— Посмотри-ка, Джесси, сколько подъезжает новых людей. Вон они — их всё больше и больше. Не меньше сорока или даже пятидесяти семей.

Молли Уингейт — крепко сбитая женщина средних лет с тёмными волосами — стояла возле своей палатки, служившей в настоящее время ей домом. Она указывала пальцем на дорогу, которая прихотливо вилась по изумрудно-зелёной прерии, точно небрежно брошенная на землю лента. На заднем плане виднелись заросли деревьев, окаймлявшие берега Миссури.

Джесси Уингейт, её муж, следил за тем, как лошади пьют воду прямо из ручья, струившемуся по земле рядом с их палаткой. Когда скакуны утолили жажду, то принялись плескаться в ручье, громко фыркая и встряхивая мокрыми гривами.

Джесси — высокий сильный мужчина сорока пяти лет с внимательными голубыми глазами и коротко подстриженной рыжевато-коричневой бородкой — был одет в мешковатую одежду свободного покроя, характерную для стремившихся на Запад американцев первой половины XIX столетия. До того как двинуться вперёд, Джесси фермерствовал.

Можно ли было назвать этот палаточный лагерь, находившийся на самой западной точке американской цивилизации, настоящим домом Уингейта и его семьи? Рядом с дорогой виднелась проложенная плугом по девственной земле прерии двойная борозда. Она-то и указывала на то, что здесь собирались заложить ферму. Однако весь вид семейного палаточного лагеря говорил о том, что его пребывание носит здесь лишь временный характер. Это семейство было готово сняться с места в любой момент и последовать в неизведанную даль вместе с остальными крытыми фургонами, которые сейчас медленно тащились по направлению к биваку. Да, глава семьи попробовал плугом девственную землю прерии в районе Миссури и увидел, какая она жирная и щедрая, но его и всех остальных куда больше манила земля Орегона — самого западного американского штага на побережье Тихого океана.

— Эти фургоны приехали из Либерти, — медленно проговорил Джесси. — В них переселенцы из района Миссури и из южной части Иллинойса. Ну что ж, пришло время трогаться. Мы не можем сидеть здесь и ждать, пока прибудут отставшие. Трава уже пошла в рост.

— Но, милый, нам же надо дождаться, когда Молли закончит вести свои занятия в школе «Клей» в Либерти, — возразила его жена. — Иначе для чего мы посылали её туда? Ей же платят за преподавание по двенадцать долларов в месяц — причём наличными. Это немалые деньги, чтобы так просто взять и отказываться от них.

— Конечно, нет. Но и две тысячи миль, которые пролегли между этим местом и штатом Орегон и которые надо успеть преодолеть до того, как выпадет снег, — это тоже не шутка. Если наша малышка Молли не прибыла вместе с этими крытыми деревяшками, то я пошлю тогда Джеда, чтобы он съездил за ней и привёз сюда. Если я хочу стать во главе этой партии переселенцев, то не могу заставлять людей ждать здесь, ведь уже начался май.

— Дочка обязательно приедет сюда сегодня, — сказала его жена. — Она же сама обещала это. Да вот и она сама. А с ней рядом один молодой человек... и второй! Да, у моей малышки Молли никогда не было недостатка в воздыхателях! — прибавила она с материнской гордостью.

Женщина присмотрелась к катившим по дороге крытым повозкам и добавила:

— Ты только посмотри на эти возы! Кажется, все, кто живут здесь, решили переселиться на Запад этой весной.

И действительно, караван, направлявшийся на Запад, растянулся от самого Индепенденса до Уэстпорт-Лендинг, где многие люди впервые услышали в этом году название нового города — Канзас-Сити, из которого открывался путь на Запад. Солнце ещё не поднялось достаточно высоко, и утренний туман не до конца расчистился. Сквозь его лёгкую дымку можно было увидеть бесконечную череду крытых фургонов, которые тащили могучие медлительные волы. Люди не подгоняли их, но и не задерживали, и казалось, что караван движется сам собой. Было что-то эпическое в его бесконечном величественном продвижении.

По мере того как фургоны подъезжали всё ближе, Джесси считал их. Двадцать, тридцать, сорок... всего сорок семь. Рядом с крытыми повозками шли мужчины, которые гнали скот. В отдалении стали слышны звуки ударов кнутами — это погонщики направляли стадо к месту общего сбора. Над движущимися возами повисли облака пыли, смягчая их очертания.

В нескончаемом их движении на закат солнца было что-то величественное. Это создавало впечатление несокрушимой мощи. Люди, наблюдавшие за этим со стороны, не могли не ощущать необъяснимого волнения, не чувствовать, как их души встрепенулись.

К Джесси Уингейту подъехал высокий парень с густой копной спутанных светлых волос.

— А, это ты, Джед, — бросил ему отец. — Поезжай вперёд и посмотри, нет ли там нашей Молли.

— Ну конечно, она там есть. Вот же она. А рядом с ней, как обычно, два ухажёра.

— Один из них, разумеется, Сэм Вудхалл, — произнесла его мать, которая, прикрыв глаза ладонью от солнца, всматривалась вдаль. — Он увивался за ней всю зиму, хвастаясь, как они вместе с полковником Донифаном победили всех мексикашек и вытрали войну с Мексикой.

— А кто же второй парень? — спросил Джед. — Я что-то не могу толком разглядеть его отсюда.

Джесси Уингейт вышел на середину дороги, нетерпеливым жестом сорвал с головы шляпу и помахал ею в воздухе, приветствуя колонну и одновременно подавая сигнал. На него последовал немедленный отклик. Незнакомый молодой человек, ехавший рядом с Молли, пришпорил своего коня и галопом помчался к Джесси Уингейту. Он скакал легко и непринуждённо, демонстрируя задатки прирождённого наездника. При этом чувствовалось, что за плечами у этого молодого человека, которому было на вид не больше двадцати восьми лет, имеется солидный военный опыт, полученный им во время многочисленных приграничных битв. На южных рубежах Соединённых Штатов в ту пору велись яростные схватки с мексиканцами, где отважные смельчаки под командованием Тейлора и Скотта, а также чуть менее известного Донифана неуклонно расширяли границы страны. Он мчался к Джесси на стремительном мускулистом вороном скакуне, совсем непохожем на тех иноходцев, каких можно было встретить в здешних местах. Непривычным было и высокое седло, украшенное серебряной чеканкой, равно как и поводья из тонкой плетёной кожи с большим мундштуком. Необычны были и огромные шпоры с позвякивающими колёсиками. Все эти особенности говорили о том, что этот человек провёл немало времени на южных границах Соединённых Штатов.

Однако при этом молодец вовсе не производил впечатления ожесточившегося в боях рубаки. Возможно, он и походил на него своей одеждой: плотно облегающими кожаными брюками, сверкающими на солнце сапогами, кожаными перчатками и чёрной шляпой с лихо загнутыми нолями. И всё же его чисто выбритое, серьёзное неулыбчивое лицо с тёмными глазами, которые смотрели прямо в лицо собеседнику, свидетельствовало о том, что он истинный джентльмен и по рождению и по воспитанию.

Опёршись правой рукой о луку своего испанского седла, он легко соскочил с коня, проделав это с такой же непринуждённостью и грацией, с которой воспитанный мужчина встаёт при появлении дамы. Прежде чем приветствовать главу семейства, он снял шляпу, поклонившись его жене.

— Доброе утро, мэм, — произнёс он приятным негромким голосом. — Доброе утро, мистер, — повернулся он к Джесси. — Полагаю, вы — миссис и мистер Уингейт. Так мне сказала ваша дочь.

— Да, именно так меня и зовут, — промолвил Джесси Уингейт, озирая незнакомца с некоторым подозрением, однако всё же пожимая ему руку. — Вы прибыли сюда вместе с колонной из Либерти, так?

— Да, мистер Уингейт. Меня зовут Уильям Бэнион. Возможно, раньше вы никогда не слышали обо мне. Перед тем как мой отец перебрался во Франклин, вся моя семья жила в Кентукки. Я начал работать в Либерти в качестве юриста, однако потом уехал и очень долго отсутствовал здесь.

— Значит, вы юрист? — Джесси Уингейт вновь с неудовольствием воззрился на слишком щегольской и опрятный костюм Бэниона. — Выходит, вы не собираетесь перебираться на Запад?

— Напротив, сэр, с вашего позволения я как раз и собираюсь сделать это. Ведь я всю жизнь только тем и занимаюсь, что переезжаю с места на место. Два года тому назад я вместе с остальными ребятами участвовал под командованием полковника Донифана в войне против Мексики. Но эта война закончилась. Скоро, судя по всему, будет подписан мирный договор с мексиканцами. И я решил, что пора возвращаться домой. Но вы знаете, как это бывает — что-то не даст мне успокоиться. Ветер странствий гонит меня вперёд, не даст мне осесть на одном месте.

Уингейт кивнул. Молодой человек, улыбаясь, продолжал:

— Я хочу своими глазами поглядеть, что происходит в Орегоне. А с учётом того, что там будет оформляться так много прав на землю, и при этом в тех краях будет много людей, которые привыкли решать свои проблемы при помощи оружия, работы для юриста будет более чем достаточно. Потому-то я и хочу попытать счастья на далёком Западе. Здесь, в этих местах, стало слитком уж спокойно и тихо. А сам я являюсь чем-то вроде предводителя в группе моих соседей и нескольких ребят из Иллинойса и Индианы, которые решили двинуться на Запад вместе со мной. — Он улыбнулся, и его улыбка выглядела чуть смущённой. — Они зовут меня полковником Уильямом Бэнионом. Это, конечно, неправильно — я всего лишь майор и был лишь заместителем V Донифана, но давно уже им не являюсь.

При этих словах по лицу мужчины вдруг пробежала какая-то тень, но он усилием воли прогнал её.

— Так что я весь к вашим услугам, сэр. Мне сказали, что вас выбрали старшим в группе переселенцев, которые решили перебраться в Орегон. Я хотел бы присоединиться к вашей колонне — если вы, конечно, не против. Я знаю, что мы прибыли поздновато. Мы должны были оказаться здесь ещё вчера. Я специально прискакал к вам, чтобы сказать об этом. Вы разрешите нам остановиться на привал рядом с вашими палатками и воспользоваться водой из ручья, который протекает здесь?

Миссис Уингейт, на которую произвели благоприятное впечатление непринуждённо-изящные манеры Уильяма Бэниона и его учтивая вежливость, сказала, не дожидаясь своего мужа:

— Ну конечно, вы можете сделать это, майор Бэнион.

— Пожалуйста, называйте меня просто мистер Бэнион.

— Хорошо, мистер Бэнион. Можете пользоваться водой и травой — они здесь бесплатные. День только начался. Подъезжайте сюда поближе и устраивайтесь на привал. Вы сказали, что видели мою дочь Молли, не так ли? А, вот и она сама — уже подъезжает.

Покрытое бронзовым загаром лицо Уильяма Бэниона неожиданно вспыхнуло.

— Да, я видел её, — внезапно смутившись, ответил он. — Вообще-то я встречался с ней ещё раньше, этой весной, в школе «Клей». Она сказала мне, что вся ваша семья собирается перебраться на Запад. И потом она спросила меня, можно ли сделать так, чтобы она прибыла сюда, на место сбора, вместе со всеми нами. Ну и я...

— Хороший у вас конь, мистер Бэнион, — прервал его молодой Джед Уингейт. — Он испанских кровей?

— Да.

— Дикий?

— Ну, сейчас он уже не дикий, — улыбнулся Уильям Бэнион, — разве что весьма сноровистый. Можешь испытать его, если хочешь. Съезди-ка на нём к нашим фургонам и скажи моим людям, что они могут расположиться здесь на отдых. А я хотел бы сказать пару слов твоему отцу.

Молодой Уингейт, пусть и не без труда, но всё же достаточно ловко забрался в испанское седло коня Уильяма Бэниона и, уверенно оседлав норовистого жеребца, помчался галопом по направлению к фургонам. Майор и Джесси Уингейт увидели, как он поравнялся с головным фургоном и замахал рукой погонщикам. Затем он подскакал к Молли и к сопровождавшему её верхом Сэму Вудхаллу. Отец семейства видел, как они пожали друг другу руки и как затем Джед описал на коне полукруг почёта, демонстрируя своего нового скакуна.

— А ваш сын очень хорошо держится в седле, — одобрительно отозвался Бэнион.

— Ему не терпится оказаться на Западе, — проронил Уингейт. — Он мечтает увидеть живых бизонов.

— Нам всем не терпится добраться до этих мест, — проронил майор. — Из представителей моего поколения уже никого не осталось ни в Кентукки, ни в Миссури — все мечтают о Диком Западе! — Его глаза засверкали.

— А вот и Сэм Вудхалл, — произнесла миссис Уингейт, — скачет рядом с Молли. Он ведь тоже воевал под началом Донифана?

— Да, — проронил Бэнион таким тоном, что женщина невольно прищурилась.

— Насколько я знаю, он тоже жил в Либерти. Молли писала мне о нём, — сказала миссис Уингейт.

— Да? — с неожиданным оживлением посмотрел на неё Бэнион. — Значит, ваша дочь знает его?

— Ну конечно.

— Я тоже его знаю, — проронил майор. — Он служил в нашем полку. Он занимал должности капитана, адъютанта, служил и по финансовой части, и квартирмейстером. В отряде Донифана не очень-то обращали внимания на разные формальности, которые строго соблюдаются в других воинских частях. Мы поступали так, как нам нравилось — и благодаря этому воевали очень успешно, даже со всеми нашими финансистами и квартирмейстерами!

Он покраснел и замолчал, стараясь не продемонстрировать свою ревность перед лицом миссис Уингейт — матери самой красивой девушки во всём Либерти, о которой жители посёлка судачили уже целый год.

В этот самый момент любой, кто, возможно, и сомневался в правдивости восторженных отзывов о красоте Молли Уингейт, должен был бы убедиться в их абсолютной истинности. Отделившись от основной колонны, девушка и сопровождавшие её Сэм Вудхалл и её брат Джед, пришпорив своих лошадей, подскакали к тому месту, где находились её мать с отцом и Бэнион.

Не обращая внимания на своего собственного коня, майор подбежал к лошади Молли и, протянув руку, помог ей спешиться. Находившийся рядом Сэм Вудхалл был явно раздосадован такой прытью Бэниона.

Молли подбежала к матери и, заключив в свои объятия, поцеловала со всем пылом юности. Щёки девушки раскраснелись от волнения, вызванной этой встречей, а также от присутствия молодых людей, глазевших на неё с таким восторгом.

Да, слухи о её красоте были абсолютно справедливы. Внешность молодой учительницы зримо свидетельствовала о том, что её не зря наградили титулом первой красотки Либерти. У этой прекрасной восемнадцатилетней девушки были сверкающие голубые глаза и роскошные каштановые волосы того самого оттенка, который не может не воспламенять сердца мужчин. У неё была великолепная белоснежная шея, которая сейчас горделиво выглядывала из выреза платья. Её лицо обычно освещалось ослепительной белозубой улыбкой. Но в те моменты, когда она оставалась одна или отдыхала, на нём царило сдержанное, почти суровое выражение.

Она вся лучилась здоровьем, но при этом её фигура не была чересчур мощной и грубоватой, как у большинства женщин, которые обитали в этих краях в ту пору. Молли отличалась завидной гибкостью и стройностью. Находясь во всём расцвете своей женственности, готовая к любви и к наслаждению всеми радостями жизни, она могла свободно выбирать себе спутника среди более двух десятков претендентов на её руку, включая и тех двух молодых людей, что находились сейчас подле неё. Первые поклонники появились у неё ещё тогда, когда она совсем ещё девчонка, выполняя волю своих родителей, живших в то время в графстве Сангамон штата Иллинойс, поступила в лучшую школу, которая только существовала на западных рубежах Соединённых Штатов — в школу «Клей» в Либерти.

При взгляде на молодую девушку чувствовалась порода, унаследованная ею от благородных предков-южан. Сами её родители во всех своих странствиях по территории Соединённых Штатов, перемещаясь сначала из Кентукки в Индиану, а из Индианы ещё дальше в Иллинойс, никогда не забывали про тех леди и джентльменов, которые являлись их предками, и поэтому прекрасно понимали, как важно дать хорошее образование своим детям.

Об образовании, улучшении своего жизненного уровня, прогрессе и продвижении в обществе — обо всём этом смутно мечтали четыре с лишним сотни людей, которые сейчас расположились у самых границ новых территорий. Они все были американцами во втором, третьем и четвёртом поколении. И пусть подавляющее большинство из них были грубыми, невоспитанными, необразованными, а порой и просто неграмотными, где-то глубоко в душе у них никогда не умирала неизбывная тяга к культуре. Они ткнулись к ней, сражались за неё, и сейчас их тоже двигало вперёд неосознанное стремление к ней же.

К числу этих американцев принадлежали и двое молодых людей, которые находились сейчас йодле Молли Уингейт и чьи глаза с невольным восхищением следили за каждым её движением. Сэм Вудхалл, о котором мать Молли отозвалась как о чуть ли не официальном поклоннике её дочери, был плантатором и человеком со средствами. Он был высокого роста, жилистый и сильный. Одетый ещё более пышно и изящно, чем даже Уильям Бэнион, он сейчас вполне мог бы показаться в любой дамской гостиной. Элегантностью были отмечены и седло и упряжь его скакуна, который и сам стоил немалых денег. За этого коня с шелковистой кожей и каштановым окрасом Вудхаллу пришлось выложить кругленькую сумму, в этом можно было не сомневаться.

Вудхалл направлялся в Орегон во главе колонны из принадлежавших лично ему шести крытых фургонов. Он считался весьма состоятельным человеком, умел хорошо обращаться с оружием, неплохо играл в карты и пользовался заметным успехом у слабого пола. До того как Бэнион вернулся с войны, Вудхалл считался первым претендентом на руку и сердце Молли Уингейт. Стоило же майору Бэниону вернуться домой, как он столкнулся с соперником, и между ними вспыхнула новая война — столь же древняя, как сам род человеческий. Война из-за женщины.

Бэнион уже обронил, что знал Сэма ещё по военным действиям в Мексике. Однако, коротко упомянув об этом, он тут же замолчал. Что же заставило его прекратить разговор на эту тему? Может быть, он решил, что и так рассказал слишком много о своём знакомстве с этим типом?

Возможно, что кто-то, глядя на вялые губы Вудхалла, на его высокие скулы, на близко посаженные с узким разрезом глаза, на его слегка небрежную походку, был бы склонен заключить, что ему не хватает силы и твёрдости характера. Однако при столкновении с реальным Сэмом такой скептик был бы посрамлён и озадачен.

К этому моменту к стоянке семьи Уингейтов подтянулись последние фургоны, направлявшиеся в Орегон. Их тащили за собой волы, которые двигались медленно, но с каким-то устрашающим упорством, неудержимые, стремящиеся только вперёд. На подобных животных когда-то прибывали в Европу волны переселенцев из степей Азии. И точно так же, как в те времена нынешние американцы гнали с собой скот и везли весь свой скарб, двигаясь в сторону Орегона.

За скотиной следили и подгоняли её коричневые от загара мальчишки и босоногие девчонки. В клетках, подвешенных к фургонам, кудахтали куры. Из прорезей в брезенте высовывали нечёсаные головы маленькие дети. Под днищами фургонов, заливаясь лаем, бегали собаки. Сидевшие спереди женщины равнодушно озирали однообразные окрестности. За их спиной на ремённых петлях висели неизменные ружья, без которых не осмеливалась отправляться в далёкий путь ни одна семья. А сзади к фургонам были прикреплены плуги, которые переселенцы намеревались пустить в ход на новых землях.

Наступил 1848 год, и трава в прерии уже поднялась.

Майор Бэнион поднял вверх правую руку.

— Правая и левая стороны — вперёд! — крикнул он. В его голосе слышались отчётливые командные нотки — наследие нескольких лет военной службы.

Фургоны тронулись и покатились вперёд, на ходу перестраиваясь, пока не образовали две большие колонны. Сомкнувшись спереди и сзади, они превратились в огромный эллипс, в котором не было ни одного разрыва. Это было что-то вроде огромной движущейся крепости на колёсах, готовой пересечь весь огромный путь и успешно противостоять на этом гигантском пути всевозможным опасностям, которые могли подстерегать переселенцев.

— Посмотри, мама! — махнула рукой Молли, обращая внимание матери на манёвр, который только что выполнили на просторе прерии фургоны. — Чтобы добиться такой слаженности, мы тренировались вчера весь день, да и раньше тоже. Получилось просто замечательно!

Взгляд девушки на мгновение остановился на высокой худощавой фигуре Вудхалла, который был избран предводителем колонны фургонов из Либерти.

Двинувшиеся вперёд фургоны на некоторое время остановились у Миссури — точно так же, как далёкие предки этих людей когда-то остановились возле Дона. Люди набирали воды и дров для костра, подтягивали подпруги и проверяли оси и колёса.

Один из молодых людей громко запел на манер популярной военной песенки:

Более двух тысяч людей — мужчин, женщин и детей — расположились на берегах Миссури, дожидаясь, когда прерия достаточно зазеленеет, чтобы они могли двинуться дальше на запад. В течение каких-то тридцати дней население маленького городка Индепенденс выросло в четыре раза.

Спускавшиеся вниз по течению реки лодки то и дело выгружали всё новые и новые припасы, необходимые людям, собравшимся в дальний путь, но даже этого всё равно было недостаточно. Из штатов Миссури и Айова сюда пригнали целые стада волов, лошадей и мулов, но и этого было мало для огромной массы переселенцев. Среди людей ходили слухи, что до сотни фургонов отправятся в этом году в Орегон из Кроунсил-Блаффс, который лежал выше по течению Миссури, и что к этой группе присоединятся ещё люди из Сент-Джо и Ливенворта.

Наступил март. Окрестные леса зазеленели, и в них начали токовать дикие индейки. Прошёл апрель. Наконец настал май. Но никто пока так и не трогался вперёд, а между тем прибывали всё новые и новые фургоны. Население временного лагеря, в котором разместились переселенцы, стало ещё более скученным. Люди постепенно перезнакомились друг с другом, и между ними пошли разговоры о том, что следует ввести какую-то форму управления на этой земле.

Они сейчас находились на самых западных рубежах Соединённых Штатов. В этом месте никогда не существовало организованного общества. Этот огромный край, протянувшийся между провинцией Британская Колумбия на севере и самыми западными землями США, фактически никем и никак не управлялся. Время действия временного соглашения между Великобританией и США, которым определялся прежний порядок управления, истёк два года назад. В этой обстановке четыре дня назад Джесси Уингейта выбрали командовать колонной переселенцев во время их путешествия до Орегона. Несмотря на то, что человек, занимавший эту должность, обладал на самом деле не слитком большой властью и ещё более скромными возможностями употребить свою власть, от него всё равно требовалась немалая храбрость, работоспособность и решительность.

Те, кто видел прекрасно организованный временный лагерь самого Уингейта, состоявший из сорока фургонов, которые прибыли сюда из графства Сангамон, утверждали, что Джесси хорошо знал своё дело. Все его фургоны были прекрасно оснащены всем необходимым и полностью готовы к длительному путешествию. Поговаривали, что у самого Уингейта было запрятано три тысячи долларов золотом в днище его фургона. Но ещё более важным в глазах северян, которых здесь, на берегах Миссури, было большинство, являлось то обстоятельство, что Уингейт был твёрдым противником любой формы рабства. Он был против рабовладения и за то, чтобы земля была свободной и любой человек мог её обрабатывать. То же самое говорилось и во временной конституции штата Орегон: она предусматривала, что земли должны были находиться в свободном доступе для всех жителей и что на них не должно существовать никаких форм рабства.

В 1848 году многие люди уже слышали о молодом адвокате из Спрингфилда Аврааме Линкольне, который в узком кругу своих друзей предсказал, что в будущем неизбежно разразится конфликт между сторонниками рабства и его противниками. Люди, собравшиеся на берегах Миссури, волей-неволей не могли избежать разговоров о политике, да они и не относились к тому типу людей, которые старались бы избежать подобных разговоров. Об этом же говорили у костра и члены семейства Джесси Уингейта — сам он, его жена и их сын Джед.

— Послушай, сынок, — сказал однажды отец. — Все эти разговоры о железной дороге отсюда и вплоть до Орегона на побережье Тихого океана — всё это, конечно, чушь. Однако эти земли будут всё равно находиться в составе одной и той же страны. Говорят, что согласно мирному договору с Мексикой к нам отойдёт огромный кусок земли на юге — от Техаса до Тихого океана. Правда, там будет существовать и рабовладение. Однако на земле Орегона всё будет совсем по-другому. Орегон всегда был и будет свободным. Мне вообще не нравятся все эти разговоры о разделении страны на Север и Юг. Нашу страну не смогли разделить ни сторонники союза с англичанами, ни вице-президент Ларон Барр. Её не поделила на части ни река Миссисипи, ни Миссури. Не поделят её на части ни Огайо, ни Скалистые горы. Железная дорога от одного побережья до другого? Нет, конечно, это просто технически невозможно. Но вот добраться на фургоне до свободной земли — это и было моей политической платформой. И этого оказалось достаточно, чтобы люди избрали меня своим предводителем.

— Да нет, Джесси, тебя выбрали старшим вовсе не из-за этого, — вмешалась его супруга. — Не это сделало тебя главным. Всему виной твоё чёртово нетерпение. Знаешь, один из тех мужчин, что первыми стали кричать, что тебя надо выбрать старшим — ещё когда мы жили в городе, — подошёл потом ко мне и говорит: «Мы же видели, как он ходит и пашет плугом землю здесь, пашет потому, что больше просто не может ждать, когда мы двинемся в путь. Но ведь то же самое движет и всеми нами — мы тоже не можем дождаться, когда уедем отсюда и начнём возделывать землю там, на Диком Западе. Поэтому все и голосовали за него, потому что видели это». Вот почему они назвали тебя, Джесси! И да поможет тебе Господь в твоём трудном деле.

Прибытие значительного числа новых переселенцев во главе с майором Бэнионом привело Джесси Уингейта к мысли о том, что необходимо вновь поставить вопрос о том, кто же возглавит колонну во время путешествия на Запад. Он чувствовал, что нужно было по крайней мере выслушать мнение вновь прибывших по этому поводу. Поэтому он послал своего сына Джеда к Бэниону и Вудхаллу, приглашая их прибыть в удобный для них час на совещание по этому вопросу.

Бэнион и Вудхалл ответили, что им будет удобно прийти в одиннадцать утра. Было решено, что на этом совещании окончательно определится и время отъезда всей колонны фургонов.

До того момента, когда огромный караван должен был наконец тронуться с места, действительно оставалось совсем немного времени. Терпение людей, прибывших сюда за многие тысячи миль и ждавших отъезда порой уже несколько недель, с каждым часов всё больше истощалось. Трава уже взошла, и переселенцы из Иллинойса, Индианы, Айовы, Миссури, Кентукки и Арканзаса всё сильнее рвались вперёд. Путешественники то и дело опробовали ружья, паля вверх, кричали и громко пели. Кто-то, кто вернулся с мексиканской войны, прихватив с собой горн, периодически играл в него «Подъём», кто-то бил в барабан.

Индейцы из дружественных племён отос, кроу и осагов приходили для торговли и обмена товарами и с удивлением наблюдали за тем, как ведут себя бледнолицые. Скромное пространство было усеяно фургонами, которые были готовы сорваться с места в любой момент. Однако прежде чем трогаться в путь, необходимо было провести совещание, чтобы выработать основные принципы, согласно которым во всё время пути будут поддерживаться закон и порядок. Несколько самых нетерпеливых человек уже снялись и уехали вперёд в одиночку, желая первыми добраться до вожделенных новых земель. Такие же чувства владели и всеми остальными: никто не желал прибыть на новые земли вторым, после того, как их уже захватят и поделят.

Собрав в одиннадцать часов утра участников совещания, Джесси Уингейт изложил им свой план. Он объяснил, что желает придерживаться той же схемы передвижения, согласно которой двигались фургоны с переселенцами в направлении Санта-Фе в штат Нью-Мексико. В соответствии с этой схемой фургоны должны были двигаться в едином штатом строю, четырьмя главными колоннами. Ночью, во время отдыха, фургоны надо было ставить так, чтобы они образовывали одну непрерывную линию, превращаясь в своего рода крепостную стену. В этой стене должны были оставаться лишь небольшие узкие отверстия, сквозь которые волов должны были выводить на пастбище для кормёжки. В случае неожиданного нападения индейцев фургоны должны были превратиться в одну неприступную крепость.

Па ночь всех тягловых животных следовало стреножить Во время стоянки каждую ночь должна была выставляться охрана. Обязанность охранять стоянку фургонов возлагалась на каждого мужчину и на каждого юношу старше четырнадцати лет без исключения. При этом единственным уважительным основанием для того, чтобы отказаться от обязанностей по охране стоянки могло служить лишь такое состояние здоровья человека, когда он уже фактически не мог ходить. Запрещено было и подыскивать себе замену, даже за деньги. Ночью также должны были выставляться наблюдатели, которые чередовались бы друг с другом так, чтобы у каждого было достаточно времени выспаться.

Каждую из четырёх колонн должен был возглавить заместитель старшего группы переселенцев. В составе группы надо было выделить восемь сержантов охраны, каждый из которых следил бы за графиком дежурств добровольных охранников, подбирал и контролировал их. Во время движения фургоны должны были следовать друг за другом в раз и навсегда установленном порядке. Нельзя было менять место фургона в колонне, несмотря ни на какую запылённость трассы.

Когда Уингейт закончил изложение своих мыслей и оглядел собравшихся, стало ясно, что многое из того, что он только что сказал, не понравилось остальным с самого начала.

— Да к чему все эти сложности... вся эта суета... мы же не в чёртовой армии, — послышались недовольные голоса.

Тогда Джесси поднялся снова.

— Я объяснил вам свой план действий. Те переселенцы, которые на протяжении десятилетий двигались в направлении Санта-Фе и заселяли штат Нью-Мексико, всегда успешно пользовались им. Если среди нас есть кто-то, кто знает, как всё это можно сделать лучше, то пусть он поднимется и расскажет об этом.

На мгновение, среди собравшихся воцарилась тишина. Те люди, которые давно знали Джесси Уингейта и являлись его сторонниками, молчали, ощущая некоторую неловкость. Затем со своего места поднялся Сэм Вудхалл.

— То, о чём только что рассказал Уингейт, кажется мне вполне приемлемым, — сказал он. — Я лишь недавно познакомился с ним лично — с того момента прошло не больше двух-трёх часов, но я уже давно был наслышан о нём. Переселенцы, направляющиеся в Санта-Фе, передвигаются именно так, как он нам только что объяснил. Я точно это знаю. Ведь я воевал в Арканзасе под началом Донифана. Если люди передвигаются в крытых фургонах, то это обязательно нужно делать организованно. Иначе будет один лишь бардак. То, о чём мы говорим сейчас, очень похоже на сбор добровольцев, которые собираются на войну. В таких случаях всегда необходимо выбрать офицеров и старших, притереться и приспособиться друг к другу. Я не присутствовал здесь, когда старшим группы переселенцев выбирали Уингейта, ведь наши фургоны прибыли позже. Но от имени всех наших людей я хочу сказать, что мы одобряем выбор Джесси в качестве старшего. А это означает, что мы согласны следовать всем правилам, которые он решил установить. Полагаю, — улыбнулся он, — что за это я заслуживаю того, чтобы стать его заместителем.

Некоторые из сидевших рядом с ним мужчин недовольно переглянулись и посмотрели на майора Бэниона, которого они считали своим вожаком и которому Вудхалл не дал высказаться, вскочив первым. Судя по всему, многие из них подозревали, что при этом Сэмом двигало чувство соперничества из-за женщины.

Уильям Бэнион прекрасно понимал, что это и было основной причиной. Всё упиралось в Молли. Они действительно были соперниками, соперниками во всём. Однако майор хранил молчание. Наконец один из прибывших на совещание уважаемых отцов семейства сказал:

— Думаю, что наш собственный предводитель, которого мы с самого начала выбрали старшим, ещё не зная, что поедем в Орегон вместе с вашими людьми, Джесси, должен высказаться по поводу того, что вы сейчас нам рассказали.

Уильям Бэнион встал и слегка поклонился Джесси.

— Я с удовольствием поддерживаю предложение Сэма Вудхалла присоединиться к каравану под руководством Джесси Уингейта. Мы одобряем кандидатуру Джесси в качестве старшего, не так ли?

Все согласно закивали. Теперь Уингейт мог не сомневаться насчёт того, что его кандидатура поддержана всеми без исключения.

— В целом я одобряю план, который обрисовал Джесси. Но вы позволите мне выдвинуть некоторые предложения?

— Конечно, — кивнул Уингейт.

— Прежде всего, я хочу отмстить, что нам придётся проехать расстояние, которое в два раза больше, чем обычный путь до Санта-Фе. К тому же наш путь будет пролегать через местность, которая является более опасной, менее известной, через которую труднее передвигаться. В составе нашего каравана гораздо больше фургонов, чем в любой из колонн, которая когда-либо добиралась до Санта-Фе, и у нас с собой значительно больше скота. Это означает, что наш скот и наши тягловые животные будут объедать всю траву на пути следования. А если будет недостаточно травы, то всем придётся остановиться. Мы не сможем тогда двигаться дальше. — Он нахмурился. — Но всё дело в том, что в Орегон уже двинулись пять тысяч мормонов. Они только что пересекли Миссури и направились туда. Представьте, сколько травы они оставят нам после себя. Её будет совсем немного. В общем, я считаю, что ввиду всех этих обстоятельств мы не сможем всё время двигаться одной большой колонной. Нам придётся время от времени разбиваться на более мелкие группы.

— Но тогда мы можем стать лёгкой добычей индейцев! — прервал его Сэм Вудхалл.

— Да, время от времени нам, видимо, придётся вступать в стычки с ними, — кивнул Бэнион, — но лишь время от времени! А скот нам придётся кормить всё время. Ведь только так мы сможем двигаться дальше. Поэтому главным условием нашей безопасности является именно наличие достаточного количества травы.

Он сделал паузу, а затем, улыбнувшись, сказал:

— Я тоже воевал под началом Донифана, джентльмены. И я по опыту знаю: гораздо лучше привязать ночью лошадь на длинную верёвку, чем стреножить её. Это гораздо более верный способ сохранить лошадей. Я заметил также, что примерно у четверти людей имеются лошади и мулы, и не имеется волов. Это касается, кстати, и самого Джесси Уингейта. Думаю, что перед тем, как двинуться в путь, им следует обменять своих лошадей и мулов на волов. Волы более выносливы и способны покрывать гораздо большие расстояния. Их легче пасти. А в первый год жизни в Орегоне, который может быть очень трудным и суровым, волов можно будет пустить на убой для питания. К тому же индейцы не крадут волов — они предпочитают мясо бизонов, но вот что касается лошадей и мулов, они никогда не могут устоять перед соблазном угнать их. А если они сделают это, то нашим женщинам и детям придётся передвигаться пешком. Вы все, наверное, слышали о караване под началом Доннера, который погиб два года назад, застряв в снегу. Они не могли двигаться дальше, и все погибли, и смерть их была ужасной.

Люди, прибывшие из Айовы, из Иллинойса, Огайо и Индианы согласно закивали.

— Он говорит дело, — бросил один из переселенцев.

— Я знаю, что и так уже говорю очень долго, — сказал Уильям Бэнион, — но как раз сейчас и в этом самом месте мы и можем обсудить все вопросы. Как я уже сказал, я согласен двигаться в Орегон в составе колонны под началом Джесси Уингейта. Разрешите мне сказать ещё несколько слов? Считаю, что мы должны составить список всех отъезжающих. Нам надо знать их имена и место рождения. Далее. Мы должны убедиться, что каждый фургон исправен, что в нём есть запасные оси, колёса, шкворни, запасная упряжь и дуги. Каждый фургон должен иметь кожаный тент, и в нём должны находиться все необходимые фермерские орудия и инструменты, а также оружие и запас патронов. Я думаю, что мы должны проследить за тем, чтобы в путь отправлялись лишь те повозки, в которых имеется не меньше ста фунтов муки на одного едока. А ещё лучше — двести фунтов. И по пятьдесят фунтов бекона, по двадцать фунтов кофе и пятьдесят фунтов сахара. Тот, кто может нагрузить больше припасов, должен погрузить больше, чтобы в пути помогать остальным. Ведь никто не может точно сказать, сколько продлится весь наш путь и сколько нам всего потребуется.

Уингейт одобрительно кивнул, и, воодушевлённый этим, Бэнион продолжал:

— Скажу ещё одну вещь, джентльмены — раз уж мы можем здесь высказываться свободно. Мы — не охотники. Мы собрались зуда, чтобы осесть на этих новых землях и жить там. Полагаю, что у каждой семьи есть с собой плуг и зерна для того, чтобы их посеять. Надо также, чтобы среди нас были кузнецы, ведь их услуги нам обязательно понадобятся. У нас должно быть с собой как минимум полдюжины горнов и наковален и все остальные кузнечные инструменты. Полагаю, что с нами должны отправиться туда также врачи и священники. Лично я хочу иметь возможность посещать по воскресеньям богослужения. Мы везём туда с собой закон и порядок, церковь и все наши традиции. Ведь мы — не бродяги и не авантюристы. Эпоха свободных охотников уже закончилась, джентльмены. Полагаю, мы должны также подумать о том, чтобы взять с собой туда музыкантов. Вечером, когда все устали и измучились, всегда хорошо послушать музыку, которая всех ободряет.

Внимательно слушавшие его мужчины вновь кивнули в знак согласия.

— И, наконец, я хочу сказать пару слов о школьных занятиях. У всех караванов с переселенцами, которые отправлялись на Запад — у каравана Эпплгейтов в 1843 году, у каравана Доннера в 1846 году были с собой школьные учителя. И они проводили во время пути регулярные занятия. Как вы думаете, я прав, говоря обо всех этих необходимых нам вещах? Говоря об этом, я не хочу никак подрывать авторитет Джесси Уингейта. Я не пытаюсь умалять его власть, наоборот, я хочу укрепить её.

Вудхалл вскочил было с презрительной усмешкой на лице, но чья-то сильная рука заставила его сесть. Перед ним вырос огромный мужчина из Миссури.

— Ты совершенно прав, Уилли! У тебя есть опыт, и мы тебе доверяем. И если бы Уингейт не был намного старше тебя, и если бы его уже не выбрали главным, то я бы проголосовал за то, чтобы выбрать главным именно тебя. Я считаю, что мы должны одобрить всё то, о чём сейчас говорил нам майор Бэнион. И я считаю, что нам нужен ещё один день для того, чтобы хорошенько подготовиться и обменять всех наших лошадей и мулов на волов. Тогда мы могли бы отправить в путь послезавтра на рассвете, с первым звуком горна. Ура, вперёд, в Орегон!

Все встали, обмениваясь радостными криками. Обсуждение было закончено. Уингейт чувствовал себя при этом немного неуютно. Он был неприятно удивлён излишней напористостью Бэниона, которого он впервые узнал лишь совсем недавно. Уингейт быстро провёл формальное голосование по поводу своего выбора старшим колонны и потребовал от остальных принести ему обычную клятву в верности и преданности. Командирами четырёх колонн он решил назначить Вудхалла из штага Миссури, Калеба Прайса, богатого джентльмена из Огайо, состоятельного торговца из Индианы Саймона Холла и Келси, фермера из Кентукки. Бэниону же он поручил самое сложно и неблагодарное дело — следить за стадом. Это означало, что майор Бэнион стал старшим над скотогонами.

Прибывшие вместе с Бэнионом из Либерти мужчины недовольно перешёптывались по этому поводу. Они заявляли, что не будут слушаться Сэма Вудхалла. Что же касается самого Бэниона, то он лишь улыбнулся и пожал руки Вудхаллу и его заместителям и заявил о том, что он и его люди будут подчиняться их распоряжениям. Затем он направил в Ларами полудюжину своих фургонов, чтобы закупить там муку, бекон и сахар.

Участники совещания разошлись по своим фургонам и рассказали всем остальным о решениях, которые там были приняты. Атмосфера в лагере переселенцев сразу же стала гораздо серьёзней. Беспорядочная стрельба из ружей тут же прекратилась. Люди уже больше не веселились, готовясь к отъезду, хотя раньше веселье и ликование всегда сопровождали караваны переселенцев, отправлявшихся в новые земли. Они уходили туда с песнями, паля из ружей в воздух. Так уходили на Запад охотники, отправлявшиеся туда в поисках меха, да и веселье и смех, всегда сопровождавшие караваны переселенцев, отправлявшихся в Санта-Фе, тоже давно уже вошли в поговорку. Но сейчас, когда готовился отправиться в путь караван в Орегон, всё было совсем иначе. Ведь здесь были не одни только мужчины — их сопровождали жёны с детьми. Никто не смеялся, все были теперь очень серьёзны. Когда над прерией сгустилась ночная тьма, люди невольно почувствовали тревогу и страх. Казалось, они только теперь осознали, какой трудный путь им предстоял впереди.

К тому же среди них непрерывно циркулировали разные страшные слухи, которые шёпотом передавались из уст в уста. Рассказывали про вооружённых ружьями мормонов, которые поджидали их караван где-то впереди, желая отомстить за те преследования, которыми они подверглись в штатах Миссури и Иллинойс. Говорили о том, что индейцы из племени кроу, которые считались дружественными, теперь сбились в шайки для грабежа проезжавших путешественников. Шептались о том, что англичане, недовольные уступкой Орегона Соединённым Штатам, подстрекали индейцев к нападению на американских переселенцев. Поговаривали и о том, что все рассказы о богатствах и благоприятных условиях для жизни в Орегоне — сплошной обман и что в действительности это жуткое место, непригодное для человеческого проживания.

Масла в огонь подливали те, кто когда-то побывал на далёком Западе, а теперь, стоя у костров, разведённых переселенцами, делился с ними своим горьким опытом.

— Если вам удастся добраться до Орегона, — говорили эти люди, — вы точно постареете на десять лет. Ваши волосы поседеют — но не от возраста, а от всех испытаний, которые вам придётся встретить на своём пути.

В ту ночь Большая Медведица была ясно видна в тёмном небе. Казалось, до звёзд можно было дотянуться рукой. На земле пылали сотни костров. Ветра почта не чувствовалось — он был тихий и тёплый. Ночь в прерии всегда кажется какой-то особенно торжественной. Сегодня же чувства меланхолии и напряжённого ожидания, которые ощущали люди на земле, передались, кажется, даже самим звёздам.

Какая-то собака жутко завыла. Заслышав этот вой, многие матери в тревоге потянулись к своим детям, проверяя, в порядке ли они. Где-то в глубине прерии завыл в ответ койот. Его вой, протяжный и отчаянный, и был голосом Дикого Запада.

На заре громко протрубил горн. Это был сигнал к подъёму. Наступил последний день перед отъездом. Люди сразу же засуетились, собираясь в путь и готовя всё необходимое для дальней дороги. Улицы небольшого городка заполнились фургонами и возами. Полки магазинов быстро опустели — люди стремительно расхватывали всё самое нужное.

Уингейт покинул расположение лагеря и передвинулся на новое место, где он должен был провести последний день перед отъездом. Он попросил командиров четырёх колонн тоже собраться там же. Отсюда они должны были двинуться в Орегон во главе всего каравана переселенцев. Холл, Прайс и Келси сразу же перебрались в новый лагерь Уингейта. Однако Вудхалл не спешил. Дожидаясь его, Уингейт всё больше мрачнел.

По мере того как час отъезда неумолимо надвигался, люди всё больше и больше поддавались самым мрачным предчувствиям. И даже стойкая и обычно очень выдержанная жена не смогла не поддаться страхам. Муж застал её, неподвижно сидящую возле фургона и прижимающую уголок фартука к мокрым от слёз глазам.

— Ты что? — воскликнул он. — Неужели ты дала слабину? Разве в тебе недостаёт смелости, которая есть в жёнах мормонов? Я слышал, что некоторые из них сами впрягаются в повозки и тянут их на Запад вместо лошадей.

— Они делают так, потому что это предписывает им их вера, Джесси. Но для меня Орегон отнюдь не является объектом религиозного поклонения!

— А вот для мужских ушей это название звучит сладкой музыкой, Молли.

— Хватит! Я слышу это на протяжении последних двух лет. Но что случилось с Доннерами не далее как два года тому назад? А четыре года назад Эпплгейты бросили свой дом в Миссури и поехали в Орегон. Кто знает, где теперь лежат их кости? И ты только посмотри, какую землю мы здесь оставляем — такую плодородную, чёрную, щедрую! У нас в Иллинойсе всё прекрасно росло — и пшеница, и кукуруза, вообще всё!

— Да, верно. Но зато и холера выкашивала людей сотнями. И с каждым годом всё более острой становилась проблема с рабством. А летом там немилосердно жарило солнце, в то время как зимой мы страшно мёрзли.

— Да, но зато сколько у нас там было травы! Сколько индеек, сколько голубей мы всегда могли подстрелить на обед. А в лесу даже женщины могли легко добыть енотов и белок, и нам не надо было довольствоваться одними кроликами на обед, как это вынуждены делать мормоны. Сколько у нас бегало цыплят! А гусей, а уток! При этом дочь преподавала в школе, зарабатывая по двенадцать долларов в месяц, а Джед учился кузнечному делу. О чём ещё можно просить? Разве в Орегоне может быть лучше?

— Ты вечно принимаешься ругать Орегон, Молли!

— Но это же так далеко!

— Далеко — но не бесконечно далеко. Мы знаем, что люди уже добрались до этих мест и живут там. А земля там очень богата. Урожаи пшеницы доходят до пятидесяти бушелей на акр, там растут огромные деревья, а реки полны рыбы. При этом зимы там не слишком суровые. Там можно жить, а не прозябать. Да к тому же, — в этот момент в сердце Уингейта заговорил американский первопроходец, — здесь стало слитком скучно. Всё здесь слишком упорядоченное. Мой отец ещё охотился на лосей и бизонов в Кентукки, но это было ещё до моего рождения. А я тоже хочу поохотиться на бизонов. Хочу увидеть новые просторы. Какой настоящий американец не мечтает об этом?

Миссис Уингейт зарыдала:

— Тобой овладела орегонская лихорадка, Джесси!

Некоторое время Уингейт молчал. Затем он заговорил снова:

— Орегонская земля очень плодородна и прекрасно родит. Там можно выращивать замечательные урожаи зерна. А переселенцам там дают по 640 акров земли. Это в четыре раза больше, чем можно получить в любом месте здесь. Мы продали здесь свою землю из расчёта десять долларов за акр. Это больше, чем она в действительности стоит. Пусть спекулянты утверждают, что это не так и что её цена здесь значительно возрастёт, — я им не верю. Пусть они говорят, что хотят, а мы лучше возьмём и переедем в другое место и получим там новую землю. Так делаются деньги, и так они всегда делались в Соединённых Штатах.

— Ты уже заговорил, как спекулянт землёй, Джесси! — воскликнула миссис Уингейт.

— Послушай, Молли, но кто вообще создал эту страну, как не первопроходцы? Пойми, в Орегоне уже живут люди. И я хочу воспользоваться своим шансом, пока не стало слишком поздно. Ведь рано или поздно бизоны исчезнут и на Западе — точно так же, как олени начинают исчезать в графстве Сангамон. Нам надо дать своим детям такие же хорошие шансы начать строить свою жизнь, какие когда-то были у нас самих.

— Такие же хорошие шансы! А разве они их уже не получили? Разве стоимость нашей земли здесь не выросла в разы — ведь когда-то она была всего один доллар с четвертью? И она может вырасти ещё в несколько раз. Это точно произойдёт, когда Молли и Джеду станет столько же, сколько нам сейчас.

— Им придётся слишком долго этого дожидаться.

— Жизнь тоже длится долго. Но каждый должен её прожить, какой бы долгой она ни была. — Миссис Уингейт покачала головой: — Ты только посмотри, Джесси, какие здесь леса — в них растёт и орех, и гикори, и дуб. У нас здесь растёт сассафрас, папайя и лещина. Сколько мы здесь собираем орехов. А дикие сливы здесь намного лучше, чем те домашние, что растут в садах в Кентукки. Если бы ты только дождался сливового варенья, которое я должна сварить этой осенью...

— Эх, вы, женщины! Только и думаете, что о варенье!

— Подожди, Джесси! У нас ведь здесь также растут и все целебные травы и растения, которые нам нужны для лечения — и живокость, и сассафрас, и индейский зверобой. Чего здесь только нет для того, чтобы лечиться во время недугов — а ты ещё рассказываешь мне, как мы должны заботиться о наших детях! Господи, Джесси, мы ведь пять раз переезжали с тех пор, как поженились. И сейчас, когда мы наконец обосновались в очень хорошем месте, где женщина может варить варенье, а мужчина — выращивать свиней, ты вдруг заявляешь, что мы должны бросить всё и податься в какой-то Орегон! Я скажу тебе, Джесси Уингейт: для меня гораздо приятнее смотреть на упитанную свинью, чем на дикого бизона. Боже, Джесси, ты рассуждаешь так, точно ты почему-то обязан переехать в дикий Орегон!

— Знаешь, Молли, как это происходит? Мой отец, который столько раз на своём веку перебирался всё дальше на Запад, рассказывал мне: непонятно, как это происходит, но только вдруг ты понимаешь, что уже сидишь в фургоне, с вожжами в руках и со всем своим скарбом позади себя. И видишь, как твоя жена забирается на переднее сиденье, и садится рядом с тобой. Вот как это происходит, Молли. И моя мать тоже забиралась на переднее сиденье рядом с отцом и...

Миссис Уингейт резко повернулась к мужу. В глазах её по-прежнему стояли слёзы.

— Всё правильно, Джесси Уингейт! И ты знаешь, что я, твоя жена, в этом смысле ничуть не хуже твоей матери. Всякий раз, когда ты садишься в фургон и ждёшь меня, я сажусь рядом с тобой, и мы едем вперёд. Ты знаешь, что так было всегда. Разве нет? Но ты знаешь также, что женщинам переезды даются тяжелее, чем мужчинам. Женщины всегда предпочитают не переезжать, а жить в доме, который сможет выдержать любую бурю.

— Я это знаю, Молли.

Миссис Уингейт промокнула слёзы концом передника.

— Думаю, я захвачу с собой всё наше варенье. Я положу банки в ящик.

— Ну конечно, — кивнул муж.

— И ещё одно. — Она смерила мужа взглядом. — Учти, тебе не удастся помешать мне взять с собой мой комод с зеркалом и гарнитур из шести стульев. И я возьму с собой все семена огородных растений — все, которые я набрала. А также черенки роз. У нас там должен быть дом, Джесси — настоящий дом. Дом, в котором будут уютно чувствовать себя и Молли, и Джед.

— Кстати, где сейчас Молли? — встрепенулся Джесси Уингейт. — Она же должна была помогать тебе здесь.

— Они с Джедом в лагере переселенцев. Я сказала, чтобы они набрали там листьев одуванчиков и принесли сюда. Наверное, сейчас там вокруг неё, как обычно, вьются молодые люди. Ну что ж, когда мы тронемся, у неё будет меньше времени на это. Если Джед будет следить за скотом, то Молли тоже придётся этим заняться. И если днём она будет следить за скотом, а вечером проводить занятия в школе, то у неё будет значительно меньше времени на веселье. — Миссис Уингейт замолчала, а потом добавила: — Я слышала, что во время таких переездов, как нага, некоторые девушки успевают выйти замуж, не говоря о том, что кто-то во время них умирает. В одной книге, которую я читала, было написано, что когда один караван переселенцев двигался в Орегон два года назад, то там успели сыграть свадьбу, принять роды у одной женщины и похоронить одного человека — и всё это на протяжении одного часа. Это Орегон!

— Я думаю, что это жизнь, — возразил её муж. — Кстати, я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь. Я не желаю, чтобы наша Молли обращала чересчур много внимания на этого молодого Уильяма Бэниона. На того самого, который раньше был предводителем переселенцев из Либерти. Сейчас, между прочим, он уже перестал им быть!

Миссис Уингейт внимательно посмотрела на мужа:

— Ты считаешь, что Сэм Вудхалл подошёл бы нашей Молли лучше?

— Думаю, что да, — кивнул Уингейт. — К тому же он во всём соглашается со мной. И от него можно не ждать неприятностей во время путешествия. Он с самого начала поддержал меня во время последнего совещания.

— Вот так? Знаешь, а ведь его отец был шерифом, а его дядя, судья Генри Д. Шоуволтер, был даже избран в Конгресс. Но некоторые люди говорили мне, что когда они жили в Кентукки, то семья Бэнионов занимала там более высокое положение, чем семья Вудхаллов. Но вообще-то я думаю, что в данном случае главное решение должна принять сама Молли. Ей уже исполнилось восемнадцать. Ещё немного — и она засидится в невестах. И если надо будет сыграть свадьбу, то, я считаю...

— Никакой свадьбы в ближайшее время не будет, — жёстко оборвал её муж. — И уж точно не будет бракосочетания нашей Молли с Уильямом Бэнионом!

В это время Молли, уже набравшая целую корзинку листьев одуванчиков, отдыхала в тени деревьев, которые росли вблизи ручья. А Джед занимался мулами, которых во время путешествия до Орегона предстояло гнать его сестре.

Люди, прибывшие из Либерти, сидели в тени своих повозок. Они с самого начала так хорошо подготовились к далёкому путешествию, что теперь у них почти не было забот. Однако их беспокоило другое. Они прибыли сюда под предводительством майора Бэниона, которому доверяли и который должен был вести их вперёд во время всего путешествия до Орегона. Но его неожиданно заменили Сэмом Вудхаллом, который теперь был назначен командиром их колонны. Никто не был в восторге от такой замены.

— А где сейчас этот Вудхалл? — спросил бородатый мужчина, который с самого начала являлся горячим сторонником Бэниона.— Я вижу, что Уильям занимается коровами. Но вот Вудхалла нигде что-то не видно.

— Всё очень просто, — улыбнулся другой переселенец. — Вудхалл, как обычно, отирается рядом с дочкой Джесси Уингейта. Он, должно быть, в их лагере.

— Ну, за это я его не осуждаю. И мне всё равно, что он проводит с ней всё своё время. Он просто не нравится мне в качестве предводителя. Уж лучше бы у нас остался майор Бэнион. Так было бы надёжнее.

Они услышали стук копыт, и перед ними появился Бэнион собственной персоной. Он спросил, где находится Вудхалл, и они направили его в лагерь Уингейтов. Уильям тут же поскакал туда.

В седельных кобурах коня Сэма Вудхалла находились револьверы. Сэм бросился к своему коню, чтобы выхватить оружие, но в тот момент, когда он схватился за пистолет, на его запястье легла сильная рука переселенца из штата Миссури.

— Нет, нет, Сэм! Оставь оружие! — крикнул другой мужчина, подбежавший к нему в этот миг.

Одна из женщин захлопотала над Молли, которая по-прежнему лежала без чувств. В эту секунду сильная рука миссурийца развернула Сэма, и он увидел Бэниона, который так и не сдвинулся с места.

— У Уильяма не было с собой оружия. И ты это знал. Ты что же, задумал убийство? — раздался холодный спокойный голос миссурийца.

— Он ударил меня! — закричал Вудхалл.

Уильям Бэнион спокойно натягивал перчатку. Женщина, хлопотавшая вокруг Молли, расстегнула ей платье.

— Эх, какая сорвиголова! — воскликнул один из переселенцев. — Что заставило её поскакать на этом жеребце?

— Послушай, Сэм, — сказал мужчина-миссуриец, который по-прежнему цепко удерживал его за руку. — Мы должны отнестись к вам обоим по справедливости. Конечно, после того, что случилось, между вами должен состояться поединок. Так положено. Но я скажу тебе одну вещь, Сэм. Если ты сделаешь что-то против Уильяма до того, как мы скажем вам, когда и где вы будете проводить поединок, то я просто пристрелю тебя — или моё имя не Билл Джексон! Вам обоим придётся подождать. Нам предстоит далёкий путь, и мы не имеем права начать его, точно мы — какая-то банда. Вам придётся подождать.

— Я готов сразиться в любое время и любым способом, — просто сказал Бэнион. — Но я никому не позволю оскорблять себя.

— Так как же вы желаете сразиться друг с другом, джентльмены? — спросил Джексон. — Какое вы выберете оружие?

— Мне всё равно, — бросил Бэнион. — У него в любом случае нет никакого шанса одолеть меня, каким бы оружием мы ни сражались. И он это знает.

Джексон наконец отпустил руку Вудхалла и задумался.

— Это будет поединок из-за женщины, — медленно произнёс он. — Необычный поединок. Но если учесть, что женщина склонна выбирать не того, кто быстрее стреляет, а того, кто сильнее физически, может быть, вам лучше всего подойдёт кулачная схватка? Тот, кто сильнее, должен выиграть её — а там уж поглядим. Да, думаю, вы можете сразиться на кулаках из-за женщины. Но только не сейчас. Давайте дождёмся, когда мы уедем отсюда, и над нами не будут довлеть нормы закона. А то где-то здесь, я слышал, шастает шериф...

— Я буду сражаться с Сэмом так, как он пожелает. Или так, как предпочтёте вы, — сказал Бэнион. — Хотя я и не стремлюсь к тому, чтобы состоялся этот поединок. Я ударил его перчаткой только лишь из-за того, что он оскорбил меня, упрекнув в том, что я схватил его лошадь. Но если бы я не сделал этого, то девушка могла погибнуть. И, конечно, я совсем не хотел, чтобы она села на моего жеребца.

— Итак, джентльмены, — Джексон обвёл взглядом собравшихся, — как насчёт того, чтобы эти двое сражались из-за этой девушки на кулаках? Это будет правильно, верно?

Обступившие их мужчины согласно кивнули.

— Отлично. — Он посмотрел на Сэма и на Уильяма. — Теперь вы должны оба дать слово, что не будете драться друг с другом, пока мы вам об этом не скажем, и не назначим время и место поединка. Думаю, он состоится через два-три дня.

— Это мне подходит, — резко сказал Вудхалл. — Я сверну ему шею.

— Меня устроит любое время, которое выберет этот джентльмен, мечтающий свернуть мне шею, — равнодушно проронил Бэнион. — Я буду ждать, когда вы объявите мне об этом. А пока я пойду присмотрю за своими коровами. Думаю, что моему сопернику тоже имеет смысл присмотреть за своими фургонами.

— Прекрасно! — воскликнул Джексон. — Очень верное замечание. Сэм, присмотри-ка за фургонами, над которыми ты назначен старшим. И не вздумай напасть на майора, особенно — в темноте. Мы будем следить за тобой всё время. Ты будешь драться по справедливости — и только так!

В этот момент Молли наконец открыла глаза. Джед пригнал к этому времени фургон, и они осторожно поместили в него Молли. Никто так толком и не узнал, что произошло внутри группы мужчин, которые только что отступали тесным кружком Сэма Вудхалла и Уильяма Бэниона, а теперь разошлись каждый к своему фургону.

Когда над прерией начал разгораться рассвет, койоты воем приветствовали появление дневного светила. Он заглушил звуки горна, который будил переселенцев, и резкие голоса команд.

Люди разожгли костры и быстро позавтракали. Потом они стали торопливо проверять, всё ли готово. Примерно через час раздалась команда:

— Выезжаем!

Фургоны тронулись в путь. Впереди расстилались зелёные просторы прерии, которые украшали разноцветные головки цветов — вербены, живокости и дикой герани. Порой в траве виднелись цветы дикой розы — самого красивого цветка прерий. Огромная равнина тянулась впереди, насколько хватаю глаз. Это был Дикий Запад — ещё не тронутый человеком, безграничный, восхитительный, привольный. Казалось, людям здесь не может угрожать никакая опасность.

У переселенцев ещё не было опыта путешествия в организованных колоннах. Они никак не могли справиться со своими тягловыми животными. Все начали двигаться четырьмя параллельными колоннами, но вскоре все они перепутались. Старшие колонн то и дело скакали взад и вперёд, стараясь восстановить первоначальный порядок. Но они имели дело с независимыми людьми, и те очень неохотно подчинялись их командам. К тому же многим казалось, что это путешествие — что-то вроде увеселительной прогулки, не представляющей никакой опасности. Когда в полдень караван переселенцев остановился в пятнадцати милях от Уэстпорта, Джесси Уингейт и его помощники были порядком измучены.

— Какого чёрта вы приказали сделать привал так рано? — угрюмо спросил у Уингейта Сэм Вудхалл. — Мы могли бы проехать ещё пять миль, а может, даже десять, прежде чем делать привал. Так мы никогда не доберёмся до Орегона!

— Именно так мы и будем следовать туда, и не иначе, — отрезал Джесси Уингейт. — Пока я являюсь старшим каравана, именно я буду решать, когда нам останавливаться, а когда трогаться. Но при этом я полагаюсь на тебя, Сэм. Ты должен поддерживать меня и помочь мне как следует наладить движение нашего каравана.

— Я смотрю, Вудхалл опять ведёт себя вызывающе, — проронил Джексон. Он подъехал к Уингейту и остановил своего коня рядом с ним. — Ты просто дурак, Сэм. Кто только выбрал тебя в качестве вожака колонны? Если тебе не нравится то, как движется наш караван, ты можешь всегда отделиться от него и поехать вперёд самостоятельно. Можешь сделать это хоть сегодня вечером. Что скажешь, Джесси?

— Я никому не могу запретить продвигаться вперёд самостоятельно, — ответил Уингейт. — Но вообще-то я рассчитывал на то, что Сэм останется в составе нашего каравана и будет руководить всеми фургонами из Либерти. Ведь даже последнему простаку понятно, что маленькая группа, двигающаяся, подвергает себя гораздо большему риску.

— С каких это пор, интересно, я стал числиться простаком? — недовольно пробурчал Вудхалл, который в этот момент почувствовал такое раздражение, что позабыл даже про своё всегдашнее стремление держаться исключительно вежливо и почтительно с отцом Молли. Вероятно, виной тому отчасти было то, что за весь день он так и не смог ни разу увидеть девушку.

— Ну, если ты не простофиля, то я — самый что ни на есть простак, — проронил Джексон. — И я скажу тебе, Джесси, — ты пытаешься толковать разумно с человеком, у которого в голове пусто. — Он повернулся к Вудхаллу: — Я ведь тоже воевал вместе с Донифаном, Сэм. И мы всегда находили способ добиться своего, верно?

Их взгляды скрестились, и несколько секунд они с вызовом смотрели друг на друга. Затем Вудхалл отъехал, ничего больше не сказав. Но в тот же вечер восемь человек, которых Сэм специально подговорил, прибыли к Уингейту и потребовали, чтобы им разрешили двигаться во главе колонны. Они сказали, что у них у всех — хорошие мулы, которые могут двигаться быстро, и они не желают тащиться в хвосте колонны и глотать пыль, поднятую бычьими упряжками. Если их требование не будет удовлетворено, то они покинут ряды каравана и направятся дальше самостоятельно.

— Ну что вы скажете на это? — спросил Уингейт своих заместителей и помощников. В его голосе сквозила безнадёжность. — Лично я за то, чтобы разрешить им двигаться во главе колонны.

Все согласно кивнули. Никто не возражал.

Дальше этого, однако, Вудхалл не потел. Он не хотел чересчур обострять отношения с Уингейтом. К тому же он дорожил местом старшего одной из колонн. Это позволяло ему присутствовать на ежевечерних совещаниях у костра Уингейта, а значит, видеть Молли.

Что же касается майора Бэниона, то он находился в нескольких милях от этого места. В эту ночь ему выпала очередь сторожить скот. Уильям был слишком занят своими обязанностями и не знал, что в эту ночь Джексон втайне от него решил находиться рядом с ним и на всякий случай охранять его от возможных опасностей.

Сотни костров, разведённых переселенцами, постепенно затухали. В наступившей тишине был слышен только топот бродившего в ночи скота и вой койотов. Неожиданно тишину разорвали звуки ружейной пальбы. За ней последовали выстрелы из револьвера.

Все переполошились. Бэнион, поехавший было к своему фургону, чтобы поспать часок-другой, едва не столкнулся с долговязой фигурой Билла Джексона. В руках у того было ружьё.

— Что случилось, Билл? — спросил Уильям. — Ты стрелял в мула?

— Нет, в подлого человека, — прошептал Билл. — Он пробегал вот здесь. Боюсь, что я промазал — хотя вслед за выстрелом из винтовки несколько раз выпалил по нему из револьвера. Но он слишком быстро бежал.

— Кто же это был? Какой-то воришка?

— Возможно. Он крался по направлению к твоему фургону. Я заметил его и вспугнул. И тогда он побежал.

— Не знаешь, Билл, кто это был?

— Нет, к сожалению. Но, когда рассветёт, я взгляну на следы, которые он оставил. А ты пока иди поспи. Я покараулю тут.

Когда рассвело, Билл Джексон внимательно изучил следы, которые остались на влажной земле.

— Это был высокий человек. Высокий и молодой, — пробормотал Билл. — В хороших сапогах с небольшими каблуками. Жаль, что я промазал!

Но он ничего не сказал майору Бэниону об этом. Не обмолвился он о своём открытии и кому-либо другому. Джексон пересекал просторы Дикого Запада уже в двадцатый раз и предпочитал действовать в одиночку. Однако на этот раз решил присоединиться к общему каравану переселенцев. Дело в том, что добыча меха, которой он занимался, постепенно сходит на нет. И ему захотелось наконец осесть на новых землях. Он ещё с десяток лет тому назад побывал в Орегоне, охотясь на бобров, и этот край ему понравился. Размеренная жизнь на востоке страны ему уже наскучила, равно как и служба в армии, хотя под началом Донифана скучать особенно не приходилось.

— Должно быть, я старею, — пробормотал он, садясь к костру позавтракать. — Надо же, промазать с семидесяти ярдов!

В составе растянувшегося на несколько миль каравана было более двух тысяч человек. Всего здесь было около тысячи детей и около пятидесяти незамужних девушек, за которыми то и дело увивались претенденты на их руку и сердце. Люди были разные — сильные и слабые, смелые и трусы, с большим количеством добра, которое они везли с собой.

Первоначальный порядок движения был давно забыт. Ни о каких четырёх колоннах уже не было и речи. Движение приобрело хаотичный характер. Впереди теперь ехали фургоны, в которых были впряжены лошади и мулы.

Пройдя развилку, где к югу отходила дорога на Санта-Фе, они углубились на просторы равнины, где жили индейцы племени кроу. К полудню пятого дня караван вышел к реке. Здесь действовала паромная переправа, известная под названием «Пейпинс Ферри». Паромом заправляли местные колонисты и дружественные им индейцы. Но паромная переправа стоила дорого. К тому же для того, чтобы перевезти такую массу людей и фургонов на пароме, потребовалось бы изрядное количество времени. Поэтому были посланы разведчики с целью найти броды выше или ниже по течению.

К вечеру один из таких разведчиков, Билл Джексон, подскакал к майору Бэниону. Вид у него был невесёлый.

— Уильям, брось-ка ты своих коров. Надо поговорить. Ты мне нужен.

— Что-то случилось?

— Да. Старый дурак Уингейт поссорился с местными паромщиками. Правда, нам в любом случае потребовалось бы битых две недели, чтобы перебраться на ту сторону на пароме... Но, поругавшись с ними, Уингейт объявил, что все фургоны должны переправляться самостоятельно. То есть вплавь. А это означает, что мы потеряем массу груза, а женщины и дети могут попросту утонуть. Вот к чему он ведёт, чёрт побери! Несколько человек потребовали созвать совет и обсудить это. И мы хотим, чтобы ты к нам присоединился. Уингейта, естественно, полностью поддерживает Вудхалл. Он провёл сегодня целый день в обществе его дочери. Неизвестно, что они говорили и что делали. Поехали, Уильям?

— Поехали, — тихо проронил Бэнион.

Они подъехали к паромной переправе. На берегу стояло человек пятьдесят, собравшихся на совет. Перед ними сидело полдюжины индейцев из племени кроу, которые владели паромом, и сейчас дожидались решения белых.

Майор Бэнион подъехал к индейцам.

— Какова в этом месте глубина реки? — спросил он.

Индейцы поняли его вопрос, но ничего не ответили.

— Прочь с дороги! — крикнул он тогда и поехал прямо на них. Индейцы вскочили на ноги и разбежались. Бэнион пришпорил своего жеребца и въехал на паром. Он проскакал по нему и хлестнул коня, заставив его спрыгнуть в воду. Вода накрыла скакуна и всадника почти с головой. Борясь с течением, они поплыли вперёд. Течение несло их вниз. Наконец, все увидели, как майор добрался до противоположного берега и выбрался из воды. Повернув коня, он опять погрузился в воду и переехал обратно. С него ручьями стекала вода. Спешившись, он подошёл к мужчинам, которые собрались на совещание. Среди них сидел на корточках и Сэм Вудхалл. Бэнион пристально посмотрел на него, и Сэм встал.

— Джентльмены, — обратился Вудхалл к собравшимся, — через эху реку действительно можно перебраться вплавь. Мы не можем тратить здесь время, дожидаясь, пока индейцы перевезут нас на своём пароме. И я согласен с Джесси Уингейтом, что нам надо форсировать реку вплавь. Фургоны перебирались через эту реку десятилетиями без всяких паромов, и я не вижу причин, по которым мы сами должны бояться поступить подобным образом. Здесь всегда переправлялись охотники за мехом, здесь переправились мормоны, а значит, это по силам и нам.

Его речь была встречена молчанием. Посмотрев на вздувшуюся реку, несколько человек повернулись к Бэниону, который только что пересёк её.

— А что скажешь ты, Уильям? — спросил один из переселенцев.

— Ничего! — ответил Бэнион. — Я же не участник совещания, не так ли?

— Ты точно так же можешь участвовать в совещании, как и всякий другой человек, Уильям, — сказал Калеб Прайс. Старшие над двумя другими колоннами, Саймон Холл и Келси, поддержали его. — Давай, Уильям, подходи поближе.

Бэнион бросил вожжи от своего коня Биллу Джексону и подошёл к участникам совещания, кивнув Джесси Уингейту.

— Разумеется, мы все хотим услышать мнение мистера Бэниона, — сказал Уингейт. — Он только что дал по крайней мере частичный ответ на этот вопрос, перебравшись через реку дважды.

— Река по весне сильно вздулась, мистер Уингейт, — произнёс Уильям. — Если вы желаете знать моё мнение, то оно таково: я бы предпочёл перебраться через реку на пароме, нежели пересекать её вплавь. Думаю, что мы могли бы поступить следующим образом — переправить на этом пароме женщин и детей. Фургоны же форсируют реку вплавь. Надо лишь дополнительно укрепить их шкурами и промазать щели, чтобы они не протекли. Рядом на лесопилке имеются доски. Из них мы сколотим несколько лодок и тоже используем их для переправы. Поверьте мне, джентльмены, течение в реке довольно сильное. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

— Я никогда не видел, чтобы в этой реке было так много воды, — кивнул Билл Джексон. — А я ведь пересекал её двадцать раз по весне.

— Я вижу, что половина мужчин из Либерти — отъявленные трусы! — презрительно фыркнул Вудхалл.

Наступила тишина. Её нарушил ледяной голос майора Бэниона:

— Полагаю, это относится ко мне?

— Если ты склонен воспринимать это таким образом, то да, — резко бросил его соперник. — Я не считаю, что из-за одного или двух робких мужчин должен задерживаться весь караван.

— Не беспокойся насчёт: задержки каравана — никто здесь и не думает налагать никакого запрета на то, чтобы переправиться через реку вплавь. Любой человек может сделать это в любой момент. Но я хочу спросить тебя: ты называешь меня трусом потому, что здесь, на этом совещании, я призываю к благоразумию?

— Ты — тот, кто нас задерживает!

— Ответь на мой вопрос! Ты называешь меня трусом?

— Хорошо, я отвечу на твой вопрос, если ты так этого хочешь — да, именно так я и называю тебя! — вспыхнул Вудхалл.

— А я скажу тебе, что ты — лжец. И ты знаешь это, Вудхалл! И если это устроит всех, я хотел бы прямо сейчас договориться о том, как нам закончить одно неоконченное дело.

Среди собравшихся на берегу реки было совсем немного тех, кто понимал, о чём идёт речь. Но Вудхалл мгновенно понял, что имеет в виду Бэнион. Он тут же выхватил револьвер. Уильям тоже подскочил к своему коню и начал вытаскивать оружие из седельной кобуры. И если бы миссуриец Джексон не бросился к ним, то по крайней мере один человек был бы уже мёртв.

— Одно движение — и я пристрелю тебя! — крикнул Джексон Вудхаллу. — Ты же дал обещание!

— Хорошо, я сдержу сто, — буркнул Сэм.

— Так будет лучше для тебя! А теперь слушай меня. Видишь высокое дерево в полумиле отсюда — дерево, похожее на кипарис? Подъезжай туда с тремя своими друзьями. Ровно с тремя, не больше! И я тоже подъеду зуда с парой друзей — нас тоже будет ровно трое. И мы проследим за тем, чтобы всё произошло справедливо и по правилам. — Он повернулся к Бэниону: — Это устроит тебя, Уильям?

— Мы же уже договорились о том, что всё произойдёт именно так. Офицеры обычно не проводят поединки подобным образом, но, поскольку ты сказал, что всё должно происходить именно так, то я согласен.

Билл Джексон посмотрел на участников совещания.

— А вы все оставайтесь здесь. Мы, люди из штата Миссури, должны уладить это дело в своём кругу. И так, как мы считаем нужным. Это не должно никак вас касаться. Это наше внутреннее дело.

Место возле дерева, на которое указал Джексон, использовалось для поединков на протяжении уже тридцати лет. Солнце светило так, что оно не давало преимущества ни одному из соперников.

Джексон привёл с собой землевладельца из Миссури по имени Диллон и самого Калеба Прайса — богатого джентльмена из Огайо, который был назначен старшим одной из колонн.

— Я не хочу, чтобы это дело превращалось в яблоко раздора между нами, — сказал Калеб. — Сам я северянин, но мне понравилось, как вёл себя майор Бэнион. К нему с самого начала относились не совсем справедливо. Поэтому сейчас всё должно быть совершено по справедливости.

— Мы за этим проследим, — угрюмо проронил Диллон.

Он был хорошо вооружён — точно так же, как и все остальные секунданты. Вместе с Вудхаллом пришли Келси и Саймон Холл — старшие над ещё двумя колоннами переселенцев, и молодой Джед Уингейт. Его Вудхалл позвал специально. Из-за такого состава секундантов получилось так, что личная вражда Бэниона и Вудхалла невольно затронула весь караван переселенцев.

— Пусть ваш боец разденется до пояса, — обратился Джексон к секундантам Вудхалла. — Когда начнётся бой, то все секунданты должны оставаться на местах. Никто не имеет права вмешиваться в схватку. Тот, кто посмеет нарушить эти правила, будет застрелен. Вам всё ясно, джентльмены?

— Да, мы всё поняли, — кивнул Келси.

— Тогда будем все вместе следить за порядком и правилами, — заключил Джексон и отступил на несколько шагов назад.

Противники начали сходиться в поединке, не было никакого ринга, никаких судей, никого, кто считал бы время схватки. Никто не определял ни количества раундов, ни их продолжительности. Двое мужчин просто сходились лицом к лицу, готовые драться. Их побуждало к схватке самое древнее и самое острое чувство на свете — соперничество из-за женщины.

На соперниках были лишь штаны и сапоги. Всю остальную одежду они с себя скинули. Вудхалл был на несколько фунтов тяжелее Бэниона, превосходя его по весу. Раздевшись, он не выглядел таким сутулым, как в одежде. Его тело выглядело жилистым и очень крепким.

Бэнион был на два года младше своего соперника. Он был шире в плечах, и его мускулы закалились благодаря жизни на свежем воздухе. Не сводя глаз со своего противника, он молча приближался к нему.

Нс было ни поклонов, ни паузы перед схваткой. Противники просто сошлись лицом к лицу, и в воздухе замелькали их кулаки. На траву закапала кровь. Оба сражались столь яростно, что совершенно не чувствовали боли — точно так же, как не ведали и страха. Секунданты заметили, что во время их первого столкновения не выявилось преимущества ни одного из них — оба соперника дрались на равных.

Они сходились и снова расходились и затем опять набрасывались друг на друга — и так больше дюжины раз. Было видно, что Бэнион дерётся экономя силы.

— Я хотел бы набить тебе морду по правилам свободной схватки, если ты не боишься! — крикнул Вудхалл, когда они на несколько мгновений разошлись, чтобы перевести дыхание.

Правила «свободной схватки» разрешали наносить удары по любым частям тела — в том числе хватать за волосы и бить в глаза. При этом любая часть тела противника могла стать мишенью.

— Ты не можешь заставить меня бояться чего бы то ни было! — воскликнул Уильям. — Всё будет так, как скажут мои секунданты.

Джед Уингейт внезапно побледнел, но не выразил никакого протеста. Лицо Келси хранило каменную неподвижность. Глаза Холла сузились, но он тоже ничего не сказал. Он полагал, что в схватку двух мужчин вмешиваться не стоит. Хотя то, на чём настаивал сейчас Вудхалл, могло означать не просто поражение одного из соперников, но и его смерть. Все секунданты Вудхалла ждали, что скажет противоположная сторона.

— Ты желаешь драться по правилам свободной схватки, Уильям? — спросил Джексон.

— Я не боюсь сразиться с ним любым способом, — ответил Бэнион. — Мне не по душе правила свободной схватки, но мне вообще навязали весь этот мордобой.

— Навязали тебе, как же! — воскликнул Келси. — Я сам слышал, как ты обозвал своего противника лжецом.

— А тот назвал Уильяма трусом! — резко бросил Джексон.

— Он и есть трус, — насмешливо произнёс Вудхалл. — Не был бы он трусом, сейчас бы он не уклонялся от схватки. Чёрт побери, он просто боится, что я выбью ему глаз!

Бэнион повернулся к своим секундантам.

— Мы вообще джентльмены или кто? Неужели мы хотим быть отброшенными на сотню лет назад?

— Если ваш боец боится, то мы настаиваем на сражении по правилам свободной схватки! — крикнул Келси.

— Да будет так! — сказал Бэнион. — Я не боюсь его. И, думаю, всё равно сумею победить. Итак, сражаемся по правилам свободной схватки.

Вудхалл снова бросился на Бэниона, рассчитывая на своё превосходство в силе. Однако Уильям сумел встретить его сильным ударом в область головы. С удвоенной яростью Вудхалл кинулся на соперника, и их руки переплелись. Они оба пытались взять друг друга в борцовский захват и повалить на землю. В какой-то момент Бэниону удалось оторвать Вудхалла от земли и поднять в воздух. Но противник сумел переместить свой вес так, что его ноги снова коснулись земли. В этот момент он попытался лягнуть Бэниона в пах. Это был бы очень эффективный приём, но только если проводить его быстро. Однако Уильям наклонился вперёд, и удар Вудхалла пришёлся в пустоту. Сам же он провёл мощный захват своего соперника. Казалось, теперь уже ничего не может помочь Вудхаллу — ему было не вырваться из этого крепкого захвата. В следующий миг Бэнион провёл бросок. Вудхалл рухнул на землю. Однако в следующий миг он вскочил на ноги и снова набросился на майора.

Теперь оба противника тяжело дышали. Однако при этом дыхание у Бэниона было более ровным. А в его глазах не было ни малейшего признака тревоги по поводу исхода этого поединка. Тела обоих соперников были покрыты кровавыми ссадинами. И вдруг чаша весов резко склонилась в пользу майора. Он схватил кисть противника и, вывернув ему руку, быстро повернулся к нему спиной. Лицо Вудхалла исказилось от боли в локте, он задрожал и попробовал встать на носки, чтобы уменьшить боль. В этот момент Уильям провёл бросок, и Вудхалл растянулся на траве, а Уильям прыгнул на него сверху, пригвождая его к земле.

Если бы это была схватка, которая проводилась по обычным правилам, то у Сэма ещё был бы шанс вывернуться из-под Уильяма и как-то выскользнуть из его захвата. Но Вудхалл сам предопределил свою судьбу, настояв на том, чтобы этот поединок проводился по правилам свободной схватки. Следуя этим самым правилам, Бэнион наложил большие пальцы своих рук на глазницы Вудхалла и слегка надавил. Никто из секундантов не выразил ни малейшего сомнения в правильности и законности его действий.

— Достаточно? — громко спросил победитель.

Снизу раздался стон Вудхалла.

— Я — лучший? Я имею право отхлестать тебя? — продолжал спрашивать Бэнион, строго следуя ритуалу подобных поединков.

— Давай, Уильям! Выдави ему глаза! — кровожадным тоном посоветовал Джексон. — Он же сам предложил, чтобы этот поединок проводился по правилам свободной схватки. Не жди, Уильям!

Однако майор уже вскочил на ноги. Он вытер пот и кровь со лба. От усталости и напряжения он слегка покачивался.

Вудхалл, лёжа, в ужасе трогал свои глаза руками, словно не веря, что они остались целыми.

— Я не собираюсь калечить тебя, по каким бы правилам ни проводилась эта схватка! — великодушно бросил Бэнион. — Вставай!

Вудхалл медленно встал. Он выглядел ужасно. На его лице застыла трагическая гримаса боли, вызванная его собственным поражением, а ещё больше — невиданным великодушием его противника. Унижение было ещё страшнее физической боли, причинённой ему. Он покачнулся на ногах. Из его груди вырвались сдавленные рыдания.

— Я ничего не приму от тебя в подарок, Бэнион! — прохрипел он с ненавистью в голосе.

Но между ними уже выросли секунданты. Джед Уингейт оттолкнул Вудхалла, который порывался приблизиться к Бэниону.

— Всё, дело сделано! — сказал Джед. — Больше ты не будешь драться с этим человеком, ты уже проиграл ему. Считай, что он тебе накостылял.

Джед подал Уильяму его куртку.

— Пойди принеси ведро воды, — приказал Джед Келси.

Келси побежал за водой.

Уильям выглядел бледным и измученным.

— Я и не собирался драться с ним по правилам свободной схватки, — проронил он. — Я оставил ему глаза нетронутыми, чтобы он мог видеть меня. Бели он захочет, я готов снова сразиться с ним в будущем любым способом. И я надеюсь, что ему не придётся горевать об этом.

— Эх ты, дурак! — прошептал Джексон на ухо Уильяму, отводя того в сторону. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь? Когда он лежал на траве, я увидел подошвы его сапог. Это были те самые сапоги с маленькими каблуками, следы которых я видел ночью возле твоего фургона! Этот урод уже пытался пристрелить тебя в темноте и с удовольствием повторит свою попытку. Тебе надо было действительно выдавить ему оба глаза, вот что!

Неожиданный хруст веток заставил всех мужчин повернуть головы. Они вдруг увидели перед собой фигуру, которой совсем не должно было быть здесь. Это была Молли Уингейт.

Девушка медленно переводила взгляд с Бэниона на Вудхалла, с одного окровавленного мужского лица на другое. Она видела, как Сэм Вудхалл стоял, прижимая руки к глазам, и она поняла значение слов Джексона о том, что Уильяму надо было выдавить ему глаза. Она перевела гневный взгляд на Бэниона:

— Эх, ты! Ты хотел лишить Сэма зрения! Какая же ты скотина!

— Эх, ты! — с презрением повторила Молли, глядя на Бэниона.

Уильям молча поднял с землю свою одежду и отвернулся, стараясь не встречаться с ней глазами.

— Ты права, — глухо проронил он. — Я действительно вёл себя как скотина. Прощай!

Вслед за ним поспешили исчезнуть и все остальные мужчины. Молли Уингейт осталась наедине со своим братом Джедом.

— Итак, Джед, что же здесь произошло?

Джед вздохнул.

— Ну, между ними тут произошла небольшая драка. Что-то вроде стычки, которую затевают из-за места в поезде. Это было чисто мужское дело. Тебе не стоит влезать в него.

— Но всё это выглядело так постыдно!

— Я тоже так считаю...

— Кто выступил зачинщиком всего этого безобразия?

— Они оба. Мы пришли сюда лишь для того, чтобы проследить, чтобы всё произошло по справедливости. Иногда мужчинам надо дать подраться, знаешь ли...

— Прямо как животным! Но не так, чтобы при этом они выглядели хуже дикарей!

— Да, сестрёнка, должен тебе признаться, что в некоторые моменты всё это действительно выглядело, как схватка двух дикарей.

— И то, что они тут говорили про глаза — о, Боже!

Молли содрогнулась, невольно прижав руки к собственным очам.

— Да, верно. Они же решили сражаться по правилам свободной схватки. Но больше всех жалеть об этом должен Сэм Вудхалл. Уильям чисто бросил его на землю и затем провёл захват, из которого Сэм уже не смог вырваться. Но потом он проявил благородство и отпустил его. Нет, сестрёнка, он совсем не пытался вырвать Сэму глаза. Он только прижал его голову к земле ненадолго. У него было право лишить Сэма зрения, но он им не воспользовался. Этот спор между ними надо было разрешить, и он был разрешён более-менее справедливо.

— Но, Джед, скажи же мне, кто проиграл в этой схватке?

— Я же сказал тебе, Молли: победителем вышел Уильям. А теперь, думаю, тебе надо возвратиться в свой фургон и оставаться там. Тебе не следовало садиться на лошадь Бэниона, вот что. Тогда, быть может, и не случилось бы всей этой заварушки. Думаю, ты уже достаточно наделала глупостей. Пошли!

Миссис Уингейт склонилась над костром, чтобы приготовить мужу завтрак, который тот с нетерпением ожидал. Такие же костры горели по всему лагерю. Люди торопились съесть завтрак, чтобы двинуться в путь.

— А где наша маленькая Молли? — спросил мистер Уингейт. — Нам же скоро надо уезжать.

— Она и Джед занимаются скотом. Ты слышал последние новости? Теперь тебе придётся подыскать другого, кто был бы старшим над скотом, который перегоняют переселенцы, раз Уильям Бэнион покинул нас. Ведь если каждая семья будет самостоятельно гнать свой скот, то мы никогда не доедем до Орегона. Парни из Либерти уехали ещё на рассвете. Но они оставили и доски, и лодки. А Вудхалл хочет во что бы то ни стало опередить переселенцев из штата Миссури. Он сказал, что постарается переправиться на тот берег на пароме и при этом не станет платить индейцам тех безбожных цен, которые они пытаются слупить с нас.

— Всё, что могу сказать — я мечтаю, чтобы мы все поскорее оказались на противоположном берегу, — вздохнул мистер Уингейт, принимаясь за завтрак.

— И я мечтаю о том, чтобы на тот берег поскорее перевезли мой комод с зеркалом и моих кур. — Она улыбнулась. — Надеюсь, что теперь, когда вы, мужчины, закончили наконец всю эту глупую суету, то придёте к выводу, майор Бэнион был прав. Лучше всего переправиться на тот берег, как можно больше используя паром и как можно меньше прибегая к переправе вплавь.

— Вся эта свара произошла из-за нашей дочери, — нравоучительным тоном изрёк её супруг.

— Верно. Но, — она грустно улыбнулась, — одна размолвка ещё не означает полного разрыва.

— Можно считать, что Молли уже дала согласие обручиться с Сэмом Вудхаллом. И ты прекрасно знаешь об этом!

— Это случилось до того, как Вудхалл позорно проиграл свой поединок полковнику Бэниону.

— «Полковнику», надо же! Хорошим же делом занимается наш «полковник»! Вудхалл рассказал мне, что он просто споткнулся во время поединка, и Бэнион тут же воспользовался этим и набросился на него и едва не вырвал ему глаза. Он рассказал и другое. Уильям Бэнион новел себя как предатель по отношению ко мне, добившись того, что от нашего общего каравана откололась значительная часть фургонов. Так что нам будет даже лучше без таких смутьянов, как этот Бэнион.

— Будет лучше? — прищурилась супруга Джесси Уингейта. — А я-то думала, что...

— Неважно, что ты думала. Уильям — совершенно недисциплинированный, неуправляемый тип. Он не может выполнять распоряжения, которые ему отдаются. И он вечно сеет смуту. Ничего, мы справимся со всем этим. Пока же я поручил соорудить ещё три лодки и законопатить щели в фургонах, чтобы они могли перебраться на тот берег вплавь.

Как и следовало ожидать с самого начала, в конечном счёте был реализован предложенный Бэнионом план переправы через реку. И хотя за это время уровень воды в реке понизился на фут, никто не пытался массово переправиться на тот берег вплавь. В основном все пользовались паромной переправой. В конце концов на противоположном берегу собралась основная масса фургонов новоявленных покорителей прерий.

Никто ничего не слышал о колонне из Миссури, Говорили лишь, что они переправляются очень медленно.

Сэм Вудхалл хотел во что бы то ни стало опередить миссурийцев. Поэтому он попросил разрешения двигаться впереди всей колонны — якобы для разведки, для поиска запасов воды и продовольствия. Несомненно, что на его решение отделиться от всех повлияли и усмешки, которые сопровождали все его неуклюжие объяснения причин появления на его лице такого количества синяков и ссадин.

В конце концов он собрал отдельный отряд, в который вошли в основном холостяки. Этот отряд двинулся вперёд, не дожидаясь основного каравана. Это случилось тогда, когда ещё не все фургоны переселенцев переправились на противоположный берег реки.

Но вот с переправой было покончено, и люди не особенно охотно двинулись вперёд. Слишком долгое ожидание на берегу реки расхолаживающе подействовало на переселенцев. С другой стороны, среди части первопроходцев успели распространиться панические слухи о поджидавших их впереди опасностях, и потому они не хотели двигаться вперёд без сопровождения военных. Когда колонна наконец отправилась в дальнейший путь, фургоны двигались без всякого порядка и совершенно хаотично.

По мере того как крытые повозки углублялись в просторы прерии, людей начинали всё больше донимать тяжёлые природные условия. Днём над фургонами кружилось множество мух, а ночью донимали комары. Женщины и дети не могли заснуть, и животные тоже не могли отдыхать ночью из-за туч мошкары, которая окружала их. Стало очень жарко. Периодически шёл сильный град. Казалось, сама природа предупреждала людей, предостерегая от того, чтобы начать эту бесконечную дорогу до Орегона, которая могла оказаться столь гибельной для них.

Каравану стали часто попадаться заболоченные участки суши, через которые приходилось перебираться с исключительной осторожностью. Реки и ручьи разлились из-за дождей, и каждая переправа таила в себе опасность.

Сейчас караван переселенцев находился в восточной части штата Канзас. Эта местность представляла собой чередование лесов и открытых степных участков. Сначала леса состояли из зарослей орешника, дубов, гикори и вязов. Но по мере того как переселенцы продвигались всё дальше на запад, состав деревьев менялся. Теперь им попадалось всё больше тополей и ив, а также диких слив. В прерии цвели дикие тюльпаны, рядом с которыми росли колокольчики, жимолость, люпин и дикие розы.

В этих местах было полным-полно всякой живности — в лесах водились олени и индейки, на холмах обитали шотландские куропатки, носились бекасы и ржанки, а зелёные длиннохвостые попугаи вообще служили главной приметой этой местности. В реках было полно рыбы. Природа проявляла щедрость и благосклонность к человеку.

Проезжая по этим местам, люди начинали ворчать, что им приходится двигаться чёрт знает куда, оставляя такие богатые земли неизвестно кому. Никто из них пока не видел более привлекательных территорий для жизни. Всё это переплеталось с чувством грусти, вызванной тем, что людям пришлось бросить дома, оставить свою привычную среду обитания. На это накладывалась усталость и раздражение из-за тяжёлой и порой малоприятной работы, которую приходилось выполнять во время пути. Из-за этого возникали стычки, ругань и споры. Утром, когда надо было выезжать, люди метались между своих фургонов и скотом, и лихорадочно готовились к предстоящему дневному путешествию, даже не разговаривая друг с другом.

План продвигаться вперёд четырьмя параллельными колоннами был давно позабыт-позаброшен. Караван двигался совершенно хаотично, без всякого порядка. Отдельные его части растягивались на многие мили. Начался падеж среди быков, которые тянули упряжки. Они не выдерживали тягот столь долгого пути и гибли. Повторялась старая история, которую уже испытали на себе многие предыдущие первопроходцы.

К этому добавились проблемы со здоровьем. Многие страдали от малярии и лихорадки. Однажды ночью скончалась пожилая женщина, которой было больше семидесяти. На следующее утро её похоронили. А через десять дней после начала путешествия родилась пара близнецов. Многие младенцы, которых ещё кормили грудью, тоже мучились от жара и лихорадки. То и дело от каравана отставали некоторые фургоны. Им было тяжело двигаться с такой скоростью, их лошади или быки не могли дальше тянуть перетруженные фургоны с прежней прытью. Все эти вещи очень сильно угнетали Джесси Уингейта, мрачневшего с каждым новым днём всё больше.

По мере того как караван продвигался вперёд, в прерии стали замечать антилоп. Постепенно исчезли полосатые суслики, зато появились дикие степные псы, которые лаяли на проезжавшие мимо фургоны. Ночью, помимо привычного воя койотов, можно было услышать голоса серых волков, которые время от времени вплетались в юс зловещий заунывный хор.

Но в хорошую погоду невозможно было не получать удовольствия, наслаждаясь фантастически красивыми видами безграничной прерии. Эти замечательные виды могли бы удовлетворить самого взыскательного художника в мире.

Вид самого лагеря переселенцев, с их многочисленными фургонами под белыми тентами и бесчисленными кострами также был незабываемым. Тут же рядом наелись тысячи голов скота. Стоянка транспортных средств представляла собой своего рода большую деревню, в которой мужчины, женщины и дети занимались своими привычными делами. Общая атмосфера была, с одной стороны, немного расслабленная, а с другой — необычайно серьёзная и целеустремлённая. У одних костров молодёжь могла горланить весёлую песню «Сюзанна», в то время как у других целые семьи сосредоточенно занимались церковными песнопениями. Здесь, на пороге Дикого Запада, зарождалась совсем новая атмосфера и новый дух.

На следующий день ещё до полудня вперёд на разведку выдвинулась группа всадников, которым Джесси Уингейт поручил найти подходящее место для стоянки возле переправы через Биг-Вермиллион-ривер. Проехав четыре мили, разведчики неожиданно наткнулись на Билла Джексона. После того как он сообщил им о том, что увидел только что, они все повернули и во весь опор поскакали назад к каравану. Впереди них мчался сам Джексон.

Подскакав к Уингейту, он крикнул:

— Ради Бога, Джесси, останови караван! Женщинам и детям не стоит видеть это!

— А что там случилось?

— В трёх милях отсюда находятся остатки лагеря, который разбил Сэм Вудхалл. Все фургоны сожжены, а люди и мулы убиты индейцами из племени пауни.

Старшие колонн поскакали вперёд, чтобы увидеть всё это собственными глазами.

Они увидели остатки сожжённых фургонов и груды разбросанного мусора. Очевидно, люди Сэма Вудхалла даже не охраняли ночью свою стоянку. Везде валялись трупы. Нападение индейцев, судя но всему, было совершенно неожиданным. Переселенцы отчаянно сражались с ними, но из-за того, что всё произошло столь внезапно, проиграли. Рядом на земле лежали мулы, из боков которых торчали индейские стрелы. В некоторых животных ещё теплились остатки жизни.

— Добей их, Джексон! — Уингейт дал охотнику свой револьвер. К Джексону присоединились Келси и Холл. В наступившей тишине раздались сухие звуки выстрелов, которыми приканчивали раненых животных.

Люди закрыли тканью и остатками одежды лица убитых.

Когда некоторое время спустя караван проезжал мимо этого места, мужчины не позволили женщинам и детям увидеть страшную картину, повернув фургоны в сторону. Между тем Джексон подвёл старших колонн и Уингейта к одному из сожжённых фургонов.

— Смотрите! — взмахнул он рукой.

К борту фургона была прибита человеческая рука. Это была рука не белого человека, а индейца. На ней сохранился грубый медный браслет.

— Если я правильно всё понимаю, то вот из-за этого всё и произошло! — проронил Джексон.

— Но... как ты можешь всё это объяснить? — недоуменно посмотрел на него Саймон Холл. — Почему они отрубили индейцу руку? И как они успели это сделать и прибить её к борту фургона, когда бой был таким скоротечным?

— Ну, разумеется, они не сумели бы этого делать. Рука была отрублена и прибита к фургону за полтора дня до этого последнего боя. — Его лицо стало мрачным. — Это фургон Сэма Вудхалла. А сейчас я расскажу вам, что услышал от индейцев племени кроу, дружественного нам. Они переправили фургоны Сэма Вудхалла на другой берег реки и попросили его pacплатиться с ними. Но Вудхалл отказался платить, пришёл в неистовство и прикончил одного из кроу. После этого он отрубил индейцу руку и прибил её к своему фургону. Но напали на фургоны Вудхалла уже не они. Индейцы кроу рассказали, что к ним и к индейцам племени отоев обратились охотники из племени пауни, призывая их на совместную борьбу с бледнолицыми. Пауни не понравилось, что на их земле оказалось так много белых — с плугами и с другими орудиями труда. Но ни кроу, ни отои не захотели присоединиться к пауни. Однако кроу рассказали пауни о том, что сделал с ними Сэм Вудхалл. И пауни показали нам, какова может быть расплата за это. Это предупреждение всем нам — пока ещё живым — or мёртвых.

— Верно, — раздался голос Калеба Прайса, богатого джентльмена из Огайо, — и они ясно продемонстрировали нам, что на Вудхалла нельзя полагаться.

Джексон повернулся к Уингейту:

— Ты хочешь, чтобы он ехал в составе каравана, Джесси?

Джесси Уингейт некоторое время молчал.

— Всё, что я вижу — это то, что мы оказались сейчас на территории индейцев, — пробормотал он наконец.

— Ты хочешь, чтобы я со своими фургонами присоединился к вам сегодня вечером и помог во время переправы? — снова спросил Джексон.

— Я не могу запретить тебе двигаться вперёд так, как ты хочешь. Я даже не буду просить тебя об этом, — пробормотал Уингейт.

— Хорошо! Тогда мы не станем к вам присоединяться. Но мы будем неподалёку. Это моя вина, что нам пришлось разделиться. Но мы бы всё равно не стали слушать Вудхалла.

Уингейт выбрал для ночлега место в полумиле вверх по течению. По убитым были отслужены поминальные молитвы. Настроение у людей было мрачным и подавленным.

Билл Джексон всё ещё не покинул лагеря переселенцев. Ему хотелось найти возможность поговорить с Молли. Он увидел, как она, набрав хвороста, развела небольшой костёр. Накрывая его своим плащом, а затем резко убирая плащ, девушка заставляла дым подниматься в небо через одинаковые промежутки времени.

— Если вы желаете узнать, как правильно подавать сигналы дымом, мисс Молли, — медленно произнёс Билл, приближаясь к ней, — то я могу вас этому научить.

Девушка посмотрела на него и покачала головой:

— Если честно, я не слишком много знаю об этом.

— Сейчас я покажу вам, как это делается. Это лучше всею делать не в одиночку, а вдвоём. Берите плащ за два конца. Я тоже возьму его со своей стороны. Так, теперь воткнём палку в середину костра. И наложим туда зелёной травы. А теперь давайте поднимем плащ. Видите, в небо ушёл клуб дыма? Это индейский сигнал, который означает «Рядом находится враг». Если же вы хотите просигнализировать «Рядом друзья», то надо выпустить три коротких клуба дыма и один длинный. Действуя таким образом, вы можете позвать к себе друг а. Имейте в виду — такой сигнал хорошо виден на очень большом расстоянии.

Молли вспыхнула.

— Что вы имеете в виду?

— Абсолютно ничего, — покачал головой Билл Джексон. Он встал на ноги и удалился.

День был окрашен печальными чувствами, вызванными неожиданным нападением индейцев и смертью целой группы переселенцев. От Вудхалла не пришло никаких новостей. Не было новостей и от колонны фургонов из Миссури, которая теперь двигалась отдельно от основного каравана.

Поскольку новая весенняя трава ещё очень слабо пробивалась из-под прошлогоднего жёсткого сухостоя и скот не получал достаточно питания, было решено устроить привал на целый день, чтобы дать возможность животным основательно подкормиться и запастись силами для дальнейшего перехода.

Молли Уингейт тоже отогнала своих мулов подальше от основного лагеря — туда, где было много сочной травы. Она уже начала усваивать навыки хорошей хозяйки, живущей на Диком Западе, и понимала, что надо заботиться о своей тягловой силе.

Здесь она была в полном одиночестве. Перед ней, насколько хватало глаз, простирался дикий мир, совершенно не тронутый цивилизацией. Ветер заставлял траву прерии колебаться подобно волнам. Небо было неправдоподобно голубого цвета. В нём кружили птицы — ржанки и кроншнепы, оглашавшие пространство своими мелодичными трелями.

Можно было видеть, как по траве пробегают антилопы — такие стремительные, что походили на призраки. На скале стоял дикий серый вол и смотрел на необычное создание, непривычное для этих мест — на белокурую девушку, которая только что появилась здесь. Да, тут царила совершенная дикость, но в ней было что-то притягательное.

Молли не заметила, как, глядя на всю эту красоту, сама погрузилась в мечты. Из этого состояния её вывело странное поведение животных. Мулы вдруг тревожно замерли, уставившись в одном направлении. Очевидно, они заметили какую-то опасность. Девушка вскочила на ноги. Что же это было такое? Она заметила, как стадо антилоп пробежало мимо, тревожно озираясь назад. Очевидно, что сзади была опасность, но какая же?

Молли взбежала на ближайший пригорок и осмотрелась. И вдруг она увидела вдалеке огонь, который постепенно приближался к ней, подгоняемый порывами ветра. Она увидела, как, спасаясь от огня, пронеслись куропатки. За ними последовали зайцы, антилопы и дикие индейки. Все они передвигались с немыслимой для них в обычных условиях скоростью. Затем мимо неё пронеслось стадо оленей. Огонь между тем разрастался и стал виден тёмный дым, который стлался над землёй.

Это была гораздо более страшная опасность по сравнению даже с той угрозой, которая исходила от индейцев. Сейчас гибель грозила всему скоту переселенцев. Весь их скарб, всё добро, которое они везли с собой и с помощью которого рассчитывали начать новую жизнь в Орегоне, могло быть уничтожено в одночасье. Но главное — опасности погибнуть подвергались женщины и дети. Да, рядом находилась река, но она была слитком узкая и глубокая, чтобы служить действительно надёжной защитой перед лицом надвигавшейся огненной стихии.

Очевидно, пожар в прерии устроили индейцы-пауни, которые решили, что так им гораздо удобнее напасть на белых. Этот пожар мог разом рассеять всех их врагов и покончить с ними раз и навсегда.

Молли почувствовала, как страх проник в её душу. Она трясущимися руками отвязала мулов, и они устремились в сторону лагеря, зуда, где текла река. Ей самой надо было бежать в том же самом направлении. Но это было так далеко! А в воздухе уже чувствовалась гарь пожара, и он гудел от яростного пламени.

В её голове вдруг пронеслись картины прошедшего дня и то, как она училась подавать сигналы дымом. Да, так она сможет предупредить остальных, сумеет подать им столь важный сейчас сигнал.

Она подбежала к своему фургону и нащупала спички. Наломав сухих веток, Молли торопливо развела костёр и обернулась назад. Пламя всё разрасталось, дым становился всё гуще. Вся прерия горела.

Молли сорвала с плеч свой плащ, воткнула в центр костра толстую ветку и набросала туда травы. Затем она накрыла костёр плащом, а затем резко подняла его. И так несколько раз. В воздух поднялись три коротких клуба дыма и один длинный. Дымные сигналы были очень хорошо видны в воздухе, и Молли не сомневалась, что остальные переселенцы обратили внимание на этот сигнал. Она сделала всё, что могла — она предупредила остальных людей.

Молли взобралась на переднее сиденье своего фургона и закрыла глаза. Да, она сделала всё, что было в её силах.

Девушка не знала, сколько просидела так. Но в конце концов яростное гудение пламени подобралось совсем близко. Огонь двигался очень быстро. Все животные давно уже убежали. На линии огня осталась лишь она, единственная белая женщина.

Молли спрыгнула на землю и огляделась. Густой дым стлался совсем близко от неё. Надо было бежать... бежать что было сил.

Она побежала вперёд, жадно хватая ртом воздух, который уже весь пропах дымом пожара. Дышать становилось всё труднее — пламя съедало кислород, дым проникал всюду. Неожиданно споткнувшись, она упала. У неё не было сил подняться. Она так и осталась лежать на земле — несчастное беззащитное создание, которое должно было стать добычей безжалостного огня.

Вдруг она услышала стук копыт. Кто-то нёсся к ней. «Это, должно быть, бизон», — подумала она, не зная, что все бизоны давно уже убежали из этого места.

Но это был не бизон и не мул. Из дымного облака вырвалась фигура всадника на чёрном коне. Молли тут же узнала коня. Узнала она и всадника, который правил им. Она почувствовала, как сильная рука подхватила её и положила поперёк седла. Они помчались вперёд. Несколько раз Уильям Бэнион останавливал коня и спешивался, чтобы поджечь траву вокруг себя. Эти искусственные маленькие пожары были единственным надёжным средством защиты против большого огня, который уже не мог подобраться к этим местам.

— Неужели они никогда не начнут делать то же самое? — с досадой бормотал Уильям.— Идиоты — настоящие идиоты! — Он имел в виду остальных переселенцев.

Ветер дул всё сильнее, раздувая пожар в прерии. Уильям посмотрел вокруг и пришпорил коня. Крепко прижимая к себе девушку, он направил своего скакуна не прочь от огня, а прямо в центр пожара. Молли почувствовала, как жар огня опалил ей лицо. Сильная рука Уильяма хлопала по её юбкам, сбивая с материи охватившее её пламя. Всё вокруг было черным-черно от дыма, в этом аду совершенно невозможно было дышать — и вдруг всё было кончено!

Перед ней лежал чёрный законченный мир, казалось, состоявший из одной лишь чёрной краски. Пламя пожара каким-то чудом пощадило её фургон, но вокруг всё дымилось и тлело. Конь Уильяма Бэниона, чувствуя под своими копытами жар раскалённой земли и пепла, попятился назад. Уильям направил его на заболоченный участок местности. Здесь из-под обугленной травы выступала вода. Конь сразу успокоился, а Уильям спрыгнул с него и растянулся на мокрой земле.

Он не заговаривал с девушкой. Молли тоже не пыталась заговорить с ним. Уильям просто молча обвёл взглядом её волосы, обожжённые на концах, её подпалённое платье. В его глазах можно было прочитать безграничное сочувствие. Чтобы выразить его, слова не требовались. Затем он встал.

— Ты уже во второй раз спасаешь меня. Спасаешь саму мою жизнь, — сказала Молли. — Почему ты прискакал ко мне?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Молли сидела на стволе ивы. Её лицо было перемазано сажей, вся её одежда была опалена огнём.

— Я не знаю, почему я прискакал, — сказал Уильям. — Наверное, потому, что ты подавала мне сигналы дымом. Билл Джексон сказал мне, что ты умеешь делать это.

— Я посылала их без всякой надежды.

— Но их было видно за десять миль отсюда. В этот момент мы все поджигали траву, стараясь преградить путь главному огню. Я сразу увидел твои сигналы и подумал о вашем лагере. Эти сигналы по крайней мере подсказали мне, в каком направлении скакать.

Он помахал рукой а сторону лагеря, где находилась основная масса переселенцев:

— Думаю, они уже спасены. Им теперь ничего не грозит.

— Да. Меня ты тоже спас. Почему?

— Не знаю. Быть может, потому, что я — грубая скотина? — В его тоне прозвучала горечь.

— Думаю, мы можем идти, — произнесла Молли Уингейт, поднимаясь на ноги.

— Нет, пока ещё рано. Земля должна остыть, прежде чем мы сможем идти по ней. Коня тоже нельзя заставлять ступать по такой горячей земле. — Он поднял копыто своего коня и внимательно осмотрел его. Потом Уильям потрепал жеребца по холке: — Ничего, старина! Могло бы быть и хуже.

Голос Уильяма был преисполнен при этом такой нежности, что Молли почувствовала невольную ревность. «А ведь ему даже в голову не пришла мысль взять мою обожжённую руку — так, как он взял конское копыто», — пронеслось у неё в голове.

— Послушай, Молли, — сказал Уильям, едва заметно морщась, — может быть, пойдём к твоему фургону? Я думаю, там должны быть мази, масло, мука — одним словом то, что можно использовать при ожогах. Я вижу, что у тебя есть ожоги, а у меня сердце обливается кровью, когда я вижу, как женщина страдает от боли.

— А у тебя разве нет ожогов?

— Есть, конечно.

— Тебе больно?

— Да, больно, — кивнул Уильям.

Они направились к фургону Молли. Молли забралась на переднее сиденье и нашла банку с маслом и горсть муки.

— Давай, забирайся сюда, Уильям, и садись рядом со мной. Масло и мука — это всё же лучше, чем ничего, чтобы вылечить ожоги.

Бэнион сел рядом с ней. Молли нахмурилась, увидев, как же сильно обожжены его руки, шея и лицо. Его брови тоже были обожжены горячим пламенем и подладились. А одна щека Уильяма была красной от ожога.

Она принялась осторожно и медленно накладывать самодельную мазь на cm лицо. Затем она склонилась над его обожжённой рукой и стала смазывать ожоги на ней. И вдруг в один быстрый сумасшедший миг всё произошло — он коснулся её руки, затем его руки обвили её гибкий стан, и он страстно поцеловал девушку прямо в губы.

До этого она могла лишь догадываться о его чувствах. Теперь же всё стало совершенно ясно.

Бэнион пришёл в себя только тогда, когда почувствовал, что её руки отталкивают его. Он медленно отстранился от Молли и увидел, что её лицо побледнело, а глаза расширились от удивления.

— О! — выдохнула она.

— О! — хрипло прошептал сам Уильям Бэнион.

Он пытался заглянуть ей в глаза. Но Молли отвернулась от него. И он вновь услышал лишь её протестующий выдох.

— Это сделал ветер! — воскликнул Уильям. — Это сделало небо, сделала земля! Это сделал огонь! Я не знаю, что это было! Но, клянусь, это был не я! Я не прошу простить меня, но не надо проклинать меня, Молли!

Но, поскольку Молли по-прежнему отворачивалась от него, Уильям проронил:

— Когда-то это должно было случиться, Молли. Ведь раньше мне не представилось ни единого шанса показать тебе, что я люблю тебя. — Он вздохнул: — Я могу предложить тебе только свою любовь, Молли!

— Что ты имеешь в виду? Этого не будет никогда! — медленно произнесла Молли Уингейт. Её рука больше не касалась руки Уильяма.

— А что ты имеешь в виду?! — Во взгляде Бэниона читалась агония. — Ты не хочешь дать мне возможности раскаяться? не хочешь предоставить мне хотя бы малейшего шанса?

— Нет, — холодно проронила она. — У тебя было достаточно возможностей проявить себя, как настоящий джентльмен — точно так же, как ты делал это в Мексике, общаясь с другими женщинами. Однако выяснилось, что майор Уильям Бэнион подделывал счета, когда служил в своём полку. Я знала, но не могла поверить в это — вплоть до сегодняшней минуты.

Уильям Бэнион застыл, не в силах произнести ни слова. Молли безжалостно продолжала:

— О да, Уильям, капитан Вудхалл нам всё рассказал. И показал нам сами эти счета. Когда он продемонстрировал их, то мой отец сразу поверил ему. Я же не верила Сэму вплоть до настоящего момента. А теперь я верю. И ты ещё смеешь называть после этого себя офицером!

Молли с яростью посмотрела на него. Её глаза сверкали.

— Дать тебе ещё один шанс? А какой ещё шанс тебе нужен? Ты говоришь, что рано или поздно это должно было произойти. Что ты имеешь в виду? Что я должна выйти замуж за вора?

Уильям по-прежнему был не в силах произнести ни слова.

— Да, я знаю, что ты дважды спас меня. В этот раз, спасая меня, ты рисковал своей собственной жизнью, — заключила девушка. — Неужели ты решил так быстро взыскать с меня плату за это? Ты бы лучше...

— О! — с безграничной болью и горечью выдохнул Уильям.

— Я не верила всем этим рассказам о тебе, — произнесла после долгого молчания Молли Уингейт. — Но ты — не тот человек, каким, как я думала, ты являешься. Поэтому то, что, по твоим словам, рано или поздно должно произойти, никогда не случится.

— Вудхалл рассказывал про меня такие вещи? — резко спросил Уильям. — Он именно это говорил про меня?

— Да. Я же уже тебе сказала. Мой отец знает обо всём этом. Неудивительно, что он не доверял тебе с самого начала. А как он мог тебе доверять?

Молли хотела спрыгнуть на землю, но он преградил ей путь.

— Подожди! — сказал Уильям. — Посмотри туда! Ты не успеешь добежать до лагеря.

За пожаром в прерии очень часто следовал проливной ливень — почти такой же разрушительный и безжалостный, как и сам огонь, который предшествовал ему.

С Запада надвигались тучи — тёмные, тяжёлые, грозные, застилающие всё небо. Их то и дело разрезали ослепительные вспышки молний. В небе раздавались громовые раскаты.

Гигантская чёрная туча застилала уже всё небо. Казалось, ничто не способно убежать или спрятаться. Это зрелище было почти таким же устрашающим, как и предшествовавший бурс яростный огонь. Ничем не защищённые люди ничего не могли противопоставить разбушевавшейся стихии.

Воздух наполнился электричеством. Бэнион привязал узду своего скакуна к колесу фургона Молли и обвязал тент фургона верёвками. Он работал очень быстро, всё время косясь на приближающуюся грозу.

Он ощутил яростный порыв ветра. Всё небо стало тёмным. Вдруг рядом с фургоном ударила молния. Ослепительная вспышка сопровождалась громовым раскатом невиданной силы. Затем неистово полил дождь.

Все находившиеся на земле переселенцы мгновенно промоют. За дождём последовал град. Животные жалобно замычали под ударами града. Некоторые вырвались и убежали, безуспешно пытаясь снасти от безжалостного града.

Яростный ветер сорвал тенты со многих фургонов. Спасаясь от воды, люди забрались под днища фургонов и затихли там, тесно прижавшись друг к другу и дрожа от холода.

Тем временем Молли сидела в фургоне, закутавшись в одеяла. Уильям то и дело выскакивал наружу, проверяя, насколько крепко держат фургон верёвочные растяжки. Казалось, он совсем не ведает страха. Его видимое спокойствие позволило развеять её страхи. Несмотря на то, что они совсем недавно повздорили, она была рада, что он находится здесь, рядом с ней, пусть они почти и не разговаривали друг с другом.

— Посмотри! — вдруг воскликнул Уильям. — Посмотри на радугу!

Над постепенно редеющими облаками действительно протянулась радуга. Она была огромной. Переливаясь фантастическим богатством красок и цветов, она повисла в небе, растянувшись до самого горизонта, точно гигантская цветная фреска, созданная каким-то великим мастером. Солнце подсвечивало облака, делая их огненно-красными.

— Как красиво! — воскликнула девушка. — Это похоже на небесный град в пустыне, о котором говорится в проповедях мормонов.

— Они верят в этот небесный град. Пусть это будет так и для нас. «Будь благословенно имя Повелителя армий и сражений» (Это выражение употребляется, когда говорится об Иегове в Ветхом завете. Прим. переводчика).

Молли удивлённо покосилась на него. Кем же он был этот мужчина, полный столь странных противоречий — грубиян и преступник, и в то же время набожный христианин?

— Пошли, — бросил Бэнион. — Теперь можно идти. А не то твои родители могут подумать, что ты погибла в огне.

Он подошёл к своему коню и снял с него непромокаемую накидку, которой прикрыл жеребца во время дождя, вместо того, чтобы воспользоваться ею самому. Из-за этого сам Уильям промок до костей. Бэнион набросил эту накидку на плечи Молли, и они двинулись вперёд. Жеребец Уильяма следовал за ними.

Они шли в полном молчании. На обожжённую землю начали спускаться вечерние сумерки. Ни Уильям, ни Молли не говорили ничего. Но, приближаясь к лагерю переселенцев, Молли начинала всё явственнее ощущать, как же она обязана этому человеку. Он был такой сильный. Он смело противостоял вызову стихии. Если бы не он, она могла бы погибнуть.

— Подожди!

Она остановилась на последнем пригорке перед лагерем. До них доносился плач детей. Уильям удивлённо повернулся к девушке. Она возвратила ему накидку.

— Со мной сейчас всё в порядке. А ты промок насквозь, устал и весь обожжён. Ты не хотел бы остаться у нас в лагере сегодня ночью?

— Нет, только не сегодня.

Она по-прежнему колебалась. В её голове бродили смутные мысли, которые не могли бы появиться там ещё час назад.

— Я должна поблагодарить тебя, — сказала Молли. — Спасибо тебе.

Он молчал, и из-за этого Молли было трудно произнести то, что она хотела сказать. Он видел, как она колеблется, но не спешил прийти ей на помощь. Больше всего его угнетало сейчас то, что ему придётся расстаться с ней.

Неожиданно на Молли, точно волна, внезапно накатило новое ощущение. Здесь, в новом краю, таком далёком от всякой цивилизации, ей захотелось говорить прямо и открыто. Она была молодой девушкой, готовой к любви, созданной для любви, достигшей как раз такого возраста, когда любовь возможна. Сейчас она с ужасом сознавала, что никак не может забыть того мгновения, когда этот мужчина сжимал её в своих объятиях. И ей было страшно оттого, что она никак не могла избавиться от воспоминаний об этом.

— Что же касается того, о чём я говорила, — Уильям сразу понял, что именно она имела в виду, — то я хочу, чтобы ты знал правду. Если ты сам обманывал других, то я, напротив, не хочу обманывать тебя.

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что мужчина становится хуже скотины, когда он сходит с ума, как это только что произошло со мной?

— Нет, — ответила Молли. — Здесь мы находимся далеко от всякой цивилизации. Здесь вообще какой-то другой мир, как мне кажется. К тому же я полагаю, что мужчинам вообще свойственно целовать девушек. Я не думаю, что какая-нибудь девушка выходила замуж, вообще ни разу не поцеловавшись.

— О чём ты говоришь? — не понял майор.

— Я хочу сказать, что мне хочется, чтобы ты знал обо мне всю правду. Я хочу этого именно потому, что между нами ничего не может быть. — Она помолчала и быстро добавила: — Между нами ничего не может быть из-за того, что у тебя было в Мексике... с другими женщинами. Если бы этого не было, думаю, что через какое-то время я перестала бы сердиться на тебя за то, что ты только что сделал со мной. И, возможно, могла бы сама поцеловать тебя. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь себя ужасно. Но, в конце концов...

— Молли, даже преступники могут рассчитывать на женскую любовь. Женщины следуют за своими возлюбленными, которые идут в тюрьму, идут на эшафот. И они не смотрят, что из себя представляет их избранник — они просто любят его, они прощают ему всё. И остаются с ним до конца!

— Да. Я думаю, что девушкам вообще свойственно подчас любить тех, за кого они никогда не смогут выйти замуж. А выходят замуж они обычно за кого-то другого. Но целоваться... Это ужасно!

— Да. Но ты не позволишь Мне сделать так, чтобы это перестало быть ужасным и стало восхитительным. Ты же говоришь, что мы никогда не сможем быть вместе. Это означает, что мы должны расстаться. Но разве я смогу забыть об этом поцелуе?

— Я не думаю, что ты сможешь забыть о нём. И я не думаю, что... что я сама смогу забыть о нём.

— Что ты собираешься сказать? — воскликнул Уильям. — О, нет! О, пожалуйста, не надо!

Но она всё равно упрямо продолжала, сама не понимая, что с ней сейчас происходит, что творится в её душе в эту минуту:

— Знаешь, Уильям, пока мы шли сюда, всё это стало казаться не таким уж и неправильным. Неправильным мне кажется лишь то, что ты обманывал меня, рассказывая о себе, о том, кто ты такой, и о том, что ты делал во время службы в армии. Я бы, наверное, могла простить тебя за то, что ты поцеловал меня — в конце концов мужчины ведь остаются мужчинами. Но что касается всего остального... пойми меня, я никогда не смогу выйти замуж за вора!

В голосе Молли прозвучала неподдельная печаль. Она смотрела на Уильяма широко раскрытыми глазами, сознавая, что это, возможно, последняя встреча в их жизни. Сейчас, в этот момент, она могла позволить себе полностью обнажить свою душу перед стоящим рядом с ней мужчиной. А затем продолжать жить так, как живёт большинство женщин, довольствуясь лишь пустой видимостью любви от мужчин, с которыми им доведётся связать свои жизни.

— О, Уильям Бэнион, как ты только мог похитить сердце девушки и сделать её на всю жизнь несчастной?

Эти слова вырвались у неё помимо её воли. Молли показалось даже, что она слышит голос какой-то другой женщины — женщины, которую она никогда не знала и с которой никогда не встречалась.

— Я похитил твоё сердце? — прошептал он. Вечерние сумерки быстро сгущались. Он стоял совсем близко от неё. — Но ведь ты не... ты... — Он осёкся, не в силах больше продолжать.

Молли просто кивнула. В эту секунду в ней не было и следа обычного женского кокетства. Она стала простой и правдивой, как земля, как воздух, как огонь, как сама жизнь.

— Да, — сказала она. — Из-за того, что ты сделал для меня, я скажу тебе это. Если ты подарил мне жизнь, почему я не могла бы подарить тебе любовь — если бы только это было возможно?

— Любовь? Подарить мне любовь?

— Да! Я думала, что я полюблю тебя, несмотря на обещание, которое я уже дала капитану Сэму Вудхаллу. О, Уильям, я понимаю, что заставило тебя... — Она вдруг заговорила почти бессвязно. — Я думаю, что мне было бы всё равно. И я последовала бы за своим мужчиной на эшафот. Но сейчас я этого не сделаю, ведь ты же не сказал мне, что ты не вор. Я не могу верить тебе. Но я поцелую тебя ещё раз на прощание. О, как мне жаль! Как жаль!

Уильям был мужчиной, и он был не в силах понять её женскую логику. Но он медленно и нежно взял её в свои объятия и притянул к себе. Их губы встретились. Затем он услышал её шёпот: «Прощай!» Он почувствовал, как она медленно отстраняется от него. В глазах Молли застыли слёзы.

— Прощай, — повторяла она снова и снова. — Прощай. Я больше уже никогда не осмелюсь поцеловать тебя. О, Уильям Бэнион, как ты только мог похитить моё сердце? Оно же у меня единственное.

— Твоё сердце должно принадлежать мне! — закричал Уильям. — Ни один другой мужчина в мире не должен обладать им. Молли!

Но она уже убежала.

Бэнион не знал, сколько он простоял, упираясь ходовой в седло своего коня. Из оцепенения его вывел сиплый вой серого волка, который подал свой голос где-то совсем рядом.

Кох да Молли Уингейт добралась наконец до лагеря переселенцев, она вся промокла и измучилась. Она увидела свою мать, которая сидела на деревянном ящике под временным навесом. Она бросилась к ней и уткнулась лицом в её грудь, которая с раннего детства служила ей надёжным убежищем. Уткнувшись в материнскую грудь, Молли безудержно разрыдалась.

— Плохо, что ты так плачешь, — сказала миссис Уингейт, не подозревая об истинной причине этих слёз. — Но зато ты жива! У нас, похоже, всё сгорело, и мы практически всё потеряли, но зато ты жива и вернулась к своей мамочке! Ну, ну, не плачь!

Эту ночь Молли провела на убогом соломенном тюфяке, который расстелила рядом с постелью матери в большом фургоне. Но спала она очень плохо. Вновь и вновь она задавала один и тот же вопрос:

— О, Уильям Бэнион, почему же ты похитил моё сердце?

То, что уцелело от лагеря переселенцев после опустошительного пожара и ливня, лежало в полном беспорядке. Но, если бы Уильям Бэнион не успел заблаговременно разжечь встречные искусственные пожары, которые преградили дорогу большому огню, то от него бы вообще ничего не осталось. Двести оставшихся фургонов, вокруг которых сгрудились несчастные первопроходцы, представляли собой островки отчаяния, нищеты и горя. Похоже, путешествие в Орегон закончилось катастрофой ещё до того, как оно толком началось.

Сгорбившиеся вокруг редких костров обросшие бородами мужчины молча пялились друг на друга или вообще смотрели в сторону. Весь боевой дух и прежнее воодушевление исчезли напрочь.

Калеб Прайс медленно прошёлся вдоль фургонов, рассматривая дрожащих от холода мужчин и измождённых женщин, прижимающих к себе плачущих детей. Даже собаки, спрятавшиеся под днищами фургонов, тявкали на него как-то угрюмо.

В конце концов он отыскал фургон, в котором находился когда-то служивший в армии горнист.

— А ну, выходи! — обратился к нему Прайс. — И сыграй сначала «Сюзанну», а затем сигнал общего сбора. Нам надо провести совещание.

Через некоторое время совещание началось. Джесси Уингейт, почувствовавший, что встретит там оппозицию, решил уклониться от присутствия на совещании.

— Нет смысла долго говорить, друзья, — сказал Калеб Прайс. — И нет смысла обманывать самих себя. Дела обстоят таким образом, что с нашим предприятием практически покончено. Все мы, в том числе и я, с симпатией относимся к Уингейту. Но ясно, что Джесси — это не тот человек, который может вести наш караван. Что же нам делать?

Он повернулся к Саймону Холлу, но Холл только покачал головой. Затем Прайс вопросительно посмотрел на Келси, но Келси лишь невесело рассмеялся:

— Сам я мог бы довести до Орегона не больше дюжины фургонов. А здесь их две сотни. С этим мог бы справиться Вудхалл, но его сейчас не видно. Он или затерялся где-то в просторах прерии, или его там убили. Калеб, ты должен пойти во главе каравана.

Калеб Прайс задумался.

— Нет, — сказал он наконец, — сейчас не то время, чтобы кто-то из нас попытался взяться за подобное дело, когда есть те, кто может сделать это гораздо лучше. Жизни наших женщин и детей угрожает опасность, и мы не имеем права рисковать подобным образом. Нам нужен гот, кто действительно лучше всех остальных. Нам нужен тот, кто думает быстрее и лучше других и всегда приходит к правильному решению в нужное время. Только за таким человеком мы могли бы пойти. — Калеб Прайс обвёл глазами присутствующих: — Кто бы мог являться таким человеком?

— Я готов признать, что самый лучший план переправиться через реку Кроу предложил именно Уильям Бэнион, — проронил Келси. — Кстати, он сумел успешно переправиться через все вместе со всеми своими людьми.

— Всё верно. И теперь они находятся ниже по течению в десяти милях от нас. А Молли Уингейт рассказала мне, что именно Бэнион начал искусственно разжигать небольшие пожары, чтобы преградить дорогу главному огню. Это спасло и его собственные фургоны, и большую часть наших. — Калеб Прайс покачал головой: — Идеи, которые приходят в голову слишком поздно, никуда не годятся. Нам нужен человек, который способен выдвигать верные идеи именно тогда, когда это нужно.

— И ты считаешь, что этот человек — Бэнион? — подал голос Саймон Холл.

— Да, — кивнул Прайс, — я считаю, что Бэнион — как раз такой человек. Я просто не вижу на месте старшего каравана никого друг ого, кроме него.

— Вудхалл никогда за это не проголосует.

— Но его здесь нет.

— И Джесси Уингейт не будет от этой идеи в восторге.

— Ему придётся согласиться с этим.

Калеб Прайс выдержал паузу.

— На этом совещании присутствуют представители всех переселенцев. По нашим правилам, решение принимается большинством голосов. Кто-нибудь хочет внести предложение?

Снова наступила тишина. Затем поднялся Саймон Холл. Это был солидный человек, владелец трёх фургонов.

— Я с самого начала был против того, чтобы вместе с нами ехали миссурийцы, — сказал он. — Они представляют собой неорганизованный сброд, не привыкший ни к порядку, ни к дисциплине. Но если есть человек, способный справиться с такими людьми, значит, он способен справиться и со всеми другими. Бывший офицер с опытом путешествий по Дикому Западу — именно такой человек, я считаю, нам и нужен. Поэтому я предлагаю образовать комитет в составе трёх человек и направить его к людям из штата Миссури, чтобы пригласить их присоединиться к нам, и попросить майора Бэниона возглавить наш объединённый караван.

— Я готов это поддержать, — сказал один из первопроходцев.

Прайс увидел, что ещё не меньше дюжины людей кивнули в знак согласия.

— Итак, вы слышали предложение, — сказал Калеб Прайс. — Прошу всех, кто за него, встать.

Поднялись почти все — за редким исключением. Это были суровые, в основном плохо одетые бородатые мужчины. Прайс внимательно оглядел их и сказал:

— Итак, все видели, как прошло голосование. Я хотел бы, чтобы здесь присутствовал Джесси Уингейт, но он так и не пришёл. Кто же поедет к Бэниону? Уингейт поедет?

— Нет, Уингейт к нему не поедет, — сказал Келси. — Он выступает против кандидатуры Бэниона. Говорит, что во время службы в армии Уильям допустил какие-то порочащие его поступки... что-то в этом роде.

— Зато во время путешествия нашего каравана по прерии Уильям проявил себя с самой лучшей стороны, — сказал Прайс. — Мы выбираем не смотрителя воскресной школы, а старшин каравана, который должен следить за тем, чтобы он двигался со средней скоростью двенадцать миль в день. Ты, Холл, и ты, Келси, поедете к Бэниону со мной. Посмотрим, что можно будет сделать. Ясно одно: необходимо что-то делать, иначе нам придётся просто возвращаться обратно. Лично я не хотел бы поступать подобным образом.

Они оседлали коней и поскакали к колонне людей из Миссури.

Впереди колонны скакали два человека — Билл Джексон и Уильям Бэнион. Уильям ехал на своём чёрном испанском жеребце. Его лицо побледнело и осунулось. Было видно, что он почти совсем не спал. Калеб Прайс прямо сообщил Уильяму, чего они от него хотят.

Бледное лицо Уильяма порозовело. Он задумался.

— Джентльмены, — произнёс он некоторое время спустя, — вы не знаете, чего вы от меня требуете. Сейчас мне будет трудно заниматься этим.

— А для нас будет больно наблюдать, как наше имущество исчезает, и нам приходится идти вперёд пешком, — возразил Калеб Прайс. — Мне будет совсем не радостно видеть всё это. Дело не в том. майор Бэнион, что вам или мне что-то будет больно или трудно. А дело в том, что стоит вопрос о выживании наших женщин и детей. Вы прекрасно это знаете.

— Да, я это знаю. Но есть ведь и другие люди. Кстати, а где Сэм Вудхалл?

— Мы не знаем. Мы думаем, что индейцы-пауни убили его имеете с остальными.

— Джексон, — повернулся к своему другу Бэнион, — нам надо бы поискать Вудхалла. Скорее всею, он находится на другом берегу реки.

— Вполне возможно, — кивнул Билл, — но самое главное для нас — это самим переправиться на тот берег. А он пусть катится ко всем к чертям.

— Вы нам нужны, майор Бэнион, — тихо произнёс Саймон Холл. И даже Келси, старый приятель Сэма Вудхалла, тоже кивнул.

— Что же мне делать, Джексон? — громко спросил Уильям.

— Ты должен пойти на это, Уильям, — сказал Джексон. — По крайней мере помоги им переправиться и преодолеть достаточное расстояние вместе со всем их скарбом и скотом. Ты, конечно, не смог бы работать с Джесси Уингейтом. Но теперь его сбросили с пьедестала, и мы можем показать им, как двигаются по прерии фургоны людей из штата Миссури. Как тебе эта идея?

Бэнион вновь надолго задумался. Он обдумывал вещи, о которых окружающие его люди не имели ни малейшего представления. Наконец он сказал:

— Надо собрать все фургоны в этом месте. Именно здесь мы будем переправляться на другой берег. Найдите брёвна и верёвки. Если не хватит верёвок, нарвите побеги дикого винограда. Нам надо будет соорудить плоты, чтобы использовать их для переправы. Я скоро вернусь.

Он повернулся и быстро пошёл вперёд. Казалось, его уже окружал незримый авторитет его новой власти.

— Вперёд, ребята! Поедем туда, где пасутся бизоны!

Этот клич вновь сплотил первопроходцев в их неутолимом стремлении забраться как можно дальше на Дикий Запад, и люди, позабыв про все свои свары и перестав переругиваться, с энтузиазмом двинулись вперёд.

Впереди каравана по-прежнему ехал Джесси Уингейт — давнишний и первоначальный лидер переселенцев. Бэнион отказался от звания старшего, и власть теперь принадлежала совету, состоявшему из нескольких человек.

Дорога в Орегон была ясно видна среди буйной зелени прерий. Колёса фургонов углубили её в разных местах почти на целый круг. С неё невозможно было сбиться. И эта колея давала переселенцам дополнительную надежду на то, что и они благополучно доберутся до Орегона.

Фургоны неспешно катили вперёд, то растягиваясь, то смыкаясь почти вплотную. Караван был похож на гигантскую гусеницу, растянувшуюся среди равнин Дикого Запада. Местность всё время менялась, заметно прибавилось всяческой живности. В лесах было видно множество диких индеек. Среди деревьев бродили лоси и олени, а на открытой местности скакали стада антилоп. Охотники заметили также пантер и больших серых волков.

Затем леса сменились равнинной местностью. Почва здесь была более песчаная. На этой равнине росли дубы и гикори. Переселенцы пересекли реку Биг Блю, и затем миновали границу штатов Канзас и Небраска. Отсюда они двинулись вперёд, следуя течению реки Литтл Блю.

Почва стала ещё более песчаной. Вместе с изменением почвы неуловимо изменилась и растительность. Время от времени первопроходцам попадались кактусы. На горизонте стали появляться миражи. Они казались воплощённым духом Дикого Запада, который являл себя глазам людей.

Вскоре все увидели песчаные холмы, которые назывались «Берегами Великой Равнины». Люди восторженно закричали и стали подгонять мулов ударами кнута. Некоторые матери сказали детям, что они уже почти прибыли в Орегон.

Две тысячи американцев, некоторые из которых были неграмотными и малообразованными, но такими же физически крепкими, как и все остальные переселенцы, въезжали на Великую Равнину, везя с собой закон и порядок, церковь и образование. Великая драма человеческой жизни словно начиналась заново в этих местах.

Перед глазами путников раскинулась гигантская панорама Великой Равнины. Она расстилалась на десятки миль вширь. Везде зеленела весенняя трава. В небе ярко светило солнце. Время от времени на него набегали облака, усмиряя на время его обжигающий жар. На горизонте иногда мелькали миражи, добавляя частичку мистики в окружающий пейзаж.

— Эй, посмотрите! — закричал Джесси Уингейт, натягивая поводья своей лошади. — Смотри, Калеб! Вон стоят фургоны из каравана северян. Больше сотни фургонов. Смотри, каким большим лагерем они расположились!

Все переселенцы необычайно воодушевились. Значит, всего вместе их будет не меньше шести сотен фургонов. Теперь уже ничто не сможет остановить их на пути в Орегон.

Фургоны быстро покатили вперёд и наконец соединились. Люди, которые никогда раньше не знали друг друга, теперь сердечно пожимали друг другу руки, обнимались, оживлённо переговаривались, а некоторые даже плакали от радости. Вскоре огромная равнина превратилась в место для гигантского бивуака, который никогда ещё не видели в этих краях.

К этому месту постепенно приближалась колонна повозок из Миссури. Она двигалась примерно с часовым опозданием. Впереди ехал майор Бэнион. Он был мрачен и молчалив. Всё ощущение необычайного приключения, которое сопутствовало ему раньше, когда он только начинал путешествие в Орегон, уже давно оставило его. Казалось, он потерял ощущение вкуса жизни. Он посмотрел на свои руки, прикоснулся к губам, которые ещё хранили след поцелуя Молли — такого бесконечно сладостного и восхитительного. Ради чего ему теперь ехать в Орегон?

Когда они проезжали через проход между песчаными возвышенностями, открывавшими вход в Великую Равнину, Джексон вдруг натянул поводья своей лошади:

— Эй, смотри, Уильям, кто-то едет нам навстречу!

Бэнион увидел, что к ним скачет высокий мужчина средних лет с длинными волосами и седой бородой. Над глазами мужчины нависли кустистые брови. Под ним было индейское седло без стремян. Он был одет в старинный костюм охотника с Дикого Запада — в рубашку и штаны из оленьей кожи. На ногах у него были мокасины индейского образца. Голову мужчины прикрывала широкополая шляпа. Остановив лошадь перед конями Бэниона и Джексона, он выдохнул:

— Здорово!

— Мы следуем из Вестпорта, — сказал Уильям. — А ты едешь в Орегон?

— О да. Я видел, как вы подъезжали. А кто это сзади от тебя? — Незнакомец уставил костлявый указательный палец на Джексона: — Если это не Билл Джексон собственной персоной, то это, чёрт побери, должен быть его призрак!

— Привет тебе, Джим! — воскликнул Джексон. — Как дела?

Они пожали друг другу руки. Джексон, улыбаясь, повернулся к Бэниону:

— Майор, это — Джим Бриджер, самый старый охотник в Скалистых горах. Он знает о Диком Западе больше, чем кто бы то ни было. Я даже не рассчитывал, что встречу его здесь.

— Я тоже не рассчитывал свидеться с тобой, — пробормотал охотник.

— Джим Бриджер? — проронил Уильям. — Я слышал это имя ещё в Кентукки.

— Я родом оттуда, джентльмены, — торжественно провозгласил Бриджер. — Сорок лет тому назад я покинул родные места и оказался здесь. Но когда я был молодой, я не раз бывал в Кентукки. Недавно я пытался обосноваться в новом городе Канзас-Сити, но мне там не понравилось. И я снова двинулся в дикие края. Я нанялся проводником в караван мормонов, который расположился вон там на привал. В его составе путешествуют несколько моих фургонов с железными изделиями, мукой и беконом. Мне надо доставить все эти припасы в свою избушку, которая расположена по другую сторону Скалистых гор. Если только мы сумеем добраться туда... Сейчас мы находимся между землями, заселёнными индейцами из племён сиу и пауни. Они охотятся на бизонов в каких-то десяти милях отсюда. Но когда я рассказываю об этом мормонам, они просто смеются надо мной. Сейчас индейцы из племени сиу занимаются весенней охотой. Я с удовольствием бросил бы этих пилигримов-мормонов и поехал бы с вами, тем более, что среди вас я вижу человека, которого так хорошо знаю, — старину Билла Джексона. Пошли к чёрту эти святоши! Их пять тысяч человек. Они на каждом шагу только и делают, что славят Господа. И среди них так много женщин и детей, что становится просто жутко. Женщинам вообще не следует находиться в этих местах — здесь должны находиться мужчины-охотники. А теперь сюда приехали ещё и вы и привезли с собой ещё тысячу женщин. — Он помолчал и добавил: — Прошлой ночью в лагере умерла женщина с младенцем. И теперь они пытаются сколотить из дерева гробы, чтобы похоронить их в гробах.

— Какие же они будут счастливчики! — прервал его излияния Билл Джексон. — А мы недавно хоронили людей, просто обернув их одеялами. На небольшой лагерь переселенцев из состава нашего каравана напали индейцы-пауни.

— Я слышал об этом.

— Откуда, интересно? — встрепенулся Бэнион.

— Здесь находится трое людей, которым посчастливилось выжить во время этой резни. В том числе предводи гель этого отряда, Сэм Вудхалл.

— Как же они оказались здесь?

— Они пришли вместе с небольшой группой мормонов. Они сказали мне...

— Сэм Вудхалл сейчас здесь? Ты можешь найти его тут?

— Ну конечно! Ты хочешь встретиться с ним?

— Да.

— Он рассказал мне, что...

— Мы знаем об этом. Знаем, быть может, лучше, чем ты — даже после того, как он рассказал тебе об этом.

Джим с любопытством посмотрел на Бэниона.

— У одного из этих людей в ноге застрял наконечник от индейской стрелы. Думаю, ему сейчас очень больно. Я хорошо это знаю, потому что сам несколько лет таскал такой наконечник под собственной лопаткой. — Он немного помолчал и сказал: — А теперь вы можете помочь мне организовать охрану этих пилигримов? С другой стороны реки находится всё индейское племя сиу, а у них так до сих пор не выставлено никакой охраны. При этом пилигримы не желали переправляться через реку Платт так, чтобы оказаться с южной стороны от реки. Они непременно хотели перебраться через неё в том месте, где окажутся с северной стороны от Платт. Если бы всё так случилось, индейцы уже сушили бы наши скальпы. Я скажу вам одну вещь: этой весной индейцы твёрдо решили дать белым отпор и не позволить нам проникнуть на их земли. Они говорят, что с нами едет слишком много женщин и детей — а это означает, что мы решили обосноваться здесь, на их землях, навсегда. И глядите, что теперь творится на всём протяжении ну ги до Орегона. Прошлой весной в самом Орегоне каюзы вырезали переселенцев из каравана Уитмана. Теперь даже шошоны относятся к нам враждебно, а чейены готовятся к войне. Индейцы из племени «пресных лепёшек» ждут нас восточнее, и неизвестно, когда нам следует ожидать нападения индейцев из племени «черноногих». Да, в такой вот обстановке я очень рад повстречать Билла Джексона!

— Всем фургонам растянуться и ехать вперёд! — приказал майор Бэнион.

Его фургоны растянулись и, окружив полукольцом лагерь переселенцев, остановились. Всё было проделано очень быстро и с военной точностью. Лошадей и скот тут же отправили пастись, окружив импровизированные загоны верёвками, чтобы они не вырвались и не убежали. Джим Бриджер одобрительно кивнул.

— Кто старший в вашей колонне, Билл? — спросил он Джексона. — Всё так здорово организовано!

— Старший у нас майор Бэнион. Он служил под началом Донифана.

— А он способен сражаться?

— Увидишь!

К ночному нападению на лагерь переселенцев индейцы готовились уже давно. Растущее число белых, которые проникали на Дикий Запад, и сокращение поголовья бизонов — основной пищи индейцев — означало, что схватка была в любом случае неизбежна.

Сейчас в этих местах был в самом разгаре весенний охотничий сезон индейских племён. Пятьсот семей индейцев из племени сиу находились на северной стороне реки Платт. Везде сушилось и вялилось добытое мясо, а женщины занимались выделкой шкур. Все были очень довольны. Уже в течение целого месяца индейцы вдоволь охотились и имели столько пищи, сколько хотели. В прерии паслось около двухсот лошадей, угнанных ими у белых переселенцев — мормонов и тех, кто двинулся в направлении Орегона раньше всех. Мормонов сиу презирали, ведь те вели с собой так мало лошадей.

Сиу ждали, когда на северном побережье реки Платт появится большой караван белых переселенцев, чтобы напасть на него. Их дозорные, которые постоянно следили за передвижениями каравана, докладывали о вопиющей беспечности пришельцев. Сиу собирались напасть на бледнолицых, как только выдастся подходящий момент. Ведь те так и не вняли предупреждению не входить на земли, на которых испокон веку жили индейцы.

Сигнальные костры сообщили индейцам, что к и без того огромному каравану белых присоединилось ещё больше фургонов, прибывших с юга. Это давало индейцам шанс одним ударом выбить всех врагов со своей территории. После этого сиу могли обратиться к остальным племенам — к арапахоям и чейенам, к «воронам», к «черноногим», к шошонам и утам — и предложить им уничтожить тех бледнолицых, которые пришли на земли этих племён за год до этого или ещё раньше. После этого весь Дикий Запад должен был снова принадлежать одним лишь индейцам.

Вожди сиу знали, что лучшее время для нападения — за час до рассвета. В это время глаза противника тяжелы от сна, а в его сердце нет твёрдости — оно подобно воде. Именно на это время и было назначено нападение на стан бледнолицых.

Но небольшой отряд индейской молодёжи не желал ждать этого часа. Они хотели прокрасться в стан белых раньше других воинов, чтобы увести их охотничьих псов, коров и девушек.

Поэтому молодые воины незадолго до заката переправились через реку и стали ждать. Они услышали звуки горна, увидели, как бледнолицые собрались у своих костров и запели свои песни, затем увидели, как они ушли, а их костры потухли.

Молодые воины не смогли сдержать смеха. Бледнолицые были сильны, но они даже не удосужились выставить на ночь часовых! Сиу уже целую неделю наблюдали за ними, и они знали, что часовых на ночь переселенцы не выставляют. Воины чувствовали, что им будет очень легко похитить скот и убить нескольких врагов прямо сейчас, ещё до того, как на рассвете начнётся решающая битва, в ходе которой бледнолицые должны быть истреблены все до последнего человека.

Когда ковш Большой Медведицы достиг заранее назначенной точки на небосклоне, воины сиу поднялись и бесшумно двинулись в сторону лагеря белых. Навстречу им грянули ружейные выстрелы. Пятеро индейцев сразу полегло. Из темноты выскочили враги и напали на остальных. Бледнолицыми руководил великий воин на чёрном скакуне, который, казалось, вообще ничего не боялся. Так впоследствии рассказывал об этом предводитель молодых воинов.

Индейцы отступили. Но затем они ещё три раза пытались атаковать бледнолицых. При этом они выяснили, что между фургонами не имеется ни малейшей бреши и нет никакой возможности проникнуть внутрь лагеря пришельцев. Они посылали в фургоны стрелу за стрелой, один каменный шар за другим, однако не слышали ни панических воплей, ни криков. Затем из травы неожиданно поднялись лежавшие в засаде мужчины, и открыли по индейцам огонь из ружей и револьверов. Что же касается собак, коров и девушек бледнолицых, то индейцы так и не увидели ни одной за пределами лагеря — все женщины и животные были заблаговременно заведены вовнутрь. Разве можно было сражаться с такими умелыми воинами?

Индейцы опять отступили и отошли на полмили от лагеря врагов.

— Я чувствую слабость в своём сердце, — сказал их предводитель. — Я думаю, что они перебьют нас всех. Они уже убили двадцать наших воинов, а мы так и не сумели содрать ни одного скальпа.

— Я почти сумел это сделать, — сказал юноша по имени Сидящий Бык. — Я слышал, как внутри лагеря бегают коровы. Я слышал также женские голоса. Думаю, завтра мы сможем похитить всех, кого захотим.

— Но сегодня ночью нет никакой возможности проникнуть в их лагерь. Сегодня у них появился новый предводитель. И их так же много, как травы в прерии. Их оружие очень сильно. Я думаю, — сказал предводитель группы индейцев, — что они просто перебьют нас всех, если мы останемся здесь.

И индейцы окончательно отступили.

Утром Бэнион, Бриджер и Джексон вернулись в лагерь, везя с собой большое количество индейских головных уборов из перьев, щитов и луков.

— Мы отбились от них, — сказал Джим Бриджер. — Теперь, думаю, они не осмелятся на нас напасть. Давайте быстро позавтракаем, Уильям, и отправимся в путь.

На этот раз переселенцы отделались, можно сказать, лёгким испугом. Стрелы индейцев поразили восемь быков, двух лошадей и столько же мулов. Множество стрел застряли в тентах и в деревянных частях фургонов.

Но когда мужчины вернулись в лагерь, они увидели группу женщины, которые во весь голос стенали и плакали. Перед ними на земле лежало что-то, покрытое одеялом. Миссис Уингейт отдёрнула одеяло, чтобы показать, что под ним лежит. Даже привычного ко всему Джима Бриджера передёрнуло от ужаса.

Нас земле лежала женщина, прижимавшая к себе своего ребёнка. Во время индейского обстрела она думала прикрыть его своим телом от стрел, но одна стрела пронзила её плоть и вошла прямо в голову ребёнка. Они умерли одновременно. И теперь они должны были быть похоронены. Их могила стала одной из тысяч могил, которые окаймляли на всём протяжении дорогу в Орегон. Чтобы индейцы не обнаружили её и не осквернили, после того, как её засыпали землёй, все шестьсот фургонов переселенцев проехали по ней, и она бесследно затерялась посреди дороги.

Впереди двигались фургоны миссурийцев. Наступил полдень, но караван не остановился. Бэнион требовал продолжать движение. Бриджер с Биллом Джексоном продолжали с тревогой следить за кострами индейцев.

— Мне кажется, нас может ожидать что-то неприятное на следующем повороте, — протянул Джексон, вглядываясь вперёд.

Его дурные предчувствия оправдались. Вскоре они увидели, как ехавшие впереди каравана всадники резко повернулись и, что было сил, поскакали обратно к основной группе фургонов. А за ними неслись неожиданно выскочившие из-за деревьев индейцы сиу в боевой раскраске. Их было не меньше двух тысяч. Очевидно, что сиу решили взять реванш за ночное поражение. Они вышли вперёд раньше белых, чтобы дождаться их в засаде.

Крытые повозки тут же встали сомкнутым кругом, превратившись в непроходимую крепость. Всех животных постарались загнать в центр крут а. Янки открыли огонь из ружей по приближающимся индейцам. Но у сиу тоже были ружья. Выстрелы индейцев уже поразили трёх мужчин и двух женщин и бессчётное количество скота.

Основная масса сиу подходила всё ближе к фургонам. Лица воинов были раскрашены жёлтой и красной краской. Они то и дело натягивали луки, посылая в сторону переселенцев тучи стрел. Но белые, не поддаваясь панике, действовали уверенно и вели непрерывный огонь по противнику. Каждый стрелок очень тщательно прицеливался и только после этого спускал курок. В результате ряды сиу поредели. Они трижды пытались атаковать белых, но каждый раз бреши в их рядах становились лишь шире. Наконец, индейцы откатились обратно. Они даже не сумели вынести с ноля боя убитых и раненых.

— Вперёд, ребята! — закричал майор Бэнион. — Вперёд, на них! Давайте дадим им урок, который они запомнят надолго! Вперёд!

Бросившись вслед за убегающими индейцами, они убили не меньше пятидесяти сиу за каких-то полчаса. Когда переселенцы остановились, вокруг не было видно ни одного живого индейца.

— Они хотели этого, и они это получили! — воскликнул Джим Бриджер, возвращаясь назад с четырьмя боевыми головными уборами из перьев и с одним скальпом, притороченным к седлу. Вернувшись в лагерь, он с презрением швырнул трофеи на землю.

— За свою жизнь я питался кониной, ел мясо мула и даже собачатину, питался мясом волка, дикой кошки и скунса, и даже ел змеиное мясо. Одним словом, я попробовал практически всех животных, которые имеют шкуру. Но я никогда не ел мясо сиу. Мы их наконец прогнали. И теперь мы по праву занимаем эту сторону реки.

Миссис Уингейт сидела на свёрнутой циновке и вязала так же спокойно, как если бы она находилась у себя дома. Но глаза её метали молнии.

— Какие же они грязные твари, эти индейцы! — воскликнула она. — Я хотела бы, чтобы наши ребята перебили их всех. Они ведь даже днём совсем не могут сражаться так, как подобает настоящим мужчинам. Вчера из-за их нападения я потеряла всё сбитое за день масло. А сегодня утром они убили мою лучшую корову. А теперь посмотрите на это!

Она протянула Джиму стрелу:

— Вот это попало в наш плуг. Такое впечатление, что они выстрелили потому, что ненавидят его!

— Они действительно ненавидят наши плуги, миссис Уингейт, — сказал старый охотник, усаживаясь на землю рядом с женщиной. — Они ненавидят и боятся их. Я видел, как группа сиу ходила в Ларами вокруг плуга, который остался там после смерти одного мормона. Они ходили вокруг плуга кругами, что-то бормотали и никак не могли взять в толк, что же это такое. А в этом году сиу специально послали своих представителей к пауни, чтобы устроить с ними мирные переговоры, а заодно спросить их, для чего же предназначена эта штука бледнолицых. Пауни спросили совета у отоев, и отои сказали им, что с помощью плуга белые пашут землю, в результате чего с её лица исчезают все бизоны и больше уже никогда не возвращаются. Естественно, когда гонцы возвратились к сиу с этой вестью, они возненавидели плуги белых больше всего на свете.

Джим Бриджер помолчал, а потом продолжил:

— Раньше все мы, охотники и трапперы, хорошо ладили с индейцами. Мы покупали у них то, что нам было нужно, а они покупал у нас, что было нужно им самим. У индейцев было много хороших шкур на продажу. Но сейчас вся торговля с индейцами прекратилась. Теперь краснокожие хотят лишь одного: воевать с бледнолицыми, чтобы выгнать их со своей земли. И их нельзя ругать за это, миссис Уингейт: они видят, что пять лет назад в Орегон переселилась одна тысяча белых людей, на следующий год — полторы тысячи, а в 1845 году — три тысячи. И с каждым годом эта цифра всё растёт. В этом году в Орегон собираются переехать шесть или семь тысяч белых переселенцев. И все они направляются туда с плугами. Поэтому тот краснокожий, который выпустил стрелу в ваш плуг, хотел убить его. И то, что они рассказывают про плуг, — это истинная правда: там, где люди начинают пахать землю, бизоны действительно исчезают! Исчезают навсегда. Правда, стрелой гигуг убить невозможно. И ею же невозможно запугать его. Плуг вообще ничем невозможно запугать.

— Как долго мы простоим в этом месте? — спросила миссис Уингейт.

— Два-три дня. Надо починить то, что сломалось, и привести в порядок испорченные вещи, а также уложить всё заново. Один человек, например, везёт в своём фургоне пару мельничных колёс — причём везёт их из самого Огайо. Он мечтает открыть в Орегоне настоящую мельницу и молоть муку. Мы везём стулья и столы, и Бог его знает что ещё.

— Что бы вы, мужчины, ни говорили, но я не собираюсь бросать свой комод с зеркалом и гарнитур из шести стульев, — резко бросила миссис Уингейт. — Я также не брошу мои две маслобойки и пуховую перину. Благодаря моим маслобойкам мы каждый день можем есть свежее масло, и я собираюсь поступать так и впредь — есть и масло, и яйца. И я хочу спать ночью в мягкой постели — если только мне не будут мешать проклятые москиты. Они уже почти сожрали меня живьём. И я бы отдала целый доллар за кружку настоящей хорошей воды. Помимо этого у меня с собой четыре кварты зёрен пшеницы для посева и шесть черенков роз, которые я собираюсь высадить в Орегоне. И три пары носков Джеда. Я совсем не собираюсь бросать всё это здесь на дорого!

— Ну что ж, держитесь за свои носки, миссис Уингейт, — бросил Джим Бриджер. — Я проходил много лет вообще без всяких носков — просто набивая свои мокасины травой. В составе нашего каравана есть переселенцы, которым уже сейчас не хватает муки и мяса, не то что носков. Поэтому нам нужно завялить определённое количество мяса, чтобы мы могли спокойно двигаться дальше. Так что завтра мы будем охотиться на бизонов. И тогда мы добудем столько мяса, что нам его хватит как минимум на неделю — или вы можете смело называть Джима Бриджера лжецом. Но никто ещё ни разу не посмел назвать меня так, миссис Уингейт!

Он помолчал, а потом добавил:

— Вы говорите, что везёте с собой цветы? Получается, что цветы сопровождают плуги... Ну, ну! Да, женщины — странный народ, это правда. Получается, что мы будем хоронить при помощи плугов бизонов и насадим цветы на их могилах. — Он покачал головой и произнёс: — Но раз уж мы заговорили о похоронах и о могилах, это напомнило мне одну вещь, которая задерживает нас сейчас здесь. Смешно — мы должны похоронить индейцев!

— Что вы имеете в виду, мистер Бриджер? — спросила миссис Уингейт, глядя на охотника поверх очков.

— Наш новый предводитель майор Бэнион сказал, что после окончания битвы с краснокожими мы должны похоронить трупы убитых. Знаете, миссис Уингейт, я провёл всю свою жизнь на Диком Западе и до этого никогда не видел, чтобы индейцев хоронили. Это просто ненормально. Но Уильям заявил, что надо вырыть могилы и похоронить в них тела индейцев. Я считаю, что мы просто зря потратим время. Вот что задерживает здесь нас всех — в том числе и самого Бэниона.

Вместе с ним этим делом занимаются ваш муж и сын Джед. Да, миссис Уингейт, удивляюсь я этим новым обычаям...

— Так вот, значит, они где? А я-то хотела, чтобы они принесли мне хвороста, чтобы я мота разжечь огонь.

— Я не могу вам помочь с этим, миссис Уингейт. Обычно мои жёны-индианки...

— Что? Вы хотите сказать, что вы, старый дикарь, завели себе жён?

— У меня их не так много, миссис Уингейт — всего лишь две. Сейчас, когда охота по большому счёту прекратилась и не может больше прокормить мужчину, наступили тяжёлые времена. Вы не представляете себе, насколько это здесь чувствуется.

— Две жены-индианки! О Боже праведный! И как же их зовут? — Миссис Уингейт одолело женское любопытство.

— Одну из них, ту, что из племени утов, я зову Пятнистая Шкура. Вторая жена у меня помоложе и более проворная. Она из племени шошонов, Её я зову Буль прокляты мои глаза. Обе эти женщины очень любят меня, миссис Уингейт. Они гордятся именами, которые я им дал, потому что их дал им белый человек. И когда нужно развести огонь, то Пятнистая Шкура и Будь прокляты мои глаза сражаются друг с другом за честь принести хворост для очага. Поэтому сам я никогда не занимаюсь этим.

Миссис Уингейт вскочила на ноги. Вид у неё был весьма сердитый.

— Какое безобразие! Ах ты, старый греховодник! — вскричала она. — Старый ленивый греховодник! Как ты смеешь разговаривать со мной подобным образом?

— Что вы имеете в виду, миссис Уингейт? Разве я сказал что-то такое, что не принято говорить? Ну а если вы хотите развести огонь и вам требуется хворост, то у вас есть дочь — молодая и сильная. И к тому же красивая, как картинка, хотя и подверженная при этом различным женским глупостям, как её мать. Где она сейчас?

— Не твоё дело!

— Я мог бы найти её.

— Интересно, как же?

— Для этого мне надо лишь отыскать Сэма Вудхалла. Того Вудхалла, на лагерь которого напали индейцы-пауни. Я и сам любитель женщин, миссис Уингейт, но что касается его, то он гораздо больший их любитель. Я постоянно вижу его рядом с вашей дочерью. Но мне кажется, что я не видел его во время боя с индейцами.

— Я ничего не знаю об этом. Но мне кажется, что это тоже не твоё дело, Джим!

— Разве нет? Я спрашиваю об этом потому, что я слышал, как майор Бэнион задавал этот же самый вопрос вашему мужу, Джесси Уингейту — и Уингейт тоже ответил ему, что это не его дело. В свете этого состояние дел в нашем караване кажется вполне обнадёживающим и благоприятным, особенно в такой хороший летний день, не так ли?

Добродушно улыбаясь, старый охотник поднялся и ушёл прочь. Негодующей миссис Уингейт пришлось самой собирать в передник хворост для того, чтобы разжечь костёр.

Миссис Уингейт возилась с костром, когда вернулись её муж и сын Джед. Уингейт-младший жутко гордился лёгким пулевым ранением в плечо, которое он получил во время схватки с индейцами. После того как его мать обработала эту рану, он принялся с нескрываемой гордостью демонстрировать её одной девушке, которая ехала в фургоне Калеба Прайса.

Глава семейства выглядел мрачным. Он осыпал проклятьями злосчастную судьбу, из-за которой лишился своей лошади и не смог принять участие в преследовании индейцев вместе с другими мужчинами. Ему также не по душе была задержка, вызванная необходимостью похоронить трупы павших врагов.

— Мне кажется, Джесси, — проронила его жена, — что у тебя опять произошёл какой-то раздор с Уильямом Бэнионом.

— А разве он не сделал всё, чтобы спихнуть меня с места старшего над караваном? Разве не я был выбран на эту должность в Вестпорте — ещё до того, как мы тронулись в путь?

— Джесси, самое главное — сохранить ту должность, на которую тебя избрали.

— И я собираюсь сделать это! Да, — кивнул Уингейт, — у меня только что произошла стычка с этим молодым зазнайкой. Я прямо сказал ему, что знаю, по какой причине он решил путешествовать вместе с нами. И эта причина — Молли.

— И что же он ответил на это?

— А что он мог ответить? Он это признал. И ему ещё хватило дерзости сказать, что в конце концов всё произойдёт так, как он хочет. Ничего себе! Ну, до этого ещё очень далеко. И я это ни за что не позволю. — Уингейт пожал плечами. — Но после нашего разговора он заявил, что возвращается в колонну своих фургонов из Миссури, и они будут ехать в конце нашего каравана. Вот это меня вполне устраивает.

— А он что-нибудь сказал тебе про Сэма Вудхалла? Уильям нашёл его?

— Он сказал, что на это тоже потребуется время.

— Но тебе не показалось, что он боится этой встречи с Вудхаллом?

— Он не слишком-то распространялся на этот счёт, жена.

— Зато Сэм очень ждёт этой встречи с ним.

— Я могу себе представить! Когда-нибудь он обязательно обломает рога Бэниону. Но какой смысл обсуждать всё это? Мы и так прекрасно знаем, что наша Молли уже всё решила. Она любит Сэма и недолюбливает Бэниона так же сильно, как и я сам. Кто такой Уильям Бэнион? Он — отставной офицер, который закончил службу в армии и теперь тащится вместе с остальными в Орегон. Он вообще может остаться без гроша за душой, когда попадёт зуда. Всё, что у него есть — это одежда, которая на нём, конь и один или два фургона. Да и то, возможно, он их пока не оплатил. А у Сэма имеются пять фургонов с разным добром, что позволит ему тут же открыть в Орегоне свой магазин, и три тысячи долларов золотом — то есть ровно столько же, сколько у нас. Получается, что мы равны друг другу по положению и материальному достатку, а это очень важно. Бэнион ничего не может дать нашей Молли, а вот Сэм Вудхалл способен с самого начала обеспечить её. Сразу, как только мы доберёмся до Орегона. Это обязательно надо иметь в виду. Я обязан принимать во внимание и целый ряд других вещей. Ведь речь идёт о судьбе нашей дочери. Конечно, можно сказать, что кто-то может переехать в Орегон и начать там жизнь с чистого листа, забыв о своём прошлом. Но гораздо лучше не иметь такого прошлого, о котором приходится забывать. Ты знаешь, что сделал майор Бэнион и как он покинул ряды армии. И даже если и причина была другой, главное — это то, как он покинул армию, а это выглядело очень плохо. Сэм Вудхалл нам обоим рассказал о Бэнионе. Если он воровал в Мексике, значит, он будет воровать и в Орегоне.

— Раньше ты никогда не доходил до подобных умозаключений!

— А сегодня дошёл. Причём я высказал это прямо в лицо Бэниону. Это случилось не далее как полчаса назад, когда мы вместе возвращались в лагерь.

— И как же он выдержал подобное? При его-то огненном темпераменте?

— Ну, разумеется, мои слова страшно расстроили его. Он весь побелел, но ничего не сказал. Он только спросил, есть ли у Сэма Вудхалла доказательства. И я сказал ему, что они у него имеются. Вот тогда-то он и заявил, что возвращается в колонну своих фургонов из штата Миссури. Мне было ясно, что он хочет избежать тем самым встречи с Сэмом. Но, честно говоря, я не представляю себе, как это вообще возможно здесь, где все люди на виду и где нет ни законов, ни полицейских, чтобы держать этих двоих подальше друг от друга.

— Один раз их уже не удалось удержать от столкновения.

— В том-то всё и дело. Они тогда действительно сцепились, точно школьники за амбаром. Ты думаешь, что такой гордый человек, как Сэм Вудхалл, когда-нибудь удовлетвориться подобным исходом? Нет, никогда. И он будет искать иные пути поквитаться с Уильямом. Как я уже сказал, мы находимся там, где уже не действуют никакие законы. И с каждой новой милей мы всё дальше удаляемся от тех мест, где главенствуют закон и порядок. Так что, по сути дела, их новая стычка лишь откладывается, но то, что она неизбежно случится — совершенно очевидный факт. Если честно, я был рад, когда Бэнион сказал мне, что не станет искать встречи с Сэмом Вудхаллом и вернётся к своей колонне.

— Он так и сказал, что не станет больше драться с Вудхаллом?

— Да. Уильям произнёс, что со временем я смогу убедиться, что он — совершенно другой человек. Надо только подождать. Он сказал, что дождётся этого. И добавил, что умеет ждать.

— Но он так и не признался, что больше не будет драться с Сэмом? — допытывалась миссис Уингейт.

— Мне кажется, все его слова говорили об этом.

— Нет, Джесси, он не оставил эту идею, — задумчиво заметила миссис Уингейт.

Переселенцы достигли восточных рубежей огромной территории, на которой наелись неисчислимые стада бизонов. Впереди лежало шестьсот или даже семьсот миль пути, во время которого они могли больше не беспокоиться о своём. То и дело были слышны радостные возгласы: «Бизоны! Бизоны!» и каждый мужчина, обладавший винтовкой и имевший лошадь, мог принять участие в охоте за тройными животными.

Было решено, что охота будет проводиться организованно, на пространстве в несколько квадратных миль. Уильям Бэнион вместе с Биллом Джексоном вернулись в свою колонну, которая двигалась позади всех остальных фургонов. Поэтому главным советчиком Джесси Уингейта во время охоты на бизонов оказался старый охотник Джим Бриджер, который следовал вместе с ним.

Бриджер собрал лучших охотников и, раздевшись до пояса и сбросив шляпу, поехал впереди всех. В своих индейских кожаных штанах и мокасинах он представлял собой исключительно колоритную фигуру. Вместо седла на его лошади было сложенное несколько раз одеяло. На охоту Бриджер отправился, вооружившись не винтовкой, а индейским луком. За его спиной висел колчан, набитый стрелами. Сида на лошади без седла, с дюжиной стрел, зажатых в левой руке, он был совсем не похож на белого человека, а выглядел настоящим индейцем.

— Лук лучше всего подходит для охоты на бизона, — авторитетно промолвил он. — Сейчас я вам это продемонстрирую.

Охотники увидели стада лосей, рядом с которыми паслись антилопы. Среди них бродили серые волки. Заметили также и нескольких медведей-гризли. Но их интересовали сейчас одни лишь бизоны.

Ехавший впереди Бриджер вполголоса пел старинную индейскую песню. Временами его пение становилось громче.

— Когда выезжаешь на охоту, надо молиться Великому Духу охоты, — объяснил он переселенцам. — И обязательно нужно, чтобы среди охотников был кто-то, кто умеет подзывать к себе бизонов. Я умею подзывать их так же хорошо, как любой настоящий индеец охотник. А вот и они! Смотрите туда! Вон они, за гребнем холма! Их там тысячи! Джим Бриджер знает своё дело!

Перевалив через гребень невысокого холма, охотники действительно увидели тысячи бизонов, которые паслись на просторах прерии.

Бриджер подъехал поближе и натянул тетиву своего лука. Одна за другой в центр стада полетели его стрелы. Когда они вонзались в бока огромных животных, на губах у них выступала кровавая пена, они замедляли свой шаг, а затем бессильно валились на землю. Остальные бизоны, испугавшись, бросились бежать. Но и их настигали стрелы охотника.

Иногда Джим посылал стрелу в бизона сзади. В таком случае тот не падал сразу, поскольку стрела застревала в его теле далеко от жизненно важных центров животного. В следующую минуту неустрашимый охотник нагонял такого бизона и рукой вбивал стрелу дальше, пока она не поражала бизона и тот не валился на землю. Бриджер был непревзойдённым мастером этого стародавнего индейского способа охоты на бизонов.

Рядом с ним то и дело раздавались звуки ружейных выстрелов. Это остальные переселенцы поражали бизонов из своих винтовок.

После того, как на земле осталось лежать множество туш убитых бизонов, Джим показал переселенцам, как их нужно разделывать. Обучив их всем азам этой техники, он повернул к лагерю. Самому ему не хотелось заниматься этой работой — он считал её уделом женщин. Теперь он был уверен, что мяса на дальнюю дорогу будет запасено в избытке.

Покончив с охотой, Бэнион и Джексон отъехали в сторону и оказались на небольшом плато, которое находилось несколько выше, чем вся равнина реки Платт. Местность тут была пересечённая, поросшая густой травой и кустарниками. Когда они стали спускаться обратно в долину, Билл заметил внизу какие-то тёмные фигуры. Судя по всему, это был человек и бизон.

— Ты только посмотри туда! — воскликнул он. — Судя по всему, там какой-то бедняга никак не может справиться с подранком! Давай поможем ему, пока полуживого бизона не обглодали волки!

Оба повернули и поскакали в этом направлении. Неожиданно майор натянул поводья.

— Это не бизон! — крикнул он. — Это человек вместе со своей лошадью. Они увязли в трясине.

— Ты прав, Уильям. Их здорово засосало. Эта чёртова зелёная травка прикрывает сверху самые отвратительные зыбучие пески на свете. Бизон не пойдёт в такие места — он их чует загодя!

Они проскакали вперёд и остановились перед зарослями высокой травы, которая, судя по всему, разрослась так потому, что щедро питалась водой, накопившейся в подпочвенном слое. Это и были печально знаменитые зыбучие пески Великой Равнины, поглотившие множество жертв, исчезнувших без следа.

Очевидно, этот всадник пытался сократить расстояние. Почувствовав под копытами зыбучие пески, его лошадь стала пятиться назад, но ей не удалось выбраться из природной западни. Всадник выпрыгнул из седла и попытался спастись, но его нога слишком глубоко увязли в зыбучих песках. Сейчас он с перепачканным грязью лицом отчаянно барахтался, пытаясь удержаться на поверхности, но было видно, что силы его на исходе, и вскоре иссякнут совсем, а затем холодная ночь довершит всё остальное, и к утру он будет уже мёртв. Лошадь этого человека, судя по всему, уже смирилась со своей незавидной участью и перестала бороться за жизнь. Из травы торчала лишь её голова и шея со стоящей торчком гривой.

— Спокойно, приятель! — крикнул Уильям, спрыгивая со своего жеребца. — Хватит барахтаться! Просто раскинь руки в стороны и жди, пока мы тебя вытащим!

Он повернулся к Джексону:

— Давай, Билл, быстрее! Кидай своё лассо. Ты попытаешься вытянуть лошадь, а я — всадника.

Скакуны Джексона и Бэниона фыркали и пятились назад — они нутром чувствовали находившуюся перед ними опасность.

Уильям бросил лассо, но промахнулся, бросил ещё раз, но опять не достал увязшего в зыбучих песках человека. Майор нервничал из-за того, что этот человек не отвечал ему. Он понимал, что надо спешить. Решительно шагнув, он сам чуть было не увяз в грязи. Но главная трясина находилась чуть дальше. Бэнион снова метнул лассо, и на этот раз оно достигло цели, застрявший в песке человек поймал конец верёвки и застонал. Это был первый звук, который издал погибавший.

— Обвяжись верёвкой! — крикнул Уильям мужчине.

Тот очень медленно, с большим трудом исполнил его приказ.

— Давай свою верёвку, Билл! — крикнул майор Джексону. — Я не могу положиться на своего коня — он слишком бешеный. Привяжи её к седлу своего жеребца и медленно отъезжай назад. Тяни осторожно, а то мы разорвём беднягу пополам.

Конь Билла с привязанной к седлу верёвкой медленно попятился назад. Тело увязшего в песках человека дёрнулось и оказалось, наконец, в безопасном месте.

Очутившегося на твёрдой поверхности страдальца майор Бэнион схватил за воротник и повернул лицом к себе. И в этот момент из груди Уильяма вырвалось удивлённое восклицание, но Джексон был слишком занят, чтобы обратить на это внимание.

— Быстрее отдай мне верёвку, Уильям, — закричал он, — и я попытаюсь снасти его лошадь!

Джексон бросил в направлении увязшей лошади связанные вместе верёвки, но опять не попал. Он пытался снова и снова, но у него ничего не получалось.

— Бесполезно! — произнёс наконец старый охотник. Он кинулся к своему жеребцу и достал двустволку, приблизился к увязшей в песках лошади настолько близко, насколько это было возможно, и выстрелил. Голова лошади дёрнулась и навсегда скрылась в трясине.

— Несчастное создание! — пробормотал Билл, возвращаясь туда, где находился майор.

Уильям посмотрел на него и затем указал пальцем на лежавшего на земле человека. Тот открыл глаза. Его рука всё ещё цеплялась за траву.

— Да это же Сэм Вудхалл! — воскликнул Джексон. И вдруг он бросил: — Назад, Уильям! Не мешай мне!

Он опустил ружьё вниз. Ствол упёрся почти в лицо Вудхаллу. Палец Джексона начал давить на спусковой крючок.

— Нет! — властно остановил его майор, бросаясь вперёд и вставая между Джексоном и Вудхалл ом. — Нет! Ты что же, собрался убить его прямо здесь и сейчас?

Пробормотав проклятие, Билл отвёл ружьё в сторону. Затем он принялся распутывать грязные верёвки. Затем он нарвал травы и кинул Сэму, который хранил молчание, очевидно, сознавая, какая судьба его ожидает.

— Вытри своё лицо, вонючка! — брезгливо произнёс старый охотник и повернулся к майору. — Бэнион, ты просто дурак. Прирождённый, законченный, неисправимый проклятый дурак. Ты вмешался в волю самого Провидения, которое загнало этого мерзавца прямо в зыбучие пески. И нам надо было оставить его здесь, и всё было бы кончено само собой, и этот негодяй больше уже никому и никогда не смог бы причинить зла! Идиот, дай мне убить его прямо сейчас, пока ещё не поздно! Или просто разреши мне швырнуть его обратно в зыбучие пески!

Бэнион молчал. При этом он не сводил глаз с бледного лица Вудхалла.

— Клянусь Господом, — медленно произнёс он, — если бы мы вместе с ним не поступили офицерами в отряд под командованием Скотта, воевавший в Мексике и если бы вместе не сражались под стенами Замка Чапультенек в Мехико, то я бы пристрелил его как собаку прямо здесь! — Он посмотрел в глаза Сэму: — Ты хочешь, чтобы я дал тебе ещё одну возможность уладить дела со мной? Ты знаешь, что я имею в виду! Ты готов обещать мне это?

— Обещать? — воскликнул Джексон. — Идиот, неужели ты готов поверить его обещаниям? Говорю тебе, приятель: он прихлопнет тебя при первой же возможности. Однажды он уже попытался сделать это. Дай мне просто перерезать ему глотку, Уильям, и всё! Ты не будешь чувствовать себя в безопасности, пока я не сделаю это. Дай мне всадить в него нож или хотя бы размозжить голову камнем. Только это будет правильным выходом!

Но майор только отрицательно покачал головой.

— Нет, — медленно произнёс он. — Лично я не смог бы сделать этого. А тебе я просто запрещаю это делать.

Он повернулся к Вудхаллу:

— Так ты готов дать мне своё обещание? Давай, вставай! Поднимайся! Ты готов поклясться мне в этом?

— Ты хочешь услышать его клятву? Чёрта с два! — Джексон тоже вскочил на ноги, когда Вудхалл, шатаясь, медленно поднялся с земли. — Ты же знаешь, что этот человек пытался прикончить тебя и что тоща ты только чудом избежал смерти. — Он с ненавистью взглянул на Сэма: — Где твоё оружие, ублюдок?

— Вон там, — Вудхалл кивнул в сторону зыбучих песков. — Всё моё оружие утонуло. Я совершенно беззащитен и готов дать тебе своё обещание, Уильям! Я клянусь!

— В таком случае, я готов пощадить тебя сейчас. Но за это ты сделаешь всё, что я от тебя потребую. Чего бы это тебе ни стоило.

— Чего бы мне это не стоило? — сдавленным голосом переспросил Сэм.

Зубы Уильяма блеснули в темноте. Он улыбался:

— А какая тебе разница? У тебя что, сеть какой-то выбор?

— Ну вот, опять! Он готов поклясться тебе в чём угодно, но в следующую минуту тут же начинает торговаться! Речь идёт об этой девушке, чёрт побери!

— Тихо! — сказал Уильям.— Ни слова больше, Джексон!

Бэнион повернулся к Вудхаллу.

— Подумай о том, что всё это значит лично для тебя, Сэм, — сказал он. — Сам я знаю, что это означает для меня. Мне надо дать тебе эту последнюю возможность, Сэм, и только поэтому я и предлагаю тебе это. Речь не идёт о милости по отношению к тебе. По сути дела, я предлагаю тебе сделку. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

С помощью травы Вудхалл оттёр грязь с лица — настолько, насколько это было возможно. Отойдя в сторону, он наклонился над ручьём и ополоснул лицо водой. Джексон медленно поднялся на ноги и следил за каждым движением Вудхалла. Сейчас Сэм находился совсем рядом с жеребцом Уильяма. Оба револьвера майора находились в седельных кобурах.

Вудхалл поднялся на ноги и отряхнул с рук воду, затем мгновенно с проворством кошки забежал за коня, схватил револьверы майора и нацелил их на Бэниона и Джексона.

— Спокойно! Не шевелитесь! — процедил Вудхалл сквозь зубы.

Джексон выругался. Бэнион спокойно посмотрел на Вудхалла, сказав:

— Так ты, выходит, лжец и трус, Сэм. Стреляй, если только у тебя хватит на это смелости.

Судя по всему, Вудхалл был прирождённым убийцей. Его глаза сузились, и он нажал на спуск обоих револьверов. Послышались сухие щелчки. Но выстрелов не последовало.

— Попробуй снова, Сэм! — поддразнил его Уильям. — Тебе на этот раз не повезло — бойки ударили по пустым местам в барабанах!

Вудхалл снова нажал на спуск обоих револьверов. Опять раздались сухие щелчки. Джексон сидел ни жив ни мёртв, в любое мгновение ожидая смерти.

— Барабаны револьверов пусты, Сэм, — сказал наконец майор. — Я впервые не перезарядил своё оружие после того, как израсходовал все патроны. Я не думал, что мои револьверы мне понадобятся.

— Ты не имеешь права порицать меня! — воскликнул Вудхалл. — Ты сам сказал, что не пощадишь меня. Разве желание пленника спастись не может быть оправдано?

— Тебе не удалось спастись, — холодно произнёс Бэнион. — Джексон, свяжи его!

Верёвочная петля легла на шею Вудхалла. Узел затянулся.

— А теперь, — закричал Джексон, — ты умрёшь собачьей смертью!

Он бросился к жеребцу Уильяма и привязал другой конец верёвки к седлу.

Почувствовав, что задумал взбешённый Джексон, Уильям кинулся к своему коню. Схватив Джексона, он не дал ему забраться в седло. Конь майора, испуганный схваткой между двумя мужчинами, помчался прочь. Верёвка натянулась, Сэм Вудхалл оказался сбитым с ног, и конь поволок его за собой. Обвязанная вокруг гаси верёвка грозила задушить Сэма в любое мгновение.

— Эй, Пронто! — отчаянно закричал Уильям. — Назад! Ко мне!

Команда Бэниона заставила испанского жеребца остановиться. Он повернул и медленно возвратился к хозяину.

Уильям схватил жеребца под уздцы и ослабил натяжение верёвки. Джексон, схвативший к этому времени свою двустволку, в бешенстве орал, что сейчас пристрелит подлеца Вудхалла. Казалось, у Сэма не осталось ни малейшего шанса выжить.

Однако его противник вновь спас ему жизнь, руководствуясь понятными лишь ему самому мотивами.

— Брось, Билл! — крикнул он старому охотнику. — Хватит! Этот человек — мой.

Джексон снова разразился яростными ругательствами.

— Если ты не убьёшь cm, тогда я это сделаю обязательно! — кричал он. — Какой же ты идиот, Уильям!

— Встань, Вудхалл! — скомандовал Уильям. — Ты снова попытался убить меня. Так что сейчас я больше не приму от тебя никаких клятв и заверений. Ты просто не понимаешь, что это такое. Ты слишком легко готов пролить кровь настоящего джентльмена. Но я всё-таки дам тебе ещё один шанс. А заодно предоставлю cm и себе. — Он нахмурился: — Есть лишь одно, что ты понимаешь. Это — страх. Хотя я своими собственными глазами видел, как ты дрался под началом Донифана вместе со всеми остальными. Тогда мы не знали, что в наши ряды затесался трус. Но на самом деле ты — трус. Так что теперь я оставлю тебя наедине с твоим страхом. Ты знаешь, чего я хочу. Для меня это дороже жизни. Но за это я могу предложить лишь одну вещь — твою собственную жизнь, и я дождусь этого обмена. Пошли! Вперёд! Тебе придётся идти пешком. Джексон в любом случае не даст тебе свою лошадь. Я же лишь один-единственный раз дал своего жеребца женщине — но никогда не давал его трусу. Нет, я не позволю Джексону тащить тебя на верёвке, иначе он прикончит тебя.

— Что ты имеешь в виду? — не без вызова в голосе промолвил пленник майора.

Кровь бросилась в лицо Бэниона. Самообладание едва не изменило ему.

— Я имею в виду, что тебе придётся идти пешком, чёрт бы тебя побрал! Или бежать, если ты не хочешь быть задушенным прямо сейчас, а не когда-нибудь в будущем!

Он повернулся к Джексону.

— Дай мне свою двустволку, Билл, — потребовал Уильям. Джексон отдал ему оружие, и он спрятал его в седельную кобуру.

Уильям пустил коня шагом. Сэм Вудхалл поплёлся вслед за ним, придерживая верёвку руками.

— Ты что же, хочешь, чтобы его судили в нашем лагере? — спросил Джексон. — Чёрт побери, Уильям, но это же подлый убийца! Он пытался убить нас обоих. Парень, ты же сражался под началом Донифана. Ты что же, не знаешь, что пленника обычно убивают при попытке к бегству? Почему бы нам не пристрелить его прямо сейчас? Давай-ка сделаем это, пока не поздно! Или ты совсем сошёл с ума?

Но майор промолчал.

Наконец они увидели перед собой сотни огней от лагерных костров. Над ними в неправдоподобно чистом ночном небе ярко сияли звёзды. Был слышен вой больших серых волков, которым тоже досталось этой ночью множество объедков.

Трое миновали часовых лагеря, правильно назвав пароль. Через несколько секунд майор Бэнион натянул поводья, остановив своего коня.

— А теперь возьми верёвку, Джексон, — сказал он. — Я не поеду дальше, а вернусь в наш лагерь. Возьми один из моих револьверов — он теперь заряжен — и отведи пленника в лагерь. Если он попытается бежать, пристрели его. И обязательно покажи Сэма миссис Уингейт. Думаю, ей понравится его вид...

Сказав это, майор растворился в темноте Джексон же только и смог, что разразиться новой порцией ругательств. Исчерпав весь запас крепких выражений на английском, испанском и на языках индейских племён, какие только знал, он наконец выдохся, ткнул ствол револьвера в спину Сэму Вудхаллу, хрипло пробормотав напоследок:

— Вперёд, чёрт бы тебя побрал! Шагай вперёд! Живо!

Билл быстро отыскал фургоны Джесси Уингейта. Увидев миссис Уингейт, Билл Джексон схватил Вудхалла за шиворот и толкнул его вперёд.

— Вот, миссис Уингейт, — сказал Джексон. — Этот «подарок» прислал вам майор Бэнион. Мы нашли это чудо застрявшим в грязи. Бэнион сказал, что вы захотите взглянуть на него.

Но ни он, ни сама миссис Уингейт не знали, почему Уильям Бэнион вдруг решил сохранить жизнь Вудхаллу. Они также не знали, чего он ожидал взамен.

Миссис Уингейт застыла, не в силах произнести ни слова. Джексон изо всех сил пнул Сэма, и тот рухнул на колени.

Со всех сторон раздались недовольные выкрики людей, которые видели только эту часть происшедшего — то, как вооружённый человек грубо ударил другого, безоружного и беззащитного, заставив его рухнуть на колени перед костром.

Из своего фургона выскочил Джесси Уингейт.

— Что всё это значит? — спросил он. — Вудхалл, что происходит? Что здесь случилось?

Джексон прыгнул в седло и выхватил револьвер.

— Это значит, что мы вернули вам убийцу. Свяжите его своей собственной верёвкой — я не дам вам свою! А если вы хотите поспорить с нами, парнями из Миссури, из-за этого или из-за чего-то другого, то милости просим! Мы всегда готовы сразиться с вами!

Он вонзил шпоры в бока лошади и ускакал в темноту.

Переселенцы собрались вокруг Вудхалла. Совсем недавно он был одним из старших в их караване. Многие из них давно недолюбливали миссурийцев и когда Вудхалл поведал собравшимся собственную версию происшедшего, то некоторые захотели отправиться в лагерь миссурийцев прямо сейчас и хорошенько отделать их. Однако в конце концов верх взяли более трезвые головы. И утром небольшая делегация в составе Калеба Прайса, Саймона Холла и Келси отправилась в лагерь жителей Миссури и вызвала Уильяма Бэниона.

— Майор Бэнион, — начал Калеб Прайс, — мы приехали сюда, чтобы добиться взаимопонимания между вашими людьми и нашими. Кажется, между нами назревает большая драка. Но мы этого не хотим.

— Я тоже не желаю этого, — сказал Уильям. — Мы отправились в Орегон, будучи друзьями. Мне думается, что нам важно оставаться ими. И никакие мелкие неприятности не должны изменить такого положения дел.

— Вот именно. Но случилось так, что так называемые «мелкие неприятности» всё-таки изменили многое. Нет, я не предлагаю вам забыть о вашей ссоре с одним из наших людей, который, так получилось, родом из того же города, что и вы сами, и служил вместе с вами в одном полку. Но дело в том, что эта ссора привела к тому, что мы находимся на грани объявления войны между нами и вами. Это будет означать катастрофу для всего нашего каравана. И это в корне неправильно.

— Да, — ответил Бэнион, — это совершенно неправильно. И для того, чтобы избежать этого, я как раз и отдал приказ моим людям сворачивать лагерь и немедленно выступать в путь. Я сомневаюсь, что после того, что произошло, мы когда-либо сможем вновь двигаться в составе одного каравана. Я не желаю враждовать с друзьями. А с любыми врагами мы сами справимся. Вас удовлетворяет такое решение?

Калеб Прайс протянул руку Бэниону:

— Майор Бэнион, я не знаю, правдивы ли те слухи о вас, которые дошли до меня, но, думается, что все они могут оказаться неверными. Но я обязан вам сказать, что многие наши люди доверяют вам и вашему руководству больше, чем кому-то другому. Мне очень жаль, что вы покидаете нас.

— Ну, в таком случае мы можем и остаться. Мы можем следовать за вами. Вас это устроит?

— Это нам больше подходит. Ведь мы понимаем, что вы способны двигаться значительно быстрее, чем мы сами. Но вы можете обещать мне одну вещь?

— Какую же?

— Если случится беда и мы пошлём к вам за помощью, вы поможете нам?

— Да, мы вам поможем. Но только выдвигайтесь из лагеря прямо сейчас. Мы согласны подождать вас до полудня, но больше мы ждать не будем. Нам надо ехать вперёд.

— Это вполне справедливо. — Калеб Прайс повернулся к своим спутникам. — Келси, поезжай к Джесси Уингейту и сажи ему, что нам надо трогаться в путь немедленно.

Затем он посмотрел на Уильяма:

— Вот видите, майор Бэнион, Джесси Уингейт даже не захотел вместе с нами отправиться к вам. Мне очень жаль, что между вами и им случился весь этот раздор. Это как-нибудь можно исправить?

По загорелому лицу Бэниона пробежала судорога.

— Нет, это невозможно исправить. По крайней мере здесь и сейчас. Но не беспокойтесь, из-за этого ваши женщины и дети не окажутся в опасности. Если вам только потребуется помощь, мы немедленно придём на выручку.

Они снова пожали друг другу руки и разъехались. Так окончательно был оформлен разрыв между двумя частями каравана переселенцев.

Звуки горна в очередной раз прозвучали над лагерем.

— Выступаем! Выступаем немедленно! — было передано по цепочке.

Люди стали собирать скот и готовить его в путь. Один за другим фургоны последовали вперёд, пока не вытянулись на дороге длинной колонной.

Выждав некоторое время, вслед за фургонами Джесси Уингейта двинулись миссурийцы. Теперь существовало два разных каравана, а не один, как прежде.

Крытые повозки ехали вперёд по равнинной местности, которая практически не менялась на всём своём протяжении. Всё свободное пространство внутри фургонов было заполнено провизией. Снаружи тоже висели куски мяса, которые вялились на солнце прямо во время пути.

Однако случилось так, что, как только люди вдоволь насытились, караван начал распадаться. С десяток фургонов повернуло обратно на восток, не рискуя продолжать путь на Запад. Ещё три дюжины повозок, наоборот, отбились от основного каравана и опередили всех остальных. Их тянули лошади и мулы, и они не желали ехать так же медленно, как упряжки, в которые были впряжены волы.

Между путешественниками, оставшимися в составе основного каравана, начались раздоры. Мухи, кишевшие днём, и комары, от которых не было покоя ночью, добавляли людям раздражительности. Днём невыносимо пекло солнце. А ночью всех одолевали невесёлые мысли о будущем, и неуверенность насчёт того, что ждало их впереди. Всё это подрывало боевой дух и сплочённость людей. Но караван всё же неуклонно продвигался вперёд, преодолевая милю за милей вдоль течения реки Платт.

Солнце сожгло траву, и она пожелтела под его жгучими лучами. Над дорогой при движении высоко стояла пыль. Всё больше транспортных средств ломалось или приходила в негодность. Лишённый сочной травы скот выглядел теперь истощённым. Люди бросали по пути ненужную мебель и порой целые повозки. На обочинах стали всё чаще появляться наспех сколоченные кресты на месте свежевырытых могил, над которыми иногда прибивали доску с небрежно намалёванной на ней посмертной эпитафией.

Наконец фургоны остановились перед рекой Саут-Форк. Обычно она представляла собой вяло текущий ручеёк, но сейчас солнце растопило снег и лёд в горах, и река наполнилась водой, разделившись на множество потоков, каждый из которых представлял опасность для громоздких фур. Люди начали переправлять повозки и скот на другую строну. Это был длительный и очень трудоёмкий процесс. Если фура застревала, то её начинало очень быстро затягивать песком, так что потом приходились прикладывать безумные усилия, чтобы её освободить.

Люди провели в воде и в грязи четыре дня, переправляясь на противоположный берег. Им приходилось плавать, нырять и без устали копать.

Когда они поехали дальше, то местность стала меняться. Она стала пересечённой и возвышенной. Вдалеке виднелись плоскогорья, переходящие в горы. Первопроходцы увидели горы Кортхауз и Чимни, хорошо знакомые первым охотникам Дикого Запада.

Вокруг них бродили стада бизонов, и каждый мужчина мог теперь легко исполнить свою давнюю мечту и собственноручно убить бизона. Кроме них, здесь водились олени и антилопы, а также горные козлы. В реках плескалась форель. Благодаря этому ночью на кострах готовились самые изысканные блюда.

Травы, однако, становилось всё меньше. Это говорило о том, что в этих местах совсем недавно проследовали стада мормонов. Стоял конец июня, и погода стала совсем жаркой. Иногда под солнцем дорога блестела так, что это ослепляло людей и у них начинали слезиться глаза. Повозки начали рассыхаться. А вдоль обочин валялись обглоданные скелеты быков и мулов, оставшиеся от прежних караванов. Люди предпочитали пристреливать животных, которые не могли быстро двигаться, нежели тащить их с собой. И уже на следующий день голодные волки превращали такой труп в аккуратно обглоданный скелет.

Плоскогорье закончилось, и через проход Эш-Холлоу караван спустился обратно на равнину. Здесь, у побережья реки Норт-Форк, один охотник когда-то построил избушку из брёвен. Это была единственная постройка в радиусе шестисот миль. Потом хозяин бросил её, и эта избушка со временем превратилась в импровизированное почтовое отделение. Сюда складывали сотни писем, адресованные людям из разных частей страны, на западе и на востоке, на юге и на севере. Правительственное почтовое ведомство США не признавало эту избушку настоящим почтовым отделением, здесь не работал ни один почтальон. Единственная надежда людей, оставлявших здесь свои послания, заключалась в том, что кто-нибудь захватит их с собой и передаст по назначению.

— Когда мы окажемся в Ларами, сколько нам ещё останется ехать до Орегона? — спросила миссис Уингейт у старого охотника Джима Бриджера, которого Бэнион послал сопровождать караван под началом Джесси Уингейта, несмотря на все протесты старого ворчуна.

— От Индепенденс до Ларами — 667 миль. Мы проделали этот путь за два месяца, что означает, что мы двигались со скоростью десять миль в сутки.

— Но мы прошли большую часть дороги до Орегона, не так ли?

— Большую часть дороги до Орегона? Да что вы, миссис Уингейт! От Ларами до Саут-Пасс — ещё 300 миль, а дорога до Саут-Пасс — это ещё даже не половина дороги до Орегона. Можно сказать, миссис Уингейт, что мы толком ещё и не начинали путешествие до Орегона!

Пожилой человек в штанах из оленьей шкуры сидел в тени, которую отбрасывал сложенный из необожжённого кирпича глинобитный забор в Форт-Ларами. Он сидел, уставившись в землю перед собой. Его волосы, которые когда-то были каштанового опёнка, падали ему на плечи длинными седыми прядями. На его грудь ниспадала длинная седая борода. Человек сидел совершенно неподвижно, лишь машинально закручивая свой длинный локон вокруг указательного пальца. Он сам принадлежал прошлому. За шесть последних лет мир вокруг него радикальным образом изменился. Всё это началось с того момента, как здесь появились первые крытые повозки, двигавшиеся на Дикий Запад.

Он сидел, не обращая никакого внимания на мусор и рассохшиеся обломки колёс, которые валялись вокруг него. Рядом лежала мебель, от которой люди избавились на пути к далёким горам.

Земля была покрыта толстым слоем пыли. Неподалёку от Ларами располагалась стоянка индейцев-чейенов. Раньше они активно торговали здесь, но из-за того, что в последние годы бледнолицые почти перестали покупать у них пушнину и традиционную домотканую одежду, они почти не наведывались сюда. Ещё дальше располагалась стоянка сиу, где жило около шестисот индейских семей.

За кирпичной оградой толпа белых мужчин осаждала местный магазин, полки которого давно уже опустели — все товары были распроданы. Часть мужчин была трезва и деловита, но большинство уже, что называется, не вязала лыка. Они говорили громкими голосами и толкались. Всего дело в том, что наступило четвёртое июля, и в Ларами отмечали День независимости.

С тех пор, как в 1821 году француз Ла Рами основал здесь поселение, которое стало центром пушной торговли, городок видел всё. Он переживал разные дни — и счастливые, и не очень. Но сейчас старому Ларами было наплевать на окружающий мир. Он жил лишь одним — празднованием Дня независимости и припас ради этого весь алкоголь, который только имелся в наличии.

Вслед за мормонами, следующими в Орегон, в Ларами въезжал другой караван переселенцев. Он состоял из запылённых фур и медленно тащившегося по дороге скота. Впереди него ехал одинокий всадник, размахивавший над головой ружьём и выкрикивавший воинственные индейские речи. Он остановился у выстроенной из необожжённых кирпичей глинобитной стены форта Ларами и, спешившись, вошёл внутрь. Это был Джим Бриджер.

Форт представлял собой запутанный лабиринт построек, возведённых вокруг квадратного внутреннего двора. С одной стороны располагались жилые помещения, с другой — торговые. Внутрь впускали лишь небольшое количество индейцев, да и то всегда в сопровождении охотников или торговцев, с которыми краснокожие вели свои дела. Внутренняя площадь форта служила для сбора жителей Ларами, во время которого обсуждались важные вещи, касавшиеся городской жизни.

Все, кто жили здесь, хорошо знали Джима Бриджера.

— Как идут дела, Бордо? — обратился он к самому богатому торговцу мехом. — И где сейчас Палён?

— Он где-то ниже по течению реки. Пытается что-то купить. — Торговец мехами кивнул на пустые полки: — Пока он ничего ещё не купил, зато смел с полок все товары для обмена на меха. Ты везёшь с собой какой-нибудь груз, Джим?

— Восемь битком набитых фур. Я везу железо, муку и бекон.

— Палён заплатит тебе вдвое дороже за эти товары, чем ты выручишь где-нибудь ещё. Он может взять у тебя сразу всё.

— Я продам ему половину, — кивнул Джим. — А что слышно о краснокожих из племени «воронов», Бордо? Они живут в мире с белыми?

— Они сейчас в районе реки Свитуотер. Очевидно, ждут не дождутся там этих пилигримов. Я слышал о том, как вы сражались с индейцами в районе реки Платт. Очевидно, у вас будут и другие стычки с ними. Но вы нарушили всю нашу торговлю с индейцами. Они просто боятся приходить к нам, чтобы что-нибудь купить. Моя жена-индианка тоже не осмеливается показаться здесь. Так и сидит у себя дома.

— Всяк поступает по своему разумению. И сообразно с обстоятельствами. Это все новости, которые ты можешь мне сообщить, Бордо?

— Совсем недавно отсюда вышло пять тысяч мормонов. Их женщины сами толкают повозки вместо лошадей, Боже праведный! Что ты меня спрашиваешь о новостях? Ты же сам прожил в большом городе полгода. И должен знать все последние новости.

— Мне показалось, что я провёл там битых шесть лет. Такое впечатление, что все белые с ума посходили и решили сорваться с места, чтобы всем скопом направиться в Орегон. Ты мне ничего больше не можешь рассказать?

— Пойди поспрашивай Кита. Он вчера вернулся из района реки Саут-Форк. Может быть, он узнал что-то новенькое. Лично я ничего больше не знаю.

— Ты имеешь в виду Кита Карсона? А что он здесь делает?

— Да, я говорю о Ките Карсоне. Я не знаю, что он тут делает. Если хочешь его встретить, пройди туда.

Торговец мехами кивнул на дверь рядом со своим прилавком. Бриджер толкнул её и оказался во внутреннем помещении. За столом сидела большая группа мужчин, которые играли в карты. Среди них был худощавый человек средних лет со светлыми волосами и голубыми глазами. Это был Кит Карсон, известный охотник и проводник, который знал весь Дикий Запад даже лучше, чем сам Джим.

— Как дела? — спросил он Бриджера. Они пожали друг другу руки. — Не видел тебя целых пять лет. Какая нелёгкая принесла тебя сюда?

Кит Карсон кинул на стол карты и встал из-за стола. Игра прервалась. Остальные обступили их, стремясь пожать руку вновь прибывшему. Лишь через некоторое время друзья смогли остаться вдвоём.

— Ответь сначала на мой вопрос, Кит? Что ты здесь делаешь? — вопросом на вопрос ответил Джим. — Ты же ещё в 1847 году был в Калифорнии и воевал там с мексиканцами.

— Всё верно. Я был там до этой весны. Но затем в Мехико подписали мирное соглашение. И мы получили от Мексики все земли к западу от Рио-Гранде, включая и сам штат Калифорния. Сейчас я везу донесения, предназначенные генералу Кирни, который находится в Ливенворте. Речь идёт о том, чтобы превратить Ларами в военную базу. И всё из-за того, что все индейские племена в округе взялись за оружие. С торговлей пока покончено, Джим.

— Я знаю это. И всем об этом рассказываю. Давай выпьем, Кит — выпьем в память о наших прежних днях и совместных походах.

Смеясь, Карсон вывернул карманы. Когда он это сделал, на пол упало что-то тяжёлое. Бриджер быстро наклонился и поднял эту вещь. Протягивая её Карсону, он заметил, что лицо Кита изменилось.

— Что это за камешек, Кит? Твой талисман?

Но в следующую секунду Джим сам догадался, что это такое. Его выражение лица неуловимо изменилось. Он осмотрелся. Кит Карсон взял его за руку и вывел из помещения.

— Только одна-единственная вещь может быть такой тяжёлой, Кит! — яростно зашептал Бриджер, когда они остались одни. — Где ты это нашёл? Я знаю, что это золотишко. Раньше его находили в Северной Каролине...

— Замолчи, идиот! — бросил Кит Карсон, настороженно оглядываясь. — Да, это золото. Но неужели ты хочешь, чтобы я подвёл своего генерала? Я должен доставить всё это в Ливенворт, вместе с письменным донесением.

— Скажи только одно, Кит, оно из Калифорнии?

— Да, дьявол тебя побери, из Калифорнии! Мне приказано никому не говорить об этом. Об этом должен узнать только сам генерал Кирни. А у тебя длинный язык, Джим. Ты сможешь сохранить секрет?

— Я буду нем как могила.

— Тогда смотри! — И Карсон показал Бриджеру письменное донесение, в котором говорилось о событии исторической важности — об обнаружении золота в районе Сатлер-Миллз.

Склоны гор окрасились розовым рассветом, когда Джим Бриджер и Кит Карсон вместе выехали из Ларами и направились к лагерю переселенцев, которыми руководил Уингейт. Феноменальная способность Бриджера легко переносить любое количество алкоголя позволяла ему уверенно держаться в седле даже в такой момент. Было видно, что в голове у него бродит какая-то мысль, которую дополнительно подогревали винные нары.

— Кит, дай мне ещё раз взглянуть на твой кусочек золота, — попросил он.

Карсон протянул ему самородок.

— У тебя есть ещё такие?

— Полно! Я могу подарить этот самородок тебе, если ты пообещаешь мне, что никому не скажешь, откуда он.

— Я обещаю тебе это, Кит!

Бриджер опустил самородок в карман.

Тем временем друзья подъехали к передовым фургонам. Бриджер представил всем руководителям колонн Кита Карсона. Конечно же они все были наслышаны о Ките и о его превосходной репутации как охотника и проводника и потому тепло приветствовали его.

Джим Бриджер незаметно ускользнул от совещавшихся мужчин и пробрался к тому фургону, в котором сидела красотка Молли. И хотя он дал Киту Карсону обещание хранить в строжайшем секрете новости о золоте, но что значило оно перед лицом красоты этой девушки, к которой и сам Джим давно испытывал тайную страсть? Огромное количество выпитого алкоголя сделало его смелым. Он неожиданно сунул руку в карман и положил на ладонь Молли первый золотой самородок, найденный в Калифорнии.

— Я подарю его тебе! — прошептал он. — И я знаю, где можно найти ещё множество таких штучек!

Самородок был таким тяжёлым, что Молли чуть было не выронила его.

— Это же золото! — прошептала она.

— Да, оно самое!

— Где ты его нашёл? — Она невольно повернула голову, осматриваясь.

— Послушай, я расскажу тебе. Но только поклянись, что больше никому не скажешь об этом. Ведь я сам только что поклялся в этом Киту Карсону, который подарил мне этот самородок, что никому об этом не расскажу. Но я ценю тебя больше, чем любого другого человека, и поэтому готов поделиться с тобой этой тайной. Может быть, когда-нибудь ты помянешь меня добрым словом... Да, это самое настоящее золото! Карсон добыл его в районе Сатлер-Миллз на реке Сакраменто в Калифорнии. Его там навалом. И Кит сейчас направляется в штаб армии, чтобы сообщить об этом генералу Кирни, который находится в Ливенворте.

— Но тогда об этом все узнают!

— Да. Но только позже. Не сейчас. А если ты сболтнёшь об этом кому-нибудь, то от всего каравана не останется и пары фургонов. Все рванут в Калифорнию!

Девушка замерла на месте. Её глаза расширились. В руке у неё покоился тяжёлый золотой самородок.

— Я дарю его тебе, Молли, — повторил Джим. — Мне он уже не нужен. Можешь сделать себе из него браслет или что-то в этом роде. Мне скоро придётся отделиться от вашего каравана и направиться на свою охотничью стоянку. Может быть, когда-нибудь мы ещё встретимся с тобой, и ты вспомнишь меня. Впрочем, можешь вспомнить обо мне и сейчас... Знай, что за Грин-ривер у меня построен целый форт. Он мой собственный. Туда я везу все свои припасы, которые с выгодой продам. Это принесёт мне десять тысяч долларов дохода, а в следующем году, быть может, в два раза больше. Я всегда очень выгодно торгую с мормонами.

— Могу себе представить. — Молли терпеливо слушала пьяную болтовню Джима.

— То место, где стоит мой форт, — самое красивое во всех Скалистых горах. О том, чтобы жить в таком месте, можно лишь мечтать. А я живу там постоянно. Один живу! — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Это именно я, Джим Бриджер, открыл Большое Солёное озеро. Это я первым прошёл через проход Колтерз-Хелл в горах Йеллоустоуна. И во всех Скалистых горах нет места, где бы я не бывал. И сам я почти что стал индейцем.

— Да, это видно! — рассмеялась Молли.

— Но я не стал настолько индейцем, чтобы перестать боготворить белых женщин, мисс Молли. Для нас, охотников, которые живут в этих местах, вы, белые женщины, — словно ангелы. И мы никогда не забывали об этом. Поэтому я с удовольствием дарю вам это золото — первое золото Калифорнии.

— Но ты всё равно покинешь наш караван?

— Конечно! Я направлюсь в Форт-Бриджер. И когда я доберусь до этих мест, я прежде всего вытряхну пыль из своих двух индейских жён, которых зовут Пятнистая Шкура и Будь прокляты мои глаза. И я уверяю тебя, что эти имена абсолютно им подходят.

В это мгновение Бриджер вдруг вновь превратился в индейца. Он повернулся и, покачиваясь на нетвёрдых ногах, зашагал прочь. Молли услышала, как он запел индейскую песню.

Но Джесси Уингейт не дал ему сделать этого. Его рука инстинктивно скользнула к револьверу, который висел у него на поясе. Но Джед бросился между отцом и Бэнионом.

— Нет! — закричат Джед. — Не надо, отец! Всё в порядке. Это я привёл Уильяма сюда.

— В качестве пленника?

— Я не являюсь ничьим пленником, мистер Уингейт, — сказал Бэнион.

Его глаза были устремлены на Молли, к которой сейчас бежала её мать. Миссис Уингейт обняла дочь и прижала её голову к своей груди.

— Почему ты приехал сюда, Бэнион? Разве я чем-то обязан тебе, что ты приезжаешь сюда, чтобы принести с собой новую беду? Или ты обязан мне?

— Я ничем вам не обязан, мистер Уингейт, — проговорил майор. — И вы тоже совершенно ничем мне не обязаны. Я еду отдельно от вашего каравана, и я никогда не буду путешествовать вместе с вашими фургонами. Я снова заявляю вам: вы ошибаетесь насчёт меня. Но до тех пор, пока у меня не появится неопровержимых доказательств, я не буду говорить на эту тему.

— Зачем же ты приехал в мой лагерь сейчас?

— Вы должны это знать.

— Я знаю! Из-за Молли!

— Да, из-за Молли. Я получил от неё письмо. Я обнаружил его в почтовом отделении в Эш-Холлоу. Ваш приятель Вудхалл мог бы убить меня — мы только что проследовали мимо него. Меня мог бы убить ваш сын Джед. И вы тоже можете убить меня прямо сейчас. Это очень просто. Но это меня не изменит. Да и её тоже это, наверное, не изменит.

— Ты пришёл сюда, чтобы попытаться запугать меня?

— Нет, мистер Уингейт. Я знаю, что вы храбрый человек. Я тоже не трус. Я пришёл встретиться с Молли, потому что она сама попросила меня об этом в письме. Я не знаю, почему она это сделала. Вы по-прежнему хотите пристрелить меня, как какого-нибудь паршивого койота?

— Нет. Не сейчас. Но я спрашиваю тебя: я тебе чем-то обязан?

— Нет. Но, может быть, мы заключим что-то вроде сделки? Если я дам вам обещание поехать со своей колонной совершенно отдельно от вас?

— Ты что же, хочешь украсть мою дочь и смыться?

— Нет. Я хочу заслужить её. Когда-нибудь потом...

На Джесси Уингейта произвели хорошее впечатление храбрость и прямота молодого человека, стоявшего сейчас перед ним. В ней была какая-то притягательная сила.

— По крайней мере я тебя накормлю, — сказал Уингейт. — Я никогда не отпускаю голодным даже индейца. А уж тем более я не отпущу голодным человека с таким, как у тебя, армейским послужным списком.

— Нет, я не стану есть с вами.

— Тогда подожди! Если моя дочь действительно направила тебе приглашение, я очень скоро пришлю её сюда. И прослежу за тем, чтобы она никогда больше не приглашала тебя.

Отец семейства направился к Молли. Бэнион же подошёл к своему коню и упёрся лбом в седло. Наконец, после того, как прошла, казалось, целая вечность, из темноты возникла фигура девушки. Она так быстро подошла к нему, что едва не очутилась в его объятиях. Молли была очень бледна, её пальцы дрожали.

— Уильям Бэнион! — прошептала она. — Да, я написала тебе письмо, чтобы пригласить тебя сюда. Я чувствовала, что ты обязательно найдёшь моё письмо.

— Да, Молли. — Он пристально посмотрел на неё. — Ты всё такая же. Разве что стала ещё краше. Так тяжело надолго расставаться с тобой. Невыносимо тяжело. Я, наверное, не смог бы никогда расстаться с тобой, если бы часто видел тебя.

— Когда я увидела тебя, скачущим к нашему лагерю, то лишилась чувств...

Он мягко привлёк девушку к себе и нежно расцеловал в каждую щёку, шепча ей то, что обычно произносят в таких случаях влюблённые. Бели бы он не держал её сейчас в своих объятиях, то она, наверное, вновь бы потеряла сознание — так была слаба. Молли попыталась оттолкнуть его:

— Нет! Нет! Это неправильно! Нет, Уильям!

Наступила тишина.

— Так ты больше не будешь путешествовать вместе с нами? — сказала она наконец.

Он покачал головой. Они оба посмотрели на его коня и ружьё, которое покоилось в седельной кобуре.

— Значит, то, что происходит сейчас, — это настоящее прощание, Уильям? — Губы Молли дрожали.

— Да. Это должно стать настоящим прощанием. Я дал слово твоему отцу. Но почему ты послала мне это письмо? Только лишь для того, чтобы подвергнуть меня этой пытке? Я же обязан сдержать слово, которое я дал своим людям — мы не будем ехать больше вместе с вашим караваном. Я обещал, что мы будем путешествовать отдельно, и я обязан сдержать своё слово.

— Всё правильно. Ты не должен нарушать своего обещания. И мне очень приятно, что я смогла увидеть тебя вновь — хотя бы на минуту. Увидеть только лишь для того, чтобы сказать тебе — Уильям, я люблю тебя. Но я послала тебе письмо не для того, чтобы сказать это. Я написала, чтобы предупредить тебя о злых намерениях Сэма.

Молли старалась сдержать слёзы. Уильяму тоже хотелось плакать. Всё было против того, чтобы они расстались. Казалось, весь мир вокруг шептал им: «Любите друг друга и никогда не расставайтесь». Но они всё же знали, что им суждено расстаться.

— Послушай, Уильям, — произнесла наконец девушка, отбрасывая назад свой длинный локон. — Я должна сказать тебе одну вещь. Мы ведь, наверное, встретимся в Орегоне? Когда это случится, я буду уже замужем. Я уже дала обещание выйти за Сэма замуж. О Боже! Мне кажется, что я самая дурная женщина на свете и самая несчастная. О, Уильям, я же люблю вора! Я люблю тебя, каким бы ты ни был! Думаю, вот почему я попросила тебя прийти...

Девушка судорожно всхлипнула.

— Отыщи старого охотника Джима Бриджера. Он едет впереди каравана. Поезжай вместе с ним в его форт. У него много фургонов и лошадей. И он знает дорогу. Поезжай вместе с Джимом в его форт, но не появляйся в Орегоне, Уильям! Я боюсь, что там тебя убьют. Лучше поезжай в Калифорнию — и постарайся забыть обо мне. Скажи Бриджеру...

Она вдруг сунула руку в карман и принялась судорожно что-то искать там.

— О Господи, я его потеряла! — воскликнула она. — Я вечно всё теряю!

— Что же ты потеряла, Молли?

Она наклонилась к Уильяму и прошептала ему на ухо:

— Золото!

Он уставился на неё.

— Что такое? Золото? Но откуда оно?

Молли тут же рассказала ему всё, мгновенно нарушив ранее данное Бриджеру слово — нарушив его так легко, как это умеют делать одни только женщины.

— Да, Уильям, поезжай вместе с Бриджером. Но только не говори ему, что знаешь меня. Они действительно обнаружили этой зимой золото в Калифорнии. Много золота. В нашем лагере находится Кит Карсон. Это и есть тот самый человек, который везёт донесение об обнаруженном в Калифорнии золоте генералу Кирни. Он поклялся никому не открывать этого секрета. В этом поклялся и Джим Бриджер, а потом и я, но... Одним словом, поезжай в Калифорнию. Там ты сможешь забыть о прошлом. И если я умру, я хочу, чтобы было благословенно имя того мужчины, которого я любила. Это — твоё имя, Уильям. Но я должна выйти замуж за другого. Я должна сделать это через десять дней. Прямо во время движения нашего каравана в Орегон. Он убьёт тебя, Уильям, если ты попытаешься помешать ему. О, пожалуйста, держись подальше от Сэма!

Молли замолчала. Она была в смятении и в полном отчаянии. Но весь мир вокруг них пребывал в таком же состоянии.

— Я пообещал своим людям, что не брошу их, — сказал наконец Уильям Бэнион. — А своё слово надо держать.

— Да поможет тогда Господь нам обоим! Но позволь сказать тебе на прощание лишь одну вещь — когда я выйду замуж, все между нами будет кончено. Прощай, Уильям!

Уильям на мгновение вновь прижался головой к седлу. Он протянул руку, но она наткнулась только на лошадиную морду. Молли уже исчезла.

В Ночном воздухе были слышны барабаны индейцев, которые звучали вокруг Ларами. Какой-то огромный волк завыл вдалеке. Кто-то засыпал с наступлением темноты, а кто-то, наоборот, пробуждался ото сна.

Троица, в составе Кита Карсона, Джима Бриджера и Билла Джексона, направилась в Ларами, чтобы отпраздновать свою встречу после долгой разлуки.

Джесси Уингейт и его жена сидели в этот момент перед костром возле фургона и с жаром спорили. Миссис Уингейт при этом даже не замечала, что теребит в своих руках платок, в котором был завернут золотой самородок. Она вытащила его из кармана своей дочери, когда та совсем недавно упала в обморок и вытирала ей лицо. Она так и не узнала, что держала в своих руках, поскольку самородок вывалился из платка и упал на землю. А потом по нему прошлись десятки ног, затоптав в грязь.

И всё же этот самородок не пропал. Три недели спустя его нашла одна индианка и принесла торговцу мехами по имени Бордо.

— Я хочу получить за это сахар, — заявила она.

— Я не дам тебе никакого сахара, — покачал головой Бордо, но из любопытства всё же повертел самородок в руках.

— Я хочу сахара, — упрямо повторила индианка. Бордо швырнул самородок на полку и насыпал ей столовую ложку сахара.

— Вот тебе сахар! А где ты нашла это? — спросил он женщину. Его пальцы дрожали. — Скажи мне, где?

Индианка солгала ему, сказав, что наткнулась на самородок на берегу реки Саут-Форк, в районе Залива горьких вишен — там, где сейчас находится город Денвер. Это было в сотне миль от этих мест.

Много лет спустя, когда форт Ларами перешёл в государственную собственность и Бордо продавал гораздо большее количество муки и бекона старателям, работавшим на золотых приисках штага Колорадо в районе реки Саут-Форк, он всякий раз, когда напивался до чёртиков, рассказывал таинственную историю про индианку, которая когда-то принесла ему золотой слиток. Но золото к тому времени бесследно исчезло. Возможно, кто-то из детей, прижитых Бордо от одной из его жён-индианок, просто зашвырнул самородок в реку Ларами, как самый обычный камешек. Имелась и другая версия, будто бы какой-то прохожий обманом вытянул слиток у ребёнка за дешёвый леденец. Но истинной правды не знал не ведал никто.

Люди знали лишь, что в этих благославенных местах золото никогда не иссякает — равно как и легенды об обнаруженных богатствах. Эти выдумки передавались из уст в уста на всём пути следования каравана переселенцев в Орегон.

Что касается Молли, то она никого не спрашивала о потерянном самородке. Она просто легла в свою кровать, поплакала от души и постаралась заснуть. Она ничего не рассказала своему отцу о том, что произошло во время её встречи с Бэнионом.

На второе утро после свидания дочери с майором отец позвал её:

— Молли, я хочу поговорить с тобой.

К этому моменту уже прозвучал приказ о том, что надо двигаться в дальнейший путь. Люди упаковали свои вещи и собрали скот в одном месте.

— Молли, послушай меня, — сказал отец. — Мы готовимся тронуться в путь. Я не знаю, где сейчас Бэнион, но ты должна знать: я запретил ему ехать вместе с нашим караваном.

— Он и не будет это делать, отец. Он сказал, что уже обещал своим людям, что они поедут отдельно от нас.

— Наконец-то он отступился от тебя. Это хорошо. Я хочу, чтобы ты окончательно выбросила его из своей головы. Послушайся меня, Молли! У тебя есть Сэм Вудхалл. С ним и любезничай.

Молли ничего не ответила на это.

— Пока ты всё ещё молода, дочка. Когда мы доберёмся до Орегона, ты поймёшь, что это очень хорошее место. К этому времени тебе надо быть уже замужем. Ведь тебе уже двадцать, и ты рискуешь превратиться в старую деву. А Сэм станет тебе очень хорошим мужем. Верь мне, Молли!

Однако Молли не слушала своего отца, думая о том, где находится сейчас и что делает её настоящий возлюбленный. Имя же её наречённого жениха не будило в душе никаких откликов, оставляя холодной как лёд.

— Едем! Вперёд! — послышалась команда.

И вновь фургоны отправились в путь. Седой старик, который сидел у стены, окружавшей Ларами, увидел, как огромная равнина вновь стала пустой после того, как её покинула последняя крытая повозка.

Уехавший ещё раньше из Ларами Джим Бриджер находился уже к западу от основного каравана. Но седой старик не знал, что Джим вёз с собой на запад те же самые новости, которые Кит Карсон вёз с собой на восток. Три старых охотника — Джим Бриджер, Кит Карсон и Билл Джексон — встретившиеся на несколько часов после нескольких лет разлуки, вновь разъехались в разные стороны. Однако их случайная встреча имела крайне важные последствия для многих тысяч людей, которые уже двигались в Орегон, и для тех, кому только лишь предстояло направиться туда в будущем.

Ехавшему в составе каравана Джесси Уингейта Вудхаллу за последнее время пришлось привыкнуть получать весьма чувствительные удары судьбы. Из-за этого серьёзно пострадали присущие Сэму чувства гордости и самомнения. Но отдых и хорошая еда, которыми он наслаждался все последние дни, вернули ему былую самоуверенность. Он снова выглядел элегантным и подтянутым. И он уверился, что все его неудачи отныне должны принадлежать лишь прошлому. В конце концов ведь именно ему досталась самая сладкая победа из всех. Какая разница, что ему пришлось претерпеть, чтобы заслужить её? Он прекрасно знал, что прекрасная женщина является наиболее желанным и драгоценным трофеем на любой войне. Ровно через десять дней он должен был жениться на Молли Уингейт, самой красивой девушке не только этого каравана, а и сразу нескольких американских штатов. И разве он не имел нрава на улыбку победителя, даже несмотря на все те неудачи, которые ему пришлось пережить в недавнем прошлом?

Единственное, что по-настоящему раздражало его — это видимое равнодушие, которое демонстрировала по отношению к нему Молли. Это наносило весьма болезненный удар по его тщеславию. Ведь он уже планировал играть доминирующую роль в их браке, но пока ему приходилось демонстрировать терпение, понимание, снисходительность и делать вид, что холодность Молли — не более чем досадное недоразумение, временная, не стоящая того, чтобы обращать на неё внимание, пустяковая размолвка влюблённых. Через десять дней должен был раздаться звон свадебных колоколов. Ну а уж тогда он возьмёт в руки плётку и покажет Молли, кто является подлинным хозяином в их семье.

Сэм Вудхалл вновь стал старшим над одной из колонн в составе каравана Джесси Уингейта. Однако в действительности реальная власть над всеми по-прежнему принадлежала триумвирату в составе Калеба Прайса, Саймона Холла и Келси. Однажды они уже забрали власть в свои руки, и с тех пор фактически так и не теряли её, несмотря на то, что номинальным главой каравана считался Джесси Уингейт.

Едва Ларами скрылся за гребнем гор, как Вудхалл подъехал к фургону Молли и, передав свою лошадь одному мальчишке, взобрался на сиденье рядом со своей невестой.

Она молча отодвинулась, чтобы освободить ему место. Девушка смотрела прямо перед собой, не сводя глаз с дорого. Когда Сэм попытался приобнять её за талию, она яростно сбросила его руку.

— Не смей! — грозно прикрикнула Молли. — Терпеть не могу всех этих проявлений нежности на публике.

— Но все знают, что мы скоро должны пожениться, детка. Тогда ты переберёшься в мой фургон, и тебе уже не надо будет погонять мулов.

— Дождись этого момента, Сэм, а пока...

— Я считаю часы. А ты разве нет, дорогая?

Она наконец повернулась к нему и лицо её побледнело от плохо скрытой ненависти.

— Да, я тоже считаю, — сказала она. Но он так и не понял истинного значения её слов.

— Думаю, мы могли бы поселиться в Портленде, — продолжал гнуть своё Сэм. — Все путешественники утверждают, что у этого городка такие же хорошие перспективы роста, как и у Орегон-Сити. Я стану заниматься там юриспруденцией. Те товары, которые я рассчитываю продать там, должны принести нам хорошие деньги. Когда-нибудь ты поймёшь, Молли, что совсем не прогадала, ответив согласием на моё предложение руки и сердца! В той игре, которая называется путешествием в Орегон, я обязательно собираюсь выиграть!

— А ты всегда выигрываешь, когда начинаешь играть?

— Да! У меня есть девиз — лучше иметь, чем объяснять, почему ты этого не имеешь.

— И при этом неважно, за счёт чего достигается выигрыш?

— Почему ты задаёшь такие вопросы?

— Мне просто интересно.

— Что тебе интересно?

— Мне интересны подходы мужчин к игре. И разница между этими подходами.

— Дорогая, когда ты работала учительницей в школе, ты привыкла пользоваться географическими картами, мелом, классной доской. Неужели ты смотришь на мужчин, как на создания, которые возможно понять, объяснить, взвесить и рассчитать?

— Если девушка собирается замуж, она именно так и должна смотреть на мужчин.

— А ты разве не собираешься замуж?

— А разве я собираюсь?

Она по-прежнему смотрела прямо перед собой, уклоняясь от поползновений Вудхалла обнять её.

— Молли! — вырвалось у него. — Послушай меня! Ты что, хочешь разорвать нашу помолвку? Ты хочешь, чтобы я освободил тебя от данного тобой обещания?

— А что тогда все подумают?

— Не важно! Ответь на мой вопрос!

— Нет, я не хочу разрывать помолвку. Я хочу, чтобы всё произошло так, как и было запланировано. Ты же сказал, что мечтаешь о свадьбе со мной на любых условиях!

— Да, это так! Я по-прежнему считаю именно так! И я сделаю всё, чтобы ты стала моей, Молли!

Глаза Сэма Вудхалла жадно смотрели на прекрасную молодую женщину, сидевшую так близко от него. Он был готов заплатить любую цену, лишь бы только заполучить её.

— В таком случае всё можно считать улаженным, — сказала она.

— За исключением единственной вещи. Ты так и не призналась мне прямо и открыто, что любишь меня! — с кривой улыбкой заявил Вудхалл.

— Я хочу сделать это после того, как выйду замуж. Думаю, так склонны поступать все женщины, или нет? Невозможно считать правдой утверждение о том, что каждому мужчине предназначена только одна женщина — как и то, что каждой женщине предназначен лишь один мужчина. Это было бы глупо, не правда ли? Я полагаю, женщины всегда приспосабливаются к своим супругам. Ты так не считаешь?

Лицо Сэма вытянулось.

— Должен ли я понимать твои слова так, что ты выходить за меня замуж, предпочтя меня другому мужчине, и что ты теперь забудешь его?

— Разве ты не можешь позволить девушке хранить свои секреты, Сэм? Разве ты сам не станешь чувствовать себя счастливее, если будешь поступать подобным образом? Любовь? А что такое любовь? Говорят, что все чувства со временем угасают. Мне сказали, что в браке большую роль играет сходство интересов, нежели само это чувство. Мне сказали также, что женщина, которая выходит замуж, не закрывая ни на что глаза, окажется в конечном счёте более счастливой. Ты же сказал, что согласен взять меня в жёны на любых условиях.

— Ты ставишь мне очень жёсткие условия. Самые жёсткие, какие только можно поставить перед мужчиной.

— Не я добивалась этой свадьбы.

— Но сначала ты сама говорила, что любишь меня.

— Нет. Я говорила это только потому, что девушки вообще любят говорить о любви. Но я тебе на самом деле не лгала. Я ведь стараюсь быть совершенно правдивой перед тем, как выйти замуж. Потом, может быть, я уже не буду такой... Наверное, есть что-то особенное в способности женщины приспосабливаться и идти на компромиссы, ты не думаешь? Я не знаю... Мы должны быть так же счастливы, как и любая другая влюблённая пара. Но ни одна из них не может быть счастлива долго. Да, говорят, что любовь вообще весьма скоротечна. Но я всё-таки надеюсь, что это не так. Я вообще считаю, что брак менее прочен, чем настоящая любовь.

— Сколько тебе на самом деле лет, Молли?

— Всего лишь чуть больше девятнадцати, сэр.

— Ты умна не по возрасту, Молли.

— Да. Я стала более мудрой с тех пор, как мы начали это путешествие в Орегон.

Незадачливый жених погрузился в мрачное молчание. Он сидел так довольно долго. В нём копилась злоба и чувство ревности.

— Ты имеешь в виду, с тех пор, как ты познакомилась с этим предателем и вором Уильямом Бэнионом? Это так? Скажи мне, Молли!

— Да, это так. Теперь я знаю гораздо больше.

— И ты собираешься выйти за меня замуж, не любя меня. Но его ты любишь, не являясь его супругой. Это так?..

— Я никогда не выйду замуж за вора.

— Но ты его любишь?!

— Я думала, что люблю тебя.

— Но на самом деле ты любишь его! Любишь этого гадкого человека!..

Могши наконец повернулась к Сэму и посмотрела на него сквозь слёзы, застилавшие ей глаза:

— Сэм, если бы ты действительно любил меня, разве ты задавал бы мне такие вопросы? Почему ты не можешь быть просто нежным и мягким, чтобы в конце концов в моём сердце не осталось больше никакого места для иной любви, кроме чувств, которые я испытываю к тебе? Почему ты не способен понять, что женщина может любить не одного мужчину, а сразу нескольких? Разве брак — это не возможность для двоих людей полюбить друг друга? Если ты любишь меня, а не только себя самого, то поймёшь всё правильно. Если, конечно, ты действительно любишь меня...

— Если я люблю тебя, то я должен заставить тебя забыть Уильяма Бэниона.

— Я обещаю тебе, что я никогда не увижу его больше после того, как выйду замуж за тебя. А потом он может исчезнуть... может вообще умереть. Но одновременно я обещаю тебе ещё одно. — Нервы Молли были напряжены до предела, и она говорила Вудхаллу то, что давно накопилось в её сердце и являлось чистой правдой. — Если каким-нибудь образом я когда-то узнаю, что Уильям Бэнион — совсем другой человек, а не тот, каким ты говоришь о нём, то я встану на колени и поползу к нему. В таком случае я буду знать, что наш брак с тобой был самой большой и трагической ошибкой.

— Отлично, дорогая! Пусть это утешает тебя. Но, к сожалению для майора Бэниона, официальный приговор суда военного трибунала и позорное отчисление из рядов армии являются совершенно точными, неопровержимыми фактами, которые никому не возможно отрицать или подвергать сомнению.

— Да, дела обстоят подобным образом. Вот почему...

— Что ты имеешь в виду, Молли, говоря «вот почему»?

— Вот почему я собираюсь выйти замуж именно за тебя, Сэм. Это произойдёт через девять дней в районе Индепенденс-Рок. Если только мы оба будем к тому времени живы. И я всегда собираюсь быть честной с тобой, и хочу просить Господа о том, чтобы он наделил тебя такими силами и качествами, которые позволили бы мне забыть любого другого мужчину в мире, кроме моего... моего... — Но она так и не смогла заставить себя произнести слово «супруга».

— Твоего супруга!

Сэм Вудхалл произнёс это слово вместо Молли. Это был тот момент, когда его решимость стать хорошим мужем для этой девчонки достигла своего пика.

Жаркое летнее солнце ослепительно пылало в бездонном голубом небе. Под колёсами фургонов в воздух высоко поднималась белёсая пыль. Мухи роились в воздухе. Скрин колее, щёлканье кнутов, кашель глотавших пыль переселенцев слились в одну монотонную какофонию звуков.

— Ты не можешь поцеловать меня, Молли?

Сэм произнёс это не со своей обычной напористой властностью, не как уверенный в себе, законный супруг, но со странной робостью, которую Молли не могла не оценить.

— Нет, Сэм, только после свадьбы. И я думаю, тебе лучше оставить меня в покое вплоть до того момента. После... О, пожалуйста, будь добр со мной! Я стараюсь быть честной — стираюсь так сильно, как только может стараться делать это женщина! Если бы это было не так, мне вообще не сгнило бы выходить замуж.

Нс дожидаясь его согласия, она туго натянула вожжи. Сэм спрыгнул на землю и исчез в столбе пыли, поднимаемой колёсами передних повозок.

После отъезда каравана из Ларами, майор Бэнион прождал целых два дня, прежде чем тронуться вслед за ним. Он больше не хотел иметь ничего общего с той группой переселенцев. Теперь Бэниона больше всего беспокоили две вещи — недостаток травы для скота в районе дороги на Орегон и опасность со стороны враждебно настроенных индейцев. Опытные люди говорили ему, что в настоящее время индейцы племени аранахов охотятся в районе реки Свитуотер и могут принести немало неприятностей. Говорили, что краснокожие из племени «черноногих» также готовятся выйти на тропу войны против белых и что к ним могут присоединиться баннаки. Поговаривали, что даже «вороны» могут напасть на караваны переселенцев. И это — не считая враждебно настроенных сиу и чейенов. Всё это свидетельствовало о том, что индейские племена на время забыли о вражде между собой и решили объединиться, чтобы попытаться преградить дорогу переселяющимся на Дикий Запад бледнолицым.

Бэнион изложил все эти соображения своим людям. Но они лишь посмеялись над ним и над теми опасностями, которые он обрисовал. В их жилах текла кровь потомков первопроходцев, завоевателей новых земель, и потому они подняли Бэниона на смех. Разве они не били индейцев сиу десятки раз? Скорее это они сами нанесут индейцам непоправимый урон, нежели те сумеют потревожить их. Разве их отцы не распахивали новые земли, держа в одной руке плуг, а в другой — ружьё? Индейцы? Да пусть только попробуют сунуться к ним!

Почувствовав решимость своих людей и их готовность тронуться в путь, майор Бэнион решил привести в порядок собственные дела. Он обнаружил, что цены на различные припасы в Ларами настолько высоки, что ему нет никакого смысла вести то, что он хотел продать, до самого Орегона. Он мог сбыть это прямо здесь и получить при этом выгоду в добрых четыреста процентов. При этом ему не надо было больше рисковать грузом на всём протяжении тысячемильного пути, который ещё надо было осилить. Подумав так, он тут же распродал припасы и лишних мулов, в результате чего у него остался лишь один фургон и образовалась весьма значительная сумма наличных денег.

Правда, сейчас Бэнион испытывал странное равнодушие ко всему этому. Он не видел никакого смысла устраивать своё будущее, которого, как считал, у него просто не было. Он чувствовал себя более несчастным, чем распоследний бедняк, у которого имелись одни джинсы, или самый несостоятельный переселенец, у которого был лишь старый фургон с единственным мулом да куча голодных детей. Они все были готовы начать жизнь заново. У него же впереди не было никакой новой жизни.

В ту ночь в районе Индепенденс-Рок не состоялось никакой свадьбы. Нападение индейцев-арапахов застало переселенцев врасплох. Большой костёр, который специально разошли, готовясь к свадебным торжествам, позволил индейцам хорошо прицелиться и выпустить свои стрелы точно в цель. На следующий день переселенцам пришлось хоронить сразу шесть убитых — двух женщин, одного ребёнка и троих мужчин.

Оставшиеся в живых, поняв, что на них напали индейцы, бросились к своим фургонам, на ходу вытаскивая оружие. Последовала команда затушить костёр. В наступившей темноте переселенцы принялись стрелять в невидимого в ночной тьме противника. Огонь оказался настолько плотным, что индейцев охватила паника. К тому же один из самых храбрых воинов вернулся назад, говоря, что только что наткнулся на привидение бледнолицых, которое не убегало, а, наоборот, напало на него, когда он лежал в засаде. Он выпустил в призрак свою стрелу, и тот исчез. В конце концов, старейшины племени здраво рассудили, что лучше не пытаться поразить врагов этой ночью и отступить.

Благодаря этому родственникам Молли, которые побежали вслед за ней, в конце концов удалось найти девушку. Она лежала на земле, из её плеча торчал обломок индейской стрелы, а её белое подвенечное платье было красным от крови. И слава богу, что индейцы не взяли её в плен.

Молли принесли в фургон миссис Уингейт.

— Мне нужна свеча! — крикнула мать Сэму Вудхаллу, оказавшемуся рядом. Но когда она получила зажжённую свечу, то распорядилась: — А теперь уходи!

Разочарованный Сэм исчез в темноте. Миссис Уингейт обнажила плечо Молли и внимательно осмотрела рану.

— Наконечник стрелы застрял в кости, так что сама она не выйдет, — сказала миссис Уингейт. — Дайте мне ножницы. В нашем караване вообще есть доктор или хоть какой-нибудь лекарь?

Но никакого доктора или лекаря среди направляющихся в Орегон переселенцев не оказалось. Миссис Уингейт тяжело вздохнула и посмотрела на женщин, кольцом окруживших её и Молли.

— Стрела не выйдет через маленькую дырочку, которую она проделала в ткани. Мне надо расширить отверстие.

Миссис Уингейт расширила рану Молли и, ухватившись пальцами за наконечник стрелы, сильно дёрнула на себя. И выдернула стрелу! Из раны тут же обильно хлынула кровь.

Женщины раздели Молли и осторожно положили её на кровать. Она открыла глаза и протянула руки к матери. Миссис Уингейт прижала дочь к своей груди.

— О, моя дорогая! Моя несчастная овечка!

Снаружи непрерывно лаяли собаки. В темноте на своих постах замерли часовые. К фургону прокралась тёмная фигура мужчины.

— Она жива? Молли, скажи мне хоть что-нибудь!

— Уходи, Сэм, — бросила миссис Уингейт. — Тебе нельзя находиться здесь.

— Но она жива? Скажите же мне! — Вудхалл не смел заглянуть в фургон — Да, она жива, — сухо произнесла миссис Уингейт.

Однако он не услышал ни звука от девушки, которая должна была стать его женой. Он не видел, с каким испугом она смотрела сейчас на мать, сжимая её руку.

— Привет вам, бледнолицые! — крикнул предводитель индейцев. Он улыбнулся и сделал знак, означавший, что он из племени сиу — провёл ребром ладони по горлу. При этом краснокожие подскакали совсем близко к промежутку между фургонами, через который только что загнали внутрь остатки скота.

Но переселенцы, нацелив на индейцев ружья, не позволили им просочиться внутрь импровизированной крепости. В это время остальные торопливо возводили баррикаду сзади. На «воронов» было нацелено несколько десятков ружей. Но они, сидя на своих конях, лишь усмехались. Их было около пятидесяти человек.

— Он лжёт! — послышался громкий голос Джексона. — Они не из племени сиу, а не из племени «воронов», и они хотят напасть на вас! Ни в коем случае не пускайте их внутрь заграждения! Ради Всевышнего, держите их на расстоянии!

Это был исключительно смелый поступок с его стороны. Удивительно, но «вороны» не убили его после этого, хотя и сразу сообразили, что он прокричал своим соплеменникам. Один из краснокожих, бывших ближе всех к Джексону, лишь ударил его по губам деревянной рукояткой своего кнута. Из разбитых губ Билла потекла кровь. В спину Джексону нацелилось несколько индейских луков. Но предводитель индейцев не позволил убить пленника. Он решил начать переговоры, надеясь выиграть тем самым время и получить возможность проникнуть внутрь заграждения.

— Я предлагаю вам обмен. — Он указал на Билла. — Что скажете на это, белые?

— Не верьте ему! Ни в коем случае не верьте ему, парни! — вновь закричал Джексон.

Индейцы отъехали от него на несколько метров, хотя один из них по-прежнему целился в спину Билла из лука. Переселенцы увидели, что руки Джексона крепко связаны у него за спиной. Однако Билл сидел на своей собственной лошади, и у него ещё сохранялся шанс спастись, пусть и призрачный.

— Эй, осторожно! — громким голосом крикнул он переселенцам. — Выйдите из проёма между фургонами! Я уже еду!

Прежде чем все успели сообразить, что, собственно, происходит, он вонзил каблуки сапог в бок своей лошади, заставив её рвануться вперёд. При этом его лошадь отбросила в сторону пару индейцев, стоявших у него на пути. Это была отчаянная, почта безнадёжная попытка, но Билл всё равно решил рискнуть. Его лошадь бешеным галопом мчалась вперёд, и он низко пригнулся, почти касаясь лицом шеи лошади, чтобы избежать стрел. Но карауливший его молодой индеец уже отпустил тетиву своего лука. Стрела поразила Джексона в тот самый момент, когда он уже достиг проёма между фургонами. Он скатился с лошади и с трудом встал на колени. К нему тут же подскочила миссис Уингейт с ножницами в руках. Она принялась разрезать путы, связывавшие запястья Джексона. Когда ей это наконец удалось, Билл, шатаясь, встал. И все увидели, что из плеча у него торчит стрела, которая пробила его тело насквозь.

— Сломай эту чёртову стрелу! — хрипло приказал Билл, обращаясь к миссис Уингейт. Он мог рассчитывать лишь на её помощь, потому что все мужчины были заняты отражением атаки индейцев, которые теперь яростно обстреливали бледнолицых врагов и их повозки.

Миссис Уингейт в ужасе уставилась на рану Джексона и на обильно струившуюся из неё кровь. Она попробовала сломать стрелу, но дерево, из которого она была сделана, было очень твёрдым и одновременно гибким, и стрела никак не поддавалась.

— Возьми нож! И отрежь ей оперение! — потребовал Джексон.

Миссис Уингейт нашла нож и перерезала им древко стрелы. Джексон ухватился за стрелу в районе наконечника и, не колеблясь, вытащил её из раны. Оттуда ещё сильнее заструилась горячая кровь. Но старому охотнику было некогда обращать на это внимание в горячке боя. Согнувшись от боли, он осмотрелся в поисках оружия. Заметив на земле револьвер, Джексон подхватил его и присоединился к сражавшимся.

Индейцы непрерывно обстреливали переселенцев стрелами, а те ещё не успели расхватать все ружья и отвечали им лишь отдельными выстрелами. Предводитель индейцев попытался повторить подвиг Джексона и пробиться на лошади сквозь проход между фургонами, где теперь была наспех сооружена баррикада из подручных материалов. Его остановил меткий выстрел, поразивший его прямо в грудь. Индеец застыл, точно в недоумении, и рухнул вниз. Переселенцы, расхватавшие наконец оружие, открыли мощную стрельбу. Их отделяло от индейцев очень небольшое расстояние, и на такой дистанции почти каждый выстрел означал смерть или ранение. «Вороны» вскоре дрогнули и откатились назад так стремительно, что даже не унесли с боя своих убитых и раненых товарищей.

Переселенцы продолжали стрелять вслед индейцам, поражая их, пока они, низко пригнувшись к спинам своих лошадей, спасались бегством. Лишь когда «вороны» достигли зарослей ив вдалеке, они смогли наконец остановиться и перевести дух. Всё поле перед фургонами было усеяно трупами убитых врагов.

Раненые ненадолго пережили их. Весь кипя от ярости, с лицом, искажённым от боли, Джексон с револьвером в руках приблизился к предводителю индейцев, который получил пулю в грудь, когда пытался пробиться сквозь брешь между фурами. Предводитель лежал на земле. Он ещё дышал, но, когда Джексон заглянул ему в глаза, он увидел, что взгляд индейца затуманен.

— Ну, привет, краснокожий! — процедил сквозь зубы Джексон, недобро ухмыляясь. И разрядил оружие в голову предводителей «воронов». То же самое он проделал и с другими ранеными индейцами. Это была страшная плата, которую Джексон решил взыскать с индейцев за их предательство и вероломство.

Когда Джексон вернулся внутрь построенных кольцом фургонов и его спросили, как он намеревается лечить свою тяжёлую рану, он спокойно ответил:

— Для этого надо лишь приложить по кусочку разжёванного табака с обеих сторон раны и забинтовать, не пройдёт и нескольких дней, как она полностью затянется. Я рад, что стрела прошла насквозь, не раз видел, как наконечник стрелы застревал в ране, что гораздо хуже. Лучше посмотрите, что они сделали с моими руками. Они связали их сыромятными ремнями так, что ремни прорезали мясо почти до кости! А ещё изображали из себя друзей... Это обычная тактика «воронов». Когда они связали руки и посадили меня на лошадь, чтобы я подъехал близко к вашему лагерю, они действовали, как всегда. Притворяются друзьями, чтобы подойти к вам как можно ближе, а затем неожиданно нанести смертельный удар. Но, поверьте мне, это ещё не конец. Они вернутся опять, и их может быть ещё больше. Обычно «вороны» двигаются в это время на запад, но сейчас они остались здесь. И единственная причина, по которой они задержались, — это ваш караван.

Переселенцы сгрудились вокруг Джексона, засыпав его вопросами. Среди тех, кто пришёл послушать Билла, был и Вудхалл. И пока он стоял рядом с Джексоном, Билл настороженно следил за каждым его движением, на всякий случай держа рядом с собой оружие.

— Наша колонна прошла через долину реки Свитуотер через два дня после вас. Мы обнаружили, что у вас там состоялась схватка с индейцами, — произнёс Джексон.

Ему поведали во всех подробностях о ночном сражении, об убитых и раненых, о том, что Молли Уингейт лишь чудом удалось выжить. При этом из вежливости по отношению к Сэму Вудхаллу, который находился здесь, никто и словом не обмолвился о несостоявшейся свадьбе. По мере того как Джексон слушал, его лицо становилось всё более суровым.

— Несчастная девочка! Надо же, её подстрелили эти проклятые арапахи! Какой стыд! Но она в порядке? Она выкарабкается?

Миссис Уингейт рассказала ему, как обрабатывала рану.

— Возьмите хорошую порцию табака и разжуйте его, — посоветовал старый охот ник. — А потом приложите с обеих сторон этой раны, и ваша Молли будет в полном порядке.

— Билл, расскажи же нам, что случилось с тобой потом! — попросили другие переселенцы.

— Да рассказывать-то особенно нечего, — вздохнул старый охотник. — Если бы вы послали к нам гонца и предложили присоединиться к вам, то мы бы обязательно это сделали. И двигались бы вперёд уже вместе, а не порознь.

— А как мы могли послать к вам гонца? — резким тоном проронил Вудхалл. — Откуда мы могли знать, где вы? И как мы могли рассчитывать на то, что вы присоединитесь к нам?

— Ну, мы-то точно знали, где вы находитесь. Мы отставали от вас сначала на двое суток, потом всего на одни. Мы бы догнали вас, но только Бэнион не разрешил нам этого сделать. Он сказал, что вы не желаете принимать помощь от нас. Затем мы наткнулись на след, оставленный «воронами». И увидели, что вы со всей возможной скоростью движетесь вперёд, стараясь оторваться от вероятной погони. Тогда майор Бэнион всё-таки послал меня к вам, чтобы я предупредил вас об опасности и предложил нашу помощь. Мы сразу поняли, что «вороны» охотятся за вами. Пока я ехал сюда, меня так разморило на солнышке, что я спешился и заснул прямо под кустом шалфея. Как последний дурак. И проснулся только тогда, когда почувствовал петлю у себя на шее. Вокруг меня, ухмыляясь, стояли две дюжины индейцев с луками в руках. Они стали стрелять в меня, и несколько стрел вонзилось в землю рядом с моей головой. Я понял, что мне уже ничего не поможет, и поднял руки вверх Чтобы потом попытаться вырваться. Они связали мне руки и повезли к вам, чтобы я помог им проникнуть внутрь кольца фургонов. Возможно, они не знали, что я вовсе не из вашего каравана, а из колонны Уильяма Бэниона, которая путешествует отдельно, — Джексон покачал головой и продолжил: — Их основная стоянка расположена на побережье одного из притоков Грин-ривер, немного выше по течению. Там их около восьмисот человек. То есть их больше, чем индейцев сиу, с которыми вы сражались на реке Платт. Вас же уже не так много, как было раньше. Основные силы «воронов» могут теперь в любой момент напасть на вас. Так что готовьтесь к битве с ними. Что же касается меня, я должен возвратиться к своим парням. Наша колонна отстаёт от вашего каравана на двадцать-тридцать миль. Кто-нибудь хочет поехать со мной? Может быть, ты, Вудхалл?

Все посмотрели на Сэма.

— Думаю, что одному человеку ехать безопаснее, чем двоим, — сказал Вудхалл. — Если же нас ожидает большая битва с индейцами, то моё место конечно же здесь.

— Может быть, и так, — ответил Джексон. — Если честно, то я думаю, что если бы мы поехали вдвоём, то лишь один из нас добрался бы до конца пути. — Его холодные серые глаза безмятежно взирали на Сэма. — И если бы до нашей колонны добрался не тот человек, который нужен, то он никогда не смог бы привести наших парней из Миссури гуда, куда требуется — на место битвы вашего каравана с индейцами. А она должна произойти здесь, это точно! — Он указал на огромное облако пыли, которое приближалось с запада.

— Это основные силы индейцев, — мрачно проронил старый охотник. — Скорее всего, к «воронам» присоединились шошоны, а может быть, и кто-то ещё. Сейчас они постоянно посылают гонцов друг к другу, призывая сплотиться перед лицом белых. Мне надо ехать!

Джексон поспешил к своей лошади, которая тоже нуждалась в уходе, как и он сам, поскольку и в неё угодила индейская стрела. Прохода мимо одного из фургонов, он услышал, как его позвал чей-то женский голос. Обернувшись, он увидел маленькую руку, которая отдёргивала полог фургона.

— Мисс Молли! Это вы! Значит, вы живы?

— Подойди ко мне, Билл, — сказала Молли Уингейт.

Он приблизился к ней и поразился, каким бледным и истончённым стало её лицо. Но, несмотря на страшную бледность, она по-прежнему была прекрасна.

— С ним всё в порядке, Билл? — спросила девушка.

— Да, мисс Молли. Он в большей безопасности, чем все вы здесь.

— Ты собираешься вернуться к нему сейчас?

— Да. Когда он узнает, что вас ранили, он обязательно приедет к вам. Стоит мне только сказать ему об этом, и его уже ничто не остановит.

— Подожди! — прошептала она. — Передай ему это. — Она протянула Джексону запечатанное письмо без адреса и без имени получателя и обессиленно опустилась на одеяло.

В эту минуту к фургону Молли приближалась её мать в сопровождении Сэма Вудхалла. Вудхалл спешил сюда, потому что подозревал, что Джексон захочет свидеться с Молли. Заметив, как Молли передала ему записку, он поспешил к Джексону. Поравнявшись с ним, Вудхалл отвёл Джексона в сторону. Лицо Сэма было бледным от ярости.

— Я — один из старших в этом караване, — сказал Вудхалл. — Я хочу знать, что написано в этой записке. Мы не имеем никаких общих дел с Бэнионом, и ты прекрасно знаешь об этом. Дай сюда записку!

Джексон спокойно спрятал клочок бумага в кисет, который висел у него на поясе.

— Попробуй, возьми её у меня, Сэм, чёрт бы тебя побрал! — оскалился Джексон. — Я не знаю, что там написано, и не собираюсь этого узнавать. И то, кому она предназначена, — тоже не твоего ума дело!

— Ты, проклятый посредник! — взорвался Вудхалл. — Ты приехал сюда лишь для того, чтобы шпионить в нашем лагере!

— Ты можешь называть меня как тебе угодно, но я знаю одно: я — очень хороший стрелок, и поэтому советую тебе прекратить всё это и заниматься своими собственными делами. Вам всем надо успеть сделать ещё очень многое до наступления полуночи, и к тому времени все вы — ваши женщины и дети, ваши больные, слабаки и трусы — будете умолять Бэниона о том, чтобы он пришёл к вам на помощь. И ты тоже будешь среди этих людей, Сэм! Не раздражай меня, Вудхалл. Если ты не успокоишься, мне придётся прикончить тебя, и я обаятельно это сделаю. Прочь с дороги!

Они наконец разошлись, косясь друг на друга через плечо. Никто не слышал этого разговора. Но когда Сэм вновь встретился с миссис Уингейт, та передала ему слова Молли, которая отказывалась видеть его сейчас и не желала назначить какое-либо другое время, когда они могли бы увидеться. Взбешённый и униженный до глубины души, Сэм вернулся к участникам совещания переселенцев, которые обсуждали неотложные меры по защите лагеря.

Там же находился и Билл Джексон.

— Я всё равно не смогу выехать из лагеря раньше, чем вокруг сгустится темнота, — объяснил он. — Поэтому я могу дать вам пока несколько ценных советов. Ясно, что индейцы хотят напасть на лагерь. Они постараются окружить вас и держать в осаде, отрезав от реки и не давая напоить скот. Они будут дожидаться, пока ваш скот не впадёт в бешенство из-за жажды. Просто оставайтесь внутри кольца из фургонов и дожидаетесь нас. Я обещаю вам, что Бэнион будет здесь через сутки после того, как я доберусь до него — если, конечно, мне это удастся. Советую вам вырыть траншею внутри лагеря и укрыть в ней от индейских стрел женщин и детей. Когда индейцы приблизится к вам, не тратьте зря порох — стреляйте только наверняка. И обязательно дождитесь нас. Вы должны продержаться до нашего прихода.

Когда наступили сумерки, Джексон незаметно выскользнул из лагеря. Теперь переселенцам оставалось лишь дожидаться помощи от Бэниона. Мужчины заняли свои места позади повозок с ружьями в руках. Снаружи цепочкой залегай часовые. Наступила полночь, затем занялся рассвет, однако индейцы всё не нападали на них. Многое решили, что облако пыли, которое они увидели вдали накануне, вовсе не было свидетельством приближения краснокожих. Очевидно, это была ложная тревога. В результате мнения разделились: одни хотели последовать совету Джексона и дождаться прибытия фургонов миссурийцев, другие настаивали на том, чтобы немедленно сняться с места и быстро двигаться вперёд, чтобы успеть добраться до укреплённого форта Джима Бриджера, поскольку этот форт находится всего в двух днях пути отсюда.

— Эй, смотрите! — вдруг раздался чей-то голос. — Наши караульные и скот приближаются! Надо открыть им ворота!

Все увидели, что погонщики скота, которые недавно отощали его к реке, чтобы животные могли напиться, торопливо гонят их обратно. За ними бегут караульные. А из-за зарослей ив на горизонте на лагерь наступают три огромные колонны краснокожих — целая армия дикарей.

Индейцы приближались к лагерю медленно. Они не издавали обычных воинственных криков, а торжественно распевали свои тягучие песни. В середине и справа шли «вороны». Их тела и лица были раскрашены чёрной краской в знак того, что они желают вести войну до последней капли крови, чтобы отомстить бледнолицым за своё поражение. Слева двигались баннаки на полуобъезженных диких лошадях. Они были вооружены лишь луками и стрелами. То, о чём предупреждали Кит Карсон, Джим Бриджер и Билл Джексон, оказалось сущей правдой. Все племена индейцев объединились, чтобы противостоять вторжению белых, которые везли с собой женщин и детей и те страшные орудия, называемые плугами, с помощью которых они хотели похоронить бизонов. Нашествие белых на земли индейцев означало, что сами они обречены на вымирание.

Переселенцы отодвинули пару фургонов и пропустили скот вовнутрь, а затем вновь сомкнули кольцо. Мужчины встали позади фургонов с ружьями наизготовку. Сзади лихорадочно рыли траншеи, чтобы укрыть в них от стрел женщин и детей.

В следующую секунду раздались воинственные крики «воронов». Они бросились вперёд, чтобы унести с поля битвы своих убитых. Ухватившись за их окоченелые члены, они поволокли их назад. Но из-за этого индейцы оказались на расстоянии ружейного выстрела. И ружья белых тут же начали стрелять по ним. Переселенцы целились очень тщательно и стреляли лишь тогда, когда были уверены, что выстрел обязательно достигнет цели. Лишь нескольким индейским воинам удалось улизнуть вместе с телами убитых. Остальные же лишь пополнили список безмолвных жертв сражения. «Вороны» были ошеломлены. Они привыкли к тому, что для того, чтобы убить бизона, к нему нужно было подобраться как минимум на десять метров. Ружья же белых разили их самих на дистанции свыше ста метров. Потери индейцев были чудовищными.

В это время колонна индейцев, двигавшаяся с запада, уводила тех отдельных животных, которых не успели загнать внутрь лагеря. Замысел дикарей вырисовывался со всей очевидностью. Скорее всего, они действительно задумали предпринять осаду лагеря белых переселенцев.

— Эй, смотрите! — закричал Джесси Уингейт.

Переселенцы посмотрели в ту сторону, в которую он указывал, и увидели, как индейцы отвели в сторону воду реки, рядом с которой расположились лагерем. Теперь осаждённые остались без воды. Затем индейцы, стараясь держаться вне зоны поражения, вырубили все кусты и вытоптали всю траву. Они явно хотели лишить белых всего самого необходимого для выживания.

Наступило затишье. В течение долгого времени краснокожие не нападали на лагерь белых. Лишь время от времени какой-то отдельный индейский воин, запев воинственную песню, приближался к фургонам. Но обычно его ждала здесь смерть.

Боевые действия практически закончились. Всё превратилось в изматывающую осаду. Это было так непохоже на воинственное нападение индейцев сиу, что у многих переселенцев именно от этого начали сдавать нервы. Несмотря на то, что среди белых не было пока ни одного убитого и даже раненого, люди чувствовали смятение и неуверенность. Боевой дух оказался на очень низком уровне. Переселенцам был отчаянно необходим подлинный лидер — спокойный, хладнокровный, профессиональный, опытный и уверенный в себе, обладающий и храбростью, и умом. Но такого лидера среди них не оказалось. А время шло. Тишину нарушал лишь отдельный звук ружейного выстрела или визг выпущенной в воздух стрелы. Нервное напряжение у осаждённых стало проявляться всё более заметно.

Примерно к полудню дети начали хныкать, требуя воды. Их напоили молоком. Но никто не знал, сколько ещё продлится осада и что придётся делать тогда, когда сами коровы начнут страдать от жажды и не смогут больше давать молока.

— Как далеко колонна миссурийцев находится от нас? — спросил Саймон Холл. Но никто не мог чётко ответить ему на этот вопрос.

Джесси Уингейт вообще сомневался, что Бэнион захочет прийти им на помощь.

— И всё это случилось из-за ссоры лишь двух людей, Джесси, — сказал Калеб Прайс.

— Но только надо иметь в виду, что один из этих двух — настоящий вор, Калеб, — возразил Джесси Уингейт. — Его судили судом военного трибунала и с позором прогнали с военной службы. Когда он служил под началом полковника Донифана, то ему поручили ведать снабжением войск в северной Мексике. Для этого ему были отпущены значительные средства из полковой казны. В отряде Донифана не существовало ни стройной организации, ни настоящего порядка. Он мог поручить заниматься снабжением войск любому своему офицеру. Но сам Донифан был честен, а вот Бэнион — нет. И Донифан изгнал его из армии. С обвинениями в растрате полковых средств против Бэниона выступил тогда капитан Вудхалл. Неудивительно, что с тех пор эти двое смертельно ненавидят друг друга. И разве тебя удивляет, что я не желаю путешествовать вместе с вором, и не желаю допускать его в свою семью? Я и сейчас не хочу видеть его. И я был против того, чтобы посылать к нему гонца за помощью.

— Ах вот оно что! — сказал Калеб Прайс. — Так вот, значит, почему свадебная церемония...

— Это была лишь глупая выходка со стороны моей дочери! — оборвал его Джесси Уингейт. — Я не знаю, что там произошло у неё с Бэнионом. Но я хотел, чтобы она вышла замуж за честного человека, за настоящего джентльмена. Тогда бы я чувствовал себя спокойно. Теперь все знают, что из этого вышло... И теперь, когда стоит вопрос о жизни и смерти моей Молли, когда она может, как выжить, так и погибнуть — точно так же, как и все мы сейчас — вы посылаете за этим изменником, чтобы он помог нам! Лично я совсем не верю, что он придёт нам на помощь. Я надеюсь, что он вообще здесь не появится. Да, мне нравятся его ребята из Миссури, но совсем не нравится он сам.

— Ну, ну, — сказал Калеб Прайс. — Удивительно лишь, как его ребята доверяют ему, а не кому-нибудь другому. — Он пожал плечами: — А ведь они оба — и Уильям Бэнион, и Сэм Вудхалл — жили в одном и том же городе.

— Да. Но только один из них внушает мне гораздо больше доверия, нежели другой.

— Вот как? Лично я не знаю другого человека, который внушал бы мне больше доверия, когда он действует своими кулаками, чем майор Бэнион. Лично я считаю его абсолютно внушающим доверие. Эх, Джесси! — заключил он. — Между этими двумя людьми, Бэнионом и Вудхаллом, такая большая разница. Да, они не могут ужиться друг с другом. Но сейчас, когда Сэм здесь, мы вынуждены посылать за Уильямом, чтобы он пришёл к нам на помощь.

— Вы хотите, чтобы вам помогал столь бесчестный человек, как Уильям Бэнион — растратчик и вор?

— О Боже! Ну конечно! Мне нужны его ребята, а самое главное — он сам. Все мы погибнем, если этот так называемый «вор» не объявится здесь в ближайшие сутки.

Джесси Уингейт, качая головой, ушёл прочь. Он долго шагал по лагерю, заложив руки за спину, пока наконец не наткнулся на Вудхалла.

— Сэм, что же нам теперь делать? — спросил Уингейт. — Ты же сейчас, получается, здесь главный. Ты воевал, а ни у кого из нас нет твоего военного опыта.

— Нам противостоит от полутора тысяч до двух тысяч индейцев, — медленно проговорил Вудхалл. — А с нашей стороны имеется всего полторы сотни бойцов, способных держать в руках оружие. Соотношение сил — один к десяти, как минимум. При этом индейцы собираются сражаться беспощадно.

— И что же мы можем сделать в таких условиях?

— Мы можем только оставаться здесь, под защитой фургонов, и оборонять наш лагерь.

— И ждать?

— Да.

— Это означает, что ты тоже надеешься лишь на парией из штата Миссури!

— Но больше никого поблизости нет. Впрочем, мы не знаем, живы ли они. И не знаем, смогут ли они прийти к нам на помощь. — Лицо Вудхалла помрачнело. — Но одно я знаю точно, этот парень, Билл Джексон, специально повёз майору письмо от Молли. — Он хмыкнул: — Интересно, что вы все думаете обо мне? Что вы думаете о том, как я отношусь ко всему этому? Я ведь опозорен и унижен так, как никто другой. Чего мне вообще следует ожидать?

— Ты имеешь в виду, Сэм, что случится, если всем нам удастся вырваться из этой переделки и если Молли будет жива, да?

— Да. Я не отступлюсь от своих планов и никогда не откажусь от Молли. Я надеюсь, что мне будет позволено вновь встретиться с ней. Всё может измениться. Она может решить, что поступила несправедливо со мной. Это ведь всё случилось из-за того, что майор всё время торчал здесь рядом, мозолил ей глаза, заставляя её постоянно думать о нём. — Он развёл руками: — А теперь вышло так, что мы сами послали за ним!

Они разошлись. Джесси Уингейт вернулся в свой фургон.

— Как она? — спросил он жену, кивая на фургон Могши.

— В некотором смысле она чувствует себя лучше. Но в целом — ещё очень неважно, — сказала миссис Уингейт. Вокруг глаз у неё залегли тёмные круги. — Она ничего не ест, хотя жар уже спал. Если бы мы были дома, то её можно было бы легко вылечить. Но здесь... Джесси, зачем мы вообще двинулись в Орегон?

— А что нас заставило перебраться из Кентукки в Индиану, а из Индианы в Иллинойс? Я не знаю... Да поможет нам Господь сейчас!

— Всё очень плохо, Джесси.

— Да, обстановка действительно неважная. — Он обнял жену и поцеловал её. — Поцелуй нашу маленькую Молли за меня. Я желаю... желаю, чтобы...

— Я желаю, чтобы к нам подтянулись фургоны из Миссури. И тогда мы посмотрим! — сказала миссис Уингейт.

Несмотря на ранение и крайнюю усталость, Билл Джексон всю ночь гнал свою лошадь. К рассвету он преодолел расстояние в пятьдесят миль и увидел длинную колонну повозок, которая, словно змея, ползла по дороге к западу от Саут-Насс. Над всем этим словно туманная дымка висела луча едкой пыли.

До колонны оставался ещё час езды. Но Билл чувствовал, что он уже почти совсем загнал свою лошадь, и она не сможет преодолеть разделявшее их расстояние. Тогда он заставил скакуна продвигаться под прямым углом поперёк дороги. Это был знак «Иди ко мне!», который знали все, кто жил на Диком Западе. Он надеялся, что кто-нибудь увидит этот сигнал. Затем он соскочил на землю и улёгся прямо в пыли. На него неудержимо наваливался сон. Лошадь улеглась рядом с ним. Как и сам Билл, она была совсем без сил. Вскоре к ним подскакал майор Бэнион в сопровождении ещё трёх человек.

— Билл! Билл! — закричал Бэнион.

Он соскочил с коня и, нагнувшись к Джексону, слегка потряс его за плечо. Мгновенно проснувшись, Джексон вскочил, схватив ружьё.

— Кто это? — заорал Джексон со сна.

— Спокойно, Билл! Это твои друзья! Спокойно!

Старый охотник протёр глаза.

— Должно быть, я заснул, — пробормотал он. — Моя лошадь... о, моя бедная кобылка! Смотрите, что случилось с ней!

Он быстро объяснил, с каким поручением его послали сюда, затем сунул руку в кисет и передал майору письмо от Молли Уингейт. Бэнион впился глазами в строчки письма.

— Здесь написано следующее, Джексон: «Придите к нам на помощь».

— Ах ты, хитрец! — воскликнул Джексон. — Там наверняка написано не только про это!

— Хорошо, я прочитаю всё письмо. Здесь написано: «Уильям Бэнион, пожалуйста, приди мне на помощь, пока не поздно. Никакой свадьбы никогда не было. Я — самая испорченная и самая несчастная женщина в мире. Ты ничего мне не должен, но, пожалуйста, приходи! М.У.» — Он посмотрел на Джексона и добавил: — Вот что написано в этом письме. Теперь ты это знаешь. Скажи мне, ты что-нибудь слышал о несостоявшейся свадьбе в районе Индепенденс-Рок? Кто-то сказал тебе что-нибудь об этом? Он и она...

— Если там и произошла свадебная церемония, то это должно было быль весьма жалким зрелищем, — фыркнул Билл Джексон. — А она пишет, что никакой свадьбы вообще не было. Я думаю, она знает это лучше, чем я и кто-либо другой.

— Ты можешь ехать верхом, Джексон?

— Нет, Уильям, пока нет. Мне надо отдохнуть и прийти в себя. Запрягите в фургон самых быстрых мулов, и я поеду в нём. А потом уже пересяду на лошадь. Самое главное — мы должны попасть туда как можно быстрей, иначе будет поздно. До брода на реке Грин-ривер, где караван окружили индейцы, не меньше пятидесяти миль пути.

Бэнион быстро разделил своих людей на две группы. Примерно трети мужчин он приказал остаться в лагере и сторожить скот и повозки. Другая группа в составе пятидесяти всадников должна была двинуться на выручку осаждённым переселенцам. За всадниками следовали две фуры. В одной из них везли Билла Джексона.

Джексона разбудили в Сэнди, в двадцати милях от брода через Грин-ривер.

— А теперь опиши мне обстановку в этом месте, — попросил его майор Бэнион. — Какой там характер местности?

Билл кое-как набросал на песке грубый чертёж.

— Они окружены со всех сторон и отрезаны от воды.

— А мы можем переправиться через Грин-ривер выше по течению и ударить индейцам в тыл?

— Мы действительно могли бы это сделать. Думаю, нам надо будет разделиться на две группы. Одна ударит им в лоб, а вторая зайдёт с тыла. Тогда они окажутся сразу между трёх огней — наших двух групп и переселенцев. Если они побегут от нас в сторону фургонов, то переселенцы встретят их убийственным огнём. Если они побегут от повозок в нашу сторону, то тут уже мы дадим им жару. А если они вообще побегут с поля боя, то мы станем преследовать их все вместе. Думаю, что устроим им хорошую баню. Я больше всего опасаюсь в данном случае сопротивления со стороны «воронов». Что же касается баннаков, то, я уверен — они бросятся врассыпную, едва мы только по-настоящему надавим на них.

На рассвете следующего дня первопроходцы, которые уже страдали от иссушающей жажды и уже почти впали в отчаяние, услышали, как индейцы забили в барабаны и засвистели в дудки. Со стороны врагов вновь послышались воинственные песнопения. В стане путешественников началась тревога.

— Они идут! Они снова идут на нас! — послышалось со всех сторон.

Сердца переселенцев дрогнули. Они увидели, как, выходя из своих укрытий, против них выступило около тысячи дикарей. Краснокожие надеялись, что теперь, после суточной осады, бледнолицые заметно ослабли и их сопротивление не будет таким отчаянным, как раньше.

Но не успели все индейцы выйти из укрытия и выстроиться напротив лагеря переселенцев, как раздался треск ружейных выстрелов и послышались воинственные крики — но только не самих индейцев, а других белых людей. Осаждённые увидели, как в гущу врагов врезалась большая группа всадников, напиливших во все стороны из ружей. И они сообразили, что наконец-то миссурийцы примчались им на помощь.

— Это же Бэнион, о Боже! — раздался дрожащий голос Вудхалла.

Он стал целиться, устроив своё ружьё между колёс одной из фур. Он прицеливался так тщательно, что Калеб Прайс, заподозрив неладное, подбежал к нему и ударил ногой по стволу его ружья.

— Не надо никому причинять вреда, приятель, — процедил Прайс сквозь зубы. — Сейчас это тебе совсем не нужно! — И он холодно посмотрел прямо в глаза несостоявшемуся убийце.

Переселенцы тоже открыли убийственный огонь по дикарям. Баннаки начали в панике разбегаться. В этот момент навстречу им выступил другой отряд парней из Миссури, который начал расстреливать их прямо в упор. Огонь осаждённых сзади довершил разгром этой группы.

Миссурийцы, переправившиеся с другой стороны, открыли огонь по «воронам». Теперь те находились сразу между трёх огней, как и было задумано. Совершенно растерявшись и неся тяжёлые потери, «вороны» бросились бежать, в который раз бросая на поле боя убитых и раненых. Они отступали до тех пор, пока не пересекли верхние притоки Грин-ривер и Снейк-ривер и не оказались в краю тетонов. «Вороны» надолго запомнили своё жёсткое поражение на Грин-ривер и после этого в течение нескольких лет ни разу не решались нападать на белых. В знак скорби по погибшим воинам не меньше сорока женщин из этого воинственного племени нанесли себе тяжёлые раны в грудь и отрезали пальцы, участвуя в жестокой погребальной церемонии.

То, что не могли сделать сто пятьдесят переселенцев, сейчас сделала одна небольшая группа миссурийцев под командованием майора Бэниона. Наконец всё было кончено. Навстречу Бэниону и Джексону вышли оставшиеся в живых осаждённые. Впереди всех вышагивал Джесси Уингейт. Сидя на своём вороном жеребце, майор холодно взирал на них.

— Я сдержал своё обещание, мистер Уингейт, — сказал он. — Я прибыл к вам на помощь только после того, как вы попросили меня об этом. Позвольте мне опять задать вам этот вопрос: я вам что-нибудь должен?

— Нет, сэр, вы мне ничего не должны.

— А вы должны мне что-нибудь, мистер Уингейт?

Джесси Уингейт ничего не ответил.

— Скажите, что вы хотите, майор Бэнион, — вмешался Калеб Прайс.

Уильям Бэнион медленно повернулся к нему.

— Некоторые вещи не имеют цены, — произнёс Уильям. — Что же касается других вещей, то в своё время я потребую за них очень дорогую плату. Мистер Уингейт, ваша дочь попросила меня приехать сюда. Думаю, что мы были бы в расчёте, если бы я мог увидеться с ней на несколько секунд и привезти назад моим людям весть о её выздоровлении.

Джесси Уингейт молча отошёл в сторону. Бэнион проехал мимо него. Рядом с Вудхаллом остался Джексон. Рука Джексона словно невзначай сжимала ружьё. Подъехав к фургону Молли, Бэнион спешился. Он увидел совсем бледную девушку, которая лежала на тюфяке.

Рядом с Молли стояли её мать и отец, который подошёл следом.

— Не уходите! — попросила Молли своих родителей. — Побудьте здесь с нами и с Господом Богом.

Она протянула руки к Бэниону, и он, склонившись над нею, поцеловал её в лоб нежно и робко словно неопытный юнец.

— Пожалуйста, поправляйся, Молли, — сказал он. — Ведь ты по-прежнему Молли Уингейт?

— Да. В конце концов я поняла, что не смогу выйти замуж. Я не выдержала и убежала — во всём своём свадебном наряде, Уильям. Убежала в кромешную темноту. Там какой-то индеец выстрелил в меня из лука. Я болела, страшно болела после этого, Уильям, — пожаловалась она.

— Пожалуйста, выздоравливай, Молли! Скоро мне придётся уехать. На этот раз, я не знаю, куда я поеду. Ты сможешь забыть меня, Молли?

— Я буду стараться это сделать, Уильям. Я уже пыталась это сделать. Поезжай зуда, куда ты задумал. Ты знаешь, что я имею в виду. Делай то, что я сказала. О, Уильям!

— Моя бедная маленькая овечка! — с чувством произнесла миссис Уингейт. Она обвила руками Молли и посмотрела на мужчину, которому её дочь так и не дала никакого обещания. Бэнион, с глазами, на которых выступили слёзы, повернулся и исчез.

Джексон увидел, как майор вышел из лагеря переселенцев. Билл подошёл к фургону, где лежала Молли. Рядом с ней по-прежнему находились её родители.

— Вот, держите, мисс Молли. — Он протянул ей небольшой свёрток. — Мы оба получили по стреле в плечо. Моя рана уже почти зажила, и я знаю, что ничто так не затягивает раны, как хорошая порция доброго табака. Пожалуйста, мисс Молли, выздоравливайте!

После того как сражение было окончено, миссурийцы отбыли из лагеря переселенцев с холодным и гордым видом. Незримая пропасть между двумя группами людей после этого смертельного испытания не уменьшилась, а скорее даже углубилась.

Теперь большинство в обоих лагерях было отлично осведомлено о вражде между майором Бэнионом и Сэмом Вудхаллом и об истинной причине этой вражды. Полдюжины мужчин теперь постоянно исподволь следили за Вудхаллом, чтобы он не сотворил что-то подлое. Столько же людей следили и за Бэнионом — хотя и по совсем иной причине. Все знали, что только время сможет разрешить противостояние двух соперников и приблизить развязку.

Впрочем, когда на следующий день представители лагеря переселенцев под руководством Джесси Уингейта прибыли с визитом вежливости в лагерь жителей Миссури, какое-то взаимопонимание всё же возникло. Было решено, что все фуры будут двигаться вместе вплоть до форта, построенного Джимом Бриджером. А когда они достигнут этой точки, то караван может разделиться вновь — причём не на две, а даже на три части. Третью группу повозок могли бы образовать сторонники Вудхалла, если они захотят назначить его своим лидером. Беседа проходила в спокойной атмосфере. Люди разговаривали друг с другом взвешенно и с достоинством, присущим джентльменам.

Старый охотник Билл Джексон, лёжа на одеяле, даже пустился в воспоминания:

— Раньше караваны переселенцев и группы охотников обычно встречались именно здесь, на берегу Грин-ривер. Все были пьяны и счастливы — не так, как я сейчас. Сюда же приходили и индейцы, чтобы обменять свои товары — мокасины, домотканую одежду, украшения. Мужчины-индейцы были все раскрашены, а их женщины приходили в красивой одежде, со множеством бус и украшений. Здесь можно было увидеть сотни вигвамов. Всего тут собиралось до трёх тысяч человек, не меньше. Но я никогда не видел, чтобы трава была столь невысокой, а стычки — столь частыми и жестокими, как во время этого путешествия. Нам уже в третий раз удалось выйти сухими из воды. Можно сказать, что нам дьявольски повезло. Теперь нам надо лишь дотянуть до Джима Бриджера. Только бы повозки не рассыпались по пути. Но теперь, я думаю, все наши беды закончились. Нам не стоит больше ждать нового нападения краснокожих — мы их достаточно напугали. Теперь в районе Грин-ривер должны начаться новые времена.

— А ты поедешь вместе с нами, Джексон? Ты можешь путешествовать? Кажется, тебе здорово досталось, — сказал Саймон Холл.

— А почему нет? Дайте мне только собрать луки и стрелы, и я готов отправиться в путь. Я приметил тут один отличный лук. У индейцев из племени «воронов» всегда было хорошее оружие, знаете ли. Этот лук, кстати, принадлежал тому самому раскрашенному в жёлтый и красный цвет молодому воину, который всадил мне стрелу в плечо сзади. Я с удовольствием позаимствую у него этот лук, поскольку он отправился в страну теней и теперь ему больше никогда не понадобится.

И снова колёса стучали по плохо накатанной колее бездорожья. Местность, через которую они продвигались, опять была пустынной. Все мужчины, обутые в ботинки из сыромятной кожи, шли теперь пешком. Но над головным фургоном развивался огромный флаг. Кем можно было назвать после этого этих людей? Фанатиками? Да, возможно, наполовину так и было. Но эти фанатики также молились и пели религиозные гимны и учили своих детей на всём пути до Солт-Лейк-Сити. Они также везли с собой книги. И уже через час после того как остановились в районе Солт-Лейк-Сити, они принялись распахивать землю и строить жильё. Они начали возделывать и осваивать новые земли, новую страну.

Первым из Форт-Бриджера, согласно жребию, отправился караван под командованием майора Бэниона. За ним два часа спустя, последовали фургоны под началом Джесси Уингейта. В составе второго каравана по-прежнему находился Сэм Вудхалл со своими друзьями. Пока Сэм выжидал.

Джим Бриджер не хотел отпускать своего старого приятеля Билла Джексона даже после того, как из форта укатила последняя фура.

— Пожалуйста, не уезжай, Билл, — просил он его. — Ты потом нагонишь их верхом. Индейцы всё равно их теперь больше не тронут. А мне здесь так одиноко. Давай-ка мы с тобой ещё выпьем.

— Это веская причина, чтобы задержаться, — кивнул Джексон. — И очень важная.

Бриджер откупорил бочонок, который прятал в своём домике, и разлил крепкий прозрачный самогон необычайной крепости — «ликёр», как его называли охотники за мехом — в оловянные кружки. Выпив, Джим затянул грустную песню. Его голос был полон меланхолии.

— Прощай! — вновь и вновь повторял он, указывая куда-то в сторону синеющих на горизонте гор. — Мы были друзьями, не правда ли, Билл?

Джексон серьёзно кивал ему. Вскоре он и сам запел.

— Да, нам придётся попрощаться сейчас, друг, — сказал Бриджер. — Слушай, а может, нам распрощаться так, как это делали в стародавние дни? Так, как это делал Майк Финк и его приятель Карпентер? И другие меткие стрелки? Когда ставили друг другу на голову кружки со спиртным и стреляли по ним. Мы с тобой видели это собственными глазами. Это было тогда, когда здесь жили одни только охотники, до того, как здесь появились все эти переселенцы на своих крытых повозках.

— Это правда, — подтвердил Джексон. — Хотя теперь я уже не доверился бы меткости некоторых старых стрелков.

— Но ты готов довериться мне, Билл? Так же, как я готов довериться тебе? Ради старых добрых времён, когда друзья были настоящими друзьями?

— Ну конечно, готов — что бы из этого ни вышло, Джим. Моя рука — твёрдая, как скала, хотя моё плечо и ноет после попадания в него индейской стрелы.

Они оба вытянули вперёд правые руки. Они не дрожали.

— Я вижу отсюда шляпки гвоздей на двери, Билл. А ты их видишь?

— Абсолютно ясно! Мы просто зря прольём ликёр, потому что мы оба первыми же выстрелами продырявим эти чёртовы кружки.

— Ты что же, боишься?

— Я же сказал тебе, что нет.

— Шардон! — позвал Бриджер своего приказчика. — Шардон, иди сюда!

Помощник вскоре появился, хотя в эту минуту он, как и другие, старался держаться подальше от подвыпившего хозяина. Все хорошо знали, что за обильными возлияниями обычно следуют выстрелы.

— Шардон, принеси-ка две новые оловянные кружки и кусочек угля, чтобы наметить мишени. Мы собираемся поставить друг другу кружки на голову и прострелить их. Так, как это любили делать в стародавние времена. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Дрожащий Шардон притащил две оловянные кружки, и Джим углём наметил в центре каждой жирную чёрную мишень. Затем они вышли на улицу. Все переселенцы уже давно уехали, и площадка перед домом Бриджера была пуста. На ней остались лишь Шардон и ещё двое мужчин. Возле самого высокого вигвама неподвижно застыли две женщины-индианки — постарше и помладше. Это были жёны Джима Бриджера. Они закрыли в страхе свои глаза краешками одеял, в которые кутались, не смея ничем выразить своего протеста, и полностью покорились судьбе.

Джим Бриджер наполнил обе кружки крепким ликёром и поставил их на землю.

— Ты почистил своё оружие, приятель?

— Разумеется. Но давай-ка прочистим стволы снова, — ответил Джексон.

Они загнали в дула шомпола и хорошенько вычистили стволы.

— Чистый, как свисток! — крикнул Билл, вытаскивая шомпол из ствола.

— У меня точно так же. Оружие у меня всегда было в полном порядке.

— Стреляй чуть повыше мишени, друг, — предложил Джексон. — Тогда, я думаю, моя голова будет целее, а в кружках останется больше спиртного. Мы же должны будем допить то, что в них останется.

— Да, после того, как мы оба отстреляемся, мы можем и выпить, — сохраняя остатки рассудительности, произнёс Бриджер. — Иди и встань там, где я провёл черту на земле. Шардон, чёрт побери, возьми кружку и установи её ему на голову. И если только ты прольёшь хоть кайлю, я тебя прикончу!

Лицо приказчика смертельно побледнело.

— Но, месье Джим... — заюлил было он.

— Хватит называть меня «месье Джим», а не то я проделаю дыру в твоём теле прямо сейчас! Делай то, что я тебе сказал, Шардон! А потом ты увидишь, как прощались охотники в стародавние времена и, может, это послужит тебе уроком.

Джим посмотрел на Джексона.

— Билл, стреляй первым. Свет не очень хороший, так что мы лучше поменяемся местами после первого выстрела, чтобы не отсвечивало.

— Чтобы решить, кто будет стрелять первым, нам надо бросить монетку, — возразил Джексон и вытащил из кармана испанский серебряный доллар. — Чур, моя сторона — решка, — крикнул он и подбросил монету в воздух. — Решка, — сказал он, когда монета упала. — Я выиграл. Тебе стрелять первому, Джим.

— Ну конечно, я поступлю только так, как велит выпавшая монетка. Отойди от меня на пятьдесят ярдов, Билл. А что у тебя за ружьё?

— А почему ты спрашиваешь? Ты же знаешь, что старый оружейник Майк Шитс из Виргации никогда не делал ружья лучше, чем это. Я никогда не изменял этому ружью.

— Точно так же, как и я не изменял своему старому доброму «хаукену». Итак, Билл, мы имеем два хороших ружья и двух хороших людей — людей из старых добрых времён. Нельзя сказать лучше, верно? И невозможно лучше помянуть старые добрые времена, так, Билл? Мы должны сделать что-то, чтобы это запомнилось надолго.

— Никто не мог бы сказать лучше, — произнёс Джексон.

Они пожали друг другу руки и с беспечным видом разошлись. Трясущийся Шардон следовал за Джексоном, который шагал прямо и легко. Билл был слитком пьян, чтобы всерьёз думать сейчас о возможных последствиях. Он дошёл до черты, поведённой Бриджером на земле, и повернулся к нему лицом. Джексон выругался, заметив, что руки Шардона, который устанавливал ему на голову оловянную кружку, отчаянно трясутся.

— Чёрт бы тебя побрал, болван! — закричал он. — И так из кружки выльется слишком много, а тут ещё и ты едва не расплескал всё остальное!

— Ты готов, Билл? — спросил его Бриджер.

— Всегда готов! — ответил Джексон.

Они приготовились к самому серьёзному испытанию нервов и стрелковых навыков. Потому что одно дело было целиться в лоб противнику, которого хочешь убить, и совсем другое — на три дюйма выше лба своего друга, отлично зная при этом, что малейшее отклонение пули может стоить тому жизни. А ведь руки стрелка в любом случае чуть подрагивают, и полностью избежать этого невозможно...

Бриджер сплюнул на землю табак, который жевал, и поднял ружьё. Джексон стоял прямо, как изваяние, и не отводил взгляда от приятеля. Вокруг воцарилась такая тишина, будто сам Господь приложил палец к губам и сказал: «Тсс...»

Тем, кто стоял рядом со стрелками, показалось, что их фигуры застыли навечно. Затем над ружьём Бриджера взлетело облачко белёсого порохового дыма, и послышался резкий сухой звук выстрела.

Несмотря на возраст, глаза Джима остались зоркими, а рука твёрдой. Пуля попала прямо в центр оловянной кружки, установленной на голове Джексона. Она пробила дырку в ней и сбросила на землю.

— Я лично называю это безответственной стрельбой! — сердито произнёс Джексон. — Посмотри, что ты сделал с ликёром. Если бы ты взял повыше, как я тебе сказал, — так, чтобы пуля пробила кружку, но не задела налитое в неё спиртное, — то весь ликёр остался бы цел. Это естественно, ведь в одной ёмкости недостаточно места и для спиртного, и для пули. Ты просто зря переводишь выпивку, Джим, а моя мать учила меня в детстве: «Когда что-то тратишь зря, то возникает горькая нужда!»

— А я лично называю это стрельбой в яблочко, — возразил Бриджер. — Ты только посмотри на кружку! Ты думаешь, что сможешь выстрелить лучше, чем старый Джим Бриджер?

— Разумеется, смогу, и я покажу тебе, как это делается! Я ставлю своё ружьё против твоего — хотя кому может в действительности понадобится твой жалкий ствол, — что я могу прострелить ёмкость и при этом совсем не пролить спиртного! Можешь наполнить кружку на две трети и придерживать её пальцем, если хочешь, — и ты увидишь, как я это сделаю.

— А я ставлю нового мула против твоей лошади, что у тебя это не получится! — рявкнул Бриджер.

— Прекрасно. Я покажу тебе, как это делается. Но только ты должен стоять прямо и неподвижно.

— А кто говорит, что я не могу стоять прямо? — запальчиво воскликнул Джим.

— Никто. А теперь смотри, что я сделаю. — Джексон нагнулся над небольшой канавкой, в которую была отведена вода из ближайшего ручья для снабжения водой хозяйственных построек, и отковырял кусочек мокрой земли. Затем взял оловянную кружку и аккуратно залепил этой землёй пустое пространство ручки. После этого Билл стёр грязь, случайно попавшую на бок кружки.

— А теперь слушай меня, Джим. Моя пуля пролетит не сквозь саму кружку, а сквозь её ручку. Ты сам понимаешь, что это будет означать то же самое, что пробить саму кружку. Но только тогда из неё вытечет всё спиртное, а так из ручки лишь вылетит грязь. Грязь же не стоит ни цента. Мы же сэкономим драгоценную выпивку. Думаю, она нам ещё пригодится. Как говорила моя мать, «Сэкономленный пенни — это заработанный пенни».

— Я никогда не видел, чтобы кто-то пытался сделать подобное, — с интересом воззрился на Джексона Джим. — Впрочем, так мы действительно сможем сэкономить спиртное. Но только учти: если в результате твоего выстрела ликёр всё же прольётся, то ты должен будешь отдать мне своё ружьё, как мы договорились!

Сказав это, Джим встал в районе отметки, а объятый страхом Шардон водрузил на его голову кружку со спиртным.

Сложив руки на груди, Бриджер посмотрел на готовящегося к выстрелу Джексона так же спокойно, как сам Билл совсем недавно смотрел на него.

Джексон прицелился.

— Скажи своему идиоту приказчику, чтобы он немного повернул кружку ко мне! — крикнул Билл. — А то её ручка направлена куда-то в сторону!

Бриджер сам повернул кружку так, как требовалось его приятелю.

— Так нормально? — крикнул он.

— Да, теперь всё в порядке. Стой ровно.

Скво Бриджера вновь закрыли лица, не в силах смотреть на происходящее. Раздался выстрел. Джим остался стоять на месте. Кружка по-прежнему находилась у него на голове. Джексон дунул на ствол своего ружья, разгоняя пороховой дым, и спокойно опустил его. Бриджер осторожно поднял руку вверх и снял со своей головы кружку. К нему уже спешил Шардон.

Ёмкость была по-прежнему полна ликёра. Но земли, которой была залеплена её ручка, больше не было — точно кто-то невидимый прочистил ручку пальцем!

— Вот что я называю хорошей стрельбой, Джим, — сказал Джексон, — и к тому же — стрельбой разумной. А теперь выпей половину и передай кружку мне. Мне уже надо собираться. И я не возьму твоего мула. Он мне не нужен. Я специально уехал из Миссури, чтобы освободиться от лишних мулов, которые обременяли меня там.

Шардон, застыв, смотрел на обоих охотников. Будучи слишком робким по натуре, он был просто не в силах понять их. Приятели пожали друг другу руки. Затем Джим издал воинственный клич и опрокинул в себя половину содержимого кружки.

— За старые добрые времена, дружище! — воскликнул он. — За те времена, когда мужчина был мужчиной и можно было положиться на своего товарища!

— Да, за старые добрые времена! — поддержал его тост Джексон. — И я готов спорить, Джим, что во всём Орегоне нет двух других таких стрелков, как мы с тобой! Но мне надо ехать. Я держу путь к реке Колумбия, так что, возможно, мы ещё не скоро с гобой встретимся. Я еду очень далеко.

Он прыгнул в седло и приторочил своё ружьё сбоку. Бриджер приблизился к лошади Джексона:

— Мне жаль, что ты уезжаешь.

— Мне тоже жаль. Береги себя, Джим!

Две скво Бриджера вернулись в вигвам. Сам же Джим присел на землю, прислонившись спиной к высокому тополю, и долго смотрел, как фигура его приятеля постепенно исчезает вдали. При этом он негромко напевал старинную индейскую песню.

Наконец он поднялся на ноги. К нему приблизилась молодая скво и приветствовала его широкой улыбкой:

— Ты отлично стрелял, Джим. Но ты не убил его. Почему?

Будь прокляты мои глаза была одета в свой лучший наряд.

Её щёки были ярко накрашены красной краской, а на запястьях звенело множество медных браслетов. На шее висел золотой самородок, в котором она просверлила дырочку и продела сквозь неё нитку.

Бриджер схватил самородок.

— А где остальные самородки?

— У белого человека. Он сказал мне: «Здравствуй, дорогая!» — Индианка улыбнулась. — Я обменяла эти самородки на два серебряных доллара.

Бриджер молча вошёл в вигвам и задёрнул за собой полог.

Летняя жара была в разгаре. В местности, через которую двигались переселенцы, стоял иссушающий зной. Движение каравана теперь отмечали трупы животных, которые всё чаще оставались на обочине — истощённые, с выпирающими рёбрами. Густую сочную траву прерий заменили кактусы, между которыми сновали рогатые жабы и гремучие змеи. На дороге то и дело попадались стаи огромных чёрных сверчков, которые отвратительно хрустели под колёсами фур. Среди песков торчали отдельные кустики шалфея, заменившие огромные деревья, к которым переселенцы привыкли, когда они пересекали просторы Великой равнины.

Наконец караван достиг местности, где на поверхность земли выходили огромные массы чёрного базальта и застывшая лава, свидетельствовавшие о грандиозных тектонических процессах и извержениях вулканов, которые, казалось, когда-то уничтожили всё живое в этих местах. Сам вид этой местности внушал ощущение невольного страха и чувства трепета перед судьбой. За спиной переселенцев осталась Грин-ривер, и они вошли в огромную подковообразную долину Бэр-ривер. Они обошли Большое Солёное озеро с севера, но по-прежнему оставались на расстоянии примерно ста миль от Солт-Лейк-Сити.

С запада и с юга от них теперь вздымались огромные горы. Гигантское расстояние до них чуть скрадывало их истинные размеры, погружая вершины гор в синеватую дымку. Вид этих величественных горных хребтов не имел себе равных. Но их путь лежал не в сторону этих гор, а в направлении одной из речных долин, которую им предстояло пересечь.

Из тех повозок, которые изначально двинулись в путь под руководством Джесси Уингейта, теперь осталось в строю уже чуть менее сотни. Следуя изгибам дороги, караван начал пересекать заросшее кустиками шалфея плато, находящееся в нескольких десятках миль к югу от течения Снейк-ривер. Караван уже на несколько дней пути отставал от колонны жителей штата Миссури. Но, двигаясь вперёд, переселенцы не могли обнаружить на обочинах ни одной весточки, ни одного знака от миссурийцев, который хоть немного приободрил бы их.

Едва караван покинул Форт-Бриджер, как Вудхалл начал что-то втайне обсуждать с группой своих дружков. Сэм, становившийся то вспыльчивым и крайне раздражительным, то, наоборот, впадавший в странную апатию, никого не посвящал в суть этих переговоров. Все замечали странные смены настроения Вудхалла, и в результате никто не был особенно удивлён, что он решил отделиться от остальных и отправиться вперёд вместе с дюжиной своих фур. Вудхалл уехал, так и не переговорив с Молли Уингейт.

Это событие угнетающе подействовало на остальных. Теперь у них не осталось больше иллюзий. Прежние романтические настроения бесследно исчезли. Однако они продолжали упрямо двигаться вперёд, делая за сутки десять, а иногда даже пятнадцать миль. Но теперь они уже никогда не могли достичь прежней скорости в двадцать миль за сутки. Они часто видели теперь миражи. Им порой казалось, что впереди маячат огромные деревья и щедрые водные источники.

Однажды, когда солнце стояло в зените, переселенцы увидели, что они не одни на дороге.

— Смотри, мама! — закричала Молли. — Смотри! Вон там я вижу караван!

На юге действительно виднелся караван — но только призрачный. Он двигался параллельно им. Казалось, что в нём столько же фур. Но от него не исходило никаких звуков, никаких сигналов. Это было очень странно, А когда Джесси Уингейт приказал остановиться, то тот караван тоже внезапно замер. Когда же люди вновь двинулись вперёд, то второй караван тоже одновременно тронулся в путь. Людьми постепенно стало овладевать чувство страха. Это не сулило ничего хорошего. Какую цель преследовали эти люди? Почему они так неотступно следовали за ними? Неужели они хотели дождаться подходящего момента, чтобы напасть на них?

— Смотри, мама! — снова воскликнула Молли. Но теперь в её голосе слышался смех. — Это же мы сами. Это просто наше отражение в небе. Это призрак, мираж — но какой фантастический! Разве мог кто-то поверить в то, что подобное возможно?

И действительно, это был фантом, удивительное отражение их собственной колонны. Они смотрели всё это время на самих себя. Вскоре мираж бесследно исчез, но в душах людей так и осталось чувство тревоги и беспокойства, с которым очень трудно было справиться.

— Ну и места! — воскликнула миссис Уингейт. — Они просто пугают меня. Если Орегон таков, как эти пустыни...

— Нет, мама, Орегон совсем не таков. Там растут деревья и много травы. Там много гор, текут красивые речки, а между ними протянулись поля пшеницы. И там везде стоят дома, в которых живут люди!

Голос Молли неожиданно дрогнул, и мать с тревогой посмотрела на неё.

— Ну, ну, доченька! — воскликнула миссис Уингейт. — Не беспокойся об этом. У нас всегда будет свой дом, в котором будет место и для меня, и для тебя, и для нашего папочки.

Девушка покачала головой.

— Иногда я думаю, что будет лучше, если я буду преподавать в школе и жить отдельно.

— И бросишь своих родителей?

— А разве я могу каждый день смотреть в лицо своему отцу, зная, что он думает обо мне? Вот сейчас он стал обвинять меня в том, что я сломала жизнь Сэму Вудхаллу, и в результате он покинул нас. Но разве я могла как-то этому помешать? Что же, я должна была выйти за него замуж, чтобы этого не случилось? Но я не могу этого сделать. Я просто не могу даже подумать о том, чтобы стать его женой! Я рада, что он наконец оставил нас, хотя и не знаю, почему это случилось.

— А мне кажется, что тебе ещё доведётся столкнуться с Сэмом, — протянула миссис Уингейт. — Знаешь, иногда на мужчин находит странное состояние, и они во что бы то ни стало пытаются заполучить девушку, которая увлекла их, а затем обманула. Ведь именно это ты и проделала перед порогом церкви — разве что в Индепенденс-Рок не было никакой церкви. Это было ужасно, Молли. Я не представляю даже, как Сэм всё это выдержал.

— Но разве я не заплатила за это сполна, мама?

— Ты заплатила за это, конечно, но только не так, как представляет себе это мужчина. Пока мужчина не женится, ему очень хочется обладать женщиной. И если он не может ею обладать, то ему всё равно кажется, что с ним не расплатились — и при этом ему не важно, что делает и как чувствует себя сама женщина. Нет, не думаю, что Сэм забыл про твой отказ или смирился с ним. Что же касается Бэниона...

— Не упоминай его имени, мама. Я стараюсь забыть его.

— Да? А как ты думаешь, где он сейчас?

— Я не знаю. А делать догадки мне трудно.

Но щёки девушки предательски зарделись. Это не укрылось от взора её матери.

— Н-но, пошевеливайтесь! — прикрикнула миссис Уингейт на быков, которые сами тащили фуру по колее и которых не требовалось даже направлять. Сейчас именно на их долю выпали основные тяготы пути через иссушающую неприветливую пустыню.

— Едут переселенцы с семьями! Они опять едут! — закричали охотники за мехом, сидевшие в небольшой хижине по пути следования каравана в окрестностях Форт-Холла. Точно такие же крики встречали их появление и раньше — на побережье Снейк-ривер, в Ларами, на реке Платт и на побережье Грин-ривер.

Вглядывавшиеся в дорогу люди видели одну и ту же картину: огромное пыльное облако, которое медленно и неотвратимо приближалось к ним. Затем оно останавливалось, и переселенцы разбивали лагерь. Фургоны вставали там, где можно было найти достаточно травы, чтобы прокормить скот. Люди вылезали из своих запылённых павозок и разжигали костры, чтобы приготовить себе еду, а затем устраивались на ночлег.

Сейчас стояла середина августа. Отправившиеся в путь в середине мая путешественники покрыли уже 1280 миль расстояния. Люди находились в пути уже больше трёх месяцев.

Что было нужно этим людям, добравшимся до Форт-Холла? Им было нужно всё, но прежде всего — новости. Но в тот момент в Форт-Холле ещё не знали, что как раз в августе 1848 года территория Орегона была наконец официально признана частью территории Соединённых Штатов Америки, что Авраам Линкольн отказался от предложенного ему поста губернатора Орегона. Письму же для того, чтобы добраться от одного побережья Соединённых Штатов до другого, требовалось не меньше двух лет. И тем не менее какие-то новости всё-таки можно было узнать. Здесь появлялись люди, которые сплавляли по реке Колумбия грузы, предназначавшиеся для жителей Орегона.

Прибывшие вместе с Джесси Уингейтом переселенцы с юга делились со здешними жителями всеми новостями, которые знали сами: о двигавшихся в 1847 и в 1848 годах в Орегон мормонах; о росте недовольства среди беглых рабов-негров из южных штатов; о том, что в самих Южных Штатах, судя по всему, зреют настроения об отделении и выходе из конфедерации. В ответ им сообщат о гибели каравана под руководством Уитмана прошлой зимой. Переселенцы же рассказывали о своих битвах с индейцами из племён сиу и «воронов», о том, что на Западе хотят основать новые военные базы и поселения для того, чтобы обезопасить переселенцев от нападения недружественных индейцев и закрепить все эти территории за белыми. Всё это были интересные и важные новости, и люди с удовольствием обменивались ими друг с другом.

Но не только это интересовало прибывших в Форт-Холл путешественников. Им хотелось знать, побывали ли здесь до них другие группы переселенцев, сколько в них было людей и когда они здесь прошли. И им рассказали, что за неделю до них здесь видели колонну из пятидесяти фургонов, в которых под руководством майора Бэниона прибыли жители штата Миссури. Вместе с Бэнионом сюда приехал и старый охотник Билл Джексон. Но затем Бэнион и Джексон отделились от остальных и с шестью навьюченными мулами отправились в Калифорнию, в то время как все остальные проследовали дальше, в направлении Снейк-ривер. При этом Бэнион и Джексон скупили в Форт-Холле все лопаты, какие только были, и единственную кирку. Скорее всего, они просто сошли с ума — для чего им могли понадобиться эти инструменты, когда приближалась зима?

Но не менее сумасшедшими оказались и другие переселенцы, которые прибыли в Форт-Холл три дня спустя. Их возглавлял Вудхалл. У них было двенадцать или пятнадцать фургонов, и они, скупив в местных лавках все возможные припасы, также повернули в сторону Калифорнии. Ну что ж, им было, по всей вероятности, вскоре суждено познать весь ужас тою, что ждало их в окрестностях реки Санта-Мария и пустыни Гумбольдта, и сложить там свои кости.

В любом случае, получалось так, что уже от третьего подряд каравана, добравшегося до Форт-Холла за последние пять лет, откалывалась значительная часть людей, которые не желали идти дальше на Орегон. Уже третья подряд группа людей понимала, что им будет лучше в Калифорнии, и выбирала дорогу на юг вместо дороги на Орегон.

И действительно, оставшийся до Орегона отрезок путь был исключительно труден. Особенную сложность представляла переправа на северный берег Снейк-ривер. Она почти всегда означала игру со смертью. А дальше, вплоть до Голубых гор, вообще не было никаких дорог. Лишь очень немногим людям удавалось преодолеть этот отрезок, а количество жертв не поддавалось исчислению. Три года тому назад Джо Мик попытался отыскать более удобный путь. Но он сам и все, кто был с ним, пропали, так и не сумев этого сделать. Поэтому многие не желали продолжать путь до Орегона. В любом случае, в этом необжитом крае их не ожидало ничего хорошего. А в Калифорнии люди жили уже не одну сотню лет. Там было теплее и лучше. Поэтому каждый год часть людей, добравшись до Форт-Холла, неизменно поворачивала в другую сторону и двигалась на юг, в Калифорнию.

Но почему майор Бэнион вдруг резко повернул в Калифорнию, даже не задав никому ни одного вопроса? Казалось, он решил поступить подобным образом гораздо раньше, ещё до того, как оказался в Форт-Холле. Он лишь скупил в Форт-Холле все лопаты и был таков. Точно так же поступил и Вудхалл — он не задержался в Форт-Холле и одного лишнего часа. Прибыв туда поздно вечером, он уже рано утром двинулся в Калифорнию по старой дороге, следующей изгибам Рафт-ривер.

Такое поведение было несколько необычным. Обычно люди, добравшись до Форт-Холла, останавливались здесь на несколько дней, чтобы отдохнуть и подкрепиться, отремонтировать свой транспорт, и всегда детально расспрашивали старожилов обо всех трудностях, которые могли ожидать их во время дальнейшего пути. Но и Бэнион, и Вудхалл, похоже, прибыли в Форт-Холл, уже заранее зная, куда они отправятся дальше.

— А оставили ли они какие-то письма? — спросили вновь прибывшие жителей Форт-Холла.

— Ну конечно, оставили, — улыбаясь, ответили они. — Миссурийцы оставили целую кучу писем — в надежде, что те, кто поедет потом на восток, захватит их с собой. И Бэнион, и Вудхалл тоже оставили по письму. Кстати, их письма адресованы одному и тому же человеку. Счастливая девчонка, эта Молли Уингейт, раз сразу два таких достойных джентльмена решили написать ей.

Сама Молли не присутствовала при этом разговоре. В это время она сидела возле своего фургона и задумчиво смотрела, как пламенеющее вечернее солнце медленно опускается в серо-голубые пески пустыни. К ней медленно приблизилась мать и положила перед ней два письма.

— По одному от каждого, — со значением произнесла она и отвернулась.

Девушка распечатала первое письмо и побледнела. Она была уверена, что Уильям обязательно подаст о себе весточку — не важно где и когда. И вот теперь это произошло. В письме было написано следующее:

«Моя драгоценная! Я пишу это письмо тебе, кого зовут Молли Уингейт, и пишу его лишь потому, что знаю, что ты всё ещё носишь именно эту фамилию, а не какую-нибудь другую. Возможно, для нас обоих было бы лучше, если бы вообще не писал тебе этого письма, а просто молча уехал, и предоставил времени позаботиться обо всём. Но я вдруг понял, что не могу так поступить.

Для меня на протяжении всей моей жизни больше не будет никакой другой женщины. Я не могу, не имею права связать тебя какой-то клятвой. Но, если бы я мог, если бы я смел, то я сказал бы: «Подожди ровно год, всего лишь один год — и да поможет Господь нам обоим».

Как ты теперь знаешь, я последовал твоему совету. И совместно с Джимом Бриджером занялся разработкой калифорнийского золота.

Если в Калифорнии, как считает Кит Карсон, действительно имеются большие запасы золота, то я смогу быстро заработать там больше, чем я заработал за всю свою жизнь. Впрочем, два месяца тому назад, ты и так подарила мне больше, чем я мог когда-либо заработать...

Пожалуйста, постарайся как можно дольше сохранить в секрете сведения о найденном в Калифорнии золоте — если это, конечно, возможно. Без сомнения, вскоре новости об этом начнут распространяться по разным другим каналам, но, насколько я знаю, я значительно опережаю любых других искателей счастья. И это всего лишь благодаря тебе. Скоро наступит зима, и во время неё добраться до Калифорнии будет уже невозможно. Я полагаю, что основной наплыв золотоискателей в Калифорнию случится в следующем 1849 году — если, конечно, там к тому времени что-то ещё останется.

Не думаю, что кто-то может разболтать этот секрет. Кит Карсон в настоящее время должен находиться уже на востоке, да к тому же он работает на правительство, и не станет болтать с незнакомцами. Джим Бриджер тоже не станет никому говорить об этом — потому, что он удивительным образом любит тебя, и потому, что если я чего-то найду в Калифорнии, я буду обязан разделить с ним найденное. Меня тревожит лишь одно. Когда я разговаривал с Бриджером, то он сказал мне, что в Ларами Кит Карсон дал ему ещё несколько золотых самородков. Но, когда он стал искать их, ни одного не нашёл. Он грешил на свою жену-индианку, решив, что она взяла самородки. Но он так и не смог ничего выяснить точно. Разумеется, существует лишь один шанс из тысячи, что кто-то прознал про то, что у этой женщины могут быть золотые самородки.

Я направляюсь в долину Сакраменто. И стану искать золото на севере этой долины. Почему я решил делать это именно в этом месте? Потому что так будет чуть ближе к Орегону!

Я нишу тебе так, словно я рассчитываю увидеть тебя снова, словно у меня есть право рассчитывать или надеяться на это. Нет, это лишь молодой Уильям Бэнион — тот человек, которого уже больше нет — мог бы необоснованно рассчитывать на то, чтобы мечтать о наивысшем счастье, которое только может выпасть на долю любого мужчины. В то время как ему следовало бы помнить твои слова о том, что он должен оставить тебя, удалиться туда, где тебя не будет и забыть тебя и постараться покончить с прошлым. Ах, если бы я мог поступить подобным образом! Ах, если бы я не любил так тебя!

Но, рискуя погибнуть вдали от тебя, я должен сказать тебе всю правду. А правда заключается в том, что я никогда не забуду тебя. Правда заключается в том, что я люблю тебя больше всего. Больше, чем кого-либо ещё на всём этом свете.

Если бы я был тем человеком, каким должен был бы являться твой избранник, значила бы что-нибудь для тебя эта правда? Я не знаю и не смею спрашивать. Разум говорит мне, насколько это эгоистично — умолять тебя хранить в своём сердце намять обо мне. Мне же остаётся хранить лишь память о тебе и забыть о тебе живой. Но я никогда не смогу удовлетвориться лишь тем, что мне придётся хранить только память о тебе.

Я испытываю сейчас самую большую боль из-за того, что, возможно, стал вором, похитив то, что никогда не могло принадлежать мне. Поя действительно люблю тебя. До свиданья. Уильям Хейс Бэнион».

Отложив в сторону письмо Уильяма, Молли просидела около часа, почти не шевелясь. Солнце зашло за горизонт. Наступила темнота.

Второе письмо долго лежало рядом с ней нераспечатанным. Наконец она сломала печать и, невольно хмурясь, прочла его в свете костра. Неужели это воля Провидения удержала её, когда она находилась лишь в одном шаге от замужества с этим человеком?

В письме Вудхалла было написано:

«Моя дорогая Молли! Надеюсь, ты прочитаешь это письмо, завершив трудное путешествие из Форт-Бриджера в Форт-Холл.

Говорят, что это жестоко — скрывать от женщин какие-то тайны. Если это так, то я действительно был жесток, хотя моя собственная жестокость — лишь слабое отражение той, которую ты проявила по отношению ко мне. Сейчас я раскрою тебе свою тайну: вместо того, чтобы ехать дальше в Орегон, я повернул на юг и поехал в Калифорнию. Я узнал, что в Калифорнии найдено золото, и решил отправиться туда в надежде быстро разбогатеть. Насколько мне известно, я — первый, кто узнал об этом золоте, если только другой человек, чьё имя я хотел бы изгнать из своей памяти, используя свои обычные нечестные методы, тоже не стал обладателем этого секрета. Если же это так, то, возможно, мы встретимся с ним там, где уже никто не сможет вмешаться в наш с ним спор.

Я не знаю, сколько я пробуду в Калифорнии. Но ты должна быть уверена, что отправляюсь я туда лишь с одной-единственной целью — обеспечить в будущем ту женщину, которую я люблю. Я никогда не отказывался от надежды сделать тебя своей женой и никогда от этого не откажусь. Ты дала мне обещание, и оно остаётся в силе. Наша помолвка никогда не расторгалась. А тот факт, что временные затруднения воспрепятствовали нашему бракосочетанию, не может означать, что наше желание не сможет исполниться в иное время и мы не сможем стать тогда счастливы.

Я рассчитываю приехать в Орегон весьма состоятельным человеком через год или два. Пожалуйста, дождись меня. Я схожу с ума от тебя и считаю минуты, когда я наконец смогу заключить тебя в свои объятия и осыпать тебя тысячью поцелуев. Прости меня за то, что я раньше ничего не говорил тебе о своих планах. Но о них действительно не стоило распространяться. Ты постоянно присутствуешь в моих мыслях, моя дорогая, и всё, что я делаю, я делаю исключительно ради тебя и для тебя.

Пока я не могу тебе больше ничего не сказать. Но при первой же возможности я напишу тебе в Орегон, где ты, насколько я понимаю, вскоре поселишься. Когда закончится моя золотая эпопея в Калифорнии, я рассчитываю поселиться в Орегоне и заняться там юридической практикой — либо в Орегон-Сити, либо в Портленде, который находится недалеко от него. С теми средствами, которыми я буду к тому времени располагать, мы с тобой будем очень хорошо обеспечены.

Да хранит тебя Господь во время твоего путешествия туда. Я люблю тебя сильнее, чем я могу об этом сказать, и мысленно осыпаю тысячи поцелуев.

Твой преданный и нетерпеливый возлюбленный Сэмуэль Пэйсон Вудхалл».

Молли Уингейт протянула руку к костру и швырнула в него одно из двух писем. Сгорая, оно осветило темноту на мгновение вспыхнувшим ярким пламенем.

— Что стряслось с нашими людьми, Калеб? — спросил Джесси Уингейт Калеба Прайса. Солнце уже два часа как взошло, но никто не торопился разжигать утренние костры и готовить завтрак. Мужчины бродили по лагерю молчаливые и злые, глубоко погруженные в свои думы.

Калеб Прайс пожевал свою желтоватую бороду.

— Ты хочешь, чтобы я сказал тебе правду, Джесси?

— Ну, разумеется!

— Мне кажется, правда заключается в том, что путешествие нашего каравана лишилось своей цели.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Мне действительно трудно сформулировать то, что я имею в виду, Джесси. Да, люди действительно устали. Им всё тяжелее подниматься каждый день и двигаться вперёд. А между тем это необходимо делать. Ведь такой длинный путь не одолеть за несколько быстрых рывков — нужны ежедневные монотонные усилия. Необходимо идти по нему шаг за шагом, и только тогда можно рассчитывать в конце концов одолеть его. Но это — не всё. Есть ещё одна проблема, по сути, главная. Но мне не хотелось бы говорить о ней, тем более, что никто из нас неспособен разрешить её.

— Говори же, Калеб! Я тебя слушаю!

— Джесси, главная проблема состоит в том, что люди считают, что у них нет лидера.

Лицо Уингейта густо покраснело.

— Очень жестоко с твоей стороны говорить подобное.

— Да, я знаю, что это — жестоко. Но, боюсь, это и есть правда. Все знают, что ты и я, а также Холл и Келси являемся членами совета, который руководит путешествием нашего каравана. Но нас четверо, а не один, и при этом никто из нас толком не знает той местности, через которую мы едем. Вся эта местность — совершенно новая и непривычная для любого из нас. Поэтому наши люди сейчас похожи на стадо, которое в любой момент готово разбежаться. Все нервничают, все рычат друг на друга, как дикие звери. А ведь мы должны быть едиными и сплочёнными, как все, кто шёл по этому пути прежде. Как это было в 1843 году, когда в Орегон отправился караван под началом Эпплгейтов, и так, как это было в 1846 году у Доннера. А наши люди, мне кажется, сейчас просто напуганы.

— Очень жестоко с твоей стороны говорить подобное! — повторил Уингейт.

— Да, и мне самому очень тяжело говорить тебе такое, особенно теперь, когда ты и твоя жена так переживаете по поводу вашей Молли, которая только-только оправилась и едва встала на ноги. Мне это тем более тяжело, поскольку все мы знаем, что весь этот раздор между Бэнионом и Вудхаллом возник из-за твоей дочери. И именно поэтому все остальные люди сейчас так нервничают и переживают по этому поводу.

— Верно, но ведь их обоих уже нет. С нами нет ни Бэниона, ни Вудхалла.

— Да, они оба покинули нас. А если бы один из двоих остался, то ты сам бы увидел, как к людям вернулось спокойствие. Знаешь, Джесси, очень трудно объяснить, что делает человека лидером, и заставляет всех остальных слушаться его. У большинства нет этих задатков. Обладание ими — удел лишь единиц. У майора Бэниона они были. И всё это знали. Я не думаю, что многие отдавали себе в этом отчёт, но факт остаётся фактом — ему просто подчинялись, и всё.

— Да, ты правильно всё говоришь, Калеб, — вздохнул Уингейт. — Я тоже что-то чувствую. Чувствую, что нашим людям не по себе. Говорят, птицы заранее чувствуют приближение землетрясения. Вот и я ощущаю что-то нехорошее. В своё время я по доброй воле отправился в Орегон. Мне самому сейчас трудно объяснить, почему я это сделал. Ты думаешь, что...

Разговор Джесси Уингейта и Калеба Прайса прекратился, когда оба они заметили небольшое пыльное облачко вдали, приближавшееся к их лагерю.

— Кто бы это мог быть, Джесси? — проронил Прайс. — Пойди-ка принеси свою большую подзорную трубу и посмотри.

Уингейт скрылся в своём фургоне и вскоре вынырнул оттуда с подзорной трубой в руках.

— Насколько я мшу судить, это какой-то одинокий всадник, — сказал он, посмотрев в трубу. — Это белый, хотя он и едет верхом, точно индеец. Но у него борода. И потому это, конечно, белый. Наверное, какой-то охотник.

— Дай-ка я посмотрю. — Прайс взял у него подзорную трубу. — Этот человек кажется мне знакомым! Думаю, что это не кто иной, как Джим Бриджер. Интересно, чего это вдруг он оказался здесь — за две сотни миль от своего форта?

Одинокий всадник и в самом деле оказался Бриджером. После того как он поел и покурил, он объяснил причину своего появления:

— Я охотился неподалёку, и разбил свой лагерь в двенадцати милях отсюда. А сегодня утром я решил подъехать к вам и посмотреть, как у вас идут дела. Здесь расположился на стоянку весь ваш караван?

— Нет, не весь, — покачал головой Уингейт. — Ребята из Миссури двигаются отдельно от нас. Сейчас они оторвались далеко вперёд.

— А Сэм Вудхалл здесь? Он с вами?

— Нет.

— Где же он?

— Никто не знает толком. Майор Бэнион и Вудхалл оба неожиданно отбыли в направлении Калифорнии.

— Значит, Вудхалл тоже уехал в Калифорнию? — хмыкнул Бриджер.

— Да, так говорят. Он и ещё несколько людей уехали туда. Всего их было на пятнадцати повозках. Вот почему нас тут осталось так мало.

— Но остальные-то собираются продолжать путь в Орегон?

— Лично я — да, — кивнул Уингейт. — Надеюсь, что и остальные тоже.

— Вам надо пройти ещё три дня пути, и тогда дойдёте до развилки, где одна из дорог ведёт в Калифорнию. Это будет в районе Рафт-ривер. Возможно, ещё кто-то отколется там от вашего каравана и уйдёт в Калифорнию, а?

— А кто может это знать? Но мы всё же надеемся, что этого не случится. Я слышал, что в тех местах очень коварные переправы, особенно — через Снейк-ривер. Это — большая река, верно? Наши люди очень беспокоятся об этом.

— Да, Снейк-ривер весьма часто преподносит неприятные сюрпризы. Она течёт через каньоны и очень часто обрывается вниз громадными водопадами. Грохот воды разносится порой на сорок миль. В двухстах милях отсюда находится самая большая и удобная переправа через Снейк-ривер. — Бриджер снова усмехнулся. — Если я доеду до этого места, то окажусь в четырёхстах милях от своего дома. И мне придётся проделать ещё один пуп, длиной в четыреста миль, чтобы вернуться домой. Как вы думаете, можно требовать такой жертвы от старика, особенно когда неумолимо приближается зима и всё скоро покроется снегом?

— Джим, ты что, хочешь сказать, что готов послужить нам проводником? А сколько ты за это возьмёшь?

— Ради этого я сюда и приехал. Сколько я возьму? С вас я не возьму ничего, Я просто не хочу, чтобы вы утонули в Снейк-ривер, только и всего. Думаете, я не заработаю уйму денег в следующем году, когда через эти места проследуют тысячи новых переселенцев и мы вместе с моим партнёром Васкесом наймёмся к ним проводниками ?

— Тогда каким же образом мы сможем расплатиться с тобой?

— Никаким. Нет такого способа. А где мисс Молли?

— Ты хочешь увидеть её?

— Ну конечно. А иначе зачем бы я задавал этот вопрос?

— Пошли, — сказал Уингейт и довёл Бриджера до фургона своей дочери.

Молли страшно удивилась, увидев старого охотника. В её глазах застыл немой вопрос.

— Доброе утро, мисс Молли! — сказал Джим. Его морщинистое обветренное лицо расплылось в улыбке. — Ты не ожидала, наверное, увидеть меня. Я тоже не рассчитывал на эту встречу. Я рад, что твоя рана больше не причиняет тебе беспокойства. Я сам несколько лет таскал обломок стрелы под лопаткой, пока доктор Уитман не вырезал его оттуда. Всё это время мне было крайне неудобно. — Он наклонил голову: — Итак, мисс Молли, я проскакал пару сотен миль, чтобы только узнать, как твои дела.

Не обращая внимания на людей, которые их окружали, Джим взял Молли за руку и отвёл в сторону.

— Майор Бэнион и Сэм Вудхалл отправились в Калифорнию, Молли, — сказал он. — Ты знаешь, почему они так поступили?

Молли кивнула.

— Ты рассказала Уильяму всё?

— Да. Я сказала ему о золоте.

— Мне всё известно. Я с ним долго говорил. Он так и не захотел жениться на тебе прямо сейчас. Так и не пожелал послушать моего совета. «Нет, — сказал он, — я не могу жениться на ней, потому что я люблю се!» Разве он не сумасшедший, Молли? Но всё это так трогательно.

— Давай не будем больше говорить об этом, пожалуйста!

— Хорошо. Давай поговорим о Вудхалле.

— Нет! О нём я говорить точно не хочу!

— Ну, тогда мне, наверное, пора отправляться в путь. Ведь ты же не захочешь говорить обо мне! — Он улыбнулся, и его улыбка оказалась очень многозначительной.

— Мисс Молли, — сказал наконец Джим Бриджер, — я всё же скажу тебе то, что я знаю. Сэм Вудхалл отправился по следам Уильяма Бэниона. Точно вор. Он кое-что разнюхал об этом калифорнийском золоте. Я знаю, как это ему удалось. Одна из моих жён повесила себе на шее один из золотых самородков, которые мне подарил Кит Карсон. А Сэм увидел на ней это ожерелье, и за два мексиканских доллара выменял у неё все остальные самородки. Но, поскольку он не умеет разговаривать на языке индейцев-шошонов, а она — на английском, он всё равно не мог точно узнать, где было найдено это золото. Она лишь сказала ему, что нашла это золото у меня. Правда, при этом она произнесла слово «Калифорния», поскольку слышала, как я и Уильям произносили его, когда рассматривали эти чёртовы самородки. Так что Сэм знает, что золото из Калифорнии. И он также знает, что я дал Уильяму шесть навьюченных мулов, чтобы тот отправился с ними в Калифорнию. И сделал так, что Уильям смог скупить все лопаты и кирку в Форт-Холле. Так что он догадался, что Уильям следует в Калифорнию за золотом. Сейчас, я думаю, он бросился вслед за ним, надеясь нагнать его. Ну что ж, ему придётся здорово попотеть, преследуя Уильяма, который движется налегке, с одними лишь мулами, в то время как он сам вынужден тащиться на своих фургонах. Да, мисс Молли, мне хочется думать, что Сэм так и не нагонит майора. Потому что если он всё-таки нагонит его и это произойдёт там, где Уильям окажется один, без друзей, то случится беда. А точнее — случится убийство.

Молли, сильно побледнев, кивнула.

— Я надеюсь, что майор будет осторожен. И в любом случае сумеет постоять за себя. Но это ещё не всё, мисс Молли. Не только лишь это заставило меня приехать сюда.

— Что же ещё? — спросила Молли. — Ведь ты проделал такой длинный путь!

— Да, если я перевезу тебя через Снейк-ривер, мне придётся в общей сложности проделать путь не менее чем в восемьсот миль, — кивнул Бриджер. — А именно это я и собираюсь сделать. Я хочу сделать это ради тебя, Молли, сделать это ради твоей безопасности. Я уже стар, а ты молода. Я привык жить в глуши, а ты — одно из прекраснейших созданий на земле. Ты — женщина от Бога. Но у меня тоже когда-то были сёстры, и они были похожи на тебя. Так что проделать весь этот путь ради тебя для меня не составит труда. Но и это ещё не всё, из-за чего я приехал. Нет, это ещё не всё.

— Что же ещё ты хочешь мне сказать? Это как-то связано с Уильямом, да?

Бриджер кивнул.

— Да. Единственная проблема заключается в том, что я никак не могу вспомнить, что же именно это было.

— Это звучит очень глупо!

— Ну, разумеется, глупо! Вот если бы я мог сейчас выпить как следует, то, может быть, и поумнел бы. Во всяком случае, я почувствовал бы себя точно так же, как я чувствовал, когда разговаривал об этом с Китом Карсоном в Ларами. Я помню, что он говорил что-то о том, что он собирается сделать, и о том, что я что-то должен для него сделать в следующем году, когда он доберётся до штаб-квартиры генерала Кирни. Ты же знаешь, что Кит Карсон служит в армии...

— Так что же Кит говорил об Уильяме?

— Вот этого-то я и не могу сейчас вспомнить. Поэтому я и прискакал сюда к тебе, думая, что, может быть, ты мне поможешь. Я не сомневаюсь, что если бы я и Кит Карсон и Билл Джексон вновь сошлись вместе и пили бы весь день, то я бы точно вспомнил, о чём тогда шла речь. Но сейчас, когда я совсем один и трезвый и когда рядом нет моей жены. Будь прокляты мои глаза, мне ничего не лезет в голову. — Он посмотрел на Молли: — На что тогда вам, женщинам, дан ваш ум, если вы ничего не можете придумать?

— Так, значит, речь во время той беседы зашла об Уильяме? Значит, Кит Карсон что-то говорил о нём?

— Может быть. Я не помню точно.

— А сам Уильям что-нибудь говорил об этом?

— Он говорил в основном о тебе. Да и то не слишком много. Он лишь сказал, чтобы я пересылал всю почту судье окружного суда Орегона в Орегон-Сити.

— Значит, Уильям собирается потом приехать в Орегон!

— Я не знаю, Молли. Я думаю, что ему лучше было бы утопиться в Тихом океане. Он ведь проклятый дурак, Молли, Ведь если мужчина влюблён в женщину, ему нечего ждать. А он всё ходит кругами вокруг девушки, в которую безумно влюблён, и не может жениться на ней до второго пришествия. Правда, в нём всё-таки кое-что есть от настоящего мужчины. И я готов биться об заклад, что все эти люди, которые беспокоятся сейчас насчёт того, как им придётся преодолевать переправы через Снейк-ривер, почувствовали бы себя гораздо уверенней, если бы знали, что вместе с ними пойдёт Уильям Бэнион. Как ты считаешь?

Молли смотрела в сторону. В её голове проносилось множество разных мыслей.

— Ну что ж, теперь они оба окажутся в Калифорнии, — подытожил Бриджер. — И пусть Господь Бог защитит там правого и накажет виноватого. Они оба могут жениться там на женщинах-индианках и навсегда осесть в Калифорнии. — Он вздохнул: — Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Но ты, Молли, по-настоящему разочаровала меня. Я ведь приехал к тебе специально для того, чтобы ты смогла помочь мне вспомнить, что же рассказал мне Кит Карсон. А ты ничего не смогла сделать. В чём же тогда заключается хвалёное превосходство женского ума? — Джим пожал плечами: — Ну а мне, проделавшему столь долгий путь сюда, теперь надо подкрепиться. Я пойду к Гранту, который держит здесь лавку, и посмотрю, не осталось ли у него хорошего рому, который ему раньше доставляли с побережья Гудзонова залива. Если он у него остался, то я заберу у него всё. Тогда я постараюсь прийти в нормальное состояние и вспомнить всё. — Он хмыкнул и добавил: — Я смотрю на ваш караван и вижу, что всё зашло в тупик. Ваши дела плохи, как никогда, чёрт побери!

Новость о приезде в лагерь Джима Бриджера и о его согласии стать проводником, чтобы помочь провести повозки через самые опасные участки пути, мгновенно распространилась по всему лагерю Она принесла заметное облегчение исстрадавшимся от неопределённости и дурных предчувствий людям. По пути к лавке Гранта, где он собирался найти ром, Джим останавливался почти у каждого фургона и шутил и перебрасывался нарой коротких фраз с людьми, заменю поднимая им настроение — так, как это умел делать только он.

Он абсолютно справедливо заметил, что дела в лагере в момент его приезда обстояли неважным образом. Однако даже он не мог предположить, что худшие испытания были ещё впереди.

На следующее утро к лагерю переселенцев с запада подъехала небольшая группа всадников. Во главе её был мужчина, которою все знали как Старину Гринвуда. Несмотря на то, что он ещё за несколько десятилетий до этого перебрался на постоянное жительство в Калифорнию, Старина Гринвуд каждый год приезжал в Форт-Холл. Делал он это для того, чтобы, красочно описав проезжавшим через него путешественникам все ужасы и трудности, которые ожидают их в далёком Орегоне, уговорить их изменить направление и переехать в благодатную Калифорнию. Этот человек был очень стар — ему было уже за восемьдесят, но он был на удивление крепок и бодр и обладал великолепно подвешенным языком и непревзойдённой способностью убеждать колеблющихся. У него были пронзительные голубые глаза, длинные седые волосы и длинная нечёсаная борода. И сейчас он подъезжал к лагерю переселенцев, крича и распевая во всё горло — так, как это делали охотники и покорители Дикого Запада в стародавние времена.

— Привет, Старина Гринвуд! — крикнул ему Джим Бриджер. — Что привело тебя сюда? — Он двинулся навстречу старику, сжимая в руках оловянную кружку с ромом. — Давай, спешивайся. Поешь. А главное — выпей за старые добрые времена!

— Будь прокляты старые времена! — воскликнул Старина Гринвуд. — И да здравствуют новые времена! Они гораздо лучше. Смотри, Джим!

Он поднял два мешочка, наполненные чем-то очень тяжёлым, которые были приторочены к крупу его лошади.

— Сколько, ты думаешь, всё это стоит? — крикнул Старина Гринвуд, обращаясь к Бриджеру и к подошедшему к нему торговцу. — Грант, у тебя есть в продаже лопаты? И кирки? У тебя есть мука, мясо, сахар?

— Это же золото! — закричал Бриджер. — Кит Карсон не обманывал! Он вообще никогда не обманывает!

Ни Бриджер, ни Грант не знали, сколько стоит привезённое Стариной Гринвудом золото. У них не было весов, чтобы взвесить его. В лавке Гранта не было ни лопат, ни кирок, а поскольку прибывшие с востока семьи переселенцев скупили все съестные припасы, там также почти не осталось ни муки, ни мяса, ни сахара.

Но зато теперь они знали новости — самые потрясающие новости, которые когда-либо доходил до них, — в Калифорнии обнаружены огромные запасы золота.

Старина Гринвуд неожиданно взорвался:

— Чёрт побери, неужели я проделал весь этот огромный путь зря? У вас должно быть что-то на продажу! Я готов платить сотню долларов за одну железную кирку! Сотню долларов за лопату! Я отдам унцию золота за банку сардин! Унцию за полфунта сливочного масла! Пол-унции золота за одно яйцо! Я плачу триста долларов за галлон рома! Восемьсот долларов за бочонок муки! Столько же за поросёнка, столько же за бочонок сахара и столько же за бочонок кофе! Мы покажем вам, какие сейчас существуют настоящие цены! Деньги для нас ничего не значат. Мы каждый день можем добыть сколько угодно золота! Да здравствует Калифорния!

Старина Гринвуд запел громкую песню. Его товарищи подхватили слова: «Старина Граймс отдал концы, а это был отличный парень!»

Затем они затянули хором ещё одну песню:

Через три дня после выезда из Форт-Холла караван под управлением Джесси Уингейта, численность которого составляла теперь всего лишь около четверти первоначального состава, оказалась перед развилкой, на которой была установлена крышка от деревянного ящика. На ней кривыми буквами было выведено одно слово: «Калифорния». Здесь разделялись на два потока те, кто хотел зарабатывать на свою жизнь плугом, и гс, кто хотел орудовать киркой и лопатой, добывая золото.

— Это место называется Касена-Крик, — сказал Джим Бриджер. — Если повернуть здесь налево, то дорога пойдёт вдоль течения Рафт-ривер и выведет прямо к пустыне Гумбольдта. Тот, кто сумеет пересечь её, упрётся в горы Сьерра-Невада. Когда он перевалит через них, перед ним откроется Калифорния. Это длинный и тяжёлый путь. Путь, пролегающий по практически безводной местности. Дорога на Орегон длиннее, но она не такая безводная.

Обе дороги выглядели не слишком привлекательно. Казалось, что, куда ни сверни, путь всё равно окажется бесконечным. Осознание этого угнетающе подействовало на переселенцев. В их глазах больше не было видно ни интереса, ни даже проблеска надежды. Вся манящая привлекательность далёких земель вдруг разом исчезла, испарилась, как тот самый мираж, посетивший их сравнительно недавно в пустыне.

Караван остановился на привал. Люди хмуро бродили между своих фур, погруженные в неприятные мысли, стараясь понять, как же им лучше всего поступить.

— Это ваш последний шанс отправиться в Калифорнию, парни, — сказал Джим Бриджер. — Видите следы на дороге? Вот проехал Старина Гринвуд. А вот тут в сторону Калифорнии свернули фургоны Вудхалла и мулы, на которых туда направился Уильям Бэнион. Странно, что никто из них не оставил здесь на развилке дороги адресованных кому-то писем.

Старый охотник не знал, что на самом деле одно такое письмо лежало на развилке. Написав его, майор Бэнион положил его в жестянку, валявшуюся рядом с крышкой ящика, на которой было выведено слово «Калифорния». Но это письмо не нашло своего адресата. Проехавший здесь несколькими часами позже Вудхалл обнаружил его и, прочитав, позеленел от ярости. Из него он точно узнал о характере отношений, связывавших Молли с Уильямом Бэнионом. И если он и раньше ненавидел майора, то теперь его ненависть к нему стала просто убийственной. Бросившись вслед за Бэнионом в Калифорнию, Вудхалл хотел не столько найти там золото, сколько отомстить своему заклятому сопернику.

Между тем оказавшиеся на развилке люди продолжали напряжённо размышлять, как им поступить. Поехать в Калифорнию или в Орегон? Выбрать плуг или лопату с киркой? От этого решения зависело будущее каждого из них. И в конце концов двенадцать фургонов повернули налево, направившись в сторону Калифорнии. Их провожали со слезами на глазах — в них уезжали старые друзья и добрые знакомые.

Вместе со всеми в сторону отъезжающих смотрела и Молли Уингейт. В её глазах застыли слёзы. Она сжимала в руках письмо Уильяма Бэниона. Это было старое письмо, которое она получила ещё в Форт-Холле. Молли прижимала листки бумаги с текстом, написанном от руки, к сердцу и иногда, не удержавшись, касалась их губами. Она смотрела вдаль, в сторону Калифорнии, где должен был сейчас находиться её возлюбленный.

— Да хранит тебя Господь, Уильям! — прошептала она. — И да вознаградит он тебя удачей и сделает так, чтобы ты вернулся ко мне!

Вскоре караван вновь тронулся в путь. Бриджер говорил, что нужно двигаться вперёд как можно скорее. Они и так уже потеряли немало времени. Теперь им следовало спешить.

Повозки теперь двигались по дороге, которая пролегла вдоль течения Снейк-ривер. О том, что где-то рядом протекает эта огромная река, люди могли лишь догадываться: Снейк-ривер текла по дну чередующихся друг с другом каньонов, которые они не могли видеть. Они слышали лишь, как вода с неимоверным грохотом обрушивается вниз гигантскими водопадами.

Сейчас фургоны преодолевали за сутки не двадцать миль, как когда-то, а в лучшем случае лишь половину этого расстояния. Между тем уже стояла осень. Теперь людом уже нигде не встречалось прежнего изобилия живности, которое раньше попадалось им на пути. Здесь можно было лишь иногда встретить зайцев, куропаток, а ночью начинали свой заунывный вой койоты. Никаких других животных здесь не было видно.

Индейцы, встреченные в этих местах, были вовсе не похожи на краснокожих, живших на равнинах. Здесь они были гораздо ниже ростом. Говорили, что они питаются кониной и лососиной.

Обилие рыбы в реках позволило путешественникам справиться с недостатком еды. Рыба, конечно, не шла ни в какое сравнение с мясом бизона, но всё же была куда лучше бекона, которым им приходилось питаться до этого. Караван медленно полз вперёд. Впереди их ожидала опасная переправа через Снейк-ривер. Собираясь ночью у костров, люди могли говорить только об этом. Только это занимало теперь все их мысли.

Рано утром повозки, спустившись с плоскогорья, замерли перед берегом Снейк-ривер. В том месте, где люди традиционно переправлялись через реку, из зеленоватой воды торчали два небольших островка. Выло сразу видно, что течение здесь весьма сильное. О глубине воды не хотелось даже и думать. Здесь не было ни парома, ни лодок, ни дерева, чтобы попытаться соорудить из него плот или лодку.

Но люди уже переправлялись раньше в этом месте, а значит, они могли сделать то же самое. Присутствие Бриджера, который не раз видел, как именно это делается, действовало на переселенцев успокаивающе.

Джим сделал знак остальным, чтобы они оставались на берегу, и осторожно въехал в воду на своей лошади. Дно было твёрдым. Копыта лошади хорошо цеплялись за него. Проехав дальше, Бриджер увидел следа колёс на первом островке. Значит, кто-то недавно проезжал здесь. Они могли тоже попробовать это сделать. Он повернулся и помахал рукой остальным.

Передовая фура осторожно поехала вперёд. За ней — следующая. Люди внимательно следили за течением. Наконец, все повозки оказались на первом небольшом островке. Но впереди их ждала ещё более глубокая вода и ещё более быстрое течение.

Бриджер вновь въехал в воду. Его лошадь медленно пошла вперёд, нащупывая копытами твёрдое дно. Русло реки резко понижалось впереди, и лошадь Бриджера взяла вправо — туда, где было что-то вроде отмели. Здесь было лучше. Она прошла ещё несколько шагов, и Бриджер остановил её. Отсюда до второго небольшого островка было рукой подать. Он повернулся и снова махнул рукой:

— Можете идти! Только забирайте вправо, ближе к отмели!

Фургоны один за другим съехали с острова. Течение пыталось опрокинуть их, но люди и мулы держались. Все двинулись вправо, туда, где находилась спасительная отмель. Там стоял Джим Бриджер. Он внимательно следил за тем, как фургоны двигаются вперёд. Увидев, что всё в порядке, он указал в сторону второго острова:

— А теперь — сюда!

Передовые фуры въехали на второй островок. Пока переправа проходила благополучно. Но впереди их ждал новый, более опасный участок переправы. Чтобы попасть на противоположный берег, надо было преодолеть триста ярдов быстро бегущей воды. Наверное, ни один здравый человек в своём уме не согласился бы по доброй воле пересечь её. Но на другом берегу были ясно видны следы от колёс фургонов. И там лежало продолжение дороги в Орегон.

Старый охотник вновь бесстрашно въехал в воду. Он медленно двинулся вперёд, проверяя глубину воды с помощью щупа. Дно было твёрдым и каменистым. Но самое плохое заключалось в том, что ниже по течению бег реки заметно усиливался, становился практически безудержным. Это означало, что любой фургон, который унесло бы туда, был бы обречён на верную гибель.

В какой-то момент лошадь Бриджера потеряла опору под ногами, и её понесло вперёд течением. Сгрудившиеся на небольшом островке переселенцы затаили дыхание. Но в следующий момент скакун сумел упереться копытами в дно и остановился. Бриджер перевёл дух и продолжил путь. Он достиг наконец противоположного берега. Развернувшись, он отправился назад. Через некоторое время, совершенно мокрый, он вступил на землю маленького островка.

— Как вы все видели, у этой реки не очень хороший норов, — процедил Бриджер. — Она не простит нам даже малейшей ошибки. В каждую повозку надо запрячь не менее шести мулов, иначе её может снести течением. И самое главное — нельзя останавливаться. Надо всё время двигаться вперёд, иначе вы станете игрушкой потоков воды. Если вы готовы, тогда — вперёд!

Бриджер вновь вошёл в воду, веда за собой остальных. Фургоны медленно поползли вслед за ним. Люди внимательно следили за животными. Все быки и мулы держались плотной группой и тянули за собой фургоны, борясь с сильным течением. Наконец, первая фура достигла берега и вкатилась на него. С мулов лилась вода. Все вздохнули с облегчением.

— Я вернусь на остров вместе с несколькими мулами, чтобы перевезти оставшиеся фургоны, — сказал Келси. — Теперь я знаю, как это делается.

— Я пойду с тобой, — крикнул Джед Уингейт.

Они отправились назад. Оставшиеся на втором небольшом островке люда с тревогой следили за тем, как их едва не снесло в сторону течением. Но наконец Келси и Джед достигли островка и выбрались на сушу.

— У Келси — очень хорошая и сильная лошадь, — казал Джесси Уингейт Калебу Прайсу. — Она вытянет на себе что угодно.

Прайс согласно кивнул. Он внимательно следил за приготовлениями оставшихся фургонов к переправе через опасную водную преграду.

— Повозки слишком легко загружены, — процедил он. — Когда я начал это путешествие, то вёз полторы тонны груза. А сейчас в каждом из фургонов едва ли наберётся хоть полтонны. Мы вынуждены переправляться совсем налегке. — Внезапно его лицо исказилось, и он закричал: — Смотрите!

Все увидели, что мулы, тянувшие одну из фур, внезапно лишились опоры под ногами и беспомощно поплыли вниз по течению. Это были животные, которых привели обратно Келси с Джедом Уингейтом. Очевидно, они устали, вытягивая на берег первую партию фургонов, и у них не осталось больше сил. Они ничего не могли сделать. Вместе с ними поплыл и сам деревянный фургон.

В воду бросился Бриджер. Борясь с течением, он достиг упряжки мулов и обвязал одного из них верёвкой. Ухватившись что было сил за эту верёвку, он остановил мула. Вместе с ним остановились и остальные. Наконец-то животные сумели нащупать копытами неровное дно. Под понукания и крики погонщиков они медленно двинулись к берегу. Прошла, казалось, целая вечность. Но наконец фургон выкатился на берег. И все бывшие на берегах по обе стороны реки разразились радостными криками.

Но в следующую секунду люди опять встревожились, указывая на кобылу Келси, которую унесло прочь течением. Вместе с ней игрушкой в руках водной стихии оказался и сам всадник.

— С Келси всё в порядке! — закричал Джед Уингейт. Он сам наконец выбрался на берег. Вода лилась с него ручьями. — Он сумеет выбраться из воды. Он и его лошадь выберутся на берег, вот увидите! Ну, Келси, давай же!

Он помчался галопом вдоль берега Снейк-ривер, не сводя глаз с всадника, терпящего бедствие. Все остальные замерли. Даже старый охотник Джим Бриджер закрыл глаза рукой и отвернулся. Он слишком хорошо представлял, что сейчас последует, и не хотел стать свидетелем этой душераздирающей трагедии.

Келси и его лошадь отчаянно сражались за жизнь. А коварная река не желала выпускать их из своих смертоносных объятий. Непреодолимая сила мощного течения сносила их всё ниже и ниже по течению Снейк-ривер. Впереди проглядывало что-то вроде песчаной отмели. Люди на берегу затаили дыхание, когда увидели, что лошадь Келси отчаянно устремилась по направлению к этой отмели. Мужчины до бота стиснули кулаки. Женщины зарыдали, не в силах отвести глаз от реки.

Джед Уингейт во весь опор помчался к этому месту. За там последовало ещё несколько всадников. Стоявшие на берегу лошади испуганно заржали. Несколько быков рванули вперёд, запутав постромки. Но сейчас на это никто не обращал внимания.

Молли в отчаянии ломала руки. Миссис Уингейт громко заплакала. Она больше всего боялась, что её Джед бросится сейчас в воду и попытается прийти на выручку Келси и его лошади. Это могло стоить жизни ему самому.

Бриджер вдруг запел старинную индейскую песню. Это была похоронная песня. Все в страхе замерли.

Люди увидели, как лошадь Келси, напрягая последние силы, стремится к отмели. Вдруг животное нащупало копытами дно и остановилось. Но всадника рядом с лошадью уже не было.

Джед Уингейт спрыгнул с коня и подбежал к лошади. Все увидели, как он вытаскивает что-то из воды — что-то длинное и мокрое. Это был труп самого Келси.

— Келси с такой силой вцепился в поводья, что я едва разжал его руку, — тихо произнёс Джед Уингейт. — Он, наверное, утонул уже давно. Но продолжал держать в руках поводья, пока их тащило течением.

Люди выкопали небольшую могилу на холме, с которого открывался вид на переправу через Снейк-ривер, и похоронили там Келси. Отломав доску с борта одной из фур, они написали на ней углём:

«Роберт Келси из штата Кентукки. Утонул 7 сентября 1848 года. Он был смелый человек».

Эту надпись уже смыло дождём. И давно уже через переправу на Снейк-ривер курсировал паром. Но люди всё равно помнили, что здесь похоронен Келси из штата Кентукки, который был смелым человеком, державшим своё слово и не отступавшим перед лицом трудностей, по которому так и не удалось никогда увидеть ни Орегона, ни Калифорнии.

— Соберите разбежавшийся скот, — сказал наконец Джесси Уингейт. — И давайте покинем это место.

Люди распаковали и разложили поудобнее свои вещи, починили сломанные фургоны и через час вновь тронулись в путь. Шум реки постепенно затих в отдалении.

— Я с самого начала знал это,— мрачно проронил Бриджер. — Я знал, что Снейк-ривер так или иначе получит свою жертву. Так происходит всякий раз, когда кто-нибудь переправляется через неё. А этим утром я видел, как над нашим караваном пролетели два ворона. А вчера, за день до этого, на дороге, по которой мы двигались, сидел заяц. — Он покачал головой. — Я решил, что река возьмёт меня, но оказалось, что она взяла более молодого и более хорошего человека.

— Эх, ты, Джим, в какое же жуткое место ты завёз нас, женщин? — воскликнула миссис Уингейт. — Если случится ещё что-либо подобное, я этого не выдержу. Скажи мне, это последняя страшная река на нашем пути? И когда же наконец мы доберёмся до Орегона?

— Не надо бояться, миссис Уингейт, — ответил старый охотник. — Несчастный случай вроде этого может произойти, где угодно. А до Орегона остался ещё примерно месяц пути. Но скажу вам сразу — нам ещё несколько раз придётся переправиться через реки. И нам придётся снова переправляться через Снейк-ривер — на этот раз, на её южное побережье.

— Но ты будешь сопровождать нас, Джим? — спросила Молли.

Они на некоторое время остановились передохнуть. Перед ними возвышалась масса застывшей лавы — следы жизнедеятельности древнего вулкана. Бриджер несколько минут молча смотрел на Молли.

— Я уже сейчас оказался в тех местах, мисс Молли, в которых раньше никогда не бывал, — сказал Бриджер. — Я никогда не заходил дальше Форт-Бойза. Я хотел бы сейчас повернуть обратно, чтобы поспеть домой до наступления зимы. Разве я уже недостаточно помог вам?

Но его тон не был окончательным и бесповоротным. А где-то в глубине его глаз теплился лукавый огонёк.

— Но ты ведь хочешь, чтобы я и дальше сопровождал вас?

— Если бы ты на это согласился, то я была бы счастлива. А все остальные люди чувствовали бы себя под надёжной защитой, — сказала Молли Уингейт.

— Ну, если это так... Мисс Молли, а ты ведь умеешь разговаривать так, что можешь заставить даже старого охотника отдать тебе последнюю шкурку! — Джим Бриджер развёл руками: — Раз ты нуждаешься во мне, я, так и быть, проеду с вами ещё немного вперёд. Я сам ещё ни разу не побывал ни в Калифорнии, ни в Орегоне. Но если ты говоришь, что мне надо поехать, значит, я поеду. Думаю, мои жёны сумеют поддержать огонь в очаге моего вигвама до той поры, пока я в следующем году не вернусь к ним.

Бриджер ещё много дней ехал вместе с караваном Джесси Уингейта, сопровождая его на пути в Орегон, но однажды вечером он решительным шагом приблизился к фургону Молли. Лицо Джима было мрачным и печальным.

— Мисс Молли, я пришёл попрощаться. Мне надо оставить вас. Это решение окончательное.

— Но почему? Ведь мы же стали добрыми друзьями, Джим! Я же тебе всем обязана.

— Ты пока ничем мне не обязана, Молли. Я хочу лишь одного: чтобы ты сохранила добрую память о старом Джиме Бриджере, когда я тебя покину. — Он улыбнулся: — И я думаю, что самое хорошее, что я могу для тебя сделать, Молли, — это привезти к тебе майора Бэниона.

— Ты очень добрый человек, Джим, — дрожащим голосом произнесла Молли. — Но всё же, скажи мне, почему ты вдруг так внезапно решил уехать?

— Видишь ли, Молли, у меня с собой было шесть кварт рома. Я купил их в Форт-Бойзе. Некоторые утверждают, будто ром вреден. Но на самом деле это враки. И я скажу тебе, почему. Прошлой ночью я выпил последнюю бутылку рома, который доставляют сюда с побережья Гудзонова залива. Это был по-настоящему хороший напиток. И пока я лежал и глядел в небо, до меня вдруг дошло, что я был точно так же — ни больше и ни меньше — пьян, когда мы вместе с Китом Карсоном выпивали в Ларами. Разве это не замечательно? И разве это не пошло мне на пользу? Когда я понял это, я начал вспоминать всё, о чём я когда-то позабыл, и вдруг вспомнил абсолютно всё. Это было как удар молнии — мне вдруг всё стало совершенно ясно. И я сразу вспомнил всё, о чём мне тогда сказал Кит Карсон. Но об этом никто не должен знать, даже ты, Молли. Я не могу сказать этого тебе, так что даже и не спрашивай. И теперь я должен отправиться в очень далёкий путь, и весьма рискованный. Больше я ничего не могу тебе сказать. Я боюсь, что больше никогда не увижу тебя снова. Поэтому прощай.

Он быстро наклонился и прижал к губам запылённый край её юбки.

— Но, Джим...

Она протянула к нему руку, но он уже исчез.

В кармане своей куртки Сэм Вудхалл хранил письмо, написанное Уильямом Бэнионом и адресованное Молли Уингейт. Он нашёл это письмо в местечке Кассиа-Крик, где от дороги на Орегон отходила трасса, ведущая в Калифорнию. Майор оставил его в жестянке, лежавшей возле дорожного знака, указывавшего направление в Калифорнию. Уильям был уверен, что письмо найдёт своего адресата, и так непременно и получилось бы, если бы не вероломство Вудхалла. Для этого негодяя не существовало ничего святого. Он без малейших колебаний вскрыл письмо и ознакомился с его содержанием. Вудхалл был убеждён, что любые средства хороши в его борьбе за любовь Молли Уингейт против его соперника. Временами ему даже хотелось, чтобы они оба были мертвы.

По своему характеру Сэм был не столько трус, сколько человек, лишённый принципов и каких-либо зачатков совести. Он совсем не думал, что Бэнион постарается расправиться с ним. Сам же он намеревался сделать со своим соперником именно это. При этом воспользоваться такими способами, которые не оставили бы Бэниону ни единого шанса. Как и всякий преступник, он был при этом убеждён, что поступает совершенно правильно.

Но, как он ни спешил, догнать майора его перегруженные фургоны не могли. Его тягловый скот был не в силах тягаться с выносливыми конями Бэниона и Джексона и с их идущими налегке мулами. Мулы и кони могли двигаться вперёд практически непрерывно, в то время как упряжкам фургонов периодически требовалось останавливаться на отдых. Бэнион и Джексон всё дальше уходили от Вудхалла. Расстояние между ними неумолимо росло.

Однако когда Сэм и его друзья однажды остановились на привал среди совершенно безводной пустынной местности, их неожиданно нагнала колонна золотоискателей во главе со Стариной Гринвудом. Это была редкая удача. Они немедленно объединили свои силы и путешествовали дальше вместе. Теперь у Вудхалла имелся надёжный проводник. Когда их караван наконец проделал свой изнурительный путь через пустыню и, обогнув с запада Сьерра-Неваду, оказался в благодатной долине центральной Калифорнии, Вудхалл испытал чувство эйфории. Наконец-то он добрался до Калифорнии. Теперь майор Бэнион будет у него в руках.

Золотоискатели стремились попасть в долину реки Сан-Хоакин и расходились дальше вдоль её притоков — вдоль рек Стаписло, Туолумне, Мерсед. Старина Гринвуд настаивал на том, чтобы они двинулись на север — гуда, где он уже наткнулся на залежи золота в районе многочисленных мелких притоков реки Сакраменто. Некоторые старатели стремились в верховья Фивер-ривер и на западные склоны Сьерра-Невады, которые, по слухам, тоже были богаты золотыми россыпями. Старина Гринвуд слышал даже о группе золотоискателей, которые двинулись на север, в направлении Тринити-ривер, хотя в тех местах никто вообще никогда раньше не бывал, а уж тем более не искал там золота.

Тлевшая глубоко в сердце Вудхалла ненависть между тем разгоралась всё больше, потому что, куда бы он ни пришёл, он везде слышал про молчаливого темноволосого молодого человека на гнедом испанском жеребце, которого сопровождал пожилой бородатый мужчина с караваном навьюченных мулов. Получалось, что Бэнион с Джексоном везде примерно на пятьдесят миль опережали их самих. Сейчас же они двигались на север вдоль долины, противоположный конец которой представлял собой непроходимую преграду. Услышав это, Вудхалл возликовал про себя. Бэнион сам загнал себя в западню. Теперь уже ему было никуда не деться. Всё, что требовалось от самого Сэма, — это терпение и осторожность.

В Калифорнию теперь прибывали старатели не только с востока, но и из Орегона. Они приезжали в Калифорнию, проделав долгий путь вдоль всего тихоокеанского побережья.

Но те, кто прибыл сюда ещё осенью и зимой 1848 года, всё равно заметно опережали всех остальных. Рассыпавшись по всей территории Калифорнии, углубившись в самые заповедные её уголки, они переживали бесчисленные триумфы, равно как и бесконечные трагедии в своей упоительной погоне за драгоценным металлом. Окружающий мир почти ничего не знал об этом. Знания об этих триумфах и трагедиях почти всегда оставались уделом одних лишь старателей.

И теперь в этих глухих местах, куда не простиралась суровая длань закона, один человек неутомимо и молчаливо охотился за другим, кипя бешеным желанием уничтожить его. А высокие горы Калифорнии окружали их непроходимыми хребтами, точно желая навеки сохранить эту страшную тайну.

После того как лучи весеннего солнца растопили зимние снега и прерия вновь зазеленела, её стали пересекать новые волны переселенцев, неукротимо шествовавших на запад, и старателей, державших путь в Калифорнию. Впереди всех двигался неутомимый охотник и разведчик Кит Карсон. Проехав через Форт-Кирни на реке Платт и через Форт-Ларами у подножия Скалистых гор, он добрался до Форт-Бриджера, появившись здесь примерно за месяц до того, как сюда прибыли первые переселенцы.

— Привет, Шардон! — бросил он приказчику Джима Бриджера. Кит Карсон скакал на двух лошадях — основной и запасной. Как обычно, он ехал в полном одиночестве, умудряясь одному лишь ему известными способами благополучно избегать нападений и засад со стороны индейцев.

— Привет, Кит! — отозвался приказчик. — Ты приехал к нам так рано. Что случилось? — Шардон послал прислуживавшего в лавке мальчишку за Васкесом, партнёром Джима Бриджера. — Сойди с коня, Кит, и подкрепись.

— А где Бриджер? — спросил Кит Карсон. — Я специально приехал, чтобы увидеться с ним. Мне нужно передать через него правительственную почту, которая должна быть доставлена в Орегон.

— В Орегон? О Боже! Но Джима здесь нет. Он уже давно уехал. — Шардон вздохнул. — Может быть, он подался на юг, в Калифорнию — вместе со всеми, охваченными золотой лихорадкой. Но здесь его уже давно нет. Мы полагаем, что Бриджер умер. — Шардон покачал головой: — К сожалению, мы ничего не знаем точно.

— А когда же он уехал?

— В августе или в сентябре прошлого года. Он вдруг сорвался с места и очертя голову помчался вслед за караваном переселенцев, следовавшим в Орегон. Мы слышали, что он нагнал этот караван в Форт-Холле. А потом он вроде бы отправился с ними дальше на запад. Он миновал вместе с ними ту развилку, откуда отходила дорога на Калифорнию, и поехал дальше. Но сюда он с тех пор так и не наведывался. Никто не знает, что случилось с Джимом. Возможно, он где-то уже сложил свои кости.

— Ты так считаешь? А я думаю, что наг. Эта старая крыса знает, как находить путь в горах и выпутается из самой безнадёжной ситуации. Возможно, он просто где-то тихо залёг и чего-то выжидает. Так ты говоришь, он не поехал в Калифорнию?

— Мы бы, наверное, узнали об этом, если бы он действительно туда подался.

Кит Карсон соскочил с лошади и некоторое время напряжённо размышлял.

— Тем хуже для тебя, Шардон! — произнёс он наконец.

— Что вы имеете в виду, месье Карсон?

— Пообедай в последний раз нормально, а затем седлай свою лучшую лошадь. Ты поедешь в Орегон.

— В Орегон! О Господи! Для чего? Что вы имеете в виду?

— Именем правительства я поручаю тебе доставить в Орегон этот конверт. Возьми с собой одного или двух человек, чтобы сопровождали тебя в пути. Но только сделай всё, чтобы обязательно добраться до Орегона. Сам я не могу ехать дальше на запад. Мне нужно возвратиться в Ларами. Я рассчитывал, что в Орегон съездит Джим Бриджер, но Джима сейчас нет. Значит, поехать придётся тебе. Ты должен отправляться уже завтра. Я поговорю с Васкесом и всё улажу.

— Но, месье Карсон, я не могу! — вскричал Шардон.

— Ты должен сделать это. И тебе придётся это сделать. Если бы у меня был кто-то лучше тебя, я послал бы его. Но такого человека у меня нет. Поэтому придётся поехать тебе. И тебе придётся сделать то, что должен был сделать Джим Бриджер.

— Тогда я поеду...

— Вот именно. И ты исполнишь волю Президента Соединённых Штатов Америки.

— О Господи, Кит!

— Этот конверт запечатан государственной печатью Соединённых Штатов Америки, Шардон. На нём расписался сам Президент. Его должен был доставить по назначению офицер Вооружённых сил США. Представители Вооружённых сил поручили это сделать мне. Я передаю этот конверт тебе. Ты должен завтра же отправиться с ним в путь. Конверт должен быть передан судье окружного суда Орегона — кем бы он ни был и где бы ни находился. Ты найдёшь судью в местечке Вилламетт. Тебе очень щедро заплатят за выполнение этого поручения, Шардон. Заплатят значительно больше, чем ты думаешь. Живым или мёртвым, но ты обязан доставить конверт по назначению. Думаю, ты сможешь двигаться со скоростью тридцать миль в сутки. В путь, Шардон! Завтра я отправлюсь на восток в Ларами. А ты, как я велел, отправишься на запад в Орегон.

Рано утром оба всадника выехали из Форт-Бриджера. Помахав друг другу на прощание, они расстались, и каждый поехал в своём направлении.

Двое мужчин, которые сейчас, в самом начале июня, жарили себе мясо, провели всю зиму в небольшой хижине, наскоро сложенной из грубо обтёсанных брёвен у подножия гор Сьерра-Невада. Один из них, постарше и с густой тёмной бородой, обжаривал оленьи рёбрышки. Это был Билл Джексон. Если бы кто-то, кто встречал его в прошлом году, увидел его сейчас, то он сказал бы, что Джексон почти не изменился.

Его спутник был моложе Джексона и, как и он, оброс густой бородой и носил штаны из оленьей кожи. Это был Уильям Бэнион. Бэнион очень сильно изменился за прошедшие несколько месяцев. Изменилась и его внешность, и все его манеры. Когда-то весёлый и улыбчивый, он теперь совсем не улыбался. Он мог часами механически выполнять свои обязанности, двигаясь словно автомат, но его мысли витали при этом где-то очень далеко.

После долгого молчания он заговорил, обращаясь к своему товарищу. Его голос, как обычно, был звучный и решительный:

— Пусть это станет нашей последней трапезой в районе Тринити, Билл. Что скажешь?

— Но почему, Уильям? — удивился Джексон. — Какая муха тебя укусила? Снова не сидится на одном месте?

— Да, я хочу уехать отсюда.

— Всё этого хотят.

— Мы уже добыли достаточно золота, Билл. За прошлый месяц мы вообще неслыханно обогатились. Ты же помнишь, что когда сошёл весенний снег, то под ним мы обнаружили целые россыпи золота.

— Да, помню. И я согласен, что добывать золота на восемьсот долларов в день тем, кто ещё год назад не слышал о старательском лотке, — это огромная удача. Но ведь золото здесь далеко ещё не кончилось, и ты прекрасно знаешь об этом, Уильям. Мы можем оставаться здесь и дальше, и стать такими богатыми, как нам и не снилось. Мы можем получить больше, чем получали самые удачливые охотники на бобров даже в те дни, когда бобровые шкурки шли нарасхват. Или тебя беспокоит то, как легко мы разбогатели? Ну да, я тоже часто лежу ночами и не сплю, размышляя, как же потратить такое богатство. Ведь под полом нашей хижины зарыто золота на пятьдесят или даже шестьдесят тысяч долларов, как ты думаешь?

— Может быть, и на большую сумму, Билл. Но если бы ты согласился со мной и мы бы решили уехать отсюда, то мы могли бы продать этот участок за пятьдесят тысяч долларов. Одна золотодобывающая компания готова сразу заплатить эту сумму. Пятьдесят тысяч — это более чем достаточно, так я думаю. — Он покачал головой: — Мне нужны лишь две вещи: отдать Джиму Бриджеру его долю, о которой мы с ним условились, и добраться наконец до Орегона.

Джексон снял поджарившееся мясо оленя с ребра.

— Ты просто дурак, Уильям, и неисправимый дурак. Я-то думал, что закончу здесь свои дни, жаря мясо в очаге, сделанном из чистого золота. Но даже если у кого-то такие простые и непритязательные вкусы, как у меня, то всегда найдётся кто-то вроде тебя, кто захочет ему помешать!

— Ну что ж, Билл, пользуйся пока нашим нынешним очагом, сложенным из простых камней. Думаю, он прекрасно зарекомендовал себя. А я пока пойду прогуляюсь вдоль ручья.

Бэнион поднялся и вышел из хижины, по привычке пригнув голову перед низкой притолокой. Он задумчиво двинулся вперёд вдоль крутого уступа, по которому вниз бежал отведённый в сторону ручей. Отсюда было хорошо видно старое русло ручья, которое старатели изрыли вдоль и поперёк. Здесь он вместе со своим напарником всего за несколько месяцев упорного труда извлёк из этого безымянного неприметного ручья больше богатства, чем он мог бы заработать за всю свою сознательную жизнь. И всё случилось так легко и просто, так естественно! Вся местность вокруг выглядела совершенно обычно. В ней не было абсолютно ничего примечательного, ничего, на чём мог бы задержаться взгляд. И тем не менее Уильям Бэнион прекрасно знал, что именно это место сделало его фантастически богатым.

Он взобрался на соседний уступ. Пока он карабкался гуда, из-под ног у него выскакивали маленькие камешки и скатывались вниз. Наконец, он добрался до обнажённой горной породы, которая оказалась так богата золотыми самородками. Бэнион задумчиво посмотрел на то место, которое так сказочно обогатило их обоих. В этот момент он услышал, как где-то за спиной у него скатились вниз камешки. Возможно, там пробежал олень. Майор повернулся, чтобы посмотреть туда. И увидел, что на него в упор глядят глаза человека, который тоже вскарабкался на этот горный уступ, но только с другой стороны, и сейчас с ненавистью уставился на него. В руках у этого человека было зажато ружьё и, конечно, это был Сэм Вудхалл.

Его лицо заросло бородой. В сузившихся глазах застыло злое выражение. Губы Вудхалла были плотно сжаты. В его лице ощущалось громадное нервное напряжение. Иначе и не могло быть — когда человек в течение длительного времени замышляет чьё-то убийство и методично и целенаправленно готовится к нему, дожидаясь лишь удобного случая, чтобы выполнить намеченное, это не может не отразиться на его внешности. Именно это произошло с Вудхаллом. Знакомые уже давно избегали его, инстинктивно подозревая, что он задумал что-то очень нехорошее. Многие знали, что он идёт по следу своего давнего соперника, намереваясь расправиться с ним. Об этом свидетельствовали все вопросы, которые он задавал другим людям, все его передвижения но Калифорнии, об этом говорило то, как он последовательно менял места своего обитания, неотступно следуя за майором Бэнионом.

И теперь, как он считал, его час настал. Он, не отрываясь, смотрел в лицо своего врага. Наконец-то он сошёлся с ним один на один. Его враг стоял прямо перед ним. Уильям был без оружия. У него не было никаких шансов спастись.

Некоторое время они пристально разглядывали друг друга. Сэм заметил, как глаза Уильяма неожиданно расширились от удивления.

Вудхалл шагнул вперёд. Теперь он твёрдо стоял на скале прямо напротив Бэниона. Бежать тому было некуда. Он мог теперь насладиться своим торжеством, ощущением безграничной власти над клятым соперником.

— Наконец-то я достал тебя! — прохрипел он.

Вудхалл навёл ружьё на Бэниона и надавил на спусковой крючок. Но в этот момент Бэнион упал на землю. Одновременно он нащупал в кармане кусок кварца, который подобрал, взбираясь на гору и собираясь потом проверить на наличие в нём золотых крупинок, и швырнул его в голову Вудхаллу. Этот камень был его единственным оружием, но другого у Бэниона просто не было. Но именно он и спас ему жизнь. Пуля просвистела мимо.

В следующую секунду Бэнион вскочил на ноги. Ошеломлённый Вудхалл уставился на своего противника, который только что упал, а затем вдруг снова поднялся и побежал к нему. На минуту ему даже показалось, что тот вообще бессмертен. И он сильно забеспокоился. Из своего ружья Вудхалл мог сделать всего один выстрел. У него не было времени перезаряжать его. Он швырнул бесполезное ружьё на землю и выхватил нож. Одновременно он заслонил лицо рукой, защищаясь от второго камня, который Бэнион метнул в него. Тот лишь задел его, оцарапав висок, а в следующую секунду Вудхалл почувствовал, как его запястье стиснула железная рука майора. Схватившись в смертельных объятиях, они оба рухнули вниз и продолжали бороться уже на земле. Бэнион отчётливо понимал, что ему ни в коем случае нельзя позволить Вудхаллу воспользоваться ножом. Один точный удар — и с ним будет покончено. Поэтому он изо всех сил боролся с врагом, который набрасывался на него в слепой ярости, придававшей ему поистине нечеловеческие силы.

Джексон услышал выстрел, когда готовил оленину в хижине. Поскольку Бэнион не взял с собой оружия, этот выстрел мог означать лишь одно: в их окрестностях появился чужак. Сорвав со стены оружие, Джексон выскочил из хижины, но он никого не увидел. Вокруг было тихо. Тогда он побежал вверх по склону, напряжённо вглядываясь перед собой. Его ноги были обуты в мягкие индейские мокасины, и поэтому прыжки были совершенно бесшумными. И вдруг он услышал тяжёлое дыхание и хрип двух борющихся людей. Взглянув в ту сторону, Билл заметил сплетённые тела Уильяма и Сэма Вудхалла.

— Встань, Уильям! — раздался напряжённый голос Джексона. — Отойди от него!

Вудхалл и Бэнион оба посмотрели гуда, откуда раздался голос Джексона. И увидели тёмный зрачок ружейного ствола, смотревшего прямо на них. Сам Джексон стоял совершенно неподвижно. Но ствол ружья едва заметно шевелился, смещаясь то влево, то вправо, то вниз, то вверх и неотрывно следуя за любыми перемещениями Вудхалла.

Бэнион знал, что Джексон собирается убить Сэма, и знал также, что никакая сила на земле теперь не сможет помешать ему.

Собрав последние силы и стараясь избежать смертельного удара ножом, который в любой миг мог нанести ему этот безумец, он оттолкнул от себя Вудхалла и откатился в сторону, упав при этом на спину. Но Сэм даже не сделал попытки наброситься на него, лежавшего на земле. Он не стал преследовать майора. Вместо этого он повернулся и побежал, пытаясь спасти собственную шкуру. Но бежать ему было некуда. В наступившей тишине раздался резкий повелительный голос Джексона:

— Стой, Вудхалл! Повернись ко мне лицом, подлый койот!

Вудхалл в ужасе обернулся и увидел, как из ружейного ствола вылетело пламя. Билл выстрелил почти не целясь, и во лбу Вудхалла образовалась маленькая дырочка, выбившая из него жизнь. Смертельная охота Вудхалла за людьми завершилась не в его пользу.

Небольшой караван Бэниона и Джексона состоял из шести навьюченных мулов, гнедого испанского жеребца Уильяма и лошади Билла. Спустившись с гор, он двигался вдоль течения реки Сакраменто, берега которой заросли высокой зелёной травой. На двух самых сильных мулов были навьючены тяжёлые мешки. В них могла быть и соль, и свинец, и золото. Определить это на первый взгляд было невозможно. Но Бэнион и Джексон, молча шагавшие рядом с мулами, в любом случае выглядели как люди, способные защитить любое своё добро.

Острый глаз Джексона заметил впереди дымок костра. Затем до его слуха донеслась какая-то песня. Когда он прислушался, то с удивлением понял, что это была хорошо известная «Сюзанна».

— Так это же «Сюзанна», Уильям, — сказал он. — Значит, в долине кто-то появился. Интересно, кто это — друзья или враги?

— Их трое, — процедил сквозь зубы майор Бэнион. — Один белый и двое индейцев. У них несколько лошадей. Осторожнее, Билл!

Бэнион и Джексон вытащили ружья и с опаской поехали вперёд. Вскоре их самих заметили. Навстречу им вышел высокий мужчина в кожаных штанах и широкой фетровой шляпе, из-под которой ниспадали вниз длинные седые космы. Мужчина опирался на ружьё. Неожиданно он издал громкий крик и, вскочив на свою лошадь, поскакал к ним, потрясая своим ружьём над головой и продолжая всё так же истошно вопить. Джексон опустил ружьё и совершенно позабыл про золотые самородки стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов, которые были навьючены на их мулов. Издав почти такой же громкий крик, он радостно поскакал навстречу мужчине в шляпе.

— Я же говорил тебе, Уильям, что сюда, в Калифорнию, вскоре съедутся абсолютно все наши друзья! — Орал Джексон. — Разве ты не видишь, что это старина Джим Бриджер, собственной персоной? Мы с ним встречались прошлым летом и здорово напились и были совершенно счастливы. А теперь он здесь. Что, чёрт побери, привело его сюда?

Два старых охотника встретились. Бриджер швырнул на землю свою шляпу и ружьё и крепко обнял старого приятеля. Затем он подбежал к Бэниону. Лицо Бриджера расплылось в широкой счастливой улыбке.

— Это ты, мой мальчик! — радостно воскликнул Джим. — Я сразу узнал твоего коня — подобных нет нигде. Благодаря твоему коню я и напал на твой след здесь — люди рассказывали мне, где видели твоего чёрного жеребца, и я шёл за тобой. Но в течение последних двух недель о тебе совсем ничего не было слышно... Ну что ж, наконец-то мы все вместе, ты жив и здоров, а у меня с собой есть пара бутылок того, что они называют в Йерба-Буэна коньяком. Давай, прыгай вниз, сейчас мы хорошо отмстим нашу встречу!

Бэнион и Джексон спешились. Двое сопровождавших Джексона широкоплечих кривоногих индейцев подошли к мулам и с трудом сняли с них тяжёлые тюки. Скакунов отпустили пощипать свежую травку и напиться воды из реки. Бриджер вытащил кусок копчёной оленины, миску бобов, несколько пресных лепёшек, не говоря уж о том, что называлось «коньяком», и расставил всё это на расстеленном прямо на земле одеяле.

— Ну, как тебе это нравится, Джим? — кивнул майор Бэнион в сторону четырёх тяжёлых тюков.

— А что это такое? Что в них?

— Да так, ничего особенного, — улыбнулся майор. — Всего лишь триста-четыреста фунтов золотого песка и самородков. Это не так много, но, думаю, кому-то это может помочь.

Бриджер подскочил к тюкам и разрезал один из них. Запустив в него руку, он воскликнул:

— Это же действительно золото! Лопни мои глаза, если это не так! Настоящее золото!

Выпив и закусив, они начали рассказывать друг другу о событиях последних месяцев.

— Я отправился на юг из Форт-Бойза, взяв с собой этих двух ребят, — Джексон показал на индейцев. — Не бойтесь, они не тронут это золото. Оно ничего не значит для них. Их интересуют только лошади. Мы обзавелись по пути отличными иноходцами. Некоторых мы купили, а некоторых украли. Впрочем, в этих краях никто особенно не следит за этими красавцами. Кстати, мои краснокожие прекрасно знают дорогу на север, — ухмыльнулся Бриджер. — И могут довести любого до Орегона.

Он сделала паузу, затем его глаза блеснули:

— Так значит, Уильям, ты нашёл здесь золото? Так? Выходит, та подсказка, которую сделала тебе девушка, оказалась и вправду хорошей?

— Да, — кивнул Бэнион. — Но только мы едва не лишились его из-за Сэма Вудхалла. Оказывается, он всё время следовал за нами по пятам.

— Я знаю. Его фургоны едва не нагнали вас, когда вы пересекали пустыню Гумбольдта, — кивнул старый охотник. — Он же поехал в Калифорнию сразу вслед за вами. Он причинил вам неприятности, да? Но больше он их уже не причинит? Так обстоят дела, если я правильно понимаю?

Джексон молча похлопал по прикладу своего ружья. Бриджер кивнул в знак того, что всё понял. Он всю жизнь сталкивался с ситуациями, подобными этой. Он вновь кивнул:

— А вы что же, ребята, хотели судить его по закону? Лично я считаю так: убил гремучую змею — и дело с концом. Этого вполне достаточно. Если же вы такие чувствительные и вас так беспокоит ваша репутацию, что ж, её можно подправить потом, в будущем, так, как вы захотите. Ладно, хватит зря тратить время. Дело в том, что у некоторых из моих лошадей репутация не самая хорошая, и они в любом случае не смогут сами вытравить чужое тавро, которое украшает их шкуру. Так что надо двигаться вперёд. — Он усмехнулся: — А Сэм Вудхалл, значит, получил то, чего уже давно заслуживал! Что ж, это в некотором смысле упрощает всё дело.

— Он получил бы по заслугам ещё раньше, когда мы были в районе реки Платт, если бы только Уильям не был таким круглым идиотом, — вмешался Джексон. — Он мог бы сдохнуть там самой естественной смертью, когда его начали засасывать зыбучие пески. Но майор был слишком великодушен к этому ублюдку. Я сказал тогда Уильяму, что Вудхалл всё равно попытается прикончить его самого при первой же возможности. У него это не получилось, но, право же, это не заслуга Уильяма, а вина самого Вудхалла.

— А какая, к чёрту, теперь разница, Билл? — равнодушно проронил Бриджер. — Пусть прошлое останется в прошлом. Это самый лучший способ забыть о нём, тем более, что он всё равно уже мёртв. Мы же все живы и у нас с собой столько золота, сколько не держал в руках никто из живущих на земле. Вдобавок к этому у нас есть две бутылки чудеснейшего напитка, с которым не может сравниться никакой ром, который доставляют с побережья Гудзонова залива. Разве такую жизнь нельзя назвать чудесной?

Он высоко поднял вверх свою кружку, наполненную «коньяком», и громко запел:

На ферме Уингейта в долине Ямхилл пшеница была уже собрана в снопы и приготовлена для обмолота. Хозяин приготовил и мешки из оленьих шкур, куда должны были ссыпать обмолоченное зерно, чтобы отвезти его на рынок. Его старый фургон, которым он уже давно не пользовался, стоял на скотном дворе.

Был ясный вечер. Джесси Уингейт и миссис Уингейт сидели на веранде своего дома, глядя на узкую дорожку, которая шла от ворот фермы к их дому. Вдруг они увидели, как к воротам подъехал какой-то всадник. С такого расстояния они не могли разглядеть, кто это был. Всадник спешился и открыл ворота.

— Наверное, это кто-то, кого наш Джед попросил передать новое письмо, — предположила миссис Уингейт. — Что ж, я могу понять, почему он сейчас нам так часто пишет. Он же собирается жениться на самой чудесной в мире девушке! И я очень счастлива за него и за неё. — Миссис Уингейт улыбнулась: — У неё действительно очень сильные ноги. Как и у всех в семье Прайсов...

Она мгновение подумала и добавила:

— А может быть, это привезли письмо для Молли. Она ведь давно не получала никакой весточки ни от Сэма Вудхалла, ни...

— Тихо! Я не хочу слышать этого имени! — оборвал её муж. — Он и так уже принёс нам достаточно горя!

Миссис Уингейт ничего не ответила мужу, глядя, как незнакомый всадник направляется к их дому. Уингейт не смотрел в его сторону. Он был мрачен и слишком глубоко погружен в свои невесёлые мысли.

— Джесси, — сказала миссис Уингейт, — давай всё-таки будем справедливы. Возможно, мы просто не знаем всей правды о Бэнионе. Иди в дом. А я поговорю с этим человеком, кем бы он ни был.

Однако она не стала разговаривать с приехавшим. Бросив ещё один взгляд на приближавшегося всадника, она вдруг поднялась и проследовала вслед за мужем. Проходя мимо комнаты дочери, которая не вышла вместе с ними на веранду, чтобы полюбоваться закатом солнца, она быстро посмотрела на неё. Взгляд миссис Уингейт был полон материнской нежности и сострадания. И в то же время её взгляд был полон мудрого понимания: она чувствовала, что сейчас ей лучше оставить дочь одну и предоставить ей самой решать собственную судьбу.

Молли Уингейт сидела в своей маленькой комнатке и смотрела на далёкие горы, вершины которых в лучах закатного солнца пылали множеством оттенков. Она уже совсем не походила на ту девушку в рваной одежде и стоптанных мокасинах, которая холодным зимним вечером прибыла в Орегон-Сити после тысячемильного путешествия по Дикому Западу. Корабли со всего мира уже давно проторили путь в гавани нового штата, снабжая Орегон разнообразными товарами, и Молли Уингейт была одета по последней моде. Лучи солнца, падая на её высоко взбитые волосы, заставляли их светиться мягким светом. С её кожи сошёл густой загар, покрывший её во время изнурительного путешествия, и теперь она отливала молочной белизной. Она была молчалива и сдержана. Многие даже называли её холодной. Но при этом все признавали, что Молли Уингейт, учительница начальной школы, была прекрасна. Её единодушно считали самой красивой девушкой во всей округе.

Её лицо хранило строгое и отчасти даже печальное выражение. Окружавшие её молодые люди недоумевали, почему она часто выглядит такой печальной. Ведь она была буквально создана для любви.

Молли услышала, как кто-то постучался в дверь дома.

— Войдите! — крикнула она, не поворачивая головы.

Вдруг она увидела, как в её окне мелькнул силуэт лошади, на которой прибыл незнакомый всадник. Выражение лица Молли резко изменилось. Её глаза расширились от удивления. Она услышала шаги. Человек прошёл через гостиную и остановился перед дверью в её комнату. Сердце Молли как будто остановилось, дыхание замерло, а кровь, казалось, вскипела. Она широко открытыми глазами уставилась на дверь. Мгновение спустя дверь распахнулась.

— Молли! — услышала она голос майора Бэниона.

Не в силах справиться с обуревавшими её чувствами, девушка на мгновение прижала руки к лицу. Затем она порывисто бросилась к нему. Её голос звенел от радости:

— Уильям! О Боже!

— Молли!

Они оба на миг замолчали.

— Это невозможно, — прошептала Молли Уингейт. — Неужели это действительно ты?

Уильям стиснул её в своих объятиях. Он нежно погладил её волосы, провёл рукой по щеке, и затем их губы слились в бесконечно нежном поцелуе.

Протянув к Уильяму руку, Молли осторожно погладила его по щеке.

— О, Уильям! Этого не может быть! — вновь прошептала она.

— Нет, может! Это я! И я наконец обрёл своё счастье! И богатство.

— Я целый год думала о тебе, Уильям. — Молли покачала головой: — Что значит твоё богатство по сравнению с этим?

— Ну, разумеется, оно значит гораздо меньше, чем другое обстоятельство, которое не позволяло нам соединиться. А сейчас я должен сказать тебе, что...

— Нет, Уильям, нет! Ничего не говори мне!

— Но я должен это сделать! И ты должна выслушать меня. Я два года ждал этого момента!

— Как долго, Уильям, — прошептала Молли Уингейт. — Ты сделал меня совсем старой.

— Это ты — старая? — Он снова поцеловал её. — Но теперь, дорогая, всё же послушай, что я тебе скажу. Когда я ехал к тебе, то встретил секретаря окружного суда Орегона. Узнав, что я направляюсь в долину Ямхилл, он попросил меня узнать, нет ли здесь некоего Уильяма Бэниона. Оказывается, в окружном суде уже давно разыскивают меня по всему Орегону. Ну, я и сказал ему, кто я такой. И тогда он вручил мне вот это.

— Что это?!

Он вытащил длинный конверт, упакованный в выделанную шкурку выдры, куда поместил его гонец Шардон.

— Неужели это повестка в суд? — воскликнула девушка. — Нет, нет, Уильям, они не смеют судить тебя!

Бэнион улыбнулся:

— Ну что ты, дорогая... Когда секретарь суда узнал, что я и есть Уильям Бэнион, собственной персоной, то он сказал мне: «Я обязан вручить вам письмо Президента Соединённых Штатов Америки, полковник Бэнион. Поскольку письмо было срочным, а вас нигде не было, то судья Лейн вскрыл его и ознакомился с его содержанием. А теперь, когда вы наконец появились в Орегоне, я вручаю его вам». — Бэнион посмотрел на Молли счастливыми смеющимися глазами: — Да, да, дорогая, я теперь официально полковник Уильям Бэнион!

— Это помилование! От имени самого Президента США! Меня официально признали невиновным ни в чём. Это настоящее богатство!

— О, Уильям! Неужели это делает тебя таким счастливым?

— А тебя это разве не делает счастливой?

— Ну конечно, Уильям! Но я всегда знала, что ты ни в чём не виновен. И я знаю, что теперь я последовала бы за тобой хоть на эшафот.

— Даже если бы я был вором?

— Да! Но я никогда не верила в то, что ты — вор. Я просто не могла в это поверить. Никогда, Уильям!

— А ты поверила бы мне, если бы я сказал тебе, что это не так — пусть даже и все вокруг утверждали бы обратное? Поверила бы одному лишь моему слову? Тебе не понадобились бы никакие иные доказательства? Ты готова всегда верить мне? Без всяких доказательств?

— Мне не нужны никакие доказательства. Нет, нет! Не надо мне доказательств! Они мне не нужны! Я хочу любить тебя таким, какой ты есть, и всё. — Она зарделась. — О, как мне страшно, Уильям!

Он положил ей руки на плечи и, глядя ей в глаза, произнёс:

— Моя дорогая девочка! Теперь тебе ничего не надо больше бояться!

Молли положила голову ему на плечо. Закрыв глаза, она прижалась к нему щекой.

— Мне уже не страшно, Уильям, — прошептала она. — Давай не будем больше говорить о делах!

Уильям замолчал, и лишь вновь и вновь страстно и нежно целовал свою возлюбленную.

Теперь можно было разрешить солнцу зайти за горизонт. Но ничто не могло затушить ослепительного сияния вечной любви, которое должно было навсегда остаться с этими двумя влюблёнными.