Вторую годовщину прибытия в средневековую Японию отметил скромно. Четвертого июня тысяча пятьсот сорокового года я велел сервировать праздничный стол на одну персону в летнем «Цветочном» павильоне. К моим причудам прислуга и повара уже привыкли, так что устроил себе настоящий праздник живота. Сливовое вино из Китая, экзотическая для Страны Восходящего Солнца отбивная из мяса нежного, молодого ягненка, картофель, жаренный на конопляном масле и даже салат из первых японских томатов — это далеко не все, чем потчевали меня в этот день дворцовые кулинары. Новый церемониймейстер двора — Ии Наосукэ — тоже расстарался. Пруд перед Цветочным павильоном был заполнен морской водой, куда с большим бережением, с берегов Внутреннего моря, были доставлены святящиеся медузы. Их везли в огромных деревянных бочках, обложенных изнутри водорослями, а снаружи — льдом. Так что доставили почти пятьсот штук в целостности и сохранности.

Ближе к ночи дневная жара спала, на небе появились звезды Млечного пути, а пруд засветился сотней фиолетовых огоньков. Это было так необычно, умиротворяюще и медитативно, что дневные заботы и тревоги постепенно сошли на нет и я смог, наконец, расслабиться. Перед глазами стали появляться картины моего недавнего прошлого. Вот я просыпаюсь в замке Тиба в чужом теле. Рядом сидит жена Тотоми, врач клана Сатоми Акитори Кусуриури и генерал Симодзумо Хиро. Первой уже нет в живых — умерла из-за кровотечения после выкидыша, двое других — ныне мои самые верные и преданные вассалы. Пережили чуму в столице, две войны, смену правящей династии… Хиро-сан так вообще дослужился до второго поста в стране. Стал канрэем или премьер-министром. Акитори мотается по всей Японии, строит больницы и лечебницы, учит врачей.

На глаза наворачиваются слезы. Я все еще сильно горюю по Тотоми — первому близкому мне в этом мире человеку. Вот ведь подлая натура — сколько не дави в себе эмоции, стоит чуть-чуть отвлечься, как все слабости вылезают наружу. Вытираю с лица слезы по жене и нарождённому ребенку рукавом кимоно. Пара глубоких вздохов. Усилием воли возвращаюсь к воспоминаниям. Вижу «своего» сына Киётомо Сатоми. Четыре года парню, живет с няньками в замке Тиба, но внутренне принять его как своего наследника и вызвать в Киото, я так до сих пор не могу. Сатоми Ёшихиро — его настоящий отец, а не тот самозванец из 21-го века, которого забросило в тело дайме заштатного японского клана.

Перед глазами проносятся картины битвы при Хиросиме, где полки Хиро-сана и португальские пушки сломали хребет клану Огигаяцу. Я улыбаюсь — иезуиты небось до сих пор локти кусают, что разрешили использовать корабельную артиллерию. А еще больше они изойдут на гуано, когда узнают, что их главный миссионер Филипп Родригес перешел на мою сторону, отказался от христианства и вот уже полгода как в компании с братом Хайра Сатоми плывет в Англию. Первое посольство в Европу в истории страны Восходящего солнца. Лаймы, Нижние земли (Голландия), Франция, Священная римская империя, Польша и наконец, матушка Россия, которая сейчас вовсе не Россия, а просто Московское царство. Вот программа минимум для посольства. Программа максимум — пристроить Хайру к десятилетнему Ивану Грозному, который сейчас уже царствует, но не правит. Страной управляет опекунский совет во главе с Глинскими, Шуйскими и другими могущественными боярами. Только после восстания 1547 года Иван Грозный получит полноту власти и начнет единолично править. А сейчас ему, а точнее его матери Елене Глинской очень пригодятся сорок верных самураев во главе с братом Императора Японии. Новые кремневые мушкеты, карбидная лампа, полцентнера золотых и серебряных монет — у Хайра и Родригесса найдется чем заинтересовать Глинских.

По сути ставка на Грозного была беспроигрышной, да и, пожалуй, безальтернативной. Насколько я помнил, Иван IV процарствовал дольше всех глав России за все время существования страны — больше 50 лет! А после своей смерти оставил государство размером больше всей Европы. Правда, это было бедное государство, измученное опричниной, бунтами и войнами, но раз я тут — можно сыграть и получше.

Я наливаю себе еще вина и залпом выпиваю. Челядь страшно переживала, что Сын Неба сам себя обслуживает, одевается. Один слуга 12-ранга даже покончил с собой, после того, как я имел неосторожность самолично распахнуть несколько окон в опочивальне. Ведь кто такие были императоры Японии до моего воцарения? Изнеженные затворники. Это проявлялось во всем. Например, тронный зал устроен аж на четырех уровнях, каждый из которых соответствует важности занимаемого положения посетителя. Четвертая, самая высокая площадка, напоминающая «концертную эстраду», предназначалась для Сына Неба. К моменту моего воцарения, возвышение было огорожено высокими боковыми ширмами, напоминающих кулисы. Кроме того, сверху опущена во всю высоту комнаты широкая зеленая штора, собранная из бамбуковых спиц. За этою-то шторой и должен был сидеть микадо во время аудиенций. Как только он появлялся на площадке и садился на трон, штора медленно поднималась до высоты его груди. При этом лицо Императора оставалось невидимым для посетителей; сам же он мог разглядывать их, как через вуаль, из-за зеленой портьеры.

Или взять редкие выезды в святилища для выполнения ритуалов. Когда паланкин с микадо в составе огромного кортежа отъезжал от дворцовых ворот, придворные брали в руки длинные и широкие куски материи и на всем протяжении пути образовывали подобие огромного коридора — чтобы микадо мог избежать людских взглядов. Иначе не дай бог сглазят!

И вот представьте, новый Сын Неба вместо того, чтобы благолепно сидеть под ширмами и исправно отправлять ритуалы, положенные правителям сельскохозяйственной страны, начинает как наскипидаренный мотаться по этой самой стране, влезать во все дела, включая самые мелкие, кардинально менять уклад общества, участвовать в сражениях. Ужас! Кошмар! Вот психика и не выдерживает.

Тяжелый вздох, звоню в колокольчик. Пора уже подавать сладкое. На десерт у меня сегодня были вагаси — колобки из вареного на пару и толченого белого риса. С начинкой из малины, клубники, пастилы из бобовой пасты, медом. Шеф-повар расстарался и вылепил из некоторых колобков фигурки птиц, фруктов, рыбок… Ням-ням, как вкусно!

С чего бы это я стал таким сластеной? Наверное, пытаюсь найти хоть какой-то лучик света в темном царстве отрубленных голов, вспоротых животов, что сопровождают мою нынешнюю жизнь. Два года непрерывной кровавой бойни. Два года! Не успели мне презентовать голову Нориката Огигаяцу — врага N1 клана Сатоми, убийцы «моего» отца, как началась война с домом Ходзе. И вот уже я любуюсь насаженную на деревянный колышек мертвую физиономию одного из регентов при предыдущем сёгуне Асикага — Ходзе Уджиятсу. Дальше головы стали поступать непрерывным потоком. Второй регент — дайме Ёсимото Имагава. Мой северный сосед, решивший поддержать власть правителей, Морикиё из клана Асина. Третий из регентов нарушает традицию — великий военачальник Такэда Сингэн — умирает от ран и из его кожи делают барабан, который очень недолго (всего две недели до полного разгрома) воодушевляет армию клана. Уже осенью «Музыкальный инструмент» привозят в Киото и выставляют на всеобщий обзор. Зато от последнего главы Великого дома — Уэсуги Кэнсина — мне не достается ничего. После того, как ниндзя убивает Кэнсина в сортире, наследники полностью сжигают тело.

Однако страшная традиция не прерывается. Харакири сёгуна Ёсихару Асикага позволяет мне обзавестись 4-й по счету головой врага. Летом 1539-го года в столице происходит восстание Тоётоми Хидэёси. Дайме лично с войсками штурмует императорский дворец, но благодаря пулемету Гатлинга мне удается спастись и отбить нападение. Хидэёси вскрывает живот, а в моей галерее появляется пятый «трофей». Пожалуй, это единственная голова, которая добирается до меня в сопровождении поэтической хокку:

Однажды Наполеон Бонапарт сказал: «Наибольшая из всех безнравственностей — это браться за дело, которое не умеешь делать». Жаль, что он изрек эту истину до того, как пересек Неман и напал на Россию, но истина остается истиной независимо от того, кто и как ее открыл. Афоризм Наполеона я вспомнил утром 5-го июня, как только начался прием чиновников.

Выглянув в приемную, оценить объем работ, я увидел, что «коробочка полна» — вся комната была забита министрами и их заместителями. Все тут же подскочили и принялись кланяться. Начать решил с премьер-министра, но потом увидел кислое лицо Масаюки Хаяси и поманил его пальцем. Вслед главой «Министерства науки, общественных работ и казенных заводов» в кабинет зашли его главные помощники: бывший кузнец Амакуни, главный дорожный строитель Мики Хиратэ и кореец Ле Куанг Чунг. Последний, уже полгода как отвечает за геологические изыскания и объехал со своей бригадой почти всю Японию. Лица хмурые, грустные, движения зажатые. Ясно, что-то случилось. Пока рассаживались за рабочим столом, я разглядывал Хаяси. С нашей последней встречи самурай раздобрел, наел щеки и уже не злоупотребляет косметикой. В одежде также произошли изменения. Все эти китайские церемониальные прямоугольные шляпы, огромные шаровары-хакама, больше похожие на юбку — все ушло в прошлое. Чиновники теперь предпочитают деловой стиль. Плотные темные брюки, сверху серое кимоно с короткими полами, больше похожее на кафтан. Волосы все еще заплетены в традиционную косичку, но ее длина минимальна. За поясом министерские жезлы, которые я вскоре планировал заменить на знаки различия, крепящиеся к верхней одежде. Что-то вроде звезд шерифа.

Да, быстро изменения приживаются, а ведь еще полгода назад Хаяси наотрез отказался от должности министра, все хотел заниматься чистой наукой, носить свои хакама и ни о чем не беспокоиться лишний раз. Увы, человек полагает, а император располагает. Мне до зарезу нужен был администратор научного прогресса, который может сдвинуть японское средневековье хотя бы в эпоху Ренессанса. А ученых мы подготовим — зря, что ли начата реформа образования? Так что пришлось нажать на Масаюки, впрячь его в эту телегу, которую он теперь тащил, покряхтывая, вперед.

— Что у нас плохого? — начал я разговор в стиле механика Зелёного из мультика «Приключения Алисы Селезневой».

— Плохие новости, Солнцеликий — опустил в пол глаза Хаяси — Сегодня ночью убит Отохара Кайсу!

— Как это убит?! Кто посмел??

Отохара — молодой парень, которого недавно привел Хаяси и попросил выделить деньги на первую в стране обсерваторию. Новые линзы, которые научились шлифовать в бывшем монастыре Хоккэ, позволили сделать прототип телескопа и я дал старт наблюдениям за различными астрономическими явлениями. Отохара получил в аренду временное помещение в Киото и уже началось строительство специального здания на горе Фудзи, где атмосфера Земли не так сильно будет мешать исследованиям. Мне даже пришлось выдержать целую битву с главой министерства Синтоизма Набой Санэнаги, который был категорически против подобного надругательства над священной горой.

Траектории движения планет, солнечные и лунные затмения, наблюдения за кометами — все это должно было дать толчок целому ряду дисциплин. От физики (оценка скорости света, теория тяготения и рефракции), до математики (вычисления синусов и косинусов углов, окружностей…). И вот такой удар.

— Ёрики квартала выяснил, что Отохара — сан устраивал экскурсии самураев к телескопу — тяжело вздохнул Хаяси — Подзаработать денег, да и покрасоваться перед дамами, которые тоже интересовались ночным небом. Вчера в обсерваторию заглянуло сразу несколько сацумских аристократов и один из них сильно оскорбился.

Картина в пересказе Хаяси вырисовывалась следующая. Воспеваемая в японских стихах луна, выглядела в телескопе огромной и совсем несовершенной — вместо привычного сияющего диска, сацумец увидел уродливые горы, впадины, отметки от метеоритов. И это было уже совсем не то конфуцианское Небо с большой буквы, а небо, которое можно было безнаказанно изучать, покорять… Шокированный аристократ вспылил, схватился за меч и наш первый астроном остался без головы.

— Судить и повесить — распорядился я — Сегодня же на площади трех Святилищ.

Ошарашенные чиновники кинулись меня просить о достойной смерти для благородного убийцы. Нет уж, господа! Самураи смерти не боятся, а вот позора очень даже. Надо дать всем урок — больше никаких возвышенных сеппуку на белых татами с посмертными стихами. Убил — отвечай на общих основаниях. И это был как раз один из методов, который поможет стране справится с валом преступлений, совершаемых ронинами и прочей аристократической братией.

Увы, убийство Отохара Кайсу было в то утро не единственным ударом судьбы. Две из трех наших домн остановили плавку. Рубя обожжённой рукой воздух и грозно поглядывая на Чунга, айн начал рассказывать какого плохого качества пошла руда на заводы Хоккэ и как ее не хватает. Поставки сократились в два с половиной раза, на море бесчинствуют пираты, крокодил не ловится, не растет кокос. Чунг в ответ начал шипеть, что шахты юга Японии разрушены в ходе войны, новых месторождений руды он найти не смог, старые — истощаются. Разговор быстро перешел в свару. Хаяси вспомнил Амакуни огромное количества шлака, который выходит с каждой плавки, тот в ответ раскричался о легирующих добавках, которые ему были обещаны химиками еще прошлым годом, но которых он так и не дождался. Загибая пальцы, кузнец принялся перечислять латинские названия, которые я ему в свое время выписал: «..Марганец — повышает твердость и прочность стали — как не было, так и нет. Кремний — увеличивает упругие свойства, также отсутствует. Никель — вообще, основа основ. Именно добавки из никеля не позволяют стали ржаветь…. Где все это?!»

Один Мики Хиратэ помалкивал, улыбаясь. У него то в хозяйстве все было отлично — больше десяти тысяч пленников из южан и бывших Великих домов, строят дороги, мосты по всей Японии. Как раз наибольшую пользу бригада Чунга приносит нашим строителям. Уже в нескольких прибрежных провинциях работают карьеры, добывающие известняк, песок, глину, гранит… Но все-таки цивилизация — это железо! Якоря, скобы, гвозди для флота, стволы для ружей и пушек, доспехи для солдат, сельхоз. инвентарь для крестьян — ну право дело, не возвращаться же обратно к меди? Железная дорога! Я аж застонал про себя. Какие уж тут рельсы, какие колесные тележки вагонов и тендеры для угля… Получается я зря насиловал свой мозг и рисовал чертеж парового котла в разрезе??

Очевидно, что прогресс — это последовательное движение от сыродутных печей к наддувным шахтным печам, затем к пудлинговым печам. Далее идет бессемеровский конвертер, мартеновская печь, и наконец, финал — кислородный конвертер. И все это невозможно без богатых месторождений руды и угля. А они, увы, есть только на материке. Корея, Китая и далее по списку.

— Ваше императорское величество! — в дверь просунулась перекошенное лицо секретаря — Беда!

Да, что ж ты будешь делать… Я обреченно махнул рукой и в кабинет начали протискиваться генералы. Хаяси и Ко сложили документы, до которых так и не дошел ход, и освободили места силовому блоку. В него входили:

— рано поседевший, но еще вполне подтянутый премьер-министр — Симадзумо Хиро.

— глава Военного ведомства (дайдзин) старенький Хотта Абе с сыном.

— морщинистый как морда шарпея, Цугара Гэмбан — министр Палаты тайных дел.

Расселись, поиграли в гляделки. Никто не решался первым заговорить.

— Да, что произошло то?! — не выдержал я.

— Восстание в провинции Кавати — тяжело вздохнул Гэмбан, разворачивая карту — Сегодня утром прилетел голубь от местного мацукэ, группа ронинов до пятисот человек захватила бывшее буддистское святилище Симогамо, убит нынешний смотритель храма и сторожа.

— Чего хотят?

— Требуют короновать истинного императора Ямато — некого монаха Докэна. Рассылают письма, что он — выживший сын Го-Нара, а на престоле…

Цугара замялся.

— Самозванец — закончил я за министра.

Военные набычились и схватились за свои жезлы, как за рукояти мечей. Гэмбан покивал головой и продолжил — Самое опасное, что многие поверили этому Докэну. В святилище с ближайших провинций — Сэтцу, Ямасиро — стекаются толпы крестьян и ронинов… Ведь в Симогамо хранятся реплики императорских регалий, а Докэн уже выходил к людям в них…

Вот это новость! Я думал, что бронзовое зеркало Ята-но кагами, подвески из драгоценных камней Ясакани-но магатама и меч Кусанаги-но цуруги — существуют в единственном числе.

— И еще — прикрыл глаза, как перед прыжком в омут — Восставшие отбили один Вулканов, который перевозили с юга обратно в столичный арсенал.

Вот это новость! Даже две. Во-первых, у нас теперь есть собственный Лжедмитрий. А во-вторых, этого Лжедмитрия есть пулемет Гаттлинга. Нда, рановато я поставил крест на эпохе Сэнгоку Дзидай. Смута продолжается, а трон подо мной вполне конкретно качается.

— Да, что эти крестьяне смогут сделать с Вулканом — презрительно скривил губы Хиро-сан.

— Подтянем артиллерию — подключился Хотта Абе — И расстреляем бунтовщиков.

— Святилище располагается на горе — возразил Гэмбан.

— Еще лучше. Давно хотели опробовать новейшие гаубицы — с трудом выговорил незнакомое слово Абе.

Да, вовремя Амакуни отлил пробную партию. Теперь можно навесным огнем, да с закрытых позиции… Нет, о том думаю. Что-то тут нечисто.

— Так, военные готовят план штурма и через час мы его обсуждаем. А вас Шти… Гэмбан я попрошу остаться.

Генералы покинули кабинет, я же насел с вопросами на министра безопасности.

— Не хотел говорить раньше времени — в итоге сдался Гэмбан — Но с Вулканом не все так просто. В этой истории торчат уши синоби. Слишком легко перебили охрану, слишком близко пулемет оказался к святилищу… Хорошо, что патронов к нему совсем немного, но теперь люди тени смогут изучить оружие, а может и скопировать его в своих мастерских.

Час от часу не легче. Ладно, надо решать проблемы по мере их поступления.

— Предлагаю немного затянуть со штурмом — предложил глава Палаты тайных дел — Пусть с окрестных земель соберутся самые отъявленные бунтовщики. И мы их прихлопнем всех разом.

— Мне кажется, ты не совсем правильно понимаешь ситуацию. Как сказал, одни мудрый человек — я перефразировал французскую пословицу про штыки — «На копья можно опираться, но сидеть на них нельзя». Сколько у нас за последние месяцы случилось крестьянских бунтов, волнений в городах?

Гэмбан принялся шелестеть бумагами, но я его остановил.

— Только на моей памяти пяток сообщений было. Пока все обходилось малой кровью, но дальше так продолжаться не может. Надо разом выплеснуть энергию сотен тысяч вооруженных мужчин вовне. Да, и промышленность наша задыхается без ресурсов. Готовь планы кампании против Окинавы и Чосона. Иттэцу и Хандзо я тоже озадачу.

А заодно отвлеку от интриг и заговоров против меня — но об этом я министру говорить не стал.

— Это же… — Гэмбан нервно вытер пот со лба — Война с Поднебесной!

Я достал «китайскую» папку и начал выкладывать свитки.

— Вот отчет Кико Ходзе, которая уже год сидит в Пекине в нашем посольстве. Евнухи Запретного города работают над заключением с ваном Чосона военного союза против нас. Вот копия с указа императора Чжу Хоуцуна о возобновлении политики «хайцзин», т. е. запрете на морскую торговлю с иностранцами. Вопрос уже практически решен. Через несколько недель китайцы введут с нами торговую блокаду. Неофициально они уже помогают окинавским вако деньгами и оружием. Пираты, кстати, совсем обнаглели — десятки нападений по всему побережью. И последнее.

Я достал голубиное письмо на тонкой рисовой бумаге вместе с расшифровкой.

— Ознакомься. Это написал один из шпионов Кико-сан при дворе вана.

Гэмбан погрузился в чтение. Раз перечитал, два…

— Ничего не понимаю — помотал головой министр — Это же… Это.

— Иностранное вторжение. Ван Чунджон разрешил иезуитам привезти на материк десять тысяч конкистадоров! С Макао и других португальских территорий. С пушками, ружьями и всем необходимым припасом. Якобы для защиты Чосона от пиратов.

— Чунджон совсем сошел с ума!! Иезуиты уже не уйдут.

— Это не Чунджон сошел с ума, это его любимая наложница Чан Гым поклялась меня уничтожить любой ценой после того, как сацумцы распяли ее любовника — Педро Новаиша.

— И что же делать — я впервые видел Гэмбана таким растерянным.

— Не знаю. По последним донесениям корабли португальцев уже начали прибывать, основная армада ожидается через месяц, другой… Надо наносить удар первыми. Сначала десант на Окинаву и сразу вторжение в районе Пусана с атакой на Сеул. Если кампанию проведем быстро, то китайцы не успеют раскачаться и мы их поставим перед фактом. А вторжение португальцев вообще не состоится.

Если день на задался с самого начала — все, пиши пропало. К тому же понедельник — день тяжелый во все времена. И Средние века совсем не исключение. Сразу после Гэмбана в кабинет, придерживая мозолистыми руками небольшой кувшин, зашел наш главный аграрий — Хонда Хосима. Бывший крестьянин лучился улыбкой и я тут же отзеркалил его эмоции. Наконец то, хоть что-то позитивное меня ждет. Так и оказалось. В кувшине было первое японское молоко. Коровы, доставленные из Кореи и Китая, дали натур-продукт и теперь — я мысленно облизался — у нас будет и свой сыр, и творог. Наверняка, найдем нужные бактерии — значит и кефирчику можно будет на ночь жахнуть. А еще внедрим пастеризацию, которая за собой тянет консервирование…

Буэээээ! Буэээээ!! — все выпитое молоко моментально вылетело прямиком обратно на рабочий стол. Спазмы скрутили тело и меня еще несколько раз вырвало слизью. Не успел утереться, как в кабинет ворвалась охрана с обнаженными мечами и взведенными пистолетами. Еле успел махнуть рукой телохранителям, прежде чем они начали шинковать в капусту и пичкать свинцом шокированного Хосиму. Не каждый день солнцеликий блюет в присутствии вассалов.

Пока слуги убирались в помещении, я как мог успокоил министра сельского хозяйства и рыболовства.

— Видите ли, уважаемый Хонда-сан — я подальше отставил от себя кувшин с молоком — Не все японцы в силу своей природы смогут переваривать продукты чужеземцев. Тут надо очень осторожно подходить и сначала проверять новую пищу на родителях, прежде чем давать ее детям.

Рассказывать чиновнику о непереносимости лактозы, о микрофлоре толстой и тонкой кишки я посчитал излишним. Пусть лучше этим занимаются врачи во главе с Акитори Кусуриури. И только тогда, когда решат более насущные проблемы с вакцинацией от оспы, чумы… Мнда, не полакомиться мне мороженным.

Ёсикуни Хатакэяму, главу «Министерства по делам чиновников и государственных земель» я уже встречал в некотором напряжении. Что еще приготовила мне судьба в лице этого достойного самурая с резкими чертами лица и очень простой одеждой? Ёсикуни-сан несмотря на всю предыдущую суету в кабинете и приемной оказался собран и деловит. Принес на рассмотрение гравюры потенциальных невест. Еще до битвы при Джихи я поддался давлению аристократии и назначил смотрины. Вот теперь министр принес мне портреты кандидаток с описанием. Целый час подробно докладывал плюсы и минусы каждой из девушек. Одна — 15-ти летняя, младшая дочь старшего государственного советника Итидзё Саоси. Знает китайский, сочиняет стихи (образцы прилагаются). Другая — 16-ти летняя дальняя родственница предыдущего императора, княгиня Нинко Коаку. Умеет играть на кото (вид цитры), петь. Само собой знает чайную церемонию и икэбану. И так по каждой из десяти дам включая данные медицинских осмотров, которые провел Акитори-сан. Когда только успел??

Чувствую себя барышником, что покупает лошадь. Но делать нечего, куноити во дворце нужно создавать женский противовес в лице императрицы с фрейлинами, к тому же нужен наследник от «старой» аристократии — дело то государственное, нельзя отдавать его на откуп синоби. Отобрал трех барышень, утвердил день окончательных смотрин. Надеюсь, они до него доживут. Вот такой черный юмор.

— Я бы посоветовал «Внуку Солнца» — аккуратно закруглил аудиенцию Хатакэяма — Позволить мне устроить сегодня вечером небольшой праздник. Дабы отвлечь самураев и низшие сословия от предстоящей казни сацумца.

Ого, я еще только отдал приказ Гэмбану, а слухами земля полнится. Ну, горожане и крестьяне меня и так на руках носят, а вот дворян, пожалуй, стоит отвлечь.

— Небольшой фейерверк, турнир по ножному мячу среди дворцовых команд, можно еще императорский сад открыть для посещений публики.

— Хорошо, распорядитесь — подвел я черту под нашей беседой.

Дела делами, а обед по расписанию. Суп мисо, лапша с обязательным соевым соусом, немного зелени. И щебет раскрасневшийся Саюки-сан в придачу. Дворцовые сплетни, мелкие жалобы, незаметные намеки, замаскированные под смешные зарисовки и сценки из столичной жизни. Куноити уже не пытается пронять меня грубым мистицизмом физиогномики «нинсо», манипуляции затрагивают более глубокие слои психики. Понимать то я это понимаю, но ничего сделать не могу. Ну и «ниже пояса» сыграть — тоже всегда пожалуйста. То голая коленка мелькнет в разрезе короткого кимоно, то наливая чай, мне демонстрируют весьма аппетитную пятую точку. Еле дождался конца обеда и с огромным рвением, ага все по Фрейду — сублимация подавленного либидо — сел за документы.

И сразу два приятных открытия. Сабуро Хейко, глава министерства «Налогов и сборов» прислал первый отчет по исполнению бюджета страны в июне в стандарте двойной записи. Все как я привык — счета дебета слева, счета кредита справа. Проверил. Все сходится: сумма дебетов всех счетов всегда равна сумме их кредитов, т. е. сальдо — нулевое. Сами цифры тоже радуют глаз. Кладовые дюжины замков князя Такахиса дали нам безумные 10 млн. коку в золоте и рисе. Этот год мы легко закроем с хорошим профицитом, даже с учетом всех моих планов по модернизации и строительству новых заводов.

Но зарываться тоже не стоит и надо обязательно заказать Сабуро прогноз по второму полугодию. Пусть чиновники прикинут сколько потеряет бюджет на китайском эмбарго и остановке домн. Предварительно просядет торговля шелком-сырцом, рисом, железом. Хорошо бы провести стресс-тест на предмет плохого урожая. Тщательно записываю все свои идеи и оформляю их в официальные приказы. Секретарь пока еще не владеет стенографией, так что быстрее все самому сделать.

Второе открытие — документ из военного ведомства с припиской от Симадзумо Хиро: «Ресуй Дзюнтоку-сан очень ответственный и талантливый офицер. Быстрее всех остальных осваивает артиллерийскую науку Хосе Ксавьера». И что же нам пишет этот Дзюнтоку-сан? Вот это да! Результаты баллистических вычислений!! Лейтенант производил стрельбы в северном и южном направлении, замеряя отклонения ядер по компасу и секстанту. Чтобы проверить свои расчеты, самурай велел солдатам подвесить на дереве ядро на канате и тем самым изобрел… маятник Фуко! Ту самую металлическую гирю, висящая на нитке, которая колеблется над полом, и плоскость качания которой со временем делает полный круг. Маятники Фуко никогда не останавливаются, они — живая демонстрация вращения Земли. Я вытер выступивший на лбу пот. Рожает же земля японская гениев! Срочно Дзюнтоку в столицу, в университет Банту. Пусть занимается физикой, а пушки осваивать найдется кому.

Генералы не успевают с планом военной кампании против бунтовщиков, и я решаюсь съездить на казнь сацумца. Полезно себе иногда напомнить цену власти.

Мелкий, сливовый дождь под вечер прекратился и умытая столица предстала передо мной во всей красе. За последний год Киото прилично изменился. Во-первых, каждый квартал обзавелся деревянной пожарной вышкой с колоколом. Во-вторых, власти отменили запрет на колесный транспорт и город запрудили повозки, конные экипажи и даже кареты. И хотя охрана кортежа расчистила дорогу на всем ее протяжении, новые виды транспорта мелькавшие то тут, то там на перекрестках и обочинах — явно бросались в глаза. С удовольствием отметил, что администрация не бросила процесс на самотек. Появились регулировщики, основные магистрали реконструируются и расширяются, улучшилось освещение. Порадовало разделение дорог на проезжую и пешеходные части, а также номера домов и таблички с названием улиц. В-третьих, сильно поменялись люди. Одежда, лица, даже осанка… Все это требовало осмысления.

Площадь Трех святилищ была окружена двойным кольцом солдат из воинов-псов и освещена полусотней карбидных фонарей. За оцеплением колыхались толпы людей — не каждый день в Киото проходит такое развлечение. Для казни в центре площади соорудили высокий помост, но никакой виселицы я на нем не увидел.

— Не можем найти палача — ко мне подошел озабоченный и хмурый Гэмбан — Гвардейцы также отказываются казнить Сибусаву.

— Кого?

— Сибусава Эйити. Аристократ из Сацумы. Старший сын Рюдзодзи Тикаиэ, бывший вассал Такахисы. В 16 лет стал монахом и принял имя Энгэцу, однако в 18-лет вернулся к мирской жизни — уже больно неуемный характер у него. Женщины, выпивка… После смерти отца, стал главой обеих ветвей семьи Рюдзодзи, воевал с симадза, потом с нами… Вот теперь перебрался в столицу и.

— …бездельничал.

— Вроде как. Пирушки, поединки… Вы запретили дуэли, но самураи теперь встречаются для схваток тайно, на окраинах. Мы приглядывали за ним, никаких компрометирующих сведений.

Я подошел ближе к связанному Сибусава. Преступник сидел на ступенях помоста и беззаботно посвистывал. Вблизи сацумец не производил впечатление аристократа. Заросшее черной всклокоченной бородой лицо, огромный красный нос. Про такие носы говоря — шнобель. Грязное шелковое кимоно, не выбритый лоб…

— Ну, что пялишься? — мутным взором посмотрел на меня Сибусава.

— Перед тобой сам светлейший микадо — пнул ногой аристократа Гэмбан — Быстро поклонился!

— Да хоть первый император Дзимму — отвернулся Сибусава.

И этот человек оскорбился при виде Луны в телескопе?? Что-то тут не так!

— Это ты убил Отохару Кайсу?

— Ну, я! И что?

— Ты понимаешь, что тебя сейчас казнят за это?

— Валяйте. Ни чести, ни долга не осталось в Ямато. В последней милости отказали — сэппуку хотите у самураев отнять. В черноногих крестьян их надеетесь превратить.

Последнюю фразу Сибусава прокричал в сторону солдат. Воины-псы ответили глухим ропотом. Мнда, а не поторопился ли я с реформами? Сколько было примеров, когда сознание людей не успевало за прогрессом, в том числе социальным. От луддитов до эко террористов сжигающих посадки ГМО-растений.

— Дожили… — тем временем продолжал бубнить Сибусава — Аристократы как кузнецы с железками возятся, в грязи копаются…

Моя эйдетическая память тут же услужливо подсунула монолог Борислава Брондукова про ковбоев из фильма «Человек с бульвара капуцинов»: «…Да пошел ты к черту со своей фильмой. Этот дерьмовый синематограф превратил вас в трусливых мулов. Да, да дерьмовый синематограф и трусливые мулы!..»

— Что будем делать? — отвлек меня от воспоминаний Гэмбан — Нельзя подобное спускать. Это ущерб власти. Убийство, публичное оскорбление особы императора.

— Самураи взбунтуются, если их заставить расстрелять Сибусаву из ружей?

— При вас нет!

— Хорошо. Выбери 6-х воинов-псов и пусть приступают.

Гэмбан быстро выбрал шестерых угрюмых солдат и совсем молоденького офицера. Самураи низко поклонились мне и взошли на помост. Туда же охрана буквально внесла на руках Сибусаву. Тот ругался и плевался, совершенно потеряв лицо перед всеми присутствующими. К аристократу подошел синтоистский священник.

— Сын мой — начал пузатый японец

— Пошел прочь отрыжка кашалота — оттолкнул священника ногой сацумец

— Опомнись — воскликнул служка — Ты на пороге вечности!

— Поди прочь со своими дешевыми чудесами и фальшивыми богами — харкнул в сторону попика Сибусаву.

— Я готов, — сказал он уже нам — Не тяните.

Офицер выстроил солдат в линию и, волнуясь, выступил вперёд. Ему никогда ещё не приходилось командовать при исполнении приговора.

— Готовсь!

Самураи нехотя подняли мушкеты.

— Целься! Пли!

Раздался залп, площадку заволокло дымом. Когда он рассеялся, я увидел, что Сибусаву шатается, но не падает. Одна пуля, пущенная нетвёрдой рукой, чуть прочертила на щеке преступника кровавую линию. Другая попала в ногу. Как можно на таком расстоянии промахнуться и попасть в бедро?? Сибусаву улыбаясь, попытался стереть со щеки кровь. Тщетно.

— Плохо стреляете — издевательским голосом сказал сацумец — Давайте ещё раз!

Ропот пробежал по шеренге самураев. Из толпы горожан раздались крики. Повинуясь команде офицера, самураи принялись заряжать мушкеты. Я начал считать, засекая время. Хорошие солдаты должны делать три выстрела в минуту. Почистить ствол шомполом от нагара — десять секунд. Затем вставить в ствол воронку, зачерпнуть порох мерным стаканчиком, засыпать его в воронку, засунуть в ствол пыж, протолкнуть его шомполом до упора, вытащить шомпол из ствола — еще пятнадцать секунд. Опустить в ствол пулю, дослать ее шомполом, вернуть шомпол в паз под стволом, насыпать порох на запальную полку, утрамбовать — почти столько же — двадцать секунд. Мнда… Почти полторы минуты. Позор, если бы я не видел, что самураи заряжают мушкеты спустя рукава.

— Готовсь! — голос офицера дал петуха.

Солдаты подняли ружья. А Сибусаву по-прежнему стоял и улыбался.

— Пли! — команду отдал вовсе не лейтенант, а скалящийся сацумец.

И солдаты послушали его! Опять грохот выстрелов и опять нулевой результат. Я видел, как мушкетёры специально в последний момент слегка отвернули ружья. Нет, так дело не пойдет. Из толпы зевак уже раздается хохот, оцепление от стыда смотрит в землю. Можно, конечно, самому кончить Сибусаву, но чести мне это не сделает. Надо как то заставить самураев.

— Заряжай! — я подошел вплотную к шеренге и принялся буравить солдат взглядом.

Те поспешно начали пыживать мушкеты. Когда порох и пули оказался в стволе, я приказал отдать мне ружья и сделать поворот через плечо. После чего выкатил из четырех мушкетов пули обратно. Развернув строй, я показал солдатам на ладони 3 вынутые пули и вернул оружие.

— Целься в грудь! — моей команды ослушаться никто не посмел — Пли!

На сей раз никто не стал отворачивал ружья и две пули попали Сибусаву в горло и сердце. Преступник был убит наповал. А все, что хотелось мне — это пойти и напиться в хлам.

Вечер стрелецкой, ой пардон, самурайской казни закончился еще хуже, чем начался. На обратном пути во дворец расчищенные улицы стали заполняться бегущими людьми. Охрана кортежа старалась как могла, но толпа все прибывала и прибывала. Многие горожане были в оборванной одежде, с окровавленными лицами. Я увидел, как несколько шатающихся мужчин тащили изломанные тела женщины и ребенка. К моему паланкину подъехал мрачный, как туча Гэмбан:

— Возле императорского сада случилась давка. Слишком много желающих оказалось взглянуть на красоты скверов Госё. Да еще турнир по ножному мячу…

— Сколько погибших?

— Говорят о ста.

Я выругался.

— Ёсикуни Хатакэяма покончил с собой — отвел глаза Гэмбан — Только что вестовой привез послание.

— Вот ведь бл. ь — уже по-русски, не сдерживаясь выматерился я, после чего добавил кулаком в дверцу паланкина. Носильщики от страха присели и процессия остановилась.

— Да, мантра это такая, от южных варваров — успокоил я взбледнувшего министра — Я же запретил без разрешения вскрывать живот!

— Не уследили. Как началась давка, Ёсикуни-сан пытался руководить спасательными работами, но — Гэмбан махнул рукой — Толку не было. Только когда подошли вассалы Иэясу-сана — он там рядом живет — удалось рассечь толпу и начать вытаскивать из нее женщин и детей.

Токугава? Вот это да. Несостоявшийся сёгун Японии давно был у меня на подозрении. Своей верностью в битве у Джихи он выслужил прощение за шашни с Такахисой и Хидэёси. Точнее не прощение, а условное наказание. Я обязал Токугаву жить в своем киотском поместье, расформировал и передал в императорскую армию россыпью все его полки. Но и сто оставшихся самураев хватило Иэясу, чтобы разобраться с давкой. А вот и он сам, легок на помине.

— Солнцеликий — соскочив с лошади, неуклюже изобразил поклон бочкообразный Токугава — Какое горе!

— Ёсикуни-сан вы отрубили голову? — в лоб спросил я Иэясу.

— Ваш министр не мог жить с таким позором — вздохнул аристократ — Перед сеппуку он сказал, что именно ему мы обязаны столпотворением. Люди могли подумать на микадо, поэтому он взял позор на себя.

— Ясно. Пойдем посмотрим.

Охрана выстроилась клином и торя лошадьми дорогу в толпе, мы постепенно добрались до площади перед воротами императорского сада. Здесь уже стояло оцепление из самураев Токугавы, работали могильщики, которые стаскивали трупы к тележкам, что стояли в переулках. Фасады нескольких домов, выходящих на площадь, покраснели от крови. На брусчатке валялись пояса от кимоно, оторванные рукава, шлепанцы гэта…

— Вот тут, стало быть — начал путанно объяснять Токугава — Стоял народ перед входом. Потом кто-то крикнул, что с той стороны сада идут жители района Камигё и они займут лучшие места на турнире по мячу. Люди побежали вперед, а там дальше сужение перед воротами, да еще и охрана закрыла ставни…

Картина ясная. Хотели как лучше, получилось как всегда. Сто человек погибло, зарезался хороший вассал…

— Матч отменили? — повернулся я к Гэмбану.

— Как можно! Турнир организован по вашему прямому приказу, никто не осмелился ослушаться, даже родственники погибших досмотрели состязание до конца. Аркебузиры победили пехотинцев но-дачи со счетом 16:2

Мне захотелось кого-нибудь убить. Долбанные биороботы.

— Родне погибших выплатить по сто коку, раненым по 50. Вы, Токугава, назначаетесь временным исполняющим главы Министерства по делам чиновников и государственных земель. Это все.

Лицо Иэясу вспыхнул от удовольствия, что он тут же попытался скрыть низким поклоном. Ой, наплачусь я еще с ним. Уж больно больших амбиций человек. И огромного ума. В реальной истории сумел пробиться с самого низа. Из заштатного клана, детство провел в заложниках, потом был вассалом у рода Имагава. Поднял восстание, прибился к более сильному союзнику Ода Нобунага и вместе с ним сломал хребет Имагава. Дальше воевал против Такэда Сингэна, был им несколько раз бит и почти побежден, но Сингэн внезапно умирает. Знаем мы это «внезапно»… Затем Иэясу становится боевым генералом Оды, а после смерти Набунаги присягает его регенту-советнику — Хидэёси Тоётоми. Завоевывает для него всю Японию, за что чуть не лишается головы (уж слишком популярен в массах, а значит, слишком опасен для власти Хидэёси). Но опять выкручивается, согласившись отдать свои центральные провинции Хидэёси в обмен на район Кванто. Дожидается смерти уже второго сюзерена и успешно воюет за его наследство с Исидой Мицунари. Ход финальной битвы (100 тыс. восточных самураев против 80 тыс. западных) меняет предательство дайме Кобаякава Хидеаки, которому Иэясу наобещал с три короба — новых земель, золота… А что происходит с предателем через два года? Сюрприз, сюрприз — 25-летний Хидэаки внезапно сходит с ума и умирает, не оставив после себя наследников. После его смерти клан Кобакаява прекращает существование. Думаю и тут не обходится без «друзей в чёрном». Подмешали что-нибудь в чай и привет. Вот так медленно, по трупам Токугава Ияэсу становится сёгуном Японии.

Самое любопытное, что и здесь история начинает повторяться. Во многом из-за измены Ияэсу, мертв Имагава Ёсимото. Нет в живых и его сюзерена — Ода Набунаги. Токугава пытается интриговать против меня сначала с Хидэёси, потом с Такахисой. Не получилось? Не беда. Затаимся и ждем. Да, пожалуй, бесконечное терпение — главная черта Ияэсу. И удачливость. Столько раз за свою жизнь пройти по краю, почти все потерять (один только приказ казнить своего сына и жену по распоряжению Ода — чего стоит) и все-равно выжить… Это надо уметь.

Спустя полчаса я уже пил сакэ, бездумно пялясь в окно, по которому змеились струйки дождя. Только на прошлой неделе привезли и вставили первое прозрачное стекло, а мне уже хочется его разбить вдребезги. Чтобы не поддаться порыву, я начал частить. Крикнул принести красного вина, а потом и вовсе спирта. Зря я что-ли «изобретал» перегонный куб? Мешать так мешать. Шуганул из парадного зала, выглядывающих из-за сёдзи куноити, проигнорировал закуску, что быстро приготовили на переносном столике слуги. Мне надо было быстро напиться и забыться. А забыться мне надо, чтобы прямо сейчас не выйти из окна, пробив уникальное стекло головой и спикировав вниз в стиле Аютигата Саи. Он мне, кстати, иногда снится. Они все мне снятся — Огигаяцу, Дракон Идзу, Хидэёси, Такахиса… Педро Новаиш почему-то в образе Христа, а Саи регулярно выступает в роли Иуды. Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша. Не гожусь я для этой работенки.

Кто там писал, что все люди делятся на садистов и мазохистов? Фрейд? Юнг? Не важно, я точно мазохист. Не люблю издеваться над людьми, демонстрировать силу. Пи…..страдалец — это про меня. Эх, тяжела шапка Мономаха. Неограниченная власть любит садистов. А еще желательно параноиков. Везде подозревать заговор, жестоко карать врагов (опционально получать от этого удовольствие) — считай жизнь удалась. Я же так не могу. Слабак, малодушная мокрица — пьяно покачнувшись, со всей силы бью кулаком в стену.

— Пошли вон! — крикнул открывшей сёдзи охране. Послушались. Опять один. Несколько кругов по залу, еще несколько порций алкоголя. Мир уже начал покачиваться вокруг меня, когда я заметил, что деревянная панель, которую я отоварил кулаком, как то странно торчит из стены. Ну, ка.

Рванул обшивку на себя, а за ней… Потайная дверь. Интересно девки пляшут! Песни весело поют… Ручки нет. Надавил — закрыта. Отодрал еще несколько панелей вокруг двери. А ларчик то просто открывался. За одной из панелей была ниша с рычагом. Нажал и добро пожаловать… кстати куда? За дверью, которая скользнула вбок, было небольшое темное помещение. Взял фонарь и посветил. Ага, комнатка заканчивалась деревянной лестницей. Которая в свою очередь вела в подземную галерею. Пьяным спелеологам — море, конечно, по колено. Полез внутрь.

Высота хода на глаз примерно 2 метра, ширина — полтора. Сводчатые потолки и стены облицованы длинными узкими блоками пильного известняка. Кое-где встречаются необлицованные участки. Странно, что частные землетрясение ничего тут не разрушили. Ход начинает ветвиться и превращается в какой-то лабиринт. Делаю пометку кинжалом на стене и иду налево. По всей его длине хода несколько больших боковых ниш, которые достигают глубины более полутора метров. В них лежат груды старых доспехов. Надеюсь, клад мне обломиться? Увы, нет. Проход заканчивается через сто шагов узким выходом с люком. Дергаю очередной рычаг рядом с крышкой и оказываюсь в глубоком овраге, что позади Госё. Тут когда то был ров, потом дожди превратили его в размытую балку. Понятно теперь, как Хандзо попадает в столь тщательно охраняемый дворец. Закрываю замаскированный с внешней стороны кустиком люк и иду обратно.

Вторая галерея выводит меня в хозяйственные постройки — конюшню, арсенал, погреба, библиотеку. В каждом здании сделана тайная дверь в укромном месте, что позволяет скрытно перемещаться по всем дворцу. В кладовых нахожу бочонок с рыбьим клеем — как хорошо, что управляющий внял моим указаниям и развесил везде таблички с надписями, что где хранится. Теперь я могу сам приклеить панели обратно на стену.

Третий ход привел меня в пыточные застенки, где на ржавых крючьях висел чей-то скелет. Жаровня, сгнившие плети, что-то вроде набора пассатижей. Очень мило, идем дальше. Спускаюсь по лестнице на два пролета и попадаю в «соловьиный» зал. Помещение выстелено специальными досками, которые «поют», когда на них наступаешь. Очередная дверь и небольшая комната без какой-либо мебели — лишь простые рисовые татами и две дзабутон — квадратные подушки для сидения. Ага, значит тут у нас переговорная. А что за ней? Очередной ход, который приводит меня… к люку в глубоком овраге. Круг замкнулся. Хотя нет, есть четвертая галерея. Кольцевой формы. Через каждые десять-двадцать метров по внутренней стороне в стенах мелькают проходы. Оставив фонарь при входе, протискиваюсь в один. Маленькое помещение два на два метра… с вмурованной в стену медной слуховой трубкой. Я от удивления и, наверное, свежего воздуха (тайный лабиринт хорошо проветривается), трезвею. Рядом с трубкой задвижка. Тихонько отодвигаю ее и вижу дворцовую палату, где на футоне самурай моей охраны охаживает фрейлину-куноити. Слышу слабые стоны, сопение. Комната не освещена, но в слабом сиянии луны видны белые ягодицы мужчины, которые ритмично двигаются между раздвинутых женских ног.

Вот она потайная дверь из комнаты папы Карло в волшебный театр порнографии. Холста с картиной очага не хватает. Ладно, идем дальше. Последовательно обхожу все коморки вуайериста. Кое-где можно подсмотреть, как люди спят, кое-где, как ужинают. Порнографии уже нигде нет, последнее помещение позволяет подслушивать гостей в чайном зале. Задвижка располагается прямо в гравюре, которая висит на стене. Я помню эту черно-белую укиё[1] с изображением горы Фудзи. Похоже, что тайный глазок располагался как раз в жерле вулкана.

Чайные апартаменты были в этот раз были оккупированы двумя дамами, в одной из которых я узнал Саюки. Вторая женщина, судя по прическе, была замужем и сидела ко мне спиной. Куноити угощала подругу вовсе не чаем, а сакэ с рисовым печеньем.

— …пропуск ужесточился — расслышал я фразу замужней, приложив ухо к рожку — Охрана еле умеет читать, на входе очередь, вот и опоздала.

— Да, наш господин повелел ввести пропуска с описанием внешности — усмехнувшись, ответила Саюки — Теперь во дворец, дорогая Го Цань, просто так не попасть.

Странное имя, больше похоже на китайское. Я сделал себе зарубку в памяти, чтобы еще больше ужесточить пропускной режим. Против синоби это, конечно, не сработает, но хоть от случайного убийцы спасет.

— Я могу изменить внешность за десять ударов сердца — махнула веером Го Цань — Но, не исключено, что стоит перенести наши встречи в другое место.

— Мацукэ Гэмбана следят за всеми обитателями дворца, которые покидают Госё — покачала головой Саюки — Риск провала слишком велик. Здесь мы пока хозяева, большая часть охраны нами так или иначе контролируется. Две мои фрейлины спят с тремя начальниками караулов. Еще с десяток воинов-псов влюблены в наших куноити и ходят вокруг кобелями.

Дамы тихонько засмеялись. Налили еще по наперсточку сакэ, выпили.

— Что велел передать дедушка? — лицо Саюки стало серьезным — Из-за чего такая срочность со встречей?

— Иттэцу-сан озабочен планами микадо обзавестись женой из старой аристократии. Проблема с Ёсикуни Хатакэямой решена, но еще остаются девушки. Вам поручено использовать яд, чтобы отравить невест. Все должно выглядеть естественно, как в случае с Тотоми Сатакэ. У вас еще есть настойка на пыльце пурпурной лилии или необходимо пополнить запас? Я принесла с собой 10 фун вещества.

Мир покачнулся передо мной и я, чтобы не закричать, вцепился зубами в ладонь правой руки. Зубы до кости прокусили мясо, но даже сильная боль и вкус крови во рту не смогли вернуть меня к реальности. Тело начала бить сильная дрожь. Чтобы не упасть, встал сначала на колени, а потом вообще лег на пол. Изнутри рвался вой, а я его давил, кусая руку. Чем сильнее я давил, тем сильнее он раздирал меня. Так продолжалось минут пять. Постепенно отпустило и с пола я встал уже совсем другим человеком. Да человеком ли?

Укус не хотел заживать долго и упорно. Болел, гноился — Акитори-сан был вынужден каждый день менять повязку, пробовать разные мази и притирки. Врач деликатно не спрашивал, откуда такая странная рана на руке, но по его взглядам, я понимал, что он умирает от любопытства. А я умирал от разрывавшей меня ненависти. Странным образом, это чувство, с которым я просыпался и засыпал каждый день, одаривало меня прорвой энергии. В жизни появился смысл и я его тщательно берег, лелеял, даже пестовал. Все придворные, особенно куноити, отметили мою приветливость, нежность. На аристократию обрушился вал подарков. Я основательно залез в сокровищницу Го-Нара и раздаривал презенты направо и налево. Дамам позолоченные отрезы тканей, инкрустированные сапфирами кулоны и серьги, куноити получили китайскую фарфоровую посуду эпохи Сунь и Юань (впрочем, я запретил выносить ее из Госе). Мужчины также получили свое. Военачальникам лично, перед строем гвардейцев, вручил награды в виде пятиконечных звезд из золота и серебра, которые они, лопаясь от гордости, тут же нацепили на свои кимоно. Патриарх синто Наба Санэнаги на торжественной церемонии в храме «Тайсэкидзи» был удостоен «бриллиантовых тории» — полутораметровых ворот без створок, из двух столбов, соединённых поверху двумя перекладинами из камфорного дерева, украшенных драгоценными камнями. В ходе ритуала у главы гильдии ювелиров тихо поинтересовался, что стоит за этим символом Востока.

Оказалось, что однажды богиня-солнце Аматэрасу поссорилась со своим братом, богом грома Сусаноо. Вспыльчивый Сусаноо разорил рисовые поля Аматэрасу, а та, испугавшись, спряталась в пещере и закрыла вход в неё огромным валуном. Нет богини солнца — очевидно, нет света. Весь мир оказался во тьме. Обреченные на гибель люди, бросились к за помощью к мудрецу по имени Фусими. Тот посоветовал возвести огромный птичий насест и посадить на него всех своих петухов. Люди так и сделали. Когда петухи начали кукарекать, поднялся сильный шум. Богиня выглянула из за камня и увидела свое отражение в зеркале, которое стояло между столбов тории. Мир снова озарился светом и был спасен. И с тех пор врата-насесты стали обязательным элементом каждого святилища. А вот вопрос, куда делось из них зеркало — остался открытым. Видимо, дороговатое удовольствие, особенно для сельских храмов.

В последнюю неделю июня я нарушил свой целибат и целенаправленно переспал с Саюки. А потом еще с несколькими фрейлинами. Внучка патриарха синоби в постели оказалась пресноватой. Я чувствовал фальшь и наигрыш в ее стонах, движениях. Плоскенькая, угловатая — как же женщины меняются, лишившись одежды! Некоторые в лучшую сторону, ну а большинство — в худшую. Потеряв возможность дорисовывать невидимое, мозг быстро испытывает разочарование. Слишком мускулистые ноги, сжимали мой торс, спину гладили ладони в мозолях — а ведь месяц назад я бы даже ничего этого не заметил. Плавал бы по волнам эндорфинов, пользуясь каждой возможностью задрать подол конуоти.

Саюки же была удивлена старательностью и пылом, которую я проявлял в постели. Еще больше ее обрадовала моя болтливость. Каждый раз после секса, пристроив убийцу жены у себя на груди, я трепался обо всем подряд. Как придумал, для Хонды Хосимы, министра сельского хозяйства и рыболовства, новый способ искусственного выращивания жемчуга. Всего то надо было взять у устрицы-донора маленький кусочек мантии и завернуть в него ядро будущей драгоценности. После чего эта конструкция внедряется уже в другую устрицу-реципиента, в которой жемчужина прекрасно растет. Кусочек мантии чужой устрицы делает вокруг ядра «мешочек», который не позволяет будущей жемчужине прирасти к раковине. Выход ювелирки сразу увеличился в разы и помимо Хосимы в плюсах оказался Сабуро Хейко с бюджетом Японии. Уверен, что куноити тщательно записала рецепт и передала наверх. А я продолжал вываливать на нее информацию. Способ создания бездымного пороха, нержавеющее железо, селекция и консервирование — после каждого приступа откровенности, я, отговорившись туалетом, бежал в тайный ход и смотрел, как Саюки зашифровывает мои идеи в послания. А я же фиксировал кому она передает письма и уже через несколько дней вся ее конспиративная сеть была у меня как на ладони.

План военной кампании против мятежников я также на раз, два слил синоби. Все равно гатлинга наверняка уже не было в святилище, так что не было смысла скрывать сроки и силы, которыми мы собирались штурмовать Симогамо. Самое сладкое я приберег напоследок. После бурной ночи, как бы невзначай, я сообщил Саюки, что в первый день августа в столицу, в сопровождении кандидаток в невесты, прибудет мой сын. Вместе со свадьбой, он будет коронован в принцы и официально станет наследником императора Японии. Вместе с коронацией, я планирую назначить опекунский совет во главе с Симадзумо Хиро на случай моей смерти, а также принять закон о престолонаследовании.

Это была бомба. Все планы синоби влезть во власть — летели к чертям. Даже если одна или несколько из куноити забеременеет и родятся дети мужского пола — никаких прав на хризантемовый трон ни они, ни их родственники иметь не будут. Понятно, что у Саюки тут же загорелся огонь в одном месте. А я, зевнув, спросил не хочет ли девушка завтра прогуляться по лавкам? Благодарный любовник, готов выделить своей даме на шопинг энную сумму денег. Конуоти, конечно, ухватилась обеими руками за этот повод слинять из дворца и лично доложить ситуацию клановым лидерам. Увы, девушка не догадывалась, что перед тем, как заняться любовью, якобы в целях дезинфекции, я обмакнул правую ладонь в уксус. После чего в ходе ласк несколько раз провел «пахучей» ладонью по ее ногам и ступням.

С момента создания Палаты тайных дел, мацукэ начали натаскивать розыскных собак. И вот через полгода тренировок первый столичный песик уверенно брал след и шел по нему. Как только утром следующего дня Саюки начала собираться по лавкам, я тут же заперся у себя в кабинете и приказал никому меня не тревожить. После чего через тайную дверь выбрался в подземный ход, где переоделся в обычную крестьянскую одежду — накидку из соломы под названием мино и конусообразную шляпу, скрывающую лицо.

Время уходило и к зданию Палаты тайных дел, я уже направился бегом. Дом службы безопасности, был одним из немногих, сложенных из камня. А точнее из черного гранита. И представлял собой круглую башню с широким основанием и узким верхом. Узкие бойницы начинались только на уровне третьего этажа и большей частью были забраны решетками. Принцип пирамиды, используемый при строительстве, позволял надеется, что здание не развалится при первом же землетрясении. А гранит и крыша из медных пластин в свою очередь делали сооружение защищенным от поджога и внезапного штурма.

Площадь перед Палатой была расчищена от народа и пуста. Когда я подошел ко входу, навстречу мне вышли два самурая в полных доспехах с опущенными личинами и мушкетами в руках. Я не стал нервировать охрану и из под полы показал значок Тайной службы. Это было отчеканенное изображение императорской хризантемы, в центре которого стоял порядковый номер. В моем значке фигурировала цифра 1. Мы постепенно переходили на арабскую нумерацию, хотя, как компромисс, с другой стороны удостоверения стояла единица иероглифами.

Самураи моментально сориентировались и встали на колени. Пока поднимали медную решетку, загораживающую вход, пока я считал размер диаметра башни (55 шагов), да проверял открывается ли ящик для доносов — образовался комитет по встрече.

— Солнцелиций! — Гэмбан попытался пасть ниц, но был подхвачен мной под руки — Зачем вы так рисковали собой?!

Заместители главы Палаты все же повалились на колени, а вслед за ними и рядовые сотрудники.

— Срочное дело — увлек я Гэмбана в здание — Давай переговорим внутри.

Расположившись в кабинете министра, я коротко пересказал ему историю с куноити во дворце. Гэмбан был потрясен, Гэмбан был шокирован. Только что его ткнули в такой провал, хуже которого — утопление императора Японии в собственном сортире ниндзей-карликом. Я увидел, как взгляд Цугара-сана метнулся к кинжалу на поясе и покачал пальцем перед его лицом. Надо сказать, что министр быстро собрался и взял себя в руки.

Как понять, что человек на своем месте? Посмотреть, как и кому он отдает приказания. И тут стало ясно, что Палата тайных дел была создана мной не зря. Целый год я тратил деньги на строительства башен, найм и обучение самураев, большая часть из которых был ронинами, на экипировку и, наконец, я мог увидеть все в живую. Десятки сотрудников начали готовиться к слежке за Саюки — внезапно здание заполонили монахи, бродячие торговцы, нищие… Особенно меня порадовали рикши. Всего ничего прошло с того момента, как власти столицы разрешили в Киото колесный транспорт, а у Гэмбана уже были коляски, да еще снабженные специальными разноцветными фонарями для подачи сигналов в темноте. Дальше больше. В Палате тайных дел оказалось аж три кинолога с готовыми собаками неясной мелкой породы. Одна дворняжка по моей давней просьбе носила говорящее имя Тоби и была тут же обрадована небольшим рисовым колобком, что я взял из вазы в кабинете Цугары.

Всего вести Саюки собралось 32 человека.

— Выделяю людей с запасом — пояснил Гэмбан — Возле каждого подозрительного места будет выставлен замаскированный пост, задача которого выявить все контакты синоби.

Еще десятерых сотрудников отрядили в Госё для слежки за куноити и завербованными самураями. Увы, к моему позору, несколько людей из клана Сатоми не выдержали испытанием «медовой ловушки»[3] и предали меня.

Меня успокаивало только то, что среди них не было ни одного человека из высокопоставленных придворных или генералитета. Ненависть так била из меня фонтаном, что я лично рвался участвовать в операции по раскрытию тайной сети синоби, был готов пытать убийц, но Гэмбан поступил мудро. Сначала он отвлек меня на экскурсию по башне. Как оказалось, в подвалах были оборудованы камеры для преступников, пыточная с новомодной дыбой, а также склады с припасами. На первом этаже располагался арсенал и допросные. Там же была приемная, отгороженная еще одной решеткой. Даже если противник пробьется через вход, то дальше помещения для посетителей — ему не пройти. В этом меня убедил второй и третий этажи, где стояли заряженные картечью пушки. Каждый день, солдаты меняли отсыревший за ночь порох и заново выдвигали орудия в бойницы. Только поднеси фитиль к затравочному отверстию и площадь перед башней будет завалена трупами. Четвертый этаж был отведен под архив и кабинеты сотрудников. И здесь же сидел сам Гэмбан. Над ним, в чердаке, была построена голубятня. Как только министр закончил экскурсию по своим владениям — тут же, без паузы, перешел к планированию операции с Сатоми Киётомо. Я опасался упреков или хотя бы укоризненных взглядов за то, что подвергаю «сына» подобной опасности, а скорее всего и обрекаю на смерть в случае неудачи. Ничего подобного! Цугара был деловит, позитивен и даже похвалил меня за отличную наживку для синоби.

Жестокая эпоха — жестокие люди. Выжить и преуспеть можно только в клане, а значит «все для фронта, все для победы». И дети тут не исключение. В Средневековье к ним вообще отношение проще, прагматичнее. Половина не доживает до совершеннолетия — и это еще хороший результат. С другой стороны детей много и про чайлдфри тут слыхом не слыхивали. Бесплодие — большая беда и такая же большая редкость. А значит принцип «еще нарожаем» — вполне работает и более того, морально оправдан. Пока Гэмбан доставал карты и намечал маршрут движения кортежа с моим сыном, мне почему-то вспомнилась лекция по эволюционные биологи, что я слышал в МГУ. Сельдь каждый год выбрасывает в море сотни тысяч мелких икринок и никак о них не заботится. Кто-нибудь, да выживет. Это в науке о репродукции называется, К-стратегия. Другая рыба, трехиглая колюшка откладывает несколько крупных икринок. Самец этого вида также участвует в заботе о потомстве — охраняет участок с оплодотворёнными икринками, строит для них гнездо, даже аэрирует его. После появления мальков — отгоняет хищных рыб. У колюшки выживает значительно больше мальков, чем у сельди и это называется R-стратегия. Один и тот же вид может за свою историю мигрировать от К-стратегии к R и обратно. Ухудшились условия существования, выросла детская смертность — компенсируем все плодовитостью. Ну, и меньшим вкладом в потомков. Пошли дела в гору? Еды завались, болезни побеждены? Начинаем снижать рождаемость, вкладываемся по самое немогу в каждого отпрыска — зубные брекеты, большой теннис, розовые курточки, французский язык. И вот тут то и появляется культ ребенка. Общество запрещает детский труд, появляется ювенальная юстиция и пошло поехало. Скажи сейчас какому крестьянину допетровской еще Руси, что дети должны только учиться и отдыхать, он умрет от удивления. А пахать кто будет? Ну, ладно, пахать не подъемно по силам, а хворост собирать, скотину пасти, кур кормить?? Скажете нужда заставляла бедных вскармливать ребенка в порядке живой очереди, без сантиментов, и посылать в поле? А что же тогда аристократы, бояре наши отдавали детишек нянькам и забывали про них до подросткового периода? Кому посвящал свои стихи Пушкин? Матери? Увы, нет. Няне. Ребенок в условиях средневековой К-стратегии — вовсе не индивид и не личность. Это заготовка. В ряду многих других. А у родителей есть полное право и даже обязанность использовать эту заготовку на пользу вида и семье. Что я и собирался сделать.

— … из шести провинций.

— Что, прости? — не расслышал я начало фразы Гэмбана.

— Говорю, вызову мацукэ их шести провинций сразу и обложу кортеж тройным кольцом. Вряд ли после нападения, невест и наследника будут держать в одном месте, а значит, ниточки потянутся ко многим людям. Месяц слежки и все северные и центральный базы синоби будут у нас под колпаком. Накроем их одним ударом.

— Иттэцу «Единая Сталь» нужно подстегнуть — я решил ускорить ход событий, — Подбери человека, который от имени Токугава, сделает старейшине заказ на похищение невест. Заплати хорошо, не торгуясь. Я отдам приказ Сабуро Хейко выдать тебе сто тысяч коку в золотых монетах и слитках

Гэмбан охнул. Это были огромные деньги. На один коку риса семья из трех человек могла жить год.

— Разумеется, за перемещением такой суммы нужно будет также проследить. Это будет не трудно — слитки займут целую повозку, а то и две. И постарайся сделать так, чтобы другие кланы узнали о заказе. После чего уже от лица китайского посла закажи им самого Иттэцу и весь клан Ономати. Тех, что не достанем мы, добьют мелкие кланы за золото. Двойной контроль.

— В голову — подумал я про себя.

Раздался стук в дверь. С низким поклоном вошел молодой парень и передал Цугаре небольшой кусочек бумаги.

— Ага, прилетел первый голубь — близоруко прищурился министр — Так… Лавка Фу-си, рынок у Южных Ворот, лавка Ёсицунэ, опять рынок у Южных Ворот… Она кружит, сбивает слежку. Ждем.

Мы продолжили планировать операцию по обнаружению баз синоби, явок, где собираются старейшины. Выпили чаю. Прилетел еще один голубь и нам принесли новый отчет.

— Что ей нужно в чайном домике? — развернув донесение воскликнул Гэмбан.

— Если это китайский бордель дамы по имени Го Цань, то там у них явка.

Наконец, третье письмо.

— Саюки пропала! — ударил кулаком по татами Цугара и выбежал из кабинета.

Есть ли у императора личные вещи? Конечно, есть.

Во-первых, оружие. Последний месяц я перестал таскать свой меч Мурасамэ — «Проливной дождь». Сакральная фигура императора не предполагала ношение собственного клинка (разве что Кусанаги — мифический японский меч, полученный Дзимму от богини Аматэрасу, а точнее его копия). Но брать Кусанаги было можно только, увы, во время праздничных церемоний. Потом работа в основном сидячая (что не располагает к булату за поясом), вокруг много охраны… Проблему разрешил наш главный оружейник Амакуни. В свой последний визит в Киото он презентовал мне первый залповый пистолет Утенок. Такое невинное название пистолет получил благодаря веерному расположению 4-х стволов, которые напоминали перепончатую лапку утки.

Владелец оружия мог с одного выстрела уложить сразу несколько противников, что кузнец и продемонстрировал на соломенных чучелах. Казенная часть была спроектирована общая для всех стволов. Вверху казенной части имелась пороховая полка с тремя затравочными отверстиями, чтобы обеспечить равномерное и надежное воспламенение порохового заряда и придать одинаковую скорость пулям во всех стволах. Рукоять пистолета была инкрустирована золотом и серебром. В верхней части пистолета имелся даже предохранитель, фиксирующий курок на предохранительном взводе. Вся присутствовавшая при испытаниях аристократия, тут же захотела Утенка. Но я дал команду для начала вооружать пистолетами мацукэ Гэмбана и лишь потом армию.

Во-вторых, малая императорская печать. Ею, в отличие от пистолета, я пользовался регулярно, прикладывая к различным документам и указам. Также часто как печать, приходилось пускать в дело переносную чернильницу и кисточку.

В третьих, ключи. Я попросил Амакуни тайно поменять замки на секретных дверях Госё — в результате моя паранойя несколько ослабла, хотя и не исчезла окончательно. Тот же Хандзо уже разочек наведывался по подземному ходу во дворец и я думаю, что ему не составит труда вскрыть любой замок. Для любителей прокрасться в Госё через «черный ход» Амакуни предложил насторожить пару капканов на медведей. Операция против синоби входила в завершающую фазу, поэтому пришлось согласиться. Отныне я не рисковал отпирать двери в тайные ходы — а ну как сам случайно угодишь в капкан?

Наконец, гребень, платок и веер. На последнем следует остановиться подробнее. В Японии существует два основных вида вееров — утива и сэнсу. Утива монолитен и напоминает лепесток на палочке. Каркас такого веера традиционно делается из тонких прутьев бамбука, а сверху покрывается специальной бумагой «васи», на которую наносят красивый рисунок или стихи. Сэнсу попал на острова из Китая и часто использовался японцами в боевых искусствах. Такой веер состоит из подвижных пластин, которые могут складываться и в умелых руках самурая он превращается в настоящее оружие. Края сэнсу затачивали и мастера тэссэн-дзюцу[4] могли вполне противостоять в схватке против соперника, вооруженного мечом.

В тот момент, когда я начал обмахиваться веером, дверь кабинета распахнулась и внутрь, вытирая пот с лица, зашел Гэмбан. Я начал рассовывать мелкие вещи по карманам кимоно, а пистолет и утива отправились за пояс.

— Есть новости? — время подходило к обеду и пора было отправляться обратно во дворец.

— Есть, солнцеликий — министр упал на стул — В одной из лавок ваша наложница поменялась с двойником. Мацукэ не сразу заметили подмену и лишь благодаря розыскной собаке шпионы взяли след. Он привел нас в игорный дом на старой барже.

Гэмбан выдержал эффектную паузу. Я тоже не торопил министра.

— Там Саюки встречалась с Иттэцу «Единая сталь». Помните, вы рассказывали мне об огромных раковинах с раструбами в доме Хандзо, с помощью которых ниндзя могли подслушивать разговоры на больших расстояниях?

— Неужели ты…?!

— Да! На прошлой неделе киотские мастера по дереву смогли повторить придумку синоби. Слышно не очень хорошо, особенно если рядом посторонние шумы, но квартал, где стоит баржа — тихий. Только кваканье лягушек в речном канале мешает.

— Да, не тяни ты! О чем они говорили??

— Через двадцать дней будет встреча патриархов кланов синоби. В пещере Красного Дракона. Это недалеко от Киото, в горах. Иттэцу склоняется к тому, чтобы убить вас и вашего сына, а на трон посадить своего будущего правнука.

— Какого еще правнука? — ступил я.

— Саюки беременна.

Вот это удар! Кто там пел, что разбитые мечты обретают силу высоты? Пугачева? Тоже можно сказать и о страхах. Я боялся, что куноити забеременеет и это случилось!

— Отменяем все? — глядя на меня, Гэмбан начал катать по столу лаковые палочки для еды — В конце концов и с синоби можно договориться. Дать им посты в правительстве, еще больше власти…

— Я уже пытался оттянуть неизбежное — в голове царил хаос, но я прибег к испытанному упражнению. Пара глубоких вдохов, выдохов и вот я уже снова в форме — Предложил Иттэцу полное узаконивание кланов синоби. Подписал указ о создании палаты внешней разведки. Сделал Иттэцу ее главой. Наконец, выделил финансирование. Все расходы Палаты покрываются бакуфу. Однако синоби не перестали принимать заказы внутри страны, тайные лагеря так и не закрыты, а куноити вербуют во дворце моих охранников. Я уже даже молчу о смерти Тотоми. Подобное нельзя прощать!

— Саюки покончит с собой, если мы победим и вы лишитесь ребенка — Гэбман был спокоен и задумчив — Впрочем, у вас есть сын Киётомо-тян… Будут и новые дети. Стоит ли так переживать о не родившемся ребенке Саюки? Она то не колебалась, когда давал яд Тотоми!

— Какой мерой мерите такой и вам отмерено будет.

— Что это?

— Цитата из священной книги гайдзинов — Библии. Новый Завет.

— Каждый раз поражаюсь вашим знаниям. Итак, что мне делать с заговором?

Гэмбан явно подталкивал меня к радикальному решению вопроса.

— Ваши предложения? — я попытался оттянуть свой вердикт.

— Упускать главарей нельзя. Но и взять их всех сразу не получится, хотя конечно, руки чешутся. Но я трезво оцениваю способности моих мацукэ. Предлагаю воспользоваться вашим способом, которым вы справились с окинвскими пиратами.

— Заминировать и взорвать пещеру Красного Дракона?

— Да. И тут же, пока кланы обезглавлены — начать зачистку их баз по всей стране. Кое-кто вроде династия Гекку тут же переметнется на нашу сторону и поможет в поиске тренировочных лагерей Ономати и других семей.

— А что с Саюки?

— Вам решать — дипломатично ответил Гэбман.

— Хорошо. Я утверждаю твой план. Пусть сегодня же Хандзо отправляется в Китай. Заплати ему за какое-нибудь покушение, которое оттянет вступление в войну Поднебесной. Заодно уберем его с островов. А с Саюки… с ней я решу позже.

Нельзя показывать свою слабость — резко встал и безо всякого сопровождения вышел из Палаты Тайных дел на улицу. Конечно, Гэмбан пошлет кого-то меня сопровождать, но шум поднимать не станет. Думает, что я во дворец пойду. Так и есть, но сначала надо зайти в храм Тайсэкидзи и поговорить с Набой Санэнаги. Если не глава синто, то кто еще мне может дать совет в этой безвыходной ситуации??

Увы, Наба-сан был сильно занят. Он демонстрировал пастве работу электрофорной машины. Да, да, ту самую, которую в 20-м веке можно было увидеть в любом школьном кабинете физики. Полгода назад, когда мы обсуждали с Санэнаги перспективы синто, я понимал, что нужно дать священникам какую-то фору перед буддистами и христианами. Как сделать так, чтобы народ сплотился вокруг традиционной религии? В ход пошло несколько заготовок. Сначала на основе сборника «Энгисики» утвердили официальный перечень ритуалов и церемоний для храмов всех уровней. Потом открыли семинарии, ликвидировали наследственный междусобойчик. Теперь священники и жречество — это проводник воли императора, государственные служащие. Провели аудит храмов и монастырей, выстроили вертикаль власти, наладили финансовые потоки снизу вверх и обратно. Наконец, обложили конкурентов повышенными налогами, кое-где отжали брошенную собственность (особенно жестко обошлись с сектами Икки-Ики и Белый Лотос). Но этого было мало. И я решил сделать ставку на «чудеса». Астрономические наблюдения должны были помочь предсказывать различные лунные и солнечные затмения. Что всегда и во все времена производило неизгладимое впечатление на паству. Кроме того, скрепя сердцем, я подарил Набе-сану идею электрофорной машины.

Принцип действия был прост и я его хорошо помнил. Два диска с нанесенными на их поверхность металлическими полосками вращаются в противоположных направлениях. Если кусочки металла, пролетающие друг относительно друга, имеют хоть какую-то разницу потенциалов, то эта разница усиливается, нужно ее только снять. Для этого существуют по две щетки для каждого диска, заряд накапливается в лейденских банках по бокам. Устройство банок также было весьма несложным — цилиндр, оклееный внутри и снаружи листовым оловом. Банка прикрыта деревянной крышкой, в которую воткнут металлический стержень.

На выходе — десяти-сантиметровая искра в полутемном храме и неподдельный экстаз публики. Коей экстаз я мог наблюдать лично, стоя позади толпы. Наба-сан пошел даже дальше, чем я предполагал. Он демонстрировал прихожанам силу духов синто не только визуально, но и так сказать тактильно. Для чего выстраивал десяток горожан, держащихся за руки, и через эту цепь пропускался заряд электричества. Полный аншлаг, громкие крики. Глядя на все это я понял, что будущее японской религии — в надежных руках! Но что же делать мне?

Наступило 7-е июля. В России в этот день отмечают праздник Ивана Купала. Жгут костры, прыгают через них, ищут цветок папоротника и купаются голыми в реках. В Японии тоже есть свой Иван Купала — Танабата или «звездный фестиваль». Подготовка к нему началась еще месяц назад. Императорская казна оплатила фейерверки, праздничное оформление улиц, бесплатное сакэ и представления уличных музыкантов. В общем, хлеба и зрелище. Чтобы отвлечься от переполнявшего меня напряжения почитал от корки до корки легенду об Орихимэ и Хикобоси — так сказать основоположников Танабаты. Оказалось, что они прямо советские «свинарка и пастух». Ткачиха по имени Орихимэ и волопас Хикобоси встретились и полюбили друг друга. Проблемка однако была в том, что ткачиха и волопас были звездами. Вега в созвездии Лиры и Альтаир в созвездии Орла соответственно. Дальше по сюжету появляется отец Орихимэ, для которого девушка-звезда ткала одежду. Влюбленная Вега больше не могла прясть одежду для отца, а коровы, которых раньше так усердно пас Альтаир, разбрелись по всему небесному полю. Разгневанный этим небесный царь разлучил влюбленных, оставив их по разные стороны Небесной реки — Млечного пути, и запретил им встречаться. Потеряв своего возлюбленного, Орихиме стала грустна и уныла. Растроганный слезами дочери, небесный царь сдал назад и разрешил молодым раз в году встречаться в седьмой день седьмого месяца. Разумеется, если Орихиме будет старательно работать и закончит прядение. Вот такой День Святого Валентина по-японски.

В праздник Танабата на меня обрушился вал подарков от подданных. Первыми отличились военные. В рекордные сроки подавили восстание в провинции Кавати, разрушив до основания бывшее буддистское святилище Симогамо. Самозванец-«император» Докэн был в железной клетке доставлен в Киото. Пришлось для Симадзумо Хиро, Хоттэ Абэ и других генералов устраивать парад по центральным улицам. Заодно, провезли отбитые у восставших Вулканы, новейшие гаубицы — да устрашится враг!

Следом за армейскими, с презентом пришел Гэмбан. Провокация с кортежем сына удалась. Киётомо Сатоми был похищен синоби Иттэцу и мацукэ Тайной палаты выследили центральную базу людей в черном. Ту саму, на которой меня держали после похищения по заказу Дракона Идзу. Кроме того, подоспели новые отчеты безопасников по всей стране. Частота бунтов резко пошла на убыль. Такое ощущение, что кто-то повернул рубильник — число недовольных самураев значительно сократилось. Островная аристократия тяжело вздохнула, но, похоже, смирилась с ликвидацией клановой системы. Ронины частью перешли в армию, частью погибли. Осталось решить проблему людей в черном и моей власти уже ничего не угрожает. Цена вопроса — ерундовая. Всего-то две жизни. Похищенного сына и не рождённого ребенка.

От этих тяжелых мыслей помог отвлечься третий подарок. Иэясу Токугава, выслуживаясь, устроил конкурс красоты. Так сказать, творчески переработал мою случайно оброненную мысль и вот уже в Госё стоит натуральный подиум, по которому, вихляя попами, ходят разряженные дамы. Точнее три дамы — больше набрать для подобного шоу аристократок не получилось. Но даже и эти конкурсантки устроили фурор. Стандартно весь праздник вертится вокруг листочков бумаги с пожеланиями «танзаку», которые вешаются на ветвях бамбука. Но в этот раз в центре внимания шокированной публики оказался конкурс красоты. Ошарашенные придворные начали закладывать за воротник, громко выражая свои предпочтения. Я благоразумно уклонился от участия в жюри, поэтому мог со стороны наблюдать за баталиями вокруг «королевы» праздника. Но как только на подиум вылезли разгоряченные куноити, мне стало совсем противно. Махну рукой свите, чтобы продолжали веселиться без меня, я заперся в кабинете. После чего быстро переоделся в крестьянскую одежду и тайным ходом выбрался за пределы дворца.

Мне захотелось чего-то настоящего, душевного. И я направил свои стопы к старому другу — водопроводчику Микуни-сану. Нет, сантехником он стал совсем недавно, когда освоил благодаря моим советам установку деревянных унитазов и бамбуковых труб. А до этого Микуни был простым ассенизатором — обслуживал с сыновьями выгребные ямы целого квартала Киото. Примерно год назад я решил поиграть в Гаруна-аль-Рашида японского разлива и выбрался инкогнито в город. Где тут же загремел на общественные работы в результате ссоры с аптекарем, который (вполне легально!) продавал человеческие органы в качестве лекарств. Конечно, я эту практику моментально прикрыл. Как только сбежал от Микуни, который, кстати, обращался со мной вполне прилично и даже обучал азам профессии. Старика я не забыл и даже отблагодарил аудиенцией во дворце. Конечно, Микуни хранил наше знакомство в секрете — ну, кто поверит золотарю, скажи, что он вычерпывал дерьмо в компании микадо? Да, за такое святотатство кожу живьем сдерут. Вот и закатывал предынфарктно глаза Микуни, каждый раз, когда меня видел. С одной стороны надо падать ниц. С другой — с чего бы это Главный сантехник двора его Императорского величества должен валиться на колени перед каким-то бродягой?

— Э-э, Мумэ-сан[5]! — обрадовался мне Микуни — Заходи, гостем будешь!

Попал я с корабля на бал. А точнее с бала на бал. Микуни праздновал свадьбу своего младшего сына. Куча родственников и соседей пировали, сидя на земле, прямо во дворе дома золотаря. Судя по тому, что невеста уже переоделась в цветное кимоно и сняла накидку, которая должна закрывала «рожки ревности» (японцы считали, что они есть у всех женщин) — свадьба находилась в самом разгаре. Значит, священник каннуси и его спутница мико уже прочитали очистительный ритуал охарай, сопровождая его чтением молитв, а молодые трижды отпили из одной чашки. Глядя на толстого попика, который наливался сакэ, я решил последовать его примеру.

Сел по-турецки на землю и взял со стола, роль которого выполняли белые полотнища, пиалу с алкоголем. Достал из-за пазухи палочки для еды. Съел фиолетовый кружок маринованной редьки, поклевал грибочков, заполировал все бутылочкой сакэ. После снял крышку с черной лакированной миски, поднес ее к ноздрям и вдохнул пар, поднимавшийся от супа мисо. Почувствовал дразнящий аромат перебродившей сои, запах растертой рисовой пасты, мелко нашинкованного лука и морских водорослей.

Пока я гурманствовал, свадьба катилась своим чередом. Жених начал катать тещу на закорках. Народ потешался, но не мешал священному обычаю. Как иначе жить с новыми родственниками, если сразу не установить правильные взаимоотношения? Откажись жених от покатушек — все сразу скажут: «Плохая примета!». Я задумался о роли примет в жизни людей. Лет через сорок Иван Грозный начнет зажигать с опричниками. Глумление над русскими боярами заключалось в том, что на них надевали шубы да кафтаны наизнанку, сажали на лошадь задом наперед и гоняли в таком виде по городу на позор. Четыреста с лишним лет еще пройдет, а примета с одеждой шиворот навыворот — будет жить и здравствовать. Вот она сила ритуализации! В ходе эволюции иногда утилитарная функция поведения меняется на информативно-коммуникационную. Ну, например, чистил гусь перышки, а потом раз, и стал демонстрировать чистку перьев в ходе ухаживания за гусыней. Так же и с людьми. Утилитарная функция может и давно исчезнуть, но примета, обычай будут жить и здравствовать. Кто уже помнит, почему нельзя третьим прикуривать? Данный запрет укоренился в народном сознании в ходе Англо-бурской войны. Первого прикурившего ночью засекал снайпер, на втором — снайпер прицеливался, третьего убивал. Сколько лет прошло, снайперы стали пользоваться приборами ночного видения, ан нет, третьим все-равно не прикуривай! И сколько таких идиотских мемов[6] бродит в общественном сознании? Рассыпать соль к ссоре (оно и ясно — соль в средние века больно дорогая). Выпиваешь с незнакомыми? Тостуй и чокайся. Только так, чтобы капли выпивки переливались из бокала в бокал — а то вдруг тебе яд сыпанули?

— Э-э, Мумэ-сан! — рядом подсел пьяненький Микуни — Что такой грустный, почему не радуешься?

— Как тебе сказать, Микуни-сан. О народе думаю — я решил пошутить и перевел на японский знаменитое четверостишье Филатова -

— А что о нас волноваться? — тут же отреагировал золотарь — Хорошо живем. Черная болезнь ушла, еды вдоволь, почитай каждый день в квартале свадьбы играют. Порядку больше стало. Раньше идешь с бочкой к яме и трясешься — любой встречный на улице самурай может зарубить тебя. Просто для того, чтобы опробовать свой новый меч. А теперь солдаты по гарнизонам сидят, в веселый квартал строем ходят, да и еще и песни поют!

— Нет, жить стало лучше — по-сталински закончил Микуни — Жить стало веселее!

Быть японцем — значит дружить со смертью. Быть японцем — значит, принимать смерть. Как сказано в главной книге самураев, Хагакурэ: «Я постиг, что Путь Самурая — это смерть. В ситуации «или-или» без колебаний выбирай смерть. Это нетрудно. Исполнись решимости и действуй. Только малодушные оправдывают себя рассуждениями о том, что умереть, не достигнув цели, означает умереть собачьей смертью. Сделать правильный выбор в ситуации «или-или» практически невозможно». Мой выбор был прост. Сегодня день Победы. С большой буквы. Пещера Красного дракона уничтожена. Вместе с лидерами кланов ниндзя. Полтонны пороха, прикопанные в самых глубоких недрах горы Отокояма, что рядом с Киото, подорвана с помощью стометрового запального шнура.

Операцию Гэбман провел на пять баллов. За неделю до сборища патриархов в пещере была заложена мина. Шнур с дублером тщательно спрятан в скалах, на которых сидели наблюдатели с подзорными трубами. Стоило синоби начать собираться, как Гэнбан засек полчаса и поджег фитиль. Громыхнуло так, что окрестные жители подумали — землетрясение.

И теперь я стою перед выбором. Пока люди Гэмбана разбирают завалы и ищут трупы, а по всей стране мацукэ с войсками штурмуют тайные базы людей в черном, я готовлюсь к смерти. У меня нет желания всю жизнь скрываться по подвалам с поющими полами, прятаться за спинами двойников. Множеству дайме все это не помогло и ниндзя смогли до них добраться, пусть даже через дырку сортира. Сегодня вечером власть кланов закончилась. Но уже ночью они еще могут нанести свой последний, ответный удар. И я стал к нему готовиться. По моему приказу дворцовый сад был украшен белыми татами. По стенам Госё слуги развесили большие полотнища с четырьмя иероглифами — «Добро пожаловать!». Они были освещены специальными факелами, которые меняли каждые полчаса. Но свет факелов не достигал центра сада. Просто потому, что сад был освещен тысячами светлячками. Фосфоресцирующие жуки были специально доставлены из провинций Манива и Окаяма два дня назад. Разве плохо закончить свою жизнь в такой красоте? Стремительные огоньки мягкого зеленовато-жёлтого цвета делали темноту ночи по-настоящему волшебной. Уверен, что после моей смерти, в Японии войдет в моду Хотаругари — ритуал любования светлячками. Может быть даже его назовут моим именем…

Вокруг помоста охрана расставила на коленях связанных куноити. Все девушки были обряжены в парадные кимоно, во рту у них были вставлены кляпы. Саюки не избежала участи своих подруг.

Сидит, мечет в меня молнии взглядом. И тихонько, незаметно грызет кляп. В этом суть синоби. Они всегда идут до конца. А значит, сегодняшняя ночь — последняя. Я устроился поудобнее на помосте, еще раз осмотрел сад, Нет, телохранители не посмели мешать Императору наслаждаться светлячками и сидят в казарме. Если бы в Киото был Гэмбан, но от не позволил воинам-псам так нарушать режим охраны дворца. Но главный мацукэ страны руководит разбором завалов пещеры Красного дракона. Генералов я тоже разослал в разные части Хонсю с инспекциями. Для каждого из вассалов было подготовлено личное письмо, где я снимал с них груз ответственности за мою смерть. Кое-кто, конечно, вскроет животы, как без этого, но основная часть элиты должна остаться в живых и сплотиться вокруг Симодзумо Хиро, который моим завещанием назначался регентом. Если «мой сын «выживет после штурма базы ниндзя, то Хиро-сану поручалось воспитать и защитить будущего Императора. Ну, а если судьба распорядится иначе… Тогда скорее всего начнется вторая часть «Марлезонского балета» под названием Сэнгоку Дзидай II. Феодальная вольница поднимет голову, провинциальные князья опять вцепятся друг другу в горло, рано или поздно в этой банке пауков наметится победитель (вполне возможно, что все тот же Токугава Иэясу, вот смеху то будет…), а все вместе — это станет бесспорным доказательством того, что законы истории изменить нельзя.

Раздался удар колокола. Наступила полночь. Я поднял глаза в ночное небо и попытался помедитировать. Мой дух, следуя за светлячками воспарил вверх. Но не успели звезды Млечного пути завертется в хороводе, как я почувствовал холод металла у своего горла. Опустил глаза. Человек-тень. Человек-призрак. Ох, а я то думал, что они носят облигающие черные костюмы. А на самом деле — пепельно-серые, мешковатые. Блин, какая ерунда лезет в голову перед смертью. Рядом мычит Саюки, пытаясь привлечь внимание. Усталые глаза синоби смотрят на меня в задумчивости. Ну, давай, втыкай в меня свое копье! Как банально… Я то думал, что мою жизнь оборвет сюрикен, яд… Синоби одной рукой снял повязку с лица. Иттэцу! Вот тебе бабушка и Юрьев день… Закрываю глаза. Злость переполняет меня. Называется, отрубил ящерице хвост.

— Удивлены? — безжизненным голосом спрашивает Единая сталь.

— Не больше, чем вы — киваю на окружающий пейзаж. Куноити в присутствии патриарха замерли, опустив глаза в землю.

— Да, вы меня удивили — покачиваясь с пятки на носок произнес Иттэцу — Ваши люди сработали очень качественно. Если бы я не опоздал на встречу, то уже лежал бы мертвый. Вот так, одним ударом обезглавить кланы… А я, старый дурак, клюнул на все эти приманки с невестами, коронацией сына, порохом.

На последних словах Иттэцу мгновенным движением кисти воткнул копье в глаз Саюки. Та беззвучно повалилась на землю. Я даже не успел вздохнуть, а наконечник тут же вернулся к моему горлу.

— Она. она была беременна!! — руки позорно задрожали, стало тяжело дышать. Глядя на дергающееся тело Саюки, мне дико захотелось жить. Хотаругари, Хагакурэ, медитации и весь японский антураж — разом вылетел из головы. Иттэцу продолжая глядеть на меня, вдруг начал резко дергать правой рукой над левой. Воздух наполнился свистом летящих сюрикенов. Глядя на мертвых куноити, я очень четко понял, кто будет следующим. Иттэцу зачищает хвосты — свидетельства своей неудачи и провала.

— Сфоткаемся? На память — я схватился за первую попавшуюся соломинку.

— Что?? — Единая сталь явно не знал современного термина, поэтому пришлось срочно объяснять.

— Видите вон тот деревянный ящик на бронзовых ножках? Его на днях мне привез Хаяси-сан. Вы же помните господина Масаюки?

Дождавшись заинтересованного кивка Иттэцу, я продолжил.

— Внутри ящика находится серебряная пластина, отполированная до зеркального блеска, обработанная парами йода.

В ответ на недоумевающий взгляд «Единой стали» я пояснил: — Это такое вещество, которое добывают из золы морских водорослей. Попав на серебро, йод может навсегда закрепить отражение. Но только один раз. И только при сильном свете. Вы же знаете, что свет отражается от предметов? Нет? Ну, вот знайте. Для создания сильного света, над ящиком закреплена специальная железная подставка с магнием.

— Еще одно вещество? — Иттэцу явно увлекся моей презентацией и даже отвел копье от горла.

— Совершенно верно. Магний Хаяси открыл выпаривая минеральную воду из знаменитого источника Асакуса Каннон. Точнее при выпаривании получается не сам магний, а соль, обладающая горьким вкусом и слабительным действием. При взаимодействии с «постоянной щелочью», так Масаюки-сан называет соду и поташ — эта соль образует белый рыхлый порошок. Если порошок смешать особым способом с окисью ртути… Ах, девять тысяч буд, вы же не знаете, что такое окись.

Иттэцу лишь махнул рукой, чтобы я продолжал.

— Кстати, ртуть тоже нужна для создания нашей картины на серебре. После того, как мы зажжем магний и он выделит много света и тепла, свет застынет на пластине, эту пластину нужно еще будет обработать парами ртути, дабы изображение проявилось.

Синоби не отрывая от меня взгляд, быстро подошел к первому средневековому фотоаппарату. А точнее дагероаппарату, т. к. данная технология фотографирования была ни чем иным, как дагеротипией, идею которой я пару месяцев назад подсказал нашему главному ученому — Масаюки Хаяси.

— Легкий — Иттэцу взвесил магний, зачерпнув кучку металлического порошка в ладонь.

— В 5 раз легче меди, в 4,5 раза легче железа.

— И что дальше?

— Дальше поджигаем магний, он ярко горит, мы стоим напротив вот этого отверстия в деревянном ящике, замерев. Можете выбрать любую позу. Например, ту, с которой мы начали нашу беседу. Изображение отразиться на пластинке — останется только ее обработать ртутью и позолотить. После чего картинку «Император и синоби» можно будет показывать детям и внукам. И даже правнукам. Только вот трупы…

— Ничего, это даже будет полезно потомкам посмотреть на мою глупую мертвую внучку.

Я ужаснулся внутри себя этой фразе, но продолжал вежливо улыбаться. Если уж чему я и научился в Японии, так это актерскому искусству. Нужно всегда, при любых ситуациях держать на лице маску. Показывать свои истинные чувства — позорно.

— В качестве урока?

— Именно. Наши потомки должны быть сильнее, чем мы. Каждый синоби начинает свою жизнь с испытаний. Сначала его люльку бьют об стену, чтобы ребенок научился группироваться. Потом, подростком — закапывают в могилу, чтобы он научился дышать под землей и почувствовал вкус смерти. Кстати, эти мгновенным картинкам мы тоже найдем применение. Можно делать изображения местности для карт, стоянки армий… Хотя яркая вспышка этого магния насторожит патрули… Хм, а где, кстати, охрана дворца? Я не встретил ни одного самурая! Стены пусты, городские ворота тоже никто не охраняет…

— Я приказал всем сидеть по казармам. Так будет меньше жертв.

— Мудро. Начинаем?

Я поджег фитиль, воткнутый в кучку магния, снял крышку аппарата и вернулся на помост. Рядом встал Иттэцу. Его копье все еще глядело мне в горло. Я закрыл глаза. Даже сквозь веки вспышка магния ослепила меня. Но она же ослепила и Единую сталь. Я аккуратно запустил руку за пазуху кимоно и вытащил пяти ствольного «утенка».

— Двигаться нельзя — сказал я громок, чтобы заглушить звук взводимого курка — Иначе изображение смажется. И глаза лучше не открывать, магний все еще горит.

— А я и не двигаюсь — ответил Иттэцу.

Когда синоби открыл глаза — ему в лицо глядел мой пистолет.

— Не советую — я напряг палец на пусковом крючке — Разлет пуль — три шага.

Бесполезно. Иттэцу кинул в меня копье и попытался уйти кувырком назад. Я же нажал на пусковой крючок. Грохнули выстрелы, копье пролетело в волоске от моего уха, синоби вскочил на ноги и тут же упал на землю. Одна из пуль попала ему в поясницу. Глядя на ползущего по песку упорного синоби, я задался сакраментальным вопросом: «Что делать?».

Бухта корейского порта Пусан, 2-й день Каннадзуки, кобуксон адмирала И Сунсина.

Третий племянник адмирала И Сунсина, двадцатилетний И Бун с нетерпением мял свою круглугю шляпу.

— Дядя, ну когда уже вы отдадите команду атаковать?! — тонкие черты лица племянника пришли в движение и на физиономии появилась плаксивое выражение — Ветер, как вы и предсказывали — стих. Скоро утренний туман рассеется окончательно и японцы увидят наши корабли.

— Ага! Боги на нашей стороне — грузный, лысеющий И Сунсин проигнорировал вопрос племянника и продолжил разглядывать бухту в подзорную трубу — Иезуиты, конечно, зло, но их подзорные трубы, пушки помогут нам выиграть это сражение.

— А не атакуем мы — адмирал повернулся к И Буну — Потому что перед боем хороший военачальник изучает противника. Что мы видим? Слева у варваров стоят транспортные суда, справа гребные галеры, которые они называют…

— Сейро бунэ.

— Правильно! Все корабли на якоре, паруса спущены. Да и не помогут им в штиль паруса. А в центре у нас кто? — И Сунсин подал племяннику подзорную трубу.

— Кто?

— Сам император. Микадо по-ихнему! Не бывало такого раньше, чтобы японцы отпускали Солнцеликого из столицы Киото. Запомни, И Бун. Сегодняшний день — войдет в историю.

— Наша цель корабль с желтой хризантемой на флаге?

— Правильно соображаешь.

— Островные варвары хорошо вооружены — И Бун поежился — У каждого корабля по сорок пушек. И калибр у них больше, чем у нашей артиллерии. Стреляют они быстрее, точнее.

— Все это не имеет значение. Мы с тобой где?

— На кобуксоне.

— Правильно! На корабле-черепахе — И Сунсин обвел рукой сорокаметровый корабль полностью обшитый железными листами — Первый броненосец в истории Чосона[7], да и Поднебесной тоже.

— Даже португальцы не додумались бронировать свои суда — поддакнул И Бун.

— Кобуксон — мой ребенок, мое сокровище — И Сунсин начал расхаживать по мостику, рубя воздух рукой — На носу корабля установлена голова дракона. Можно стрелять из пушки через эту голову. А можно убрать пушку и установить что?

— Чхок-на — тут же как на экзамене ответил И Бун — Механизм, распыляющий дым от сгорающей серы.

— Правильно. Мы можем под дымовой завесой подобраться вплотную к варварам. И они ничего нам не смогут сделать — И Сунсин расхохотался гулким басом — Теперь посмотри на верхнюю палубу. Она вся усеяна острыми железными остриями. Если враги попытаются высадиться на палубу, чтобы взять нас на абордаж, то они найдут тут свою смерть.

— А их ядра будут отскакивать от панциря нашей черепахи — И Бун угодливо вторил своему дяде — И как вам только в голову пришла эта идея, одеть корабль в железные листы?

— Кобускон приснился мне во сне — адмирал назидающе поднял указательный палец — Сразу, полностью. С носом в виде головы дракона, с рулем в виде хвоста черепахи. Я проснулся поутру и уже знал, сколько человек команды нужно для кобускона, сколько пушек. Боги подсказали мне идею складной мачты, которую можно убирать внутрь во время битвы.

— А проход на палубе в виде креста? — И Бун взял взял подзорную трубу и начал повторно рассматривать порядки японцев.

— Нет, это Чан Гым потребовала — И Сунсин нахмурился и ткнул рукой верх- Как и крест на флаге. Иначе Гарсия ди Норонья, вице-король Индии, отказывался давать нам пушки.

Адмирал зло ударил кулаком по ограждению мостика.

— Попомни мои слова, И Бун. Эти христиане пришли в нашу страну надолго. Мы еще с ними наплачемся. Ты можешь представить, ди Норонья лично приезжал в провинцию Чолла, инспектировал базу в бухте Ёсу. Грязный, вонючий варвар командовал, словно он адмирал левой руки, а не я!

— И куда смотрит Чунджон! — опять поддакнул дяде И Бун.

— Наш ван смотрит только в нефритовые ворота своей наложницы Чан Гым — сплюнул в море адмирал — Вот так, из-за юбки и рушатся королевства. Видано ли дело — пускать в страну конкистадоров! Трусливые твари, побежали сразу, как только первые японцы ступили на землю Пусана. Но ничего, доблестный генерал Син Ип скоро выкинет этих варваров из страны. Да и мы сегодня обрадуем это отребье. Труби атаку.

И Бун достал из шкафчика рядом с рулевым колесом горн и сильно подул в него. Над бухтой разнесся протяжный звук. Сотни весел вспенили голубые воды Пусана. Адмирал с племянником задраив крышку люка, спустились вниз по лестнице в трюм.

Рано утром, когда раздался далекий звук трубы, я уже не спал. Времени в сутках стало еще меньше и я перешел на восемнадцати часовой рабочий день. Совещания, встречи, корреспонденция — нормальная такая работа менеджера. Только в средневековье. Вот и сегодня, второго октября, я был занят с самого утра. Во-первых, надо отправить голубиной почтой инструкции министрам. Хоть меня и нет в Японии, дело не должно стоять.

Глава министерства «Налогов и сборов» Сабуро Хейко, спрашивал, что делать с фальшивомонетчиками, которые научились подделывать бумажные ассигнации, которые мы массово начали эмитировать по всей стране. Так как государство гарантировало свободный обмен «бумаги» на золото и серебро, то купюры с моей физиономией разного номинала стали пользоваться большим, если не сказать бешенным спросом. Но как водится, решение одной проблемы (унификация денежного обращения, экономия золота и серебра) породила пять новых. Одной из них стали фальшивомонетчики. Решил помимо полицейских методов — агентурная работа, слежка, внедрить метод Франклина. В 1739 году Бенджамин Франклин, тот самый, которого мы можем лицезреть на стодолларовой купюре, печатал бумажные деньги для Пенсильвании, Нью-Джерси и Делавэра. Он сознательно делал ошибку в слове «Пенсильвания», чтобы фальшивомонетчики принимали эти деньги за фальшивки. И при печати собственным клише исправляли «опечатку». На этом их и ловили. В своем письме Сабуро Хейко я рекомендовал провести пару эмиссий «ошибочных» купюр в тех регионах, где фальшивок было больше всего. После чего в сотрудничестве с людьми Гэмбана переловить преступников. Разумеется, казнить портачей публично. И хорошо бы привлечь к преследованию фальшивомонетчиков церковь. Раз уж синто сделало ставку на божественность императора, то пусть отрабатывает вложенные усилия.

Второе важное дело — военные планы. Генералы прислали последние карты, отражающие положения войск на корейском перешейке. Надо вникать.

Наверху, по палубе забегали люди, застучали подошвы ног. Ни минуты покоя! Чтобы сосредоточится на картах я начал вспоминать, как вообще вписался в эту войну.

Июль месяц выдался хлопотным. После смерти вана Окинавы Сё Хаси в битве при возле деревни Джихи, королевство Рюкю распалось обратно на три княжества Хокудзан («Северная Гора»), Нандзан («Южная Гора») и Тюдзан («Центральная Гора»). Два первых упорно продолжали смотреть в рот коалиции китайцев, корейцев и иезуитов, совершали набеги на японские южные острова — Кюсю и Сиккоку, ввозили контрабандой опиум. Бунты во внутренних провинциях, борьба с синоби — все это не оставляло мне много времени разобраться с оккинавскими пиратами. Нет, что-то делалось. Была создана пограничная служба, организованы таможенные посты. Строился военный флот, начато патрулирование прибрежных вод. Но, все по остаточному принципу. Первой ласточкой, которую я смог отправить вако — стал Докэн. После того, как бунтовщика из Симогамо провезли в железной клетке по центральному острову Хонсю — его голову отправили на Окинаву. С соответствующим письмом. В нем на примере одного смутьяна, я описывал другим, все те ужасы, которые ждут вако в том случае, если они не перестанут совершать набеги и торговать опиумом.

Не вняли. Окей, сказал я себе. По-хорошему не понимают. Пора засылать вторую ласточку. А тут она как раз и нарисовалась. Иттэцу «Единая сталь». А что мне еще было делать? Добить патриарха? Рука не поднялась. Сколько представлял себе, как отомщу ему и Саюки за жену, сколько готовился к смерти, а как дело дошло до дела… Дал слабину. Саюки уже мертва, Тотоми тоже уже не вернешь. Потом хребет синоби я все-таки сломал, только вот голова уцелела. Будь, что будет. А раненый Иттэцу возьми и предложи мне новый найм. Как будто ничего не было. Ни мертвой внучки у его ног, ни взорванной пещеры Красного дракона. Уже потом я понял, что он тоже искал способ прекратить эту вражду, начать все с чистого листа. Живучий гад. Рана оказалась не такой страшной, за две недели Акитори-сан поднял синоби на ноги и тот оправился лично на Окинаву. Так сказать, с глаз долой — из сердца вон. Однако проблема была в том, что среди вако — царила анархия. Ну, убил Иттэцу одного князька, вальнул другого, банды же продолжали свои набеги. Тогда вслед за Иттэцу на Окинаву отправился Хотта Абе с сыном. Вместе с ними десять тысяч самураев. Пришлось реквизировать на время весь торговый флот домов Нийо Джинья и Самуёши Таиша, чтобы перевезти такое количество войск. И то переправить все полки получилось только в три захода.

В сентябре два княжества капитулировали, третье находилось в осаде. Окинава практически завоёвана и зачищена от пиратов, но мои проблемы только начинаются. Чунджон I, ван Кореи, точнее королевства Чосон объявляет мне войну. Китай отзывает своего посла, вводит торговое эмбарго и также начинает приготовления к боевым действиям. В Пусане продолжают высаживать португальские наемники, которые гордо именуют себя конкистадорами. Я оказываются в цугцванге. Каждый мой ход ведёт к ухудшению позиции.

Проигнорировать объявление войны? Значит, запереть себя на островах. Мало того, что противники экипируются современным оружием, формируют экспедиционный корпус, так я даже не могу вступить в эту гонку вооружений. Железной руды нет, олова нет, свинца нет, угля нет, проще сказать, что на японских островах есть, чем перечислять бесконечный дефицит. Любая индустриализация базируется на ресурсах, а полезных ископаемых в Японии — кот наплакал. В итоге я имею передовые образцы вооружения вроде пулемета Гаттлинга, гаубиц, но армии всего этого не видать. Флот тоже на голодном пайке. Скобы, гвозди, якоря, пушки — опять нужно железо. А это значит, требуются материковые месторождения.

Вступить в войну? Тоже не гладко. Как организовать логистику? Сто крупных галер и парусников, что удалось собрать по сусекам — явно недостаточно для того, чтобы захватывать Корею. Допустим, переправим мы через Цусимский пролив авангард армии, а снабжать его как? А угроза войны с миллионным Китаем? А партизанская война? Честно сказать, я даже не мог сформулировать для себя четко цели военной операции. Захват шахт, месторождений? Безусловно. Уничтожение португальских наемников? Очевидно. Оккупация Кореи? Смена правящей династии? А вот тут одни вопросы. В общем, куда ни кинь — везде клин.

Ночь не спал, мучился. Все прикидывал и так и эдак. Считал тоннаж, упражнялся в детской задачке «расстояние есть скорость, помноженная на время», изучал карты. Сезон тайфунов закончился, стремительный бросок — и мы на континенте. Наконец, решился. Быстрая мобилизация и сорок тысяч самураев, пятьдесят полевых пушек, три Вулкана, а также вспомогательные войска отравляется по маршруту Кюсю-Цусима-Пусан. Вторая волна призыва в октябре-ноябре должна была дать мне еще тысяч сто боеспособных солдат, прошедших огонь и воду междоусобных войн. А там захватим корейские суда плюс верфи Хонсю выйдут на проектную мощность и начнут выдавать по двадцать кораблей в квартал — таким образом проблема с логистикой станет не такой уж острой.

Во главе семитысячного авангарда поставил отозванного с Окинавы Абу-сана и Токугаву Иэясу. Сплав преданности и энергичности. Пока авангард переправлялся на материк, я начал готовить общественное мнение к войне. В храмах, в крупных городах были расклеены прокламации, где обильно цитировалась китайский Небесный мандат. Документ, в котором Поднебесная присваивала себе монопольное право общения с Небом, обладание «небесного доверия». Все остальные государства и короли признавались варварскими, нечистыми. Публикация выдержек из Мандата ожидаемо повлекло всплеск общественного негодования. Для аристократов у меня также припасен компромат на вероятного противника. Обнародование официальной переписки между императорами Го-Нара и Чжу Хоуцуном, в которой последний именует императора Японии всего лишь королем государства «Ва». Шах и мат, господа! Если бы после этого оскорбления японской государственности я не объявил войну, ее бы объявили без меня. Все, что удалось, это ограничится манифестом, в котором я обосновывал необходимость похода на Корею, оставив Китай пока за скобками. Дескать, именно королевство Чосон — первый союзник Поднебесный, признающий богомерзкий Мандат.

Пока я крутился, управлял общественным мнением, семитысячный десант успешно высадился в Пусане и захватил плацдарм. Японцам противостояли около двадцати тысяч корейцев и порядка десяти сотен полупьяных португальцев. Абе-сан застал противника буквально «со спущенными штанами». Европейцы большей частью дрыхли по борделям, корейцы были заняты на сельхоз. работах, которые не предполагали наличие штанов на залитых рисовых полях. Битва за урожай — она во все эпохи битва за урожай. Истощив врага мощной огневой атакой из ружей и пушек, а также дождём стрел, Абе взломал поредевшие ряды противника мечниками но-дачи и добил беспорядочно отступающих конницей. В итоге пятнадцать тысяч убитых, в плен попали семь «парадных» генералов, сорок иезуитов, а также около шести тысяч военнопленных. Наши потери были в пределах сотни человек. Собственно, на этом первый этап военных действий и закончился. Пусан оказался под завязку набит амуницией, припасами. Склады ломились от риса, соленой рыбы, пороха. Все это требовалось охранять, переучитывать.

Однако Иэясу и тут отличился. Он взял у Абэ три тысячи конницы и внезапным наскоком, под покровом ночи взял крепость Тоннэ. Растяпы-корейцы даже не знали о начале войны и не потрудились закрыть ворота.

Вторая армия самураев спустя неделю высадилась в устье реки Нактонган и направилась к перевалу Чорён, где в ожесточённом бою разгромила высланное навстречу захватчикам конное войско прославленного своими победами над чжурчжэнями полководца Син Ипа. Практически в японских традициях, осознав, что битва проиграна, Син Ип покончил жизнь самоубийством, вспоров себе живот. На небосвод взошла новая звезда военного дела — генерал Като Киёмаса.

Из-за плохой подготовки корейской армии и массового дезертирства японцы так быстро продвигались по стране, что к моему великому удивлению, уже через 10 дней без боя был занят Сеул. Корейские войска потерпели громкое поражение у реки Имдинган, где Або-сан впервые применил пулеметы Гаттлинга. Это произвело такое неизгладимое впечатление на Чунджона, что двор без оглядки бежал на север, в город Ыйджу на берегу реки Амноккан. Оттуда корейский ван начал умолять минское правительство о помощи.

На северо-востоке полки Като Киёмаса, у Хэджончхана расстреляли картечью конный отряд Ли Гака — последнюю организованную силу на севере страны — дошли до рубежей провинции Хамгён, где их с восторгом приветствовали покорённые чжурчжэни. Там же в руки Като-сана попали два корейских принцев, направленных Чунджоном для организации новой армии. Японские полки начали пополняться чжурчжэнями[8].

Война развивалась так быстро, что пока я готовил третью волну десанта, головной болью Абэ стала вовсе не подмога с островов, а огромное количество пленных, в том числе высокопоставленных, и отсутствие внятных военных планов дальнейшей кампании. Было ясно, что надо продвигаться внутрь материка и брать Пхеньян — столицу провинции Пхёнандо. После чего занимать Ляодунский полуостров. К зимним снегопадам войска должны были выйти на границу с Китаем. Но как все это делать в отсутствии разведывательной информации, карт — было совершенно не ясно.

Я продолжал получать донесения Кико и Цунанари Ходзе из Поднебесной. После начала военных действий с Кореей, Китай также объявил Японии войну. Посольству пришлось перейти на нелегальное положение — о Женевской конвенции и неприкосновенности дипломатов в Азии слыхом не слыхивали и в 20-м веке, что уж говорить про шестнадцатый. Кроме того в Пекине «работал» и вполне успешно Хандзо — так, именно ему мы обязаны «внезапной» смертью тиду Ли Жусуна, сына прославленного победами над монголами и чжурчжэнями Нинъюаньского бо Ли Чэнляна. Это привело к полуторамесячной задержке военной помощи Кореи. Тем не менее ситуация продолжала оставаться сложной, поступление информации постоянно запаздывало, масштаб военных действий скачкообразно увеличивался — стало ясно, что надо лично отправлять на Корейский полуостров. Оставив при малолетнем сыне регентом Симадзумо Хиро, я отплыл в Пусан.

Наверху опять раздался шум, крики «Мэкура-бунэ», «Тревога»… Да, что там такое?! Я в чем было выскочил на палубу и в полном обалдении уставился на… Несси? Прямо из утреннего тумана в сторону нашей эскадры плыло драконообразное чудовище. Я протер глаза. Всмотрелся как следует. Из серой мглы выползало уже несколько Несси. На мостике продолжали кричать «Мэкура-бунэ»[9] и бить в било. Я подбежал к капитану корабля и выхватил из его рук подзорную трубу. Фу ты… Ё-моё! Никакое это не чудовище! Это просто плоский сорокаметровый корабль с приделанной спереди Драконьей мордой. По бокам видны весла и пушечные порты. А вот обшивка… Я еще раз вгляделся и на сей раз, действительно, обалдел. Корпус судна был сверху, как чешуёй покрыт металлическими пластинами шестиугольной формы, увенчанными острыми шипами. Я повторно протер глаза. Да, не может быть, чтобы нас атаковало десять броненосцев!

Разгром при Пусане. Наверное, так потомки назовут битву, которая случилась 27-го сентября на траверзе порта Пусан. В психологии есть такое понятие — локус контроля. Это свойство личности приписывать свои успехи или неудачи внутренним, либо внешним факторам. Вы провалили экзамены и говорите себе: «Я получил двойку из-за плохой погоды и предвзятого отношения учителя» — это внешний локус контроля. Если же вы в силах признать свои ошибки, плохую подготовку — значит, у вас внутренний локус контроля.

Так я размышлял, выстукивая зубами ритм чечетки. Волнение на море усилилось и пенные барашки то и дело накрывали меня с головой. Хорошо, что я догадался поясом кимоно крепко привязаться к металлическому шипу, что торчал у самой ватерлинии кобуксона.

А может быть «Позор при Пусане»? Дюжина фрегатов, пятнадцать шлюпов и бригантин, почти две тысячи моряков, покоящихся на дне корейского порта — вот цена моей глупости и недооценки флота Чосона. Внутренний локус контроль, не позволял мне все свалить на штиль, туман и неопытность капитанов судов. Да, корейцы подобрались близко и сразу, минуя артиллеристскую дуэль, пошли в атаку. Штиль не позволил японским судам разорвать дистанцию и реализовать преимущество в калибре, скорострельности. Да что там скорострельность — половина кораблей даже не смогла развернуться бортом к кобуксонам. Пока спускали шлюпки, пока заводили тросы — корейцы подошли на пистолетный выстрел. Те же, кто смог дать залп оказались не готовы сражаться с бронированными галерами. Вместо того, чтобы целить в весла и руль, комендоры целили в корпус, обшитый металлическими пластинами. И опять теряли бесценное время.

К вечеру я замерз до такого состояния, что даже зубная чечетка прекратилась. Периодически я сжимал и разжимал мышцы на ногах и руках, пытаясь согреться, но похоже, что бесполезно. Корейцы зажгли судовые огни и кобуксон продолжал плыть вдоль берега.

А мой внутренний локус контроля продолжал терзать совесть. Любая военная кампания подразумевает проведение разведки. Ставим напротив галочку — не сделано. Боевое охранение флота? Тоже вычеркиваем. Эйдетическая память? И она дала сбой — не помнил я ничего стоящего про корейские броненосцы. То ли были, то ли нет — историки до сих пор ломают копья. Не прозвенел у меня звоночек в голове. Оказывается, были.

Слева по борту мелькнула какая то тень. Я вздрогнул и теснее прижался к обшивке судна. Не дай бог тигровая акула. Там где одна — там и стая. А если еще привлечь их огнями, да запахом крови… Бр… Это только миф, что самая опасная акула — белая. Больше всего людей убили именно эти донные твари. Достаточно вспомнить трагедию «Индианаполиса». Того самого американского военного корабля, который перевозил первую атомную бомбу «Малыш» на базу ВВС США на остров Тиниан. На обратном пути, в Филиппинском море, «Индианаполис» был торпедирован японскими субмаринами. 30 июля 1945 года вошло в историю американского флота как трагедия пострашнее Пёрл-Харбора. Около 900 человек из 1196 находившихся на борту, оказались в кишащей акулами воде. На моряках были только спасательные жилеты, кроме того, на воду удалось спустить несколько спасательных плотов. Нападения акул начались утром, после восхода солнца и продолжались вплоть до спасения остатков экипажа спустя 4 дня. Они набрасывались на людей днем, ночью, переворачивали плоты и все больше входили в раж от потоков крови. Оставшиеся в живых, теряли рассудок от криков поедаемых заживо людей и добровольно бросались в воду. Из 900 человек, попавших в воду сразу после торпедирования, выжило только 317. Спасатели также подняли 88 частично обглоданных трупа.

Я попытался заставить себя не думать про морских людоедов. А о чем тогда думать? Мысли вернулись к пусанской резне. Кобуксоны и не думали вступать в артиллерийскую дуэль с нашими кораблями. Быстрый рывок, удар тараном или плевок пламенем из носового огнемета и к следующему судну. Корейские броненосцы напоминали волков в стаде овец. Овцы блеют, толкаются, но их участь предрешена. Главный удар кобуксоны нанесли по флагману. Сразу два корабля подплыли к нам и один из них проломил тараном правый борт. От удара я потерял равновесие и упал в море. Пытаясь вырваться из водоворота, вызванного тонущим судном, я поплыл к берегу. Но на моем пути оказался второй кобуксон. Корейцы высыпали на палубу и смеясь, начали расстреливать из луков и аркебуз тонущих японцев. Я поднырнул под броненосец, благо его осадка оказалась невелика, и всплыл по другому борту.

До берега была несколько километров. Как сказал один философ, надо трезво оценивать не только свои возможности, но и свои невозможности. Добраться до далеких пляжей Пусана, да еще в вечерний отлив — все это показалось мне малореальным. Помощи тоже ждать было не от кого. Оставалось только прицепиться поясом кимоно к шипу кобуксона и надеется на лучшее.

— Нам я, бада ё![10] — громкий крик по-корейски разбудил меня. Солнце уже встало и на море поднялся ветер. Кобуксон поднял на палубе мачту с парусами. Я оглянулся назад. Все девять кораблей следовали в кильватере за флагманом.

— Нам я, бада ё! — я поднял голову и увидел, что вахтенные заметили меня и теперь тычут пальцем вниз. Что ж. Этого следовало ожидать.

Через десять минут, я практически голый — в одной набедренной повязке — и замерзший, стоял на палубе перед грузным, лысым адмиралом. Рядом с ним вертелся какой-то молодой парень в круглой, парадной шляпе. Вокруг толпились скалящиеся корейские матросы.

— Почему я должен оставить тебя в живых? — на ломаном японском спросил толстяк.

Ага! Значит, меня не узнали и считают простым моряком. Я попытался ответить, но из пересохшего горла вырвался только глухой хрип. Мне сунули в руки кружку с водой. Я отхлебнул и закашлялся. В кружке была морская вода. Матросы захохотали. Адмирал тоже заулыбался. Вот твари!

— Кто вы? — я решил потянуть время — Где я?

— Ты на кобуксоне адмирала И Сунсина — молодой подлиза подскочил ко мне и схватил за волосы, пригибая голову вниз — Хочешь пойти на корм рыбам? Соскучился по своим товарищам?! Быстро отвечай его превосходительству!

— Я младший артиллерист флагмана Таю-бунэ, Шигучи Идитенахер.

— Странное имя — пожал плечами И Сунсин — Младший артиллерист говоришь… С цепными снарядами имел дело?

— Книппелями? Да, было дело.

— Будешь учить моих моряков стрелять книппелями — останешься живым. В трюм его!

Корейцы схватили меня под руки и потащили вниз. В трюме было тесно и воняло рыбой. В проходах стояли мелкокалиберные коронады, валялись картузы с порохом. Да, о пожарной безопасности тут слыхом не слыхивали. И как эти любители умудрились пустить на дно весь мой флот?!

Меня заперли в маленькой коморке на носу судна. В ней не было ни кровати, ни гамака. Из всех удобств — ведро для отходов и жалкое оконце размером с кулак. Под вечер на море началось волнение, перешедшее в шторм. Небо, такое чистое утром, нахмурилось, закатное солнце окрасилось в кровавый цвет и едва пробивалось сквозь белесую дымку. Порывы ветра стали сопровождаться зарядами дождя. Кобуксон то и дело вздрагивал от напора ветра и волн. Я выглянул в окошко. Не пора ли его задраить ставни?

Небо приняло другой вид — белесая дымка сменилась черными тучами, дождь начал хлестать как из ведра. Сверху, по палубе забегали матросы, послышался скрип веревок. Наверняка, спускают мачту. И действительно, спустя какое то время, я услышал размеренные удары в гонг — матросы сели за весла. Корабль перестал рыскать и пошел ровнее.

И тут нас настиг первый шквал. Воздух стал такой плотный, что видимость снизилась до десяти метров. Каждая волна стала походить на огромную гору. Про такие говорят: «девятый вал». Над темной водой грохотал гром и метались ослепительные молнии.

Так продолжалось всю ночь. Я уперся ногами в противоположную стенку, но все-равно несколько раз меня чувствительно крутануло по всей коморке. Мне стало понятно, почему моряки в своем большинстве верят в бога. Живя на суше, мы не сталкиваемся так часто с грандиозными проявлениями природы. Зима сменяет осень, ночь — день. В море же нет никакой уверенности дожить до следующего дня. Каждый шторм грозит бедою, а каждый неосторожный шаг — гибель в зубах акулы. Именно бушующий океан — живое воплощение божьего гнева и каждый мореплаватель это ощущает на собственной шкуре.

К утру штормовой ветер стих, солнце выглянуло из-за туч и весело засияло по волнам. Меня накормили завтраком из рисовых лепешек и даже дали зеленого чаю. Еще день спустя мы вошли в узкую бухту. Я начал гадать, что это за место. Йенду, Ганджин… На побережье Кореи не так уж много пригодных гаваней для флота.

Десяток причалов, стапеля и даже пара деревянных кранов — похоже, что корейцы серьезно вкладываются в военно-морское судостроение. Я попытался прикинуть количество заложенных кораблей, но тут за мной пришли.

И Сунсина встречала целая делегация во главе с чиновниками в черных ханбоках и обязательных круглых шляпах. На причале стояли десятки людей. Некоторые из них махали платками, кричали что-то веселое. Моряки весело отвечали. Я пересчитал количество кобуксонов. Из десяти кораблей домой вернулись девять. Еще один видимо, погиб или во время сражения или сразу после во время шторма.

Мне связали руки и толкнули на сходни. Пока спускался, рассматривал корейцев. Разница с японцами была, что называется на лице. Мужчины-корейцы обладали более густым волосяным покровом, у них чаще можно было наблюдать усы и бороду. Японское лицо мне показалось в среднем более вытянутым, нос шире, а глаза больше. Но больше всего меня поразили корейские женщины. А точнее их одежда. Снизу как обычно — юбка. А вот сверху… нечто напоминающее жакет, только со специальным вырезом для груди. Не вертикальное декольте, а именно горизонтальный вырез, из которого торчат обе голые груди. Целиком и полностью. Сначала я подумал, что это какой то странный выверт моды. Может для удобства кормления ребенка? Но нет, практически все женщины — молодые и старые, мимо которых мы шли носили подобные жакеты.

Пожалуй, ни одна женская одежда в истории человечества специально не открывала бюст. Часть груди, декольте — пожалуйста. Но полностью? Да еще у городских жителей — примитивных охотников-собирателей из Амазонки оставим в стороне… Это ж какая гиперстимуляция мужских инстинктов получается. Да и для чего?

Додумать эту мысль мне не дали. Пинок и я лечу в черную зловонную дыру, а сверху опускается деревянная решетка. Здравствуй, тюрьма.

— А вот еще блинчики окономияки! — толстяк Таики облизнулся — Разбавляешь муку водой, кладешь яйцо, капусту. Все это смешиваешь в миске и выливаешь на раскаленную поверхность плиты. Потом поливаешь соевым соусом и посыпаешь стружкой из сушеного тунца или сушеных водорослей. Жаришь пять минут на теппане, обязательно с обеих сторон. М-м-м! Объедение!

— А стружку то, где ты стружку возьмешь? — худой как щепка, Юто, замотал головой — Во всей нашей деревни ледник есть только у господина Окиямы.

— Эх ты, деревня! В городах сейчас полно ледников. В любой хорошей харчевне есть. А ты знаешь, что даже солнцеликий микадо — тут Таики понизил голос — Когда еще был дайме в клане Сатоми, лично придумал рецепт рор-ров[11] и суси!

Третий день я сижу в вонючей, темной яме с двумя тупыми японскими асигару и слушаю их побасенки про еду и женщин. Асигару — вид легкой пехоты, из не-самураев, основным оружием которой являются пики. В основном это обычные крестьяне, которых мобилизовали мои генералы для вспомогательных войск. Дешевые бамбуковые доспехи, копье в руки и вперед патрулировать дороги за спасибо. Никто, разумеется, не собирается платить «черноногим» деньги за службу в армии. Кормят? Выдали палатку и подобие аптечки с бактерицидным мхом, перевязкой? Радуйся! И славь микадо. Что ж удивляться, что вся эта братия периодически дезертирует, напивается в ближайшей деревне рисовым самогоном, после чего попадается корейцам. Те, в свою очередь, их без затей вешают. Похоже, что подобная участь ждет и Юту с Таики. Но пока мужички не познакомились с «тройным деревом» — так в Чосоне называют виселицу из-за треугольной формы, с тремя столбами и перекладинами, на каждой из которых умещается по восемь человек — я вынужден выслушивать истории про гейш (которых они дай бог видели разок издалека), вникать в рецепты средневековых пицц и даже разбирать ссоры из-за скудной баланды, что нам тут выдают.

— Господин артиллерист! — Юто подвинулся поближе ко мне — Господин Шигучи! Как вы думаете, микадо мог придумать рецепты суси?

Я демонстративно закрыл глаза. Все что можно было сказать крестьянам, я уже сказал. Воспитательные беседы также провел. Бежать эти безмозглые дезертиры не собирались — надеялись на милость адмирала. Оставалось лишь практиковаться в благородном искусстве «инэму?ри». Это такая практика дневного сна на работе, в общественных местах. Японская традиция не только не осуждает, но и поощряет подобное занятие: инэмури считается признаком того, что человек не высыпается дома, поскольку очень-очень много работает.

Правда, есть несколько оговорок, своего рода правил хорошего тона. Так, сон во время инэмури должен быть «социальным»: то есть, человек может на собрании, в общественных местах — но сидя так, чтобы создавалось впечатление его участия в действии. Кроме того, большое значение имеет социальный статус спящего. Подчинённый, например, не может себе позволить спать на глазах у начальника. А вот наоборот — вполне. Так что мои крестьяне отнеслись к моим закрытым глазам с большим почтением. Понизили голос, перебрались в другой угол ямы.

Наверху раздались шаги. Открылась решетка. Вниз спустили лестницу.

— Поднимайтесь! — безусый кореец махнул нам сверху рукой — И без глупостей.

Я кивнул «черноногим», подошел к лестнице и, не оглядываясь, поднялся по ней. Яркий свет больной ударил по глазам. Пока я привыкал к освещению, крестьяне также вылезли наверх. Вокруг стоял десяток солдат. Вооружены прекрасно — и самострелами, и бронзовыми мечами, а у одного даже аркебуза в руках. Зато одежда грязная, морды кислые и опухшие. На земле лежало толстое бревно, от которого шли цепи с ошейниками. Раздвинув солдат к нам подошел хмурый адмирал со своим племянником И Буном. И Сунсин начал быстро говорить по-корейски, а племянник переводил.

— Вы, варвары, удостоены небывалой чести. Вас червей доставят ко двору небесного императора Чжу Хоуцуня. Только что прилетел голубь.

Адмирал помахал перед нашим лицом тонкой рисовой бумажкой с иероглифами.

— Сегодня же отправляетесь в Бэйцзин, Северную столицу. Главный евнух Лю Цзинь решил перед отправкой войск показать японских варваров горожанам. Теперь со всего Чосона собирают пленных. Повезло вам — И Сунсин затряс вторым подбородком — Такая честь! Вас подвергнут казни разрезанием на «1000 кусков» на самой площади Небесного согласия. Цените!

Услышав эту новость, крестьяне, подвывая от страха, повалились на колени и принялись умолять адмирала о снисхождении.

— А ты смелый, Шигучи Идитенахер — глядя на меня, произнес И Сунсин — Небось не знаешь, что такое казнь 1000 кусков? Тебя привяжут к врытому в землю кресту и сначала отрежут веки.

— Это чтоб ты не смог зажмуриться от ужаса — посмеиваясь добавил от себя И Бун.

Ну, крысеныш, посчитаемся еще. Кто старое помянет — тот циклопом станет. Я вам устрою еще геноцид с холокостом.

— … может быть даже дадут слабую настойку опия — продолжал тем временем нагнетать адмирал — Значит, чтоб подольше продержались, потешили благородную публику своими варварскими криками. Потом плачи обтянут ваши голые тела мелкой сеткой. Сетку стянут потуже, и помощник палача щипцами захватит первый кусочек плоти, который выступит в ячейке, вытянет его и откромсает острым ножом. Рану прижжет горячим воском, чтоб ты не истек кровью. Потом второй, третий и так пока от вас не отрежут 1000 кусков.

Таики с Ютой уже даже не плакали, а просто дрожали, уткнув лбы в землю.

— Что же стрельба книппелями? — спросил я И Сунсина.

— И про книппеля, и про порох, про все расскажешь — ласково улыбнулся мне адмирал — Заковывайте их!

Нас схватили, набросили ошейники и спустя полчаса мы с бревном на плечах пылили по дороге в Китай. Сопровождал нас отряд из двадцати солдат во главе с И Буном.

Племенник адмирала решил ехать со всеми положенными понтами. Впереди идут два служителя с плетьми — прокладывают путь в толпе. За ним еще один слуга, который бьет в медный гонг. Далее несут огромный бамбуковый зонт с титулом И Буна. Еще четверо солдат тащат на коромыслах большой красный сундук. В нем, как я подозреваю, подношения императору Чжу Хоуцуню. Наконец, в центре отряда — обтянутый зеленым шелком паланкин племянника. Мы в окружении пятерки солдат замыкаем данную процессию.

Чтобы не терять даром время, я начал вспоминать донесения Кико Ходзе о Китае и о Чжу Хоуцуне. Что мы знаем про Поднебесную? А знаем мы неожиданно много. Китай — самая густонаселенная страна мира. По последней переписи в ней проживает порядка 60 млн. человек. Страна простирается от маньчжурских лесов до вьетнамских гор, от океана до Тибета. В империи Мин насчитывается около 2-х миллионов солдат, которые пока вполне успешно противостоят набегам Абахая — основателя соседнего маньчжурского государства. 13 лет назад Абахай даже смог осадить Пекин, но особого успеха не добился. Пусть и с большой добычей, но был вынужден убраться обратно в свои степи.

Пройдет еще лет восемьдесят и маньчжуры, окончательно подчинив себе монгольские княжества: Хорчин, Найман, Аохан — фактически восстановят южную часть империи Чингисхана. После чего легко завоюют Китай, свергнут династию Мин и установят собственную династию — Цин. Кстати, судя по докладам Кико — термин Цин, уже вполне используется маньчжурами. Название династии означает «Чистое» — как противопоставление соседнему китайскому государству Мин (Светлое). К титулу «император» (хуанди) Абахай присоединил его монгольский аналог — титул «богдохан». Не забыл и про новый девиз правления — «Чундэ» («Накопленная благодать»).

Вообще, Абахай мне очень нравился. Маньчжур явно строил прогрессистскую диктатуру. Ввел китайскую экзаменационную систему для будущих чиновников и военачальников, организовал секретариат, ведущий государственное делопроизводство, а также систему «шести ведомств», аналогичную существующей в Китае. На ряд должностей назначены китайские чиновники-перебежчики.

Понимают ли в Запретном городе к какой пропасти движется страна? Понимают. И даже кое-что предпринимают. Против Абыхая сосредоточенны сразу две крупнейшие войсковые группировки — по полмиллиона солдат каждая. Одна прикрывает Харахотунь и проход Сыфынь-коу в Великой стене. Вторая базируется в районе Ляоси (часть Ляонина к западу от реки Ляо). Подвижный и мобильный Абахай легко обходит вялых, сонных китайских генералов, угоняет в Маньчжурию сотни тысяч человек. Но война — это не набеги. Для того, чтобы брать города — нужно тащить с собой обоз с осадным парком. Конным отрядам просочиться через обветшалую «Великую» китайскую стену — особых проблем нет. А вот перебросить через стену осадные орудия, большой обоз — уже затруднительно.

Хребет Китаю сломают вовсе не маньчжуры. Страну добьют массовые крестьянские восстания. Развал армии, тотальная коррупция, бунты — маньчжуры лишь завершат демонтаж династии Мин. Любопытно, что это гниение чувствуется уже сейчас. Судя по донесениям брата и сестры Ходзё в подвалах сокровищницы Запретного города складировано свыше двух тысяч тонн серебра и золота в слитках! Не считая огромного количества разнообразных драгоценных камней. Кики писала, что после визита в сокровищницу Хандзо две недели не мог прийти в себя. Я и сам сначала не поверил депеше. Полдня переводил каны в тонны, думал ошибка закралась. Но нет, повторное донесение подтвердило цифры.

И кто же у нас такой хваткий, что вся страна воет волком и точит ножи?

Имя этого вундеркинда — Лю Цзинь. Именно этот невзрачный евнух — а я видел его портрет с козлиной бородкой — выстроил систему тотальной коррупции и подкупа. Начинал обычным скопцом при предыдущем императоре. Принеси, подай, выйди вон. После того, как на трон взобрался Чжу Хоуцунь, стал при нем главным советником. Постепенно император Китая начал тяготиться государственными делами и вот тут «сердобольный» фаворит «освободил» своего господина от скучных государственных забот. Сын Неба предается развлечениям с наложницами, а страной правит Лю Цзинь. Причем временщик пользуется полным доверием властелина.

Кико Ходзё прислала мне расценки на доступ к императору. Просто за возможность быть представленным Сыну Неба главный евнух берет тысячу золотых ляновых слитков! Для губернаторов провинций — расценки еще выше. До двадцати тысяч слитков! Вокруг Лю Цзиня сложилась мощная клика собратьев-евнухов. Ма Юнчэн отвечает за снабжение армии и подряды. Гао Фэн — ведает назначением чиновников и курирует экзамены на чины. Гу Даюн собирает дань с соседних государств.

— Эй! Японец! — И Бун выглянул из паланкина и поманил меня пальцем.

Нам с крестьянами пришлось прибавить шаг, чтобы подойти ближе к паланкину. Таики с Ютой уже шатались от усталости, а солнце еще даже не перевалило за полдень. Вокруг нас вились мухи и слепни, но племенник адмирала цвел и пах. Во-первых, в паланкине была переносная жаровня, которая отпугивает насекомых. Во-вторых, у него были духи, которые крепились в специальной ладанке поверх одежды.

— Шигучи, ты явно из благородного сословия — И Бун решил развлечь себя беседой в дороге — Неужели ваш микадо не понимает, на что он покусился, напав на Чосон? В движение пришли такие могущественные небесные силы, которые просто сотрут ваши острова с лика Земли! Наша победа у Пусана — это только первое предвестия тех ужасов, что обрушатся на Ниппон!

— Неужели? — хмыкнул я — Кажется, это Ёшихиро Сатоми всего за месяц захватил половину вашей страны, а не наоборот!

— Это временно — отмахнулся от меня И Бун — Китайцы пошлют всего одну армию в сто тысяч солдат и от захватчиков не останется и следа.

— Воюют не числом, а умением…

— Варварское заблуждение! Поддержка духов предков на нашей стороне. Это раз. У нас самые совершенные боевые корабли. Это два. Чосон поддерживает Запретный город. Это три — родственник адмирала загибал пальцы перед моим носом — Наконец, португальцы. Скоро у нас будет самое современное оружие. Мы выкинем вас из нашей страны, а потом придем на острова и покараем изменников небесного порядка.

Утомившись от этой тирады, И Бун откинулся в паланкине, а мы опять оказались в самой конце процессии и продолжили глотать пыль. Я же пытался каждую минуту использовать для анализа ситуации. Через две недели мы будем в Северной столице. Если не удастся сбежать по дороге, придется интриговать, чтобы спасти жизнь. Что еще я знаю о Лю Цзине?

Он резок, злопамятен, подозрителен и скор на расправу. Опасаясь мести евнуха, провинциальные чиновники предпочитают попросту откупаться от него. Если Лю Цзинь вызывает тебя в Бэйцзин — готовь бабки. И трясись от страха. Ибо евнух может использовать сам факт взятки против тебя, устроив провокацию. Взяточника арестовывают, бросают в тюрьму, а все имущество конфискуется.

Но у Лю Цзиня есть и враги. Во-первых, это ученые — члены Императорской Академии Ханьлинь. Ее еще называют Лес Кистей. Ученые отказались вставать на колени перед временщиком, пишут на него жалобы, устраивают.

средневековые флэш-мобы на улицах столицы. Кастрат отвечает на это террором. Часть академиков отправляется в ссылку в провинциальный Нанкин. Часть — попадает в тюрьму. Но движение ханьлинцев множится и растет.

Во-вторых, это удельные князья. Их в Китае тридцать человек. Каждый со своей армией и чиновниками. Всего Кико-сан насчитала при дворе три тысячи титулованных и четыре тысячи нетитулованных особ. Партию аристократии возглавляет генерал Чжан Юн. Имя он себе сделал, разгромив бунтовщиков под предводительством князя Аньхуа и избавив Пекин от Абахай-хана. Но что любопытно, обе эти победы усилили побежденных. Абахай с момента похода в Китай еще больше расширил пределы своего государства. Князь Аньхуа выжил и сплотил вокруг себя еще больше противников нынешней власти. Сдается мне, что Чжан Юн играет краплеными картами.

Что интересно, генерал уже пытался скинуть Лю Цзиня. На парадном обеде, посвященном победе на бунтовщиками, Чжан Юн в присутствии императора прямо обвинил главного евнуха в том, что восстание князя Аньхуа в городе Нинся было спровоцировано безумными поборами, которые устраивали люди Лю Цзиня. И что бы вы думали? Кастрат сумел выкрутиться, да так, что Чжан Юна удалили от двора.

Солнце взошло в зенит и отряд остановился на отдых в придорожной гостинице. Нас накормили рисом, дали воды. И Бун отправился спать, а я все продолжал крутить ситуацию так и эдак.

Китайцы, безусловно, поддержат Чосон и отправят войска. Возможно, что после того, как Хандзо убил тиду Ли Жусуна, в столицу вызовут Чжан Юна. Это боевой генерал с охраной и добраться до него будет не так просто. Более того, одним своим видом Чжан Юн вдохновит войска и боевые действия могут приять совсем не тот характер, на который я надеюсь. Коммуникации растянуты, подкрепления перебрасывать на запад становится все труднее. Особенно меня волнует после Пусана морской отрезок пути. Огромная армия китайцев легко собьет оборонительные заслоны на реке Амноккан и к зиме отобьет Сеул.

Значит что? Правильно, надо еще разок тормознуть китайцев. Например, новым восстанием противников Лю Цзиня! Как говорил Ницше — «падающего, толкни». Так, пазл начинал складываться и на волне этой эйфории я даже придумал, как лично себя обезопасить в столице Китая.

К вечеру хлынул дождь, пыль под ногами сменилась слякотью. Дорогу развезло и мы то и дело падали на сырую землю. Бревно все сильнее мешало идти — в итоге И Бун в ближайшей деревне приказал перековать нас. Движение отряда ускорилось, но не намного.

Вокруг был типичный сельский пейзаж с длинными каналами, дамбами, полями убранного риса, крестьянами… Вот могучий горбатый бык, по колено в воде, медленно тащит грубую соху; за сохою, блестя изгибом потной спины, идет пахарь. А вот, позади них, сзади, высоко поднимая голенастые красные ноги, важно шагает аист, выбирающий из жидкого ила головастиков и разных червячков. Глядя на всю эту сельскую идиллию начинаешь лучше понимать психологию азиатов. Пройдет еще 500 лет, а менталитет, сформированный сельских хозяйством средневековья, будет оказывать огромное влияние на все — от экономике до миграции, от политики до брачных обычаев. Я встречал исследования, которые говорят, что северные китайцы по своей психологии ближе к западным людям — у них аналитическое мышление и в характере ярко выражены черты индивидуализма. А вот у китайцев из южных провинций на первом месте всегда находится коллектив, они более взаимозависимы. Это подтверждается даже тестами-рисунками — когда необходимо схематически изобразить себя с друзьями, то южане рисуют себя чуть ниже, а северяне изображают себя примерно на 1,5 мм выше. Кстати, у американцев этот показатель 6 мм, у жителей Европы — 3,5 мм.

Ученые склонны считать, что разные векторы формирования характера связаны с тем, что традиционно в южных провинциях выращивают рис, а вот северные земледельцы возделывали всегда пшеницу. Технология выращивания риса более трудоемка, работа по уходу за этой культурой требует в 2 раза больше времени, чем уход за пшеницей. К тому же ирригация рисовых полей — процесс, требующий коллективных усилий. А вот пшенице для полива достаточно дождей, и крестьянам нет необходимости обращаться за помощью к соседям.

По дороге мы встречаем, изгоев. Это корейцы, которых исключили приказом вана из благородного сословия «ши» и надели им на шеи деревянные колодки «кангу». С третьего на пятое я начинаю постепенно понимать корейский язык и слушаю, как И Бун проклинает бывших чиновников. Они предали свой народ, открыли ворота провинциального города японцам и теперь солдаты вана их ведут на севере, в город Ыйджу, где обосновался двор Чунджона. Изгоев ждет четвертование. А я делаю для себя вывод, что японской армии не хватает войск даже поставить гарнизоны в самых значимых населенных пунктах. Иначе как бы этих чиновников схватили солдаты?

Незаметно переходим границу между Китаем и Кореей. Она никак не отмечена и не огорожена. Таможенных постов тоже не заметно. Лишь спустя сутки, встречаем большой военный отряд китайцев, которые сидят по обе стороны дороги. У солдат торчат косы из под голубовато-зеленых, круглых шлемов. Сверху одеты бронзовые чешуйчатые доспехи, с длинными кольчужными рукавами и полами. Панцири украшены маленькими заклепками с лакированными головками. Большинство бойцов вооружены длинными узкими мечами, копьями. Есть лучники и аркебузиры, но их мало.

И Бун показывает начальнику на вороном жеребце деревянную табличку с выжженными иероглифами и нас пропускают.

Дождь прекращается, движение на дороге увеличивается, все чаще навстречу попадаются длинные караваны из десяток повозок, запряженных лошадьми и волами. Пару раз нашему отряду приходится уступать дорогу процессиям аристократов. Их слышно заранее из-за криков глашатаев, которые идут впереди и несут красные лопатообразные знаки власти.

Людей вокруг становится все больше и больше. Над дорогой тяжелым облаком висит пыль, сквозь которую безостановочно двигаются люди, лошади, быки, верблюды. Все это толкается, ржет, мычит, ревет и вопит на разные голоса, производя оглушительный нестройный шум. С каждым днем мы все ближе и ближе к Пекину.

30-й день 10-го месяца Каннадзуки, Киото, императорский дворец Госё

— Седьмую встречу Совета старейшин и Бакуфу объявляю открытой — Хиро-сан ударил в гонг и обвел тяжелым взглядом собравшихся в парадном зале мужчин.

Двенадцать человек практически одновременно, глубоко поклонились канрэю — премьер-министру Японии, Окинавы и Ко Рё. Хиро-сан был против того, чтобы включать не до конца завоеванную Корею в собственный титул, но Микадо, перед отбытием на континент решил по-своему. Как будто что-то предчувствовал и решил укрепить авторитет канрэя, которого оставил исполнять обязанности главы страны.

Симодзумо Хиро еще раз окинул взглядом министров и старейшин. Парадный зал был плохо предназначен для подобных встреч. Все нет-нет, да поглядывали на пустующий сандаловый трон в центре. Наспех сооруженный помост под троном с трудом вместил всех и теперь самураи толкались локтями, пытаясь налить чашечку зеленого чая. Все, что будет сказано на этой встрече — должно остаться в тайне. Поэтому в зале не было ни охраны, ни прислуги.

Справа от канрэя сидел глава военного ведомства — Хотта Абе. Месяц назад Абе-сану исполнилось семьдесят. Оставил войска в Корее на сына и тут же, по первому зову примчался в Киото. Пять дней и первый, а также единственный спущенный на воду клипер доставил генерала на острова. Увы, вместе с ним.

приплыл министр по делам чиновников и государственных земель, генерал Токугава Иэясу. Сидит, попивает чай, а лицо такое скорбное-скорбное. «Очень опасен» — подумал Хиро-сан. Успел отличиться в Кореи, получить медаль Фудзи второй степени за взятие Сеула. Хотя всем известно, что столицу Ко Рё брал его подчиненный, тысячник Като Киёмаса. Тот тоже не остался без наград, но Токугава сумел так повернуть, что вся слава досталась ему. Явно рвется к власти.

Рядом с Иэясу расположился глава Палаты тайных дел — Цугара Гэмбан. Вот этот толстяк горюет по-настоящему. Уж больно любил он Сатоми Ёшихиро. «Любит, любит! — одернул сам себя канрэй — Пока не найдено тело, пока не выяснены все обстоятельства разгрома при Пусане…»

Следующий министр, несмотря на тесноту, сидит в одиночестве. Такое ощущение, что вокруг него — прозрачный шар, из тех, что поднимают наблюдателей в воздух. Никто не желает перешептываться, переглядываться с Иттэцу Единая Сталь — руководителем Палаты внешней разведки. Будь его воля, Хиро-сан повесил бы этого подлого синоби на первом суку. Но приказ Микадо — священен. Эх, жаль Ёшихиро-сама не добил Иттэцу во время ритуала любования светлячками — Хотаругари — а лишь ранил. Синоби еще до сих пор не оправился от раны. Сидит криво, перенеся вес, на одну из ног.

Около Иттэцу перебирает чётки патриарх Единой церкви Синто Наба Санэнаги. Этот себе на уме, обладает огромной властью над паствой и кого поддержит в сложившийся ситуации — не известно. По трем следующим самураям Хиро-сан лишь мазнул взглядом. Он никого не понимал этого увлечения Ёшихиро заводами, наукой… Канрэй признавал пользу, что приносят стране эта троица — Масаюки Хаяси, Хонда Хосима и Самаза Арима. Первый — глава «Министерства науки, общественных работ и казенных заводов», второй отвечает за министерство сельского хозяйства и рыболовства, третий — торговли. Работают хорошо, вопросов к ним нет. В войсках появилось новое оружие, закарма страны полны рисом, торговые соглашения заключены практически со всеми соседними странами — от королевства Сиама до династии Маков из Дайвьета[12]. Но все-таки было в этом что-то противоречащее духу самурайства. Точно также Хиро-сан не понимал, возвышения Сабуро Хейко, который возглавлял четвертое министерство — «Налогов и сборов». Почему канрэй должен вникать в сборы налогов и податей, чеканку денег?? Но раз Микадо завел такие порядки, не ему, Симодзумо Хиро, их менять.

Прямо напротив кэнрэя сидел новый министр иностранных дел — двадцатилетний выпускник университета Банту — Тоши Окияма. Вон она новая смена — растет и плодоносит. После того, как брат Микадо Хайра Сатоми отправился с дипломатической миссией в Европу, в министерстве появилась вакансия. И верный своему слову продвигать молодых членов Золотой императорской сотни, Ёшихиро Сатоми назначил на должность — Тоши Окияму. Он лучше всех сдал экзамены по письму, счету, языкам. Крепок телом и духом.

Хиро-сан посмотрел на пустующее место рядом с Окиямой. — Министр «Здоровья и аптек» — Акитори-сан — сразу по получению вестей о разгроме при Пусане, был послан кэнреем в Ко Рё. Со всеми лучшими учениками, необходимыми инструментами. У Хира-сана жила надежда, что Микадо, пусть раненый, даже искалеченный, но найдется. Пока надежда себя не оправдала.

Еще двое присутствующих не относились к бакуфу, а входили в совет старейшин. Хотя какие они старейшины — канрэй поморщился. Такие же безусые щенки, как и некоторые министры — Такамото Мори и Канэ Тёсокабэ. Главы двух южных кланов, которые поддержали Микадо в борьбе за сандаловый трон. Хотя систему кланов Ёшихиро Сатоми и разрушил, Мори и Тёсокабэ все еще играли важную роль на островах Сиккоку и Кюсю.

— Я считаю, что мы должны вскрыть завещание Микадо — первым прервал молчание министров Токугава Иэясу — Ждать уже нет смысла.

Самураи окаменели. Последние два года ритуалы и старые обычаи сильно поменялись, но чтоб вот так, бесстыдно и нахально самому взять первое слово?!

— Еще мнения? — Хиро-сан решил проигнорировать бесцеремонность Токугавы и обратил свой взгляд на новичков бакуфу — Начнем с молодежи.

— Дабы позиция старых, умудренных и… — канрэй бросил насмешливый взгляд на Иэясу — Торопливых членов совета не душила нас своим весом.

Токугава покраснел от ярости. Хиро-сан явно намекал на его толстые бока и большой живот.

— Мори?

— Ждать — лаконичный Такамото Мори поклонился совету и посмотрел на своего друга Канэ Тёсокабэ.

— Тёсокабэ?

— Вскрыть завещание и короновать Сатоми Киётомо — долговязый, с шрамом через все лицо Канэ Тёсокабэ также был краток.

Токугава хлопнул веером по ладони и улыбнулся — Обсудим вопрос Регентства?

— Совет еще не проголосовал — Хиро-сан кивнул Гэмбану — Цугара-сан у вас есть, что сообщить бакуфу?

— У меня есть — поднял руку Иттэцу — Голосовать не потребуется.

Все с изумлением воззрились на Единую сталь.

— Император жив.

— Да, что может знать этот грязный убийца! — фыркнул Токугава.

— Этот грязный убийца перед началом встречи получил голубиную почту от наших агентов в Бэйцзине. Кико-сан сообщает, что Микадо в тюрьме Запретного города.

— Таики, а ты перед смертью, что бы хотел съесть? — Юта провел рукой по своему тощему животу. Тихо звякнули кандалы.

Я посмотрел в маленькое окошко. За решеткой вставало солнце. Кроваво-красный круг медленно выплывал из-за зубцов Башни лучников.

— Нетаймори, конечно! — Таики за время нашего путешествия в Бэйцзин сильно сдал. Осунулся, постарел.

— Ага, слышал. Это такое суши, которые подаются на обнажённом женском теле — причмокнул Юта — Говорят, после того, как рисковые колобки с тунцом или лососем съедают, можно по очереди овладеть голой гейшей, на которой лежали суши.

— Дурак, гейши не работают Нетаймори — сплюнул Таики — Только юдзё. Они классом пониже.

— А я вот хочу съесть кусочек басаши — вздохнул Юта — Холодной, с запашком.

Я задумался о странном японском обычае есть конину. Басаши гораздо полезнее, чем свинина и говядина, и от неё куда сложнее подхватить кишечную палочку. В конине много белка и линолиевой кислоты, но при этом мало калорий. На полях сражений гибло много лошадей и окрестные крестьяне сразу пускали трупы животных под разделку. Как говорится, на безрыбье и рак — рыба.

— Господин Шигучи — неугомонный Юта вспомнил обо мне — А как вам Северная столица?

Пекин меня поразил. Огромное количество дворцов и храмов с характерными черепичными крышами с загнутыми вверх краями. Странная планировка улиц, когда здания никогда не выстраивались по одной линии: какое-то обязательно выдвигалось вперед уступом. Я рискнул спросить И Буна о причинах столь необыкновенной архитектуры и был награжден лекцией о злобных духах, которые ночью летают по переулкам и разбиваются об углы домов. Прямо таки гонщики-стритрейсеры! Для целей борьбы с духами также служили бесконечные каналы и искусственные островки. По пути в Запретный город — я специально посчитал — мы прошли 48 маленьких и больших мостиков! Некоторые улицы были украшены специальным охранными столбами. А сколько тут полотнищ-перетяжек! Все зеленого цвета со священными иероглифами.

Огромные толпы народу. Я думал, что Киото — самый густонаселенный город Земли. Но Пекин побил все рекорды. Пара миллионов, может быть больше. Обратная сторона подобного столпотворения — грязь и помои, тучи мух, пыль…

Но Запретный город искупил все. И Бун был сам так впечатлен, что болтал без умолку. Сооружение комплекса, началось в 1406 году и потребовало усилий 200 000 рабочих. Строительство началось сразу после того, как, наконец, изгнали монголов из Пекина — Запретный город стали возводить на месте бывшего монгольского дворца. Какая ирония!

Запретный город в самом сердце Пекина был отрезан от остального города огромными рвами и пурпурно-красными стенами высотой в двадцать локтей. Перед гигантскими Полуденными Вратами — мощной оборонительной башней, построенной для того, чтобы защищать вход в Запретный Город — многочисленная охрана заставила нас всех встать на колени и отвешивать поклоны. К И Буну вышел командир в пластинчатом доспехе, прочитал свиток с приказами. После этого нас впустили внутрь. Словесный понос И Буна продолжился.

Во дворцах Запретного города почти 9 000 помещений, в которых живет сам император и окружающие его женщины (мать, жены, наложницы). Около 600 поваров заняты приготовлением пищи. 900 императорских наложниц сторожат 170 евнухов. Для них построены специальные жилые кварталы. Фасады всех главных зданий, в соответствии с древним искусством фэн шуй, обращены к югу. Тем самым Запретный город поворачивался спиной ко всем враждебным силам севера, к холодным ветрам из Сибири. Китайцы верят, что если здание построено с соблюдением всех необходимых правил, то это обеспечит обитателям хорошее здоровье и благосостояние. Конечно, весь этот фэн шуй не сильно им помог против монголов и вряд ли спасет от маньчжуров, но во что-то же верить нужно? Любопытно, что фэн шуй, как искусство, изначально развивался как умение правильно выбрать место для будущей могилы.

Мы прошли мимо Врат Высшей Гармонии, которые отделяли внешний двор под названием Золотой Поток от официального внутреннего двора в церемониальной зоне Запретного Города. Повернули направо у.

Чертога Высшей Гармонии самого большого из официальных павильонов, после чего разделились. И Бун отправился на прием к Главному евнуху, нас же отправили в местную тюрьму.

— Господин Шигучи! — Юта потряс меня за плечо — О чем вы задумались?

— Я задумался о Бэйцзине. А еще о том, как нам завтра выжить.

Вдруг раздался скрежет засова. Дверь нашей темницы открылась и тюремщики втолкнули внутрь молодого китайца. На голове у парня вместо традиционной косички красовался большого размера ожог, а сам он выглядел больным и уставшим. Кулем повалился на копну гнилой соломы, что служили нам кроватями. Вокруг китайца начали суетиться Юта с Таики. Попытались соорудить у него на голове что-то вроде повязки, парень вяло отбивался.

— Да, пойми ж ты дурень, для тебя стараемся — ворчал Юта.

— Он не понимает по-японски — Таики оттолкнул руки китайца и наконец, смог завязать повязку вокруг головы.

— Понимаю — вдруг произнес парень — Я ученый. Говорю на пяти языках. Закончил Академию Ханьлинь.

— Эта та, которую называют Лес Кистей? — мне стало интересно и я сел рядом. Назвал свое имя и представил крестьян.

— Да. Меня зовут Гао Минь.

— И как же ты попал к нам, Гао Минь?

История молодого ученого взорвала мой мозг. Гао Минь оказался изобретателем средневекового инкубатора или как он называл его — «теплого птичника». Причем в этом птичнике успешно размножались, как домашние птицы, так и гусеницы шелкопряда, которые являются для нынешнего Китая — стратегическим сырьем. Гао Минь, найдя в моем лице внимательного слушателя, начал с жаром рассказывать о том, что количество труда при высиживании с помощью инкубатора уменьшилось в 25 раз, птицы перестали сидеть на яйцах и продолжают нестись круглый год, объемы выдаваемого шелка также увеличились в разы. И все это благодаря баку с горячей водой и противеню с песком, который служил в птичнике примитивным регулятором влажности. Под баком стоит выдвижной ящик, в котором в один слой выкладываются яйца или личинки шелкопряда. Дно ящика решетчатое, потому что яйца живые и выделяют газ, который надо выводить. Для этого предусмотрены специальные отверстия. Насколько я понял, таким образом Гао Минь отводил СО2, даже не подозревая этого. Но еще более удивительно то, что китаец сумел решить проблему поддержания постоянной температуры безо всякого термометра. Он опытным путем подобрал смесь масла и сала, которая не должна была застывать. За этим следил специальный человек в инкубаторе.

За подобное изобретение, ученый был удостоен награды от одного из придворных князей и еще с большим пылом занялся уже изучением феномена электричества. За 250 лет до Франклина Гао Минь догадался, что в основе молний лежит особый вид энергии и начал исследовать эту энергию, поднимая в грозу воздушные змеи. На чем и погорел. В буквальном смысле. Ученого ударила молния и сожгла ему волосы на голове. Парень выжил, но коллеги Гао Миня испугались и донесли властям. Те ужаснулись гневу богов и, дабы ублажить небожителей, решили казнить ученого вместе с нами. И вот тут я понял, что передо мной натуральный гений, которого я должен спасти любой ценой.

Весь день и полночи я расспрашивал Гао Миня об Академии Ханьлинь. Список открытий, сделанных средневековыми учеными — поражал. Кроме общеизвестных компаса, фарфора, шелка, пороха, бумаги и книгопечатания, академики изобрели шлюзы, цепную передачу, хромирование железа, спички, сеялку и даже сейсмометр для измерения силы землетрясения. Аппарат представлял из себя металлическую урну, в которой находился либо подвешенный, либо перевёрнутый маятник. Его действие основывалось на инерции движения маятника при толчках земли от землетрясений. Специальный рычаг выбивал металлический шар, который падал из пасти металлического дракона в пасть металлической жабе, указывая точное направление на очаг происшедшего землетрясения. По этому направлению государство отправляло оперативную помощь в пострадавшие районы.

Оказалось, что китайцы умеют делать рельефные карты и в Академии есть гигантский чертеж поверхности земли всей Поднебесной с изображением гор, рек, перевалов, городов и даже небольших деревень. Специально для этой карты построено отдельное здание.

Китайцы целенаправленно добывают природный газ и умеют транспортировать его по бамбуковым трубам. Из небольших скважин газ подается непосредственно к горелкам. Тот же газ, который поднимается с больших глубин, при смешивании с воздухом образовывал взрывоопасную смесь. Чтобы не допустить взрыва, ученые академии научились хранить топливо в больших деревянных камерах конической формы, размещенные на 3 м ниже уровня земли. Туда же по другой трубе подавался воздух, тем самым превращая камеры в большие карбюраторы. Во избежание пожаров из-за внезапного излишнего поступления газа в камерах использовались дополнительные вытяжные трубы, являвшиеся своеобразной выхлопной системой.

Первый пилотируемый полет? Опять китайцы. Император Вэнь Сюань-ди решил свести счеты с одной большой аристократической семьей. Для чего воспользовался традицией «освобождения живых существ», и начал под этим видом запускать членов семьи с верхушки 30-метровой башни Золотой Феникс в качестве лётчиков-испытателей для пилотируемых воздушных змеев. Сначала он брал арестантов, запрягал их в большие коврики из бамбука в виде крыльев и приказывал им лететь к земле с верхней части башни. Все эти люди погибли. Однако, Вэнь Сюань-ди не успокоился. Он хотел большего зрелища, и в последний год своего правления заключенные запрягались в большие воздушные змеи в виде сов. Один из пленников сумел пролететь до приземления десять тысяч шагов, остался жив, но был схвачен и передан руководителю официальной полиции, который вскоре казнил его.

Меха с гидравлическим приводом, ракеты, рыболовная катушка, механический вентилятор, наручный часы — Гао Минь перед казнью щедро делился со мной секретами Академии. А я судорожно запоминал фамилии и имена ученых. Не нужно нам никакой Европы. Зачем переманивать Галиля, Парацельса, Меркатора, если прямо тут, под боком — десятки Вань Сунов и Сунь Ванов открывают тайны природы, да такие, что западной цивилизации еще и не снились.

Но больше всего меня ошарашили успехи в медицине. Так, например, по заказу евнухов, ученые Леса Кистей проводили исследования гормонов. Кастратам очень хотелось иметь хорошие бороды и самое удивительное, что они их получили! Академики обнаружили, что моча беременных женщин содержит высокую концентрацию половых гормонов. Видимо, сами того не зная, китайцы открыли андрогены и эстрогены, а также гормон гипофиза — гонадотропин. И даже научились их выделять из мочи, выпариванием и вымораживанием. Полученные лекарства шли не только на стимулирование роста бород и усов, но и на лечение импотенции, бесплодия… Эффективность методик была сомнительна, но сам факт того, что подобные методики были уже в 16-м веке — заставлял серьезно задуматься.

Утром за нами пришли.

Огромная площадь перед дворцом Высшей Гармонии была забита коленопреклонёнными чиновниками и аристократами. Небо было закрыто тучами. Вот-вот мог начаться дождь. В самом центре площади стоял огромный помост с пустым троном. Рядом с ним были вкопаны четыре столба. Возле них уже суетились палачи. Они были одеты в длинные красные фартуки и наголо выбриты. Нас подвели к столбам и крепко привязали. Таика с Ютой тряслись от страха и обильно потели. Я им приказал во что бы то ни стало — молчать. Не дай бог нам вставят кляпы. Гао Минь держался молодцом. С любопытством естествоиспытателя рассматривал публику. А посмотреть было на что.

Слева от трона стояла группа европейцев. Это были португальское солдаты «тэрку», вооруженные мечами и аркебузами. Все европейцы были одеты в полные доспехи из стальных нагрудников и морионов — шлемов в «испанском» стиле. Португальское «тэрку» было полной копией испанского «терцио» — мощного боевого построения, при котором войско делилось на «трети», вооруженные, соответственно, аркебузами, пиками и мечами. На площади стояли только аркебузиры. Но я почему-то был уверен, что эти полсотни солдат легко положат всю многочисленную гвардию, что толпилась позади трона. Большая удача, что в Китае и Кореи так мало тэрку и моим генералам встретились лишь пьяные конкистадоры-любители — в противном случае наша высадка на континент не прошла бы так гладко. Что уж там говорить, кровью бы умылись. Тэрку охраняли двух людей. Один, одетый в оранжевую сутану, был обладателем глубоко посаженных глаз, орлиного носа — нет сомнений, что казнь посетил сам.

Эверард де Маркур — верховный коадъютор ордена иезуитов в Юго-Восточной Азии. Рядом с ним стоял толстый, небритый мужик, в длинном парике и плаще. Красное, в прожилках лицо заядлого алкоголика — судя по тем донесениям синоби, что я читал, это был вице-король португальской Индии Гарсия ди Норонья. Оба европейца пристально пялились на меня. Эй! Так и дырку протрете.

Справа от помоста расположилась большая живописная группа дворцовых евнухов. Кастраты были обряжены словно попугаи — шелковые халаты всех цветов радуги, райские птицы, драконы, тигры — эту братию видимо обшивало пол-Китая. Вторая половина делала им сложные прически-шиньоны из скрученных сложным образом на затылке пучков волос. В центре коллектива евнухов царил Лю Цзинь. Гладкомордый, с козлиной бородкой «серый кардинал» Поднебесной был единственным счастливым обладателем собственного стульчика. И что любопытно, нет-нет да постреливал в мою сторону глазками. Что же это за популярность у меня такая сегодня?

Мои глаза побежали по толпе. Чиновники не отставали от евнухов и тоже были живописно разукрашены. На груди и спине придворных костюмов должностных лиц были вышиты или нашиты буфаны — квадраты с символическими изображениями, указывающими на ранг чиновника. Символом 1-го ранга был журавль, 2-го — золотистый фазан; 3-го — павлин, 4-го — … желтая хризантема?!? Я до боли глаз вгляделся в парня, у которого на кофте был вышит герб императоров Японии. Да это же… Кико-сан! Девушка была переодета в мужчину и я бы ее не узнал, если бы не хризантема. Что она делает на площади?? Все посольство после начала войны должно было по плану перейти на нелегальное положение и уехать из столицы. Узнала ли она меня? Помост частично загораживал пыточные столбы, да и находился я далеко — метров сто с гаком…

Додумать эту мысль мне не дали трубачи, которые вышли из ворот Чертога Высшей Гармонии и начали выдувать из своих инструментов нечто оглушительное. С крыш тут же взлетели стаи голубей. Показалась длинная процессия, которую возглавляли солдаты с пиками. За ними шли знаменосцы, слуги, а замыкал торжественное шествие длинный красный паланкин, больше похожий на лимузин из 21-го века. На площади появился император Чжу Хоуцун. Собственной персоной.

Увы, разглядеть эту персону не было никакой возможности — челядь моментально растянула вдоль прохода длинные полотна белой ткани. Видимо, чтоб никто не сглазил владыку Поднебесной. Рассмотреть Хоуцуна на троне тоже не получилось. Вокруг престола слуги расставили расписные ширмы.

Еще раз затрубили трубачи, китайцы ткнулись лбами в каменную брусчатку площади. Европейцы высокомерно проигнорировали ритуал приветствия Императора. На помост вылез толстый чиновник с журавлем на халате, развернул длинный свиток и начал его зачитывать громким голосом. Видимо описывал наши грехи публике, которая выражала свое одобрение выкриками «Хецай!». Закончив читать, чиновник махнул рукой и к нам направились палачи. Терять времени было нельзя и, набрав воздух в легкие, я заорал как можно громче: «Януй хуо!». Ночь общения с Гао Минем не прошла даром. Народ на площади встрепенулся, округлил свои узкие глаза. Евнухи, чиновники, солдаты — все уставились на меня в сильном удивлении. Ведь я только что прокричал китайский аналог знаменитой фразы «Слово и дело!» Каждый, кто в Китае хотел сообщить о страшном государственном преступлении, караемого смертью, мог прошептать эти слова и его тут же отводили в Синбу — Судебный отдел.

Не стал исключением и я. Ширма вокруг трона колыхнулась и толстяк-чиновник тут же отдал приказ отвязать меня. Подмигнув крестьянам и Гао Миню, я в окружении пяти солдат смело взошел на помост. Охрана тут же повалила меня на колени и пригнула голову вниз. Пока искали переводчика, я подглядывал в зазор между ширмой и помостом. За перегородкой находилось три человека. Я видел две женские пары ног и одну мужскую.

Женские ступни мягко сказать впечатляли. Они были больше похожи на маленькие копытца антилопы. Тут меня осенило. Это же Золотые лотосы! По легенде императору Тайцзуну из династии Тан приснился чудный сон. Ему явилась танцовщица, исполняющая арабески на прекрасном цветке лотоса. Она так грациозно изгибала ножки, что Тайцзуну показалось, будто он видит полумесяцы. Проснувшись, император приказал изогнуть носки своих ступней, притянув мизинец как можно ближе к внешней стороне пятки, и крепко перевязать лентами — так сильно он хотел, чтобы и его ноги стали словно цветы лотоса. С тех пор среди китайских аристократов пошла мода на миниатюрные женские ножки. Женщины с прямыми, ровными ступнями считались уродливыми. Их не брали в жены, всячески презирали, и смотрели как на прокаженных. Стягивать ноги ремнями начинали еще девочкам 3–4 лет, когда стопа еще только-только начинала формироваться. Четыре пальца ноги подгибались вниз и накрепко привязывались к ступне. Так девочка и ходила, лишь время от времени меняя бинты, а стопа практически переставала расти. Мать или воспитательница беспощадно наказывали ребенка за сопротивление или попытки освободиться от повязки. Каждые две недели девочке меняли обувь, и новая пара должна была быть меньше предыдущей.

Для достижения идеальной длины в 10 см, бинтовать ноги нужно было начинать именно в этом возрасте: начни раньше — ребенок не выдержит болевого шока и может вовсе перестать ходить, начни позже — стопа уже практически сформирована, и бинтование может оказаться неэффективным. Именно в столь нежном возрасте китайские девочки и узнавали, что красота действительно требует жертв и физических страданий — проходило еще 4–5 лет, прежде чем острые болезненные ощущения, вызванные бинтованием, начинали притупляться. Женщины бинтовали ноги всю жизнь. И всю жизнь ощущали, пусть и тупую, но боль, которая уходила только в моменты, когда ноги разбинтовывали, чтобы помыть, постричь ногти — и снова стреножить.

Образовывались окаменелые мозоли; ногти врастали в кожу; стопа кровоточила и истекала гноем; кровообращение практически останавливалось. Такая женщина хромала при ходьбе, опиралась на палку или передвигалась при помощи слуг. Чтобы не упасть, ей приходилось ходить маленькими шажками. Фактически каждый шаг был падением, от которого женщина удерживалась, только поспешно делая следующий шаг. Прогулка требовала громадного напряжения. Изуродованные ноги нарушали естественные очертания женского тела: на бедра и ягодицы ложилась чрезмерная нагрузка, поэтому они отекали, становились более пухлыми, что вызывало у китайских аристократов настоящую страсть.

Вторая ночь без сна. Тяжеловато. Если вчера я болтал с Гао Минем, то нынешнюю ночь приходилось бодрствовать в ожидании Хандзо. В том, что легендарный ниндзя навестит наше узилище — я ни секунды не сомневался. Когда нас уводили с площади перед дворцом Высшей Гармонии, удалось помахать рукой Кике Ходзе. Девушка, узнав меня, чуть в обморок не грохнулась. Прижала руку ко рту — так и застыла соляным столбом. На нее даже стали оглядываться. Спасло лишь то, что основная масса зрителей все-таки пялилась на Лю Цзиня, которого привязали к моему столбу. А вот не рой яму другому — сам в нее упадешь! Конные гвардейцы Чжу Хоуцуна моментально слетали во дворец евнуха и уже через час Сын Неба играя желваками, рассматривал парадное облачение Императоров Китая. А еще спустя десять минут за подвывающего от страха Лю Цзиня принялись палачи.

Примерно в полночь в дверном замке раздался тихий скрежет. Я скосил глаза на крестьян и китайского ученого. Спят без задних ног. Умаялись страдальцы. Оно и понятно — считай уже похоронили себя, а тут вдруг внезапная отсрочка. Дверь тихо скрипнула и внутрь просочилась черная тень.

— Сюда — шепнул я по-японски.

— Коничива — поклонился мне синоби и принялся ковыряться отмычкой в кандалах — Тэнно! Надо торопиться. Вечером во дворец прибыли монахи Шаолиня. Сто лучших бойцов.

— Этих еще не хватало! Зачем они Чжу Хоуцуну?

— Он хочет усилить ими армию, что направляется в Ко Рё. Ну, и как противовес иезуитам.

— Когда выступают полки и кто их возглавит?

— Ждут Чжан Юна. Как только он приедет в Бейджин…

— Император вернул генерала из ссылки?!

— Да. Еще с юга Китая должны доставить десять тысяч дань риса и пшеницы.

Это получается примерно 500 метрических тонн — посчитал я про себя навскидку. Дней двадцать надо с местной логистикой, чтобы обеспечить армию размером в пятьдесят тысяч человек едой на полгода военных действий.

— Готово — Хандзо хрустнул отмычкой и кандалы спали. Начали будить Таику с Ютой и Гао Миня. Те, чуть не закричали от страха при виде Хандзо. Но ниндзя предусмотрительно закрывал им рот. Еще пятнадцать минут и мы пробираемся темными коридорами тюрьмы, вдоль которых валяются мертвые стражники. Синоби явно торопился, поэтому никакого яда или удушения — перерезанные горла, пробитые головы…

— Пройти по крышам вы не сможете — Ханздо ткнул пальцем вверх — Придется пройти через площадь перед дворцом Высшей Гармонии.

— Она разве не охраняется? — спросил Гао Минь.

— В центре площади горит костер, вокруг него греются гвардейцы. Я их убиваю, а вы тем временем бежите к Башне Лучников. Рядом с ней, на стене висит веревочная лестница. На той стороне ждет Цинанари Ходзе с лошадьми.

Увы, гвардейцы не спали и даже не лежали. Десять солдат, вооруженных копьями, обступили бритоголового усатого монаха в шафрановой рясе-кашье. Они о чем-то оживленно болтали. Я посмотрел на небо. Полную луну то и дело закрывали облака. В такие моменты можно было попытаться пробраться по периметру площади, куда не доставал свет костра. Но без гарантий. Хандзо это понял. Попробовал, как выходит меч из ножен за спиной, открыл кармашек с сюрикэнами на левом запястье.

— Ну, мне пора — коротко поклонился нам синоби — Как только начну, сразу бегите к Башне.

— Хандзо, постой — я схватил лазутчика за плечо — Хотел сказать… Ты…

— Я все знаю. А теперь мне надо подготовиться.

Ниндзя опустился на брусчатку. Он согнул в колене правую ногу, подвел ее ступню под левое бедро; стопу левой ноги разместил сверху, между бедром и голенью правой ноги. Выпрямил позвоночник, расправил грудь, закрыл глаза. Кисти рук сложил у паха, причем левая рука обхватила правую, сжатую в кулак.

Я понял, что стану свидетелем таинственных девяти ступеней могущества синоби. 9 заклинаний дзюмон, 9 соответствующих им конфигураций пальцев и 9 этапов концентрации сознания. Прямо у нас на глазах Хандзо начал складывать пальцы, произнося про себя дзюмоны. Сначала он совместил выпрямленные большие и указательные пальцы; остальные остались согнуты и сцеплены между ладонями.

— Это Рин, или Печать молнии — восторженно зашептал у меня за плечом Гао Минь — Сила тела и разума.

Хандзо глубоко вздохнул и загнул средние пальцы за указательные, так, чтобы их кончики соприкоснулись с кончиками больших пальцев.

— Пё. Печать великой молнии. Направление энергии.

Синоби резко выдохнул, после чего выпрямил большие пальцы, мизинцы и безымянные. Остальные пальцы остались согнуты и сцепленными. Безымянные пальцы при этом стали соприкасаться кончиками, образуя «шалашик».

— То. Печать внешнего льва. Гармония со вселенной… Эх, почему у меня нет сейчас бумаги с тушью, чтобы зарисовать мудры — китайский ученый натурально страдал.

Хандзо выпрямил большие пальцы; остальные остались переплетёнными, охватывающими кисти рук сверху.

— Это ся! Печать внутреннего льва. Исцеление.

Синоби сжал пальцы в замок и поместил их внутри ладоней.

— Кай. Печать внешних оков. Чувство опасности.

Дальше были растопыренные и совмещённые пальцы обеих рук — Дзин, Печать внутренних оков. Чтение намерений. Затем шла Рэцу, Печать кулака — указательный палец левой руки сжат в кулак правой. Повелевание временем.

Заканчивался ритуал двумя главными мудрами. Это были Дзай или Печать солнечного кольца. Контроль над первоэлементами. Их символизировали очередные «шалашики» из разноименных указательных и средних пальцев. И Дзэн, печать скрытой формы. Просветление. Кулак левой руки, охваченный с торца ладонью правой руки.

Когда Хандзо открыл глаза, перед нами предстал совсем другой человек. Да и человек ли?

Не говоря ни слова, одним слитным движением синоби вскочил на ноги и рванул к костру. Обгоняя его, в монаха со свистом полетели сюрикэны. И правильно! Главное — выбить ключевого противника. Только вот этот самый противник оказался не пальцем деланный. Моментально упал на землю и сюрикэны угодили в стоящих позади него солдат. Раздались крики боли и ужаса. Гвардейцы только начали хвататься за лица и шеи, куда угодили железные звезды, а Хандзо уже ворвался в толпу. Его движения были настолько стремительными, что глаз не успевал фиксировать изменение. Вот летит чья-то отрубленная рука, а вот по земле катится голова. Ее владелец, фонтанируя кровью, еще пытается достать из ножен меч, но ноги не держат и он падает.

— Господин! Бежим — меня хватают за рукава Юта с Таики и тащат к Башне Лучников. Хандзо тем временем продолжает шинковать орущих солдат. На бегу я выворачиваю голову и вижу, как из толпы обратным сальто вылетает монах. Его лицо расслаблено, глаза полузакрыты. Приземлившись, он легко отбивает своим посохом сюрикэны и тут же бросается вперед. Навстречу ему выскакивает Хандзо. Меньше чем за минуту он убил десять солдат. Некоторые еще живы, пытаются куда-то ползти, но их участь предрешена. Отравленное оружие ниндзей не оставляет шансов.

Монах из Шаолиня швыряет свой посох в Хандзо и затяжным кувырком кидается тому под ноги. Синоби успевает отбить деревяшку в сторону, но монах перехватив руку с мечом, уже входит в клинч. Это его единственный шанс против вооруженного до зубов Хандзо. Противники топчутся на месте, нанося друг другу удары локтями и головой. Юта с Таики тянут меня изо всех сил к Башне лучников, а я не могу оторвать глаз от схватки. Во дворце уже бьют тревогу, по периметру крепостных стен загораются факелы.

Спустя пару мгновений мы уже у стены и лезем по веревочной лестнице вверх. На площадь выбегают солдаты, вооруженные изогнутыми мечами тао, пиками и даже огромными боевыми серпами.

— Хандзо, беги!! — кричу я уже со стены.

Монах тем временем упирается ногой в живот синоби и падает на спину, кидая рывком Ханздо назад. Однако тот, извернувшись как кошка, приземляется на ноги. Но при этом теряет меч.

— Да беги же ты!! — еще раз рву глотку. Из башни на куртину выскакивает несколько солдат с луками. Пока охранники натягивают тетиву, я ищу веревку с внешней стороны стены. Ее нет. Ко мне присоединяются Гао Минь и крестьяне. Они судорожно шарят между бойницами, а я смотрю на поединок монаха и синоби. Борьба закончилась и вход пошли серии ударов. Хандзо атакует. Быстрые удары сыпятся на монаха один за другим. Тому приходится уклоняться, падать, вставать, садиться на шпагат, вновь вставать. И все это делает воспитанник Шаолиня абсолютно легко, играючи. Бойцов уже окружили солдаты, наставив пики, но вмешиваться не решаются. Когда еще увидишь бой мастеров? Внезапно монах поменял тактику. Он начал стремительно перетекать из стойки в стойку. Сначала высокая, с поднятыми коленями, раскинутыми руками и сжатыми в пучок пальцами. Удары в основном тычковые, а не рубящие.

— Стиль Орла — непоседливый Гао Минь бросил искать веревку и встал рядом.

Потом руки монаха изогнулись, до странности напомнив вставшую на хвост змею. Движения стали какие-то ужасно текучие, обвивающие. Даже мне стало понятно, что это стиль Змеи. Хандзо ушел в оборону. Стал чаще разрывать дистанцию, «вязать» противника.

Рядом с нами свистнула первая стрела. Я схватил Гао Миня за шкирку и подтащил к бойнице. Внизу, за стенами плескалась вода рва.

— А что собственно… — ученый не успел закончить фразу, как я столкнул его вниз. Короткий крик и всплеск. Где же крестьяне? Я обернулся и увидел, что Юта, зажимая пробитое плечо, тащит утыканного стрелами Таики. Еще один короткий взгляд на Хандзо. Лицо разбито в кровь, одна нога неестественно вывернута в сторону. Значит сломана. Синоби стоит на одном колене, вокруг гогочут солдаты, тыкая пальцами в поверженного лазутчика. Монах стоит, сложив руки на груди. Сволочь спокойна и равнодушна.

В кладку около моей головы бьет стрела. Мне пора. Последний взгляд на Хандзо. Тот как почувствовал, что я на него смотрю, вынул из-за пояса серую флягу и рванул шнурок, повязанный на горлышко. Вспышка, грохот. Ударная волна выкидывает меня в бойницу и я лечу вниз. Пока лечу, успеваю понять, что Хандзо подорвал себя пороховой миной.

В воду вхожу удачно, «солдатиком». Пара гребков и я выбираюсь на землю. А в лицо мне уже смотрит наконечник копья.

— Оясумиеасай[13], Ёшихиро-сан — я смотрю в единственный глаз Цинанари Ходзе и буквально вижу его мысли. «А почему бы мне не проткнуть убийцу моего отца и не скинуть тело в ров?».

— Как голова? — я начиню отжимать кимоно, исподволь разглядывая диспозицию. Гао Миня выловили и один из самураев Ходзе подсаживает его на лошадь. Еще двое держат бамбуковые фонарики, руки на рукоятках катан. Только дернись — порубят в мелкую лапшу.

— Болит иногда — Цинанари автоматически трет железную пластинку в черепе.

— Давай, решайся на что-нибудь уже — я киваю на стены Запретного Города, по которым бегают солдаты с факелами — Хандзо погиб. Забрал с собой человек сорок, включая монаха Шаолиня.

— Я был против того, чтобы он тебя спасал! Сестра настояла.

— Хандзо и сам бы пришел. Без ваших указаний. Нас последний год много что связывало…

— Как я мечтал убить тебя, Сатоми! Ночами не спал — Цинанари задрал рукав. Все рука от плеча и до кисти была покрыта старыми и новыми порезами, шрамами — Поклялся, что отомщу за смерть отца. За вырезанный клан, за поруганную страну и Бусидо.

Опять двадцать пять. Я так понимаю, это он себе на руке вырезал напоминалочки для каждого из погибшего родственника. А так как клан Ходзе был огромным…

— Пора отдавать долги, Сатоми — Цинанари замахнулся и резко ударил меня копьем в голову.

— И зачем нужно было бить его в голову?! — маленькие ручки Кико-сан так и порхали над моим черепом, наворачивая круги повязки.

— Я не мог его убить, но и в живых оставлять не хотел — хмурый Цинанари со сложенными на груди руками, с профессиональным интересом разглядывал мое разрезанное пополам правое ухо, из которого хлестала кровь.

А я даже не мог на него сердиться. Во-первых, он в своем праве. Все могло закончиться и хуже. Во-вторых, перед самым лицом у меня находилась грудь обворожительной красавицы. Кико-сан была одета в традиционную китайскую одежду — красную кофту с длинными рукавами украшенными бахромой, голубую юбку и широкий лиловый пояс. Сверху девушка накинула платок с изображением драконов. Куда не ткнись — везде эти ящерицы!

— Ешихиро-сан, сидите прямо! — моя попытка рассмотреть ноги Кико-сан удалась лишь частично. Обута она была в туфельки из расшитого белого шелка на толстой подошве. Носки изящно вздернуты кверху. Раз нельзя глядеть вниз, буду смотреть вверх.

Волосы у девушки — чернее крыла ворона — туго стянуты в пучок. Вокруг воткнуты в ряд мелкие шпильки. На лоб ниспадают золотые подвески, сбоку удерживаемая гребнем, красуется ветка с парою цветков. А какие у нее брови! Тоньше ивового листка. Губы, которых касается едва заметная улыбка, похожи на только что раскрывшийся цветок розы.

— Где мы? — лишь неимоверным усилием воли я вернул себя в реальность.

— Тайное убежище посольства. Мы в северном квартале столицы — Цинанари потерял интерес к моей перемотанной голове, достал катану из ножен и начал ее точить.

— После того, как Поднебесная объявила войну нашей стране, пришлось прятаться — Кико-сан закончила перевязку и села на скамейку рядом с братом.

Я оглядел комнату. Ничего особенного, стул, две скамейки, кровать, маленькое окошко, затянутое бычьим пузырем.

— Там еще одна комната есть, побольше — махнул в сторону двери Цинанари — Вашего ученого разместили вместе с моими самураями.

— И сколько у тебя солдат?

— Осталось пятеро.

— Насколько я помню в миссии было человек сорок.

— То-то и оно, что было. После высадке в Пусане, в Бейджине были волнения. Думаю, евнухи их и организовали. К посольству подошла толпа в несколько тысяч горожан. Вооружены чем попало, но очень злые. Среди них было много корейцев. Самураи сдерживали толпу полчаса, пока мы грузили документы и золото… Все погибли, как настоящие герои.

Помолчали.

— Что нам делать дальше? — Кико-сан сняла с жаровни чайник и налила всем чаю — Хандзо погиб, нас разыскивают по всему городу, у ворот наверняка заставы…

— Цинанари-сан, говорите, архив успели вывезти?

— Да.

— По Шаолиню есть донесения?

— Есть и много. Монастырь играет важную роль в местной политике.

— А словесные описание? Понятно, что не монахов, но хотя бы настоятелей.

— Должны быть, сейчас найду.

Пока старший Ходзе копался в ящиках с документами, я не мог оторвать глаз от Кико. Впервые после смерти жены, в моей душе что-то сдвинулось. Какие-то невидимые пласты психики пришли в движение, гормоны забурлили в крови. Красота плюс ум подействовали на меня, как мощный афродизиак. Девушка тоже что-то почувствовала. Красный румянец на ее щеках, учащенное дыхание — мне явно стоило присмотреться к ней поближе.

Чтобы в очередной раз отвлечься от посторонних мыслей, начинаю расспрашивать Кико-сан о ситуации в Японии. По первому впечатлению — система работает без сбоев. Симадзумо Хиро крепко взял власть в свои руки, вернул генералов вместе с существенным подкреплением на континент. Вторжение также продвигается успешно. Като Киёмаса вместе с Токугава Иэясу осадили последний крупный город в Корее — Пхеньян, столицу провинции Пхёнандо. Крепость пока еще держится, но бегство вана Чунджона из страны подорвало дух почти всех защитников королевства. И на севере и на юге наблюдается массовая сдача гарнизонов. Кое-кто из правительства уже успел перебежать на нашу сторону. Чунджон быстрыми темпами направлялся в столицу Китая, намереваясь своим личным присутствием поторопить Чжу Хоуцуна.

— А вот тут в игру вступаем мы — я вслух озвучил свои мысли и принялся потрошить тюки, сваленные у лавки.

— Вам что-то нужно? — подорвалась со своего места Кико-сан.

— Что-то поприличнее того, что на меня сейчас надето — я наконец, нашел добротный шелковый халат и новые шаровары.

— Убьем Чунджона? — у девушки загорелись глаза — Или Чжан Юна.

— Нет.

— Неужели Чжу Хоуцуна?!

— И еще раз нет. Хандзо никогда не повторялся. Вот и мы не будем.

— Как же мы тогда остановим армию в 50 тыс. человек?!

— Нашел! — Цинанари выудил из ящика свиток с донесениями о Шаолине и подал его мне.

Я взвесил его в руке. Приличный. На килограмм тянет. Так, что у нас тут…Ага, троевластие. Аж, три патриарха рулят монастырем.

Во-первых, Цзинь Ла Но. Начинал свою карьеру истопником. Шпион сообщал, что Ла Но является основателем нескольких стилей таких, как фэн-мо-кунь — шест демона, шао-хуо-кунь — шест горящей палки, кулак сливы мэй-хуа. Весьма искусен в боевых искусствах, владеет изогнутым мечом тао, пикой, шестом, прямым мечом цзянь, боевым серпом, а в равной степени и другими 18-ю классическими шаолиньскими видами оружия, в особенности прекрасно умеет использовать парные мечи тао.

Стал патриархом в смутные времена благодаря успешной борьбе с окружающими бандами, некоторые из которых выступали под антиправительственными лозунгами. Теперь понятно — это явно креатура Чжу Хоуцуна. Причем здорово разрекламированная. Лазутчик в донесении приводит легенду, в соответствии с которой Цзинь Ла Но лично победил некую «Армию красных повязок». Во время атаки монах схватил из жаровни горящую дубину, больше похожую на полено, и бросился прямо в гущу бандитов. Вращая горящей палкой с невероятной силой и скоростью, он сковал паникой силы «красных повязок», искусно нанося удары направо и налево, и в конце концов вынудил нападающих с позором бежать. За что Цзиню даже поставили прижизненный памятник в Часовой Башне.

Вторая фигура — Дао Кэнь. Пятьдесят шесть лет, также большой специалист в единоборствах. Уже в семь лет под руководством старших монахов Дао Кэнь усердно изучал кунфу, носил на обеих ногах медные монеты в качестве утяжелителей, каждый день прибавляя по одной монете. Когда подрос, поменял мелкие монеты на более тяжелые камни. Каждый день быстро забегал на вершину горы Ву Жу Фэн — а это около 400 метров над Шаолинем, затем, вернувшись, надевал на тело железную накидку, на запястья одевал стальные кольца, на ноги железные башмаки. И поэтому достиг в искусстве легкости передвижения высочайших результатов. После тренировок, Дао Кэнь в одиночку уходил в горное ущелье напротив монастыря под названием «озера пяти драконов», оттачивал там технику ладоней — толкал и бил воду в озере. Мог одним движением ладони толкнуть воду так, что она со звоном выплескивалась из озера. Когда позже нашлись люди, усомнившиеся в мастерстве Дао Кэня, он просто слегка взмахнул рукой, не касаясь тел, и три человека повалились на землю, словно подкошенные. Ну, это положим свист художественный, но очевидно, что второй патриарх также озаботился созданием эпоса о себе. Что там еще? Хорошо известен случай, когда Дао Кэнь участвовал в боях на лэй-тае — помосте для рукопашных соревнований. По словам ученика старого настоятеля Ши Дэ Чаня, Дао Кэнь и двое монахов-вусенов постарше случайно проходили через площадь, где был установлен помост. Как раз в то время там выступали бойцы вуданской школы рукопашного боя, традиционно считающейся конкурирующей по отношению к Шаолиню. Вуданцы уже победили всех известных мастеров города, пожелавших выйти на лэй-тай, и вели себя довольно вызывающе. Увидев шаолиньских монахов, принялись издеваться над ними, провоцируя на соревнование, оскорбляли шаолиньское искусство. Чтобы поддержать честь монастыря, старшие тренера решили выставить на поединок молодого Дао Кэня. Известно, что в схватке монах серьезно повредил ногу, однако сумел сконцентрироваться и нанес несколько мощных ударов ладонью в грудь противнику. У того пошла кровь горлом и схватка была остановлена за победою Дао Кэня.

И последний персонаж нашего марлезонского балета — Ба Фуй. Мирская фамилия Чжан. Родом из провинции Шаньси. С детства будущий настоятель обладал отличной памятью, едва ли научившись читать, мог с первого взгляда понять смысл текста, за что в родных местах был прозван «мудрым ребенком». В 16 лет специальным императорским указом был призван ко двору и получил должность в аппарате управления государством — ни много, ни мало, его назначили управляющим всей монашеской общиной в монастырях близ горы Сун-Шань Шаоши, куда, естественно, входил и Шаолинь. Вот такой вот вундеркинд.

Открыл пять филиалов Шаолиня — во Внутренней Монголии, в Сиане, в Яньму, Тайюани и Лояне, причем сам Северный Шаолинь был практически восстановлен из пепла. Специальные монахи посылались из Суншаньского Шаолиня в филиалы, причем не только для проповедей, но и для преподавания шаолиньского боевого искусства.

Насколько я понял из донесений, Ба Фуй — был администратором монастыря, Дао Кэнь отвечал за религиозную составляющую, а вот Цзинь Ла Но выполнял роль главного инструктора по боевым искусствам.

— Посмотрите сюда — я отчеркнул ногтем словесное описание Ла Но — Скорее всего, ночью Хандзо убил одного из патриархов Шаолиня.

— Смуглая, почти черная кожа — начал я зачитывать из свитка ошарашенным Ходзе — По некоторым сведениями, индус, и, возможно, его имя происходит от индийского слова «киннара», что означает гневного духа. Как и все монахи бреется налысо. Очень гордится своими пышными усами.

— Что патриарх делал ночью на площади? — спросила Кико-сан.

— Возможно, у него была бессонница — пожал плечами Цинанари — И что теперь будет?

— Будут похороны, тридцатидневный пост — вместо меня ответила девушка — Еще месяц монахи Шаолиня не смогут покинуть столицу.

Честно сказать, я сильно сомневался в боевой эффективности бойцов монастыря в эпоху мушкетов и пушек. Возможно, Чжан Юн смог бы использовать эту сотню монахов, как диверсантов в тылах японской армии. Я даже готов поверить, что бритоголовые парни могут при сильном желании поднять восстание в Корее, где миролюбивое население, воспитанное на добродушных канонах буддизма, вовсе не стремиться начинать партизанскую войну. Но это в перспективе год-полтора. Нам же день простоять, да ночь продержаться.

— Осталось решить вопрос с войсками Чжан Юна — Цинанари выглянул в окно и нахмурился — И можно возвращаться домой.

— Это задачка решается не в столице.

— А где? — в одни голос откликнулись брат с сестрой.

— Кико-сан! — я покачал головой — Ты же сама мне писала в донесениях о Юньхэ.

— А причем тут Великий канал? — пожала плечами девушка.

Эх, вроде и образованные люди, аристократы, а стратегического мышления ни на грош. Я тяжело вздохнул и принялся разъяснять мою идею. Дело в том, что в Китае есть главная транспортная артерия. И это вовсе не река Хуанхэ и даже не Янцзы. Это Юньхэ — рукотворный канал длиной почти 2000 км, который проходит по восточной части страны между городами Пекин и Ханчжоу и пересекает четыре провинции (Хэбэй, Шаньдун, Цзянсу, Чжэцзян). Строительство этого искусственного водовода было завершено совсем недавно и он стал важной транспортной артерией между севером и югом Китая. Собственно, по нему и осуществляется основной транзит грузов, в первую очередь продовольствия с плодородного юга на засушливый север.

— Продовольствие для армии Чжан Юна перевозят чем? Правильно, водой. По Юньхэ. Достаточно разрушить пару шлюзов и перевозки встанут на месяц. А там уже зима, канал встанет, зимняя кампания окажется сорвана.

— Снег закроет перевалы — подхватила Кико-сан — А до весны…

— Мы закончим с Чосоном — закончил я за нее — Цинанари-сан вы согласны?

Но тот нас не слушал, а напряженно смотрел в окно. Сжав рукоять катаны, он повернулся к нам и глухо сказал — В переулке португальские солдаты. Надо срочно бежать!

В дверь дома громко застучали.

— Банзай!! — с оглушающим воплем Катсу прыгнул вперед и нанес удар сверху. Деревянные мечи боккэны столкнулись с громогласным треском и Набори отступил. Еще выпад и еще один шаг назад. Катсу победно улыбнулся — последнее усилие и укэ[14] выйдет за пределы площадки. А это поражение.

— Матэ![15]

— Госпдин Ячи, учитель — вскинулся Катсу — Я почти победил!

— Почти не считается — Набори скорчил ехидную рожицу.

На татами, кряхтя, забрался пожилой, скрюченный старик с палкой. На его голове уже не осталось волос, кожа лица и шее напоминала желтую скукуженную бумагу.

— Только что раздался полуденный колокол — скрипучим голосом сообщи учитель своим ученикам — Вам пора идти собирать хворост. Иначе новый управляющий монастырем…

— Юдаи-сан сам самурай — вклинился в речь старика Катсу — И он понимает важность.

Бац! Палка учителя попала парню по голове. От второго удара Катсу увернулся и тут же без разговоров, спрыгнул с тренировочного помоста на пол. Вслед за ним сиганул его друг Набори. Оба послушника быстро забежали в келью, натянули сверху кимоно соломенные накидки — снаружи монастыря начинался снегопад — и побежали к выходу. Катсу успел заглянуть в пустой церемониальный зал, где стояло старое зеркало из полированной бронзы и осмотреть ушиб. В зеркале перед ним предстал молодой пятнадцатилетний парень, с широкими плечами, длинными черными волосами, заплетенными в косичку и узким, совершенно неяпонским лицом. Катсу машинально провел ладонью по подбородку. «Эх! Хотя бы один волосок вырос» — подумал парень и потер шишку на голове.

— Катсу! Где тебя демоны носят?! — от входа послышался крик Набори. Тот уже успел взять веревки и пританцовывал от холода, ожидая своего товарища. Толстяк Набори всегда мерз больше других, но никогда не пытался увильнуть от обязанностей по сбору хвороста в лесу.

— Где топор? — буркнул Катсу, все еще ощупывая шишку.

— У крестьян. Пошли скорее.

Парни вышли на улицу и моментально окунулись в белое безмолвье. Снег тут же запорошил их накидки, а, падая на лицо и руки, сразу таял, словно подтверждая бренность жизни.

Работали молча. Крестьяне стаскивали и рубили ветки, Катсу собирал хворост в вязанки, а Набиори таскал их в монастырь. «Хоть и толстый, зато самый сильный из всех послушников» — подумал Катсу — «Вон, за одну ходку может брать сразу по три, четыре вязанки. Настоящий суматори. Да, и не такой уж он и толстый, просто кость широкая».

Потом мысли парня перескочили на собственное телосложение. Скорее всего он пошел в мать, у которой было такое же узкое лицо, зеленые глаза… Своего отца, Дзироэмона Кимуру Катсу никогда не видел. Тот погиб еще в битве при Одоваре, когда парню было всего два года. Служил Дзироэмон в пешем войске князя Ода, имел неплохой надел в провинции патрона, но постоянно был в разъездах. После гибели отца, дела семьи покатились под гору. Мать начала пить, жадные родственники отняли сначала землю с крестьянами, потом и дом. К этому времени князь Ода также почил в бозе и заступить за вассалов стало некому. Началась эпоха Сэнгока Дзидай. Брат пошел на брата, сын на отца. Семье Кимуру удалось пристроится в монастыре Ямагата, что в Северной Японии.

Мать прислуживала настоятелю, Катсу ухаживал за Сокушинбутсу. Монастырь был известен на всех островах своими мумифицированными монахами, которых звались Сокушинбутсу, что означает «достигшие состояния Будды при жизни». Впервые эта странная и ужасная практика была введена священником по имени Куукай больше 1000 лет назад. Куукай был основателем секты буддистов шиньон, которая проповедовала идею просвещения посредством физического истязания. Процесс самомумификации занимал около 10 лет. Катсу насчитал в хрониках две сотни монахов, что пытались стать Сокушинбутсу, но получилось превратится в мумию лишь у нескольких десятков. Мумией становились так. На первом этапе монахи избавляли свое тело от жира. Для этого адепт, решивший мумифицироваться, тысячу дней подряд ел только еду состоящую из орехов и семян.

Второй этап — выгнать из себя как можно больше воды. Еще тысяча дней ограничений, связанных с водой. В этот период монах позволяет себе пожевать немного коры и корней сосны. Последняя стадия — питье особого, ядовитого чая, приготовленный из сока лакового дерева. Сок этого дерева пропитывает внутренности, скрепляя их. И завершающий этап — ещё живая, но уже вполне мумия усаживается в позе лотоса в крошечной пещере с каменными стенами, где её и замуровывают. У монаха остается лишь звонок, которым он подает сигнал, что еще жив. Как только звонок перестает звенеть, в монастыре отсчитывают три года и выкапывали готового «сокушинбутсу».

Первые несколько лет Катсу сильно пугался мумий, которые были расставлены по всем залам Ямагата. Ночью его мучали кошмары, в которых костлявые, слепые «сокушинбутсу» протягивали к нему свои руки, тащили в свои пещеры. Но потом в семье Кимуру случилось несчастье и страх перед мумиями испарился. Мать Катсу продолжала пить сакэ каждый день, пьяная ходила по окрестным деревням. Все разговоры, увещевания, попытки спрятать сакэ оказывались бесполезными. Парень испытывал сильный стыд, старался больше работать по монастырю, начал упражняться в боевых искусствах, благо в Ямагате жил старенький учитель фехтования. Два года назад пьяная мать пошла на праздник к соседям, там еще выпила и насмерть подавились рисовыми лепешками моти. От такого позора Катсу даже хотел покончить с собой.

Но случилось чудо. Нет, мумии не ожили. В монастырь всего лишь приехал новый настоятель Юдаи-сан. Старого главу общины указом патриарха синто Наба Санэнаги выгнали прочь — слишком много подношений шло в его личный карман. Монастырь приписали к министерству Синтоизма, запретили практику Сокушинбутсу, впрочем, сами мумии остались и новый настоятель даже велел их вытащить в главный зал. Сокушинбутсу стали главным украшением монастыря во время всех праздников, привлекая тысячи паломников. Но не это главное. Вместе с Юдаи-саном в Ямагату приехала его дочь — четырнадцатилетняя, рыжеволосая Амика.

Как только Катсу в первый раз увидел гибкую как тростник Амику, шедшую с кувшином воды по дороге, все мысли о самоубийстве моментально испарились из его головы.

— О чем задумался, самурай? — Набори незаметно подобрался к работающему Катсу и залепил ему в голову снежок.

— Ах, ты жирный кашалот! — парень моментально сориентировался и ответил Набори градом снежков.

Спустя час оба уже грелись у жаровни, в которой весело трещал собранный хворост.

— А пойдем сходим к дальней пещере — Набори толкнул в плечо Катсу — Послушники говорят, что там вчера слышали колокольчик.

— Ты серьезно думаешь, что дальний монах еще жив??

— Они все живы! И мертвы одновременно. Пребывают в нирване и оттуда смотрят на нас.

— Чем смотрят? После того, как их достают из пещер, глаза то удаляют.

— Какой ты тупой Катсу. Это духовное зрение!

— Зато ты у нас острый. Слышал, что новый настоятель учудил? — решил сменить тему парень — На колокольной башне устанавливается ветряная мельница.

— Дурень, это не мельница. Это се-ма-фор — по слогам произнес иностранное слово Набори — На каждом шесте расположены цветные планки. Их сочетание задает какой-либо иероглиф. На соседней горе стоит станция, где служащий в зрительную трубу читает эти иероглифы и передает дальше.

— А если темно или дождь?

— В темноте можно сигналить светом. Видел большое выпуклое зеркало, что привезли вчера?

— Им и будут сигналить?

— Точно. Я уже все разузнал. В центр ставится фонарь с задвижкой. Двигая ею, можно открывать фонарь и закрывать. Свет отражается от зеркала и мигание света записывает служащий следующего семафора. Там есть какой-то кодовый язык… Эх, хотел бы я стать семафористом!

Катсу задумался над словами Набори. Как же много последнее время появилось новых профессий и умений. Если раньше было всего 4 касты — самураи, духовные лица, крестьяне, торговцы да неприкасаемые, то сейчас в почете промышленники, ученые, служащие. И зарабатывают очень хорошо. А кем он станет, когда придет пора постригаться в монахи? Катсу совсем не хотелось брить голову, одевать оранжевую сутану и всю жизнь провести в медитациях да молитвах.

Во дворе раздался удар колокола.

— Пора на ужин — Набори мечтательно потер свой большой живот — Сегодня Амика готовит.

— Амика? — вскинулся Катсу — А давай на перегонки! Кто быстрее.

Парень моментально скинул шлепанцы гэта и уже босиком выбежал из кельи. Вслед за ним рванул Набори.

— А ну стоять! — пожилой, но еще сильный и властный мужчина с резкими чертами лица и огромным шрамом на лбу схватил Катсу за шкирку. Бегущему Набори, он просто ловко подставил подножку, и тот с криком покатился по полу — Оба, за мной.

— Настоятель — заныл Катсу — Ужин уже пробили.

Но тот молча шел по коридору. Ребятам ничего не оставалось, как идти следом. Келья Юдаи-сана поразила Катсу. Во-первых, она, что непривычно, была разделена ширмами на жилую и рабочую зоны. Во-вторых, на потолке весел новомодный карбидный фонарь, который освещал комнату ярким, желтым светом. В рабочей части кельи стоял рабочий стол со стульями. Катсу никогда не видел столов с выдвижными ящиками. Говорили, что в столице сам император придумал писать письма, сидя не на татами, а за столом. Набори толкнул Катсу в бок и указал глазами на жилую часть. Глаза парня были квадратными. Над спальным матрасом-футоном висела катана. Меч лезвием вниз был привязан тонкой ниткой к потолку и слегка покачивался от сквозняка.

— Не толпитесь в дверях, проходите — Юдаи-сан сел на один из стульев и приглашающе махнул рукой.

— Настоятель! А… — Катсу замялся, не зная как спросить про меч.

— Зачем над кроватью висит катана? — пришел на помощь парню Юдаи-сан.

Присевшие на краешки стульев ребята усиленно закивали.

— Вы же готовитесь к посвящению в монахи и должны знать про карму. Всеобщий закон воздаяния. Наша судьба определяется нашим поведением. Праведники и грешники получают по заслугам, но зачастую в следующей жизни. А если бы воздаяние случалось сразу, в этой жизни?

Катсу попытался себе представить жизнь с моментальной кармой и не смог. Наверное потому, что у него перед глазами стояло заплаканное лицо Амики. Подумал ли настоятель о своих близких, о дочери, когда вешал меч над футоном?

— А как же свобода воли? — поинтересовался Набори.

— Это центральный вопрос любой религии, что буддизма, что христианства — ответил настоятель — Мой меч над кроватью можете считать попыткой проверить законы кармы на практике. Если я так сильно согрешу, что Будда в своей милости решит не откладывать мое воздаяние на следующую жизнь, а просто оборвет нитку во время моего сна, то.

— Что это докажет? — прервал монолог Юдаи-сана неугомонный Катсу — Вам уже будет все-равно, вы будете мертвы и никаких уроков не извлечете, а.

— Вы сразу узнаете — щелкнул по лбу парня настоятель — И извлечете уроки. В том числе, как не перебивать своего учителя.

— Я вас вот для чего позвал — поменял тему Юдаи-сан — Из столичного министерства Синтоизма пришло письмо. В нем чиновники требуют отрядить от монастыря десять плотников, трех кузнецов и одного маляра на строительство корабля. Назваться он будет «Мацу-мару» и поплывет в дальние страны с посольством. Монастырь возьмет на себя часть расходов по строительству судна. Кроме того, от меня требуют послать учиться в столичный университет Банту двух послушников. Я решил, что от Ямагата поедете вы оба.

У парней отвалились челюсти.

Первым опомнился как ни странно Набори…

— Банту! Столица!! — завопил он и тут же осекся, увидев грозный взгляд настоятеля.

А у Катсу перед глазами встала Амика. Он ведь уже сочинил для нее любовное стихотворение, приготовил дорогой подарок — модные духи из масла лепестков роз… Юдаи-сан тем временем давал подробные инструкции парням, но все наставления проходили мимо сознания Катсу. Еле дождавшись окончания встречи, он тут же устремился к покоям Амики. Набори увязался следом. Зашли со стороны обрыва, перелезли через забор, нарвались на собак. Те узнали ребят и завиляли хвостами. Наверху светилось длинное окошко с распахнутыми ставнями.

— Подсади — Катсу наклонил Набори и влез на его широкую спину, затем встал на плечи. Заглянул в окно. В небольшой комнатке на футоне сидела молодая девушка. Она что-то быстро писала в маленькой книжечке. Широкие рукава лилового кимоно подчеркивали изящество ее рук, слегка накрашенные брови над миндалевидными глазами, маленький носик, мягко очерченный подбородок обеспечили бы ей место в первом ряду среди самых красивых аристократок Киото. Волосы Амики, ранее причесанные наподобие ровного черного водопада, теперь растрепались, но это показалось Катсу очень милым и домашним. Сердце парня застучало с удвоенной силой.

— Ну, что ты ждешь?! — запыхтел внизу Набори — Постучи к ней.

Катсу и сам понимал, что надо постучаться, завести разговор, но на него напал ступор. Он смотрел и смотрел в окно, запоминая милые черты Амики.

— Все, хватит — Набори сел на корточки и Катсу спрыгнул с плеч на землю — Ты просто слабак. Амика достойна лучшего мужчины.

— А ну повтори, что ты сказал?! — Катсу схватил друга за отворот кимоно.

— Охолоните, герои! — кто-то из монахов верхних келий плеснул в окно воду прямо на головы парней. Холодная вода мигом промочила кимоно, а заодно остудила гнев. Катсу оттолкнул Набори и пошел прочь. На холодном воздухе он тут же закоченел. К этому добавился сильный голод — ужин уже закончился и трапезная была закрыта на большой замок. Наступила черная полоса жизни.

Восход солнца ребята встречали в составе каравана, что монастырь отправлял в столицу. Катсу все-таки дождался Амики — девушка вышла на крыльцо дома проводить послушников. Со смущенной улыбкой она приняла подарок парня, но открывать ларец при всех не стала. Лишь пообещала написать ему в столицу письмо. Даже это простое обещание наполнило сердце Катсу радостью.

Пока Катсу прощался с девушкой, Набори все трогал и щупал свой пояс оби, обернутый вокруг талии. В нем были спрятаны золотые монеты, что настоятель выдал парням в дорогу, а также рекомендательное письмо университетскому ректору.

— В путь! — грузный, пожилой монах Оми-сан, глава каравана, махнул рукой. Носильщики вскочили на ноги, заскрипели колеса повозок. Катсу последний раз взглянул на монастырь, погруженный в сугробы снега. На белом фоне, словно райская птица, виднелась одетая к красное кимоно, Амика. Заметив повернувшегося Катсу, девушка поклонилась. Дорога сделала поворот и Амика пропала из виду.

Погруженный в раздумье Катсу не замечал времени. Прошел час, караван оказался почти у подножия горы Окитсу. Недалеко от нее начиналась дорога на Киото. Несмотря на снег и легкий мороз тракт был полон людей и повозок. К полудню солнце нагрело воздух и началась оттепель. Снег превратился в грязь, скорость каравана упала. К вечеру опять подморозило, поднялась метель. Но Оми-сан был опытным путешественником и заблаговременно сделал привал в маленькой деревушке со смешным названием Ушастые. На следующее утро Катсу внимательно осмотрел жителей деревни и не обнаружил среди них лопоухих. Тайна названия так и осталась покрыта мраком.

Ранняя весна все больше и больше вступала в свои права. Снег постепенно таял, а караван все ближе подходил к морю. Об этом свидетельствовал и запах, и крики чаек. В один из дней дорога обогнула холм и путешественники внезапно вышли на берег. Сквозь туман, скрывавший залив, неясно виднелся серповидный изгиб Михо с его черным песком и искривленными соснами.

Зрелище было поразительное. У кромки воды шла работа по добыванию соли. Группа женщин с тяжелыми ведрами на согнутых плечах двигалась от воды к песчаному берегу; другая группа граблями разрывала дно, чтобы соль вышла на поверхность. В огромных металлических котлах кипел концентрат, дым от них распространялся по берегу, смешиваясь с туманом.

— Солят рыбу для флота — Набори ткнул пальцем в скрюченных женщин у чанов.

У солеваров каравану пришлось задержаться — навстречу по тракту шел большой воинский отряд. Толпа легко вооруженных самураев, среди которых впрочем было с полусотни аркебузиров, заняла всю дорогу. Над ними развевались знамена, лошадиные копыта месили грязь, смешивавшуюся с утренним туманом. В центре колонны ехал генерал на огромном коне. Лошадь была покрыта кольчугой с серебристыми и голубыми украшениями, а наездник — в алых доспехах в золотом шлеме. Замыкавшие процессию самураи несли знамена, покрытые надписями, сообщавшими о победах отряда в прошлом.

— Воины-псы — опять не удержался от комментария болтливый Набори — Говорят, что в прошлом и позапрошлом году именно они сломали хребет Ходзе и Симадза.

— Разве они не должны быть в Корее — поинтересовался Катсу.

Набори в ответ лишь пожал плечами.

Прошла еще неделя и они выехали на широкую равнину. Здесь уже чувствовалась настоящая весна: снег полностью сошел, пригревало солнце, в рощах кое-где виднелись белые цветы магнолий, на еще не вспаханных полях играли детишки — собирали цветы и плели из них гирлянды. Катсу впервые отчетливо осознал, что он едет навстречу неведомой и новой жизни. На холме, за которым заканчивалась равнина, темным утесом, точно военный корабль, врезался в небо замок.

— Крепость господина Оцу из клана Асаи. Он погиб в недавней войне. Сейчас в замке артиллеристская школа — всезнайка Набори был в своем репертуаре — Киото уже совсем скоро.

Раскинувшийся у подножия холма призамковый город окутывала легкая дымка. Обогнув город, караван подъехал к реке, которая протекала мимо замка. Паромщики брали одну серебряную монету за повозку и одну медную за пешего путешественника. Переправившись через реку, над которой летали белые цапли, караван встал на привал. А после привала спустя час показались предместья Киото.

Количество людей на тракте резко выросло, все чаще приходилось уступать дорогу отрядам солдат и аристократам. В итоге караван уперся в очередь перед Рашомон — южными воротами. Их охранял десяток самураев с катанами и пиками. Пять чиновников довольно сноровисто и быстро проверяли подорожные документы. Рядом с воротами расположился стихийный рынок. Торговцы, прямо на земле разложив свои товары, начиная от сковород и котлов и кончая маслом, солью, бумажными тканями, посудой и другой утварью, громкими криками зазывали покупателей. Катсу и Набори, привыкшие к тихой жизни в монастыре, были оглушены этим столпотворением и шумом. Очередь двигалась быстро и через полчаса караван был уже внутри Киото.

— Здесь наши пути расходятся — Оми-сан корокто поклонился послушникам — Вам направо, сначала в имперскую канцелярию, потом в Банту. Мне налево к правительственным складам, а затем в бухту Рикудзен в землях господина Огацу. Именно там находится верфь, на которой строится «Мацу-мару».

Парни глубоко поклонились монаху и пошли по Сузаку-Оджи. Это была самая широкая и оживленная улица Киото, шестьдесят сяку в поперечнике. Она была обсажена ивами, обрамлявшими деятельную жизнь посередине. Паланкины высокопоставленных особ, экипажи, запряженные волами, пешеходы заполняли ее почти всю целиком. Больше всего Катсу поразили двухколесные повозки, которые двигались за счет ног владельцев. Парень уже почти ткнул в них пальцем, чтобы обсудить с Набори, почему «всадники» не падают со своих повозок, как увидел на улице новое чудо.

Прямо посередине проезда ехала новомодная конка. Пара лошадей тянула по специальному помосту деревянный вагон с пассажирами. У парней открылись рты. Они впервые видели общественный транспорт. Еще больше они удивились на перекрестке, движение через который регулировал специальный человек в белой форме с длинным черным жезлом. По свистку регулировщика пешеходы и повозки останавливались, ждали пока пройдут люди и конка с поперечной улицы.

Как понял Катсу, Киото был распланирован в виде правильной сетки; Ичиджо — первая улица — начиналась в северной части, дальше шли Ниджо, Санджо, Шиджо, Годжо — вторая, третья, четвертая, пятая улица, и так до Куджо — девятой улицы, у южных ворот. Аромат цветущей вишни, хлопотливая жизнь большого города — все это вызывало изумление и трепет. Торговые здания по обеим сторонам улицы были переполнены спешащими людьми. Время от времени попадались по пути группы крестьян. Вокруг священных изображений толпились просители, умолявшие богов синто о той или иной милости. А здания! Как и прежде, Катсу был поражен величиной и количеством зданий, — некоторые из них возвышались над улицей на пять этажей. Золото, серебро, красное, голубое. Богатая цветовая гамма лакированных карнизов и разноцветные коньки легких построек, заполнявших целые кварталы.

Сузаки-Оджи тянулась на два ри посреди столицы. Катсу и Набори шли рядом, наслаждаясь шумом и суетой. Медленно двигались повозки с запряженными волами, теснились пешеходы. По мере их приближения к северо-восточному району уличная толпа становилась все более многочисленной и беспокойной. Были там крестьяне в широкополых соломенных шляпах, и рядом с ними — торговцы в шелковых платьях; последним совсем недавно разрешили носить шелк, который два года назад полагался исключительно дворянству. Среди крестьян и торговцев попадались порой студенты Конфуцианского университета Банту. В основном потомки придворной аристократии, еще не ставшие взрослыми людьми.

— Неужели скоро они станут такими же студентами?! — подумал Катсу. Его сердце возбужденно забилось.

10-й день 3-го месяца Яёй, Киото, императорский дворец Госё

— Хиро-сама, мне право дело неудобно такое внимание — министр иностранных дел, двадцатилетний выпускник университета Банту, Тоши Окияма низко поклонился в третий раз и отказался от пиалы с чаем — Позвольте слугам сначала вам налить, а уж потом мне.

— Господин Тоши, я настаиваю — канрэй, премьер-министру Японии, Окинавы и Ко Рё Симодзумо Хиро еще раз протянул Тоши-сану пиалу.

— Я слышал, что заморские купцы привезли на острова кофе и экстракт листьев под названием «кока» — низенький, полненький Тоши Окияма, наконец, принял пиалу и вежливо отпил чуть-чуть.

— Да, я уже пробовал эти напитки — ответил Хиро-сан, наливая себе собственноручно зеленый чай — Кофе горький, но хорошо бодрит. Чай из коки также уменьшает усталость, а еще голод и жажду. Рекомендую попробовать.

— Спасибо. Обязательно последую вашему совету. Купцы утверждают, что кофе надо пить с молоком и сахаром. Тогда оно не такое горькое. Впрочем, тростниковый сахар очень дорог, чтобы его использовать в напитках. А вот коку необязательно пить. Торговцы рассказывают, что индейцы Новой Испании носят с собой мешочек, называемый чуспа, в котором содержится дневная порция листьев коки, наряду с небольшим количеством порошка из негашёной извести или пепла лебеды. Небольшое количество порошка жуют вместе с листьями коки — это смягчает их вяжущий аромат и позволяет растянуть удовольствие надолго.

— И с чего бы купцы стали делиться с вами такими сведениями, уважаемый Тоши-сан?

— Наше министерство с начала этого месяца опрашивает всех прибывающих в страну гайдзинов. Кроме того японцы, побывавшие за рубежом теперь обязаны писать отчет. В него входят описание обычаев и законов иностранцев, их история, достижения в науках…

— Разве это не работа Палаты тайных дел?

— Люди Цугары Гэмбана также опрашивают гайдзинов, следят за некоторыми самыми подозрительными. Наш же интерес касается не безопасности, а направлен на изучение сопредельных стран.

— Это похвально. Теперь, когда все обычаи соблюдены — канрэй облегченно вздохнул — Я хотел бы с вами посоветоваться.

— Весь внимание.

— Вот уже больше месяца как о Микадо нет никаких известий. Последний голубь из Бейджина был от Цинанари Ходзе. Он сообщил, что Ёшихиро Сатоми в безопасности в секретном убежище посольства. Кроме того сообщалось о смерти Хандзо.

— Легендарного синоби?!

— Да, о нем уже слагают легенды. Но сейчас не об этом. Ситуация очень шаткая. Мы заключили с ваном Ко Рё временное перемирие. Наши войска практически все находятся на континенте. Удалось, наконец, наладить перевозки через Цусимский пролив. Но Китай и западные страны по-прежнему поставляют корейцам оружие, наемников… Испания и Португалия добились от Папы энциклики о Крестовом походе. Поводом стали гонения на христиан, а реальная причина — изгнание иезуитов из страны.

— Иезуиты посредничали в торговле между Японией и Китаем — Окияма достал из рукава кимоно четки и начал задумчиво щелкать камешками — Зарабатывали огромные прибыли на разнице между ценой шелка на островах и континенте. А также на обменном курсе золото-серебро. Но сейчас торговля встала и не вижу чем можно было бы их подкупить.

— Иезуитов подкупить не получится — Симодзумо Хиро взял с татами веер и начал им обмахиваться — Но с гайдзинами надо заключить перемирие. Мы и так уже откусили больше кусок, чем можем проглотить. Если из Макао и других португальских территорий продолжат прибывать конкистадоры…

— Я слышал, что их боевые качества весьма невелики.

— Это так. Но меня сейчас волнует не Ко Рё.

Симодзумо Хиро задумался, отпил чаю, после чего все-таки решился — Меня волнуют Токугава Иэясу и Иттэцу Единая Сталь. Вы человек надежный, я вам могу доверять. Похоже, что эти двое сговорились и хотят устроить переворот в отсутствие Микадо. Сейчас они вербуют сторонников в действующей армии.

— Спасибо за доверие Хиро-сама — Окияма низко поклонился — Но ведь тогда есть смысл продолжать боевые действия. Тогда основные силы заговорщиков будут на материке.

— Все еще хуже Тоши-сан — веер в руке канрэй издал щелчок и сломался пополам — Эти отрыжки кашалота решились на предательство. Смотрите сами. Еще до перемирия корейцы сумели заманить в засаду и уничтожить полк легкой кавалерии у деревни Пёкчегван. Потом они внезапно захватили крепость Тэгу в провинции Кёнсан. Именно на следующий день, когда оттуда ушел генерал Като Киёмаса со своими войсками. Я не сомневаюсь, что Токугава Иэясу сообщает корейцам, а скорее всего их покровителям — китайцам и португальцам военные сведения.

— И зачем это ему?

— Если мы проиграем войну, в армии будет много недовольных. Без поддержки самураев и генералитета, Иэясу не удержаться у власти.

— Так ведь и разгром при Пусане мог быть делом рук Токугавы!! — Окияма схватился за грудь.

— О чем я вам и толкую. Слишком уж точно и вовремя вывел адмирал И Сунсин свою эскадру к нашим кораблям. Тут не обошлось без синоби Иттэцу. Наверняка они как-то успели передать корейцам сведения о маршруте Микадо.

— Так схватить мерзавцев и распять на главной площади Киото!

— Синоби схватить не получится — уж слишком они хитрые. Токугаву казнить бы надо, но мы уберем лишь верхушку заговора. Это не выход. Надо потянуть время.

— Хиро-сама я сделаю все, что от меня зависит и даже больше! Но наше молодое министерство не имеет влияния и сторонников среди аристократов и самураев.

— Мне нужен мир с Китаем и Ко Рё. Если вам удастся вывести из игры гайдзинов, их желание воевать с нами сильно убавится. А за это время Гэмбан раскроет заговор среди военных, мы реформируем армию, Микадо вернется домой.

— Господин Канрэй, я не вижу способа вывести Испанию и Португалию из войны. В Европу плыть около года. Еще полгода на дипломатию, год назад…

— А этого и не требуется. Основные силы конкистадоров сейчас переправляются через Новую Испанию. По счастью в Пусане к нам в руки попали оба сына вице-короля Новой Испании. Надо отвезти в Мехико одного из сыновей дона Веласке, а второй останется в качестве заложника. Пошлите самого лучшего посла. Пусть не требует от вице-короля каких-либо официальных заявлений, достаточно если тот начнет чинить препоны военным перевозкам. Итак два месяца через Тихий океан до Акапулько, еще неделя-две на путешествие до Мехико. Итого даю вам полгода.

— Мои люди сделают все возможно и невозможное!

— Невозможного не надо, добейтесь выхода Новой Испании из войны. Этого будет достаточно.

Сразу стать студентами не вышло. Наступил вечер, на улицах зажглись фонари. К тому времени, как парни нашли министерство образования, присутствие уже было закрыто. Дежурный чиновник сказал приходить на следующий день.

— Пойдем в квартал гейш — сразу же предложил Набори — Повеселимся как следует!

— Настоятель не для того давал нам золото, чтобы мы спустили его на гейш — засомневался Катсу.

— У тебя есть хотя бы Амика — Набори потянул друга за рукав в сторону веселого квартала — А у меня год как женщины не было. Пойдем! Не хочешь гейш, просто переночуешь.

Катсу вздохнул — Амики то у него и вовсе не было. После чего поддался уговорам. Через полчаса парни уже разглядывали чайные домики в Ивовом мире. Тут было многолюдно. Проститутки-юдзи зазывали клиентов, гейши приветливо махали веерами с верхних балконов домов, актеры кабуки танцевали и пели на входе в балаганы.

— А дорого берут? — Катсу кивнул на гейш, которые притворно закрывали лица рукавами кимоно и веерами.

— Вот сейчас и узнаем — Набори решительно направился к одному из домиков. Оттуда тут же навстречу выскочила пожилая женщина — Ах, какая честь господа, что вы зашли к нам — защебетала она — Прошу внутрь, самые лучшие девушки для вас!

Катсу и Набори сняли гэта и вошли. Внутри чайный домик оказался большим квадратным домом с маленьким японским садиком внутри. Парни прошли через несколько раздвижных стен, сквозь большую гардеробную, где оставили свои мешки с вещами. В стенах было множество ниш, где стояли красивые икебаны из ирисов и лилий. Центральная комната была выложена белыми татами, на полу стоял коротконогий столик и лежало множество подушек. Расселись. Сразу пять красавиц-гейш вышли к клиентам.

— Пожалуйста, выбирайте — владелица заведения подала на стол сакэ и сладкие рисовые пирожки.

— Мы девченок выбирать должны или пирожки? — шепнул Катсу Набори.

— Гейш, конечно — толстяк уже тыкал пальцем в первую и вторую девушку.

— Господин, хочет сразу двух? Это будет стоить два кабана золотом — владелица налила сакэ в пиалы.

— Сколько?! — поперхнулся алкоголем Катсу — Два кабана??

Набори тем временем уже обнял девушек и вел их в ванную комнату. Катсу давясь, быстро доел пирожки и бросился вслед за другом. Того уже раздевала одна из гейш.

— Эту зовут Окитсу — Набори ущипнул за попку гибкую девушку с изящными чертами лица, которым позавидовали бы многие дамы высшего общества. Та засмеялась.

— А это у нас Айтака.

Вторая девушка была полной противоположностью первой. Окитсу была маленького роста, Айтака — высокая, с большими грудями в центре которых краснели соски размером с кулак. Окитсу была тонкая, тело Айтака была чувственным… слишком чувственным. Лицо ее нельзя было назвать идеально красивыми — нос слишком рельефный, слишком густые брови. Ее характер соответствовал ее внешности. Из них двоих она была более самоуверенна. Айтака смело подошла к Катсу и потянула за пояс кимоно. Парень впал в ступор. Он не мог отвести взгляд от грудей, что колыхались прямо перед ним. Айтака быстро раздела послушника и подвела его к деревянной бочке с горячей водой.

Катсу посмотрел направо. Голый Набори уже лежал в своей ванне, а Окитсу тихонько поглаживала плечи парня мыльными руками. У мыла был приятный травяной аромат, от которого у Катсу закружилась голова. Он сильно возбудился и у него тут же выскочили из головы все мысли про деньги, Амику… Катсу попытался схватить Айтаку за руку и затащить ее в бочку с водой, но та со смехом увернулась.

— Нет, нет, господин, не в ванне. Мы бы обе плохо выполняли свои обязанности, если бы сначала не покормили вас и не устроили со всеми удобствами.

После бани, Катсу отхлебывал теплое саке и ел роскошный ужин — жареного воробья с рисовыми пирожками. Набори не отставал от него. Одетые в сухое платье из хлопчатобумажной ткани, они чувствовали себя чистыми, отдохнувшими и свободными. Пока они ели, девушки посмеивались и шептались, закрываясь веерами. Катсу, сосредоточившись на еде, время от времени говорил какие-то вежливые фразы.

— Это не гейши — внезапно шепнул ему Набори — Гейши не спят с клиентами. Это ученицы.

— Да хоть ученицы. Какие красавицы!

— Это, брат, столица! Тут знаешь какие девки? Каждый день будем к новым ходить.

— Денег не хватит.

— А можно и без денег. Про ёбай слышал?

— Неа.

— Мне Окитсу рассказала. Новый обычай. Узнаешь в каком доме живет понравившаяся девушка и ночью прокрадываешься к ней в комнату. Будишь ее тихонько.

— И что дальше?

— Что, что… Овладеваешь ею.

— А если она крик поднимет?

— Не поднимет. Но ты на всякий случай иди голым. Воры голыми не ходят и если тебя поймают, то просто выставят за порог.

— А жениться потом не заставят?

— Не заставят. Ну, что, дамы, не пойти ли нам в спальные покои?

Айтака взяла Катсу за руку и провела его в комнату, расположенную в дальней части. Там уже горели фонарики и были расстелены футоны. Девушка рассмеялась, когда увидела, что его платье непроизвольно приподнялось. Она сняла кимоно и легла, вся раскрытая и горячая. Когда Катсу овладел ею, она простонала: «Пожалуйста, скажите хозяйке, как хорошо вам было мной».

После Катсу лежал совершенно расслабленный и рассказывал ей о себе. Смягченный актом любви, он поведал о дружбе с Набори, о своем отце, Дзироэмоне Кимуру, которого никогда не видел. Айтака прижала его голову к себе и гладила ее ласково и любовно. Ее груди заглушали его голос, она не все понимала, но ей было ясно, что он говорит с ней как человек с человеком. Как он отличается от бессердечных мужчин, останавливавшихся в чайном домике, которые использовали ее и отбрасывали, не считая человеком. Айтака была продана хозяину гостиницы еще в младенчестве и работала там с тех пор, как помнила себя. Она не знала своих родителей: это были бедняки, которым пришлось отказаться от ребенка, чтобы выжить. Она знала только грубость, презрение и насилие. Ее волновали новые для нее чувства. Девушка постаралась сосредоточиться на том, что говорил Катсу.

Она слушала его утонченную речь, так непохожую на грубые голоса, к которым она привыкла. Он был воспитанный человек, будущий студент и чиновник. Айтака вытянулась и тихонько, по-кошачьи мурлыкая, стала ласкать его. Вскоре его голос стал тише, и он опять повернулся к ней. Теперь он гладил ее, его ласки становились все более страстными, глубокими. Его пальцы залезали в самые потаенные уголки ее тела. Когда она слегка вскрикнула от наслаждения, он вошел в нее сильным движением, немедленно вызвавшим оргазм.

Посреди ночи раздались какие-то крики, разбудившие Катсу. Он вскочил на ноги и зажег свечку. Айтака также проснулась и села в постели, прикрыв грудь одеялом. Катсу натянул кимоно и заслонил собой девушку. Крики усиливались, в них вплелись женские голоса. Внезапно бумажное седзи порвалось и в дыру ввалился пьяный самурай. Он встал на карачки и его вырвало прямо на футон. Следом в дыру гогоча влезли друзья самурая. Тех хватали за рукава и пытались вывести из комнаты слуги и гейши чайного домика.

— Пошли прочь, скоты — разгневанный Катсу отвесил пьянице пинка.

— Как ты посмел, отрыжка кашалота! — пьяный самурай оказался вовсе и не так пьян. Он вскочил на ноги и ударил Катсу. На втором замахе в комнату ворвался Набори и ввязался в потасовку. Постепенно слуги разняли дерущихся и вывели всех во внутренний садик. Зажгли факелы.

Катсу присмотрелся к обидчику. Это был мускулистый самурай с ястребиным лицом, которое хорошо дополняли густые черные волосы зачесанные в хвостик. Он был одет в свободные штаны хакама и короткую куртку. Вокруг него толпились друзья в синих и зеленых кимоно со значками клана. Катсу узнал символику уничтоженного клана Симадза.

— Ты, сопляк, оскорбил меня! — прорычал самурай в хакамах — И должен понести наказание.

— Представьтесь — Катсу вытер кровь с лица и обвел взглядом дворик. Гейши и ученицы высыпали на галерею и с интересом разглядывали столпившихся мужчин. В одном из окон парень заметил встревоженное лицо Айтаки.

— Кагасуке Ивами. Ваше имя? — перешел на официальный тон самурай — Я требую поединка. Если у вас нет меча, то у нас есть на выбор.

— Катсу, пойдем отсюда, какой поединок?! — зашептал на ухо Набори — Это ронин просто зарежет тебя и пойдет пить сакэ. Не хочешь позора, давай просто потянем время. Мама-сан уже послала за ёрики квартала. Он арестует ронина и на этом все закончится.

— Я Катсу Кимуру, сын Дзироэмоне Кимуру — Набори лишь тяжело вздохнул и сделал шаг назад — И я принимаю ваш вызов.

Самураи расступились, оставив в центре круга мужчину и подростка. Катсу безмолвно протянул руку. Один из друзей Кагасуке вынул из-за пояса меч и протянул его Катсу. Парень несколько раз махнул им, проверяя его вес и баланс. Хотя Катсу и учился владению мечом, настоящим фехтовальщиком не был. Кагасуке также вытащил катану. «Ты готов?» — спросил он Катсу. Его голос звучал ледяным холодом; пламя факелов отражалось от его лба и бросало на лицо тени, превращавшие это лицо в дьявольскую маску.

Катсу, держа меч в обеих руках, лишь кивнул. С быстротой нападающей змеи Кагасуке ударил в середину туловища парня. Молодого человека спас быстрый рефлекс; его меч едва отклонил удар, и он отступил. По выражению лица самурая и свирепости нападения Катсу понял, что Кагасуке не собирался ограничиться тем, чтобы преподать ему урок хороших манер, — он намеревался его убить.

Оба сражающихся осторожно кружили; Кагасуке опять атаковал, и его удар снова был отпарирован с трудом. Еще два удара, третий, и ткань на плече Катсу была рассечена, показалась кровь. Со стороны окна, где стояла Айтаки, послышался крик. Катсу закусил губу, его лоб покрылся потом; совершенно явно, Кагасуке лучше владел мечом, чем он. Парень ни разу не атаковал, он отступал, и меч Кагасуке грозил вот-вот нанести ему тяжелый удар. Он понял, что это смертельная схватка и он не сможет ее выиграть, если будет все время отступать. Катсу начинал терять уверенность из-за того, что Кагасуке сражался более умело. Надо было перехватить инициативу, пока не поздно. Он перешел к нападению. Когда меч самурая мелькнул мимо него, Катсу отскочил назад и с торжествующим криком бросился в контратаку.

Поздно! Его перехитрили. Первый удар Кагасуке был маневром, и, когда парень переменил положение, меч изменил направление и скользнул по его груди, разрезав платье и снова запятнав его капельками крови. Зрители закричали. Кто-то от страха и жалости, как Набори. Кто-то от восторга, как друзья ронина. Катсу отскочил, держа левую руку на ране. Теперь он двигался медленнее, раны начинали сказываться. Кагасуке атаковал. Катсу тяжело отпрыгнул. Теперь он был не далее чем в трех шагах от Набори и толпы. Они ощущали запах пота и крови. Кагасуке нацелился ударить его по голове. Катсу удалось отбить его, но лезвие ударило его по руке и присутствующих обрызгало кровью и потом. Тяжело дыша, Катсу собрал все свои силы. Он напрягся и бросился вперед, его меч мелькал беспрерывно, создавая сверкающий стальной круг, и Кагасуке был вынужден отступить. Сначала один шаг, потом другой. Теперь уже он оказался прижатым к кучке своих друзей. Те подбадривали его криками. Казалось, такой силе нападения невозможно было противостоять. С покрасневшим от усилия лицом Катсу заставлял своего противника отступать. Теперь у ронина вспотел лоб и он тяжело дышал. Он с трудом отбивал удары.

Собравшись силами, Кагасуке вошел в клинч. Мечи фехтовальщиков скрестились и каждый пытался задавить соперника силой и весом.

Катсу почувствовал, что проигрывает, ведь ронин весил больше и был выше ростом. На лице Кагасуке уже появилась торжествующая улыбка, как вдруг его меч со скрежетом треснул и сломался. Катсу невольно продолжил давить и его клинок полоснул ронина прямо по шее. Голова Кагасуке соскочила с плеч и покатилась по земле, из шеи ударил фонтан крови. В толпе раздался дружный вздох. Ронин еще постоял секунду, после чего упал. Катсу попытался повернутся, чтобы отыскать взглядом Набори и Айтаку, но почувствовал, что земля уходит из под ног. Сначала он опустился на колени, потом повалился на ронина и потерял сознание.

На следующее утро Катсу очнулся от звука храмового колокола. По числу ударов понял, что уже час Дракона. Он попытался сесть, но тут же застонал. Раны на груди и правой руке воспалились и сильно болели. Услышав стон парня, в комнату вошла Айтака.

— Доброе утро, Катсу-сан — девушка поклонилась и поставила рядом с кроватью поднос с едой и чаем — Вы плохо выглядите.

— Я и чувсвтую себя ужасно, госпожа Айтака.

— Просто Айтака, пожалуйста. Ваш друг Набори пошел за доктором. Вчера Мама-сан вас перевязала, но сказала, что утром необходимо сменить повязку. Ей ужасно стыдно за инцидент с сацумцами. Она просит оставаться вас и вашего друга в чайном домике столько, сколько потребуется.

Катсу кивнул и закрыл глаза. У него не было сил говорить.

В обед вместе с Набори пришел одноглазый доктор из бывших самураев. Он быстро осмотрел Катсу, покачал головой и начал снимать повязки. Присохшие от крови бинты причиняли парню сильную боль. Однако он мужественно ее вытерпел, чем заслужил одобрительный кивок доктора. Затем врач начал промывать раны и зашивать их. Перед этим он дал Катсу настойку опия.

На следующий день состояние парня ухудшилось. Воспаление ран усилилось. Снова пришел доктор и переменил повязки перед завтраком. У Катсу не было аппетита, но Айтака заставил его поесть. Тем временем в Киото начала цвести сакура. Белые цветы распустились прямо перед окном комнаты, где лежал Катсу. Каждое утро начиналось с пения птиц и стрекота кузнечиков. Но все это не приносило больному облегчения. Айтака была вынуждена вернуться к работе, по вечером он слышал, как она веселится в компаниях пьяных клиентов. Возможно, тех же самых, сацумцев.

Его друг Набори устроился грузчиком — мама-сан согласилась оплачивать лишь питание Катсу — и днями пропадал в городе. Вечером же он приходил уставшим и сразу падал спать. Еще больше Катсу угнетало то, что он изменил Амики. Не физически — духовно. Обещал думать о ней, хранить ее образ в памяти, но Айтака затмила собой девушку из монастыря Ямагата. Катсу даже не стал писать ей письмо, как обещал. Да и что он мог написать ей? Живет в чайном домике с гейшами? Вместо учебы, участвовал в поединке и лежит раненый?

Постепенно парень поправлялся, но ему все еще трудно было сидеть и ходить. Он быстро уставал. Наконец, прошло две недели и Катсу встал на ноги. Вместе с Набори они пошли в министерство.

— Боюсь, я ничем не могу вам помочь — чиновник третьего ранга, отвечающий за университет Банту, лишь покачал головой — Набор закончен, приходите в следующем году.

— Как же нам быть?! — чуть ли не плача спросил Набори — Нас послал монастырь, денег уже нет, даже на обратную дорогу!

— Попробуйте зайти в соседнее здание. Там находится министерство по делам гайдзинов. Кажется, они набирают людей в посольства.

Парням пришлось отстоять длинную очередь прежде чем чиновник с грустными глазами взял их бумаги. Из документов у Катсу с Набори были лишь подорожные, где были вписаны их имена и приметы.

— Грамотные? — начал расспрашивать их чиновник.

— Умеем писать по-китайски, считать, вести большое хозяйство — стал отвечать за обоих Катсу.

— Иностранные языки знаете?

— Нет.

— Морской болезнью страдает?

— А что это?

— Понятно. Каким оружием владаете?

— Я обучался кэндо, Набори-сан умеет стрелять из аркебузы и владеет пикой.

— Это хорошо.

Чиновник порылся на столе среди свитков, вытащил один — Есть место помощников посла в Новую Испанию. Но отправляться уже через неделю. Миссия на полгода, а может быть и дольше.

— Мы готовы! — Набори подскачил на месте — Это все лучше, чем таскать рис на складах

— А что нужно делать? — спросил более практичный Катсу.

— Как я сказал, надо сопровождать посла в Новую Испанию. Корабль отплывает через месяц. Посол повезет важного пленника. Его требуется охранять. Пройдите в первую комнату по коридору налево, там вам выдадут все необходимые документы и снаряжение. Следующий!

Через день, парни, наскоро попрощавшись с плачущими ученицами (Катсу пообещал писать Айтаке, но уже знал, что как и в случае с Амикой не сдержит слово) ехали на юг в отряде посла — Гондзиро-но-Акиямы. У Акиямы было плоское лицо с широкими щеками, говорившее о физической силе. На нем была его собственная броня, подбитая черным, надетая поверх пестрого платья. На голове был шлем с рогами кого-то из погибших в ходе Сэнгоку Дзидай дайме, составленный из пяти пластинок, на спине — черный лакированный лук с двадцатью четырьмя стрелами. Акияма не признавал огнестрельное оружие. В руке он держал копье с белым древком; древко из крепкой древесины, длиной в пять сяку, заканчивалось стальным изогнутым наконечником длиной в девять дюймов; сбоку у него висели два меча. Он гордо восседал на вороном коне, сопровождаемый отрядом воинов-псов. Акияма сам был в прошлом монахом соседнего с Ямагата монастыря, поэтому принял Катсу и Набори с распростертыми объятиями. Принялся расспрашивать о Сокушинбутсу — посол после смерти подумывал стать мумией, о новом настоятеле… Друзья в свою очередь поинтересовались, как Акияма стал послом. Оказалось, что тот был в армии Ёшихиро Сатоми с самого начала. Участовал во всех битвах, проявил мужество при защите четвертого редута у озера Бива, был награжден и отправлен с повышением в столицу.

— Горячее время было — размахивал копьем Акияма — Симадза перли как бешенные, использовали смертников с бомбами. Еле выстояли.

— А это правда, что Император лично возглавил атаку и выбил симадза из редута? — поинтересовался Катсу.

— Истинная правда. Видел своими глазами. Именно тогда я понял, что Светлейший будет править Ямато, завоюет Китай и Ко Рё. Ему покорится весь мир!

— Так уж весь мир — засомневался Набори.

— Ты еще слишком молод, чтобы о таком судить — нахмурился Акияма — Займитесь пока делом. Видите вон того гайдзина?

Посол показ в конец отряда, где под охраной двух самураев ехал на лошади худощавый, чернявый парень. Его голова была обмотана бинтами, под глазом желтел старый синяк. Одет он был в красный, грязный камзол. На шее висел украшенный драгоценными камнями крестик.

— Это Диего Вер-раске — Акияма попытался еще раз правильно выговорить фамилию гайдзина, но не смог — Младший сын дайме Новой Испании. Мы повезем его к отцу и попытаемся поменять сына на отказ в участии в войне. Я хочу, чтобы вы выучили испанский язык, как можно лучше. Он уже немного говорит по-японски, значит вам будет легче учиться. А заодно узнайте у него, что ответит его отец на наше предложение.

Разговорить пленника не получилось. Даже самая простая попытка указать друг на друга и произнести имена привела к тому, что Диего лишь сплюнул в грязь и выругался. Что ему желают отнюдь не доброго дня, Катсу понял по экспрессии и неприличным жестам. Диего вовсе не хотел говорить по-японски. Но, как говорили китайские философы: «Путь в тысячу ли начинается с первого шага», поэтому парень попытался повторить испанское ругательство. Это вызвало бурный смех пленника и первый лед был сломан.

Через два дня отряд въехал в провинцию Огацу, где в бухте Цикиноуре строился корабль. Повсюду цвели цветы, на полях крестьяне погоняли неторопливых быков. На следующий день вдали показалось море, освещенное теплыми лучами весеннего солнца, по небу плыли мягкие, похожие на вату, облака. Чем ближе к бухте приближался отряд, тем чаще встречались признаки строительства — рубщики деревьев, лесопилки с огромными водяными колесами… Наконец Катсу и его попутчики увидели на горизонте огромный корабль. И крик восхищения вырвался у них из груди.

Темное судно напоминал огромную крепость. Высокие мачты, похожий на острое копье бушприт, устремившийся в голубую даль. В полном молчании они взирали на корабль. В бухте, в которой отражались вершины гор, тихо колыхались на волнах плоты. Слышалось ржание лошадей. Множество бревен громоздилось и на берегу. Это были дзельквы, спиленные в окружавших бухту горах Кэндзё, и криптомерии, которые привозили сюда на лодках с полуострова Одзика. Дзельквы предназначались для киля строящегося корабля, кипарисовик, доставлявшийся из Эсаси и Кэсэннумы, шел на мачты. Беспрерывно слышался стук молотков, звон пил; мимо Катсу со скрипом проезжали запряженные волами повозки, груженные бочками с лаком для покрытия корпуса корабля.

Плотники, точно муравьи, облепившие остов корабля, напоминающего скелет какого-то мифического животного, трудились не покладая рук. Тут же работали кузницы, где стучали молотки. Катсу заглянул в одну из них и увидел, как кузницы приклепывают к огромному якорю железное ушко.

Рядом с верфью располагался целый городок, окруженный валом и изгородью, куда и направился отряд. Главным на верфи был огромный однорукий португалец Хосе Ксавьер. Набори и Катсу с радостью приветствовали Оми-сана, монаха из Ямагата, который за прошедший месяц уже успел вырасти до правой руки Хосе. Парням отвели дом прямо рядом с конторой управляющего верфями. Туда же поселили иДиего Вераске, предварительно приковав его центральной балке здания. Ребята бросили жребий и ухаживать за пленником выпало Набори.

— Вот так всегда — разворчался толстяк — Как говно выносить за кем-нибудь, так сразу Набори.

— Перестань дуться — ответил Катсу — Схожу посмотрю на тот огромный кран, что поднимает стволы деревьев. Оми-сан обещал объяснить, как он работает.

Бывший монах за время работы на верфи пробился наверх и ему даже присвоили звание чиновника шестого ранга. Теперь он носил на голове черную покрытую лаком квадратную шапочку, серый плащ, украшенный рисунком журавля, шелковые хакама, туфли на толстой подошве, жезл, означающий звание и власть, и декоративную ленту, прикрепленную к поясу.

— Если честно, Катсу, скучаю я по монастырю — Оми-сан вел парня по верфи, но вместо рассказа о кораблестроении, изливал ему свою душу — Помнишь, как под Новый Год мы проводили церемонию Изгнания? Как настоятель надевал красную блузу, маску, после чего изображал Преследователя Дьявола. Шел по монастырю, пускал стрелы в небо, звеня тетивой лука и хлопая по щиту, чтобы изгнать злых духов старого года. А мы еще костры жгли и сакэ пили. Ах да, ты же маленький еще был, вам сакэ не давали…

— Зато я хорошо помню церемонию Всеобщей Исповеди — подхватил Катсу — Как бонзы проводили богослужения каждый вечер, молясь об очищении от грехов, совершенных в течение года. Потом ставили статую Богини Милосердия, а вокруг ширмы с картинами возмездия в Аду. Прихожане здорово пугались, а мы с Набори даже случайно порвали одну ширму. За это настоятель велел бить нас бамбуковыми палками по пяткам, но мать упросила помиловать дурней.

— Да, вы были большими шалунами. А сейчас выросли и плывете через Великий Океан в чужую страну, а я скоро возглавлю верфь. Будем строить еще три таких корабля — Оми махнул рукой в сторону «Мацу-мары»

Катсу взглянул на бухту, окруженную с трех сторон горами, напоминавшую узкую лощину. В Цикиноуре собралось множество людей, рабочих. Грузчики тащили на берег тюки, предназначавшиеся для погрузки на судно, чиновники тростями указывали, что куда нести.

— Когда отплываем?

— После праздника. Хосе-сама велел для поднятия духа устроить послезавтра соревнование лучников. После него будет пир.

Последнюю перед отплытием ночь море шумело сильнее, чем обычно. Катсу не спалось. Он слушал рокот моря и потирал ноющую руку. День прошел очень насыщенно. Парень учил испанский, познакомился и выпил чаю с капитаном «Мацу-мару», господином Судзуки, вечером переписывал начисто отчет Акиямы в столицу. В нем бывший монах сообщал, что корабль практически готов к отплытию, экспедиция ждет лишь боеприпасы и порох для сорока бомбард и фальконетов, которыми был вооружен «Мацу-мару». Включая новейшие зажигательные ядра, на которые возлагались особые надежды. Если вице-король откажется от сделки, то у Акиямы был приказ сжечь Акапулько с прилегающими прибрежными городами и максимально препятствовать движению судов в этом районе.

После того, как Катсу переписал отчет, он решил все-таки написать Амики письмо. Долго сидел над бумагой, испортил и смял несколько черновиков. Вот уже взошла луна, прогорела вторая свеча, а письмо все никак не шло. Как же трудно рассказать о своих чувствах человеку за тысячи тё от тебя. Катсу решил подышать свежим воздухом. Он накинул накидку и вышел на улицу. Вокруг стрекотали цикады, соленый ветер трепал косичку. Прогуливаясь, Катсу решил сочинить стих для Амики. Такой, чтобы девушка сразу поняла чувства, которые переполняли его. После мучительных попыток, начало что-то вырисовываться. Парень остановился у ворот городка и тихонько продекламировал:

На следующий день пира не было, а были похороны. Хоронили убитых самураев и Хосе Ксавьера. Оми-сан распорядился устроить погребение по высшему разряду. Сначала пара священников из соседней деревушки во главе с Акиямой провели ритуал очищения тел от злых духов. Зажгли благовония, рассыпали рис и соль, на месте убийства, а также всех углах домов, где жили покойные. Затем тела обмыли горячей водой и завернули в чистое белое полотно.

Так как португалец был чиновником второго разряда, то его облачили в полный придворный наряд — темно-красное верхнее платье, под ним набор белых нижних сорочек. Церемониальные мечи были заткнуты за пояс-оби, на голову Хосе водрузили шапочку-эбоши, привязав ее белыми лентами. Умершего усадили в квадратный деревянный гроб так, что голова его разместилась между колен — в почтительном поклоне. Для поддержки покойник был обложен мешочками с киноварью. В ногах португальца положили серебро — плата за проезд в Западный рай. Священники опрыскали покойника ароматическими маслами и набросили на него льняное покрывало. Затем крышка гроба была опущена и саркофаг опечатали под чтение сутр и потрескивание благовонных свечей.

Катсу было заикнулся о том, что Ксавьер — христианин, а значит, его надо хоронить по гайдзинскому обычаю. Но иезуитов уже год как изгнали с островов, а значит, провести обряд было некому. После похорон начались поминки, где все бросились расспрашивать Катсу о его победе над синоби. Самым любопытным оказался самурай-глава обоза, что пришел утром с порохом и ядрами.

— Ты парень — герой! — жахнув сразу целую пиалу сакэ, самурай вытер пышные усы и наставил палец на Катсу — Таких в столице теперь награждают медалями и дают поместья. Рассказывай, как справился с тенями?

— По очереди — пожал плечами Катсу — Первого мне помогли убить охранники ворот. Второго я зарубил на корабле. Третьего в темноте задушил поясом.

— А с четвертым я схватился — вмешался Акияма — Как услышал колокол, схватил свою нагинату, а тут как раз этот верзила вломился в дом. Я отмахиваюсь от него, а сам зову на помощь. Как прибежали войны-псы, он раз и нырнул в окошко, только его и видели.

Бывший монах тяжело вздохнул.

— Хорошо, что заложника нашего не успел убить — моя комната первой была по коридору. Ох, достанется нам за смерть Ксавьера-сана. Он был личным другом микадо.

— Мне достанется — Оми-сан вытер полотенцем потное лицо — Ты то, Акияма-сан, уже в море будешь.

— Да, пора собираться — покивал бывший монах — С вечерним отливом надо выйти из бухты.

Катсу хотел спросить про шпиона, о котором упоминал синоби, но решил этого не делать при всех.

На верфи началась суета, погрузка пороха и ядер на корабль. После обеда поднялся ветер и новый флаг Ямато — красное солнце на белом фоне — затрепетало на мачте «Мацу-мару». На церемонию поднятия флага собрались не только строители верфи, но и все окрестные крестьяне. Катсу даже чуть не прослезился, когда сотни людей сидящих на коленях на песке пляжа сделали глубокий поклон флагу.

Катсу и Набори, прежде чем взойти на борт корабля, почтительно попрощались с Оми-саном. Тот одарил обоих парней новыми, парадными мечами, а также личным стягом-сисамоно, который полагалось вешать за спину на древке во время битвы. На флаге был нарисован символ Ямагата — лицо мумии завернутой в белые полотнища. Катсу передернуло от воспоминаний, но он не показал этого. Лишь отдал письмо, предназначенное Амики. В нем парень признавался в своих чувствах и обещал вернуться к девушке, как только закончится его миссия в Новой Испании. И ни слова о своей победе над синоби — пусть другие расскажут. Тот же Оми-сан. Катсу очень хотел стать настоящим самураем — скромным и бесстрашным. Ко второму качеству он уже сделал первый шаг, пора было начинать упражнять скромность. А то некоторые, вроде Набори, которые проспали все нападение, теперь ходят напыжившись, будто лично победили патриарха всех синоби.

Катсу покачал головой и стал смотреть, как матросы и солдаты поднимаются на корабль. За ними шла целая процессия священников, которые несли подвешенный на двух прочных жердях переносной алтарь. Алтарь украшала искусная резьба, углы его лакированной крышки были по-китайски загнуты. Массивные латунные накладки укрепляли жерди-ручки. Акияма-сан решил захватить с собой жертвенник, дабы задобрить богов — уж очень плохо начиналась их миссия. Пришел черед и парней. Они поклонились людям на берегу и зашли на борт. Корабль был трехпалубный, по верхней, точно муравьи, уже сновали японские матросы. На второй палубе был люк, который вел в трюм. Катсу заглянул в него и увидел забитое ящиками и мешками помещение. Второй люк вел на пушечную палубу.

Посланников поселили вместе с Диего Вераске в каюте в носовой части корабля. В ней еще пахло свежим лаком. Пришлось сразу же начинать учиться вешать гамаки. Управившись с постелью, Катсу поднялся обратно наверх и стал смотреть на горы Одзики, с которыми вот-вот должен был расстаться. Их покрывала яркая майская зелень. Может быть, он в последний раз видел этот японский пейзаж. Неожиданно перед его взором стали всплывать холмы и леса Ямагата, его собственный келья, лицо Амики, и он с болью подумал: интересно, что сейчас она делает? С мостика донеслись громкие крики в рупор. Это капитан начал отдавать команды. Матросы распустили огромные белые паруса, похожие на гигантские флаги, отдали концы и корабль начал выходить из бухты. Снасти стонали, крик чаек напоминал кошачье мяуканье. Но вот незаметно для всех «Мацу-мару» развернулся и лег на курс.

Как только корабль вышел в открытое море — началась качка. Катсу вернулся в каюту и при помощи Диего начал учить названия частей судна. Потом перешли к парусам, мачтам. Катсу старательно все записывал. Постепенно качка усилилась и парень почувствовал резкую тошноту. Он еле успел добежать до борта, как его вырвало. Затем накатили головокружение и слабость. «Вот она морская болезнь, о которой нас спрашивал чиновник» — подумал он. Набори помог ему спуститься в каюту и уложил в гамак. Каждый раз, когда корабль кренился и дыбился на волне, Катсу стукался головой о балку, испытывая замешательство и недоумение. Совсем не так он представлял себе путешествие по Великому океану!

Только через три дня Катсу смог встать на ноги и подняться наверх. На безлюдной палубе в лицо ему ударил резкий порыв ветра. У него даже дух захватило. Японские острова уже скрылись из виду и перед его глазами раскинулся безбрежный морской простор, где гуляли огромные пенящиеся волны. Однако, как это ни удивительно, за кораблем следовали неизвестно откуда взявшиеся чайки. Они то летели, почти касаясь гребней волн, то садились на мачты.

Катсу поднялся на полуют, где рядом с рулевым стоял капитан. Он внимательно рассматривал карту, поглядывая на компас.

— А, Катсу! Тебе уже лучше? — Суздуки-сан отложил карту и похлопал парня по плечу.

— Спасибо — поклонился Катсу — Намного лучше. Мне так стыдно за эту болезнь.

— Все через это проходят, пройдешь и ты.

— Можно спросить, где мы?

— «Мацу-мару» плывет к сороковым широтам, но пока мы едва удалились от острова Эдзо. Ветер благоприятствует нам, морское течение помогает кораблю плыть.

Раздался удар судового колокола.

— Мне пора на обед — еще раз поклонился Катсу — Надеюсь, в этот раз еда удержится в моем желудке.

После обеда, парень спустился в каюту. Набори и Диего занимались испанским. — «Сомос хапонесес». Это означает «Мы японцы» — толстяк старательно записывал урок — А как будет палуба? Но этьендо? Не понимаешь. Сейчас нарисую. Так… вот. Кубьерта? Ага, понял.

Диего тоже потихоньку продвинулся в изучении японского. Он перестал дичиться и вполне мирно уживался с парнями. А с Набори так они и вовсе стали друзьями. Толстяк учил его играть в «го», а Диего все рвался сделать шахматы. Акияма-сан еще мучился от морской болезни и от нечего делать Катсу взялся вырезать фигурки. Сделали из запасов корабельного дерева доску и провели турнир по шахматам. Он неожиданно вызвал ажиотаж на всем судне. Посмотреть на партии приходили десятки солдат и матросов, а некоторые даже садились играть. Победителем стал Диего, что больно ударило по самолюбию самураев.

Прошла еще неделя. Под тоскливый скрип мачт путешественники вели длинные разговоры, которые часто заканчивались спорами. Диего оказался фанатичным христианином и пытался обратить в свою верю обоих парней.

— Вы, японцы, принимаете лишь религию, которая приносит мирские выгоды — рассуждал он — Будь то богатство, победа в войне или избавление от болезни и совершенно безразличны к непознаваемому и вечному. У вас на островах уживается сразу несколько религий, а в одном храме вы можете молиться совершенно разным богам. Откуда и зачем эта всеядность?

— Боги должны помогать людям — возражал Набори — Иначе зачем тогда они вообще нужны? Если ваш Христос, как ты говоришь, поможет мне обрести жизнь вечную, то я готов стать христианином. Но почему я должен при этом отказываться от наших ками, которые отвечают, например, за гармонию и спокойствие в доме? Вот ваш Христос может наладить мир в семье?

— Если ты будешь следовать его заповедям.

— Я смотрел Священное Писание. Мой испанский пока плох, чтобы понять латынь, но кое-что уже ясно. Ни один самурай не будет подставлять вторую щеку, как говорит Христос. Это противоречит самому духу Ямато.

— Вот поэтому вы и режете друг друга веками — назидательно произнес Диего.

— А ваши крестовые походы? — усмехнулся Катсу — А инквизиция с кострами? Как же заповеди?

— Мы хотя бы не варим своих врагов в чанах с кипятком — вспыхнул как порох Диего — Наша церковь воинствующая! Борется с еретиками вроде вас. И побеждает! Пушки, ружья, фрегаты, на котором мы сейчас плывем и который строил португалец — все это придумали христиане!

— Да мы разве против? — пошел на попятную Набори — Вон солнцеликий микадо уже третье посольство отправляет к гайдзинам, приглашает ученых и мастеров, приказал строить флот…

— Ты бы видел новые домны или дороги на севере Хонсю — подхватил Катсу — А конка в столице, соревнования по ножному мячу.

— Подумаешь ножной мяч — фыркнул Диего — У нас в Севилье уже сто с лишним лет существует кальчио.

— Это что еще за зверь? — заинтересовался Набори, который очень любил ножной мяч и даже пытался в монастыре устроить турнир по нему, впрочем безуспешно.

— Это пошло еще со времен Древнего Рима и гладиаторских боев. Команды состоят из 27 игроков. Разрешены любые приемы, кроме ударов и пинков по голове. Цель — забить и забросить как можно больше мячей. Матч стартует по сигналу пушки и длится 50 минут. Игра не прерывается, даже если кто-то из соперников получит травму. Замены не разрешены, зато можно играть зимой на снегу. В кальчио играют даже цари. Двадцать лет назад французский король Генрих II принял участие в матче по кальчио.

— И кто выиграл? — Катсу стало интересно.

— Неизвестно — пожал плечами Диего — Зато все знают фразу, которую король произнёс сразу после матча: «Этого слишком мало для войны, но слишком жестоко для игры».

— А почему жестоко? И каковы правила? — Набори так заинтересовался, что решил записать все сказанное Диего.

— Мяч для кальчио делают из кожи, набитой козьей шерстью. Сама игра проводится на площадке, засыпанной песком размером примерно 50 на 100 шагов. Обычно это центральная площадь города. Играть могут только дворяне. Центр поля обозначается белым кругом — местом вбрасывания. Белой меловой линией поле делится на два одинаковых квадрата, с каждой стороны на всю ширину устанавливалась сетка. По краям поля строятся деревянные трибуны для зрителей. Кальчио любят смотреть все — и крестьяне, и женщины, даже священнослужители заходят глянуть.

— А некоторые, вроде Папы Климента VII и Урбана VIII — Диего отвел глаза и покраснел — Сами любили поучаствовать в игре.

— Делать-то делать что надо? — нетерпеливый Набори быстро записывал услышанное.

— В начале матча судья бросает мяч к центральной линии, затем раздается выстрел из бомбарды и матч начинается. С этого момента любой ценой игроки пытаются положить мяч в ворота противника. Игрокам разрешено использовать обе ноги и руки для контроля и бросков мяча в сетку в конце поля, бить противников, душить, бросать на землю. Команды меняются сторонами после каждого забитого мяча. Выигрывает та команда, которая забьет наибольшее число мячей.

— Кажется что-то подобное было у китайцев — вспомнил Катсу — Я читал в в «Исторических записках» Сыма Цяня про цуцзюй. В переводе — это «бить ногой по мячу». В хрониках рассказывается, что первым «мячом» была голова героя Чи Ю, которую отрубил Желтый Император, бросил своим солдатам и приказал пинать ее ногами.

— Это Эпоха воющих царств — уверенно определил Набори — И какие там правила?

— Вроде бы правила появились во время правления династии Хань. Крестьянский сын Лю Бан любил играть мячом. Став императором, он не забыл о своем увлечении и продолжал вместе с отцом пинать кожаный шар на императорском дворе. Игра была жестокой, игроки боролись за мяч как на войне. Иногда турниры заканчивались смертью одного из участников. Цуцзую даже стали учить военных.

— Да что ж ты нас мучаешь — вскипел Диего — Правила какие?

— Площадка для цуцзюй была квадратной или прямоугольной — Катсу потер лоб, вспоминая — И огораживалась стеной. Ворот не было, вместо них на каждой из сторон выкапывали по шесть лунок. Команда добывала очко, когда загоняла мяч в одну из них на стороне соперника. Каждую лунку защищал отдельный человек, то есть вратарей на поле было двенадцать. Мяч в то время изготавливали из двух кусков кожи, которые сшивали и заполняли перьями или шерстью. Такой мяч был достаточно тяжелым. Со временем цуцзюисты придумали, как сделать его легче — поместили в кожаную оболочку желчный пузырь быка, наполненный воздухом.

— Надо будет обязательно попробовать сыграть в кальчио — потер руки Набори — Для ножного мяча я слишком толстый и медленный, но если мяч можно брать в руки и бить противников…

Первого числа месяца минадзуки Катсу получил приглашение на обед в каюту капитана. Обедали вчетвером — поправившийся Акияма-сан, господин Ёдзо — сотник корабельных солдат, Судзуки-сан и сам Катсу. Еда была самая непритязательная — маринованная рыба, рис, редька, немного сакэ, в самом конце — зеленый чай с кусочками бурого сахара. Сначала обсудили успехи ребят в испанском языке. Потом еще раз перечитали свиток с указаниями канрэя, премьер-министра Ямато, Окинавы и Ко Рё Симодзумо Хиро. Инструкции были ясными. Акияма-сан с приданными солдатами везет Диего в Мехико. Корабль их ждет месяц и если послы не возвращаются с положительным решением или их убивают — на этом месте Катсу напрягся — то Судзуки-сан должен напасть на Акапулько и соседние прибрежные города Барра Вьеха, Гуатемала. Предписывалось разрушить форты огнем, высадить десант для захвата высокопоставленных пленников, мастеров, после чего города сжечь. Для этого судну были приданы бомбарды с зажигательными снарядами.

— А что вообщем нам известно про Новую Испанию? — Акияма посмотрел на Катсу — Диего-сан уже что-то рассказал про эту страну?

— Разумеется — кивнул Катсу — И довольно много. На территории нынешней Новой Испании раньше располагалось государство ацтеков и майя. Двадцать лет назад испанский дворянин Фернандо Кортес с отрядом солдат высадился на Юкатане — это полуостров в Центральной Америке.

— Я что-то читал об этом в донесениях министерства иностранных дел — Акияма почесал затылок — Это не тот Кортес, что завоевал огромную страну с миллионами жителей всего во главе с пятьюстами солдатами?

Ёдзо-сан и капитан открыли рты от удивления.

— У вас не совсем верные сведения, господи посол. Во-первых, с Кортесом шли союзные войска. Это племя тотонаков, что раньше были подчинены ацтекам, а также жители города с непроизносимым названием Тр-раскар-ран. Боюсь я был вынужден заменить буквы в этом слове на привычные нам. Во-вторых, первый поход Кортеса оказался неудачным. Король ацтеков Монтесума, встревоженный альянсом Кортеса с мятежными княжествами, сам пригласил испанцев во второй по величине город город-государство Америки — Чор-рур-ру.

Катсу тяжело вздохнул.

— Против конкистадоров был составлен заговор. Дело в том, что в каждом городе люди Кортеса разрушали местные храмы и скидывали с пирамид статуи богов. Кроме того, они запрещали человеческие жертвоприношения.

— Еще бОльшие варвары, чем сами гайдзины — махнул рукой Судзуки-сан.

— Возможно — Катсу пригубил чая и продолжил — Первый заговор не удался. Кортес отбил нападение и устроил большую резню, продолжавшуюся около пяти часов. Диего утверждает, что было убито больше 6000 человек. Далее Кортес двинулся в столицу — Мехико, где состоялась его встреча с королем Монтесумой. Правитель ацтеков подарил Кортесу множество золотых украшений, которые еще больше усилили желание испанцев завладеть этой страной. Завоеватели были размещены во дворце одного из прежних правителей, свободно ходили по городу. Когда Монтесума не позволил освятить центральный храм и отказался прекратить кровавые жертвоприношения, Кортес испросил разрешения построить христианскую часовню в испанской резиденции. В ходе ремонтных работ был обнаружен обширный золотой клад. Жажда золота, а также нападение ацтеков на гарнизон Чор-рур-ру сподвигли Кортеса взять в заложники Монтесуму. Внешне положение правителя не изменилось: в резиденции испанцев он был окружён почётом, поддерживался и обычный церемониал, так что жители города даже ничего и не узнали.

— После этого Кортес уехал из Мехико, оставив за себя коменданта города — продолжил свой рассказ Катсу — Кортес поехал обратно на побережье, куда высадился еще один испанец Панфило де Нарваэса. У него уже было 900 солдат, 80 конных рыцарей, 90 арбалетчиков, 70 аркебузиров и 20 пушек. Между аристократами вспыхнула ссора, Нарваэс был схвачен и заточен под арест. Его армия досталась Кортесу. Он разделил солдат, отправив большие отряды в разные стороны вдоль побережья. В разгар приготовлений прибыли гонцы из Мехико с сообщениями, что столица ацтеков взбунтовалась, а потери гарнизона составили уже 7 человек убитыми. Комендант города начал грабить индейскую знать и жрецов, а после начала восстания — прикрылся королем Монтесумой. Он даже вывел его на главную пирамиду, чтобы показать ацтекам, но те уже выбрали нового правители и стали закидывать площадку камнями. Монтесума был смертельно ранен. Кортес прибыл в столицу и устроил смотр войскам.

— Странно, что бунтовщики его пропустили — усомнился Акияма.

— Может быть надеялись, что он казнит коменданта? — пожал плечами Катсу — Положение испанцев осложнялось тем, что Мехико располагается на острове посередине озера и соединённом дамбами с материком, причём ацтеки убрали мосты, соединявшие протоки и каналы. Диего называет ночь, которая последовала вслед за приездом Кортеса — ночью печали. Испанцы стали отступать из города по самой большей дамбе. Была потеряна вся артиллерия, всё золото, награбленное в Мехико; не раненых не осталось вообще. Цифры потерь разнятся. Диего утверждает, что Кортес потерял до 1000 человек, сам конкистадор говорит о 150 погибших. Но самое интересно случилось потом.

Катсу взял паузу и налил себе еще чаю.

— Не мучай нас! — Акияма подвинул к парню сразу весь чайник.

— Завоевание империи ацтеков состоялось во время битвы при Отумбе, спустя семь дней после отступления Кортеса из столицы. Это самое удивительное сражение, о котором я когда-либо слышал. 450 израненных и голодных конкистадоров встретились на равнине со 30-тысячной армией. У испанцев не было пушек и пороха. Предстояла рукопашная схватка. На равнине, затопленной массами ацтекских воинов, собрались отборные силы империи ацтеков. На поле присутствовал весь цвет Мехико и других крупных городов. Золотые украшения ацтекских вождей, сверкая на солнце, были видны издалека. Военные вожди ацтеков и вдохновляющие их жрецы не могли представить иного результата сражения, чем победа и пленение, с последующим жертвоприношением иноземных воинов.

— И как же испанцам удалось победить?! — Ёдзо-сан сверкая глазами, подался вперед.

— Дело в том, что ацтеки, особенно из внутренних областей, никогда не видели лошадей. Как только 23 всадника врубались в строй, тот сразу распадался и воины в страхе бежали прочь. Диего сказал мне, что свою роль в победе сыграло также то, что белые борадатые конкистадоры на лошадях были очень похожи на посланников верхового бога ацтеков, как их изображали ранее жрецы.

— Я не могу поверить этому! — возбужденный Ёдзо-сан ударил кулаком по татами — Трусы, настоящие трусы эти ацтеки. Иметь такие огромные армии и не суметь уничтожить горстку завоевателей!

— Господин сотник — Катсу покачал головой — Против ацтеков выступил более могущественный враг, чем Кортес.

— И кто же?

— Не кто, а что. Оспа! Испанцы привезли с собой на континент оспу. Болезнь охватила столицу и от нее умерло сотни тысяч человек, включая нового императора, которого избрали вместо Монтесумы. Оспа обескровила ацтеков, но даже при этом второй поход Кортеса на Мехико едва не сорвался. Ему пришлось построить флот из 13 бригантин, потребовать в армию двадцать тысяч союзных солдат и 150 тысяч человек обслуги из рабов, носильщиков — только после этого ему удалось взять штурмом Мехико. И то, осада длилась два месяца! Ацтеки отчаянно защищались, трижды отбрасывали войска Кортеса из города и даже ранили главнокомандующего. Но после того как он захватил дамбы и разрушил акведук, город пал. Кортес лично пытал аристократов и короля, чтобы узнать, куда пропало золото, захваченное ацтеками во время Ночи печали. Диего рассказывает, что когда брат императора Куаутемока не выдержал пыток и закричал от боли, тот ему ответил: «А разве я возлежу на розах?». Кстати, Куаутемок перед тем, как попасть в плен, пытался заколоться кинжалом, но испанцы отвели его руку.

— Вот! — воскликнул Ёдзо-сан — Хоть и варвары, а о сеппуку знают!

— А вы то знаете — повернулся к сотнику посол — Что светлейший микадо запретил харакири? Слишком много достойных людей ушли из жизни через этот обычай, а ведь они еще могли послужить своей стране!

— Кто я такой, чтобы обсуждать законы Солнцеликого? — сразу пошел на попятную Ёдзо-сан — Ну а чем все кончилось для ацтеков?

— Они живут под властью испанцев. Их храмы разрушены или перестроены в церкви, городское население насильно окрестили, да еще и ограбили не по одному разу. Жителей деревней хватают, клеймят и продают в рабы на Кубу и другие острова, где выращивают сахарный тростник. Золотые и серебряные шахты Новой Испании приносят огромные доходы метрополии. Ежегодно туда отправляется несколько караванов из галеонов груженых золотыми слитками и драгоценностями.

— А кто управляет страной сейчас? — поинтересовался Судзцки-сан.

— Насколько я понял, в Новой Испании — двоевластие. Страной правит вице-король дон Веласке. Он возглавляет Совет, куда входят самые видные дворяне Мехико, а также архиепископ Бенедикт Фонсека. Католическая церковь играет огромную роль в управлении Новой Испании. В их руках инквизиция, неподконтрольные властям монастыри с большими земельными наделами. Противостоит Совету и вице-королю, генерал-капитан Кортес, который за заслуги перед короной был пожалован маркизом. Он по-прежнему имеет огромное влияние, а также много земель на запад и восток от Мехико. Но против него ведется судебное расследование и ему запрещено появляться в столице. Как ни странно, жив и последний император ацтеков — Куаутемок. Он находится в свите Кортеса и его даже одарили испанским дворянством.

— Я не думал, что все так плохо — нахмурился Акияма — Если за вице-королем следит столько влиятельных лиц…

— И не забывайте еще о шпионе, о котором говорил тот ниндзя — еле слышно сказал Катсу.

— У меня в команде предателей нет! — тут же вскинулся Судзуки-сан.

— И мои люди все верны микадо — поддержал капитана Ёдзо-сан.

— А нас вообще всего четверо — развел руками Акияма — Включая пленника.

Катсу выглянул в пушечный порт — в каюте капитана стояла ретирадное орудие — небо нахмурилось и поднялся ветер.

Судзуки сан подошел к барометру на столе — Давление быстро падает, похоже, что с юга идет шторм.

Ближе к вечеру качка усилилась, море, которое вчера было ярко-голубым, постепенно приобрело холодно-свинцовый цвет, сталкивающиеся валы вздымали ввысь белые гребни и с грохотом обрушивались на палубу. Чтобы вывести корабль из полосы шторма, капитан решил переменить галс. Но это не помогло. К полуночи шквал все-таки накрыл корабль. Вначале качка была не столь уж сильной, и Катсу под руководством Диего даже смог сесть за урок испанского языка. Набори же сказал, что ему эта «вульгарная латынь» надоела и он пойдет помогать команде. Поднявшись на палубу и, привязавшись, он стал ждать приближения шторма. В чем заключалась его помощь, так и осталось не ясно.

Качка становилась все сильнее. Свеча на столе с громким стуком упала на пол, из перевернувшегося сундука посыпались свитки. Катсу сложил свитки обратно, закрыл сундук на ключ и вышел из каюты. Но не успел ступить на трап, как корабль, получив страшный удар, резко накренился. Парень упал на спину. Это была первая громадная волна, обрушившаяся на корабль.

Вода через люк хлынула вниз. Катсу попытался встать, но поток, несшийся со страшной силой, снова сбил его с ног. Потеряв четки — подарок Диего, он пополз по залитому водой полу, пока не удалось добраться до стены и с неимоверным трудом удержаться в хлеставших струях воды. Качка была ужасная. Вода добралась до кают-компании, из которой донеслись душераздирающие крики. Человек десять солдат, толкая друг друга, выскочили оттуда. Катсу заорал, чтобы они не выходили на палубу. Солдаты не были привязаны, и их бы мгновенно смыло огромными волнами, перехлестывавшими через палубу.

На голос парня из своей каюты выбежал с мечом в руках Ёдзо-сан. Катсу крикнул ему, чтобы он загнал солдат назад. Тот обнажил меч и стал громко ругать бегущих к трапу. Они остановились и, падая, принялись пятиться назад.

Бортовая качка сопровождалась килевой, и Катсу прилагал неимоверные усилия, чтобы его не оторвало от стены. С палубы, точно орудийные залпы, раздавался грохот обрушивающихся на нее волн, внутри корабля с таким же грохотом перекатывались ящики, беспрерывно слышались вопли людей. Катсу попытался вернуться в каюту, но не мог сделать и шага. Тогда он встал на корточки и, как собака, дополз наконец по воде до своей каюты. С трудом открыл дверь, взобрался в гамак и чтобы удержаться, ухватился за скобу в стене. Всякий раз, когда корабль кренился, вещи, лежавшие в сундуке, перекатывались то вправо, то влево. Под этот стук, Катсу заснул.

Утро не принесло облегчения. Шторм продолжался. Измученный Катсу решил выбраться на палубу. Там лил проливной дождь. Паруса были взяты на двойные рифы, но корабль все-равно мчался, вспенивая волны. Было так темно, что в двадцати сяку от корабля ничего нельзя было различить; то и дело сверкала молния, и гром грохотал непрерывно.

Катсу поднялся на полуют, где сразу два матроса держали руль.

— Думаю, что худшее еще впереди — за ревом ветра Катсу еле расслышал голос капитана. За прошедшие сутки Судзуки-сан сильно сдал и постарел — Шторм только усиливается, барометр продолжает падать!

В эту минуту наверху раздался страшный треск, корабль затрясся, точно собрался рассыпаться на куски, нижняя палуба наполнилась дымом, и судно легло на бок.

Молния ударила в фок-мачту, которая переломилась на несколько кусков и упала на левый борт, увлекая за собой верхушку грот-мачты. Оставшаяся часть фок-мачты загорелась и ярко пылала, несмотря на потоки дождя. Когда фок-мачта свалилась за борт, корабль заметался, швыряя людей во все стороны, бросая их с размаха на коронады; весь бок, передняя часть главной палубы и даже часть нижней палубы были усеяны матросами, тяжело раненными, убитыми или оглушенными разрядом. Море бушевало неистово, кругом стояла непроглядная тьма, только обломок мачты пылал, точно факел, зажженный демонами бури; да молния время от времени озаряла ярким светом эту картину разрушения, меж тем как оглушительные раскаты грома не умолкали. Вокруг царило всеобщее смятение; наконец капитан, опомнившись, принялся отдавать распоряжения. Обрубок мачты был срублен и корабль медленно выпрямился. Людей, пострадавших при этой катастрофе, стали носить вниз, как вдруг с нижней палубы раздался крик: «горим!» Загорелось в угольной яме и в чулане плотника.

Все, не дожидаясь указаний, бросились вниз.

— Плохо дело, Катсу — сказал Набори — Мы должны чем-то помочь.

— Да, — отвечал Катсу — Но послушай, что же нам предпринять? На берегу, если загорится в трубе, в нее засовывают мокрые одеяла. Давай собирать одеяла и гамаки по каютам.

При помощи двух или трех матросов они живо набрали груду гамаков, намочить которые не представляло затруднения, так как палуба была залита водой. Сделав это, они потащили их вниз.

— Прекрасно, Касту-кун, прекрасно, Набори-кун, — сказал Судзуки-сан — Кидайте их сюда и утаптывайте хорошенько.

Кимоно матросов, тушивших пожар, и куртка капитана были уже пущены в дело с тою же целью. Катсу кликнул еще матросов и послал их за новым запасом гамаков; но больше их не понадобилось, так как огонь начал угасать. Спустя час всякая опасность миновала. После того, как чулан плотника был проветрен от дыма, капитан с помощником вошел внутрь. Раздался крик. Катсу с Набори кинулись в чулан и обнаружили плотника с раскроенным черепом. Тело было спрятано среди досок.

— Он явно был убит — Судзуки-сан схватился за голову.

В каюту зашел пошатывающийся от морской болезни Акияма. Он подошел к плотнику и засунул пальцы в рану.

— Убили мечом — вытащив руку, Акияма вытер пальцы от крови и повернулся к капитану — Прямой удар сёмэн, сверху вниз. Надо искать шпиона, он может быть еще в крови.

— Кроме того посмотрите — бывший монах ткнул пальцем вверх — Потолок каюты низкий. Как он смог нанести удар сверху, да еще такой силы? Меч должен был воткнуться в потолок.

— Это значит, что он сам низкого роста — догадался Катсу.

— Точно! — кивнул Акияма — Мы его живо разыщем.

— Сейчас совершенно невозможно — замотал головой капитан — У меня трое офицеров и сорок матросов пострадали при катастрофе; семеро погибло, еще троих смыло за борт!

— Вы хотите, чтобы он еще что-нибудь поджег? — поинтересовался посол — Это же фанатик, его не остановило даже то, что в случае гибели корабля, ему самому бы пришел конец

— Может быть он рассчитывал сбежать на шлюпке? Хотя не важно. Что вы предлагаете?

— Распределим дежурства возле самых опасных мест. Крюйт-камера, канатный ящик… Пара матросов, пара солдат Ёдзо-сана, кто-то из нас посольских…

— Крюйт-камера и так охраняется, впрочем, ладно. Катсу, и вы двое — капитан кивнул двум матросам — Остаетесь у каюты плотника. Тут хранится краска, хорошо, что огонь не успел до нее добраться. А ты Набори и вы все, пойдете со мной.

Судзуки-сан вытер потное лицо ладонью, махнул рукой оставшимся матросам и повел всех к крюйт-камере.

Катсу сначала сел на корточки, потом привалился спиной к стене и тут же провалился в какое-то странное состояние. Он слышал шепот матросов, удары волн о борт, но при этом его сознание воспарило вверх. Очнулся он после того, как его кто-то потряс за плечо. Это был Набори.

— Вставай, ужин проспишь — толстяк втолкнул в каюту новых матросов, разбавленных парой солдат и потянул друга за собой.

— Я не спал — Катсу было очень стыдно — Я медитировал. А что не слышно шума волн?

— Шторм закончился.

Буря, действительно стихла, в просвете облаков даже появилось заходящее солнце. Взяв свой ужин, ребята разместились на крышке одного из люков. Команда к этому времени уже успела откачать воду, поставить запасную мачту и натянуть фалы. Тишину нарушало лишь монотонное поскрипывание снастей и удары судового колокола, отбивающего склянки.

— Вижу китов! — вдруг закричал марсовый. Те, кто услыхал этот крик, разбудили спящих. На палубе сразу стало тесно.

Киты плыли, то погружаясь в темные волны, то всплывая. Ныряя, они исчезали из виду, но тут же снова показывались высоко над водой их блестящие черные спины, точно смазанные маслом. Стоило одному киту скрыться, как тут же спина другого в туче брызг появлялась на поверхности. Они резвились, не обращая внимания на корабль и толпящихся на палубе людей. Всякий раз, когда кит всплывал, матросы восхищенно вскрикивали.

Катсу даже представить себе не мог, что на свете существует такое множество неведомых вещей. Не знал он и того, что мир столь необъятен. Для него, прожившего всю жизнь в небольшом монастыре, мир был сконцентрирован в нем. Но теперь в его душе стали понемногу происходить перемены, которые вселяли беспокойство, даже некоторый страх. И беспокоило его то, что незыблемость, охранявшая до сих пор его душу, дала трещину и начала рассыпаться как песок. Мир огромен, а значит и бог, создавший его должен быть еще больше. Может быть прав Диего насчет христианского бога? Только абсолют во всех его ипостасях — всемогуществе, всеведении и всеприсутствии — можно сотворить столь сложно устроенное мироздание. Тут Катсу задумался, мог ли Христос-Троица создать и японских, небольших богов? Так сказать помощников?

Когда стадо китов скрылось из виду, матросы, толпившиеся на палубе, стали возвращаться в свои каюты. Пробили склянки. Пошел спать и Катсу. Он долго ворочался и все думал, как же такой хороший, всемогущий и всеведущий бог мог создать дьявола, который вредит всем христианам? Диего говорил, что-то насчет свободы воли. «Надо бы завтра уточнить» — с этой мыслью Катсу, наконец, заснул.

Уже два месяца «Мацу-мару» плывет на восток по Великому океану, а Катсу так до сих пор еще не удалось увидеть хотя бы островок. За это время корабль успел попасть и в сильный шторм, и в полный штиль. Безветрие продолжалось пять дней и сопровождалось сильным туманом. Капитан на очередном совместном обеде рассказал, что такой густой туман всегда обволакивает корабли, плывущие в северных широтах. Катсу очень понравилось стоять на носу и представлять, что прячется за волнующими просторами серой пелены. Каждые две минуты доносились тревожные удары колокола, а затем на корабле вновь воцарялась тишина. Судзуки-сан также рассказал, что в штиль нельзя свистеть. Сам он этот гайдзинский обычай считал варварским и спокойно насвистывал веселые мелодии.

Набори штиль и туман не одобрял. Он жаловался всем, что в их каюте все отсырело — и постель, и одежда, и даже бумага, на которой японцы выписывали новые испанские слова. Паруса и палуба, действительно начали издавать отвратительный запах гнили и это вызывало уныние. Временами на мгновение выглядывало напоминающее сверкающий круглый поднос солнце и тут же снова скрывалось в густом тумане. Как только показывалось солнце, капитан сразу же хватался за секстант, пытаясь определить местонахождение корабля, но безуспешно. От этого Судзуки-сан стал злым и желчным. Несколько раз он устраивал учения по тушению пожаров, заставил матросов отскоблить до блеска палубу, очистить якорные цепи от ржавчины и починить все фалы и снасти.

Наконец, подул ветер, взошло солнце и горизонт чудесно преобразился в золотистый-багряный цвет. Но облегчения это не принесло. На судне началась цинга. Последние овощи были съедены еще месяц назад и люди начали болеть. К этому добавилась нехватка воды. Капитан сократил ежедневную норму с двух черпаков до одного. Матросы стали тайком пить морскую воду и у них стало ломить спины, выскакивать на коже огромные фурункулы. Нескольких самых тупых Судзуки-сан приказал выпороть и это на время помогло. Но тучи сгущались. Люди стали мрачными, случилось несколько драк.

Катсу тоже страдал от жажды, но ему помогали уроки испанского и поиск шпиона. Вместе с Набори они обошли все каюты матросов и солдат, взяли на заметку нескольких коротышек, после чего принялись следить за ними. Но те ничего подозрительного не делали и дело само собой затухло. Обстановка в каюте накалилась. Диего вспыхивал по каждому поводу, Набори ныл, а Катсу лежал закрыв глаза. Так продолжалось до тех пор, пока марсовый не закричал: «Земля!!».

Все тут же поднялись на палубу и воспряли духом. Первым признаком земли стали две птицы, похожие на бекасов, что уселись на мачте. Матросы и солдаты радостно закричали. Клювы у птиц были желтые, крылья — коричнево-белые; отдохнув, они пролетели над самой кормой и скрылись. Второй признак — шапки облаков над горами — еще больше воодушевил команды. Диего посмотрел в подзорную трубу, что ему дал Судзуки-сан и сказал, что это мыс Мендосино. Гавань там отсутствовала, и корабль встал на внешнем рейде. Была спущена шлюпка, в которую сели пятеро солдат и столько же матросов — они отправились, чтобы пополнить запасы пресной воды и провианта. Понимая, сколь это опасно, капитан Акияма-сан запретил остальным японцам высадку на берег.

На следующий день корабль поплыл дальше на юг. Получив вволю воды и овощей, люди на борту ожили и наконец, снова смогли наслаждаться путешествием по спокойному морю. Утром на десятый день после того, как корабль покинул мыс Мендосино, они увидели вдали берег, поросший лесом. Это была Новая Испания, которую японцы видели впервые в жизни. Все собравшиеся на палубе радостно кричали, некоторые даже плакали. Хотя они покинули родину всего лишь два с половиной месяца назад, им казалось, что путешествие длится вечно. Они похлопывали друг друга по плечу, радуясь, что трудное плавание завершилось.

Еще через день корабль приблизился к берегу. Стояла страшная жара. Яркие лучи солнца освещали белое песчаное побережье, холмы за ним были покрыты аккуратными рядами невиданных деревьев. И опять Диего пришлось отвечать на многочисленные вопросы. Катсу узнал много нового. Например, что деревья — это оливы и них съедобные плоды, из которых к тому же делают масло. А еще Новая Испания оказалась богата на разные фрукты. Катсу выучил много новых слов — манго, гуанабана, ананас, папайя, маракуя, гуава….

Внезапно загорелые и обнаженные до пояса местные жители — мужчины и женщины — с громкими криками выбежали из оливковой рощи. Часть из них бросилась к узким лодками и поплыли в сторону корабля. Судзуки-сан обеспокоился и приказал выдвинуть пушки из портов. Орудия зарядили картечью и стали ждать. Но как оказалось, жители всего-лишь привезли путешественникам свежие фрукты. Они окружили корабль со всех сторон и протягивали плоды матросам. Вблизи ацтеки выглядели худыми, одетыми в набедренные повязки или накидки, украшенные перьями. Цвет кожи менялся от темно до светло коричневого. Практически у всех были широки лица с крючковатым носом и черными глазами. Мужчины носили челку и длинные до плеч волосы сзади, завязанные в косы. Женщины носили распущенные волосы с вплетенными лентами. Сколько не разглядывал Катсу ацтеков — оружия он так и не увидел. Несколько ножей и все.

Тем временем на мачте подняли паруса и корабль начал входить в бухту. Гавань была больше той, откуда отплыл «Мацу-мару», но судов в ней почему-то не было. Бухту окаймляла песчаная отмель, а за ней возвышалось одно-единственное белое здание с пристройками. Его окружала крепостная стена с бойницами, но ни единой живой души не было видно. Это и было Акапулько.

Корабль бросил якорь. Японцы еще раз закричали от радости, а Диего даже встал на колени и принялся благодарить Господа. Его молитву заглушал гвалт птиц. Легкий бриз ласкал лица. Дождавшись окончания молитвы Акияма-сан, взяв Набори в качестве переводчика и гребца, сел в шлюпку и направился к форту, чтобы получить разрешение сойти на берег. Дожидаясь их возвращения, оставшиеся на борту, страдая от жары, лениво разглядывали расстилавшийся перед ними пейзаж. Солнце нещадно палило. Тишина, царившая на берегу, сильно беспокоила японцев.

Через три часа Акияма-сан вернулся и стало известно, что высадка — запрещена. Комендант форта Акапулько, не обладая полномочиями разрешить высадку неожиданно прибывшим японцам, отправил гонца в Мехико, к вице-королю Новой Испании.

Раздался ропот недовольства. Во время долгого путешествия все устали и хотели на берег. Судзуки-сан предложил развернуться боком к форту и выдвинуть пушки. Так и поступили. Еще через час приплыла шлюпка от испанцев. Намек был понят, высадка разрешена.

После полудня комендант форта приказал индейцам перевезти на берег японцев и их груз. На побережье выстроилось десять солдат, вооруженных мушкетами. Они с опаской разглядывавшие чужеземцев, сходивших на берег.

Трое посланников в сопровождении Диего торжественно направились к форту, за которым возвышались холмы, поросшие оливами. Стены форта были оштукатурены, его окружала крепостная стена с бойницами. В нишах стены стояли горшки самой разнообразной формы, в них огнем пылали ярко-красные цветы. Пройдя через охраняемые солдатами ворота, они оказались во дворе. Он был со всех сторон окружен строениями, и у каждого из них стояло по два караульных. Посланники молча шли по выложенной каменными плитами дорожке; отовсюду доносился аромат цветов, слышалось жужжание пчел. По сравнению с замками Ямато, форт выглядел убогим, его можно было назвать скорее не крепостью, а укрытием.

Комендант, уже довольно пожилой, вышел встретить посланников. Он обратился к ним с длинной приветственной речью. Приветствие, переведенное Диего для Акиямы, представляло собой набор высокопарных фраз, выражающих радость по случаю их прибытия, но по его смущенному лицу Катсу догадался, что приезд японцев не доставляет коменданту особого удовольствия.

По окончании церемонии гости были приглашены на обед. В столовой их ожидали жена коменданта и несколько офицеров, которые рассматривали японцев, как диковинных зверей, и переглядывались. Катсу, боясь осрамиться, сердито поводил плечами, Набори уронил на пол нож и вилку, которыми пользовался впервые.

За столом комендант и его жена вежливо расспрашивали посланников о далекой стране Ямато, Диего старательно переводил, но вскоре испанцы заговорили о своих делах и о японцах, не понимавших ни слова, совершенно забыли, будто их и не было.

В полном изнеможении посланники вернулись, наконец, на корабль. В Акапулько не было ни постоялого двора, ни монастыря, где бы они могли переночевать. Посланники, достоинству которых — как они считали — нанесен серьезный ущерб, были рассержены. Вечернее солнце нещадно светило в окна, и в каюте стояла нестерпимая духота. Не успев войти, Катсу сразу же отругал Набори за неуклюжесть.

— Диего, а о чем ты разговаривал с комендантом, когда тот отвел тебя в сторону? — поинтересовался Акияма.

— Он спросил, как и когда я попал в плен и не заложник ли я?

— И что ты ответил?

— Я сказал, что согласился стать переводчиком при посольской миссии — покраснел Диего — Заложником быть позорно, от меня потом все Мехико отвернется.

— Понятно. Что же нам теперь делать? — Акияма в растерянности сел на сундук и стал обмахиваться веером.

— У нас есть приказ кэнрея — Катсу сел напротив — Формально Новая Испания не воюет с нашей страной, ничто не мешает нам приехать с посольством в Мехико. Испанцы понимают только силу. Берем полсотни мушкетеров у Ёдзо-сана и высаживаемся на берег. У нас есть Диего, есть карта, думаю доедем до столицы сами.

— Я согласен — кивнул посол — Потребуем у коменданта еще лошадей. Он не посмеет отказать.

Так и произошло. Устрашенный количеством солдат и пушек на корабле (в самом форте было всего 4 старых фальконета), комендант дал лошадей и проводников. В последний момент к посольству решил присоединиться Едзо-сан. Он поднял флаг микадо и верхом на лошади возглавил процессию.

Новая Испания, которую они увидели впервые, поразила их жарой, ослепительной яркостью и белизной. Вдали тянулась гряда гор, словно засыпанных солью, кое-где возвышались гранитные скалы, перед ними расстилалась бескрайняя пустыня, поросшая огромными кактусами. Им попадались глинобитные, крытые ветками хижины. Это были жилища индейцев. Полуголые дети, завидев приближающуюся процессию, поспешно прятались. Японцев поражали черные длинношерстные животные, которых пасли дети. Они никогда не видели ни таких животных, ни кактусов.

Горы тянулись нескончаемо. Солнце палило нещадно. Покачиваясь на лошади, Катсу вспоминал монастыре Ямагата. Там тоже скудость природы, но здесь она совсем иная. Вокруг монастыря — зеленые леса, поля, протекает речушка. А здесь воды нет, из земли торчат какие-то колючие шишковатые растения. Ехавший рядом с Катсу Набори сказал:

— Первый раз в жизни вижу такое.

Катсу кивнул. Он пересек бескрайнее море. А сейчас едет по непривычной для него пустыне. Все это казалось ему сном. Неужели он первым из всех японцев попал в новую страну?

На десятый день, незадолго до полудня, показалась деревня. На склоне горы, точно рисинки, были разбросаны белые домики, и среди них высилась церковь.

— Вот деревня, — указал пальцем Диего с лошади, — которая радует Господа.

По его словам, это была новая деревня, построенная для индейцев, коренных жителей Новой Испании, в ней испанские священники проповедуют индейцам христианское учение. Такие деревни называются редукциями и теперь создаются повсеместно. Староста избирается самими жителями деревни. Время от времени приезжает падре, но не только затем, чтобы нести Слово Божье; он обучает индейцев самым разным вещам: как ходить за скотиной, ткать, обучает испанскому языку.

Наконец путешественники добрались до поселка — жители, с волосами до плеч, заплетенными в косы, испуганно столпились в конце мощенной камнем дороги и со страхом смотрели на вступающих в деревню японцев. Собаки залаяли, овцы разбегались с громким блеянием. Не успели японцы попить из колодца на площади и отереть пот, как к ним подошел приведенный Диего старик и поздоровался.

— Я привел старосту — Диего похлопал по плечу старика.

В отличие от остальных жителей деревни на нем была зеленая соломенная шляпа, держался он скованно, как перепуганный ребенок.

Диего, словно заставляя ребенка повторять урок из катехизиса, спросил:

— Все жители деревни христиане?

— Си, сеньор.

— Вы рады, что отказались от ошибочной веры предков и следуете учению Божьему?

— Си, сеньор.

Диего разговаривал со старостой, переводя Акиями и сотнику свои вопросы и его ответы.

— Чему вы научились у падре, которые приезжают сюда?

— Читать и писать. Разговаривать по-испански — староста отвечал, опустив голову, бубня под нос заученный текст — Сеять зерно, обрабатывать поля, дубить кожу.

— Вы рады этому?

— Си, сеньор.

В деревне прокукарекал петух, голые ребятишки, столпившись в дальнем конце площади, опасливо следили за происходящим, напоминающим судилище.

Выезжать нужно было засветло. Староста угостил японцев едой, именуемой тортилья, — это были маисовые лепешки, напоминающие такие же японские, но сделанные из риса, в которые был завернут сыр, похожий на японский соевый творог тофу. Еда издавала резкий непривычный запах, и японцы с трудом глотали ее.

Снова выстроившись в колонну, посольство начало спускаться с горы. Потянулся все тот же монотонный пейзаж. На пересохшей от палящих лучей солнца земле, точно надгробия заброшенных могил, высились агавы и кактусы. В туманной дали виднелись лысые горы. Мошкара с громким жужжанием облепляла потные лица путников.

Примерно через два часа после того, как они покинули деревню, над одной из ближайших голых гор показался черный столб дыма. Акияма с сотником остановили отряд и некоторое время смотрел в ту сторону. Вдруг такой же столб дыма появился в другом месте. Издалека можно было различить маленькую фигурку обнаженного по пояс индейца, который, точно ловкий зверь, перескакивал со скалы на скалу.

Посольство двинулось дальше. Обогнув гору, они увидели с десяток обгорелых хибарок, от которых остались лишь закопченные стены. Вокруг валялись раздувшиеся трупы людей и торчали черные, опаленные огнем голые деревья. И ни живой души.

— Это дикие ацтеки — махнул рукой в сторону трупов Диего — Нападают отрядами в двести, триста человек на редукции и тут же сбегают в горы.

— А чем они вооружены и кому подчиняются? — поинтересовался Едзо-сан.

— Копьями, дротиками. Есть луки, но мало. Огнестрельного оружия у них нет. Подчиняются Великому жрецу Кетцалькоатля.

— Это верховный бог ацтеков — пояснил Катсу в ответ на недоуменный взгляд сотника — Диего, но испанцы вроде бы разрушили все храмы этого божества?

— Есть в горах где-то еще один тайное святилище — ответил парень — За сведения о нем власти назначили большую награду.

— И насколько большую? — встрял в разговор Набори.

Однако Диего не успел ответить на этот вопрос. За разрушенными домами внезапно взревели трубы, раздались удары барабанов и навстречу японцам повалила толпа туземцев. Воины ацтеков держали в руках плетеные щиты и деревянные мечи с вделанными в края полосками вулканического стекла. Некоторые размахивали палицами усеянные острыми кусками обсидиана. К удивлению Катсу часть ацтеков была одета в шкуры каких-то зверей и несла штандарты с гербами в виде орла и золотой цапли с распущенными крыльями.

— Это ягуары! — закричал Диего, пытаясь развернуть свою лошадь — Боевая гвардия последнего императора Монтесумы.

— А ну стоять! — рявкнул Едзо-сан и схватил лошадь Диего под узды — Сейчас мы посмотрим, что это за гвардия. Полусотня! Примкнуть штыки. В шеренгу по двое становись!

Мушкетеры споро вытащили штыки из ножен на правом бедре, вставили их в канавку в верхней части ствола и, повернув, закрепили в «ушке». С примкнутым штыком перезаряжать ружье значительно труднее, но Катсу уже догадался, что Едзо-сан, видимо, решил дать один, два залпа, а потом перейти в атаку.

— Их сильно больше, чем нас — пробормотал Диего, не спуская глаз с вражеского отряда — Мы еще можем убежать.

Катсу облизал пересохшие губы. Гвардейцы ацтеков не производили впечатление регулярной армии. Неорганизованная толпа, с криками и завываниями, накатывалась на маленькую шеренгу японцев с неумолимостью стихийной силы. Катсу спешился, вытащил свой меч из ножен и встал рядом с Акиямой. Ацтеки были все ближе, их крики уже заглушал глухой стук сотен босых ног о сухую землю. Катсу попытался сосчитать число солдат в первом ряду, но сбился со счета.

— Чего ждем? — нервно спросил Набори, вставший рядом с Катсу.

— Спокойно, ребята, спокойно, — отозвался Едзо-сан — Заряжай!

Катсу уже различал отдельные лица — темные, безбородые и с необычайно белыми зубами.

— Целься — сотник поднял катану над головой. Строй развернулся вправо, поднял мушкеты на высоту плеча и взвел курки.

— Пли! — сотника махнул мечом.

Пятьдесят человек потянули за спусковые крючки, пятьдесят кремней ударили по огниву. От высеченных ими искр вспыхнул порох на полках мушкетов, последовала пауза, а за ней оглушающий треск. Пятьдесят ружей выплюнули пламя. Эффект был ужасен. После того, как дым слегка рассеялся, Катсу увидел, что повсюду лежали убитые да корчились на земле умирающие. Задние ряды противника, наткнувшись на препятствие из тел, остановились в нерешительности. Замолкли боевые барабаны, над полем боя стоял крик раненых.

— Заряжай! — Едзо-сан еще раз махнул катаной — Пли!

Полусотня сделала еще один ужасающий залп, от которого попадали десятки ацтеков и устремилась вперед. Катсу мчался вместе со всеми, вопя на бегу. Гвардейцы ацтеков заметались по полю, кто-то побежал прочь, но большая группа ягуаров во главе с крупным, раскрашенным воином бросилась навстречу японцам.

Катсу уже ничего не видел, кроме высокого ацтека, который попытался проткнуть его копьем. Парень отклонился в сторону, дождался момента, когда наконечник копья проскочит мимо, левой рукой схватился за древко и дернул на себя. Ацтек потерял равновесия и сам напоролся на меч Катсу. Следующий противник попытался ударить парня палицей, но катана разрезала дубину словно бумагу. А следом упал на землю, обливаясь кровью и ее владелец. Катсу не заметил сам, как выскочил к знаменосцу ягуаров. Тот попытался убежать, но парень длинным выпадом достал его и схватил штандарт с цаплей. К нему тут же бросилось несколько ацтеков, но рядом встал верный Набори. Тут же подоспели несколько солдат во главе с Акиямой. Бывший монах размахивал своей огромной нагинатой словно пушинкой, разбрасывая ягуаров направо и налево.

Бой кончился очень быстро. Еще кое-где кипели схватки, но большая часть ацтеков погибла. Меч Катсу, пронзив знаменосца, ушел в спину так глубоко, что вытащить его с первой попытки не удалось. Лишь наступив офицеру на туловище ногой, парню удалось освободить наконец лезвие.

— Хороший бой — Ёдзо-сан подошел к Катсу и принялся рассматривать знамя — А ты герой, второй раз меня удивил.

— А первый раз когда? — Катсу вытер пот и устало присел на землю -

— Когда выжил после встречи с синоби и даже умудрился поднять тревогу — сотник, скрестив ноги, сел рядом — Не могу понять, что теперь делать с пленниками и вот этим раскрашенным петухом.

Едзо-сан махнул рукой в сторону огромного ацтека, голову которого украшали белые и красные перья. Предводитель отряда стоял, покачиваясь между двумя солдатами, по его лицу текла кровь.

— Это Текали — к Катсу и сотнику подошел Диего — Вождь диких ацтеков. Хорошо, что вы его схватили. Он будет отличным подарком моему отцу и архиепископу Мехико.

— А зачем христианским бонзам пленник? — поинтересовался Едзо-сан — Разве это не дело светских властей?

— Текали — еретик — ответил Диего — Его публично сожгут вместе со всеми пленными. Кстати, как вы собираетесь их охранять? В неволю угодило человек сто, половина из них ранена.

— Раненых добьём — пожал плечами сотник.

— Ну, и правильно — кивнул головой испанец — Меньше работы инквизиции.

Катсу всего передернуло внутри. Не то, чтобы он жалел ацтеков, но вот так взять и убить безоружных?

Весь следующий день отряд японцев отдыхал. Здоровые пленники быстро сделали шалаши, закапали мертвецов, после чего их всех попарно связали и оставили под охраной на самом солнцепеке. Катсу попытался было подойти и дать Текали немного воды, но был остановлен грозным окриком сотника.

Диего, пораженный скоростью и жестокостью, с которой самураи расправились с ацтеками, не отходил ни на шаг от Ёдзо-сана. Раздраженный этим Катсу, сел заниматься с Набори испанским, после чего завалился спать. Ему приснилась Амика. Взявшись за руки, они шли на рассвете по бесконечному рисовому полю. Девушка что-то говорила, но ее слова заглушал утренний ветер. Потом они встали на холме и завязали стебли трав. Это был старинный обычай куса-мусуби. Влюбленные вместе связывали пучки травы, молясь о том, чтобы никогда не расставаться.

Проснулся Катсу еще более несчастным и разбитым. Он немного побродил по лагерю, затем подошел к пленникам. Охрана ему не препятствовала и Катсу сел рядом с Текали. Вождь презрительно посмотрел на парня и сплюнул на землю.

— У тебя еще есть слюна, это хорошо — хмыкнул Катсу — Завтра ты будешь молить о глотке воды, а еще через день будешь готов пить собственную мочу.

— Если я увижу твое бьющееся сердце в своей руке — по-испански ответил Текали — Я не только мочу буду пить, но и падаль с земли есть.

В глазах вождя полыхнула такая ненависть, что Катсу даже отшатнулся.

— Мы не враги ацтекам. Вы сами напали на нас.

— И будем нападать до тех пор, пока захватчики не уберутся со священной земли Кетцалькоатля!

— Послов нельзя трогать — убежденно произнес Катсу — Мы пришли с миром.

— Кортес тоже сначала пришел с миром — Текали устало закрыл глаза и привалился к камню — Монтесума послал ему богатые дары, предлагал дружбу. А потом испанцы подло напали на нашего императора, захватили столицу, убили десятки тысяч ацтеков.

— Ваша борьба обречена — покачал головой Катсу — У вас нет ружей, нет современного строя, лошадей, пушек.

— У нас есть гордость и честь.

Поняв, что разговаривать бесполезно, Катсу решил заглянуть в самый большой шалаш, что пленники построили для Акиямы и Едзо-сана. Но вождям было не до парня. Диего учил сотника и посла играть в кости. Оба мужчины азартно кричали, быстро кидали кубики и пили вино, которое удалось купить в последний день перед отъездом из Акапулько.

Наступило воскресенье и Акияма-сан разрешил Диего провести утренний молебен. На него собралось с десяток заинтересованных японцев. Некоторые пытались неуклюже креститься и повторять слова молитвы.

— Быстро же они предали веру наших богов — покачал головой Набори.

После молебна охрана пинками подняла пленников, отряд построился и посольство выступило в путь. Перед путниками по-прежнему расстилалась все та же пустыня, поросшая агавами и кактусами. По мере того как они спускались с плато на равнину, жара становилась все невыносимее. Индейцы, обрабатывающие поля, бросали работу, дети, пасшие овец и коз, останавливались и удивленно смотрели вслед необычной процессии.

В небе, не голубом, а скорее бесцветно-слюдяном от ярко светившего солнца, медленно плыла огромная птица. Это был впервые увиденный ими кондор. Пустыня сменялась маисовыми полями и оливковыми рощами, а потом снова потянулись пустоши, поросшие кактусами. Там, где были поля, всегда стояло несколько индейских глинобитных лачуг, крытых тростником, на крышах часто сидели огромные птицы.

Японцы проехали мимо несколько прилепившихся к каменистым холмам опустевших, полуразрушенных селений, от которых остались лишь каменные ограды. Сохранились и безлюдные, вымощенные камнем площади, где завывал обычный для этих мест обжигающе-сухой ветер.

Катсу спросил Диего не от голода ли вымерли эти селения.

— Нет, не от голода, — ответил Диего чуть ли не с гордостью. — Наш великий вождь Кортес с горсткой солдат уничтожил всех индейцев на этих землях.

«Что же в этом хорошего? — подумал Катсу, покачиваясь на лошади.

Показалось пересохшее русло реки, потом — голая, усыпанная огромными камнями гора. Когда они добрались до ее вершины, неожиданно у горизонта возникла еще одна гора — огромная, укрытая белыми облаками. Она была несравненно выше всех гор во владениях микадо. Набори был так поражен, что даже закричал:

— Она же выше Фудзи?!

Диего насмешливо улыбнулся:

— Разумеется. Ее название Попокатепетль. Это действующий вулкан. В переводе с языка ацтеков — дымящийся холм. Они у его подножья добывают обсидиан. И верят, что вулканическое стекло наносит незаживающие раны. Но как мы вчера убедились, лучшие раны наносит добрый выстрел из мушкета.

Диего рассмеялся и продолжил — Рядом с Попокатепетлем еще одна большая гора — Истаксиуатль. У ацтеков есть легенда об этих вулканах. В одном из племен жила девушка по имени Истаксиуатль. Она была дочерью вождя. Однажды она полюбила одного из воинов отца. Но отец услал её любимого по имени Попокатепетль на войну в Оахаку, пообещав ему свою дочь в жены по возвращении с победой. Вождь был уверен, что тот не вернётся. В отсутствие Попокатепетля один из поклонников принцессы сказал ей, что её любимый погиб в бою и уговорил её выйти замуж за него. Наперекор судьбе Попокатепетль вернулся с победой. Истаксиуатль, которая к этому времени была отдана другому, покончила с собой. Не пережив потери, Попокатепетль тоже покончил с собой. Удивлённые силой их любви боги превратили возлюбленных в две горы, стоящие по соседству, чтобы они навеки смогли быть рядом друг с другом.

— Красивая легенда — вздохнул Катсу, некстати вспомнив Амику.

— У еретиков часто бывают великолепные мифы — высокомерие Диего не знало границ — Этим они заполняют пустоту, которая у них возникает без Христа.

— Сейчас пустота возникнет в твоих зубах — Набори подал своего коня ближе к лошади испанца и показал тому огромный кулак.

Пока они, точно муравьи, спускались вниз, огромная гора все время была видна. Но, сколько они ни шли, она не приближалась. Уходя в поднебесье, она безмолвно наблюдала за миром людей. Глядя на эту высоченную гору и слушая перепалку Набори с Диего Катсу подумал, насколько мелки в этом бескрайнем мире люди с их страстями. Только горы, реки, леса — вечны и безмятежны.

На третьи сутки под вечер потные, уставшие японцы добрались до небольшого городка. Окружавшая его стена была видна издалека. Когда они приблизились к городку, воздух посвежел, стал доноситься аромат деревьев, благоухание цветов, запах жизни. Посланники, так долго ехавшие по безлюдной пустыне, залитой беспощадным солнцем, с удовольствием вдыхали доносившиеся запахи, надеясь хотя бы напиться вволю.

— Это город Пуэбло. Отсюда два дня пути до Мехико — Диего был полон сил и энергии — О, смотрите! Еще один упал.

Один из пленников не выдержал дороги и свалился на землю. К нему подошел самурай, пнул раз, другой, после чего равнодушно ударил штыком в спину и пошел дальше. За три дня количественно пленников уполовинилось. Дошли только самые крепкие. Текали был в их числе.

Солдаты, охранявшие городские ворота, завидев японцев, в панике скрылись. Посольство вошло в город. Сразу за воротами начинался рынок. Прямо на земле, точно каменные изваяния, неподвижно сидели, скрестив ноги, длиннокосые индейцы — мужчины и женщины. Они продавали овощи, фрукты, гончарные изделия, широкополые сомбреро, а между разложенными на земле товарами, звеня колокольчиками, бродили козы. Индейцы, увидев японцев, побросали товары и принялись показывать пальцем. Диего зашел в караульное помещение и сумел успокоить солдат. Они опасливо вышли и взяли пленников под охрану. Диего же, передав ацтеков, повел посольство в монастырь Святого Франциска. Монахи встретили посольство приветливо — налили свежей воды, проводили в прохладные комнаты.

— И что дальше? — посол позвал к себе Диего и принялся его расспрашивать. Катсу сидел рядом и вел записи.

— Нам очень повезло, Акияма-сан. В монастыре проездом находится архиепископ Бенедикт. Он очень дружен с моим отцом и я испросил у него аудиенции. Он миролюбивый, богобоязненный католик. Если я ему скажу, что часть прибывших японцев готова креститься, а микадо вернет иезуитов обратно на острова.

— Я ничего не могу обещать за микадо! — посол раздраженно хлопнул веером по ладони — Речь идет о вашем брате, помните об этом!

— Разумеется, я помню. Но помимо моего отца, в Новой Испании есть королевский совет, состоящий из дворян и духовенства. Нам бы очень помогло, если архиепископ будет на нашей стороне.

— Хорошо, я велю нескольким самураям принять крещение. Но это все — Акияма повысил голос — Что я могу обещать. Теперь дело за вами. Устройте мне встречу с вице-королем и я передам ему письмо кэнрэя.

— Сегодня же займусь этим — Диего отвесил учтивый поклон и вышел из комнаты.

— Ты веришь этому испанцу? — посол вытер пот со лба и пытливо уставился на Катсу.

— А у нас есть выбор? — пожал плечами парень.

Наступила ночь. Поужинав, Катсу и Набори улеглись спать. Но тут за окном раздался благовест. Он доносился из кафедрального собора, возведенного десять лет назад на городской площади, и под этот колокольный звон японцы, уставшие от долгого путешествия по пустыне, заснули как убитые. Вскоре в коридоре послышались шаги — Диего со свечой в руке заглянул в их комнату. Увидев, что они спят, он тихо удалился.

3 июля 1541 года, Новая Испания, Пуэбло, монастырь Святого Франциска

— Ваше преосвященство! Я так рад видеть вас! — Диего с поклоном приблизился к худощавому мужчине в сутане.

— Диего, мальчик мой! Как я рад тебя видеть — архиепископ протянул парню руку для поцелуя. Священник имел небольшую бородку-эспаньолку, пронзительный взгляд и постоянно перебирал длинные черные четки.

— Слышал, слышал о твоих приключениях. И тем более удивительно встретить тебя тут в компании с богомерзкими язычниками. Садись, рассказывай мне все.

— Да, рассказывать особо нечего — покраснел Диего — Не успели высадиться в Пусане, как на порт напали японцы. На стороне язычников были ружья, пушки и страшные скорострельные машины. Погиб цвет дворянства, лучшие идальго португальской Индии, Новой Испании.

Диего всхлипнул.

— Эти желтые макаки захватили нас с братом в плен, отвезли на острова. Меня поставили перед выбором — или я плыву с посольством в Новую Испанию и договариваюсь с отцом насчет…

— Предательства Родина и короля — закончил за Диего Бенедикт — Или?

— Или японцы убьют моего брата — Диего опустил голову — У меня не было выбора.

Архиепископ заложил руки за спину и стал прогуливаться по комнате. Внезапно он остановился и наставил на парня палец:

— Что стоит твоя жизнь и жизнь твоего брата по сравнению с судьбой христианства в одной из самых густонаселённых стран мира?! Я тебе скажу. Ничего. Ноль! Господь вручил нам эту страну дабы мы привели народ Ямато в католическую церковь, но благодаря таким трусам как ты, твой брат, да и твой отец, мы потеряли не только острова, но и Корею. Под угрозой Китай!

— Да, как вы смеете! — вскинулся Диего — Я верный сын церкви, мой отец столько лет потратил на то, чтобы здешние еретики стали католиками.

— Ну, допустим не столько твой отец, сколько Кортес — хмыкнул Бенедикт — Он кстати, в Мехико. С отрядом в три тысячи кабальерос.

— Но король запретил Кортесу появляться в Мехико — Диего вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Твой отец арестован и будет предан суду — пожал плечами архиепископ — И никто! Заметь, никто за него не вступился. Гарнизон в две тысячи мушкетеров, еще столько же вспомогательных войск…

— Я должен быть в Мехико с отцом — Диего решительно направился к двери.

— Стоять. Стоять я сказал! — в голосе Бенедикта появилась сталь.

— Там ты отцу ничем не поможешь, тебя самого арестуют.

— Именно поэтому вы уехали из столицы — Диего резко развернулся и пошел на священника — Хотите остаться беленьким. Удержит власть Кортес — вы станете на его сторону! А если нет, то вы не при делах. Будь вы прокляты!!

— Церковь вне политики — Бенедикт пожал плечами и перекрестился на распятие на стене.

— Бедный брат! — Диего схватился за голову — Боже! За что нам такие испытания.

— Твой отец и брат уже мертвы — кивнул архиепископ — Но ты, ты еще нет. Есть способ выкрутиться. Ты должен привезти в Мехико голову Текали. И ново крещеных японцев. Тогда кто-бы ни стал вице-королем, ты в его глазах будешь героем!

— Нихондзин аримасен.

Мужчины резко обернулись и увидели, что в окно заглядывает небольшого роста японец в черной одежде. За стену он цеплялся специальными железными когтями. Его лицо было скрыто повязкой.

— Нихондзин аримасен — еще раз повторил человек в черном.

— Что он говорит?? — Бенедикт схватил из ящика кинжал и выставил перед собой.

Диего закрыл рот и перевел — «Говорит, не надо японцев»

— Он понимает испанский?

— Понимаю, но не говорю — по-японски произнес синоби — Подслушивал уроки помощников посла на корабле. Вы переведете господину верховному бонзе мои слова?

Диего послушно перевел.

— И чего он хочет? — поинтересовался архиепископ.

Японец перелез через подоконник и уселся в позу лотоса.

— Переводите. Первое. Мой орден послал меня с тайной миссией к властям Новой Испании. Но как я понял из вашего разговора, господство вашего отца прошло — синоби учтиво кивнул Диего — Однако вы все еще надеетесь спасти своего брата. Наш орден может освободить его. И тут мы подходим ко второму вопросу. Кланы синоби готовы оказать конкистадорам помощь. Как в Ко Рё, так и на островах. В Ямато остались христиане, которые прячутся от властей. Они готовы поднять восстание, если им будет оказана поддержка.

— В чем ваш интерес? — задумчиво погладил бороду Бенедикт.

— Ваше преосвященство — тихонько сказал Диего — Эти ниндзя — шпионы и убийцы, им нельзя верить.

— А кто первым вошел в рай вместе с Христом?

— Гестас.

— Именно! Разбойник, распятый рядом с Искупителем. Так почему же японские убийцы не могут помочь благому делу?

— Может быть потому, что они не раскаялись и не собираются?

— Замолчи — отмахнулся Бенедикт — Мне нужно подумать.

Синоби с интересом прислушивался к разговору Диего и архиепископа. В его руке быстро вращались два металлических шарика. Архиепископ смотрел на шарики и его взгляд все больше и больше стекленел. Потом он встряхнулся и сказал:

— Не вижу причин, почему бы нам не найти новых друзей на островах. Особенно если они помогут вернуть туда католиков и мать-церковь.

— Помогут, помогут — согласно улыбнулся японец

— Но пока нам надо решить более насущные вопросы — Бенедикт взял четки и стал их перебирать — Завтра я устрою аутодафе всем диким ацтекам, за исключением вождя Текали. Его Диего с охраной повезет в Мехико. Но что делать с посольством? С язычниками Кортес договариваться не будет. Его вообще мало волнует Ямато.

— Хорошо бы их… — Диего провел рукой по горлу — Ну, конечно тех, кто откажется креститься.

— Я слышал, что самураи входящие в него — отличные воины. А в Пуэбло такой маленький гарнизон солдат — Бенедикт задумчиво посмотрел на японца.

— Разрешите эту задачу решить мне — японец кивнул Диего и тот принялся переводить — Наверняка после вашего ау-та-да-фе будет пир?

Архиепископ пожал плечами, но потом кивнул — Можно устроить, раз часть посольских решила креститься — это важный праздник.

— И наверняка можно подать к столу хорошее красное вино? — поинтересовался синоби.

Тут уже кивнули оба — и Диего, и Бенедикт.

— Остается только в него добавить яд — синоби вытащил из-за пазухи небольшой пакет с серым порошком и показал его мужчинам.

Как же это омерзительно! Всего полдня прошло, а Катсу искренне возненавидел Новую Испанию, католических священников, слащавого Диего, глупого Акияму…

С самого утра посол собрал всех в храме на крещение семерых японцев. Посмотреть на таинство обращения язычников собрались сотни горожан. Семеро мужчин, переодетых в белые крестильные рубища стали на колени перед алтарем. Навстречу им вышли священник с серебряным сосудом и епископ.

Ярко-красные губы епископа зашевелились, он о чем-то спрашивал японцев. Диего быстро перевел вопрос на японский и прошептал, чтобы они ответили: «Верую».

— Веруете ли вы в Господа нашего Иисуса Христа? — спросил епископ.

— Верую.

— Веруете ли вы в Воскресение Господа нашего Иисуса Христа и в жизнь вечную?

— Верую.

Каждый раз, когда по указанию Диего японцы хором, точно попугаи, повторяли «верую» — сердце Катсу болело от стыда. Хотя он и уговаривал себя, что крещение — это не всерьез, а ради выполнения миссии, его не оставляло горькое чувство, что сейчас, в эту самую минуту, они предают своих богов и предков. Это чувство было похоже на отвращение, испытываемое женщиной, лежащей в объятиях нелюбимого мужа, которому она к тому же не верит.

Все семеро склонили головы, и епископ, приняв у священника серебряный сосуд, окропил их святой водой. Это и было крещение. В ту же минуту под сводами собора послышались тихие голоса, похожие на легкий шелест. Это молились верующие, возносившие хвалу Господу. Епископ протянул японцам по зажженной свече и они вернулись на свои места.

— Это только для виду, — как заведенный повторял Катсу — В конце концов, я забуду, что произошло в этот день. Что произошло в этот день…

Обряд крещения закончился литургией — епископ распростер руки над алтарем и, прочитав из Евангелия, склонился над хлебом и чашей. Это был обряд превращения хлеба в Тело Господне, а вина — в Кровь Господню, но для трех японцев, не понимавших смысла этого таинства, действия епископа казались странными и загадочными.

Стоявший рядом с ними на коленях Диего пояснил тихим голосом:

— Этот хлеб — Тело Господне. Делайте то, что буду делать я. И примите с почтением хлеб и вино, которые даст вам епископ.

В церкви воцарилась тишина. Беззвучно епископ взял в руки небольшой белый хлебец. Монахи и верующие, стоя на коленях, низко склонили головы. Зазвонили колокольчики. В полной тишине епископ опустил хлеб и, взяв чашу из чистого золота, вознес ее над головой. Это было мгновение, когда вино превратилось в Кровь Господню.

«Только для виду, — повторил Катсу, склонив голову, как сделали все остальные.

Епископ начал причащать прихожан и новообращенных, после чего произнес проповедь. И тут Касту ждал второй удар. Бенедикт объявил, что в обед, на центральной площади состоится аутодафе — сожжение еретиков-ацтеков.

— Господь возлюбил Пуэбло! — вещал священнослужитель — Сразу две яркие демонстрации любви и гнева Христова. В честь этого, сегодня вечером, состоится на пир в монастыре Святого Франциска…

— Правильно ли я понял — Катсу повернулся к Диего — Что сначала мы будем смотреть на то, как заживо сжигают людей, а потом праздновать это?!?

— Истинно так! — лицо Диего сияло — Дорогой, Катсу-сан, я лично поднесу тебе чашу с вином. И мы восславим Господа нашего Иисуса Христа.

Катсу сильно сжал рукоять меча. Ему очень хотелось выругаться, плюнуть в лицо Диего, но он сдержался. Ведь спокойствие и невозмутимость — одни из главных добродетелей настоящего самурая.

Само аутодафе сильно напоминало праздник. Торжественное шествие монахов, которые пели по дороге на площадь псалмы. Провоз по улицам деревянных клеток с ацтеками. Всего двадцать два человека, оставшихся в живых. Беснующаяся толпа. Катсу поразился, как могло так быть, что еще несколько часов назад люди, осыпавшие их на ступенях церкви цветами, теперь превратились в воющих животных, которые закидывают ацтеков в клетках грязью и навозом!

На площади уже успели врыть большие деревянные столбы, обложенные хворостом. Под хворостом аккуратно выстроились поленья. Рядом со столбами соорудили помост, на котором восседал глава интендантства Пуэбло и архиепископ Бенедикт.

— А что это за возвышаение рядом со столбами? — поинтересовался Набори у Диего.

— Это церковные кафедры — ответил испанец — С них священники будут читать приговор и молитвы.

Дойдя до площади, процессия остановилась, на помост водрузили знамя инквизиции — зеленый крест, обвитый черным крепом. Ацтеков вытащили из клеток и привязали к столбам. Они все были обряжены в санбенито — сшитую мешковину с дырой посередине для головы, раскрашенную в ярко-желтый цвет и расшитую красными крестами. Катсу заметил среди ацтеков вождя Текали. Его также привязали к столбу, рядом с которым, впрочем, не было ни хвороста, ни полений.

— Ничего, еретику не долго ждать — потер руки Диего — Скоро и его поджарят. А пока пусть полюбуется, как горят соплеменники.

Катсу передернуло от омерзения.

— Помолимся! — архиепископ встал и простер руки над паствой.

Вся площадь опустилась на колени. Даже Акияма с самураями. Стоять остались только Катсу и Набори. В тишине раздались звонкие слова молитвы. Когда Бенедикт закончил, настал черед священника. Он вышел к кафедре, развернул длинный лист бумаги с висевшим на конце шнуром и стал зачитывать каждому осужденному список преступлений. Всех признали виновными в колдовстве и еретичестве.

Прочитав список, священник повернулся к архиепископу, увидел кивок согласия и громко выкрикнул:

— Святая инквизиция требует немедленной смерти осужденных!

По площади пробежал взволнованный шепот. Толпа, затаив дыхание, ловили каждое слово инквизиторов, каждый их жест.

Архиепископ вновь поднялся с кресла и начал читать слова клятвы Святой службе. Палачи одновременно с началом клятвы подожгли хворост под каждым из осужденных. Огонь разгорелся быстро. Несколько ацтеков завыли и закричали от боли, как только первые языки пламени коснулись их босых ног. Текали внезапно начал громко ругаться, мешая испанские и ацтекские слова.

В этом момент огонь дошел до санбенито осужденных, которое тотчас вспыхнуло и начало гореть.

Черный дым заволок небо над площадью. Толпа затаив дыхание слушала ужасные крики ацтеков. Тела горевших заживо людей извивались и корчились в немыслимых судорогах. Монахи и архиепископ спокойно наблюдали за казнью. Один лишь Катсу не глядел на страшное зрелище. Он поднял голову и уставился в черное небо. Изредка среди клубов дыма появлялось солнце. Аматэрасу — великое божество, озаряющее небеса — словно пыталось что-то своим сверканием сообщить Катсу.

И тут внезапно парень все понял.

— Пошли — он схватил Набори за рукав и потянул прочь из толпы.

— Да, что происходит? — толстяк пошел следом, оглядываясь на аутодафе.

— Сейчас узнаешь — Катсу вошел в ворота монастыря и поднялся на второй этаж. Комнаты, отведенные монахами для японцев, были пусты. Все посольство было на площади. Катсу вошел в покои Акиямы и взял с полки шкатулку с письмом кэнрэя. Открыл ее, вытащил свиток. После чего подошел к очагу, бросил туда письмо и взял огниво.

— Что ты творишь?? — Набори ухватил Катсу за руку и потянул прочь от очага — Ты не посмеешь!

— Еще как посмею! Нельзя вести переговоры с испанцами! Ты посмотри, что они творят — Катсу оттолкнул толстяка и чиркнул огнивом. Письмо выспыхнуло и быстро сгорело.

— С Акиямой я сам поговорю вечером после пира — парень собрал пепел и выкинул его в окно — А у нас с тобой на сегодня есть еще одно дело.

— Какое же? — Набори угрюмо смотрел на друга.

— Надо освободить Текали.

— Да ты с ума сошел!

— Я много говорил с Диего. И знаешь что понял? Пока ацтеки режут испанцев, а испанцы — ацтеков, наша страна может спать спокойно. Лучший поводок для Новой Испании — это не сын вице-короля в заложниках, а войска Текали у ворот Мехико. Мы должны помочь вождю!

— Нас сожгут за это! И потом, как ты собираешься освободить Текали? На площади сотни человек, солдаты… Будем ждать ночи?

— А зачем ждать ночи? У испанцев есть глупый обычай — они после обеда спят. Сиеста. Слышал?

— Да.

— Тогда смотри — Катсу поманил Набори и высунулся в окно — Аутодафе закончилось, костры потушены, толпа разошлась на сиесту. Текали сторожат всего два солдата. Бери меч.

— Это все плохо кончится — толстяк покорно засунул клинок за пояс и пошел вслед за Катсу. Тот быстрым шагом, почти бегом выскочил на площадь и пошел в сторону столба, к которому был привязан вождь. Текали висел на руках, склонив голову почти к самой земле. Рядом скучали два испанца с мушкетами не плечах. Бегущий к ним японец их совсем не обеспокоил. Один солдат пил из фляжки вино, другой — ждал своей очереди.

— Катсу! Остановись! — Набори попытался перехватить друга, но не смог — Ты подвергаешь всю нашу миссию смертельной опасности.

— Не трусь — Катсу подошел вплотную к солдатам, которые смотрели на него с удивлением — Мне даже не придется их убивать.

Одним резким движением он ударил по шее ребром ладони мужчину, который пил из фляги. Тот поперхнулся, схватился за горло и упал на землю. Второй солдат попытался двинуть Катсу прикладом мушкета, но парень ловко качнулся в сторону, схватил за цевье и дернул ружье на себя. Испанец нырнул вперед и тут же налетел лицом на колено парня. Вскрикнул от боли, отпустил мушкет и тут же получил по голове от Набори. Кулак толстяка размером с половину приклада вырубил солдата моментально.

— Что мы делаем, что мы делаем?! — Набори принялся оттаскивать испанцев к помосту, а Катсу тем временем отвязывал вождя. Тот уже очнулся и лишь мотал головой из стороны в сторону.

Вдруг на площади появились новые действующие лица. По одной из улиц в центр города вошел воинский отряд. Впереди, на коне ехал усатый мужчина в большом сомбреро. Позади него топало с полусотни мушкетеров, одетых в форму желтого цвета с нашитыми серебряными пуговицами.

— Эй! Что это вы там делаете?! — крикнул усатый, показывая на тело, которое тащил Набори — А ну стоять!!

Текали оттолкнул Катсу, схватил мушкет охранника и нажал на курок. Ружье было заряжено, на полке вспыхнул порох и раздался выстрел.

Текали попал в лошадь. Животное встало на дыбы и скинуло усатого командира на землю. Его солдаты, не сговариваясь, подняли мушкеты и сделали залп. Воздух наполнился свистом пуль.

— Бежим! — Катсу толкнул вождя в сторону помоста, подхватил второе ружье, рюкзак охранника и побежал вслед за Текали и Набори. Тем временем усач вскочил на ноги, вытащил пистолет из-за пояса и выстрелил. Текали схватился за поясницу, споткнулся и чуть было не упал — Катсу и Набори подхватили его с обеих сторон.

— Быстрее, быстрее — твердил парень. Они втроем забежали за помост и тут солдаты сделали второй залп. Пули застучали по дереву.

Началась гонка по извилистым улочкам Пуэбло. После первых залпов город вымер. Жители заперли двери, закрыли окна ставнями. В церковной колокольне ударил набат. Текали бежал из последних сил — из спины текла кровь, окрашивая белое санбенито в красный цвет. В конце концов, Набори взвалил ацтека себе на плечи и скорость их маленького отряда увеличилась. Впрочем, не настолько, чтобы оторваться от испанцев, чьи желтые мундиры периодически мелькали вдалеке.

— Нам конец — хрипя, крикнул Набори — Надо бросить вождя и попытаться спрятаться.

— Потерпи чуть-чуть — Катсу завернул за угол последнего перед городской стеной дома и понял, как им повезло. Они выскочили к колодцу, рядом с которым был устроен водопой для коней. Несколько пегих лошадок и мулов спокойно пили из корыта воду. Рядом стоял коневод, но увидев бегущих к нему японцев — решил не испытывать судьбу и рванул прочь.

Набори скинул на землю у водопоя вождя, оторвал рукав кимоно и стал перевязывать спину Текали. Катсу тем временем отвязал шестерых лошадей, связал их цугом. Вся упряжь была на месте, поэтому только осталось погрузить Текали в седло, привязать его и ударить пятками по бокам коней. Отдохнувшие лошади сразу сорвались в галоп. За ними, цокая копытцами по камням мостовой, побежала коза с оборванной верёвкой на шее и один из мулов.

Ворота Пуэбло никто не охранял и беглецы спокойно вырвались из города.

Долго гнать лошадей по жаре не получилось. Уже через полчаса на мордах появилась пена, а еще спустя четверть часа животные начали спотыкаться. Пришлось остановиться в тени одинокого дерева и спешиться.

— Куда нам теперь? — спросил тяжело дышащий Набори. Толстяк был совсем непривычен к такой скачке и сильно стер себе бедра.

— На юг — махнул рукой прочь от города Текали. Сам он спуститься с лошади не мог и его пришлось снимать Катсу с Набори. Ребята положили вождя на попону и принялись рубить мачете, который оказался приточенным к седлу, ветки.

— Мы сделаем тебе носилки и попробуем прикрепим их к двум лошадям — Катсу вытер пот со лба и продолжил рубить дерево.

— Надо достать пулю — Набори открыл рюкзак и принялся выкладывать из него содержимое. На попону отправились две фляжки, с вином и водой, нож, копченое мясо, кукурузные лепешки, пороховница с трутом, пулелейка с запасом свинца, несколько пар грязного белья.

Катсу зажег небольшой костер и стал калить на нем нож. Набори перевернул вождя на живот, срезал санбенито и сел в ногах.

— Быстрее! За нами наверняка погоня — сквозь зубы сказал Текали.

Катсу промыл водой рану и разрезал кожу вдоль раны. Вождь застонал от боли. Парень плеснул в рану вина и засунул внутрь пальцы.

— Вот она, нащупал — Катсу покопался в пояснице и вытащил наружу сплющенную пулю. После чего прижег рану раскаленным ножом в нескольких местах. Тут уже Текали не выдержал и заорал от боли.

— Перевязывай его — Набори оторвал второй рукав и кинул его Катсу — А я доделаю носилки.

— А зашивать?

— Есть чем?

— Доберемся до дома — шаман зашьет — Текали глотнул из фляжки с вином и закашлялся.

— И где дом? — поинтересовался Катсу.

— Западный берег озера Чалько — помедлив, ответил вождь — Испанцы называют его Мануэль Авила Камачо.

— Спасибо, что спасли меня. Ацтеки помнят добро и вы можете рассчитывать на мою дружбу.

— До озера еще надо дойти — сказал Набори, связывая ремнями жердины — И уйти от погони.

Катсу подпрыгнул, схватился за ветку, подтянулся и быстро забрался на самый верх дерева.

— Я вижу столб пыли на полпути от города — крикнул он сверху — Уходим!

Скорость отряда снизилась, но отдохнувшие лошади резво перебирали копытами. Дорога петляла между песчаными холмами, стояла невыносимая жара. Постепенно пейзаж изменился, стало попадаться больше деревьев, потянуло прохладой. К вечеру они выбрались к небольшой обмелевшей речушке. Разбили лагерь и по-братски разделили мясо с лепешками. Набори расседлал лошадей и помыл их в заводи.

— Эта речка называется Лаго — Текали взял прутик и стал чертить на песке — Она впадает в более крупную реку Альсесека. А уже та в озеро. Нам надо двигаться по правому берегу, тогда мы через три дня дойдем до нового Теночтитлана.

— А старый что? — спросил Катсу.

— Старый мы еще вернем — убежденно ответил вождь — Обязательно вернем и восстановим империю ацтеков.

— Может быть сделаем плот? — вернулся разговор Набори в практическое русло.

— Лаго сильно обмелела — покачал головой Текали — А у Альсесеки есть несколько водопадов. Да и деревьев пригодных для плота вы здесь не найдете.

— Значит, придется верхом — резюмировал Катсу — Давайте спать, завтра тяжелый день.

На следующее утро похолодало, небо затянуло облаками и подул сильный ветер. Быстро собравшись, Набори с Катсу погрузили вождя на носилки и направились на юг вдоль реки. Ехать было трудно, тропа то и дело виляла вдоль огромных валунов, которые вот-вот могли тронутся с места и покатиться по склону. Ветер дул в лицо, заглушая окрестные звуки.

— У нас еды только на один день — Набори подъехал ближе к другу и наклонился в его сторону — Может быть, закинем удочку в реку? Бечевка и крючок у меня есть.

— Не забывай про погоню — Катсу тревожно оглянулся назад — У меня плохое предчувствие.

На одном из холмов парень остановил лошадь и прямо с седла запрыгнул на огромный валун. Встал в полный рост, обернулся назад и приложил ладонь ко лбу.

— Ну что там? — Набори нетерпеливо помахал другу рукой.

— Вижу испанцев. Человек двадцать. Идут цепочкой, с заводными конями. Впереди собака и проводник.

Катсу ловко спрыгнул с камня — Через час будут здесь. От собаки нам не оторваться.

— Они знают, куда мы идем — с носилок приподнялся Текали — Испанцы догадываются, где находится новый Теночтитлан. Мои войны несколько раз в окрестностях города ловили шпионов из союзных им племен.

— Сделаем так — Катсу взял свой мушкет, ружье Текали, пороховницу и запас пуль — Я постараюсь их задержать, а вы ждите меня у слияния рек.

Парень, не дожидаясь ответа, отвязал свою лошадь и вскочил в седло.

Пока он скакал обратно — прокручивал в голове дорогу, по которой они ехали. Не думая лукаво, засел в засаде недалеко от самого узкого места тропы. Река шумела в нескольких шагах справа, слева был высокий склон, на который и взобрался Катсу. Спрятался за большой камень, зарядил оба мушкета. К обеду облака поредели, в просветах появилось солнце.

Долго ждать не пришлось. Сначала послышался лай собаки, затем ржание лошадей и вот уже испанский отряд появился на тропе. Катсу взял мушкет и прицелился. Прицел взял чуть выше головы первого испанца. Ведь пуля в полете слегка падает. Утренний ветер стих, поэтому поправку вправо или влево делать не стал.

Отряд преследователей полностью показался на тропе и Катсу с удивлением увидел в нем японца. Это был… один из тех низеньких самураев из отряда Ёдзо-сана, за которым они пытались следить на корабле. Не он ли тот синоби, устроивший пожар? Что он тогда делает среди испанцев?? Не секунды не колеблясь, Катсу взял его на прицел и спустил курок. Раздался выстрел.

Ах, зачем он так поторопился?! Пуля ударила солдата, который ехал перед синоби и выбила того из седла. А японец моментально спрыгнул на землю и юркнул под лошадь. Испанцы схватились за ружья и дали разрозненный залп. Солнце светило им в глаза и ни одна пуля даже не пролетела рядом с укрытием парня. Катсу тем временем взял второй мушкет и, не рискуя, выстрелил в собаку. Та дернулась, заскулила и упала в пыль.

Солдаты спешились, развернулись в цепь и резво побежали по склону вверх. Катсу понял, что он не успевает по второму разу зарядить мушкеты и надо уходить. Но перед этим он решил устроить испанцам последний сюрприз. Развернулся лицом к склону, уперся в него ногами, нажал спиной на камень, за которым укрывался и с криком «банзай» скинул его вниз. Валун сначала медленно, а потом быстрее покатился по склону, увлекая за собой камни помельче. Испанцы закричали от страха, попытались вернуться на тропу, но было уже поздно. Камнепад сбил сначала одного человека, потом второго и вот уже усатый командир в сомбреро катится по склону.

Никогда не стоит доверять первому впечатлению. Катсу понял это, когда внимательно взглянул на разгром, устроенный им. Камнепад убил всего трех человек из двадцати, включая военачальника, но остальные испанцы не пострадали. Более того, они заметили Катсу и принялись стрелять в него. И довольно метко. Парень, словно горный козел, стал прыгать по склону от валуна к валуну, пока не скрылся за грядой. Там его уже ждала стреноженная лошадь.

Полтора часа быстрой скачки и вот уже перед ним открывается широкая пойма большой реки, в которую с грохотом на порогах вливается Лаго. Набори и вождя Катсу нашел легко. Но эта легкость заставила парня заскрипеть зубами — вождь ни мало не скрываясь, разжег большой костер и кинув в него пучки влажной травы, зачем-то пускал клубы дыма. Делал он это просто — то накрывая, то открывая костер мокрой попоной.

— Текали! Сейчас же гаси огонь — Катсу соскочил с лошади и попытался затоптать костер. Но сделать ему это не дал Набори, который перехватил друга и принялся ему втолковывать:

— Ацтеки так подают друг другу сигналы. Текали сейчас вызовет из города отряд воинов и мы будем в безопасности.

— Мы не будем в безопасности. Вспомни про битву у Отумбе. Четыреста с лишним человек уничтожили тридцатитысячную армию.

— Это ложь испанцев! — рявкнул Текали и схватился за поясницу — Ацтеков было намного меньше, у Кортеса были союзные войска. Кроме того, с тех пор мы обучаем наших воинов не бояться лошадей, огнестрельного оружия…

— Нам надо в любом случае уходить отсюда. Вместе с испанцами едет синоби. Одни небеса знают, что он может натворить.

— Кто такие синоби? — поинтересовался вождь.

— Особо обученные разведчики и шпионы. Мастера рукопашного боя, ядов…

— Хорошо. Я уже закончил с сигналами, едем дальше.

Пока ехали вдоль реки, Катсу рассказывал Текали о микадо, о его клятве 5-ти обещаний, новых кораблях, оружии… Ацтек оказался любознательным и умным человеком, с широким кругозором. Это стало окончательно ясно через два дня, после того, как их маленький отряд встретил пятьдесят «ягуаров» и дошел, наконец, до новой столицы.

— Вы думаете, наш народ варварский? — спросил вождь, показывая с холма здания, каналы, храмы города — Посмотрите на черные полосы земель справа и слева… Для них используют ил и водоросли из окрестных болот. Эти искусственно созданные поля, называются чинампами. Они разделяются каналами, а их края приходится укреплять деревянными подпорками или специально посаженными по краям деревьями, чтобы земля не обваливалась обратно в болото. Чинампы очень плодородны — наши крестьяне собирают до семи урожаев в год! Вы когда-нибудь слышали, чтобы испанцы собирали семь урожаев за год?

— Или вот наши дворцы! У каждого из них есть висячие сады, бассейны с рыбками, канализация… К городу подведены два акведука, по которым поступает свежайшая вода с гор.

— Почему не брать воды из озера? — заинтересовался Катсу.

— Потому, что она грязная и заразная. Наш народ блюдет чистоту.

Текали явно гордился своими соплеменниками. Но тут в разговор влез Набори.

— А как же жертвоприношения? Сотни тысяч вырванных сердец у детей и женщин??

— Ложь!! — покраснел от гнева вождь и чуть даже не выпал из носилок — Подлая ложь испанцев! В жертву приносятся только мужчины, только пленники и всего несколько раз в год по большим праздникам.

За этим спором их отряд вошел в город. Он, действительно, поражал воображение. Большие каменные здания, в которых жили сразу несколько семей, поразительная чистота на улицах, радостные жители, которые забрасывали японцев цветами. Но больше всего Катсу ошеломил гигантский храм в форме пирамиды с усечённой вершиной. Он никогда в жизни не видел столь огромного сооружения.

— Весь храм занимает площадь, на которой могло бы поместиться сот обычных домов — рассказывал вождь — Наверх ведет широкая двойная лестница в 114 ступеней вела. Наверху на площадке стоят два храма поменьше. Это храмы двух самых почитаемых ацтеками богов: Уитцилопочтли — бога солнца и войны и Тлалока — бога дождя и воды.

Катсу посмотрел наверх и увидел на площадке двух огромных идолов. неуклюжей формы. Один из них видимо был богом войны — с широким лицом, безобразными свирепыми глазами. В одной руке он держал лук, в другой, оттопыренной, связку стрел; тело чудовища было опутано какими- то змеями, а подле него изображён малый бес с коротким копьём и щитом в руках. Обе скульптуры были густо покрыты золотом, драгоценными камнями и жемчугом. На шее главного идола также висело несколько человеческих масок и сердец из золота и серебра. Перед идолом стояли курительницы, стены и пол чернели от человеческой крови.

Второй бог — дождя и воды — был изображен в виде позолоченного получеловека-полуящерицы с хвостом обвитым вокруг тела. Рядом с ним также стояли курительницы, но кроме того тут же был колоссальный барабан, обтянутый кожей какой-то исполинской змеи. Звук этого адского инструмента, слышимый по всему городу, нагонял на Катсу несказанную тоску. Рядом с богом дождя помещалось и множество других храмовых принадлежностей — большие и малые трубы, алтари…

— Этот храм был построен всего за три года! — Текали слез с носилок и пересел на коня — Испанцы могут разрушить одно, другое наше святилище — мы построим третье, четвертое…

С этими словами отряд подошел к большому дому. Из-за ворот выбежало несколько женщин и слуг. Раздались встревоженные крики, приветствия. Вождю помогли слезть с лошади повели в дом. Одна из жен Текали, высокая женщина с черными волосами и красивой, расшитой птицами накидке, проводила Катсу и Набори во внутренний дворик. Там был разбит маленький садик, в центре которого стояла беседка с деревянными лавками и столиком.

— Как ты думаешь, испанцы пошли за нами следом? — спросил Набори, усаживаясь на лавку.

— Меня больше волнует, будут ли нас кормить — ответил Катсу.

— Значит, что нам теперь делать — тебя не волнует?

Долго ждать еды не пришлось. В беседку вошла пожилая женщина с двумя служанками. Они принесли кукурузных лепешек, густую сладковатую кашу из той же кукурузы и обжигающее нёбо варево из фасоли со жгучим красным перцем. Запивали все странным напитком из размолотых черных зерен с водой, подслащенных медом.

— Странное питьё — Набори сыто рыгнул и откинулся назад.

— Это чоко-латль — ребята и не заметили, как в беседку, опираясь на палку, вошел Текали — Его ацтеки пьют уже много столетий. Говорят, что испанцы теперь возят его к себе домой и пьют горячим.

— Кстати, об испанцах — Катсу вытер руки о полотенце, которое принесли служанки — Ягуары нашли наших преследователей?

— Нет. Они повернули обратно в Пуэбло. Думаю, что гибель командира нам не простят — нахмурился Текали — Надо ждать Кортеса с войсками.

Вождь сел на лавку и тяжело вздохнул.

— Нам нечего противопоставить пушкам испанцев. Скорее всего придется уходить еще дальше вглубь джунглей. Окончательное решение должен принять Великий жрец. Он кстати, хочет поговорить с вами.

— Когда? — Катсу вскочил на ноги и сжал рукоятку меча.

— Все не так просто — покачал головой вождь — Великий жрец при смерти, за власть борются несколько преемников. Я дам вам знать, когда он будет готов вас принять.

И потянулись скучные дни. Катсу с Набори в первой половине дня учили ацтекский язык, во второй — свободно гуляли по городу. Не поленились сходить на центральный рынок, посмотрели, чем торгуют ацтеки. Торг был разделен на ряды, за каждым из которых был закреплен свой вид товаров. В южных рядах продавали драгоценные камни, перья и хохолки птиц всех цветов для украшения одежд, которые ацтеки носят во время войн и праздников. Тут же можно было купить нефритовые фигурки птиц и животных. В северной части стояли торговцы оружием. Катсу с интересом повертел в руках деревянные мечи с обсидиановыми вставками, плетеные щиты… Все это конечно, не могло служить защитой от огнестрельного оружия испанцев. В центре базара продавали одежду, сандалии, шкуру оленей и других животных. Набори, смеха ради, примерил пышное украшение для головы, сделанное из волос рыжей женщины. В восточной части стояли ряды с едой. Чего тут только не было — множество видов рыбы, зёрно, которое ацтеки используют для приготовления еды, куропатки, куры и яйца. Возле них торговали тушками зайцев, кроликов, оленей, перепелок, гусей и уток. Наконец, западная часть рынка была отдана виноделам. Каждый торговец норовил зазвать к себе удивительных иностранцев. Катсу попробовал разные виды вина, чоко-латля, сладостей. А Набори, из того золота, что им отсыпал Текали, купил себе плащь из зеленых перьев попугая.

Однажды утром город забурлил. Огромные толпы собрались перед главным храмом и кричали «Куаутемок!», «Куаутемок!». Парни быстро собрались и вместе с Текали, который уже поправился от раны — пошли на площадь. Пришлось долго протискиваться через скопища ацтеков, чтобы на ступенях храма увидеть высокого седого мужчину с крупным носом и глазами навыкате. Это был брат императора Монтесумы — Куаутемок. Аристократ был одет в набедренную повязку, разноцветный плащ и высокий головной убор из огромных белых перьев. Каутемок что-то кричал людям, те ему отвечали согласным ревом.

— Что случилось? — Катсу вытер пот со лба и посмотрел на Текали — Разве брат Монтесумы не должен быть в плену у испанцев?

— Говорит, что сбежал из плена — сплюнул на землю вождь — Мутит народ, зовет на войну с Кортесом, который сейчас в Мехико. Вон как молодые воины опьянели от его слов.

И действительно, рядом с пирамидой группа раскрашенных красной глиной ацтеков билась в экстазе, потрясая мечами и копьями.

— Кто-то дал им пульке — покачал головой Текали — Это перебродивший сок агавы.

— Из кактусов делают брагу? — удивился Набори — Вот бы попробовать!

— Молодым нельзя. Они от пульке слишком сильно возбуждаются — Текали махнул рукой в сторону беснующихся воинов — Это все плохо кончится, поверьте. Каутемок не просто так появился в городе. Я думаю, его прислал Кортес, чтобы выманить наше войско в засаду и перебить гвардию. Надо собирать совет вождей!

Вечером, после захода солнца, в городе раздались выстрелы из ружья. Катсу вскочил с кровати и приник к окну. Рядом, пыхтя, одевал кимоно, Набори.

— Это из мушкетов стреляют — сделал вывод Катсу — Откуда они могут быть в городе ацтеков.

— Куаутемок привез с собой? — пожал плечами толстяк — Заряжаем ружья?

— Давай, дробью. Ах, как некстати Текали уехал на совет.

Парни вооружились и вышли в сад. Над городом разгорались пожары.

— Нам нужно найти вождя! — Набори начала бить дрожь — Без него мы тут никто.

— Смотри, кто-то идет — Катсу показал на улицу, которая заканчивалась воротами поместья Текали.

Десятки людей с факелами бежали к дому. В руках у них были луки и копья. Они что-то кричали, потрясая оружием. В доме началась паника. Женщины и слуги побежали к черному входу, а парни выдвинулись к воротам.

— Это те самые, раскрашенные, мы их видели сегодня у храма — крикнул на ухо Катсу Набори — По моей команде. Раз, два, пли!

Два выстрела слились в один и картечь прошлась косой по толпе воинов. Первые ряды попадали, но через них уже перепрыгивали новые лучники и копейщики. Вокруг засвистели стрелы и парням пришлось спрятаться за створками ворот, подперев из скамейками. Впрочем, это остановило штурмующих ненадолго. Они стали лезть через невысокий забор. Катсу бросил разряженный мушкет и выхватил катану. Первому ацтеку он отрубил пальцы, которыми тот цеплялся за забор. Второму — высунувшуюся голову. Рядом махал клинком Набори. Он уже успел зарубить троих и одного серьезно ранить. Внезапно раздался звук рога и раскрашенные воины откатились назад. Катсу подхватил с земли мушкет, зарядил его и успел выстрелить в бегущих обратно ацтеков.

Спустя час у ворот появился израненный Текали. Его притащил жилистый ацтек с растатуированными плечами. У вождя была разрублена правая рука и отрублено правое ухо. Набори помог занести Текали в пустой дом, после чего вернулся за Катсу — Тебя требует, я посторожу.

Парень зашел в комнату и увидел, что Текали лежит на пропитавшейся кровью постели и тяжело дышит. Катсу взглянул в окно — в городе все еще раздавались выстрелы и горело несколько зданий.

— На совет вождей было совершено нападение — открыл оставшийся глаз Текали — Это Каутемок. Подговорил молодежь, подарил им несколько ружей. Они захватили дворец правителя города, убивают всех сторонников старого совета.

— Уже есть и новый? — хмыкнул Катсу.

— А как же. Во главе с Каутемоком. Он объявил, что все, кто против войны с испанцами — предатели. Где моя семья?

— Сбежали, как все началось.

— Это хорошо, спрячутся у родственников.

Помолчали.

— Нужно убить Каутемока — решился, наконец, Катсу — Без него заговор развалится.

— Предатель сейчас во дворце правителя, но улицы перекрыты постами верных ему людей — засомневался Кетали.

— Туда можно пробраться по крышам домов — подал голос татуированный ацтек.

Катсу пригляделся к нему. Помимо татуировок на груди мужчины были нанесены ритуальные шрамы, которые образовывали изображение ягуара.

— Это Шота — представил ацтека вождь — Он немного говорит по-испански и возглавляет отряд воинов-орлов, что нас встретил. Сам он был на задании в соседнем городе, теперь вот вернулся.

— Очень вовремя вернулся — согласился Катсу — Так что будем делать?

— У меня есть полсотни солдат — сказал предводитель «орлов» — Я смогу собрать их через час у дома Текали.

— Значит, решили — подвел итог вождь — Готовьтесь.

К подготовке Катсу отнесся вполне серьезно. Сел в позу дзадзен и помедитировал, чтобы успокоить разум и отрешиться от страстей. Потом помолился японским богам, а особенно Аматерасу. Он верил, что она ведет его по жизни и не даст погибнуть на чужбине. Затем взял у Набори пенал с бумагой и пером, что тот захватил из Публо и сел писать письмо Амики.

«Дорогой возлюбленной, госпоже Амики Юдаи! Вот уже несколько месяцев, как я не писал Вам и оттого испытываю горечь и стыд. Я не питаю надежды, что это письмо дойдет до Вас, но если дойдет, знайте, что в самый первый раз когда я Вас увидел — Вы забрали мое сердце с того дня и теперь оно обливается кровью от любви. Сейчас, когда я нахожусь в чужой стране и чужими людьми, в моей жизни нет ярких радостных красок. Я чувствую, как моя душа черствеет, и постепенно превращает мое сердце в кусок бесчувственного камня ко всем.

остальным, но не к Вам, дорогая Амика! Я долго не решался признаться в своих чувствах. Но теперь, перед лицом смерти, я хочу признаться, что меня не покидает Ваш милый образ, который витает надо мной с нежной улыбкой. Каждую ночь я вижу в своих снах, как мы гуляем под цветущей сакурой, любуемся опавшими листьями клена, пьем чай в саду монастыря Ямагата. Вы должны запомнить, что наша любовь пройдет через много зависящих от кармы перевоплощений и возникнет вновь и вновь в будущем. И там мы снова будем мужем и женой. Очень скоро мое нынешнее существование окончится. Мы уже почти расстались, я умоляю Вас, прочитайте поскорее для меня молитву Нембуцу и Аматерасу. На этом я прошу позволения завершить своё послание, я желаю Вам благополучной жизни!».

Катсу запечатал письмо и положил его поверх своих вещей. Вышел в сад. Там уже собрались «орлы». С полсотни мужчин, вооруженных мечами, щитами и луками тихо стояли в ряд. Перед ними расхаживал Шота с огромной палицей утыканной гвоздями и осколками обсидиана.

— Мы готовы — Шота посмотрел на взошедшую луну — Самое время начинать.

Первый пост заговорщиков отряд орлов встретил уже на первом перекрестке. С десяток «раскрашенных» грелись у костра. Свистнули стрелы и воины Каутемока беззвучно повалились на землю. Только один подросток попытался убежать, виляя и прыгая из сторону в сторону. Шота отбросил палицу.

и схватил копье у ближайшего «орла». «Раскрашенный «уже почти убежал, его было еле видно в ночи. Но вождь орлов показал чего он стоит. Вдох, выход, резкий бросок и копье пробивает спину подростка на вылет. Катсу восхищенной цокнул, такого броска он раньше никогда не видел.

Ближе к центру города количество «раскрашенных» увеличилось. Несколько раз приходилось резко сворачивать перед отрядами заговорщиков, которые грабили дома зажиточных горожан. В двух кварталах от дворца правителя Шота приказал забираться на крыши. Дорога резко усложнилась и стала опасной. В некоторых местах приходилось перепрыгивать с кровли на кровлю, рискую провалиться. Но все обошлось.

Наконец, отряд вышел к последнему дому перед дворцом. Катсу пихнул Набори — Да тут праздник!

Действительно, на площади перед дворцом с полтысячи человек танцевали вокруг костров и пели песни. Десятки людей валялись пьяными или ползали по земле словно змеи. И все это происходило вокруг небольшой пирамиды, на которой шло свое действие. На широкой верхней площадке стояло несколько мужчин с головными уборами из перьев. Двое хватали связанных пленников, что лежали вокруг алтаря и ставили их на колени. Третий человек, в котором не трудно было узнать Каутемока, длинным ножом вскрывал грудь и вытаскивал из него бьющееся сердца. Каждое жертвоприношение сопровождалось ревом «раскрашенных».

Во рту Катсу появилась горечь. Он закрыл глаза. Но когда он их открыл обратно увидел, что Каутемок мечом отрубил голову жертве и сбросил ее вниз по ступеням пирамиды. Толпа встретила это новыми криками и попытками поймать скачущую голову в плетеные корзины.

— Это было Куохитли — прошептал на ухо Катсу Шота — Казначей города.

— У тебя есть план? — поинтересовался парень.

— «Раскрашенных» слишком много, чтобы атаковать в лоб. Но бойцы они плохие, многие под пулькой.

— Многие? Да они вся пьяны. Впрочем, ты прав. Пока мы пробьемся через площадь, Каутемок сбежит.

— Эх, если бы я мог достать его из лука…

— Из лука говоришь? У нас есть два мушкета!

Катсу схватил ружье и приложился к стволу.

— Далеко, но попробовать можно.

Он тщательно прицелился, ловя каждое движение ветра. Ничто не должно повлиять на выстрел. Прицел взял на голову выше фигуры Каутемока. Мешало то, что тот постоянно ходил по площадке. Но вот Каутемок убил новую жертву и с сердцем в вытянутой руке встал прямо у ступеней. Катсу тут же нажал на курок, мушкет дернулся, раздался выстрел. Каутемок пошатнулся, схватился за грудь и покатился вниз по ступеням, как до этого катились убитые им пленники. На площади раздались крики ужаса. Не слушая их, Катсу схватил второй мушкет и навскидку выстрелил в еще одного вождя на площадке пирамиды. И тут ему также улыбнулась удача. Мужчину в перьях крутануло вправо, он сделал пару шагов и упал лицом на алтарь.

«Раскрашенные» запаниковали. Часть из них побежала к пирамиде, часть начала разбегаться по всем улицам.

— Вперед! — скомандовал Шота и орлы, выломав дверь дома, рванули навстречу. При этом они затянули какую-то боевую песню. Услышав ее, «раскрашенные» совсем запаниковали. Орлов было намного меньше, но каждый из них в эту ночь умылся кровью по самые локти. Они догоняли заговорщиков, протыкали их копьями, разбивали черепа палицами, пластали мечами. Часть раскрашенных попыталась укрепиться на верхушке пирамиды и во дворце позади нее, но Катсу достаточно было сделать несколько выстрелов, как ацтеков охватывала новая паника. Они падали по ступеням, топтали друг друга…

Глядя на это, Катсу понял, как Кортесу удалось победить империю Монтесумы. Дело не в оспе, не в лошадях и даже не в ружьях. Дело в самурайском духе. У испанцев Кортеса он был, а воинов ацтеков — нет. Они боялись смерти и ран, готовы были бежать при первой опасности.

— Слишком много трусов — покачал головой Катсу — Слишком мало бойцов.

— Ацтеки не станут противовесом испанцам — согласился Набори — Обреченный народ. Нам надо возвращаться домой, миссия провалена.

Возвращение домой откладывалось. Сначала Катсу с Набори ждали, пока «орлы» и присоединившиеся к ним горожане окончательно подавят бунт и потушат пожары. На это ушло два дня. Потом ждали выздоровления Текали. Еще неделя. А затем пришла страшная новость. Лазутчики вождя вернулись из Пуэбло. Испанцы отравили посольство во время пира, а тела японцев вывесили на потеху публики на стенах города. Убиты были все, включая тех, кто принял христианство. От этих известий, Набори посерел от горя и замкнулся в себе. Он перестал есть, разговаривать и только лежал на постели, отвернувшись к стене. Катсу тоже страдал, но его деятельная натура требовала мести. Отплатить той же монетой Диего, архиепископу, да не забыть синоби, который, наверняка, приложил руку к отравлению.

— Нам надо в Пуэбло — начал очередной утренний разговор Катсу — Набори, мы не можем вечно лежать и скорбеть.

Толстяк даже не пошевелился.

— Ты пойми — продолжал парень — Этот город обречен. Нам все-равно придется отсюда выбираться и искать Мацу-мару. А дорога в Акапур-рько лежит через Пуэбр-ро. Я убил Каутемока, убью и архиепископа с Диего. Засядем где-нибудь на крыше дома…

— Ты так ничего и не понял, Катсу — Набори рывком обернулся к другу — Мы опозорены! Даже если мы отомстим врагам, вернемся на корабль, то капитан-сан прикажет нам вскрыть животы. И будет прав. А если он не прикажет, то будь уверен, что министр Тоши Окияма велит нас подвесить на стенах Киото, точно так же как испанцы поступили с Акиямой и Едзо-саном. Я честно сказать, уверен, что нам самим надо сделать сэппуку, не дожидаясь приказа.

— Микадо запретил харакири — осторожно ответил Касту — Потом мы должны привезти обратно важные сведения о Новой Испании, Кортесе.

— Да, какие у нас могут быть сведения?! — взвился толстяк — В Новой Испании идет борьба за власть? Вице-король смещен и теперь надо договариваться с Кортесом, чей сын не сидит в Киото в заложниках? Мы не сделали ни-че-го! Погибли не самые последние люди Ямато и погибли зря! Мы не нашли синоби на корабле, не защитили Акияму-сана.

— Зато мы теперь знаем вождей ацтеков. Враг нашего врага — наш друг.

— Ты дважды видел этих «друзей» в деле. Они бесполезны делу Микадо.

— Вот мы и добрались до самого главного — Катсу сел на постель и обхватил голову руками — Мы можем еще быть полезны делу, если поймем, в чем оно заключается.

— Это же очевидно — Набори, наконец, встал и подошел к окну — Император несет миру наилучший, японский, образ жизни. Вспомни Клятву Пяти Обещаний[16].

— Отжившие методы и обычаи будут уничтожены — принялся цитировать Клятву Набори — И нация пойдет по великому Пути Неба и Земли. Познания будут заимствоваться у всех народов мира, и Империя достигнет высшей степени расцвета.

— Значит, наш долг способствовать новым познаниям и помогать расцвету Империи? — поинтересовался Катсу.

— Именно. Совершенствование народа, его развитие. Новые лекарства, новое оружие, новые способы связи, мореплавания, землепользования.

— Ну, вот я например, запомнил про ил из болот, что используют на полях ацтеки. Пять урожаев в год! Или вот скульптуры, что создает этот народ… Посмотри, как было бы хорошо заимствовать работу с камнем у них. Или вот фрукты и овощи. Я попробовал здесь клубни папаса[17], томата, маиса, кукурузы.

Причем папас можно сеять на тех полях, которые плохо родят рис. Это позволит уменьшить количество голодных годов. Мы могли бы привезти семена этих растений домой, сейчас в каждой провинции открыты особые станции, где выращивают лучшие сорта всех растений и животных. А их жевательная резинка чикр-ре?

— Ну, это баловство.

— А ты разве не видел, что в столице все чистят зубы щетками? Мы могли бы открыть торговый дом и продавать резинку!

— И вот когда мы разбогатеем — рассмеялся Набори — Ты посватаешься за Амику.

— Наконец, ты стал улыбаться — усмехнулся в ответ Катсу — Узнаю старого друга. Пойдем, сходим, проветримся. Нельзя сидеть не месте и киснуть.

Оба парня вышли из дома Текали и направились к озеру. У берег сновали лодки, рыбаки выгружали ночной улов. На одном из причалов царила нездоровая суета. Несколько «орлов» пытались оттеснить толпу от трупа ацтека. Вокруг тела сидело несколько мужчин, одетых в дорогие плащи и головные уборы. Они покачивались и пели какую-то заунывную песню. Парни подошли ближе и увидели, что на месте распоряжается всем знакомый им Шота. Вождь «орлов» рассматривал труп и о чем-то говорил с мужчинами, сидящими рядом. Увидев Катсу с Набори Шота махнул им рукой, разрешая подойти.

— Плохо дело — вождь посторонился и ребята увидели, что в районе печени покойника торчит кинжал в форме трезубца — Это младший сын императора инков Тупака Уальпа. Звали его Манко Юпанки. Сегодня прибыл к нам с посольством.

Катсу с Набори переглянулись. Кто бы мог совершить столь страшное и внезапное преступление? Катсу посмотрел на кинжал. Уж больно он что-то ему напоминал.

— А как это случилось? — поинтересовался Набори.

— Когда пирога с послами причалила к пристани — начал рассказывать Шота — Толпа хлынула к посольству, начала их приветствовать и осыпать цветами. Ацтеки знают, что инки мужественно сражаются против испанцев и недавно подняли восстание. В толпе был человек, чье лицо и тело было обмотано бинтами. Все думали, что это горожанин, пострадавший от недавних пожаров. Он вместе со всеми кидал лепестки цветов. Когда Манко вступил на пристань, этот человек оттолкнул охрану и ловко ударил принца ножом. После чего нырнул в воду. Я тут же вызвал еще «орлов» и пустил их по обеим берегам, приказал взять под охрану все причалы. Но этот демон нигде не выныривал! Не может обычный человек час сидеть под водой.

— Очень даже может — уверенно произнес Катсу.

Набори с Шотой удивленно посмотрели на парня.

— Это особый, тренированный убийца. Тот самый, что преследовал нас с Текали.

— Синоби?! Тут?? — выдохнул толстяк.

— Тут. Посмотрите на кинжал. Это сай. Зубцы справа и слева используются для того, чтобы захватить клинок меча и прижать к дереву, стене.

— А зачем прижимать меч к стене? — удивился Шота.

— Чтобы ударом ноги сломать клинок. Это техника ниндзя.

— И где же его искать теперь?

— Под водой.

— Что?!

— Синоби умеют дышать под водой через полые трубки тростника.

Все трое печально посмотрели на берега озера, плотно поросшие тростником.

— Тут будет невозможно его найти — Шота покачал головой — А сколько он может так сидеть под водой.

— Сутки и более — Катсу повернулся к Набори — Пока валялся раненый в чайном домике гейш, много читал про синоби, их технику. Думал если нас возьмут в университет Банту написать работу про достижение синоби в шпионаже.

— Поймать его будет трудно. И начинать надо с предателей-ацтеков — Катсу вернулся на испанский и начал объяснять Шоте азы розыскной работы — Ведь кто-то сообщил синоби место и время прибытия посла! Раз есть связь — голубями или сигналами барабана — Значит, ее можно обнаружить.

— Действительно, вчера и сегодня ночью на окраине города били Пау-Вау — оживился вождь — Это ацтекские барабаны.

— Посольство прибыло затем, чтобы договориться о союзе против конкистадоров? — уточнил Катсу.

Шота замялся, отозвал парней в сторону и произнес — Никто не должен об этом знать. Инков должен был принять Великий жрец Кетцалькоатля. Но он при смерти. Правитель города был вчера убит. Кто будет договариваться о союзе — пока не ясно. Прошу вас! Держите язык за зубами — я вам ничего не говорил.

На пристани делать было нечего и парни отправились домой. По дороге Катсу начал вспоминать, что ему Диего рассказывал про инков.

— Кажется, первым европейцем, проникшим в Империю инков, был португалец Алежу Гарсия — Катсу посмотрел на Набори, припоминая подробности — И случилось это в 1525 году по христианскому стилю. Империя делится на четыре части, в каждую из которых ведет огромная дорога. Испанцы сумели завоевать пока две провинции и то благодаря тому, что инки воевали друг с другом.

— А главный у испанцев — оживился Набори — Франсиско Писарро. Столица инков, город Куско, была покорена совсем недавно.

— В прошлом году — уточнил Катсу — Есть еще один крупный город Кито, который испанцы не смогли пока захватить.

— Что-то Диего рассказывал про комнату, набитую золотом — наморщил лоб толстяк — Не могу вспомнить что.

— Писарро обманом взял в плен предыдущего императора инков Атауар-рьпу — пояснил Катсу — И держал его в комнате в цепях, привязанных к потолку. И тогда император предложил Писарро заполнить помещение, в котором его держали в цепях, до потолка золотом. Когда Писарро от удивления замешкался, император пообещал, что вдобавок заполнит соседнее помещении серебром. На что Писсаро ответил, что второе помещение меньше, чем первое, но император пообещал заполнить второе дважды. На протяжении более чем трёх месяцев инки собирали золото и серебро и заполняли комнаты. Но императору это не помогло — Писсаро его все-равно задушил.

— Вот не понимаю я этих индейцев — покачал головой Набори — Кортес с 300 солдатами захватывает императора ацтеков Монтесуму. Писсаро со 150 конкистадорами императора инков. У каждого из них были стотысячные армии, огромное количество охраны…

— Наглость города берет — ответил Катсу — Слышал такую пословицу? Потом у индейцев очень развито гостеприимство. Разве могли они предположить, что испанцы будут такими подлецами и нарушат все писанные и неписанные законы.

Парни зашли в дом Текали и расположились в беседке.

— Я думаю, что еще не все потеряно — задумчиво произнес Катсу — Сила испанцев — в кораблях. Они быстро могут перебрасывать подкрепления из страны в страну вдоль побережья. Если лишить их этой силы, то местных войск не хватит ни на борьбу против ацтеков, ни против инков. И у тех и других остались большие армии, вожди, жрецы, которые могут вдохновить народ на войну за освобождение.

— Ага, вырывая сердца — скривился Набори — Потом ты забываешь о покоренных племенах. Десятки племен, что в империи инков, что в империи ацтеков выступили на стороне конкистадоров.

— Ты сам забываешь, что с тех пор прошло много лет — возразил Катсу — И эти племена сами страдают под владычеством испанцев. Их храмы разрушают и превращают в церкви, людей обращают в рабство и везут на острова выращивать сахарный тростник. Мы могли бы…

И тут в ворота громко постучали. Слуги открыли створки и во дворик зашли двое странных ацтеков. Они были одеты в набедренные повязки и шапочки с бахромой. Бахрома была сделана из очень тонкой шерсти алого цвета, ровно подстриженной и хитроумно скрепленной посередине маленькими золотыми зажимами. Шерсть была скручена в нити, но ниже зажимов она имела распушенные концы, и эта часть спадала на лоб, закрывая глаза. Навстречу ацтекам, вышел хромая Текали и спросил их о чем-то. После чего нашел взглядом Катсу и подозвал его к себе.

— Это служители храма Кетцалькоатля — пояснил он — Великий жрец ждет тебя, Катсу.

— Я не отпущу его одного — вперед вышел набычившийся Набори.

— Хорошо, идите оба, но внутрь зайдет только один.