, Николай начал строить планы на день, точнее, менять их в связи с переменившимися обстоятельствами.

— Ну что, Сервелат, делать будем? Чем займемся?

— Давай, — говорю, — человека из меня делать. И интересно, и необычно, и полезно, опять же, для современной науки.

— Экий ты быстрый! — смеется. — Как же я из тебя человека сделаю, когда суббота?! Институт закрыт. Лаборатория на сигнализации. Можно, конечно, со сторожем за бутылку договориться, но бутылку купить надо, а у меня денег нет. Тебя, брат, сначала исследовать надо, прежде чем сделать из тебя кого-то. И то не факт, что получится. Таких опытов в мире еще не было, понимаешь? Я ж не папа Карла, чтоб ножичком из тебя Буратино колбасного выстрогать.

— Кого, — переспрашиваю, — выстрогать?

— Ну, куклу живую, — отвечает со смехом, — классно было бы! Но это, брат, только в сказках возможно. В жизни все сложнее гораздо. Ножиком одним нам с тобой не обойтись. Да и в одиночку мне с твоей проблемой не справиться. Придется мужикам рассказывать — Сане и Макарычу. Вот хохма-то в понедельник будет, когда я им тебя покажу! Нет, ты представь только!

А потом помолчал немного, соображал, видимо, что-то. И как хлопнет ладошкой со всей дури по столу.

— Не пойти ли нам в гости, Сервелат Николаич? Как ты думаешь? Неплохая, на мой взгляд, идейка.

— В гости? — с огромным сомнением отвечаю. — А меня там не съедят?

— Что ты, братишка! В том доме, куда мы пойдем, на тебя даже внимания не обратят. Как на еду, я в виду имею. Ну, так идем?

— Как скажешь, Коля. Ты хозяин — тебе решать. Слушай, а ты чего меня Николаичем назвал?

— Да, так, — отвечает, — к слову пришлось. Хотя… Почему бы и нет? Считай, что я тебя усыновил, ты не против?

— Нет, — говорю откровенным признанием ошарашенный, — не против. Наверное, за, даже. Хреново сиротой быть. У тебя, кстати, Николай, родители-то есть?

— Есть, сына. Да не здесь. В деревне на Псковщине живут. Летом, если все нормально будет, съездим. Здорово там, речка чистая, лес… Э-эх. Ладно, я сейчас оденусь, и двинем. Полежи пока.

Минут через пять мы уже выходили из подъезда. Я удобно устроился в стареньком натурального дерматина портфеле, откуда наблюдал за пейзажами сквозь многочисленные прорези и протертости. Погода, Леша, стояла замечательная. Весна, мля. Апрель! Еще прохладно, но солнышко греет так, что снега уже почти не осталось. А птицы поют! Почки на деревьях набухли. Пахнет свежестью необычайной, даром что город.

Николай предложил прогуляться пешком, чтоб я на красоты полюбовался. К тому же, как объяснил, идти недолго — минут сорок, не больше. Вспомнил я троллейбус вчерашний, так мороз по коже, поэтому согласился с радостью.

Гид из Коли, похоже, вышел бы неплохой. Как он, Леша, говорил красиво, рассказывал мне о восстании Декабристов, когда Сенатскую проходили, о Монферране и маятнике Фуко, что в Исаакиевском соборе болтался, как я в коптильне, о Николае Втором и Петре Первом, про поэта Есенина, которого в гостинице Англетер подвешенным за шею нашли… Много нового я тогда о городе нашем узнал. Заслушался, прямо. Растащился, как сейчас говорят. Так бы и кайфовал, кажется, вечно… Но мы уже пришли.

Парадная, куда вела высокая застекленная дверь, которую Николай открыл, приложив видимое усилие, коренным образом отличалась от нашего подъезда. Ни окурков, ни стекла битого, ни экскрементов, оставленных домашними животными и бездомными людьми. Что ты! Там, Леша, ангелочки лепные, да перила чугунные, причудливые. Лесенка мраморная со стертыми за пару веков ступеньками. Экзотика, в общем. Я сразу понял, что там, куда мы идем, меня есть не будут. В таких домах, Леша, холодильники не пустуют, а про полезность овсяного «геркулеса» речей самоуспокоительных не ведут.

Единственную дверь в третьем этаже после того, как Николай нажал кнопку звонка, открыла прелестная белокуро-черноглазая девчушка лет шести-семи.

— Здравствуй, Маринка, — приветствовал ее Николай, и мне показалось, что голос его потеплел как-то, нежность уловил мой чуткий слух.

— Ой, дядь Коля, привет! — услышал я радостный детский крик, обращенный к нам. И в квартиру: — Мам, к нам дядь Коля пришел! Ма-ам, ты слышишь?!

— Слышу, Мариночка, слышу! Иду уже… Коленька, здравствуй. Я по тебе так соскучилась…

— Танечка… я… Я тоже соскучился.

В подробности происходившего в прихожей углубляться не стану. Скажу только, что насчет несчастной личной жизни Николая я накануне ошибался. Хреновым был я в то время психологом, не то, что сейчас.

Честно говоря, волновался я здорово, хоть Николай и убеждал меня утром, что все будет нормально. Мол, Татьяна — образованный человек, она все поймет, а Маринка — ребенок. Детям, Леша, вообще ничего объяснять не надо. Они, дети эти самые, глазам своим доверяют и в чудеса верят так же, как мы в торжество разума.

Волнения мои оказались напрасными. Коля — мудрый человек, к кому попало он тогда бы меня не потащил, это я сейчас понимаю. Да и почти не было кого попало тогда в его жизни.

Мы сидели на кухне и разговаривали. Точнее, сидели все, кроме меня. Я лежал на столе, и разговаривали мы с Таней и Маринкой. Коля тоже пытался реплики вставлять, но у него не получалось — рот был занят пережевыванием пищи. Как ни странно, Татьяна нисколько мне не удивилась. Видимо, действительно, образованный человек. А Маринка, так та была от меня в диком восторге.

— Сервелатик, скажите, пожалуйста, — засыпала она меня вопросами, — а хлебушко тоже говорить умеет?… А вы как Буратино, да? А дядя Коля, как папа Карло? Правда, он у нас хороший?… А хотите, я вам рисунки у нас покажу?… А рыбок в аквариуме? Мама аквариум сама сделала. У нас даже мечехвосты есть, и сомики… А кто ваша мама?… А у меня мама Таня, правда, красивая? И умная! Кандидат наук!.. А папа мой застрелился. Его из партии исключили.

— Марина! — строго цыкнула на дочь Таня. — Не болтай лишнего.

Вот тебе, думаю, дела! Застрелился! Из какой такой партии надо человека исключить, чтобы он от жизни добровольно отказался? Ничего не скажешь, огорошила меня девочка своими последними словами. Татьяна сразу грустной сделалась, замолчала. Коля жевать перестал. Вот, дети. И ведь не от злости они, порой, некоторые вещи говорят, а скажут — не знаешь куда деваться.

— Ладно, дочка, вы тут общайтесь, а мы с дядей Колей прогуляемся, — Татьяна встала из-за стола. — Вы не против, Сервелат?

— Да нет, — отвечаю… скорее весело, не против, — мне с Мариной хорошо.

— Идите, идите скорее! — девочка тоже обрадовалась.

Коля сделал робкую попытку вмешаться:

— А, может, они с нами пойдут?

Но Татьяна уже решила, и спорить с ней было бесполезно. Она взяла Николая за руку и уже выводила из кухни.

— Нет, им вдвоем интереснее. Пойдем-ка.

Маринка, вот язва, а говорят, что дети ничего не понимают во взрослых отношениях, подмигнула мне.

— Они, — хитро так говорит, — сейчас сначала у мамы в комнате часа два целоваться будут, а потом уж гулять пойдут. Если захотим, можем напроситься. Они хорошие, не откажут. Я всегда так делаю. Пошли ко мне в комнату, я тебе рыбок покажу.

— Пойдем, — соглашаюсь, — рыбок — это любопытно…

Тридцать три года я, Леша, на Земле живу (хоть и выгляжу много старше) и мучаюсь с периодичностью в неделю одним и тем же вопросом — почему выходные пролетают так быстро? Можно сказать, начаться не успеют, а уже кончились. Ты тоже не знаешь? Да, действительно, загадка…

Уже шли мы с Николаем утром в понедельник институт, а мысленно я еще в Маринкиной комнате на столике лежал перед аквариумом. Коля молчал, наверное, тоже грустно ему было. Думал я, Леша, почему он к Татьяне не переедет? Ведь любят они друг друга, любят! Невооруженным глазом видно. И Маринка Николая боготворит, так и лезет к нему, пристает со всякими глупостями милыми… Что поделать, отца-то нет. Так почему же, почему не могут жить они вместе?

Увлекся я размышлениями и не заметил, что думаю вслух. А Николай меня услышал. Отвечать начал:

— Понимаешь, — говорит, — не все так просто, как на первый взгляд кажется. Я кто, по-твоему?

— Ты? — удивился я. — Человек, кто ж еще?

— Эх, человек… Человек-то человек, да маленький совсем. Научный сотрудник, сошка мелкая, никто, можно сказать… А Таня — дочка академика. И не просто какого-нибудь, а самого директора нашего института. Мне, Сервелат, тут ничего не светит. И Татьяна это понимает… Пыталась она с отцом поговорить, тот даже слышать ничего не хочет… Такие вот, брат, дела. Не дай Бог узнает, пень старый, придется мне в дворники идти… Вышибет с работы таким пинком, что месяц на льду сидеть придется, полушария спинного мозга охлаждать… Ладно, не будем о грустном, тем более, что пришли уже… Здоров, Саня. Макарыча еще нет?

— Привет. Звонил только что, сказал, что на часок задержится. Колбасу найти не могу, вроде в шкафу оставляли…

— Нет, Саш, я ее с собой брал. От греха подальше. Вы пьяные были, могли и…

— Могли. Хорошо, что унес, а то Тычков все с ног на голову здесь в пятницу перевернул. Спирт-то от биологов я принес, а закуски нет… Ну, он и… Сам понимаешь. Ты, Колюня, ему только не говори, что домой унес. Положи тихонечко свой сервелат в шкафчик. С пьяного чего взять? Скажем, что не заметил.

— Ты прав, — отвечает Николай, а потом ко мне обращается. — Поваляешься часок?

— А что не поваляться? — говорю спокойненько. — Поваляюсь.

Про обмороки, Леша, повторяться не буду. Не интересно уже, да и зачем повторять то, что уже было ранее. Скажу только, что Сашу мой Николай быстро в чувство привел посредством удивительной жидкости — нашатырный спирт называется. А потом и объяснил все по порядку. Парень неглупым оказался, враз дотумкал что к чему, поэтому лишних вопросов задавать не стал.

А тут и оно явилось. Воплощенное зло. В лице заведующего лабораторией прикладной геномеханики товарища Тычкова Льва Макаровича. Сначала в проем приоткрывшейся двери показалась белая борода, за которой последовал красный нос, напоминающий перезрелую грушу неизвестного сорта, а уж потом ввалилось нечто кривоногое и пузатое.

— Привет, бездельники! Сегодня нам предстоит выполнить сверхважное поручение начальства.

— Какое сверхважное? — в один голос переспросили ребята.

— Самое, я бы сказал, сверхважное. Надо кресла из актового зала вынести и столы туда занести. Готовимся к юбилею Ленина, — Тычков выглядел довольным.

— Так, Макарыч, мы ж на восьмое марта… Сейчас биологов очередь.

— Знаю. Знаю, что биологов. Они нам спирт пятничный обещали простить. Так что, руки в ноги и рысцой на второй этаж.

— Не правильно это, — попытался возразить Коля, — у нас работы выше крыши.

— Без разговоров, сказал. Пока я здесь решения принимаю. Кстати, Чудов, ты в пятницу колбасу стащил? — нехорошо посмотрел Тычков в сторону Николая. Не понравился мне его взгляд.

— Нет, Лев Макарыч, я ее здесь, в шкафу, оставил. А что, пропала? — ну, артист, подумал я.

И тут я решил справиться с проблемой, которую представлял из себя завлаб. С той проблемой, которую Саше с Николаем не решить без моей помощи. К тому же, технология обкатана, надо только, чтобы встал он куда-нибудь, чтоб при падении головой посильнее треснулся. Были, конечно, сомнения — а ну как нервы у Тычкова крепкие, вдруг выдержат мою психологистическую атаку? С другой стороны, чего я теряю? Ровным счетом, ничего. Попробовать, в любом случае, стоит. Только бы ребята раньше времени лишнего ничего не ляпнули.

Тычков, тем временем, подходил к шкафу, чтобы удостовериться в правдивости Колиных слов. Я лежал, дрожа от внутреннего напряжения, собирался с силами… Ага, дверцу открывает… лапу свою немытую ко мне протянул… Что же у него за спиной-то? А! Пора действовать, такой момент упускать нельзя. В тот момент, когда злобный Дед Мороз поднял меня с полки, я изогнулся, как только мог, и заорал со всей колбасьей дури:

— Положи туда, где взял и не смей меня трогать без разрешения!

— Это что? — удивился Макарыч.

— Колбаса говорит, — прошептал Саша и мастерски сделал испуганные глаза. Подыграл мне, умница!

— Кто? — Видимо не до конца еще сообразил, с кем имеет дело, товарищ завлаб.

Вот тут-то уж я покуражился:

— Ты что, тупой? Это я тебе говорю. Колбаса, если будет угодно. А вообще-то у меня имя есть — Сервелат Николаевич Московский.

Эффект, Леша, превзошел все мои ожидания. Я то думал, что он просто в обморок рухнет, но получилось куда интереснее. Дело в том, что в институте все знали, что Макарыч алкоголя потребляет цистерные количества. И в профкоме его предупреждали, и в парткоме, что алкашам в серьезном заведении, коим является институт, делать нечего. Мол, или вы, Лев Макарович, пить завязываете, или ищите себе новое место. Не посмотрим, что без пяти минут доктор наук. Нам горячечные не нужны.

А тем временем стрелки настенных часов неуклонно приближались к полудню. Зазвонил телефон. Саша поднял трубку:

— Макарыч, тебя из профкома. Поговоришь?

Но Тычков только что-то бессвязно мычал и, сидя на крутящемся белом табурете, судорожно хватал рукой воздух. Жест был Никалаю знаком. Он поднял с пола не опорожненную с пятницы склянку со спиртом и, налив в мерный стаканчик пятьдесят граммов, подал его шефу. Тот выпил залпом, но, вопреки ожиданиям, в себя не пришел. Саша оправдывался в телефонную трубку:

— Да ничего у нас не происходит!.. Биологов очередь, пусть они и выносят… Не может он подойти, неважно себя чувствует… Не знаю… Может быть, сами ведь знаете… Ну я, Чудов еще…

Наконец, трубка упала на рычаг. Саша стоял, опустив плечи и боясь взглянуть на шефа. Но Николай ждал от него разъяснений. Макарыч опустил голову и смотрел немигающим, полным страха взглядом на шкаф, где я снова занял отведенное мне место.

— Макарыч, очнись! — позвал Саша. — Макарыч! Сейчас из профкома придут, звонили…

Но Тычкову, похоже, было на профком глубоко и барабанно. Или он ничего не слышал. Напугался, бедолага…

Через полчаса в лаборатории собрался весь институт. Завлаб в себя так и не пришел. Что делать? Вызвали скорую. Эх, Леша! Не думал я тогда, что так все пойдет. И не задумывался, чем подобная шалость обернется для нас с Николаем в будущем.

Когда Тычкова уводили под руку двое здоровых мужиков в белых халатах, повисла под потолком звенящая тишина. Мне б тогда сказать пару слов, все, может, и иначе обернулось бы. Но я молчал. Из мести гадской и из-за обиды проклятой. Макарыч санитарам не сопротивлялся, лишь бормотал себе под нос единственную фразу: «Вы колбасу говорящую видели, а? Каково? Докатились…»

— Докатился, — словно эхом отозвался седенький доктор из скорой, — докатился до белой горячечки ваш коллега. Ничего, товарищи, не волнуйтесь, месяцок побудет у нас, выпишем. Не узнаете! И не таким экземплярчикам головку на место ставили. Этот еще ничего… На Деда Мороза похож… Семья-то в курсе?

Никто доктору не ответил. Он и ушел тихонечко.

Такая вот, Леша, трагедия приключилась. Уж больно мне за ребят обидно было. Ведь видел же я, что завлаб — порядочная свинья. Сердцем чувствовал, что поделом он получил! А все равно осадок нехороший на душе остался…

Через час приказом по институту и.о. заведующего лабораторией был назначен Николай Чудов. Но и ему новая должность и четвертак к получке радости, похоже, не принесли. Со мной он три дня не разговаривал. И Саша шкафчик, где я лежал, стороной обходил. А что я? Я молчал. Понимал все…

Со временем, конечно, ситуация исправилась. В лабораторию пришли две молодые сотрудницы. Коля с Сашей занялись моей проблемой на полном серьезе, девчонки им помогали, но больше никто в институте о существовании Сервелата Николаевича не знал. Скандала ребята не желали, да и кто ж его из нормальных людей хочет, скажи мне?!

Но если ты, Леша, думаешь, что Тычков навсегда ушел из нашей с Николаем жизни, то глубоко заблуждаешься. От таких людей избавиться настолько трудно, что, практически, как говорится, невозможно. Слышал ты о роковых женщинах когда-нибудь? Так вот, Лев Макарыч таким как раз и оказался. Не в смысле — женщиной, а в смысле — роковым. Натуральным злым роком, Леша, в самом начале жизни моей. Всему, однако, свое время.

А пока из сказки сотворялась быль. Летели дни, проходили недели, апрель сменился маем, а потом пришло лето. Исполнение мечты моей близилось с невероятной скоростью.

Я понимаю, Леша, твое нетерпение. События, как видишь, начали приобретать необратимость. Да. Все складывалось так, как надо, даже препятствие в виде завлаба Тычков было ликвидировано. Николай со своими обязанностями справлялся превосходно — лаборатория впервые за много лет получила премию за какую-то уникальную разработку для министерства обороны. Я потихоньку вжился в этот дружный коллектив и стал полноправным его членом. Порой доходило до курьеза.

Однажды Наташка, одна из лаборанток, переставляя большую колбу с какой-то кислотой, поскользнулась на свежевымытом кафельном полу и потеряла равновесие. Хрупкий предмет выскочил из ее рук и, взмыв к потолку, готов был завершить свое существование, разбившись о плитку и отравив своим содержимым атмосферу помещения. Кроме нас с Натальей больше никого не было. Не знаю от чего, может, от безвыходности в этой ситуации, но она успела только крикнуть:

— Сервелат, лови!

И что же ты думаешь, Леша?! Я поймал! Не руками, естественно. Дело в том, что рядом со столом, на краю которого я в тот момент лежал и в непосредственной близости от которого случилось происшествие, стояла мусорная корзина, наполовину заполненная скомканными бумажками. Не знаю, как у меня получилось, но я собрал всю свою волю в кулак, изогнулся почти как удав и прыгнул вниз, стараясь попасть по краю корзины, чтобы сдвинуть ее к месту падения колбы. И знаешь, мне удалось. Емкость приземлилась прямиком в помойку и осталась, таким образом, целехонькой. Только пробка от удара выскочила, но ни капли кислоты в помещение не попало.

После этого происшествия в лаборатории меня зауважали еще сильнее. Поняли товарищи ученые, что способен я не только на пустую болтовню, а делом реальным помочь могу. А Наташка, так та вообще меня боготворить стала. Втихушку из лаборатории меня выносила, благо ключницей (так ее в шутку ребята звали) состояла — уходила позже всех, а приходила на десять минут раньше остальных. Следовательно, ключи всегда при ней находились.

Таскала меня девчонка по театрам и концертам, циркам и зоопаркам. Побывал я с ней даже в кино. Ну и ночевал, как ты понимаешь, у нее в общаге частенько. Благо, жила она одна в своей комнате…

Я сначала понять не мог, зачем умной и красивой девушке, какой являлась, на мой взгляд, Наталья, проводить свободное время в обществе колбасы. Нет, я себя всегда любил, уважал даже. За аромат, ум и эрудицию, но Наташа… После происшествия с колбой она начала звать меня Большим Змеем. Мне нравилось, хоть я и понимал, конечно, что прозвище такое получил в шутку. Ты, Леша, кино про Чингачгука видел? Ловкий такой индеец жил когда-то. И стремительный… Я себя таким же в обществе девушки чувствовал. В общем, мужиком настоящим. Брутально-первобытным. Не зря же говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. Я повелся с людьми особенными, но слабыми, как я думал.

Облик мой пока оставался неизменным, но чувствовал я, что в душе уже человеком стал. А внешность… Важна конечно, но не настолько, чтобы кроме нее ничего в человеке не замечать. Качеств, там, всяких положительных, коих у меня вагон и маленькая тележка.

Днями жил я теперь в лаборатории, ночевал тайно у Наташи, на выходные с Николаем уходил домой к нему или к Татьяне с Маринкой. Те ко мне тоже привыкли, радовались. Особенно, Маринка. Когда я про свое прозвище новое ей рассказал, она так смеялась, что икала потом полчаса. А потом сама Большим Змеем, или Змеем просто звать начала.

Но, Леш, понимаешь, что-то происходить со мной стало странное. Если раньше я ждал выходных, предвкушал мысленно встречу с Колиными женщинами, непринужденное веселье в хорошем обществе, то теперь, чем ближе к пятнице, тем грустнее мне становилось. Еще суббота не пришла, а я уже скучал по Наташе… Неужели, думаю, влюбился? Вот-те на! Колбаса сентиментальная…

Самое странное, однако, не в моих чувствах. Я ж не слепой, хоть и глаз у меня не было. Видел я, что и с Наташей что-то происходит. Неужто, взаимно это?… Но зачем ей? Зачем я, такой нечеловеческий объект, ей нужен? За ней табунами мужики ходят, сколько раз я эту картину наблюдал, а она… В общем, запутался я окончательно в своих чувствах и места себе не находил. Надо было что-то делать. Но что?

Наступил понедельник. Пора было собираться на работу (в смысле, в лабораторию), но никуда идти не хотелось. Может, права Наташа… Может, остаться мне колбасой? Чего плохого?! Так — я феномен, а стану человеком — в толпе себе подобных быстренько, наверное, затеряюсь.

Вот она, Леша, дилемма-то! Рвался к своей цели через тернии, можно сказать, а когда срок подошел — сомневаться начал, нужна ли она мне, цель-то эта? Всегда так, между прочим, замечал я не раз подобное положение вещей. Как будто кто-то специально последний шанс дает одуматься, или искушает оставить все как есть. Этакая провокация внутренняя. Борьба личностная себя с собою же.

Слава колбасному богу, не поддался я на искушение, а то так колбасой бы и остался, пусть даже феноменальной.

— Не бойся, Большой Змей, все в порядке будет. — Наташа, видимо, чувствовала мое пасмурное настроение и пыталась меня утешить. — Ничего не изменится. Ты таким же замечательным останешься, только внешность поменяешь. Думай, что обычная пластическая операция, хорошо?

— Хорошо, — отвечаю, а самого такое волнение дикое переполняет, что чуть из шкурки не выпрыгиваю.

Всю дорогу, что в институт шли, думал о прошедшей своей жизни. Каково в чужом теле оказаться? Что ждет меня? Ну, стану я человеком, дальше-то как жить? Хорошо колбасе, она кушать, как говорится, не просит. На работу ходить, опять же, не надо. Лежи себе, существуй не торопясь… Бог колбасный, куда я ввязался, в какую историю влип?

Пришли. Все уже были на месте, только нас дожидались.

— Ну что, — тон Николая показался мне деловым, — колбаса, готов человеком стать?

— Всегда готов, — отвечаю, а сам чувствую, что ни хрена я не готов.

— Тогда, — говорит, — поехали.

Ну и поехали, значит. Сначала Коля мне всю процедуру долго и нудно объяснял, но я, если честно, не слушал ничего, так, поддакивал время от времени, соглашался… Зря я, Леша, не слушал, потому что знать не знал, что так в действительности все страшно окажется…

Я и думать не думал, что резать меня станут! Вообще, черт его знает, что я только думал! Но это не все еще… Эх, кабы раньше-то предположить… Знаешь, Леша, что они учудили? Руку на отсечение даю, никогда не догадаешься! Ну? Нет вариантов? Естественно! Николай решил меня в чужое тело заселить, представляешь?

Наталья села за телефон, начала морги обзванивать. Представлялась официальным представителем нашего серьезного учреждения, чтобы не отказали. Блефовала, конечно, а что делать?! Так просто кто ж покойника даст для опытов?

Николай, тем временем, меня препарировал на тоненькие дольки, которые в приборы разные рассовывал. Объяснял, что нужно получить несколько генетических экстрактов (как думаешь, термины не путаю? Впрочем, не важно). Парочка наша лабораторная, Саня с Аленкой, на подхвате у него бегали, суетились.

То немногое, что осталось от моего некогда великолепного тела (жалкое, скажу тебе, зрелище) еще трепыхалось на разделочной доске, остальное кипело, испарялось, разлагалось на молекулы и атомы, составлялось в какие-то генетические цепочки… Я начал терять сознание. Последнее, что промелькнуло у меня в мозгах перед полным забвением, были слова из какого-то кино: «Скорее электрошок, мы его теряем!..» И я погрузился во тьму…

…Проснулся ночью. Никого вокруг нет, лежу на чем-то мягком — на кровати, наверное, из носа какая-то трубка торчит и в темноту уходит. Из носа, Леша, представляешь? Из моего носа! Нет, ты вслушайся в эту фразу! Если сказать, что я обалдел, значит, ничего не сказать. У меня есть нос, значит есть и все остальное! Ура! Ур-рааа! По-лу-чи-ло-сь! Ай да, Николай! Ой, ребята, век не забуду! Что я могу для вас сделать?

Положительные эмоции, Леша, так и перли из меня. Радостно было, жить хотелось на полную катушку, по земле бегать, Наташку любить, веселиться… Всего хотелось! Всего и сразу! И чувствовал я себя таким счастливым, таким… Не передать словами.

Захотелось мне встать скорее с постели, чтобы посмотреть на себя. Ведь должно быть зеркало, мы с Николаем об этом на всякий случай еще до операции договаривались. Ага, встал! Не тут-то было. Только изогнуться и смог… Тушку-то я, Леша, новую приобрел, а двигался все по-старому — как колбаса, в общем. Не так-то все просто, брат, оказалось на самом деле. Понял я тогда, что многому мне еще предстоит научиться, прежде чем тело свое в полном смысле слова обрести. Что оставалось делать? Ждать, когда кто-нибудь явится. Звать боялся. Глаза к темноте привыкли, контуры предметов различать стал и понял, что раньше я в этом месте не был. Думаю, крикнешь кого, а явится незнакомец. Что я скажу? Удачную, мол, операцию перенес по превращению из колбасы в человека?! Нет, это невозможно. Увезут на той же машине, что и Тычкова… В то же самое веселое заведение… Не хочется что-то. Изначальная моя эйфория улетучилась, словно и не было ее.

Эх, Алексей, знал бы ты, как тяжело чувствовать себя колбасой, когда ты уже стал человеком. Мне тогда казалось, будто я что-то безвозвратно потерял, и этого непонятного чего-то было так же безвозвратно жаль. Если раньше я знал, чего хочу, цель в моей жизни была, то теперь чувства мои пребывали в полном смятении. Началась душевная паника, нестерпимая ломка. Да, я понимал, что стоит только разобраться в себе, разложить все по полочкам, и жизнь моя вновь наполнится смыслом. Но как это сделать, когда думаешь сразу обо всем? Словно мечешься по мелководью от одной скалы к другой, а вода прибывает и прибывает. Кажется, что не успеешь, что сейчас приливная волна накроет тебя с головой, и от этого начинаешь паниковать и суетиться все сильнее. А догадаться, что стоит всего-то взобраться на одну из скал — смекалки не хватает. Смятение уже тобой овладело…

Была надежда, что сейчас откроется дверь, и войдет кто-нибудь, протянет руку помощи, вытащит меня из проклятого этого состояния. Но никто не приходил. Темнота начинала давить на мозг, разрушая его черным мистическим ужасом. Я попытался успокоиться и заснуть, но только закрывал глаза, сразу появлялись передо мной жуткие чудовища, которые, словно сговорившись, вторили друг другу — ну что, Сервелат, допрыгался? Отныне ты человек, человек, человек… Теперь жизнь твоя превратится в кошмар, кошмар, кошмар… Ты теперь один из миллиардов этих примитивных двуногих, но далеко не лучший из них… Ты стал посредственностью… Но ведь ты этого хотел, хотел, хотел… Получил?

Получил, получил, получил…

Господи, как я в ту ночь с ума не сошел? Сам не знаю. Честное слово — как вспомню, Леша, так вздрогну…

Заснуть, наконец, удалось.

Разбудили меня веселые голоса, звучавшие совсем рядом:

— Нет, Наташка, ты только посмотри на него! Вылитый Ален Делон! Да, везет же некоторым. Мой-то Саня, скорее на артиста Леонова похож, — смеялась Аленка.

— Зато, добрый и умный! Чего тебе еще надо? Хорошего человека встретила — держись за него. Знаешь, Алена, Сашка — мужик надежный. Он тебя всю жизнь, как буксир за собой тащить будет. А это, поверь моему горькому опыту, большая в наши дни редкость. Антиквариат. Такие, как Саня с Николаем, на вес золота.

Я узнал Наташин голос. Она говорила серьезно. Интересно, какой такой горький опыт у нее, уж не я ли? Да нет, с чего бы это. Я ей плохого не делал, да и не сделаю никогда, надеюсь. Потому что люблю очень. Странно, ничего она мне не рассказывала…

— Ой, смотри, глаза открыл! Ну, как ты себя чувствуешь? — первым заметила мое пробуждение Аленка.

— Привет, Большой Змей, поздравляю с удачным завершением эксперимента. Ну, чего ты такой грустный? — Наташа смотрела на меня тепло, но как-то, как мне показалось, слегка отстраненно, будто и впрямь я любимая за одни лишь глаза знаменитость.

Я хотел ответить, что все нормально, но когда открыл рот, то понял, что слова произнести не могу. Нет, Леша, не от волнения! Не могу, потому что не умею. Вот, мля, открытие сделал! Хоть стой, хоть падай. Черт, и встать-то не получается. Колбаса колбасой! Был, значит, человекообразной колбасой, а стал колбасоподобным человеком. Эх, елки-палки.

Девчонки неглупыми оказались, все сразу поняли. А может, и Николай сказал, что такое состояние мое вполне вероятно. В общем, удивляться не стали.

Лежал я, как Наташа мне объяснила, в отдельной реанимационной палате Мариинской больницы. Лежал давно, уже три недели. Я-то! Осёл, право слово, думал, что только вчера со мною эту лоботомию провернули. Оказывается, состояние мое было после операции нашей хитроумной не просто тяжелым. Критическим. Поэтому и в больницу меня на скорой доставили. Врачи, спасибо им огромное, за жизнь мою никудышную трое суток боролись, из состояния клинической смерти вернули. Это ж надо! А я и ведать не ведал. Да, ребята, придется мне теперь всю жизнь оказанное доверие отрабатывать.

По легенде, как Наташа сказала, у меня полная потеря памяти, я ничего и никого не помню, что случилось со мною — не знаю. А выпишут, там все и образуем потихонечку. Алена, мол, сестра, а Наташа — невеста, поэтому их и пускают в мою палату. Забирать тоже они приедут, но это еще не скоро, недели через две минимум. Пока лежи, Сервелат, наслаждайся первыми впечатлениями от человеческой жизни. Кормить с ложки будут, ешь. Не получится, через трубочку пищу прямо в желудок введут, так что, мол, не волнуйся. Помереть не дадут. Столько сил, чтобы жизнь вернуть, вложили…

Вот так, Леша, и стал я человеком. Сам, значит, виноват. Но после драки, как говорится, кулаками не машут. Пришлось привыкать к новому телу, адаптироваться, так сказать, к чуждым для моей сущности условиям обитания. Ничего, в прошлом это все теперь осталось. В далеком, Алексей, и почти нереальном прошлом…

Слушаешь ты меня, Леша, и вспоминаешь невольно любимого тобою писателя. Только не говори, что это не так, не поверю. Почему? Да потому что знаю тебя не первый день. Думаешь, прочитал Сервелант Николаевич «Собачье сердце» и возомнил себя Шариковым… Нет, брат, согласись, что пример для подражания не самый удачный. Полиграф Полиграфычем только дурак в наше время стать захочет. И потом, там собачка в человека превратилась, что само по себе физиологической природе противно. Мне же новое тело дали. То есть, по большому счету, превращений никаких сказочных и не было. Грубо говоря, мои мозги вживили в человеческое туловище. Объединили, так сказать две сущности, одна из которых не хотела, как Маркс с Лениным писали, жить по-старому, а другая не могла, потому что все равно умерла насовсем насильственным, так сказать, способом. Чем-то тяжелым и острым по голове бедолагу ударили, мозги почти все и вытекли. А я, благодаря этому неприятному событию, стал синтетическим гуманоидом, как Николай меня однажды назвал.

Не буду тебя мучить длинным и нудным рассказом о том, как меня жевать учили, говорить, руками и ногами двигать, ходить, наконец, и прочие нужды-надобности моего непривычного организма справлять. Скажу только, что времени на это ушло много — полгода почти. Жил я тогда в Колиной квартире с Наташкой моей. Николай, наконец, к Татьяне переехал, нам свою жилплощадь предоставив. Я, Леша, тогда за папашу своего (Коля стал им теперь по праву) переживал очень сильно. А ну как академик, Танин отец и Николаев директор в одном флаконе (прости за нынешний сленг), начнет изводить их. Но, к счастью, ничего подобного не произошло. Чудов в институте числился на хорошем счету, лабораторию вывел в передовые, уважаемым стал. Даже карточку с егойным портретом на доску у входа кнопками пришпилили. А Марина, оказывается, все деду с бабкой уже давно рассказывала, хитрюга такая. Ну, они уже и не возражали. Привыкли. Да и кому ж из нормальных родителей хочется свою дочь несчастной год за годом наблюдать? В общем, все к лучшему обернулось.

Мне тело досталось удачное, если можно так выразиться. Во-первых, было оно невостребованное, беспризорное. Глупейшим образом погибшего человека, в котором я теперь поселился, никто не искал. Даже имени мы его бывшего тогда не узнали. Во-вторых, внутренних повреждений или болячек скрытых тоже не нашли, кроме мозга, естественно, но это дело нам на руку сыграло, я говорил. Почки, печень, сердце, легкие и прочие потроха — все было в полном, как француз знакомый давеча сказал, ажуре. В порядке, значит. В-третьих, возраст подходящий — лет двадцать пять, да и внешность ничего себе, как ты даже теперь видишь. Я хоть и постарел значительно, но красоты природной не утратил.

С документами тоже проблем не возникло. Возле Гостинки какому-то шнырю Саша заказал целый комплект, включая диплом о высшем образовании. Единственное, что теперь подозрение вызывало, это неумение твоего покорного слуги писать. Точнее, подпись-то свою я ставить на бумажках всяких научился, без этого никуда — ни зарплату получить, ни в партию вступить. Анкеты выдаваемые под разными предлогами домой уносил, мол, подумать надо, как точнее заполнить, а там, как понимаешь, Натаха на подхвате.

Имя в паспорт поставили Сервелант Николаевич Московский (по моему настоятельному требованию; Коля заставил имя изменить, а то — «Сервелат», сказал, звучит очень колбасно), место рождения — город Йошкар-Ола Марийской АССР (все равно мало кто знает, где такой находится, поэтому врать о местных красотах родины можно все, что угодно), год рождения — 1946-й (как раз, получается, институт только закончил). А закончил я, Леша, не поверишь — Читинский государственный университет. Биолого-химический факультет, как ты, наверное, уже догадался.

Так и оказался я, Лешенька, в знакомой тебе уже лаборатории, только теперь на месте младшего научного сотрудника. Мне тогда о лучшем и мечтать не приходилось. Правда, чувствовал я, что совсем не мое это призвание — наукой заниматься. Творческий я человек. Мне б в кинорежиссеры надо податься. Или в торговлю, на худой конец. Лауреат премии Оскар, господин Московский! Звучит? А как тебе — заведующий универмагом, товарищ Московский?! Тоже неплохо, правда? Но я ведь не глупый. Понимал, что сперва надо к человеческому обществу привыкнуть, влиться в него, ассимилироваться. А лаборатория наша родная — самое то для такой ассимиляции, как говорится.

Личная жизнь тоже удачно складывалась. Мы с Наташей, как только я всему научился и на работу устроился (вакансию как раз в нашей же лаборатории открыли), ремонт в Колиной квартире сделали. Диван купили новый, шкаф книжный, шифоньер для одежды. Этакими бюргерами стали советскими. О свадьбе речи пока не было. Я-то что, против бы не возражал, но Наталья, похоже, перед барьером каким-то стояла. Помнила, видать, что колбасою еще меня знавала, вот и не торопилась с ответом на мои неоднократные предложения связать руки и сердце одной жизненной веревочкой. Я, Леша, особо тому факту не расстраивался, потому как помнил данное себе же обещание жениться на Марии Станиславовне из магазина. Помнишь, в начале рассказывал о женщине с нежными руками? Снилась она мне, чертовка этакая. Сколько времени прошло, а думать о ней я не переставал. Вот, думал, зараза знойная! Это ж надо так в душу запасть.

И убеждал я себя, Леша, что с Наташей мне хорошо, и уговаривал, что поженимся с нею — и все еще лучше будет, но сам в глубине души в такой сценарий не верил. Видимо, очеловечился совсем, врать себе самому научился.

Становилось мне, Алексей, с каждым днем все грустнее и грустнее. Чувствовал я, что что-то не то со мною происходит. Пока колбасой был, жизнь намного интереснее казалась — все меня любили, всем я интересен был, общались со мною с удовольствием. А теперь вдруг стал обычным. Таким, как все, понимаешь? Да, человеком, да, научным работником, который, между прочим, неплохо со своими обязанностями справлялся, но кураж пропал, изюминки во мне не стало. Цели, стало быть, Сервелант Николаевич достиг, а куда эту цель теперь засунуть ему — не известно.

По выходным гулять с Натальей ходили. Водила она меня по музеям и театрам, приучала, как говорила, к прекрасному. Вот, Леша, объясни ты мне, что может быть прекрасного в младенцах уродливых, которые в спирту плавают. А может, чучела зверей, опилками набитые, прекрасны? Или мужики с тетками, которые по сцене шастают, смеются над собственными же и дурацкими при том шутками, а плачут от ерунды всякой выдуманной, которой в жизни-то не бывает? Интересно? Да, согласен. Оригинально? Почему ж нет? Оригинально! Но насчет прекрасности, ты уж извини, я в корне не согласен. Прекрасно, на мой взгляд, это когда стоишь на крыше или горе какой, наслаждаешься ветром и видами панорамными, свободу непередаваемую и легкость чувствуешь во всем теле. Вот это прекрасно! Истинный, можно сказать, душевный оргазм получаешь, силы свои ощущаешь, в гармонию приведенные с окружающим миром. А чучела всякие… Извини. Да пусть как угодно эта вся котовасия называется! Нет, странные вы существа — люди, придумываете хрень разную, а потом ей радуетесь, как дети малые. Хотя и знаете точно и определенно, что хрень хренью так и останется! Пунктиков у вас много разных, об которые вы то и дело сами же запинаетесь. Стадо стадом. Тоже мне, идеал придумали — стать не хуже, чем другие! Это, Леша, не идеал, а самоуничтожение. Ты мне можешь возражать сколько угодно. Я, наверное, колбасой в душе остался, поэтому до конца вас понять не могу. Не люблю я толпы, стада не люблю, хоть режь ты меня к праздничному столу! Вам от природы столько возможностей дано, а вы их не используете. Ведь каждый рождается разным, отличным от других, понимаешь?! Это ж награда! А вы ее зачастую стесняетесь… Не понимаю я такого расклада и не при-ни-ма-ю.

Из-за этого непонимания и размолвки у меня с Натальей начались. Бывало, ужинаем мы на нашей кухоньке, а она заведет: вот, мол, у Сани-то с Аленкой как… а Николай с Татьяной, так те вообще… а мы с тобою… «Ну и что, — отвечаю, — у нас своя жизнь, зачем подражать кому-то?» Не понимает. По мозгам бьет, Леша, мол, все у нас не как у людей. Я пытался объяснить, отшутиться, что как же у нас, как у людей быть может, когда я не человек, а гуманоид из колбасы выращенный. Не понимает шуток, злится. А чего, спрашивается, злиться? Что я такого обидного сказал.

Большим Змеем она меня с тех пор, как я внешность поменял, редко называла. Ну, может, пару-тройку раз, и то случайно, по старой привычке. А я скучал по своему индейскому прозвищу. Нравилось оно мне, хоть и понимал, что глупое. Видно, детство во мне где-то еще играло. Хотя, какое детство… Разве было оно у меня?

Все чаще я вечерами из дома уходить стал. Гулял по городу, на набережной стоял в одиночестве ночи напролет. Смотрел, как любимые мною мосты разводят… Иногда Маринку Татьянину с собой брал. Ей, Леша, со мною отчего-то нравилось. И сейчас нравится, хоть и взрослая она уже, интересная такая мадама…

С Маринкой легко всегда было. Говорили мы буквально обо всем, много нового друг от дружки узнавали, радовались каждому мелкому приключению, смеялись до коликов в брюшной, так сказать, полости. Таня с Колей нашу дружбу одобряли, знали, что на гадости какие бы то ни было я не способен, да и чужим их девочку в обиду не дам.

А Наталья, меня, Леша, приревновала. К ребенку, представляешь? То ли завидно ей было, что меня окружающие любят за естественность и непосредственность, то ли наследственность ее подвела, но недобро она на меня как-то посматривать стала, мелкие пакости делала время от времени. Какие? Да ерунда! Рубашку не погладит — я на работу опоздаю, колбасы купит к завтраку, а ведь знает, что я своих не ем. Сама смотрит круглыми глазами, оправдывается, говорит, что забыла… Но из таких ведь мелочей, Алексей, и крупное горе может когда-нибудь вырасти. Я углы сглаживал, старался уколы мелкие не замечать. Мол, пройдет это, глупости временные, понимаешь?! Любил я ее, старался не огорчать… Но когда она меня по лицу ладонью ударила за то, что с ребенком гулял, я этого понять не смог. Ушел, в общем.

Ночевал на Московском вокзале. Точнее, не ночевал, а сидел в кресле и думал о своей круто изменившейся жизни. Что делать — не знал. Где жить — тоже. Может, домой вернуться? А что дальше? Нет, все равно жизни не будет. Надо что-то менять. Но что? Где я прокололся, что не так сделал, когда повел себя неправильно? Спрашивал я себя, а ответов не отыскивал. Не мог я найти просчетов в своем поведении и в глубине души чувствовал, что и не было их вовсе, и дело тут не во мне, а в Наташе, но верить своей интуиции отказывался…

А под утро пошел к Николаю. Может, он что посоветует, папаша все-таки. Благо, выходной день тогда был.

И пришел я, Леша, как оказалось, вовремя.

Дверь открыла Татьяна. Не поверишь, Леша, но я ее сразу и не узнал. Халатик поверх ночной рубашки, волосы не расчесаны, лицо вспухшее, глаза красные и тупые, как у нетрезвого поросенка.

— Привет, — говорю, — Таня. Ну и видончик у тебя! Случилось что?

— А, это ты, — равнодушно так отвечает, даже не поздоровавшись, — проходи. Никола на кухне. Он все сам тебе и расскажет… Тапки надень, грязно.

«Странно, — думаю, — с чего бы это у них и вдруг грязно. Таня дом всегда в образцовом порядке держит. А тут — на тебе! Точно, случилось что-то. Не с Мариной бы только».

Прошел в кухню. Коля за столом сидит в одних трусах, на столе пузырь ополовиненный, огурчики мятые на тарелочке. Я на часы посмотрел — восемь. Рановато для возлияний. Да и дико как-то Николая наблюдать в таком антураже.

— Здравствуй, — говорю, — Николай. Что у вас происходит такое. Татьяна, вон, на себя не похожа. Маринка-то спит еще?

— Здоров, — отвечает, глаз не подымая, — коль не шутишь. Марина у стариков ночует. Мы тут вдвоем празднуем закат Римской империи.

— Это какой такой, — удивляюсь, — империи? Объясни, Коль, что происходит?

— Садись, Змей, — отвечает, — выпьем по стопочке. Огурчики самосольные, последнего урожая.

Тяпнули мы как полагается, ну, Леша, его и понесло.

— Ты, — говорит, — Макарыча помнишь?

Я в ответ киваю, а сам думаю, к чему это он про старого маразматика вспомнил?

— Так вот, — продолжает, — объявился дорогой и любимый товарищ Тычков в славном городе Москва. И не где-нибудь, Сервелантушка, а нашем ведомственном министерстве. Знаешь, кто он теперь?

— Откуда, Николай, мне знать такие подробности?

— Не откуда, это верно. Поэтому, слушай. Наш Макарыч теперь шишка большая и крепкая. Кедровая, можно сказать, шишка. В замах у самого министра сидит, научные исследования курирует, то бишь, как ты уже, наверное, догадываться стал, и наш институт у него под колпаком…

Помолчал с минуту, стопки наполнил. Выпили. Закусили. Снова заговорил:

— И все бы это хрень на постном масле, Сервелант. Плевать мы на каких-то кураторов из Москвы хотели, но появилось тут одно неприятное обстоятельство…

— Что за неприятное обстоятельство? — спрашиваю, а сам понять пытаюсь, куда он клонит.

— А то, — отвечает, — что академику, директору нашему и Таниному отцу, через неделю семьдесят пять лет исполняется. Чуешь, откуда ветер дует?

— Нет, не чую пока.

— Ну, так почуешь сейчас. Вчера старику из министерства звонили, спрашивали, какой подарок к знаменательному событию тот получить желает. А на прощание добавили недвусмысленно, что неплохо было бы в целях экономии бюджета совместить празднование юбилея с присвоением многоуважаемому академику звания персонального пенсионера союзного значения.

— И что? — понять не могу.

— Да то, — огрызнулся и аж по столу кулаком мой Коля треснул в раздражении, — что старика на пенсию отправляют, нового директора нам ставят. Угадай теперь, кого?

Тут-то, Леша, до меня дошло. И страшно стало, мурашки по позвоночнику к самому кобчику стремглав понеслись. Но уточнить-то надо, поэтому отвечаю, но вопросительно:

— Тычкова? — а самому уж вовсе нехорошо стало.

— Тычкова… Сгоняй, Змей, еще за бутылкой. Только тихо, чтоб Танька не слышала.

Вот такие дела, Леша. Я уж про Деда Мороза злобного и знать забыл, а тут — вот он, красноносый, откуда вылез. Прям, кинжал пониже спины. Неприятность грандиозная, но, может, мимо пронесет? Ведь институтом-то командовать кандидата наук кто поставит? Надо Коле намекнуть, может он не знает? Хотя…

Шел я в магазин и думал — верно говорят, что беда не приходит одна. Я-то совета пришел просить, как в ситуации моей лучше поступить, а тут события вон как складываются. Не до меня сейчас Коле, не до меня. Тычков — гадина злопамятная. Он Чудову не простит, что тот его место занял, когда его, алкаша дрянного, в психушку с оркестром прямо с работы препроводили. Эх, пронесло бы мимо…

Бутылку я взял, вернулся в квартиру. Прохожу на кухню, а там нет никого. Посидел минут пятнадцать, думал, может Николай нужду справляет, не тревожил. Но никто ко мне не вышел. Тогда двинулся я по комнатам.

Коля спал в гостиной на диване. Татьяна стояла ко мне спиной у окна.

— Таня, — позвал я тихонечко. Она обернулась, — может, помочь чем, а?

Смотрит на меня, а у самой губа нижняя трясется и веко дергается — того и гляди заплачет милая женщина. Но Таня в руки себя, видимо, взять сумела, улыбнулась даже.

— Нет, — говорит, — Сервелант. Чем ты поможешь? Кто его знает, что теперь будет? Спасибо, конечно…

— А отцу? — спрашиваю.

— Что, отцу? Он на пенсию уйдет, на дачу с мамой переедут. Отец к такому повороту событий давно готов. Понимает, что не все время институтом командовать. Вот оно, время-то, и пришло. Так что, за отца моего не беспокойся. За Колю я боюсь. Если этот Тычков на папино место сядет, он первым делом Николая гноить начнет. Тварь та еще. А для Николы лаборатория… сам понимаешь… Куда он без нее? Не знаю, Сервелант, что предпринять даже. Ты уж его не бросай, ладно? У него кроме нас с Маринкой да тебя нет никого. С Сашкой они так, приятели. Друзьями никогда и не были.

— Тань, — мне аж неудобно за такие ее слова в свой адрес стало, — что говоришь-то?! Разве ж я его оставлю? Я ведь люблю его, как отца родного, а вы для меня, что своя семья. Не обижай меня.

Татьяна вроде успокоилась.

— Пойдем, — говорит, — завтракать. Николая не буди, он всю ночь на кухне просидел. Ты ступай, а я сейчас, умоюсь только.

Как сейчас помню, ели яичницу с ветчиной и помидорами. Хотелось выпить, но бутылку купленную полчаса назад я в холодильник убрал, чтоб глаза не мозолила. Таня за завтраком успокоилась. Сидели с ней, анекдоты бородатые травили, временами даже смеялись. Потом прогуляться вышли.

— А помнишь, — говорит уже на улице, — Сервелант Николаевич, какой сегодня день?

Бог колбасный, ведь ровно год назад, будучи еще колбасой, я первый раз у них дома появился! Стало быть, год мне уже с лишком. А я и день рождения не справлял. Забыл, мозги колбасные!

— Таня! — воскликнул.

Она улыбается.

— Можно, — спрашивает, — я тебя под руку возьму?

— Конечно, — отвечаю. — Эх, если б не Николай!.. Нет, Коля — это для меня святое.

Она смеется:

— И для меня. Ну что, куда идем?… Кстати, а чего ты так рано к нам сегодня заявился? По делу? Я что-то сразу не сообразила.

Тут у меня настроение снова испортилось. Но, думаю, Татьяна — баба, она меня лучше папаши поймет. Может с ней насчет Натальи посоветоваться? Черт, была — ни была… И рассказал все, как на духу. Она минут пять молчала, должно быть переваривала информацию, а потом выдала:

— Обычная дура твоя Наташка. Не разглядела в тебе человека, значит не нужен ты ей. Да и она тебе тоже.

— То есть, как, — оторопел я, — не нужен? Мы же любим друг друга.

— Может, ты ее и любишь, и то вряд ли, а она тебя — точно нет. Понимаешь, Змей, когда любишь, больно намеренно делать не станешь. Вот ты сказал, что вчера ушел из дому, так?

— Так.

— На вокзале ночевал… А она… Хоть бы нам позвонила. Ведь знает, что идти тебе больше некуда. Нет, Сервелант, ты меня прости, но вы — не пара. Хотя, вам решать…

— Да, — отвечаю, — нам… Может, еще не все потеряно? Может, наладится, а?

— Не знаю, может, и наладится… Ты забудь, что я тебе сказала. Все люди разные, понимаешь? Забудь… Не права я, наверное. Но я б так не смогла…

Мы сидели в кондитерской, пили чай и ели вчерашние пирожные.

— Если хочешь, — Татьяна вновь заговорила, — можешь пока у нас пожить. Гостиная в твоем распоряжении. Маринка обрадуется, она тебя очень любит.

— Нет, — говорю, — Таня. Спасибо, конечно. Но вам сейчас не до меня. Да и мне дома лучше. С Наташкой решим все сегодня же, если что — разбежимся. Лучше не затягивать. У ней комната в общаге осталась… Я бы сам туда ушел, но квартира-то Колина.

— Колина… Он, кстати, тоже твою Наталью недолюбливает. Не знаю, даже, за что. Вроде, и поводов она не давала. Может, интуитивно?

Льва Макаровича Тычкова никто и никогда глупцом не считал.

Школу он закончил с золотой медалью, университет — с красным дипломом. А в советские времена это что-то, Леша, да значило. К тому же, родом был он из простой ленинградской семьи, ютившейся всю свою жизнь на двенадцати коммунальных метрах. Профессура или номенклатура нынче так не живет, да и в то время не жила. Так что говорить о том, что Тычков — чей-то там сынок, занимавший в институте чужое место, было бы не неправдой. Нет, Лев Макарович занимал место свое, причем место в лаборатории, созданной, можно сказать, исключительно личными усилиями.

Поначалу лаборатория взялась за работу серьезно. Тычков с двумя лаборантами, тогда еще студентами — Колей Чудовым и Сашей Огуречиным, ставил уникальные опыты, проводил невиданные досель эксперименты. В институт, с прямым направлением в лабораторию Тычкова, начали поступать солидные заказы от оборонщиков, сельскохозяйственников и пищевиков. Не знаю, Леша, какие такие работы они там делали, поэтому врать не стану, но факт остается фактом: работы эти были нужными, полезными и, что самое важное, очень смелыми. Мне почему-то всегда, когда я о бытности своей чрезвычайно недолгой научным работником вспоминаю, в голову один и тот же анекдот лезет. О том, что если скрестить ежа и змею, получится два метра колючей проволоки. Глупости это, конечно, но за полгода моей работы в институте, я так ни хрена и не понял, чем они там занимались. Ты уж прости меня.

Но сейчас речь о Тычкове, а не о моих глубоких познаниях в генетике. Так вот, Тычков написал тогда диссертацию по материалам своих экспериментов, которую с успехом защитил, став в двадцать четыре года кандидатом наук. Помог позже защититься и Коле с Сашей, выступив не только их научным руководителем, но и предоставив ребятам кучу материалов для исследований. В общем, все в институте, да и в министерстве Льва Макаровича знали и ценили. Но не любили отчего-то.

Внешность не презентабельная, так и Бог с ней, внешностью-то. Чай, не манекенша, чтобы круглой попой перед камерой водить, а научный работник очень серьезного ведомства. В общении нудный — так, не хочешь, не общайся. Дело-то знает свое, а это — главное. Но понимаешь, Леша, может, где на западе или, наоборот, востоке, за дела человека и любят. У нас же, как правило, совсем наоборот. Будь ты хоть сто раз бездельником, но если улыбнешься вовремя, прогнешься перед кем надо, пару словечек умных к месту вставишь — любовь (ну не любовь, конечно, а внимание) тебе обеспечена. А если кроме терминов научных выговорить ничего не можешь, противоположному полу внимания должного не оказываешь и за начальством с мягкой табуреткой и вытянутым языком не бегаешь — на хрен кому ты нужен. Точнее, нужен, конечно, но только как лошадь рабочая, на которой все остальные с удовольствием катаются. Ехать-то едут, а сахаром не балуют, одним овсом прошлогодним только и потчуют.

Из таких лошадок и был когда-то Лев Макарович Тычков. Блестящий ум, к сожалению, не мог компенсировать внешней неказистости и костноязычия. Противоположный пол Макарыча не замечал, а если и замечал, то только как ходячее недоразумение, не более. Начальство работой нагружало. И, чем лучше Тычков с ней справлялся, тем больше и сложнее задания сверху на него сыпались. Премии, конечно, были. Но что — премии? Когда начальника сектора взамен ушедшего на пенсию пердуна-бюрократа выбирали, Лев Макарович свою кандидатуру выдвинул, а выбрали его однокурсника, сынка партийного чиновника, который, мало того, что дуб дубом в их потоке слыл, он еще на коллег стучать куда надо не стеснялся.

Вот после тех самых событий и запил товарищ Тычков, поняв, что из дверей своей лаборатории ему носу не высунуть, докторскую не защитить, а личную жизнь устроить — и того сомнительнее. Запил Лев Макарович и обозлился на весь белый свет. Правда, ребята — Коля с Сашей, к шефу хорошо относились, пытались поддержать его всячески, но тот начал вести себя совершенно по-свински, чем и друзей-приятелей от себя отвратил. Готовая докторская лежала мертвым грузом в сейфе, лаборатория, которой перестали поручать важные задания, погибала, а Лев Макарович быстро спивался и медленно сходил с ума. Вызывали его к начальству, выговоры делали за систематическое пьянство, но турнуть из института вроде как серьезного повода и не находили. Нехай, мол, живет себе, сверчок запечный. Добра никому не делает, но и худа от него, опять же, нет никакого.

Когда я в лабораторию попал, она уже в упадке была. Тычков ребят гонял мебель таскать, снег чистить, за водкой для себя. Да куда угодно, только не по работе непосредственной. Ну, они и начали его тихонько ненавидеть. Боялись, правда, чувствовали, что завлаб злопамятным становится, кабы не натворил гадостей каких. Поэтому неожиданное избавление от ставшего обузой Макарыча восприняли как манну небесную, хоть и на вкус прогорьклую. Меня единственного, наверное, из нас троих совесть особо не мучила. Я ж не знал тогда этой грустной истории. Но, с другой стороны, нельзя человека любить за одно лишь его славное прошлое и былые добрые дела. Тем более, что гадостями и пакостями дела эти покрылись точно пуленепробиваемым брезентом, если таковой где-то имеется. Все с участью шефа смирились. Давно, надо отметить, готовы к подобному повороту были и знали, что если не психушка, то наркологическое отделение по Макарычу сильно скучает. В общем, коллективная депрессия в затяжную стадию войти не успела.

Лев Макарович, попав в психбольницу с диагнозом «белая горячка», понял свое положение сразу, как только протрезвел. И решил с ним — этим самым положением — начать бороться. Прежде всего, надо было себя менять. Для начала — пить приказал себе завязать совсем и бесповоротно, даже обещание на листочке написал. На вопросы врача о явлении говорящей колбасы посмеивался, мол, чего в угаре не привидится и что только в состоянии алкогольного опьянении не почудится. Короче, стал в клинике примерным пациентом, и его через минимальный срок — сорок пять суток — выписали. Естественно, в институт Тычкова обратно не взяли. Да он и не просился, понимал все прекрасно. Зашел однажды в лабораторию в конце рабочего дня, когда одна Наталья там сидела, взял из сейфа свою диссертацию, да и свалил в неизвестном направлении, напоследок больно ущипнув лаборантку за руку. Наташка на следующий день нам рассказывала, так никто ей не поверил. Знать, твердо решил бывший завлаб жизнь свою изменить, коль с женщинами заигрывать начал.

А через полгода, когда я уже в лаборатории числился, Николай передал со слов академика нашего, что Тычкова взяли на работу в министерство. Эвона где выплыл, в самой Москве, в нашем главке! Мелкой сошкой, конечно, но все-таки. Кто бы мог подумать? Еще через пару месяцев слух дошел, что Лев Макарович докторскую защитил и к министру в замы по науке попал, но никто тогда этому не поверил, настолько нелепой информация показалась. И снова, ни слуху — ни духу.

Теперь же — на тебе, как гром среди ясного неба! Академика давно на пенсию отправить грозились, поэтому новость фурора не произвела. Но тот факт, что в его кресло усядется бывшее посмешище всего института, ветеран дурдома, которому колбаса говорящая мерещилась, а ныне доктор наук Лев Макарович Тычков, вдохновения среди научных работников не вызвал. Все, особенно начальнички, ходили по учреждению, как головой в воду опущенные. Понимали, что время репрессий надвигается. И каждый, кто гадость в свое время Макарычу сделал, поступок свой, должно быть, припомнил, испугался.

Николай мой тоже целую неделю был сам не свой. Все из рук валилось, огрызался, на нас кричал не по делу. Извинялся потом, правда. Мы не обижались, понимали, что основной удар на его голову придется. Хотя, за что, собственно? За то, что место шефа занял? За то, что зятем академика, хоть и неофициальным пока, стал? Но это же глупо. А вдруг не так страшен черт, как его малюют? Ведь слыл когда-то Тычков человеком очень неплохим. Может, должность солидную получив, снова станет деятельным и про дрязги былые не вспомнит? Слабая надежда оставалась, конечно, но твердой веры не было.

С Натальей мы продолжали работать вместе, хотя и разошлись. Договорились месяцок-другой пожить раздельно, обдумать все, как следует и горячку раньше времени не пороть. Наташка ушла к себе в общагу, я остался в квартире. Предлагал наоборот, но она не согласилась, сослалась на то, что квартира-то все-таки Колина, а тот свою жилплощадь мне оставил. На том и порешили. Вещи делить не стали, вдруг еще все наладится. Таскай этот хлам туда-обратно. В лаборатории общались нормально, но как-то по-деловому, сухо, без былой теплоты. Я пытался несколько раз знаки внимания оказывать, но она то ли не замечала, то ли замечать вовсе не хотела. В общем, отступился. Думал, чего, мол, надоедать человеку? Решили в своих чувствах и желаниях разобраться — надо разбираться, и нечего друг к дружке приставать. Ведь, верно?

В пятницу праздновали юбилей директора и, заодно, провожали его на пенсию. Старик плакал. Захмелев, лез ко всем целоваться и обещал захаживать. Просил не забывать. В ответ тоже плакали, обещали, просили… Грустно это все, Леша. Вот и сейчас, смотри, слезы наворачиваются. Что-то я совсем сентиментальным стал.

Удивительным же на банкете оказалось другое. Гостей — кого только не было. И из вузов, и с заводов, и из министерств разных, в том числе — из нашего. Не мог только никто преемника отыскать. Не присутствовал он на торжествах, даже объявлен не был, хотя все и ждали, надеясь втайне, что фамилию незнакомую назовут. Никакую не назвали. Странно даже. С другой стороны, может, в понедельник соберут всех в актовом зале и представят нового шефа. Но не по-людски это как-то. Преемник в пьянке по такому случаю должен участвовать обязательно. Ему ж, Леша, полагается спич за здравие уходящего гуру произнесть. Нет?

В общем, закончилось все довольно быстро. Старика посадили в служебный автомобиль, который приказом от министерства презентовали бывшему теперь директору в личное пользование. Тоже мне, подарок — старая, заезженная «волга». Мы с Колей пошли на мою, то есть, его квартиру, которая находилась совсем рядышком. В кармане моей куртки позвякивали две тиснутые со стола поллитры. Но водки больше не хотелось. Настроение ушло в ноль.

Что нас ждет в понедельник? Одни догадки, Леша…

Мы уже подходили к двери подъезда, когда Николая окликнули знакомым словом:

— Эй, пижон! Не узнаешь старых приятелей?… Не удивительно, Коля, ничего удивительного… Богатым буду.

На лавочке с развязной улыбочкой, разрезающей гладко выбритое лицо почти пополам, сидел неизвестный импозантный мужчина в сером костюме. Но голос его со всеми авторскими интонациями принадлежал… Льву Макаровичу Тычкову.

— Лев Макарыч?… — Коля оторопел.

— Он самый, товарищ Чудов, он самый. Что, трудно узнать? — Тычков выглядел довольным. Еще бы, такой фурор местного значения произвел.

Николай не сразу пришел в себя. Стоял на месте и глазами хлопал. Меня же, Леша, словно бетонной плитой к земле придавило, такая тяжесть все тело наполнила, что аж затошнило.

Макарыч, тем временем, со скамейки поднялся и сделал шаг в нашу сторону, протянув Николаю руку. Удивительное дело, Алексей, но Тычков изменился до неузнаваемости. Я сохранил в памяти тот факт, что бывший завлаб ростом едва доставал Николаю до плеча, был грузен и кривоног, на голове вообще что-то непонятное творилось — какой-то младенческий белесый пушок трепетал от самого слабого колебания воздуха.

Сейчас же перед нами стоял высокий широкоплечий брюнет с приятным лицом, идеальной фигурой и прекрасной осанкой. Но самое странное то, что теперь уже Николай ростом своим едва доходил бывшему завлабу до плеча!

— Да, Коля, узнать меня теперь непросто, — Макарыч вытащил из кармана серебряный портсигар, достал сигаретку, размял ее двумя пальцами и положил обратно, — вот, и курить бросаю. Не пью уже больше года.

— Лев Макарыч, — Николай, наконец, овладел собой, — вы? Не могу поверить. Вы ж были…

— …маленьким, колченогим и косоглазым альбиносом, — закончил фразу Тычков. — Времена меняются, Коля, и мы меняемся вместе с ними. Ты ж помнишь, что я когда-то был неплохим ученым, чему ж тогда удивляешься? Спасибо вам, кстати. Понимаешь, Чудов, я решил тогда, когда вы меня в дурдом упекли, поменяться. Ну и, как видишь, мне это удалось.

— Да… но как?

— О, это долгая история… — вздохнув, Лев Макарович посмотрел куда-то вверх, — как-нибудь в другой раз. Я, собственно, не за этим пришел. Новости-то уже знаешь?

Николай кивнул.

— Про вас? То, что вы к нам директором?

— Да, директором. Видишь, жизнь — штука квадратная. Не знаешь каким, углом повернется, а каким по голове ударит. Ты не беспокойся, Николай. Я мстить никому не собираюсь, тем более что, вернувшись в таком виде и на такую должность, я и так вам уже неплохо отомстил. Верно?

Коля молчал. Макарыч тем временем продолжал:

— Мне, Коля, в институте свои люди нужны. Проверенные. Я знаю, что ты ни в чем передо мною не виноват, слишком уж порядочный. Поэтому, зла на тебя не держу. На Сашку, впрочем, тоже. Что с дурака взять?

— Почему ж с дурака?

— А то, не знаешь?! Огуречин — образцовый исполнитель, но творческой жилки в нем никогда не было. Так, посредственность.

— Ну…

— Что, ну-у? Или не прав я?

— Да, в общем-то…

— То-то! В завлабах я тебя оставлю. Пока. Может и сектор отдам, но… — Тычков сделал многозначительную паузу, а потом пристально так посмотрел на меня, — этого… Это ж Сервелант Николаевич, я правильно вас назвал, уважаемый? — вопрос был обращен уже ко мне.

Я ответил:

— Да.

— … этого ты отдашь в мое распоряжение. Не бойся, ничего с твоим сотрудником не случится. Просто интересен мне сей феномен…

Мы с Николаем от неожиданности замерли.

— Сроку подумать тебе, Коля, до понедельника. Кумекай, чеши извилины. А мне, пожалуй, пора. Бывайте, пижоны.

Тычков по-военному на каблуках развернулся и вальяжной походкой направился к новенькой белой «волге», припаркованной на пятачке возле мусорных баков.

— Макарыч! — окликнул его Николай, но тот лишь на мгновение повернулся, сделал своей холеной рукой прощальный жест и, открыв незапертую дверцу машины, уселся за руль.

Через минуту двор опустел. Мы сели на лавочку и закурили. Вот так дела, Леша! Интересно, зачем я ему понадобился? Нет, тут что-то не так. Неужели Тычков все знает… Откуда?

— Ладно, Змей, — Николай встал и потянулся, — пошли до хаты. Не переживай, утро вечера мудренее. У тебя найдется, чем закусить?

— Килька в томате устроит?

— Вполне. Сто лет красной рыбы не ел, Танька ее принципиально не покупает. Ладно, лоботряс, идем.

Пока Николай стоял под душем, я нарезал хлеба, открыл консервы и достал рюмки на тонкой ножке. Водку кинул в морозилку.

Дома было не прибрано. С тех пор, как ушла Наталья, я не утруждал себя заботой о порядке. Зачем? Все равно никто не видит. А мне и так комфортно. Николая тоже холостяцким срачом не удивишь, хотя… Он ведь теперь в приличном доме живет. Надо б хоть немного разгрести.

Я взял в углу веник.

Работа пошла споро. Минут через пять ни одного бычка на полу не было, старые газеты покоились аккуратной стопочкой на столе, книжки спрятались за стеклянными дверцами шкафа, доставшегося мне в наследство от Николая. Он до сих пор был в ванной. Чего б еще такого сделать? Пожалуй, неплохо бы диван отодвинуть, там пылищи, наверное…

Первое, что увидел я, когда край дивана оторвался от пола и был перенесен мною на метр ближе к центру комнаты, это картонка застрявшая одним краем в щели между стенкой и плинтусом. Вытащив, я хотел, было, ее выбросить, но неожиданно остановился. То, что сперва показалось мне никчемным листком пожелтевшей плотной бумаги, оказалось фотографической карточкой. На меня смотрели две пары знакомых глаз. Голова закружилась…

Я сел на краешек дивана и тупо уставился на неожиданную находку. Не может быть! С фоторгафии глядели на меня Наталья и Лев Макарович Тычков в своем современном облике, стоявшие на фоне какого-то экзотического дерева. Тычков нежно обнимал Наташку за плечи… Вот дела! Когда ж это они успели? А я-то… Лопух!

— Змей, чем вытереться можно? — до моего слуха донесся Колин голос.

— Сейчас, подожди секундочку, — я достал из шифоньера чистое полотенце и направился к ванной.

— Ты наливай пока, я сейчас.

— Ага.

Николай вошел в кухню румяный после душа. И, что удивительно, повеселевший.

— Ну что, вздрогнем?

— Поехали!

Мы чокнулись рюмками и опрокинули содержимое в глотки. Закусили килькой.

— Хорошо пошла! — Николай крякнул от удовольствия, и взгляд его упал на лежавшую рядом с банкой фотокарточку. — А это что у тебя?

— Сам смотри.

Чудов взял в руки фотографию, поглядел на нее, потом на меня, снова на карточку, наконец выдохнул:

— Ну, дела… Ты знал?

— Откуда? Сам только что увидел. Под диваном валялась.

Николай еще раз взглянул на фото.

— Смотри-ка, Большой Змей! — он протянул мне карточку, — Да нет, в углу! Прочитал?

Я не верил глазам. В уголке искусной рукой гравера было выведена вязью надпись, на которую я внимания по-глупости спервоначалу даже и не обратил. Видимо, велико было потрясение. «Ялта-1969».

— Ничего не понимаю… Там же Наташка с Макарычем.

— Ты уверен?

— Ну, как же? Что я, совсем дурной?

Николай пристально посмотрел мне в глаза.

— Давай-ка, Сервелант, наливай по второй.

Выпили.

— Что, не дошло еще? — Коля теперь выглядел еще более довольным.

— А что до меня должно дойти? — я до сих пор не понимал, куда он клонит.

— Эх, Змей, колбаса ты тугодумная. Это ж наш козырный туз! Смотри, никому в институте ни слова.

И тут, Леша, мозги мои заработали на полную катушку. Ялта. 1969-й год. Наташка на карточке, хрен бы с ней. Но Тычков! Я появился в лаборатории в 70-м, то есть год спустя! Макарыч выглядел тогда совсем иначе… Значит, на фотографии не он, хотя и выглядит сейчас бывший завлаб точно так же, не отличить… А, если на фото другой человек, то кто он? Двойник? Брат-близнец?

— Дотумкал, феномен?

— Коля…

— Вот-те и Коля! Как тебе кардинальные изменения в облике Макарыча? Тут, брат, скандалом попахивает, поэтому и держи наш с тобой разговор пока в тайне. Про карточку не проболтайся никому. Смотри, Наташке — ни-ни. Понаблюдаем за ней в понедельник. Хотя… Удача, Сервелант, похоже, на нашей стороне. Нет, какая пруха, Господи! Ну, елки-палки, и дела! Получается, Тычков — такой же, как и ты. Гуманоид, грубо говоря. Живет в чужом теле. Но как же он?… Ведь это моя разработка! Неужели…

— Украл?

— Ох, не знаю… Как он мог украсть? Все бумажки у меня дома, из лаборатории я их забрал уже давно. От греха подальше… Неужели, Татьяна? Нет, исключено, типун мне на язык. Она в мои ящики нос не сует. Слушай, как ты думаешь, он сам додуматься мог?

— Теоретически все возможно…

— Теоретически, да… Нет, Сервелант, дело тут нечистое. Надо записи проверить. Собирайся быстренько, пошли ко мне.

Николай задергался. Я его попытался успокоить:

— Остынь, — говорю, — три часа ночи, куда мы сейчас пойдем? Выходные впереди, успеем.

— Пошли, Сервелант, пошли скорее! Ты разве не понимаешь, что от бумажек этих твоя судьба зависит. Да и моя. Если Тычков знает кто ты такой на самом деле… Хотя… ты прав… Он такой же, как и ты… Ладно, не будем спешить. Тем более, что надо все хорошенько обдумать… Эх, чую я, что таки читал он мои записи. Нас кто-то предал. Но кто?

Ответ, Леша, напрашивался сам собою. Без Натальи тут обойтись никак не могло. Но зачем ей понадобилось вступать в сговор с Макарычем? Этот факт, поистине, оставался нам непонятным. Пока непонятным…

Любая война, Леша, требует основательной подготовки. И, прежде чем начать наступление, нужна информация.

Кто может принять нашу сторону, кто добровольно согласится стать шпионом?

— Таня! — воскликнули мы одновременно и, улыбнувшись, посмотрели друг другу в глаза.

Конечно, Таня. Саша и Алена отпадали по нескольким причинам. Во-первых, Огуречин несколько трусоват. Он, может, и согласится, но никто и огрызка яблочного не даст за то, что не расколется под малейшим нажимом. Во-вторых, Тычков сам может завербовать Саню. Ума Макарычу не занимать, и предвидит подобную ситуацию он наверняка. Почему? Да, элементарно. Есть человек — есть на него компромат, нет человека — компромат все равно найдется. Так, может пригодиться. Тычков понимает, что сам не безгрешен, а умственные способности Чудова он знает как никто другой. В-третьих, у Огуречина есть «отягчающее» обстоятельство — он собирается жениться, поэтому вряд ли можно на него рассчитывать. У парня своих проблем сейчас предостаточно. Алену в расчет мы вообще не стали брать. Проболтается? Конечно! Нет, не по злому умыслу, а так, случайно. Язык у нее без костей. Ляпнет что-нибудь лишнее и сама не заметит. И доказывай потом, что страус — не верблюд.

Итак, оставалась Таня. Наташу она знает, разговорить, наверняка, сможет. Но как устроить их встречу? Эх, жила бы Наталья со мной, все было бы намного проще. Но ничего, и не из таких ситуаций выкручивались. Как говорится, думали мы, думали и, наконец, придумали…

Передо мной стоял, Леша, натуральный человек-гора. Такого Кинг-конга я даже по телевизору не видел. На голову меня выше — это минимум. А я ведь тоже не маленький! Кулак, что твой глобус. Голова ж небольшая, ничем не выдающаяся, кроме глазок острых, пронзительных и ушей огромных, поросших редкими седеющими волосками.

— Ну что, теперь узнал? — голос огромного прозвучал угрожающе.

Я решил не спорить. Как же обращаться-то к нему, ведь даже имени не знаю.

— Тебя не узнать трудно, — отвечаю.

— Это точно, го-го-го, — заржал, словно конь на выпасе, громила. — Слона за три версты видно.

Ага, значит, Слон. Ну что ж, думаю, и на том благодарствую тебя, бог колбасный. А я, стало быть, Никита. Смекаю про себя, откуда ж может этот тип знать меня? Точно, тело-то, в коем я теперь живу, опознать никто ж так и не смог! А этот приметил…

— Надо нашу за встречу вспрыснуть. Как считаешь, Гадюка?

— Одобрямс, — отвечаю, а сам мысль свою развиваю. Гадюка — мое прозвище. Я-то в первый раз подумал, что обозвал он меня со злости. Нет, оказывается, не обозвал. — Только магазины уже закрыты.

— Не ссы, кирюха, — прогрохотал и по плечу меня легонько хлопнул, — у меня всегда с собой. Пойдем-ка в садик, там лавочки есть. Как же ты, Никитка, жив-то остался? Тебя ж Сайгак с пятого этажа головой вниз опрокинул?

Вот, думаю, зоопарк: слон, гадюка, сайгак. Кто следующий?

— Ты, Слон, — отвечаю, — не обижайся. Только не помню я ни хрена. Полгода в Мариинке провалялся, пока не выписали.

— Это не удивительно, братан. Я вообще не думал, что встречу тебя еще когда-нибудь. Не дрейфь, сейчас раздавим пузырек, я тебя по поводу прошлого просвещу. Стой! А ты фуфло не гонишь? — Слон вдруг остановился и, резко обернувшись, посмотрел мне в глаза. У меня в душе аж все перевернулось. Ну, думаю, и взгляд. Таким партизан пытать можно.

— Брось, — отвечаю, — тебя-то не сразу узнал.

— И то верно, — успокоился.

Мы сидели на лавочке в Михайловском саду и пили из горла теплую водку. Закуски не предусматривалось. Слон оказался человеком, в общем-то, неплохим, как мне показалось. Ну и что, что уголовник. Всякий сорваться может. Не всем же артистами и учеными быть.

Звали Слона Сергеем. Сам мне сказал. Вообще, много интересного он тогда поведал. Как в ростовском зоопарке (это он следственный изолятор так назвал) в одной камере втроем куковали. Сайгак еще с нами был. Как слиняли во время прогулки, через забор в непросматриваемом углу перебравшись, а потом на товарняках до Питера добирались. Здесь к хохлам-ксивщикам в халупу на Лиговке вписались, они документы и выправили. Потом сберкассу взять решили, а Сайгака менты повязали, он и навел. Разбегались в шухере. Падлу этого, Сайгака, то есть, шпионить за нами выпустили. Я, мол, его тогда просек, ну, он меня за пятки, и в окно, а сам слинял. Хохлы потом говорили, что его колпинские замочили, но Слон не поверил, хотя и не нашел. Сейчас Сергей в котельной где-то на Лесной обитает, для отвода глаз кочегаром устроился. Сам же, чтоб не отвыкнуть, хаты бомбит.

Я тоже про себя рассказал. Не все, конечно. А то, что работаю теперь научным работником, ксиву на Гостинке выправил, но кто я на самом деле — не помню вовсе. Амнезия, мол. Слон только крякал от удовольствия да водочку попивал. Имя мое новое услышал, так ржал минут десять. Предлагал меня на закусь пустить.

Расставались как старые приятели. Он мой адресок черкнул на коробке спичечном, обещал заглянуть на днях, предложил даже дельце обтяпать совместное, но я ответил, что пока некогда, а там — видно будет. На этом и порешили. Потом обнялись на прощанье и разошлись.

Вот так, Леша, и узнал я о себе много нового. Оказывается, змеею я и в прошлой жизни был. Не Большим, естественно, Змеем, а натуральной Гадюкой, но все-таки! Звали хозяина моего нынешнего тела звучно — Никита Ильич Ломоносов. Представляешь, сколько фантазии для имятворчества? А меня — Гадюкой! Обидно даже…

Когда я пришел, Татьяна с Колей еще не спали. Сидели на кухне, чаевничали.

— Ты чего так долго, мы уж думали, не придешь, — Николай, как мне показалось, дрожал от нетерпения.

— И пьяный… К Наталье заходил? — Татьяна пренебрежительно усмехнулась. — Втянули вы меня, мужики. Ох, боюсь, добром это ваше мероприятие не кончится. Может, отступитесь пока не поздно? Ну его, Тычкова этого. Что он вам сделает? Не убьет же.

Я был, в принципе, не против. Действительно, что может сделать какой-то Макарыч. Ну, кровушки попьет малеха, напакостит по-мелкому?! Максимум, с работы Николая выживет. Так, с его головой не пропадешь. Мне институт, что шило в заднице. Все равно уходить собираюсь. Николай, однако, все решил по-своему.

— Ты, Тань, не права. Сама знаешь, что мелкими гадостями тут дело не ограничится. Макарыч — мужик злой и умный. А такие пакостить не будут, они по-крупному играют. Расскажи лучше, что тебе Наталья нашептала. Правду люди говорят — в тихом омуте черти водятся.

— Да уж. Фрукт еще тот, Наташка твоя.

— Не моя она… — почему-то обиделся я.

— Ладно, не цепляйся к словам, — оборвала мою реплику Татьяна, — чай себе сам нальешь?

— Налью.

— Слушай тогда. Да, скажи мне про свою бывшую любовь — она тебе вообще ничего не рассказывала?

— Нет, а что?

— Тогда лучше сядь. Упадешь.

Я сел на табурет в угол и прислонился спиной к стенке. Буквально я все понимаю, Леша. В этом-то и беда. Татьяна начала рассказ.

— Что Наташка не из Ленинграда, ты, надеюсь, знаешь? Иначе, чего бы ей в общаге жить? Родом она из Ростова. Того, что на Дону. Иногородние студенты, как вам известно, обычно на лето домой ездят, к родителям. В позапрошлом году и наша Наталья, сдав сессию, села на поезд и оправилась на каникулы восвояси. Дорога долгая, больше суток ехать, а тут попутчики интересные. Точнее, двое-то — старики, семейная пара. Попили чайку и в газеты уткнулись. А третий — красавец, интеллигент, язык без костей. Одним словом, очаровал дурочку. А когда сказал, что дом на море имеет, где-то в Крыму, под Ялтой, так девчонка совсем голову потеряла. Влюбилась, одним словом, с первого взгляда. Орел наш, однако, до Ростова ехать передумал, решил в Москве выйти, чтобы на поезд до Симферополя пересесть. По дому его, видите ли, тоска загрызла. Нет никаких сил терпеть. Ну, наша подруга за ним. Возьми, мол, меня с собой. А тот — чего не взять, поехали. Он, кстати, Валериком представился. Зачем, мол, по отчеству? Валерий Иванович — выговаривать долго, да и возраст не слишком солидный, сорока еще нет. Так что, по простому. Взяли они билеты на Симферопольский поезд у каких-то жучков. Лето, сезон отпусков, в кассу стоять бесполезно. Наташка говорит, что тогда ей эти ухари на вокзале очень уж подозрительными показались. Себя вели, как будто с Валериком давно знакомы. Но факт этот быстро и сам собой забылся. Сев в поезд, Валерик сразу потащил нашу любительницу приключений в вагон-ресторан, кормил деликатесами. А вином так напоил, что Наталья не помнит, как до купе своего добралась и спать улеглась. Купе-то ни какое-нибудь, а двухместное, в спальном вагоне повышенной комфортности. Проснулась Наташа, когда в дверь кто-то сильно барабанил. Открыла — проводник. «Подъезжаем, — говорит, — гражданочка. Попутчик-то ваш где?» Посмотрела девушка — нет попутчика. И вещей его тоже нет. Ну, подумала, козел какой. Слинял! А у меня даже денег на дорогу до Ростова нет. А что делать? Собралась быстренько, сбегала, умылась, ну и вышла на перрон. Куда идти? Что делать? Вспомнила, что Валерик про дом под Ялтой говорил, и, не долго думая, на троллейбус (у них там по всему Крыму троллейбусы бегают) до пункта назначения. Едет, а сама думает: куда, к кому, зачем? Фамилии не знает, в справочную обращаться? Валерия Ивановича искать? Глупо.

В Ялту приехала. Стоит на остановке, сумку, которая что-то уж слишком тяжелой стала, к ногам бросила, рыдает. Вдруг чувствует, обнял ее кто-то сзади за плечи нежно и в самое ухо шепчет:

— Молодец, девочка, смекалистая. Мне такая и нужна.

Обернулась — Валерик! Улыбка от уха до уха, подмигивает.

— Пошли, — говорит, — красавица. Вон моя машина стоит, минут через пятнадцать дома будем.

Сумку поднял, к «москвичу» понес, а там багажник открыл, и туда багаж аккуратненько поставил. Наташа сначала спросить хотела, куда он, подлец такой, из поезда пропал, а потом решила, что время еще будет поскандалить и губы надуть. Ехали вдоль берега. Валерик болтал без устали, на пейзажи восторженно показывал. Горы! Море! Чайки! Вон дельфины плывут! Ну, Наталья и оттаяла. А когда дом увидела, стен которого из-за винограда не видно, в такой восторг пришла, что про злость былую совсем забыла.

Прожили они в чудесном том раю целый месяц. По всему Крыму мотались — купались, загорали, по горам лазали, персики и абрикосы трескали килограммами. Одним словом, медовый месяц на всю катушку. В Ростов родителям Наташа телеграмму дала, чтоб те не беспокоились. Обещала позже заехать. Из Ялты до малой родины совсем недалеко. До Керчи доехал, на паром до Новороссийска пересел, а на той стороне — в автобус и дома через несколько часов. С Валериком договорились в Ростове встретиться, день назначили и время. В Ленинград вместе решили ехать. Он, оказывается, земляк, ростовчанин. Родители тоже там. А в Ялте уже и сам не помнит, когда очутился. В общем, отшутился.

И действительно, на встречу явились оба — ни один не потерялся. Курортный роман плавно перерастал в более серьезные отношения. Наталья влюбилась без памяти, готова была идти за женихом в огонь и воду, уже и дня без своего Валерика не представляла. Часы считала, минуты…

А он оказался… Короче, воспользовался чистым девичьим чувством. Приручив дурочку, привязал к себе, влюбил…

Слушал я, Леша, Танин рассказ про Наташку и думал — сколько козлов на нашей необъятной планете обитает?! Но это, брат, ерунда. Козел, он, если не злобный, нормальному человеку жить не мешает. Страшнее те, которые простотой и доверчивостью без зазрения совести пользуются. Попадись такому вот валерику, черт бы его побрал, без штанов последних останешься. Да что, без штанов? Душу покалечишь, себя потеряешь… Нда…

Татьяна, меж тем, продолжала пересказывать Наташкину повесть. И чем дальше, Леша, тем интереснее мне становилось. Закон жанра! Суть на свет из небытия возникала, понимаешь?! А суть, Алексей, субстанция тонкая и чувствительная. Вовремя ее не ухватишь — многого не поймешь.

Короче, возвращаюсь к той истории.

Шла последняя неделя августа. Буквально через три-четыре дня — первое сентября, всем нерадивым ученикам — самый грустный праздник. Обозвали-то его с чьей-то садистской подачи — День Знаний. Как будто остальные триста шестьдесят четыре дня в году проходят под знаком всеобщей тупости. Впрочем, нужно ли кому такое словоблудие?

Валерик взял два билета до Ленинграда на один поезд, но в разные вагоны. Наталья хотела возмутиться, но мужчина объяснил, мол, спасибо и на том, что хоть такие-то билеты достались. С местами напряженка, изотпускная миграция на север. Что ж, на истину похоже. На вокзале — толпы. Транзитные составы — народу битком!

В назначенный день сели они в поезд, договорились о времени встречи. Место привычное — вагон-ресторан. Наташа интуитивно тогда почувствовала что-то нехорошее, но мысли дурные от себя прочь гнала. Когда явилась на рандеву, Валерик уже сидел за отдельным столиком и официанту распоряжения давал. Через пять минут выпивку принесли, закуски всякие.

Наталья решила на вино не налегать, помнила, как в прошлый раз тяжко ей пришлось. А Валерик провоцировал. То вино расхваливать начнет, то, видя, что прием искушения не действует, обидчиво губу надует. В общем, вновь спаивал нашу дурочку. А та после второго бокала сама за третьим потянулась. Ну и понеслось. Кавалер по сторонам постоянно оглядывался, подходил к другим столикам, подсаживался к незнакомым людям, болтал с ними непринужденно, пару раз даже отлучался, но Наташа значения такому поведению своего спутника не придавала. Ей уже похорошело. Хотелось петь и плясать…

Очнулась в своем купе, когда уж и Тосно миновали. До Ленинграда — с полчаса езды. Начала вспоминать, что произошло — ничего не помнит. Сходила в туалет, умылась, возвращается, а у нее уже Валерик сидит и треплется с Наташкиными попутчиками, чаек попивает.

— Привет, — говорит, — спящая красавица. Подъезжаем. Слушай, возьмешь мою сумку? На вокзале все равно носильщики, а мне к себе в купе смотаться надо. Дождись меня у стоянки такси. Пятерку держи на разгрузку.

Наталья хотела было возразить что-то, но Валерика уже и след простыл. Только синяя купюра в кулачке зажата.

Две сумки неподъемные — свою и любимого — еле до выхода из вагона дотащила, там их носильщик прямо из рук девушки перехватил, на тележку поставил и поехал к стоянке такси, как «симпатичная гражданочка заказывала». Когда проходили мимо милицейского наряда, сержант ее за локоток попридержал, а напарник носильщика завернул к дежурному. Наташа возмущаться не стала — ну и что, что досмотр?! Понятно! Жулья всякого по поездам рыскает — пруд пруди. Посмотрят вещи, увидят, что барахло одно, да и отпустят извинившись.

Зашли к дежурному в комнатуху. Там за столом единственным лейтенант сидит, бумажку пишет какую-то. На скрип двери голову поднял и пристально на Наталью посмотрел. Спросил имя, фамилию, отчество, год рождения, место прописки и все полученные сведения старательно записал. А потом мужичку маленькому, серенькому в костюмчике того же цвета кивнул:

— Эта?

— Она самая. Я ее с Сайгаком еще в вагоне-ресторане засек, — отвечает серенький, а лейтенант к Наталье обращается:

— Ваши вещички, гражданка?

Наташа кивнула. То ли от страха, то ли от возмущения голос пропал. Сидит, ничего понять не может, глазами хлопает. Какой такой сайгак? Что за серенький, откуда он взялся?

Лейтенант тем временем сумки открыл и, вещи доставая, только повторяет:

— Ваше? Ваше? Ваше?…

Наталья кивает утвердительно, он в сторону откладывает. Одну сумку разобрал. Принялся за вторую, Валерикову. Наташа смотрит, и понять ничего не может, но машинально головой продолжает кивать. А вещи-то в сумке — женские! И какие! Шмотье импортное! Туфли югославские на шпильке! Такие у фарцы по стохе идут, не меньше…

В общем, досмотр закончили. Ничего, вроде, подозрительного не нашли, отпустили. Лейтенант даже извинился, как Наташа еще вначале предполагала, помог вещи сложить и сумки на улицу вынести. Наташа, когда из дежурки выходили, заметила листовку «Внимание, розыск!», прикнопленную к фанерному стенду. С фотографии смотрел Валерик, который почему-то звался особо опасным преступником. Девушка только имя прочитать успела — Козлов Виталий Степанович, да кличку — Сайгак. Остальной текст разглядывать времени не было.

Оказавшись на улице, Наталья уселась на свою сумку и опустила лицо на ладони. Заплакала. Вот, дура! Кто она теперь — пособница вора, любовница его, а может — подельница?! Сволочь! Подлец! Это он ее, значит, специально спаивал, а потом по вагонам шустрил, подбирал где что плохо лежит. А у кого брать, как ни у собутыльников случайных из вагона-ресторана. Их-то на месте точно нет. И, коль по кабакам шляются, живут не бедно. Тонкий расчет. А она, дура набитая, — прикрытие, алиби и тягловая сила в одном лице. Интересно, сколько он за одну такую поездку барахла берет. А может, не только барахла? Золотишко, деньги? Естественно, эти-то ценности он с собой носит, в сумке не было… Сумка! Догадка Натальи подтверждалась на все сто. Когда на вокзале в Ростове встретились, этот Валерик-Сайгак-Виталик с полупустой сумкой был, легкой. Отшутился тогда, зачем, мол, мужику барахло? Все что надо, на себе надето…

И что теперь делать? Что! Идти на стоянку, брать такси…

Естественно, на стоянке Валериком и не пахло. Не явился он ни через пять минут, десять, двадцать… Ну и Бог с ним. Забудется со временем. Тяжело, конечно, но лучше никак, чем так. Как фамилия-то у него — Козлов? Это уж точно: любовь зла, полюбишь и козла…

В университете начались занятия. Пятый курс на картошку не отправляли. Наталья жила в общежитии, ходила на лекции, в библиотеку, по выходным в одиночестве выбиралась за город. Любила она гулять по Павловскому парку, ранней осенью там особенно хорошо. Валерик (она про себя продолжала так его называть) вопреки ожиданиям из головы не шел. Естественно, что и других забот хватало, не все ж время думать о прошедшем?! Жалеть, в принципе, не о чем. Лето провела прекрасно. А то, что подставил он ее, так ничего страшного — выкрутилась ведь. Сумка, кстати, до сих пор у нее…

Прошло два месяца, золотая осень сменилась осенью дождливой, холодной и грязной. Загородные поездки по выходным Наташа прекратила, все больше свободного времени проводила у себя в комнате — читала книги, вышивала (еще с детства такое хобби осталось), сплетничала с однокурсницами. Валерика почти не вспоминала, отпустил наконец-то. И только она этому факту порадовалась, так всегда бывает, явился — не запылился.

Соседка по комнате вошла, когда Наталья ставила чайник.

— Слушай, подруга, там тебя внизу какой-то супермэн домогается. Вахтерша его ни в какую пускать не хочет.

— Меня?

— Тебя, тебя. Может, спустишься?

Грудь защемило. Он. Ну что ж, может, и к лучшему. Заберет барахло, объяснится так объяснится, нет — так нет. Решила встретить. И подоспела вовремя.

Внизу, в вестибюле, начинала собираться толпа, привлеченная интересным действом. Перед бабушкой-вахтершей в черном халате, которая заслоняла лестницу, словно амбразуру, собственной грудью, выделывался франт в песочного цвета костюме и такого же оттенка «гангстерской» шляпе с широкими полями. В руках огромный букет роз.

— Мамаша, ну я буквально на десять минут… Что ты, в самом деле?! Давай так договоримся: минута — рубль. Засекай время.

— Нет, — твердо стояла на своем принципиальная бабка, — иди-ка отсюда лучше, а то милицию вызову!

— Брось ты, милицию! Аванс оставлю, — франт достал четвертак и помахал им перед носом старухи.

Соблазн был велик, но стражница держалась молодцом.

— Я тябе чаво сказала? Иди отседа, окаянный!

Ухарь не унимался.

— Бабуль, а полтинничек? Плюс трешка за минуту…

Интересно, как события развивались бы дальше, ни появись в этот момент Наталья.

— Баб Дуня, пропустите его, он ко мне, — и, обернувшись к кавалеру. — У тебя паспорт с собой?

Валерик, а это был, естественно он, достал все из того же бумажника паспорт, вложил в него полтинник и отдал опустившей руки вахтерше, которая уже, похоже, начинала сходить с ума от искушения. Наташа пошла обратно, Валерик — за ней.

— Ты, слушай, извини меня, ладно? Я не мог раньше зайти. Там, на вокзале тогда…

— Когда? — девушка была холодна.

— Ну, Наташенька… Зачем ты так?… Работа у меня такая…

— Работа, — с презрением произнесла Наталья, — если б ты сразу сказал, я бы приняла все как есть… Наверное. А так… Бери свое барахло и выметайся. Понял?

— Наташ… Ну, я ж люблю тебя…

— Любишь? А как звать тебя в таком случае? Валерик? Виталик? Или, может, Сайгак?

— Да зови как хочешь, хоть тюленем, только не гони… Да, Виталием меня зовут. Прости…

— Теперь-то уж знаю. Прочитала. Догадайся — где?

— Известно где. Там же, где и про Сайгака. Ну, извини! Я, если хочешь, сейчас же уйду… Но, Наташенька…

— Что?

— Я долго думал и понял, что жить без тебя не могу…

Вошли в комнату. Соседка засуетилась, сделала вид, что куда-то торопится, и выскочила за дверь. Разговор продолжался.

— Слишком долго ты думал, милый. Я тебя уже и не помню.

— Ну, не сердись. Это, кстати, тебе, — Сайгак протянул букет девушке.

— Да? А я уж думала, что бабе Дуне забыл отдать, — съязвила Наталья.

— Ну ладно, все хорошо ведь, правда? Я вернулся. Не мог раньше, понимаешь? Обстоятельства не сложились.

— В тюрьме что ль сидел?

— Почти. В сизо, — кивнул Сайгак, как ни в чем не бывало, — ну и что?

— Да нет, ничего, — Наташа поняла, что забитые в глубину души чувства стремительно возвращаются. Подумаешь, вор! Не убийца ж, в самом-то деле, не маньяк какой! Что, если вор, полюбить его теперь нельзя? — Сумку свою забери.

— Да, черт с ней, с сумкой этой. Можешь все себе оставить. Пойдем куда-нибудь, а? В театр, например. А потом поужинаем.

Что было делать? Выгнать его — наступить на горло собственной песне, пойти в театр — себя перестанешь уважать. Да ну его, это самоуважение.

— В какой театр?

— В любой! С тобой, хоть в кукольный!

И рассмеялся, подлец.

— Ну что с тобой делать?…

И все закрутилось по новой.

Надо было дописывать дипломную работу, а Наташа не вылезала из кабаков.

Не было в Ленинграде ни одного мало-мальски приличного ресторана, где еще не знавали яркую парочку. «Валерик» растворился в прошлом. Его место занял Сайгак. И Наташе это нравилось.

Сайгак был любезен и груб, ласков и тверд, щедр и жесток. Наталья сама становилась похожей на него. Характером, естественно. И манерами. Рассорилась со всеми подружками, занятия начала прогуливать, дорогу в библиотеку забыла. И неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы Сайгак так же неожиданно, как и появился, не исчез.

Вовремя, надо сказать, он это сделал. Наташа учебу запустила окончательно и уже собиралась брать академический отпуск, когда к ним в деканат пришел «покупатель» из одного солидного и, в то же время, уникального научного учреждения.

Почти пять лет назад Наталья, когда уезжала из дома поступать на биологический факультет ленинградского университета, точно знала, что останется в городе своей мечты навсегда. Не представляля, правда, как. Но знала точно.

Набрав проходной балл при поступлении довольно легко, — сказывалась хорошая подготовка, — она уже решила, что дело в шляпе, но когда началась учеба… В общем, старшекурсники в общаге нарассказывали, что распределение после выпуска довольно жестокое, и удержаться в Ленинграде, особенно, если ты иногородний, практически нет возможности. Можно только на удачу уповать. Дело в том, что никто тебя не спрашивал, где ты хочешь работать. Выдавали с дипломом путевку в жизнь, и ехал по ней наш замечательный выпускник в лучшем случае к себе на родину, а в худшем… Об этом даже думать было страшно. В Ленинграде оставались или те, у кого родители какой-то вес имели, или прирожденные гении. Изредка удача улыбалась тем, кто нравился «кураторам» из исследовательских учреждений. Но таких счастливчиков на потоке оказывалось человека два-три, не больше.

И вот пришел однажды такой «добрый дядя» выбирать счастливцев с Наташиного курса. Девушка столкнулась с ним в дверях деканата, откуда выходила, написав заявление на академку. Мужичок выглядел не лучшим образом — на голове жиденькие белесые волосы, такого же цвета длинная неопрятная борода, красный нос алкоголика. Ростика мужичок был невыдающегося, зато глазки так и светились. Интеллектом… А вы чем подумали? Наташа ему приглянулась с первого взгляда.

Разумеется, Лев Макарович Тычков, а это был именно он, в деканате поинтересовался, на каком курсе учится вылетевшая из деканата и чуть не сбившая его с ног девица. Секретарша ему популярно все и объяснила.

Порывшись в анкетах скорее для отвода глаз, Тычков уже точно знал, что к нему в лабораторию попадет именно Наталья. На второго кандидата, которым оказалась Алена, выбор пал еще более случайно. Макарычу понравилась всего лишь улыбка девушки с фотографии. Решено было пригласить на следующий день кандидаток в деканат, заставить Наташу забрать заявление на академический отпуск, а также провести профилактико-воспитательную работу. Иными словами, жестко вразумить. Чтоб за учебу как следует взялась.

Наташа до встречи с Сайгаком уверенно шла на красный диплом, Алена тоже училась неплохо, так что подозрений выборе кандидатур возникнуть не должно. Главное, чтобы под конец учебы не расслабились.

Естественно, Наталья согласилась. Тем более, что Сайгак куда-то вновь пропал и, как оказалось, свободного времени, которое можно посвятить учебе, предостаточно. А шанс, может, единственный в жизни. У Алены вообще кавалера не было. Зото свободного времени…

Девушки подружились. Ставили вместе лабораторные опыты, ходили по библиотекам, вечера в общежитии просиживали за работой над дипломами. Короче, когда госэкзамены были сданы и защита дипломов состоялась, а красные гербовые корочки оказались на руках, подруги, не откладывая дел в долгий ящик, отправились на место будущей работы.

Лев Макарович Тычков в списках сотрудников института после известного происшествия уже не числился. Однако новый завлаб производил впечатление куда более приятное. В общем, судьба улыбнулась Наташе и Алене самой широкой и добродушной улыбкой, на которую только была способна.

Работа в лаборатории летом вовсе не прекращалась, поэтому Николай, так звали заведующего лабораторией, попросил девушек выйти на в институт как можно скорее — не дожидаясь срока, указанного в направлениях на распределение. Отпуск, мол, и потом можно взять, а сейчас рабочих рук не хватает. Наташа с Аленой без колебаний согласились, и со следующей недели в табеле учета рабочего времени сотрудников лаборатории числилось уже не две фамилии, а четыре.

О дальнейших событиях я, Леша, уже рассказывал. Алене приглянулся Саша, Наташе — я, будучи еще колбасой. Секретом для всех нас, правда, оставался тот факт, что выписавшийся из психбольницы Макарыч, частенько захаживал в лабораторию, где свел деловое знакомство с Натальей. Она только однажды о его визите проговорилась. Сама тогда испугалась. На самом деле, Тычков (это пока я приобретал навыки выживания в новом теле) заходил в институт чуть ли не еженедельно. И дело не только в том, что ему нравилась Наташа, а еще и в том, что он тянул из нее всю необходимую ему информацию. Так и узнал про меня. Д аи и про наш уникальный эксперимент заодно.

Лев Макарович, как я упоминал выше, никогда пустышкой не считался. Но мужик жутко комплексовал из-за своей внешности, поэтому желание изменить ее было в нем столь велико, что он, казалось, согласится б ради этого на все. Тогда-то и созрел в его голове хитроумный план. Что ж это получается, колбасе новое тело дать можно, а человеку — нет? Шалишь, бродяга. Можно все. Но нужны подробные детали. И верный помощник необходим.

Короче, завербовал он мою Наташку. Не знаю, чего Дед Мороз ей тогда наобещал, но она включилась в работу с полной отдачей. Записи, которые вел Николай и хранил в лабораторном сейфе, она, купив дешевенький фотоаппарат, незаметно пересняла и пленку отдала Тычкову. Реактивы и оборудование, необходимые для получения вытяжек и экстрактов, предоставляла хитромудрому Макарычу, когда рабочий день в институте заканчивался.

И все уже было готово к проведению операции, оставалось лишь найти подходящее тело, как вдруг откуда ни возьмись на сцене появился забытый к тому времени Сайгак. Он каким-то образом отыскал новый Натальин адрес (она жила теперь в общежитии исследовательского института) и явился к ней в таком виде, что девушка его еле узнала. Был он небрит, грязен и оборван. Словно прятался последнее время в лесной пещере. Говорил, заикаясь, сильно прихрамывал.

В третий раз Наталья его попыталась простить. Но, увы. Не срослось. Не получилось. Осталась лишь жалость к этому никчемному человеку. И боль. А когда Виталик сказал, что убил человека, брезгливое отвращение настолько переполнило душу девушки, что решение пришло само собой.

Итак, новое тело для Макарыча было найдено. Ну и что, что не живое. Это, как говорится, дело поправимое и значения не имеющее. Ну, почти не имеющее…

Настенные часы показывали без десяти четыре, когда Татьяна закончила пересказывать нам Натальину историю. За окном уже давно рассвело, но спать никому не хотелось.

— Неужели она тебе все это сама рассказала? И про Тычкова не побоялась? — Николай недоумевал. Я, честно говоря, тоже.

Татьяна поставила на плиту только что наполненный чайник и зажгла газ.

— А кого ей бояться? Вас? Вы меня смешите! Скажи мне, Никола, кто поверит в эту историю? Милиция? Или, может, твое ненаглядное министерство? Ха! Это ж бред сумасшедшего!

— Но мы… — попытался встрять я, но Таня меня резко оборвала.

— Что вы? Ну что вы сделаете? Обвините Тычкова перед лицом вашей идиотской общественности в том, что он присвоил новое тело?

— Тань, подожди, — перебил жену Николай, — ведь много народу видело Макарыча до его чудесного преобразования. Фотографии, наконец, остались! Это же мистификация чистой воды! В конце концов, можно нового директора объявить самозванцем. Невооруженным глазом видно, что человек-то другой!

— А мысли, научные работы, а связи, наконец, московские. Голос тот же? Почерк? Сейчас, милый друг, некоторые умельцы так внешность менять умеют, что нечего вам ловить!

— Хорошо, а рост? А отпечатки пальцев? Их-то не сменишь.

— Пусть. Ты думаешь, у вашего Макарыча приводы в милицию были? Кто знает, какие у него отпечатки?

— Подождите, подождите, — попытался я погасить этот взрыв эмоций, — у Макарыча-то, может, приводов и не было, а вот у Сайгака…

Татьяна и Николай замолкли и с интересом уставились на меня.

— Продолжай, Змей, мы тебя слушаем.

— Сайгак у нас кто? Уголовник. В розыске был? Да Наталья сама листовку видела. Ростов? Кстати… Человечек один нынче объявился…

И тут я рассказал им о своей ночной встрече со Слоном. Они только головами кивать успевали. Произвел я тогда, Леша, впечатление.

Потом молча пили чай с сушками. Думали каждый о своем. Точнее, об одном и том же, но каждый по-своему. Наконец, тишину нарушил спокойный голос Татьяны:

— Значит так, мужики, информации — пруд пруди. Надо вырабатывать план действий. Тебя, Сервелант, поздравляю отдельно. Интересно, ты в органах не засвечен?

— Вряд ли, — высказал предположение Коля, — если б засвеченным был, его бы еще в морге опознали.

— Ты прав. Слушай, Сервелант, а что если вам к делу твоего нового друга подключить?

— Слона? Ты шутишь, Танечка! — я не хотел, точнее, боялся вмешивать уголовников. Не убивать же Макарыча, хоть и гад он тот еще.

— Нет, Змей, не шучу. Я сейчас скажу, а вы решайте сами. Хорошо?

— Хорошо, — наши с Николаем голоса прозвучали в унисон.

Татьяна встала с табурета и подошла к окну. Заговорила она, стоя к нам спиной, видимо, что-то по ходу дела додумывая:

— Тычков у нас кто? Научный работник. И человек, в принципе, далеко не глупый. Так? Так. Об этом знают все. Но в теле он сейчас живет криминальном. Об этом знают он сам, Наталья и мы с вами. Если знаем мы этот факт от Натальи, а она не дурочка, то, скорее всего, знает о нашем знании и Тычков. Тьфу, совсем заговорилась! Мне показалось, ребята, что Наташка вполне искренне свою душу передо мной наизнанку вывернула. Но будем отталкиваться от худшего. Как говорится, меньше надежды сначала — больше радости потом. О существовании какого-то Слона наша порочная парочка, если она таковой до сих пор является, даже не догадывается. Так? Так. Значит, Слон — наш козырь. А козырем ходят в последнюю очередь. Поэтому, никому ни слова. Сами пока забудьте. Я о своем предложении пока тоже вспоминать не буду, отменяется. Может, и так все получится. Чего раньше времени горячку пороть?

Таня определенно что-то замыслила. Но линия ее была нам не ясна. Поди разбери, что там у женщин в голове. Антилогичные они, Алексей. Попробуй пойми их… иной раз.

Решили мы в ту ночь, что на работу выйдем спокойно. Ничего предпринимать не будем, посмотрим на поведение Макарыча. А там уж действовать начнем, если надобность возникнет. Может, сядет он в директорское кресло и успокоится. Забудет про обиды. Успокоится. Планы свои наполеоновские в душе укротит. Знаю я многих людей, которые из подлецов во вполне приличных граждан превращались, до верхушек власти добравшись. Иные, правда, еще подлючей становились. Таких, к сожалению, подавляющее большинство… Ладно. Проехали.

В общем, чего угодно ожидали мы, Леша, от Тычкова, но только не того, что случилось на самом деле.

Проведя воскресенье у Тани и Николая и оставшись ночевать у них же, я в понедельник утром перед работой решил заскочить домой — надо было побриться и переодеться. С Колей договариваться о встрече не стали, в лаборатории, мол, увидимся. В конце концов, не станет же Макарыч гадости чинить с первой минуты своего вступления в новую должность. Ему, по нашим расчетам, сначала надо популярным стать в институте, уважаемым и любимым директором. Поэтому, казалось нам, что время на рекогносцировку, так сказать, еще есть. Как мы заблуждались, Алексей. Как же мы заблуждались!

Когда я вошел в институт, сразу почувствовал что-то неладное. У входа, рядом с вертушкой, на месте вахтера, которое обычно занимал Степан — сторож, комендант и дежурный в одном лице, сидел милиционер. Тут же прохаживался невзрачный гражданин в темно-сером костюмчике, делая вид, что ничего не делает и все ему до фени дверцы. Сразу он мне не понравился.

— Здрасьте, — бросил я дежурное приветствие и уже собирался толкнуть вертушку, но меня неожиданно тормознули.

Этого Степан себе никогда не позволял.

— Пропуск предъявите, — сухо, но твердо произнес милиционер.

— Пропуск? — удивился я.

— Пропуск, пропуск, товарищ.

— Да, сейчас, — я начал лихорадочно соображать, где у меня находится требуемый документ и вдруг с ужасом понял, что никогда у меня пропуска-то и не было. Никто ничего по этому поводу мне не говорил. Так, со Степаном познакомили, он меня в какой-то журнал записал и сказал, что все в порядке, — ой… у меня его нет.

— Где же он? Дома оставили?

— Нет, у меня его вообще нет. Я там, в книге записан.

— В книге? Нет у меня никакой книги. Послушайте, вы посетитель?

— Нет, я работаю здесь, — отвечаю, — давно уже, почти полгода.

— Хорошо, скажите фамилию.

— Московский… Сервелант Николаевич, лаборатория прикладной геномеханики…

— …младший научный сотрудник, — эти слова, которые я намеревался произнести сам, донеслись из-за моей спины.

Я обернулся. Невзрачный гражданин, до этого равнодушно насвистывавший «Подмосковные вечера» стоял теперь в шаге от меня и укоризненно улыбался. Глаза его при этом оставались абсолютно безучастными.

— Что же вы, Сервелант Николаевич, без документиков на работу ходите, а?

— Дак… — растерялся я, — мне… это… не говорил никто про пропуск. Записали… в книгу и все.

— И все? Интересненько получается. Полгода тут работаете и ходите просто так, значит, без документиков. А знаете ли вы, что работаете в закрытом учреждении?

— Дак… — я растерялся еще сильнее, — с меня не спрашивали. И не говорил никто…

— Да, — обернулся невзрачный к милиционеру, — не говорил ему никто! А сам он вчера родился. Надо с этим комендантом разобраться. Ты посмотри — пятого за сегодня отлавливаем! И все из одной лаборатории. А может, и нет такой лаборатории-то, а? Прикладной, говорите, киномеханики? Интересненько! Ладно, пропусти его. Потом разберемся с этими кинематографистами.

Вот, думаю, гад какой! Вылез из пещеры на лыжах, еще и каламбурит.

— Чего окаменели, гражданин Московский, идите. Пять минут как рабочий день начался, — невзрачный снова посвистывал в уголке, говорил милиционер. — Развели тут, понимаешь, бардак мадам Грицацуевой. Никакой трудовой, понимаешь, дисциплины, пропусков, понимаешь…

До меня еще долго, пока я шел к лестнице, доносились раздраженные милицейские «понимаешь». Откуда эти блюстители взялись? Инициатива Макарыча? Кого ж еще?!

Когда я открыл дверь лаборатории, мне показалось, что все наши вздрогнули и сразу как-то напряглись, но, увидев меня, выдохнули:

— А, это ты? Привет. Как тебе новая система? — поморщился Саня.

— Да уж, наворотили.

— И я говорю.

Я пригляделся. Наши делали вид, что сосредоточенно заняты каждый своим, однако, никто на не работал. Так, перекладывали из одной стопки в другую бумажки, переставляли пузырьки и пробирки. Как будто все чего-то ждали.

Я прошел к своему столу, уселся на крутящийся табурет и вздохнул:

— Ну что, друзья-товарищи, когда пропуска делать будем?

— Когда скажут, — не оборачиваясь, ответил Николай, — велели ждать.

— Кто велел?

— Угадай до трех раз.

— Новый директор?

— Сейчас! Будет он такой ерундой заниматься. Начальник сектора заходил. Сказал, что позвонят из отдела кадров, велел никуда не выходить, ждать на месте.

— Чем заниматься будем?

— Вы? Не знаю. Я в отпуске с сегодняшнего дня, с приказом уже ознакомлен. — Николай, наконец, повернулся ко мне. — Так-то, Сервелант, то ли еще будет.

— В отпуске?

— В отпуске, в отпуске. Но я уже ничему не удивляюсь.

— Макарыч не вызывал?

— Нет. И не вызовет.

— Почему?

— Да потому, что в отпуске я, балда! Неужели не понятно? — Николай не выдержал, сорвался, но потом успокоился. — Извини, нервы ни к черту.

Все смотрели на Колю молча и испуганно.

— Ну, чего смотрите? Не знаю я, что делать! Ждите особых распоряжений. А от меня отстаньте!

— Слушай, — говорю, — Николай, прекрати, а? Все и так на взводе. Мы ж с тобой. Чего ты на нас накинулся? Хочешь, всей лабораторией в отпуск уйдем?

— Кто ж вас отпустит? Нет, Змей, я, кажется, понимать начинаю, зачем он это делает, — Николай наконец-то заговорил спокойно, — я ему не по зубам, так он вас вербовать начнет, а когда я из отпуска выйду, мне такую обструкцию устроит, что…

— Что?

— Что мало не покажется, вот что… Ты б, Сервелант, прямо сегодня заявление об уходе написал. Нехорошее у меня предчувствие. Сожрет он тебя, как ломтик колбасы. Прости за каламбур.

— Коля, — заговорил Саша, — ну что ты несешь? Ну кто нас завербует? Макарыч? Хрен на него! Неужели ты думаешь, что мы тебя предадим?

Николай грустно улыбнулся:

— Не думаю, Саня, не думаю… Знаю.

— Чего?

— Знаю, говорю, что предадите! Не по своей, разумеется, воле. Ты ж не ребенок, Саш! Понимаешь, что у каждого слабое место есть. Вот он по этому месту-то…

— Ну, какое у меня слабое место?

— У тебя? Аленка, а у Аленки — ты. Личные отношения на работе не приветствуются. Сервелант тот вообще — колбаса бывшая. Макарыч если не знает, то догадывается. Одна Наталья у нас неуязвимая. Правда, Наташ? — Николай неожиданно рассмеялся и подмигнул Наталье.

Та опустила глаза и покраснела. Не знаю, чем бы закончился этот тяжелый разговор, но тут неожиданно зазвонил телефон. Я взял трубку. Все напряглись.

— Меня к директору вызывают, — обалдев, пояснил я.

— Тебя? — похоже, никто не поверил. Не верил я и сам.

До тех пор, пока не оказался в кабинете на красной ковровой дорожке, уходящей под широкий дубовый стол, за которым еще три дня назад сидел всеми нами любимый старенький академик, а теперь мне навстречу поднялся тот, кого я, впервые увидев, окрестил Дедом Морозом. Сейчас сходство с добрым сказочным волшебником улетучилось полностью. Кого же он мне напоминает? Вспомнил!

И как было не вспомнить?! Ты, Леша, смотрел, надеюсь «Человека-амфибию»? Помнишь там отвратительного такого персонажа — дона Педро, который мучил бедную Гутиеру — кажется, так ее звали, — и всячески досаждал Ихтиандру, которого заставлял рыбу ловить? Нет, вру, не рыбу! Жемчуг ему со дна вытаскивать. Рыбу-то любой дурак поймать сподобится.

Так вот, переименовал я мысленно Деда Мороза в дона Педро. Если в первом, Леша, можно хорошее отыскать, если порыться, то во втором — ни на йоту этого нет. Подлец подлецом, даром, что симпатичный на вид. И усики такие же гламурные, как сейчас говорят. Тогда, правда, таких слов в употреблении не было.

Встал он, значит, из-за стола мне навстречу с радушной улыбкой и руку протянул:

— Здравствуйте, уважаемый Сервелант Николаевич. Здравствуйте, дорогой, — а сам на кнопку селектора жмет и туда, в говорящий ящик обращается: — Зиночка, нам два кофе, пожалуйста. С сахаром и лимоном. Вы, Сервелант Николаевич, кофе пьете?

— Пью, — отвечаю, — только без лимона. Со сливками предпочитаю.

Он тут же в селектор:

— Зина, один без лимона. Со сливками.

— Хо-го-хо, — прошипел в ответ аппарат.

А дон Педро уже ко мне обращается:

— Присаживайтесь, Сервелант Николаевич, разговор нам долгий предстоит. У меня к вам, Сервелант Николаевич, предложение деловое, от которого, я полагаю, вы не сможете отказаться. — И хитро так, исподлобья, на меня поглядывает. Жучара.

Я присел на краешек стула, размышляю про себя, что за такое предложение деловое? Обратно в колбасу? Ну, думаю, люди! Полагают, Леша, что есть такие вещи, от которых отказаться нет возможности. Педро продолжает:

— Вы, Сервелант Николаевич, должно быть, удивляетесь, что я вас к себе пригласил, а не Николая Ивановича? Ничего удивительного, однако, в моем приглашении нет. У Чудова последний год очень напряженным был, ему отдохнуть следует, развеяться. Ведь медового месяца у них с Татьяной Александровной, кажется, до сих пор не было?

— Нет, но они ведь официально не…

— Знаю, знаю, дорогой мой Сервелант Николаевич, что не расписаны. Но это дело незначительное и легкопоправимое. Другое дело, что Татьяна, понимаете ли, Александровна сейчас уже не дочь директора, поэтому законный вопрос возникает, нужно ли теперь Николаю Ивановичу на ней жениться? Как полагаете? Впрочем, это не важно. Их это вопросик, только их. Правда, Николай Сер… Простите, Сервелант Николаевич. Я вас, впрочем, по другому делу пригласил.

В кабинет вошла секретарша, неся на подносе две чашечки, ложечки, кофейник, молочник, блюдце с дольками лимона и сахарницу.

— Спасибо, Зиночка, вы свободны. Ну что, Сервелант Николаевич, сами за собой поухаживаем, чай не в колбасном цехе деланные? — и засмеялся гнусно.

Фу, Леша, мне аж противно стало от этого смеха, но сдержался я. Дипломатия — штука тонкая, тончее хваленого востока.

— Не в колбасном, — говорю, — Лев Макарыч, поухаживаем. М-м-м, хороший у вас кофе!

— А то, — довольно отвечает, — бразильский, самый, что ни на есть растворимый. Новые технологии. Им, Сервелант Николаевич, лучше не сопротивляться, так ведь? Кстати, о цехе вышеупомянутом. Я вот слышал, что из любой колбасы человека можно сделать, и ни где-нибудь, а в нашем институте. А?

И смотрит на меня пронзительно. Но я маху не дал.

— На что, — отвечаю, — нынешняя наука только ни способна. Вон, космонавты туда-сюда просторы вселенной бороздят. А сто лет назад мог ли кто-нибудь о том же телевизоре мечтать?!

— Да, Сервелант Николаевич, да, дорогой вы мой, наука вперед идет семимильными шагами… Кстати, давайте-ка мы с вами к делу перейдем. Помните еще, о предложении говорил? Есть у меня задумочка интересная… — Тычков встал из-за стола и начал прохаживаться по кабинету. — А интересна она, задумочка эта, тем, что решает сразу несколько проблем. Про реинкарнацию что-нибудь слышали?

— Это про переселение душ? У индусов в религии? — спрашиваю.

— Да, Сервелант Николаевич, именно, как вы верно заметили, про переселение… Сколько у нас в стране умнейших людей каждый год умирает, какую невосполнимую утрату наш великий народ переживает. Вы представляете, сколько всего мог бы полезного Иван Павлов для народа придумать, не умри он так рано? А Александр Попов? Да, мало ли их, кто захотел бы бессмертным по полному праву быть, а не только на словах и в мыслях благодарных потомков…

Я слушал и никак понять не мог, куда он клонит. Тычков, меж тем, продолжал:

— С другой стороны, сколько у нас, Сервелант Николаевич, никчемных людишек по тюрьмам и лагерям сидит. Тело здоровое, а в голове, в лучшем случае, ветер. Вместо того чтобы работать на благо государства, грабят, убивают, насилуют. А мы с вами должны их еще и содержать за свой счет. Ну что они для страны делают? Кирзовые сапоги шьют, рукавицы, лес валят? Лес, мой дорогой, должны машины валить. А кирзовых сапог на складах еще на три поколения вперед хватит… Вот и думаю я…

— Совместить прекрасное с полезным, — ляпнул я невпопад и понял, что сморозил глупость.

Дон Педро резко на каблуке ко мне повернулся и положил руку на плечо.

— Вы почти правы, уважаемый Сервелант Николаич, почти правы. Как вы думаете, в наших ли силах в здоровые тела никчемных людишек, отбывающих в местах не столь отдаленных, умы великие вселить, продлив тем самым жизнь нужных государству людей? Способны ли мы такую задачу осуществить? Возможно ли это в принципе?

— Ничего невозможного нет, Лев Макарыч, — отвечаю, — вопрос в другом.

— В чем же, дорогой мой Сервелант Николаевич?

— В этике, — говорю, — кто ж из нормальных людей добровольно свое тело для эксперимента предоставит? И кто ж из настоящих ученых такие эксперименты проводить станет по доброй-то воле?

Дон Педро улыбнулся на мою реплику:

— Эх, Сервелант Николаевич, Сервелант Николаевич, дорогой… Кто ж спрашивать-то будет, а? Ну, посудите сами, зачем нам кого-то упрашивать или вербовать, когда на то специальные уполномоченные органы имеются. Уговоры — не наша с вами забота, понимаете?

— Понимаю, — говорю, — но позвольте узнать, Лев Макарыч, при чем тут я. Вы, по-моему, сами вполне справитесь с реализацией ваших идей. Я так думаю, что вполне у вас получится.

— Что верно, то верно. Но мне, понимаете ли, союзники нужны и сподвижники, кто в задумываемое нами дело будет верить свято. А я, учитывая ваше прошлое, думаю, что такой сподвижник мною уже найден, не так ли?

— Какое, — делаю удивленный вид, — мое прошлое? Обычное прошлое, как у всех. Детство, отрочество, юность, как великий Максим Горький говорил.

— Э-э, нет, Сервелант Николаевич, — и смотрит на меня хитро, — не скажите. Максим Алексе… тое есть, Алексей Максимович тут ни при чем. Я ж все знаю, сам я такой же, как и вы. И если вы думаете, что сержусь я на вас за то нелепое недоразумение, что год назад вышло, то глубоко заблуждаетесь. Если б не вы, дорогой мой Сервелант Николаевич, влачил бы я свое жалкое существование завлаба-неудачника, спивался бы потихонечку и окончил свою жизнь под каким-нибудь некрашеным забором. Так что, наоборот, спасибо вам огромное. Обиды и зла я на вас не держу. И на Николая Ивановича тоже, знаю, что человек он слишком порядочный… В этом-то и беда…

— Это в чем, Лев Макарыч, беда, — не понял я, — в порядочности?

— В ней, дорогой мой, именно в ней. Поэтому сейчас здесь вы сидите, а он в отпуск отправляется, из которого, я надеюсь, он в наш с вами институт уже не вернется.

— То есть как, — переспрашиваю, — не вернется?

— А так. С его-то мозгами, да с тестем-академиком он не пропадет. Вы не беспокойтесь за Николая Ивановича. Я, надеюсь, вы примете мое предложение?

— Уж не лабораторию ли вы мне отдать хотите? — начал понимать я, к чему он клонит.

— Именно лабораторию, дорогой мой Сервелант Николаевич, именно лабораторию. И целый сектор, коль пожелаете. А если переживаете, что научной степени у вас никакой, то не стоит беспокоится. У меня такие связи, что через полгодика вы кандидатом наук станете, через пару лет — доктором. Ну, как?

Я, хоть и ожидал такого поворота в последние минуты нашего разговора, все равно паршиво себя почувствовал. Виду, правда, не подал.

— Можно мне подумать, Лев Макарович? — спрашиваю. — Сами понимаете, вопрос серьезный. Надо поразмыслить.

— Поразмыслите, Сервелант Николаевич. Конечно, поразмыслите. Я вас не тороплю. До пятницы, надеюсь, определитесь? Идите, дорогой мой, думайте. Но помните, что не только колбасу в человека превратить возможно. Наоборот-то, милый мой Сервелант Николаевич, гораздо легче. Всего лишь обычнейшей мясорубочки достаточно… А вы думайте пока, думайте…

Я вышел из кабинета и уселся на стул в приемной.

— Что с вами, товарищ Московский, — испуганно посмотрела на меня Зина, — сердце? Валидол будете?

— Давай, — отвечаю, — Зинаида, свой валидол. Сколько таблеток составит смертельную дозу, не знаешь?

— Типун вам на язык, Сервелант Николаевич! Сплюньте!

— Как скажешь, Зинаида. Сплюну. Обязательно сплюну, — с этими словами я поднялся и побрел в лабораторию.

Дверь оказалась запертой на ключ. Между ней и косяком я увидел воткнутый листок. Вытащив адресованную мне записку, прочитал: «Сервелант, дуй в отдел кадров за пропуском. Мы уже там». Пошел, а сам думаю, как же теперь в глаза-то Николаю смотреть буду. Прав Тычков. Сделал он мне предложение, от которого не могу я отказаться. Могу, конечно, но тогда жизнь моя, в лучшем случае, в ад кромешный превратится. Как бы хорошо я себя ни чувствовал раньше, когда жил в колбасной оболочке, назад возвращаться не хотелось. А за Макарычем кто-то стоит, иначе не вел бы он себя так самоуверенно. Нет, блеф здесь вряд ли возможен. Не за карточным столом. А идейка-то какова, а? Это ж надо — из уголовников академиков лепить! На такое безумие только воспаленный мозг способен. Не зря его в психушку добрый доктор упек… Зря только выпустили… Да, с такими мыслями в ЦК самое место — среди простых среднестатистических людей этаким гениям не самое место. И ведь как все устроено-то, а? Не подкопаться. Обвинишь его в присвоении чужого тела, ну и что? Выкрутится легко — скажет, что первый эксперимент на себе провел, испытал, так сказать, методику. Убедительно? Вполне. Вот тебе, Леша, и наглядный пример превращения отдельно взятой обезьяны в отдельно взятого человека. Эволюция, мля. Будь эта чертова наука проклята вместе с Дарвином и Тычковым.

Хотя, Дарвин тут, наверное, совсем ни при чем…

В отделе кадров своих я не застал, сказали, что минут пять как ушли. Пропуск сляпали быстро — моя запасная фотокарточка у них в деле имелась. Выйдя из кабинета, я собирался вернуться в лабораторию, но, посмотрев на часы, решил, что скоро обеденный перерыв и двинул прямиком в столовую.

Все наши, кроме Николая, уже сидели за столиком, с аппетитом поглощая фирменное блюдо Семеныча, нашего повара — суп-пюре из потрохов. Я взглянул в меню и заказал себе комплекс N 2, в котором кроме вышеуказанного деликатеса значились «Салат свежий (квашеная капуста, морковь, изюм)», «Плов по-украински (рис, чернослив, свинина нежирная, изюм)» и «Компот из сухофруктов (яблоки, чернослив, изюм)». У ни что, изюм девать некуда?

Саня махнул мне рукой, и я направился к их столику.

— Приятного аппетита, — пожелал я.

— Аналогично. Чего там у начальства? — Саша, да и девушки перестали жевать и уставились на меня.

— А Николай где?

— Домой пошел. В отпуск отправили, слышал ведь. Ты, Сервелант, не молчи, рассказывай. Целый час не было, мы уж беспокоиться начали.

— А чего рассказывать? Предложение сделал…

— Руки и сердца? — Саша схохмил. Но неудачно, потому что никто почему-то не засмеялся.

— Ага, руки и сердца, — отвечаю, — я согласился. Завтра отплываю.

— Куда? — не поняла Алена.

— Куда? — переспросил я ее же тоном. — Да все туда же. В свадебное путешествие. А если серьезно, то дела наши хреновые.

— Что-нибудь случилось? — в голосе Натальи я почувствовал беспокойство. Странно, ей-то чего? Уж кто-кто, а она здесь крепко сидит.

— Нет. Пожурили меня немножко их величество. Сказали, что выбор у меня есть — или пан, или пропал.

— Ты, Змей, выражайся поточнее. Мы нервные, шуток не понимаем, — Саша в раздражении бросил ложку на стол. На нас начали смотреть.

— Поточнее хочешь? Хорошо. Мне Тычков до пятницы срок дал подумать — или я соглашаюсь на завлаба, или меня обратно в колбасу… Уволиться нельзя, тогда точно на фарш…

Про фарш и колбасу, кажется, никто не расслышал.

— Тебя в завлабы?

— Тебя?

Я понял, что спокойно мне не поесть.

— А что, не согласны? Чем вам моя кандидатура не подходит, а? Или я глупее вас?

— Да нет, — Саша опустил глаза, — не глупее, но все-таки…

— Что все-таки?

— Да как-то… А я? То есть, а Николая куда?

— Черт его знает… Ладно, успокойтесь. Не собираюсь я никаким завлабом быть. Но и Николаю здесь Тычков работать не даст. Это я вам точно говорю… Ну что, коллеги, — вздыхаю, — решать будем? Неплохо бы вечерком после работы собраться, обсудить дела наши… скорбные. Вы как?

Все молчали, словно воды в рот набрав.

— Ну что ж. Нет, так нет. Вы кушайте тут, обедайте, а я пойду поработаю. Отпускаете?

Саша покраснел.

— Извини, Сервелант. Нам с Аленой сегодня некогда. Мы идем родителей ее встречать. Приезжают… Ну, в общем… Может, завтра?

— Мне все равно, друзья мои, товарищи. Как скажете, — я, не доев «украинского плова» встал из-за стола. — Приятного еще раз вам аппетита.

Испугались, товарищи верные, в штаны наделали. Ох, Леша, и противно же. Мерзко. Брр… Но понять можно.

Войдя в лабораторию, я первым делом направился к телефону. Надо позвонить Николаю, договориться о встрече.

— Алло, — ответил из трубки спокойный Колин голос.

— Коль, это я. Ты как?

— Нормально. Решили с Танькой в Сочи на пару недель смотаться, раз уж возможность появилась. У тебя что?

— Не по телефону, ладно? Может, вечерком ко мне заглянешь?

— Может и загляну. А надо?

— Надо, Николай.

— Тогда без вопросов. Ну что, до вечера?

— До вечера, — я положил трубку на аппарат.

Сегодня было уже не до работы. Однако надо ж чем-то себя занять? Из института до конца рабочего дня теперь не выйдешь — церберы не выпустят. А лишние проблемы не нужны. Что ж сделать-то такого полезного?

В лабораторию вошла Наталья. Она уселась напротив меня и, положив подбородок на руки, уставилась мне в глаза.

— Не кажется ли тебе, дорогой, что назрела необходимость поговорить?

— О чем? — честно говоря, я не понимал, в чем это назрела необходимость. Хоть убей, не понимал.

— А тебе Татьяна ничего не рассказывала?

— Рассказывала. Ну и что?

— Ты, наверное, теперь меня совсем не уважаешь? Но, понимаешь…

— Понимаю, — оборвал я Наталью. — Незачем себя в чем-то винить. Во-первых, что сделано — то сделано. Во-вторых, любовь. Что ж, и это понимаю. Тут мы над собою не властны. В-третьих…

Я замолчал. А что, собственно, в-третьих? Разве первого со вторым мало? Не комплекс, ведь, N 2 с изюмом компотом. А, что там!

— В общем, не о чем нам с тобою говорить, Наталья. Я тебя винить не имею морального права. И не виню. Понимаю. Ты-то что теперь собираешься делать со всем этим?

— Не знаю, Змей, — Наташа потерла переносицу указательным пальцем, — в такое дерьмо окунулась, что теперь даже не представляю, как жить… Дура, одним словом, набитая. Кто ж знал, что он обратно сюда припрется… Какая, к черту, любовь?! Ты на меня, правда, не обижаешься?

— Да ладно, перестань. Оба мы хороши. Николая жалко. Тычков сказал, что его… А, ну да, я ж говорил. Вот, мля, ситуация… Слушай, Наташка, — меня вдруг осенила интересная мысль, — а у тебя ростовского адреса родителей Сайгака не осталось?

— Нет, а зачем тебе? — Наташа взглянула на меня удивленно.

— Да так, идейка.

— Шантажнуть хочешь? Нет, Большой Змей, дохлый номер. Ты с этим делом даже к Тычкову не суйся. У него сам министр в тылах. Лева мне еще по телефону говорил, что с его сынком подружился, в доме у них ужинает раз в неделю. Так что лучше… Не надо, в общем, с огнем играть. Сожрут и фамилии не спросят… Это система, Сервелант, а против системы… Понимаешь, короче.

Интересно, думаю, она говорит. Систему какую-то выдумала… Надо запомнить, вдруг пригодится когда-нибудь, а сам отвечаю:

— Ты права, против системы с ломом не попрешь. Придется, видимо, смириться. Как ты думаешь, Николай меня поймет, если я его место займу?

— Поймет. Он человек далеко не глупый. Ты только поговори с ним предварительно. И Саши остерегайся. Слышал, как он твое известие принял?

— С Колей поговорю. А Саня… Кстати, а где они с Аленкой?

— Так сказали ж тебе. Родители Аленины приезжают, встретить надо.

— Рискуют.

— А что делать? Сейчас все рискуют. Без риска, Сервелант, жить скучно. Тебе ль этого не знать, Змей? Или ты уже не индеец?!

Я не ответил, и разговор наш прекратился сам собою. Еле досидев до конца рабочего дня, я вырвался из склепа, которым мне чудилась теперь родная лаборатория и, быстро сбежав по центральной лестнице, оказался в вестибюле перед вертушкой. Невзрачного не было. Милиционер запивал бутерброд с колбасой чаем, налитым в граненый стакан. Меня чуть не стошнило.

Да, я совсем забыл тебе сказать, Леша, что колбасу есть до сих пор не могу. Боже упаси, не вегетарианец я нисколечко, но ведь вы, люди, тоже себе подобными не питаетесь. Выродков всяких, каннибалов, поминать не будем — сам знаешь, в семье не без урода.

На милиционере остановились? Ага. Подмигнул он мне и улыбнулся, вспомнил.

— До свидания, — говорит, — Сервелант Николаевич.

— Всего доброго, — отвечаю. И на улицу.

Дорогу перешел, собрался сворачивать к дому своему, тут меня сзади за локоток кто-то — хвать.

— Испугался?!

— Н-ну, Коля, елки палки, — узнал я папашу по голосу, — ты в своем уме?

— Прости. Так, настроение хорошее.

— С чего оно у тебя хорошее-то?

— Да ни с чего. Просто. Отпуск, Змей, штука замечательная. Слушай, а пойдем-ка по кружечке пивка дернем, а? Я тут забегаловку рядышком знаю, когда здесь жил — постоянным клиентом считался. Каждые две недели захаживал — после аванса и в получку. Там вобла и лещ всегда. Пойдем!

— А чего не пойти, коль угощаешь? Пойдем.

По дороге я пересказал Николаю наш утренний разговор с Тычковым. Он, слушая меня, сопел задумчиво, откашливался, а когда я рассказ закончил, вдруг рассмеялся.

— Так это ж здорово, Змей! Я и не ожидал такого крена в нужную сторону. Соглашайся, даже не вздумай отказываться! Мы его с поличным возьмем.

— Нет, — отвечаю, — Коля. Не взять нам его с поличным. У него сам министр в тылах.

— А ты откуда знаешь?

— Наташка сказала. Она, похоже, сама в трансе. Боится. Говорит, что против системы не пойдешь. А Макарыч теперь в системе. Понимаешь, о чем я?

— Да брось ты, Сервелант! Он в такой же системе, как и мы с тобой. В обычной заднице он, только сам пока этого не видит. Министр, елки зеленые! Тоже мне, шишка. Если б он под КГБ сидел — другое дело. А наш министр — тьфу. Завтра на его место другой сядет, и останется наш Сайгак-переросток не за дубовым столом, а по ним. За меня не переживай. Даже если и не получится ничего… Двушка есть?

— Сейчас гляну, — я выгреб из кармана горсть мелочи, — ага, даже две. Держи обе.

— Домой звякну, подождешь?

— Звони.

Я достал сигарету и хотел закурить. Черт, спички в халате забыл. Пока прикуривал у прохожего, Николай вышел из телефонной будки.

— Слушай, дружище, поехали к нам? В пивнуху всегда успеем сходить. Танька говорит, что подруга ее зашла. Она вас с ней давно хотела познакомить. Есть желание?

— Что за подруга? — спрашиваю.

— Поехали, — а сам меня уже за рукав к остановке тянет, — увидишь. Тебе понравится. Ты ж у нас теперь одинокий? С Наташкой-то, как я понимаю, все?

— Похоже, что все. Увяли розы, не успев засохнуть.

— О, да ты у нас поэт! Ты перед Машкой повыпендривайся, она девка романтическая…

— Как скажете, папаша.

— Ох и нудный ты, Сервелант Николаевич. Выше нос, копченый!

Дверь открыла Маринка, только-только вернувшаяся с дедовой дачи.

— Ура! Змей пришел! — девочка тотчас повисла у меня на шее.

В прихожую вышли Таня с подругой…

И вот тут-то, Леша, я чуть дара речи не лишился. Маринка все еще болталась у меня на шее, а я уже начал лепетать что-то нелепое и несуразное, заикаясь и глупо, должно быть, улыбаясь. Хорошо, что в зеркало себя не видел.

— Здравствуй, Сервелант. Знакомься — Мария, моя подруга, — Татьяна выдержала хороший тон, который я тут же нарушил.

— А… Сервелант… Да. Здравствуйте… э-э-э… Мария, сколько лет, сколько зим! Рад… Приятно удивлен… э-э-э… давно мечтал с вами познакомиться… то есть… встретиться… то есть…

— Вы что, знакомы? — Татьяна с Николаем уставились на Марию, но та только удивленно подняла брови.

— Нет… то есть… да, — волнение охватывало меня все сильнее, — в общем… почти… как бы вам сказать-то… Мы виделись на дне рождения…

— Чьем?

— Моем…

Тут все удивленно уставились уже на меня. Я аж совсем засмущался. И даже покраснел…

Мы остановились под чугунным козырьком подъезда старинного дома. Действительно, рядом. Не через дом, конечно, и не через два. Но дорога заняла минут десять, не больше.

— Зайдешь? — Маша сняла предоставленный ей в качестве утеплителя мой дежурный кремовый пиджак (я еще подумал, может для этой цели я его и приобрел — замерзших женщин отогревать?) и вернула мне.

— Зайду, — просто ответил я, так и не поняв, когда мы успели перейти на «ты».

Мы поднялись на четвертый этаж пешком. Лифт не работал. В прихожей царил привычный для одиноких людей беспорядок. Туфли вперемежку с сумочками, неубранные с зимы сапоги, раскрытый зонтик, сохнущий, должно быть, не первую неделю, переполненная окурками пепельница на перчаточной полочке под зеркалом, которое, кстати, сразу бросалось в глаза из-за своей идеальной чистоты. Наверное, единственная, действительно нужная и полезная в прихожей вещь.

— Не пугайся беспорядка, гостей не ждала, — Маша небрежно сбросила туфли и, сунув ноги в пушистые тапочки, пошла в ванную, — можешь ботинки не снимать, тапочек твоего размера у меня все равно нет.

Не разуваться, так не разуваться. Хозяин — барин.

Пока Маша мыла руки, я огляделся. Так… Однокомнатная. Но комната побольше моей раза в два будет. И кухня ничего себе. Это тебе, Леша, не хрущевка.

— Чай? Кофе? Давай кофе сварю, у меня арабика, вчера только привезли, — сзади зазвучал Машин голос, — Слушай, Змей, будь другом, кофейник на газ поставь. Спички на полочке. А я пока переоденусь. Устала, как собака.

Спички я нашел сразу, а вот кофейника, хоть убей, нигде не видел.

— Маша, а кофейник у тебя где?

— Сейчас иду, — зазвучало из комнаты, — извини, он здесь оказался.

Мария появилась в длинном черном махровом халате и с невиданным мною до сих пор сооружением буржуазного быта в руке.

— Что это?

— Что? А это, — женщина рассмеялась, — это и есть кофейник. Все удивляются, когда впервые видят. Правда, необычный? Папа из Индии привез. Сто лет прошло, память.

— О папе?

— Ага. Он умер, когда я еще девчонкой была. Сердце.

— А мама?

— А что, мама? Мама жива и здорова. Она летом на даче живет, а так мы с ней здесь вдвоем кукуем. Логово одиноких баб. — Маша снова рассмеялась, вообще, она казалась очень открытым и добродушным человеком. — Нам хорошо вдвоем. Она у меня знаешь какая?!

— Какая?

— О! Заслуженный работник торговли. И я, получается, товаровед во втором поколении. А дед купцом был. Так что, мы потомственные торгашки. А тебя каким ветром в науку занесло? Ты ж, Танька говорила, с Николаем в одной лаборатории работаешь?

— Бог его знает, как. Долгая история и нудная, — я попытался выкрутиться.

— А что, ты куда-то торопишься?

— В общем-то, нет, но… поздно уже. Ты ж устала. — Я не понимал, намекает она мне на то, чтоб я остался, или так, играет, провоцирует.

— Устала? А, да, устала. Но ведь теперь я дома — вот и отдохну… Кстати, кофе уже готов. Ты с коньяком?

— А что, и коньяк есть? Можно было б кофе и не варить, — улыбнулся я.

— Смешной ты, Змей. Слушай, а ты меня, правда, раньше где-то встречал? Ну, там, у Таньки в прихожей, как будто смутился. Мы раньше нигде не виделись? Мне кажется, что мы с тобой тысячу лет тыщу знакомы… Нет?

— Нет, Маш, не встречались. Обознался я… Просто темно у них было. Вот…

— Это ты темнишь. Ладно, не хочешь — не говори, — Маша достала из шкафчика начатую бутылку «Арарата» и одну рюмочку.

— А себе?

— Нет, извини, я не буду. Мне завтра вставать рано, а с коньяка давление скачет. Потом голова ничего не соображает. Проверку со вчерашнего дня ждем. В прошлом году мы с заведующей чуть…

— …на дачу в Мордовию не отправились, — закончил я фразу.

— А ты откуда знаешь? — Мария осеклась, пролив на скатерть ароматную каплю.

— Я не знаю. Просто догадываюсь, — пришлось выкручиваться, — система. Обэхаэс вас, работников торговли, особенно любит.

— Это уж точно. А жадные, ты бы знал! Балыком и коньяком не отделаешься. Надо или кристально честным быть, или такой бакшиш отстегивать, без колготок останешься. А как в наше время тотального дефицита честным быть? Ты скажи, если знаешь. Деликатесы по своим да нашим раскидать — незаконно, но правильно. На прилавок его выложить — неправильно, но законно. А простые покупатели изобилие один раз увидят, многие с ума тут же и сойдут. Начнут каждый день требовать, а если не дадим — жалобы, доносы… А, значит, проверки одна за другой. Мы ж не волшебники, чтобы качественными продуктами магазин каждый день затаривать. Знаешь, с какой регулярностью к нам в гастроном ту же сырокопченую колбасу привозят?

— С какой? — спрашиваю, интересно о своих братьях подробности узнавать.

— Раз в месяц. Представляешь? По одному ящику всего. Это не издевательство?… Давай не будем о грустном. Ты со своей, Танька сказала, разбежался?

— Да, — ответил я и подумал о неожиданности такого перехода, — а что ж в этом веселого?

— Ничего. Но и печального я ничего не вижу. Сходятся люди, расходятся. Всегда так было, всегда так будет. Ерунда все это. Говорят, что мужчина и женщина — это две половинки, которые друг друга ищут, иногда всю жизнь. Только я в подобную чушь не сильно верю. Мы ж не апельсины, чтобы нас пополам резать. Тут, Змей, что-то иное. Знать бы… — Маша последние слова произнесла как-то задумчиво. — Слушай, а расскажи мне лучше о себе. А? Только не ври, ладно?

— Не врать? — настолько откровенно ко мне в душу еще никто не лез, поэтому я и дернулся от неожиданности, — Можно и не врать… Только ты все равно не поверишь. Уж очень моя биография необыкновенная… Давай так, если тебе интересно, ты у Тани с Николаем спроси, они все про меня знают. Только не к чему, я думаю, всю правду тебе обо мне знать.

— Что, криминальное прошлое?

— Если бы! Криминальное, как ты говоришь, прошлое — ерунда… по сравнению с моим. Я, если тебя интересует, и не человек вовсе.

— А кто? — Маша хихикнула. — Инопланетянин?

— Почти, — улыбнулся я. — Ну… скажем, гуманоид. Такой ответ тебя устроит?

— Н-нет, — покачала головой Мария и вдруг рассмеялась. А потом начала икать. — Н-не ус-строит.

Встала, налила в чашку холодной воды. Выпила мелкими глотками, встав на ципочки. Чтоб икота отстала, догадался я.

— Смешной ты, Сервелант, — усевшись, произнесла. Но не слишком весело. Задумчиво, скорее. — Вижу, есть в тебе кураж. Обаяние какое-то странное. Нечеловеческое… Это ж надо такое придумать — гуманоид… Если не инопланетянин, то, мож, снежный человек? Признавайся!

Подмигнула. Улыбнулась, обнажив ровные чуть желтоватые, наверное, от курения, зубы.

— Вроде того. С гор за солью спустился, тут меня и сцапали. Побрили, отмыли, в институте выучиться заставили, чтоб стал как все…

— Тогда я Дюймовочка! Выросла только и в сказки верить перестала… А если серьезно?

— Давай сейчас не будем о моем происхождении, ладно? Не обижайся, Маш. Просто… такой вечер портить… Потом расскажу. А сейчас мне пора идти, а то не уеду. — Я встал из-за стола. — Может, телефончик оставишь?

Уверен, что оставит, я вовсе не был. И иапрасно.

— Конечно. А ты точно позвонишь? — в голосе Марии расслышал я еле какую-то такую нотку, что стало мне сразу хорошо-хорошо… Надежда появилась. Она черкнула на листочке из записной книжки свой номер и, вырвав, протянула мне.

— Обязательно, Маш. Обязательно позвоню. Хочешь, прямо завтра?

— Давай лучше в выходные. Завтра, я боюсь, на работе ночевать придется. Проверка эта… К выходным же чего-нибудь придумаем, хор? Только ты не теряйся.

А на прощанье я получил поцелуй. Точнее, чмок. В небритую щеку…

Из дому я решил выйти в час пик. Не хотелось нос к носу сталкиваться на проходной с невзрачным. Отталкивающее производил этот тип впечатление. Лучше уж так, в толпе спешащих коллег прошмыгнуть. И на свое рабочее место тихой сапой…

И все уже шло, как я задумал — даже вертушку проскочил, обменявшись кивками со вчерашним милиционером, как неожиданно на лестнице кто-то попридержал меня за рукав. Я обернулся.

— Сервелант Николаевич, здравствуйте, — ступенькой ниже стоял Тычков.

— Доброе утро, Лев Макарыч, чем могу?

— Зайдите, пожалуйста, в приемную. Я у Зинаиды оставил для вас бумаги. Думаю, они покажутся вам интересными. Ознакомьтесь сами, сотрудников своих ознакомьте, а вечером выскажете свои соображения, — безапелляционно произнес директор, развернулся и двинул в направлении выхода.

— Хорошо, — пробормотал я в ответ, но он, похоже, меня уже не слышал.

Дверь приемной оказалась запертой. Я глянул на часы — без десяти девять. Решил подождать секретаршу. В лабораторию идти все равно большого желания не было. Ага, вот и Зинаида.

— Меня ждете?

— Вас, душа моя, — с натянутой улыбкой проговорил я. — Тычков сказал, что оставил для меня какие-то документы.

— Да, да, Сервелант Николаич. Вчера еще, вы так рано ушли…

— Рано?

— Ну, он просил соединить с вами в половину восьмого, а вас… — Зина пожала плечами. — На нет, как говорится, и суда нет. Рабочий день-то до шести. Завидую вам немножко. Вчера чуть не до полуночи тут торчала… Как там наш бывший-то поживает? Николай Иваныч ничего про тестя не рассказывал?

— Нет, Зин. Давайте бумаги, пойду с ними знакомится. А то приедет Лев Макарыч, вызовет, а я…

— Держите.

Секретарша вытащила из стола увесистую коленкоровую папку и протянула мне ее двумя руками.

— Не надорвитесь только, весу-то в ней! Килограмм пять, не меньше.

— Килограммов, Зиночка, — поправил я.

— Что? — Зина кинула на меня вопросительный взгляд.

— Ки-ло-грам-мов, — повторил я по слогам.

— А-а! — улыбнулась она. — Вам бы, Сервелант Николаич, русский язык преподавать.

Я хотел ответить, что писать не умею, но постеснялся. Научный работник все-таки.

Надо было прибраться. Беспорядок, царивший в Машиной квартире по сравнению с моим бедламом — легкий бардачок. Кстати, когда она приедет? Позвонить? Нет, наверное, не стоит.

Спрятав грязное белье за раздвижную дверцу под ванной и с трудом затолкав старые пожелтевшие газеты в мусорку, я вооружился тазиком, тряпкой и опустился на колени. Следующие полчаса мне предстояло пройти на четырех ногах всю квартиру. Да, труд не из самых приятных. Но кому легко?

Уже домывая кухню, я услышал сквозь стену тяжелые шаги на лестнице. «Это ко мне», — перещелкнуло в голове. И грудь нехорошо защемило. А через секунду раздался отрывистый звонок в дверь.

Сполоснув под краном руки, я пошел открывать.

И, распахнув дверь, натурально остолбенел. Передо мной стоял Слон собственной персоной. Только одет он был не в растянутую футболку, а в приличный темно-синий костюм поверх белой рубашки. В руке желтый портфель. «Болгарский, — почему-то подумалось мне, — за двадцать семь рублей. Колина мечта».

— Здравствуй, Сервелант, — загудело в прихожей.

— Привет, Сергей. Тебя и не узнать. Значит, в кабинете Тычкова я все-таки тебя видел?

— Меня. Извини за субботнюю встречу. Работа такая, — пробасил Слон.

— Так ты не уголовник?

— Нет, дружище. Прости. Но нужна была дополнительная информация. Мы за вашим институтом давно наблюдаем. И про эксперимент товарища Чудова нам тоже известно.

— Кому это — нам? — я начинал соображать, но догадку высказывать не торопился.

— Разведуправлению одного известного тебе министерства. Да ты не волнуйся, лично к тебе претензий никаких. Я по поводу твоего нового директора заглянул. Вы ведь с ним… не в самых дружеских отношениях, я правильно понял?

— Отчего же… — что-то мне в успокаивающем тоне Слона не понравилось, — просто не привык еще.

— Может, разрешишь войти? — Сергей посмотрел на меня вопросительно. — Или так и будем стоять по разные стороны баррикады?

— Прости, заходи конечно. Ботинки снимай, я только что пол вымыл.

Слон разулся и, пройдя в комнату, бесцеремонно уселся в единственное кресло, на котором я буквально пятнадцать минут назад поправил накидку модной расцветки. Под тигра. Наташкину гордость.

— Насчет чая не беспокойся, я ненадолго. Потом, это служебный визит. Так что, давай-ка сразу к делу. Согласен?

— Попробуй с тобой не согласись!

— Ну зачем ты так? Я ж на твоей стороне. Про исследования Чудова я в курсе. Про то, чем ваша лаборатория занималась до сегодняшнего дня — тоже. Мне нужен Тычков. Ты знаком с его планами?

Я на минуту задумался. Армейская разведка — это серьезно. Серьезнее, я бы сказал, не бывает. Если Сергей не Слон, то к чему вся эта история с побегом из ростовского сизо? А Сайгак — это ж реальное лицо?! А Гадюка? В голове моей все смешалось.

— Сергей, тебя… вас, надеюсь, так зовут? — начал я.

— Так, — подтвердил гость.

— Сергей, скажите мне, к чему все эти слоны и гадюки? — отважился я задать мучающий меня вопрос.

— Сейчас объясню. Но коротко, хорошо? В прошлом году из ростовского сизо сбежали двое уголовников-рецедивистов. Никита Ломоносов по кличке Гадюка и Виталий Козлов, он же Сайгак. Никакого Слона, как ты понимаешь, с ними не было. Это легенда. Разработана для знакомства с тобой. Но прозвище мое собственное, со студенчества еще. Подходит?

Я кивнул, а Слон уже продолжал:

— Делом о побеге занялась милиция. И они готовы были их уже взять, когда Козлов неожиданно убивает своего подельника, а сам скрывается. Прибывшая в морг для опознания трупа бригада экспертов-криминалистов узнает, что труп вывезен в ваш институт, а это уже не в их юрисдикции, так как ваше учреждение курирует министерство обороны. Поиски Козлова они вести продолжают, а твое тело, извини уж за такое обхождение, передают нам. И вот тут-то мы и узнаем о ваших опытах… Сначала никто не поверил, но факты, как ты понимаешь, вещь упрямая. Кстати, скажи спасибо Мешкову, моему шефу, что тебя самого для наших экспериментов не используют. Он к тебе пригляделся, сказал, что нормальный парень получился, и за судьбу твою можно не беспокоиться. А ведь у многих руки чесались. По тебе.

— Мешкову?

— Да, ты его сегодня со мной видел, — Сергей сомкнул пальцы и сладко потянулся. — Извини, не высыпаюсь.

Ага, значит невзрачный — это Мешков. А я-то думал! До чего ж внешность бывает обманчива. Нет, психологом я точно никогда не буду.

— Насчет Тычкова вашего тоже его идея. Умнейший, я тебе скажу, мужик! Ты, небось, думал, что в министерстве нашем одни идиоты сидят, коль внешность вашего нового директора не узнали? — Сергей хихикнул и хитро подмигнул мне. — Нет, брат, все тщательно готовилось. Бывший Сайгак тоже попал в наше поле зрения. Мы, когда узнали в чем дело, Тычкова вашего в министерство и пристроили. Чтоб под надзором постоянно был. Эти гении такого натворить могут — только дай им волю. Того же гражданина Гитлера вспомни. У вашего нынешнего директора амбиций, полагаю, не меньше. Не долечили его, Сервелант… Кстати, дурацкое у тебя имя какое-то. Сам придумал?

— Сам… — я немного обиделся.

— Впрочем, имя — это твое личное дело. Ты мне лучше вот что скажи — когда пациента, ты знаешь о ком я говорю — к вам в лабораторию привезти должны?

— Завтра утром.

— Утром? Вот, засада! Где у тебя телефон?

— На кухне, — ответил я. — Только на тряпку там не наступи, ноги промочишь.

Но Сергей, вскочив с кресла, уже был в кухне и набирал номер.

— Алло, Палыч? — услышал я. — Клиент сказал, что пациент на месте будет завтрешним утром. Уточнись в конторе… Знаешь? А чего молчал?… И что мне теперь… Ага… Понял… Да, конечно… Отбой.

Сергей вошел в комнату.

— Значит так, Сервелант Николаевич, завтра ты, как ни в чем ни бывало, топаешь на работу и ждешь, когда привезут пациента и того, в кого его собираются переселять. Тело, в общем. Мы будем неподалеку, так что не волнуйся. Кстати, папка у тебя?

— Какая папка? — не сразу понял я, а когда догадался, что речь идет о Тычковском «проекте», утвердительно кивнул и ответил. — А, папка! В лаборатории. В сейфе.

— Вот и славно. Будем брать этого вашего гения с поличным. Не волнуйся, тебе и твоему Чудову ничего не грозит. Я надеюсь… Поговорю с шефом, на всякий случай. Он мужик что надо.

— С Николаем может что-то случиться? — встревожился я за Чудова. О себе даже не подумал.

— Надеюсь, что нет. Но, сам понимаешь, доброжелателей везде хватает. И наша контора, увы, не исключение. Ты, если что, сразу звони, — Сергей дал мне бумажку с телефонным номером. — Майора Коновалова спросишь — это я. Или полковника Мешкова… Ладно, дружище. Пора мне.

Сергей вышел в прихожую.

— Бабу ждешь? — снова подмигнув, спросил он. — Баба — это хорошо. Ну, бывай.

— До свидания, — только и пробормотал я, когда дверь за моим неожиданным гостем уже захлопнулась.

Вот, елки-палки, цирк. Как он там говорил — ростовский зоопарк? Во-во, точно! Все на места становится. И министерство, в которое попал неизвестно каким образом видоизмененный товарищ Тычков, и его директорская должность… Одно не ясно, неужели из-за их операции академика нашего на пенсию отправили?! Хотя, старик уже. Правильно, наверное, сделали. Надо и молодым дать поработать во благо и на славу.

Что теперь с доном Педро нашим будет? Посадят? Снова в дурдом упекут? Или… Нет, до «или» дело дойти не должно. А я? Может, он для отвода глаз меня успокаивал? А ну как запрут в какую-нибудь секретную лабораторию и начнут там на молекулы разбирать? Чай, не каждый день встретишь колбасу в человека превращенную. Может скрыться, пока не поздно? Ага, скроешься от них… Нет, у этих везде свои глаза и уши. Даже не мечтай, Сервелант. Влип ты по самые помидоры.

Грустные мысли мои оборвал звонок в дверь. За этим детективом я и про Машу совсем забыл. Вот, елки зеленые!

— Привет, Змей! Ждешь?

— Здравствуй, Маш… Я тут убираюсь, — начал оправдываться я за свой внешний вид, — Сейчас пол на кухне домою, подождешь?

— Куда ж я денусь? Помочь?

— Нет, что ты… Проходи… Я сейчас. Там пластинки, включай любую. В наследство от Коли достались… Целая коллекция… — я побежал домывать кухню и переодеваться.

Через пять минут дело было сделано. Маша сидела в кресле, пождав под себя ноги, и слушала Барбару Стрейзанд. Увидев меня, она протянула ко мне руки:

— Ну, чего же ты застыл, индеец. Иди ко мне.

Я подошел и опустился перед ней на колени.

— Ужинать будешь? — ну не знал я, Леша, с чего начать, вот и ляпнул первое, что пришло в голову.

— Буду, — просто ответила Маша. — Обожаю есть в постели! Говорят, что секс, которого, кстати, у нас в стране нет, сильно возбуждает аппетит, который, кстати, у любого здорового человека быть должен по определению. Вот и проверим. Ты, надеюсь, не против?

«Спрашиваешь!» — хотел ответить я, но промолчал. Какой же нормальный мужик от секса откажется?! Да еще с любимой женщиной.

А Маша — любимая. Теперь я это знал точно.

Интересная все-таки штука — судьба…

На подходе к институту я увидел непривычную картину. У проходной стояла карета скорой помощи, впереди и позади которой насторожили свои мигалки желтые милицейские «волги». Вокруг автомобилей застыли вооруженные армейские офицеры. Из скорой двое здоровых мужиков в белых халатах выкатывали носилки, накрытые белой простыней. Вокруг них суетился, размахивая руками, мужчина в небесно-голубом пиджаке. Подойдя поближе я узнал в последнем Макарыча. Ага, значит, пациент уже прибыл.

Тычков, заметив меня, призывно махнул рукой.

— Сервелант Николаич, прохлаждаться нам некогда. Пора приниматься за работу. Вы готовы?

— Всегда готов, Лев Макарыч, — ответил я совершенно спокойно, — когда начинаем?

— Немедленно, друг мой, немедленно! Сейчас должны доставить материал.

Я не сразу понял, какой материал имеет в виду Тычков, но когда до меня дошло, то по спине поползли холодные мурашки. Вот, зараза! Где же Слон? Неужели он не успеет?

Мы с Тычковым в сопровождении двух старлеев уже входили в здание, когда с ревом сирены подкатил серо-синий уазик, из которого вывели… я не верил собственным глазам! Из уазика выволокли тщедушного мужиченку с белесыми волосами и длинной растрепанной бородой. Лев Макарыч! Нет, не этот, а тот, прошлый, которого больше года назад увезли из института в известном направлении. Дед Мороз! Не может быть! Наташка ж говорила, что бывшее тело завлаба растворили в кислоте. Врала? Но в чем смысл такой лжи? Неужели, притворяясь обманутой дурочкой, она все это время шпионила за нами. Вот, гадина. «Аккуратнее на виражах, Сервелант, — попытался я себя успокоить. — Она просто всего не знала».

Но мною уже начала овладевать паника. Какой кошмар!

Однако, когда в холле я различил очертания невзрачной фигуры, сразу успокоился. Слава тебе, бог колбасный! Невзрачный. Мешков. Значит и Слон где-то неподалеку. Ффу…

Мешков, увидев меня, незаметным жестом сжал ладонь в кулак и легонько кивнул. Мол, держись. Я незаметно кивнул в ответ.

Макарыч, не тот, который Дед Мороз, а директор — дон Педро, как мне показалось, почувствовал неладное и принялся меня торопить.

— Идемте скорее, Сервелант Николаевич, нам еще аппаратуру готовить. Все ваши уже на месте, их Зинаида с утра обзвонила. Кстати, ваш телефон не отвечал. Отключили?

— Наверное, с линией проблемы, — соврал я.

Как же, скажу ему, что специально аппарат вырубил.

— Ладно, не имеет значения. Дуйте к себе, я присоединюсь чуть позже. — Дон Педро резко развернулся и побежал вниз по лестнице, туда, откуда мы только что пришли. Я лишь услышал его взволнованный голос. — Охрана, никого без особого распоряжения не пускать! Опоздавших сотрудников гнать в шею! Пора начать увольнять этих бездельников за прогулы.

Вот, думаю, быстрый какой. Увольнять! Посмотрим еще, кто кого.

Влетев в лабораторию, я набросился на Наташку:

— Ты же сказала, — задыхался я от быстрого бега и клокочущего внутри меня возмущения, — в кислоте растворили! Ты же…

— Успокойся! Успокойся, Сервелант! Я сама до сегодняшнего дня сама ничего не знала, — Наташка попятилась к стене. — Не помогала я ему, слышишь?! Не помогала! Он сам! Я только подготовила тогда… и ушла.

— Сам?! — ярость кипела во мне. — Сам, говоришь?! А кто экстракты в мозг вводил, а?! Кто за приборами следил?! Тоже сам?!

— Понятия не имею, — чуть слышно прошептала Наталья. — Слушай, я как-то об этом совсем не подумала.

И тут наши с ней взгляды упали на Сашу с Аленой. Алена хлопала ресницами, ничего не понимая. Зато лицо Огуречина перекосила красноречивая гримаса.

— А-а, догадались! Да, да… Я это. Я! А ты, придурок, уже и в завлабы намылился, да? Колбаса чертова! Хрена тебе с маслом, а не лабораторию! Моя! Она по праву моя! А твой Колюня — идиот, каких поискать.

— Почему это он идиот? — опешил я.

— А потому, что умный очень! Потому и кретин! Ему и лабораторию, и сектор, и дочь академика! А мне?! Что мне достанется?! Вы хоть раз обо мне с Чудотворцем думали? Я-то нормальный человек! Я тоже всего хочу! Сволочи… Ненавижу!

— Саша! — воскликнула Алена, но слезы уже бежали по ее щекам. — Что с тобой? Ты чего на ребят накинулся? Я не понимаю. Объясни мне, Сашенька…

— Отвали, уродина. Свадьбы не будет!

— Я… ур-родина? — голос Алены задрожал, и она в истерике бросилась в Наташкины объятья. — Я? Я — уродина?

Я онемел. Огуречин стоял напротив меня со сжатыми кулаками, раздуваясь от закипевших чувств. Мне стало страшно, но тут из-за плеча раздался спокойный голос:

— Успокойтесь, гражданочка. Никакая вы не уродина. Это я вам как эксперт говорю. Встречаются особы и пострашнее, поверьте личному опыту, — Слон появился вовремя, и его дурацкое успокоение сработало на все сто. Девчонки заулыбались. — Майор Коновалов, граждане. Это вы — гражданин Огуречин?

Слон обратился к Саше. Тот сразу как-то обмяк и погрустнел.

— Я… А что, собственно, п-происходит?

— Позже узнаете. И не здесь, — проговорил Слон и свою положил тяжелую руку бедняге на плечо. — Пройдемте. До свидания, товарищ Московский. Дамы? Все нормально. Просьба — не уезжать из города. Надеюсь, обойдемся без подписок.

— Обойдемся, — кивнул я. — А что, уже все?

— Все, Сервелант Николаевич. Операция отменяется. Академик пять минут назад скончался. Он уже по дороге в морг. Так что… занимайтесь текущей работой. Да, кстати, — вспомнил Коновалов, — попрошу у вас известную папочку из сейфа. Очень важная улика, понимаете ли.

Я открыл несгораемый шкаф и вытащил на свет божий «труды» Тычкова.

— Спасибо, — поблагодарил Слон. — До встречи, товарищи.

К гадалке не ходи, было и так ясно, что работы сегодня не получится. И вообще, что теперь с институтом будет? Старого директора на пенсию отправили, нового, похоже, арестовали. Все сотрудники в панике. Один Коля в отпуске. Огуречин тоже, скорее всего, исчезнет на некоторое время из поля зрения. Не по собственному, понятно, желанию.

Наташа пошла провожать все еще расстроенную Алену. Да, не сладко ей. Наташке, впрочем, тоже. Но эта сама виновата. Алену же… Алену жаль не по-детски. Нда, поворотец…

Через пару недель из Сочи вернулся Коля с семьей. Все такие загорелые, отдохнувшие, счастливые. Маринка привезла целую авоську сушеных морских звезд, камушков и ракушек. Со мной поделилась щедро!

К этому времени пол-института побывало на допросах. Вызывали и Наталью с Аленой. Девчонки рассказывали, что все прошло гладко. Спрашивали их о том, что они видели и что обо все этом думают. В общем, ничего интересного. А про меня, похоже, забыли. Я уж волноваться начал, хотел звонить Слону. Еле удержался. В конце концов, понадоблюсь — сами найдут.

Огуречин из нашего поля зрения пропал. Бестолковые поговаривали, что сидит в каком-то закрытом карцере. Тоже мне, удумали! В карцер преступников за плохое поведение сажают, а Сашу еще не судили даже. Да и за что его? За помощь начальству? Ну уж…

Оба Макарыча — дон Педро и Дед Мороз тоже являлись лишь в конкретно искаженных, должно быть, доходивших до нас слухах. Мол, препарировать их будут, научные эксперименты разные проводить в тайной спецклинике. Я, Леша, подобной ерунде никогда не верил.

В институт пришел новый директор — толстый усатый генерал, которому вся наша наука была до лампочки. Меня уволили, выдали расчет и трудовую книжку. Колю ж по приезду повысили до начальника сектора. Девчонок — Наталью с Аленой — он забрал к себе, и лаборатория наша сама собой прекратила свое существование.

На работу я устраиваться не торопился. Так, ради интереса, заходил на Ленфильм и в несколько театров, спрашивал как бы между прочим, есть ли вакантные режиссерские места? Отвечали, что нет, и посматривали как-то чересчур загадочно. Ну, я особо и не навязывался.

Переехал к Маше. Ее мать вопреки нашим ожиданиям довольно легко согласилась на мою, то есть, Колину квартирку. Николай тоже не возражал. Мария, кстати, после проверки из своего гастронома уволилась. Сказала, что «по-доброму рекомендовали». Подобные рекомендации лучше не игнорировать, сам понимаешь. В общем, время у нас было. Деньги пока тоже не закончились. Ну и жили себе, не тужили. Лето все-таки. Пора, как говорится, отпусков.

Прошел месяц, и я уже стал забывать подробности этой безумной истории, как вдруг однажды ранним утром — еще восьми, как сейчас помню, не было, — раздался настойчивый звонок в дверь. Маша, на ходу запахивая халат, неумытая и непричесанная, пошла открывать, отпуская по поводу нежданных гостей такие реплики, на которые способен, пожалуй, только истинный работник советской торговли.

— Это к тебе, Змей.

— Кто еще в такую рань? — нехотя промычал я, продирая глаза.

— Громила какой-то. Говорит, что по делу.

Слон! Ну какой громила да еще по делу может придти в такое время?! Да и громил-то знакомых у меня вроде бы больше нет.

И точно — в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, топтался Коновалов.

— Привет, Сервелант! — увидев меня, он открыто улыбнулся и протянул ладонь размерами с совковую лопату.

— Здоров. Сергей. А ты чего это с утреца? Как Вини-Пух, право слово. Могли бы…

— Да вот, — перебил он меня, — с дежурства иду, решил заглянуть. Давно не виделись, а разговор, как ты понимаешь, есть. Пойдем ко мне. Посидим, водочки попьем.

— Сейчас? — удивился я.

— А что тут такого? — пожал он плечами. — Ну, не хочешь белой, кофия набодяжу. У меня бразильский. Растворимый. Вчера в Елисее выкинули.

— Может, у нас останемся? — предложил на всякий случай я.

— Неудобно как-то. Ты с ба… с этой… с женщиной. А у меня полный простор. Я ж не женатик. Собирайся, короч. Я в подъезде подожду. Курну пока.

Я быстренько умылся, надел спортивный костюм, кеды и, чмокнув Машку, выскочил из квартиры.

— Ну что, идем?

Комната Слона находилась в самом конце бесконечного коридора огромной коммунальной квартиры. Войдя в нее, Сергей сбросил пиджак, и я увидел болтающуюся подмышкой кобуру.

— Ты располагайся, Сервелант. Я на кухню схожу, закуси настрогаю. Водка под столом, откупоривай пока. Рюмки в серванте.

Я вытащил из-под стола пыльную поллитру в экспортном исполнении, и, пока рассматривал иностранные буквы на этикетке, появился Слон с подносом.

— Вот и я. Ты что, не вскрыл еще?

С тарелок на меня смотрели, роняя слезы, аккуратные ломтики помидоров, огурчиков и лимона.

— Я правильно понимаю, что колбасу ты не ешь? Или будешь?

— Нет, что ты! — кивнул я.

— Ну… Тогда начнем, что ли?

Сергей заговорил после второй.

— Интересное дельце с твоим участием мы, Сервелант, провернули, — произнес он, прожевав помидор. — Расскажешь — не поверят.

— Интересное, — подтвердил я, — что верно, то верно. А меня-то чего на допрос не вызывали?

— А зачем? — искренне удивился Слон. — Мы с Мешковым о тебе и так все знаем, а начальству лишний раз глаз мозолить… Оно тебе надо?

— Да, в общем-то, нет.

— Ну и не дергайся. Меньше светишься — дольше горишь. Кстати, Огуречин ваш — тот еще фрукт.

— Где он?

— Хрен его знает. Отсыпается, наверное. Его еще позавчера отпустили. В институт-то не заходил?… А-а, ты ж там уже не работаешь. Предатель науки… Хотя, я тебя прекрасно понимаю.

— Что, не понравилось у нас?

— Отчего же? Понравилось, — слова Сергея прозвучали как-то неискренне. — Люди всякие нужны, люди разные важны. Так в стихах?

— Там про мам, — с улыбкой ответил я.

— Это не беда. «Люди» тоже рифмуются. Да, Огуречин-то! Ну, человечишко… Сдал тебя с потрохами. Хорошо, ему никто не поверил. Ты ж понимаешь, одно дело — новый разум человеку вживить, совсем другое — колбасе. Не представляешь, как наши ржали! Подначивали его, чего, мол, не сожрали колбаску-то? Слава партии, кстати, что не поверили. Злобный он какой-то. И это… завистливый. Невесту свою ни с того ни с сего оскорблять начал, когда мы его брали. Помнишь же? Кстати, вполне себе девушка. Ты как считаешь?

— Приличная, — кивнул я. — Очень.

— Ну и оценки у тебя. Приличная, — хмыкнул Слон. — Ты ж не про мебель! Родители ее, кстати, мне тоже понравились. Папаша после третьей сынком называть начал.

Я в недоумении уставился на Коновалова.

— А чему ты удивляешься? — улыбнулся Сергей. — Мы ж молодые, здоровые. Бывший женишок дерьмом оказался… Стало быть, все к лучшему. А вообще, поживем — увидим, какой пердимонокль проявится, как один из классиков выражался. Может, еще семьями дружить с вами будем. Ты как?

— Я? Не, я не против.

— Надо это усугубить. — Слон тут же наполнил стопки.

— Кстати, Макарыча вашего мы к себе на работу взяли. На принудительную пока. Он хоть и шизоид полный, но башка у него варит… Я те скажу!

— Которого? — последнему факту я удивился еще сильнее.

— Второго. А, до кучи, и первого. Понимаешь, там какая штука? Он с Сайгаком вроде как телами поменялся, но воровской мозг противу ученого жидковат оказался. Ну и сдох, в общем. Потерялся в извилинах Тычкова, так сказать. Короче, объяснять сложно и нудно. Скажу только, что теперь твой бывший шеф двуедин. Как народ и партия… Только ты, смотри, никому про партию не ляпни… Этакое раздвоение личности. Человека два — а мысли одни. Двуглавый, как тот орел, в общем. Такого, брат, состояния, никому не пожелаешь. У нас в конторе живут, в одной камере со всеми удобствами. Как квартира, только решетки на окнах и дверь на ночь запирают. Мы за ними наблюдаем. Живут, я тебе скажу, как кошка собакой! Метелят друг друга от всей души. Кино! Интересно, бляха-муха. Раздвоение не только личности, но и тела. Феномен покруче твоего, колбасного.

— Да уж, — говорю, — что верно, то верно. Но Макарыч ведь сам виноват, что очутился в таком положении.

— Кто ж с тобой спорит? Конечно, сам. Красавцем быть захотел, мудозвон ученый. Вот и стал. Пока их выпускать к людям нельзя, сам понимаешь. А что потом будет, черт его разберет. Я, честно говоря, думаю, что лучше смерть, чем такая жизнь. Поставил к стенке, шлепнул тихонечко… Гуманнее так-то. Но нашему начальству виднее. Я тут спорить не собираюсь. Да и бесполезно. Кстати, я тебя зачем позвал-то?

— Зачем? — неужели, думаю, не только рассказать про быших моих коллег.

— У нас тут дельце одно возникло… — Слон пристально посмотрел мне в глаза. — Ты ведь нонче тунеядствуешь?

— Тунеядствую, — вздохнул я, — режиссеры нигде не нужны.

— Ну, насчет режиссеров не знаю, там образование специальное нужно. А завклубом, если ты, конечно, не против, я тебя пристрою. Ты как?

— Завклубом?

— А тебя что-то смущает? — с улыбкой спросил Слон, и мне показалось, что его волосатые уши аж зашевелились.

— Но Сергей! Я даже… — начал было я, но реплику закончить не успел.

— Ничего страшного. Опыт приходит с годами, было бы желание. Офицерский клуб — это, конечно, не кукольный театр, но ведь и я не папакарла. Думай, Сервелант. Только не очень долго. Завтра мне надо дать ответ насчет тебя.

— Кому?

— Ну, ты прям как с Луны свалился! Тому, кому предложил я тебя. Насоветовал, можно сказать. Мол, парень есть с головой, о творческой работе мечтает, организует все как надо. Короче, поручился. Так что, ты можешь отказаться, но… я тебя не пойму. Имей в виду.

Я прикинул в уме — а почему, собственно, я должен отказываться? Заведующий клубом — должность творческая. И простор для деятельности имеется, можно себя в той же режиссуре попробовать. А?

— Подумал, — отвечаю. — Я согласен. Да… Сергей… а писать там много надо?

— Писать? Я думаю, нет, я что?… Ах-ты, елки-палки, я и забыл, что ты писать-то не умеешь! Ничего, выкрутимся как-нибудь. Наливай. Выпьем за искусство, идущее в массы семимильными шагами. И за тебя, его вполне себе яркого представителя… надеюсь…

Тебя интересует, известна ли мне судьба тех, о ком я тебе здесь рассказывал? Честно говоря, я не собирался об этом говорить, но коль ты настаиваешь… Хорошо. С кого бы начать-то… Ладно, Алексей, давай по порядку. С лабораторных, короче.

Александр Огуречин вернулся в институт, но долго там не проработал. За спиной его шушукались, в коридорах пальцем показывали, а Наташа с Алёной — те даже не разговаривали. Не замечали будто. Единственным, кто поддерживал с ним на работе отношения, остался мой Николай, но и он-то ограничивался сугубо деловыми. В общем, ушёл Огуречин из института, завербовался куда-то то ли на Дальний Север, то ли на Крайний Восток поднимать и развивать научную мысль среди недоразвитых народов. Где-то там и остался. Говорят, в школе работает для умственно отсталых, столярные труды преподает и называется замысловато и непонятно — олигофренопедагог.

Алёна через полгода после моего ухода из института вышла замуж за майора Коновалова, которого к тому времени повысили до подполковника. И родила ему двойню, представляешь? Очаровательных дочурок — Ксюшу и Танюшу. Из декретного отпуска вернулась обратно в институт. Сейчас возглавляет там какую-то новую лабораторию, в которой пытается вырастить из мухи слона или что-то в этом роде.

Наташка проработала в институте недолго, с полгода, наверное, а потом неожиданно уволилась и уехала на свою малую родину — в Ростов. Алёна с ней частенько перезванивается, поддерживает отношения. Говорит, что Наталья так замуж и не вышла, работает директором мясокомбината. Руководит, Лёша, колбасным производством. Вот ирония судьбы, да?

Коля… О, Коля Чудов теперь человек значительный и известный. Через пять лет после описанных мною событий, генерала, тогдашнего директора института, попросили освободить занимаемую должность по причине полной некомпетентности, а в его кресло усадили… Правильно, Лёша, Николая Ивановича Чудова, в котором, в смысле — в кресле, он до сих пор и сидит. Без пяти минут академик… на компьютере работать учится. Теперь и институт в народе зовут «чудотворческим». Слыхал, наверное? С Татьяной они расписались, но свадьбы пышной не устраивали. Так, собрали родственников и самых близких друзей, отметили скромненько. Я помню, на следующее утро после праздничного ужина под столом проснулся с пионерским горном, прижатым груди. Говорят, полночи гудел.

Татьяна, жена Николая, из науки в начале девяностых, когда денег платить не стали, ушла. Своё хобби преобразовала в персональный бизнес — аквариумы делает. Теперь, естественно, уже не сама. Целое производство на промышленной основе и сеть магазинов по всей стране. Аквариумная, в общем, королева.

Маринка, Танина дочь, выросла и расцвела, но в актрисы наперекор своему внешнему очарованию и острому язычку не пошла. Вообще в институт поступать отказалась. Устроилась после школы в один из ресторанов официанткой. Теперь это её, кстати, кабак. Сходим как-нибудь, я там вип-персона. Приятно, чёрт побери. Замуж пока не вышла и, как говорит, не собирается. Но, сам понимаешь, времена меняются. Вот встретит любовь всей своей жизни, там и посмотрим.

Полковник Мешков в семьдесят девятом был направлен в Афганистан начальником военной разведки. Оттуда так и не вернулся. Но и в списках погибших не значится. Без вести пропал. Жалко, Лёша. Хороший был мужик. Хоть и невзрачный. Может, объявится ещё. Хотя, вряд ли, как ты понимаешь. Столько лет прошло.

Сергей Коновалов, он же Слон, дослужился до генералов. Сейчас сидит на пенсии, всё свободное время проводит на даче. Мастерит там скворечники и гармошки делает. В общем, нашёл увлечение, которому полностью, то есть, без остатка, отдался. Счастлив, как никто другой. Я к нему постоянно выбираюсь. Заезжаю в пятницу после работы за Алёной, женой его, и едем к ним за город. Машка моя своим ходом добирается. Неважно, зимой или летом. Слон там постоянно, в Питер раз только в месяц и выбирается. Мол, нечего здесь делать.

Их девчонки выросли, рекламное агентство открыли, живут своими семьями, но родителей не забывают. Внуков у Слона вагон и маленькая тележка! И все с дедом и с искренним удовольствием скворечники конструируют. Пора скворечный цех открывать. Можно, конечно, и об ансамбле гармонистов подумать. Точно, надо Сергею идею предложить. Тебе как? И мне — ничего.

Обоих Тычковых лет через пять на свободу выпустили. Точнее, в большую жизнь. Они к тому времени совершенно одинаковыми стали. Не внешне, естественно. Но агрессивная дурь из их голов куда-то сама собою выветрилась. Стали нормальными, спокойными. Их даже на работу преподавателями взяли. Дед Мороз в военную академию в Москве устроился, там и квартиру получил, а дон Педро в одном из здешних университетов. Первый так и не женился, живёт бобылем, замкнулся на работе. Говорят, на кухне у него целая лаборатория. Мечтает Нобелевскую премию получить, изобретя уникальную технологию превращения дерьма в разнообразные кондитерские изделия. Второй Макарыч семьей таки обзавёлся. Уже третьей. Ничего живёт. Студентки его любят. За что, интересно?

Ну вот, вроде, обо всех рассказал. Про нас с Машей ты знаешь. Я до сих пор клубом своим руковожу, в свободное от административной работы время спектакли ставлю, где актерами отлынивающие от строевой подготовки курсанты участвуют. Писать так и не научился, поэтому тебя и попросил мои мемуары на бумаге изложить. Для потомков. Исключительно для них, а не для удовлетворения личных амбиций. Ну, ты меня понимаешь. Маша крупным универсамом заведует, сама машину водит. «Мерседес» недавно мне купила. Но я как-то к своему «козлу» привык, пришлось ей самой на права выучиться. Дети уже выросли. Колька университет заканчивает, собирается переводчиком в представительстве японской фирмы работать, а Серёга в этом году готовится поступать на инженера-электронщика. Фамилию все мою носят, дворянскую. Московские мы по фамилии. Звучит, правда! А колбасу не едим принципиально. Да и не хочется как-то.

Так что, Лёша, я к чему обо всём этом рассказывал?! Да к тому, что любая колбаса, если она в душе порядочная, гуманоидом стать легко сможет. Что, гуманоидом — настоящим человеком, вроде меня! А, коль, говно говном ты (я не тебя конкретно ввиду имею, ты, надеюсь, понимаешь), то, сколько французских духов на себя не вылей, высшим приматом все равно не станешь. Приличным человеком тем более. Ты согласен?

Ага, попробуй тут, не согласись.

Вот и всё, Лёша. Спасибо тебе. Можешь ставить точку.

Многоуважаемый читатель,

рукопись, опубликованная ниже, не есть плод моего — человека, указанного на обложке как автор — воображения, хоть и схожа по стилю с собственными произведениями. Дело в том, что, пусть и в незначительной мере, но я все ж таки претендую на соавторство с неизвестным, к глубокому сожалению, беллетристом, так как почти два месяца денно и нощно перебирал листы с целью упорядочения глав, выносил из текста откровенные ляпы, согласовывал имена и… в общем, много еще над чем трудился. Всего теперь не упомнить. Да и незачем заниматься пустым.

Не знаю я ни имени настоящего автора необыкновенной истории, ни современного его места жительства, ни, как вы понимаете, его друзей и близких. Фамилии, указанные в повествовании, скорее всего, изменены, адреса тоже, потому что по прибытии из дальней поездки я не раз обращался в справочные службы Санкт-Петербурга, — а основное действие разворачивается именно в этом славном городе, — с целью розыска, на мой взгляд, талантливого, но, безусловно, не поднаторевшего в ремесле, писателя. Несказанно жаль, что так и не получил ни одного вразумительного ответа. Ходил по указанным маршрутам и сам, но тоже, увы, безрезультатно.

Потертая картонная папка с типографской надписью «Дело», до отказа набитая запятнанными пищевой органикой серыми тонкими листами, исписанными мелким неразборчивым почерком, попала ко мне в руки также не совсем обычным образом.

Нынешним летом я ездил на свою малую родину навестить маму с сестрой, которые живут в городе Йошкар-Ола. Там встречался с друзьями детства и приятелями студенческой поры. Один из них, университетских (он очень просил не раскрывать его имени), и отдал мне упомянутую папку. Дело в том, что этот человек уже несколько лет работает санитаром в С-ской психиатрической лечебнице, и, как я полагаю, отчасти вследствие сего фортеля, выкинутого насмешницей Судьбой, сам стал… романтиком? Хорошо, пусть — романтиком. А ведь когда-то с красным дипломом окончил вполне прагматичный факультет классического университета. Известно же, что психика на глубокие переживания не у всех реагирует одинаково. Впрочем, речь сейчас не о приятеле и, тем более, не о его душевных метаниях.

Так вот, бывший отличник, а ныне простой санитар и рассказал мне, что тайно изъял рукопись из тумбочки больного, исчезнувшего накануне в неизвестном направлении. Переполоха в лечебнице, вызванного бегством пациента, удалось избежать. Шум в таких заведениях поднимать не принято. Милиция поставлена в известность, но, как говорит приятель, найти им беглеца все равно не удастся, потому что тот снова принял свой первоначальный облик…

Я отношусь к подобным утверждениям крайне скептически, но… К глубокому сожалению, истории болезни подобных пациентов на руки сторонним людям (впрочем, как и низшему медицинскому персоналу, коим является санитар) не выдаются, поэтому мне приходится лишь гадать, кто мой неведомый и главный соавтор. И чем вызвана его мания. А симптоматика ее, этой самой мании, поверьте уж, будьте так добры, весьма любопытна. В том числе, и с точки зрения на проблему личностного самоутверждение.

Конечно же, не секрет, что многие душевнобольные мнят себя великими фигурами прошлого или значимыми политическими деятелями современности. Бывают случаи, что кто-то из них считает себя инопланетным гуманоидом или животным, но… Но такого, чтобы некто отождествлял свое существо с насекомым (и не просто насекомым, а самым, пожалуй, мерзким и среди людей нелюбимым, а именно — с тараканом), я, честно говоря, не слыхал.

И еще казус.

Рукопись датирована июлем 2007 года, а события, в ней описываемые, якобы произошли в январе 2005-го, если быть точнее — во второй половине месяца. Сами же бумаги оказались у меня в руках в августе 2003-го года. Как более или менее логично объяснить такой феноменальный пошаговый — в два года — обратный отсчет времени, я толком и сам не знаю, потому что с астрофизикой и математикой с детства, честно говоря, дружу не особо крепко.

Кстати, мистика записок не ограничивается лишь датами. Когда я начал их читать в первый раз, мне показалось, что неизвестный автор просто беззлобно издевается над недостатками своих знакомых (а, порой, и над уважаемым читателем), радуется жизни, и вообще, просто от души веселится. Но, решив дойти в расшифровке рукописных каракулей до самого конца, я со временем почувствовал, что передо мной лежит перенесенная на бумагу история гораздо более глубокая, трагичная и «человечная», как выразился бы сам главный герой, нежели банальная быстро забываемая почитушка-развлекаловка.

Пожалуй, все. Но сразу хочу оговориться, что авторский гонорар, который будет мне выплачен в случае издания настоящей рукописи, я поделю пополам и оставлю часть, переведенную в твердую валюту, дожидаться моего искомого ныне соавтора. Сразу предупреждаю — алчных претендентов, которых после выхода повести из типографии возникнет на мою отнюдь не бронированную голову множество, — в сем факте даже ни на секунду не сомневаюсь, — прошу загребущие руки к деньгам не тянуть. Так как истинного автора записок (если он, конечно, человек) я узнаю по одной внешней детали, про которую поведал тот санитар. Ее, эту деталь, я по понятным причинам указывать не стану.

События, описанные ниже, произошли со мною во второй половине января два с половиной года тому назад.

Я непременно должен вам, люди, их поведать. Потому что, как вы говорите, это вопрос жизни и смерти. Моих, естественно. И пусть меня лечат от несуществующего душевного недуга, пусть смеются и издеваются, но я вовсе не лжец. Клянусь светлой памятью Зины Портновой.

На роль какого-нибудь апокалиптера я все равно не претендую и ответственности за мировые порядки нести не собираюсь. Человеческое тело, в которое попал, точнее, облекся волею проказницы Судьбы, для меня слишком велико, чтобы почувствовать всю прелесть жизни. И, как говорил Сократ, нет ничего лучше собственного панциря.

Однако в этих мятых исписанных листах — весь мой нелегкий путь и единственный шанс вернуться в себя. Слышите? Единственный!

Посему не судите строго старого таракана за его искренность. Пожалуйста.

С неподдельным человеколюбием, ваш Агамемнон.

…когда все вокруг снуют туда-сюда по кухне, живут активной, так сказать, половой жизнью, я целый вечер вынужден сидеть в своем почти хрустальном дворце на специальной чемпионской диете и наслаждаться независимостью от собственных инстинктов. А все почему? Потому что Васе, видите ли, сегодня захотелось вывести новую скаковую породу.

Нет, я его не виню, к тому же завтра он будет трезв, поэтому о своей бредовой идее даже не вспомнит. Вообще, Вася — очень хороший человек, бывший продажный менеджер (это он сам так выражается) одной крупной компании, по непроверенным слухам до сих пор занимающейся импортом эксклюзивных алкогольных и парфюмерных напитков… то есть, изделий. Простите, в терминах еще немного путаюсь.

Я — «не совсем обычный тараканий представитель» (по Васиному же определению), образованный, эрудированный, уникальный и единственный в своем насекомом роде. Лапки мои на три миллиметра длиннее лапок любого из моих теперь уже бывших коллег, а теперь подчиненных, усы, наоборот, на три миллиметра короче. А тело, имеющее любопытный окрас, «охряной, с легким ультрамариновым крапом» (как определил все тот же Вася), обладает невероятно развитыми аэродинамическими качествами.

В общем, скоро все призы будут нашими.

Сейчас мне живется нелегко, но Вася считает, что это временное явление и «коза ностра» (в переводе с итальянского — наш бизнес; мой тренер вообще любит всякие иностранные словечки) того стоит. Он по моей просьбе даже решил посвятить вашему покорному слуге свою жизнь. Во всяком случае, достаточно длинный ее промежуток. Мы с ним партнеры.

Но, коли уж я взялся за мемуары, давайте начнем с самого первого этапа и пойдем по порядку номеров.

Итак, этап под номером один: розовое — с редкими черными штрихами — детство.

Родился я в простой рабоче-крестьянской семье на окраине Санкт-Петербурга. Про улицу Зины Портновой слышали? Вот-вот, там, значит, в одной из многочисленных квартир хрущевского типа и прошло мое короткое почти безрадостное, но наполненное познавательным смыслом детство. Классовое происхождение я упомянул не случайно, сейчас вы все поймете.

Появись я в семье образованной и до мозга костей культурной, я б сдох от голода, не дожив до совершеннолетия, и наоборот, если б моя бренная личинка вылупилась в богатом доме, стал бы я первоклассным скаковым тараканом, как думаете? Правильно, жирел бы себе до самой пенсии на дармовых харчах и дальней бы перспективы не видел. С другой стороны, о душе б не заботился, а это, как Вася мне объяснил, грех. Таких после отходной присяги только на прокорм чертям берут. Хотя, мне кажется, что тараканов даже черти в пищу не потребляют. Мол, заразы от нас… Короче, предрассудков относительно насекомых — целое море плюс тазик с ковшичком.

Живя под одной крышей с моими приемными родителями (или, скорее, попустителями), стариками Петром Антоновичем и Анной Андреевной Ферзиковыми, я научился главному — выживать. Потому как они, старики эти самые, ужасно неугомонными были. Придумывали всякие хитрые штучки, чтоб нашего брата извести. Да… хорошую школу выживания окончил ваш покорный слуга. И яичные шарики с борной кислотой, и ядовитые мелки типа «Машенька» всякие, и порошки, и дихлофосы пролонгированного действия, и даже потоп с небольшим пожаром локального характера.

Петр Антонович всю свою сознательную жизнь проработал на фармацевтическом заводе химиком-технологом, а Анна Андреевна, не покладая рук, трудилась в пригородном совхозе этим… как его?… короче тем, кто травит колорадских жуков и прочих насекомых вегетарианского образа существования. А потом они на пенсию вышли и за нас с родней взялись со всей, так сказать, неутомимой фантазией (вы уж меня извините, если я обороты иногда допускаю не очень понятные, я ж не человек, а простой насекомый, хоть и неплохо образованный)… Теперь вы понимаете, почему я настолько живучим оказался? То-то!

Случилось мое вынужденное переселение в тот самый день, когда достиг я совершеннолетия. Произошло это так.

Сидели мы с родней в санузле прямо под теплым и вечно влажным коллектором и праздновали мой переход в возраст зрелости. Угощения натащили — на месяц вперед хватит! И хлебные крошки, и волокна мясные, и желток яичный. Даже несколько жирных чешуек от копченого лосося на наш стол перепало. Из упавшей пустой бутылки (это для вас, людей, она пустая) пивко попивали, беседовали, как водится по таким дням, о моих дальнейших перспективах, смысле жизни, а также о многочисленных достоинствах и недостатках противоположного пола.

Вдруг дверь открывается, и входит, значит, в наш санузел Анна Андреевна Ферзикова собственной персоной, ставит на пол, выложенный теплой керамической плиткой, большую черную сумку с контрастной белой надписью «Abibas» (это, как Вася говорит, известная вьетнамская фирма по производству околоспортивных аксессуаров) и включает водопроводный кран. А у меня фобия, слыхали об таких явлениях? Ужас, в общем, неконтролируемый. Боюсь я после потопа, соседями устроенного, шума льющейся воды. Страх мой проявляется, как Вася считает, в неадекватном психосоматическом поведении. Короче, места себе не нахожу. Был бы поспокойнее, так и жил бы до старости в одном доме со стариками-алхимиками Ферзиковыми, а тут заметался. Бегаю неровными кругами, крошки опрокидываю, пиво разлил и зачем-то в «Abibas» полез. Наши все ржут, как те кони, а я себя ну ни капельки сконцентрировать на главном не могу. Такое впечатление, что члены отдельно от меня существуют, хозяйского ума абсолютно не слушаются…

Как вода стихла, я скоренько опомнился и собрался к столу вернуться, но вдруг затрясло, закачало меня, друзья, так, что лишился я вернувшегося было сознания. Очнулся от неживого голоса, идущего откуда-то со всех сторон: «…следующая станция — „Технологический институт“, переход на линию „Два“…». Лежу в сумке на холодной железной крышке и думаю: похоже, новую западню наши неутомимые старикашки приготовили. Решили свезти меня в свой технологический центр изучить на предмет анатомии насекомого, чтобы уничтожать нашего брата не хаотично, а целенаправленно-садистскими способами. Со всей, так сказать, технологией… Поджилки затряслись так, что снова сознание потерял. Помню только, что снова мотало из стороны в сторону. Тот же голос говорил что-то про станцию «Петроградскую», а потом в сумку сквозь щелочку волна свежего воздуха ворвалась.

К тряске я потихоньку привык. Акклиматизировался, как говорится. И шли мы с Анной Андреевной по шумной улице, уставленной с обеих сторон странными домиками. У нас на Зине Портновой таких нет, я в окно видел. Через какое-то время в короткий тоннель свернули. Вася позже мне сказал, что этот тоннель аркой называется, а домики на Петроградской — старым фондом. Потом в дверь вошли и, вот что странно, не вверх по лесенке, а вниз спустились на пять ступенек. Я считал. В подвал что ли? Нет! Старуха Ферзикова в дверь позвонила, и нам открыл молодой симпатичный мужчина в трусах. Ай-да, думаю, кляча ты старая! Пока глупый и доверчивый Петр Антонович свои химикалии дома на кухонном столе нам на ужин готовит, эта кокетка преклонного возраста по стриптизам шляется. Да-а…

Впрочем, быстро все разъяснилось, и я Анну Андреевну еще больше зауважал.

— Привет, мамуль, — говорит радостно молодой мужчина.

— Здравствуй, сынок, — моя отвечает. — Ну что за вид?! Ты ж в коммунальной квартире живешь, стыд-то поимей так ходить.

— Хоккей, — говорит, — мам. Поимею. Чёт пожрать принесла?

— Да вот, — отвечает, — грибочков маринованных, квашеной капустки, яблок, лимон… Ты хоть сумку-то у матери возьми, тяжело ведь. Я, чай, уже не комсомолка.

— Прости, мам, — говорит, а я чувствую, что меня прямо с контейнером перехватили. — Ты чайку попьешь?

— Ну, завари, — слышу я уже издалека, — мята-то еще осталась?… Я только с мятой, сердце чегой-то хватает.

— Ага, осталась еще… Ты пока проходи. Дома нет никого: Еремеевы на работе, а Матвеевна к внуку в Петрозаводск укатила, сказала, что после старого нового года приедет, но, вот, нет ее еще. Тебе, кстати, привет передавала.

— Спасибо, — уж совсем издалека слышу.

Молодой в трусах сумку мою открыл и начал оттуда все по порядку доставать. Я с банки сполз, в уголок спрятался. Думаю, не заметит. Пересижу, а там уж и домой поедем. Нашим про путешествие расскажу. Впечатления! Героем стану. Они-то, наши, настоящие домоседы. Только один Сократ из квартиры выходил. Рассказывал, что даже в подвал спускался… Подвал — это фигня. Эх, обделаются все, когда узнают, что я на Петроградской побывал! Замечтался, в общем, глазки прикрыл, одни только грезы сладкие и вижу…

— Ой, мам, ты Стасика принесла!

И чувствую, что кто-то меня за ус держит, а сам я беспомощно в воздухе болтаюсь. Это я-то Стасик?! Я — Агамемнон, попрошу без оскорблений чуждыми, так сказать, нашему роду именами.

— Вот, зараза! — взвизгнула Анна Андреевна. — Жизни от них нет! Мы с отцом уж все перепробовали. Прихлопни-ка гада!

Это кто это — гад?! Это как это понимать — прихлопни?! Это в день-то совершеннолетия? Это после такой-то изнурительной дороги? Чувствую, что от возмущения у меня внутри ярость закипает… А сделать ничего не могу. Не в силах, так сказать, с людским произволом один на один бороться. Попал, думаю, ты брат Агамемнон, как жук колорадский в банку с керосином. Это выражение я еще на Зине Портновой от Анны, кстати, Андреевны и слышал.

— Не, мам, — радостно сын отвечает, — я его в аквариум посажу.

В какой еще, думаю, аквариум? Я ж не рыба, плавать не умею. И задрыгался изо всех сил, чтоб из цепких пальцев изувера вырваться. Не тут-то было, дохлый номер. Мужчина, однако, к рыбам меня не бросил, — как я потом выяснил, у него и аквариума-то никакого нет, — а опустил сквозь узкое горлышко в пустую бутылку, в которой умирала от обезвоживания организма средней комплекции муха. А бутылку на кухне под раковину поставил.

Сел я на скользкое донышко, смотрю во все глаза за агонией товарища по несчастью, а сам думаю: «Дура ты, муха, дура. Кабы мне твои крылья, разве торчал бы я здесь? Горлышко-то хоть и узкое, а вылететь через него, тьфу! Легче простого».

— Слушай, — говорю, — а чего ты не улетишь?

— Умный больно, — стонет муха, — со всех сторон стены, как же улететь-то?

— А ты, — говорю, — фасетки свои вверх направь, увидишь кой-чего…

Она из последних сил в указанном мною направлении глянула и застонала:

— Где ж ты раньше-то был, умник? Сейчас у меня уж сил не хватит… Тут на дне пара капель водки оставалась, так я… это… ужралась в говно, а теперь в нестерпимом сушняке Богу душу отдаю…

— И только-то? — спрашиваю, ухмыляясь. — А если я тебе водицы дам, ты вылетишь? Мне поможешь?

— Твердым стулом клянусь, — стонет. Это у них, у мух, самая святая клятва. Мне старик Сократ рассказывал. Он жизнью умудренный и приобретенными навыками многоопытный. — Только где ж ты влаги-то возьмешь, таракаша?

— Не боись, — отвечаю, — омнио меу мекум порто.

— Чего?

— Все свое ношу с собой, — поясняю. — На древнегреческом. Вымерший давно язык такой есть. На нем латинские люди говорили.

А сам к бедной насекомой подхожу и крылышко свое медленно, эффектно так подымаю. Для пущего впечатления. У меня под ним всегда немного воды есть. На непредвиденный, как говорится, случай. Вот, глядишь, и пригодилась полезная привычка. Муха из последних сил свой хоботок вытянула, коснулась спины моей обнаженной, и всю влагу ахом всосала. Потом полежала чуток и как зажужжит:

— Ай, спасибо, братец таракаша! Век не забуду избавителя! Вот сейчас крылья разомну, и вылететь попытаюсь, а потом мы тебя с подружками вытащим. Ты только научи как, а то мы соображать-то так, как ты не можем. Образование не то, все решаем две глобальные проблемы — чё пожрать да где посрать. Тебя, кстати, как звать-то?

— Агамемнон, — отвечаю, а сам отчего-то засмущался перед глупой насекомой, застеснялся своего гордого имени.

— Очень приятно, — жужжит, — Гомемнон. Доброе у тебя имя, запоминающееся. А я Муша. Из роду Чкаловских. Слыхал?

— Слыхал, — говорю. А сам, естественно, впервые слышу. У нас до Зины Портновой слуха о таких летающих особях не доходило. — Как не слыхать? Об тебе только весь Санкт-Петербург накануне Нового года и говорил…

— Да ну? Правда? — удивляется. А я чувствую, что мой тактический прием удался. Недалекие умом экземпляры всегда падки на лесть.

— А что, — говорю, — не правда? Правда чистейшей воды! Ты, Муша, лети и сил там, на воле побыстрее набирайся, приятельниц ищи. А то я все свои неприкосновенные запасы тебе отдал, а самому покидать землю срок еще не пришел. И не забудь про обещание.

— Век воли не видать, — жужжит. — Я теперь за тебя, Гомемнон, любому человеку суп бациллою заправлю. Давай, таракан, до свиданьичка. Жди меня, и я того!

Прожужжала так, винтом к горлышку поднялась, только я ее, мохнатую, и видел.

Долго ли томился я за стеклянными стенами, вдыхая зловонные пары уходящего из посуды вместе с моим разумом алкоголя, — не знаю. Сморило меня дурным сном, в котором одни лишь кошмары вокруг тела моего ходили, норовили усы выщипать и лапки оборвать. Слышу только сквозь тяжелую, отравленную ядом дрему, зовет меня кто-то. Собрал последние силы, вверх глянул, а там над бутылкой целый рой мух кружит, а одна на горлышке устроилась и меня своим ведьмовским зеленым оком в натуре сверлит.

— Гомемнон! — кричит, разнося по стеклянной тюрьме утробное эхо. — Я это, Муша, помнишь еще?!

В голове моей что-то перевернулось, щелкнуло, и я события в памяти потихоньку восстановил.

— Да-а-а-а… — стону, — спаси-и-и меня, Му-у-у-уша… Ху-у-у-удо мне…

— Вижу, — отвечает, — что худо. Учи, умник, что надо делать.

Я встряхнулся, на лапки из последних сил перевернулся и соображать принялся. Секунд пять думал, а потом меня гениальной мыслью осенило.

— Ты, — говорю, — дорогая, бери коллег и тащи сюда нитку нужной длинны. Чтоб до дна достала. Сечешь?

— Зачем? — спрашивает, глупая птица.

— Опустите нитку сквозь горлышко, — поясняю, — я ухвачусь за нее, а вы меня вытянете. Дошло?

— Кто дошло? — и только зенки свои таращит.

— Хорошо, — тяжко выдыхаю, — перефразируем. Вы нитку находите, опускаете в бутылку, я хватаюсь, вы тянете. Понятно?

— Чего ж тут непонятного?! Чай, мы тоже не дуры, — и презрительно так последнюю фразу сказала, что мне даже неловко стало. — Ты только не уходи никуда, мы сейчас…

И улетела. Интересная такая, куда ж я уйду? Чтоб не сдуреть совсем, начал бродить от стены к стене, лапы разминать. А воздух отравленный, хреново мне. Решил вспомнить, как нас на Зине Портновой травили, и, не поверите, легче стало. Алкогольные пары в сравнении с дихлофосом — чистый кислород! Замечтался, в общем…

— Лови! — сквозь воспоминания слышу и чувствую, что на голову мне что-то тяжелое плюхнулось.

Смотрю — мухи вернулись, канат кинули. Я без лишних слов всеми лапами за него ухватился и крикнул:

— Вира, птицы мои синие! Тащите меня!

И вытащили ведь! Я, как на воле оказался, первым делом отдышался. Потом огляделся. Мухи все по своим делам разлетелись, одна Чкаловская рядышком сидит и аппетитно огуречную попку посасывает.

— Мы в расчете? — спрашивает.

— Спасибо тебе, милая, — улыбаюсь. — Кабы не ты, сдох, ей Богу. Ты не торопишься?

— Нет, — отвечает, — с тобой интересно. Ты, умник, знаешь много. Это мне по душе. А еще б поел пока, смотри, сколько тут всего вкусного!

Я кругом бутылки обошел и только дивлюсь. Это ж надо, такое впечатление, что они помои прямо под раковину кидают. Еды-ы… немерено! Правда, низкокалорийной. Очистки картофельные, огуречные попки, огрызок от яблока, фантики от ириса «Забава»… Ни колбасной шкурки завалящей, ни хрящика. Сюда бы вегетарианцев — им пир горой, а нам, настоящим мужикам, мяса надо. Рыбы, на худой конец. Но на безрыбье, сами понимаете, и огурец — свинина.

Перекусил нетривиальным лакомством. Влаги испил, и запас под крыло взял. Так, на всякий случай. А потом услышал, как далекая призрачная дверь хлопнула. Глядь на стол — нет моего «Abibas'a». Вот влетел, как же домой-то?! Ушла милая сердцу Анна Андреевна, забыла об сыне своем приемном…

Настроение тут же испортилось. Выдохнул я тяжело и на спину повалился, начал лапами дрыгать и реветь почти по-медвежьи.

— Ты чего, Гомемнон? — подобралась ко мне испуганная Муша. — Отравился? Странно, все свежее, никакого сальмонеллезу.

— Домой хочу-у-у, — вою я, — Сокра-а-ат, как же я-а-а-а ту-у-ут?…

— Эка ты примитивный, — ухмыльнулась муха, — чем тебе здесь-то не дом? Центр города, это тебе не Зина Портнова. Знаешь сколько памятников? На любом сри — не хочу. Я даже профессора Попова обгадила. Он сто лет назад радио изобрел, слыхал? Так я — прямо на нос гению! Вот скажи мне, есть у вас там профессор Попов?

— Не-а, — всхлипываю.

— Ну вот, — улыбается, — а у нас есть. И Шевченко стоит, знаменитый нерусский поэт, а в крепости лысый царь Петр авангардной работы. Кстати, о крепости: у меня мечта заветная есть — Петропавловскую иглу обосрать… Но, похоже, неосуществимо это… — вздохнула тяжело Муша.

Меня такой поворот разговора заинтриговал. Я на лапы вновь перевернулся и с любопытством уставился на Чкаловскую.

— Так в чем же дело? — спрашиваю. — Есть мечта, надо воплощать. Кто тебе мешает?

— Кто-кто? Ветер мешает, — отвечает, а сама задумчиво в грязное коммунальное окно смотрит. — Там, на самом верху, больно ветер сильный. Сдувает. Весу-то во мне, чай, не три килограмма.

Я оценивающе посмотрел на нее и разочарованно покачал головой.

— Да уж, — говорю, — пожалуй, даже не полтора. А то бы ты мечту свою давно в реалии воплотила… Но не надо расстраиваться, Муша. Истинная мечта — она на то и истинная, чтоб не исполниться никогда…

— То есть? — не поняла Муша. — Поясни-ка.

Я усом пошевелил, принял позу роденовского мыслителя (его я еще в журнале на Зине видал), в какую Сократ сгибался, когда нас, молодежь, уму-разуму учил, и начал свою пространную лекцию.

— Понимаешь, — говорю менторским тоном, — без истинной мечты жизни нет. Только она, мечта, должна быть глобальная и недосягаемая. Вот как твоя, например. Нельзя мечтать о колбасе или о собственном клопе в будочке. Это вещи исполнимые. Грезить надо о чем-то возвышенном…

— Петропавловский собор — возвышенный? — перебивает.

— Это смотря для кого, — объясняю. — Для птицы — нет. Потому что она запросто может на него взлететь и легко, как ты говоришь, обосрать. А для тебя — да, так как ты не три килограмма. Будь ты эти три килограмма, ты бы и Останкинскую башню в Москве обгадить смогла.

— Чего? — не поняла Чкаловская. — Какую башню?

— Эх, неучи! Останкинскую! — повторяю. — Я по телевизору видел. Но она в Москве, и это нас не касается. Хотя, с точки зрения мечты — такой фокус покруче Петропавловской иглы будет. Можешь грезить. Я сейчас о другом говорю…

— О чем?

— Не перебивай. О том я размышляю, что нормальная мечта никогда не может исполниться. Так уж природа устроена. Почему? А потому, что если бы все истинные мечты в реальность воплощались, сама жизнь бы смысл потеряла, а, значит, вечные поиски и дерзость мысли оказались бы навеки утрачены. Мы бы все тогда в быдл превратились, которым только пожрать да посрать… Пардон, — я сообразил, что для некоторых, например, для мух — смысл жизни в последних моих словах и заключен, поэтому вовремя извинился и попытался выкрутиться: — …в домашней обстановке, на родной кухне, например. Вот ты — не быдло, о возвышенном грезишь. Об игле Петропавловской! Ты, муха — птица высокого полета…

— Я знаю, мне родственники говорили, — кивнула Муша. — Мать однажды сказала, что я должна была орлихой родиться…

— Орлицей, — кивнув, поправил я, — не суть важно. А знаешь, какая у меня мечта?

— Эту?… Останкинскую башню обосрать? — искренне предположила Чкаловская.

— Нет, что ты! — рассмеялся я. — Такая мечта может присутствовать только у тех, кто летать и гадить с недосягаемых высот рожден. А я пешеход, поэтому хочу стать всемирно известным спортсменом, самым быстрым бегуном в своем классе мощности. Чтоб награды там всякие, почести, пьедестал почета…

— …обосрать? Ну, для этого далеко бегать не надо, вон на Петровском, тут рядом совсем…

— Да при чем здесь — обосрать?! — разозлился я. — Взойти на него! На пьедестал! И не просто взобраться, это любой дурак сможет, а восшествовать, как общепризнанный чемпион. Чтоб медаль там, и все такое, шампанское об тумбочку…

— Эка ты хватил! — восхитилась Муша. — Красивая мечта! Только какая надобность в твоем пьедестале?

— А какая надобность в твоей Петропавловской игле?

— Ну…

— Обгадить?

Чкаловская кивнула.

— Вот видишь, какие мы с тобой разные?!

— Почему? — удивилась Муша.

— Потому что для меня справить нужду — дело скрытное, интимное даже, а для тебя — предмет гордости и всеобщего восхищения родни. Ты вот говоришь, мать тебя орлицей зовет, а думала ли ты о том, что у них, у орлов, кроме высокого полета еще и свои мечты есть? И они, между прочим, нужду прямо в своем высоком полете, как стюардессы с космонавтами, справляют. Им для этого шпилей по надобностям посещать не надобно…

— О чем?

— Что — о чем? — не понял я.

— О чем, друг Гомемнон, орлы мечтают?

— Ну… — замялся я, — не знаю. Среди моих знакомых орлов нет…

— Так с чего ты решил, что им до шпилей дела нет?! Знаешь, Гомемнон, ты таракан конечно интеллигентный, спору нет, но мозги от твоих разговоров до неприличия мягкими становятся. Надышался ты в бутылке вредных испарений, вот. И вообще, шел бы к своим, а? Я понимаю, что ты меня от смерти спас, но мы ж теперь квиты, так?

— Так.

— Вот и иди.

— Где ж мне своих-то найти? Они все на Зине Портновой остались, — я вспомнил про семью и тяжело вздохнул.

— Так вон, за плинтусом. Видишь, ус торчит? — кивнула Муша в угол. — Ваши. У них главного Семеном зовут, Катерпиллером. Ты его сразу узнаешь…

— Странная фамилия, — повел я усом.

— Ничего странного, — хмыкнула Чкаловская. — Катерпиллер — это творческий псевдоним… Некогда мне в объяснялки играть, он сам все расскажет, если ты ему доверие внушишь, а я полетела. Пока.

— Пока, орлица дерзновенная, — ухмыльнувшись, кивнул я.

И Муша взмыла под потолок. Уже кружась под абажуром, она пронзительно жжикнула:

— Увидимся, Гомемнон! А про мечту я все поняла! Спасибо! Удачи тебе, умник, и заслуженного пьедестала почета! Пусть сразу не исполнится, так ты старайся получше!.. Тогда… будет… жжж…

Ну что мне оставалось делать? Я вас спрашиваю. Что?! Идти за плинтус. Так? Так. И я, глубоко вдохнув и, задержав на мгновение в своей мощной груди влажный кухонный воздух, с шумом выдохнул, чтобы снять волнение со своих еще не вполне окрепших членов. А потом медленной, но уверенной походкой двинулся в сторону торчащих из-за деревяшки и чуть подрагивающих усов. Должно быть, там кто-то обедал.

Подойдя к плинтусу, я негромко, но решительно позвал:

— Эй, хозяева!

Ответом было гробовое молчание. Усы на секунду замерли, а потом из щели выглянула симпатичная девичья мордочка. Тишина становилась невыносимой, и я решил нарушить ее первым.

— Привет! — поздоровался ваш покорный слуга. — Я Агамемнон, нежданный гость с Зины Портновой. Мне бы с господином Катерпиллером повидаться.

— На тему? — заинтересованно пропищала в ответ незнакомка.

— На тему благостного сосуществования родственных индивидов в условиях жесткого химического заражения локальной окружающей среды, — ляпнул я первое, что пришло мне в голову.

— Прекрасно, — кивнула таракашка, — подобные темы Семена Обуслововича крайне волнуют. Он к вам, так сказать, представителям зеленых, питает искреннюю слабость. Господин Агамемнон, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, прекрасная леди, — кивнул я. — А вас как звать-величать по батюшке?

— Изольда Шестиаховна, — улыбнулась симпатяга, — можно просто — Золя.

— Очень приятно, Золя, — склонил я в почтении усы.

— Взаименно, — пролепетала Золя. — Я у Семена Обуслововича в секретаршах служу. Прошу вас следовать за мной, господин Агамемнон.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил я и зачем-то добавил: — Можете звать меня просто Мемнон или… лучше… Агам!

С чего бы это? Никто и никогда до сих пор никакими Мемнонами и Агамами меня не называл. А тут — нате вам, выпендрился! Тоже мне, Агам! Донжуан насекомый. Хотя, если рассудить, звучит не так уж и плохо. По-простому, по-народному, если можно так выразиться. И еще — никому теперь в голову не придет искажать мое гордое имя, как, например, Муше. Гомемнон! Твою фалангу! С другой стороны, кто ведь о чем только и думает…

— Очень приятно, Агам, идемте, я вас представлю, — скромно улыбнулась Золя. — Семен Обусловович всегда рад новым собеседникам. Только просьба одна…

Девушка замялась, и видно было, что она хочет сказать что-то важное, но боится, как бы я не обиделся.

— Золя, — пришел я на помощь, — вы не стесняйтесь, излагайте свои страхи. Я с детства приучен к уважению инородных традиций.

— Вы не обижайтесь, Агам, — еще больше смутившись, тихо произнесла она, — но Семен Обусловович терпеть не может, когда перебивают его мудрые речи. Вы уж…

— Что вы! — воскликнул я. — Ваш покорный слуга — самый благодарный слушатель во Вселенной. Об этом еще мой наставник говорил, господин Сократ, может, слыхали?

«Откуда она слышала про Сократа? Простой старик с провинциальной Зины», — тут же подумал я, что сморозил очередную глупость, но Золя весело кивнула:

— Конечно! О господине Сократе у нас ходят легенды.

— Легенды? — удивился было я, но тут же решил себя вести достойно. — Да, да, несомненно. Об нем везде легенды ходят. Он у нас личность во всех отношениях эпическая и даже слегка мифологическая.

— Прошу вас, Агам, — улыбнулась Золя, — забирайтесь сюда и следуйте за мной. После беседы с Семеном Обуслововичем я приглашаю вас на ужин к себе. Если вы, конечно, не против.

Такого поворота событий я уж точно не ожидал, поэтому и промямлил что-то невнятное, на что получил вежливое:

— Спасибо, не стоит благодарностей. Нам гости всегда в радость.

Мы долго шли по каким-то узким и сырым коридорам. Странное место. В нашей хрущевской хороме все гораздо проще: залез в щелочку — и дома. А тут прямо римские катакомбы. И что еще удивительно — постоянно встречались по пути другие тараканы, но никто даже словом не обмолвился, так, кивали в знак приветствия и терлись спинами о заплесневелые стены. Я сначала здоровался, раскланивался, но когда понял, что на меня никто не обращает ровным счетом никакого внимания, перестал. Шагал гордо, неторопливо и молча за своей привлекательной проводницей и озирал по пути окрестности. Хотя, что там было озирать? Сырой полумрак?

Наконец, после бессчетного количества спусков и подъемов, крутых поворотов и еле заметных изгибов, мы проникли в низкое сводчатое помещение, насквозь пропитанное влажной густой взвесью, смешно щекочущей усы.

Посреди комнаты на мягком полусгнившем грибе возлежал огромный черный таракан, плоский как щит Гектора и блестящий, как избранные речи Аристотеля.

— Поздоровайтесь, — шепнула мне Золя, потому что увидела написанное на моей морде удивление. Да-а, по другому я представлял себе главу местного семейства.

— З-з-здрас-сьте, г-господин К-катерпиль-тер, — заикаясь, вымолвил я.

— Катерпиллер, — поправил меня плоский. — Вы к нам откуда пожаловали, молодой таракан? С посольством, или так, ветром надуло?

— П-простите, г-господин К-катерпиллер, — извинился я, — с Зины Портновой мы, из Сократовых.

— А-а, — улыбнулся Семен Обусловович, — Сократовы! Что ж, наслышан, наслышан. И как господин Сократ себя изволит чувствовать? Суставы не шалят?

— Да нет, — осмелел я, — суставы пока в порядке.

— Хорошо… хорошо, что в порядке… Суставы, они, молодой таракан, с возрастом костенеют и ужасную боль начинают нести… Но вам, впрочем, это пока не грозит, — улыбнулся господин Катерпиллер, а потом повернулся к Золе: — Изольда Шестиаховна, будьте добры, приготовьте нам кофию, и можете на сегодня быть свободны. Мы с молодым тараканом должны глобальные темы обсудить, а к вечеру я до вас его отпущу.

— Конечно, Семен Обусловович, — поклонилась Золя и, пятясь, покинула помещение.

Пока она готовила кофе, Катерпиллер раздувал кальян, а я осматривал экспозицию сомнительных полотен, что украшали стены кабинета (а может, это были и фрески неизвестного мастера, клоп их разберет).

— Вы, молодой таракан, простите, что отрываю от созерцания ценностей, мне еще не представились, — густым басом проговорил Семен Обусловович, выдыхая струю ароматного грибного дыма.

— Ой, извините великодушно, — смутился я, — Агамемнон. Можно просто — Агам.

— Хорошее имя, — кивнул Катерпиллер, — наше, тевтонское.

Я спорить не стал. Мол, начнешь хвалиться эрудицией, тут же тебя и выставят не попрощавшись. А такой образ поведения хозяина меня сейчас, мягкого говоря, не устраивал. Есть-то хочется, да и к Золе… а когда еще на Зину Портнову попадешь? И попадешь ли вообще?

— Ага, — кивнул я, — тевтонское. Нам Сократ так и говорит, гордитесь, тараканы, своим тевтонским происхождением. Мол, не латины какие-нибудь, а истинные славяне во всех своих четырех ипостасях (Господи, чего несу? Это все от волнения).

Но Катерпиллер, кажется, подвоха не заметил. Или сделал вид. Только кивнул и затянулся глубоко-глубоко, так, что в зашевелившемся от богатырского вдоха воздухе мои крылья затрещали. А когда выдохнул, протянул шланг мне.

— Не желаете, Агам? Первоклассный грибачок-с из Правопушкарских подвалов, соседи в обмен на белую плесень поставляют. Рекомендую.

Я отрицательно покачал головой:

— Простите, господин Катерпиллер, не курю.

— А чего так? — удивился хозяин.

— Понимаете ли, спортсмен, — пояснил я, — дыхалку тренирую.

— Дыхалку? Спортсмен? — снова удивился Семен Обусловович. — И каким же вы, Агам, атлетизмом изволите заниматься?

— Исключительно спринтерским бегом на марафонские дистанции, — объяснил я расширенно, чтоб понятней было.

— А-а, — уважительно кивнул хозяин, — спринтерский бег на марафонские дистанции я уважаю. Сам в молодости не прочь был, а вот теперь… Эх, нелегкая…

Он так тяжело вздохнул, что мне стало совестно кичиться своей непревзойденной (по внутреннему ощущению) мощью и лихой молодостью, и я уже было хотел начать его утешать, как вдруг появилась Золя. Она несла на спине поднос с кофейником и двумя ослепительно белыми чашками. Комната наполнилась ароматом свежезаваренных в проточной воде желудей. Эвона как! У них тут, на Петроградской, еще и кофе растет! Неплохо, смотрю, устроились.

— С лосьоном, Изольда Шестиаховна? — что-то уж очень сурово поинтересовался у девушки Катерпиллер.

— Конечно, Семен Обусловович, — робко кивнула та, — разрешите идти?

— Идите, дорогая, до завтрашнего утра вы свободны.

И Золя так же, как и ранее, тихонечко выскользнула из комнаты.

— Прошу к столу, уважаемый господин Сократов, — пригласил Катерпиллер.

Естественно, никакого стола здесь не было и в помине. Поднос Золя поставила прямо на мокрый пол пред хозяйским грибом.

— Да вы не стесняйтесь, присаживайтесь, — Семен Обусловович подвинулся, освобождая мне место рядом с собой, — в лапах правды нет. А разговор, я так чувствую, нам предстоит долгий. Я угадал?

Что мне оставалось ответить? Пришлось кивнуть:

— Вы, как всегда, правы, господин…

— … давайте на равных, зовите меня Семеном, хорошо?

— Хорошо, Семен Обу…

— Семен.

— Хорошо, Семен.

— Вот и славно, Агам. Наливайте кофе, он у нас отменный. Желуди над плитой сушим, на кухне. Там влажности — двадцать семь процентов. Самое то, что надо. Лосьон из ванной комнаты во второй квартире…

Я наполнил обе чашечки, взял одну в средние лапы и осторожно отхлебнул. Божественно! И алкоголя сколько надо. А то многие обычно недоливают, или, наоборот, лишнего добавляют. Вкус портят в угоду желанию. А тут…

— М-м-м… — только и произнес я.

— Согласен, — кивнул Катерпиллер, — Изольда кофе варит отменный. За то и держу при себе, плесень собирать запрещаю. Как, по-вашему, Агам, прав я?

— Естественно, — блаженно подняв усы, ответил я, — ваша мудрость с первого взгляду бросается в глаза. Таких как вы, редко…

— Да бросьте вы, Агамемнон, — скромно отмахнулся Семен Обусловович, хотя я заметил, что он от лести просто млеет, — я цену себе знаю. Меня комплиментами не проберешь («ха-ха», — только и подумал я). Скажите лучше, как вы относитесь к глобальному потеплению в отдельно взятой жилой квадратуре.

— Положительно, — отвечаю, — отношусь. У нас на Зине Портновой, Сократ рассказывал, в прошлом году отвратительно топили. Многие тогда в уличную канализацию перебрались, поближе к трубам, дома выдержали только самые морозоустойчивые. А в канализации разве жизнь? Нет, без сомнения, там тепло, но питаться экскриментальной пищей, простите… Мы ж не мухи!

— Верно говорите, Агам, — согласился Катерпиллер, — мы не мухи, чтоб крысиный помет жрать. Нам самой матушкой природой иной стол предназначен…

— Да, да… — кивнул я и зачем-то ляпнул: — И стул.

— И стул, — автоматически согласился Семен Обусловович, а потом, когда уже произнес, с удивлением на меня уставился. — Постойте, при чем же здесь стул?

— Да так, юморю, — улыбнулся я, — люблю, знаете ли, Семен, каламбуры выкобенивать.

Катерпиллер громко рассмеялся и мягко похлопал меня по спине.

— Уважаю, Агамемнон! Юмор — дело хорошее. Причем, что занимательно, и к месту, и не к месту. На юморных тараканов обижаться грех. Уважил старика, Сократов. Молодец!

— Стараюсь, Семен, — ухмыльнулся я, — это у меня наследственно, от предков. Кстати, давно вы с Сократом знакомы?

— А мы и не знакомы, — перестал смеяться Катерпиллер, — я сказал: слухами земля полнится. Мы ж тут не только в норе сидим, а еще общаемся, торговлю ведем, культурным обменом в полный рост занимаемся, сельским хозяйством… Вон, плесень какую вывели. Такую поищи на всей Петроградской… А кофий?

— Кофе знатный, — поддакнул я.

— Вот… А про ваш Сократов клан мне от Правопушкарских известно, от родни. У них там с вами какие-то семейные связи… Кто-то то ли от них к вам, то ли от вас к ним перебрался… Миграция, понимаешь… Я, от кого точно не помню, но про Сократа не раз слыхал. Говорят, второго такого интеллектуала во всем Петербурге днем с огнем не сыскать… Я скептик. Не особо верил, а вот тебя, Агам, увидел, пообщался чуток, и сомнения мои рассеялись. Уж коль ты, молодой таракан, такой ничего себе не глупый, то каковы ваши старшие-то, а? Логично?

— Логично, Семен, — кивнул я и решил тоже перейти на «ты». Тем более что каждая выпитая капля амброзии все сильнее растормаживала мое сознание.

— Что ж, пора вернуться к нашим клопам, — выпустил Катерпиллер очередную струю ароматного дыма. — Расскажи старику, Агамемнон, каким ветром тебя в наши края занесло…

И я рассказал. И про «Abibas», и про обморок, и про долгое путешествие с Анной Андреевной. О том, как оказался в бутылке и как из нее с помощью Муши Чкаловской выбрался. Умолчал только о мечтах…

— Добрая муха, — кивнул Катерпиллер, когда я закончил свое длинное повествование, — у нас с ней пакт.

— Пакт? — удивился я.

— Ага, — кивнул Семен Обусловович, — она нам на кофе во время просушки оного не гадит, а мы плесень в кухню не тащим. Они, мухи, грибка не выносят.

— Я заметил, — кивнул, скорее для поддержания разговора. Потому что ничего подобного я ровным счетом заметить не мог. — Прости, Семен, Муша мне сказала, что Катерпиллер — это твой творческий псевдоним…

— Да, да, да… — задумался хозяин. — Это ты точно выразился. Именно псевдоним. И именно творческий. Красиво звучит, правда? Но, главное, очень прогрессивно.

— Ага, — осторожно согласился я, — но только малость непонятно.

— Что ж, непонятно — разъясним. Ты только не перебивай. Дело в том, Агамемнон, что сам я нездешний, как и ты. Правда, молодость свою буйную провел не так далеко, не на Зине Портновой. У меня все проще, родился я на той стороне улицы…

— А-а… — хотел я вставить что-то свое. Что, сейчас уж не припомнить, но Катерпиллер посмотрел на меня так сурово, что я аж усы в кофейник опустил.

— Не перебивай, — твердо попросил он, — не терплю. Спросил, дай расскажу. А не интересно, можешь идти на все четыре стороны.

— Простите, — тихонько извинился я, — вовсе я не хотел вас обидеть.

— Ладно уж, — смягчился хозяин, — слушай.

И вот что Семен Обусловович мне поведал:

Многие из вас ошибочно полагают, что эмоциональные проявления не только отличают людей от других представителей фауны, но и ставят их выше всех остальных. Господи, какая ерунда! Вы уж простите меня, глупого таракана, за недостойное истинного интеллигента выражение собственных чувств.

Сейчас попытаюсь изложить вам собственную точку зрения.

Итак, люди гордятся тем, что им присущи эмоции и чувства и наивно полагают, что нам они неведомы. Чушь. Просто мы, насекомые, я уж молчу о членистоногих и прочих яйцекладущих млекопитающих, умеем их, эти чувства и эмоции, жестко контролировать. В отличие от вас… но, к сожалению, не всегда.

Думаете, мы никогда и ничего не боимся? Считаете, что таракан не способен на любовные переживания? Полагаете, будто нами руководят одни инстинкты? Как бы ни так!

Знаете, как трясся я от страха, когда Анна Андреевна Ферзикова тащила меня в сумке на Петроградскую?! А кем я себя ощущал, оказавшись в бутылке?! И Золя…

Кстати, о чувственной стороне насекомой натуры я и начал-то рассуждать из-за нее, из-за Изольды Шестиаховны Плинтусовой, секретарши многоуважаемого господина Катерпиллера.

Когда я покинул кабинет Семена Обуслововича, она, то есть Золя, меня уже поджидала в коридоре. Не говоря ни слова и обменявшись только многозначительными взглядами, мы двинулись по низкому и узкому тоннелю направо. Шли недолго, думаю, минуты две, не больше.

Проход завершился крохотной комнатухой, куда проникал легкий поток сухого теплого воздуха. Здорово! Я до сих пор еще не встречал вентилируемых жилых помещений, устроенных прямо в стенах. Если не считать вытяжных ходов, но там, как вы понимаете, никаких условий для романтики. Холодно, голодно, скользко и безполо. То есть, я хотел сказать — пола нет. Не станешь же вечно обитать в вертикальном положении собственного тела!

— Располагайтесь, Агам, — улыбнулась Золя, примостившись на одной из трех войлочных подушечек, скатанных из кошачьих волос заботливыми лапками хозяйки (это она потом рассказала о своем хобби), — чувствуйте себя как дома.

— Спасибо, Золя, — поблагодарил я и уселся рядом. Интересно, что мы здесь будем делать? — Простите, а у вас перекусить ничего нет?

— Яблоко есть. Не желаете? — предложила девушка.

— А мясного чего-нибудь не найдется? — мне почему-то совершенно не хотелось стесняться, тем более что она сама предложила чувствовать себя «как дома». Конечно, дома я насчет еды не справляюсь, а беру все мне причитающееся сам, но тут… кто его знает, где лежит это самое «мне причитающееся»?

— Простите, Агам? — Золя то ли не поняла, то ли не расслышала моего, я бы сказал, совершенно конкретного вопроса.

— Мясца бы, — пояснил я, — или рыбки… А то яблоком, я боюсь, наесться мне не удастся. Обед-то со мною вегетарианский приключился. С такой еды и лапы протянешь.

— Понимаю, — кивнула секретарша. — Я сейчас на квартирную кухню схожу. Вы меня подождете немного?

— Отчего не подождать? Подожду, — ответил я. Но неожиданно пришла в мою голову мысль получше: — А давайте, я вас сопровожу, может, помогу чем?!

— Что вы! — опустила взгляд скромная девушка. — Как вы только могли подумать, что наши законы гостеприимства…

— Да бросьте, Золя, — оправдательной речи я ей закончить не дал. Не люблю жеманства и кокетства, — при чем здесь законы, мы ж сейчас отдыхаем, так?!

— Ну, в принципе…

— Милая Золя, никаких принципов. Решено, я иду с вами.

— Хорошо, Агам, — она сдалась. Поняла, что меня не переспорить.

Уж если я чего хочу, обязательно добьюсь… А я ее хотел, причем с первого взгляда.

Но сперва надо было насытится.

Мы снова вышли в тоннель и двинулись в сторону кухни. Я чувствовал это по запаху. Оказавшись через какое-то время за плинтусом, я, следуя первобытному инстинкту, высунул наружу усы. Пахло жареной курицей. М-м-м… объедение. На костях всегда столько мяса остается! Жри от пуза, откармливайся — не хочу! После такого ужина, я не только Золю, но и всю ее семью (естественно, женскую часть населения) удовлетворю. Шутка.

Выскользнув наружу, я увидел давешнего человека, который так и не успел одеться. Он сидел за столом в одних трусах и с аппетитом обгладывал куриную ножку, запивая ее пивом прямо из бутылки. Под столом о его волосатую ногу терся серый полосатый кот с головой, явно отражающей гидроцефальные наклонности животного. Я правильно выражаюсь — такие наклонности бывают? Короче, башка его относительно туловища превосходила все формы и размеры приличия.

Мужчина, обсосав ножку, бросил косточку пушистому подхалиму. Я не понял! А как же мы?!

— Золя, или я ничего в этой жизни не смыслю, или этот проглот безо всякого стеснения ест то, что по священному закону предков полагается нам, домашним насекомым. Я не прав?

Секретарша грустно покачала усами.

— Безусловно, Агам, вы правы, — сказала она, — но попробуйте объяснить это Бруску.

— Кому? — мне показалось, что Золя упомянула некое деревянное изделие.

— Бруску, — повторила она. — Этого «проглота», как вы изволили выразиться, Вася, вон тот человек, назвал Бруском. Он вообще-то Барсик и принадлежит не Васе, а Матвеевне, но старуха постоянно гостит то у детей, то у внуков, а чтоб животное не издохло, покупает ему курятину. Кошачью еду поручено готовить Васе. Он ее и готовит… только ест сам, а Брусок глодает кости. Вот такая, понимаете ли, высшая справедливость, Агам.

Я рассмеялся:

— Почему ж несправедливость? Этот Вася начинает мне нравиться!

— Нравиться?! — Золя буквально задохнулась от возмущения. — Агам! Он, этот ваш Вася, если хотите знать — живодер!

— Ха-ха-ха! Это еще с чего? — от души веселился я. — Он же его, Бруска вашего, кормит! Золенька, посмотрите на этого мохнатого кретина, ведь невооруженным глазом видно, что сей животный — форменный идиот с истерическими наклонностями!

— Идиот — не идиот, а свой неудовлетворенный аппетит он знаете, чем компенсирует?!

— Чем? — мне по-прежнему было смешно.

— А вот чем! — гневно пискнула секретарша. — Точнее, кем! Нами!

— Кем? — не сразу понял я.

— Нами, — гневно повторила Золя, — тараканами! Понимаете, Агам? Из-за того, что живодер Вася Бруска вечно недокармливает, тому не хватает белка. Он с голодухи нас ловит и ест как халву какую-нибудь. Только хруст на всю кухню. Ужас! Брр!

Секретаршу передернуло.

— То есть, как это? — Смеяться мне почему-то сразу же расхотелось. — Он что, насекомоядный?

— Да! — крикнула Золя. — Это вы точно выразились — насекомоядный!

Я не мог поверить собственным усам. Сократ не раз говорил, что нас, тараканов, только люди не любят. Хотя, и те не едят, потому что мы якобы заразу тащим. Петр Антонович Ферзиков, например, нас «триппером ползучим» называл. Что за зараза такая — этот триппер ползучий, я не знаю, но вас не обманываю. Сам не раз слышал. А кошки и собаки к нам, насекомым, нормально относятся. Не то что бы любят, но, во всяком случае, вреда не причиняют. И уж, тем более, нами не питаются.

Поэтому я и опешил от Золиных слов.

— Не могу поверить… — пробормотал я изумленно, — это как?…

— Советую вам, уважаемый Агамемнон, взять вон тот кусочек колбасной шкурки и тихонечко скрыться за плинтусом. Я внутри подожду, если вы не возражаете. Что-то мне от этой компании с Бруском не по себе. Брр… Не станете обижаться?

Я отрицательно покачал усами и решил советом не пренебрегать. А вдруг вся эта чушь — правда? Может, этот триппер ползучий, как говорит старик Ферзиков, и впрямь нами откушать не прочь? Лучше уж судьбу не испытывать, а поверить на слово.

— Какие обиды?!

Я осторожно на цыпочках проследовал к указанной чудом уцелевшей в этом органическом хаосе колбасе, и, ухватив ее передними лапками, стремительно понесся в укрытие. От Бруска, однако, маневр скрыть не удалось. Этот гад, одним прыжком достигнув плинтуса и, напружинив свое нелепое тело, плотоядно прищурился и преградил мне путь к отступлению.

Часа на раздумья, как говорил какой-то террорист из кино по телевизору, у меня не было. Я не стал тормозить, сбрасывать добычу или суетливо искать убежище, а, как ни в чем не бывало, несся со всех своих лошадиных сил прямо под ноги врагу.

Брусок, похоже, от такой наглости не только обалдел, но и на какое-то время потерял дар речи, потому что когда я уже пролетел под его дурно пахнущим брюхом и резким кенгуриным прыжком нырнул за плинтус, тухлый воздух оставшегося позади кухонного пространства разорвал негодующий кошачий крик:

— Мьявв! Попадись мне еще, спринтер пятнистый! Уж я тебя запом-м-мнил!

А потом в стену что-то глухо ударило. Должно быть, Вася метнул в Бруска очередной куриной костью. Хотя, кто его знает, что там на самом деле произошло?!

Золю трясло в истерике. Она не могла вымолвить ни слова, ни полслова, ни даже частенько вспоминаемой в таких случаях седьмой буквы русского народного алфавита. Не слушались ее и лапы. Секретарша господина Катерпиллера как-то неестественно скрючилась и забилась в угол, откуда отсвечивали в проникающем за плинтус луче лампочки только ее нервные усы.

— Шоу маст гоу он'а не дождетесь, как сказал бы один известный человек с приятным голосом, будь он до сих пор жив. Хэппи энд уже случился. Идем домой, красавица? — я бравировал, но чувствовал, что сам нахожусь на грани того состояния, которое люди называют депрессивным. Нет, надо держать себя в лапах, пред дамой слабость показывать недопустимо. — Золя, все кончилось! Можно идти!

Я, не выпуская колбасы из передних лап, подошел к девушке, обхватил ее податливое тело лапами средними и легонько встряхнул…

И что вы думаете, она мне сказала?… Вот ведь, женщины… Как на них стресс действует!

— Агам, миленький, я хочу тебя! Люби меня прямо здесь и сейчас! Давай же!..

А вы говорите, что насекомым эмоции и чувства не присущи.

Эх, биологи, клоп вас… Приверженцы юного натурализма…

Сны в ту ночь меня прямо-таки одолевали. Причем, кошмары сменялись мелодрамами и боевиками с такой скоростью, будто я смотрел рекламный анонс кинофильмов. Но самое интересное то, что я спал и в то же время как бы бодрствовал. Все, происходившее в видениях, словно происходило со мной наяву. Как это такое получается? Надо, пожалуй, по буковкам старика Фрейда побегать.

В общем, это сумасшествие закончилось тем, что я, наконец, вскочил на своей мохнатой подушке весь в холодном поту, потому что негодный во всех отношениях Брусок пронзил-таки с хрустом мой хрупкий панцирь своим острым клыком.

Как там Золя говорила: брр? Во-во — брр!

Она, кстати, спала рядом крепким сном подлого днем ребенка. Легкое подрагивание ее симпатичных усов выдавало абсолютное удовлетворение нехитрыми прелестями жизни. Однако везет же некоторым!

Многие говорят, что на новом месте всегда снятся вещие сны. Это что же получается, меня этот уродский гидроцефал сожрет в расцвете жизненных сил? Вот уж икс вам! Кстати… Вася-то… Вася не такой простак, каким на первый взгляд кажется…

Я понять не мог, что меня привлекало в этом человеке, но тогда, той самой ночью почувствовал, что пути наши дорожки обязательно пересекутся. Вот что значит — развитая интуиция.

Как показали дальнейшие события, ваш покорный слуга оказался как всегда прав. Но давайте не будем забегать вперед, иначе пропустим много интересного. А его, этого интересного, впереди меня ждало еще немало. Боль поражений и торжество побед, как сказал кто-то очень умный и невероятно поэтичный.

Итак, моя нынешняя любовь, Изольда Шестиаховна Плинтусова, спала сном удовлетворенного ребенка… Опять, кажется, я не так выразился, ну да Бог с ним, кто хочет, тот правильно поймет.

Усы ее счастливо подрагивали, а левая задняя лапка ежеминутно с точностью часового механизма сгибалась и разгибалась. Интересно, в качестве главного героя ей снюсь я или господин Катерпиллер? Почему-то меня начал волновать этот вопрос гораздо сильнее, чем я того ожидал. Неужели, правда, любовь?

Нет, время для серьезных отношений еще не пришло. Нечего в таком юном возрасте о семье думать, надо, как говорит Сократ, нагуляться вволю, чтобы потом, когда дети пойдут, тщательнее ответственность ощущать.

Та-ак… А почему у Семена Обуслововича детей нет. Или есть? Нет. Ни одного чернявого я здесь не встречал. Значит, точно — бесплоден. Или генетически несовместим… Хотя… Он же говорил о своих родителях и о серьезных травмах, полученных в детстве. Неужели…

Золя перевернулась на другой бок и сладострастно простонала:

— Не отпуска-ай меня-а-а-а…

Точно, я снюсь, Семен ее и так не отпускает. Любопытно, господин Катерпиллер ревнив? Хотя, какое мне дело?! Ведь все равно он догнать меня не сможет. При всем своем желании. Урод плоский. Калека, клоп его побери…

Нет, Агамемнон, ты не прав. Тебе кров предоставили, еду, вид на совместное жительство с прекрасной дамой, наконец. А ты мыслишь категориями неблагодарности. Нельзя так. Добрее надо быть. Доб-ре-е!

Вообще, нужно завтра же с Семеном обо всем поговорить. Может, он другую секретаршу найдет?

Я и не заметил, как мною вновь овладел сон, и я провалился в головокружительный водоворот полуреальных событий… Брусок сидел передо мной и плотоядно облизывался, но подойти не решался. Мы с Изольдой стояли пред хищным животным и говорили ему о вреде насекомой еды для животного пищеварения. Глупый кот внимал с любопытством, но в глазах его читался лишь голод, искусно перемешанный со страхом. Неожиданно он открыл рот и нежно произнес:

— Агамушка, завтрак готов, — и легонько провел своей мягкой лапой по моим усам.

Я открыл глаза. Передо мной, мило улыбаясь, стояла красавица Золя.

— Ну как, ненаглядный мой рыцарь Джедая, хорошо тебе спалось?

Я смачно зевнул и, довольно оскалившись, притянул ее к себе:

— А ты как думаешь?

— Ну, не знаю, — она кокетливо отвела усы в сторону.

— Да ладно тебе, жеманница. Я ж вижу…

Договорить фразу я не успел, потому что из глубины коридора раздался далекий, но зычный крик Катерпиллера:

— Изольда Шестиаховна, когда, наконец, начнется мой утренний моцион?

Золя вырвалась из моих страстных объятий и, быстро поправив крылья, засуетилась.

— Извини, Агам, работа, — пролепетала она. — Я скоро вернусь. Ты только не уходи никуда. Позавтракаем вместе, договорились?

— Хорошо, — кивнул я, и дама моего сердца выбежала из комнаты.

Я, чтобы хоть чем-то себя занять, начал исследовать интерьер девичьей квартиры. Из мебели кроме подушек кошачьей шерсти, служивших и кроватью, и креслом, и ковром и еще Бог весть чем, в Золиной комнатке ровным счетом ничего не было.

На стенах никаких украшений, потолок без лепнины, росписи и потеков побелки. Право слово — какая-то спартанская обстановка, скудная и бедная. Но в то же самое время, как у истинных греков, лаконическая, если можно так выразиться. Этакая во всем натуральная законченность, тонкий вкус и смелая дизайнерская мысль. Интересно, какое у нее образование? Вряд ли госпожа Плинтусова — прирожденная секретарша. Кофе варить любой дурак научиться может, а вот…

Неожиданно мысли мои резко съехали в сторону. Откуда-то из глубины тоннеля послышались надрывные стоны. Уж не насилуют ли там кого? Насилуют? Именно!

Я таракан сообразительный, сразу понял, в чем дело.

Вот, инвалид проклятый! Нет, граждане, вы только посмотрите, на этот половой беспредел! Верх всякой распущенности и оголтелого служебного превосходства!

Внутри меня все вскипело, заклокотало, и я, не соображая, что делаю, выскочил из Изольдиных апартаментов и стремглав понесся по тоннелю в сторону кабинета господина Катерпиллера.

Добежав до дверей, ваш «рыцарь Джедая» уже хотел было силой расставить все акценты на свои места, но совершенно внезапно передо мной выросли два здоровых таракана, низколобие которых свидетельствовало о внутреннем превосходстве физической силы над способностью здраво мыслить.

— Стой, иноземец, — приказали они в один голос. — Семен Обусловович принимает с десяти ноль-ноль. Можешь записаться в журнале.

— Чего? — опешил я.

— Того, — ответили охранники в один голос. — Господин Катерпиллер справляет ежедневные утренние надобности. Мешать и беспокоить по пустякам запрещается. Понятно?!

Еще бы… Что оставалось делать? Все было ясно, как белый день. Несостоявшийся Джедай грустно кивнул, развернулся и медленно побрел обратно. Негодование и ревность ушли куда-то прочь, осталась одна горечь от поражения и крушения высоких идеалов. Да, брат Агамемнон, жизнь — не школа гуманизма.

И что еще странно — тут же пропал всякий интерес к Золе. Эта… насекомая легкого поведения поневоле никогда не бросит свою мерзкую работенку. Что-то в ней, в профессии секретарши, есть такое, на что ответа в чистой юношеской душе отыскать ровным счетом невозможно.

С другой стороны, что не делается, все к лучшему.

Как говорит Сократ — прошла любовь, завяли помидоры, подковы жмут и нам другим путем…

В животе урчало. Легкий завтрак не для спортсменов, вы ж понимаете. Голод напоминал о себе легкой, но противной тошнотой. Интересно, Брусок сейчас на кухне? Рискнуть? В принципе, риска никакого нет. Схожу, выгляну из-за плинтуса, и, если эта тварь там, поищу еды в другом месте.

Я свернул во внешний коридор. Бредя мимо тараканов, собирающих со стен плесень, я думал, что и мне, если я здесь останусь хотя бы на день, уготована такая же участь. Превратят свободного мыслителя и перспективного атлета в обычное конвейерное чучело, законопатят вольные мысли сырьевым пенициллином. Нет, надо что-то предпринимать, пока не поздно. Но что? Что?!

С такими невеселыми думами я и не заметил, как выбрался на плинтус.

В кухне никого не наблюдалось. Слава Богу! В углу, под раковиной, где стояли пустые бутылки и прикрытое грязной крышкой эмалированное помойное ведро, валялась пара костей от вчерашней курицы. На них, должно быть, осталось немного мяса.

М-м-м… что может быть вкуснее буженины? Нет, лучшей пищи мать природа пока не изобрела, сколько бы эту тему ни мусолили. Я, вон, еще на Зине Портновой даже красную икру пробовал… В Новый год, когда Анна Андреевна на пять минут из кухни вышла. Понравился ли мне этот продукт вечного вожделения народных человеческих масс? Как сказать? Ничего конечно, но, на мой взгляд, деликатесы — это своеобразный культ. А культ всегда дорог, но не всем по вкусу. Короче, мясо лучше.

В предвкушении сытного завтрака я, осторожно озираясь, чтобы в случае чего сигануть обратно за плинтус, двинулся вдоль стены к заветному лакомству. Подойдя к костям, я еще раз опасливо огляделся, и, убедившись, что все спокойно, принялся за еду.

Ради справедливости надо отметить, что Брусок потрудился неплохо, но разве его тонкие желтые зубы твари, не знающей жевательной резинки без сахара, идут в какое-нибудь сравнение с моими сенсорными челюстями? Нет, животные устроены гораздо примитивнее нас, насекомых. Этот факт даже оспаривать глупо.

Пока я набивал брюхо, на кухне произошло некоторое оживление. Нет, не бойтесь за меня, хищный Брусок не объявился. Не пришел навестить своего вчерашнего знакомца и Вася, игнорирующий всякие внешние приличия из лености или, может, принципа. Просто под потолком завис веселый мушиный рой. Странно, они разве на зиму в спячку не впадают? Как медведи, например, или ежики… Накануне я об этом как-то не подумал.

Наевшись до отвала, я перевернулся на спину, чтобы размять затекшие лапы, и в это самое время кто-то щекотно коснулся моего живота. Я захихикал.

— Чего ржешь, как осел, умник! — услышал я знакомый голос и, не поверите, обрадовался.

Резким прыжком с переворотом вскочив на ноги, я увидел сидящую рядышком Мушу Чкаловскую, как и вчера смачно посасывающую огуречную попку.

— О, привет, орлица! — радостно поздоровался я с приятельницей. Она хоть и не семи пядей во лбу, зато искренняя.

— Здорово, Гомемнон. Ты как здесь?

— Да вот, позавтракать вышел, пока господин Катерпиллер имеет мою любовь… В половом смысле, — огрызнулся я. Настроение почему-то тут же испортилось.

— Да ладно ты, — поморщившись, жжикнула Муша, — можно подумать, тараканш на твой век не хватит. Вас как грязи в любой квартире.

— Это кого это… — возмутился было я, но Чкаловская вытянула передние лапки в мою сторону, что означало: успокойся.

И я успокоился.

— Ты лучше послушай, что скажу. Тут я кое-что обнаружила, когда в Васькину комнату летала… Короче, про свою мечту еще, надеюсь, помнишь? — она меня, натурально, снова интриговала.

— Ну, — с интересом кивнул я усами.

— Тогда полетели, покажу, — Муша взмахнула крыльями, но я ее тут же остановил:

— То есть, как это — полетели? Я что, господин де Монгольфьер? Или, мож, Гагарин?

— А-а, ну да, — Чкаловская опустила крылья. — Я и забыла, что ты у нас особь пешеходного типу. Что же нам с тобою придумать-то, а?

Муха почесала голову лапкой. Я молчал.

— А что, если я полечу, а ты следом за мной побежишь? Как тебе идейка?

— Хреновая, — поморщился я. — Там Брусок. Он меня вчера чуть не сожрал.

— Кто? — не поняла Муша.

— Кот гидроцефальный, — пояснил я. — Он у них насекомоядный.

— Ха-ха-ха! Барсик что ли? — рассмеялась Чкаловская. — Это ж надо, Бруском назвали! Ха-ха-ха! Не боись, он опять в подвал убежал. Только к вечеру появится, когда яйца отморозит.

— Что отморозит? — переспросил я.

— Яйца, — повторила Муша. — Это у животных орган такой, нужный этим тварям для воспроизведения рода.

— Он их что… ха-ха… на себе таскает? — вот рассмешила меня глупая птица. — Кто ж яйца носит, их откладывают… ха-ха… И потом, он же не женского пола? Или я ошибаюсь?

Чкаловская посмотрела на меня так презрительно, что я понял — опять сморозил какую-то глупость. Как Бру… Барсик в подвале свои…

— Дурак ты, умник. Животные яйца не откладывают. Они их именно носят… И иногда чешут. Мама говорила, что таким образом коты и собаки себе экстренное удовольствие доставляют.

Я представил себе картинку, как Барсик-Брусок почесывает лежащие на его же спине яйца, и мне снова стало смешно.

— Да ну тебя, — фыркнула муха, — пошли мое НЕЧТО смотреть. Короче, догоняй, Гомемнон. Мне ждать тебя порядком надоело.

Она, захлопав крыльями, поднялась в воздух и на небольшой высоте, чтобы я не потерял сей движущийся ориентир из виду, полетела в сторону открытой кухонной двери. Я вприпрыжку побежал следом.

Миновав темный затхлый коридор, мы проникли сквозь щель между полом и дверью в жутко захламленную комнату. На старом малиновом диване что-то, накрытое одеялом в сером пододеяльнике, жутко трещало и равномерно вздымалось. «Вася спит», — догадался я.

— Не обращай внимания, — посоветовала Муша. — Он встает часов в одиннадцать, а то и в двенадцать. Беги к столу, подымайся по ножке. Я тебя наверху подожду.

Стол я заметил сразу. Это чудовищное сооружение на четырех столбообразных ногах, напоминающих канализационные трубы, средневековой крепостью возвышалось прямо в центре помещения над другими, менее внушительными предметами меблировки.

По отвесным поверхностям взбираться мне не привыкать. Так уж мы, тараканы, устроены. Труднее перемещаться спиной вниз. Можно сорваться. Гравитация, клоп ее побери, она и на насекомых распространяет свое тлетворное влияние.

Добравшись до нижней поверхности столешницы, я все же решил рискнуть. Другого способа оказаться на месте я придумать не смог, поэтому осторожно покинул ножку. Однако мои опасения оказались напрасными. Здесь повсюду была налеплена старая жвачка, которая в данной ситуации играла мне на лапу.

И вот, какую-то минуту спустя, я уже поправлял крылья, стоя прямо перед сотню лет не протиравшимся экраном маленького желто-серого телевизора.

— Ты что-нибудь подобное на своей Зине Портновой видал? — с непонятным мне превосходством в голосе проговорила Чкаловская.

— Конечно, — я попытался ее разочаровать, — телевизор в наш век научно-технического прогресса отнюдь не диковинка.

— Ох, умник, — вздохнула муха. — Это не телевизор, а монитор. Про компьютеры-то, надеюсь, слыхал?

— Естественно, — ответил я, — только в натуре не видел. У моих стариков подобной штуки дома нет.

— А у Васи есть, — похваляясь, проговорила вредная насекомая, — но, впрочем, это не главное. Иди сюда.

Муша забралась на плоскую длинную коробку, из которой торчало множество кнопок.

— Это клавиатура, — пояснила она. — Когда Вася работает или играет, он нажимает на ней вот эти штуки, и монитор начинает дергаться.

Мне стало страшно. Я никогда не видел, чтобы телевизоры «дергались». Хотя, монитор, как она говорит, не телевизор, а компьютер, все равно озноб по телу прошел.

— Не бойся, — разгадала Чкаловская мое замешательство, — сам ящик стоит на месте, это изображение на экране дрыгается.

— А-а, — кивнул я, поняв, в чем дело, и, преодолев страх, взобрался на клавиатуру.

Перескакивать с одной кнопки на другую оказалось делом не таким уж и легким, как может показаться на первый взгляд. Их плоские вершины сплошь были покрыты слоем жира, поэтому мои лапки постоянно соскальзывали вниз, и я проваливался в щели между клавиш. Муша сидела на одной из них молча, понимала, как тяжело дается мне первое знакомство с высокотехнологичными изделиями, поэтому не смеялась. Я ей за это до сих пор благодарен.

Наконец, добравшись до места, где пристроилась Чкаловская, я тяжело опустился на брюхо и, чтобы восстановить дыхание, несколько раз глубоко вздохнул.

— Молодец, Гоменон, — похвалила меня Муша, — воля к победе у тебя имеется. Ты — реальный мужик.

Странно, но похвала этой мухи почему-то меня вдохновила. Я представил себя сильным и отважным, способным на любые подвиги ради…

— Эй, Гомемнон, очнись! — услышав эту фразу, я тряхнул усами и на время отбросил сладкие грезы. — Короче, тут есть такая штука, включив которую Вася сможет нас, нелюдей, понимать… Только он об этом пока не знает.

Вообще-то я по натуре скептик. Стараюсь сначала сам проверить что-то, чему доверять не особо хочется. Но тут я онемел. И не оттого, что скептицизм свой забил в одно место, а потому, что изучил Мушу за прошедшие с момента нашего знакомства сутки достаточно хорошо. Бесхитростная тварь, не очень умная, но порядочная и честная. К тому же, уж если сказала, то так оно, скорее всего, и есть. И еще — Чкаловская до такого предположения своим умом ни за что бы не дошла. Помните ее мечту? Про Петропавловскую иглу? Вот-вот, разве может насекомая, грезящая о высоких полетах с низменными целями сочинить сказку о взаимопонимании людей и нас, как она сказала, нелюдей. То-то, что нет. Да уж, орлица, ничего не скажешь, удивила ты эрудированного таракана.

— Тут вчера вечером, пока Вася ужинал, к нам из второй квартиры Супер заходил…

— Кто? — не понял я.

— Супер — это паук соседский, — пояснила Муша, — он мухами не питается, брезгует. Поэтому мы с ним в приятельских отношениях. Так вот…

— Паук мухами брезгует? — не поверил я.

— Ну… не то чтобы всеми, — замялась Чкаловская. — В общем, он считает, что от меня дурно пахнет, а то бы, конечно, давно сожрал. Но не в этом суть, ты не перебивай, а то я забуду, о чем говорить хотела. Ладно?

Я кивнул.

— Так вот, этот Супер — гений. Он обладает навыками программизма…

— Навыками чего? — я не смог удержаться, чтобы снова не перебить Мушу.

— Гомемнон, я сейчас улечу, клоп тебя возьми! — воскликнула муха, и я тут же зажал лапкой рот. Мол, все, молчу.

— Короче, Супер разбирается в компьютерах… Благодаря своему весу. Вот мы с тобой можем по этим кнопкам ползать, и ничего им не будет. Так? А все почему? Потому что, мы с тобою, Гомемнон, легкие. А Супер тяжелый. Как я и ты вместе взятые. Стоит ему на клавишу залезть, она под ним проседает, и компьютер начинает работать. Понятно?

Я снова кивнул. Молча.

— У Супера во второй квартире Кабаков живет. Программист. У него этих компьютеров знаешь сколько? Пять! А может, и целых три. В общем, много. Кабаков на них всякие штуки придумывает, чтобы жить интересней было. Так, во всяком случае, сам Супер говорит. А когда программист спит, он свою технику не выключает, вот паук и подсел на виртуальную реальность. Он теперь жить без нее не может. Даже паутину за монитором сплел, чтобы питаться, не отходя от рабочего места. Фанат, короче… Да… О чем я начинала-то, не подскажешь?

— О том, что тут есть такая вещь, через которую Вася нас понимать начнет, — ответил я и снова замолчал.

— Спасибо, Гомемнон. Ну и память у тебя, прямо вундеркинд! Васино, кстати, словечко, означает…

— Я знаю, что оно означает, — прервал я затянувшееся словоблудие мухи, — ты лучше по делу говори.

— Хорошо, по делу, так по делу, — кивнула Муша. — Супер вчера мне показал, какие кнопки нажимать надо, чтобы программа включилась. Это штука такая, через которую… Ну, в общем, программа. И точка. Мол, она на всех компьютерах есть, как побочный дефект других прибамбахов. Я правильно сказала? Ладно, без разницы… Только люди о ней не знают. А Кабаков нашел. Потом пил целую неделю и с Супером общался. Решил в Нобелевскую книгу рекордов попасть, чтобы какую-то премию получить и к собачьим чертям из коммуналки свалить нах. Ты, кстати, не знаешь, что это за черти такие? И где это — нах?

— Знаю, — ответил я. — Это типа клопов у людей. Только воображаемые. В общем, ругательство. А про нах… Он, этот Кабаков, просто переехать хочет, потому что ему здесь, в коммуналке, жить надоело. Нобелевскую премию получит — это много-много денег — обязательно новую квартиру купит. Свою. Книга же рекордов не Нобелевская, как ты все напутала, а Гиннеса, в ней все необычные штуки печатают. У нас на Зине Портновой она есть. Петр Антонович Анне Андреевне на Новый год подарил, чтоб эрудицию пополнять фактами из жизни замечательных людей. Там куча интересностей. Где, например, стоит самый высокий дом и кто его построил.

— Да ну?! — восхитилась Чкаловская. Я последнюю фразу сказал специально для нее, пусть порадуется любопытным фактам.

— Вот тебе и ну! Рассказывай лучше о своей программе. Технические достоинства Кабакова и позже обсудить можно.

— Короче, Супер мне показал какие кнопки нажимать надо, чтобы эту программу запустить.

— И ты запомнила? — подколол ее я.

— Что ты?! — искренне хмыкнула Муша. — Я ж не гений! Просто пометила кнопки в определенной последовательности. Так что, будет все путем, не переживай… Или ты боишься?

Я на минуту задумался. Ведь и правда, если то, что говорит Чкаловская — не ложь, то с запуском этой программы вся моя жизнь коренным образом переменится. Меня начнут понимать люди, передо мной откроются перспективы, о которых я до сих пор и мечтать не мог. Исполнятся мечты… С другой стороны, как на такой мой поступок отреагируют тараканы, живущие в своем тесном мирке, собирающие плесень и думающие только о еде и сексе… Сексе… Золя… Я отмахнулся. Клоп с ней, с этой Катерпиллеровой шлюшкой.

— Нет, Муша, я не боюсь, — решительно проговорил я. — Дом мой далеко, жизнь моя скучна и безынтересна, так что давай запускать… Постой. А ты? Как же ты? Ведь ты понимаешь, что и тебя ждет участь изгоя. Или нет? Ведь твои мухи проклянут тебя…

— За меня не беспокойся, — грустно улыбнулась Чкаловская, — я всю ночь думала и поняла то же, что и ты сейчас. Исполнение мечты требует жертв. Так? Вот я и жертвую коллективом. Есть, правда, проблемка…

— Какая? — с интересом спросил я.

— Вася, — ответила Муша. — Он ведь пока не знает о наших с тобой планах. А вдруг ему не понравится, а? Поубивает нас…

— Кто не рискует, тот не срет в шампанское. Поехали. Что надо делать?

А сделали мы следующее.

Муша села мне на спину, ухватилась своими лапками за мои крылья и попробовала поднять в воздух. Получился этакий летающий живой бутерброд, наподобие дирижабля. Мухе, конечно, было тяжело (не то, что мне), но теперь нашего общего веса должно было хватить для того, чтобы нажимать кнопки, а скорости передвижения — для быстрого ввода программы.

Чкаловская по запаху ориентировалась изумительно, поэтому процедуру мы провели почти моментально. Слава Богу, наш Вася, как и таинственный программист Кабаков из второй квартиры, компьютер на ночь не выключал.

Поставив меня на столешницу и разжав лапки, муха уселась рядом со мной и, отдышавшись, проговорила:

— Теперь, Гомемнон, нам только ждать остается.

— Чего ждать? — не понял я.

— А того, когда Вася проснется и к компьютеру подойдет. Стоит ему взглянуть на монитор, как он запрограммируется на взаимоотношения с нами, насекомыми и членисто… этими?

— Членистоногими? — предположил я.

— Во-во, — жжикнула Муша, — членистоногими. Это слово мне Супер сказал, когда я его насекомым назвала. Мол, он и не насекомый вообще, а этот, членисто… Не важно, пусть будет членистый. Мне все равно. А Вася теперь прославится, если не дурак.

— Почему ж это он дурак? — обиделся я за симпатичного мне человека, который вчера так ловко кидал кости в тупого Бруска.

— А потому, что не работает нигде, а только жрет, пьет, срет и спит. Как мы, мухи.

— А вы разве дуры? — улыбнулся я.

— А разве умные? — в моем же тоне ответила Чкаловская. — Кстати, это утверждение меня не касается. Я ведь особенная, так? Меня даже Супер есть не стал. Сказал: «Воняет от тебя, Муша, как из общественного сортира, тебя даже пробовать противно. Так что, давай дружить. Авось пригодимся друг другу. Ты мне своих коллег ведешь, а я тебя всяким своим Суперским штучкам учу».

Я не верил своим усам (они у нас как у вас уши, только еще сложнее устроены).

— И ты согласилась продать родню за суперские штучки?! — внутри меня все вскипело.

— Что ты?! — возмутилась Чкаловская. — Я ему ответила, что на подобные меры пойти не могу, потому как берегу честь смолоду.

— А он? — не унимался я.

— А он сказал, что в таком случае будет со мной дружить просто так, бескорыстно. Потому что все равно нет других пауков в нашем доме, ближайшим родственникам — скорпионам, здесь не климатит, а без живого общения можно с ума сойти.

— А-а, — кивнул я успокоившись, — тогда ладно. Я уж было подумал, что…

— …я иду к цели, ступая по головам? Нет, Гомемнон, я из порядочной семьи, ты меня, пожалуйста, не пачкай.

— Прости, что сомневался, — извинился я и посмотрел в сторону дивана. — Интересно, когда этот человек проснется?

— Сейчас, хочешь? — озорно жужукнула Муша.

— Хочу! — весело крикнул я.

— Тогда наблюдай! — скомандовала Чкаловская и, взяв низкий старт, с разбегу взлетела в воздух. Покружившись пару минут под абажуром, должно быть, набирала обороты, она с диким шумом спикировала вниз, прямо в Васину пятку, торчавшую из-под одеяла, и с глухим щелчком об нее ударилась.

Оттуда, из-под одеяла, тут же высунулась рука и пятку почесала. Потом раздался громкий зевок и последовавшая за ним реплика трехэтажного мата, закончившаяся, правда, вполне корректно:

— …хрен с ними, все равно вставать пора. Э-эх! — и Вася, продрав глаза, резко уселся на диване.

Муша к тому времени снова находилась подле меня.

— Слушай, Гомемнон, давай-ка за монитор спрячемся, а то он, программе не вняв, хлопнет нас тапком. Отскабливай потом.

Отскабливать себя не хотелось, потому довод Чкаловской показался мне вполне убедительным. Мы до поры — до времени укрылись под пучком проводов. Ждать нам пришлось долго, потому что Вася, как всякий другой нормальный человек, если не считать легендарного программиста Кабакова, первым делом пошел в ванную. Это я слышал по удаленному шуму воды, от которого меня бросило в дрожь (помните, про свою фобию рассказывал?). Затем вернулся в комнату, натянул полосатые шорты, с такими же грязными пятнами, как у Петра Антоновича на трико (гены!) и снова вышел. Должно быть, решил позавтракать.

Муша заснула. Устала, бедолага. Вообще, мушиный организм довольно примитивен. Они обычно, как поедят, сразу спать устраиваются. Странно, что Чкаловская вела себя нестандартно. Может, она тоже самородок в своей среде, как и я в обществе тараканов?

В любом случае, пусть отдыхает. Придет время, разбужу. А пока я решил провести более детальную рекогносцировку местности. Звериное чутье мне подсказывало, что задержусь я в этой комнате надолго, если не навсегда…

Когда я спускался со стола тем же путем, каким и забрался на него, опять вспомнилась Изольда. И опять мне стало больно и одновременно противно. Как она могла?! Как вообще можно так жить? Изо дня в день, из недели в неделю… Нет, здесь воспитание ни при чем, тут наследственность. Я еще на Зине Портновой в газете читал, что яблоко от яблони недалеко падает. Интересно, кем были ее родители? И где они теперь? Живы ли, а если живы, то почему я их не видел? И кто я в ее жизни — очередная забава, смазливый альфонс? Нет…

Короче, хватит самоуничижаться, надо делать то, зачем пришел. Осматриваться…

Но тут дверь в комнату отворилась, и вошел Вася, чуть не наступив на меня своим зловещим тапком. Я еле увернулся. Так… Придется обратно лезть по другой ножке, по задней, иначе заметят.

Не успев изучить комнату, я вновь устремился к столу и начал суматошно взбираться наверх. Но наверху, под столешницей меня ждало разочарование. Никакой жевательной резинки с этой стороны не было. А вы как хотели?! Тут же нет посадочных мест, кто ее прилепит?

Ничего, сорвусь, поднимусь снова. Слава Богу, падение с такой высоты не смертельно. Но, впрочем, трюк прошел благополучно. Добравшись до проводов, я растолкал Мушу.

— Просыпайся, орлица, сейчас начнется! — радостно воскликнул я.

— Тише ты, — жжикнула Чкаловская, — чего разорался, услышат!

— Дура, — улыбнулся я, — он же еще программу не прочитал. То есть, это… не запрограммировался. Так что не бойся. Судя по слою пыли, нас тут никто искать не будет… А-а-а-пчхиии…

Эта самая пыль налипла на мои усы, и я не смог удержаться от смачного чиха, за которым последовал второй, затем третий…

Когда я прочихался, Вася уже сидел за компьютером и тихонько матерился, проклиная какие-то таинственные «ебаные винды». Наверное, как раз программировался.

Я осторожно выбрался из своего укрытия и выглянул. Точно, что-то происходит. Глянув в зеркало, стоявшее за Васиной спиной, я заметил, что черный экран монитора засветился и посинел, и теперь по нему ползут бесконечные ряды цифр и бессмысленных букв. Ур-ра! Работает!

— Муша! — радостно крикнул я. — Иди скорее сюда!

Но ответила не Муша:

— Стасик?… Говорящий?… Охренеть — не встать…

Человеческие пальцы, словно щупальцы изувера, схватили меня за ус и подняли высоко над столом. В голове моей гудели одни и те же слова, повторяемые в десятый раз:

— …Стасик?… Говорящий?… Охренеть… Стасик?… Говорящий?…

Я-то быстро понял, в чем дело, а вот Вася, это именно он держал меня за ус своими жирными руками (вот почему на кнопках так скользко), похоже, не мог прийти в себя. Но главным было то, что программа, пользоваться которой Мушу научил легендарный паук Супер из второй квартиры, сработала.

Оправившись от первого шока неожиданного пленения, я закричал, что есть сил:

— Вася, немедленно поставь меня на стол! Мне страшно! Это говорю я, Стасик!

— Стасик? — я видел, как расширились человеческие зрачки, но оцепенение, охватившее обалдевшего хозяина комнаты, слава Богу, быстро прошло.

Оказавшись на столе и поправив помятые усы, я презрительно произнес:

— Вообще-то, уважаемый Вася, меня зовут не Стасик. Разрешите представиться… Агамемнон. И, простите за любопытство, зачем вы вчера меня засунули в бутылку? Вы, случайно, не садист? Вы мухам лапки не обрываете?

— Н-нет… — заикнувшись, покачал головой Вася. — В-вы с-со м-мной г-говорите? Та-таракан?

— Таракан, таракан. Это мы с Мушей, ввели в ваш компьютер программу, чтобы вы язык животных понимали… — пояснил я, но тут же поправился. — Ну, не совсем животных, а нас, насекомых, и еще этих… как его? Членисто…

— …ногих? — закончил трудное слово Вася, который потихоньку приходил в себя.

— Точно, членистоногих. Вы не возражаете, если я вас кое с кем познакомлю?

— С кем? — вновь оторопел человек.

— Му-ша! — закричал я. — Давай сюда, он уже в порядке. А вы, Вася, руками не машите, а то мою подругу случайно прихлопнете. Она, как бы это сказать-то?… Птица большого полета, только очень маленькая. Муха, в общем.

Васины последующие действия трудно оценить как адекватное поведение, потому что он, словно ужаленный, вскочив на ноги, опрокинул стул, одним прыжком достиг комода, резким движением выдвинул ящик, вытащил бутылку водки и, сорвав зубами пробку, сделал внушительный глоток. Потом осоловело посмотрел на стол, снял с ноги грозный тапок и, приняв позу охотника, выследившего дичь, двинулся прямо на меня, при этом бормоча себе под нос:

— Язык животных… мать вашу, муха большого полета… Все, пора кодироваться!..

Если б не Муша, моя верная подруга и всегдашняя спасительница, быть бы мне, граждане, грязным отпечатком на Васином столе, и не читать вам моих мемуаров ни ныне, ни присно, ни во веки веков. Прости меня, Господи, за хульство твое. Но уж очень я тогда испугался. Поэтому и сейчас, когда те события в памяти восстанавливаю, начинаю нести всякую околесицу.

В литературе, уважаемые мои, существует несколько необязательных, но желательных приемов, благодаря которым даже самое говенное (пардон) произведение становится романтическим, чуточку сентиментальным и выбивает у читателей слезу, положительно влияя на критиков и некоторых наиболее продвинутых издателей, а также на женщин, которые в большинстве своем не очень-то любят всякие боевики.

Пока что мои мемуары напоминают крутой вестерн, где упор сделан на красочное описание событий, на развитие главной линии моей захватывающей дух жизни, и, не в угоду мелодраматизму, практически, полностью лишены лирики. Согласен, недочет. Но на то я и необычный таракан, чтобы суметь в любой момент ситуацию изменить. Или даже больше — исправить.

Давайте же на несколько минут отвлечемся от нагромождения фактов и с помощью легкой инъекции слезоточивого газа введем в первую часть нашей истории пару капель концентрированной человечности. Все-таки я пишу главным образом для вас, люди, а не для своих соплеменников, большинство из которых и грамоте-то, по правде сказать, не обучено.

Стой я на проезжей части улицы имени Льва Толстого, заговорил бы по-французски или начал рассуждать о несчастьях отдельно взятой ячейки общества. Окажись в музее Гоголя, замолвил бы словечко в пользу плохого освещения украинских населенных пунктов в темное время суток. А случись совсем невероятное и вселись в меня болдинский дух многоуважаемого вашим покорным слугой Александра Сергеевича Пушкина, я б уж точно заговорил стихами про дядю, что не далеко всех, а только «самых честных правил» или «златую цепь на дубе том».

Но, спешу вас успокоить (а кого-то, возможно, и обрадовать), подобных фокусов не произойдет. Не стану я сушить ваш мозг философскими трактатами о смысле жизни или абсурдности бытия, психологическими — о проблемах взаимоотношениях полов и роли либидо в общественном самосознании, математическими — об относительной или абсолютной непостижимости векторных пересечений случайностей и закономерностей, а также прочими научными домыслами, которые мешают просто и тихо радоваться собственному счастью.

Лучше выскажу, но ни в коем случае не стану навязывать, свою точку зрения на проблему сосуществования индивидов различных физиологических структур в отдельно взятом трехмерном пространстве. Короче, о взаимоотношениях людей и домашних насекомых, а также некоторых взаимовыгодных сторонах подобного конгломерата. Понятно изъясняюсь?

Да… перечитал и понял, что, похоже, перемудрил я с лирикой. Придется начинать заново. Но вычеркивать ничего не стану, может быть, кто-нибудь и оценит интеллектуальные возможности насекомого и начнет рассматривать нас не только с точки зрения вредности для собственного здоровья.

В раннем детстве, еще прошлогодней осенью, когда я вылупился из личинки под водопроводным коллектором в хрущевке на улице Зины Портновой вместе со своими многочисленными братьями и сестрами, я представлял себе жизнь несколько иначе. Мол, где бы отыскать еду? И все!

А когда понял, что пища буквально валяется под ногами и по этой причине целью моего существования являться ну никак не может, я эту самую цель начал активно искать.

Первым делом попросил уважаемого Сократа, старейшину нашего рода, дать мне звучное имя. Потому что имена типа Алексей, Подколлектор или Длиннолап меня не привлекают из-за своей, простите, неоригинальности или явных географическо-физиологических указателей на происхождение и особенности организма. Согласитесь, глупо называть дочь Кривоножкой, а сына Лысочерепом? Не все ж тут, право слово, настоящие индейцы! Вот и я не хотел, несмотря на то, что в нашем роду такие имена общеупотребительны, как, впрочем, и имена человеческие, что тоже неправильно. Например, Алексей — «божий человек». Какой же я «божий» и, тем более, «человек»?

Спасибо Сократу, таракану воистину мудрому и эрудированному, что тот назвал меня Агамемноном. В честь какого-то древнего человеческого царя, золотую маску которого старик видел в одном из пыльных журналов, которые в бессчетном количестве покоятся на полках, собственноручно изготовленных из старого шифоньера Петром Антоновичем Ферзиковым, отставным фармацевтом-технологом и человеком во многих отношениях замечательным, несмотря на свое странное хобби — изобретение способов борьбы с нами, насекомыми.

Но вернемся к теме.

Вечерами, когда престарелые супруги Ферзиковы отходили ко сну, а в квартире воцарялась относительно спокойная жизнь, мы со стариком Сократом усаживались на белоснежный бачок унитаза и разговаривали на множество тем, которые только приходили нам в головы. Точнее, я, в основном, спрашивал, а мой наставник пространно, но не значит, что не логично, отвечал. Меня интересовало все — от нашего тараканьего происхождения, до принципа работы водопровода, от природы происхождения инстинктов до различных способов познания натуры.

Так я узнал, что мы, тараканы, произошли от существовавших миллионы лет назад динозавров. Сократ говорил, что тогда на Земле кроме них никого и не было. Ни людей, ни котов, ни колорадских жуков, ни картофеля, который в качестве продукта собственного пищеварения уничтожают последние. Рыбы могли не только плавать, но и ходить по земле, а потому тоже представляли собой своеобразных ящеров. А тараканы отличались от прочих лишь наличием шести лап вместо четырех и длинными усами, которыми доставали с деревьев сочные плоды. Да, размерами доисторический таракан достигал небольшого спортивного автомобиля, причем «скорость его передвижения достигала темпов роста современной инфляции» (я до сих пор не очень хорошо разбираюсь в экономических терминах, поэтому процитировал Сократа).

Человек в стародавние времена тоже являлся своеобразным динозавром. Он ходил, опираясь на хвост и боролся с нами (мы тогда с людьми были приблизительно одного размера) посредством дубины и больших камней, потому что мы, шестиногие, и тогда якобы мешали ему жить. Правда, чем мешали, Сократ ответить затруднился, но я его не виню, ведь он таракан современный, и знания его, как яркого представителя технократического общества, достаточно поверхностны, хоть и объемны.

Так вот, жили и боролись с нами люди еще в эпоху динозавров. А потом пришла эпоха глобального похолодания. Появились нынешние четыре времени года. Чем это грозило? Попытаюсь объяснить.

Раньше, когда на Земле стояло одно сплошное жаркое лето, никто и подумать не мог об укрытиях от природных катаклизмов. Все жили под открытым небом, и поэтому заботиться о прогрессе и думать вообще надобности не возникало. А зачем? И так все хорошо. Хоть и глупо, но зато радостно.

Когда же климат изменился, каждый вид начал трансформироваться в форму, наиболее пригодную к существованию. Рыбы путем эволюции избавились от лап и уплыли на глубину, потому что там вода имеет замечательное свойство — сохранять постоянную температуру на протяжении долгих лет. Большие динозавры превратились в слонов, бегемотов и кенгуру, построились колоннами и ускакали на теплый юг. А те, что остались, обросли толстым слоем сала и шерсти и научились спать на холодном снегу.

Люди эволюционным способом отделались от хвостов, потому что они теперь мешали быстро бегать. Только представьте себе: обувь еще не изобрели, а пятки ко льду уже примерзают. Что надо делать? Известно что: линять туда, где потеплее. А хвост в это время чем занимается? Правильно, мешается под ногами. Пришлось и человеку из трудной ситуации выходить.

Но труднее всех пришлось тараканам и другим насекомым. Ладно, блохи и вши всякие. Те просто от поколения к поколению уменьшались, пока не достигли размеров, позволяющих жить в шерсти людей и животных. А мы? Мы ж кровь не пьем, нам персики подавай! А где среди зимы найти персиков? Пришлось переходить на всепогодный подножный корм. А так как мы не хищники и под лапами у нас кенгуру не скачут, большие размеры тела только мешают. Тоже пришлось сокращать объем туловища и искать пригодное жилье.

На тушках других мы паразитировать, как вши, не можем, поэтому начали поиски убежища поближе к своему главному врагу — человеку. Парадокс? Ничуть. Это люди считают, что мы им враги, мы ж, тараканы, так никогда не думали. Вы для нас — почти боги, дающие пищу и для желудка и для размышлений.

Опять же, если вдуматься, то домашние насекомые и человек не могут существовать порознь. Представьте только, если тараканы однажды исчезнут с лица Земли как вид. Что произойдет? Глобальная катастрофа пострашнее ядерной войны! Для непонятливых сейчас разъясню.

Таракан — великий санитар человеческого жилища. Вы, люди, сами порой не замечаете, какой после себя оставляете срач. Мы же этот хлам пускаем в дело — едим, строим из него свои гнезда, короче, перерабатываем и дезинфицируем. Грязь разводим не мы, а вы. И если бы вы нас не уничтожали, нас было бы гораздо больше, а мусора в ваших домах, соответственно, значительно бы поубавилось. Логично? То-то.

Отсюда и вывод — мы гораздо более полезны, чем вредны. Бывает, конечно, что и тараканы переносят на своих лапах всякую заразу. Но переносить — это одно, а плодить — совсем другое. Сами подумайте, разве мы, тараканы, придумали человеческие болезни? Неужели они нам выгодны? Ведь умирая сами, вы обрекаете и нас на голодную бездуховную смерть…

Вот такие дела.

Что касается всяких инсектицидов, которых особенно много появилось в последнее время, нам просто приходится к ним адаптироваться. Я понимаю, что вам, чтобы жить, нужны деньги. А заводы, на которых делают дихлофосы и ядовитые мелки, дают работу многим людям. Небывалый шум, поднятый прессой о вреде домашних насекомых — не что иное, как скрытая реклама, не имеющая под собой даже толики правды. Двигатель, клоп ее побери, торговли. Нет, все у вас не как у насекомых, поэтому мирно сосуществовать и в своей-то среде вы не можете.

Скажите, видели вы таракана, убивающего своего сородича? Припомните хоть один случай, и я вам памятник нерукотворный высотой не ниже Останкинской башни воздвигну. И Мушу попрошу на него не гадить.

Так что давайте уважать друг друга. О любви не прошу, потому что современное общество извратило это понятие до такой степени, что теперь и само не может ответить на простой вопрос — а что же есть любовь?

Слава Богу, про уважение еще помним…

Вы уж простите мне эту главу. Завел я ее не ради решения каких-то своих моральных проблем, а потому что подтолкнул меня к размышлениям Вася, которого сейчас, кстати, совершенно не узнать.

Но об этом расскажу попозже. Договорились?

А пока…

…Вася неустрашимым монстром надвигался на меня со своим чудовищным тапком — изуверским оружием современного инквизитора Торквемады для уничтожения домашних насекомых. Я остолбенел, лапы мои словно вросли в столешницу. И не мог ваш покорный слуга выйти из этого чудовищного паралича вопреки огромному своему желанию.

Человек уже занес свой плоский топор войны над моим бренным телом, и в это самое время произошло чудо. Спасибо тебе, Господи, за то, что послал на мое спасение Мушу Чкаловскую. Век не забуду, а с первой зарплаты свечку поставлю. Сам не смогу, попрошу кого-нибудь. Договорились?

Эта муха, похоже, готовилась к любым сюрпризам и никогда не теряла рассудка. Спикировав Васе прямо в глаз, она на время переключила его агрессию на себя. Я ж тем временем опомнился и поспешил скрыться за монитором, где спрятался в той же связке проводов. И, надо сказать, вовремя. Потому что человек, отогнав муху, про меня тут же вспомнил. Тапок он из руки не выпустил, и, казалось, был полон решимости нанести обществу домашних насекомых непоправимый ущерб, но меня и след простыл.

— Ха-ха-ха, — тихонько рассмеялся я, чем себя чуть не выдал.

Вася же опустил свое оружие и начал озираться по сторонам.

— Кто здесь? — проговорил он с интонацией застигнутого врасплох ребенка, ворующего конфеты. — Кто это смеется? Матвеевна, ты домой вернулась?

Но никто, как вы понимаете, ему не ответил. Я зажал лапой рот, а Муша, вернувшаяся в наше укрытие, сложила крылышки и сдавила себе хоботок. Ее тоже разбирал смех.

Веселыми глазами мы смотрели то друг на друга, то на метания по комнате бедного Васи, который искал таинственного говоруна под диваном, под шкафом, под столом…

Наконец, устав от бесплодных поисков, хозяин комнаты вернулся к комоду, взял с него ополовиненную бутылку водки и несколькими жадными глотками ее прикончил. Даже не поморщился. Потом улегся на диван, уставил глаза в потолок и начал перебирать на память все нецензурные выражения, которые были мне знакомы из анализа лексикона Петра Антоновича Ферзикова.

Надо отметить, что сын превзошел отца в прикладной лингвистике, потому что Вася заворачивал порой такие словообороты, какие его старику должно быть и присниться не могли. Я весь сосредоточился во внимание и пытался тут же запоминать новые слова, но Муша начала так шумно восхищаться богатой человеческой речью, что я плюнул на свое занятие и начал про себя рассуждать о том, как Васю склонить на свою сторону. Как объяснить ему, что у нас добрые намерения? Как внушить, что наше будущее сотрудничество может стать очень даже взаимовыгодным?

И тут-то меня осенило! Все-таки спасибо тебе, Сократ, что обучил своего правнука логике и терпению.

Я сейчас изложу свою идею, а оценивать ее блеск предоставлю вам. Хорошо?

Значит, договорились.

Итак, я решил не звать Васю, не навязывать ему своего сомнительного знакомства, а немного переждать. Не зря умные особи и вашего вида, и нашего говорят, что терпение — основной козырь. Всегда, если гложут сомнения, следует дождаться подходящего случая, а уж потом активно приниматься за дело. Проверьте и убедитесь, что капризная госпожа Удача ответит вам взаимностью. Доказано на собственном опыте.

Я понимаю, что без негативных последствий для разума перенести шок, в который был повержен бедный хозяин комнаты, услышав речь таракана, под силу далеко не каждому, а только человеку творческому, не конвейерного типа, так сказать. И тогда молил Создателя, чтобы Вася оказался именно таким. Бог меня, кажется, услышал.

Полежав с полчаса на диване и несколько придя в себя, мой Вася, наконец, поднялся, обулся в свои ужасающие насекомый разум тапки и вышел в коридор. Дверь он оставил открытой, видимо в квартире больше никого не было, поэтому я хорошо расслышал то, о чем он говорил по телефону.

Итак, Вася набрал номер (то, что именно эту процедуру он совершал я понял по жужжанию диска допотопного аппарата, который я заметил на низенькой тумбочке, пока перебирался сюда из кухни) и, выждав несколько секунд заговорил:

— Алло, Олега позовите, пожалуйста… Ага… Олег, привет, это Василий из первой. Не зайдешь?… Что случилось?… Да, хрен его знает, на компе какая-то хрень ползет. Наверное, винды слетели. Глянешь?… Ага… Договорились, через десять минут… Ага, с меня пузырь… Давай, Олега, жду.

И трубка с грохотом опустилась на аппарат. Я аж усы от страху поджал, но тут же услышал шепот Муши:

— Кабакову звонил. Только его так зовут. Супер говорил.

Я рассмеялся. Вот наивная муха.

— Ты, Чкаловская, говори да не заговаривайся. Олегов на свете множество. А уж в Петербурге и того больше.

— Ну да? — удивилась Муша. — Докажи.

— Пожалуйста, — пожал я усами. — Еще Пушкин почти двести лет назад «Песнь о Вещем Олеге» написал. Тот помер, потому что змея беднягу укусила…

— Вот видишь! — с превосходством в голосе воскликнула Чкаловская. — Помер, а ты говоришь — множество. Было-то всего двое, а теперь остался только один Олег — Кабаков. И нечего со мной спорить!

— У меня еще аргументы есть, — сказал я, — но если ты настаиваешь, давай дождемся прихода гостя. Тогда и рассудим. Если ты права, с меня… С меня… Что бы тебе предложить-то?

— Да не надо мне от тебя ничего, умник. Стыда твоего и позора будет вполне достаточно.

И она гадливо рассмеялась. Я промолчал. А что я мог возразить? Эх, пришел бы кто другой, а! Но надежды на сохранение чести интеллектуала почти не оставалось. Вася говорил про свою квартиру, называя только ее номер, следовательно, таинственный Олег живет в этом же доме. Он просил устранить неполадки в компьютере, значит, Олег разбирается в сложной технике. Вряд ли в одном небольшом доме живет несколько программистов, которых зовут одинаково…

Муша (клоп ее побери) не ошиблась, потому что через несколько минут квартиру огласил противный треск электрического звонка, а потом со щелчком открылся замок и кто-то вошел в квартиру.

— Привет, Кабаков, — услышал я Васин голос и тяжело вздохнул. Проиграл, — я тебя так рано не ждал, ты ж сказал, через десять минут…

— Да вот… За хлебом вышел, решил заодно, чтоб два раза не бегать и к тебе заглянуть. Давай, показывай свой агрегат. Сейчас разберемся, винды свалились или еще что.

— А что еще может быть? — удивился Вася.

— Да все подряд, дружище, — успокоил его Кабаков, но как-то странно, — сейчас по сетям вирус гуляет, который железо бьет. Вполне возможно, что мама полетела. У нашего шефа…

Я воспринимал все буквально, поэтому речь Олега мне показалась совсем бредовой. Я слабо себе представлял, как Васина мама, в данном случае — Анна Андреевна Ферзикова, может полететь? У нее ж крыльев нет, она ведь не муха и не орлица! И при чем здесь компьютер и какой-то вирус, который сам по себе разгуливает по… чему он там сказал? А, по сетям! По рыбацким, что ли? Странно…

— Олега, я к интернету не подключен, поэтому насчет вируса не беспокойся, — разговор тем временем продолжался.

— А я и не беспокоюсь. Твой хлам, ты и переживай.

В комнату следом за Васей вошел тощий лысый мужчина с оттопыренными ушами и смешным колечком в ухе. Он тут же проследовал к столу, уселся на хозяйский стул и опустил пальцы на клавиатуру.

— Блин, Ферзиков, ты хоть клаву-то иногда протираешь? На нее говна всякого поналипло. Тащи свою водку, сначала помоем. Или, лучше, спирт.

— Откуда у меня спирт? — пожал плечами хозяин.

— Ну, водку давай.

— А водой нельзя? — со слабой надеждой в голосе проговорил Вася.

— Можно и водой, но гарантии, что клавиши западать не начнут, не дам.

Вася снова тяжело вздохнул и достал из уже знакомого мне ящика комода нераспечатанную бутылку. Откупорив зубами, он протянул ее Олегу:

— На.

— А ватку?

— Сейчас гляну… Слушай, а тряпка не подойдет? Нет ваты…

— Давай уж, — вздохнул Кабаков, — на безрыбье сам раком станешь.

Промыв клавиатуру, которую он обозвал женским именем «Клава» (это я сам догадался, никто мне не подсказывал), Олег нажал несколько кнопок и глянул на экран.

— Э-э, братан! — весело воскликнул он. — Похоже, в нашем полку прибыло. С виндами твоими полный ажур. Просто кто-то инсектоспикера запустил.

— Что запустил? — не понял Вася.

— Не боись, не вирус. Программку одну, я ее «инсектоспикером» обозвал. Случайно нашел, когда в биосах ковырялся. Никак не мог понять, на кой хрен она в подменю встроена, начал разбирать и…

— И? — с интересом переспросил хозяин комнаты.

— И ничего. Так и не врубился, хотел потереть, а потом решил сперва запустить. Ну…

— Ну?

— Ну и запустил. Это пару недель назад было… Теперь пью беспробудно и ищу через интернет, как заяву в Нобелевский комитет правильно оформить…

Вася на минуту открыл рот, а потом как заорет. Правда, тихонько (да, да, и такое, друзья, бывает):

— Чего??? Ты, Кабаков, похоже, допился…

— А вот и нет, — спокойно ответил Олег. — Я сперва сам так думал, а потом… Блин, что я делаю?! Короче, Василий, если ты мне не пообещаешь, что никому не скажешь, я из инсектоспикера сейчас выхожу, запускаю тебе винды, забираю обещанную водяру и делаю из твоей хаты ноги. О'кей?

— Постой, Кабаков, — Вася положил Олегу на плечо свою ладонь, — я обещаю. Между нами, так между нами. Что там, рассказывай, а то у меня с утра глюки всякие… Тараканы говорящие…

— Во-во! — радостно воскликнул программист. — Я тоже так сперва думал, а потом… Паук у меня есть… Супер!.. Короче, программулина эта взламывает в человеческих мозгах какой-то код, из-за которого нам с рождения не дано понимать насекомых и членистоногих… Сечешь?

— Кажись… — прошептал Вася. — То есть, нас раскодировали?… Это получается, что мы с тобой теперь…

— Ну! — весело крикнул Олег. — Класс, скажи?! Только, никому, договорились? Это ж золотая жила. Теперь понимаешь, почему я в Нобелевский комитет…

— Олега!.. — перебил его Вася, усевшийся на диван. — Ты пока им не пиши, хоккей? На самом деле, возможностей гораздо больше. Столько бабла загребем, ни один Нобель столько не выложит. Я не дурак… Такие, блин, возможности… А я его чуть тапком…

И вот тут, в этом самом месте, собственной персоной перед монитором появляюсь я. Выхожу гордой походкой, наклоняю усы и интонацией, не терпящей возражений, говорю:

— Прежде всего, господа, хочу представиться. Прошу любить и жаловать. Имя мое простое и легко запоминающееся — Агамемнон…

Договорить я не успел, потому что Кабаков как сидел на стуле, так и рухнул вместе с ним на пол. Вася же повалился на диван и задергался в судорогах. Комнату разразили дикие стоны…

Я поначалу решил, что их от ужаса кондратий хватил, мол, надо было мне еще несколько минут выждать, а уж потом явиться во всей своей недоописанной красе, однако скоро понял, что они просто смеются. Точнее, не просто, а очень даже громко и, я бы сказал, конвульсивно дергаются, при этом повторяя мое имя:

— Т-тар-ракан… Ага… Агаме… Агамемнон! Нет, ты Васька что-нибудь подобное слыхал? Во, блин, воображение у тварей… Ага… Агамемнон!.. Придурки! Ха-ха-ха…

Это они надо мной смеются, над моим именем? Это я-то придурок?!..

В общем, я обиделся…

…и, как оказалось, совершенно напрасно.

Потому что Вася резко прекратил свою истерику, поднялся с дивана, подошел ко мне и, осторожно взяв меня за ус, положил на свою ладонь.

— Извини, Агамемнон, — проговорил он, — мы не хотели тебя обидеть. Пойми, такой стресс пережить…

— Да я понимаю, Вася, — ответил я, — бывает. Сам вчера нечто подобное испытал, когда ты меня в бутылку кинул.

Вася покраснел. Ему стало не то что стыдно, а, скорее, неловко. Он осторожно снял меня с ладони и поставил на стол. К этому времени отсмеялся и Кабаков. Он теперь лечил оставшуюся после бурных проявлений веселости икоту водкой, которую отхлебывал мелкими глотками прямо из горлышка.

— Слушай, таракан, — обратился он ко мне, — а откуда ты про инсектоспикер узнал, а? Это ведь ты его запустил, точно?

— Точно, — кивнул я усами. — Диверсия, так сказать, во благо человечества…

Мужчины снова рассмеялись, но теперь уже без истерик.

— Диверсия — это классно, и все-таки? — не унимался Олег.

— Понимаете, господин Кабаков… К вам можно так обращаться?

— Валяй, но лучше — просто «Олег». И можно на «ты», я пока не Нобелевский лауреат.

— Понимаешь, Олег, — кивнул я одним усом, — у меня тут одна хорошая знакомая есть, она… в общем… Можно я вас познакомлю?

— Знакомь, коль пошла такая пьянка. Тоже тараканка?

— Ты хотел сказать — «тараканша»? — поправил я. — Нет, она муха. Звать?

В разговор встрял Вася:

— Так это она меня в глаз?…

— Ну, в общем-то, да… Только ты, Вася, на нас не обижайся. Муша мою шкуру спасала. Взаимовыручка, короче. Муша-а-а, — позвал я, — лети к нам, все нормально.

В то же самое время за монитором зажужжало, и пару секунд спустя Чкаловская приземлилась рядом со мной. Вася принес из кухни табурет и уселся за стол рядом с Кабаковым. Я понял, что предстоит долгий разговор.

— Знакомьтесь, это Муша Чкаловская, моя подруга и спасительница, — представил я муху, и та кокетливо развела в стороны крылышки.

— Чкаловская? — улыбнулся Вася. — Очень приятно, Вася. А он — Олег.

— Да я всех в нашем доме знаю, можете не говорить. У тебя, Ферзиков, все привычки изучила — и что дрыхнешь до обеда, и что за пьянство с работы уволили, и что Барсика Матвеевны Бруском зовешь…

Вася округлил глаза, а Олег противно хихикнул. Я хотел было остановить Мушу, но куда там, моя подруга разошлась вовсю:

— …а ты, Кабаков, не смейся. Может рассказать, как ты Супера спаиваешь, или чем ты свою подружку в оргастическом смысле удовлетворяешь?

— Про подружку не стоит, — перестал улыбаться Олег. — Не надо интимных подробностей.

— Так-то, — с превосходством в голосе проговорила Чкаловская, — я вообще особь наблюдательная. Кстати, Супер мне вашу программу и показал, ты его только не ругай, ладно, а то…

— Слушай, какая ты вредная! — рассердился Кабаков. — Даром, что муха, так еще и баба. Ужасное сочетание! Василий, она меня шантажирует!

Вася рассмеялся.

— Да ты не злись, Олега, все равно кроме нас никто об инсектоспикере не знает. А про свою Иринку ты мне и сам рассказывал. По-пьяни… Забыл?

— Рассказывал? — покраснел Кабаков. — Ты, блин, никому… Ладно?

— Будь в порядке, я уже забыл, — успокоил его Ферзиков и тут же обратился к Муше: — Слушай, а почему у тебя такая фамилия прико… интересная — Чкаловская? Псевдоним?

— Нет, Ферзиков, Чкаловская — это не псевдоним, а настоящая фамилия. Ты про метро «Чкаловскую» знаешь?

— Ну… тут недалеко, — кивнул Вася.

— Оттудова мы. И фамилия с нами. Понял? Еще вопросы есть?

— Слушай, Муша, а в тему у тебя фамилия! Знаешь, кто такой Чкалов был, в честь которого и проспект, и военное училище, и метро назвали?

— Кто?

— Великий летчик, вот кто! Ас. Это значит, высококлассный пилот, понятно?

— Еще бы! — весело жжикнула Муша. — Обрадовал ты меня, Ферзиков. В тему, значит, моя фамилия? На самом деле, не ожидала. Спасибо за разъяснение. Кстати, тут вон Гоменон что-то сказать хочет, лапками дрыгает, да нас перебить не решается. Да и Кабаков совсем скис. Олег, оттай, никто тебя гноить не станет. Я ведь знаю, что ты мужик хороший.

— Спасибо, — иронично поклонился Кабаков, — твоя похвала, Муша, выше похвал всяких других насекомых. Один вопросик можно?

— Давай. Гоменон, одну минуту, ладно?

Я кивнул усом, а Олег тут же спросил:

— Скажи мне, разве пауки не мухами питаются?

— Ты это к чему? А-а! — не сразу поняла Чкаловская. — К тому, что у нас с Супером взаимоотношения иные, чем у голодного с едой? Нет, он нормальный. Это я вонючая. Супер мною брезгует, поэтому мы и дружим. Кстати, ты ему больше водки нюхать не давай. Он как алкоголю потребит, так дуреет, всех рвать начинает, даже собственную паутину.

Кабаков улыбнулся.

— Договорились, — произнес он весело, а потом кивнул мне. — Ну, давай теперь ты, Агамемнон, я уж и сам вижу, что спросить что-то хочешь. Валяй.

И я дождался своего звездного часа. Сократ говорит, что если хочешь внушить к себе искренний и долговременный интерес, надо собеседника в начале разговора чем-то ошарашить. Я и ляпнул:

— Мужчины, я тут слышал, что вам денег надо? Так вот, могу помочь…

В комнате на минуту повисла мертвая тишина. Только компьютер чем-то внутри шуршал. Наконец, люди оттаяли и в один голос спросили:

— Деньгами?… Как?!

— Про тараканьи бега что-нибудь слышали?

— А-а, — разочарованно махнул рукой Вася, — там все места раскуплены. Хрен пробьешься.

— Ферзиков! — пришел ко мне на выручку Олег. — Он дело говорит. У меня телка одна в казино работает, где эти бега проходят. Не ссы, устроим! Агамемнон, излагай дальше.

— Короче, — начал я, — у меня скорость хорошая. Мне об этом еще на Зине говорили.

— Где? — не понял Вася.

— На улице Зины Портновой, — пояснил я. — Я ж не местный. Меня вчера Анна Андреевна сюда в сумке с продуктами принесла…

— Тебе чего, мать продукты таскает? — презрительно спросил Васю Кабаков.

— А чё? Жрать-то охота, а работы нет. Ой, уймись, Олега, тебя это не касается!

— Не ссорьтесь! — потребовал я. — У всех в жизни бывают черные полосы.

— Смотри-ка, он за тебя заступается. Тоже мне, философ. Давай, Сократ, говори по делу.

— Олег, я не Сократ, а Агамемнон. Сократом моего прадеда зовут. Он на Зине остался.

Мужики снова рассмеялись.

— У вас там, на Портновой, прямо колония фанатов античности! — восхищенно проговорил Кабаков. — Ладно, молчу.

— Говори, Агамемнон, — подбодрил меня Вася. Все-таки я в нем, похоже, не ошибся. Чую, станет скоро моя мечта реальностью.

— Так вот, у меня лапки длиннее, чем у сородичей, да и усы короче. Сократ говорит, что это врожденные качества великого спортсмена. Надо только тренера найти… и арену. А там все в ажуре будет. Вы не представляете, как я рад, что все сходится!

— Что сходится? — спросила непонятливая Муша.

— А то, — ответил я, — что оказался я именно здесь, познакомился и нашел общий язык именно с вами. Где еще есть этот инсектоспикер, а? Вы, люди, теперь можете не только нас, но и других насекомых понимать…

— И членистых, — кивнула Чкаловская.

— Членистоногих, — поправил Вася.

— Не важно, — отмахнулась Муша, — Гомемнон прав, главное, что вы нашли друг друга. А я слетаю на кухню посрать, можно? Мне в тараканьих бегах все равно участвовать нет надобности.

— Только не на еду, — попросил Ферзиков.

— Ладно уж, — нехотя согласилась Чкаловская и, как вертолет, с места взмыла под потолок.

Я проводил ее печальным взглядом. Внутренний голос мне подсказывал, что увидимся мы еще очень не скоро, если вообще когда-нибудь увидимся. Но идея с тараканьими бегами требовала детальной разработки, поэтому я продолжил начатый разговор:

— Вы меня извините, но если я хорошую подготовку пройду, то обещаю, что все призы будут наши…

— Слушай, таракан, — перебил меня Кабаков, — а тебе-то эти бега на кой хрен сдались? Нам — понятно: денег лишних не бывает, а ты-то что с этого поимеешь?

— Как что? — оторопел я. — А славу? А пьедестал почета?

Мужчины переглянулись.

— Наивняк, — вздохнул Вася. — Тараканьи бега — это обычный тотализатор. И славы там, уверяю тебя, если и добьешься, то только в узком кругу. Понимаешь? Среди тех, кто ставки делает. А насчет пьедестала почета, ты, брат, вообще загнул. Это ж не Олимпиада и не чемпионат мира… Прости, не хотел тебя огорчать, но лучше уж всю правду знать с самого начала. Так?

— Постойте, постойте! — встрепенулся я. — То есть как, совсем никакой славы? Никакого пьедестала? Не может быть! Я по телевизору видел, у них там в Германии…

— Агамемнон, мы не в Германии, а в России, — перебил меня Кабаков, — у нас здесь другие ценности. Понимаешь? У бошей бабловалюты немерено, поэтому они с жиру и бесятся. Могут про таракана-победителя в газете написать, на пьедестал его поставить, могут, если захотят, национальным героем сделать и ресторан в его честь назвать, даже подковать, если очень захотят! А у нас пипл нищий и слишком уж духовный. Не поймет. Одно дело, в казино у барыг денег отклячить, другое — народную любовь, или хотя бы признание обрести. А с ним заодно и славу… Так что… мечты свои забей знаешь куда?

Я, конечно, расстроился, но не отчаялся. Не на того напали.

— Тогда поехали в Германию! — предложил я. — Сами говорите, что там все проще!

— Да кому ж мы за границей нужны-то, таракан, мать-и-мачеха?! — взмолился Вася. — Мы и на родине-то, тьфу, пустое место!

Я почувствовал, как во мне закипает ярость. Эти законченные пессимисты-алкоголики вывели меня из себя. Им такие возможности в руки сами идут, а они от них отмахиваются, как от назойливых мух. Прости за такое выражение, верная моя подруга Чкаловская.

— Молчать! — закричал я. — Начнем с малого. Заработаем в казино, поедем в Москву, в столицу. Там возможностей все равно больше, чем тут. Мне про это Сократ говорил, а он никогда не врет. А там и с Германией, если в России ничего не выйдет, вопрос решим. Вам, в конце концов, денег надо? И не на прокорм, а на что более ценное? Люди, у вас вообще мечта-то хоть есть?! Я кого спрашиваю?!

— Тише, тише ты, — успокоил меня Вася, — ишь, развыступался, оратор. Не бушуй. Мечта у каждого нормального человека имеется. Но…

— Что, но? Что, но?! — нетерпеливо подпрыгивал я.

— Ничего, — отмахнулся Вася. — Пожалуй, ты прав. Как считаешь, Кабаков, прав таракан?

— Хрен его знает, — пожал плечами Олег. — Но то, что логично рассуждает, в этом ему не откажешь. Никогда бы не подумал, что разумных существ на земле куда больше, чем просто людей… А мы все в космосе гуманоидов ищем, пробы на возможность жизни с Марса берем… Ладно, давайте начнем с казино. Я после обеда Любке звякну, той, крупьерше. Узнаю, что к чему. А вы пока тренируйтесь.

Я облегченно вздохнул. Похоже, сдались.

Но понял я и другое. И это другое меня не очень обрадовало. Оказывается, человека убедить на что-то отважиться гораздо труднее, чем таракана. Любая маломальская трудность может вывести его из себя, опустить ему руки и превратить в груду рыхлого, относительно живого и совершенно беспомощного дерьма.

То ли еще будет, Агамемнон. Чувствую, намучаешься ты с ними.

Кабаков, захватив с собой недопитую бутылку, ушел к себе домой. Муша так и не вернулась. Мы с Васей сидели за столом… Точнее, он за столом, а я на столе, рядом с отмытой Олегом клавиатурой и знакомились, так сказать, поближе. Ферзиков сказал, что уж коль мы деловые партнеры, то у нас меж собой секретов быть не может… Ну, за исключением совсем личных.

— Слушай, Вась, — спросил я своего нового приятеля, — тебя, правда, с работы за пьянку уволили?

— Ну… — задумался Василий, — можно сказать и так. Хотя, на самом деле я сам ушел. Надоело, понимаешь?

— Что надоело, понимаю. А как тебя одновременно и уволили, и сам ушел — не очень.

— Как бы тебе объяснить-то, а? — Ферзиков почесал затылок и наморщил нос. — Знаешь, что такое точка кипения?

— Очень приблизительно, — ответил я, хоть и не имел о ней ни малейшего представления.

— В физике термин такой есть, — дотошно начал объяснять Вася, — я ж по образованию-то ядрен физик… Ядерщик… Означает переход жидкого состояния в газообразное. Например, ставим на плиту кастрюлю с водой, зажигаем газ, вода нагревается и через какое-то время закипает, превращаясь в пар. Понятно, о чем речь?

— Да вроде, — кивнул я усами. — Только при чем тут твоя работа? Ты ж не вода…

— Не вода… Точно… Только это понятие — точка кипения — иногда и к человеческому поведению применяется. Так и у меня. Я после окончания института на атомной электростанции работал, а потом понял, что здоровья не хватает, да и ездить каждый день за тридевять земель вломы стало, ну и уволился. Приятель устроил в одну контору, которая дорогим импортным пойлом торгует. И переквалифицировался я из вполне приличного технолога в так себе продажного менеджера. Сидел целыми днями в конторе на телефоне и магазины обзванивал на предмет расширения их ассортимента за счет нашего винидла. Вот и…

Вася смолк.

— Что, и? — нетерпеливо спросил я. Меня заинтересовал рассказ этого человека.

— А то, что на такой работе надо или трезвенником быть или бухать по-черному, пока на производстве копыта не откинешь. Я так не могу. Середнячок, как меня шеф прозвал. Он сам-то пил как лошадь, да и большинство тоже… Некоторые, правда, даже по праздникам не нюхали. Кто в завязке, кто в полном отказе. Я ж по пятницам нажирался в хлам. Батя говорит, это у меня шоферская привычка, от деда по наследству на генетическом уровне досталась.

— От деда?

— Ну… Он водителем всю жизнь проработал. Всю неделю баранку крутит, а в пятницу вечером, когда впереди два выходных, так надирается, что узнавать всех перестает. И я так… Только деду все с рук сходило, уж больно он шоферил хорошо, без аварий, шишку какую-то обкомовскую возил. А я пролетел, как фанера над Парижем.

— Пролетел?

— Ага… Новый год в офисе встречали заранее, на следующий день надо было еще разок выйти, дела закончить, а я так нажрался, что про работу и про то, где нахожусь, вообще напрочь забыл. Шеф тоже порядком выпил, начал наших барышень кадрить на предмет интима, а я там на одну сику глаз положил… Короче, заступился… Надавал этому козлу по мордасям, а фамилию спросить забыл… На следующий день приползаю, а начальник отдела мне щурится и подленько так говорит: «Ты, Ферзиков, помнишь, как вчера Моторина испацифиздил?» Моторин — это шеф наш, Александр Иванович. А я ни в зуб ногой… Провал в памяти, как будто и не было вчерашнего вечера. «Не-а, — говорю. — Это, Ильич, не прикол? Только честно…» «Ты, — отвечает, — сам к нему зайди и посмотри. А лучше сразу заявление черкни, он тебя все равно вышвырнет». Э-эх…

— Слушай, Вась, а при чем здесь точка кипения? — не понял я. — Ну, избил начальника. Бывает с некоторыми. Это ж не повод к увольнению!

— Еще какой повод! — рассмеялся Ферзиков. — Молод ты еще, Агамемнон, многого в жизни не понимаешь. Но дело не в этом. Моторин, как я к нему с заявой вошел, только рассмеялся. Встал, похлопал меня по плечу и сказал, чтобы я вчерашний инцидент в голове не держал и шел отчет писать. Он, мол, все понимает. Ох, я тебе скажу, и рожа у него была. Сплошной синий иней. А настроение ничего, бодренькое. Наверное, уже опохмелился. У меня тогда с души камень упал, я подумал, что все в порядке. Заявление тихонечко скомкал и решил в ведро при выходе выбросить. Уже повернулся, чтобы выйти, а эта сволочь мне знаешь что говорит?

— Что? — у меня аж усы от волнения задергались.

— А то: «Василий, я Светку-то, за которую ты вчера по пьяни заступался, все равно трахну. Из спортивного интереса. Она единственной целкой на нашей фабрике пьяных грез осталась». И тут я все вспомнил. Словно осенило… Вот и подошли мы к твоей точке кипения. В общем, отпустил я дверную ручку, повернулся к Моторину, медленно поднял тяжелый стул и со всей дури этому козлу по маковке шарахнул. Он на пол свалился, за чайник свой держится и орет: «Ферзиков, мать твою, заявление на стол, быстро!» Я спокойненько бумажку свою мятую развернул, аккуратно поверх договоров положил, смачно плюнул ему в харю и вышел. Часок в конторе прокантовался, со Светкой перетрещал на известную тему. Ждал, пока мне расчет выплатят и трудовую оформят. Потом деньгу с документами взял и, как ты теперь понимаешь, из виноторговой компании навсегда за дверь вышел. Вот такая, братан, история… А Светка ему не дала. Она в тот же день уволилась. Поверила мне. Она ж прямо со школьной скамьи к ним, сопля еще совсем…

Я только усами качал. Вот так страсти бушуют в человеческих головах, а я всегда думал, что если люди такие большие, то их пробить чем-нибудь очень трудно. Видать, зверски ошибся.

— Да, — говорю сочувственно, — влип ты в непищевую органику, парень, по самые усы. С Нового года уж больше двух недель прошло. Чем собирался заниматься-то? Работу, похоже, не ищешь.

— Не-а, не ищу, — честно признался Ферзиков и весело улыбнулся. — Но точно знаю, что в эти гнилые продажные конторы больше ни ногой. На станцию позвонить надо, может, обратно возьмут. Не охота, честно говоря, возвращаться. Машина-то у меня каюкнулась еще полгода назад. Я, дурак, продал ее на запчасти за три копейки. Эх, отремонтировал бы… Ведь и деньги тогда были…

— Не расстраивайся, — попытался я его успокоить, — заработаем, новую купишь. Мне, например, БМВ нравятся, расшифровываются правильно знаешь как? Бегун Может Все… Все к лучшему. Со мной познакомился, значит жизнь налаживается… И из трущобы этой переедешь. Честно говоря, хреноватая квартирка. Сырая очень.

— Дерьмовая, — согласился Вася, — и та не моя. Моя здесь только эта комната. От тетки в наследство досталась. Продать ее невозможно, полуподвал ничего не стоит, вот и приходится жить. Хорошо хоть с соседями повезло. Матвеевна по стране мотается, у нее дети и внуки где только не живут. Еремеевы целыми днями на работе, а как приходят, пожрать и баиньки. Устают. У них ларьки с пельменями по всему городу раскиданы. Старик Алексеич в больнице по полгода лежит. Так что я практически единственный реальный жилец этой халупы. А чего, все удобства на месте! Еще бы жрачка сама в холодильнике росла, вообще кайф.

— Слушай, Василий, — сказал я, — а сколько тебе лет?

— Мне? Тридцатник скоро. А что?

— Ничего. Старый ты уже. Мы столько не живем.

Ферзиков рассмеялся:

— Ха!.. Так вы ж насекомые, вам и не положено. Прикинь, если б таракан, как человек семьдесят лет жил, сколько б вашего брата на Земле расплодилось? Другим бы места не осталось, так?

— Наверное, — подумал я, представив себя дремучим стариком в окружении миллионов потомков, — да. Ты прав. Каждому свой век. Слушай, не думай пока про станцию. Я почему-то верю, что тебя туда в любой момент с радостью возьмут. Давай лучше нашим делом займемся. Бегами… Хорошо? У нас все получится, обещаю тебе!

— Обещаешь?

— Слово Агамемнона!

Я хотел еще что-то добавить, но тут из прихожей донесся звонок.

— Кого там еще несет? — проворчал Вася и поднялся из-за стола. — Не убегай никуда, ладно? Я сейчас посмотрю и вернусь.

Ферзиков вышел, и я вновь остался наедине с собственными мыслями. Мне стало тогда отчего то вдруг страшно. Я даже подумал — экую кашу ты, Агамемнон, завариваешь! Хорошо бы только свои мечты воплощать, так нет, подрядил еще и людей. А вдруг ничего не выйдет? А вдруг ты не такой уж выдающийся спортсмен, как думаешь, ведь соперников-то еще и в глаза не видел? А вдруг… Сплошные «вдруги».

«Стоп, Агамемнон», — затормозил я свои наихудшие предположения. Нельзя так! Уж, коль решил, надо идти до конца. Как там говориться — или пан, или пропал? Пошел ва-банк, держи удар, а там — будь, что будет. Но чутье подсказывало, что все обернется благополучно, хоть и трудностей преодолеть предстоит еще ого-го сколько!

Васю надо из полуподвального состояния выводить. Раз. Кабаков — законченный скептик и реалист, с такими трудно. Два. Муша куда-то подевалась. Три… Эх, как не хватает союзников! Мне б хоть кого-нибудь, кто в меня поверит, хоть блошку махонькую! А уж я не подведу.

Слово Агамемнона! Обещаю.

Пришел Кабаков. Он ввалился в комнату вслед за Ферзиковым, и на лице его сияла лучезарная улыбка. Видать, допил, подлец, Васькину водку.

Усевшись за стол на хозяйское место, он громко спросил:

— Ну что, авантюристы, с какой новости начинать, плохой или хорошей?

— Давай с плохой, — попросил я. Мне больше нравится, когда на закуску оставляют добрые вести.

— Нет уж, — покачал головой Олег, — давайте начнем с хорошей. А то, я боюсь, плохая из вашей задницы весь спортивный дух выбьет.

Успокоил, так успокоил.

— Короче, Любке я позвонил, и она обещала помочь. За процент из прибыли. Нормально?

— Нормально, — кивнул Вася. — Сколько она хочет?

— Десять.

— Десять процентов? Вполне, — согласился Ферзиков. — Нормально, Агамемнон?

Я шевельнул усом, что означало: мне все равно.

— Тогда завтра в восемь вечера надо быть в казино. Василий, у тебя костюм есть?

— Обижаешь! — улыбнулся Вася. — Я ж целый год менеджером работал!

— О'кей, а я у папика займу. У нас с ним один размер. Только рост разный… Но это фигня, — Олег махнул рукой и смачно зевнул. — А-а-у… Теперь, друзья мои, новость похуже. Но выход искать надо, иначе — хана.

Кабаков поднял указательный палец вверх и замолчал.

— Не тяни, — сказал я с нетерпением.

— Я и не тяну. Просто разочаровать боюсь…

— Говори уже! — крикнул Ферзиков. — Достал!

— Хорошо. Только ты, Агамемнон, с жизнью расставаться не спеши. У меня кой-какая идейка появилась…

— Олег!

— Все, все, — Кабаков выставил вперед ладони, — сдаюсь. Короче, бега проводятся среди черных тараканов, импортных, а ты у нас рыжий, землячок… В общем, цветом не вышел.

Я не мог поверить. Это как — среди черных? Они ж бегать толком не умеют, танки тихоходные! Вид, конечно, у американцев, посолиднее. Вон, хоть Катерпиллера вспомнить… Несмотря на то, что он метис, такие размеры внушают уважение…

— Ладно бы только цветом, — вздохнул Вася, словно прочитал мои невеселые мысли.

— А чем еще? — не понял Олег.

— Ты черных видел?

— Не-а…

— Они совсем другие… Здоровые и жирные, как жуки. А наш… Э-эх…

Наступила небольшая пауза, которую нарушил Кабаков:

— Да… моя идейка, значит, пролетает… Недоработочка-с…

— А что за идейка-то? — у меня еще оставалась надежда.

— Да я хотел тебя фломастером перекрасить… Стал бы черным. Думал, подвох не заметят, а там, видишь…

Василий уселся на диван и уперся кулаком в лоб. Мыслитель мраморный, клоп его побери. С минуту он что-то бубнил себе под нос, а потом опустил руку и поочередно глянул на нас выпученными глазами.

— Я, кажись, придумал…

— Ну?… — я даже подпрыгивать от нетерпения начал.

— Давай, — говорит Ферзиков, — Агамемнон, мы тебя тренером сделаем. Найдем черного, а ты ему мозги в нужную сторону вправишь, а?

Это предложение мне сразу не понравилось. Какой, клоп тебя возьми, из меня тренер! Я — спортсмен и сам хочу на дорожку!

— Нет, Василий, — решил я пойти на тактический маневр, — так дело не пойдет.

— Почему? — встрял Кабаков.

— Объясняю, — ответил я. — Во-первых, черный таракан в наших широтах — биологический феномен, редкость. Его найти не так-то просто, надо в порт ехать, по складам шариться.

— Так съездим! — не унимался Вася.

— Зима сейчас, — покачал я усами, — они там или глубоко в мешки забились, или перемерзли насмерть. Мне Сократ про портовые склады рассказывал… И попрошу не перебивать… Во-вторых, тренера из меня не получится по причине огромного желания быть спортсменом. Ведь наставников на пьедестал не возводят, так?

— Ну…

— Значит, я прав, — подытожил ваш покорный слуга. — Но у меня самого кое-какие мысли на этот счет имеются. Надо только сходить кое-куда…

— Куда? — заинтересованно улыбнулся Ферзиков.

— Пока это секрет. Но обещаю, что до завтрашнего утра вернусь. Договорились?

— Слушай, ты какими-то загадками говоришь, тараканище, — потянулся Кабаков, — а что, если твои мысли — полная чушь? Может, поделишься с партнерами по бизнесу?

— Нет, — ответил я, — не чушь… и не поделюсь. Вась, отнеси меня на кухню, а завтра утром жди. Ладно? Верьте мне, люди. Я ж слово Агамемнона дал.

Пока они там, в комнате, думали, как решить первую возникшую проблему, мне в голову пришла нестандартная идея. Подтолкнуло к ней меня вчерашнее знакомство с Семеном Обуслововичем. Он-то черный, хоть и наполовину. Может, найдем выход вместе?

Конечно, возвращаться в эти заплесневелые подвалы никакого желания не было. К тому же Золя там… Шлюха! Нет, ярости во мне уже не осталось… Вот только боль разочарования продолжала разрывать мое маленькое, но горячее сердце.

С другой стороны, делать нечего. Всегда надо чем-то жертвовать. Пусть уж лучше гордостью, чем исполнением мечты.

Вася осторожно опустил меня за плинтус, и я, отыскав знакомую норку, устремился по заплесневелому коридору вглубь стены. Странно, но от царившего вчера оживления не осталось и следа. Достигнув Изольдиной коморки (из корыстных побуждений я решил сначала наведаться к своей неверной подруге, она все ж таки секретарша Катерпиллера, а не клоп вонючий), я и там никого не обнаружил.

Издалека доносился какой-то шум, словно шел митинг. Внимательно окинув взглядом ни капельки не изменившуюся обстановку, я вышел из Золиной квартиры и побрел в сторону апартаментов Семена Обуслововича.

Уже на подходе к ним, в душу закралось непонятное беспокойство. Меня одолело предчувствие того, что случилось что-то непоправимое, тяжелое, страшное. И, увы, не ошибся.

За сотню шагов до кабинета Катерпиллера я, глубоко погруженный в собственные мысли, чуть не сбил с ног тихонько рыдающую тараканшу, прислонившуюся к стенке и судорожно дергающую усами.

— Дамочка, что произошло? — ласково спросил я, немного придя в себя от первоначального испуга.

— Ах… ах… умм… — только и всхлипывала она.

— Да что же, наконец, здесь случилось?! — обратился я громко к пожилому таракану, молча стоявшему поблизости.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом и как-то механически произнес:

— Горе… Случилось большое горе. Господин Катерпиллер покидает нас. Доктора говорят, что душа его скоро устремится по вентиляции вверх, в самые серые небеса.

Я аж сел на брюхо. Вот тебе на! Только вчера пили кофе с лосьоном, за жизнь трепались, а сегодня старик умирает. Я не мог поверить собственным усам. Как такое могло произойти всего за день? Да разве за день?! Еще утром он мою любовь грязно имел…

— Найдите Агамемнона! — донесся до моих усов громкий крик откуда-то из глубины коридора. — Последняя воля Семена Обуслововича! Агамемно-о-он!

Я почувствовал на себе тысячи пристальных взглядов. Нет, естественно, я не мог видеть глаз столпившихся тараканов, потому что повсюду царил глубокий мрак, но меня словно пронзило магнитными иголочками.

И пошел вперед. Тараканы, запрудившие широкий низкий тоннель, расступались, жались к стенам, освобождая мне проход. Я двигался все быстрее и быстрее, наконец, пригнул к полу усы и устремился по образовавшемуся коридору с небывалой для себя скоростью. Потоки сырого воздуха обдавали холодом мое раскалившееся до красна тело.

Так, на всех парах, я буквально влетел в кабинет Семена.

— Он здесь… — пронесся тихий ропот среди челяди Катерпиллера. — Семен Обусловович, господин Агамемнон прибыл.

Я окинул взглядом два десятков тараканов, находившихся в кабинете. Искал Золю, но ее нигде не было…

— Агамемнон… — донесся с гриба слабый, но удивительно красивый голос Катерпиллера, — мальчик мой, подойди…

Я, не чувствуя под собой лап, двинулся к умирающему. Усы мои обвисли, все тело как-то обмякло, лапки стали словно ватными. Теперь я понимал, что утренняя злость на старика была вызвана дурной ревностью, на которую я не имел никакого права. Ведь еще вчера, только увидев Семена, я сразу понял, что передо мной великий таракан, гениальный, значительный. Что такие личности появляются в нашей среде раз в год, а может, и того реже… Что же произошло? Как мог я усомниться в порядочности этого замечательного мыслителя и неутомимого деятеля. Даже сейчас, находясь на смертном одре, он излучал чудовищную энергию, и от него буквально исходил запах неукротимой жизненной воли…

— Семен, что случилось? — спросил я, подойдя к грибу. — Почему вы в таком состоянии?

— Кыш, косоглазые! — тихо рявкнул Катерпиллер челяди. — Оставьте нас вдвоем.

Я не успел оглянуться, как в комнате никого кроме нас не осталось. Семен Обусловович поманил меня поближе своей ослабевшей передней лапой и грустно улыбнулся.

— Жаль, что мы не успели познакомится с тобой поближе, — медленно проговорил он. — Я чувствую в тебе неординарную личность, друг мой. Таких тараканов, как ты, среди моего народа нет… А жаль…

— Что вы! — возразил было я, но Катерпиллер поднял вверх дрожащую лапу, призывая к молчанию.

— Ты помнишь, что я не люблю, когда меня перебивают? Дай старику выговориться в последний раз… Молчи, Агамемнон, и слушай… Тебя мне сам Бог послал. Я это почувствовал сразу, как только ты здесь появился. Я еще со вчерашнего утра неведомо откуда знал, что должно что-то произойти… И произошло… Сынок, ты видишь, что я не в лучшем состоянии, — мучительно улыбнулся старик. — Только не надо опровергать моих слов. Я готов к последнему переходу… Но знай, что теперь я спокоен, потому что в нашей колонии появился новый хозяин…

Я оглянулся. Вокруг никого не было, только из-за двери торчали чьи-то любопытные усы, но обращать на сей факт внимание в такой час я посчитал ниже собственного достоинства. Катерпиллер тем временем, выдержав многозначительную паузу, закончил:

— …Ты.

— Я? — переспросил я, потому что не смог скрыть своего удивления, хоть внутренне давно и приготовился к такому повороту. Интуиция подсказывала. Великая, между прочим, штука.

— Не делай удивленных глаз, — снова улыбнулся Семен. — Ты ж прекрасно понимаешь, что именно за тем, чтобы высказать тебе последнюю волю, я и звал тебя. И про нее, волю мою, ты уже знал… Так?… Ты… Именно, ты.

Все-таки, удивительный таракан. Он буквально читал мои мысли. Но, с другой стороны, я ведь еще так молод! Кто станет меня слушать? Здесь, наверное, полно своих претендентов на престол предводителя.

— Не беспокойся, — и опять Катерпиллер словно вскрыл мой мозг и прочитал засевшие там сомнения, — все уже в курсе. Никто… Запомни, никто не станет тебе возражать… Они понимают, что без сильной лапы, развитой интуиции и нестандартного ума в этом кабинете нечего делать. Обещай мне, что останешься…

Как я мог ему возразить? Воля умирающего — закон. Я кивнул:

— Обещаю, Семен Обусловович. Клянусь, что не покину ваш… наш народ. Клянусь своей волей и вашей бессмертной душой… Не беспокойтесь, я справлюсь!

— Не сомневаюсь, Агамемнон… — слабо кивнул усом старик. — И найди Золю. Не вини ее ни в чем. Он чиста пред тобою…

Последние слова Катерпиллера повергли меня в шок, и я на секунду забыл об умирающем. А когда пришел в себя, Семен уже испустил дух.

Вокруг гриба тут же выросли четверо здоровых часовых, которые парами стали по стойке смирно с обеих сторон покойного, а возле меня оказался тщедушный таракашка, который заорал пронзительным голосом:

— Отец наш умер! Да здравствует отец!

И в ответ прогремело многоголосое, нестерпимо громкое:

— Ура!.. Ура!.. Ура!!!

А я стоял и думал. Вот ведь, брат Агамемнон, как порой шутит госпожа Судьба. И что будем теперь делать с бегами? Молодой отец, клоп тебя побери.

Про печальный ритуал я рассказывать не стану, тяжелая процедура. Скажу только, что все прошло на уровне — с размахом и вполне искренними рыданиями. Как положено, в общем.

В конце мероприятия мумифицированное тело Катерпиллера складировали в Комнату Ушедших Отцов, откуда я его благополучно и выкрал. Посвятив в свои планы Леонтия с Федором, я на один завтрашний день передал бразды правления в их лапы. Эти же двое помогли доработать мне облачение, а потом доставить его на Золину квартиру. Мои апартаменты все равно были пока не готовы, а в покоях Семена Обуслововича я жить решительно отказался. Как говорится, аура не подошла.

Проведя божественную ночь с Изольдой, и объяснив, что меня ждут дела за пределами расселения семьи, на следующее утро я выбрался из-за плинтуса, таща на спине выпотрошенный и высушенный братьями Медиковыми остов Семена Катерпиллера. До кухни меня тайной тропой проводили только посвященные. Одному бы мне было очень трудно добраться до широкого пространства человеческого жилья, не повредив этих изумительных доспехов. Да, да, именно доспехов, или, если выражаться точнее, спортивного костюма. Но об этом чуть позже.

Вася сидел за столом и попивал кофе, заполнивший своим кислым ароматом, наверное, всю квартиру. Удивительно, что он проснулся в такую рань. Видать, верил мне.

Увидев меня, Ферзиков радостно воскликнул:

— Агамемнон, дружище, а я уж думал, ты не вернешься!

Странно, я-то всегда считал, что мы для людей все на одно лицо. Нет, видать, коль он меня опознал даже издалека.

— Василий, — проговорил я, отдышавшись, — помоги, не видишь, багаж тащу?

«Ох, какой же ты, Агамемнон, циничный. Разве ж можно так про покойника?» — тут же подумал я. Но человек тут же поднялся из-за стола, подошел ко мне, осторожно посадил на ладонь, взял мумию Семена Обуслововича и перенес нас на стол.

— Бруска нет? — оглянувшись с беспокойством, спросил я.

— Не переживай, это животное целыми днями где-то шляется. Обычно под вечер приходит, когда Еремеевы с работы возвращаются.

— Слава Богу, а то сей вопрос жизни и смерти меня немного беспокоит, — облегченно выдохнул я. — Смотри, что я принес!

— Что это? Тушка черного? — подозрительно хмыкнул Вася. — И на кой она нам? Ты что, собираешься в нее залезть?

— Ну! — весело проговорил я. — Только это не тушка, а мумия бывшего предводителя местных тараканов. Он вчера умер. Хороший был и порядочный, меня наследником назначил…

Василий рассмеялся:

— Ха-ха-ха!.. Так тебя можно поздравить со вступлением в должность? Что ж, прими самые искренние. Удачи тебе на новом посту… Постой…

Неожиданно он осекся и сощурился:

— Так, значит, теперь ты… мы не сможем?… Бега отменяются?

— Нет, Вась, не отменяются, — поспешил я его успокоить. — Бега проводить обязательно будем. Я ж слово Агамемнона дал. А мое слово не мусор, чтоб его на помойку выкинуть. Сегодня вечером идем в казино… Слушай, ты б хоть партнера кофием угостил, а?

— Извини! — воскликнул Ферзиков. Он тут же зачерпнул ложечкой из своей чашки напиток и осторожно капнул его прямо на клеенку. — Ты только извини, у меня растворимый. Кофеваркой так и не обзавелся.

— Перестань оправдываться, — остановил я человека. — Растворимый так растворимый. И нечего обсуждать. Кстати, давай-ка сейчас его допьем, да я эту штуку еще раз примерю. У себя-то я ее уже надевал, только там разбежаться негде.

Вася шумно отхлебнул из чашки.

— И как, — спросил он, — тяжелая?

— А ты как думал?! Правда, Медиковы потрудились на славу, каждую пластинку обработали, так что теперь моя спортивная форма достаточно комфортна и прочна. Я туда еще и ремни внутрь прикрепил, чтоб во время состязаний не болталась.

— Ну, ты даешь! — восхитился Ферзиков. — Мне тебя и вправду само Провидение послало! До тридцати лет почти дожил, а никогда не слыхал, чтобы тараканы настолько изобретательными были. Всегда считал, что вы только гадите повсюду…

— Кстати, — перебил я его, услышав слово «гадите», — Муша не появлялась?

— Нет, — покачал головой Василий, — а что?

— Да так, ничего, — ответил я, — просто на душе из-за нее почему-то неспокойно. Улетела вчера, обещала скоро вернуться, а сама исчезла. Боюсь, что-то случилось.

— Брось ты, — махнул рукой человек, — твоя муха — птица вольная. Где хочет, там и летает.

— Это уж точно, — согласился я, и большой камень с души упал. Но мелкие все ж таки остались. Нет, не может она просто так своего друга кинуть.

Допив кофе, Вася снова положил меня на ладонь, туда же осторожно опустил останки Катерпиллера, и мы отправились в его комнату. Надо было начинать тренировку.

— Вась, — спросил я его, когда мы вошли в спальню, — ты, случайно, Супера не знаешь?

— Кого? — не понял Ферзиков.

— Ну, паука, — пояснил я, — из Кабаковского компьютера. Того, что инсектоспикера открыл.

— Нет, а что?

— Интересно, а тараканов он ест?

— Не знаю, — рассмеялся Василий. — Но пусть тебя этот вопрос не волнует. Пока ты со мной, можешь ни о чем не беспокоиться. Кстати, я и от Бруска для тебя убежище приготовил. Хотя, тебе теперь в стене, наверное, покои королевские отдадут. Но все равно посмотри, хорошо?

— Давай, — заинтересовался я.

Вася поднял с пола красивую бутылку, внутри которой лежало несколько белых перышек, поломанных спичек, мелких кусочков фольги и бумаги. На блестящей этикетке крупными буквами было напечатано: «Путинка».

— Смотри, таракан! И цени мою заботу. Между прочим, в честь нашего президента водку назвали. А бутылка с его именем — настоящий президентский дворец. Нестандарт, ни один приемный пункт такую посуду не берет! Я, Агамемнон, спинным мозгом как чувствовал, что тебя во властные структуры возьмут.

— Ф-фу, — не смог скрыть я своего омерзения перед пустой посудой, — бутылка! Там же дышать нечем.

— Не фукай, — огрызнулся Ферзиков, — все предусмотрено. Там автономная воздухоподача. Не забывай, что я физик. На фольгу капнешь немного воды, зажжешь спичку (я тебя научу, как это делается), подогреешь металл, и все в порядке. Вода, когда испаряется, высвобождает кислород, сечешь? А кислород у нас что?

— Что? — меня начинало интересовать Васино изобретение.

— Полезный компонент воздуха, вот что. По большому счету, мы все кислородом и дышим. Понимаешь?

— Чего ж тут непонятного, — ответил я. — Ты, Ферзиков, непризнанный гений. Давай, как денег на бегах заработаем, ты свою лабораторию откроешь, а?!

— Видно будет, — снова рассмеялся Василий, — с деньгами все, что хочешь открыть можно, не только лабораторию. Зависит от их наличного количества… Но не в бабках счастье, Агамемнон. Проверено… Без них, конечно, ужасно хреново…

— …но есть вещи и поважнее. Так? — предположил я.

— Так, — кивнул Вася. — Я смотрю, ты вообще таракан мудрый. Ладно, давай начинать тренировку. А трепаться на отвлеченные потом, если время останется. Кабаков в семь зайдет. Короче, надевай доспехи, а я условный коридор пока обозначу. Будешь готов, все объясню.

Пока я облачался в свою удивительную спортивную форму, Ферзиков сдвинул в дальний конец стола компьютер, убрал клавиатуру и фломастером по длинной линейке начертил прямо на столешнице красную жирную линию. Когда я был готов, он осторожно подтолкнул меня к началу полосы и осторожно прижал к поверхности стола пальцем.

— Тебе не больно? — заботливо спросил он.

— Нет, — ответил я, — но приятного мало.

— Потерпи, это нужно для дела. Короче, тут такая штука, там, на бегах, вы будете бежать по дорожкам, установленным внутри ящика. По бокам стены, чтобы вы, спортсмены, друг другу не мешали. Над головой потолок, чтобы никто не смог выбраться наружу. Он, этот потолок, прозрачный. Мы, люди, должны наблюдать за ходом соревнований. Сигнал к началу состязаний дается следующим образом: между боксами, куда вас сажают перед состязаниями, и дорожками установлены заслонки, как только они поднимаются, считай, что старт дан. Понял?

— Чего ж тут непонятного? — ответил я риторическим вопросом.

В чужом теле становилось невыносимо душно. То ли еще будет!

— Отлично, — произнес Василий, — тогда продолжим. Здесь, как ты понимаешь, никаких коридоров я строить не стал, а провел лишь линию, по которой тебе и надо будет сейчас бежать. Эта полоса точно такой же длинны, как и дорожка в казино. Так что твоя задача — пройти дистанцию как можно быстрее. Готов?

— Ага, — ответил я чуть слышно. Дышать становилось невыносимо тяжело. Голову словно обручами сдавили, усы, торчавшие наружу, начали покрываться испариной. Костюм явно требовал доработки, иначе можно в разгар бегов и сознание потерять. Но пока с этим повременим.

— Итак, когда я отпускаю палец, ты рвешь прямо по линии. На старт… Внимание… Марш!

Я почувствовал, что пресс с моей спины поднялся, и тут же устремился вперед. Условия видимости были тоже так себе. Мумификаторы с глазами поработали, но сделать их идеально прозрачными, похоже, и у них мастерства не хватило.

Я несся как угорелый, а красная полоска все не кончалась и не кончалась. «Клоп вас побери, неужели дорожка такая длинная?» — только подумал я, как отключился.

Очнулся ваш покорный слуга от того, что на брюшко попала холодная влага. Открыв глаза, я увидел стоящего над собой Васю, который держал в руках пипетку и с беспокойством в глазах наблюдал за моим состоянием. Увидев, что я пришел в себя, он с облегчением выдохнул:

— Уфф, напугал ты меня, Агамемнон… Я уж думал, ты издох. Что произошло? Устал?

Я расстегнул ремни, сделанные из скрученных человеческих волос и осторожно выбрался из Катерпиллерова панциря.

— Надо устранить недоработки костюма, — ответил я. — Там проблемы с воздухоснабжением и видимостью. Задыхаюсь, клоп тебя побери! И почти ничего не вижу.

— Давай по бокам дырочек наделаем, — предложил Ферзиков. — Отверстиями вперед, чтобы воздухозабор обеспечить. А глаза вообще на хрен уберем, а?

— Что ты! — вскрикнул я. — Меня ж тогда сразу просекут! И разве можно глаза на хрен?…

— Это выражение такое, — ухмыльнулся Василий. — Не боись, не просекут. Ты не думай, что люди тебя через увеличительное стекло рассматривать станут. Им до внешнего вида дела мало. Главное, чтобы приблизительное сходство наблюдалось. Тело у тебя сомнений теперь не вызывает. Такое же черное, большое и противное, как у других бегунов. Извини за дурацкий комплимент. А дырочек и отсутствия глаз никто не заметит.

— Так уж и никто! — возразил я. — А медкомиссия?

— Что? — засмеялся Ферзиков.

— М-медкомиссия, — заикнувшись, повторил я. — Я по телевизору слышал, что все спортсмены перед стартом обязательно к врачам идут. Их там на допинг проверяют…

— Ты что, издеваешься?! Кто ж тараканов проверять будет?! Мы с тобой, братан, не на Олимпиаду едем. Успокойся. Обещаю тебе, никаких врачей!

— Хорошо, — согласился я, — а соперники? Эти-то меня раскусят сразу. Как быть?

— Дурак, — хмыкнул Ферзиков. — Соперники, как ты говоришь, и без дырочек тебя раскусят. Но сказать никому не смогут. Их не поймут… Только мы с Кабаковым, но нам их треп без разницы, сечешь?

— Точно! — восхитился я пуленепробиваемой логикой, но тут же снова забеспокоился: — А вдруг побьют?

— Не побьют, — ответил человек. — Я ж тебе сказал, что у каждого своя дорожка. А орать вдруг начнут, пусть тебя это не волнует. Нехай себе возмущаются! Кто больше возмущается, у того меньше шансов. Запомни аксиому. Ну что, делаем дырочки?

— Делаем, — кивнул я усами. Ферзиков окончательно меня убедил и успокоил.

Теперь я к соревнованиям был готов. Во всяком случае, морально.

Олег взял у отца не только костюм, который сидел на нем, что на твоей корове седло (из под коротких брюк торчали ядовито-розовые носки с мультяшными поросятами на щиколотках; такие надо еще и поискать!), но и автомобиль типа «золотая копейка». «Жигули» первой модели, окрашенная в цвет «благородный металлик», как выразился сам Кабаков.

Мы ехали по вечернему городу зловещими темными улицами, обходили, как выразился Вася, пробки. Интересно, думал я, что за пробки такие, по которым проехать нельзя? Надо будет после соревнований уточнить.

Я сидел у Ферзикова на коленях в своей «Путинке» и тренировался в получении из воды кислорода. Спички зажигаться не хотели, видать отсырели. Но воздуха и так вполне хватало.

Олег без умолку всю дорогу что-то рассказывал, но ни я, ни Вася его не слушали. Лысый череп программиста смешно мерцал в трясущихся бликах фар, а золотое колечко в ухе напоминало о странных мужчинах из фильма «Пираты Карибского моря». Мы его сегодня в комнате у Еремеевых смотрели, пока Вася мой костюм совершенствовал.

Неплохо, честно говоря, у него получилось. Дырочки по бокам, на стыке брюшка с крыльями, он проделал тонюсенькой иголкой. Ей же он осторожно выковырял и глаза — гордость Чучедела Медикова, над которой сей гениальный мумификатор трудился без малого полтора часа. Эх, знал бы он, как с его творением обращаются!

Наконец мотор перестал жалобно выть, и мы выбрались на улицу. Я рассмотреть ничего не успел, потому что Ферзиков спрятал бутылку под куртку. Все-таки зима, не ровен час, можно и копыта откинуть от холода.

Минут через пять, когда мы остановились после непродолжительной ходьбы людей, я услышал незнакомый человеческий голос:

— Вы к кому, граждане?

— К Лоскутовой, — ответил Олег, — она должна нас в холле ждать.

— Любаша! — грубо крикнул невидимый мне незнакомец. — Тут к тебе двое каких-то чмов ломятся!

И тут же я разобрал приближающийся цокот, как будто по паркету шла маленькая пони, и приветливый, но деловой женский голосок:

— Олежка, вы опаздываете! Идемте скорее, я ж сказала, что начало в восемь, а вы только к восьми приехали. Давайте поторопимся, я обо всем договорилась.

— Спасибо. Люба, это Василий, — представил Кабаков Ферзикова.

— Очень приятно, — пробурчал Вася.

— Аналогично, — ответила Люба, — а где ваш будущий чемпион?

Василий вытащил бутылку из-под куртки, и я на пару секунд ослеп от яркого света. Ни хрена себе, клоп вас дери, какое помещеньице! Вот это дворец так дворец! Эрмитаж? Не, наверное, какой-нибудь Таврический. Но никак не меньше. Мрамор, зеркала и хрусталь. Нехило, должно быть, они в реставрацию вложились.

— Вася, — тихонько позвал я, — сейчас выигрываем, и такой же дом покупаем, ладно?

Ферзиков в ответ только тихонечко рассмеялся, но ничего не сказал.

— Симпатичный, — улыбнулась девушка, глянув на меня сквозь стекло и не заметив подвоха с перевоплощением. — А чего вы его в бутылке притащили?

— Так холодно…

— А-а…

Мы поднимались по широкой лестнице, устланной мягким ковром. Неожиданно Олег остановился.

— Стойте, — сказал он, — у меня шнурок развязался.

Все обернулись на программиста.

— Кабаков! — возмущенно воскликнула Люба, когда тот нагнулся над ботинком. — Твои коронные номера тут неуместны. Пойдем-ка со мной, носки переоденешь. У нас здесь приличная публика, будешь выглядеть как белая ворона.

— Ничего я переодевать не стану, — капризным голосом возразил Олег, — знаю я вашу публику. Рожи потные!..

— Тогда жди здесь, в зал я тебя не пущу. Василий, пойдем.

— Ладно уж, — нехотя согласился Олег, — но у меня с собой других носков нет.

— Найдем, — спокойно ответила девушка.

Пока Люба искала Олегу носки за какой-то малоприметной дверью, мы с Васей проговаривали наш сценарий, стоя возле высоченного зеркала, вставленного в золоченую раму.

— Короче, Агамемнон, давай еще раз. Повтори.

— Ну, сколько можно? — возмутился я.

— Столько, сколько нужно, — резко оборвал мою реплику Василий. — Значит, первый забег ты проигрываешь. Идешь вторым, понял? Можно третьим, но не дальше. Там шесть дорожек, мы должны быть в середине, чтобы оставить некоторым игрокам надежду на… отсутствие у тебя… эээ… способностей. Интрига нужна.

— Это я запомнил.

— Хорошо, — кивнул Ферзиков. — Второй забег мы проигрываем вчистую.

— Ну, Вася!

— Я сказал: проигрываем! И точка. Иначе наш выигрыш будет таким маленьким, что только на твой прокорм и хватит. А у нас глобальная цель, помнишь еще?

Я склонил усы. Надо сказать, я уже больше часа сидел в теле Катерпиллера и теперь, после его доработки, чувствовал себя вполне комфортно.

— Помню.

— А вот в третий раз несись изо всех своих тараканьих сил. Нам нужна победа. Вот увидишь, сколько мы сгребем!

— А на четвертый?

— Четвертого не будет. Люба Олегу сказала, что один таракан допускается только к трем стартам. Так что не подведи. Я уверен, что все у нас получится. Если что, слушай, я тебя подбадривать буду и обстановку на дорожке рассказывать. Там, наверное, стенки прозрачные, но ты особо по сторонам не пялься. Договорились?

— Договорились, — ответил я. — Слушай, а ты не боишься со мной говорить? Нас не раскусят?

— Чудила, — улыбнулся Ферзиков. — Сам услышишь, какой там ор стоять будет. Все погонщики начнут на своих кричать. Так что сомнений не возникнет. Не боись.

Появились Люба с Олегом.

— Ну, все, мальчики, с Богом, — произнесла девушка. — Старт через десять минут. Сегодня не мое дежурство, поэтому я буду с вами. Если что, подскажу. Пойдемте.

И она устремилась к широкой двустворчатой двери, в которой вместо простых стекол тоже сверкали зеркала.

Оказавшись в огромном зале, я на минуту оглох. Такой здесь стоял шум. Как на стадионе, я еще на Зине с Петром Антоновичем по радио футбол слушал. Люди, а их тут было не меньше сотни, орали и размахивали руками. Трещали какие-то вертушки, звенели сыплющиеся из светящихся ящиков блестящие кружочки, с хлопками падали на зеленые столы картонные листки…

Мы направлялись куда-то вглубь зала, где толпились молчаливые мордовороты и качающиеся в такт громкой музыке нетрезвые женщины, размахивающие высокими бокалами на длинных тонких ножках. В смысле, бокалы на ножках, а женщины — кто на нормальных конечностях, а кто и на откровенных ходулях. Короче, разной фигурной комплектации. Одна тетка даже возвышалась над мужчинами и была толще колонны, к которой прислонился ее сухопарый спутник…

Подойдя к этому «симпатичному» сборищу, Люба пронзительным голосом объявила:

— Господа, прибыл участник под номером шесть! Новичок. Кличка — Агамемнон…

То есть, как это — кличка? Меня зовут так…

— …хозяин конюшни — Василий Ферзиков, — продолжала девушка.

— Очень приятно, — снова промямлил мой Вася, и все почему-то засмеялись.

Мне стало чуточку обидно за друга, но я сдержался и промолчал.

— Приготовить участников соревнований! — громко визгнул прыщавый юноша в белой рубашке. — По первой дорожке побежит победитель прошлых соревнований — Метеор. Конюшни мадам Цыпиной…

Невероятно большая тетка встрепенулась и, подойдя к столу, вытащила из блестящей коробочки такого же жирного, как она сама, черного таракана, опустив его в предстартовое отделение первой дорожки. Метеор? Ну-ну.

— По второй дорожке… — продолжать объявлять рефери, — любимец сильных мужчин и прелестных женщин — неотразимый Майк Дуглас! Конюшни господина Ыумгырбекова, Бишкек, Кыргызстан.

«Ни хрена себе! Здесь, оказывается, еще и иностранцы. Интересно, у данных соревнований какой статус? Похоже, международный…»

— По третьей дорожке — Агамемнон, — услышал ваш покорный слуга. Господи, это же я! — Конюшни господина Ферзикова. Дебютант соревнований.

Вася наклонил бутылку, и я выполз ему на ладонь. Меня тут же опустили в маленький полупрозрачный ящичек и закрыли над головой крышку. Бог мой, не дай рабу твоему подохнуть от клаустрофобии.

— …По четвертой дорожке — Фродо Бэггинс, Носитель Кольца. Дебютант. Конюшни мадемуазель Ивановой.

Я увидел сквозь крышку, как в соседнее отделение опускают длинного тощего таракана, тело которого опоясывала золотая полоска, нарисованная, должно быть, лаком для ногтей. Носитель кольца… Где ж я про него слышал?… Клоп возьми, не помню…

— …По пятой дорожке — Вихрь, дебютант. Конюшни графа Орлова, Париж, Франция.

Точно, международные…

— …и, наконец, шестая дорожка — непобедимый атлет, фаворит соревнований, Ким Ир Сен, племенной питомник господина Лодочника… Делайте ставки, господа!.. Участники соревнований, приготовьтесь… На старт…

Я собрался с силами, и тут сквозь рев толпы, выкрикивающей трех- и четырехзначные числа, до меня донеслись слова Васи:

— Агамемнон, помни… Первый забег… Смотри вперед и слушай меня…

— …Внимание… — скомандовал судья. — Марш!

Стенка, которая находилась прямо перед моим лицом, поднялась вверх, и я увидел длинный светлый коридор с желтым деревянным полом, отполированным до блеска. Вот она какая, настоящая беговая дорожка…

— …Агамемнон засиделся на старте… Вперед сразу же выходит Ким Ир Сен, за ним — Метеор… Что ж, господа, ситуация предсказуемая… Впереди лидеры… Постойте, Вихрь обходит Метеора, но Ким Ир Сен своих позиций не сдает…

— Агамемнон! — я вздрогнул от щелчка, раздавшегося над моей головой и увидел круглые глаза Васи, — беги, чего ты ждешь?! Они уже прошли половину дистанции!..

Я сорвался с места и понесся вдогонку. Но исход соревнований был предрешен.

— …Агамемнон, задержавшийся на старте, быстро наверстывает упущенное преимущество… Вот он обходит Майка Дугласа… Фродо Бэггинса… Смотрите, он идет ноздря в ноздрю с Метеором… Господа, похоже, рвение этого скакуна, его воля к победе… Но все, господа, все… Неожиданности не произошло! Ким Ир Сен на финише! Поздравляю, господа! Вторым идет Вихрь. Ну, ну, ну… Вихрь заканчивает гонку вторым! Поздравляю, граф, с удачным дебютом вашего питомца… Но что это? Агамемнон обходит Метеора и… Я не верю своим глазам! Третьим пришел Агамемнон!.. Господа!..

— Молодец, Агамемнон, — расслышал я откуда-то издалека знакомый голос.

Вася все это время был где-то рядом со мной, и я его не подвел. Третий, как и планировали. Эх, если б на старте не засиделся… Но надо было прийти именно третьим.

— Делаем ставки… Участников приготовить ко второму забегу, — скомандовал рефери.

Вася осторожно взял меня из коробочки, которой закончилась дорожка, и поднес к своим губам:

— Все нормально, Агамемнон, все нормально. Молодец. Сейчас ты должен стать аутсайдером. Но, прошу тебя. На старте больше не задерживайся.

— Извини, — проговорил я, — просто впервые увидел…

— Я понимаю, — улыбнулся Ферзиков.

— Господин Ферзиков, вы задерживаете старт!

— Простите, — и я снова оказался в знакомой комнатенке.

— Объявляется второй забег. Все сделали ставки, господа?!.. Ита-ак!.. На старт… Внимание… Марш!

Дверца снова поползла вверх, и я, не теряя ни секунды, бросился вперед…

— Смотрите, господа, в лидеры с первой секунды соревнований выходит Агамемнон. Господин Ферзиков, как вы воспитали такого спортсмена? Поделитесь с нами секретом!

— Агамемнон, ты на корпус обходишь фаворита! — услышал я гневный Васин голос и тут же снизил темп.

— …Нет, куда ему?! Нашего лидера так просто не взять… И вот новичок уже третий. Его обошли Ким и… и… и… Фродо Бэггинс? Нет, простите, это Метеор! Метеор и Ким, Ким и Метеор! Они идут вровень! Агаменон уже пятый… Позади него плетется только Майк Дуглас, аутсайдер наших бегов… Майк, Майк… Не расстраивайтесь, господин Ыумгырбеков… Будет и на вашей улице… Ай, ай, ай… Что-то случилось с Фродо Бэггинсом. Кажется, травма… Все. Финиш. Забег выиграл Метеор, вторым, с небольшим отрывом, пришел Ким Ир Сен, третий — Вихрь. Интрига, господа, ин-три-га! Кто же победит в последнем забеге?… Агамемнон только пятый… Мадемуазель Иванова, вы снимаете с соревнований своего атлета?… Травма? Как жаль, как жаль… Майк Дуглас четвертый, сегодня ему не везет. Он явный аутсайдер наших нынешних соревнований… Господа, делаем ставки на последний забег… Вы теперь сами видите предпочтения… Ким Ир Сен, Метеор и, как ни странно, Вихрь — вот наши сегодняшние фавориты! Кто победит? Господа!.. Тысячу долларов на Агамемнона? Молодой человек, вы с ума сошли…

— Мои деньги, — услышал я голос Кабакова.

— Вам видней, вам видней… Если победите, вам достанется все… Двенадцать к одному, на Агамемнона… Удачи вам, молодой человек, но боюсь… Господа, приготовьте участников к последнему забегу!..

Я снова оказался на ладони у Васи:

— Ты молодчина, Агамемнон… Мо-ло-дец! Теперь не подкачай. Соперники твои сильные. Я, если честно, не ожидал таких страстей. Эта троица дает жару…

— Не беспокойся, Вася, я победю… побежду…

— Одержишь победу! Обязательно! Я верю в тебя. Кстати, коллеги не донимают?

— Нет, все тихо. Я ж аутсайдер…

— Господин Ферзиков, вы опять задерживаете забег. Дисквалифицирую! — пронзительно визгнул судья.

— Простите, — извинился Вася, — давал спортсмену предстартовый инструктаж.

Все вокруг снова засмеялись. Молодчина, Василий, выкрутился.

— Ставки сделаны. На старт… Внимание… Марш!

… Я несся так, что не только не слышал Васиного голоса, но и не видел ничего, кроме желтого пола дорожки. Лапы мои горели, они буквально не касались пола, а твердый костюм раскалился, наверное, до белого цвета. Я и сам не заметил, как оказался на финише…

— …Господа, у нас сюрприз!.. — услышал я удивленный голос рефери. — Господа, первым в финальном забеге пришел скакун Агамемнон, конюшни господина Ферзикова. Поздравляю вас, Василий!

Говорил только судья, он выкрикивал поздравления Васе и Олегу, который получал выигрыш. Топа безмолвствовала. Я почувствовал на себе тяжелые взгляды соперников.

— Самозванец! — донеслось справа.

— Он не настоящий, он рыжий, просто переоделся! — крикнул кто-то справа.

— …Второй — Ким Ир Сен, третий — Вихрь, четвертый — Метеор… Но наш победитель!..

…Я не помню, как снова оказался в бутылке. В каком-то забытьи я трясся по черной лестнице вниз… Выскочив на улицу, мы запрыгнули в машину и рванули с места с такой скоростью, что меня вжало в холодную стеклянную стенку…

— Оторвались! — расслышал я довольный возглас Кабакова. — Васька, мы их сделали! Агамеменон, я тебе памятник поставлю! Нерукотворный…

Мы выиграли на бегах фантастическую сумму — «десять тонн баксов», как выразился Олег. Отдав тысячу долларов Любе и завезя столько же Кабаковскому отцу, у которого наш гений программизма, оказывается, занимал не только автомобиль и костюм, мужчины разделили оставшиеся от выигрыша деньги поровну и, закупив в универсаме деликатесов объемом в два пакета, взяли такси и приехали домой. Быстро накрыв праздничный стол, они откупорили бутылку и начали мечтать.

— Эх, Агамемнон, теперь я с долгами расплачусь… — томно прикрыв глаза, произнес Вася.

— А я, пожалуй, в Грецию съезжу, — весело сказал Кабаков. — Кстати, на твою, тараканище, историческую родину.

— Не на мою, — ответил я. — Моя, как ты говоришь, историческая родина находится на Зине Портновой, в квартире Ферзиковых-старших.

— Ишь, обиделся! — засмеялся Олег. — Что ж ты так, тараканище, серьезно на вещи-то смотришь? Проще будь, победе радуйся! Спасибо, кстати, тебе преогромное. Есть специальные пожелания?

— Есть, — кивнул я усами.

— Выкладывай, исполним, — проговорил Вася. — Ты сегодня центральная фигура на праздничном, так сказать, столе.

Я оглядел обеденный стол второй квартиры, на котором сейчас сидел и с аппетитом откусил от плитки кусочек финского молочного шоколада. Потом хлебнул прямо с клеенки древнего армянского коньяка, благоухающего юными клопами. А что, приятный запах.

— Люди, я хочу вас вот о чем попросить, — начал я не очень решительно. Давно заметил, что во время праздников о делах не говорят, но удержаться не смог. — Давайте мы с вами продолжим наше победное турне… По четыре тысячи на брата — это конечно хорошо, но сами представьте, какие перед нами открываются горизонты…

— А-а, — посерьезнел Олег, — ты все об этом. Ладно, нам прибыль, но объясни мне, дураку, тебе-то какая во всем этом корысть? Ешь ты мало, дом у тебя, сам говоришь, приличный…

— Кабаков! — воскликнул я. — А мечта?! Я ведь говорил, что хочу на пьедестал взойти… Не перебивайте, пожалуйста! И, если вы такие неподъемные, я других тренеров найду. Среди людей народу, который легко зарабатывать хочет, я думаю, не так уж и мало. Как вы считаете?

— Ты, Агамемнон, успокойся, — Вася крякнул, залпом осушив рюмку коньяку, — никто от твоего предложения не отказывается. Правда, Олега?

— Обижаешь! — кивнул Кабаков.

— Надо будет в Германию ехать, поедем! С такими заработками, легко! Тут, понимаешь, в другом вопрос. Ты о себе подумай, на кого свой народ оставишь?

И точно. Ферзиков прав на все сто. Как же я о тараканах-то своих забыл, меня ж Катерпиллер правителем оставил. Эх, незадача!

Я промолчал, только нерешительно качнул усами. Вася продолжал добивать меня своими тяжелыми аргументами.

— Одно дело, питерские казино брать. Днем потренировался, вечером бега выиграл, бабки снял, приехал домой. Занимайся делами, спи, жри… Короче, делай, что хочешь или что дозволено… Нет, конечно, ни публикаций в прессе, ни сюжетов по ящику, ни пьедестала почета. Одно материальное и физическое самоудовлетворение. Мало? Зато реально и надежно. А уедем в другой город, или, того круче, за бугор? Мы-то с Олегом люди свободные, обязательствами не связанные, не меркантильные к тому же… Мы, короче, запросто… А ты? Решай сам. Но я считаю: или ты должен у себя там в отставку уйти, или с мечтой своей расставайся навсегда. Пусть она останется несбыточной и прекрасной, как сказка братьев Гримм.

— Почему братьев Гримм? — не понял я.

— Так, к слову пришлись, — улыбнулся Василий. — И еще. Ты вот мне сегодня о Золе своей рассказывал. Говорил, что любите друг друга безумно. Было дело?

— Допустим, — осторожно кивнул я одним усом, чуя подвох.

— Так если ты женщину больше жизни любишь, разве сможешь надолго с ней расстаться?

— Ее с собой можно взять, она легкая… — нерешительно проговорил я.

— А ее саму ты спрашивал? Может, она не хочет! — вставил реплику Олег.

— Ее никто спрашивать не собирается, — резко ответил я. — Баба! Как скажу, так и будет!

Мужчины переглянулись.

— Э-э, брат, так нельзя, — покачал головой Ферзиков. — Видать, не любишь ты ее, иначе б таких слов не говорил.

— Это еще почему? — оторопел я.

— А потому, — снова встрял Кабаков, — что если любишь, всегда мнение партнера учитывать должен. Женщина, если сама конечно любит — поедет, безусловно, за тобой хоть на край света, но ты обязательно должен посоветоваться. Сечешь разницу?

Я кивнул усами. Действительно, разница есть. Но закрались в мою душу и сомнения. Неужели я Золю свою не по-настоящему люблю, а так, нравится только… Задумывался ли я в эти два дня о том, какие мысли вертятся в ее крошечных мозгах? Эх, Агамемнон, учиться тебе еще и учиться жизни. Молод ты, хоть и умен. Мудрость, как Сократ говорит, с возрастом приходит. Видать, прав старик. А я раньше только на это изречение тихонько или про себя посмеивался…

— Короче, вы меня убедили, — согласился я с людьми. — Надо все обдумать. Только вот чего я не пойму: почему я вам стабильный заработок предлагаю, а вы от него сами добровольно отказываетесь? Не по-людски как-то поступаете. На мой, конечно, насекомый взгляд.

— А потому, — отвечает Вася, — что мало ты людей знаешь. Пойми, Агамемнон, ты нам стал настоящим другом. А друзей, прости, не кидают и на бабки не разводят. Мы с нашим инсектоспикером сейчас любого таракана приручить сможем. И бегать заставим… Конечно, вряд ли он окажется таким талантливым как ты, но вероятность успеха есть, согласись?

— Ну…

— Значит, есть. Но такой поступок обернулся бы предательством по отношению к тебе, нашему другу. А дыры в совести ни за какие деньги не залатаешь. Я же хочу, за Олега говорить не стану, чтобы все между нами честно было. Тогда, поверь, и пьедестал тебе со временем сам собой возникнет, и на нашу долю настоящего счастья перепадет… Случай, Агамемнон, он великий шутник. Его ловить не надо, этот пройдоха сам без стука входит. Главное, чтобы дверные петли не скрипели, иначе испугается, развернется и уйдет…

То ли от выпитого коньяку, то ли еще от чего, но в голове моей все перемешалось. Я ровным счетом ничего из того, что говорил Ферзиков, не понимал. Столько тяжеловесных метафор, простите, в маленькой тараканьей голове уместиться не могут.

— Хорошо, ребята, — согласился я. — Вашу точку зрения я понял. Спасибо вам. Можно небольшую просьбочку?

— Валяй, — кивнул Олег.

— Вы б не могли меня домой унести? А то слишком тяжело костюм переть. Это ж надо еще до нашей квартиры добраться…

— Какой разговор, чемпион? — улыбнулся Вася и положил на стол свою ладонь. — Залазь, сейчас отнесу.

Я забрался на теплую, пахнущую копченым мясом и влажную от пота ладонь друга. МОЕГО ДРУГА! Ферзиков уложил сюда же панцирь Катерпиллера, и мы пошли к себе.

— Олега, не пей один, я сейчас вернусь, — сказал Василий, задержавшись в дверях кухни.

— Заметано, — кивнул Кабаков. — Агамемнон, пока!

— Счастливо, — попрощался я, и мы вышли.

Пока Вася шел, я лежал на мягкой ладошке и думал о том, что когда-то давно, еще в той, скучной прошлой жизни на Зине Портновой, Сократ однажды заикнулся о человечности. «Столкнешься с ней, не старайся вникнуть в суть, Агамемнон. Разберешься в своих чувствах, сам человеком станешь. А нести этот крест, поверь мне, ох как нелегко. Лучше уж жить тараканом и подохнуть тихонечко под знакомой раковиной…»

Ночевал я в Золиной квартире, и снился мне кошмарный сон.

Будто оказался я посреди бескрайнего свежескошенного луга, простирающегося до всех четырех горизонтов. Стою в нетерпении и рою копытом землю… То, что я не таракан, а конь, забыл сказать? Ладно, исправляюсь.

В общем, белый конь я. Во лбу серебряная звезда горит о тех лучах, типа мерседесовской эмблемы, только без кружочка. На ветру длинная грива развевается. Заместо универсальных усов — черный влажный нос и уши, которые постоянно чешутся. И хочется мне в них лапкой залезть, а лап-то нет… Лошадь ведь… Кто ж копытом уши чешет?!

Короче, стою я посреди этого луга, уши чешутся, копытом землю рою, а прямо на меня с невиданной скоростью вихрь летит. Настоящее, я вам скажу, торнадо, которое все на своем пути сметает. Вижу даже сорванные с земли домики, которые прямо в воздухе вертятся. Ужас! Кошмар! Реалити террибл, как говорят американцы в своем кино.

Вдруг чувствую, что кто-то мой живот чесать начинает. Голову свою буйную меж передних ног опускаю и вижу… Золю. Она тоже лошадь, только рыжая и какая-то маленькая. Типа пони. Она свои грязные уши, из которых длинные волосы торчат (фу, какая гадость), прямо о мое чистое брюхо чешет. Видать, вирус какой-то у нас завелся. Отоларингологический. Правильно сказал?

— Золя, — говорю и сам своего голоса не узнаю, он какой-то ражачный, лошадиный, в общем, — а ну, вылазь наружу! На нас смерч надвигается! Пора прочь скакать, иначе головы не сносить.

А она жалобно на меня смотрит и тихим голоском отвечает:

— Агамчик, милый мой, у меня в ушах ползучий триппер завелся, никак выйти на белый свет не желает. Пусть уж лучше меня копытами вверх твой смерч поднимет и головой об скалу шарахает, чем терпеть такие адские муки.

— А ну вылазь, — ржу я, — шалава Катерпиллерова!

— Агамчик, — стонет она жалобно, — не шалава я… Люблю тебя больше, чем уши чешутся… Сильнее люблю, чем Муше Петропавловскую иглу обосрать хочется… Не обзывай меня грубыми словами, не заслужила я такого твоего обращения…

А сам смотрю, что торнадо уже совсем близко. Разговоры разговаривать некогда, тикать надо, иначе костей не соберешь.

Плюнул я на пони Изольду, и понесся прочь от злосчастного вихря. А тот мою лошадку виртуозно обогнул и меня, значит, целенаправленно преследует. Но не нападает. Я темп увеличиваю, и он быстрее кружится. Я влево, и он влево, я направо, и он туда же. Корче, совсем надежду на спасение разума потерял.

И тут, словно из под земли, прямо передо мною вырастает огромный узкоглазый человек. Раскрыл он свой рот и заговорил Васиным голосом:

— Ты ничего не бойся, Агамемнон, друг Ыумгырбеков тебя в обиду не даст… — и берет своими гигантскими руками смерч да в бараний рог его скручивает.

На землю обломки домиков падают, тараканы дохлые дождем сыплются и дихлофосом воняет так, что хоть ложись и умирай. Но мне почему-то этот запах приятен.

— Озоном пахнет, — говорит друг Ыумгырбеков голосом Кабакова. — Значит это, что гроза кончилась. Вот только инвалидом ты, похоже, на всю жизнь останешься.

— Каким еще инвалидом? — удивленно ржу я.

— Ты на свои ноги посмотри! — отвечает огромный человек.

Я снова голову меж передних ног опускаю и гляжу, что там произошло. Вроде нормально все, подвоха не чувствую.

— Ну что, убедился? — спрашивает мой спаситель со смешком в голосе.

— В чем я должен убедиться?! — ржу я громко-прегромко. — Ответь мне, друг!

— А в том, что ног у тебя — четыре! — гремит его голос.

— Ну, — отвечаю я. — А сколько быть должно?

— Так, шесть! — отвечает вдруг он Золиным голосом. — Ты ж таракан. Насекомый. А у насекомых сколько лапок? То-то! Это еще что… Скоро всего две останется!

И тут меня озноб прошиб. Все четыре мои ноги подкосились, и рухнул я на поросшую стриженой травой землю, показавшуюся мне тверже камня, так больно я об нее грудью ударился. И в тот же миг превратился в таракана. А лапки-то и впрямь четыре!

Но страха нет. И боли не чувствую…

— Вот теперь ты настоящий король! — отвечает откуда ни возьмись появившаяся Золя в своем прежнем, нормальном виде. — Ты, Агам, теперь больше о своем народе беспокоиться станешь, а это твоя первоочередная задача. Шубку, кстати, когда мне купишь?

— Какую шубку? — ничего не понимаю я.

— Катерпиллеровую, — и усиками своими в разные стороны кокетливо водит. — Уж очень мне хочется стать настоящей первой леди.

— Леди Изольдой?…

— Ну, если тебе так нравится, пусть буду леди Изольдой!.. Агам, ты слышишь, что я тебе говорю?

Последующие дней десять прошли в том же темпе. Еще пять раз мы с Васей и Олегом выезжали на бега в разные казино. Причем, на вторых соревнованиях мы, чтобы увеличить выигрыш, еще придерживались нашей дебютной тактики, а потом слава обо мне начала быстро распространяться по злачным местам города. Ставки выросли почти до небес, поэтому можно стало играть честно.

Почти. Подвоха со спортивным костюмом пока никто (кроме моих прямых соперников) не обнаружил, но Олег сказал, что теперь это не имеет значения. Я и так уже герой, следовательно, если афера раскроется, такая история только добавит нам шарма.

Ферзиков расплатился с долгами, помог родителям закупить материалов для ремонта их хрущебы, а, главное, он приобрел приличный автомобиль. В разговорах по телефону Вася всегда называл машину длинным именем: «Почти новый БМВ пятой серии цвета суперуайт». Белый, короче. Ключевое слово «почти», мой друг не расшифровывал, а мне объяснил его значение так: «Эта тачка, Агамемнон, старше тебя, но зато гораздо младше меня».

Олег сделал предложение, но не своей «тарарах-подруге» (как эту загадочную даму звал Василий и с которой я так и не познакомился), а Любе, той, что организовала нам первые соревнования. У девушки прямо на кончике носа (наверное, от радости) вылез большущий, с мою Изольду размером, прыщ. Кабаков пояснил, это произошло от того, что в нее влюбились. Мол, примета такая есть. Видать, совокупная народная мудрость врет не всегда. И не всем.

Но, и это самое важное, в моих катакомбах началась научно-техническая революция. Охапко за организацию привлечения клоповой рабочей силы взялся рьяно, и уже через три дня не только в моем новом шикарном кабинете лежал доклад, написанный при содействии Федора, но и появились на сборах плесени первые наемники. Замороженную колбасную кровь (как оказалось, есть такая удивительная штука — кровяная колбаса) поставляли тараканы из черездорожного кабачка в обмен на лосьон, который покупал теперь для наших внешнеэкономических нужд понятливый и добросердечный Вася (знали бы вы, как я его уважаю!).

Мои подданные начали плести корзины, расписывать стены фресками и валять из шерсти временно посаженного Ферзиковым на поводок Бруска чудесные перины. Войлочным производством заведовала Золя. Да! Мы, поговорив откровенно, проверили свои чувства. Оказывается, я ее все-таки люблю. Поэтому и сделал девушке предложение. Свадьбу решили сыграть 5-го марта, в тот же день, когда и Кабаков с Любой женятся.

Вася моей идеей остался недоволен. Он хотел присутствовать и там, и тут, поэтому для нашего бракосочетания и последующего пира милостиво предоставил почти свою жилплощадь (комнату все той же Матвеевны). Так уж получалось, что он стоял теперь перед нелегким выбором. К Олегу не пойти не мог, свидетель все-таки, а меня обидеть просто боялся.

Я друга успокоил. Мол, на тараканьих пиршествах людям все ж таки лучше не присутствовать… Дабы разум не потерять.

В конце концов, Ферзиков сдался, но пообещал нам шикарный подарок. Интересно, на что хватит его ограниченной человеческими предрассудками фантазии?

Мы с Золей жили теперь каждый в своих апартаментах. Блюли для виду чистоту отношений. А как же?! Предводителю до свадьбы надо хотя бы выглядеть непорочным. Естественно, мы с моей невестой тайком встречались. То она ко мне забежит, то я к ней… Но ночевали порознь.

Кстати, кабинет с примыкающей спаленкой мне местные мастера отделали в лучшем углу катакомб, недалеко от системы отопления. И тепло тут, и сухо, и, соответственно, плесенью никакой не пахнет.

Слева квартирку Федору замастрячили, справа — апартаменты Леонтия. Напротив Лаврентия вселили. В общем, все министры теперь под рукой. Если какой вопрос срочный решить надобно — далеко бегать не будешь. Мелочь, а приятно.

В секретариате и на кухне после Золиной отставки Федина сестра командовала, у нее с отменой обязательной плесеневой повинности обнаружились неординарные кулинарные способности. А отменными продуктами нашу колонию теперь снабжали не только из соседнего ресторана, но и сочувствующий моему народу Вася, который каждое утро оставлял возле плинтуса сырные крошки и мясные ошметки со своего стола, а также крупицы настоящего кофе мелкого помола — кофеварку Ферзиков прикупил еще с первого нашего выигрыша.

В общем, жизнь налаживалась.

У Василия появилась интересная идея — расселить собственную коммуналку в свою пользу. Откладывать сей гениальный замысел в долгий ящик он не стал. С Еремеевыми на следующий же день договорился о выкупе их комнаты за цену, превышающую рыночную стоимость как минимум вдвое. Алексеич, лежавший в больнице, по всем расчетам должен был скоро преставиться от недугов и старости… А тут нежданно негаданно и Матвеевна письмо Анне Андреевне прислала, в котором сообщила, что остается на поселение у сына в Саратове, а свою комнату Ваське отписывает (если тот пожелает, но, конечно же, не совсем бескорыстно). Барсика завещает подруге (то есть, самой Анне Андреевне), но той, как она выразилась, своих «млекопитающихся» хватает (нас, конечно же, имела в виду, тараканов Сократова рода; мы к молочным продуктам всегда неравнодушными были).

Короче, ненужного теперь, а потому ставшего каким-то жалким Бруска забрать обещался Олег. Они друг другу нравились (я думаю, внешне дефективные и характерами друг другу подходят; странно только, что Люба, кабаковская невеста, — девушка вполне красивая).

С Васей мы подписали официальный пакт о ненападении. Естественно, мы-то с ним друг друга не тронем, партнеры все ж, а вот мои архаровцы житуху ему, коль захотят, подпортить могут. Да и сам Ферзиков в сердцах пальнуть дихлофосом за плинтус отважится, если серьезные потасовки начнутся. Короче, территорией совместного обитания оставили кухню. В комнаты я нашим ходить запретил под угрозой недели плесеневых работ (если в живых после своего налета останутся, Васин тапок я пока еще помнил).

А вот Мушу Чкаловскую, исчезнувшую в неизвестном направлении боевую свою подругу, я вспоминал все реже и реже. Она к великому моему огорчению так и не вернулась. Но постепенно боль и этой утраты стихла. Осталась лишь добрая вечная память.

Да! Как это я забыл?! Вася ж Сократа к нам привозил, когда на Зину к родителям ездил! По моей просьбе… Старик у меня пару дней гостил, а потом по родине соскучился, затосковал. Обнялись на прощание, договорились связи не терять…

В общем, оставалось нам всем наслаждаться безоблачным существованием, радоваться спокойствию и благосостоянию, пришедшим в нашу квартиру и ее катакомбы, когда случилось нечто, коренным образом изменившее мое отношение к жизни, впрочем, как и саму жизнь.

А произошло следующее…

Стоял тот редкий зимний питерский день, когда ветер и мороз рассеяли тяжелые свинцовые тучи, и небо пронзили тысячи ярких солнечных лучей, часть из которых проникла даже в нашу полуподвальную квартиру сквозь немытые годами окна. Мы с Василием пили на кухне кофе, обсуждая дальнейшие планы, когда из прихожей раздался пронзительный звон.

Брусок, привязанный за шею к сточной трубе поясом от халата покинувшей его хозяйки и спокойно разделывавший зубами вареного хека, встрепенулся и нервно мяукнул.

— Кого еще в такую рань несет, — раздраженно пробурчал Ферзиков. Он купил будильник и теперь каждый день вставал ровно в девять. — Агамемнон, не уходи, я сейчас вернусь. Посмотрю только…

Вася шумно поднялся из-за стола и нехотя поплелся открывать дверь. Не успел я услышать, как щелкнул замок, в кухню вихрем ворвался Кабаков. Его блестящий череп пустил на потолок веселого солнечного зайчика, а широкая радостная улыбка озарила все помещение какой-то непередаваемой свежестью, что ли… Из руки программиста, которая одинокой вертолетной лопастью безостановочно крутилась над головой, торчала свернутая в трубочку газета.

— Мужики, пляшите! — громко заорал он, и от раската таких страстей Брусок испуганно полез под раковину.

— С чего бы это? — удивился я.

— А с того! — ухмыльнулся Олег. — Пляши, тараканище, а потом получишь долгожданное известие. Ну?!

Я нехотя начал переминаться с ноги на ногу, изображая какие-то вялые буги-вуги.

— Ну-у-у… — разочарованно покачал головой Кабаков, — так дело не пойдет! Давай, Василий, помогай другу-насекомому!

Ферзиков наморщил нос, пожал плечами и сделал руками неуклюжее движение типа «шарики-фонарики».

— Фу, какие вы скучные, — Олег брезгливо вжал голову в плечи. — Ладно уж, делаем скидку на утро. Короче, слухайте сюды… Кстати, ты, Васька, до сих пор принципиально прессу не читаешь?

— До сих пор, — кивнул мой Вася.

— А зря, — Кабаков вытянул вперед подбородок, почесал кадык и медленно развернул газету, — там иногда дельные штуки пишут. В общем, слушайте новость: «29–30 января 2005 года в столице Республики Марий Эл городе Йошкар-Ола под эгидой Президента республики пройдет первый открытый чемпионат России по тараканьим бегам в категориях: 1) спринт, черные тараканы; 2) спринт, рыжие тараканы; 3) марафонская дистанция, общий зачет. Призовой фонд соревнований — 3 млн. руб. Заявки на участие принимаются до 27-го января по многоканальному телефону…»

Дальше следовал номер телефона для заявок. Мы с Васей сидели, открыв рты. Новость нас буквально ошеломила. Первым пришел в себя Ферзиков.

— Кабаков, ты где газету взял, от какого она числа? — спросил он.

— В сортире валялась… От 22-го декабря, а что?

— А то, что 27-е января уже сегодня! Вот что! Блин, надо срочно звонить, брать билеты и пулей, слышишь? — пулей лететь в эту, как ты сказал?!

— В Йошкар-Олу?

— Точно! Агамемнон, дружище! Похоже, исполнение твоей заветной мечты не за горами!

Я и сам это чувствовал. Тело мое пробил озноб, в горле комок застрял, усы не слушались…

— Я… я… я-а… — пробормотал я. — Я сейчас за костюмом сбегаю, распоряжения оставлю, а вы пока звоните, ладно? Олег, давай, действуй! Вася, помоги мне слезть со стола!

Кабаков понесся в прихожую к телефону, а Василий, осторожно взяв меня пальцами, перенес к плинтусу.

— Давай быстрее, — нервно проговорил он. — Хрен его знает, как долго туда добираться и когда поезд отходит. На машине я по такому гололеду не поеду.

С трудом кивнув закостеневшими от нежданной радости усами, я исчез за плинтусом.

Собрав экстренное заседание совета министров, я изложил Феде, Леонтию и Лаврентию суть возникшей ситуации, подписал необходимые бумаги, дающие временную власть этому триумвирату и, чмокнув присутствующую здесь же и вмиг погрустневшую Золю, а также облачившись в свою спортивную форму прямо в кабинете, чего никогда раньше не случалось, пулей вылетел в катакомбы.

Расталкивая работающих на сборе плесени клопов, я стремительно понесся обратно на Васину кухню.

Кабаков с Ферзиковым сидели за столом и пили кофе. Тут же, на столе стояла только что откупоренная бутылка коньяка. Но пил только Вася, Олег дожевывал бутерброд.

— А, вот и наш чемпион! — радостно воскликнул Кабаков, увидев, как я преодолеваю плинтус. Он встал из-за стола, и поднял меня на ладонь. — Поздравляю, дружище, мы успели. Твой номер — триста сорок два!

— Так много участников?! — не поверил я своим усам.

— И это только среди рыжих! — улыбнулся Вася. — А ты как думал, все ж таки — открытый чемпионат России. Олегу сказали, что будут спортсмены с Украины, из твоей любимой Греции, и даже парочка из Австралии. Но это в черной категории. Ты будешь соревноваться только с согражданами… Кстати, на кой хрен ты свой дурацкий костюм надел? Он теперь нам не понадобится. Все честно…

— А я… — я почувствовал, что у меня от радости перехватывает дыхание, — может, все призы взять хочу! И с черными, и с рыжими, и в марафоне…

— Нет, — покачал головой Кабаков, — так дело не пойдет. Мы тебя записали только к рыжим и в марафон. Пойми, жульничать на соревнованиях такого уровня — последнее дело. Там у них, наверное, и долгожданный тобою допинг-контроль будет.

Олег таинственно улыбнулся, а я кивнул усами:

— А поезд когда?

— Прямого нет, только через Москву или Нижний Новгород. Но от Нижнего придется на автобусе тащиться. Это почти десять часов. Оно нам надо? — Олега, похоже, и самого переполняли эмоции.

— Поедем сегодня на ночном до Москвы, а завтра из столицы рванем сразу на место. Кабаков билеты уже заказал. На оба паровоза забронировали СВ, чтобы с нами в купе лишних не было. Нормально?

Еще как! Господи, я первый раз поеду на настоящем поезде! Я побываю в столице, пусть проездом, но все-таки! И в этой, как ее? В Йошкар-Оле? Посмотрю на тараканов со всей страны! Бог мой, о таком даже не мечталось.

— Олег, — благодарно произнес я, — ты наш самый лучший менеджер. Мы с Васей тебе по гроб жизни обязаны, правда, Василий?

Ферзиков, улыбнувшись, кивнул.

— Тогда с вас победа! — весело произнес Олег и поднялся из-за стола. — Вы собирайтесь, а я к Любе пока съезжу, она еще не в курсе.

— Давай, — согласился Василий. — Слушай, может, ты по пути и билеты выкупишь?

— Машину дашь, выкуплю, — ответил Кабаков.

— Коньяк ты не пил… Доверенность у тебя есть, а ключи возьми, они рядом с телефоном, на тумбочке. Кстати, на заправку заедь, бензину почти нет.

— Сделаем, — кивнул Кабаков, и через полминуты мы уже слышали грохот захлопнувшейся за ним двери.

Василий налил стопку коньяку, отломил дольку шоколада и, посмотрев на меня добрым, но чуточку погрустневшим взглядом, залпом выпил. Нюхнув шоколад, он пару раз хлопнул веками, что означало верх блаженства, и откинулся на спинку стула.

— Ты доволен, Агамемнон?

— Еще спрашиваешь! — воскликнул я. — Ты еще об этом спрашиваешь?! Васенька, друг мой, как я вас с Олежеком обожаю! Ты даже представить не можешь! Мы ж друзья?

— Конечно, — улыбнулся Ферзиков и осторожно посадил меня на свою ладонь. — Что за вопрос? Если б не ты, таракан, мы б с Кабаковым до сих пор в дерьме сидели. Нет, брат, то, что ты для нас сделал не ценить — надо настоящей свиньей быть. И дело не только в деньгах… Понимаешь, о чем я?

Я кивнул одним усом, что сейчас означало — не совсем.

— Ты, Агамемнон, меня к жизни вернул. Я ж как без всего… без работы, без средств, без друзей, без любви остался, жить совсем не хотел… Не верил ни в себя, ни в справедливость эту чертову… А ты…

Будь я человеком, наверное, покраснел бы. Лесть, она, конечно же, приятна, но уж очень я стесняюсь, когда ее слушаю.

— Вась, — оборвал я друга на полуслове, — перестань. Я и так все знаю. И мне ты тоже помог. Давай лучше о деле потолкуем. Меня, честно говоря, марафон беспокоит. У вас, у людей, это сорок два километра. А у нас?

— Олег поинтересовался, и ему ответили, что еще дистанцию не согласовали. То ли двести метров, то ли триста. Осилишь?

Я только усмехнулся:

— Триста метров? Да я за день по своим катакомбам километры наматываю. И ничего!

— Я тоже в тебе уверен, — согласился Ферзиков. — Кстати, с рыжими ты еще ни разу не бегал. Они как?

— В смысле, как? — не понял я вопроса.

— Ну… они… скоростнее… черных или…?

— Всякие попадаются. Я думаю, на чемпионат самых отъявленных бегунов привезут. Но я вас не подкачаю, слово тебе даю. Помнишь еще, что такое «слово Агамемнона»?

— А то! — засмеялся Вася. — Верю, дружище! Самому себе так не верю, как тебе! Кстати…

Он замолчал.

— Что? — напрягся я.

— Тут такая штука… — замялся Ферзиков. — Не знаю, говорить тебе или нет… Олег просил не говорить, мол, расстроишься и думать много начнешь, а у нас старт… Но мы ж, все-таки, друзья…

— Что-то произошло? — я почувствовал, что мои усы покрываются испариной.

— Понимаешь… Нет, не могу…

— Говори! — приказал я. — Уж коль заикнулся, выкладывай все начистоту. А то заинтриговал и остановился.

— Ладно, — вздохнул Василий. — Тут с твоей подругой несчастье произошло.

— С Золей? — встрепенулся я, но вспомнил, что десять минут назад еще видел ее вполне здоровой. И не подруга она уже, а невеста.

— Нет, с этой… с Мушей. Помнишь ее еще?

— С Мушей? — я не верил своим усам. — С Чкаловской? Что случилось? Она жива?

— Ну… в общем…

— Жива или нет?!

— Жива, жива… Но летать больше не может… Пока… А может, совсем, — выдохнул Вася

— Не может летать? Ей кто-то крылья оборвал?

— Понимаешь… Супер у Кабакова… Паук тот, что инсектоспикер опробовал?

— Да, — кивнул я усом.

— Так вот, он твою подругу покалечил… Спьяну. Олег монитор спиртом протирал, ну, он нанюхался и буянить начал… А тут она… Это в тот день было, когда мы с тобой только познакомились…

— И вы столько времени молчали?! — я негодовал.

— Я не знал, — признался Ферзиков, — а Кабаков боялся говорить, только сейчас проболтался. Но он ее лечит, микрокомпрессы ставит. А Супера в банку посадил и заставил протез крыла делать из папиросной бумаги… Но у паука ничего пока не выходит…

У меня отлегло от сердца. Мне почему-то верилось, что Супер обязательно справится. Если уж он своим умом до программизма дошел, то какое-то плевое крыло обязательно сделает.

— Вась, а навестить ее можно? — осторожно спросил я.

— Конечно, — грустно улыбнулся человек. — Как только Олег приедет, так мы и пойдем. Хорошо?

— Хорошо, — согласился я. — Давай пока потренируемся, а?

— Давай, — ответил Василий. — Пошли в мою комнату, здесь надо со стола убирать, а мне ломовато…

Бегал я в тот день, честно говоря, так себе. Все про нашедшуюся Мушу думал и про Олега. Это ж надо, чтобы в одном человеке свободно сосуществовали две такие разные личности. И раздолбай, каких свет не видывал, и такой милосердный… Да, Кабаков ты мой, какой еще человек станет мухе компрессы ставить… Эх… Супера усадить протез крыла делать… Из папиросной бумаги…

На поезд мы еле успели. Запрыгнули в вагон, когда проводник уже собирался захлопнуть дверь. Меня так тряхнуло в моей «Путинке», что я чуть с душой на время не расстался.

Кстати, о «Путинке». Она стала не только моим походным домом, но и талисманом, этаким залогом успеха. Вася берег ее пуще глаза, не дай Бог, разобьется. Сделал для бутылки деревянный лафет, благодаря которому она теперь могла стоять не только на донышке, но и превосходно держалась в горизонтальном положении.

Кроме того, Ферзиков один из своих вечеров полностью посвятил вытачиванию лесенки, чтобы я смог входить в бутылку и выходить из нее в любое время по собственному желанию. Конечно, мы тогда не задумывались о каком-то магическом воздействии сего «артефакта» на мои победы в бегах, а оборудовали «хрустальный дворец» главным образом для того, чтобы избежать живодерских выходок Бруска, который при всем желании не смог бы теперь вытрясти меня наружу, даже если б очень захотел.

Но со временем Василий придумал для кота «цепь» (про пояс от халата я уже упоминал), и бутылка по большому счету стала нужна только для путешествий. В квартире же она постоянно находилась на кухне за плитой возле плинтуса, чтобы я иногда мог туда приходить и бывать в одиночестве. И я приходил в нее. Сидел часами, наблюдал за кишащей вокруг жизнью. Здесь же начал писать и свои мемуары.

В катакомбах о моем спортивном хобби теперь знали все, но вездесущий и невероятно влиятельный Федор запретил народу совать свои любопытные усы в мой походный дом под страхом трехдневных плесеневых работ. Спасибо ему, сам бы я на такие меры пойти не смог. Слишком уж добр, клоп меня побери…

Сейчас, в поезде, «Путинку», стоявшую на купейном столике, легонько потряхивало в такт стуку колес. Олег сразу же лег спать. Видать, устал, вымотался за день. Вася, изредка хихикая, читал какую-то книгу. Сборник анекдотов, что ли?

Я сидел на войлочной подушечке, лично свалянной заботливыми Золиными лапками, и снова предавался размышлениям о человечности.

Интересно, что все-таки имел ввиду Сократ, когда говорил, что не стоит постигать ее смысл? Неужели, обычный таракан и в самом деле сможет превратиться в человека?… Бред какой-то, честное слово! Но рациональное зерно в словах старика есть, и сомнений в этом быть не может.

Я, пообщавшись с Васей и Олегом и узнав их поближе, убедился, что люди — не такие уж плохие существа. Главное, правильно себя с ними вести.

Почему мы стали друзьями? Потому что я заработал для них кучу денег? Нет, не поэтому. Вася прав, обладая такой уникальной штукой, как инсектоспикер, они б любого таракана завербовали. Нашли бы более сговорчивого, без амбиций… Тут что-то другое… А Муша? Нормальный в моем понимании человек просто прихлопнул бы искалеченную насекомую тапком или газетой, а Олег вылечить взялся. Почему? Зачем ему этот геморрой? Она ведь денег не приносит, а, наоборот, так и норовит гадость какую сказать. Пусть и правдивую, все равно неприятно…

В чем же кроется эта таинственная человечность? Где отыскать ее суть?

— Вася-а, — тихонечко позвал я друга, вылезя из бутылки, — ты очень занят?

Ферзиков отложил книгу и повернул ко мне голову. Лицо его озарила легкая улыбка.

— Нет, а что?

— Понимаешь, меня уже который день один вопрос мучает… — замялся я.

— Какой вопрос? — Василий недоуменно поднял брови.

— Понимаешь, один мой родственник, Сократ, ты его знаешь, от родителей к нам привозил… Так вот, он сказал, что если таракан попробует отыскать суть человечности и сможет до конца ее постичь, то сам станет человеком. Как ты считаешь, это реально?

Я думал, что Ферзиков рассмеется, но он вдруг почему-то жутко посерьезнел. С минуту Вася смотрел куда-то сквозь меня, должно быть, собирался с мыслями, а потом медленно заговорил.

— Знаешь, Агамемнон, теоретически твой Сократ прав. Повторю, — и он произнес по слогам: — Те-о-ре-ти-чес-ки! Но практически, я думаю, это невозможно…

Я молчал. Перебивать собеседника, который так долго собирал в кучу свои разлетевшиеся мысли — последнее дело.

— …но попытаюсь объяснить. На мой взгляд, далеко не каждый представитель людской породы честно может себя назвать человеком. Столько на нашей планете, да что на планете — в нашем городе, всяких выродков живет, что их с трудом и животными-то определить можно. Алчные, трусливые, гадкие… Бандюганы и предатели, стукачи и кляузники, подонки всякие, убийцы, мразь…

Он говорил тихо, беззлобно, но каждое слово его разрубало воздух, словно грозовая молния ломает тучи.

— …и самое обидное, что и им, как говорят многочисленные гуманисты-защитники, присуща человечность. Просто она у этих говнюков забилась в самый дальний уголок души, и следует провести много работы, прежде чем ее оттуда тоненьким крючочком вытащишь… Человечностью, мой друг, в нашей среде принято называть такие качества как сострадание, милосердие… но я считаю, что и это не совсем правильно. Вот ты, Агамемнон, на первый взгляд — обычный таракан… Ну, не совсем, конечно, обычный… Я говорю про внешний вид. Шесть лап, усы, панцирь, живешь за плинтусом… Но, с другой стороны, ты для себя мало что хочешь, так?

— Почему это мало? — удивился я. — Очень даже много! Я чемпионом мира хочу стать!

— И все?

— Нет, не все! Еще я желаю, чтоб мой народ жил счастливо, развивался, питался хорошо.

— Вот! — произнес Вася, и лицо его озарила улыбка. — Вот она — суть человечности!

— Где? — не понял я и начал лихорадочно озираться по сторонам, решив на секунду, что данное понятие — штука конкретно-материальная, и лежит она, как истина в «Секретных материалах», совсем рядом. Стоит только посмотреть в нужном направлении.

— Не паясничай, — вдруг очень серьезно проговорил Ферзиков, — мы не в цирке. Ты, Агамемнон, сейчас невольно сказал фразу, которая, на мой взгляд, и отражает ту самую суть, которую ты же мучительно ищешь столько времени. Когда доволен тем, что есть, а еще больше тем, что обязательно будет, когда заботишься в первую очередь не о себе, а о своих близких, когда готов пожертвовать ради них самым сокровенным и… лелеешь только несбыточную мечту… Да, да, не смейся, именно, мечту, которая, скорее всего, никогда и не осуществится! Только тогда ты постигаешь понятие человечности, самую его суть. Странно, почему Бог так несправедлив?

— Несправедлив?! — удивился я. — Да ты что, он же свел нас с тобой! Разве это несправедливость?! Смотри, сколько мы всего сделали…

— Пустяки… — отмахнулся Вася. — Мы с Олегом только о себе и заботимся… Это ты у нас почти альтруист. А про несправедливость я вот к чему… Среди людей столько «тараканов», а ты… Мне кажется, что именно ты, Агамемнон, по всей логике вещей должен был родиться человеком. Кстати, знаешь почему мы вашего брата не любим?

— Потому что мы разносчики заразы, так? Триппер ползучий?

— Нет, — рассмеялся Василий и тут же прикрыл ладошкой рот, чтобы не разбудить Олега, — кто тебе такую чушь сказал? Что за выражение, Агамемнон?

— Так Петр Антонович, твой отец, нас называет, — ответил я.

— Это он в сердцах, — сказал Вася. — Батя, как на пенсию вышел, сам не свой стал. Все не знает, к чему руки приложить. Да и матушка тоже… Вот за вашего брата и взялись. Хоть какой-то смысл в жизни появился. Мизерный, но, все-таки.

— Да я понимаю. Потому и не обижаюсь, — кивнул я усами и напомнил Васе о его обещании. — Ты собирался рассказать, за что люди тараканов не любят.

— А, да… точно. Так вот, мы… они… короче, люди не любят тараканов из-за того, что вы, на их взгляд, обезличены. Понимаешь, каждый человек обладает индивидуальной внешностью, собственной манерой общения, какими-то особенностями, а вы для нас все на одно лицо. Бегаете под ногами, толпитесь, снуете туда-сюда, создавая хаос…

— Мы хаос не создаем! — вступился я за свое племя.

— Теперь-то я знаю! — ответил Василий на мою гневную реплику. — Я про людей в целом говорю, слушай. Вы для нас безликая толпа, снующая под ногами и не приносящая никакой пользы. Мы, люди, работаем, те же собаки дом охраняют, коровы молоко дают, коты мышей ловят или эту… как там ее?… биоэнергетику оздоравливают. А вы? Человек так устроен, что признает право на существование только тех, кто приносит ему пользу. Как сформировавшийся земной вид живем мы не одну сотню тысяч лет, а все понять не можем, что кто-то иной хочет существовать просто так, для себя, для своего рода, не принося человечеству ровным счетом никакой выгоды. Понимаешь? Люди по своей природе жуткие эгоцентристы, и внушить, что не вокруг них Вселенная вертится, им не так уж, поверь мне, легко. Мы только на словах признаем высшие силы, на деле же мало кто в их существование верит. Так что в реалиях искомая тобою человечность — это миф, блеф и просто хрень на постном масле… Называй, как хочешь. На самом деле стоит подумать о таком понятии, как терпимость. Я, кстати, только сейчас, из разговора с тобой это понял и даже прочувствовал. Знаешь, как я раньше тараканов не любил?!

— За что? — я воспринимал все буквально.

— А ни за что! Я ж сказал уже. Просто вы мне были противны. Думал, грязная мразь… И про общую точку зрения людей о нелюбви к вам я только что рассказал. И, поверь, я еще недавно не был среди них исключением. Да и Кабаков… Все инсектоспикер… и ты, конечно.

— Да, Василий, интересно… — покачал я усами. — Но знаешь, я на Бога не обижаюсь. Мне очень даже комфортно быть тараканом. Как думаешь, стань я человеком, меня б в Президенты выбрали?

— Нет, — покачал головой Ферзиков, — тебя б в психушку упекли вместе с твоими гуманистическими идеалами. И меня с тобой вместе, если б только мы вместе остались… Слишком уж ты открытый и бесхитростный, искренний и откровенный. Среди людей таких не любят, называют белыми воронами. Поэтому сиди-ка ты, брат, в своей шкуре и радуйся, что все у тебя получается, что исполнение мечты не за горами… Ау-у, — Василий смачно зевнул, — а теперь давай спать. Завтра Москву смотреть пойдем. Я хочу тебе Кремль показать. А утром, незадолго до прибытия, мимо Останкинской башни проезжать будем, в окно смотри, Муше своей расскажешь…

— Спокойной ночи, Вася, — попрощался я и полез в свою «Путинку». Остановившись в самом начале горлышка, я обернулся: — И спасибо тебе за разъяснение.

— Не за что, — улыбнулся мой лучший друг, — пользуйтесь, господин Агамемнон… Если пригодится…

В ту ночь мне снова снился сон про то, как я превратился в белую лошадь. Только кончался он по-другому: большой узкоглазый друг Ыумгырбеков не смог справиться со смерчем, и тот меня поднял в небо…

…а когда я, больно ударившись, упал на землю, у меня осталось только две ноги. И те — человеческие. Лежал я на какой-то незнакомой круглой площади на пурпурном снегу абсолютно голый посреди ярко-красных домов и такого же цвета деревьев…

Труднообъяснимые странности начались еще до нашего прибытия в Йошкар-Олу. Марианна, принеся в купе дежурный утренний чай, на Олегов вопрос, на какой площадке будет проходить чемпионат России по тараканьим бегам, округлила глаза и удивленно произнесла:

— Ну-у, я о таком не слыхала. А что, он состоится в Йошкар-Оле?

— Ну-у, — ответил Олег, правда теперь он сам ничего не понимал, и емкое слово проводницы вырвалось у него непроизвольно.

— У вас телефон с собой есть? — спросила Марианна.

— Конечно! — воскликнул обрадованный подсказкой Вася и достал свой сотовый. Посмотрев на экран телефона, он констатировал факт. — Мы в зоне приема. Олега, давай сюда объявление, я звякну.

Кабаков вытащил из кармана мятую замусоленную газету и протянул ее Ферзикову.

— Да подождите вы! — рассмеялась проводница. — Еще только половина восьмого, никто в такую рань вам не ответит.

— Точно, — согласился Олег. — Все нормальные люди в это время еще спят. Кстати, Марианна, а у вас в городе дворец спорта есть?

— Конечно, — ответила проводница. — «Юбилейный», как и в вашем Ленинграде. Он недалеко от вокзала.

— А приличный?

— Ну-у…

— Кстати, а что за странное название у вашего города?

— Обычное… В переводе с марийского Йошкар-Ола — это Красный город.

«Красный?» — подумал я и тут же вспомнил свой сон, но сразу отмахнулся от нахлынувшего наваждения.

Чуть успокоенные фактом наличия спортивного сооружения, мы принялись за завтрак. Чай я по утрам не пил, а кофе в вагоне не подавали. Пришлось довольствоваться минералкой, купленной на Казанском вокзале и какими-то сомнительными пирожками с капустой, взятыми Васей с рук на станции Вековка еще вечером.

— Слушай, не нравится мне все это, — покончив с завтраком, произнес Олег.

— Что не нравится? — спросил я.

— А то, что проводница о чемпионате ничего не знает. Обычно, такие события полностью заполняют своим настроением небольшие провинциальные городки. Тараканий — не тараканий, а все ж чемпионат России. У нас бы, в Питере, и то на всех заборах афиш понаклеили.

— Точно, — кивнул Василий. — Но, с другой стороны, много ли она по городу гуляет? Проводники, они все время в дороге. А дома только отсыпаются. Нужны ей наши бега, как думаете? Небось, в ее квартире своих тараканов хватает.

— Это уж точно, — хихикнул Кабаков, — ваш брат, Агамемнон, порой таким надоедливым бывает, что…

Но договорить Олег не успел, потому что запиликал Васин телефон. Ошиблись номером, но я так и не узнал, каким надоедливым бывает наш брат, потому что Олег вышел. Мы с Василием остались в купе вдвоем.

— Не страшно? — спросил меня друг, имея ввиду соревнования.

— Не-а, — покачал я усами. — Только б накладки не вышло, а там уж дело техники. И ты не беспокойся, все теперь будет нормально. Через полчаса окажемся на перроне, почувствуешь под ногами твердую почву, а там разберемся.

— Кстати… — задумчиво проговорил Вася. — Мне почему-то кажется, что зря мы это все затеяли.

— Почему? — растерялся я.

— Ты знаешь, как-то подозрительно, что проводница не в курсе…

— И все? Мы ж, кажется, эту тему обсудили, — не сдавался я.

— Ох уж, чемпионат этот! Я понимаю, когда люди в казино за бабки рубятся, на вас ставят из спортивного интереса и желания выиграть… А тут… под эгидой Президента республики… Верится с трудом, чтобы власть сама организовывала подобные тотализаторы…

Я пошевелил усами и попытался Васю успокоить:

— Так вы ж сами звонили, записались! Мне номер участника присвоили, помнишь? Триста сорок два, кажется. Не переживай, дружище, все будет хоккей, как ты говоришь.

— Надеюсь, — кивнул Ферзиков и задумчиво посмотрел в окно. — Смотри, какой тут лес красивый. Сосны и елки. У нас не так… по-моему… Хотя я сто лет за город не выбирался, точно уже не помню.

В купе вошел Кабаков.

— Ну что, мужики, — произнес он бодро, — последняя станция. Давайте упаковываться, скоро приедем.

— А что нам упаковывать? — удивился Василий. — Куртки накинули, и мы, считай, собрались. А тапочки в сумки сунуть — на это полчаса не требуется…

Со времени тех знаменательных событий минуло почти два с половиной года. Я до сих пор живу поблизости от действительно славного города Йошкар-Ола, куда таким удивительным образом закинула меня Судьба. Но думаю, что совсем скоро вернусь домой. Зная дорогу, это плевое дело. К тому же один наш врач завтра в Питер на конференцию едет.

Кстати, старик Сократ не ошибся. Я действительно стал одним из вас… Видать, постиг суть этой самой человечности, хоть до сих пор так и не отдаю себе в этом отчета. Но душа моя просится назад, в маленькое рыжее шестилапое тельце, постоянно подпинывая воспоминаниями о былых победах, не прошедшей до сих пор любви и делах застенных, государственных. Но давайте обо всем по порядку. Хорошо? Вот и договорились.

Честно говоря, многоуважаемый читатель, и добавить-то к вышеизложенному почти нечего. Как говорится, информация исчерпывающая. Таракан, или кто он там на самом деле, несомненно прав: цель есть цель, но идти к ней напролом, ступая по чужим головам, ни в коем случае не следует. Обязательно найдется деятель, который смажет свою лысину жиром. Поскользнетесь и сломаете шею.

Впрочем, это не мое дело. Хотите? — ломайте. Какое право учить вас жизни имею я, обычный человек, человеком же на свет произведенный и находящийся всю свою жизнь в «собственной шкуре»? И какое мне дело до ваших методов?

Но, безусловно, жаль, что дальнейшая судьба Агамемнона неизвестна. Одно ясно, если он снова стал насекомым и если даже ему удалось осуществить свою мечту, то последующая жизнь этого субъекта хоть и не подходит под общепринятые стандарты, все ж обыкновенна: дом, работа, любовь, хобби… А кому интересно читать описание пусть даже успешной, но вполне своеобычной жизни. Тем более, что продолжение повести, на минуточку предположим, что оно появится, будет смахивать на пространный бытовой роман, который вряд ли захватит внимание читателя.

Поэтому пусть все остается как есть. К тому же, если автор действительно не запутался с датами, то сейчас, когда я пишу эти строки, он еще и на белый свет-то не явился.

Ведь так?