Сейчас 11.09, утро вторника в октябре 2018 года, и Ричард Лиз – теле- и кинорежиссер, человек, которого большинство помнит по нескольким, ну ладно, парочке благосклонно принятых критикой выпусков «Пьесы дня»[4] в 1970-х, а также по множеству всего прочего за эти годы, я хочу сказать, вы наверняка видели что-то из его работ, если живете уже достаточно долго, – стоит на перроне где-то на севере Шотландии.

Почему он здесь?

Неправильный вопрос. Он подразумевает наличие истории. Но никакой истории нет. С историями он покончил. Он самоустраняется из истории, точнее, из истории о Кэтрин Мэнсфилд, Райнере Мария Рильке, бомжихе, увиденной вчера утром на тротуаре у Британской библиотеки, и, вдобавок ко всему этому, о смерти своей подруги.

Выкиньте в мусорку все написанное выше о том, что он режиссер, о котором вы слышали либо не слышали.

Он просто человек на вокзале.

На вокзале пока затишье. Задержки означают, что никакие поезда не прибывали на вокзал и не отправлялись с него, пока человек стоял на перроне, и, значит, вокзал вроде как отвечает потребностям человека.

На перроне больше никого нет. На перроне напротив никого нет тоже.

Наверное, где-то здесь люди – они работают в офисе или присматривают за этим местом. Наверняка людям все еще платят за то, чтобы они лично присматривали за подобными местами. Наверное, кто-то смотрит где-то в экран. Но человек не видел реальных людей. Выйдя из гостевого дома и пройдясь по главной улице, он увидел лишь, как кто-то возился в открытом окошке одного из этих привокзальных грузовиков с кофе, одного из этих фургонов «ситроен», никого при этом не обслуживая.

Не то чтобы человек кого-то искал. Он не ищет, и никто – никто важный – не ищет его.

Где же, блядь, этот Ричард?

Его мобильный – в Лондоне, в недопитом высоком кофейном стакане, закрытом крышкой и лежащем в мусорном контейнере «Прет-а-манже» на Юстон-роуд.

Вернее, был там. Человек без понятия, где его телефон может находиться сейчас. В мусоросборнике. На свалке.

Хорошо.

Алло, Ричард, это я, Мартин Терп должен быть с минуты на минуту, можешь примерно сказать, когда приедешь? Алло, это снова я, Ричард, просто хотел тебе сообщить, что Мартин только что прибыл в офис. Есть возможность перезвонить мне и сообщить, когда тебя ждать? Ричард, это я, можешь мне перезвонить? Алло, Ричард, снова я, просто пытаюсь перенести сегодняшнюю встречу, учитывая, что Мартин в Лондоне только до вечера, он не приедет в город до следующей недели, так что перезвони мне и сообщи насчет после обеда, хорошо? Спасибо, Ричард, буду очень благодарен. Алло, Ричард, пока тебя не было, перенес нас на четыре часа, пожалуйста, подтверди, когда получишь это сообщение, что получил это сообщение?

Нет.

Он стоит на ветру, сложив руки и прижимая полы куртки, чтобы не распахивались (холодно, пуговиц нет, пуговицы потерялись), и смотрит на белые пятнышки на асфальтированном перроне у себя под ногами.

Он глубоко вздыхает.

На пике вдоха легким больно.

Он смотрит в сторону гор за городом. Это что-то реальное. Они реально суровые и настоящие – все, что может значить гора.

Он вспоминает собственную квартиру в Лондоне. Наверное, пылинки зависают в солнечном свете, что пробивается сквозь щели жалюзи, если в Лондоне сейчас солнечно.

Посмотрите, как он превращает свою отлучку в историю.

Превращает в историю собственную пыль.

Все, хватит. Это человек, прислонившийся к колонне на вокзале. И все.

Это викторианская колонна. Чугунные украшения на ней выкрашены белым и черным.

Затем он отступает под краешек просвечивающей крыши над перроном, подходит чуть ближе к зданиям, чтобы укрыться от ветра.

Над вершинами нескольких из вон тех гор что-то наподобие дождевой тучи, как будто вершины – под покрывалом. Туча с другой стороны – он бы сказал, южной – похожа на стену, причем освещенную сзади. Туча над горами на севере и северо-востоке похожа на мглу.

Вот почему он сошел здесь с поезда: поезд подъехал к вокзалу, и в этих горах было что-то чистое, будто их начисто вымели. Они словно признавали факт собственного присутствия и ничего не требовали. Просто были.

Сентименталист.

Мифотворец.

Автоматический голос над головой снова извиняется за то, что в данный момент ни один поезд не прибывает на вокзал и не отправляется с него.

Почти ничего не происходит, не считая автоматических объявлений, несколько птиц перечеркивают небосклон, шорох ранней осенней листвы, бурьяна и травы на ветру.

Человек, стоящий на вокзале, смотрит вокруг себя на горы вдалеке.

Сегодня они похожи на линию, проведенную огромной рукой, а затем растушеванную внизу, похожи на кого-то спящего и выжидающего. Они похожи на доисторические спины спящих вымышленных морских тварей.

История о горах.

История о том, как я сам избегаю историй.

История о том, как я схожу с блядского поезда.

Он качает головой.

Он был человеком на перроне. Никакой истории не было.

Хотя она и есть. Она всегда, сука, есть.

Почему он стоял на вокзальном перроне? Ждал поезда?

Нет.

Куда-нибудь ехал? С какой целью? Встречал кого-то на вокзале?

Нет.

Тогда зачем человек вообще стоял на перроне, если он не садился на поезд и не ждал его?

Просто стоял – ладно?

Почему? А почему ты, неудачник, говоришь о себе в прошедшем времени?

Ну да, неудачник. Так и есть. Что-то не удалось. Не удается.

Что? Что именно?

Ну, не знаю, как это объяснить.

Попробуй.

(Вздыхает). Не могу.

Попробуй. Давай. Ты должен быть мистером Спектаклем. На что это похоже?

Ладно. В общем, представьте кого-то или что-то, ту или иную силу, которая набрасывается на вас очертя голову и проходит сквозь вас с головы до пят, проходит ножом для удаления сердцевины яблока, а вы продолжаете стоять, как будто ничего не произошло, тогда как на самом деле что-то произошло: вы стали полым человеком, и там, где раньше была ваша сердцевина, теперь сквозное отверстие. Это устроит?

Себялюбец. Отброс. Персонаж мультика про Тома и Джерри. Что, ты хочешь сочувствия к собственной пустотелости? Своей – что? Утраченной, сука, плодовитости?

Послушай, я пытаюсь облечь словами то, что чувствую, – чувство, которое нелегко описать, облечь в…

Не делай мне тут из себя историю, ты пустая трата…

…времени, когда он еще был способен любить, буквально влюбляться, на фактическом душевном уровне быть без ума от чего-то такого, как, например, простота лимона. Ну, любого лимона – в миске, на лотке или в сетке с другими лимонами, выставленными на продажу в супермаркете. Было время, когда подобные вещи наполняли его радостью.

Но теперь подобная простота стала слишком маленькой и далекой, так что он этого даже не заметил. И стоял на палубе старого океанского лайнера, устремлявшегося в бурное море, и махал, как безумец, повернувшись обратно к берегу, который, подобно тому времени, когда еще ощущалась неизменная радость от чего-то такого, как, например, простота лимона, пропадал, бесследно исчезал, полностью скрывался с глаз.

Скрылся с глаз.

Неудачник.

Бриттани Холл впервые услышала об этой девчонке в сентябре, утром, когда Стел из собеса прошла мимо в служебной раздевалке и сказала, слышь, Брит, эпоха чудес прошла, какая-то школьница попала в центр и – ты не поверишь. Я не верю до сих пор. Она заставила руководство чистить сортиры.

Руководство чё делать? – сказала Брит.

Потом она сказала: Она? В смысле?

В самих детях не было ничего необычного. ИТ-директора часто присылали сюда так называемых совершеннолетних, хотя они явно были детьми лет тринадцати-четырнадцати. Но это был чисто мужской центр.

Все сортиры, – сказала Стел. – Каждый толчок в каждой комнате каждого крыла, даже изоляторы. Я не имею в виду руководство лично: руководство драит сральники – усраться от счастья! Я серьезно – ребенок. Девчонка. Лет двенадцати-тринадцати, сама-то я не видела. И не говорила ни с кем, кто видел своими глазами. Но она проникла. Мало того. Добралась до самого руководства. Заставила вызвать уборочную фирму, чтобы они сделали все как следует, в смысле, между плитками, щели и пятна – вся эта срань, которую задержанные-уборщики больше не могли отчистить, и они пришли с этими огроменными вакуумными, паровыми агрегатами, как на местах для дрочки в машине, и отскребли все толчки, всю плитку и вокруг, а потом протерли все шваброй, боже, теперь там гораздо лучше пахнет, подожди еще, попадешь в крыло, они убрали все крылья, весь блок Ж. Кое-кто из заключенных ее даже видел: школьная форма, бродит сама по крылу Б, а все отступают, и такие, чё за нах.

Не ссы мне в уши, – сказала Брит.

Все ссаки посмывали, – сказала Стел. – Та-дам. Как по волшебству. Даже со стен в комнатах с постоянным наблюдением.

Без говна? – сказала Брит.

Без говна, иди ты на, – сказала Стел.

Да ты поэт, – сказала Брит, – и сама не знаешь.

Знаю-знаю, – сказала Стел. – Просто надысь не было особого повода. Но сегодня! Боже, да сегодня меня просто распирает. От поэзии, в смысле.

Она ушла по коридору, напевая «О, какое прекрасное утро!»[21], и песня разносилась эхом из одного конца коридора в другой. Она помахала Брит, одновременно помахав в камеру, чтобы охрана пропустила их обеих.

Стел проработала здесь несколько лет – кто-то говорил, три года, вот как долго. Ей было под тридцать. Сама Брит была относительно новенькой. ДЭТА еще отличали. В этом не было ничего хорошего. Поздравляю вас с тем, что вы тут уже четыре месяца – так же, как я, и еще не сдохли, и я не сдохла, мы обе пока еще не сдохли, ОСИЗО мисс Холл, – дразнила ее каждый день одна сирийка. Она делала это любя. Но с любовью было сложно. Приходилось проводить границы. Правильно реагировать. С одной стороны, смех и какая-нибудь шутка в ответ, а с другой – как ты смеешь так со мной разговаривать. Бывало по-всякому.

Портативные видеокамеры. Колючая проволока. ДЭТА.

(Стел, например, никогда не говорила ДЭТА. Стел была черная, и ее проверяли дотошнее, чем нечерный персонал, всякий раз, когда она уходила из центра домой. При том что все знали Стел. Она была само терпение. Иначе никак. Учитывая, чем она каждый день занималась.)

Представьте себе ребенка на крыле.

Вообще-то Брит довольно часто представляла себе ребенка, когда описывали весовые ограничения для личных вещей на одного ДЭТА в месте заключения. 23 кг – вес маленького, трех- или четырехлетнего ребенка, так что, когда прибывали новые ДЭТА, она использовала это вместо склерозки: больше или меньше веса маленького ребенка? Потому что если на вид намного больше, они в любую минуту начнут брыкаться, как только заберут вещи.

Место заключения – не место проживания. Скорее, в том смысле, как умер отец Брит и все говорили о врачебном заключении – короче, это и все, что остается после твоей смерти.

Поэтому контора, где ей платили зарплату, казалась какой-то преисподней. Местом обитания живых мертвецов. Вратами преисподней были новые рядки живой изгороди в ящиках, расставленные спереди между парковкой и зданием, чтобы принарядить или, возможно, как-то смягчить это место для посетителей. Теперь каждый день, приходя на работу, а затем уходя в конце смены домой, она кивала этой ДМЗ между преисподней и остальным миром.

Привет, саженцы. (Пожелайте мне удачи.)

Пока, саженцы. (Прошел еще один день.)

Она заходила внутрь по инерции. Уходила по инерции. Инерция подсказывала, что она могла уйти. Она могла уйти в конце каждого дня (или утром, если работала по ночам).

Но она как бы всегда была здесь, даже если ее здесь не было. Хотя она могла уйти и в конце смены действительно уходила – мимо этих живых изгородей, через дорогу, через парковку, шагала по дороге к аэропорту на вокзал, садилась на поезд и добиралась домой.

Что тебя заставляют там делать? – спросила мать, когда она проработала две недели.

Я ОСИЗО на одном из ЦВСНИ, нанятых чопом СА4А, которое от лица ХО[22] руководит Весной, Полем, Усадьбой, Равниной, Дубом, Ягодой, Гирляндой, Дубравой, Излучиной, Лесом и еще парой других, – сказала она.

Бриттани, – сказала мать. – На каком языке ты сейчас говоришь?

Брит была не дура. Ей хорошо давались языки. Она без усилий успевала в школе по всем предметам. Хотела поступить в колледж, но сейчас они не могли себе этого позволить. Будем реалистами. Они никогда не смогут. Но мать из-за этого убивалась. Поэтому Брит никогда не жаловалась. Когда она приходила домой: Как дела на работе? Хорошо. Что ты сегодня делала? Всякое, ты же знаешь, как обычно. Потом слегка усмехаешься.

Лишь бы ты смеялась, – сказала мать. – Тяжелая работа и смех всегда идут руку об руку, как море и непогода.

Уж в это-то я врубаюсь, – сказала Брит.

Однажды мать сказала:

Бриттани, что такое ДЭТА?

Неужели она сказала это матери вслух? ДЭТА – словечко Торквила, так он их называл. Хотя не сказать, что неприятное. Торк был норм.

ДЭТА, – сказала ему Брит в первую свою неделю. – В смысле, реальное вещество. Ну знаешь, для отпугивания насекомых[23].

Угу, – сказал он.

Но тогда стебутся над нами, – сказала она. – Если ДЭТА – это они.

Угу, – сказал Торквил.

Если их называют ДЭТА, значит, мы – насекомые, – сказала она.

Угу, – сказал Торквил.

Кровососущие, – сказала она.

Угу, – сказал Торквил.

Она рассмеялась.

Угу, – сказал Торквил.

Торк был шотландцем, потому у него и смешное имя.

Я объясню, – сказал он. – В этой работе все отпугивает. И надо быть поосторожнее с ДЭТА. Может язык заплетаться, может сильно тошнить – это нейротоксин, мгновенно проникает под кожу. Онемение, кома. Просто предупреждаю пораньше, чтобы ты могла отследить у себя симптомы, Британия.

Бриттани, что такое ДЭТА?

Ну, знаешь. (Смех.) Слэнг такой. Сокращенно «детали».

А как дела на работе?

Хорошо.

Что ты сегодня делала?

Как обычно. Всякое. (Смешок.)

Лишь бы ты смеялась. Тяжелая работа и смех…

Мать снова повернулась и смотрит круглосуточный новостной канал. Как и каждый день, она качала головой над тем, что происходит.

В мире столько дестабилизирующих событий, – сказала она.

Это просто новости, мам, – сказала Брит. – Все это фуфляк.

Новости всегда казались матери важными. В наши дни все знают: нам не показывают того, что происходит в действительности. Все, кроме матери. Она по-прежнему верила в телевидение. Старики верили.

Интересно, что там в мире происходит, – сказала она.

Мать понятия не имела о реальном мире. Тяжелая работа, смех. Не то чтобы на работе мало смеялись. Сами ДЭТА смеялись так, как будто что-то сломалось, а некоторые ОСИЗО смеялись над ДЭТА, и этот смех задевал за живое – смех-угроза. Обычно было много шума: смех, плач, хлопанье дверей, стук дверей, крики. Если только ты не на осмотре, на ресепшене или в комнате для посетителей. Пусть смеются, пусть плачут, пусть ждут – вот что говорил Торк, когда ДЭТА смеялся как сумасшедший, уж пусть подождут: в этом месте, первоначально предназначенном для задержания на 72 часа максимум, некоторые люди находились годами – по много-много лет.

Семьдесят два часа? Трое суток.

Большинство из них находились здесь минимум несколько месяцев.

Привет, саженцы.

Пока, саженцы.

День за днем.

Но в тот день… Все было другим.

Жутковатая тишина.

Никто не смеялся. Никто не плакал. Никто – ни ДЭТА, ни ОСИЗО – не хлопали дверьми.

Прошел слух.

Говорили, что в центр вошел ребенок – девчонка в школьной форме.

Во-первых, это невозможно. Никто не может просто так войти в этот или любой другой центр. Невозможно, и точка. Здесь не самый строгий режим, но вас все равно должны обыскать, проверить, сфотографировать, проверить, выдать бейдж для посетителя на шнурке, проверить, осмотреть, снова проверить, потом арочный металлодетектор, двери, заборы, двери, еще три проверки, а затем последняя проверка на ресепшене крыла.

Разлетелась весть, что ребенок точно так же вошел – и вышел – в четыре других ЦВСНИ.

Вранье, – сказала Брит. – Фейковые новости.

Потом она увидела туалет в комнате, где находились турецкий ДЭТА Аднан и польский ДЭТА Томек.

Потом некоторые другие туалеты на крыле Б.

Они были чистейшими.

Это типа такая первоапрельская супершутка? – сказала она Дэйву. – В сентябре, блядь? СА4А устроили какой-то тест?

Дэйв не видел девчонку своими глазами, но слышал кое-какие слухи. Он пересказал их Брит за кофе. Потом после обеда она была в комнате для посетителей и услышала другие слухи от Расселла, который считал, что, раз она это сделала, значит, они – кучка полнейших лохов.

Прошел слух, что девчонка, врубитесь, позвонила еще в дверь борделя в Вулвиче, пробралась туда и вышла обратно живой и нетронутой.

Что, даже в школьной форме? – спросила Брит.

Они с Расселлом заржали как лошади.

Прошел слух, что продажную полицию вызвали сутенеры. Приезжайте и арестуйте ее. Заберите ее, – сказали они. – Умоляем. Она разорит нас нахрен. Просто она пробралась туда и за полчаса прошла через несколько комнат, отговаривая клиентов от того, чем они как раз занимались, – что само по себе прикольно, – а потом заставила чувака у входной двери отпереть ее, и пятнадцатилетние подростки и девочки еще младше вырвались на волю и помчались со всех ног, спасая свою жизнь.

Ага.

Ну ясно.

Еще прошел слух, что один ДЭТА-членовредитель, эритреец из крыла В, Брит его не знала, поднял голову и обнаружил девчонку у себя в комнате, которая просто стояла там, как видение, как ебучая Дева Мария (Расселл). Членовредитель из Эритреи сказал ей, в этом месте, где меня держат, такая безысходность, так зачем же мне жить? Одна лишь боль не дает мне умереть. Тогда школьница сказала что-то в ответ, хоть он никому и не признался что, и теперь он стал другим человеком. Расселл и Брит минут десять придумывали, чтó она ему там сказала, – всякую похабщину. Бред, – сказала Брит. – Как она вообще добралась до крыла В, и никто ее не вышвырнул? У нее крылья, – сказал Расселл. – Пролетела как ангел, с крылышками от маленьких подростковых прокладок на пятках.

Еще прошел слух, что мать девчонки была ДЭТА в Лесу, что ХО забрал ее мать на улице, потому что она подала документы в универ – она выросла здесь, но у нее не было паспорта, и ХО забрал ее прямо на улице, она выскочила на десять минут, сгоняла в «Эзду»[24], без пальто, сумка с покупками осталась на тротуаре, когда ее забрали. А потом эта девчонка проникла в Лес, после того как мать пробыла там пару недель, и девчонка встала там и сказала чувакам на воротах, чтобы они разобрались с этим сегодня же вечером, заставили ОСИЗО отпереть комнату матери, затем отпереть подразделение, а потом отключить систему и выпустить ее мать.

Так они и сделали, – сказала Брит. – Мы бы все так сделали. Просто надо вежливо попросить.

Они с Расселлом заржали как лошади.

Но…

Послушай…

Говорят…

В Лесу образовалась внутренняя брешь, и некоторые люди вышли, а никакой видеозаписи не было. Однако на записи с камер видеонаблюдения напротив главных ворот видно, как какая-то женщина среди ночи выходит из Леса, а с ней еще несколько других.

Брит засмеялась. Похлеще комедии. Она все смеялась и смеялась. Она смеялась так долго и так громко, что посетители по всей комнате повернулись и уставились на нее. Пришлось подавить смех.

Затем она вернулась в комнату – проследить за тем, чтобы ни один ДЭТА никого не касался и не сидел рядом. Сидеть рядом с родней запрещено.

Но бредовые слухи разрастались и разрастались весь день.

Они разнеслись по всему блоку Ж.

Одна из секретарш подслушала за дверью, что девчонка сказала руководству.

Она была там максимум минут десять, сказала Сандра (секретарша Оутса) Брит и нескольким другим (плюс Торк – почетная девочка) в женском туалете для персонала.

Сандра говорила шепотом, хотя двери всех кабинок были открыты и там больше никого не было.

Она сказала все это спокойно и рассудительно, – сказала Сандра. – Она говорила так тихо, что я почти ничего не слышала, хоть и слышала изредка слово «почему». Не то чтобы я грела уши, а просто прислушивалась на тот случай, если придется вызвать охрану. Но она уже без проблем прошла прямо мимо них, они не остановили ее, она прошла мимо них так же легко, как прошла мимо меня, окинула меня открытым взглядом, иначе и не скажешь, я не остановила ее, не хотела этого, и она постучала в его дверь и сразу вошла, села и стала ждать. Потом вошел он. Я попыталась его остановить и предупредить, но он был в своем настроении «отвали, Сандра».

Потом, минут через пять-десять, она выходит и кабинета и говорит: До свидания, Сандра, большое спасибо, не знаю, откуда она узнала мое имя, но она узнала. И когда она ушла, он вызвал меня в кабинет, весь красный как рак, и отправил потом за мой стол, чтобы я позвонила в «Парочист» и вызвала их в оперативном порядке.

Прошел слух, – вполголоса сказала Сандра в женском туалете, – что эта девчонка заходила еще в несколько ЦВСНИ и уговаривала людей выполнять всякую нестандартную работу, например как следует драить сортиры.

Как она выглядела? – спросила Брит.

Как школьница, – сказала Сандра. – Каких можно увидеть в автобусе.

Сандра отвела их в свой кабинет и показала на компьютере запись с камер видеонаблюдения. У Сандры очень милый кабинет, похожий на нормальный. Сандра разрешила им заглянуть и в кабинет Оутса, очень мило обставленный и очень просторный.

На записи они увидели макушку довольно маленькой девочки, разгуливающей по центру.

Она просто разгуливала, как у себя дома. Никто ее не останавливал. Если дверь перед ней была заперта, она дожидалась, пока та откроется по какой-то другой причине, и просто проходила. Когда они смотрели, это казалось таким простым и понятным, что не было никакой загадки. Дверь открывается. Она проходит.

Потом смена Брит кончилась.

Она могла уйти.

Она пошла на поезд.

Она сидела и смотрела в окно. Переводила взгляд с того, что было за окном, на следы и пятна на поверхности стекла – изнутри и снаружи, а потом обратно на мир за пятнами на окне.

Некоторые сотрудницы говорили, что знали эту девчонку, что она ходила в Кооперативную академию с подругой детей какой-то другой сотрудницы.

Некоторые ДЭТА говорили, что слышали о девчонке, знали, кто она. Она приплыла на спасательной лодке из Греции.

Нет, пересекла пустыню, проходя мимо скелетов тех, у кого это не получилось, и выжила только благодаря тому, что пила собственную мочу.

Она пересекла весь мир в футболке «Манчестер Юнайтед» своего младшего брата.

Они говорили, что знали ее отца и что ее отец умер – серьезный политик, оказавшийся в неправильное время в неправильном месте.

Говорили, что знали ее мать и что она утонула вместе с лодкой у берегов Италии.

Говорили, что ее дом разбомбили, и семье пришлось спасаться бегством, боевики использовали их вместо ослов, заставляли нести на себе лагерное снаряжение много километров, много дней, и когда отец остановился и попросил об отдыхе в первый день, боевики сказали: вот тебе отдых, и застрелили его на месте.

В эту минуту Брит, которая слушала, как один из мужчин рассказывал эту историю, неожиданно взглянула, просто не могла не взглянуть на Паскаля, ДЭТА из Южного Судана, который сидел, потупившись, свесив голову, и молчал. В его досье говорилось, что его не просто заставили смотреть, как отцу и брату отрубили головы, но и приказали выбрать, чьей головой он будет играть в футбол, а потом сыграть ею.

Но, пока Брит ехала на поезде домой, ее удивило то, что пришло в голову, когда она подумала о той девчонке.

Ей привиделась собственная мать.

Ошарашенную мать Брит держали в строгой изоляции в одной из секций Леса. Она сидела на полиэтиленовой постели и смотрела на сточное отверстие в полу. Глядя в лицо матери, Брит буквально увидела запах, поднимавшийся из этого отверстия.

Всем известно, что в Лесу грубо обходятся с женщинами, так, например, они живут в душевой с кучей незнакомых людей. Хуже того – личные досмотры. Нападения, о которых никогда нельзя доложить. Ходят слухи об изнасилованиях. Само собой, это правда. Брит об этом слышала, все об этом слышали. Нет дыма. Плюс все женщины, которыми торговали по всему свету и которые очутились в Лесу, в этом клялись. Заключение там хуже всего, что с ними случилось в жизни.

Брит качнула головой, чтобы прогнать видение.

С матерью все хорошо.

Мать сидит дома и смотрит парламентский канал, разговаривая сама с собой в пустой комнате: Интересно, что там происходит.

Забей.

Тут-то до Брит и доходит, что она забыла сегодня попрощаться с дурацкими саженцами.

Черт.

Насчет этого она суеверна. Вот дура.

Она вспоминает темно-зеленые листочки. Запах живой изгороди. С приятной горчинкой. Думает о том, что уже скоро, глазом не успеешь моргнуть, эти сравнительно новые отдельные маленькие саженцы, растущие бок о бок в своих ящиках (сейчас они уже не просто саженцы, а целые кусты), скоро они превратятся в одну сплошную изгородь, а не отдельные растения, как их изначально рассадили.

Скажи теперь мысленно, будто обращаясь к ним:

Пока, саженцы.

Еще один день позади.

Ага, вот только…

Ну и денек.

Девчонка на крыле.

Гонево.

Херня на постном масле.

Но это была правда: туалеты повсюду, или по крайней мере на ее крыле, были, разумеется, тщательно отдраены.

Ну и хорошо. Хоть кто-то делает свою работу на совесть.

Давно, блядь, пора.

это Торк рассказывает ей об одном-единственном другом дне, который был чем-то похож на этот, задолго до ее появления, когда Торк сам еще был новичком, –

Вот несколько вещей, о которых Бриттани Холл узнала в первые две недели работы ОСИЗО в британском ЦВСНИ:

•Как выключить портативную видеокамеру, пока ДЭТА реально не начнет терять контроль над собой. Незачем что-то снимать, пока кто-то еще спокоен, – сказал ОСИЗО по фамилии О’Хаган. – К примеру, свиная мошонка сейчас просто распинается, но надо научиться чувствовать, когда она выйдет из себя секунд через десять после того, как долбанешь ее головой об стену, и вот тогда уж включить. Ты скоро наловчишься. Нет, у нее все прекрасно. Просто она брыкается. С ней все нормально. Она делает это, просто чтобы нас побесить.

• Что за брыкание сажают в изолятор. Никакой постели, свет круглые сутки, проверка безопасности каждые 5 мин круглые сутки.

• Что во время надзора за ДЭТА, склонными к самоубийству, можно, например, сказать: Ну давай, попробуй – что, слабó? Потому что они это делают в основном для того, чтобы привлечь внимание персонала или побесить.

• Что, по словам некоторых ОСИЗО, свиная мошонка, пенис и член – подходящие обзывалки для ДЭТА.

• О том, как статистики, вернувшись с инспекционной проверки, сказали, что ДЭТА нравится персонал и в целом они считают его благожелательным и адекватным. По этому вопросу особенно высоки статистические данные, полученные от ДЭТА, не говорящих по-английски.

• О том, какого ОСИЗО прозвали Главным по специям (ОСИЗО по фамилии Брэндон). Он давал им то, чего они хотели, очень-очень хотели, и если там были дети, то на этих детях Брэндон или ДЭТА проверяли специи, насколько те хороши.

• Что обычно курдскому ДЭТА с раком предоставлялся парацетамол – кроме выходных, когда врачей не было, и тогда ему приходилось ждать, как и всем остальным, до понедельника.

• О том, как руководство собиралось поставить в каждой комнате третью кровать. Никто из тех, кто работал на крыльях, не считал эту мысль удачной. Персонал неоднократно говорил руководству, что это неудачная мысль, сказал ей Дэйв, но руководство все равно это сделало. Не три мужика и младенец, а три мужика и унитаз. Намек на старый фильм[25]. Туалет был в каждой комнате. Совмещенный. Ха-ха-ха. Крышек на унитазах не было, и большинство стояли в комнатах, где между ними и кроватями не было ширм и ничего подобного. Это косвенно приводило к тому, что многие ДЭТА мало ели, ведь они же не чокнутые, чтобы срать у всех на глазах, а ДЭТА запирают в комнате на 13 часов с 9 вечера до 8 утра и дважды для переклички в течение дня: по словам Дэйва, хорошая зарядка для сфинктера.

• Что ДЭТА, выросшие в Великобритании, были самыми депрессивными и доставляли больше всего неприятностей, отчасти потому, что другие не хотели с ними дружить. Знал я одного, – сказал ей Расселл. – Увидел его здесь и такой: Лори, братан, ты-то чё тут забыл? Мы ж учились в одном классе в начальной и средней. Двенадцать лет. Он такой: Я остановился и начал рыться возле супермаркета, встал чересчур близко к «Порше». Меня забрали в участок бог знает куда, потом среди ночи разбудили, надели наручники и привезли сюда… На следующий день я зашел в контору и попросил поискать его дело, так его собирались депортировать в Гану, буквально на следующее утро. Я ему так и передал… Гана? – сказал он. – Не знаю ни про какую Гану. Ни в какой Гане никогда не был. Не знаю даже, где это.

• О том, что Расселл был нормальный, но развращенный – охренеть какой пошляк. Что Дэйв был нормальный. Торк был нормальный. Торк любил книжки, слегка типа Джоша, только голубой. Он сказал ей на ушко в первую совместную смену: Как выразился один известный писатель 30-х годов, жестокость к животным наказуема, а жестокость к людям ведет к повышению. Это был совет? Она не понимала, как это воспринимать. На тот момент она еще плохо знала Торка. Она еще не понимала, прикол это или нет. Кто-то в комнате для персонала рассказал, словно это был анекдот, как ДЭТА посадили на самолет и он так и не узнал, что в центр прибыли документы и он мог остаться. Это прикольно? Многие ОСИЗО смеялись. Еще один рассказал всем такую историю: Короче, ДЭТА подает жалобу в ХО. Говорит: дома меня посадили в тюрьму, потому что им не нравилась моя политика. И тюрьма там дома не так уж сильно отличается от заключения здесь в Великобритании, разве что здесь меня пока еще не избивали. Ну и ХО пишет ему в ответ: рады помочь (смайлик). Шутка? Стопудово подразумевалась. Обхохочешься.

На приборной доске кофейного грузовика – 12:33, но какая разница, который час? Ричард часов не наблюдает, возможно, впервые в жизни. У него кружится голова от настежь открытого посмертия, пока он мчится по участку с ограничением 30 м/ч со скоростью 60 м/ч (ему видно спидометр – Ричард сидит практически на водительском кресле), с двумя женщинами по бокам – вот как это делается. Его подвозят до ближайшего города. Женщина по имени Олда, которая везет куда-то этих женщин, предложила его подбросить, он согласился, и теперь все они сидят спереди, потому что сзади сесть негде – разве что на линолеум между кухонными шкафчиками и приборами. Девочка, давшая ему ручку, прижата к пассажирской двери, а сам он втиснут между женщинами и расставил ноги по обе стороны рычага управления. Хорошо хоть, у грузовика автоматическая коробка передач, а то это было бы слегка проблематично.

Сиденья очень красивые, обитые светло-коричневой кожей. Внутри эти грузовики выглядят стильно. Двери в кабине водителя открываются с кивком стилю ретро – как двери на «Континенте», в противоположность дверям на обычных машинах или грузовиках. Но руль справа, как и полагается. С наворотами, но все же впечатляет.

Что это за место вон там? – спрашивает Ричард. – На холме. Зáмок.

Это не замок, – говорит женщина из кофейного грузовика. – Это Ривенские казармы[36].

Женщину из кофейного грузовика зовут Олда Лайонс. Она сказала им у вокзала. Она из городской библиотеки.

Где закончилось Якобитское восстание, – говорит она. – Сожгли на следующий день после Каллодена.

После чего? – говорит Ричард.

Каллодена, – говорит она.

Я так и подумал, – говорит Ричард. – «Каллоден». Очень хороший фильм.

Это не только фильм, – говорит Олда. – Это битва. И место.

Да, – говорит Ричард. – А еще фильм. Очень хороший, Питер Уоткинс. Последняя битва англичан с шотландцами[37].

Ну, точнее, – говорит женщина (очень так по-библиотечному), – ганноверцев с якобитами. Народ любит все упрощать. Все со временем упрощается. Ривенские казармы сожгли в апреле 1746 года. Остатки якобитской армии собрались в казармах на следующий день после битвы – они выжидали, пытаясь понять, что делать дальше, и тут пришло сообщение от Красавчика принца Чарли[38] о том, что битва окончена и каждый должен позаботиться о себе сам. Потому они подожгли казармы, чтобы другая армия не смогла ими воспользоваться, и ушли своей дорогой.

Уоткинс снял тот фильм о ядерном ударе, который очень боялись показывать, – говорит Ричард. – «Военная игра»[39].

Помню, – говорит Олда. – Помню и его «Каллоден».

«Каллóден», – говорит Ричард. – «Каллóден».

Хорошо, что у него двойное название, – говорит Олда.

Просто повторяю, как вы это произносите, – говорит Ричард, – поскольку всю жизнь произношу неправильно. Я говорю «Кáллоден».

Несмотря на то, что вы смотрели фильм и фильм был таким хорошим, – говорит Олда. – Да?

Рядом со мной сидит Кассандра, – говорит девушка в форме охранницы. – Она хорошо подкована в ядерных ударах, которыми меня сегодня стращала.

Вечная ядерная осень, – говорит школьница. – Нашей планете осталось всего пять ядерных взрывов, и это станет у нас единственным временем года.

Всего пять? – говорит Олда.

Возможно, меньше, – говорит девушка. – Мне двенадцать, и осталось всего двенадцать лет, чтобы помешать изменению климата уничтожить весь мир, поэтому я бы сказала, что мое поколение должно срочно что-нибудь предпринять.

Думал, тебя зовут Флоренс, – говорит мужчина.

Я способна называть себя по-разному, – говорит девочка.

Я тоже, – говорит Олда.

Я имела в виду Кассандру – пророчицу из мифов, – говорит охранница. – Она говорила людям правду о будущем, но никто не верил ни единому ее слову.

Охранница – подруга или родственница девочки. Ее зовут Бритт – как Экленд[40], рассуждает он. (Хотя она вообще-то совсем не похожа на Бритт Экленд, а жаль.

Сексист. Мужчина, лишенный эмоционального интеллекта.

Святая правда. Но, возможно, немного суровый с самим собой, – говорит его воображаемая дочь.)

Эта ривенская натура, – говорит Ричард. – Там красиво? Я ищу место.

Для съемок? – спрашивает девочка.

Нет, – говорит он. – Для своей подруги, она недавно умерла. Я ищу место, откуда можно просто отправить ей… понимаете… мысль, кивок – в небо, в красивом месте. Потому-то, наверное, я и приехал на север.

Я могу вспомнить места гораздо лучше, где можно это сделать, – говорит Олда.

Когда умерла ваша подруга? – спрашивает девочка.

В августе, – говорит он.

Не так уж давно, – говорит Олда. – Соболезную.

Спасибо, – говорит он. – Она была сценаристкой – часто моей сценаристкой. Мне посчастливилось с ней работать. Она лучшая. Вы слишком молоды и не видели ее работ, по сути никто из вас, возможно, не видел. 60-е, 70-е, 80-е – если бы вы смотрели телевизор в эти десятилетия, то видели бы что-то из ее работ, обязаны были видеть, и вы бы никогда этого не забыли, а если бы даже забыли, это осталось бы где-то у вас внутри. Очень большой талант, весьма недооцененный.

Олда снова тычет пальцем в сторону развалин, мимо которых они проехали.

Там, конечно, красиво, – говорит она. – Но история… Не так уж и красива.

А, – говорит он. – Да.

Систематическое контролирование одних народов другими, – говорит Олда. – Борьба, уничтожение, поражение.

Ваша подруга потерпела поражение? – говорит девочка.

Это не то слово, которое я могу с ней ассоциировать, – говорит он.

Ну, тогда лучше не там, – говорит Олда. – Казармы построили на месте нескольких зáмков, которые к тому времени уже сожгли. Казармы остались точно такими же, какими были в 1746 году, вероятно потому, что, если бы на их месте построили что-нибудь еще, кто-то другой все это тоже сжег бы. Новое британское правительство изначально построило казармы после Акта об унии[41] – хотели выкачать побольше денег из своей новой земли. Потому ее милитаризовали. Здесь около столетия была военная зона. Особенно после Каллодена. А потом охотничьи угодья. Олений парк.

Слишком уж гористая местность для жизни вообще, – говорит Ричард. – Но зато в этом и красота Хайленда. Такая прекрасная безлюдность повсюду.

Он видит, как по шее Олды из кофейного грузовика поднимается румянец, который разливается из-под воротника ее куртки до самых ушей.

Нет, это была процветающая оживленная местность, – говорит она. – Уж точно населенная, намного оживленнее, чем сейчас. Хотя не сказать, что Очистки[42] привели здесь к таким же тяжелым последствиям, как в других местах на севере.

Очистка, – говорит Ричард.

Очистки, – говорит Олда. – Еще одно новое слово для вашей коллекции.

Это когда очищают компьютер от мусора? – спрашивает девочка.

Это когда английский правящий класс, при помощи продажных землевладельцев – вождей кланов, систематически выкашивал население Хайленда, – говорит Олда. – И было это всего двести лет назад – один миг по историческим меркам, а под «систематическим выкашиванием» я подразумеваю, что с людьми обращались почти так же, как с подлеском или зарослями дрока – сначала их выкашивали, а потом писали в газетах, что улучшили территорию, усмирив буйных дикарей. Они были умными – люди, что здесь жили. Им приходилось быть умными. Земля очень трудна для возделывания, но они подстраивались под нее и, вопреки прогнозам, целыми столетиями заставляли ее родить. Эти буйные необузданные дикари, от которых я тоже веду родословную.

Кинорежиссер, да? Кино снимаете? – говорит охранница Бритт.

Он наклоняет к ней голову и с иронией говорит:

Да, кино снимаю.

Что, правда? – говорит она.

В основном для телевидения, – говорит он. – За мои грехи. Я из той эпохи, когда все прогрессивное на телевидении зачастую считалось грехом.

Она заводит долгую волынку о фильме, который посмотрела раз по телевизору и запомнила на всю жизнь. Но Ричард перестает ее слушать, потому что по радио, включенном в грузовике на небольшой громкости, передают старый шлягер о радости и веселье в солнечные времена года, которую поет мужчина с тоненьким голоском, – о том, что он скоро умрет и потому прощается со всеми своими друзьями, а Ричард как раз вспоминает:

однажды ночью в 1970-каком-то – 3-м? 4-м? звонит Пэдди, будит его.

Дубльтык, ты нужен мне прямо сейчас. Если сможешь… Сможешь?

2:45 ночи. Он ловит такси под дождем.

Юный близнец открывает входную дверь.

Мне позвонила ваша мать, – говорит он. – Что случилось?

Сквозь стену доносится музыка, громковатая для трех утра.

Ну вот и ты, – говорит Пэдди. – Хорошо. Мы не знаем, что делать. В моей спальне хуже, но мальчикам слышно в своих тоже – через заднюю часть дома. Ванная – единственное место, где можно передохнуть. Но не можем же мы все спать в ванне.

Песня заканчивается, музыка умолкает.

Другое дело, – говорит Ричард.

Пэдди поднимает брови.

Песня начинается снова.

А, – говорит Ричард.

Пэдди и близнец смеются. Другой близнец, в спальне где-то за ними, тоже смеется.

Что это? – говорит Ричард.

Первое место в хит-парадах, – говорит один из близнецов.

Терри Джекс, «Солнечные времена года», – говорит другой сквозь стену.

Вы пробовали им позвонить, – говорит Ричард.

В «Грампластинку по телефону», – говорит близнец на площадке.

Оба близнеца надрывают животы от смеха.

Мы звонили по телефону, – говорит Пэдди, – звонили в дверь, стучали сзади и спереди и молотили в стены. Бросали камни в окна. Можно сказать, что мы, черт возьми, уверены: их нет дома.

Она играет сегодня с половины пятого вечера, – отзывается из спальни близнец.

Игла сотрется, – говорит Ричард.

Алмазная. Может так днями, – говорит первый близнец.

Полиция? – говорит Ричард.

Пэдди испепеляет его взглядом.

Она не вызовет полицию и не разрешит вызвать нам, – кричит сквозь стену близнец из спальни.

А вдруг там кто-то умер? – говорит он.

Даже если так, она все равно не разрешит нам вызвать полицию, – говорит другой близнец.

Если они дома и еще не умерли, я всегда рад им угодить, – кричит близнец из спальни.

Песня заканчивается и начинается снова.

И даже если Хардвики действительно умерли, – говорит другой близнец, – Терри Джекс, выходит, бессмертен.

Прошло больше сорока лет, но Ричард помнит, как взобрался на плоскую крышу и взломал окно, влез в пустой дом, дошел по звуку мелодии до гостиной и поднял тонарм на проигрывателе, как убрал сингл с вертака и принес его Пэдди и как потом в четыре утра она вставила карандаш в отверстие вертака и все вчетвером сидели и смотрели, пили кофе (тот растворимый, что все тогда пили с порошковым молоком), пока близнец старался как можно ближе поднести сорокапятку к газовой плите, на которой были зажжены все конфорки.

Затем Ричард вернулся через окно, оставленное открытым, и положил согнутый вдвое сингл на ковер рядом с проигрывателем, подсунув под него записку: «Многовато будет солнечных времен».

Он закрыл на задвижку окно, чтобы скрыть следы своего пребывания, и вышел через черный ход, который отпер ключом, найденным на верхнем выступе дверной рамы. Он запер черный ход тем же ключом и отдал его Пэдди.

На случай, если Терри Джекс когда-нибудь воскреснет из мертвых, – сказал он.

Это рассмешило обоих близнецов.

Теперь смеется он – на дороге в другой стране, путешествуя с компанией незнакомых людей.

Как будто снова вернулся в 60-е.

Он не умер.

Ха-ха!

Он радостно улыбается женщине в форме охранницы. Она очень странно на него смотрит.

Самое поразительное в этом воспоминании то, что после стольких лет он даже испытывает любовь к близнецам. Милый смеющийся Дермот. Милый мягкий смеющийся маленький Патрик, закрывший руками лицо.

Женщина в форме явно ждет, что он скажет что-то в ответ. Девочка тоже смотрит на него выжидающе. Но он без понятия, кто там что говорил.

Иногда, – говорит он, – мы не знаем, почему люди поступают так, а не иначе. Но, со своей стороны, мы лишь можем сделать все, что в наших силах, все от нас зависящее и попытаться сделать это как можно добродушнее.

Вряд ли у него была возможность сохранять добродушие, – говорит охранница. – Ведь нацисты явно собирались прострелить ему башку.

Нацисты?

А…

Ричард подыскивает слова.

Ужасное время, – говорит он. – Правда. Мне всегда как-то легче оттого, что это не выпало мне на долю. Теперь по телевизору вечно одни и те же ужасные кадры, те же лица, те же выродки, орущие, чтобы не покупали ничего у евреев, те же витрины с нарисованными лозунгами, те же запуганные, затравленные люди, бредущие к поездам или прочь от них по грязи, те же старые кадры с орущим Гитлером. Как будто эта страшная страница истории – такое развлечение. Весь этот яд. Вся эта злоба. Все эти зверства. Все эти утраты. Можно подумать, мы извлекаем урок. Но нет, вместо этого воспроизводим все на репите – пусть себе воспроизводится в углу комнаты, пока мы, как ни в чем не бывало, продолжаем заниматься своими делами. Страшные злодеяния воскрешаются без труда. Введите какие-нибудь слова, и они выскочат на любом экране. Это немного похоже на ту песню, что крутили минуту назад по радио. Та же мысль посещает меня в супермаркетах, где крутят, ну знаете, музыку столетней давности, будто это саундтрек сегодняшнего дня. Ну, это и правда саундтрек сегодняшнего дня. Будто… Будто стреножили лошадь. Чтобы труднее было двигаться дальше и что-то тянуло ее назад.

Охранница благодарит его.

Не за что, – говорит он.

Он подмигивает девочке, снявшей его с рельсов. В этой кабине грузовика столько народу, что девочка сильно прижата к двери и едва может вращать головой.

Тебе там нормально? – говорит он.

Все хорошо, – говорит она. – Я делаю все, что в моих силах, в соответствии со своим положением, и пытаюсь делать это как можно добродушнее.

Все смеются.

Всякий, кто едет в эту минуту им навстречу или мимо, наверное, видит картинку, которую Ричарду хотелось бы снять на камеру.

А ты прикольная, – говорит охранница.

Да, я прикольная, – говорит девочка.

Слегка того, – говорит охранница.

Затем в грузовике наступает тишина, если не считать песни «Последний отсчет»[43] по радио – Олда протягивает руку и выключает ее.

Так лучше? – говорит она Ричарду.

Простите, – говорит он. – Не собирался ныть.

Гляньте-ка, – говорит она. – Вы были правы. Теперь нас полностью растреножили.

Она давит ногой на педаль. Грузовик разгоняется.

А эти грузовики способны набирать приличную скорость.

Далеко еще? – снова спрашивает девочка.

Поле битвы? – говорит Олда. – Так вот же.

Мы едем на поле битвы? – говорит Ричард. – Той битвы?

Далеко? – спрашивает девочка.

Скажите ей, далеко еще? – говорит охранница.

Недалеко, – говорит Олда.

В минутах, часах, днях, неделях или месяцах? – говорит девочка.

По моим подсчетам… Сейчас глянем, – говорит Олда. – На расстоянии одной легенды и парочки старинных песен.

Песен? – говорит Бритт. – Она что, петь будет?

А вы знали, – говорит Олда, – что слово «слоган» на самом деле гэльского происхождения? Я вспомнила об этом, когда ваш мужчина упомянул лозунги. Оно происходит от выражения, означающего «боевой клич». Sluagh-ghairm. Слоган. Это все, что необходимо знать о сути любых слоганов: верните контроль, выйти значит выйти[44], не покупайте у евреев, вот что я люблю, просто сделай это или с каждого по нитке[45].

Он не мой мужчина, – говорит охранница.

Мне все равно, на каком языке проходит время, – говорит девочка. – Лишь бы оно проходило.

Спасибо, Эндрю,

спасибо, Трейси,

и всем в «Уайлиз».